Энтони Бёрджесс

.

1985

.

...

Anthony Burgess

1985

Печатается с разрешения International Anthony Burgess Foundation при содействии литературных агентств David Higham Associates Limited и The Van Lear Agency LLC.

© International Anthony Burgess Foundation, 1978

© Перевод. А. Комаринец, 2015

© Издание на русском языке АSТ Publishers, 2015

...

Лиане

.

...

2 + 2 = 5[1]

.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1984

Вопрос-ответ

Когда начался кошмар двадцатого столетия?

В 1945 году, когда многим казалось, что он закончился.

Как он начался?

С первого применения атомной бомбы, разработанной ввиду необходимости скорейшего завершения слишком уж затянувшейся войны. Но с окончанием конфликта между фашистскими государствами и свободным миром (который не был таким уж свободным, поскольку значительная его часть находилась под властью тоталитаризма) были расчищены подмостки для разворачивающегося глубинного противостояния века. Коммунистические державы противостояли державам капиталистическим, и обе стороны имели неограниченный арсенал ядерного оружия.

Ну и что?..

А то, что оружие, которое было применено для окончания одной войны, теперь использовалось для развязывания другой.

Каким был исход мировой ядерной войны 1950-х годов?

Несметное число атомных бомб было сброшено на промышленные центры Западной Европы, обеих Америк и Советской империи. Разрушения были столь ужасающими, что мировые правящие элиты начали понимать, что, уничтожив организованное общество, атомная война подорвала их собственную способность удерживать власть.

И что с того?

А то, что с общего согласия атомной эпохе был положен конец. Отныне войны могли вестись традиционными видами вооружений, разработанных во время Второй мировой войны. Что войны и дальше будут вестись, причем в глобальном масштабе, принималось как само собой разумеющееся.

Какова была расстановка сил на момент окончания мировой ядерной войны?

В результате этой войны мир разделился на три крупных блока держав, или сверхгосударства. Отдельные страны перестали существовать. Океанией назвали конгломерат, в состав которого вошли Соединенные Штаты, Латинская Америка и бывшее Британское Содружество. Управление им, предположительно, но не точно, осуществляется из Северной Америки, хотя идеология, объединившая территории этого сверхгосударства, была разработана английскими интеллектуалами и стала известна как английский социализм, или ангсоц. Старая географическая номенклатура утратила какое-либо значение, более того, приверженность отдельным национальным или культурным особенностям стала считаться вредной для новой ортодоксии.

Что, например, случилось с Великобританией?

Великобритания была переименована во Взлетную полосу I — нейтральное обозначение, лишенное каких-либо пренебрежительных оттенков.

Прочие сверхгосударства?

Двумя другими сверхгосударствами стали Евразия и Остазия. Евразия сформировалась путем поглощения всей континентальной Европы Советским Союзом. Остазия состояла из Китая, Японии и юго-восточной части Азиатского континента, также в нее входили некоторые области Маньчжурии, Монголии и Тибета, которые, будучи территориями, граничащими с Евразией, меняли навязанную им принадлежность в соответствии с ходом войны.

Войны?

Война между сверхгосударствами началась в 1959 году и продолжается до сих пор.

Иными словами, война обычным оружием?

Верно. Ограниченное вооружение и профессиональные войска. По меркам первых войн современности армии сравнительно невелики. Воюющие стороны не способны уничтожить друг друга: если бы они смогли, война бы закончилась, а война не должна заканчиваться.

Почему она не должна заканчиваться?

Война — это мир, то есть война — это образ жизни современности, как мир был образом жизни предыдущих эпох. Война как образ жизни и аспект политической философии.

Но ради чего ведется война?

Позвольте для начала сказать, что война ведется не ради чего-то. Нет никаких материальных причин для военных действий. Нет никакой несовместимости идеологий. Океания, Евразия и Остазия все как одна принимают общий принцип единственной правящей партии и тотального подавления личной свободы. Война не имеет никакого отношения к столкновению мировоззрений или, точнее, к территориальной экспансии.

Но в чем ее суть?

Объявленная цель войны — овладение приблизительно трапециевидной территорией, углами которой выступают Гонконг, Танжер, Браззавиль в Конго и Дарвин в Австралии. Тут располагается неисчерпаемый источник дешевой рабочей силы: тысячи миллионов мужчин и женщин, приученных к тяжкому труду и оплате на грани выживания. Соперничество за овладением этим трофеем разворачивается в Экваториальной Африке, на Ближнем Востоке, в Южной Индии и на Малайском архипелаге и не выходит за пределы оспариваемой территории. Также ведутся некоторые боевые действия у Северного полюса, где, как предполагается, расположены залежи ценных минералов.

Это объявленная цель. А истинная?

В полной мере загрузить промышленность, одновременно поддерживая работу всех ее механизмов и низкий уровень жизни. Ибо сытый, физически довольный гражданин, имеющий широкий спектр товаров для потребления и деньги для их приобретения, — плохой подданный для любого олигархического государства. Тому, у кого желудок набит мясом, нет дела до голых костей политической доктрины. С наибольшей готовностью фанатичную приверженность правящей партии проявляют малоимущие. Более того, лояльность и то, что некогда называли патриотизмом, гораздо легче поддерживать, когда враг будто бы у ворот.

Какой враг?

Хороший вопрос. Я говорил про бесконечную войну, но, строго говоря, это не всегда одна и та же война. Океания выступает в альянсе то с Евразией против Остазии, то с Остазией против Евразии. Иногда она оказывается одна против союза этих двух. Смена союзника происходит очень быстро и требует соответственно стремительного переосмысления политики. Но существенно важно, чтобы война официально представала той же самой войной, и, как следствие, враг всегда должен быть один и тот же. В каждый данный момент времени враг должен быть извечным врагом, врагом в прошлом и будущем.

Невозможно.

Невозможно? Правящая партия осуществляет тотальный контроль над коллективной памятью и за счет изменения или, точнее говоря, исправления архивов, без труда может подверстать прошлое под настоящее. Что истина сейчас, должно быть истиной всегда. Истина — это реальность момента, а момент — это здесь и сейчас. Есть другая причина, требующая вечной войны, но ее рассмотрение лучше отложить.

До…

Пока вы не поймете как следует истинное назначение ангсоца.

Опишите общество Океании.

Стратификация в нем очень проста. Восемьдесят пять процентов населения — пролетарии, или, как они официально называются, пролы. Пролы достойны презрения, поскольку необразованы, аполитичны, то есть представляют собой недовольную, но инертную массу. Они выполняют самые низменные задачи и функции и довольствуются самыми животными удовольствиями. Остальные пятнадцать процентов составляют партии — внешняя и внутренняя. Внутренняя партия — избираемая аристократия, посвятившая себя внедрению в жизнь метафизики ангсоца. Внешняя партия состоит из функционеров, своего рода низших государственных служащих, которые заняты в четырех основных ветвях власти: Министерстве любви, Министерстве изобилия, Министерстве правды и Министерстве мира.

Мира?

На самом деле войны. Но война — это мир.

Кто возглавляет партию?

Некто, называемый Старший Брат, но некто, никогда не рождавшийся и неспособный умереть. Старший Брат — бог. Ему должно повиноваться, но также его должно любить.

Это возможно?

Это существенно необходимо.

Но можно ли заставить любить по приказу?

На то есть способы и средства. Устранение любви в браке, любви между родителями и детьми, уничтожение радости от секса и зачатия потомства помогают перенаправить на должный объект то, что называется эмоциональной потребностью. Существование предателя Эммануэля Голдстейна, который всегда заодно с врагом, который ненавидит Старшего Брата и желает уничтожить Океанию, гарантирует вечное преумножение страха и ненависти среди населения, с которыми также сопряжена компенсаторная преданность тому единственному, кто способен защитить и спасти.

Что такое метафизика ангсоца?

Высшая реальность, которая как первопричина, или первопричины, не имеет бытия вне разума, ее наблюдающего. Идеи, равно как и сведения, поступающие от органов чувств, не более чем субъективные фантомы. Речь, однако, идет не об индивидуальном разуме, а о коллективном. Разум Старшего Брата вмещает все прочие разумы. Его видение реальности — единственно истинное, все остальные — ложны, еретичны и опасны для государства. Индивид должен научиться, не сомневаясь, даже не задумываясь, принимать точку зрения партии, используя технику, известную как двоемыслие, чтобы примирить то, что кажется противоречивым. Внешнего конформизма недостаточно. Это должна быть полная и искренняя преданность. Если память отдельного индивида вступает в конфликт с историей партии, необходимо задействовать устройство моментального контроля памяти. Любое противоречие можно и должно устранить. Двоемыслие — целиком и полностью инстинктивное, искреннее и безусловное — существенно важный инструмент ортодоксии.

В чем — помимо метафизического идеализма и совершенствования его распространения посредством партии — истинная цель ангсоца?

Если вы ждете демагогического лицемерия, то напрасно. Цель правления — не благосостояние управляемых. Правление существует ради власти. Партия желает тотального контроля надо всем за рамками себя самой, переваривая и усваивая всю внешнюю реальность, но она намеренно не стремится ассимилировать врага. Война с Остазией или Евразией не закончится никогда, вероломный Голдстейн никогда не умрет, потому что ангсоцу необходимы враги, как щелкунчику нужны орехи. В полной мере власть можно осуществлять только над врагом. Образ будущего — сапог, топчущий лицо человека, — вечен. Со временем удовольствию власти будут подчинены все прочие удовольствия: пища, искусство, природа и превыше всего секс.

Неужели никто не может восстать против этого чудовищного попрания человеческой свободы?

Никто. За исключением, разумеется, возникающих время от времени безумцев. Своей любящей заботой Старший Брат возвращает таких отщепенцев к душевному здоровью. А после распыляет как изъян в общей картине, дабы обратить в нечеловека. Бунт — феномен прошлых эпох. Да и что такое эта ваша человеческая свобода? Свобода от чего? Свобода делать что? Человек может быть свободен от болезни, как пес от блох, но абсолютная свобода — свобода в вакууме. Лозунги былых революций всегда были чушью. Свобода. Равенство. Братство. Поиски счастья. Добродетель. Знание. Власть — иное дело. Власть — это понятно. Бог — это власть. Власть — это навсегда.

Цели

Немало найдется таких, кто, не читав роман Оруэлла «1984», тем не менее знает выражения вроде «двоемыслие», «новояз» и «Старший Брат», но главное, код «1984» ассоциируется у них с ситуацией, в которой индивид утратил всяческое право нравственного выбора (а это и означает свободу) и подчинен произволу власти того или иного правящего аппарата — не обязательно государственного. То, что реальный 1984 год может наступить и завершиться, а описанный в романе кошмар не реализуется, то, что на деле 1984 год, возможно, принесет с собой расширение личных свобод и упадок корпоративной власти, не обязательно лишит действенности код Оруэлла и его страшные ассоциации. Двоемыслие, которое только стимулируется художественной литературой, позволяет нам разрешить самые вопиющие несоответствия. В фильме, снятом Стэнли Крамером по роману Невила Шюта «На берегу», конец света наступает в 1964 году. Смотря его по телевизору в рубрике «Старое кино», мы и в семидесятые годы все еще содрогаемся над тем, что случится в вымышленных шестидесятых. Даже в идиллическом 1984 году 1984 год из кошмарного видения Оруэлла по-прежнему будет служить символом худших страхов человечества.

Выражение «1984 год» используется как несколько невнятная метафора социальной тирании, и об этой невнятности можно только пожалеть. Студенты американских колледжей говорили: «Совсем как 1984 год, старик», когда их просили не курить марихуану в аудитории или мягко советовали немного почитать чего-нибудь по теме курса обучения. В расширительном смысле термин «оруэлловский» стали применять ко всему — от компьютерных распечаток до целесообразно низкой температуры в новом аэропорту. Во Взлетной полосе I нет компьютеров, и большинство упомянутых зданий — ветшающие викторианские дома. Нынешний Ленинград, фасады которого нуждаются в небольшой покраске, а склады живописно гниют, больше похож на Лондон Старшего Брата, чем, скажем, Международный аэропорт Далласа. Ведь оруэлловский означает уэллсовский, а точнее, декорации к фильму «Облик грядущего» 1936 года. Суть урбанистического ландшафта в «1984» в том, что не важно, как он выглядит, поскольку реальность существует в сознании человека. И ничего нет «оруэлловского» в конкретных лишениях, как, например, в запрете на совокупления в трамваях. Оруэлл проецирует в будущее тотальное и абсолютное запланированное, философски обоснованное подчинение личного коллективному, и хотя повествование перенесено в 1984 год, оно может происходить в любой момент с сего дня по 1964-й, когда должен был наступить конец света — по Невилу Шюту.

Перед нами следующие задачи. Понять источники «кошмарного сна наяву» Оруэлла, которые следует искать как в личности самого Оруэлла и в фазе истории, его сформировавшей. Понять, в чем он ошибался, а в чем скорее всего был прав. Сконструировать альтернативную картину будущего, взяв за основу его собственный метод экстраполирования тенденций, существующих в наших семидесятых годах, и показав плоды этого развития в реальном 1984-м или (чтобы избежать плагиата) в 1985 году. История Оруэлла перенесена в Англию, там же будет разворачиваться и моя. Прежде чем осуждать интровертный шовинизм, американцам следует задуматься о том, что Великобритания с обычной для нее рассеянностью, которая принесла ей империю, проложила блистательный путь масштабных социальных перемен. Перемен к худшему, равно как и к лучшему.

Французы умнее англичан! Они поднаторели в интеллектуальном труде записывать новые конституции на бумаге, но формы нового общественного уклада неизменно складываются прежде в Англии. «О духе закона» Монтескье, оказавший столь большое влияние на американскую конституцию, не мог бы быть написан, не существуй в Британии социального договора, суть которого Монтескье не вполне понимал. Британцы тоже не слишком хорошо понимают собственную политическую систему, но и не претендуют на большой ум. Это Уолтер Беджгот назвал британцев глупцами. Им не хватает коллективного интеллекта, которым так гордятся французы, но нельзя сказать, что они заметно страдают от этого изъяна. Французский интеллектуализм, возможно, имеет какое-то отношение к поражению Франции в 1940 году, зато британская глупость побуждала к сопротивлению нацистской Германии. Из глупости, которую можно прославлять как интуицию, родились революция XVII столетия, уложение 1688 года, включавшее ограничения, налагаемые на исполнительную власть и Билль о правах. Вполне вероятно, что из неразберихи и хаоса современной Великобритании возникает прообраз будущего Запада. Этот прообраз многие из нас в силу разных причин осуждают, но сломить его, возможно, окажется под силу только ангсоцу и Старшему Брату.

1948: Интервью со стариком

Книга Оруэлла по сути своей комична.

Что?

Сами посудите. У меня на полках беспорядок. Решив перечитать «1984», я поначалу нашел только итальянское издание. На первых порах оно бы сошло. Но что-то не так оказалось с первой же фразой: «Era una bella e fredda mattina d’aprile e gli orologi batterono l’una», то есть: «Был холодный ясный апрельский день, и часы пробили час». А ведь должно было бы стоять «battevano tredici colpi» — «пробили тринадцать». Переводчик не смог поверить, что часы способны пробить тринадцать — даже в 1984 году, поскольку слух разумного человека не способен воспринять больше двенадцати ударов. Поэтому итальянские читатели вынужденно упускали сигнал комичного. Вот что в оригинале: «Был холодный ясный апрельский день, и часы пробили тринадцать»[2]. Рассмеешься или улыбнешься.

Или тебя передернет?

Или тебя передернет, но от удовольствия. Как в начале самой лучшей страшилки про огров — такой, где в знакомый мир насильственно внедрены странные, ужасные и невероятные вещи. В мир английской апрельской погоды для начала. Желчный ветер потешается над солнцем. Завихрения зернистой пыли на перекрестках. Ветшающий город под конец долгой войны. Проседают многоквартирные дома, запах вареной капусты и старых половиков в коридорах.

Господи ты боже, это КОМИЧНО?

Комично в духе старых мюзик-холлов. Комичность слишком уж узнаваемого. Нужно вспомнить, как жилось в 1948 году, чтобы в полной мере оценить «1984». В 1949-м — в этом году вышла книга — мне кто-то сказал, что Оруэлл хотел назвать ее «1948». Но ему не дали.

Вы помните первые рецензии?

Да, по большей части они были тепловато-похвальные. Только Бертран Рассел распознал, какая это редкость, философский роман. Остальные писали, дескать, вареная капуста и тряпичные половики даются мистеру Оруэллу убедительнее тоталитаризма. Отчасти это верно: Оруэлл был известен как своего рода комический поэт захудалого и убогого. «Фунты лиха в Париже и Лондоне» и «Дорога на причал Уиган» — это же отличные скетчи для кабаре. Оруэллу всегда хорошо давались кухни рабочего класса, отменные чашки чаю, такого крепкого, что уже цвета красного дерева, сенсационные убийства в «Международных новостях», рыба с картошкой, засорившиеся трубы. Он прекрасно уловил атмосферу 1948-го. Серость будней, усталость и лишения. В них ничего не было трагичного. В то время весь трагизм приберегался для нацистских концлагерей. И русских лагерей тоже, но о них думать не полагалось. Следовательно, твои собственные беды были комичны.

Вы хотите сказать, если что-то не трагично, то оно комично?

В искусстве, пусть и не в реальной жизни. Давайте расскажу вам про 1949 год, когда я читал книгу Оруэлла про 1948-й. Война закончилась четыре года назад, и нам не хватало опасностей — фугасных бомб, например. Можно мириться с лишениями, когда у тебя есть роскошь опасности. Но теперь у нас были лишения худшие, чем в годы войны, и с каждой неделей они как будто становились все тяжелее. Мясной паек сократился до пары ломтиков жирноватой солонины. Выдавалось одно яйцо в месяц и, как правило, оказывалось тухлым. Вареная капуста стала пахучей основой британской диеты. Сигарет было не сыскать. Бритвенные лезвия исчезли с рынка. Помню, один рассказ того времени начинался словами: «Это был пятьдесят четвертый день нового бритвенного лезвия» — вот это комедия. Последствия немецких бомбежек были видны повсюду, и в воронках весело росли камнеломка и вербейник. Все это есть у Оруэлла.

Вы хотите сказать, что «1984» всего лишь комическая картина Лондона конца Второй мировой войны?

В целом, да. Взять хотя бы Старшего Брата. Мы наслышались про Старшего Брата. Реклама «Заочного колледжа Беннетта» шла во всех довоенных газетах. Там вы видели папашу Беннетта, симпатичного старикана, проницательного, но добродушного, который говорил: «Позвольте буду вам отцом». Затем появлялся перенять бизнес Беннетт-сынок, брутального вида тип, который говорил: «ПОЗВОЛЬТЕ, БУДУ ВАМ СТАРШИМ БРАТОМ». А Неделю ненависти помните? Герой книги Уинстон Смит не может подняться к себе в квартиру на лифте, поскольку отключили электричество, — мы все к такому привыкли. Но электричество в романе отключено в рамках экономии при подготовке к Неделе ненависти — типичное правительственное non sequitur[3]. Так вот мы тогда прекрасно знали, что такое организованная ненависть. Когда я был в армии, меня посылали на курсы в Школу ненависти. Вел их подозрительно молодой подполковник — дружок того влиятельного садиста, а? Нас учили ненависти к врагу. «Давайте, ребята, ненавидьте, бога ради. Посмотрите на эти картинки зверств гуннов. Уж, конечно, вам хочется перерезать гадам глотку. Плюйте на свиней, давите сапогом». И прочая кровожадная чепуха.

И я полагаю, противоречие в той части книги тоже полагается считать комичным?

Противоречие?

Электричество отключено, но телеэкран выкрикивает статистические данные в пустой квартире. Трудно принять мысль о двух независимых сетях энергии.

Об этом я не задумывался. Пожалуй, об этом вообще никто не задумывается. Ну вот, сами видите: обязательный отказ от вопросов и сомнений, свойственный комической сказке. А телеэкран, который смотрит на зрителя? Оруэлл позаимствовал его из «Новых времен» Чарли Чаплина. Но есть тут и доля пророчества. Мы уже вошли в эру супермаркетов с объявлениями: «Улыбайтесь, вас показывают по телевидению».

В те времена в Англии было телевидение?

Вы что, с ума сошли? Телевидение у нас было еще в тридцатых. Система Бэрда, которую Джеймс Джойс назвал «доскойбомбардировкибэрда» или чем-то в этом роде. Имя Джона Бэрда слабым эхом отражается в Йоги Бэр[4]. Я видел самую первую телепьесу Би-би-си — «Человек с цветком во рту» Пиранделло. Изображение передавалось на «доску Бэрда», а звук шел по радио. Олдос Хаксли перенес эту систему в свой «О дивный новый мир», в 1932 году, как мне помнится. Право же, совсем не обязательно иметь телевидение, чтобы оценить возможности его использования. В «Белоснежке» у королевы есть телеэкран, который гоняет всего один-единственный рекламный ролик. В елизаветинской Англии Роберт Грин вывел в «Брате Бэконе и брате Бэнгейе» телеэкран или магическое зеркало для слежки. А ведь было это приблизительно в 1592 году. Слово существовало задолго до появления предмета. В 1948 году, думаю, предмет вернулся. Было очевидно, что он войдет в повседневную жизнь всех и каждого. Среди людей простосердечных бытовало мнение, что лица, которые к вам с него обращались, взаправду на вас смотрят. Телевидение вторгалось в дома. Первые послевоенные программы были скорее дидактическими, чем развлекательными. Экран был для лиц крупным планом, а не для маленьких фигурок из старых фильмов. Перестройка зрения, которую мы сегодня воспринимаем как должное, поначалу давалась непросто — я говорю про способность воспринимать наполеоновскую битву на карманном приборе. Телевизор в углу гостиной был глазом и вполне мог на вас смотреть. Он был членом семьи, но также и агентом огромной корпорации. Помню, как многие стеснялись перед ним раздеваться.

Вы считаете это комичным? Послушайте:

«Конечно, никто не знал, наблюдают за ним в данную минуту или нет. Часто ли и по какому расписанию подключается к твоему кабелю полиция мыслей — об этом можно было только гадать. Не исключено, что следили за каждым — и круглые сутки. Во всяком случае, подключиться могли когда угодно. Приходилось жить, — и ты жил, по привычке, которая превратилась в инстинкт, — с сознанием того, что каждое твое слово подслушивают и за каждым твоим движением, пока не погас свет, наблюдают».

Нет, не комичным, но совсем не таким пугающим. Истинное вторжение в частную жизнь — что вообще возможно попасть под электронное око. Старший Брат не идет за Уинстоном Смитом на кухню или в туалет — во всяком случае, в жилом доме «Победа». (И если уж на то пошло, на мой взгляд, неправильно, что ему позволено жить одному в собственной квартире. Не лучше ли был дортуар с полицейским громилой на кровати у входа?) В постели, в темноте можно думать какие угодно мятежные мысли. Телеэкран — не истинная опасность, не большая, чем прослушка для тех, кто знает, что происходит. Он — метафора смерти частной жизни. Важное тут то, что телекран нельзя отключить. Это как навязчивая рекламная музычка, вечное напоминание о присутствии крупных корпораций, государства, анти-«я».

Но за Уинстоном действительно следят. Его ведь ругает преподавательница физкультуры с телеэкрана.

Да, но в смешных обстоятельствах. Ситуация не слишком отличается от «Лагерей отдыха Билли Батлина», которые были так популярны сразу после войны. Там тебя будили по утрам веселыми криками по местному радио. Там тебя уговаривали делать зарядку перед завтраком под громкую музыку.

Оруэлл знал про эти лагеря?

Нет, он умер прежде, чем они раскрутились. И их создатели про роман не знали. Но самое интересное то, что какое-то время они пользовались огромной популярностью, и происходило это в период, когда термин «лагерь» или мысль о даже безобидной регламентации должна была бы вызвать у среднего англичанина острое отвращение. Разумеется, они были сравнительно дешевы. Но этого было недостаточно, чтобы их рекомендовать. Мужчины приходили из армии, чтобы провести две недели летнего отпуска с женой и семьей в обстановке, очень напоминавшей армейскую: побудка, полевые кухни, столовые, организованные развлечения, физические упражнения (аспект армейской жизни, который большинство солдат ненавидели больше, чем сами боевые действия). Персонал лагеря носил униформу, их называли «красные мундиры» — название, неприятно близкое к «красношапкам», как называли военную полицию. И из громкоговорителей вечно звучал голос Старшего Брата, призывавший всех быть счастливыми. Засидевшихся в столовой выпивох выпроваживали перед закрытием танцем конга сотрудницы в «красных мундирах». «Лагеря отдыха Батлина» доказали, что английский пролетариат не так уж чужд дисциплине. Рабочий человек противопоставлял армейской жизни не столько гражданскую свободу, сколько привнесение в строгий порядок и дисциплину задушевности. Послевоенный пролетариат с той же готовностью принял «Лагеря отдыха», с какой принимал в английских деревнях американских солдат, мирился с бесконечными очередями и наглостью мелочных бюрократов.

И что это доказывает?

Я отказываюсь искать тут мораль. Мораль, какую нашел Оруэлл в том, что видел на примере британских рабочих, ужасна и чрезмерна. Я предпочитаю искать комичное.

А как же идентификация 1984 года с 1948-м?

Это тоже часть комедии, временами комедии мрачной, временами определенно черной. И толика пафоса. Плакать хочется над Уинстоном Смитом, таким узнаваемым англичанином сороковых, выходцем из рабочего класса… «невысокий тщедушный человек… румяное лицо шелушилось от скверного мыла, тупых лезвий и холода только что кончившейся зимы». Привычный к холоду и лишениям, низкорослый вследствие традиции бедности и плохого питания. Он смотрит на Лондон «со своего рода смутным отвращением… Всегда ли тянулись вдаль эти вереницы обветшалых домов XIX века, подпертых бревнами, с залатанными картоном окнами, лоскутными крышами, пьяными стенками палисадников…» Ответ — не всегда. Это Лондон военного времени или сразу после войны. Это никак не Лондон из пророческого видения.

Вот уж точно. А как насчет Министерства любви, Министерства правды и так далее?

Ну, за Министерство правды вполне можно счесть Дом радиовещания, в котором Оруэлл работал во время войны. Штаб-квартиру Би-би-си. Остальные министерства должны только походить на этот прототип. В Министерстве любви имеется ужасная комната, в которой происходят самые страшные вещи на свете, — комната 101. Из комнаты 101 в подвале Дома радиовещания Оруэлл вел пропагандистские передачи для Индии. Неподалеку от Дома радиовещания находился и все еще находится паб под названием «Джордж», излюбленное местечко служащих Би-би-си. Сэр Томас Бичем окрестил его «Липучкой», поскольку там вечно застревали его музыканты. Прилипло и само название. Так вот, в «1984» описывается место с дурной аурой, кафе «Под каштаном», где в конечном итоге оказывается в ожидании пули со своим гвоздичным джином Уинстон Смит. Кафе — тот самый паб, хотя у «Под каштаном» есть что-то от клуба «Мандрагора», где подавали джин неведомого происхождения и можно было сыграть в шахматы. Как ни странно, плохая аура у «Джорджа» появилась после смерти Оруэлла. Это был как раз такой паб, где можно было выпить с Диланом Томасом, Луисом Макнисом или Роем Кэмпбеллом, а придя туда в следующий раз, услышать, что они умерли. Помните, какую именно песню слышит с телеэкрана Уинстон Смит, когда потягивает свой джин и решает шахматную задачку?

Под раскидистым каштаном

Продали средь бела дня

Я тебя, а ты меня…

У нас это всегда ассоциировалось, разумеется, не с теми неприятными словами, а с королем Георгом VI в его роли вожатого скаутов. Песенку даже превратили в танец, как «Прогулку по Ламбету», и она была ужасающе и буколически невинна. Оруэлл взаправду отравляет будущее, когда подсовывает издевательский «желтый тон», как он назван в романе. Совсем не смешно.

Но вы бы сказали, что в остальном его книга лишь преувеличение дурных времен, ничего больше?

О нет, гораздо больше, но сразу оговорюсь, что Оруэлл на самом деле не предсказывал будущее. Романы создаются не из идей, а из сенсорных данных, и, на мой взгляд, важно тут как раз воздействие этого романа на чувства. Я про джин, от которого идет «противный, маслянистый запах, как у китайской рисовой водки» (откуда Уинстону знать, как пахнет рисовая водка? Тут вмешиваются вспоминания самого автора, еще недавно служившего в бирманской полиции). Нехватка сигарет, и единственные сигареты в пайке называются «Победа», эту самую марку выдавали во время войны нашим солдатам, воевавшим за границей, — спорадически. Обман чувств при помощи скверной пищи, выпивки и табака, грубой одежды, дегтярного мыла, тупых бритвенных лезвий, ощущение, что ты неопрятен и грязен, — все это было взаправду, только и ждало, чтобы его перенесли в художественное произведение. Это было скверное время для тела. Ты молил о хлебе насущном минимального комфорта, а тебе протягивали камень прогресса.

Прогресс. Это приводит нас к ангсоцу, так?

Да. Разорванный плакат на улице, полощущийся на ветру, и на нем одно слово: «АНГСОЦ». Английский социализм. Помню, как английский социализм пришел к власти в 1945 году, — это была сокрушительная победа левых. На открытии парламентской сессии пели «Красное знамя». Песня заглушала «Боже, храни короля», «Правь, Британия» и «Страна надежды и славы». Уинстон Черчилль, лидер военного времени и глава консервативной партии, был сперва поражен, что страна отвергла его, человека, который вывел ее через долину тени на солнечное нагорье сравнительной победы, а позднее заговорил о предательстве. Оправдание того, что его отвергли, кроется в самом изумлении: он как будто просто не мог взять в толк, что происходит.

Почему главного героя зовут именно Уинстон Смит?

Мы до этого дойдем. Тема довольно каверзная. Равнозначен ли английский социализм ангсоцу? Считал ли так сам Оруэлл? Он ведь хотел прихода социализма. Мы все этого хотели. Говорили, что английский социализм победил в 1945 году благодаря голосам военнослужащих. Сложнейший механизм был создан на кораблях и в военных лагерях по всему миру, чтобы позволить британским военнослужащим осуществить свое избирательное право. Очень мало кто воздержался от голосования. Очень многие (даже те, кто, как я, был воспитан в традициях консерватизма и кто позднее к ним вернется) без раздумья проголосовали за лейбористов.

Почему?

Уинстон Черчилль сам приложил к этому руку. Офицерский состав его любил, но он не пользовался особой популярностью у рядовых. У него было много качеств народного героя: эксцентричность, дар говорить скабрезности и грубый юмор, манера речи более простонародная, чем у ряда лейбористских лидеров, хотя на деле это был аристократический налет прошлой эпохи. Он мог потреблять бренди и сигары в больших количествах. Но неразумно было с его стороны курить сигары, когда он посещал военные части. Кое-кто из нас тогда душу продал бы за затяжку сигаретой «Победа».

А помимо сигар что с ним было не так?

Он слишком любил войну. К выборам 1945 года многие из нас носили форму почти шесть лет. Нам хотелось все бросить и вернуться (а большинству вообще начать) к настоящей жизни. Черчилль разглагольствовал об опасностях слишком ранней демобилизации. На Восточную Европу опустился «железный занавес»; русский союзник вернулся к своей былой роли большевистской угрозы. Мы, простые солдаты, ничего не смыслили в новых процессах международной политики — во внезапных переменах курса. Мы считали русских нашими великими собратьями в борьбе против фашистской диктатуры, и вдруг Россия стала врагом. Мы были достаточно наивны, чтобы воображать, будто для крупных государственных деятелей, как и для нас, война необходимая, пусть и болезненная интерлюдия. Мы не знали, что крупные государственные деятели считают войну аспектом постоянной политики. С нас было довольно Черчилля. Он плакал, когда мы его отвергли.

Но Оруэлл явно им восхищался. Иначе не назвал бы в честь него своего героя.

Нет, нет и нет. Многим американским читателям «1984» казалось, что имя Уинстона Смита — символ благородной свободной традиции, утраченной навсегда. Но ничего подобного не было. Тут снова комедия. Имя «Уинстон Смит» комично и вызывает смех английских читателей. Оно намекает на нечто неопределенное, на политическое дилетантство, у которого не было ни единого шанса против современных профессионалов.

Но ведь неприятие Черчилля явилось самой малой из причин победы социализма в 1945 году? Разве в годы войны не проводились обязательные занятия по гражданскому праву? Разве не это подтолкнуло военнослужащих желать смены правительства?

До некоторой степени. Большая часть населения Англии никогда политикой не интересовалась, но во время войны действительно предпринимались шаги для внедрения обязательного политического образования, особенно в армии: еженедельные собрания, на которых под руководством взводных командиров обсуждался тематический материал, поставляемый Армейским бюро текущих событий (АБТС). АБТС — это своего рода предвестник новой эры, многозначительная аббревиатура. Была даже зажигательная песня, которую, однако, никто не пел:

АБТС — произнеси или спой:

К дивному новому миру

Ведет АБТС за собой.

Пока над Европой

Не зареет свободы флаг,

Сбережем наш великий

Демократии очаг.

Боже ты мой, ну и чушь… Также устраивались образовательные лекции офицеров или сержантов о том, что называлось британским предназначением и образом жизни. По сути, была предпринята попытка, как выражались политики, возродить идею сознательной гражданской армии в духе «круглоголовых» Кромвеля, которые якобы знали, за что воюют. Были также откровенные заимствования у советской армии с ее газетами, комиссарами и политическими руководителями, иначе говоря — политруками.

Что с точки зрения истории представляли собой британское предназначение и образ жизни?

Не могу точно сказать. Понятия как-то расплываются и двоятся, почти шизофренично. Или, возможно, Образ жизни и Предназначение не слишком хорошо уживались друг с другом. Большая часть присылаемого материала была устарелой, например прославление колониальной системы, которая уже рушилась, но образованным слушателям среди военнослужащих позволялось на собраниях осуждать империализм и влиять на товарищей, которые даже не подозревали о существовании Британской империи. Были материалы о построении государства всеобщего благосостояния с идеей единого государственного страхования, позаимствованной у бисмарковской Германии либералом лордом Бивриджем и известной как План Бивриджа. Думаю, британский образ жизни был демократичным, а британское предназначение — насаждать, где возможно, своего рода осмотрительный эгалитаризм. Не знаю. Зато я точно знаю, что некоторые полковники-реакционеры отказывались проводить дискуссии по материалам АБТС в своих полках, называя все это «социализмом».

А полковники-революционеры существовали?

Только не в британской армии. А вот среди рядового состава и младших офицеров революционеров было немало, иногда встречался даже какой-нибудь лейтенант из Лондонской школы экономики. В общем и целом свое самое гротескное отражение английская классовая система нашла в британской армии. Профессиональные офицеры высокого ранга внедряли традиционную манеру речи и общественного поведения: офицер должен был быть джентльменом, что бы это ни значило. Существовала общая, мягко говоря, антипатия рядовых по отношению к офицерам в целом, огромная пропасть манер, речи, социальных ценностей, пропасть между теми, кто поднимал в атаку, и теми, кто не хотел в атаку подниматься. Даже тридцать с чем-то лет спустя после демобилизации найдется немало бывших рядовых, лелеющих мечту отомстить за прошлые обиды, оскорбления, нюансы пренебрежения высших классов. В памяти сохраняется еще отголосок «офицерского голоса» — пронзительные гласные фельдмаршала лорда Монтгомери, например, — которые пробуждают безнадежную, бессильную ярость. Структура армии была своего рода вопиющей пародией на структуру довоенного гражданского общества. Если ты приходил в армию умеренным радикалом, то к выборам 1945 года становился уже радикалом отъявленным. В двух словах итог этому при мне подвел один валлийский сержант: «Когда я призвался, то был красным. Теперь я, мать вашу, пурпурный». Если бы английская коммунистическая партия выставила больше кандидатов, состав первого послевоенного парламента оказался бы очень и очень интересным.

Только и всего? Английская армия привела к власти лейбористов потому, что не любила Черчилля и ей не нравилось, как ею руководят?

Нет, дело было в гораздо большем. Среди английских солдат бытовала своего рода утопическая мечта: им необходимо было верить, что они сражаются за нечто большее, чем поражение врага. Они защищали не правое дело от неправого, а неправое — от много худшего. Современная война нарушает функционирование гражданского общества и облегчает восстановление, а не переустройство. Строительство с нуля, которое гарантировало бы давно откладываемую социальную справедливость, — вот что было мечтой войны 1914–1918 годов с ее лозунгом «Страна, пригодная для жизни героев», но эта мечта так и осталась неосуществленной. Демобилизованные солдаты в трущобах или домах для инвалидов, без работы и без надежды, жалели, что не погибли на Сомме. Такого больше не повторится, сказали англичане, и действительно, — оно не повторилось. В 1945 году, возможно, впервые в истории, простые англичане получили то, о чем просили.

Оруэлл получил то, что просил?

Оруэлл был истинным социалистом и был только рад видеть, что к власти, наконец, пришло правительство социалистов.

Но его реакцией стал пугающий роман, в котором английский социализм гораздо хуже и немецкого нацизма, и своей русской разновидности. Почему? Что пошло не так?

Не знаю. В английском социализме, который пришел к власти в 1945 году, не было ничего от ангсоца. Конечно, была жажда власти, равно как и коррупция, неэффективность, стремление к контролю ради самого контроля, угрюмое удовольствие от закручивания гаек «политики строгой экономии». Британский радикализм так и не сумел избавиться от своих пуританских корней, а возможно, того и не желал. Типичной фигурой послевоенного социалистического правительства стал сэр Стаффорд Криппс, министр финансов. Это был мрачный приверженец прогресса без радости, про которого Уинстон Черчилль однажды сказал: «Господь без благодати». Простые люди видели в нем предмет насмешек. В честь его окрестили чипсы, и в пабах спрашивали пакеты «сэров стаффсов». Но ничего смешного в нем не было, а британский пуританизм был слишком косным и ожесточенным, чтобы отмахнуться от него со смехом. Пуританизм 1984 года, который доходит до своего предела (даже сэр Стаффорд Криппс не мог отменить секс), многим обязан 1948 году. Как я и говорил, рука об руку со строгой экономией шла нахальная бюрократия, которая становилась тем наглее, чем ближе находилась к простым людям, как, например, в местных офисах выдачи продовольственных карточек, но никакого Старшего Брата не существовало. Многие из первых читателей книги Оруэлла в Америке предположили, что перед ними едкая сатира на лейбористскую Англию; несколько британских тори поглупее даже потирали руки, злорадствуя, сколько Оруэлл принесет голосов тори. Но никто из них как будто не понимал — а ведь это лежало на поверхности, — что Оруэлл убежденный социалист и таковым останется до самой смерти. Парадокс того, что английский социализм пришел в ужас от английского социализма, так и остался неразрешенным, и разрешить очень и очень не просто.

Думаю, я могу его разрешить.

Как?

Вот послушайте отрывок из «Дороги на причал Уиган». Оруэлл смотрит из окна поезда на задние дворы нортэмских трущоб:

«На голых камнях стояла на коленях молодая женщина и ковыряла палкой в канализационной трубе. Я успел хорошо ее разглядеть: бесформенные, неуклюжие боты, руки, покрасневшие от холода. Когда поезд проходил мимо, она подняла глаза, и я оказался достаточно близко, чтобы поймать ее взгляд. У нее было круглое бледное лицо… и в мгновение на нем запечатлелось самое потерянное, самое безнадежное выражение, какое мне только доводилось видеть… В ее лице я увидел не тупое страдание животного. Она прекрасно сознавала, что с ней происходит, она не хуже меня понимала, что за ужасная участь стоять тут на коленях на лютом холоде… и ковырять палкой в вонючей канализационной трубе».

Вспомните, тот же образ-картина возникает в «1984». Я про миссис Парсонс в первой части романа. Канализационная труба у нее забилась, и Уинстон Смит ее прочищает. Сизифовский образ. Безнадежность участи женщины низшего класса. Оруэлл считал, что настоящий социалист должен быть не на стороне больших шишек из партии, а на стороне женщины, сражающейся с канализационной трубой. Но можно ли помочь ей, не приведя к власти эту самую партию? Партия пришла к власти, но канализационная труба так и остается забитой. Несовместимость реальностей жизни с абстракциями партийной доктрины — вот что наводило тоску на Оруэлла.

Отчасти да. Но скажем иначе. Одна из проблем с политическими убеждениями заключается в том, что ни одна политическая партия не способна сказать всей правды о потребностях человека в социуме. Если бы могла, она не была бы политической партией. Однако честный человек, который хочет трудиться на благо своей страны, должен принадлежать к какой-нибудь партии, что означает — несколько безнадежно — принять того, что сводится к частичной правде. Только злобные или глупые способны на абсолютную преданность партии. Оруэлл был социалистом, поскольку не видел будущего в сохранении традиционного laissez faire[5]. Но трудно сохранять в одиночку свой личный социализм перед лицом реальных социалистов, тех, кто — с непревзойденной логикой — хочет довести социализм до его крайнего предела.

Вы хотите сказать, что социализм Оруэлла был скорее прагматичным, чем доктринальным?

Взгляните с такой стороны. Когда он работал в левой газете «Трибьюн», ему приходилось терпеть порицание более ортодоксальных читателей. Им не нравилось, что он пишет о литературе, которая как будто мешала, а не способствовала «делу», — например, о поэмах роялиста-англиканца, да к тому же тори по убеждениям, Т. С. Элиота или о лингвистических экспериментах самородка Джеймса Джойса. Ему приходилось почти извиняться за то, что просит своих читателей пойти посмотреть на первые одуванчики в парке, а не проводить воскресенье, раздавая левацкие памфлеты. Он знал, в чем суть марксизма. Он сражался бок о бок с марксистами в Испании, но в отличие от более радикальных английских социалистов был не готов закрывать глаза на то, что делается от имени марксизма в России. Его радикализм был радикализмом XIX века — с сильной примесью чего-то более старого, диссентерского духа Дефо и гуманистического гнева Свифта. Он заявлял, что Свифтом из всех писателей он восхищается с наименьшими оговорками, и то, что Свифт был деканом собора Святого Патрика в Дублине, нисколько не оскорбляло его агностицизма. Оруэлл написал одно скверное, но очень трогательное стихотворение: в своей прошлой инкарнации он оказывается сельским священником, который медитирует в садике, глядя, как растут ореховые деревья.

То есть в его английском социализме было больше английского, чем социализма.

Красиво сказано, и в этом есть изрядная доля истины. Свою страну он любил гораздо больше своей партии. Ему не нравилась тенденция более ортодоксальных социалистов жить в мире чистой доктрины и игнорировать реалии унаследованной, национальной традиции. Оруэлл ценил свое английское наследие — язык, полевые цветы, церковную архитектуру, «Оксфордский мармелад Купера», невинную непристойность открыток со взморья, англиканские гимны, горькое пиво, отменную чашку крепкого чаю. Вкусы у него были буржуазные, а сам он хотел стать на сторону рабочих.

Но он не отождествлял себя с рабочими. Ужасно, что он как будто винил рабочих в своей неспособности влиться в их ряды. Я говорю про тотальное осуждение пролов в «1984»…

Не забывайте, он был сыт по горло и утратил надежду. Он пытался любить рабочих, но не мог. В конце концов, он был выходцем из правящего класса, он учился в Итоне, он говорил с аристократическим акцентом. Когда он призывал своих собратьев-интеллектуалов по среднему классу спуститься на ступеньку и принять культуру горняков и фабричных рабочих, он говорил: «Вам нечего терять, кроме произношения». Но сам-то он не мог его «потерять». Сердцем он был за справедливость для рабочего класса, но не мог принять рабочих как реальных людей. Они были животными — благородными и могучими, как конь Боксер из «Скотного двора», но, по сути, из иного теста, чем он сам. Он боролся со своей неспособностью любить их путем отчаянного самоотречения: вынудил себя скитаться по трущобам Парижа и Лондона, провел несколько месяцев в аду, плодом которых стала книга про «Причал Уигана». Он жалел рабочих — или животных. А еще он их боялся. В его произведениях силен элемент ностальгии — по жизни рабочего класса, которой он не мог жить. И эта ностальгия превратилась в неуемную тоску по дому. А она, в свою очередь, смешалась с другой ностальгией.

Вы имеете в виду ностальгию по прошлому? По смутному английскому прошлому, коего не вернуть. По диккенсовскому прошлому. Это подпитывало его социализм. Социализму следует отвергать прошлое как зло. Его взгляд должен быть целиком и полностью устремлен в будущее.

Вы правы. Оруэлл воображает невозможно уютное прошлое — прошлое как своего рода кухню, где с балок свисают окорока и пахнет старой собакой. Как социалисту ему следовало бы относиться к прошлому настороженно. Как только начнешь тосковать по доброму полицейскому, чистому воздуху, шумным вольным речам в пабе, по семьям, члены которых держатся заодно, по жареном мясу и йоркширскому пудингу, по буйству старого мюзик-холла, не успеешь оглянуться, как станешь ломать шапку перед сквайром. Этому прошлому приходится противопоставлять настоящее — настоящее с его политическими догмами, вооруженными полицейскими, выдохшимся пивом, страхом перед прослушиванием, рыбными сосисками. Помните героя «Глотнуть воздуха»? Он откусывает от такой дряни и говорит, что ощущение такое, будто у тебя на языке современный мир. Оруэлл, кажется, боится будущего. Он хочет противопоставить ему прошлое, точно прошлое было реальным миром с неподдельными предметами.

А ведь предполагается, что роль подрывного элемента играет как раз будущее. Тем не менее мятеж Уинстона Смита связан с прошлым.

Прошлое действительно играет роль подрывного элемента в том смысле, что противостоит доктринальным ценностям теоретиков. Прошлое человечно, а не абстрактно. Возьмем даже малозначительные и наиболее нейтральные на первый взгляд области — например меры длины и веса. «1984» — поистине пророческая книга в том смысле, что Британия переходит на метрическую систему. В конце войны официально предложение заменить традиционные единицы картезианскими абстракциями Франции еще даже не выдвигалось, но все были уверены, что перемены не за горами. Дюймы, футы и ярды слишком уж сопряжены были с пальцами и конечностями, чтобы оставаться приемлемыми в поистине рациональном мире. Накачивающийся пивом прол, которого встречает Уинстон Смит, жалуется, что ему приходится пить литрами и полулитрами, нет, ему подавай традиционную пинту. Однако невзирая на протесты традиционалистов Великобритании, следовало дать десятичную монету. Оруэлл знал, что так случится: в карман Уинстону Смиту он вкладывает доллары и центы. Как известно британцам, реальность в том, что «тяжелый» доллар по-прежнему называется фунтом, в котором сотня новых пенсов, — постыдная и обесчеловечивающая ликвидация. Денежная система американцев обладает аурой революционной необходимости, и им никогда не понять, почему утрата старых шиллингов, полукрон и гиней ранила англичан в самое сердце. Весь смысл традиционной системы в том, что она возникла не из абстрактного рационализма, а из эмпирического здравого смысла. Фунт можно делить на любое число: 3, 5, 6, 7, 8, 9, 10. Сейчас же, если пытаешься делить на 3, получаешь бесконечные знаки после запятой.

На 7 и 9?

Да. Фунт плюс шиллинг дает гинею. Одна седьмая гинеи — три шиллинга. Одна девятая гинеи — два шиллинга и четыре пенса, или малайский доллар. Пока существовало семь дней в неделю, четыре недели в месяце, двенадцать месяцев в году и час, который делился на три и его множители, старая система представляясь разумной. Но она должна была исчезнуть, поскольку была слишком разумной, слишком человечной. А еще она совершила тяжкую ошибку в том, что сохраняла древние народные традиции, поскольку названия денежных единиц вошли в поговорки и присловья. «Апельсинчики как мед, в колокол Сент-Клемент бьет. И звонит Сент-Мартин: отдавай мне фартинг». Такие присловья и песенки — таинственное звено между Лондоном Старшего Брата и древним, погребенным Лондоном старых церквей, дымоходов и свободы совести. Но к 1984 году в романе уже никто не знает, что такое фартинг. Знание было утрачено в 1960-м. Не понятно, о чем идет речь в детской песенке «Вот песня за полпенса, ее я спеть готов…», как не имеет смысла и счет шекспировского Фальстафа в «Кабаньей голове»: каплун — 2 шиллинга 2 пенса, соус — 4 пенса, херес, 2 галлона — 5 шиллингов, 8 пенсов, анчоусы и херес после ужина — 2 шиллинга, 6 пенсов; хлеб — ½ пенса.

Почему у Оруэлла Уинстон Смит просыпается с именем Шекспира на устах?

Шекспир, хотя пока и не объявлен партией вне закона, противостоит существующему порядку. Бог знает, во что его превратил новояз, но староязовский Шекспир полон индивидуальности, индивидуальных жизней и индивидуальных решений. Шекспир означает прошлое. Но заметьте, что Уинстон Смит пробуждает прошлое на гораздо более опасный лад. За два с половиной доллара он покупает книгу с пустыми страницами кремовой гладкости, неведомой в современном ему мире, — или, если уж на то пошло, в современной Советской России. Еще он покупает архаичный инструмент для письма — ручку с настоящим пером. Он намерен вести дневник. Он считает, что может делать это с известной долей безнаказанности, поскольку его письменный стол стоит в маленьком алькове далеко за пределами видимости телеэкрана. Сперва он пишет все, что в голову взбредет, потом отвлекается и позволяет руке самой водить по бумаге. Опустив взгляд, он видит, что раз за разом, на чистейшем автоматизме написал одну и ту же фразу: «ДОЛОЙ СТАРШЕГО БРАТА». В дверь стучит миссис Парсонс, та самая, у которой засорился сток, но, что касается Уинстона Смита, это вполне может быть уже полиция мыслей. Подойдя к двери, он замечает, что оставил книгу открытой.

«Непостижимая глупость. Нет, — сообразил он, — жалко стало пачкать кремовую бумагу, даже в панике не захотел захлопнуть дневник на непросохшей странице».

Подрывной акт и орудия, которыми он совершен, сливаются воедино. Прошлое — враг парии. Следовательно, прошлое реально. Разобравшись с проблемами миссис Парсонс, он пишет:

«Будущему или прошлому — времени, когда мысль свободна, люди отличаются друг от друга и живут не в одиночку, времени, где правда есть правда и былое не превращается в небыль. От эпохи одинаковых, эпохи одиноких, от эпохи Старшего Брата, от эпохи двоемыслия — привет!»

Мы можем говорить, обращаясь к прошлому, как обращаемся к будущему, — ко времени, которое уже мертво, и ко времени, которое еще не родилось. И то и другое абсурдно, но абсурдность необходима для свободы.

И наоборот, это доказывает, что сама свобода абсурдна.

Да, да. Для некоторых современников Оруэлла свобода, несомненно, была архаичным абсурдом. Великобритания и ее союзники воевали с фашизмом, который был посвящен ликвидации личной свободы, но один из этих союзников подавлял свободу не меньше врага. Когда Советская Россия стала другом демократических стран…

Ненадолго.

Да. Вот тогда люди с трепетной совестью поверили, что война с ним утратила смысл. Вот тогда от англичан требовалось любить Сталина и восхвалять советский строй. Ряд британских интеллектуалов, особенно тех, кто был связан с левым журналом «Нью стейтсмен», даже проповедовали тоталитаризм сталинской модели. Например, редактор самого журнала Кингсли Мартин. Точку зрения Мартина на советского вождя Оруэлл суммировал приблизительно так: Сталин совершал ужасающие действия, но в целом они служили делу прогресса, и нельзя позволить заслонить этого факта нескольким миллионам расстрелов. Цель оправдывает средства. Это очень современный подход. Оруэлл действительно полагал, что большинство британских интеллектуалов склонны к тоталитаризму.

Он зашел слишком далеко.

Сами подумайте… В природе интеллектуала быть прогрессивным, иными словами, он обычно поддерживает ту политическую систему, которая принесет скорые перемены для простого люда, а это, в свою очередь, предполагает презрение к неповоротливому старому демократическому прогрессу с его терпимостью к оппозиции. Любая государственная машина способна перемолоть прошлое и создать рациональное будущее. Очень интеллектуальная идея. Были даже интеллектуалы, которые казались Оруэллу «фашистами», так они были влюблены в авторитаризм или по меньшей мере так готовы его терпеть — писатели вроде Элиота, Йейтса, Ивлин Во, Роя Кэмпбелла, даже Шоу и Уэллса, но те интеллектуалы, кто не был фашистом, обычно бывали коммунистами, что — если говорить о государственной власти, репрессиях, однопартиной системе и так далее — сводилось к тому же самому. Термины «фашизм» и «коммунизм» не отражают истинной полярности. Оруэлл считал, что они оба подпадают под одну категорию с названием вроде «олигархический коллективизм».

И тем не менее любая прогрессивная мысль — плод труда интеллектуалов. Без интеллектуалов, без их призывов к социальной справедливости, устранению мотива прибылей, к равным доходам, к уничтожению наследственных привилегий и так далее — разве вообще возможен прогресс?

Но так ли уж бескорыстны их разговоры о прогрессе? Оруэлл, как и Артур Кестлер, достаточно хорошо понимал движущие пружины европейской власти. Обоим казалось, что ни один человек не стремится к политической власти из чистого альтруизма. Кестлера отправила в тюрьму система, которую он поддерживал. Оруэлл сражался за свободу в Испании, и ему пришлось спасаться бегством, когда русский коммунизм осудил каталонский анархизм. Интеллектуалы с политическими амбициями должны вызвать подозрение. Ведь в свободном обществе интеллектуалы относятся к непривилегированным. Что они предлагают — как учителя, лекторы и писатели, — не пользуется большим спросом. Если они пригрозят отказать в своем труде, никто особо не обеспокоится. Отказаться публиковать томик белых стихов или проводить семинар по структурной лингвистике — совсем не то что перекрыть поставки электричества или остановить автобусы. Им не хватает власти босса-капиталиста, с одной стороны, и власти профсоюзного босса — с другой. Они разочаровываются. Чисто интеллектуальные удовольствия кажутся им неадекватными. Они становятся революционерами. Революции, как правило, плоды трудов недовольных интеллектуалов с даром к пустой болтовне. Интеллектуалы идут на баррикады во имя крестьянина или рабочего. Ведь «Интеллектуалы всего мира объединяйтесь» — не слишком вдохновляющий лозунг.

Но почему Оруэлл боялся интеллектуалов? Ведь не интеллектуалы сидели в лейбористском правительстве конца 1940-х годов.

Нет. Лидеры лейбористов не относились к приверженцам «Нью стейтсмена». У них не было желания превратить Великобританию в миниатюру сталинской России. Но поговаривали — а возможно, больше, чем только поговаривали, — об опасности усиливающегося государственного контроля, разрастающейся бюрократии, обесценивания индивидуальности, которая неизбежно следует из доктрины равенства. Строго говоря, социалистическое правительство может осуществить свой идеал тотальной государственной собственности, если получит бессрочный мандат. Сама идея социализма недемократична, если под демократией мы понимаем противостоящие друг другу партии, свободу волеизъявления и периодические всеобщие выборы. Парламент все больше превращается в место для проталкивания партийных законопроектов и игнорирования таких вопросов, как права индивида, для защиты которых и существуют главным образом члены парламента. Оруэлл не дожил до компромисса, который представляет собой английский социализм сегодня: минимальная государственная собственность, система социального обеспечения, которая обходится слишком дорого, масса «уравнивающих» законов, которые нелегко провести в жизнь, и неизбежное ущемление индивидуальных — как противоположных коллективным — устремлений. Но даже в те первые упоительные дни социализма концепция ангсоца не могла бы зародиться — разве только на квартире какого-нибудь университетского лектора.

Вы думаете, это был чисто ономастический выверт?

Да, совершенно циничное присвоение вполне почтенного названия и его опошление. После Гитлера кто-нибудь вспоминает национал-социализм без содрогания? Связь между английским социализмом 1948 года и ангсоцем 1984 года чисто номинальная. Вообразите: группа интеллектуалов вокруг «Нью стейтсмена» захватила не только Великобританию, но и весь англоговорящий мир. Поскольку Англия, или Взлетная полоса I, оказывается всего лишь придатком Америки, следует предположить, что олигархи из «Нью стейтсмена» сначала одержали верх в Соединенных Штатах и уж затем, наделенные властью, вернулись домой. Не может быть ничего абсурднее, и Оруэлл это понимает. Была великая ядерная война, но после нее большая часть викторианского Лондона еще стоит — опять же абсурд. Сохранились смутные воспоминания о политических чистках в пятидесятые годы, но личные воспоминания Уинстона Черчилля — да и практически всех остальных — имеют оттенок тускнеющего сна. Абсурд. Всех как будто охватила амнезия, даже когда они не практикуют «самостоп». Своего рода отражение это находит в нашей готовности признать, что мы не знаем и что нам нет дела до того, как совершилась революция. Это просто необходимый прием, чтобы привести к власти интеллектуалов. Абсурдно, комично. Я возвращаюсь к тому, с чего начал.

Так, по-вашему, в «1984» нет ничего «тысяча девятьсот восемьдесят четвертого»? Что все уже было в 1948 году и только ждало своего часа?

В каком-то смысле да. Достаточно было импортировать в Великобританию то, что в реальности существовало лишь в газетах или официальных заявлениях, — пытки или концентрационные лагеря. Интеллектуальный тоталитаризм следовало реализовать средствами художественной литературы. Но романы действительно пишутся на основе повседневного опыта, и недовольство Уинстона Черчилля вызвано тем, что вызывало недовольство и у нас: грязные улицы, ветшающие здания, тошнотворная еда в заводских столовых, правительственные лозунги на стенах…

Лозунги вроде «СВОБОДА — ЭТО РАБСТВО» или «НЕВЕЖЕСТВО — ЭТО СИЛА»?

У нас они тогда были не совсем такие. Те, что вы назвали, чистой воды нацистская Германия. Но помню, что, когда я только-только демобилизовался и вернулся домой из-за границы, на первом же правительственном плакате мирного времени, какой я увидел, была изображена осунувшаяся горюющая женщина в черном, а подпись под ней гласила: «НЕ ПУСКАЙ СМЕРТЬ НА ДОРОГИ». Разумеется, кто-то зачеркнул лозунг и подписал ниже: «ОНА ГОЛОСОВАЛА ЗА СОЦИАЛИСТОВ». Мы привыкли к плакатам, которые вывешивало Министерство информации, по большей части топорным, далеким от тонкой двусмысленности плакатов ангсоца: «ВАШЕ УСЕРДИЕ, ВАШЕ ТЕРПЕНИЕ, ВАШЕ УПОРСТВО ПРИНЕСУТ НАМ ПОБЕДУ». «Вы» и «мы» — понимаете? Неудивительно, что все мы стали чертовски пурпурными. «БУДЬ КАК ПАПА, ДЕРЖИСЬ МАМЫ». Это едва не вызывало бунт среди работающих матерей. Лозунги стали частью британского образа жизни. Оруэлл не дал нам ничего нового.

Разве предостережение не было новым?

Какое предостережение? Он говорил нам лишь то, что сказал Англии эпохи Кромвеля Мильтон: держитесь за свои свободы. Возможно, Оруэлл даже этого не сказал. Он играл в интеллектуала, создавая действующую модель утопии или какотопии. Скорее он хотел показать, как далеко можно зайти, прежде чем рухнет тщательно выстроенная структура. А ведь он уже заставил животных разыграть Октябрьскую революцию. Еще одна игра. Он изображал из себя Свифта de nos jours[6]. Стройте собственное жуткое будущее, развлекайтесь. Все сработало, и Оруэлл должен быть доволен. Но удовольствие не имеет никакого отношения к политике.

Спасибо, мистер э…

Размышления об ангсоце

Нет сомнения, что Океанией правит олигархия утонченных интеллектуалов. Она культивирует слегка солепсистскую философию, она знает, как манипулировать языком и памятью и посредством их природой воспринимаемой реальности, и она всецело сознает, по каким причинам жаждет власти. Она научилась подавлять личные амбиции в интересах личного правления. В Океании нет ни гитлеровского, ни сталинского культа личности: Старший Брат — вымысел, фиктивная личность и потому бессмертен, а с ним и те, кто ему сопричастен. Олигархия научилась примирять противоположности не через диалектику, которая диахронична и признает отсутствие контроля над временем, но через технику синхронного двоемыслия. Ангсоц — первый профессиональный правящий режим и, следовательно, последний.

Его доктрины основаны не просто на этике, а на метафизике. Что политическая система в силу логики коренится в концепции реальности, разумеется, восходит еще к Платону. Особенность восприятия ангсоцем реальности заключается в том, что его метафизика уместна для отдельного разума, но не коллективного. Прежде чем метафизика обретет всеобщую значимость, коллектив должен научиться мыслить как единый разум.

Солипсизм — термин, происходящий от латинских слов «solus» и «ipse» (буквально его составные части означают «одинокое «я» или «я» само по себе»). Солипсизм постулирует, что реальность существует только в рамках «я» или, более логично, что познанию и верификации поддается только «я». Следовательно, нельзя предполагать, будто что-то во внешнем мире имеет независимое бытие. Солипсизм идет дальше простого идеализма, который постулирует, что разум реален, а материя не более чем идеи, но не обязательно отвергает существование многих разумов и в конечном итоге постулирует наличие всеобъемлющего божественного разума. Солипсизм учит, что невозможно доказать бытие разумов иных, нежели solus ipse. Однако он все-таки допускает временную или частичную прерывистость индивидуального разума, чтобы отрицать логику, признавать противоречие или непоследовательность. Если одиночный разум реален, его воспоминания не могут быть иллюзорными. Прошлое не зыбко и не приспособляемо: в рамках разума оно обладает истинным бытием и не может быть изменено настоящим. Математические формулы неизменны, то есть 2 + 2 всегда равно 4. Коллективному солипсизму ангсоца до этого нет дела. 2 + 2 иногда равны 4, но с той же вероятностью могут дать 3 или 5. Звучит безумно. Но партия учит, что безумие — атрибут индивидуального разума, который отказывается слиться с коллективным и принять его точку зрения на реальность. Уинстон Смит цепляется за простую арифметику как за истину, неподвластную даже партии, но часть его процесса реабилитации заключается в том, чтобы учиться убеждать себя (а не просто механически принимать), что 2 + 2 равно тому, что говорит партия. Шекспир, предвидевший многое, предвидел следующее:

КАТАРИНА: Как «месяц»? Солнце! Это свет дневной.

ПЕТРУЧЧО: Я говорю — как ярко месяц светит.

КАТАРИНА: А я скажу: как ярко светит солнце.

[…]

ПЕТРУЧЧО: Я говорю, что это месяц.

КАТАРИНА: Месяц.

ПЕТРУЧЧО: Вздор! Это свет ликующего солнца.

КАТАРИНА: Хвала Творцу! Конечно, это солнце.

А может и не солнце, — как ты хочешь;

Твои слова изменчивы, как месяц,

Зови, как хочешь, так оно и будет,

И так его я буду называть[7].

Строптивого Уинстона Смита следует укротить, и О’Брайен выступает в роли его Петруччо.

Солипсизм партии гораздо здоровее и разумнее (и уж, конечно, гораздо последовательнее) всего, что, как традиционно считалось, охватывает данный термин. Можно сказать, что solus ipse заключал в себе пространство, но время лежало за его пределами и являлось одним из условий его бытия. Но логически следует, что единичный разум, если является единственной реальностью, должен содержать в себе все, включая время. А также саму логику. Чувства — лишь инструменты на службе «я», и небезупречны. Существование обмана чувств никто не станет отрицать. Как мы отличаем иллюзию от реальности? Неразумно полагаться исключительно на органы. Только «я» — эта нематериальная, верифицируемая сущность — способна установить, что реально, а что нет. Чтобы наделить «я» этим единственным атрибутом, который требуется, чтобы оно стало конечной реальностью — фиксированной, неизменной, бессмертной, богоподобной, — необходимо только сделать это «я» коллективным.

Почему-то эта идея бессмертной, всемогущей, вездесущей, всеконтролирующей человеческой сущности скорее ободряет, чем вселяет уныние. История человека — это история его упорной борьбы за контроль над своим окружением, и поражение всегда является следствием ограниченности отдельного индивида, чей мозг устает, а тело стареет. Возвысьте коллективное и принизьте индивидуальное, и история превратится в череду человеческих побед. Чем, собственно, и является история ангсоца.

Чтобы коллектив функционировал как единый разум, все его члены, или ячейки, должны быть едины относительно того, что они видят и помнят. Для того чтобы привести индивидуальные наблюдения и память к тому, что, согласно постановлению партии, в каждый данный момент является истиной, используется методика, получившая название двоемыслие. Реальность приравнивается к актуальному моменту. Прошлое не определяет настоящее, это настоящее модифицирует прошлое. Все не так чудовищно, как кажется. Память коллективного разума должна содержаться в записях архивов, а в природе архивов — чтобы их меняли. Сделаем еще шаг: прошлого не существует, а потому мы вольны его создавать. Когда одно созданное прошлое вступает в конфликт с другим, в дело вступает двоемыслие. Формальное определение ему дано в книге, приписываемой Эммануэлю Голдстейну, необходимому, а потому неубиваемому врагу общества Океании, и озаглавленной «Теория и практика олигархического коллективизма»:

«Двоемыслие означает способность одновременно держаться двух противоположных убеждений. Партийный интеллигент знает, в какую сторону менять свои воспоминания; следовательно, сознает, что мошенничает с действительностью; однако при помощи двоемыслия он уверяет себя, что действительность осталась неприкосновенна. Этот процесс должен быть сознательным, иначе его не осуществишь аккуратно, но должен быть и бессознательным, иначе возникнет ощущение лжи, а значит, и вины. Двоемыслие — душа ангсоца, поскольку партия пользуется намеренным обманом, твердо держа курс к своей цели, а это требует полной честности. Говорить заведомую ложь и одновременно в нее верить, забыть любой факт, ставший неудобным, и извлечь его из забвения, едва он опять понадобится, отрицать существование объективной действительности и учитывать действительность, которую отрицаешь, — все это абсолютно необходимо».

Существование книги Голдстейна, в той же мере детища партии, как и самого Голдстейна, можно считать актом двоемыслия очень тонкой природы. Устами вымышленного врага партия практически обвиняет саму себя во лжи. Она раскрывает мотив обмана, стоявший за тем, чтобы говорить правду. Она объединяет два несовместимых процесса: сознательное и бессознательное. Она — вместилище всех добродетелей и одновременно признает возможность вины. Двоемыслие используется для определения двоемыслия.

Двоемыслие не должно вызывать ни смеха, ни содрогания как пугающая фантазия автора. Оруэлл сознавал, что практически формулирует мыслительный процесс, который человечество всегда находило «абсолютно необходимым», и не только мыслительный процесс: мы даже не подозреваем, насколько привыкли соединять противоположности в нашем эмоциональном и даже чувственном восприятии. «Odi et amo», — писал Катулл, «ненавижу и люблю» один и тот же предмет в одно и то же время. Оруэлл сам как-то указал, что мясо одновременно вкусно и отвратительно. Сексуальный акт совершают по доброй воле, при этом к нему побуждает биологическая потребность; он экстатичен эмоционально, но животен по своей природе. Рождение — начало смерти. Человек — двойственное существо, в котором плоть противостоит духу, а инстинкт — устремлениям. Оруэлл очень четко сознает собственную двойственность. Он был одновременно Эриком Блэром[8] и Джорджем Оруэллом, выходцем из правящего класса, который стремился отождествить себя с рабочими, интеллектуалом, не доверявшим интеллектуалам, словесником, не доверявшим словам. Двоемыслие, хотя и представлено как инструмент подавления, кажется вполне разумной методикой. Наше собственное отношение к двоемыслию неизбежно двоемысленно.

Едва ли найдется хотя бы одно человеческое переживание или ощущение, которое не было бы амбивалентным. Философы ангсоца практически говорят: мы признаем, что человеческая жизнь отчасти вопрос жонглирования противоположностями. Мы хотим создать новую человеческую сущность, коллективную, которая функционировала бы как единый организм. Единства мысли можно достичь, выковав сознательную технику устранения противоречий (заметьте, что, когда вы дошли до слова «выковать», вам самим пришлось произвести молниеносный акт двоемыслия. В контексте, подразумевающем обман, вы были готовы ухватиться за значение, подразумевающее подделывание чека или денег, но затем вам пришлось вернуться к основному значению слова, то есть к изготовлению металлических предметов, овеянных аурой честности кузнеца). Не позволим контролировать себя феноменам, а будем сами контролировать их. Пусть между прошлым и будущим установится тотальная гармония. Что такое прошлое, эта инертная, плохо понятая масса хаотичных событий, чтобы оно имело право оказывать влияние на солнечную реальность настоящего? Вопрос тут в том, кто кому хозяин.

Двоемыслие — не только достаточно серьезная техника умственного контроля, но еще и мрачная шутка. Как и всех нас, Оруэлла тошнит от лжи политиков, но он сознает, что подобная ложь редко бывает следствием неподдельного цинизма или презрения к массам. Политик целиком и полностью предан своей партии и должен искать способы представить худшее дело лучшим. Он не хочет лгать, но должен. Он может избегать откровенной лжи посредством плетения словес или эвфемизмов, двусмысленностей или невнятных формулировок. Есть только один грех — быть пойманным. Когда люди жалуются на высокие цены и безработицу, им говорят: «Это муки роста будущего процветания». Когда сэра Гарольда Уилсона, в бытность его на посту премьер-министра Великобритании, попросили привести свидетельства экономического прогресса при социалистах, он сказал: «Нельзя количественно измерить рвение». Пентагон склонен прибегать к выражениям вроде «предвосхищающее возмездие», что означает неспровоцированный удар. Коммунисты употребляют термин «демократия», который в их устах значит противоположное тому, что вкладывают в него демократы. Оруэлл иронически сокрушается о нехватке системы, логики и последовательности в высказываниях политиков. В сравнении с дилетантской уклончивостью большинства министров двоемыслие обладает своего рода благородством.

Можно считать, будто ангсоц слишком уверен в собственной силе, чтобы нисходить до нечестной игры. Он не любит словесных туманностей, он настаивает на крайней ясности выражений как в письменной, так и в устной речи. Для этого он создал особую разновидность языка, называемую новоязом. Для новояза характерны грамматическая правильность, простота синтаксиса и словарный запас, лишенный ненужных синонимов и сбивающих с толку нюансов. Сильные глаголы исчезли, и окончания в глагольных формах всегда одинаковы. Сравнительные степени прилагательных всегда строятся по принципу: «правильно, правильнее, самое правильное». Во множественном числе у всех существительных одно окончание. Эта рационализация рано или поздно, вероятно, наступит сама по себе, без вмешательства государства, но ангсоц, присвоивший себе тотальный контроль над любой человеческой деятельностью, был так добр, что ускорил процесс. Ограничение словарного запаса — дар божий или государственный: слишком уж много слов в традиционном языке. «Плохой» — излишнее слово, когда у нас уже есть «нехороший», а усилительные можно создать путем прибавления «плюс» или для большего усиления «плюс плюсовый». «Плюс плюсовый нехороший» — довольно эффективный способ передать «ужасно или крайне дурной», а «плюс плюсовый несветлый» вполне отражает, что такое, в сущности, «кромешная тьма».

Но главная цель филологов ангсоца не обкорнать язык до подобающей простоты, а настолько полно приспособить его для выражения ортодоксальной доктрины государства, чтобы в речь, будь то письменная или устная, не могла бы проникнуть даже тень ереси. «Свободный» еще существует, равно как и «несвободный» или «свободность», но само понятие может быть лишь относительным, как в «свободный от боли». «Свободный» в смысле «политически свободный» в новоязе не имеет смысла, поскольку самой такой концепции больше не существует. Текст о политической свободе вроде Декларации независимости невозможно осмысленно перевести на новояз.

«Мы считаем за самоочевидные истины, что все люди созданы равными и наделены их Творцом определенными неотчуждаемыми правами, к числу которых относятся жизнь, свобода и стремление к счастью. Для обеспечения этих прав людьми учреждаются правительства, черпающие свои законные полномочия из согласия управляемых. В случае если какая-либо форма правительства становится губительной для самих этих целей, народ имеет право изменить или упразднить ее и учредить новое правительство…»

Оруэлл говорит, что самое приближенное, как можно перевести этот пассаж на новояз, будет свести его к одному слову: «мыслепреступление». Полный перевод может быть только переводом идеологическим, при котором слова Джефферсона превратятся в панегирик абсолютному правительству. Давайте попробуем:

«Мы говорим, что истина писаная есть истина неписаная, что все люди одинаковые, что отец и мать сделали так, чтобы они жили свободными от болезней и следующими не за пищей, но за чувством, что пищу съели. Они сотворены такими своими родителями, но Старший Брат делает их таковыми. Старший Брат не может быть убит, но должен быть убит, и на его месте будет он сам…»

Чушь, как и слова о том, что солнце восходит ночью. Или, если уж на то пошло, что Старший Брат «плюс плюсовый нехороший», тогда как по определению таким быть не может.

В 1984-м мы лишь на первой стадии контроля разума посредством языка. Три главных лозунга государства: «ВОЙНА — ЭТО МИР», «СВОБОДА — ЭТО РАБСТВО», «НЕЗНАНИЕ — СИЛА». Оруэлл уже сообщил нам, что слово «свобода» не может иметь ни абсолютного философского, ни политического значения, однако как раз такой смысл это слово несет в партийном лозунге. Более того, государство нетипично остроумным образом задействует парадокс: надо понимать, это последний спазм остроумия перед наступлением бесконечной ночи. Нам, и очень кстати, сообщают, что война — нормальное состояние современности, каким являлся в старые времена мир, и что посредством войны с врагом мы лучше всего учимся любить безмятежность своего порабощения. Выбор образа жизни — невыносимая ноша, агония свободы выбора — звяканье цепей порабощения собственным окружением. Чем больше мы знаем, тем больше оказываемся жертвой противоречий мышления; чем меньше мы знаем, тем лучше способны действовать. Все это верно, и мы благословляем государство за избавление от невыносимой тирании демократии. Мужчины и женщины партии теперь вольны заниматься интеллектуальными играми.

Работа Уинстона Смита как раз и представляет собой такую интеллектуальную игру, причем весьма стимулирующую. Она заключается в выражении двоемыслия через новояз. Он должен исправлять ошибки в старых номерах «Таймс», то есть с точки зрения ангсоца множить ложь и писать новые тексты, которые зачастую превращаются в совершенно новые новостные сообщения на языке, который, сужая поле семантического выбора, способствует изобретательности. (Кстати, можно спросить, почему допускается существование отдельных экземпляров «Таймс», поскольку собирание их для уничтожения сопряжено с огромными сложностями. Почему бы «Таймс» не выходить как стенгазете?) Это так же увлекательно, как составление длинной телеграммы. И действительно, новояз узнаваемо основан на газетном волапюке. Оруэлл, вероятно, упивался перепиской между Ивлином Во и «Дейли мейл», когда это популярное издание послало его освещать конфликт в Абиссинии: «ПОЧЕМУ НЕНОВОСТИ — НЕНОВОСТИ ХОРОШИЕ НОВОСТИ — НЕНОВОСТИ НЕРАБОТА — РАБОТАЙ, УМНИК». Новояз, помоги нам Боже, — забавная штука. И опять же, помоги нам Боже, двоемыслие подразумевает изрядную умственную акробатику. Жить в 1984 году, возможно, опасно, зато не соскучишься.

Возьмем ситуацию с восемьюдесятью пятью процентами общества — с пролами. Идет война, но нет призыва, а единственные упавшие бомбы сброшены правительством — просто чтобы напомнить населению, что идет война. Если товаров потребления не хватает, то это ведь неизбежность военного времени. Зато есть пабы, где пиво продают литровыми кружками, есть кинотеатры, государственная лотерея, популярная журналистика и даже порнография (механически производимая отделом Министерства правды под названием «порносек».) Нет безработицы, денег достаточно, нет деспотичных законов, да и вообще никаких законов нет. Все население, пролы и партийцы наравне, избавлено от преступности и насилия, существующих в обществе демократической модели. Можно совершенно безопасно ходить ночью по улицам, и вас никто не тронет — за исключением, надо полагать, полицейских машин в духе Лос-Анджелеса. Незачем беспокоиться из-за инфляции. Нет такой существенной проблемы нашего времени, как расовая нетерпимость. Как говорит нам Голдстейн:

«В самых верхних эшелонах можно встретить и еврея, и негра, и латиноамериканца, и чистокровного индейца».

Нет глупых политиков, нет нелепой подковерной игры, никто не тратит времени на глупые политические дебаты. Правительство эффективно и стабильно. Даже придуманы меры для устранения из жизни застарелых мук, причиняемых сексом и давлением семейных уз. Стоит ли удивляться, что система повсеместно принята. Уинстон Смит с его хитроумной одержимостью свободой говорить, мол, 2+2=4, и его убеждением, что все, кроме него, шагают не в ногу, — нарыв, гнойник, изъян на гладком теле коллектива. Что его следует излечить от безумия, а не распылить на месте как надоедливого москита, свидетельствует о милосердии государства.

В годы Второй мировой войны Оруэлл имел смелость написать, что ни Гитлера, ни его разновидность социализма нельзя списывать как воплощение зла или заразную болезнь. Он видел привлекательные элементы как в личности фюрера, так и в политической системе, которая вернула самоуважение и национальную гордость целому народу. Написать книгу, подобную «1984», мог только человек, способный оценить положительные стороны олигархии. И действительно, любой интеллектуал, разочаровавшийся в том, какие жалкие плоды принесли столетия демократии, должен относиться к Старшему Брату двоемысленно. И дай ему шанс, когда он увидит, как сотни миллионов живут — радостно, смирившись или без особых возражений — в условиях, которые Запад называет порабощением, интеллектуал вполне может переметнуться и искать умиротворения в той или иной разновидности ангсоца. И доводы против олигархического коллективизма, возможно, основаны вовсе не на невнятной традиции «свободы», а выведены из понимания противоречий внутри самой системы.

В подвалах Министерства любви О’Брайен рассказывает Уинстону про мир, который строит партия:

«Мир страха, предательства и мучений, мир топчущих и растоптанных, мир, который, совершенствуясь, будет становиться не менее, а более безжалостным; прогресс в нашем мире будет направлен к росту страданий. Прежние цивилизации утверждали, что они основаны на любви и справедливости. Наша основана на ненависти. В нашем мире не будет иных чувств, кроме страха, гнева, торжества и самоуничижения. […] Новорожденных мы заберем у матери, как забираем яйца из-под несушки. Половое влечение вытравим. Размножение станет ежегодной формальностью, как возобновление продовольственной карточки. Оргазм мы сведем на нет. Наши неврологи уже ищут средства. […] Не будет различия между уродливым и прекрасным. Исчезнет любознательность, жизнь не будет искать себе применения. С разнообразием удовольствий мы покончим. Но всегда — запомните, Уинстон, — всегда будет опьянение властью, и чем дальше, тем сильнее, тем острее. Всегда, каждый миг, будет пронзительная радость победы, наслаждение от того, что наступил на беспомощного врага. Если вам нужен образ будущего, вообразите сапог, топчущий лицо человека, — вечно…»

От таких слов у Уинстона в жилах стынет кровь, да и язык прилипает к гортани: он не может ответить. Но нашим ответом может стать: человек не таков, простого удовольствия от жестокости ему недостаточно. Интеллектуалу (поскольку только лишенные реальной власти интеллектуалы способны сформулировать подобную концепцию) требуется многообразие удовольствий. Вы говорите, что опьянение властью становится все острее и утонченнее, но мне кажется, вы говорите об упрощении, и это животное упрощение, в силу логики, подразумевает спад интеллектуальной деятельности, которая одна только и способна поддерживать ангсоц. Удовольствия, по природе вещей, не могут оставаться статичны, разве вы не слышали о сокращении возвратов оптовику? Это то самое статичное удовольствие, о котором вы говорите. Вы говорите, мол, сведете на нет оргазм, но как будто забываете, что удовольствие от жестокости — удовольствие сексуальное. Если вы убьете различие между прекрасным и безобразным, у вас не будет шкалы, по которой будет оцениваться интенсивность удовольствия от жестокости. Но на все наши возражения О’Брайен ответит: «Я говорю о совершенно новом человеке и новом человечестве».

Вот именно. Это не имеет никакого отношения к человечеству, каким мы его знали несколько миллионов лет. Новый человек — это что-то из научной фантастики, своего рода марсианин. Требуется удивительный квантовый скачок, чтобы перейти от ангсоца, метафизика которого коренится во весьма старомодном представлении о реальности, а политическая философия связана с привычным тоталитарным государством, к «человеку властному», или как там еще будет называться новая сущность. Более того, этот предполагаемый мир «топчущих и растоптанных» придется совместить с неизменными процессами государственного управления. Хитросплетения государственной машины едва ли совместимы с картинами — не обязательно безумными — изысканной жестокости. Удовольствие власти в значительной степени связано с удовольствием правления, а именно с моделями и способами навязывания индивидуальной или коллективной воли управляемым. «Сапог, топчущий лицо человека, — вечно» — метафора власти, но еще и метафора внутри метафоры. Внимая красноречивым славословиям мечте ангсоца, Уинстон Смит думает, что слышит голос безумия, — голос тем более ужасающий, что от него кольцо сжимается вокруг его собственного душевного здоровья: на такое способна только поэзия, которая на первый взгляд кажется безумием. О’Брайен поэтизирует. Мы, читатели, испытываем дрожь ужаса и возбуждения, но мы не воспринимаем стихотворение всерьез.

Мы все знаем, что ни один политик, государственный деятель или диктатор не ищет власти ради самой власти. Власть — это положение, острие, вершина, присвоение контроля, который, будучи тотальным, приносит удовольствие, которое есть награда власти — удовольствие выбирать, будут тебя бояться или любить, будешь ты причинять вред или творить добро, погонять или давать передышку, терроризировать или одарять благами. Мы распознаем власть, когда видим возможность выбора, не ограниченного внешними факторами. Когда власть проявляется исключительно через зло, мы начинаем сомневаться в существовании выбора и, следовательно, в существовании власти. Высшая власть, по определению, принадлежит богу, и эта власть показалась бы несуществующей, если бы ограничивалась сосланием грешников на муки ада. Любой Калигула или Нерон распознается как временное отклонение, которое не способно удерживать власть долго, которое не может выбирать, а может только разрушать. Злые мечты маркиза де Сада порождены неспособностью достигнуть оргазма обычными способами, и мы соглашаемся, что у него нет иного выбора, кроме как прибегнуть к хлысту или обжигающей яичнице. Он представляется более логичным, чем освобожденный от потребности в оргазме садизм О’Брайена. О’Брайен говорит не о власти, а о плохо изученном заболевании. В силу своей природы заболевание либо убивает больного, либо излечивается. А если этот феномен не болезнь, а новая разновидность здоровья для новой разновидности человечества — пусть так. Но мы принадлежим к старой разновидности человечества, и новая нас не слишком интересует. Убейте нас, бога ради, но давайте не будем делать вид, что нас уничтожает реальность высшего порядка. Нас просто рвет на части тигр или распыляет марсианский луч смерти.

Реальность — внутри коллективной черепушки партии: внешний мир можно игнорировать или формировать согласно ее воле. А что, если подведет электричество, питающее машину пыток, что тогда? Ах так, значит, электричество все-таки каким-то таинственным образом вырабатывается? Что, если закончатся запасы нефти? Способен ли разум утверждать, что они еще достаточны? Науки не существует, поскольку эмпирический метод мышления объявлен вне закона. Технологический прогресс направлен на изготовление оружия или устранение личной свободы. Неврологи ищут средства от оргазма, и следует предположить, что психологи изыскивают все новые способы убить удовольствие и усилить боль. Никакой превентивной медицины, никакого прогресса в лечении болезней, никакой пересадки органов, никаких новых лекарств. Взлетная полоса I беззащитна перед любой неизвестной эпидемией. Разумеется, болезнь и смерть отдельных граждан не имеют большого значения, пока процветает коллектив. «Индивид — всего лишь клетка, — сказал О’Брайен. — Усталость клетки — энергия организма. Вы умираете, когда стрижете ногти?» Однако этот хваленый контроль над внешним миром неминуемо покажется ограниченным, когда неизлечимое заболевание попросит разум выйти вон, дескать, он пережил готовность тела цепляться за жизнь. Разумеется, логично предположить, что тела могут вообще исчезнуть, и Старший Брат окажется в роли Церкви победившей, то есть души или статика душ навечно переместятся в эмпиреи, где не будет плоти, чтобы ее хлестать, и нервов, чтобы заставить орать от боли.

Природа, если ее игнорировать или дурно с ней обращаться, имеет обыкновение проявлять свое недовольство, как некогда напоминала нам реклама маргарина. Загрязнения окружающей среды, как утверждает партия, не существует. Природа отчетливо не согласна. От землетрясений при помощи двоемыслия не отмахнешься. Коллективный солипсизм воплощает гордыню, которую боги естественного порядка вещей быстро накажут неурожаями и эндемическим сифилисом. Оруэлл писал в эпоху, когда атомной бомбы боялись больше, чем разрушения окружающей среды, а потому ангсоц берет свое начало в более ранний, уэллсовский период, когда природа была инертной и податливой, и человек мог делать с ней, что вздумается.

Даже процессы лингвистических изменений — аспект природы, они происходят бессознательно и, как представляется, автономно. Нет гарантии, что созданный государством новояз сможет процветать, не подвергаясь воздействию постепенного семантического искажения, мутации гласных или влиянию более богатого старояза пролов. Если выражение «плюс плюсовый нехороший» или (с макбетовским привкусом) «плюс плюсплюсовый нехороший» применить к плохо сваренному яйцу, потребуется кое-что покрепче для обозначения головной боли. Например, «небольшебратный неангсоцный плюс плюсплюсплюсовый нехороший». «Старшебратный» — в качестве усилительного — может быть столь же нейтральным, как «чертовский». Старшего Брата как единственное божество можно поминать, когда ударишь молотком по пальцу или попадешь под дождь. А это неминуемо его умалит. Уничижительные семантические изменения — обязательная составляющая истории любого языка. Но мы имеем дело с новой разновидностью человека и новой разновидностью реальности. Не следует строить домыслы о том, что не может происходить здесь и сейчас.

«1984» следует воспринимать не только как безделицу в духе Свифта, но и как расширенную метафору предчувствия. Как проекция возможного будущего оруэлловская картина имеет исключительно фрагментарную ценность. Ангсоц не может возникнуть, это нереализуемый идеал тоталитаризма, который неполноценные человеческие системы всего лишь неуклюже имитируют. Это метафорическая власть, которая существует вечно, а роман Оруэлла все еще остается апокалиптическим сводом наших худших страхов. Но откуда у нас эти страхи? Мы так чертовски пессимистичны, что нам почти хочется возникновения ангсоца. Нас пугает государство… всегда государство. Почему?

Какотопия (Страна зла)

«Где бы ты ни был, ты всегда должен работать. Никогда нет оправдания праздности. Нет ни таверн, ни публичных заведений, ни домов терпимости. Нет шансов соблазна, нет мест для тайных встреч. Ты у всех на виду. Ты не только должен работать и работать, ты должен правильно использовать свободное время».

Это приблизительный перевод из «Утопии» сэра Томаса Мора. В латинском оригинале выглядит не так скверно. А на расхожем английском приобретает привкус ангсоца. Сам термин «утопия», придуманный Мором, всегда наводил на мысль о привольности и комфорте, стране лотоса, но означает он лишь вымышленное общество, будь то хорошее или дурное. Греческие элементы, составляющие это слово, — «ou», что значит «не» или «нет», и «topos», что значит «место». В сознании многих «ou» подменяется «eu», что означает «хороший, добрый, приятный, выгодный». Утопии противопоставляли дистопию, но оба термина подпадают под утопическую шапку. Я предпочитаю называть воображаемое общество Оруэлла какотопией — в духе какофонии или какодемона. Звучит хуже, чем дистопия, и незачем говорить, что ни одного из этих терминов не найдешь в новоязе.

Большинство картин будущего какотопичны. Джордж Оруэлл был страстным приверженцем какотопических домыслов, и его «1984» можно считать финалистом конкурса «Худший из воображаемых миров». Его роман идет с большим отрывом, а второй в списке худших ночных кошмаров выглядит несколько выдохшимся, но без этой книги Оруэлл вообще, возможно, не захотел бы соревноваться.

Речь идет о книге «Мы» Е. И. Замятина. Оруэлл написал на нее рецензию, опубликованную в «Трибьюн» 4 января 1946 года, наконец, заполучив книгу в руки через несколько лет после того, как услышал о ее существовании. Эта книга всегда была малодоступной и тем, что сегодня ее можно прочесть на большинстве языков, обязана своему влиянию на Оруэлла. По всей очевидности, в русском оригинале ее не найти. Русский романист и литературный критик Евгений Замятин умер в 1937 году в Париже. Арестованный в 1906 году царским правительством, он в 1922-м был помещен в ту же камеру того же коридора той же тюрьмы большевиками. Он не любил большинство правительств и склонялся к своего рода примитивному анархизму. Название книги как будто отсылает к лозунгу отца анархизма Бакунина: «Я не хочу быть я, я хочу быть мы». Это как будто означает, что антитезой могущественному централизованному государству является не индивид, а свободная анархистская коммуна.

Роман «Мы» был написан около 1923 года[9]. Роман не про Россию, более того, он не рисует — даже иносказательно — какую-либо существующую политическую систему, но ему отказали в публикации на том основании, что он идеологически опасен. Нетрудно понять почему — невзирая на бурный полет фантазии и отдаленность времени действия. Роман переносит нас в двадцать шестой век, и местом действия является некая утопия, граждане которой настолько утратили индивидуальность, что известны исключительно как «нумера». Они носят униформу и называются не человеческими существами, а «юнифами». Поскольку оруэлловский телеэкран еще не изобретен, они живут в стеклянных домах, чтобы государственной полиции, известной как «хранители», легче было за ними наблюдать. Они едят синтетическую пищу, а для отдыха и развлечения маршируют под государственный гимн, ревущий из громкоговорителей. Есть пайковая книга секса с розовыми карточками, и партнер по акту подписывает квитанцию. Единым государством управляет личность настолько же далекая и смутная, как Старший Брат: она известна как Благодетель. К власти Благодетель приходит в результате голосования, но у него нет оппонентов.

Философия единого государства проста. Невозможно быть счастливым и свободным одновременно. Свобода навязывает муки выбора, и Бог в своем бесконечном милосердии постарался устранить эти муки, заключив Адама и Еву в прекрасном саду, где они имели все необходимое. Но они съели запретный плод выбора, были изгнаны из сада, и за свободу воли им пришлось заплатить несчастливостью. Долг всех хороших государств — вернуть Рай и выжечь змея свободы.

Герой-рассказчик — Д-503, инженер, который старается быть хорошим гражданином, но, к ужасу своему, обнаруживает, что в нем прорываются атавистические импульсы. Он влюбляется, что воспрещено. Хуже того, он влюбляется в женщину I-330, которая возглавляет подпольное движение сопротивления, предающееся таким порокам, как табак, алкоголь и использование воображения, последнее объявлено государством болезнью. Д-503, не являющемуся истинным революционером, дают шанс избавиться от воображения посредством рентгеновского облучения. Излечившись, он выдает заговорщиков полиции и безразлично наблюдает, как пытают I-330. В конечном итоге все диссиденты казнены — при помощи Машины Благодетеля, которая превращает их в облачко дыма и лужицу воды, их в буквальном смысле ликвидируют — от латинского «liquid», что значит «жидкость». Оруэлл замечает:

«Казнь, по сути, человеческое жертвоприношение, и сцене, в которой она описывается, намеренно приданы черты жуткой рабовладельческой цивилизации древнего мира. Налицо интуитивное понимание иррациональной стороны тоталитаризма: человеческие жертвоприношения, жестокость ради жестокости, преклонение перед вождем, которому приписываются божественные атрибуты, — все это ставит книгу Замятина выше романа Хаксли».

Речь идет, разумеется, о романе «О дивный новый мир» Олдоса Хаксли, написанном, как и «1984», под влиянием «Мы». Оруэлл отвергал «Дивный новый мир» как возможный чертеж даже отдаленного будущего, обвиняя Хаксли в недостатке «политической сознательности». Следует помнить, что Хаксли описывает утопию, где, как и у Замятина, свобода принесена в жертву счастью. Возможно, памятуя о суровой критике преподобного доктора Джонсона, осуждавшего свободное употребление этого термина, которым обозначают как радости небесные, так и упоение маленькой девочки новым платьем, лучше подошло бы выражение «довольство». Пренатальные биологические методы и формирование инстинктов по Павлову позволяют гражданам будущего испытывать удовлетворение участью, дарованной им государством. Равенства не существует. В обществе существует пять жестких каст, начиная от альфа-плюс, то есть интеллектуалов, до эпсилонов-минус, то есть почти слабоумных, а невозможность движения между кастами биологически встроена в систему. Семья, которая, по выражению Зигмунда Фрейда, более всего другого повинная в неудовлетворенности человека, уничтожена; дети выращиваются в пробирках, любой секс беспорядочен и стерилен. Это тотально стабильное общество, в котором доминантной философией является гедонизм. Но Оруэлл считает, что подобное общество недостаточно динамично, чтобы протянуть сколько-нибудь долго.

«Нет ни жажды власти, ни садизма, ни каких-либо тягот. У тех, кто наверху, нет веского мотива оставаться у руля, и хотя все бессодержательно счастливы, жизнь стала настолько бессмысленной, что трудно поверить, как такое общество вообще способно существовать».

Иными словами, погоня за счастьем бессмысленна. А свобода? Надо полагать, борьба за нее имеет смысл. Оруэлл не может представить себе общество, чьи правители не руководствуются желанием навязать свою стопроцентно злонамеренную волю управляемым. Это и есть его «политическая сознательность». Динамика общества заключается в сопротивлении управляемых воле правителя, правителя такое сопротивление устраивает, поскольку рассматривается как враждебное побуждение, требующее подавления и всех вытекающих из него садистских удовольствий. Когда Оруэлл утверждает, что общество как раз таково, на его стороне история. Почему одни стремятся править другими? Не ради блага этих других. Держаться такого убеждения — значит проявлять «политическую сознательность».

Однако существовали утописты, например Г. Уэллс, которые верили, что возможно построить справедливое общество. «1984» — издевка над уэллсовским будущим, над невинной картиной мира эллинистической (и муссолиниевской) архитектуры, рациональной одежды и сберегающих работу устройств, над миром, где правит разум, а такие низкие инстинкты, как жажда власти и проявления жестокости, сурово подавляются. Будь Оруэлл взаправду англиканским священником, он бы знал, каким термином это определить. Он назвал бы социалистическое общество, в котором победил научный социализм, «пелагианским».

Термины «пелагианский» и «августинианский» хотя и относятся к теологии, полезны для обозначения двух полюсов в представлении человека о собственной природе. Британский монах Пелагий, или Морган (оба имени означают «человек моря»), стоял у истоков ереси, осужденной церковью в 416 году н. э., которая, однако, никогда не переставала оказывать влияние на нравственную философию Запада. Выдвигаемая им концепция человека большинству кажется чудовищно неубедительной, хотя она и является частью традиционной христианской доктрины. Согласно традиционной доктрине, человек приходит в мир, отягощенный первородным грехом, который он бессилен превозмочь исключительно своими силами, и ему требуется искупление Христа и Божья милость. Первородный грех предполагает некую человеческую предрасположенность ко злу, к преступлению неповиновения, совершенному Адамом в Райском саду. Как напоминает нам Замятин, Адам не желал быть счастливым, он желал быть «свободным». Он желал себе свободы воли, то есть права выбирать между тем или иным поступком — по сути, речь идет о выборе между поступками, относительно которых может быть вынесено нравственное суждение. Он не осознавал, что, обретя свободу, с большей долей вероятности выберет ложное, нежели верное. Он будет заботиться об удовлетворении собственного эго, а не о том, что угодно Господу. Тем самым он навлек на себя Божью кару, отменить которую способна лишь Божья милость.

Пелагий отрицал эту ужасную предопределенность. Согласно его концепции, человек способен выбрать спасение в той же мере, что и проклятие: он не предрасположен к греху, первородного греха вообще не существовало. Впрочем, человек не обязательно предрасположен и к добру, факт полной свободы выбора сделал его нейтральным. Он способен — без препятствий в виде изначально грешной своей природы — вести жизнь праведную и собственным усилием заслужить себе спасение. Приводя новые аргументы в защиту ортодоксальной доктрины первородного греха и необходимости молиться о Божьей милости, святой Августин, епископ Гиппонский, громогласно осудил Пелагия. Но и за более чем пятнадцать столетий не смог заставить его замолчать.

Лишив эту точку зрения на человека религиозной составляющей, мы обычно забываем про грех и сосредотачиваемся на том, что хорошо и что плохо для общества. Уэллсовская разновидность пелагианства винила в преступных импульсах среду. То, что священники называли «первородным грехом», есть реакция на бедность, трущобы, вынужденные невежество и нищету. Научный социализм с корнем вырвет то, что зовется преступностью. Человек не просто нравственно нейтрален: будучи общественным животным, он хочет быть «хорошим» или ответственным членом общества; мешает ему лишь среда. Но если существуют миряне-пелагианцы (хоть их и меньше, чем было до приблизительно 1933 года), мирян-августинианцев как будто нет и в помине. Те, кто отрицает возможность нравственного прогресса, кто утверждает, что деструктивные, похотливые устремления в человеке есть греховный аспект его природы, в силу необходимости стоят на позициях традиционной теологии. Если возможно сделать что-то для улучшения человека, оно должно исходить извне — от Бога, или Жизненной Силы, или чудесного внеземного вируса, принесенного нам НЛО.

Однако полярность этих мировоззрений далеко не такая уж застывшая. Все мы — пелагианцы и августиниацы разом, будь то в разные циклические фазы или — посредством своего рода двоемыслия — в одно и то же время. Оруэлл был пелагианцем в том, что был социалистом, и августинианцем, когда создал ангсоц. Иногда кажется, что политическая жизнь в свободном обществе проистекает согласно следующему циклу: в результате пелагианской веры в прогресс к власти приходит тот или иной либеральный режим, который дает слабину, когда люди начинают восприниматься как неспособные к самосовершенствованию и не дотягивают до либерального идеала; либеральный режим рушится, и на смену ему приходит режим авторитарный, в котором людей насильно делают хорошими; затем люди начинают казаться не такими дурными, как учит августинианская философия; снова открывается дорога к возвращению либерализма. Мы склоняемся к августинианству, когда испытываем отвращение к собственному эгоизму, и к пелагианству, когда нам кажется, что мы вели себя хорошо. Свобода воли существенно необходима для пелагианства; детерминизм (из-за первородного греха мы не вполне в ответе за собственные поступки) — для августинианства. Никто из нас не знает наверняка, насколько мы свободны на самом деле.

Обращаясь к двум противоположным, но взаимопроникающим теологическим доктринам, мы обнаруживаем, что заигрываем с такими понятиями, как «добро» и «зло». Оторванные от своего основания, они, как правило, становятся семантически размытыми, не утрачивая при этом свою эмоциональную окраску. Становится неловко, когда слышишь слова «добро» и «зло» из уст политика, и чуть менее — хотя все равно тревожно, — когда он жонглирует выражениями «правильно» и «неправильно». Строго говоря, нравственная двойственность, представленная этими словами, вполне укладывается в сферу деятельности государства, тогда как добро и зло относятся к теологическим константам. Что правильно, а что неправильно? То, что говорит государство. Правильно ненавидеть Остазию, но в следующее же мгновение неправильно ее ненавидеть. Правильно есть картошку в период изобилия и неправильно — в период нехватки продовольствия. Консерваторы неправы, а мы, социалисты, правы — вопрос лишь в подходе. Законы государства вечно меняются, а с ними ценность правильного и неправильного. Необходимость противопоставить неизменные ценности переменчивым суждениям государства вызывает у нас готовность говорить, что принятие одного закона есть добро, пусть даже это неправильно, а принятие другого — зло, хотя сам по себе закон правильный.

Всегда проще приводить примеры зла, чем добра. Августинианец может сказать: это неизбежно, поскольку зло в нашей природе, а добро нет. И вообще «добро» слово с широким спектром значений, мы легко спутаем нравственное добро с тем, что за отсутствием лучшего термина должны называть эстетическим добром. Одна из величайших человеческих загадок якобы заключалась в нацистских лагерях смерти. Некий комендант, надзиравший за уничтожением тысяч евреев, шел домой слушать, как его дочь играет сонаты Шуберта, и плакал от чистейшей радости. Как такое возможно? Как могло существо, столь приверженное злу, без труда переходить в мир божественного добра? Ответ заключается в том, что «добро» музыки не имеет никакого отношения к этике. Искусство не возносит нас к доброте и праведности. Оно нравственно нейтрально, как вкус яблока. Вместо того чтобы распознать словесную путаницу, мы размышляем над аномалией или, подобно Джорджу Стейнеру, заявляем, что любовь к искусству делает людей менее восприимчивыми к нравственным императивам.

«Люди, плакавшие над Вертером или Шопеном, сами того не подозревая, шли через буквальный ад».

Никакой загадки тут нет.

Что мы имеем в виду, говоря «Бог есть добро»? Надо полагать, что Бог добр и лично трудится над своим творением, чтобы обеспечить его счастье. Но такое трудно вообразить и еще труднее в такое поверить. Гораздо проще считать Божье «добро» в чем-то аналогичным «добротности» стейка на гриле или симфонии Моцарта — оба приносят бесконечное и острое удовольствие, более того, они самодостаточны, учитывая, что симфония слышит саму себя, а поедаемое есть также и поедаемый. «Доброта» искусства — лучшая метафора божественной доброты.

«Добро» музыкального произведения и «добро» благородного поступка имеют одну общую черту — незаинтересованность. Так называемый добрый или хороший гражданин лишь подчиняется законам, принимая на веру, что государство приказывает ему считать правильным или неправильным. Добро не имеет отношения к гражданственности. Оно творится не в силу повиновения закону, не для того, чтобы добиться похвалы или избежать наказания. Добрый поступок — поступок альтруистичный. О нем не трубят, и он не ищет себе награды. Вероятно, можно углядеть вымышленную связь между добром Девятой симфонии Бетховена (написанной в глухоте, болезни, нищете и бедности) и добротой святого, который отдает свой плащ нагому, обнимает прокаженного, умирает, чтобы спасти других. Но добро Бетховена вне сферы поступков, в которой осуществляет свое добро святой. Искусство — видение рая, дарованное безвозмездно. Будучи квазибожественным, оно вне человеческих забот и интересов. В отличие от Рая христианской доктрины оно доступно в равной мере нравственно злым и нравственно добрым, оно — своего рода эквивалент Божьей милости святого Августина, даруемой беспристрастно. И в глазах узколобого моралиста это делает его подозрительным.

Что же тогда добрый поступок? Одеть нагого, ухаживать за недужным, кормить голодного, учить невежественного. Эти отдельные поступки можно обобщить как стремление содействовать или вернуть живому организму присущую ему способность свободно функционировать в рамках его естественной среды. Эти поступки всегда добры, но не всегда правильны. «Незнание — сила» — провозглашает ангсоц. Нацисты говорили: пусть евреи мерзнут, голодают и мрут. Добрый поступок не признает расовых или иных различий между теми, кому он пойдет во благо. Добро — излечить сломанное крыло птицы или спасти жизнь гауляйтеру. Добро святого характеризуется его полной незаинтересованностью; добро людей, не столь возвышенных, может иметь мотивы смешанные, недопонятые, неосознанные; но добрый поступок имеет обыкновение выходить из-под контроля и не иметь отношения к целесообразности, политике или закону. Добрые намерения, как нам хорошо известно, могут иметь дурные последствия. Попав в катастрофу на железной дороге, Чарлз Диккенс вливал бренди без разбору в глотки раненых, тем самым прикончив несколько человек. Однако он не был убийцей. Но способность совершить поистине добрый поступок связана с высокой степенью интеллекта и большими знаниями. Прогресс можно считать постепенным преумножением способности человека понимать побуждения и отличать свободные добрые намерения от зла невежества.

В чистейшей своей форме зло, как и добро, имеет тот же атрибут незаинтересованности. Если добро содействует свободному проявлению сил и возможностей человеческого организма, то зло — неизбежно — должно стремиться к ограничению этой свободы. Если мы пелагианцы, то принимаем, что человек наделен полной свободой нравственного выбора. Устранить этот выбор — значит обесчеловечить. Зло наиболее ясно проявляет себя, когда упивается превращением живой души в манипулируемый объект. Обречь на смерть — достаточное зло, но пытка всегда считалась много худшим. Государство в значительной мере заинтересовано в обесчеловечивании. Оно имеет тенденцию присваивать себе власть в вопросах нравственного выбора и не стремится гарантировать, чтобы индивид принял решение сам. Существенно необходимо, чтобы стоящие у власти ясно понимали разницу между волей правителя и волей управляемых. В идеале воля правителя должна быть абсолютно свободной; воля управляемых — более или менее свободной, согласно большей или меньшей авторитарности режима. Государство — инструмент, посредством которого правитель осуществляет власть над управляемыми. Исходя из того, что при отправлении своей функции этот инструмент должен встречать как можно меньше сопротивления, можно сказать, что воплощенное в государстве зло никогда не может быть абсолютно незаинтересованным. Но в какотопии Оруэлла возникает властный режим, настолько уверенный в себе, что может себе позволить черпать главную свою радость в свершении зла ради самого зла, — иными словами, медленно, преднамеренно, систематически превращать мужчин и женщин в заговаривающихся и вопящих под пытками недочеловеков. Это высшая какотопия, к которой склонялись нацистская Германия, Советская Россия и целая орда мелких автократий, но которой они никогда не могли достичь.

Для агностика до мозга костей Оруэлла, вероятно, типично, что зло в чистом виде он мог увидеть только в государстве. Зло — не для индивида, первородный грех — доктрина, подлежащая осмеянию. Социализм Оруэлла позволял, даже настаивал на том, что человек способен на нравственное и экономическое совершенствование. Его августинианский пессимизм был применим только к порождению человека, известному как олигархическое государство. Государство — дьявол, но бога не существует. Убеждение, что зло каким-то образом существует вне индивида, до сих пор бытует на Западе, отбросившем все, кроме лохмотьев своих традиционных религий. Зло принимается, видится в резне во вьетнамской деревне Милай, в убийствах Чарлза Мэнсона, в ежедневных убийствах и изнасилованиях, оживляющих улицы крупных американских городов. Но так удобно верить, что зло, вопреки учению Августина, не неотъемлемая часть человеческой природы, а «происходит извне, как болезнь». Дьявол и прислуживающие ему демоны обладают монополией на зло, они стремятся овладеть человеческими душами и поселить в них зло во всех его проявлениях — от богохульства до каннибализма. Возможно, демонов можно изгнать. Но зло не множится в самом человеке. Люди верующие сравнительно счастливее переносят свой грех, если могут приписать его Отцу лжи. По Оруэллу, вина целиком и полностью лежит на Старшем Брате.

Оруэлл как будто полагал, что реальный мир (в отличие от мира его воспаленного и неподдельно больного воображения) движется в сторону еще больших и худших какотопий. Государства станут все крупнее и могущественнее. Обладая самыми дьявольскими методами подавления, они все больше станут превращать индивида в заговаривающегося гуманоида. Будущее представлялось Оруэллу неравным состязанием между человеком и государством, и поражение человека в нем будет унизительным и абсолютным. Теперь мы должны разобраться, свершается ли его пророчество.

Государство и сверхгосударство: дискуссия

Как выглядит расстановка сил в современном мире в сравнении с вымыслом Оруэлла?

Совершенно иной. Сверхдержавы появились, но оказалось, что им не так просто осуществлять контроль над меньшими государствами. Малые государства не были поглощены крупными. Послевоенная эпоха была отмечена духом регресса, отделением бесчисленных бывших колоний, возникновением своры независимых диктатур, олигархий и истинных демократий. Верно, сейчас много говорят о сферах влияния, взаимопроникающих системах и так далее, но не существует огромных централизованных блоков оруэлловской модели, которые имели бы сходную идеологию. И где источник власти? Истинная власть, ворочающая шестерни государственных механизмов, кроется в исламской нефти. Для Оруэлла Ближний Восток должен был стать лишь частью трапециевидной зоны дешевой рабочей силы, за овладение которой будут спорить сверхдержавы. Ислам — вот истинная сверхдержава с мощной религиозной идеологией, чей железный кулак громил христианство в Темные века и все еще может навязать себя Западу, лишенному — спасибо Второму Ватиканскому собору — твердой и воинствующей веры.

Господи ты Боже! Но вы должны признать, что в основных чертах пророчество Оруэлла сбылось. Америка, Россия и Китай вполне могут сойти за три кошмарных сверхгосударства, вооруженных до зубов и готовых напасть друг на друга.

Но ведь они не нападают. Не было никаких откровенных столкновений. Да, словесные баталии, но никаких ядерных атак на Нью-Йорк, Москву или Пекин.

Никакой вечной войны?

Верно, в среднем две небольших войны в год. Индия воюет с Пакистаном, Израиль — с Египтом, Иордан — с Сирией. Перестрелки в Палестине, в Кении, в Индо-Китае, в Алжире, Анголе, Мозамбике, в Тибете, Нигерии, Греции, Голландской Новой Гвинее, в Конго, на Кипре, Яве, на Гоа. Но никакого столкновения сверхдержав — только через посредников. Корея и Вьетнам. Так называемые русские военные советники на Голанских высотах в 1967-м. И русские, и китайцы натаскивают гверилья для Народного Освободительного Фронта в Йемене. И русские войска были непосредственно и открыто задействованы, чтобы подавить восстание в Восточной Германии в 1953 году, поставить на место венгров в 1956-м и чехов — в 1968-м.

Но есть же зачаток оруэлловской Евразии — советизированная Европа.

И какая же часть Европы в нее вошла? Западная Европа пресытилась авторитаризмом не только после Гитлера, но и после многих лет пруссачества и Габсбургов. Россия могла бы построить Евразию только силой. Но Россия боится чрезмерного применения силы, и Америка тоже. Великий парадокс периода с 1945 года заключается в рискованной готовности малых стран вести локальные войны и нежелании великих держав противостоять друг другу открыто.

А на мой взгляд, прямые столкновения очень даже имели место, взять хотя бы корейский инцидент 1953 года или историю с ракетами на Кубе в 1962-м.

Но выдвинутое Оруэллом предположение (и он тут был не одинок), что за ядерной войной последует соглашение вести постоянную, но ограниченную войну обычными вооружениями, как будто осталось далеко в прошлом. Мы все некогда боялись ядерной бомбы: она была нашим повседневным кошмаром. Вспомните, какой была литература конца сороковых — начала пятидесятых. Взять хотя бы «Обезьяну и сущность» Олдоса Хаксли, где Южная Калифорния после ядерной войны возвращается к варварству, мутировавших уродцев убивают при рождении, секс по сезону, где Повелителя Мух, Подателя Бомбы ублажают молитвами и жертвоприношениями. Взять «Справедливость налицо» Л. П. Хартли, где мир после ядерной войны одержим чувством вины, младенцев называют в честь убийц, и любые человеческие старания изменить мир блокируются, поскольку все, что бы мы ни делали, есть зло. Взять «Доктора Стрейнджлав» — это уже начало шестидесятых. Взять романы вроде «Отказоустойчивость». Оруэлл не смог понять, что ужасы и террор начнутся задолго до ядерной войны. Впрочем, ту же ошибку совершили все остальные.

Он также не смог предвидеть, что за простыми атомными бомбами вскоре последуют термоядерные устройства с много более страшным потенциалом. Полагаю, можно так подытожить ядерную эпоху: великие державы боятся действовать прямо, разве только от имени других или совершая локальные карательные операции в собственных сферах влияния; малые страны воюют у ног неподвижных гигантов. Гиганты сознают, с какой легкостью может быть произведен смертельный запуск, равно как и отдают себе отчет в последствиях: речь идет не о миллионах погибших, а о тысячах тонн испорченного электронного оборудования с обеих или со всех сторон, пигмеи же невинны в своей воинственности.

Не столько невинны, сколько проницательно понимают, как далеко они могут зайти. И как далеко позволит им зайти их экономика. Кстати, интересно отметить, что оруэлловские экономические предпосылки войны в эпоху ядерной бомбы не сработали. Я говорю про растрату продукции промышленного производства на военные цели, чтобы поддерживать низкий уровень жизни. Сама идея берет свое начало в нацистской Германии: пушки вместо масла. Американская экономика была отмечена колоссальными расходами на вооружение, которым сопутствовало все возрастающее потребление продуктов и услуг мирного времени. Словно бы межконтинентальная ракета и цветной телевизор находятся в одной и той же области экономической экспансии. В современную эпоху нельзя разделить два вида технологического прогресса — тот, что несет смерть, и тот, что якобы улучшает жизнь. И действительно, отчасти эту эпоху можно охарактеризовать в терминах синтеза этих двух: уютный вечер у телевизора с войной во Вьетнаме в качестве хроматического развлечения. Американские военные эскапады идут рука об руку с радостями потребительства. Ничего оруэлловского тут нет.

Но есть что-то оруэлловское в американском империализме — построение своего рода Океании, со своим ангсоцем и центрами власти, пусть скрытыми, рассеянными и анонимными. ЦРУ как своего рода полиция мысли. Двоемыслие демократии, когда свобода самоопределения, слова и самовыражения примиряется с жестокостью и запугиванием. Свободная франкофонская Канада? Немыслимо, пристрелите диссидентов. Слишком много американских инвестиций вложено в северную соседку. Коммунистическое правительство в Италии? Даже думать не смейте. Я, безобидный аполитичный английский писатель, живущий в Риме, прекрасно знал, что ЦРУ прослушивает мой телефон, делает свою работу во имя глобальной свободы, выездная полиция мысли.

Будем благоразумны. В традициях Соединенных Штатов нет ничего, что предрасположило бы эту страну к авторитаризму европейской модели. Истерический антикоммунизм пятидесятых годов можно рассматривать как симптом, пусть неприятный и опасный, врожденной ненависти к централизованной власти. Не станете же вы отрицать, что Америка во многом способствовала демократическому самоопределению в Западной Европе. Трумэн, Эйчесон, план Маршалла. Да, нам никуда не деться от надменной уверенности Америки в собственном всеведении, в том, что Бог наделил ее нравственным превосходством, которое стало наградой за традиции просвещенной демократии, но это совсем не то, что коллективистская тирания.

Но одно безусловно верно, а именно что авторитаризм не является монополией крупных держав. В Африке полно мелких мерзких диктатур. Территории, которые якобы стонали под колониальным ярмом, едва обрели свободу, как установили диктатуру. Поезжайте в Сингапур, где мистер Ли взирает с чистейших безмалярийных небес свободной торговли. Его политические оппоненты в тюрьмах или за границей на курсах так называемого самообразования. Полиция тащит длинноволосых юнцов в обязательные кресла парикмахеров. В средствах массовой информации — пустая беспроблемность, которая ассоциируется с Испанией времен генерала Франко: светские свадьбы, смазливые младенцы, котята в ленточках. Кинематографическая непорочность зовется порнографией. Я прожил на Мальте несколько лет в атмосфере подцензурных книг и запрещенных фильмов, когда реклама нижнего белья торжественно вырезалась из привозных английских газет, дабы не возбуждать мальтийскую молодежь. Мальтийское правительство конфисковало мой дом, все еще полный, кстати, возможно, подрывных газет и книг. Множество репрессивных правительств существует повсюду, их тиранию подпитывает лицемерие, дескать, они делают то, что «лучше для блага народа». На фоне мелких диктаторов-лжецов откровенное признание О’Брайена, что ангсоц ищет власти ради самой власти, кажется даже приемлемым и здравым.

Давайте на минутку вернемся к крупным, старым, настоящим демократиям. Нам следовало бы поискать тут признаки посягательства на личную свободу. Нет сомнения, что и в старых демократиях существуют репрессивные технологии, да такие, что подсматривающая полиция мысли Оруэлла на их фоне покажется очень примитивной. Так вот меня беспокоит трудность в оценке этих технологий. Не хотелось бы дойти до осуждения технологии как таковой. Возьмем компьютеры. Норберт Винер и Уоррен Маккаллох разрабатывали основы кибернетики в рамках математического и философского исследования работы мозга, — чтобы посмотреть, насколько машина способна симулировать человеческий разум, а тогда то, что останется, и будет, по сути, человеком. Но идеям кибернетики неизбежно нашлось практическое применение, а все мы знаем, как обычно истолковывают «практичность» — с точки зрения контроля над тем, что можно контролировать, а это по большей части означает людей.

Компьютер — вещь нейтральная. Информация — нейтральный товар. Чем больше у нас информации, тем лучше. Именно так я рассматриваю банки памяти и тому подобное.

Но как только государство прибирает к рукам компьютеры, оно неизбежно начинает собирать и накапливать информацию о своих гражданах. Не знаю, плохо ли это само по себе, но если подумать о том, что случилось в 1971 году в безопасной, свободной, демократической маленькой Англии…

Вы про перепись населения?

Вы только вспомните, сколько всего государство пожелало знать. Статус главы семейства, взаимоотношения с остальными членами семьи, сколько машин в семье, есть ли у кухарки плита, находится ли отхожее место в доме, страна происхождения, страна происхождения родителей, предыдущий адрес, образование, семейное положение, число детей и так далее. Кое-кто отказался заполнять формуляр, но подавляющее большинство покорно подчинились. 800 тонн бумаги, штат из 10 500 регистраторов. Максимальный штраф 50 фунтов за пропущенные ответы. Романист Алан Стиллитоу указал свой возраст 101 год и был оштрафован на 25 фунтов. Мужчина семидесяти трех лет и женщина шестидесяти шести не смогли выплатить штраф, наложенный за желание сохранить неприкосновенность частной жизни, и оба отправились в тюрьму. Потом департамент переписи обнародовал, что часть этой информации, которую обещали хранить в тайне, просочится в коммерческие организации. Одна фирма похвалялась, что к 1980 году соберет на своих компьютерах сведения о 90 процентах всего населения. Полиция без труда получает доступ к подобной информации. 152 800 бывших пациентов психиатрических клиник обнаружили, что компьютеризирована большая часть интимных сведений об их жизни: уровень интеллекта, были ли они когда-либо в тюрьме, степень принуждения, необходимая, чтобы их туда доставить, полный диагноз психического заболевания, специальные графы для сведений о лекарственной и наркотической зависимости, эпилепсии, алкоголизме…

Но взаправду ли есть что-то зловещее в истине? И если уж на то пошло, в нарушении неприкосновенности частной жизни? Когда молодые люди открыто совокупляются в общественных местах, почему мы требуем, чтобы наши биографии не публиковали?

Не знаю, я просто не знаю. Но только подумайте, государство — лишь инструмент. Все зависит от того, кто контролирует этот инструмент, который так легко превращается в оружие. Сколь бы бдительно мы ни искали признаков диктатуры, неразумно предполагать, что традиция либерализма не прервется. В Европе может появиться новый Гитлер, и он будет вне себя от радости при виде, какую информацию представляют ему государственные службы, исходящие из старых норм демократических прав. Без сомнения, компьютеры по всему миру давно уже аккуратно хранят перечни евреев, равно как и опасных свободомыслящих интеллектуалов. И даже сейчас… Предположим, совершено преступление и подозревают мужчину среднего возраста, страдающего от эпилепсии с четырьмя фальшивыми резцами… Группы крови в стране компьютеризированы. Государство знает адреса всех рыжих…

Вы хотите сказать, что нет никого, кому можно было бы доверить такое знание. Тут нам приходится идти на риск. Я настаиваю на нейтральности знания. Торжество справедливости всегда так же вероятно, как торжество несправедливости. Кстати, я повсюду вижу признаки того, что государство не набирает власть, а утрачивает ее.

В России? В Китае? В чертовых мелких республиках, из которых нет новостей?

Я говорю про те регионы, где роскошь свободы долгое время воспринималась как должное, как чистая вода и электричество. Кстати, я не забыл, что главное в жизни — каким-то образом жить. То есть если единственный способ получить ежедневную миску риса — сидеть в вонючей тюрьме… что ж, открывайте двери, впустите меня. А ведь в некоторых частях света противоположностью тирании государства выступает не свобода, а обезличенный хаос. Нет, я говорю сейчас про цивилизованный Запад. Про Америку, Великобританию, Западную Европу. Мы давно не видели харизматичных толстошеих вождей. Политиков в общем и целом презирают, над государственными деятелями насмехаются, президент Соединенных Штатов вполне способен снести заслуженную порку. Оруэлл считал, что средства массовой информации, особенно новые, вроде телевидения, окажутся в руках государства, поскольку представляют собой мощный инструмент пропаганды и краснобайства, проводник высокомерных директив. Получилось совсем иначе. Плакаты и лозунги, которые мы видим, касаются потребительских товаров, а не всемогущего Старшего Брата. У нас есть бородатый полковник-южанин, который навязывает нам не рабство, а жареного цыпленка, и у нас есть красивые курильщики на открытом воздухе от «Кул» и «Кента». Государство не может удовлетворить вкусовые рецепторы, или вызвать слезы сочувствия, или подтрунивать над смехотворным. Оно знает, что не способно заполучить наши души. Все, что оно способно получить, — наши деньги, а это истинное угнетение, которое, надо сказать, Оруэлла как будто не интересовало (хотя, думается, он пытался создать компанию с ограниченной ответственностью, чтобы защитить свои роялти, полученные от «1984» и «Скотного двора»). Государство осуществляет свою власть над нами главным образом посредством фискальной налоговой тирании, нахальства жестоких требований, а не вежливых просьб, посредством безнравственности изымания денег на то, что необязательно желанно плательщику: отдайте нам наличность, не то пойдете в тюрьму; а что до того, что мы с ней делаем, это наша забота, братишка. Государство призывает молодых людей сражаться в войнах, которые не нужны никому, кроме Пентагона и производителей оружия. Наиболее явно государство проявляет свою уродливую сущность в лице полиции, которая не только все больше прибегает к методам, почерпнутым у палачей в пыточных камерах тоталитаризма, но и все больше и больше проявляет себя не столько как рука государства, сколько как квазиавтономная сила, способная сначала стрелять, а потом уже задавать вопросы. Но нас не спешат дубинками загнать в рамки ортодоксии, главным образом потому, что никакой ортодоксии не существует.

По сути, вы говорите о том, что объем власти значителен, но эта власть не централизована, как в обществе ангсоца. Есть силы, которые пусть и являются — по-своему — репрессивными, всегда готовы подорвать или уменьшить власть государства. Например, транснациональные корпорации способны ставить и свергать правительства, но наплевательски относятся к своему долгу перед такими нематериальными вещами, как человеческая мысль, искусство, чувства, нравственность, традиции. И есть еще манипуляторы, истинные властители пропаганды, иными словами, двоемыслия, подсознательного внушения, которое лишает нас свободы в области того, что мы потребляем. Профсоюзы. Всевозможные меньшинства — от борцов за права женщин до геев-содомитов. И как раз в тех областях, где мы ждем защиты государства от наиболее вредоносных, разрушительных сил общества, оказывается, что взявшее наши деньги государство странно бессильно.

Вы говорите про уличные банды, промышляющие грабежом и насилием. В Океании их нет, поскольку присущие юности агрессивные инстинкты перенаправляются, как это было в нацистской Германии, на организованные грабежи и насилие и «опускание сапога на лицо жертвы» — от имени государства. Или просто «опускание сапога». Тогда требуется все более и более безжалостная полиция, также умеющая пускать в ход сапог. Для большинства из нас в демократическом обществе такая ситуация была искусственно создана прогрессом технологии и ростом насилия. Что есть жизнь? Работа, за которой следует телевизор. Мы не решаемся выходить по вечерам, но зачем нам выходить, если все интересное нам подносят на блюдечке?

Цветной телевизор и превращается в это самое блюдечко, суррогат семейного очага. Когда нам позволяли иметь очаги — камины, мы видели в пламени гораздо лучшие картинки.

Скука следует за скукой. Настоящий сон и два вида суррогатного сна. Возможно, мы были бы счастливее, любя Старшего Брата.

Бога ради, не говорите так. Даже не думайте. Поскольку именно когда мы признаем неадекватность нашей частной жизни, государство с готовностью вмешивается, чтобы заполнить вакуум, который вы называете скукой. Прошвырнулись с ребятами из зондеркоманды номер семь, дорогуша. Надраил себе сапоги. Упоительно было, наверное, надеть повязку со свастикой и пойти зигхайлить на нацистский митинг. Жизнь должна быть адекватно сытой и довольно скучной. Это цивилизация. Если нам в самом деле не нравится скука, то пора уже расширить свой кругозор. Можно пойти на урок Джорджа Оруэлла. Разумеется, вооруженными против наиболее свирепых наших сограждан.

Пожалуй, мы не справедливы к государству. Когда оно нас не пугает, мы его презираем. Как, по-вашему, государство может быть… благодетелем?

Государство всеобщего благосостояния, которое есть в Англии, но которого нет в Америке, хотя и наполняет почтовые ящики чеками соцслужб, слишком уж уязвимо перед грабежом. Хорошо иметь государственное соцобеспечение, но как быть с благотворительностью? Мы не можем быть добры к бедным, когда государство убивает саму концепцию бедности. Промышленность национализирована, и рабочие становятся государственными служащими, не подлежащими увольнению, а потому относящимися наплевательски к работе. Без лишений исчезает потребность работать. Вся национализированная промышленность приходит в упадок. И вообще, как государство может быть благодетелем, если пользуется чужими деньгами? Бюрократии самовоспроизводятся. Бюрократии надменны и неэффективны. Зачем нам государство? Для проведения внешней политики, что означает наличие армии, и для поддержания общественного порядка, что означает наличие полиции. Опять все те же пушки и системы сбора информации.

Все равно давайте примем, что государство на свободном Западе развивается не в оруэлловском направлении. Мы читаем, что хотим, смотрим на порнографию на улицах, можем купить куски пластмассовых экскрементов и заниматься любовью без помех со стороны чиновников. Мы вопим, требуя все больших и больших свобод, и обычно их получаем. Государство тем не менее остается страшным огром. Особенно для молодежи.

А, молодежь…

Дети Бакунина

В недоверии к государству или страхе перед ним нет ничего нового. Девятнадцатый век зашел гораздо дальше нашего в своем желании уничтожить государство как инструмент подавления. Мыслители вроде Джона Стюарта Милля видели в войне типичную эманацию государства, ужасающее зло, невозможное для индивидуумов или свободных человеческих обществ, что само по себе оправдывало точку зрения на государство как на противоестественного монстра. Карл Маркс нашел в нем механизм капиталистической тирании и считал, что оно проржавеет и распадется на части, когда к власти придет пролетариат. Современник Маркса Михаил Бакунин свою жизнь посвятил низвержению этого злого великана, и дух Бакунина все еще витает над нами, — или, точнее, время от времени возвращался к жизни, зачастую по неведению, среди молодежи. Маркс считал Бакунина глупцом и позером, если не тайным агентом царизма. Сто лет спустя после его смерти история называет его отцом революционного анархизма.

Благодаря Бакунину анархизм всегда имел налет насилия: от самого слова слегка несет кордитом. Но само слово бесстрастно и довольно безвредно распадается на свои греческие составляющие: «an» — без и «archos» — правитель. Русский аристократ Бакунин, крупный, волосатый, эмоциональный, добросердечный, полный противоречий, неуклюжий и героичный, наложил на термин отпечаток своей личности. В отличие от Маркса, он был не способен к систематическому мышлению, и это привело его к импульсивному двоемысленному или двоечувственному приятию несовместимостей в том, что он считал своей философией. Он любил людей, он проповедовал вселенское братство и при этом ненавидел и евреев, и немцев. В его культе героя баррикад с развевающейся по ветру бородой есть толика фашизма. Он отвергал власти, но какое-то время проповедовал революционную диктатуру ленинской модели. Он был подтухшим мясом в более рациональном анархистском сэндвиче, более вкусным, чем сухой хлеб теории, которую выдвинул до него Жозеф Прудон и после него Петр Кропоткин. Без него анархизм остался бы лишь утопическими умопостроениями в книгах, которые мало кто читает: он его очеловечил или героизировал. Он превратил анархиста в байроническую фигуру.

Бакунин родился в 1814 году, до того как Наполеон потерпел окончательное поражение при Ватерлоо. Деспотизм, еще правивший бал в Европе, нашел свое отражение в матери Бакунина, чья якобы тирания стала причиной, или так утверждал Бакунин, его неприятия любых ограничений свободы. Другие и, возможно, с большим основанием предполагали, что его детство было столь идиллическим, что последующий анархизм явился неосознанной попыткой вернуться в Райский сад. Он был старшим сыном в семье с одиннадцатью детьми, его боготворили как сестры, так и братья, и он на своем опыте познал, какое разнообразие талантов и вкусов возможно в маленькой человеческой общине и что она способна оставаться сплоченной, невзирая на центробежные темпераменты ее членов. Почему бы человеческому обществу в большем масштабе — городу, стране и в конечном итоге миру — не обрести свойства семьи? Под конец жизни Бакунин признавался в кровосмесительной страсти к своей сестре Татьяне, змее в Райском саду, но нормальные сексуальные способности в таком кипучем человеке как будто отсутствовали. Он женился, но его жена искала других постелей и другого отца своим детям. Возможно, видения секса и революции возникали в одном и том же секторе его мозга. Его слова были всегда зажигательнее поступков.

Он стал кадетом в российской армии и по поводу войны выдвинул тезис, принять который многим из нас мешает лицемерие, а именно, что люди воюют не ради победы, а ради упоения эндокринными выбросами адреналина, что битвы лучше животной монотонности повседневной жизни большинства людей. С другой стороны, он сознавал, что войны также означают тупую дисциплину и унизительный устав, и как раз мятеж против этого аспекта армейской жизни разжег его революционный пыл. Он вышел в отставку и поступил в Берлинский университет, чтобы изучать Гегеля. Гегелевское определение человеческого духа («я», которое есть «мы», и «мы», которое есть «я») как будто нашло отражение в лозунге Бакунина: «Я не хочу быть я, я хочу быть мы», который, в свою очередь, наполнил смыслом название романа Замятина «Мы». Гегелевская концепция истории как движения к раскрытию истины, диалектического процесса борьбы идей, а не просто конвейера событий, побудило многих из поколения Бакунина как отвергнуть философию, которая слишком закоснела в мире духа, так и принять систему, которую можно применить к миру грубой материи. Социализм нуждался в метафизическом толковании истории, и диалектика Гегеля представила фундамент для построения такого толкования. Бакунин воспринял эту философию и использовал ее в собственных целях. История движется к построению лучшего мира, следовательно, новое лучше старого. Если уничтожаешь старое, на его месте возникает новое. Следовательно, давайте все вместе начнем разрушать старое. Вот что придает термину «анархизм» столь ужасное — и привлекательное — звучание.

Бакунин превратил революционный анархизм в карьеру. 1848 год был отмечен рядом народных восстаний в Европе (иными словами, восстаний, спровоцированных интеллектуалами от имени народа), и Бакунин спешил на все и каждый раз не поспевал к их расцвету. Он опоздал попасть на баррикады в Париже, но проявил такой революционный пыл в столице новой Французской республики, что ее правительство отправило его начинать революцию в Польше. По пути он остановился в Праге и организовал кровавые побоища на улицах: угнетаемые славяне против угнетателей Габсбургов — с предрешенным исходом. В Дрездене, все еще не доехав до Варшавы, он ввязался в саксонское восстание, был схвачен местными властями и приговорен к смерти. После помилования его передали царской полиции, подвергли ужасающему заточению в Санкт-Петербурге, потом сослали в Сибирь. Он сбежал, пытался все-таки освободить Польшу, потерпел неудачу, возглавил двадцатичетырехчасовую революционную коммуну в Лионе, организовывал бесчисленные тайные общества, боролся за лидерство в Первом интернационале с Карлом Марксом и, наконец, попытался умереть смертью героя на баррикадах в Болонье. Итальянское восстание бесславно провалилось, поэтому Бакунин уполз в Швейцарию умирать в своей постели. Он умер разочарованным. Он считал, что реакционные силы слишком сильны для революционного анархизма. Но анархизм не умер вместе с ним, а зашагал дальше.

Точнее, похромал с конвульсивными прыжками и бормотанием. Прямые последователи Бакунина, одержимые уничтожением старого, чтобы его автоматически заменило новое, бросали бомбы, поджигали то и се, совершали покушения на видные фигуры империализма и напугали не только буржуазию, но и пролетариат, чье анархистское царство якобы должно было настать. Анархизм заработал себе дурную славу и удостоился суровой порки в прессе от реакционных сил. Князь Петр Кропоткин вернул ему толику утраченного философского престижа, подчеркнув интеллектуальные, утопические элементы и одновременно превратив в убедительную доктрину для рабочего класса. И так философия, выдумать которую могли, вероятно, только аристократы, понемногу оказывала серьезное воздействие — особенно в Испании, где ловко примирилась с профсоюзным движением. Коллективизм и кооперация как будто сработались, но тут разразилась Гражданская война. Джордж Оруэлл сражался бок о бок как раз с необакунинцами. В период Октябрьской революции в России анархисты, благополучно позабытые официальной советской исторической наукой, развили бурную деятельность. Они упорно трудились во благо революции, но отказывались признавать большевистскую диктатуру. Их расстреливали в России, как — к незабываемому ужасу Оруэлла — позднее расстреливали в Испании. Анархизм — неприемлемый попутчик как для марксистов, так и для капиталистов. Многим он все еще кажется слишком романтичным, чересчур продуктом своего века, а потому нежизнеспособным. Однако он порождает неожиданных святых в неожиданных местах. Сакко и Ванцетти, несомненно, были канонизированы, и не только собратьями-анархистами.

Анархизм восстал из пепла, но главным образом среди молодежи. Молодым свойственно, вероятно, достойное восхищения желание отмежеваться как от социализма, так и от капитализма, поскольку оба они имеют полицию и законы, поглощены материальным и проникнуты уважением к собственности. «Собственность, — писал протоанархист Прудон, — есть продукт кражи». Молодые люди склонны к идеализму, что может быть симптомом заболевания под названием подростковость, но как раз оно дало миру романтическое возрождение в литературе. А еще они склонны восставать против своих родителей, которые скучны, беспокоятся о деньгах и имеют нездоровую страсть к приобретению собственности. Родители готовы отправлять их сражаться и умирать за свою страну, что означает собственность, то есть за собственность, которой молодые не имеют, да и вообще не хотят. Государство (и мы зеваем со скуки, это произнося) — отеческая фигура. Великие разломы в мире — не национальные, религиозные или экономические; они восходят к единственному праразлому, к пропасти между молодостью и старостью. Для меня эта пропасть в сравнительно мягкой форме воочию предстала несколько лет назад в Западном Берлине. Осмотрев Стену по всей ее длине, я устроился отдохнуть и выпить за столиком пивной под называнием «Моби Дик». Работали в ней молодые люди, посетители тоже были молоды. Никто не подошел меня обслужить. Через полчаса я подошел к стойке и спросил почему. «Потому что, — ответил молодой человек с арийским профилем, — вы из того поколения, которое развязало войну».

Причина представляется вполне справедливой. Война между молодостью и старостью — или, строго говоря, между пубертатным периодом и зрелостью — порождает динамику, выброс адреналина, придает интерес жизни. Эта война более приемлема, чем борьба между классами или странами, а еще она романтически коренится в древнем мифе. Но есть проблема, которой не найти в более привычных разломах. Когда мы сражаемся ради земли или денег, мы сражаемся за осязаемые предметы в пространстве. Конфликт молодости-старости — война во времени. Молодость — мальчик для битья времени, суть молодости эфемерна. Молодость неизбежно превратится в зрелость или старость, в свою противоположность и своего врага, и никто не может сказать, в какой момент будет перейдена черта. Старость тоже не вечна, но она заканчивается смертью, которая одномоментна и необратима. Молодость — часть процесса, но для молодых важно, чтобы она представала как своего рода перманентность, нечто статичное, почти пространственное. Молодые приходят и уходят, но молодость остается. Любому молодому человеку необходимо подтвердить свой статус молодости через сопричастность к обществу молодых. Если он с молодыми и они его принимают, он знает, что молод. Старикам не нужно общественных гарантий того, что они стары, и они ожидают, что умрут в одиночестве.

Молодежную группу больше заботит бытие, чем дела. Она не может определять себя в терминах продолжаемости членства, нет и собственно непрерывности культуры. Важно сидеть где-нибудь и быть молодыми вместе. Есть занятия на грани ничегонеделания, например прием слабых наркотиков или галлюциногенов и слушание рок-музыки, — и то и другое выступают как подмена искусству и литературе. Смутное ощущение отчужденнности от законов и культуры стариков может приносить удовлетворение, при этом нет необходимости подчеркивать эту отчужденность через агрессию. К несчастью, как раз агенты геронтократии, или правление стариков, агрессивны и требуют конформизма. Молодость, довольная лишь фактом своего существования, вынуждена переходить от бытийного к экзистенциальному. Группа определяет себя на манер общества зрелых — посредством политики и того, что стало известно как контркультура. Она походит на коммуну девятнадцатого века, противопоставляя себя установленному порядку, хотя и — крайне не по-бакунински — не надеясь этот порядок свергнуть.

Разумеется, все это чрезмерное упрощение. Если молодежные движения 60-х можно описать в терминах примитивного анархизма, это означает, что анархизм поддается слишком уж большому числу определений. Были молодые люди, которые из своего ощущения отчужденности выстроили внятную политическую философию, как, например, «прагматичные анархисты» Германии и Скандинавии, но по большей части это были молодые интеллектуалы. Существовало анархистское молодежное движение в провинции Юньань Китайской Народной Республики, подавленное центральным правительством в 1968 году. Особенно к образу Бакунина обращались молодые люди в Америке и Европе, которые приходили с увеличенными фотографиями своего пророка на демонстрации в осуждение всего порожденного старым, будь то полиция, телевидение, консервы, автобаны, война, убийства и тюрьмы. Бакунин способен послужить святым покровителем любого движения, которое предполагает добровольное членство, допускает равно добровольный уход и посвятило себя причинению неприятностей государству или же упорно делает вид, будто государства не существует. Но само назначение анархистского движения двадцатого века заключалось в том, чтобы предложить неподдельную альтернативу государству как инструменту правления или по большей части подавления. Молодежным коммунам и даже кибуцам зрелых людей приходится, хотят они того или нет, признать, что государство существует: они сами существуют по милости государства. Сегодня нет такого места, где не было бы государства.

В любой дискуссии о политическом будущем стран свободного мира следует серьезно рассматривать опасность, какую представляют собой молодежные движения делу традиционной свободы. Самой молодежи такое заявление покажется бессмыслицей, поскольку она считает себя единственной хранительницей свободы в эпоху, когда старики желают все больше и больше ее ограничить. Верно, что старость стремится ограничить свободу молодости, но только потому, что эта свобода на самом деле вседозволенность. Если люди рождены свободными, то только в смысле ангсоца, то есть что животные рождены свободными: свобода выбирать между двумя различными поступками или тем или иным ходом действий предполагает знание того, что повлечет за собой выбор. Мы приобретаем знание в результате непосредственного опыта, как обжегшийся ребенок боится огня, или же посредством чужого опыта, который содержится в книгах. Голос неоанархистов — это голос кинематографиста Денниса Хоппера: «Ничегошеньки в книгах нет, мужик», или английского поп-певца, который сказал: «Молодости не нужно образование. Молодость сама до всего допрет». Слушая одного глашатая примитивизма, доктор Сэмюэль Джонсон сказал: «Все это печально, сэр. Это животная сторона». Такой подход присущ скорее корове, чем льву. Корова долгое время бродит по полю, тогда как протеин гораздо быстрее и эффективнее можно извлечь из мяса. Мы, старики, предлагаем мясо образования, контркультура возвращается вспять к траве.

Образование состоит из быстрых и экономичных блюд из кладовой прошлого. Бакунин с его эксцентричным толкованием Гегеля отвергал прошлое, которое — не будучи новым — по определению дурно. Вполне логично молодые отвергают прошлое, поскольку представляется, что оно ни к чему людям, живущим в вечном настоящем. И когда старые начинают подавлять молодых, то дубинки заносятся как раз во святое имя прошлого. Молодежь не обязательно отвергает образовательные учреждения, поскольку, пока тебя учат, ты находишься в обществе своих, а процесс обучения при этом не имеет ценности или рассматривается как обзор того, что следует отвергнуть, то есть фокусирует протест, столь желанный идеализму молодости.

Поучительно отметить, насколько юношеский анархизм смог возобладать над центральным правительством с года первого появления «1984». Ни одному студенту в 1949 году и во сне бы не приснилось, что двадцать лет спустя университетские власти с такой готовностью отрекутся от традиционной дисциплины. Студенты обрели удивительные свободы или права, попросту их себе потребовав. Вопросом стариков было «почему?». Вопросом молодых — «почему нет?». В истеблишменте, приверженном здравому смыслу, трудно найти здравые причины, почему студенческие общежития не могут быть смешанными, почему недопустимы беспорядочные совокупления, почему не следует свободно принимать наркотики. В обществе под властью потребления для запутавшихся академических умов оказалось трудно отделить образование и знания от прочих продаваемых товаров. Если студенты желают изучать петромузикологию (эстетику и историю рок-музыки), базовый курс суахили или поэзию Боба Дилана, они как потребители должны получить свое за свои деньги. И очень трудно приводить внятные доводы в пользу изучения латыни или экономики Средних веков или убеждать, что образование имеет высшую ценность, когда мы не слишком цивилизованно сомневаемся в его содержании.

Естественно, что студенты должны делегировать изъявление своих желаний и нежеланий избранным лидерам. Даже анархистам требуются вожди, как признавал Бакунин, подразумевая себя самого. Как и его последователи, он предположил, что новые виды лидерства будут неподвластны порокам, обуревавшим главы старых диктатур и олигархий: вождь свободных мужчин и женщин станет выразителем их нужд, а не их угнетателем, поскольку сама идея угнетения принадлежит уничтоженному прошлому. Феномен нашего времени, и притом довольно нелепый феномен, — выход на сцену студенческих вожаков, таких молодых людей, как Даниэль Кон-Бендит, герой баррикад во время студенческих беспорядков в Париже 1968 года, и Джерри Рубин, основатель Международной молодежной партии. Эти имена, которые сегодня мало кто помнит, постоянно мелькали в новостях, когда «Голландские бунтовщики» или «Спонтанные маоисты» французских колледжей превозносили достоинства магазинных краж, инцеста и убийств как arte gratuit[10]. Напрашивается вопрос: какое отношение политическая деятельность имеет к образованию? Истинными лидерами молодежи следовало бы стать педагогам, обладающим достаточными знаниями и навыками, чтобы сообщить ей, чему ей необходимо научиться, чтобы выжить и преуспеть в цивилизованном обществе. Желание молодежи самой выбирать себе лидеров было доведено до логического своего предела, когда двенадцатилетние дети выбирали сверстников на роль делегатов, которые отстаивали бы их права. И на том расширение возрастных рамок не закончится, вопрос лишь в том, как будут находить таких лидеров.

Студенческие лидеры, какими их рисует пресса, — это разглагольствующие экстремисты эклектического толка, в красноречивых пустословиях смешивающие Маркса и Бакунина, дзен-буддизм и маоизм, но не имеющие реальной программы, помимо требований все больших и больших узких свобод для молодых. Опасность всегда в том, что молодые слишком уж легко поддаются манипуляции со стороны более зрелых, действительно радикальных умов, которые точно знают, чего хотят. Делом, за которое борются студенты, становится та идея, которая в данный момент на слуху, а потому кажется наиболее важной. Студентами, вышедшими на парижские улицы в мае 1968 года, в значительной степени руководили взрослые агитаторы. Молодежные группы очень удобны в качестве таранов: молодые люди обладают энергией, искренностью и невежеством. Они обладают всеми теми качествами, которые сделают их бесценными для профессиональных агитаторов, стремящихся внедрить ангсоц. Молодых легко заставить полюбить Старшего Брата как врага прошлого и стариков. В конце концов, он осмотрительно не называет себя Нашим отцом.

Поначалу оруэлловский мир мог бы обладать огромной притягательностью для молодых. Он наделен поразительной анархистской чертой: в нем полностью отсутствуют законы. Он рассматривает прошлое как пустоту, которую следует заполнять любыми мифами, которые захочется измыслить настоящему. Он создает — в качестве достойной презрения касты — обширную группу неприкасаемых, преданную старым традициям, реакционную и консервативную, по сути своей старую. Старояз отвергается как не имеющий силы выразить то вечное настоящее, которое является миром юности, равно как и миром партии, зато новояз обладает лаконичным напором молодежного сленга. Если отвлечься от того, что последует за ней, программа ангсоца поначалу найдет себе самых энергичных сторонников среди молодежи, очень даже готовых уничтожить прошлое, поскольку это прошлое, и принять революцию ангсоца, поскольку уже приняло мешанину из мифологий Мао, Че Гевары, Кастро и самого Бакунина. В счет идет перспектива революции с ее коннотациями ликвидации устаревшего и радости нового начала. Что случится после революции — другое дело.

И если новое вызывает подозрения даже у невинных и невежественных молодых, его все равно можно проанализировать только на основе стандартов, выведенных из прошлого. Конечно, я говорю о тех редких самородках, которые вместе составляют то, что мы смутно называем традицией, подразумевая точку зрения на человечество, которая превозносит ценности иные, чем просто животное выживание. Увы, это воззрение — чисто теоретическое и основывается на предположении, которое нельзя доказать, а именно, что Бог создал человека, дабы любить его как самое ценное из своих творений, поскольку он более других походит на него самого. Не масса человечества приближается к божественному бытию, а отдельный человек. Бог един, один и отделен, и таковы же мужчина или женщина. Бог свободен, и так же свободен человек, но свобода человека вступает в силу, лишь когда он понимает природу этого дара.

Свобода человека — самая избитая тема для дебатов: она по-прежнему оживляет студенческие сборища, хотя часто обсуждается без определений, познаний в теологии или понимания метафизики. Последователи Августина и Пелагия ломают копья в вопросе, свободен человек или нет; кальвинисты и католики пытаются перекричать друг друга; даже в аду Мильтона демонические князья дискутируют о свободе воли и предопределении. Доки по части предопределения утверждают, что, поскольку Бог всеведущ, он знает все, что бы ни сделал человек, что каждый будущий поступок человека уже был ему предначертан, а потому человек не может быть свободен. Оппозиция преодолевает эту проблему, утверждая, что Бог даровал человеку свободу воли, намеренно отказавшись предвидеть будущее. Когда человек совершает поступок, который Бог отказался предвидеть, Бог переключается на память о своем предвидении. Иными словами, Бог всеведущ по определению, но не станет извлекать выгоду из своего всеведения.

Доводы в пользу и против свободы воли могут быть перенесены в гражданскую область. Мало того, что человек предопределен генетически, на его физическое и психологическое развитие накладывает определенные ограничения среда. Поэтому кажущийся свободным поступок вполне может оказаться конечным продуктом процесса, определенного множеством неосознанных и механических факторов. Человек не может контролировать свои рефлекторные реакции. История циклична, то же можно сказать и о человеке: он возвращается на старые места и повторяет старые поступки. Человек — общественное животное, а общество есть отрицание индивидуальной свободы и так далее и тому подобное. Представление о человеке как о существе несвободном трудно побороть, и его поддерживают Фрейд, который постулировал, что взрослые поступки мотивируются спрятанными в подсознании детскими переживаниями, и Маркс, который видел в истории гигантский паровой каток, обреченный двигаться по одному пути и к одной цели.

Поборники свободы человека признают, что у нее есть множество ограничений, но утверждают, что есть сферы, где она не может не осуществляться, иначе человек перестает быть человеком. Во-первых, особая природа человека заключается в его способности выносить определенные суждения на основе определенных критериев. Он может связывать эти критерии с опытом; он может усваивать их из сочетания опыта и интуиции. Он абсолютно свободен их применять. Тем самым он способен свободно выбирать, объявить ли предмет красивым или безобразным, добрым или злым, истинным или ложным. В своем дневнике Уинстон Смит записывает, что свобода — это возможность сказать, что дважды два равно четырем, но это лишь одна из трех доступных свобод. Важно разграничивать три категории, так чтобы предмет не был объявлен безобразным, потому что он аморален, или (при всем уважении к Джону Китсу) истинным, потому что красив. От всего этого веет религией: нам напоминают, что истина, красота и добро есть атрибуты Бога. Но при чисто эмпирическом подходе никто не станет отрицать, что это легитимные области, в которых человек волен выносить суждения.

Если человек волен оценивать, то он свободен также и действовать, исходя из своих оценок. Но он не может оценивать без знания, а потому не может без него действовать. Образование заключается в приобретении как знания, так и критериев оценки. Следовательно, мы не свободны не приобретать образование. Это первое условие свободы. Но образование, которое учит нас, как оценивать и что оценивать, нельзя рассматривать как тиранию: оно лишь традиция, иначе говоря, прошлое, которое говорит с настоящим. Если новая политическая доктрина заявляет, что долг правителя освободить управляемых от тягот решать, что хорошо, истинно или красиво, то мы знаем, что эту доктрину следует отвергнуть, поскольку подобные решения могут приниматься только индивидом. Когда политическая партия порицает произведение искусства, потому что оно ложно (то есть не совпадает с представлением партии о реальности) или безнравственно (то есть не совпадает с представлением партии о поведении), перед нами самый наглядный пример ущемления права индивида на собственное суждение. Подобные суждения нельзя передавать коллективу: они имеют смысл с точки зрения индивидуальной души.

Человек волен не только действовать, исходя из собственных суждений, но также волен не действовать, исходя из них. И главное — и это может быть существенно важно для его человеческой составляющей — он волен поступать наперекор своим суждениям. Я много курю, но, не находя у себя симптомов зависимости, считаю, что свободен курить или не курить. Мне не раз досконально разъясняли опасности курения, и я пришел к выводу, что курение мне вредит. Тем не менее я поступаю наперекор собственному суждению и продолжаю курить. Нежелание отказываться от «вредной привычки» всегда выглядит как рабство, а не как свобода, но оно представляет собой то человеческое упрямство в выборе, с которым церковь, хотя и не государство, смирилась, с которым научилась с ним жить и даже ему сочувствовать. Без него не было бы литературы, будь то трагической или комической. Былые теократии Женевы и Массачусетса предлагали освободить человека от его порабощения грехом (под которыми подразумевались дурные привычки) посредством наказания самого человека. Секулярные теократии, или социалистические государства, выдвигают ту же идею или же подменяют наказание «позитивными установками». Они предлагают взять на себя заботу о душевном здоровье гражданина, равно как о его личной морали. Как следует, они этого сделать не могут, поскольку существуют некоторые суждения, вынести которые способен только индивид.

Как раз из-за недостаточного понимания природы свободы человека и условий, которые делают возможными ее осуществление, многие молодые люди попадают в объятия доктрин политического угнетения. Если они отвергают традицию и передачу этой традиции посредством образования, они отвергают свою собственную защиту от диктатуры. Иными словами, они не могут точно знать, что такое угнетение. Отвергая прошлое и предполагая, что новое — по своего рода гегельянской необходимости — лучше старого, анархизм открывает дорогу диктатуре. Более того, анархист приписывает зло государству, которое лишь инструмент правления, и не способен признать, что так называемое свободное общество тоже должно найти способы поддерживать свое существование. Бакунин яснее многих своих последователей понимал, что опасность представляет собой не только государство, но также и любая группа влияния, которая знает, чего хочет, — например сообщество банкиров или ученых. В государстве нет ничего магического, что заставило бы его, и только его, порождать стремление удержаться у власти. Тирания может быть порождением любой социальной группы.

В Соединенных Штатах я видел примеры молодежных «коммун», опасных по двум причинам. Они были основаны на невежестве относительно базовых принципов агрономии. Тому, как растить зерно или ухаживать за свиньями, нужно учиться на примерах прошлого, а прошлое отвергается. Они были невежественны относительно природы принципов, которые скрепляют общество, сколь бы малым оно ни было. Они предполагали наличие общей воли в группе, а после обнаруживали, что группа — это лишь кучка ссорящихся индивидов. Самый сильный индивид становился лидером и требовал повиновения. Часто к повиновению принуждали иррационально и — так уж выходило — мистически. Группа Чарлза Мэнсона — крайний пример того, как лидер приобретает черты мессии, своего рода кровавого Иисуса. Его последователи совершили гораздо меньше преступлений, чем нацистское государство, но зло не измеряется количественно. Нет гарантий, что социальная единица, отвергающая государство, станет вести себя лучше тех, чьим инструментом это государство является. Вследствие невежества и незнания традиции, на которой основываются анархистские общины, более чем вероятно, что она станет вести себя еще хуже своих предшественников.

Аномалия любой общины, кибуца или коллективного «Уолдена» (в духе Б. Ф. Скиннера) в том, что они разом отрицают и принимают социальную сущность высшего порядка: они отрезают себя от общего полотна, однако остаются его частью. Община «Уолден Два» Скиннера[11] выращивает собственные продукты питания и производит собственное электричество, но не способна производить ни инструменты, ни механизмы. Она не может содержать симфонический оркестр, но присваивает себе право слушать Бетховена или Вагнера на пленке или пластинке. У нее есть библиотека, но она не может издавать книги. Некоторые нелепые молодежные общины Америки строят себе жилища из коробок из-под кока-колы и старых машин — отбросов общества потребления, которое они презирают. Фильм Антониони «Забриски Пойнт» заканчивается апокалиптической сценой, в которой общество потребления — в старом добром духе Бакунина — разносят в пух и прах, но эти картины возникают в голове девушки, у которой есть машина, а в ней — радио. Анархизм невозможен. Бакунин — мертвый пророк.

В демократических обществах вроде Соединенных Штатов или Великобритании, чьи величайшие преступления в глазах молодежи заключаются в воинственности и потребительстве, контркультурные общины и протестные группы часто с успехом пробивают вмятину в броне истеблишмента. Со временем они модифицируют законы и даже увеличивают бюрократию. Силы Движения за равноправие женщин и Движения за равноправие гомосексуалистов приравнивают к преступлению и ущемляющих права при найме на работу, что полезно и справедливо, но они также готовы модифицировать язык, иначе говоря, если я как писатель употребляю слова, которые выдают хотя бы грамматическую дискриминацию, то рискую подвергнуться юридическому преследованию. То же, разумеется, верно для таких организаций, как Британский комитет по расовым отношениям, который по праву осуждает фанатизм, дискриминацию и «расистский» язык, но в результате размываются границы, в которых индивид волен выносить суждения и совершать поступки. Профсоюзы — очевидный (особенно в Европе) пример того, какую власть может приобрести группа влияния в рамках еще большего коллектива страны. Иногда власть группы влияния имеет справедливые основания, иногда нет. Ведя переговоры с группой влияния, которая выдвигает, возможно, неразумные требования, государство не может взывать к нравственным принципам. Группы влияния могут совершенно выйти за рамки легитимного и допустимого коллективного действия: речь идет о похищении людей по политическим мотивами или угоне самолетов, причем террористы шантажируют правительства на манер, немыслимый во Взлетной полосе I. Вскоре, говорят нам, в заложниках окажутся наши крупные города. Это бакунинство, доведенное до высшего своего предела. Карикатурный анархист былых дней, бородатый, как святой основатель, как рождественский пудинг, прижимающий к груди черную дымящуюся бомбу, трансформировался в смертоносное чудовище. Революционеры, желающие создать ангсоц, отличаются от традиционных анархистов только отсутствием невинности и наличием высокого интеллекта. Ангсоц не может возникнуть ни в одной из существующих на Западе правительственных систем, он ждет снаружи, благословляемый с небес Бакуниным.

Только индивид может быть истинным анархом. Оруэлл это понимал, когда писал «1984», свою аллегорию извечного конфликта между индивидом и коллективом. Невзирая на то что ему тридцать восемь лет, Уинстон Смит, в силу своего невежества, очень юн, хотя это невежество не вполне его вина. Единственная свобода, какую он может придумать, — право сказать, что есть верно, а что ложно. Как правильно говорит О’Брайен, у него нет метафизики, которую можно было бы противопоставить доктрине государства. Даже имей он внятное мировоззрение, он не смог бы одержать верх над мощной машиной партии. Но у него хотя бы оставалось стоическое удовлетворение — как у персонажей Сенеки — точно знать, за что он сражается в битве, которую неминуемо проиграет. Эта ситуация — мелодраматичное преувеличение той, в которой, даже при терпимо демократическом режиме, оказывается сегодня любой свободомыслящий индивид. Индивид, чьим истинным святым покровителем является Торо, всегда противостоит государству, и его свободы неизбежно будут сокращаться по мере того, как группы влияния требуют все больше свобод себе. Время, которое могло бы быть отдано на развитие его ума, поглощается заполнением формуляров и безнадежной борьбой с бюрократией. Деньги у него изымают. Он не может свободно путешествовать по миру, поскольку ограничен в иностранной валюте положениями о контроле за обменом валюты. Акцизы на такие радости, как табак или алкоголь, могут повыситься настолько, что эти радости станут ему недоступны. Но он все еще способен выносить свободное суждение в эпистемологических, эстетических и нравственных вопросах и действовать или не действовать, исходя из этих суждений. Он может попасть в тюрьму, поскольку считает войну злом. Он может убить, если после долгого размышления сочтет, что убийство — единственная возможная реакция на посягательство на его личность, или на его любимых, или на его собственность. Он может красть, клеветать, творить, писать или рисовать непристойности. Разумеется, он должен быть готов пострадать за осуществление свободы воли — вплоть до смертного исхода. «Бери, что хочешь, — говорит испанская пословица, — и за это плати». Важно то, что человеку не следует действовать без полного понимания смысла своего поступка. Это условие его свободы.

Заводные апельсины

Я вполне сознаю, что есть что-то невыносимо романтичное в вышеизложенной точке зрения на человеческую свободу. Она как бы постулирует существование неприступной цитадели в нашей черепушке, где сохраняются, как бы ни бился о ее укреплении враг, ценности индивидуализма. Каменные стены да не создадут тюрьмы. Это очень старомодно и свидетельствует о недостаточном понимании ресурсов современной диктатуры. Первые два фильма, поставленные по роману «1984» (теперь, кажется, их уже не показывают), заканчиваются тем, как, стоя перед расстрельной командой, Уинстон и Джулия кричат: «Долой Старшего Брата!» Их авторы совершенно не поняли суть книги. Главная задача партии — не ликвидация своих врагов, а превращение их в добропорядочных граждан. Наказание не важно, зато выжигание ереси существенно необходимо. Седьмой покров должен пасть с инакомыслящего разума, дабы возможно было, изнасиловав его, оплодотворить партийной доктриной. Однако, зная, что никакой неприступной цитадели не существует, многие из нас упорствуют в вере или в желании верить, что в каждой индивидуальной душе есть какая-то часть, которая ускользает от тирана. Ангсоц усвоил урок христианских мучеников, чьи тела были уничтожены, но чьи голоса звучат. Этимологический «мученик» — это свидетель. Справедливость нового государства «свидетелей» не допускает.

Многие из нас сегодня, кто не стремится намеренно попасть в тюрьму, тем не менее лелеют втайне мечту, что их отправят туда наслаждаться — парадоксально! — истинной свободой. Стрессы современной жизни невыносимо множатся, и виним мы не только государство. Нужно оплачивать счета, машины ломаются и не поддаются починке, крыши текут, автобусы не приходят, приходится делать скучную работу, невозможно свести концы с концами, надо выплачивать страховку, болезнь, панорама жестокого мира, разворачивающаяся в утренней прессе. Так и тянет быть наказанным в духе Кафки за преступление, которого не совершал, но в котором тем не менее готов чувствовать себя виноватым, и сбросить с себя всяческую ответственность. Мечта об одиночном заключении, о том, чтобы написать, как Джон Буньян, «Путешествие пилигрима» или, как Оскар Уайльд, «Балладу Редингской тюрьмы». Даже желание быть лишенным книг, бумаги, карандашей, света, когда, чтобы не сойти с ума, вынужден сочинять в голове бесконечную эпическую поэму героическими строфами. Никакое железо клетку не запирает. Что человек делает в заточении, истинная проверка того, насколько он свободен. Ангсоц, однако, прекрасно разбирается в неисправимом своеволии человеческой воли и с комфортом поселится с нами даже в карцере.

Однако, хотя какотопия Оруэлла есть символ и воплощение всех несвободных обществ, мы очень мало что узнаем о подчинении свободного разума методам науки. Что случится в 1990-м или в 2900-м, еще не ясно, но в 1984-м нет никаких признаков того, что мозг будет изменяться посредством хирургической операции или обработки различными психотехниками. Действительно, в романе есть эпизод, где в подвалах Министерства любви О’Брайен показывает Уинстону, что вложить в человеческий мозг представление Партии о реальности возможно с использованием каких-то технических приемов.

— На этот раз больно не будет. Смотрите мне в глаза.

Произошел чудовищный взрыв — или что-то показавшееся ему взрывом, хотя он не был уверен, что это сопровождалось звуком. Но ослепительная вспышка была несомненно. Уинстона не ушибло, а только опрокинуло. Хотя он уже лежал навзничь, когда это произошло, чувство было такое, будто его бросили на спину. Его распластал ужасный безболезненный удар. И что-то произошло в голове. Когда зрение прояснилось, Уинстон вспомнил, кто он и где находится, узнал того, кто пристально смотрел ему в лицо; но где-то, непонятно где, существовала область пустоты, словно кусок вынули из его мозга. […]

О’Брайен показал ему левую руку, спрятав большой палец.

— Пять пальцев. Вы видите пять пальцев?

— Да.

И он их видел, одно мимолетное мгновение, до того как в голове у него все стало на свои места. Он видел пять пальцев и никакого искажения не замечал. Потом рука приняла естественный вид, и разом нахлынули прежний страх, ненависть, замешательство. […]

— Теперь вы по крайней мере понимаете, — сказал О’Брайен, — что это возможно.

Но это не более чем трюк, демонстрация того, на что способен мозг, если попытается. И нам становится ясно, что несвобода ангсоца основана — кое в чем вовсе не парадоксально — на упорстве традиционной умственной свободы. Поскольку, если поверить изложенной О’Брайеном программе партии, пытки и жестокость, чтобы быть эффективными, должны воздействовать на свободные умы. Вероятно, можно получать удовлетворение от жестокого обращения с собакой, но оно все же меньше, чем от жестокости по отношению к человеку, особенно когда этот человек остро осознает, что происходит и почему. В идеале палачи партии предпочли бы взять какого-нибудь Шекспира, Гете или Эйнштейна — с высоким интеллектом и в полном сознании — и превратить его в массу серого вещества и вопящего мяса.

По всей очевидности, партия пользуется методами, почерпнутыми у Советской России и нацистской Германии, чтобы привести пытаемого в состояние безнадежности и пустоты, которое породит добровольные признания в несовершенных преступлениях и слезливое раскаяние. И комната 101 представляет собой высшую точку в механистическом терроризировании, поскольку перед «самым худшим на свете» нельзя устоять, каковы бы ни были внутренние ресурсы страдающего. Этот метод основан на иррациональном, на рефлекторной реакции на стимул, которая варьируется от подопытного к подопытному: крысы в случае Уинстона, змеи, или черные тараканы, или скрежет ногтей по бархату в случае кого-то еще, — материал для ужаса выбирается после любовного рассмотрения личных фобий конкретного человека. Все это зрелищно, но неубедительно.

Неубедительно в действии — если судить по реакции Уинстона. На него вот-вот спустят изголодавшихся крыс, они прыгнут ему на лицо, порвут ему рот и начнут пожирать его язык. Чтобы О’Брайен не открыл клетку, требуется лишь, чтобы Уинстон произнес нужные слова. За все время истязаний он не предал свою любовницу, теперь он должен попросить, чтобы не он, а она была съедена крысами. Слов довольно. Крысы отозваны. Теперь он предал всех и вся. Он исцелен. Но мы, однако, знаем, что вырванное силой предательство не предательство вовсе, что совесть достаточно быстро найдет себе оправдание, переложив вину на неподконтрольные интеллекту рефлексы, и что на месте вины возникнет лояльность, еще более прочная, подкрепленная новой ненавистью к манипулятору. По сути, представление ангсоца о том, какими методами следует ломать сопротивление индивида, довольно примитивно. Однако это укладывается в философию двоемыслия. Старший Брат одновременно хочет и не хочет абсолютного контроля. Жертва не может быть истинной жертвой, если ей не оставлена толика надежды.

Победа государства над Уинстоном Смитом достигается не за счет систематического или павловского разрушения его личности и превращения ее в массу условных рефлексов. Как ясно дает понять Оруэлл, Уинстон Смит должен победить свое сопротивление Старшему Брату собственным волеизъявлением — с некоторой помощью от Министерства любви. Также мучители должны показать ему неадекватность его собственных умственных ресурсов, которые в сравнении с неумолимой метафизикой партии ничто, всего лишь ворох зачаточных помыслов и броских фраз. Ему показали его глубинную бессодержательность, и теперь он знает, что эта пустота должна быть заполнена единственно доступным для заполнения — преданностью партии и любовью к Старшему Брату. Иными словами, ангсоц полагается на изъявление своего рода свободы воли, поскольку принятие его авторитета ничто без свободного его принятия.

На протяжении вечера, проведенного в клубе, Уинстон вынужден слушать идиотскую лекцию о взаимоотношении ангсоца и шахмат. Мы не знаем содержания лекции, но знаем, что есть что-то шахматоподобное в отношениях между государством и его гражданами, как есть нечто шахматоподобное в интеллектуальных техниках, поддерживающих саму систему. Практиковать двоемыслие — все равно что играть в шахматы: планирование стратегии мысли, в том числе с учетом неожиданного ее краха в результате непредвиденного хода партии; практиковать новояз — значит играть в сложную игру с ограниченным числом семантических фигур. Игра, которую ведет государство против Уинстона, имеет заранее расписанные ходы, но не ограничена во времени: ему дарована свобода маневра, но у него нет надежды одержать верх над более сильным противником. Под конец романа Уинстон сидит в кафе «Под каштаном», решая шахматную задачку в «Таймс», где белые делают мат в столько-то ходов:

«Он глянул на шахматную задачу и расставил фигуры. Это было хитрое окончание с двумя конями. “Белые начинают и дают мат в два хода”. Он поднял глаза на портрет Старшего Брата. “Белые всегда ставят мат, — подумал он с неясным мистическим чувством. — Всегда, исключений не бывает, так устроено. Испокон веку ни в одной шахматной задаче черные не выигрывали. Не символ ли это вечной, неизменной победы Добра над Злом?” Громадное, полное спокойной силы лицо ответило ему взглядом. Белые всегда ставят мат».

Белые всегда ставят мат, потому что лучший игрок выбрал белые фигуры. Но играющему черными оставлена свобода выиграть, если сумеет.

В том, что граждане свободны играть в игру контроля памяти, разгадывать уловки ортодоксии, оруэлловское государство напрямую связано с государством, в котором оперирует не ангсоц, а английский социализм. Человеческие души не модифицированы, пренатально или посредством выработки условных рефлексов в младенчестве, как это было в «Дивном новом мире» Олдоса Хаксли. Оруэлл верно понял, что новопавловское общество, члены которого не способны быть несчастными вследствие сексуальной или социальной неудовлетворенности, лишено той динамики конфликта, который дает жизнь настоящему тоталитаризму, — конфликта, вырастающему из сознания индивида, что его свобода воли ограничена диктатором. С другой стороны, ему не пришло в голову, что подпитывание власти само по себе может быть продуктом выработки условного рефлекса, что альфа-чиновник мирового государства так же не в силах сбежать с уготованного ему места, как и гамма-дворник. Оруэлл был закоренелым поборником свободы воли и даже создал из нее свой кошмар. Что утопия Хаксли основана не на страхе, а на счастье, казалось ему свидетельством недостатка жизненной силы. Не бывает диктатуры без страданий.

Методы тотального манипулирования человеческой душой существовали с 1932 года, когда впервые увидел свет «Дивный новый мир». Ивану Петровичу Павлову оставалось жить еще четыре года, он сделал свою работу и сумел разглядеть кое-какие возможности применения ее в социальной практике. Подобно своему соотечественнику Бакунину, Павлов был продуктом великой фазы интеллектуального оптимизма, которого не могли сдержать царские репрессии, — по сути, цензура и обскурантизм стали позитивным стимулом революции философской и научной мысли. Бакунин считал, что люди уже хорошие, Павлов считал, что людей можно сделать хорошими. Истинный материалист девятнадцатого века, он видел в человеческом мозге орган, вырабатывающий, говоря словами Вундта, мысли, как печень вырабатывает желчь, и загадку для ученого не большую, чем любой другой орган тела. Мозг, это вместилище мысли и эмоций, инициатор действий, можно исследовать, резать и радикально изменять, но изменять его следует всегда в сторону более эффективной работы, как механизм, посвященный совершенствованию функционирования владельца как человеческого организма. Это была высшая форма пелагианства. Из благочестивого устремления совершенствование превращалось в научную программу. Павлов работал с собаками и обнаружил, что их рефлексы поддаются изменениям: принеси еду и позвони в колокольчик, и собака пустит слюну, позвони в колокольчик, не принося еды, собака все равно будет пускать слюну. Потенциал этого открытия был огромен, и это ясно понял Хаксли. В «Дивном новом мире» младенцев низших каст учат ненавидеть потребительские товары, которых они, став взрослыми, не смогут себе позволить. Детей поощряют, гулькая от радости, ползти к ярко раскрашенным игрушкам; когда они пытаются их коснуться, резко звенит электрический колокольчик, воют сирены, сами игрушки бьют током. Несколько сеансов такой обработки, и дети возненавидят игрушки. Сходным образом в зрелом возрасте их можно заставить ненавидеть шампанское и суррогатную икру. Это выработка негативных условных рефлексов ради отторжения, но используется и выработка позитивных условных рефлексов. Пусть из мусорных баков поднимаются сладкие ароматы, пусть оттуда доносится приятная музыка, и ребенок готов стать пожизненным уборщиком мусора.

Советское государство желало переделать человека, и, зная русских, можно только посочувствовать. Павлов презирал безумную, неряшливую, романтическую, недисциплинированную, неэффективную, анархистскую русскую душу и одновременно восхищался холодным благоразумием англосаксов. Ленин тоже ее презирал, но она по-прежнему существует. Сталкиваясь с ленью официантов в советских ресторанах (иногда проходит три часа с приема заказа до его выполнения), с маниакальной депрессией советских таксистов, с рыданиями и воплями советских пьяных, невольно веришь, что без коммунизма эти люди не выжили бы. Но с дрожью отшатываешься от ленинского предложения перестроить методами Павлова сам русский характер, тем самым сделав произведения Чехова и Достоевского непонятными для читателей далекого будущего.

Ленин распорядился, чтобы Павлова и его семью поселили в капиталистической роскоши, выдавали им спецпайки и чтобы великому ученому предоставили любое оборудование и материалы, дабы он мог изобретать пути изготовления Человека Советского. Павлов продолжал экспериментировать над своими собаками («Как подобен псу человек», — вероятно, сказал бы Шекспир, если бы читал Б. Ф. Скиннера), ища зерна жизни в коре головного мозга, заражая тварей заболеваниями нервной системы, чтобы с высочайшей нежностью (ибо никто не любил собак так, как Павлов) их исцелять. Тем временем советская полиция следовала его наводкам по внедрению неврозов, ломая русскую душу. Вновь воплотилась старинная истина, что ничто не дурно и не хорошо само по себе, а лишь в том, как его используют люди. Разумеется, гуманизму солгали: человека можно изменить, преступника можно превратить в разумного гражданина, инакомыслящий может стать ортодоксом, закоренелого мятежника можно сломать. Но советский человек так и не был сотворен.

Сегодня мы чаще слышим не про учение Павлова, а про учение Скиннера. Б. Ф. Скиннер, практикующий психолог-бихевиорист, написал в своей книге «По ту сторону свободы и достоинства» про условия, при которых только и способно уцелеть человеческое общество, а эти условия подразумевают изменение человека за счет выработки комплекса позитивных условных рефлексов. Недостаточно просто продемонстрировать человеку (исходя из того, что он разумное существо) логичный вред утраты агрессивных тенденций и выработать общественное сознание. Та или иная модель поведения покажется желанной, только если увязать ее с удовольствием. Другой, негативный способ, при котором противоположная модель поведения связывается у людей с болью, негуманен. Но почему-то всем нам нет дела до того, как натаскивают цирковых животных, будь то при помощи кусков сахара или хлыста, нет, нам не по себе от самой идеи дрессировки. Мы видим разницу между обучением и выработкой условных рефлексов. Если ребенок капризничает или вопит не переставая или бросается в учителя чернильными шариками, это по крайней мере свидетельство свободы воли. Но если задуматься о гипнопедии, или обучении во сне (которое также присутствует в «Дивном новом мире»), выработке условных рефлексов в колыбели и прочем бихевиористском арсенале, приходишь в ужас от утраты индивидуальной свободы, пусть даже за ней следует сахарная награда. Сам заголовок Скиннера приводит в ужас. По ту сторону истины, по ту сторону красоты, по ту сторону добра, по ту сторону Бога, по ту сторону жизни… Старший Брат так далеко не заходит.

Артур Кестлер, переживший заключение и пытки коммунистов[12], а потому предрасположенный ужасаться при одной только мысли о манипулировании мозгом, сегодня как будто считает, что следует предпринять что-то для изменения человечества, не то человечество не выживет. Упавшие на Хиросиму и Нагасаки ядерные бомбы положили начало новой эре — такой, когда мы сталкиваемся с возможностью гибели человечества как такового. Из-за странного церебрального уклада человека ужас, им порожденный, может стать средством уничтожения человечества: высший продукт разума в руках неразума. В своей книге «Янус» Кестлер указывает на «параноидальный разрыв между рациональным мышлением и иррациональными, основанными на эмоциях верованиями» и предполагает, что в ходе биологической эволюции homo sapiens некогда имела место ужасная катастрофа. Он приводит теорию доктора Пола Д. Маклина из Национального института психического здоровья в Бетесде, штат Мэриленд, дескать, от природы человек наделен тремя видами мозга: один — рептильный, другой унаследован от низших млекопитающих, а третий — продукт развития млекопитающих, «который сделал человека именно человеком». Эти три мозга не связаны друг с другом, термин «шизофренический» в буквальном смысле следует применять к центральной нервной системе: человек изначально больное существо. Кестлер писал:

«Человек может покинуть Землю и высадиться на Луне, но не способен перейти из Восточного Берлина в Западный. Прометей тянется к звездам с безумной ухмылкой и тотемным символом в руке».

Таким, каков он есть, человека делает не просто неспособность гомогенетической коры головного мозга, иначе говоря, изокортекса, контролировать старый, животный мозг. Дело также в том факте, что человек переживает удивительно долгий период постнатальной беспомощности, что предрасполагает его подчиняться всему, что с ним делается, а это приводит к слепому подчинению авторитету, что открывает дорогу диктаторам и военным вождям. Человек отправляется на войну не ради удовлетворения своих индивидуальных агрессивных инстинктов, он отправляется воевать из слепой приверженности тому, что ему представили как благое дело. И опять же, язык — это охватывающее эпохи творение, которое может считаться величайшим достижением высшей нервной деятельности, содействует иррациональным, сеющим рознь элементам, которые выражают себя посредством войны. А еще язык, из которого вырастает высокое искусство, «ввиду его эксплозивного эмоционального потенциала, постоянная угроза выживанию».

Кестлер отвергает «редукционистский» подход, ту точку зрения на человека, которая превращает его в податливую материю Павлова или Скиннера. Зато он проповедует применение лекарственных препаратов:

«Медицина нашла лекарственные средства против определенных типов шизофренических и маниакально-депрессивных психозов. Уже не утопично считать, что она обнаружит комбинацию благотворных энзимов, которые дадут изокортексу возможность накладывать вето на глупые прихоти архаичного мозга, исправит вопиющую ошибку эволюции, примирит эмоции с разумом и станет катализатором прорыва от маньяка к человеку».

Каков бы ни был подход, какова бы ни была терапия, подобная точка зрения на человека как на больное существо высказывается совершенно искренне, а потребность в ком-то, кто исправил ситуацию, провозглашаемая как Скиннером, так и Кестлером, выставляется крайне настоятельной. Человек живет взаймы, требуется лекарство, ибо ночь наступает. Странно, но экспертами или подателями лекарства выступают сами люди. Можем ли мы взаправду доверять диагнозам и лекарствам этих буйнопомешанных существ? Но тут выдвигается предположение, что, хотя все люди больны, некоторые больны меньше других. Назовем удобства ради этих «менее больных» здоровыми и получим два вида существ: «мы» и «они». «Они» больны, «мы» должны их вылечить.

Как раз ощущение разделения на здоровых «нас» и больных «их» заставило меня написать в 1960 году короткий роман под названием «Заводной апельсин». Не очень хороший, на мой взгляд, роман — чересчур дидактичный, чересчур лингвистически эксгибиционистский, — но в нем воплотилось мое искреннее отвращение к расхожему мнению, дескать, одни люди преступники, а другие нет. Отрицание всеобщего наследия первородного греха характерно для обществ, живущих на островах, каким была Англия, и как раз в Англии около 1960 года респектабельные люди начали поговаривать о росте молодежной преступности и предполагать, прочитав кое-какие сенсационные статьи в кое-каких газетах, что молодые преступники, которые так расплодились (или такие буйные группировки, как «моды» и «рокеры», скорее игриво агрессивные, чем поистине преступные), недочеловеки и требуют нечеловеческого обращения. Тюрьма — для зрелых преступников, а от подростковых исправительных заведений мало толку. Безответственные люди говорили о лечении посредством выработки условно-рефлекторной реакции отвращения, о выжигании преступного импульса в зародыше. Если бы юных правонарушителей можно было — при помощи электрошока, лекарственных препаратов или чистых условных рефлексов по Павлову — лишить способности к антисоциальным поступкам, то наши улицы снова стали бы безопасны ночью. Общество, как всегда, ставилось во главу угла. Разумеется, правонарушители были не вполне человеческими существами: они были несовершеннолетними, они не имели права голосовать, они были очень и очень «они», то есть противопоставлены «нам», представляющим общество.

Сексуальную агрессию уже решительно выжигали из некоторых насильников, которым сперва приходилось выполнить условие свободы выбора, иными словами, предположительно подписать какой-то документ. До дней так называемого Освобождения сексуальных меньшинств некоторые гомосексуалисты добровольно подвергались смешанной позитивно-негативной психологической обработке, в ходе которой на киноэкране показывали попеременно голых юношей и девушек, а на стул подавались разряды тока или применялся успокаивающий массаж гениталий — согласно показываемой картинке. Я вообразил экспериментальное учреждение, в котором некий правонарушитель, повинный в каждом мыслимом преступлении — от изнасилования до убийства, подвергается условно-рефлекторной терапии и лишается способности замыслить, не говоря уже о том, чтобы совершить антисоциальный поступок, не испытывая при этом позывов к рвоте.

Книга была названа «Заводной апельсин» по разным причинам. Мне всегда нравилось выражение лондонского кокни «странный, как заводной апельсин», поскольку это самое дикое, что можно себе представить, и я годами приберегал его, надеясь когда-нибудь использовать как заголовок. Когда я начал писать книгу, то понял, что это название как раз подойдет для истории про применение павловских или механических законов к организму, который, как и плод, способен иметь цвет и сладость. А еще я служил в Малайе, где для обозначения человека использовали слово «orang». Антигероя в книге зовут Алекс, сокращенное от Александр, что в переводе с греческого означает «защитник людей». У имени «Алекс» есть и другие значения: a lex — закон (сам для себя), a lex (is) — словарный запас (свой собственный), a (греческое) lex — без закона. Романисты обычно большое внимание уделяют именам, которые дают своим персонажам. Алекс — богатое и благородное имя, и мне хотелось, чтобы его владелец вызывал симпатию, жалость и внутренне идентифицировался с «нами» в противопоставление «им». Но я ухожу от темы.

Алекса не просто лишают способности выбрать творить зло. Как человек, любящий музыку, он реагировал на музыку, пущенную для усиления эмоций, сопровождающих полные насилия фильмы, которые его заставляли смотреть. Химическое вещество, вводимое ему в кровь, вызывало при просмотре этих сцен тошноту, но тошнота стала ассоциироваться и с музыкой. В намерения манипуляторов на службе государства не входило внедрять это добавочное благо или причинять добавочный ущерб: по чистой случайности герой отныне автоматически будет реагировать на Моцарта или Бетховена так же, как на изнасилование или убийство. Государство преуспело в главной своей цели — лишить Алекса свободы нравственного выбора, который с точки зрения государства означает выбор зла. Но оно добавило непредвиденное наказание: врата рая для парня закрыты, поскольку музыка — это метафора небесного блаженства. Государство совершило двойной грех: оно разрушило человеческую личность, поскольку человек определяется свободой нравственного выбора, еще оно уничтожило ангела.

Роман был не слишком хорошо понят. Те, кто его прочел, и те, кто посмотрел снятый по нему фильм, предположили, что я, вполне мирный человек, одержим насилием. Я им не одержим, но я — поборник свободы выбора, иными словами, если я не могу выбрать творить зло, то я не могу и выбрать творить добро. Лучше уж пусть по нашим улицам бродят хулиганы-убийцы, чем отбирать у индивида свободу выбора. Это трудно говорить. Но необходимость это сказать навязана мне нравственной традицией, которую я как представитель западной цивилизации унаследовал. Каковы бы ни были условия, необходимые для сохранения общества, нельзя отбирать фундаментальные человеческие права. Дурные или всего лишь неверные проявления свободы воли можно карать или держать в узде сдерживающими факторами, но нельзя устранять саму способность ее осуществлять. Непреднамеренное лишение Алекса способности наслаждаться музыкой символизирует ущербность понимания (или намеренное нежелание понимать) государством природы человека или последствий принимаемых государством решений. Мы, возможно, не способны полностью доверять человеку, то есть самим себе, но государству следует доверять еще меньше.

Тревожно отмечать, что как раз в демократиях, основанных на неприкосновенности свободы воли, принцип манипулирования сознанием может стать общепринятым. В принципы ангсоца укладывается, что индивидуальный разум должен быть свободным, то есть свободно подвергаться пыткам. Во Взлетной полосе I наркотиков как будто не существует, если не считать временно притупляющего сознание дешевого и гадкого джина. Сильное централизованное государство с мощными методами террора способно освободить улицы от грабителей и убийц. (В Англии королевы Елизаветы I бунтующих подмастерьев вешали на месте.) Наши собственные демократические общества слабеют. Централизованная власть готова все больше ограничивать себя под воздействием группировок влияния всех мастей — в том числе уличных банд и агрессивно настроенных студентов. Отсутствие философского стержня (в котором не испытывают недостатка ни ангсоц, ни коммунизм) идет рука об руку с нерешительностью в вопросах борьбы с преступностью. Это вполне в духе гуманизма: драконовские меры устрашения и наказания мы оставляем тоталитарным государствам. Но в конечном итоге реакцией демократии на преступление может стать как раз самый гуманный подход из всех: считать двойственность человеческой природы, которая делает человека одновременно и способным к творчеству ангелом, и способным к разрушению животным, неподдельным заболеванием и лечить его «шизофрению» лекарственными препаратами, электрошоком или психологической обработкой в духе Скиннера. Малолетние правонарушители нарушают общественный порядок, зрелые правонарушители грозят уничтожить человечество. Принцип и для тех, и для других один и тот же: выжечь болезнь.

И Кестлер, и Скиннер говорят нам, мол, надо признать необходимость перемен, необходимо создать новую расу homo sapientior. Но, я повторюсь, до какой степени можно доверять терапевтам, которые так же несовершенны, как мы сами? Чьим чертежам нового человека нам следовать? Мы хотим быть такими, какие мы есть, и плевать на последствия. Я признаю, что желание лелеять нераскаянную природу человека, отрицать возможность прогресса и отвергать средства насильственного совершенствования очень реакционно, но в отсутствие новой философии человека я должен цепляться за то, что уже есть. А есть у меня точка зрения на человека, которую можно назвать иудео-эллинистически-христиански-гуманистической. Это точка зрения, которую Дикарь из «Дивного нового мира», который воспитывался в глуши на томике Уильяма Шекспира, приносит в стабильную утопию АF632: «Я не хочу комфорта. Я хочу Бога, я хочу поэзии, я хочу истинной опасности, я хочу свободы, я хочу доброты. Я хочу греха». И мировой контролер Мустафа Монд подводит за него итог: «По сути, ты требуешь права быть несчастным». Или, возможно, права не находить жизнь скучной. Возможно, то человечество, которое способно произвести на свет «Гамлета», «Дон Жуана», теорию относительности, Гауди и Пикассо, должно — в силу необходимости — самого себя до чертиков пугать ядерным оружием. И особенно у меня есть некая разновидность остаточного христианства, колеблющегося между Пелагием и Августином. Кем бы или чем бы ни был Иисус Христос, люди восхищались им, поскольку он «учил с верой». Очень мало было в мире авторитетных учителей, хотя встречалась уйма авторитарных демагогов. Возможно, едва-едва возможно, что, пытаясь применять методы самоконтроля, которые преподавал Христос, мы сумеем совладать с нашей шизофренией — признание которой восходит к Книге Бытия. Думаю, что этике евангелий можно найти применение в мирской жизни. А еще я уверен, что никто всерьез не пытался это сделать.

Основа учения евангелий не менее реалистична, как у профессора Скиннера, хотя термины довольно эмоциональны. Грех — имя, которое дается всему, что бихевиористам хотелось бы вырезать, выжечь или вытравить препаратами. Есть параллель между единством Вселенной и гармонией внутри человека. Это привносит смысл в доктрину о воплощении божества в Христе. Чтобы гармония внутри человека перестала быть всего лишь устремлением, следует намеренно практиковать любовь, милосердие и терпимость. Технике «возлюби ближнего своего» следует учиться, как и любой другой. Практика любви, можно сказать, носит игровой характер: к ней следует подходить как к игре. Сначала необходимо научиться любить себя самого, а это трудно, однако потом легче любить других. Если я научусь любить мою правую руку как чудо текстуры, структуры и психонейронной координации, у меня больше шансов любить правую руку гестаповского следователя. Трудно возлюбить врага своего, но трудность как раз и делает игру интересной.

Те, кто серьезно будет практиковать игру любви, или ludus amoris, обнаружат, что полезно собираться в небольшие группки или «церкви» и встречаться через установленные промежутки времени для взаимного поощрения и вдохновения. Возможно, они сочтут, что полезно взывать к духу основателя игры. Они могут даже черпать силы, воображая его реальное присутствие в краюхе хлеба или бутылке вина. Если они верят в божественное происхождение основателя, они смогут подкрепить свою потребность способствовать человеческой любви ради человеческой гармонии, поскольку она отражает гармонию в божественно сотворенном космосе. Мужчинам и женщинам следует не запираться в коммунах или монастырях, а практиковать технику любви в реальном мире. Существование государства будет признаваться, но также будет общепринятым, что оно не имеет особого отношения к цели жизни. У кесаря свои дела, которые он считает важными, но которые на самом деле пустяковые. Практика любви не имеет отношения к политике. Смех разрешен, даже поощряется. Человек был создан Богом, хотя ему и понадобилось долгое время. Что Господь соединил, пусть даже в нечестивой троице человеческого мозга, пусть человек да не разъединит. Молитесь за доктора Скиннера. Пусть Павлов покоится с миром. Аминь.

Смерть любви

На ежедневном сеансе организованной ненависти Уинстон Смит вдруг понимает, как умело пробуждают в нем убийственное отвращение двухминутным монтажом шумов и звуков. Еще он осознает, как ненависть, которую его заставляют испытывать, может послужить безразличным оружием, направленным против кого и чего угодно. Вероятно, одним из крупных открытий периода, в который Оруэлл планировал и писал «1984», было то, что однажды вызванная ненависть может быть наподобие распылителя направлена на любой объект, который государство объявит ненавистным. Конечно, для двоемыслия необходимо, чтобы эмоции могли автоматически переноситься с одного объекта на другой без осмысления, почему ненавистное стало теперь достойным любви и наоборот. В мгновение ока Остазия превращается из друга во врага, и эмоциональная перестройка должна быть столь же молниеносной. Без сомнения, Оруэлл думал о том, как в одночасье изменилось отношение его собственной страны к Советской России, некогда такой же дьявольской, как и нацистская Германия, а теперь такой же жертвы нацистской агрессии. Начиналась великая эра лицемерия.

В последнем романе своей трилогии «Офицеры и джентльмены», который назывался «Меч почета», Ивлин Во напоминает нам, как Советская Россия превратилась не просто в образчик демократической свободы, но и практически в сосуд святости. Британское государство постановило изготовить украшенный драгоценными камнями меч в честь защитников Сталинграда, и этот эскалибур торжественно выставили в Вестминстерском аббатстве. Ненавидевший Сталина свободный мир теперь называл его Дядя Джо и его любил. Когда война закончилась, ненависть, разумеется, снова оказалась на повестке дня. Свободный поворот на сто восемьдесят градусов, как танковой башни, эмоций превратился в обыденную технику современной эпохи.

Традиционно мы всегда ненавидели что-то, поскольку это что-то по сути своей ненавистно. Христианство, хотя и призывает любить людей, приказывает ненавидеть определенные качества, возможно, им присущие, — жестокость, нетерпимость, алчность и так далее. Было время, когда мы знали, какие качества ненавистны, теперь мы уже не уверены. Традиционные пороки выставляются популярной прессой как добродетели. Кинозвезда или магнат, который был гордецом, жадным, похотливым, завистливым обжорой и сделал себе имя, предаваясь этим порокам, сегодня — не чудовище, а герой. Терпимость превратилась в слабость, трусость — в предусмотрительность. Самой идеи имманентной ненавистности больше не существует.

Из этого как будто следует, что не существует и ничего, что было бы имманентно достойно любви. Любовь в «1984» присутствует, но это не бескорыстная, обобщенная любовь евангелий и не романтическая любовь романистов девятнадцатого века. И уж точно не любовь, сопряженная с брачными клятвами. Уинстон получает записку от девушки, чьего имени он даже не знает. Там говорится просто: «Я тебя люблю». И тут же его прошибает пот от страха и возбуждения. Оказывается, любовь, которую неизвестная девушка (впоследствии выясняется, что ее зовут Джулия) испытывает к нему, основана на признании того, что его политическая ортодоксия не совершенна и что его разочарование готово проявиться в единственной известной героине форме — готовности совокупляться. Совокупление запрещено государством, поскольку несет с собой удовольствие, которое государство не способно контролировать. Физически заниматься любовью — акт мятежа. Эта идея навязывает сексуальному акту ворох добродетелей, которые он сам по себе вместить не может. Но слова «Я тебя люблю» — такая же насмешка над ценностями, традиционно связываемыми с этой фразой, как и Министерство любви самого государства.

Тут кроется главная литературная слабость «1984». Конфликт между точками зрения на любовь индивида и государства неудовлетворительно разработан. Уинстон и Джулия не противопоставляют Старшему Брату силу истинного брачного союза или семейных ценностей. Они тайно совокуплялись и были пойманы на горячем. Есть печальная сцена, в которой Джулия, чье единственное представление о свободе заключается в праве на сексуальную неразборчивость, излагает Уинстону краткую историю своих любовных похождений. Уинстон упивается ее развращенностью, и Оруэлл как будто поддерживает ложную антитезу: противопоставление нравственного зла государства нравственному злу индивида. Однако мы знаем, что история любовной жизни самого Оруэлла — это история доверия и преданности: он не переносил в литературу собственное разочарование. Возможно, он просто пророчествовал. В 1984 году, будет там Старший Брат или нет, традиционное представление о любви исчезнет, и не по вине репрессивного государства.

Одно из достижений американской цивилизации заключается в обесценивании института брака. Это во многом связано с пуританским осуждением супружеской измены как смертного греха: алая буква выжжена на американской душе. Развод предпочтительнее измены, развод иногда становится эвфемизмом серийной полигамии. Но развод редко появляется в американской литературе или американской жизни как всецело достойная сожаления, неизбежная и являющаяся последним средством спасения хирургическая операция, присущая более терпимой традиции. Любовь уподобляется автомобилю, который со временем следует заменить на более новую модель. Любовь — электрическая лампочка, чьи часы освещения заранее подсчитаны. В сознании оруэлловской Джулии любовь приравнена к сексуальному влечению. Сексуальное влечение не умирает, но требует смены объекта. Как и ненависть, она — оружие, пушка.

Однако любовь можно определять как дисциплину. Она достаточно велика, чтобы охватывать преходящие фазы безразличия, неприязни, даже ненависти. Лучшее ее выражение — сексуальное, но выражение не следует смешивать с сутью, а слово — с феноменом. И Уинстон, и Джулия любят в том смысле, что создают самодостаточную коммуну, чьей главной деятельностью является сексуальный акт и связанные с ним ассоциации, порождающие приязнь, чувство товарищества и другие положительные эмоции. Однако они знают, что их отношения краткосрочны, единственная их дисциплина направлена на то, чтобы не быть пойманными. Это краткая фаза поверхностной нежности, которая неизбежно закончится наказанием. «Мы покойники», — говорит Уинстон, и Джулия послушно ему вторит. «Вы мертвецы», — говорит голос с телекрана на стене. Смерть заложена в их отношениях с самого начала. Как и во многих отношениях, в нашу либеральную эпоху смерть не навязывается извне, она самопроизвольна.

Стоит отделить сексуальный акт от любви, и сам язык любви обесценивается. Аспект нашей свободы — наше право абсолютно обесценивать язык, так что его синтагмы превращаются в пустой звук. Старший Брат, хотя и скорбит о беспорядочных половых сношениях, к которым призывает наше общество и которым способствуют фильмы и журналы, будет рад увидеть ослабление семейных ценностей. Коммунизм попытался уничтожить семью (с большим трудом в Китае), поскольку семья оригинал того, чего государство пытается создать гротескно раздутую копию, а потому гораздо лучше было бы, чтобы семья сама уничтожила себя.

Низведение любви до сексуального акта, а после — до беспорядочной последовательности сексуальных актов своим следствием имеет низведение сексуальных партнеров до роли объектов. Тогда становится проще ко всем людям — в каком бы то ни было социальном контексте — относиться как к объектам, на которые мы можем распылять те эмоции, какие в данный момент требуются. Объект не имеет индивидуальности: это обобщенное существительное. Далее следует еще большее обобщение: не та женщина или эта, а женщины как представительницы рабочего класса и рабочий класс вообще. После обесценивания любви шокирующее низведение миллионов индивидуальных душ до обобщенного класса, называемого пролы, самое ужасное, что есть в «1984».

Даже если такое опредмечивание людей кажется нам неубедительным, мы тем не менее принимаем его как основополагающее условие для возникновения олигархии, подобной ангсоцу. Если сто процентов населения приходится контролировать при помощи полиции мысли и телеэкранов, то олигархическому государству не выжить: у него не хватит ресурсов, чтобы подавлять всех. Поэтому государство вынуждено предположить, что пролы слишком глупы, запуганы и лишены воображения, чтобы вообще представлять опасность для стабильности общества. Если — что маловероятно — в среде пролов появился демагог, который станет призывать к бунту, его нетрудно будет найти и арестовать. Но мистика и метод ангсоца, без тени сомнения, верят в инертность восьмидесяти пяти процентов населения. Мы тоже ее принимаем, иначе нас не пугала бы возможность того, что кошмар ангсоца сбудется. Под «мы» я подразумеваю не только читателей подобной книги, я подразумеваю и представителей рабочего класса, которые, выпив пинту после телепостановки «1984», отпускают в баре шуточки, дескать, Старший Брат за ними наблюдает. Это разделение — не просто литературный прием, который мы готовы принять как необходимый для развития сюжета, — как отсутствие страхования кораблей и грузов в Венеции шекспировского Шейлока. Это было местью Оруэлла рабочим 1948 года. Они его подвели. Более того, это было принятием непреложного классового разделения, от которого он не мог избавиться, как не мог избавиться от аристократического произношения.

Идея написать «Скотный двор» пришла в голову Оруэллу, когда он увидел маленького мальчика, управляющегося с племенным быком породы саффолк-панч. Что, если эти огромные звери осознают свою силу и обратятся против своих крохотных хозяев — людей? Скотина из притчи восстает против мистера Джонса и его семьи и основывает первую республику скота. Но для Оруэлла вообще написать такую книгу было возможно, если он воспринимал революционный пролетариат как иную породу людей, отличных от представителей его класса. Простые люди отличались от среднего класса как существа иной породы. И они все еще существа иной породы в «1984». В них нет настоящей человеческой жизни. Да, надо признать, Уинстон Смит питает романтическую надежду, что если перемены настанут, то исходить они будут от пролов. Если пролам не суждено быть животными, они должны быть своего рода благородными дикарями: им не позволено быть обычными людьми, как Уинстон и его создатель. Уинстон наблюдает, как толстуха из пролов развешивает белье, напевая популярную песню, несущуюся из музикатора:

«Поют птицы, поют пролы, партия не поет. По всей земле, в Лондоне и Нью-Йорке, в Африке и Бразилии, в таинственных запретных странах за границей, на улицах Парижа и Берлина, в деревнях на бескрайних равнинах России, на базарах Китая и Японии — всюду стоит эта крепкая непобедимая женщина, чудовищно раздавшаяся от родов и вековечного труда, — и вопреки всему поет. Из этого мощного лона когда-нибудь может выйти племя сознательных существ. Ты — мертвец; будущее — за ними. Но ты можешь причаститься к этому будущему, если сохранишь живым разум, как они сохранили тело, и передашь дальше тайное учение о том, что дважды два — четыре».

«Крепкая, непобедимая…», «мощное лоно» — слова так же оскорбительны, как и посыл «Скотного двора». И сама эта перспектива, как красноречиво расскажет герою О’Брайен, абсурдна.

Для интеллектуала вроде Оруэлла существовало лишь два варианта: либо романтизировать рабочего посредством обожествления, что означает обесчеловечивание, либо рабочего презирать. Истинный ангсоц уже был заложен в нем: он читал «Нью стейтсмен», тогда как рабочие читали желтую прессу. Рабочие не покупали его книги. Рабочие и мои книги не покупают, но я не ропщу. Не совершаю я и ошибки, предполагая, что жизнь духа благороднее или выше жизни тела. Рабочий в доках и романист принадлежат к одному и тому же организму, называемому общество, а общество, что бы оно ни думало, не может существовать без любого из нас.

Оруэллу не повезло в том, что он оказался выходцем из правящего класса на закате Британской империи. Пропасть между ним самим и низшими классами, которые сквернословили и ужасно воняли, можно было преодолеть лишь снисхождением, своего рода ритуальной идентификацией, полетом фантазии. Под конец своей литературной карьеры Оруэлл отбросил всяческую видимость веры в рабочий класс. А это неизбежно означало утрату веры в мужчин и женщин вообще, в возможность любви как искры, способной преодолеть бесконечность — пять дюймов или пять миллионов миль, — между одной человеческой личностью и другой. «1984» — не столько пророчество, сколько документ отчаяния. Не отчаяния от того, какое будущее ждет человечество, а личного отчаяния от собственной неспособности любить. Если бы Оруэлл любил мужчин и женщин, О’Брайен не смог бы так мучить Уинстона Смита. Огромное большинство мужчин и женщин, жуя, как коровы, пялятся на экран, откуда вопит от боли Уинстон Смит и где утверждают смерть свободы. Это чудовищная пародия на вероятное будущее человечества.

Нет такой штуки, как пролетариат. Есть только мужчины и женщины различных степеней социального, религиозного и интеллектуального сознания. Рассматривать их в терминах марксизма так же унизительно, как смотреть на них сверху вниз из кареты вице-короля. Мы не обязаны преодолевать пропасть происхождения, образования, акцента и вони, заключая брак вне нашей собственной среды или даже мучиться от необходимости торчать в сырой понедельник под пирсом Уиган. Но наш долг не превращать такие абстракции, как «класс» и «раса», в знамена нетерпимости, страха и ненависти. Мы должны стараться помнить, что мы, увы, все одинаковы, то есть довольно отвратительны. В «1984» Оруэлл создал пропасть, которая не может существовать, и в этой пропасти он построил свою невероятную какотопию. Она так же эфемерна, как воздушные замки. Она так нас захватывает, что мы не прибегаем к всепобеждающей силе сомнения, которая могла бы развеять замок. В 1984 году все будет совсем не так.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1985

1

Рождественский костер

Шла предрождественская неделя, была середина дня понедельника, безветренного и сырого, и муэдзины Западного Лондона заходились руладами о том, что нет Бога, помимо Аллаха.

— Ла ила-а илаха илла’лах. Ла ила-а илаха илла’лах.

Бев Джонс локтями проложил себе дорогу через многонациональную толпу покупателей мимо «Диск-бутика», потом мимо увешанных дождиком супермаркета и бывшего паба, превратившегося в турагентство, специализирующееся на поездах в Мекку, но все еще известное как «У Аль-Балнбаша», свернул с Толпаддл-роуд на Мартир-стрит и наконец очутился возле высотки «Хогарт». Тут он и проживал, но как же трудно, подумал он с упавшим сердцем, в это поверить, учитывая, что путь внутрь преграждала банда агрессивных подростков. Этот бич улиц звался бандами куминов, выражение «куми на» означало на суахили «десять», а в более широком смысле всех, кому от десяти до двадцати. Обычно в этот час они терроризировали школьные столовые, но сейчас шла забастовка учителей. Вот почему Бев сам не остался в столовой. Его дочь Бесси была дома одна, без присмотра, его жена Эллен лежала в больнице. Ему надо отпереть кухню и накормить Бесси. Тринадцати лет, не по годам зрелая физически, в остальном она не дотягивала до своего возраста. Врачи государственного здравоохранения винили во всем «Енетлию», препарат, прописываемый для облегчения родов, побочного действия которого никто не предвидел. «Никто не виноват, — сказал доктор Зазибу. — Медицина должна идти вперед, приятель».

Бев заискивающе улыбнулся семи куминам, но его мышцы вокруг рта свело так, словно он высосал килограмм лимонов. Он их не знал, они тут не жили. Они всегда были опасны, тем более опасны, что умны — более чем умны, кое-кто был неплохо образован. В этом и заключалась проблема: государство образованность не одобряло, эрудированность стала антисоциальной.

— Если вы не против, джентльмены, — сказал Бев, — я тут живу.

Он стоял на второй ступеньке каменной лестницы, они загораживали ему дорогу.

— И я чуточку спешу.

— Festina lente[13], — улыбнулся мальчишка цвета какао в толстовке, на которой был изображен огромнокулачный, окрыленный синим плащом Шекспир, подпись под ним гласила: «Вся власть Уиллу».

Тут они его скрутили. Ответивший ему латинской пословицей завел латинский «Gaudeamus igitur, juvenes lium sumus»[14], обшаривая карманы Бева. Пел он хорошим тенором, ненатужным и звучным, а вот его улов оказался невелик: кредитка «Интербанка», почти пустая пачка «Хамаки майлд», одноразовая зажигалка, три фунтовых банкноты и пять монет по десять центов. Все это он прибрал себе — кроме зажигалки. Последней он чиркнул, так чтобы вспышка ударила Бева по глазам, точно проверял его зрительные рефлексы. Потом он зевнул, и в животе у него заурчало.

— Ладно, тигры, — сказал он. — Пойдем есть.

Потом он поджег Беву волосы и позволил своей своре погасить пожар кулаками. Потом все они не слишком сильно попинали Бева ногами — грациозно, балетно. Могло быть хуже. Ушли они лениво. Когда Бев вошел в вестибюль, то увидел объяснение этой довольной лени. У дверей лифта лежал без сознания мальчишка Ирвинов, почти голый, побитый, не слишком окровавленный. Это была групповая педерастия, семикратное изнасилование. Бедный мальчик! Ирвины жили на десятом этаже, и, разумеется, лифт не работал. Бев нажал звонок вызова консьержа. Мистер Уинтерс вышел, дожевывая, с кусочком мармелада на подбородке. И не перестал жевать, глядя на окровавленного мальчика.

— Вы ничего не слышали? — спросил Бев. — Ирвины дома?

— Нет, — ответил мистер Уинтерс. — На оба вопроса.

— Ничего на своих мониторах не видели?

— Камеры не работают. Все еще жду, когда придут их чинить. Работа комитета с этим поторопить. Разве вы не в комитете?

— Уже нет, — ответил Бев. — Вам лучше вызвать «Скорую».

— Это все чертова свобода виновата.

Бев пешком поднялся на третий этаж. В нынешние времена нельзя позволять себе расчувствоваться, не то сутки напролет проведешь, сочувствуя жертвам нападения на улице, в коридоре, в квартире. Сочувствие начиналось дома. Он подошел к своей собственной квартире, 3б. Дом. Нет смысла звонить, не в случае с маленькой Бесси. Бесси не справлялась со сложными множественными замками. Бев назвал свое имя тускло-красному глазу в стенной панели. Устройство идентифицировало его голос, и из щели ему в руку со звоном выпала связка ключей. Ему потребовалось сорок секунд, чтобы открыть.

Бесси сидела, широко раздвинув ноги, на полу перед телевизором. Бев увидел, что под школьным платьем на ней нет ничего из белья. Он вздохнул. Без сомнения, она мастурбировала, глядя на очередную гору мускулов на экране. Экран теперь мигал, блеял и взрывался детским мультиком: насилие со смертельным исходом, но никто в самом деле не то что не умирает, даже не ранен. Шестилетний сынишка Порсона с двенадцатого этажа, насмотревшись, как Чудо-Цып благополучно приземляется, спрыгнув с крыши стодвадцатиэтажного небоскреба, с уверенной улыбкой сиганул в лестничный пролет. Это было год назад. Порсоны оправились, даже не избавились от телевизора.

— Ты в больницу звонила? — осторожно спросил Бев.

— Что? — Глаза дочери не отрывались от подергивающихся картинок.

— В больницу. Туда, где твоя мать. Ты звонила?

— Не работает.

— Что не работает? — терпеливо спросил он. — Наш телефон? Регистратура в больнице?

— Не работает, — повторила Бесси, и ее рот приоткрылся от глупой радости, когда мышку в шляпе раздавило паровым молотом, а она вскочила и запищала, что отомстит. — Есть хочу, — добавила она.

Бев пошел к телефону в коридорчике. Он набрал 3-591-111 («Один, один, совсем один» — такова была присказка для запоминания номера больницы, первые три цифры, разумеется, иное дело.)

Ответил вежливый механический голос:

— Говорит управление больницами. В Центральной Брентфордской продолжаются спасательные работы и эвакуация. Никакие частные запросы не будут удовлетворяться в течение по меньшей мере двадцати четырех часов. Говорит упр…

А ведь сердце у него только-только унялось после тройных треволнений: балетные побои, мальчишка Ирвинов, вынужденный подъем пешком. Теперь оно отчаянно ухало. Метнувшись к телевизору, Бев начал перебирать каналы. Бесси взвыла и замолотила его кулаками по лодыжкам. Он добрался до новостей. Человечек с маленьким подбородком и пышной шевелюрой вещал на фоне увеличенных языков пламени:

— …воспринимает серьезно. Считается, что пожар дело рук безответственных элементов, пока еще не установленных, хотя Скотланд-Ярд разрабатывает то, что было названо существенными уликами. Считается, что злоумышленники воспользовались продолжающейся уже третью неделю забастовкой пожарных, в знак солидарности с которой еще одна вспыхнула вчера в армейских бараках под Лондоном. «В отсутствие профессиональных служб пожаротушения, — сказал министр общественной безопасности мистер Галифакс, — граждане должны проявлять особую бдительность касательно актов беспричинных поджогов и при этом ознакомиться с информацией по предотвращению пожаров, которую предоставляют их коммуникационные службы».

Выдавив «О боже!», Бев выскочил из комнаты и завозился с мультизамками, а диктор все бубнил:

— О футболе. Сегодняшние встречи…

А Бесси, всегда медленно соображавшая, еще завывала, прежде чем переключиться на свой мультик. Как раз начинался «Морячок Папай». Она было удовлетворилась, а потом вспомнила про свой голод. Но Бев вылетел из квартиры до того, как ее жалобы стали громкими.

Рыдая, он бежал, спотыкаясь, вниз по ступеням. Мальчишка Ирвинов, все еще без сознания, лежал в ожидании «Скорой». Мистер Уинтерс скорее всего вернулся к своему ленчу. Бев выбежал на Чизвик-Хай-стрит. Ни одного такси. Он увидел, что в пробке застрял автобус в сторону Брентфорда. И только вскочив в него, вспомнил, что у него нет денег на проезд. К черту! Шок от вида горящего неба, его собственное расстройство — разве это недостаточная плата? Оказалось, что да, поскольку, когда автобус пополз вперед, чернокожий контролер произнес:

— Видок у тебя неважнецкий, парень. Ладно, заплатишь в другой раз.

А спустя полчаса он уже прорывался через полицейский кордон, поскольку полицейские в настоящий момент не бастовали, и кричал:

— Моя жена, моя жена, там моя жена, мать вашу!

Небо было красновато-коричневое, терносливное, красновато-синее, первоцветно-примульное и одуванчиковое, завихрения сажи взмывали к небу тонкими черными ангелами, а жар напирал как нахальный громила. Окна казались квадратными глазами, лишенными всего, кроме пламени, смотрели грустно, и также грустно вылетали стекла. Рухнуло несколько рам, задев пару врачей в обгорелых хирургических халатах. Койки и носилки грузили на платформы, позаимствованные с ближайшей пивоварни.

— Моя жена! — кричал Бев. — Миссис Джонс! Эллен! Палата 4с!

Врачи качали головами, точно качать головой было физически больно.

— Вы! — крикнул Бев старухе, чьи седые волосы сгорели, чье голое тело безвольно обвисло под одеялом. — Вы меня знаете, вы знаете мою жену!

— Не дай, чтобы им сошло это с рук, — едва слышно шепнул знакомый голос.

— Боже ты мой, Элли! Элли…

Бев рухнул на колени у ожидавших погрузки носилок. Его жена и не его жена. Кое-что в этом теле сопротивляется огню, но по большей части это кости. Он стоял возле нее на коленях, а потом, отчаянно рыдая, лежал на ней, стараясь обнять ее, но в руках оставались комья горелой кожи, а под ней — сварившегося мяса. Она уже ничего не чувствовала. Но голос принадлежал ей. Последними ее словами были не «Любовь…», не «Я люблю», не «Присмотри за Бесси…» или «Господи, что за пустая растрата», или «Мы встретимся…» Нет, это было: «Не дай, чтобы им…»

— Бедная моя, дорогая, любимая! — рыдал он.

— Вот эту, — произнес усталый голос над ним, — на ИзоМ. Лучше уж покончить поскорее. Большинство из них все равно не жильцы.

Избавление от мертвецов, эвакуация живых. На платформах стояли значки мелом «ИзоМ» и «ЭЖ». Бева ласково подняли на ноги.

— Ничего не могу сделать, приятель, — сказал добрый хриплый голос. — Стыд и позор, что такое случилось. В каком мире мы живем!

Он побрел домой. Он шел пешком, видя в витринах незнакомого Бева Джонса: волосы обгорели на малом костерке, обернувшимся пророческим посланием, рот перекошен, в глазах ярость. В вестибюле высотки «Хогарт» все еще лежало неподвижное тело, ожидая «Скорой», которая скорее всего уже не приедет. Бев пешком поднялся по лестницам.

Не просто будет донести до Бесси, что именно произошло, что теперь у нее нет матери, что ее мать сварили до смерти безответственные элементы. Что те, чьей работой было тушить пожары, бастуют уже которую неделю, требуя прибавки. Что армия — запуганная или в силу искренней идеологической убежденности в своем праве отказывать в работе — взбунтовалась. Но «бунт» — старомодное слово, его единственный жалкий слог ассоциировался только со старыми фильмами про английский флот. Оно было из того же мира, что слова «честь» и «долг». Что мужчины и женщины могут отказывать в своем труде из принципа, повсеместно считалось правом, а право наконец-то (после бессмысленных препирательств о чести и долге) перескочило из цехов на плацы. Он решил пока ничего не говорить Бесси. Ему было о чем подумать, равно как и от чего страдать, не мучаясь еще и от тщетных попыток выискать мыслящую область в мозгу Бесси. Бесси смотрела какой-то старинный фильм про войну американцев с японцами. Она ела мюсли из коробки, в которую налила молока, не обращая внимания, что жидкость просачивается через картон или что сахар сыплется через край. Последствия были видны на полу вокруг нее. И все потому, что в спешке он забыл запереть кухню, в которую Бесси нельзя пускать. Теперь он прошел туда и начал потихоньку готовить Бесси горячий обед. У всех есть право на горячий обед во время ленча. Время ленча давно прошло, но право превыше дурацких аргументов хронологии и физики. А сам он сегодня на работу не вернется. Завтра будет иначе. Завтра будет совсем по-другому.

Он поджарил сосиски, залил кипятком картофельное пюре из пакетика, заварил чай.

— Бесси, милая, — сказал он, относя ей тарелку.

Бедная осиротевшая девочка смотрит, как янки выбивают дух из япошек. Он сел в потертое кресло цвета баклажана и, сложив руки, смотрел, как она ест. Еду она в себя заталкивала, почти не глядя. В окончание она рыгнула, почесав оголенный лобок. Бедная осиротевшая невинная девочка. Когда под басовые фанфары появилось слово «КОНЕЦ», он тихонько выключил телевизор. Бесси издала животный рев обиды и протянула руку, он нежно эту руку поймал.

— Я должен кое-что тебе рассказать.

— Но сейчас будут «Спиро и Сперо».

— Спиро и Сперо, кто бы они ни были, придется подождать. Я должен тебе сказать, что твоя мама умерла. Она сгорела при пожаре в больнице. Ты меня понимаешь, Бесси? Твоя милая мама, моя дорогая, милая жена. Мы никогда больше не увидим. — И тут он заплакал, гнусавя: — Извини, ничего не могу поделать. — Он начал обшаривать карманы в поисках носового платка.

Но банда куминов забрала и его. Сквозь слезы он видел, как Бесси смотрит на него, разинув рот, пытаясь осознать его слова. Она смотрела в будущее, пытаясь представить себе жизнь без мамы.

— А кто нам тогда приготовит рождественский обед? — спросила она.

Это было начало: она задумалась о будущем, из которого удалили привычный комфорт.

— Ты готовишь хуже мамы, — продолжила она, а потом начала шмыгать носом. До нее доходило все больше. — Бедная мама. Бедная я.

— Я научусь, мы вместе научимся. Мы с тобой остались вдвоем, Бесси-дружок.

И он глядел на нее с безнадежной жалостью, на тринадцатилетнюю девочку, которая выглядела как двадцатилетка, и притом неряшливая двадцатилетка, вполне созревшая вынашивать недоумков-рабочих для ОК, иначе Объединенного Королевства, которое пришло на смену Королевству Соединенному. Бев попытался прикинуть, сумеет ли она вообще чему-то научиться, а не просто усвоить число кнопок на панели телевизора, — жертва скверной медицины, северного воздуха, скверной еды, фарсового образования, презренной массовой культуры. Мозг дорос до семи лет и остановился. В прошлом году была принудительная вставка контрацептивной спирали — поглубже, чтобы шаловливые пальчики не достали. «Ну и правильно, — думал он, — вот это правильно». «Не дай, чтобы им сошло это с рук». Если он собирается бросить вызов системе, помощи от Бесси ждать нечего.

Усвоив толику будущей пустоты, Бесси взялась ее заполнять, включив конец «Спиро и Сперо». Бев со вздохом покачал головой. Спиро и Сперо оказались парой мультяшных дельфинов, которые говорили по-английски на китайский манер: «Ты говоришь он не прийти я знаю он прийти я знаю он прийти скоро».

Он понимал, что скоро горе накроет его с головой, поэтому постарался подготовиться. В кухонном шкафу стояло полбутыки австралийского («Опасайтесь иностранных подделок») бренди на чрезвычайный случай. Достав бутылку, он сел за кухонный стол и начал прихлебывать прямо из горлышка. Кран скучно капал — как жизнь. С календаря на стене смотрели голые девушки в снегу, в осклабленных от зимней радости ртах видны были пломбы на задних зубах. Декабрь 1984-го. Эллен обвела 10 декабря как день, когда ей ложиться в больницу, и 20-го — как день, когда скорее всего выпишется. Надо было выяснить, действительно ли у нее заболевание Тойя, а для того потребуются бесконечные мучительные тесты, чтобы проверить, верен ли был диагноз доктора Зазибу, и, если результаты будут позитивными, последует удаление селезенки. Безопасная в общем и целом операция, как сказал хирург, доктор Мэнинг, а его взгляд обращал слова в ложь. «Благодарите судьбу, молодой человек, за государственную службу здравоохранения». Но Бев почитал про болезнь Тойя в публичной библиотеке. Совершенно небезопасно.

Сдерживая слезы, он отхлебывал бренди. Вкус жженого сахара на языке был как бы префиксом важного, жгучего слова в самом его нутре, а с этого слова начался романтичный или сентиментальный стих о чистом чувстве: есть, существует план, смысл, всепредвидящий Промысел. Он перестал сдерживать слезы и начал ими упиваться. Совершенно небезопасно. И потом он понял, что ни потрясения, ни шока не испытывает. Ничего непредвиденного, по сути, не случилось. Болезнь Тойя. «Удаление селезенки может привести к временной ремиссии симптомов, но в восьмидесяти пяти процентах случаев прогноз негативный». Он подспудно знал, что Эллен умрет — хотя и не такой страшной смертью. Что до ее последних слов, до того, что ему предстояло, — что ж, дело принципа обрело острые зубы. «Последние слова моей жены, братья! Разве я не должен исполнить предсмертную волю жены?» Но зубки у принципа прорезались еще пять лет назад, хотя вскоре они и притупились…

В шестидесятых годах его дядя Джордж и тетя Роза эмигрировали в Австралию. Они счастливо прижились в Аделаиде, этом довольно чопорном городе: ходили в церковь, ели устрицы, Джордж преуспевал в своей линотипии. И так почти двадцать лет. Они стали закоренелыми осси, ни слезинки не пролили по Англии, которую бросили. А потом, в 1978-м, Роза заболела, с ней случилось самое худшее — паралич легких, а потому в гостиной «глория-соум» (так, как сообщил в письме дядя, называется на австралийском диалекте особняк) на Парксайд-авеню навсегда поселился аппарат искусственного дыхания.

Потом без предупреждения забастовали работники электростанции. «Забастовка» — правильное, ужасное слово. Не было времени везти ее и ее аппарат в больницу, где имелся аварийный генератор. Не стало живящего тока, и она умерла. «Была убита», — вопил Джордж. А потом… э-э… это было во всех газетах. Он обвинил в убийстве Джека Риза, лидера забастовки. Сам профсоюз вину на себя не взял. Забастовка была «дикой», неофициальной. «Да, — вопил дядя, — но кто изобрел такое оружие? Проклятие на всю профсоюзную систему, к чертям синдикализм. И раз я уж начал, позвольте сказать, что ни один человек не имеет права отказывать в своем труде, ни при каких обстоятельствах, ибо только готовность работать делает человека человеком». Как раз в таком приступе явного безумия дядя Джордж застрелил Альфреда Уигга, генерального секретаря синдиката рабочих электротехнической промышленности Австралийского Союза[15], когда Уигг выходил из своего служебного лимузина возле своей частной резиденции. Джек Риз остался на свободе. Дядя Джордж доживал свои затуманенные и иногда полные вспышек гнева дни в приятном зеленом месте под названием «Убежище Патрика Уайта».

И было еще кое-что, что так и не попало в британские, или ОКские, газеты, — причина на то могла быть любой: вопрос журналистской этики, запугивание, подкуп или тихое упоминание о каком-то постановлении касательно общественного порядка. Тем не менее одним январским днем в Миннеаполисе, штат Миннесота, США (про которые кое-кто, возможно, в шутку говорил, что сокращение означает Апатичный Штатовский Синдикат), когда температура опустилась до 37,2 градуса ниже нуля, Федеральный профсоюз рабочих электротехнической промышлености пригрозил бессрочным прекращением подачи электричества всему городу, если только чрезвычайный президентский указ не гарантирует удовлетворение чрезмерных требований о повышении заработной платы членам означенного профсоюза. Пятнадцать тысяч жертв переохлаждения очень трудно замолчать, а именно таков был результат отказа подчиниться угрозе. И — вполне предсказуемо — члены профсоюза получили желаемое. А тогда другие рабочие попробовали прибегнуть к тому же дьявольскому методу в других областях городского хозяйства: газ, вода, топливо, поставки продовольствия. Власти подняли национальную гвардию, все еще понимавшую смысл слова «бунт». Потасовки с пикетчиками, выстрелы, наконец, стыд и восстановление порядка и порядочности, когда был жестоко убит сын профсоюзного босса, самого Большого Джима Шелдона. Бев доподлинно это знал. Двоюродный брат Бева Берт уже давно осел в Дулуте, Миннесота. Он присылал письма. Когда письма не доходили, то случалось это не из-за цензуры, а исключительно из-за забастовки почтовиков. В то время почтовые служащие не бастовали, поэтому и письма дошли, и смысл их дошел.

А потому предсмертные слова «Не дай, чтобы им это сошло с рук» прозвучали эхом старой песни. Бев вздохнул над почти пустой бутылкой австралийского бренди, предвидя, что давно накапливающееся недовольство вскоре преобразится в действие. Он не хотел становиться мучеником во имя свободы, в которую все равно мало кто верил и которую мало кто понимал. Но у него возникло ощущение, что он покупает билет на поезд, места назначения которого не знает, и что может оказаться единственным в нем пассажиром. Он знал лишь, что поездка необходима.

2

Бравый ОК

Девлин подслеповато всмотрелся в распечатку.

— Бев? — спросил он. — Это правда ваше имя? Не сокращение от Беверли или еще какого-нибудь?

— Может означать три вещи, — отозвался Бев, — Бевридж, Бивен и Биван. Все три имени были на слуху, когда я родился. У социалистов. Мой отец был большим социалистом.

— Бевридж был либералом, — согласился Девлин. — Но, разумеется, социальное страхование было идеей, по сути, радикальной.

— Радикальной идеей, позаимствованной у бисмарковской Германии, — поправил его Бев.

Девлин нахмурился:

— Говорите как человек образованный.

Само выражение звучало старомодно, но Девлину было за шестьдесят, и его словарный запас не всегда поспевал за Яром, или Языком Рабочих.

— Вы говорите не как, — он опустил взгляд на распечатку, — оператор кондитерского конвейера. Ах да, конечно, тут все есть. На самом деле вы преподавали историю Европы. В общеобразовательной школе Джека Смита. Тут не сказано, почему вы бросили.

— Из-за директивы из министерства, — ответил Бев. — Нам жестоко урезали содержание курса. Сам-то я знал, что история профсоюзного движения это еще не вся история и даже не самая важная ее часть, но свое мнение держал при себе. Не протестовал публично. Я просто сказал, что хочу достигнуть большего.

— Портить детям желудки, — улыбнулся Девлин, — вместо того чтобы образовывать их умы. И что на это скажут ребята из отдела по оценочным суждениям?

— Но я же достиг большего, — сказал Бев. — Я на двадцать фунтов в неделю больше зарабатываю. А с Нового года будет на тридцать фунтов больше.

— Вот только в будущем году вы на «Шоколадной фабрике Пенна» работать не будете, верно? Если и дальше будете упорствовать в этом… этом… этом атавизме.

— Я должен упорствовать. А вы бы не упорствовали, зная, в какую пакость вылилось все это злодейство. То, что началось как самозащита, превратилось в безнравственный рычаг давления на общество. А мы все проспали, но пора наконец проснуться. Система, эта долбаная аморальная система, прикончила мою жену. Вы ожидаете, что я и дальше буду мириться с ее окаянной мерзостью? Моя жена у меня на глазах превратилась в обгорелые кости и пузырящуюся кожу. И вы хотите, чтобы я поддерживал паскудную забастовку аморальных пожарников?

— Вас и делать-то ничего не просят, — мягко возразил Девлин и подтолкнул через стол пачку сигарет. Бев покачал головой. — Пора бы уж завязать, — сказал Девлин, закуривая. — Кому они теперь, черт побери, по карману?

На пачке сигарет красовалось маленькое, но весьма живописное легкое, пожираемое раком. Директива Министерства здравоохранения. От словесных предостережений большого проку не было.

— Пожарные идут своим путем. Армия идет своим путем. В принципе мы, естественно, одобряем. Мы одобряем забастовку как оружие пролетариата. Но постарайтесь быть разумным. Не возлагайте вину за смерть жены на необходимое воплощение принципа синдикализма. Вините гнусного гада, который поджег больницу.

— Еще как виню! — сказал Бев. — Но заодно я восстаю против самого принципа зла. Потому что те, кто это сделал, были злобной сворой ублюдков-убийц. Если бы их поймали, их бы заставили пострадать! Нет, не страдать, это старомодно, правда? Их бы перевоспитывали. Но даже если бы я мог до них добраться и их убить, а знаете, как бы я их убил…

— И это пройдет, — сказал, пуская колечко, Девлин.

— Даже если бы я мог посмотреть, как они горят, вопят, как, наверное, вопила моя жена, я все равно бы чувствовал себя беспомощным, недовольным, зная, что за зло воздается злом, что я внес свою лепту в разрастание зла и что зло все равно будет существовать и твориться дальше — неуничтожимое, неразрушимое, животное и вечное.

— Это не наша область, — возразил Девлин. — Это теология, это дело церковников. Вы очень хорошо высказались, очень красноречиво. Конечно, такое полезно, всегда, по-своему, будет полезно. Я сам в молодости к такому прибегал, вот только я говорил что-нибудь вроде: «Зло капитализма должно быть ликвидировано, стерто с лица земли». Хорошие метафоры у теологов. Извините, что прервал.

— Давайте скажу иначе, — продолжал Бев. — На человека напали на улице, ограбили, сорвали одежду, избили, даже изнасиловали. А прохожие стояли кругом и ничего не делали. Разве не следует винить тех, кто не вмешался, так же как и тех, кто совершил преступление?

— Не в той же мере. Они ничего дурного не сделали. Они вообще ничего не сделали. Людей винят за то, что они совершили, а не за то, что не совершали.

— И это неправильно, — возразил Бев. — Их, пожалуй, еще больше следует винить. Поскольку те, кто творит зло, неотъемлемая часть человеческого бытия, доказывающая, что зло существует и что его нельзя истребить законами, реформами или наказаниями. Но долг других — остановить творящееся зло. Как раз этот долг делает их людьми. Если они не исполняют свой долг, их надо винить. Винить и наказывать.

— Нет больше такой штуки, как долг, — сказал Девлин. — Вы сами это знаете. Есть только права. Комиссия по правам человека — чертова чушь, правда? Всегда была чертовой чушью, и вы это знаете.

— Долг перед семьей, — продолжал Бев. — Долг перед своей профессией или ремеслом. Долг перед своей страной. Чушь гребаная. Понимаю.

— Долг гарантировать, чтобы уважались права, — вставил Девлин. — Тут я соглашусь. Но если вы говорите: «Право гарантировать, чтобы права и так далее», звучит как все та же хрень. Нет, к черту ваш долг.

— Значит, пока горит больница, у пожарных есть право стоять и ничего не делать, — запальчиво сказал Бев, — и говорить: «Дайте нам наши права, и такого больше не случится. Во всяком случае, до следующего раза». Я бы сказал, это еще большее зло, чем первое.

— Тогда вам, возможно, интересно будет узнать, — проговорил Девлин, туша окурок, — что та история с пожаром в Брентфордской больнице уже начала давать позитивные результаты. Пожарные сегодня садятся за стол переговоров с комитетом по зарплатам. Завтра забастовка, возможно, закончится. Подумайте об этом, прежде чем начнете бушевать насчет того, что зовете злом. Ничто, что улучшает участь рабочего, не может быть дурным. Подумайте об этом. Запишите это на форзаце вашего дневника за тысяча девятьсот восемьдесят пятый.

— А вы в своем вот что запишите. ЛЮДИ СВОБОДНЫ. Вы, люди, забыли, что такое свобода.

— Свобода умирать с голоду, свобода быть жертвой эксплуатации, — откликнулся Девлин с застарелой и давно уже выдохшейся горечью. — Свободы, с удовольствием скажу я вам, принадлежат к курсу истории, которую вы когда-то преподавали. Вы кровожадный индивидуалист, брат. — В тон Девлина закрался рокот. — Вы кровожадный реакционер, приятель. Вы требуете свободы, и Христом покойным, живым или не существующим, клянусь, вы ее получите. — Он помахал перед Бевом докладной запиской, которую прислал ему цеховой староста Бева. — Старые грязные свободные деньки прошли, малыш, — тут он подпустил ирландскую картавость, — для всех, кроме вас, и таких реакционеров, как вы. Вы перестали преподавать историю и к истории повернулись спиной. А не вспомнить ли вам, что каких-то двадцать лет назад нашего с вами профсоюза вообще не существовало. Он только боролся за право родиться, и, ей-богу, он родился, и родился в муках, но также родился с триумфом. Те мужчины, что стоят у конвейеров, производящих шоколадные батончики, карамельки и кремовое-кокосовое что-то там, были в худшем положении, чем шахтеры, железнодорожники и литейщики. Знаете почему? Из-за реакционеров вроде вас с вашими оценочными суждениями.

— Вы и сами знаете, что это чушь.

— Вы знаете, о чем я, черт побери! — заорал Девлин. — Архаичная и буржуазная шкала ценностей позволять шахтерам затягивать забастовку и морозить задницы потребителям, но то, что называется нежизненно важными и маргинальными товарами и предметами роскоши, могло отправляться к чертям собачьим, и работники кондитерской промышленности с ними. Так вот, с этим покончено, малыш! Когда мы забастуем, вместе с нами будут бастовать пекари. Не будет ответа на требование разумного повышения заработной платы для шоколадных парней, и население не получит хлеба. И никакая реакционная сука не даст им есть пирожные, потому что, если не получаете одно, не получите и другое. И уже не за горами то время, — возможно, все произойдет еще гораздо раньше девяностого, — когда любая забастовка станет всеобщей забастовкой. Когда каждый производитель зубных щеток сможет отказывать в своем труде, справедливо требуя повышения заработной платы, и делать это с уверенностью, что погаснет свет, что люди будут мерзнуть, не пойдут поезда и закроются школы. Вот к чему мы идем, брат. К холистическому синдикализму, как это называет Петтигрю, который так любит большие слова. А у вас хватает наглости, глупости и реакционной злобы говорить про свободу. — Он тяжело задышал и яростно закурил еще сигарету.

— Я прошу только отменить постановление о закрытии цеха. Как свободный человек я требую права на работу без принуждения к членству в профсоюзе. Что тут неразумного? Люди вроде меня, выступающие против закрытия цеха из морального принципа…

— Это не моральный принцип, и вам это, мать вашу, известно. Дело не в морали или принципах, дело в ярости, и за ярость я вас не виню. Я бы никого не винил, но я и впрямь сейчас виню вас в том, что превращаете ярость в какие-то там принципы. Вот что я вам скажу: подождите до Рождества. Напейтесь, объешьтесь индюшкой, помучьтесь от похмелья, потом возвращайтесь бросать дробленые орехи в свой шоколадный крем или что там еще…

— Моя ярость, — сказал Бев, — как вы совершенно верно ее называете, лишь эмоциональная кульминация давно растущей убежденности в том, что закрытый цех есть зло, что несправедливо принуждать людей быть всего лишь клетками в общем жирном организме, который сочетает в себе апатичное и хищническое, что у человека есть право работать, если он хочет работать, а не вскакивать по свистку цехового старосты, и что при определенных обстоятельствах у человека есть долг работать. И долг тушить пожар, если это его профессия. Долг…

Он собирался сказать: бросать дробленые орехи в шоколадный крем, но сам понял, как нелепо это звучит. А потом понял, что нет тут ничего нелепого: ребенок умирает и хочет лишь одного — коробку «Ассорти Пенна». А все бастуют, и во всем мире не осталось ни коробки, а мятежный рабочий, который превозмог угрозы и побои, идет к своему конвейеру… Нет, так не получится. Принцип, все дело в принципе.

Встав, Девлин прошел к бачку для воды. Кабинет у него был очень рациональный, с шаткой простенькой мебелью бежевого и коричневого цветов, а еще в нем было очень сухо и тепло. На стене — плакат в рамке: оригинал плаката Билла Символического Рабочего, не просто первый оттиск, но сам раскрашенный рисунок, авторства Тилсона. Билл был красивым, крепким, умным с виду и остроглазым обобщенным работягой в полотняной кепке, из-под которой выбивались курчавые волосы, одет он был в синюю робу, в руке держал большой гаечный ключ. Пока Девлин, стоя в свете из окна, пил воду из бумажного стаканчика, Бев вдруг догадался, что Билла, возможно, рисовали с самого Девлина, когда тот был лет на тридцать моложе.

— Это ведь вы? — спросил он.

Девлин глянул на Бева проницательно и как будто с угрозой:

— Что? Это? Билл? Не совсем я — мой сын.

Что-то в его тоне позволило Беву спросить:

— Нет в живых?

— Для меня. С его чертовым балетом и приголубленными ужимками.

— Гомосексуалист?

— Наверное. Откуда мне знать? Сволочи, с которыми он связался, марушки там разные, мать их растак. — Девлин понял, что, ввернув такую брань, совсем уж расслабился с этим вот чертовым упрямцем, который теперь усмехался гаденько и говорил:

— Вас, наверное, терзает ужасный конфликт, брат Девлин: знать, что хорошенькие и приголубленные так же затянуты в корсеты в своих профсоюзах, как истопники или дальнобойщики в тужурки. Я про мужчин-моделей, танцоров и даже гейпрофов.

— Гей что?

— Проституток-гомосексуалистов. Минимальные ставки оплаты и так далее. Я достаточно старомоден, чтобы черпать ироничное удовольствие в знании, что наш Билл Рабочий скорее всего орудует своим ключом, или что у него там, впервые в жизни. Ну и мир вы создали!

— По-моему, это слишком затянулось, — сказал Девлин.

Вернувшись за стол, он взял присланную цеховым старостой Бева докладную.

— Вы разорвали свой профсоюзный билет на глазах у своих братьев. Вы в полный голос заявляли о своем разочаровании системой. Ваши братья проявляли терпимость, зная, что вы не в себе. Не думаю, что в сложившихся обстоятельствах требуется дисциплинарное взыскание…

— Какое дисциплинарное взыскание?

— Прочтите устав. Параграф 15, раздел d, подраздел 12. Штраф в размере не менее двух и не более пяти годовых взносов. Мы это спустим. Порча билета — пустяк. Это как в старые христианские времена, когда людей крестили. Порвите свое свидетельство о крещении, от этого вы не выкреститесь. Вы член профсоюза, и делу конец.

— Пока не пойду своим путем и не перестану вскакивать по свистку.

— Вы член профсоюза и расчленить себя не можете. В записях так сказано, а профсоюзные архивы — все равно что скрижали Моисеевы. Но…

Тут он сурово глянул на Бева, лысый мужчина со старым грубым лицом и интеллигентными, чуть шутовскими, невзирая на суровость, глазами, с подвижными губами, которые сейчас двигались, словно он пережевывал воздух, а может, просто какую-то оставшуюся с завтрака крошку, застрявшую в пустом зубе, а теперь вывалившуюся. Билл Символический Рабочий улыбался Беву со стены с мягким одобрением.

— Но, — завершил Бев то, что само по себе было достаточно значимо, — когда я потом не приму участие в промышленной акции…

— В канун Рождества будет забастовка мельников. Надеюсь, к тому времени вы переболеете своей чушью. Если нет, считайте, задвижка задвинута.

— Вот увидите, — сказал Бев, вставая.

— Это вы, черт побери, увидите, брат, — откликнулся Девлин.

Выйдя из кабинета генерального секретаря своего профсоюза, или своего бывшего профсоюза, Бев спустился на лифте с двадцать третьего этажа в вестибюль, который все еще напоминал о былых временах, когда в этом здании, ныне отданном под Новый дом транспорта, располагался отель «Хилтон». В синдикалистской сети всей страны не было ни единого профсоюза, который не был бы тут представлен — от трубочистов до композиторов электронной музыки к кинофильмам. Огромная табличка над ресепшн гласила: «КОНГРЕСС ПРОФСОЮЗОВ ОБЪЕДИНЕННОГО КОРОЛЕВСТВА». Ниже помещалась логограмма — упрощенная карта страны с простой прописью «ОК=ОК=ОКния» — так закрепилась острота колумниста в «Таймс», расшифровавшего название страны ОК как «Объединенный коллектив». За остроту со всеми серьезностью и благодарностью ухватились профсоюзные шефы и их копирайтеры и тут же вписали ее в гимн рабочих:

Мускулы крепче стали,

Сердца закаленными стали.

Братья, шагаем бок о бок

С песней про бравый наш ОК.

Рай замогильный презрев,

Вторим мы бодрый напев.

От колыбели до могилы

Бравый ОК дает нам силы.

Стоит ли говорить, что мало кто из рабочих знал слова.

На улице как раз сеялась теплая морось. Бев поднял взгляд на оштукатуренную громаду в потеках влаги, на хлопающий над ней флаг — серебряная шестерня на кроваво-красном фоне, ведь серп и молот уже не символизировали всемирный союз рабочих, а были отданы на откуп Продвинутым Социалистам, которые, во святое имя труда, стремились построить, или давно уже построили в Европе, репрессивные государственные системы, отрицающие синдикализм. Энейрин Беван (пожалуй, изначальный тезка Бева, поскольку тоже был уроженцем Уэльса) однажды — пусть и не прилюдно — произнес мудрые слова: «Синдикализм — это не социализм». Подразумевая, что, когда рабочие сами себе работодатели, не с кем бороться. В ОКнии древнее разделение капитала и труда продолжало существовать и, вероятно, сохранится еще долгое время, и не важно, является ли капиталистом босс-частник или (быстро исчезающее) государство.

Бев не смог сдержать улыбки, когда, все еще глядя на реющую шестерню, вспомнил, что собственность несовместима с философией труда и что ОК арендует свою штаб-квартиру у арабов. Где было бы ОК без арабов? Нефть, по ценам все более заоблачным, текла от ислама и не давала остановиться промышленности ОКнии. А ислам — это не только жаркая пустыня, но и Ледовитый океан, поскольку нефть Северного моря была заложена арабам в обеспечение правительственного займа, когда Международный валютный фонд в последний раз закрыл перед Великобританией свои закрома, и был запрошен заем, и оговорен залог, и на буровых в Ледовитом океане заполоскались флаги с полумесяцем. Арабы пришли в Британию насовсем. Им принадлежали «Аль-Дорчестер», «Аль-Клариджес», «Аль-Браунс», различные «Аль-Хилтоны» и «Аль-Идаинны», где в барах не подавали алкоголь, а к завтраку — бекон. Люди даже не подозревали, сколько всего в ОКнии принадлежало арабам, включая винокурни и пивоварни. И вскоре на Грейт-Смит-стрит поднимется символ их силы — Масджид-уль-Харам, или Великая Лондонская мечеть. Ее строили, чтобы напомнить Англии, что ислам — это не только вера для богатых: множество усердных мусульман из Пакистана и Восточной Африки стекались сюда без помех, поскольку смягчение законов об иммиграции (в которых были прописаны чересчур скупые квоты) в пользу мусульман стало неизбежным политическим следствием финансового патроната арабов. А рабочим, которые забыли про свое христианство, полагалось петь про то, как они презирают «рай замогильный». «Им бы, — со вспышкой предвидения подумал Бев, — следовало больше бояться тех, кто этот замогильный рай еще не отринул».

3

Ты был по телику

Подобно правоверным мусульманам, британские мельники, производившие то, что англичане назвали мукой (тонкую белую пыль с канцерогенами, но малыми питательными свойствами), начали забастовку не на рассвете, а на закате. На рассвете в канун Рождества не было хлеба, поскольку пекари заперли двери мучных складов и тоже забастовали. Забастовали и кондитеры. Домохозяйки, еще не создавшие собственный профсоюз, вышли из себя, когда не нашли нигде ни батонов, ни пирожных, и учинили беспорядки на Хай-стрит. В три часа дня комитет по заработной плате ответил обещанием положительно рассмотреть требования мельников о тройной дневной оплате за ночные часы переработки, и забастовки закончились за полчаса до того, как для обычных дневных рабочих должны были начаться рождественские каникулы, поэтому все смогли поднять бокалы в честь праздника в рабочее время за счет босса. Хлеба на Рождество так и не было.

На подгибающихся ногах, но распрямив плечи и выпятив грудь, Бев, как всегда, в восемь явился на смену к воротам «Шоколадной фабрики Пенна». Там его ждал пикет. Грызли удила полицейские лошади. Хотя и неохотно, полицейские повинтили человека, который бросил в Бева камешком, пусть даже промахнулся.

— На чьей вы стороне, держиморды поганые?! — поднялся крик.

— Вы не хуже моего закон знаете, — без удовольствия ответил сержант.

Подкатил фургон телеканала «Темза». Бев ждал. Его акция не будет иметь никакой силы, если о ней не узнает весь мир. Настали новые времена: Реально то, что Было по Телику. Из фургона вышел Джефф Фэрклаф: руки глубоко в карманах элегантного плаща «барберри», рыжие кудри развеваются на ветру. За ним последовали оператор с ручной камерой и звуковик с микрофоном. Фэрклаф и Бев обменялись кивками. Бев позвонил Фэрклафу накануне вечером. Они с Фэрклафом когда-то были коллегами: Фэрклаф преподавал английский, пока не спустили новый учебный план ЯРа. («Согласно новым правилам, употребляемое в разговорной речи — единственная допустимая форма. «You was» — форма, используемая 85 процентами населения Англии. Следовательно, «you was» — верная форма. А цепляющимся за книжное «you were» педантам напоминаем, что это была обычная форма, используемая педантами вроде Джонатана Свифта в восемнадцатом столетии».) Бев и журналисты проследовали в открытые ворота. Бастующие устроили отменный спектакль, огрызаясь и бранясь на камеру. Звуковик с микрофоном не записывал: всякие там «мать вашу» и прочую брань можно добыть из архивов. Бев повел их в крыло, где располагалась дирекция. Навстречу им вышел очень нервозный мистер Пенн-младший. Надев наушники, звуковик включил микрофон и поднял большие пальцы Фэрклафу, который сказал:

— Мотор.

— Доброе утро, мистер Пенн, — начал Бев. — Я, как обычно, пришел на работу.

— Вы не можете. Вы же знаете, мы закрыты. Будьте благоразумны.

— Вы отказываете мне в моем фундаментальном праве рабочего?

— Не глупите, черт побери. Вам прекрасно известно, какова позиция.

— Вы квакер, мистер Пенн? Член Религиозного общества друзей?

— Не понимаю, при чем тут это. А теперь убирайтесь!

— Вы меня увольняете, мистер Пенн? На каком основании? Сокращение штатов? Неэффективная работа? Нарушение субординации?

— Я вас не увольняю. Я даю вам выходной.

— Вы отвергаете одну из фундаментальных догм квакеров — изготовителей шоколада, а именно: у наемного работника есть право на работу, на абсолютный иммунитет против любого внешнего принуждения, заставляющего его отказаться от работы?

— Вам не хуже моего известно положение вещей. Ваш конвейер в закрытом цехе. Вы тут ничего поделать не в силах, и я тоже. Не могли бы соблюдать приличия, приятель?

— С удовольствием соблюду. Откройте и дайте мне подойти к моему конвейеру.

— Но электричества нет. Да уходите же! — Мистер Пенн был сильно расстроен.

— По-вашему, это справедливо? — спросил Бев. — По-вашему, вы справедливы так же, как были справедливы ваши собратья по вере прошлых веков?

— Говорю вам, не в этом дело. У нас современная эпоха.

— Мы с вами, мистер Пенн, вступили в контрактные отношения. Как работодатель и наемный работник. Вы предполагаете нарушить этот контракт?

— Ладно, — мрачно сказал мистер Пенн. — Идемте со мной.

И повел всех (оператор пятился впереди них задом) в цеха. Вскоре Бев стоял у своего холодного конвейера среди других, таких же холодных, и давал интервью Джеффу Фэрклафу.

— Итак, мистер Джонс, это ваш способ разоблачить принцип забастовки. Вам не кажется, что вы довольно старомодны?

— Разве справедливость старомодна? А сочувствие? А долг? Если современный мир одобряет сжигание до смерти невинных людей, пока пожарные бездействуют и требуют соблюдения своих прав, то я рад быть старомодным.

— Вы понимаете, мистер Джонс, что вы можете навлечь на себя увольнение? Более того, что никакая другая работа вам не будет предложена? Что закрытый цех — реальность жизни и что это относится ко всем до единой полезным или прибыльным видам деятельности?

— У каждого отдельного рабочего есть право решать, отказывать в своем труде или нет. Я обвиняю лишь синдикализм.

— Вы только что обрекли себя на вечную безработицу.

— Пусть так.

Камера перестала жужжать. Звуковик выключил и убрал микрофон.

— Хорошо у меня получилось? — спросил Бев.

— Получилось-то хорошо, — усмехнулся Фэрклаф. — Но помоги тебе Бог.

Они ушли. Сдерживаемые полицейскими, пикетчики издевались и угрожали. Телеканал «Темза» подбросил Бева до его банка, где тот снял 150 фунтов, отметив, что на счету у него остается 11.50. И пошел за рождественскими покупками. Бедную осиротевшую Бесси нельзя лишать права на праздничную обжираловку. Она знала, что такое Рождество: ее учительница миссис Абдул-бакар рассказала им всю историю. Наби Иса, последний великий пророк перед Мухаммедом (да будет благословенно его имя), которого Народ Писания зовет Иисусом, родился на свет, чтобы возвестить миру о доброте и справедливости Аллаха Всевышнего. Следовательно, надо объедаться так, чтобы потом тошнило.

Бев на кухне пил виски кануна Рождества, когда услышал крик Бесси:

— Папа, папа, тут дядя, на тебя похожий!

Придя в гостиную, он увидел себя в новостях, но не услышал. Очевидно, потрудился профсоюз работников телевидения, пригрозив забастовкой, если ереси позволят просочиться в мир. Он видел себя вместе с мистером Пенном и своим холодным конвейером секунд, наверное, десять как преддверие к местным новостям и услышал шуточку диктора про одного человека, которому можно пожелать веселого Рождества, но не счастливого Нового года, а потом под похоронный трубный марш Шопена появилось нарисованное мелом на стене изображение повешенного. На том местные новости закончились.

— Он совсем как ты, папа.

— Он и должен быть, как я, девочка. Он — это я.

Бесси посмотрела на отца с уважительным изумлением, которого никогда не выказывала раньше: мой папа по телику.

— А почему ты был по телику?

Вздохнув, Бев задумался, рассказывать ли ей все. Нет, лучше подождать. Пусть получит свою рождественскую кормежку, бедняжка. А потому они сидели вместе, жевали финики и щелкали орехи, ее глаза были прикованы к экрану, его взгляд беспокойно бродил, иногда веки печально смыкались. И они смотрели «Белое Рождество» с Сент-Бингом и Розмари Клуни, а когда начался «Арабский час», переключились на новый мюзикл по «Рождественской истории», в которой Эбенезенер Скруж не раскаялся и не превратился в образцового патерналистского работодателя, но, напуганный своими призрачными гостями, понял, какова будет чертова власть рабочих, приятель, и отпраздновал День подарков в атмосфере террора со стороны нового профсоюза работников церкви во главе с их лидером Бобом Крэтчитом. Потом Бев постелил им обоим на полу перед телевизором, рядом с которым светил электрический камин, и устроил большой холодный рождественский ужин из ветчины и разных солений, а за ним последовал торт-шерри, который Бев сам приготовил из старых размоченных бисквитов и крема без яиц, и они пили австралийский шерри («Опасайтесь иностранных подделок») и сладкий чай из больших кружек. Был поздний фильм под названием «Колокола Святой Марии», опять со святым Бингом в роли священника Красного Креста в соломенной шляпе и Ингрид Бергман в роли монашки, но его так порезали, что он практически не имел смысла, а потом Бесси пошла в свою грязную постель (Бев забыл про стирку) и разбудила отца в четыре утра криками про человека с когтями и тремя головами. Со страху она обмочила простыни, и Бев с неловкостью позволил ей забраться в свою кровать, свою и бедной покойной Эллен. Бедная девочка была совсем голая, поскольку намочила и без того грязную ночнушку, и Беву сделалось тем более не по себе. Когда кошмар у нее в голове несколько развеялся (были и другие детали помимо трехголового мужчины, например, ужасные белые змеи и руки, хватающие ее из грязных озер), она успокоилась и сказала:

— Тебя по телику показывали, папа.

Потом подкатилась к нему с откровенной амурностью, от которой ему пришлось отбиваться. Бедняжка, от нее будет уйма проблем. Он решил несколько ее охладить, рассказав, как выглядит ситуация. Рождество ей это не испортит: к утру она обо всем забудет.

— Слушай внимательно, Бесси, дорогая, — начал он.

— Да, милый, я слушаю. Положи руку вот сюда.

— Нет, не положу. Послушай, грядут плохие времена. У меня не будет работы. Денег вообще никаких не будет, даже от государственного страхования. Нас скорее всего вышвырнут из этой квартиры, потому что я не смогу оплачивать аренду. Плохие времена наступят, потому что из-за моей глупости я стал безработным… вот что тебе скажут.

— Кто мне скажет? Положи руку вот сюда.

— Твои учителя и другие дети, которым про все рассказали родители. Но ты должна понять, почему я это делаю, Бесси. Ни один человек не должен быть распят. Иисус не должен был быть распят. Но есть кое-какие вещи, которым нельзя поддаваться, и я не могу подчиниться тому, что подразумевает профсоюз. Ты понимаешь?

— Ну зачем так привередничать? Почему ты не положишь руку сюда?

— Потому что ты моя дочь, а есть то, что между отцом и дочерью непозволительно. Я хочу, чтобы ты поняла, что я тебе говорю, Бесси. Твоя бедная умирающая мама сказала: «Не дай, чтобы им это сошло с рук». И хотя тебе это покажется бредом, как раз поэтому я пошел против власти профсоюзов. Победить я их не могу, но хотя бы могу стать мучеником во имя свободы. И однажды, вероятно, через много лет после моей смерти, люди вспомнят мое имя и, возможно, превратят его в своего рода знамя и будут сражаться против несправедливости, которую олицетворяют профсоюзы. Ты меня понимаешь, Бесси?

— Нет. И я думаю, ты злой. Почему ты не положишь руку…

— Ну, возможно, Бесси, ты поймешь вот это. Тебе придется поехать в место, которое называется Дом для девочек.

— Куда?

— Место, где о тебе будет заботиться государство, там все девочки живут вместе. И ты будешь там жить, пока ты не станешь достаточно взрослой, чтобы самой найти работу.

Над этим она думала по меньшей мере минуту, потом сказала:

— А телик там будет?

— Конечно, будет. Ни один дом без него не дом, даже Государственный дом для девочек. Свой телик ты уж точно получишь.

— Может, там будет новый, широкоэкранный.

— Я бы не удивился.

— На нем большое кино показывают, как то, которое мы тогда смотрели, с монстрами.

— Ты про «Изнасилование в небесах».

— Так оно так называлось? Ты, я и мама его смотрели. — В голосе у нее зазвучало что-то вроде победной нотки. — А теперь тут не мама, а я. Положи руку вот сюда. Ты должен.

Бев расстроенно отвернулся и притворился, что заснул. Какое-то время Бесси молотила его по спине кулаками, потом как будто занялась мастурбацией. Чем скорее она попадет в тот Дом для девочек, тем лучше. Чем скорее…

С мечети в Чизвике зазвучал первый утренний фаджр. Нет Бога, кроме Аллаха.

На следующий день Бев приготовил фаршированную индейку, цветную капусту (стоила она 3 фунта 11 пенсов) с картофелем и разогрел консервированный рождественский пудинг, а Бесси разрывалась между телевизором и подарками: куклой на транзисторах с провокационно-длинными ногами и наглой усмешкой, радио со стереонаушниками и «Телеальманахом» на 1985 год. После обеда, который Бесси снисходительно признала, дескать, он ничем не хуже, чем у мамы, они смотрели новогоднее обращение короля. Король Карл III, кругленький человечек, с ушами топориком, лет под сорок, почти ровесник Бева, говорил о счастливом и священном времени и благослови Боже всех вас, а под конец он, усмехаясь, поманил пальцем кого-то за экраном, и вышла Ее Величество королева (не путать с Елизаветой II, королевой на пенсии, теперь королевой-мамой), и эта хорошенькая смуглая женщина в жемчугах тоже улыбалась. Король обнял королеву, и оба помахали зрителям, точно они, зрители, уезжали на трамвае. Зазвучало «Боже, храни короля».

Вечером, пока они ели холодную индейку, ветчину и жареную картошку с цветной капустой, запивая все шампанским сидром, и смотрели «Праздничную гостиницу», опять-таки с Бингом (которого Бесси считала обязательной принадлежностью Рождества), отключилось электричество. Картинка на экране унеслась со скоростью света к горизонту, где превратилась в точку и исчезла совсем, электрический камин тускнел и тускнел, потом послышался хрип лампочки. Свечей у них не было, и воцарилась кромешная тьма. Бесси вопила и выла в неподдельной муке.

— Теперь-то ты поняла? — рыкнул отец. — Теперь ты видишь, против чего я борюсь?

Она скулила, дескать, ей кажется, она понимает, но бедная осиротевшая девочка была не способна на абстрактное мышление. Медицина должна идти вперед, приятель.

4

Отщепенец

27 декабря Бев вернулся на работу, и тут же хором завыли свистки. Послушное контракту с профсоюзом руководство фабрики официально уволило Бева. Бев отправился на биржу труда, где настоял на встрече с директором, а не просто жующими девицами-секретаршами с темными построждественскими кругами на месте глаз. Он сообщил директору о своем положении, а директор бесцеремонно ответил, дескать, его нельзя зарегистрировать на бирже, поскольку он не желает подчиняться основополагающему условию найма в любой из установленных профессий, что означает все мыслимые виды деятельности, помимо профессии поэта. Официально безработный и не подлежащий найму, Бев пошел получать пособие по безработице по уложению Акта о государственном страховании. Ему сказали, что он не имеет права на пособие, поскольку своевольно отверг право на рабочее место в том смысле, что отказался принять условия занятости, как они изложены в Законодательном акте о профсоюзах (Принудительное членство) от 1974 года.

— Я выплачивал деньги в фонд. Каждую неделю с тех пор, как начал работать в возрасте двадцати…

— Что же вы начали так поздно? — спросила из-за решетки сварливая тостуха с подсиненными волосами, раздраженно постукивая карандашом по стойке.

— Учился в университете. Я получил степень.

— Принудительные выплаты в Фонд государственного страхования не дают вам автоматического права на выплаты. Необходимо удовлетворять определенным условиям, а вы не желаете их выполнять.

— Так что же мне делать? Умирать с голоду?

— Удовлетворять условиям.

Бев пошел в паб за полпинтой горького и холодной сосиской с бесплатной горчицей. Он позвонил своему члену парламента или, точнее, его секретарю и договорился о встрече под конец рабочего дня. Сессия уже закончилась, парламент распустили на каникулы. «Мистер Протеро встретится с мистером Джонсом в своей пятичасовой “приемной”».

Член парламента Дж. Р. Протеро был элегантным малым, переступившим порог среднего возраста, одетым в твид для уик-эндов за городом, но его лосьон после бритья пах агрессивно урбанистически. Он курил трубку, которой лишь с трудом не давал погаснуть, пепельница перед ним превратилась в братскую могилу потухших спичек. Выслушав историю Бева, он спросил:

— И чего вы от меня ожидаете? Что я изменю закон?

— Законы ведь меняются. Знаю, это происходит медленно. Палата общин, как меня учили, как раз то место, где противостоят несправедливым законам и продвигают справедливые.

— Вас, вероятно, учили очень и очень давно. — Он, наконец, раскурил трубку и втянул два или три раза дым. Потом трубка погасла. — Будь она неладна!

— Почему бы вам не бросить? — спросил Бев.

— Что бросить? — проницательно и с внезапным подозрением переспросил мистер Протеро.

— Курить. Оно того не стоит, учитывая, что табак по три пятьдесят унция, и вам это явно не по нраву.

Мистер Протеро расслабился.

— Я думал, вы про… ну, сами знаете.

— Вы, наверное, сами часто спрашивали себя, какой толк от парламента, — откликнулся Бев. — Признаюсь, я пришел к вам без особой надежды. Наверное, я, как дурак, живу в прошлом, когда члены парламента заботились о своих избирателях. Но я черпал горькое удовольствие в безнадежности всего этого. Я должен делать вид, что верю, будто демократическая свобода еще существует. Это как стараться верить в верность жены, когда видишь, что она елозит на половике с молочником. Пока смерть не разлучит нас. Правительство для людей. Глупо, правда? Ностальгия.

Бев понял, что неумелость мистера Протеро в обхождении с трубкой добровольная. Он все чиркал и чиркал и — в отличие от кое-кого из своих избирателей — поджигал без толку. Но бесплодность процесса давала ему шанс увернуться от ответа на неловкие вопросы или, как сейчас, оказать хотя бы минимальную помощь. И все-таки наконец он сказал, откладывая все еще холодную трубку:

— Нельзя воевать с историей.

— А вот это интересно. И кто же делает историю?

— Движения. Тенденции. Жизненные силы. Процессы. Не кто, а что. То, что случилось в Англии, случилось не в результате кровавой и расточительной революции. Мы пошли нашим демократическим путем и в процессе поэтапной эволюции не видели признаков бурных перемен. А потом однажды утром мы проснулись и сказали: «Правление пролетариата пришло». То, чего пока еще не произошло в странах, где свершились кровавые революции, у нас случилось гладко. Не знаю, что бы сказал Карл Маркс, если бы вернулся, но…

— Маркс сказал бы, что желаемого не случилось, что средства производства не перешли в руки рабочих, что капитализм не уничтожен.

— Он в процессе уничтожения, — отозвался мистер Протеро. — Быстрого. Едва ли в стране осталась хоть одна фирма, которая не перешла бы в руки государства. Государство — крупнейший работодатель.

— Вот именно. Работодателю всегда противостоит наемный работник. Государство — сволочной босс, и профсоюзы борются с ним так, словно на нем цилиндр. И они всегда побеждают, вот в чем проблема. Правительство превратилось в механизм для печатания бумажных денег. Посмотрите на уровень инфляции. И хотя бы один голос в парламенте поднялся против неизбежного разорения страны? Пришло время, чтобы кто-то из вас рискнул своим местом и поднял голос ради свободы и порядочности и, да, старомодного здравого смысла.

Мистер Протеро взялся за своего заклятого врага и снова попытался поджечь. Кладбище мертвых спичек разрасталось могильным курганом. Горько сдавшись, он сказал:

— Есть ведь «кнуты»[16]. Мы просто голосуем за билли или воздерживаемся от голосования. Наши избиратели больше не из регионов, как бы они ни назывались. Наши избиратели — выборка из всей синдикалистской системы. Что толку жаловаться? Это исторический процесс, которому никто не может противостоять. Сейчас не как во времена Фокса, Берка или Уилкса. Есть всего два коллектива.

— С тем же успехом мог быть один. Сама концепция оппозиция свелась к фарсу. Социалисты и консерваторы — всего лишь названия с ностальгическими историческими значениями. Какие теперь различия между вашими идеологиями? Кто бы ни возглавлял правительство, рабочие доведут его до полного бессилия. Делайте, как мы скажем, не то будем бастовать. И бывают, — тут его голос стал грубее и жестче, — день или два формального сопротивления во имя обуздания инфляции или поддержания конкурентоспособности экспортных товаров. Потом снова печатаются деньги, все новые, ничем не обеспеченные деньги. Номинальное сопротивление, чтобы показать, что правительство действительно управляет. Вот только это не номинальное сопротивление для тех, кто умирает от переохлаждения или, помоги нам Господи, от жара.

— Мне очень жаль, что такое случилось, — безжалостно сказал мистер Протеро. — Вам, наверное, очень горько. Если вас это утешит, пожарные завтра снова выйдут на работу.

— К несчастью, у меня нет другой жены, чтобы дать ее зажарить до смерти. Ладно, забудьте, я должен это забыть. К вам я пришел попросить — потребовать, наверное, — чтобы вы что-то ради меня предприняли. Перед вами человек без работы, который скорее всего никогда ее не получит, человек, не имеющий права на государственное пособие, поскольку последовал императивам собственной индивидуальной совести и отказался подчиниться коллективной воле.

— Вы чертовски хорошо знаете, что я ничего не могу поделать. — Мистер Протеро брюзгливо вцепился в трубку. — Вы сражаетесь против истории. Мне хватит здравого смысла этого не делать. Строго говоря, мне запрещено даже номинально рот ради вас открывать. Вы же вне закона. Членство в профсоюзе — основное условие права на волеизъявление. Вы больше не представлены.

— Я оказываюсь среди старушек, помешанных и преступников?

— Есть профсоюз престарелых, как вам, черт побери, известно. Помешанный… преступник… да, наверное, эти термины применимы. Вы сами по себе, брат.

Неясно было, употребил ли он слово «брат» в силу социалистической привычки или с презрительной иронией, какую оно временами приобретало в старых американских фильмах. До Бева это недвусмысленно донесло его состояние безбратности.

— Конечно, я всего этого ожидал, — сказал Бев. — Отчасти я сам нарывался. Назовите меня свидетелем, что по-гречески значит «мученик». Но я должен был на такое пойти: сделать вид, что механизм еще работает, тогда как на лишь забытый экспонат в музее. Надеюсь, от моих бед вам кошмары сниться будут, мистер Протеро. А пошли вы! И избавьтесь от этой дурацкой трубки.

И он ушел.

Он вернулся к себе в квартиру, где Бесси, все еще на каникулах, руками ела холодную индейку и пялилась на «Ред, Род и Рид» по телевизору. Устало сев в кресло, он задумался, а нельзя ли что-нибудь продать, чтобы отсрочить надвигающийся день выселения. Но у них нет ничего, кроме одежды Эллен и пары старых чемоданов. Мебель принадлежала домохозяину, безликому коллективу с компьютерами, которые не потерпят призывов к такой человеческой слабости, как сочувствие. Уведомление о выселении последует через неделю или около того, а тогда ПА (то есть полиция аренды) или еще какие громилы явятся, чтобы это выселение осуществить. Даже телевизор ему не принадлежит, он арендован в «Визионем лимитед». Приближался конец месяца, он же конец года. День изъятия за неплатеж.

— Бесси, думаю, время пришло. Собирай вещи.

— Зачем? Через минуту «Диш и Дэш».

— Ладно. После «Диш и Дэш», кто бы они ни были. Нам с тобой надо поехать, сама знаешь куда.

— Куда? — Ее взгляд не отрывался от телевизора.

Уйдя на кухню, Бев допил остатки рождественского виски. Тут есть что продать? Он открыл ящик буфета: сплошь приборы домохозяина. Подожди-ка, а это что! Выкидной нож, довольно неплохой, острый и тяжелый, и лезвие выбрасывается, легко реагируя на движение руки. Нож спрятали сюда подальше от Бесси. Где же он его раздобыл? Ах да… Два шестилетних мальчика на этой самой улице угрожали пятилетней девочке. Почему? Вообще безо всякой причины, разве только ради чистейшего незаинтересованного запугивания. Он наподдал мальчишкам и отобрал нож. Если его член парламента более или менее официально списал его как преступный элемент, почему бы не ходить преступно вооруженным? Убрав нож в карман штанов, Бев пошел оттащить Бесси от того, что следовало за «Диш и Дэш». Она не завыла, ведь это были только новости.

— Только давай побыстрей, — сказала она. — Скоро будут «Секс-мальчики».

Дом был где угодно, лишь бы там был телик.

5

Культура и анархия

Новый год пришел с ледяным холодом. Бесси грелась в Доме для девочек в Ислингтоне, откуда каждый день ездила в школу на том, что ее отец, уже познакомившись кое с кем из ее подруг, иронически называл «девобусом». Из школы она возвращалась назад к чаю и телику. Сам Бев спал где придется: в ночлежках Армии спасения, на железнодорожных вокзалах, а однажды даже в Вестминстерском аббатстве. Немногие деньги вскоре кончились, да и было их семь с половиной фунтов в банкнотах и десятипенсовиках. Десятипенсовик приблизительно представлял собой старый флорин, который викторианцы ввели с надеждой (от которой позднее мудро отказались) внедрить десятичную систему — их было десять в соверене. Разбивка флорина на десять в шестидесятых годах, внедренная, чтобы силой приравнять Британию к остальному Европейскому сообществу, принесло сто новых пенсов, но с ростом инфляции они вскоре утратли смысл. В результате получилось по десять десятипенсовиков на фунт, но никаких тебе более мелких делений. Бев предвидел, что вскоре ОКский фунт уподобится итальянской лире — только теоретически будет cпособен к делению. На десятипенсовик он мог купить коробок спичек, если бы захотел, но не видел, какой в них толк. Табак, это идеальное утешение праздного мужчины, был ему недоступен. Булочка или сэндвич стоили по меньшей мере фунт. Армия спасения давала ему миску жидкой баланды при условии, что он сперва над ней помолится. Он сделался довольно жалок, грязен, зарос бородой. Он ожидал, что большую часть дня сможет проводить в читальных залах публичных библиотек, но публичных библиотек осталось не так много, а те, что еще существовали, были полны храпящими стариками.

— Рабочим библиотеки без надобности, — сказал парнишка из куминов. — Им нужны клубы.

— Уж я-то им собрание устроил бы, — мечтательно протянул другой.

Небольшая их ватага остановила Бева с явным намерением побить и ограбить. Бев не испытывал страха, и мальчишки, наверное, это почувствовали. Привалившись спиной к рваному плакату с Биллом Символическим Рабочим (какой-то любитель граффити дорисовал усики к букве «О» в слове ОКния), он правой рукой сжал в кармане выкидной нож.

— Sunt lachrimae rerum, et menten mortalia tangunt.

За это они его окружили, изучая, принюхиваясь.

— Ты и греческий тоже знаешь, мужик?

— Me phunai ton hapanta nika logon, — отозвался Бев. — Софокл. Из «Эдипа Колонского».

— И значит?

— Лучше вообще на свет не родиться.

Один из мальчишек с силой выдохнул — точно после долгого, полной грудью, вдоха. Главарь куминов, чернокожий, но с арийским профилем, вытащил пачку «Сейвьюк финнс».

— Курить хочешь?

— Спасибо, но пришлось завязать.

— Без работы? Профсоюзные mashaki[17]? Ты антигосовский?

— Да, да и да.

Куминов было семеро, но все чернокожие.

— Ага… — протянул вожак.

Поскольку через улицу, по Грейт-Смит-стрит в Вестминстере, где от изморози белел фундамент новой мечети, шагал деловито одинокий человек, человек, которому есть куда идти.

— Али и Тод! — бросил вожак.

Двое названных перешли улицу и, ловко подставив мужчине подножку, врезали ботинками в левый бок, а после обшмонали. Вернулись они с тридцатью пятью фунтовыми банкнотами.

— Ладненько, — сказал вожак. — Ты со мной, Тод. Остальные около одиннадцати в «Плаксе», идет?

— Идет.

— Идет, Тасс.

А пока Тасс и Тод, желтоватый, хрупкий с виду парнишка, который пританцовывал от холода, отвели Бева в столовку для безработных у Вестминстерского моста. Там его накормили сэндвичами с ветчиной, сосиской в тесте, макаронами и томатным супом из бумажного стаканчика. Женщина за стойкой сказала, они-де должны предъявить свои удостоверения безработных, прежде чем смогут воспользоваться низкими, дотационными ценами, но мальчишки только огрызнулись в ответ.

Пока Бев жадно глотал еду, Тасс сказал:

— Слышал когда-нибудь про Мизусако?

— Японец? Изобретатель метода волынки?

— Отлично. Но ты пару букв потерял. «Волыны» было бы точнее, «волына» — пушка, ствол, сечешь? А про метод ты верно сказал. Тут именно метод.

— Он говорит, мол, проблема в том, что трудно отделить культуру от нравственности, — серьезно вставил Тод. — Поскольку культура порождение обществ, она вынуждена проповедовать общественные ценности. Ну, я про то, что с его слов выходит, что книги не про злодейство. Они проповедуют, как быть хорошим.

— Строго говоря, книги ничего не должны проповедовать, — жуя, отозвался Бев. — Знание и красота — вне рамок этики. А как сюда ваш Мизусако вписывается?

— Он в тюрьме где-то в Штатах, — сказал Тасс, пуская ароматные колечки дыма. — Он ездил по студенческим кампусам, проповедовал беза… незаитер… черт… незатерес… черт, черт-черт…

— Незаинтересованность?

— Ну и словечко, язык сломаешь. Ну да, ее самую. Бесплатное обучение, свободное действие. Он говорил про ПУ.

— Про ПТУ?

— Да нет, про ПУ, про подпольный университет. Оплачиваемый грабежом, то есть насилием. И там преподают бесполезные вещи. Латынь, греческий, историю. У нас паршивое образование, верно?

— Верно.

— Паршивое, потому что профсоюзное. Паршивое, потому что чешет всех под одну гребенку. Умникам у них нет места. Кое-что не позволяется, дескать, рабочим это неполезно. А отсюда следует, что как раз то, чего они не позволяют, единственное, что стоит знать. Сечешь?

— Логика тут есть.

— Мы ходим в школу, все наши, до тринадцати лет. Таков закон. Ладно, мы ходим и не слушаем ахинею, которую они зовут социологией и ЯРом. Мы сидим на задних партах и читаем на латыни.

— Кто учит вас латыни?

— Есть антигосовские учителя, понимаешь ли. Сам учитель?

— Истории. Совершенно бесполезно.

— Ладно, есть такие, кого вышвырнули из школ за то, что не хотели преподавать предписанную чушь, сечешь? Они бродяжничают, вроде как ты бродяжничаешь. Мы подбрасываем им деньжат, как тебе подбросили. А они взамен дают нам чуток образования. Настоящего, не дрянь из госовских школ.

— Хотите что-нибудь сейчас?

— Одно, — сказал Тод. — Как мы дошли до такого бардака?

Бев набрал в грудь побольше воздуха и тут же поперхнулся крошками от сосиски в тесте.

— Рабочие говорят, что это бардак? Ваши родители говорят, что это бардак?

— Они ничего не говорят, — ответил Тасс. — Они потребляют. Но это же непруха, иначе не было бы, мать вашу, все так беспросветно.

— Тут я с тобой соглашусь. — Бев невольно усмехнулся прямоте Тасса. — Давайте попробую объяснить наш бардак попроще. С начала истории были имущие и неимущие. В политике возникли и развивались две партии: задачей одной было гарантировать, чтобы имущие и впредь продолжали иметь, даже преумножать то, что имеют, задачей другой — превратить неимущих в имущих. Их идея: ни бедных, ни богатых, просто чтобы хватало на всех. Ллевелизм, эгалитаризм, справедливое общество. Сейчас у нас социалистическое государство. У нас оно более или менее неизменно с сорок пятого года. Кем были неимущие? Рабочие, пролетариат. Их угнетали имущие, то есть капиталисты. Рабочие объединялись в организации настолько крупные, что их уже не могли эксплуатировать капиталисты. В профсоюзы. Так вот, капиталисты пытались использовать несиндикализированную рабочую силу. Наступило время, когда это поставило их вне закона. Профсоюзы одержали и одерживают верх. Тем, кого раньше эксплуатировали, хорошо живется. Что тут дурного?

— Должно же что-то быть, — откликнулся Тасс, — если жизнь такая охренительно серая.

— Вот тут и загвоздка, — продолжал Бев. — Некогда существовала независимая Лейбористская партия, старая ЛП. Потом появилась Новая лейбористская партия, уничтожившая старую. Новая лейбористская партия начиналась как политический исполнительный орган Конгресса профессиональных союзов. Часть профсоюзных взносов шла на содержание партии — вполне разумно. Так вот, цель социализма — национализировать все и вся. Уничтожить, насколько возможно, частную собственность. Если раньше железные дороги, шахты и сталелитейные заводы приносили гигантскую прибыль, которая вся шла в карманы богатых акционеров, теперь прибыль идет государству, которое тем самым может больше денег давать рабочим и кое-что откладывать для развития. Единственная загвоздка в том, что национализированная промышленность никогда не приносит доход. Почему? Потому что нет потребности приносить прибыль.

— Все это мы знаем, — несколько раздраженно отрезал Тасс. — Кругом бюрократы, никого не увольняют, и все сидят на попе ровно.

— Теперь я подхожу к Великому Противоречию с большой буквы, — продолжал Бев. — В социалистическом государстве профсоюзы, строго говоря, больше не нужны. Почему? Потому что власть официально в руках рабочих, и против кого им теперь сплачиваться? В восточноевропейском социализме нет профсоюзов, и это логично. Но английский синдикализм, раз родившись, должен существовать и во веки веков. А потому он нуждается в своей противоположности, в своем враге. Разумеется, еще существуют несколько частных боссов, но главным работодателем является государство. Все еще существует старая дихотомия работодателя и работника. Рабочие должны рассматривать своих собственных политических представителей не как аспект себя, а как структуру, которой необходимо противостоять. Вот они и противостоят, и враг, оппозиция, идет на попятный, потому что это не настоящая оппозиция. Поэтому требования постоянного повышения заработной платы удовлетворяются, и инфляция цветет пышным цветом.

Вид у обоих мальчишек был неудовлетворенный.

— Это ничего не объясняет, — мрачно заявил Тод. — Это не объясняет, почему в школе нас пичкают чушью. Это не объясняет, почему мы с тобой тут сидим.

— Ладно, — сказал Бев. — Борьба рабочих в девятнадцатом веке была не чисто экономической, но и культурной тоже. Почему буржуазия должна иметь монополию на вкус и прекрасное? Люди, вроде Рескина и Уильяма Морриса, хотели, чтобы рабочие были просвещенными. Учитывая упор марксизма, что в основе культуры и истории та же экономика, красивые обои и бесплатные читальни казались не такими уж важными. Образованное и разборчивое потребление как доктрина исчезло. Главное было потреблять. Но что? То, что давало и дает удовлетворение легче и быстрее всего. Разбавленный вкус. Изготовители всегда ждут с какой-нибудь упрощенной подделкой под настоящее и индивидуальное. «Покупать» приравнивается к «удовлетворять». Ты покупаешь книгу, которую не понимаешь, и злишься. Тебе бы следовало ее понимать, ведь ты ее купил, так? Вещи должны быть простым, легким источником удовлетворения, а это означает снижение планки. Каждый рабочий, у кого есть деньги, вправе на лучшее, что можно за эти деньги купить, а потому лучшее следует переосмыслить как то, что дает удовлетворение с наименьшими усилиями. У всех равные культурные и образовательные права — так начинается уравнивание. Почему кто-то должен быть умнее остальных? Это неравенство. У нас нет, как в девятнадцатом веке, прогрессистов, которые рассказывали рабочим о прекрасном. Как вы знаете, кое-кто из старых рабочих действительно выучил древнегреческий. И иврит. Это называлось самообразованием. Но это означает, что одни занимаются самосовершенствованием, а другие нет. Чудовищное неравенство. Отсюда ваша паршивая школьная программа. Отсюда серость и скука. Наполеон, возможно, был чудовищем, но он хотя бы не был скучным. Чем могут помочь рабочим великие люди вроде Юлия Цезаря и Иисуса Христа?

— У нас нет работы, — горько сказал Тасс, — и никогда не будет. Мы не овцы и не идем за стадом. Нас ждет жизнь преступности и насилия. Культура и анархия. Христос милосердный, как бы мне хотелось, чтобы они объединились! Читать Вергилия, а потом пришить кого-нибудь. Не нравится мне… как это называется… как там…

— Непоследовательность, — подсказал Тод.

— Ее не избежать, — ответил Бев, хотя и чуточку тревожно, — если ты человек. Ты обречен на преступление, если ты против государства рабочих. Мне это мой член парламента сказал.

— Преступление бывает двух видов, — терзался вслух Тасс. — Грабить в духе Робин Гуда, как ты видел сегодня. Acte gratuit[18].

— Кто тебе сказал про acte gratuit?

— Мужик по имени Хартуэлл. Он с нами разговаривал. Забыл где. А как он джин хлещет! Он рассказал нам про Камю… Один франко-алжирский футболист, ты, возможно, про него слышал… Так вот, этот тип убил другого типа, а тогда понял, что он человек. Он сделал что-то безо всякой на то причины и понял, что это делает его свободным. Только люди способны на acte gratuit. Все остальное — я про большую гребаную Вселенную и все звезды — все должно следовать каким-то законам. Но люди должны доказывать, что они свободны, делая разные вещи… ну там убийства и драки.

— То, что мы делаем, не gratuit, — возразил Тод. — Не может быть. Если мы антигосовские, мы должны быть как следует антигосовскими. А это означает бодаться с законом, потому что он госовский. Как латынь и древнегреческий — антигосовские. Поэтому насилие, Шекспир и Платон заодно. Должны быть заодно. И литература учит мести. Когда я читал «Дон Кихота», то вмазывал каждому, кто не был худым, высоким и чуточку мечтательным. Маленьких толстяков я тоже не трогал.

— А что за мудреное греческое слово ты вчера ввернул? — спросил Тода Тасс.

— Симбиоз?

— Оно самое.

— Вот именно. Где были бы без нас подхристники?

У Бева голова шла кругом. Все это взаправду происходило.

— Объясните, — попросил он.

— Те ребята, — сказал Тасс, — которые завели общину ПХ, или Подпольного Христа. На перегоне «Дистрикт-лайн», линии подземки, которую закрыли. Они устраивают собрания, называют их ужинами любви, с настоящим трахом, парень с девушкой, парень с парнем, но пожрать там — только горбушка и капелюха дешевого пойла. Иногда мы его для них тырим. Они говорят, хлеб и вино это на самом деле Иисус. А потом идут искать на свою голову неприятностей.

— Христианское насилие? — спросил Бев, готовый уже поверить во что угодно.

— Да нет же! Они идут, чтобы им наподдали. Тогда они практикуют христовость — возлюби своего врага. Вот тут вступаем мы. Но мы вроде как чересчур свои, вот в чем беда, недостаточно крепко вмазываем. Вот пусть сами и крадут себе вино, — закончил он с внезапной злобой.

— Главное тут, — все еще неловко сказал Бев, — элементы, подрывающие культуру. Искусство подрывает устои. И философия тоже. Государство прикончило Сократа.

— Да, знаю, — нахмурился Тасс. — Критон, мы должны Эскулапу петуха.

— О, Kriton, — перевел обратно Бев, — to Asklipio opheilmen alektruona.

— Еще, еще! — взвился Тасс, хватая Бева за лацкан поношенного пальто. — Боже ты мой, это же настоящие слова, это взаправду безумный малый чешет!

Бев, у которого еще осталась ручка, записал фразу латиницей на пачке сигарет Тасса. Тасс молча проглотил строчки, потом сказал:

— Меня дрожь пробрала, когда я по-английски читал. До самых костей. А теперь все заново будет. Пришлось навалять тем грекам, которые вонючий ресторан в Кэмберуэллсе держат. Из-за этого. А потом я нашел того типа, который налепил на свою забегаловку имя Сократа. «Издевательство», — сказал я и уж врезал сапогом как надо.

Бев про себя содрогнулся: перед ним возникла картинка покалеченного и изнасилованного сынишки Ирвинов. Неужели он страдал и умер, потому что не был литературным персонажем? Или потому что этого хотел, эдакая экстремальная христовость? Кто разберется в черном сердце человека?

— А вы не боитесь, что вас поймают? — спросил он. — Что вас посадят?

— Нет. — Тасс несколько раз медленно качнул головой. — Страха нет. Это высшее испытание, понимаешь? Проверить, можешь ли ты жить один внутри своей черепушки. Это одна из причин продолжать, надо посмотреть, сможешь ли жить с самим собой. Истинная свобода — быть одному в камере, а у тебя весь твой мозг, чтобы по нему путешествовать, как по целой стране. Но никого никогда не ловят. Нгурувы держатся от нас подальше.

— Не знаю такого слова. Полицейские?

— «Свинья» на суалихи. Шанзирим — это по-арабски — они хуже, не хотят, чтобы кровь попала им на мундиры. «О Критон, — начал читать он, — то Аск…

— «А потому уплати. Не пренебрегай им», — сказал Бев. — Вот как там дальше.

— Давай по-гречески. Давай по-настоящему. Хочу, чтобы прошлое было передо мной, как будто оно взаправду тут.

— Остального не помню, — признался Бев, — извини. Ты прав насчет прошлого. У нас нет долгов ни перед настоящим, ни перед будущим. Не дать прошлому умереть, уплатить долг. Кто-то же должен это сделать.

6

Свободные британцы

На следующий вечер замерзший Бев набрел на заброшенную фабрику позади Хэммерсмит-бродвей. Во дворе, отгороженном от улицы забором с воротами, вокруг костра сидели люди в лохмотьях. От вони горелого мяса рот у Бева наполнился слюной. Ворота были приоткрыты.

— Нет места, нет места, — сказал ученого вида мужчина в поношенных и грязных теплых штанах в клетку и резиновых сапогах. Но глаза у него были добрые.

Бев без приглашения сел на старую бочку.

— Антигосовские? — спросил он. — Все?

Они посмотрели на него настороженно.

— Ваш род занятий? — спросил ученый.

Бев назвал. Тот кивнул в ответ.

— Моя фамилия Рейнолдс. Мне пятьдесят девять. Если бы я согласился держать рот на замке месяц или около того, ушел бы на покой обычным путем и получил государственную пенсию. Общеобразовательная школа, Уиллингден. Старший преподаватель литературы, сэр.

— Да ладно, проф, мы все это сто раз уже слышали, — заскулил мужчина с глазами навыкате и совершенно голым черепом, словно бритым против стригущего лишая.

— Такое надо слушать снова и снова, Уилфред. А кроме того, я обращаюсь к мистеру Джонсу. Набор книг, предложенных для экзамена на государственное свидетельство о среднем образовании, был следующий. Поэзия: лирика мальчика по имени Джед Фут, солиста и автора песен музыкальной группы «Живчики идут», и томик песен какого-то американца, кажется, Род что-то там. Драматургия: пьеса под названием «Мышеловка» покойной дамы Агаты Кристи, — по всей видимости, еще идет в Уэст-Энде сорок лет спустя после премьеры. Беллетристика: роман «Охотники за удачей», или, если быть точным, «Сокращенные охотники за удачей» Гарольда Роббинса и какая-то чушь про крах социального карьеризма сэра Джона Брейна[19]. Скажите на милость, это литература? Я подал заявление.

Он оглядел кружок в ожидании аплодисментов.

— Очень храбро, — сказал Бев. — Можно мне кусочек вот того мяса? Я умираю с голоду.

— Пусть сам свое тырит! — рявкнул чернокожий.

— Милосердие, друг мой, милосердие, — возразил Рейнолдс. — Тырить он начнет завтра, если присоединится к нашей банде. Вот вам, сэр, кусок стейка: переварить непросто, зато питательный. Кажется, там среди углей есть остатки печеного лука.

Подцепив луковицу железной палкой, он подкатил ее к Беву. Из-под черной шелухи пузырился сок. Повинуясь строгому взгляду Рейнолдса, Уилфред протянул Беву бутылку с ядовитым пойлом — каждая капля как приглашение к приступу кашля. Они говорили и ели. Худой человек в шапке по имени Тимми начал читать под всеобщие стоны из потрепанного карманного Нового Завета.

— Каждую чертову ночь у нас такое, — сказал Уилфред.

— Это чтобы до тебя дошло, — откликнулся Тимми. — Принцип препирательств воспрещен рабочим самим Господом. «Не за динарий ли ты договорился со мной?»[20]. Это достаточно ясно, и это слово Божие. Так что закрой варежку и не встревай.

— Если уж читать вслух, — сказал Рейнолдс, — услышьте слово Александра Поупа.

— Не надо нам тут папизма, — захныкал Уилфред.

— Видите? — сказал Рейнолдс. — Вот что бывает, когда окажешься в одной лодке с невеждами. Поупа изгнали из Публичной библиотеки Илинга, поскольку председатель библиотечного комитета брякнул какую-то глупость про светское государство, и, мол, если хотите попиков, отравляйтесь в Рим. Но вы будете слушать, друзья мои! — И с явным удовольствием продекламировал:

— Великим Хаосом наброшена завеса,

И в Вечной Тьме не видно ни бельмеса.

— ХАОС, — сказал Бев, — Хартия аннигиляции организованного социализма. Поупу не надо было бороться с обществом. Он упивался тем, что его превозносил. Разумеется, это было элитарное общество. А тем временем укравшие буханку отправлялись на виселицу, а нищие скребли свои язвы.

— Имейте совесть, — воспротивился религиозный Тимми. — Я же ем.

— Однако каковы пружины вселенской справедливости? — вопросил Рейнолдс. — Вечной Тьмы Поуп никогда не знал. Поуп знал, что был и есть великий враг жизни.

— Беспросветность, — подбросил Бев.

— Ага, — с удовольствием протянул Рейнолдс, — а теперь свет забрезжил. Добро пожаловать, Сжигетти, и вам, Тертис, добрый вечер!

К группке у костра присоединились двое с футлярами скрипочек. Один из кармана широкополого пальто извлек килограмм свиных сарделек.

— Только проткните сперва, — посоветовал Рейнолдс. — Терпеть не могу, когда вспучиваются.

Поев, новоприбывшие открыли футляры. Скрипка и виола. Они сыграли очаровательный дуэт Моцарта, потом произведение Баха для двух скрипок. Их стандарты были высоки; они были состоявшимися, зрелыми исполнителями; они были профессионалами без профсоюзных билетов.

— Слышали бы меня в семьдесят седьмом, — сказал Тертис. — Я был первой скрипкой в «Ковент-Гарден». Как-то оперу остановили после второго акта. Сказали, она-де слишком длинная. Отказывались принимать, что существуют переработки, и все равно, мол, все идет на налоги. Я протестовал.

— Это еще что, — возразил скрипач. — Они дали свисток после первых трех тактов последней части в Девятой Бетховена. Хору незачем было даже приходить. И к тому же свисток фальшивил. И это в «Ройял фестивал-холле»! Сентябрь семьдесят девятого. Помоги нам Боже.

«Не дай, чтобы им сошло это с рук», — протрещал из огня голос Эллен.

— Что будем делать? — спросил Бев.

— Ждать, — отозвался Рейнолдс. — Ждать какого-нибудь сюрприза истории. Предлагаю на боковую, джентльмены. — Беву он сказал: — Эта фабрика закрылась, когда не смогла удовлетворить требования по зарплате в семьдесят девятом. Правительство сочло, что нет смысла тратиться на национализацию. Фабрика производила матрасы. На складе мы нашли уйму плесневеющих матрасов. Если решите ночевать у нас, почувствуете себя совсем как начинка сэндвича. Тревор, — резко сказал он чернокожему, — вы, кажется, собирались раздобыть одеяла?

— Не так просто, мужик.

— Вам правда следовало бы серьезнее относиться к своей ситуации, Тревор. — А Беву: — У вас есть особая специализация, сэр?

— В воровстве?

— Мы это слово не любим. Мы предпочитаем эвфемизмы вроде стырить, стибрить, цапнуть, раздобыть. Вы когда-нибудь в армии служили?

— Я родился в начале Долгого Мира.

— Понимаю. У меня армия, сколь ни была коротка моя служба, воспитала здоровое отношение к собственности. Ладно, увидим. Пойдемте подыщем, где вам лечь.

Он извлек из кармана огрызок свечки, который зажег от костра.

Пустой остов фабрики казался ржавой пещерой. Звуки в ней отдавались гулко и одиноко. От огарка Рейнолдс зажег коптящую масляную лампу. Он показал Беву, где спать — на горе матрасов. Поверх спящего для тепла клались поперек еще два. Бев в кои-то веки согрелся, но чувствовал себя грязным.

— Тут моются? — спросил он. — Успех похода за добычей ведь зависит от пристойной внешности.

— Для розницы — да. Для опта от грязи большого вреда нет. Когда разгружается грузовик с мясом, ты подставляешь грязное плечо и получаешь свою часть туши, заходишь с ней в предписанный магазин и выбегаешь через черный ход. Но иногда бывают проблемы. Завтра покажем вам один простой трюк, если захотите. От бороды вреда тоже не будет. Достаточно ополоснуть лицо холодной водой. Но приличная одежда существенна, когда тыришь из супермаркета. У нас есть, что мы называем «ПП». Мелкая шуточка Уилфрида: «Пластиковое пальто». Держим чистое пальто наготове в пластиковом пакете. В пластике нет недостатка, пластик повсюду, дармовой и неуничтожимый, как Бог. Ага, помяни черта… Отец Парсонс, преподобный Джонс.

— Мистер, мистер! — хором запротестовали оба.

Явно пьяный и склонный к обходительности, высоченный — почти семи футов ростом, — Парсонс выглядел упитанным, но, когда размотал лохмотья, оказался худым как скелет.

— В общем и целом удовлетворительный вечер, — сказал он. — Малолетние буяны в Кэмден-тауне поставили мне виски в обмен на чуток истории церкви. Они были искренне заинтересованы. Очень прокатолически настроены, руками и ногами за латынь. Выступают против опрощения Тайной вечери. Потом вмешался хозяин паба, мол, никакой у меня тут религии и никакой политики. Один парнишка сказал, а о чем еще стоит дискутировать, мол, заткни хлебало, мужик, не то по харе схлопочешь или что-то в таком духе. Потом была потасовка. Пришла горстка робких полицейских. Те немного подпортили вечер. — Он громко и с наслаждением зевнул: — Яу-уш!

И, как был в одежде, повалился на матрас и тут же заснул.

По одному, по двое невеселая пещера заполнялась спящими. Храп, хрип, стоны, бормотание или крики. «Это не жизнь, — подумал Бев перед тем, как сам отключился, — это ни для кого не жизнь».

Утром чернокожий Тревор украл на завтрак из молочного фургона йогурт. Бев помылся у старой железной бочки, до половины полной дождевой воды, и вытерся тем, что Рейнолдс назвал Полотенцем, — вот так, с большой буквы. Потом его одели в «ПП» — вполне пристойный плащ в клетку «бербери» и щеголеватую фетровую шляпу, и он был готов пойти тырить припасы из супермаркета.

— Следите, чтобы не слишком оттопыривались карманы, — наставлял Рейнолдс. — Берите по большей части плоское. Вот вам один фунт. — Он протянул банкноту с мальчишеской улыбкой короля Карла III, развеселого монарха. — Что-то же вам, очевидно, придется купить.

И так Бев с сильно колотящимся сердцем отправился на свое первое преступление, вошел в ближайший супермаркет и стырил сухие супы и овощи, бекон и сыр внарезку. Продукты он запрятал под плащ. Супермаркет был полон пришедших за покупками женщин. Одна, в металлических бигуди под косынкой, говорила другой:

— В газетах все равно ничего нет, правда, я люблю комиксы, но сегодня по телику повтор коронации. Думаю, им следовало бы проявить больше такта, паршивцы эдакие.

Похоже, забастовали все средства информации. Но почему? Бев купил за фунт кило упакованного хлеба. На его оттопыренные бока и карманы никто внимания не обратил. Он вышел на седьмом небе.

Костер в фабричном дворе симпатично горел. Рейнолдс давно уже знал про забастовку.

— Чайные пакетики? — переспросил он у Бева. — Отлично, заварим их в том грязном чайнике. Мне нравится привкус ржавчины. Что, забастовка? Так о ней давно предупреждали. Как вам известно, только имеющим членские билеты Национального союза журналистов позволено писать для газет и периодических журналов. На прошлой неделе в «Таймс» была рецензия на какую-то монографию — американскую, конечно, — по египтологии. Рецензия была никуда не годной, невежественной и неграмотной, но ее автор был человеком НСЖ. «Таймс» имела наглость опубликовать очень длинное пространное письмо — полторы тысячи слов или около того — какого-то бродяги, вроде нас с вами, который указывал на негодность, невежество и неграмотность. Откровенно говоря, в толк не возьму, как оно вообще проскочило через типографию. Отсюда и забастовка. Отсюда и приостановка радио- и телевещания. Наверное, ждут униженных извинений. Ах да, и какого-нибудь денежного взноса в фонд НСЖ, чтобы загладить оскорбление.

Дерек, блондинистый парнишка в приличной одежде, вернулся к костру, улыбаясь.

— Я работу получил! — возвестил он. — Сегодня вечером приступаю.

— Брешешь! — буркнул Уилфрид.

— А вот и нет! — ответил Дерек. — Частный печатный цех, все очень секретно. Тош, ты же знаешь Тоша, я тебя с ним неподалеку от Бродвея знакомил, так вот он шепнул мне на ушко. Сказал, мол, к нему подошел один тип, чисто одетый и говорил складно. Тип дал ему фунт и спросил, умеет ли он управляться с печатным станком. Все шито-крыто, как я и говорил. В частном доме на Хупер-авеню. Меня встретят на углу. Сегодня в девять.

Его руки уже словно бы заправляли в пресс пленку.

— Сколько? — спросил Рейнолдс.

— Пять фунтов сверх профсоюзной.

Длинный день обернулся не таким скучным, как ожидал Бев. Была интеллектуальная дискуссия с Рейнолдсом, отцом Парсонсом и еще одним новым знакомым, бесполезным для государства ассирологом по фамилии Тимблригг. Уилфрид стырил, или «добыл», мешок картошки, которую поджарили в костре. У того же костра согрел свой инструмент кларнетист, а потом сыграл первую часть сонаты Брамса. Отец Парсонс разлил алтарное вино, которое добыл, надев свой воротничок, по поддельной кредитке в магазине религиозных товаров. Тревор вернулся из похода с двумя завернутыми в пластик одеялами с уличного рынка.

— Завтра еще добудешь, — велел Рейнолдс, щупая синтетическую шерсть.

На следующее утро улицы захлестнул первый выпуск новой газеты, которую раздавали даром. Отец Парсонс принес ее вместе с молоком. Называлась она «Свободные британцы». Парсонс прихватил по одной для каждого из оборванной ватаги, которая расселась читать, попивая чай из старых консервных банок и поджаривая на костре хлеб с беконом. Страниц было только четыре, шрифт — почти забытая элегантность, которая пикантно оттеняла подстрекательское содержание. Это была газета без новостей — если не считать новостью создание Армии свободных рабочих. Для Тревора, который читал очень медленно, Рейнолдс прочел часть редакторской колонки:

— Как только эта страна достаточно настрадается от праздности, безразличия и откровенного обструкционизма профсоюзов…

— И что значат эти длинные слова, мужик?

— Не важно, Тревор. Давай расскажу вкратце. Есть один джентльмен, который зовет себя полковник Лоуренс. — Рейнолдс на секунду задумался. — Псевдоним? Хотя, конечно, может быть, и настоящее имя. Тем не менее наводит на мысль, впрочем, не важно… Этот джентльмен, Тревор, создает частную армию. Раз уж вооруженным силам Его Величества больше нельзя доверять, поскольку они создали профсоюз и готовы бастовать по первому же хрипу несвоевременного свистка — хотя в данном случае, наверное, горна, — необходимо создать, или так утверждает добрый полковник, достойное доверия военизированное формирование, что, в сущности, незаконно… Однако полковник предлагает изменить закон при помощи великого протеста народа, который поддержит и поощрит эта самая Свободная британская армия, как она будет называться. Эта армия уже частично укомплектована офицерами, но ждет набора в рядовые. Звания следующие: полноправный свободный рядовой, свободный капрал, старшина взвода, ротный демократ. Офицерские звания более традиционные: младший капитан, старший капитан, майор и так далее. Скорое повышение в чине в зависимости от способностей, а не просто от выслуги. Ставки оплаты как будто заоблачные.

— Сколько, приятель?

— Полноправный свободный рядовой получает сто пятьдесят фунтов в неделю, но плата индексируется согласно инфляции. — Рейнолдс снова задумался, хмурясь. — Цель Свободной британской армии — нести жизненно важную службу, когда забастовки обрушиваются на нашу дорогую, милую страну, как называет ее полковник. Свободные солдаты приносят торжественную клятву — подчиняться своим командирам во всем. Они присягают служить своей стране, не задавая лишних вопросов. Есть даже армейская песня: «Клянусь тебе, моя страна…» А вот тут что-то знакомое. Отличная мелодия. Как мне помнится, какого-то шведа.

— Густава Хойста, — подсказал скрипач Тертис. — Чистокровный англичанин, невзирая на имя. Мелодия взята из «Планет». Часть Юпитера. Ми бемоль, три четверти, маэстозо[21].

— И где записываться, мужик?

— Тревор, — серьезно сказал Рейнолдс, — надеюсь, ты не намереваешься записаться в фашистскую организацию? Свобода, Свободные британцы, свободный рядовой — это все очковтирательство. Этот Лоуренс хочет путча в духе Гитлера. Заклинаю тебя кишками Христа, держись от них подальше.

— Такие деньги мне бы не помешали.

— Интересно, а откуда берутся деньги? — спросил Бев.

— Само собой очевидно, я бы сказал. Посмотрите на странице четыре, в самом низу.

Бев прочел:

«Давайте никогда не забывать истину, которую побуждает, нет, вынуждает нас забыть про синдикалистское государство. Превыше нашего долга перед страной стоит наш долг перед Богом, и высший долг в мистическом смысле вбирает в себя низший. Бог создал нас, чтобы воплотить на земле, в человеке божественные атрибуты, от которых вкушает наше естество, — поставить красоту, истину и доброту превыше желания получать и тратить. Я говорю не про играющего в крикет благопристойного бога, которого создали англиканцы. Я говорю про Господа пророков от Авраама до Мухаммеда…»

— Теперь понимаете, откуда берутся деньги? — спросил Рейнолдс.

7

Сцапали

Бев зарвался. Поскольку в цапанье или тыринье он был совсем зелен, ему вскружили голову мелкие успехи в супермаркетах. Ему не следовало пытаться стибрить бутылку «Серебряного атласа Бернетта» за пятнадцать фунтов. Глаз камеры поймал его за тем, как он прятал ее в карман. Когда он пристроился в очередь с пятидесятипенсовой полукилограммовой буханкой черного хлеба, к нему самому пристроилась девушка с жестким лицом и симпатичными светлыми прядями в темных волосах, чем-то похожими на «перышки» у бедной Бесси.

— У вас карман оттопыривается, — сказала она. — Можно посмотреть? Пожалуйста.

— Что оттопыривается? Где? Мое! Частная собственность. Я считаю это непозволительным нарушением…

— Видели, как вы снимали вон с той полки бутылку джина. Вы собираетесь за нее заплатить?

— Я собираюсь вернуть ее на место.

Достав бутылку, Бев попытался пробраться туда, откуда ее стырил. На него смотрела уйма народа. Одна старушка неодобрительно поцокала языком.

— Пересчитав деньги, я вижу, что мне все-таки не хватает. Ужасно дорого.

Девушка заступила ему дорогу. Появился управляющий супермаркета, мрачный, как хирург, и в белом халате.

— Возвращаю на место, — сказал Бев и попытался пройти: — Позвольте…

Но ему не позволили.

— Вот так-так, — сказал управляющий. — Пойман за руку. Зовите полицию, мисс Порлок.

— Хорошо, мистер Оллсоп.

И она ушла — девушка с хорошенькими ножками.

— Послушайте, — начал Бев, — вы выставляете себя круглым идиотом. Я ничего не крал. Кражей было бы, если бы я пронес бутылку мимо кассы, так? Но я не проносил. Вам чертовски трудно будет что-то доказать.

И он снова попытался поставить бутылку туда, откуда ее стянул. Управляющий его оттолкнул.

— Олвин! Джеффри! — позвал управляющий.

Оторвавшись от выставления товара на полки, подошли еще двое в белых халатах. Бева словно бы хотели подвергнуть опасной хирургической операции. Запаниковав, он попробовал сбежать — все еще с бутылкой джина в руке. Потом взял свое рефлекс честности, и Бев попытался отдать ее Олвину, который смотрел сочувственно — скорее всего ловкий тырильщик вроде него самого.

— Хватай его, Джеффри! — велел мистер Оллсоп.

Олвин, который на самом деле оказался Джеффри, потянулся за Бевом. Но Бев не намеревался такое терпеть. От чужих рук он отбился бутылкой. Появилась мисс Порлок в компании двух полицейских, молодых людей с усами как у гангстеров. Они надвинулись на Бева, дыша на него запахом горячего сладкого чая. Они его схватили. Бев не намеревался это терпеть. Он снова занес бутылку. Но бутылку выхватил констебль и отдал мисс Порлок. Бев отбивался. Покупатели смотрели. Это было почти как на погасшем телике, почти. Бев попытался протолкаться через очередь у кассы, кто-то оттолкнул его назад. Полицейские снова его схватили. Бев царапался. Ногти у него были не стрижены с Рождества. Он сумел провести тоненькую кровавую линию на чьей-то левой щеке.

— Ну уж нет, — сказал констебль, — только не это, приятель.

Они его завалили коленом в пах. Они его скрутили и повели, заломив руки. Сержант в участке через две улицы пил чай и жевал трубочку с кремом, крупным почерком записывая различные преступления Бева: попытка грабежа, сопротивление аресту, нападение на полицейского, ношение оружия (они нашли выкидной нож), отсутствие места жительства.

— Герти, — окликнул сержант женщину-полицейскую, — добудь все на этого придурка из ЦК.

«ЦК» означало Центральную канцелярию, где вся биография Бева только и ждала, когда ее выплюнет компьютер.

— Имя Джонс, Б.

— Номер? — спросила полицейская.

— Какой у тебя номер, придурок?

— Профсоюзный номер? Номер свидетельства о рождении?

— Все номера, приятель.

— К черту номера, — ответил Бев. — Я человек, а не треклятый номер.

— Образумься, — посоветовал сержант, — мир кишит Джонсами. Очень трудно будет найти, даже с Б. Давай же парень, помоги нам.

— С чего это мне помогать чертовой системе? — спросил Бев.

Один из полицейских дал ему затрещину.

— Ладно, — сказал сержант, записывая. — Отказ сотрудничать. Давай-ка возьмем у тебя отпечатки.

Они заставили его выдавить чернильные завитки на карточке, и карточку унесли, чтобы отправить фототелекс в ЦК.

— Что-то забыл? — спросил сержант одного из констеблей. — Уверен, что все правильно изложил? Ты забыл сказать, что он ножом у тебя перед носом размахивал.

— Это ложь! — вмешался Бев.

— Нужно сотрудничать, — ласково сказал сержант. — Сотрудничество — суть жизни, сынок. Уводите его обычным макаром, ребята.

Пинками (надо понимать, «обычным макаром») Бева погнали в камеру. Он пинался в ответ. Со вздохом точно над неисправимой глупостью человечества в лице Бева, сержант сделал новую пометку. Перечень обвинений разросся до весьма внушительного документа.

— Вот так, — сказал констебль, которого Бев поцарапал в супермаркете, — жди здесь, петушок. Суд утром.

Он толкнул Бева в крошечный рай тепла и чистоты, с двумя заправленными койками и ночным горшком. Тут даже был тазик с водой, грубое полотенце и кусок зеленого мыла. Что до решетки, то за ней был заперт не он, а остальной безумный и грешный мир. Сняв одежду, он целиком вымылся. Угрюмый мужик в переднике выдал ему тарелку сероватого рагу и кружку теплого чая. Устроившись на верхней полке, Бев медитировал. Наступили ранние зимние сумерки, и на потолке слабо затлела флуоресцентная лампочка. Бев заснул.

Проснулся он от веселых энергичных звуков. Двое незнакомых констеблей и новый сержант не без труда заталкивали в камеру грязного и в стельку пьяного мужчину. Они его хорошо знали.

— Ну же, Гарри, — уговаривал сержант. — Будь паинькой. Койка тебе уже готова. Клади уже лохматую башку на подушку.

На самом деле голова у мужчины была не лохматой, а лысой и в шрамах и с участками сморщенной кожи, точно в какой-то момент была обожжена. Мужчина запел:

Нагибали и вверх его перли,

От натуги едва не померли.

Крутили его, ломали.

Петухи! Лишь мошну надорвали.

Эти невнятные и немелодичные строки он перемежал «Имел тебя, братишка» и «Надо же, это старый Берт, Берт, дружище, дружбан мой», «Еще по одной, и пусть нутро горит» и «А что я сегодня ел на ужин, вы бы видели». Его швырнули на нижнюю койку. Бев вздохнул, предвидя бессонную ночь. Худой сержант с внешностью методистского священника сказал вдруг:

— Мы все про тебя знаем, ублюдок ты непрофсоюзный. Я твое дело читал, ну и грязь же там. Тебя утром старый Эшторн ждет, и богом клянусь, надеюсь, он тебя по столу размажет. — Потом он запер дверь и сказал пьяному: — Будь паинькой, Гарри, и тыкву свою не подымай.

Гарри захрапел. Бев попытался заснуть снова. Храп превратился в приятные звуки лесопилки где-то за городом: жарило солнце, даже для августа чересчур, и они с Эллен сидели на берегу ручья, их ноги омывал неподатливый холодный ил. Маленькая Бесси — ей всего четыре — чистая кожа, огромные зеленые глаза и курносый носик, смеющийся широкий рот; худенькое тельце в летнем платьице цвета яблок пиппин-рассет. Хлопал крыльями выводок куропаток. Лесопилка умолкла. Бева очень грубо растолкали. Гарри был на ногах, его колотило.

— Нет капельки для старого дружбана? — скулил он. — У меня в горле точно теркой дерет. Я прямо слышу, как скрежещет.

— Вода вон там, — сказал Бев, стараясь повернуться на другой бок.

— Вода? Мне воду пить? Да я в свое время мильоны галлонов этой дряни перегнал, но ни капельки в глотку не пропустил, разве только случайно. Ладно, не хочешь помогать, не надо, и отвали, дружбан.

Теперь Бев совершенно проснулся:

— Что это вы там говорили про воду?

— Я-то ни разу к ней не прикасался, только по работе.

— И что это была за работа? — спросил Бев, сползая с койки. — Вы, случаем, не пожарный?

— В точку с первого раза, дружок. Станция Б15. Такой сушняк… — Подойдя к решетке, он заорал через прутья: — Я помираю от гребаной жажды, гады! Пиво сойдет. Я знаю, у вас тут дюжина «чаррингтонов» есть, сволочи! Я сам видел!

Ответа не последовало. Повсюду было темно. Бев, который уже спустился с койки и теперь стоял, опустив руки, сказал:

— Убийца. Ты убил мою жену, проклятый ты убийца!

— А? — Гарри даже пошатнулся от удивления. — Не знаю я твою жену, приятель. В жизни ни одной женщины не убил. Убил одну-двух добротой, но это другое дело. Боже ты мой, наверное, придется. — Подойдя к кувшину, он залил в себя добрую половину его содержимого. — Жуткая дрянь, — выдохнул он.

— Ты бастовал, — сказал Бев. — Ты дал сгореть Брентфордской больнице. Моя жена там лежала. Я ее видел. Я ее видел перед самой смертью.

Он бросился на Гарри, намереваясь выдавить ему глаза. Гарри был пьян, а еще дороден и с огромным животом, поэтому без труда отбросил руки Бева.

— Да ты из ума выжил. Мы пожаров не начинаем, мы их тушим, сечешь?

— Этот ты не потушил. Сволочь, убийца!

Он ударил, но промахнулся по лицу Гарри. Такое лицо, как у него, наверное, гораздо лучше смотрелось бы вверх ногами.

— Ты забастовал и оставил людей умирать в муках.

— Послушай, — ответил Гарри, — вини тех гадов, которые поджог устроили, ладно? Это были убийцы-ирлашки. ИРА, сечешь? Один мой приятель слышал, как они про это горланили в пивной на Шепрхердз-буш. Он им вмазал, и его за это шлепнули. Мы пожаров не любим, приятель. Чем меньше пожаров, тем нам лучше. Так что не начинай про это дело, ладно?

— Ты забастовал, — сказал Бев, — большего мне и знать не надо. Она просто сгорела до костей и обугленной кожи. Моя жена. Вот что ты сделал своей чертовой забастовкой.

— Послушай, — Гарри практически протрезвел. — Они говорят, мы подскакиваем, так? Мы слышим, как звонят колокола, скатываемся по столбу и вопросов не задаем. То же самое, когда в свисток свистят. Нам говорят, у вас забастовка. Ладно, тогда бастуем. А не будешь бастовать, с работы погонят, так? А у меня пятеро детей. А у меня старушка, которая мне сущий ад устроит, когда я утром домой попаду. У меня есть работа, и это то, что я могу делать. Должен делать. Мне нужны деньги, а учитывая, как цены вверх ползут, мне нужно все больше и больше. Поэтому приходится нагонять страху на всех и вся, бастуя, и тогда получаешь, что хочешь. Что тут плохого? А кроме того, это не мы с ребятами решаем, мол, вот сейчас будем бастовать. Сверху приказывают, и нам приходится.

— Гребаный ты убийца, — слабо, с сомнением сказал Бев.

— Знаю, каково тебе. Верно, пожар надо было потушить. Мы думали, армия этим займется. Господи, да ведь для этого армия и существует! А что эти сволочи забастуют, мы никак не ждали. До родимчика нашей работы боятся, вот что я тебе скажу, поэтому они решили отвертеться и начали талдычить, мол, они заодно с гражданскими братьями. Считается, что в армии солдаты делают, что говорят, а не то под расстрел. Мой папаша всегда так говорил, а он ведь в «Пустынных Крысах», в Седьмой танковой дивизии, и, богом клянусь, он был прав. — Гарри отошел к решетке. — Эй, вы! Я проспался, я выйти хочу! — Он начал громко трясти решетку и орать: — Берт, Фил, сержант Макалистер!

Бев сел на шаткий деревянный стул и сухо зарыдал.

8

Приговор суда

Как Беву и предсказывали, председательствовал в суде № 3 старый Эшторн. Это был свирепый придира о двух подбородках, далеко за семьдесят, лысый, но с кудельками волос, похожими на шерстяные шарики, над ушами. Рядом сидела его помощница — невзрачная плоскогрудая женщина в буроватой шляпе. Секретарь суда был громогласным и наглым. К Беву обращались просто Джонс. Констебль с кровавой ниточкой на щеке, которую — Бев мог бы поклясться — умело расширили губной помадой, зачитал обвинения в преувеличенной форме, в которую облек их сержант. Звучало довольно скверно. Мисс Порлок из супермаркета подтвердила все, кроме того, что якобы случилось в участке. Секретарь суда подал нож старому Эшторну, и старик с пугающим умением то и дело выбрасывал и убирал клинок, на который нанесли кровавые подтеки — предположительно сами полицейские. Временами старый Эшторн, подначивая, обращался к Беву с вопросом, имеет ли тот что-то сказать в ответ на обвинения.

— Признаю попытку кражи, — сказал Бев. — Но у меня нет работы. Государство рабочих отказывает мне в пособии по безработице. Я должен жить. Мне приходится красть.

— И украсть вам пришлось именно джин. — Старый Эшторн сверкнул бутылкой (Вещественное доказательство «А») в искусственном свете. — Не хлеб, а джин. И к тому же очень хороший джин.

Сложив длинные скелетные пальцы домиком, он строго навис над столом. Помощница слово в слово зачитала содержимое этикетки — даже покивала, точно изумлялась пространным претензиями на великолепие.

— Вы пытались избежать законного ареста, — сказал старый Эшторн. — При вас было окровавленное оружие.

— Не окровавленное. Этим ножом никогда не пользовались.

— Говорите, когда вас спрашивают, Джонс! — крикнул секретарь суда.

— Но именно это я и сделал, — возразил Бев. — Он произнес ложь, и я ее исправил. Что тут неверного?

Помощница зашептала что-то очень длинное на ухо старому Эшторну, а тот все кивал и кивал.

— Вы нарушили закон, — сказал старый Эшторн. — Общество необходимо защищать от таких типов, как вы.

Бев разом вскипел, как сковорода с алкоголем:

— Таких типов, как я? Что вы под этим подразумеваете? Я учитель, которому запрещено передавать свои знания. Я вдовец, чью жену сожгли до смерти, пока лондонские пожарные сидели на своих задницах и ковыряли в зубах.

— Извинитесь перед миссис Фезерстоун за употребление такого слова! — рявкнул секретарь суда.

— Прошу прощения, миссис Фезерстоун, — сказал Бев помощнице судьи, — что употребил в речи такое слово. Слова — это так ужасно, верно? Гораздо ужаснее пожаров, которым позволяют полыхать, пока пожарные сидят на своих пятых точках. Я не «тип», ваша честь, или как там вам угодно себя называть. Я человек, которого лишили работы за то, что у меня есть принципы. Я возражаю против того, чтобы быть опрофсоюзенной овцой.

— Вы понимаете, что говорите? — спросил старый Эшторн.

— Прекрасно понимаю. Право и правосудие развращены синдикализмом. Не только право в широком смысле, но и правосудие, которое выносит приговор в судах. Отправьте члена профсоюза в тюрьму, и у вас на руках забастовка.

— Это неуважение к суду, — громко и надменно заявил секретарь суда.

— Давайте скажем, — предложил старый Эштон, — что это всего лишь неправда? Давайте также, — обратился он напрямую к Беву, — будем разумны? Закон основан на разуме. Неразумно было бы налагать на вас штраф, поскольку у вас нет средств его уплатить. Это ваше первое правонарушение. — Он сверился с распечатанной биографией Бева. — По вашему поведению мне представляется вполне очевидным, что прежде вы не бывали в зале суда. Не в моей власти отправить вас в тюрьму. Даже будь это в моей власти, тюремный срок ни в коей мере не изменит вашего положения. Как вы говорите, вы вынуждены красть. Справедливость в более широком смысле требует, чтобы условия вашей жизни были изменены так, чтобы была пресечена и устранена потребность совершить преступление. Вы будете условно освобождены. Мистер Хоукс, — сказал старый Эшторн, — будьте добры разъяснить процесс условного освобождения нашему… э… э…

Во втором ряду встал лощеный человечек. Бев было счел его праздным завсегдатаем судебных слушаний, а теперь оказалось, что он какого-то рода судейский. Он был круглощеким, элегантно одетым и самодовольным на манер валлийского тенора, поющего «Утешенье тебе, мой народ». И акцент у него был валлийский.

— Да, ваша честь, — начал он, а потом улыбнулся Беву: — Давайте заменим термин «условное освобождение» более осмысленным — «реабилитация». Вы слышали про Кроуфорд-Мэнор?

— Нет, — ответил Бев, — не слышал.

— Сэр, — сказал мистер Хоукс, заканчивая за Бева ответ с нажимом, но и со своего рода извиняющимся юморком. — Кроуфорд-Мэнор — центр реабилитации, созданный ОК и частично финансируемый казначейством. Вам дадут возможность переосмыслить свою позицию. Вас ни в коей мере не станут принуждать к возобновлению былого статуса члена профсоюза. Предполагается и даже заранее известно, что курс реабилитации разъяснит природу прав, которые вы как будто рассматриваете как тираническое принуждение, настолько полно и ясно, что вы, как я ни в коей мере не сомневаюсь, будете только рады быть вновь приняты в сообщество рабочих. Вам есть что сказать?

— Не поеду, — сказал Бев.

— Боюсь, у вас нет выбора, — сказала помощница судьи.

— Вон тот ваш друг сказал, что принуждения не будет.

— Никакого принуждения в процессе реабилитации, — улыбнулся мистер Хоукс. — Но боюсь, запись на курс принудительная. Вы же не можете отрицать, что нарушили закон?

Над этим Бев задумался. Он понимал, что то или другое у него непременно отберут: либо деньгами штраф изымут из кармана, либо свободу перемещения в тюрьме. Совершил преступление — и, если поймают, принимаешь последствия.

— Следующее дело, — изрек старый Эшторн.

Констебли бросали на Бева убийственные взгляды, пока он покидал скамью подсудимых. Мистер Хоукс улыбался.

— Мне прямо сейчас ехать? — кисло спросил Бев.

— Через три часа. Поедете на поезде в половине второго от Чаринг-Кросс. Кроуфорд-Мэнор — сразу за деревней Беруош, в Восточном Сассексе. Вас будет ждать транспорт и остальные со станции Этчингем. Мистер Б…

— Ну, это уже форменное безобразие! — возмутился Бев. — А ведь ветви власти были когда-то разделены. Теперь вы, сволочи, контролируете судопроизводство, равно как и…

— Как я и собирался сказать, за дверьми зала суда вас ждет мистер Бузи. Он — сопровождающий пристав из службы пробации. — Внезапно мистер Хоукс изменил и тон, и манеру и сказал тихо и хрипло: — Да образумься же, размазня! Тебе не победить, дружок. Не забывай, мы тебя зацапали.

— А пошел ты, мешок дерьма, — посоветовал Бев.

— Так-то лучше, малыш. Теперь ты как работяга заговорил. Давай тащи отсюда свою непрофсоюзную задницу.

9

Демонстрация силы

Всего набрались двадцать один человек, включая мистера Бузи, который походил на частного детектива-неудачника и сейчас сидел, прижимая к груди и укачивая огромный крапчатый кулак, точно оружие, которое ему не терпелось пустить в ход. Но, зевая и потягиваясь на вокзале Чаринг-Кросс, он дал всем увидеть — возможно, преднамеренно — кожаную кобуру под пиджаком. Большинство в группе сомневались, что в ней есть пушка. Это ведь Англия, где при оружии ходят только преступники.

Большинство в группе были люди с образованием, несколько очень молодых, лишенных надежды, цепляющихся за принцип, как за кредитную карточку с истекшим сроком действия. Но были и религиозные фанатики, включая одного шотландца с кустистыми бровями, который от самого Танбриджа взялся провоцировать мистера Бузи:

— Слухай, ты, тупо’ылая конская мо’да, ты знаешь, что слово Божие ходит в шотландку ж одето. Чьи закрома-то? — он указал потрепанной Библией на творение Господне за окном, большей частью скрытое за заброшенными фабриками и грязным дымом.

— В толк не возьму, о чем ты лопочешь, придурок, — откликнулся мистер Бузи. — Если хочешь по-маленькому, подожди, когда прибудем на место.

— Фи, — скривился шотландец и, перейдя на отличный английский, возвестил: — Донести я хочу, брат, что вы и ваши присные решили, будто слово Божие выдохлось и, будь Господь наш Иисус жив сегодня, он вывел бы плотников на забастовку.

— Если хочешь кричать попусту, о чем в Библии говорится, подожди, пока прибудем на место. Я просто вас туда везу, идет?

Молодой, изможденного вида паренек из Мидлендса с красивыми светло-серыми глазами запел «Вперед, воины Христовы». Никто не подхватил.

— Бросают нас львам, — заскулил он с акцентом своей родины. — Мучеников двадцатого столетия.

Все промолчали. Мистер Бузи достал леденцы для горла, но никому не предложил, а начал сосать сам.

— Ах вы, бездушные ко’овопийцы! — поддакнул пареньку шотландец.

— Придержи язык, придурок, — прошамкал через леденец мистер Бузи.

Поезд остановился в Танбридж-Уэллсе. Высоченный мужчина в черном дождевике встал со словами:

— Нам ведь тут пересаживаться?

— Садись, — велел мистер Бузи. — Я проверял. Мы не пересаживаемся.

— Вы приказываете мне сесть?

— Я вам говорю.

— Думаю, — сказал высокий, глядя на мистера Бузи очень холодно, — я все равно сойду.

— Попробуй, — предложил мистер Бузи. — Давай попробуй.

И тут подтвердилось, что кожаная кобура у него под пиджаком не просто для вида. Мистер Бузи наставил на высокого в черном плаще намасленный «сугу» сорок пятого калибра. Высокий сел. Все восхищенно закивали, а мистер Бузи сказал:

— Вам, ребята, лучше помнить, что вы преступники.

— Никогда бы не подумал, что такое возможно, — восхищенно сказал Бев. — Закон о ношении оружия. Скажите, Бузи, каких войск вы гермафродит?

— Поосторожней! — предостерег мистер Бузи. — Не кулака отведаешь.

— Вот те на! — подал голос шотландец. — А оно еще и разговаривает!

— Нет-нет, я никакого сексуального оскорбления не подразумевал, — объяснил Бев. — Киплинг так называл моряков Королевского флота, морских пехотинцев Его Величества, солдат и матросов. Вы — представитель закона и чиновник ОК. Живое подтверждение победившей тирании в поезде на Этчингем.

— Бейтменс[22] у них в руках, — сказал чернокожий мужчина в очках. — Сами увидите, когда приедем в Беруош. В доме поэта, воспевавшего империю, теперь региональный компьютерный центр. Да поразит его Пак с Холмов[23] электронным ящуром.

— Слушайте все сюда, — с тихой свирепостью сказал мистер Бузи. — Я выполняю работу, поняли? — Он посмотрел через проход, пригвождая взглядом и остальных из своей партии, даже тех, кто сидел смирненько, читая «Свободных британцев». — Работу — вот что я делаю. Работу. — Больше ему как будто добавить было нечего.

По проходу медленно двигался охранник в форме, выкрикивая:

— Всем выйти! Поезд дальше не идет! У нас забастовка!

Условно осужденные заинтересовались, как отреагирует на это мистер Бузи. По праву он должен был сказать: «Отлично, брат». Но, очевидно, дни холистического синдикализма еще не наступили, и никто не предполагал, что он сам выйдет на забастовку вместе с остальным профсоюзом или гильдией пробационных приставов. И уж, конечно, от него не ожидалось раздраженно хмуриться.

— Ведите нас, — сказал высокий в черном дождевике, снова вставая. — Ведите нас, брат, туда, куда желаете нас вести.

— Послушайте, — обратился к охраннику мистер Бузи, — телефоны-то работают?

— Работали только что, когда из союза транспортников пришли новости, но если хотите позвонить, вам лучше поторопиться.

— Киплинг жив, — сказал чернокожий в очках.

— Но если вам нужен автобус или еще что, — продолжал охранник, — вы не хуже меня знаете, каково положение.

— Господи Иисусе, — выдохнул мистер Бузи.

— Истинно верующие так себя не ведут, — укорил парнишка из Мидлендса.

— Тут ты прав, малый, — отозвался охранник. — Пошли, выведем вас всех.

С несчастным видом мистер Бузи вывел своих подопечных на платформу нижнего уровня Центрального вокзала Танбридж-Уэллс. Пошел дождь. Вдалеке громыхал гром. Смуглый приземистый человек, который до того молчал, произнес:

— Тоннервернотуонотравонуретнгромодагроммер…

— Заткнись ты! — рявкнул мистер Бузи. — Заткнись, понял?

Охранник заинтересованно придвинулся.

— Он что, иностранец? — спросил он. А потом: — Вы в Мэнор направляетесь, или как там его называют? Потому что если да, то, сдается, вам придется топать пешком. Ведите их вдоль полотна, против этого закона нет. Самое короткое расстояние между двумя точками.

Румяный мужчина в очень грязном дождевике, из кармана которого выглядывали «Свободные британцы», сказал в шутку:

— Шагом ’арш, паскуды!

Не успел мистер Бузи взять бразды правления в свои руки, взвод ликующе спустился на рельсы и замаршировал на юг.

— Эй, эй вы, мать вашу! — заорал мистер Бузи.

Охранник откровенно забавлялся.

Двигались колонной по двое. Напарником Бева оказался высокий в черном дождевике, в прошлом сельский библиотекарь, которого звали мистер Миффлин. Лило ужасающе. Мистер Бузи ругался. У Стоунхенджа румяный сказал:

— Пятиминутный отдых раз в час. Армейский устав.

— Не останавливаться. Вы теперь не в долбаной армии.

Неподалеку от Этчингхэма мистер Миффлин спросил:

— Не рвануть ли нам?

— У него пушка.

— Верно. Давайте проверим, заряжена ли она. Раз, два, три!

Пистолет оказался заряжен. Бев услышал, как что-то просвистело у его уха. Они с мистером Миффлином глуповато слезли с поросшей травой насыпи, на которую пытались вскарабкаться.

— Теперь вам понятно?! — пыхтел мистер Бузи. — Теперь вам понятно, что время ваших детских глупостей вышло раз и навсегда. Теперь вы знаете, кто тут, черт побери, главный.

10

Два мира

Стоя перед замурованным камином в помещении, которое когда-то называлось Салоном Джошуа Рейнолдса[24], мистер Петтигрю взирал на свою аудиторию из ста пятидесяти человек. Все они знали, кто он, и могли только — наперекор самим себе — чувствовать себя польщенными. Худощавый, с волосами как пакля и коком надо лбом, моложавый для своих сорока лет, великий теоретик и постоянный председатель президиума ОК улыбался и близоруко щурился, протирая очки галстуком (кроваво-красным с золотыми шестернями). Он надел очки, и, когда его глаза сфокусировались за стеклами, стало очевидно, что они проницательные и ужасающей серой ясности. «Внушительные глаза», — подумал Бев, а мистер Петтигрю жиденьким профессорским голосом произнес:

— Братья! — Тут он улыбнулся и элегантно повел плечами. — Мне трудно употреблять этот термин с должной искренностью. Сестры! Нет, так не пойдет. Верно?

Семьдесят с чем-то женщин в аудитории как будто согласились: послышалось хихиканье и сдавленное фырканье.

— Называть рабочую женщину сестрой, словно объявлять о конце того, что друзья-американцы называют значимыми отношениями. В том, что довольно абсурдно окрестили ОКнией, есть место многому, но сомневаюсь, что на инцест посмотрели бы сквозь пальцы.

Смех. «Осторожно, осторожно, — сказал самому себе Бев, — не смейся, не поддавайся обаянию, он враг».

— Поэтому я говорю: леди и джентльмены! И тут нет назойливых цеховых старост, так что некому меня одернуть. Леди и джентльмены, вас призвали сюда, потому что вы исключительные люди. Вы, возможно, называете себя индивидуалистами, которые одну-единственную человеческую душу поставили выше странной абстрактной групповой сущности, называемой Объединенным коллективом рабочих. Вы познали борьбу, вы познали боль. Принцип уникальной ценности индивидуальной души, неограниченной свободы воли привел большинство из вас к полному отчаяния одиночеству — одиночеству изгоя, преступника, бродяги, здоровой души, которая вопит из-за тюремных решеток, воздвигнутых безумцами. Кому, как не мне, знать. Каждый день и, что еще страшнее, каждую ночь перед вами вставала, искаженная кошмарами, невыносимая человеческая дилемма. Стояла она и передо мной, и, возможно, мужества у меня было меньше, чем у вас.

В чем природа этой дилеммы? А вот в чем. Человечество жаждет двух ценностей, которые невозможно примирить. Мужчина — или, прибегая к выражению, которое рекомендует нам Движение за уравнивание женщин в правах с мужчинами, женомуж — желает жить на своих условиях и в то же время на условиях, навязываемых обществом. Есть мир внутренний и есть мир внешний. Внутренний мир питается мечтами и видениями, и одно из этих видений зовется Бог, податель ценностей, цель всех трудов отдельно взятой мятущейся души. Это хорошо, нет, это по-человечески лелеять сей внутренний, частный мир, без него мы создания из соломы, несчастливые, нереализованные. Но, и я должен подчеркнуть это «но», внутреннему миру никогда нельзя позволять вторгаться в мир внешний. История полна несчастий, тирании, угнетения и боли, причиненных навязыванием внутреннего видения остальному человечеству. Началось все, вероятно, с Моисея, у которого было видение Бога в горящем кусте, и следствием его стали десятилетия скитаний и испытаний для иудеев. Святой Павел стремился навязать свое личное видение восставшего Христа всему миру. Так было с Кальвином, Лютером, Савонаролой… Нужно ли продолжать? А в мирской сфере? Мы видели или читали, какие мучения принесло навязывание той или иной мистической концепции государства миллионам в Европе и несчетным миллионам в Азии.

Вы понимаете, о чем я? Я ничего не имею против внутреннего видения, пока его сдерживает дисциплина, пока оно отъединено от внешнего мира, лелеемо за запертыми дверями. Внешний мир не может принять внутреннего видения без боли, поскольку ценности внешнего мира имеют природу, настолько отличную от ценностей мира внутреннего, что они не могут сойтись, как не могут соприкоснуться вода и фосфор, не вызвав опасного возгорания. Теперь вы спросите меня: каковы ценности внешнего мира? Они просты, и их простота — неизбежный атрибут универсальности. Они сводятся к тому, что общего у всех людей — к необходимости жить, что означает необходимость работать и получать плату за эту работу. Когда мы говорим о государстве рабочих, о коллективе рабочих, мы с радостью, если бы могли, избавили термин от циничных политических ассоциаций, приданных ему марксистскими олигархами. Говоря о государстве рабочих, мы подразумеваем всего лишь систему, при которой позволено одержать победу главному человеческому праву, — праву работать и получать за работу адекватную плату. Возможно, сама концепция заключает в себе противоречие. Ибо если государство — собственность рабочих, то долгая борьба рабочих за справедливость увенчалась успехом, ведь в их руках находятся средства отправления справедливости. Но каждый день приносит новые свидетельства продолжения борьбы, и борьба будет продолжаться вечно. Противостояние между работодателем и работником — основополагающая догма нашей системы. Государство все больше становится работодателем, следовательно, в силу простой логики, что теоретически на пользу рабочему, на практике ему во вред. Повторяю, эта дихотомия существенно необходима. Существенно необходима, поскольку динамика существенно необходима для поддержания прогрессивного улучшения доли рабочего, а динамика может возникнуть только из борьбы противоположностей.

Теперь, думается, вам уже стало ясно, что эта простая философия прав рабочих не обязательно должна идентифицироваться с философией социализма. Верно будет утверждать, что на стороне рабочих стоит социализм, а не — да упокоится она с миром! — метафизика алчности и капиталистических привилегий. На деле социалистическое движение, как мне нет необходимости вам напоминать, — это движение труда, оно основано на борьбе за справедливость для рабочего. Но движение отлично от государственной системы. Социалистическое правительство, особенно такое, которое, подобно нашему, управляет, практически не имея оппозиции, перестает бороться. Однако, чтобы сохранить свою динамику, оно обязано бороться. Отсюда борьба за увеличение валового национального продукта, борьба за обуздание инфляции, что, по сути, означает дисциплину для рабочего. Будучи привержено труду, государство не слишком доверяет трудящимся. С другой стороны, фундаментальная философия, общая для коллектива рабочих и социалистического исполнительного органа, гарантирует, что принцип упрощения, дискуссий о потребностях и — посредством правительственных механизмов — удовлетворения неких фундаментальных здравых требований рабочих более или менее адекватно воплощается. Разумеется, я говорю о предоставлении государственного здравоохранения, системе образования, которая удовлетворяет общие потребности, но воздерживается от особых потребностей внутреннего мира индивидуалистов, вроде вас, милостивые дамы и господа. И разумеется, система социального обеспечения, от которой вы, леди и джентльмены, — из нежелания создать четкую и охраняемую границу между внешним и внутренним мирами — своевольно себя отрезали.

Он улыбнулся, точно иронически процитировал официальную точку зрения, с которой не обязательно соглашаться. И, все еще мечтательно улыбаясь, продолжил:

— Не сомневаюсь, что мы увидим, как мягко и незаметно, без дыма и грохота революции (поскольку революции всегда вызревают в мире внутреннем) отмирает неписаная политическая конституция, которая всегда считалась одним из институционных шедевров Британии. Парламент, как вам известно, уже практически прекратил свое существование, превратился в трату времени и формальность. Нам нужны только исполнительная власть и социальные службы. Уже создается политический колледж, который станет готовить управленцев и руководителей будущего. Ради мистической преемственности исполнительной власти потребуется постоянный глава. Если вы думаете, что им станет Билл Символический Рабочий, то вы, конечно же, ошибаетесь. Достаточно монархии, которая существует вне политики. Преданность английских рабочих британской королевской семье имеет долгую историю и отражает инстинктивное признание ценности номинального руководителя, находящегося вне рамок мира пота и неустанных трудов политических профессионалов. Наши собратья-рабочие в Америке уже отворачиваются от республиканских принципов, видя в президентстве лишь чудовищный абсолюционизм, который есть высшее воплощение грязной борьбы за политическую власть. Кто знает? Вскоре Декларация независимости, возможно, будет отменена, и англоговорящие люди всего мира — или, следует сказать, ЯРоговорящие — воссоединятся ради общей цели под общим крылом. Но это дело будущего, и прошу прощения, леди и джентльмены, что отвлекся от темы, ведь сегодня мы говорим не об этом. А о чем мы говорим сегодня? Какой цели мы стремимся достичь во время вашего пребывания — увы, вынужденного, как бы мне хотелось, чтобы оно было добровольным! — в Кроуфорд-Мэнор? Во-первых, мы хотим, чтобы вы сердцем почувствовали то, что уже, возможно, готовы принять разумом. Мы хотим, чтобы вы порами своими ощущали равенство. Равенство во внешнем мире, в котором нет привилегий и в котором сама идея исключительного мужчины или исключительной женщины — Гитлера, Бонапарта, Чингисхана — мерзостна. «А как же исключительный художник, — скажете вы, — ученый или гений, мыслитель, чьи новые видения грозят сжечь дотла старые?» Подобное не будет душиться при рождении, заверяю вас, поскольку принцип эгалитаризма лишь набирает силу. Искусство, мысль, научные исследования принадлежат миру внутреннему, частной жизни. Исключительный гений, врывающийся во внешний мир, не желанен, но это не значит, что он не будет оценен. Но ценность не принадлежит миру рабочих, и ценность должна искать себе поощрения в мире внутреннем, а ведь его, леди и джентльмены, вы стремились перепутать с миром внешним, который вы надеялись отвергнуть, но который, как вы обнаружили, отверг вас. — Внезапно он посуровел и заговорил громко, и тут Бев понял, что он, вероятно, безумен. — Вы согрешили! — крикнул мистер Петтигрю. — Да, согрешили. Согрешили против равенства, согрешили против братства…

— Но не против свободы! — Бев смущенно огляделся по сторонам, чтобы посмотреть, кто так грубо прервал оратора.

И с изумлением понял, что это он сам. В аудитории забормотали, и бормотание становилось все громче. Трудно было понять, против кого направлено это бормотание. Но мистер Петтигрю немедленно перехватил инициативу и привлек всеобщие взгляды выпучившимися глазами и размашистыми жестами.

— Свобода! — крикнул мистер Петтигрю. — Вы даже не знаете смысла этого слова. Вы, не жуя, проглотили расхожий лозунг ошибочной иностранной революции. Вы не сумели понять, что две из трех его составляющих принадлежат миру внешнему, но третья не имеет в нем смысла, а может существовать только в мире внутреннем. Свобода? Кто отказывает вам в свободе? Свобода — атрибут личной вселенной, которую вы по желанию можете исследовать, или нет, вселенной, в которой, если вы пожелаете, может быть приостановлено действие даже законов природы. Какое отношение имеет она к труду и зарабатыванию на хлеб насущный? Вы выбираете невозможную свободу, ищете ее во внешнем мире, но не находите ничего, кроме тюрьмы.

Повисла студеная тишина, все отвели от Бева глаза, словно один только взгляд может повлечь за собой вероятность опасной заразы. С пугающей скоростью мистер Петтигрю расслабился, усмехнулся мальчишески и, сняв очки, снова протер их галстуком.

— Свобода, — сказал он с затуманенным взглядом, — у этого слова есть только одно значение — на ЯРе. Я, черт побери, дал себе свободу слишком долго сегодня вечером выступать. — Раздался слабый вздох, главным образом дам, над шокирующим вторжением просторечия, как будто несовместного с ораторским стилем мистера Петтигрю. — Я выступил перед вами в роли скучного демагога. Заверяю вас, это не самая сильная моя сторона. Надеюсь, за время вашего пребывания здесь нам представится случай встретиться и обменяться на краткий миг нашими благословенными внутренними мирами. Доброй ночи.

Он снова надел очки, снова стал остроглазым. И со сцены сошел под аплодисменты. Бев не аплодировал.

11

Всплеск инакомыслия

В Кроуфорд-Мэнор было несколько комнат для посещения внутренних миров. В некоторых имелась кровать, и можно было запереться изнутри. Подслушивающие и подсматривающие устройства там как будто отсутствовали. В периоды досуга можно было позволять себе какую угодно долбаную свободу. В ходе занятий по ЯРу с остроумным и очень эрудированным мистером Квиком Бев узнал, что термины «досуг» и «удовольствие», хотя и этимологически не родственные, в ЯРе могут употребляться взаимозаменяемо и на практике второе слово поглотило первое. В ЯРА — Язык рабочих Америки — подобной ассимиляции не произошло, зато в Англии рабочие говорили, что в час удовольствия им все в удовольствие. А поскольку так велела разговорная практика, Бев удовлетворял и удовлетворялся удовлетворительной девицей лет тридцати по имени Мейвис Коттон. Он уже встречал ее в былые времена, когда она посещала курсы преподавания истории в Эмблсайде, и оба тогда сошлись на том, что это чушь собачья.

Сейчас, вздыхая от удовольствия, они лежали голые на кровати. Беву пришлось признать, что за пять или шесть раундов в этой комнате с Мейвис он получил больше сексуального удовлетворения, чем за все годы брака с Эллен. С женой он провел приятный, хотя и не экстатичный, год до рождения Бесси. А после родов, которые были тяжелыми, Эллен отшатывалась от его объятий. Он оставался верен, но смутно разочарован. Он говорил себе, что секс это еще не все. А сейчас понимал, что секс это очень многое. Какая ирония, что подобное открытие он совершил в месте, посвященном абстракциям того внешнего мира, который отрицал экстаз. Но нет, конечно, никакой иронии тут нет: рай нервных окончаний доступен для всех, в нем нет ничего элитарного. И все же… Не может ли взаправду существовать разновидность ЯРовского секса, ничем не обязанного эротическому образованию, самосовершенствованию, секса мозолисторукого и животного.

— Ты был хороший. Ты как надо это сделал, — сказала Мейвис.

Он посмотрел на нее, улыбаясь и хмурясь одновременно.

— Никогда не знаю, дурачишься ты или говоришь серьезно. Я хочу сказать, с твоим ЯРом.

— И да, и нет. Или, наверное, я тоже не знаю. Мой отец так говорил. Ужасный в своем выговоре. Не помнишь, кто сказал, что среднему классу очень просто опролетариться? Дескать, ему нечего терять, кроме образованной речи.

— Джордж Оруэлл, — откликнулся Бев. — Мой дядя сражался с ним в Испании. Боже ты мой, это было пятьдесят лет назад. Оруэлл очень неприятно умер — в Памплоне или еще где-то. По словам дяди, он планировал писать книгу в дань уважения Каталонии до того самого дня, как его расстреляли. По словам дяди, он очень утонченно изъяснялся.

— Что ты собираешься делать? — спросила Мейвис.

— А ты? Тебя они убедили?

Мейвис промолчала.

Она накручивала длинную прядь черных шелковистых волос на красивые, довольно розовые пальцы.

— И да, и нет, — сказала она наконец. — Так и вижу, как встаю тут и читаю лекцию про «Толпуддлских мучеников»[25], начисто забыв про имперскую экспансию, Буннела и выставку тысяча восемьсот пятьдесят первого. Даже слышу, как делаю это на ЯРе. «Они всегда сражались вроде как за свои права, сечете, а прав-то им не давали». Потому что тогда смогу поехать домой, слушать мои пластинки Бартока и читать Пруста. Внутренний мир.

— А когда твои пластинки Бартока затрутся, кто будет выпускать новые? Кто будет играть Бартока? Внутреннему миру нужен внешний. Книги должен кто-то издавать. Уверен, Пруста ты долго искала на козлах среди подержанных книг. Система Петтигрю построена на ложных посылках. Существует только один мир. Если нельзя увлечь одного ребенка в классе Гиббоном, кто вообще будет его читать?

— Всегда можно ввернуть что-нибудь про падение Римской империи и прочесть отрывок из Гиббона…

— Если сумеешь найти книги Гиббона. А тогда тебя арестуют за буржуазный уклонизм, и берегись, сестра, это вроде как второе предупреждение. Разве ты не понимаешь, как все обернется? Университеты потеряют финансирование, если не пустят к себе псов…

— Кого?! Ах, ПСОв.

— А Профессионально-ремесленные советы по образованию ни за что не позволят считать литературу ремеслом, хотя она таковым и является. Вспомни, скольких авторов уже не печатают и скорее всего никогда не будут печатать. Уравниловка достигнет предела. Даже технического совершенства в исполнительском мастерстве не допустят. Ведь те детишки, что поют под гитару, не плохо справляются, сечешь, зарабатывая миллионы, пусть даже все съедают налоги, а они никогда не брали долбаных уроков в своем чертовом скуляже.

— Да, у тебя очень хорошо получается. Я про ЯР. — Перекатившись, она теперь лежала на нем, ее сладкое теплое дыхание и любознательный язычок щекотали ему ухо. — И еще кое-что получается… — промурлыкала она. Тут ее взгляд упал на наручные часы — единственное, что на ней было. — О боже! Уже без пяти четыре. Семинары!

Соскочив с кровати, она схватила комбинезон — одеяние сирены, как шутливо назвал его завхоз, выдавая им казенное обмундирование: «Кое-кто из вас, дурачье, поизносился, а потому вот вам симпотная джинса за счет заведеньица».

— А если не ходить на семинары?

— А если не будешь ходить, дорогуша, тебя хорошенько вздуют в подвале, светя в чертово лицо галогенной лампой.

Она еще не вполне освоила ЯР: душок утонченных гласных еще портил просторечья, но она научится. Заложив руки за голову, Бев поглядел на нее мрачновато. Она научится, и она не единственная. Кое-кто уже научился. Например, верующего шотландца из поезда ловко обработал настоящий теолог, который убедил его, что двенадцать апостолов были первым профсоюзом и что Христа обрекли на мученическую смерть за принцип свободной самоорганизации трудящихся, а что Царство Небесное означает пролетарскую демократию. Был один человек, который всех чему-нибудь да учил: перевоспитавшийся диссидент, ныне один из персонала здешнего центра реабилитации. Он произнес очень трогательную речь на ЯРе о своих страданиях и среди прочего сказал:

— Я держался, братья и сестры, до последнего, мать вашу. И после полугода выклянчивания милостыни и топанья по дорогам, ночевок под изгородями и в каталажке или еще где, понял, что я распоследний идиот. У меня была профессия, к тому же хорошая — инспектор гидравлического оборудования, — и вот пожал’те, я не делаю того, за что мог бы заработать хорошие деньги, а ведь оплата день ото дня становилась все лучше, это я узнавал из обрывков старых газет, которые подбирал от случая к случаю. Я попусту разбазаривал мою жизнь и, что чертовски хуже, лишал других того, что могу сделать. Иными словами, я впустую растрачивал ресурсы общества. Простите руководству длинные фразы, но это верные слова, братья и сестры, и если можете придумать получше, дайте мне знать. Я не верил, что стоит подскакивать по свистку, но я прозрел. Я вроде как даже голос с небес услышал: «Свисток в твоей руке, — как будто говорил он. — Это твое дыханье выдувает звук. Нет такой штуки, как одинокий рабочий, все вы — один большой организм. Страшно подумать, что какой-то орган в человеческом теле решит вдруг пойти своей гребаной дорогой. Хочешь поднести чашку горячего чая ко рту, умираешь от жажды, а твой большой палец вдруг бунтует и говорит, мол, не станет помогать ее поднять. Ужасно, просто ужасно». Вот какие были слова, или что-то вроде того, так что разницы-то и нет. И я понял, что не кто-то заставляет меня вскакивать, а это я говорю самому себе устами кого-то, кого я придумал, чтобы делал это за меня. У меня было видение, в котором рабочие шагали вместе. Я видел, как власть волнами исходила от них, как пламя от пожара. Было время, когда правительство говорило: «Ха-ха, раздави его, он лишь рабочий, бедняга в нашей власти», но теперь я понял, что все иначе. Я понял, что власть в моих руках и в руках моих товарищей, и с тех пор ни разу не оглядывался.

Очень трогательно получилось, почти так же трогательно, как фильмы, которые им показывали, добротная продукция студии «ОК-Фильм» в Твикенхэме, исторические картины о Великой Борьбе, от которых кричать хотелось от ярости. Но ничто — ни фильмы, ни лекции, ни групповые дискуссии — пока не решалось дойти до отрицания многовековой истории религиозных и гуманистических учений разом: отрицания права человека на одиночество, на эксцентричность, бунт и гениальность, на превосходство человека над людской массой.

— Ладно, милая, сейчас побегу.

Встав, Бев натянул собственный комбинезон с нашивкой ОК: шестеренка на фоне пролитой крови рабочих. Он надел казенные тапочки. Визжал шестнадцатичасовой звонок. Они поцеловались, они расстались: она на свой семинар, он — на свой.

— Знаю, что до сих пор на уме у большинства из вас, — сказал аудитории из двенадцати человек мистер Фаулер.

Группа сидела где придется в комнате, которая в дни своих аристократических владельцев звалась Голубой гостиной. Теперь, покрашенная рыжеватой масляной краской, она гляделась простенькой и скучной, даже барочные лепные карнизы пооббивали.

— Вас искушает традиционное представление, дескать, проявлять абсолютную верность коллективу значит отрицать свои права как человека. Все вы чураетесь того, что считаете философией муравейника.

Мистер Фаулер расплылся в улыбке. Он вообще был склонен на занятиях расплываться в улыбке, а когда ходил за домом по дорожкам, много хмурился и бормотал себе под нос. В данный момент улыбка сияла именно Беву.

— Вам, противникам муравейника, лучше бы подобрать доводы, способные пошатнуть нас, коллективистов, но пока никто из вас такого не сделал. Разве я не прав, старина Бев?

Бева передернуло от игривой фамильярности, но он только коротко хохотнул, потом сказал:

— Давайте подойдем к делу с возможно неприличной стороны…

— Давай, малыш, сквернословь сколько влезет.

— Я про вас, Фаулер. Вы же не рабочий. Я бы сказал, вы выходец из среднего класса, отец, вероятно, священнослужитель, образование среднего класса…

— Мой отец, — вмешался мистер Фаулер, — был агностиком. Банковским инспектором, если вам так хочется знать. Что до моего образования…

— Среднего класса, — повторил Бев. — Вы ведь никогда ремесленной профессии не обучались, верно?

— Преподавание, как вам известно, тоже ремесло. А книги — его инструменты. Что до класса, то ваш термин устарел. Есть только работодатели и рабочие.

— Я хотел сказать лишь… Кстати, а сами вы ставите общее выше индивидуального? — спросил Бев. — Почему вы так страстно упираете на свою веру в синдикалистское общество?

— Все это я объяснял. Потому что такова воля большинства, потому что в современном мире в счет должны идти устремления большинства и потому что культ власти, интересов, культуры меньшинств…

— Конечно, мне все это, черт побери, известно! — воскликнул Бев. — Но мне хотелось бы знать вот что: вам-то до этого что?

— Ничего, помимо счастья видеть воплощение…

— Да бросьте, Фаулер. Вам не нравится большинство. Вам не нравится пиво, футбольные лотереи, дартс. Пара минут в фабричном цеху, и у вас разыграется неврастения. Вам плевать на дело рабочих. Вы-то что с этого имеете? И если уж на то пошло, что получает великий гребаный мистер Петтигрю?

— Что я с этого имею, мистер Джонс? — прозвучал голос самого Петтигрю.

Все повернулись. Петтигрю сидел на простом деревянном стуле у двери. В какой-то момент семинара он прошмыгнул внутрь, а мистер Фаулер не приветствовал его ни кивком, ни улыбкой, ни поклоном. Бев сконфуженно повернулся, но твердо сказал:

— Власть.

Библиотекарь Миффлин и другой товарищ по давешнему маршу, парнишка из Мидлендса, который скулил насчет христианского мученичества, шевелили губами, точно говоря: «Это уж слишком». Остальная группа переглядывалась с улыбками предвкушения: уж этого дурака настоящая порка ждет, вот увидите! Поднявшись, Петтигрю вышел вперед, дружески кивнул Фаулеру.

— Разумеется. Власть. Так очевидно, что никто не дает себе труд над этим задуматься. Почему люди становятся цеховыми старостами, главами профсоюзов, председателями групп? Потому что желают власти? Гораздо интереснее другой вопрос: почему они желают власти? Можете ответить на него, мистер Джонс?

— Потому что иметь и проявлять власть — самый пьянящий из всех наркотиков. Сексуальная власть, власть богатства. Власть затормозить колеса промышленности одним лишь поднятием пальца. Власть нагнать страху на всю страну, власть шантажиста. Какая разница, какого рода эта власть? Сильный наркотик всегда один и тот же, и желают его ради него самого, поскольку обычно он служит эрзацем более здорового удовлетворения или самореализации. Компенсация провала или недостатка творческого потенциала, импотенции или того, что мама его недостаточно любила.

— Потому что ваша мама вас недостаточно любила, — сказал Петтигрю. — Избавьтесь, пожалуйста, от безличных местоимений. Это самый утомительный пережиток Буржуазного английского. Да, — продолжал он, — одна разновидность власти взамен другой. Вы не сообщили нам ничего нового, мистер Джонс. Неоходима динамика. И вы сами должны признать, что власть, которой наделяют лидеров нового сообщества, направлена не на разрушение человека. Это не нацистская или коммунистическая власть. У нас нет концентрационных лагерей и камер смерти. Власть вождей нашего коллектива — это власть самого коллектива. Ее оружие, а ведь оружие — самый явный инструмент власти, на протяжении по меньшей мере последних сорока лет всегда, без исключения улучшало участь рабочего. Можете вы это отрицать?

— Да, могу. Улучшение слишком уж часто было чисто номинальным. Заработная плата взлетает вверх, но и цены тоже. Замкнутый круг, как сказали бы раньше. Мелкие фирмы не способны удовлетворять новые требования по зарплате или идут на дно, потому что из-за забастовок не способны выполнить заказы. Ладно, их национализируют, следует переливание крови в виде государственных денег. Но откуда по-настоящему берутся эти деньги? От увеличенных налогов, против которых рабочие неминуемо объявляют забастовку. Это не настоящий капитал, это всего лишь бумажные деньги.

— Как же вы старомодны, старина Бев, — просиял мистер Фаулер. — Капитал — это не деньги. Капитал — это ресурсы, энергия, воля к созиданию. Деньги ничто.

— Как интересно, — расплылся в ответ улыбкой Бев. — Деньги ничто, однако они единственное, чего хотят рабочие.

— Подставьте сюда слово «потребление», — сказал Петтигрю, — и вы сказали все, что следует сказать про внешнюю жизнь. Да, рабочие хотят потреблять, но у них есть право потреблять, и синдикалистское государство использует свою власть для удовлетворения этого права. У рабочих мало было шансов потреблять во время тех славных исторических эпох, которые вам не позволили вдалбливать в головы ребятишкам, а вы разобиделись, что вас остановили.

— Потребление, — откликнулся Бев. — И что же мы потребляем? Цветное телевидение, пища без вкуса или питательности, рабочие листки, называющие себя газетами и подменяющие новости голыми девицами, пошлые комики в рабочих клубах, наспех сколоченная мебель и холодильники, которые ломаются, поскольку незачем делать свою работу как следует. Потребление, потребление — и никакой гордости за работу, никакой радости от созидания, никакого желания делать, строить, улучшать. Никакого искусства, никакой мысли, никакой веры, никакого патриотизма…

— Бев, дружбан, — вмешался мистер Фаулер, — вы забываете одну очень простую истину. Методы современного производства не допускают удовольствия от работы или гордости за нее. Рабочий день — чистилище, и вы должны получать хорошую плату за то, что подвергаетесь его мукам, плату деньгами и удобствами. Настоящий день начинается, когда рабочий день окончен. Труд — неизбежное зло.

— Для меня было не так, — отозвался Бев. — Мне работа доставляла удовольствие. Я хочу сказать, когда я был учителем. А вот моя другая работа, когда я бросал дробленые орехи в шоколадный крем, что гораздо лучше оплачивалось, была лишь монотонными движениями тела, над которыми мой ум парил в рассуждениях, медитации, мечте. Но образовывать молодые умы, питать их…

— Скармливать им отбросы, — прервал Петтигрю. — Насильно кормить их непитательными волокнами или откровенным ядом. Ваш шоколадный крем был более честной кормежкой, мистер Джонс. Теперь меня послушайте, сэр. — И в этом «сэр» прозвучало обещание плетей-девятихвосток. — Вы оступились, получая удовольствие от работы. Даже в Библии говорится, что работа — это ад: «И будешь добывать хлеб свой в поте лица своего». Вы опять взялись за старое: смешиваете два мира.

— Но мир един! — воскликнул Бев.

— Единый мир грядет, — кивнул Петтигрю. — Но не тот, какой подразумеваете вы. Холистический синдикализм, воплощение древнего боевого клича об объединении рабочих всего мира. Вы упомянули патриотизм, который означает то, что означал всегда: защиту собственности как аспекта международной буржуазии от воображаемого врага, ибо единственным врагом рабочих являлся правящий класс, который отправлял их сражаться против других рабочих. Все это устарело, мистер Джонс. Эпоха войн позади, а с ней и эпоха раздутых национальных вождей. Эпоха навязанного мистического видения, безумия, цинизма. С ней покончено, ей конец.

— И теперь у нас эпоха серости, — откликнулся Бев. — Интересно, сколько она протянет? Потому что вечно она длиться не может. Что-то в человеке жаждет великой мечты, перемен, неопределенности, боли, возбуждения, красок. Все есть у Данте, правда? «О вспомните свой знаменитый род! // Должны ль мы жить как звери? нет! познанья // И добродетель — цель земных забот!»[26]. Не сомневаюсь, вы читали Данте. Читайте его и отвергайте его, потому что ему нечего сказать рабочим. На место homo sapiens пришел homo laborans. Калибан изгнал Ариэля.

— Джентльмены, — обратился Петтигрю к группе, поскольку дам тут не было, — я рад, что вам представился шанс послушать аргументы диссидентского толка. По-видимому, кое-какие из них вы когда-то тоже выдвигали. Мы подходим к концу нынешнего курса реабилитации. На следующей неделе после четырехдневных каникул для сотрудников центра начнется следующий. В эти последние несколько дней моя задача — навестить ваши дискуссионные группы или синдикаты и задавать прямой вопрос: как сейчас у вас обстоят дела? От вас не потребуют многого, прежде чем вы заново вступите в мир труда. Во-первых, выбор работы. Наша сотрудница по трудоустройству мисс Лоренц в вашем распоряжении со списком вакансий. Во-вторых, вопрос нового профсоюзного билета, что означает восстановление в правах, возобновление гражданства ОКнии. В-третьих и в-последних, официальное отречение от ереси — главным образом, если можно так выразиться, для наших собственных пропагандистских целей. Чистосердечное признание принципа закрытого цеха и отречение от заблуждения о праве на одностороннее действие.

— По сути, — сказал Бев, — вы просите нас всем сердцем принять новую мораль. Больница сгорает дотла, а пожарный стоит и ждет своего повышения в двадцать фунтов. Мы слышим крики умирающих и говорим: «Так и надо, таков порядок, первое во первых строках».

— Нет! — крикнул Петтигрю так громко, что слово будто бы ударилось о противоположную стену и от нее отскочило. — Нет и нет! — повторил он уже мягче. — Вы видите промахи коммунальных служб и сожалеете о происходящем. Вы сожалеете о глупости работодателя, который довел до такого, который отказался прислушаться к справедливым требованиям рабочих и вынудил их прибегнуть к страшному оружию. Но надо смотреть дальше того, что у вас перед глазами, и видеть реальность.

— Тому, чья жена погибла в горящем здании, — горько сказал Бев, — трудно возвыситься до такой мистики.

— И тем не менее, — продолжал Петтигрю, — случались мгновения, и к тому же совсем недавно, когда даже вы признавались себе, что не можете всем сердцем совершенно сожалеть о случившемся.

— О чем это вы? — Бев почувствовал, как сердце у него проваливается в желудок, а кровь подступает к горлу.

— Вы сами знаете о чем. — Петтигрю посмотрел на него, в глазах у него была сталь. — Мы здесь вправе знать, в какие внутренние миры вы вступаете. В конце концов, вы в нашем ведении. — Он повернулся к остальной группе: — У кого-то из вас еще остались сомнения? Если да, говорите прямо.

Никто не ответил, поскольку все были слишком шокированы, когда Бев набросился на великого мистера Петтигрю и начал обрабатывать его кулаками. Очки с Петтигрю слетели, и было слышно, как они жалобно звякнули на полу. Моргая и охая, Петтигрю попытался встать со стола, к которому пригвоздил его Бев. Фаулер, теперь уже не расплываясь в улыбке, повис на плечах у Бева, проявив силу, которую обычно не подозреваешь в человеке столь улыбчивом. Никто на помощь Беву не пришел. Двое слесарей, в прошлом весьма кровожадные, пришли на помощь Фаулеру.

— Предатели проклятые! — выдавил Бев, пока Петтигрю горестно смотрел на сломанные очки, а Фаулер, задыхаясь, поправлял галстук.

— Ты спятил, приятель, — сказал один слесарь. — Совсем съехал на своих орехах. Сам-то это понимаешь?

— Будьте так добры, Фаулер, принесите мне запасную пару, — попросил Петтигрю. — Очки в левом ящике стола в кабинете.

Фаулер вышел, а Петтигрю мутно попытался сфокусировать взгляд на Беве.

— Как ни странно, — сказал он, — вам это особо в вину не поставят. Последний плевок инакомыслия. Думаю, вы обнаружите, что исцелились. Группа, разойтись! Увидимся с каждым из вас завтра.

12

Сжатый кулак рабочего

На ужин тем вечером подали плотную рабочую жратву: селедку в кляре с жареной картошкой и бутылочными соусами на выбор, а на десерт — фаллической формы пудинг с изюмом и заварным кремом. Чай, как обычно, наливали в пол-литровые кружки. Все смотрели на Бева странно, не зная, одобрять его воинственность или нет, поскольку на деле Петтигрю никому не нравился, хотя все его боялись. Некоторые как будто боялись за Бева и поглядывали на него задумчиво, когда прикусывали губы и закуривали свои предпоследние пайковые самокрутки. Петтигрю за верхним (по его собственному игривому выражению) столом отсутствовал.

— Как он узнал? — спросила Мейвис, когда они с Бевом после ужина вместе входили в кинозал.

Бев насвистел несколько нот из «Слышал я, как малая птичка поет».

Мейвис поняла сразу.

— Не будь идиотом. Я не стукачка. Ты правда думаешь, что я направо и налево рассказываю персоналу, с кем сплю?

— Ты со сколькими спала?

— Не твое дело, черт побери, Джонс!

— Разве ты не Официальная шлюха Реабилитации?

За это она отвесила ему увесистую затрещину и убежала сидеть с другими девушками. Бев, щеку которого саднило, остался один, но не обделенный вниманием. Многие печальные или удивленные взгляды задерживались на нем, пока не погас свет. Занавес медленно разъехался, под первые строки «Бравого ОКа», которые неслись из динамиков в исполнении рожков и горнов, открывая широкий экран и вращающуюся серебряную шестерню. Студия «ОК-Фильм» представляла «Ярость живущих». Сюжет был традиционным, но ему придали болезненное воздействие посредством метода, разработанного экспериментальным отделением «Парамаунт» в семидесятых, когда устранен крошечный черный зазор между кадрами, который обычно глаз человека заполняет, не замечая, и изображения на экране кажутся живой картинкой из плоти и крови. Тему точно специально выбрали ради Бева, поскольку речь в фильме шла о том, как фабричная пожарная служба забастовала, чтобы добиться лучшего оборудования и улучшения условий труда, а остальные работники вышли на забастовку из солидарности с ними. Подлые работодатели, которые запланировали снос склада с целью развития и расширения производства, подожгли этот самый склад, сперва позаботившись, чтобы молодая и хорошенькая жена Джека Лэтема, одного из забастовщиков, оказалась заперта в прачечной. Когда это стало известно, никто не поверил, все сказали, мол, это грязный трюк работодателя. Забастовщики смотрели, как горит склад, а потом Джек услышал, как его жена кричит: «Джек, Джек! Спаси меня, Джек!», и увидел, как она машет из огня рукой и как развеваются ее волосы, но товарищи его удержали: грязный трюк, не смотри, не слушай. Поэтому склад сгорел дотла, забастовка не прервалась, и рабочие победили. Но в обугленных развалинах Джек нашел асбестовый идентификационный диск жены, потерял голову от горя и напал на собственных товарищей. А его товарищи признали, мол, да, они знали. Но спокойный, мудрый старик, ветеран рабочей борьбы, вправил ему мозги: делу нужны мученики, дело освящено их кровью или их черными, взмывающими к небу головешками. «Но почему невинные? Почему невинные должны!..» — кричал с четырех стен и потолка кинозала Джек. Бев вышел.

Бев ушел с фильма — вещь доселе неслыханная, — но в коридоре столкнулся с двумя громилами в комбинезонах персонала.

— Что, приятель, кино не понравилось? — спросил один.

— Я его уже видел, — ответил Бев. — Даже пережил.

И повернулся идти в дортуар.

— Вот уж точно, точно, — сказал второй, с необычайно близко посаженными глазами и почти безгубый. — Вот уж точно.

— Надо же, только усугубляет, — сказал первый, заступая Беву дорогу. — Нам не по душе, что ты с мистером Петтигрю выкинул. Никому тут не понравилось.

— Кто же эти «мы»? — спросил Бев.

— Мистер Петтигрю, — сказал второй, — он босс.

— Боссов больше нет, — возразил Бев. — Есть представители, делегаты, секретари, председатели. Но никаких боссов.

— Для таких, как ты, — сказал первый, — боссы должны быть. Такие, как ты, только язык боссов понимают. Сюда!

Бев испытал мрачное удовольствие, что реабилитация показала, наконец, свое истинное лицо — оскал тайного насилия. Его затолкали в лифт — он не видел, чтобы им раньше пользовались. Кабина, как и следовало ожидать, пошла вниз. Когда двери открылись, перед Бевом открылся подвал, в котором еще оставались винные бочки, теперь давно пустые. Зато тут стояли простой сосновый стол и три стула. Под потолком гудела галогенная лампа, уже включенная. Под самой лампой стоял задумчиво еще один мужчина, внешне тихий и мягкий, и чистил спичкой ногти.

— Ага, — поднимая глаза, сказал он без тени энтузиазма. — Это он его?

— Он, он, Чарли. Что называется, образованный чертяка. Пусть сделает кое-что приятное мистеру Петтигрю. Такое, чтобы у мистера Петтигрю слезы радости проступили, ей-ей.

— Ах это! — сказал Чарли.

Он заткнул зубочистку в нагрудный карман комбинезона, а из другого широкого и глубокого достал свернутый листок бумаги.

— Вот это надо прочесть. Потом подписать. Но сначала прочесть. Садись, дурачок. Читай внимательно.

Бев сел и начал читать:

Сим я признаю, что после исключительно полезного курса реабилитации в Образовательном центре Конгресса Профсоюзов Кроуфорд-Мэнор в Восточном Сассексе я приобрел ясное понимание заблуждений, которые прежде питал, касательно целей и организации британского синдикализма. Сим я безоговорочно отрекаюсь от этих заблуждений и желаю, чтобы стало известно, публично, если потребуется, что отныне буду готовым к сотрудничеству членом моего профсоюза и ярым сторонником принципов, за которые он с другими братскими профсоюзами выступает.

Дата:… Подпись:…

— Мне не слишком нравится глагол в самом конце, — сказал Бев. — Мистер Петтигрю постарался?

— Зато весомо и веско, — отозвался Чарли. — Отлично написано. Вот тебе ручка. — Он протянул шариковую ручку. — От тебя требуется только закорючку поставить. Дату я сам впишу.

— Так с каждым происходит? — поинтересовался Бев. — Каждому приходится сюда спускаться, чтобы подписать? Или я удостоен особой чести?

— Бывает, спускаются, — пожал плечами Чарли, — но не так много. Сдается, на курсе 23 ты единственный. Об остальных отзывы хорошие, но ты, похоже, сущий гад.

— Это вам Мейвис сказала? — спросил Бев.

— Никаких имен. И если ты думаешь, что это идея мистера Петтигрю, подумай хорошенько. Мистер Петтигрю выше нашего дельца тут, в подвале. Он расстраивается, если кто-то уходит отсюда все тем же подлым гадом, хотя это и не его слова. Наш мистер Петтигрю уж точно невинен, как младенец, и его надо вроде как защищать от неприглядной жизни. Ну вот, теперь ты знаешь, что тебе делать, дурачок, и что будет, если не сделаешь, поэтому давай-ка со всем покончим, лады?

Все грустно покивали, когда Бев порвал документ.

— У Чарли тут таких уйма, — сказал безгубый.

— Они у меня подотчетные, — отозвался Чарли. — Вам лучше начинать, ребята.

И они начали. Дело свое они знали, то есть не оставляли следов. Тяжело дыша, Бев лежал на полу, стараясь втянуть в легкие воздух, но воздуха попросту не было в наличии.

— Ну же, дурачок, — уговаривал Чарли. — Тебе надо только подписать. Когда отсюда выйдешь, делай что хочешь, только, бога ради, не будь еще большей свиньей по отношению к мистеру Петтигрю, чем уже отчебучил.

Беву хватило воздуху сказать:

— Апошелты!

— Ну надо же… — протянул Чарли. — Нехорошие слова. Попробуй-ка еще раз.

— Ты щипцы прихватил, Берт? — спросил первый громила. — Зубоврачебные? У чувака уйма колышков в хлебале.

— Наверху забыл, — отозвался безгубый. — Сходить? — А Беву: — Всегда ими пользовался, когда в полиции работал. Гораздо больнее, чем просто выбивать, и не так заметно.

— Пожалуй, попозже, — сказал первый. — Посмотрим, как теперь пойдет.

— Может, он подпишет? — предположил Чарли. — Давай же, малыш, образумься.

— Пошелтыгад.

— Ладно, неблагодарная ты свинья.

«Я всегда могу отречься от отречения, — ясно пронеслось в мозгу Бева, пока самого Бева мутузили и пинали. — Я подпишу, но чуточку попозже. Подожду, когда начнут зубы драть. Я могу это вынести, могу вынести любое количество…» Сам мозг изумился, когда свет начал гаснуть, и времени ему хватило только сказать: «Вот и подписывать ничего не надо». Потом — ничего.

13

Изъян в системе

Бев был единственным пациентом в маленьком лазарете, более того, он оказался единственным обитателем Кроуфорд-Мэнор. Его курс закончился, перевоспитанные отправились в мир труда, потребления и лояльности синдикализму, а персонал — на четырехдневные каникулы. Но у Бева остался медбрат с номером телефона врача, и медбрат приносил ему грубую кормежку, состоявшую по большей части из тушенки с луком — совсем не подходящая диета для больного. Но Бев уже не был по-настоящему больным. Завтра, когда начнется новый курс, он будет волен уйти. Но мистер Петтигрю не хотел, чтобы он уезжал. Пока. Мистер Петтигрю и каникулы себе не устраивал. Он все время работал. Они с Бевом (Бев в казенном халате) провели вместе почти все три дня либо в больничной палате, либо в крошечной гостиной для ходячих больных. Бев хотел знать про медицинское заключение, мистер Петтигрю хотел, чтобы Бев подписал отречение.

— В который раз повторяю, Бев, вас нашли на участке за домом среди ночи, в обмороке. Врач нашего центра диагностировал незначительную анемию. Наш консультант-психиатр полагает, что причиной потери сознания вполне могло стать глубокое психическое напряжение или борьба между двумя половинами вашей личности. Я склоняюсь к последнему.

— Меня избили. Я хочу, чтобы это внесли в протокол.

— Возможно, избили. Я вполне понимаю, что кое-кто из ваших э… товарищей-студентов мог желать учинить над вами насилие. Но предполагать, что насилие чинится здесь официально, просто чудовищно. Насилие — не оружие пролетариата. Насилие — монополия капитализма и тоталитаризма. А кроме того, на вашем теле нет следов — помимо тех, которые, очевидно, являются следствием вашего падения на гравиевую дорожку.

— Отсутствие следов, — в десятый раз устало сказал Бев, — несомненный признак профессионального насилия. Но как может взять верх правда одного человека?

— Весьма здравый афоризм, — сказал мистер Петтигрю. — Как вообще один человек может в чем-то одержать верх? Истина, справедливость и другие ценности содержатся исключительно в коллективе. Что вновь возвращает меня к нашему незаконченному делу. Я хочу, чтобы вы вышли на свободу обновленным и чистым. Общеобразовательная школа В15 на Собачьем острове[27] ждет вас не дождется. Ваш профсоюзный билет готов. Подпишите. Пожалуйста, пожалуйста, подпишите.

— Нет, — отозвался Бев.

— Вам известны последствия. Последствия были представлены вам со всей откровенностью.

— Знаю. — Очень устало: — Я неисправившийся преступник. Я могу выжить, только ведя преступную жизнь. И если меня поймают в следующий раз, никакого курса реабилитации не будет.

— В следующий раз, — веско сказал мистер Петтигрю, — может встать вопрос о пожизненном заключении. Я не говорю, что станет, но говорю, что…

— Прошу прощения! — прервал его Бев, сделав большие глаза. — Вы хотите сказать, если я украду еще бутылку джина или попытаюсь украсть. Боже ты мой, это все, что я сделал в прошлый раз, попытался! Вы хотите сказать, я получу пожизненное? Не верю. Господи, это же возврат к восемнадцатому веку!

— В восемнадцатом веке вас могли повестить за кражу буханки, не говоря уже о бутылке…

— Джин тогда был дешев, — сказал Бев с учительской интонацией, которой не смогла бы вытравить даже неминуемая смерть. — Напиться за пенни, упиться вусмерть за два пенса, чистая солома за так.

— Тогда вешали без сожалений. Сегодня мы живем не в так называемом веке Просвещения.

— Вот уж точно. В Вечной Тьме не видно ни бельмеса.

— Вам следовало бы знать, что концепция пенитенциарного заключения за последние десять лет в корне изменилась. ОК не допускает тюрем с каторжным трудом. Любой труд подразумевает представительство в профсоюзе. Мы не можем позволить, чтобы тюрьмы превратились в кабальное производство. Да, сейчас возможна только одна разновидность заключения.

— Вы хотите сказать, одиночное? Одиночное пожизненное?

— О нет, ОК не допускает подобного дьявольского наказания. Как бы поточнее выразиться… Различие между местом пенитенциарного содержания и домом призрения для душевнобольных должно, в силу необходимости, все более сокращаться. С точки зрения удобств принудительного заключения это, разумеется, шаг вперед. Дома умалишенных не превращаются в тюрьмы, я хочу сказать… как раз наоборот. Вы же понимаете, что такое должно случиться.

Бев по меньшей мере пять секунд смотрел на него глазами, полными ужаса.

— Психушка? Сумасшедший дом? Невозможно, вы должны доказать помешательство.

— А разве в вашем случае это будет так трудно? Вы — рецидивист, закоренелый преступник с атавистическими наклонностями, представляющий опасность для общества. Вы отвергаете здравость труда.

— Я, — слабым голосом сказал Бев, — отвергаю труд в вашем синдикалистском государстве. Я имею право на мою эксцентричную философию.

— Вы признаетесь в эксцентричности? Да, разумеется, признаетесь. А расстояние от эксцентричности до безумия легко преодолеть. Только подумайте, быть запертым вместе с параноиками, шизофрениками и маразматиками, — вот ведь где вы, Бев, окажетесь. И срок у вас будет не пожизненный, а неопределенный, поскольку невозможно количественно определить срок в сумасшедшем доме. «Неопределенный срок» означает, что вы будете содержаться там, пока кто-то не сочтет, что стоит инициировать долгий бюрократический процесс вашего освобождения под опеку семьи. «Неопределенный срок» — не в смысле на веки вечные, но потому что нет рационального периода заключения более короткого, чем «неопределенный». Весь вопрос в том, будет ли кому-то до вас дело. Государству не будет. ОК не будет. Почему профсоюз должен заботиться о человеке, который намеренно отринул защиту его отеческой груди? Что до семьи… У вас есть семья, Бев?

— У меня есть дочь.

— У вас есть дочь. Элизабет, или Бесс, или Бесси. Она представляет собой другую проблему. Государственные учреждения для детей, нуждающихся в защите и опеке, к сожалению, переполнены, и, поскольку так в них отчаянно не хватает мест, им приходится строго придерживаться приоритетов. В сопроводительные документы при принятии вашей дочери в ГУДНЗО 7 в Ислингтоне как будто вкралась шибка. Вы, по всей очевидности, заявили, что вне себя от горя из-за смерти жены и не способны заботиться о дочери. Разумеется, руководство предположило, что такое положение вещей лишь временное. Не произвело благоприятного впечатления и то, что вы решили выйти из профсоюза и влиться в ряды нищих, бродяг и преступников. Вы не принадлежите к числу легитимно безработных. У вас нет прав на услуги системы ГУДНЗО. Вашей дочери придется покинуть заведение. Разумеется, она может вести с вами жизнь отверженности и безнадежности, но подвергать такому ребенка само по себе преступление. Подпишите, Бев. Присоединитесь к сообществу рабочих. Учите тому, чему должны учить, получайте оклад. Организуйте добровольные вечерние классы по истории Ренессанса и Реформации. Проявите благоразумие. Подпишите.

Он держал наготове документ и ручку. Ручка была симпатичная: солидная перьевая ручка из старомодного вулканита, перо — крепкое, золотое и черно-влажное.

— Нет, — отрезал Бев.

Петтигрю не утратил самообладания.

— Отлично, — сказал он. — «Между стременем и землей…»[28]. У вас есть до завтра. И еще одно. Медбрат говорит, вам следовало бы поберечь сердце. Ему не слишком понравилось, что он услышал. Вы не в том состоянии, чтобы справляться со стрессами жизни изгоя. Завтра утром можете одеться в ту одежду, какая у вас имеется, и явитесь в мой кабинет к девяти. Я бы молился, будь молитва на повестке дня, чтобы какой-нибудь ангел здравомыслия снизошел к вам в ночи.

Он встал, элегантный в своем твиде (ведь это все-таки загородный дом), поправил очки и откинул со лба кок, прежде чем кивнуть на прощание.

— Поскольку мне в том или ином качестве предстоит вернуться во внешний мир, можно узнать новости? Мы были отрезаны по меньшей мере…

— Забастовка средств массой информации продолжается и по праву. Вам не нужны новости извне. У вас сегодня вечером достаточно дел без пустяков газетенок или паясничания по ящику. Думайте, приятель, думайте, думайте.

На том он ушел.

Бев думать не стал. Он просто рисовал себе различные варианты возможного будущего. Он был совершенно уверен, что никогда не сдастся. Если дойдет до худшего, в Лондоне представляется уйма шансов мученического самоубийства. Но как быть с бедной Бесси?

Большую часть ночи он проворочался, но был один период спокойного сна, и ему приснились — безотносительно его бед — ангельские трубы, которые звучали над городом (разумеется, Петтигрю обязательно было вбить ему в голову ангелов), а после голос вскричал: «Царствие пришло!» Рабочие в странных балахонах рубили бочки, из которых хлестала и, пенясь, сбегала в канализацию золотистая жидкость. Над высокими зданиями реяли транспаранты с нечитаемыми надписями. Откуда-то приближались громом лошади, и топот копыт становился все ближе, хотя сами всадники оставались невидимы. «Они приближаются, — крикнула Эллен, возрожденная и невредимая, — но, ради Всевышнего, не дай, чтобы им это сошло с рук!» Топот копыт стал оглушительным. Кроваво-красное небо сделалось маргаритковым. Бев проснулся в поту.

Судя по свету за окном, было часов семь утра. Он встал, помылся, побрился казенной бритвой, потом надел старую одежду и ботинки. Перекинув через руку потрепанное пальто, он вышел из лазарета, прошел по коридорам и спустился по лестницам, которые вели к столовой. Он рассеянно горевал, до чего дошла усадьба восемнадцатого века. Что осталось от красоты текстур и линий стен, колонн, изгибов лестницы?! Все бессмысленно замазали бежеватой краской, заклеили плакатами, покрыли дешевым синтетическим ковром. Довершала поругание трехметровая картонная фигура Билла Символического Рабочего. Элегантность, изысканность обстановки разоренного налогами семейства Кроуфорд — все исчезло, продано американцам или арабам. Красоте нет места, поскольку красота всегда для меньшинств. По крайней мере Петтигрю и ему подобные постоянны: единой толике привилегированного прошлого не позволят остаться, пусть даже это нанесет рану тем, кто, зная, что значат привилегии, не может не знать, что порывы духа и воображения, которые они взялись ликвидировать (вся эта чушь про Внутренний Мир!), как раз и составляют человеческую жизнь. Извращение, мазохизм, мученичество, тонкий вкус и интеллигентность громогласно отрицаются теми, кто, будучи соприкоснувшись, знает, что они составляют высшую ценность. Такие люди — фанатики. Такие люди опасны. Подходя к столовой, Бев нутром чувствовал, что его будут гнать до последнего. Будут преследовать свои же.

За двумя столами уже расположились прибывшие пораньше для нового курса реабилитации. Набирая себе поднос у стойки (чай, йогурт, заменитель масла, тост, белый, как прокаженный), он увидел, как хлебает чай мистер Бузи, пристав из службы пробации, в ожидании, когда ему поджарят три яйца. Узнав его, мистер Бузи неприятно усмехнулся:

— Вправили тебе мозги, а? Теперь хороший мальчик?

— Отвали, — ответил Бев. — Засунь свою вонючую пушку себе под мышку и спусти курок, гад!

Мистер Бузи глухо зарычал. Бев огляделся, где бы сесть, и увидел, как ему улыбается Рейнолдс. Бев сел рядом.

— Да, я подумал, что с вами, наверное, случилось что-то подобное, — сказал Рейнолдс. — Мне сказали, такое рано или поздно со всеми случается. Вас обратили?

— Нет. На чем вас поймали?

— Я украл целый окорок. Поделил его с нашими старыми друзьями по общине. А потом пришли из магазина с полицией и говорят: вот тот человек. Ecce Homo. Меня тут будут развлекать?

— Многие обращаются, — сказал Бев. — Будьте начеку.

— Наркотики в чае? Выработка положительных условных рефлексов? Пытки?

— Меня-то как раз пытали, — сказал Бев. Рейнолдс побелел, как белок на тарелке. — Но я ухожу отсюда таким, каким пришел.

Рейнолдс медленно кивнул, раз, другой.

— Помните моего молодого чернокожего друга, Тревора? — спросил он. — Практически неграмотный, но очень упрямый по части прав человека. Так вот, он пошел в «свободную армию», или как она там называлась. Вернулся, козыряя бутылкой не краденого, а купленного джина и своей первой получкой. Щедрый мальчик, счастливый, как король. У них там, конечно, не настоящая армия. Пушек никому не дают. Я бы сказал, они ловко все обставили. Не так легко запретить. То, что они носят, даже настоящей формой не назовешь. По сути, приличный костюм — зеленый, с ремнем, и желтые эмалевые знаки различия на лацканах. Зеленое в честь Англии, надо думать…

— Желтое в знак ислама, — откликнулся Бев. — Вы как будто заинтересовались. Подумывали сами вступить?

— Мой милый мальчик, в моем-то возрасте? С моим артритом? Кстати, сколько вам лет?

— Тридцать восемь будет в феврале.

— Подумайте об этом. Говорят, им нужны инструкторы, только вот один Бог знает в чем. В ремеслах, наверное. Черный Тревор был строителем. «Я в инженерных войсках», — заявил он, разумеется, гордо. Звучит гораздо лучше, чем носильщик корыта для кирпичей третьего разряда, или кем он там был. Возможно, им и курсы истории нужны. Вы ведь историю преподавали, да? Подождите… — Из кармана потрепанного костюма цвета черного хлеба он достал мятый экземпляр «Свободных британцев». — Все кругом это читают, — сказал он. — Больше читать нечего. Насколько я понимаю, радио- и телепрограммы тоже прикончили. Впечатляющие люди. Где-то тут найдете адреса и номера телефонов. В настоящий момент телефоны, конечно, не работают. Поезда пустили как раз к нашей поездке сюда. Ну и сволочной же бардак.

— У вас деньги есть? — спросил Бев.

Рейнолдс посмотрел на него строго:

— Не здесь. Тут в туалет без эскорта ходить не запрещено?

В туалете Рейнолдс протянул Беву три десятифунтовые банкноты.

— Одно маленькое преступление, которое осталось необнаруженным. Даже мерзавцы из полиции при обыске не нашли заначку. Они вообще редко в носки заглядывают. Что до хирургического носка, в этом преступлении я, пожалуй, раскаиваюсь. Старушка выходила из банка. Однако это те свиньи нас до такого довели. Жаль, что у меня больше нет. Долго вы на это не протянете.

Итак, с дерзкой уверенностью, ровно в девять Бев подошел к кабинету мистера Петтигрю. День-другой он с голоду не умрет. И надо подумать, не податься ли к «Свободным британцам».

— Нет, — сказал он, не дав Петтигрю даже рта открыть. — Не подпишу.

Кабинетик Петтигрю немного напоминал комнату для бесед при пресвитерианской церкви, хотя тут не витал затхлый запах нестираных сутан и на стене не висело распятие.

— Иногда даруется особое разрешение. Мы будем очень рады, если вы пройдете курс еще раз. Мисс Коттон вам поможет. Она как будто искренне привязана…

— Нет.

— Ладно, — сказал Петтигрю, вставая, как для покаянного богослужения. — Я должен произнести светский эквивалент анафемы. Все возможное для вас было сделано. Сегодня утром на весах в ванной я заметил, что потерял несколько гектограммов. У меня пропадает аппетит. Никогда не встречал такого мучительного упрямства.

— Мне полагается путевой лист?

— Обратитесь к мисс Лоренц, ко мне это не относится. Забирайте свой путевой лист и уходите. И не показывайтесь мне больше на глаза. Вы — изъян в системе, порча. Не заблуждайтесь, смерть скоро за вами придет. Вы отрезали себя от кроветока общества и должны отпасть, как кусок вонючей гангренозной плоти. Я отсюда чувствую вашу гнилостность. Убирайтесь, вы, кусок мертвечины!

— Вы безумны, Петтигрю, — сказал Бев. — Вы предвещаете мой конец, так позвольте мне предсказать конец ваш и конец, который вы и иже с вами породили…

— Убирайтесь! Сейчас же! Немедленно! Не то я прикажу вас вышвырнуть…

— Однажды у вас на пути станет реальность, Петтигрю. Реальность того, что нет больше товаров, чтобы их потреблять, горючего, чтобы его сжигать, денег для инфляции. Реальность того, что способность мыслить здраво вернулась к самим рабочим, которые в глубине души знают, что вечно так продолжаться не может. Или это будет реальность захватчика, чье безумие окажется посильней вашего фанатизма. Если мне суждено умереть, я скажу: да будет так. Но если вы верите, что смерть есть жизнь…

— Чарли! — громко позвал Петтигрю. — Фил, Арнольд!

Его крик был излишним, поскольку палец уже нажимал кнопку на пустом письменном столе.

— Ага, — улыбнулся Бев, — громилы идут. Я закончил, Петтигрю. Я ухожу.

— Да, закончили. Да, да, с вами покончено, покончено! Вот какой вы, с вами покончено раз и навсегда!

На пороге Бев столкнулся с громилами. Чарли кивнул ему без злобы.

— Все еще не подписали? — спросил он.

— Пока нет, — отозвался Бев. — Но вы как будто нужны мистеру Петтигрю. Небольшой приступ истерии. — И он убежал за своим путевым листом.

Покинув территорию Кроуфорд-Мэнор, он глубоко вдохнул свободный январский воздух. Шагал он бодро и скоро вышел к «Бейтменсу», старому дому Киплинга, ныне компьютерному. Кто-то тут помнил поэта, поскольку у калитки красовался щитовой плакат, надпись на нем гласила:

«Ах! Томми такой, да Томми сякой, да убирайся вон!»

Но сразу:

«Здрасти, мистер Аткинс, когда слыхать литавров звон»[29].

Бев пошел дальше, в деревню Беруош, поскольку ему нужен был автобус, чтобы попасть на станцию в Этчингеме. Ждать ближайшего автобуса оставалось еще три часа. Он голосовал проходящим машинам, которых, учитывая цену на бензин, было немного. Наконец, остановился зеленый «Спивэк». Из окошка высунулся исхудалый мужчина:

— Куда?

— Ну, в Лондон.

— Куда в Лондоне?

— Куда угодно.

Бев сообразил, что, честно говоря, не знает куда. В Ислингтон рано или поздно, но не сейчас.

— Запрыгивай.

— Спасибо.

Исхудалый вел умело, а вот его этническую принадлежность определить было непросто. Армянин? Грек? Какой-то неведомый народ с севера Индии? Но вопросы как раз задавал он:

— Из тех диссидентов, кого лечат в Мэнор?

— Верно. Все еще диссидент.

— Ремесло? Профессия?

— Оператор кондитерского конвейера. А до того школьный учитель.

Какое-то время исхудалый это переваривал.

— Вам не нравится, как обстоят дела, — сказал он наконец. — Ну, так вы не единственный. Все должно измениться и изменится. — И акцент его определить было трудно. Слова он выговаривал по-патрициански четко, но округлые иностранные «о» могли быть откуда угодно. — Я так думаю. Скоро увидите. Ужасные перемены, страшные.

— А у вас какое ремесло? — спросил Бев. — Или, разумеется, профессия?

— Я в «Стой-Строителях», — ответил тот. — Мы специализируемся на мечетях. Я строил мечети по всему миру. Я строил ту, что на виа делла Консилацьоне в Риме. Бывали в Риме?

— К несчастью, я никогда не мог себе позволить путешествовать.

— В Рим ехать не стоит. Не сейчас. Там ясно видно, что такое настоящее банкротство. А сейчас у меня контракт на Грейт-Смит-стрит.

— А, Масджид-уль-Харам.

— Вы говорите по-арабски?

— Ла. Ма Хийа джинсияатук?

Исхудалый хмыкнул:

— Сначала вы сказали «нет», потом спросили, откуда я. Называйте меня исламистом, не более того. Ислам — это страна, в той же мере, что и ваша ОКния. Идеи и верования — вот на чем строятся страны. Великая разница между исламом и материалистическими синдикалистскими государствами — это разница между Богом и бутылкой пива. Вас это шокирует?

— Нисколько. — Сон Бева возвращался к нему кусками, отрыжкой.

— Вы ежитесь. Вам холодно? Включить обогреватель?

— Нет-нет, спасибо. Вы говорили про ужасные перемены. Я запоздало среагировал.

— Меня тоже дрожь пробирает, когда я о них думаю, — отозвался исхудалый. — Но я дрожу не за себя. Нет, нет, нет, не за себя.

Пошел слабый снег.

14

Превыше всех благ земных[30]

Адрес гласил: дом 44 по Глиб-стрит, то есть в родном — некогда — для Бева Чизвике. Перед тем как позвонить в дверь, Бев еще раз сверился с адресом на последней странице «Свободных британцев». Это был очень ветхий дом в череде стоящих встык таких же, с захиревшим палисадником и переполненным мусорным баком. Открыла ему что-то жующая девушка с кудряшками штопором, в зеленом костюме и с желтой эмалевой эмблемой на лацкане.

— Вам придется подождать там, — сказала она, кивком указывая на комнату справа.

Но по лестнице без ковровой дорожки уже скатился усатый мужчина с какими-то документами в руках: опять же зеленые форменные штаны, белая рубашка. Хитровато глянув на Бева, он отдал девушке бумаги:

— По пять экземпляров каждого, Берил. Боже ты мой, мы знакомы?

Это уже было Беву.

— Подождите-ка! — удивился Бев. — Вы у нас последнюю инспекцию проводили. Из ГИБПа. Ваша фамилия Форстер.

— Фолкнер. И действительно, я служил в Главной инспекции боевой подготовки Его величества. Вы ведь валлиец, да? С каким-то валлийским именем? Пришли устраиваться на работу?

— Я пришел узнать, нельзя ли получить какой-нибудь офицерский чин. Моя фамилия Джонс. Магистр гуманитарных наук, университет…

— Подождите, схожу за пиджаком, очень уж тут душно. У меня как раз сейчас перерыв. И так в горле пересохло… Берил, скажи демократ-майору, пусть сам тут пока справляется, ладно? Мы с этим джентльменом будем в «Перьях».

В баре при «Перьях» Фолкнер, на желтой эмблеме которого был вытеснен черный майорский ромб, залпом опрокинул свой джин с тоником и заказал еще. Бев умял тарелку сэндвичей с чатни и сыром и теперь маленькими глотками смаковал двойной скотч.

— Ну и стоит же все это! — вздохнул Фолкнер. — Ну да ничего, недолго еще осталось.

— Хотите сказать, что цены снизятся?

— Хочу сказать, что больше просто не будет, — отозвался Фолкнер. — Адская выйдет заваруха, но ее не избежать. Ну да не важно, не важно, о главном.

Он осмотрел потрепанного, но чисто выбритого Бева. Фолкнер был опрятным, кокетливым, хорошеньким, лукавым, его напомаженные блестящие черные волосы — разделенными на пробор, точно выведенный по линейке.

— Так вы из непослушных? Ладно, не говорите. Меня поимели за мой стостраничный отчет о состоянии преподавания наук в средней школе. «Если вам не нравится…» — сказал я… Остальное сами знаете. Какого рода работу вы ищете?

— А какого рода работа есть?

— Записью на офицерский чин занимаются на самом верху. Его светлость так пожелали. Я не могу позвонить в «Аль-Дорчестер», но он точно будет там завтра. Можете поехать с запиской.

— Его светлость?

— О, мы его так кличем. Я про начальника. Про шефа полка. Лоуренс — не настоящее его имя. Он даже не англо-ирландец, или кем там еще был Т. Э. бравый Аравийский. Деньги хорошие. Деньги очень хорошие.

— Жилье?

— Женаты?

— Моя жена сгорела до смерти перед самым Рождеством. Когда пожарные забастовали. У меня есть дочь. Тринадцать лет. Умственно отсталая. Жертва лекарства для облегчения родов. Послушайте, можно мне еще вот этого? — Стакан из-под виски у него в руке дрожал.

— Конечно, можно. — Фолкнер поманил бармена. — И хорошенькая, да?

— Пожалуй, но только лахудрой и назовешь. — Господи, не следовало бы так говорить о собственной дочери. — Сексуально не по годам зрелая. Телевизионная зависимость.

— С ваших слов, самая обычная тринадцатилетняя девочка. Когда поедете в «Аль-Дорчестер», прихватите ее с собой.

— Зачем? Спасибо. — Взяв свой новый свежий двойной, он плеснул туда содовой.

— Там обо всяком захотят узнать, — неопределенно откликнулся Фолкнер. — Я вам сейчас записку черкну. — Он накорябал что-то в блокноте и, вырвав страницу, свернул и отдал Беву, потом спросил: — Вы религиозны?

— Религиозен? А это важно?

Фолкнер ждал.

— Ну, меня воспитали в лоне методистской церкви. Разумеется, я завязал. Теперь я ни к какой церкви не принадлежу. Бог забросил мир.

— А, — протянул Фолкнер. — Не каждый так бы сказал. Я принадлежу к унитарной. Это помогает. Его светлость пожелает знать. Он яростно поносит общество, обезумевшее от материализма. Он считает, что единственный ответ — возвращение к Богу. Он захочет знать, как вы к этому относитесь.

— Жилье? — повторил свой вопрос Бев.

— Как обычно. Боюсь, никаких квартир для семейных. Но возьмите с собой вашу дочку в «Аль-Дорчестер». Попросите номер Абу-Бакар. Где вы остановились?

— Меня только что выпустили из Кроуфорд-Мэнор. Мой курс реабилитации окончился ничем. У меня есть тридцать фунтов.

— На это вы долго не протянете. У нас есть перевалочный пункт у вокзала Тернхэм-Грин, совсем маленький. Только для офицеров. Могу устроить вас туда на ночь, если хотите.

— Вы очень добры.

— Нет, просто делаю свою работу. Нам нужны хорошие офицеры. В нижние чины уйма рекрутов. А руководство армией всегда проблема.

— И в какой мере это армия? Спасибо. — Ему подали третий двойной скотч.

Фолкнер задумчиво и холодно на него посмотрел и лишь потом ответил:

— В чем-то сродни Армии Спасения. Но отщепенцам у нас не место. Мы за энергию и патриотизм, за сноровку и Бога. Мы — альтернативное государство. У нас нет оружия. У нас нет желания функционировать вне рамок закона. Во всяком случае, до тех пор, пока закон не выйдет за рамки разумного.

— Он уже это сделал, — мрачно откликнулся Бев.

— Нет. Пустите в ход воображение. Или просто подождите. Сомневаюсь, что ждать придется долго. События обладают особым, собственным гением. Что бы ни нарисовало воображение, наш разум всегда отшатывается. Погодите. Еще на дорожку?

Перевалочный пункт располагался в здании фабрики по изготовлению бисквитов. Бев осмотрел несколько комнат на шесть коек, а еще отдраенные уборные и кухню, где подавали хлеб, сыр и очень крепкий чай. Офицерский бар отсутствовал. Поговорив с лейтенантами Брауном и Деррида, капитаном Чакраворти и исполняющим обязанности майора Латимером, Бев обнаружил, что они ждут назначения в бараки в провинции — в Дарлингтон, Бери, Сент-Эдмундс, Дарем и Престон. По прикидкам Чакраворти, численность «свободных британцев» уже перевалила за пятьдесят тысяч и быстро росла, но, по его словам, им прискорбно не хватало офицеров. Латимера беспокоила проблема создания тайных складов оружия. Он был убежден, что скоро необходимо будет вооружиться. Он рекомендовал ввести ускоренный курс владения автоматическим оружием — с игрушечными автоматами и пистолетами, если потребуется. Но необходима сеть арсеналов, и необходимо обеспечить свободное перемещение оружия.

— Надо подождать ДВЗ, — сказал он под конец. — У нас и так неплохо выйдет.

— ДВЗ? — недоуменно переспросил Бев.

На него посмотрели, как на законченного невежду, но потом Деррида все же сказал:

— Вы, конечно, новенький, откуда вам знать. ДВЗ — День всеобщей забастовки. Нашей, как и их. Ожидается страшная оппозиция.

— И откуда возьмется оружие? — спросил Бев.

Все сдержали смех, но Чакраворти сказал:

— Вот это вам следовало бы знать. Для такого невежества нет оправданий.

Но никак своих слов не разъяснил, а, благовоспитанно зевнув, сказал, мол, пора ложиться спать. Ему надо успеть на поезд в 5.15, да еще забрать за полчаса до того Спецотряд водостоков и канализации.

Бев тоже встал пораньше. Ему предстояло забрать Бесси прежде, чем «девобус» в 8.15 увезет ее в школу. Поехал он на подземке (поезда ходили по сокращенному расписанию, но хотя бы тут не бастовали) от Тернхэм-Грин до Бэнк, а потом пересел на Хайбери и Ислингтон. Дом для девочек находился за Эссекс-роуд. Поскольку забастовка закончилась, на Тернхэм-Грин он купил газету, но обнаружил, что она полна пустот, поскольку печатники не позволяли публиковать определенные тексты. Первая полоса пестрела сообщениями о начале забастовки строительных рабочих. Имелась фотография неуживчивого Джека Берлэпа, профсоюзного лидера Джека Берлэпа, который говорил, мол, попытки переговоров провалились, и разумно затребованные двадцатичасовая рабочая неделя и прибавка в двадцать фунтов были безжалостно отброшены на совместном заседании Советов по Государственной производительности труда и Государственным зарплатам. Братья, они знают, что их ждет, и теперь время пришло.

Бесси, которая, что-то жуя и слушая сиплый рок по транзисторному радио соседки-цыганочки, ждала с подружками «девобуса», сначала не узнала отца. Потом крикнула «Папа!» и смачно обняла. Она была чисто одета в короткую синюю юбку и вызывающий красный свитер и сильно похудела, так что стала видна фигура, но грудь осталась по-прежнему пышной.

— Его по телику показывали, да-да, моего папу показывали, — сказала она подружкам, а отцу: — Забастовка закончилась. Ужасно было, правда, Линда, когда нет телика? Но сегодня «Придорожная красотка».

Цыганочка крутила колесико настройки. Сперва слышался какой-то диалог, потом прорвался голос диктора:

— Шейх Абдурахман сказал, что он… ни при каких обстоятельствах забастовке не позволит… Грейт-Смит-стрит по плану…

А потом вдруг музыка — громкая, примитивная, наглая.

— Верни новости, — попросил Бев. — Кажется, что-то важное.

— Засунь себе в гребаную задницу, — отозвалась цыганочка. — Автобус идет, Бесс.

— Ты поедешь со мной, Бесси, — сказал Бев. — Собирайся.

Бесси завыла.

Подошел автобус, и ее подружки стали подниматься по ступенькам, жестами изображая сексуальное надругательство над водителем, а тот лишь сказал устало:

— Да хватит уже.

Бесси рванулась за ними, но Бев ее удержал.

Подружки Бесси вышли, чтобы драть Бева ногтями-когтями.

— Прошвырнемся по городу, — сказал Бев. — Ленч. Кино.

— Сегодня вечером «Придорожная красотка».

— Но я говорю про день.

— Но мне ведь не надо собирать вещи, да?

— Пожалуй, нет. — Бев обменялся с водителем кивками бесконечного раздражения и беспомощности. — Мы тебе все купим, что бы ты вещами ни называла.

— Помаду?

— Идем, — сказал Бев.

После билета на подземку в кармане у него еще оставалось двадцать пять фунтов. Он повел ее в «Ямбокс Крампсболл» и смотрел, как она руками ест сосиски. Она рассказывала про свою жизнь в Доме для девочек, которая, по-видимому, состояла по большей части из просмотра телепрограмм. При забастовке было ужасно, забастовки надо запретить по закону! Но ничего, мисс Боттрелл ставила им кино. И вообще там нет широкоэкранного телика, а это гребаный обман, и вообще телик только один, а потому девочки часто царапаются, за волосы дергают и в глаза друг другу тычут из-за того, что смотреть. Но сегодня вечером все будет нормально, все хотят смотреть «Придорожную красотку». Она как будто не помнила матери; она смутно помнила свой прежний адрес; отца она вспомнила потому, что его показывали по телику. Она говорила про Красную Эйзел и Грязную Нелл, а еще про Черную Лиз и про вечер, когда они заманили в дортуар «Б» мальчишку и выбросили его одежду в окно, а потом заставили его делать с ними всякое, но он мало что мог и был гораздо хуже телика. Бев вздохнул.

Ленчем он накормил ее в «Сосиске в тесте» на Тоттенхэм-роуд и там тоже смотрел, как она ест сосиски руками. Он съела две порции «Сливочно-кукурузного рая» со «Старососисочным шокосоусом». У Бева осталось достаточно денег, чтобы повести ее на сеанс «Секс-планеты» в «Домнионе», и она захотела посмотреть программу снова, но он сказал:

— Нет. Теперь пойдем пить чай, — зная, что никакого чая не будет, если только их не угостят, — в одном из лучших отелей мира. И не спрашивай, есть ли там телик, потому что точно есть.

Он пересчитал оставшиеся десятипенсовики. Они могли себе позволить поездку до Грин-Парк. Оттуда придется идти пешком. У подземки продавали «Ивнинг стандард». Заголовок гласил: «УГРОЗА ШТРЕЙКБРЕХЕРОВ В МЕЧЕТИ». Бев не мог позволить себе газету.

Высоко над «Аль-Дорчестером» на Парк-лейн реял желтый флаг с названием заведения красивой арабской вязью, прожектора заливали его светом. Бев и Бесси прошли во вращающиеся двери. Вестибюль был полон арабов: одни — в белых одеяниях, другие — в скверно сидящих западных костюмах. В баре подавали чай.

— Ой, какие чудесные пирожные! — сказала Бесси.

Усталые британские официанты щипцами накладывали кремовые рожки и эклеры на тарелки высокомерных арабов.

— Посиди тут, — сказал Бев, толкнув дочь в канареечное кресло, а сам пошел к стойке портье спросить, как найти полковника Лоуренса.

Полковника Лоуренса ждали с минуты на минуту. Бев вернулся к Бесси, которая тут же начала жаловаться:

— Ты сказал, мы будем пить чай. Хочу вон тех пирожных!

— Тише, дитя. У меня недостаточно денег.

— Ты обещал!

Она начала молотить его по груди увесистым кулачком. Кое-кто из чаевничающих арабов снисходительно улыбался. Один араб в белоснежном одеянии и головном уборе со шнуром взирал через черные очки долго и как будто без выражения, потом сказал что-то лопоухому молодому человеку в скверном буром костюме. Кивнув, молодой человек подошел к Беву:

— Его высочество приглашает вас присоединиться к нему за чаем.

— Ну… — с сомнением протянул Бев.

— Его высочество? — переспросила Бесси.

— Его высочество приглашает.

— Тогда скажите его высочеству, что ладно, — откликнулась Бесси и энергично потащила Бева из кресла.

Они подошли. Бев поклонился Его высочеству.

— Садитесь, — сказал Его высочество. — Садитесь.

Последовал хлопок в ладоши. Появились двое официантов с серебряными чайниками и блюдами разных пирожных. Бесси не могла дождаться щипцов. Она схватила. Его высочество улыбнулся с осторожной, удивленной снисходительностью. Он произнес длинную арабскую фразу со множеством кашляющих и щелевых звуков. Обращался он к жирдяю в темно-синем двубортном костюме, лацканы которого печально обвисли.

— Гамиль, гамиль. Хамсун? — закивал жирдяй.

— Что, собственно… — начал Бев, но понял вдруг, что в вестибюле возникло шевеление. Прибыл кто-то значительный.

— Аль Оренс, — сказал Его высочество.

Бев пробормотал, вставая:

— Прошу прошения. Встреча. Я…

— Вы ее оставляй. Оставляйте, — сказал жирдяй. — Она кушать. Она безопасно.

И в доказательство своей серьезности хлопнул в ладоши, подзывая официантов. Теперь Бев впервые увидел полковника Лоуренса. Это был невероятно высокий человек со средиземноморским профилем и бледностью северянина, одетый в зеленый костюм с неприметными желтыми эмблемами на лацканах пиджака и длинный черный плащ. Его сопровождала свита из пяти или шести белых, очень смуглых и совсем чернокожих помощников. К баклажанному адъютанту он обращался на стремительном арабском. С почтительной мрачностью поклонившись чаевничающим арабам, он направился к лифтам. В руке он держал стек для верховой езды. Подойдя ближе, Бев достал рекомендательную записку и обратился к адъютанту:

— Прислан майором Фолкнером…

— Хорошо, поднимайтесь. Возможно, ждать придется долго, возможно, нет. Много всякого происходит. Садитесь в следующий лифт.

Слишком высокий для поднимающейся кабины, полковник Лоуренс словно бы склонился к Беву. Двери закрылись. Бесси уминала — уж точно! — седьмой эклер. Его высочество мягко побуждал ее съесть еще. Бев вошел в лифт.

Комната, где его оставили ждать, оказалась роскошной гостиной, наполовину оборудованной под офис. Офис? Скорее уж картографическая, или зал военного совета, или штаб. Две девушки в зеленом, одна из которых сказала Беву «Привет», сидели, соответственно, за телексом и телетайпом, каретка которых двигалась не в ту сторону (ну, конечно, арабский). На одной стене висела карта Объединенного Королевства, на другой — карта Большого Лондона с пригородами. Обе карты были испещрены булавками с флажками. В районе Вестминстера красовался вытянутый черный ромб с полумесяцем ислама в середине. Ну разумеется, новая мечеть! Машинистка за телетайпом, истинная английская роза, но умеющая стремительно выстукивать по-арабски, встала и достала из холодильника для напитков бутылки кока-колы. Она молча предложила одну Беву. Бева мучила жажда.

Он стоял, глупо держа в руке черную бутылку, когда вошел полковник Лоуренс. Посмотревшие на Бева сверху вниз глаза с крапчатыми зрачками нерегулярно вспыхивали, что сбивало с толку и немного пугало.

— Нет времени на формальности, — зазвучал пронзительный тенорок со смутно шотландским акцентом. — Уже начинается. У меня веские рекомендации от майора…

— Фолк… ер… нера, — вставил баклажановый адъютант.

— У вас, насколько я понял, отменное образование. Журналистский опыт имеете?

— Год выпускал университетский журнал. Но послушайте, сэр, я бы хотел…

— Вы бы хотели знать условия найма и так далее. Нет времени, говорю вам. Сегодня вечером двойная забастовка. Нам нужна полная информация очевидца, готовая для печати самое позднее к десяти вечера. Мы хотим, чтобы вы отправились на Грейт-Смит-стрит.

— Боюсь, я опасаюсь…

— Боитесь? А, понимаю. Выдай ему денег, Редзван. Выдай ему… э… какой-нибудь наш анонимный плащ. Возьмите такси. Прихватите блокнот и карандаш. У вас, если позволите сказать, как будто ничего нет. Обещаю вам, если будете послушны и верны, очень скоро у вас будет все.

Со следующим по пятам адъютантом полковник Лоуренс широким шагом вернулся в соседнюю комнату. Бев, попивая колу, хмурился.

— Он всегда такой, — сказала, не поднимая глаз, девушка за телетайпом.

Бесси все еще объедалась, но уже медленнее.

— Оожная ’асотка, — прочавкала она.

Собрание арабов смотрело благожелательно.

— Телик, — уже внятно произнесла Бесси.

— Мне нужно уйти. Задание полковника Лоуренса…

— Она безопасно.

Одуревшая от сладкого Бесси подняла взгляд, но как будто не узнала отца. Возможно, из-за белого плаща и шляпы. Шляпа, выглядевшая как котелок на размер больше, чем нужно, на самом деле была облегченным стальным шлемом. Бев подошел к двери, и привратник-кокни свистом подозвал такси. Бев дал ему пять фунтов. Развращенный исламской расточительностью, швейцар скривился. Бев ехал через полупустой вечерний Лондон. Стоимость нефти, цены на машины. Угол Гайд-парка. Гросвенор-плейс. Таксист выводил себе под нос какой-то горький речитатив. Угол Грейт-Смит-стрит, впереди — Вестминстерское аббатство. Разумеется, великая мечеть должна бросить вызов древнему храму Народа Писания, во всяком случае, британской его ветви. До Бева донесся шум топы. Дав таксисту десять фунтов, Бев сказал, мол, сдачи не надо.

— И не будет долбаной сдачи. — Бев дал еще столько же. — Ладно, приятель.

И вот перед ним — начало великого противостояния.

Разъяренную толпу едва-едва сдерживал несчастного вида полицейский кордон. Вдоль кордона клацали подковами взад-вперед конные полицейские. Все заливал резкий свет. Батареи прожекторов были запитаны от гигантских генераторов в кузовах грузовиков. В их свете работали люди. Сколько? Сотня? Больше? Сурово трудились вознесшиеся в небо краны: поворачивались стрелы; вращаясь, поднимались платформы; гигантские клешни деликатно и тщательно клали огромные строительные блоки. Рычала, крутя барабаны, стайка бетономешалок. Рабочие в алюминиевых шлемах сновали по лестницам. Электрический подъемник вознес на леса целую бригаду каменщиков. Толпа бастующих выкрикивала оскорбления в адрес штрейкбрехеров. Из-за угла на Грейт-Смит-стрит выкатил фургон с громкоговорителем на крыше, голос из него гремел и отдавался эхом:

— Строительство мечети должно идти своим чередом. Это не супермаркет и не многоэтажный жилой дом. Это храм, посвященный Богу. Богу, который есть Бог равно евреев, христиан и мусульман, единому Богу, пророками которого были Авраам, Иисус и Мухаммед. Повторяю, работы должны продолжаться. Предлагаемая заработная плата на двадцать фунтов выше новой ставки, которой добивается профсоюз строителей. Будьте свободны, будьте свободными британцами, выполняйте работу, которую можете выполнять. Нам нужны ваши умения, ваша энергия и ваша набожность.

Бригада с телеканала упивалась реакцией забастовщиков: занесенные в гневе кулаки, поглаживаемые в нерешительности щетинистые подбородки. Возразил безликому голосу из фургона голос Джека Берлэпа. Джек Берлэп собственной персоной стоял в кузове грузовика, поднеся к лицу, как кислородную маску, громкоговоритель:

— Не слушайте свинью, братья. Это старый трюк капиталистов. У вас нет никаких гарантий, никакого контракта, никакого обеспечения, никакого права в отказе на работу. Эй, вы, там, наверху, ублюдки-штрейкбрехеры, прислушайтесь к голосу разума! Уходите с этой дерьмовой работы, вы играете на руку сволочам. Вам конец, вы отказались от своей свободы, они могут вышвырнуть вас с работы, когда пожелают. Это деньги подлого арабья, это грязная арабская нефть. Вам конец, братья, глупые вы свиньи, вы отказались от вашего долбаного права рождения.

— Слышали голос разума? — орали в ответ из фургона. — Точнее, голос нетерпимости, расизма и шовинизма. Вы, мусульмане, слышите, как вас обзывают грязными чурками? Вы, евреи и христиане, разве вы позволите, чтобы ваших братьев в боге поносили, чтобы в них плевали? Будьте свободны, сбросьте цепи, вас ждет чертов труд во славу божию!

Кучка забастовщиков попыталась опрокинуть фургон с громкоговорителем. Их оттеснили полицейские, к которым теперь обратился Джек Берлэп:

— А вы, полицейские, исполните свой долг! Не обращайтесь против своих товарищей. Вы знаете, каков закон. И я говорю не про закон судов и уставов, я говорю про закон труда. Вы тоже рабочие. Присоединяйтесь к своим братьям. Тут творится вопиющее нарушение наших прав. Не дайте этому случиться…

Его голос потонул в чудовищном реве музыки. Распахнутые глаза и раззявленные рты искали его источник. Громкоговорители? Но где? Тысячеголосый хор в сопровождении симфонического оркестра, да еще нескольких духовых в придачу!

Клянусь тебе, моя страна,

Превыше благ земных,

Клянусь дышать и жить тобой…

Сержант верхом на нервно переступающей кобыле натянул поводья, чтобы лучше слышать, что кричат ему по рации. Дослушав, он опустил устройство и кивнул поджидающему констеблю. Констебль издал три визгливых свистка: «Все на выход!» Полиция забастовала. Джек Берлэп как будто пел «Аллилуйя», перекрикивая музыку, точно праздновал личную победу. «Возможно, теперь профсоюзные лидеры взаимозаменяемы, — подумал Бев, — и это — неизбежный результат холистического синдикализма». Полицейские кордоны рассыпались. Тут и там полицейские снимали шлемы, чтобы отереть пот. А из громкоговорителя пели:

И каждый сердца трепет жаркий,

И каждый мысли проблеск яркий

Отдать тебе, тебе одной![31]

Забастовщики то ли завыли, то ли протяжно застонали. Их шеренга ступила на стройплощадку святого места. Музыка смолкла на полутакте. А потом…

Быстрым маршем с дальнего конца Грейт-Смит-стрит прибыл взвод людей в зеленом во главе с лейтенантом и взводным демократом. По обеим сторонам колонны всхрапывала и хрюкала стайка мотоциклов. За первым взводом последовал второй. Зашаркавшая прочь полиция даже не попыталась вмешаться. Люди в зеленом были безоружны. Однако их колонны проложили себе дорогу, чтобы образовать новые кордоны. Бев только теперь заметил, что на всех них зеленые рукавицы. Правый кулак, которому иногда приходилось наносить удар случайному забастовщику, казался почему-то необычно тяжелым. С глухим звуком он дробил челюсти. Удар одного пришелся по черепу, и забастовщик, пошатнувшись, неуклюже осел под ноги дерущимся. Ну конечно, кастеты! Бева начало подташнивать. Из-за угла вывернул еще один отряд, на сей раз два взвода в две колонны. Оба крана торжественно продолжали работу: один поднимал, другой опускал. Бетон вздымался вскипающей овсянкой. Строители продолжали строить.

15

Большой почитатель англичанок

— Не вооружены, — сказал полковник Лоуренс. — Вот что важно.

— А я говорю, вооружены, — возразил Бев. — Оружие не обязательно бывает огнестрельное. Ваши отряды прибегли к насилию.

— Серьезные слова, — отозвался полковник Лоуренс. — Постарайтесь видеть все в перспективе. Ага! — У него зазвонил телефон.

— Невозможно, — ответил Бев.

Полковник раздул ноздри в своего рода триумфе. Он снял трубку. Он выслушал. Он улыбнулся. Он сказал:

— Ваш стенографист? Хорошо. Мистер Джонс продиктует. — И повернулся к Беву: — У нас есть свои каналы. Они и впредь останутся открытыми. Завтра в нашей газете должно быть восемь полос. За работу!

Бев бегло импровизировал по своим заметкам. Он никогда не ожидал, что станет газетчиком. Оказалось: плевое дело, деньги за так.

— Это было наперекор моим распоряжениям, — сказал полковник Лоуренс, внимательно слушавший диктовку Бева. — Я же говорил: не вооружены. Не важно. Майор Кэмпьон знает, что делать.

Поблагодарив в трубку, он ее положил.

— Цензура, да? — поинтересовался Бев. — Не такие уж свободные ваши «британцы».

— Об истинной природе свободы, мистер Джонс, мы подискутируем после. И об армейской дисциплине, подчиняться предписаниям которой вы добровольно согласились. Кстати, обращение «мистер» в данном случае подразумевает звание старшего лейтенанта. А пока можно вам доверить написание редакционной статьи? Продиктуете по телефону, майор Кэмпьон внесет необходимые изменения. Он знает мой стиль. Сейчас мне надо уходить.

Он потряс задремавшего в кресле адъютанта Редзвана. Редзван проснулся, отбиваясь.

— Надо проинспектировать подраненный город.

Подойдя к окну, он посмотрел на погруженный в темноту Лондон. Но в «Аль-Дорчестере» горел свет. Лампочки тускло мигали, но обещали, что скоро станет лучше: в подвале трудились над отладкой генераторов.

— Ситуация тяжелая, сами понимаете… Еще до рассвета забастовка станет всеобщей. Первая британская всеобщая забастовка с тысяча девятьсот двадцать шестого. Не забудьте указать на огромную разницу между той и этой. Сейчас нет ни средств связи, ни закона, ни порядка. В двадцать шестом хотя бы армия осталась верна присяге и полиция еще не опрофсоюзилась. Сейчас наша организация — единственная сила, способная взять на себя минимальные правоохранительные функции. Упомяните также, что, когда лидеры ОК образумятся, мы с радостью пригласим их воспользоваться нашим рупором…

— Вы правда серьезно, полковник? Ваша организация на коне как раз благодаря тому, что ОК не хочет мыслить здраво. Вы хотите, чтобы забастовка закончилась? Вспомните, это ведь вы или ваши исламские хозяева ее начали.

— Ваша организация, ваши хозяева. Завтра мы позаботимся, чтобы вы официально принесли присягу послушания.

Зазвонил телефон. Редзван снял трубку. Челюсть у него отвисла, глаза расширились. С потрясенным видом он протянул трубку полковнику.

— Алло, — сказал полковник. И у него тоже лицо вытянулось. — Аллах та’ала, — вознес он молитву. — Да. Да, согласен. — Повесив трубку, он с трагичным видом посмотрел на Бева. — На Тунгку Ник Хассана совершено покушение, — объявил он.

— Тунгку…

— Малаец. Из Брунея. Глава Панисламской комиссии в Хеймаркете. Там толпы бастующих рабочих, которым нечем больше заняться, как атаковать здания, над которыми флаг со звездой и полумесяцем. Полагаю, это было неизбежно. Просто я не думал, что начнется так скоро. Скажите что-нибудь в редакционной про позорный расизм и невежество и, конечно, про атеизм, который стал ассоциироваться с…

— Погодите, — вмешался Бев. — Как он был убит?

— Его ударили по голове куском свинцовой трубы. Тунгку храбро бросился в толпу, стараясь ее образумить. Он — красноречивый человек, его английский всегда был исключительно убедителен. Упомяните его превосходные личные качества… — Ноздри полковника раздувались.

— Вы ведь какую-то особую угрозу унюхали, так? — спросил Бев. — Британия теперь уязвима перед ответным наступлением, карательными действиями. Вооруженные силы бастуют, НАТО будет колебаться, страны блока станут беспокоиться о собственных поставках нефти. Арабы придут?

— Арабы и так здесь, мистер Джонс. — Взгляд полковника спроецировал что-то страшное на карту Большого Лондона на стене. — Ответный удар, мистер Джонс. По-вашему, священная война окончилась в Средние века?

— Послушайте, полковник, сэр. Чего, собственно, вы добиваетесь? Свободной Англии или исламизированной Англии? Мне нужно знать. Вы назначили меня своим временным представителем.

— Единственный выход для Британии из ее нынешних бед, мистер Джонс, — это возврат к ответственности, лояльности, религии. Возврат к Богу. И кто явит нам теперь Бога? Христиане? Христианство ликвидировано Вторым Ватиканским собором. Евреи? Они поклоняются дурацкому племенному божку. Я медленно шел к исламу, мистер Джонс. Я двадцать лет был военным советником в войсках Его величества в Саудовской Аравии. И все это время придерживался, каково было мое право, пресвитерианства моего отца. Потом я понял, что ислам вобрал в себя все и одновременно остался простым, острым и сверкающим, как меч. Я не помышляю об исламской революции в Англии, скорее о медленном обращении, которому будет способствовать проникновение к нам ислама, — в виде исламского капитала и нравственного влияния. Медленно, медленно. Пиво рабочих становится все слабее, поскольку многими пивоварнями через подставных лиц владеют арабы. Нельзя вводить сухой закон внезапно, как это было с глупым актом Вольстеда в Америке. Свинина стремительно дорожает, а потому постепенно исчезает с рынка. Но иногда североафриканская кровь — она у меня от дорогой покойной матушки — вскипает и требует быстрых действий, тогда как шотландская часть меня призывает к осторожности, festina lente. Поговорим еще об этом завтра. Но сейчас я страшусь занесенного меча. — В глазах у него вспыхивали и танцевали искорки. Он перевел взгляд с Бева на Редзвана. — Пораженный город ждет, — возвестил он. — Идем.

Оставшись один, поскольку две девушки поспешили урвать часок сна на походных койках где-то в недрах «Аль-Дорчестера», Бев откинулся на спинку стула и зевнул. Заложив руки за голову, он постарался придумать начало редакционной статьи. Тут в дверь постучали. Дверь открылась, и вошел худощавый араб: костюм приглушенно-серого цвета с Савил-роу[32], золотые наручные часы и запонки, ботинки от Гуччи.

— Мистер Джонс? — спросил он на отменном английском высшего света.

— Думаю, я не имел удовольствия…

Араб грациозно опустился на жесткий стул.

— Меня зовут Абдул Хадир, — начал он. — Личный секретарь Его высочества. Какого высочества, хотите вы знать? Ответ — Его высочества шейха Ямалуддина Шафара ибн Аль-Мархума Аль-хаджи Юсуф Али Саиффудинна. Ранее вы имели честь пить с ним чай, или так он мне сообщил. Вопрос, который я хочу задать сейчас, вот в чем: у нее есть паспорт?

Бев вздрогнул:

— У кого? Почему? О ком вы говорите? О боже! Я совершенно про нее забыл! Где она сейчас?

— Спит. Счастливо, я думаю. Должен добавить, одна. Она смотрела телепрограммы. Забастовка началась лишь спустя какое-то время после окончания особой программы, посмотреть которую она изъявила желание. Она много ела. Думаю, могу сказать, она спит счастливая. Его высочество завтра уезжает… А, вижу, что завтра перешло в сегодня. Поскольку она войдет в свиту Его высочества, возможно, паспорт не потребуется. Тем не менее Его высочество одержим демократической заботой о соблюдении правил.

— Вы хотите сказать… — начал Бев. — Я просто не… Думаю, я не… Нет, у нее нет паспорта. У нее никогда не было паспорта. Объясните, пожалуйста, — попросил он.

— Сначала я должен объяснить про Его высочество. В настоящий момент он является президентом ИНС. Это переходящий пост, как вам прекрасно известно.

Мозг Бева отказал:

— ИНС?

— Исламский Нефтяной Союз. Разумеется, на арабском аббревиатура выглядит иначе. Как вам известно, территории Его высочества охватывают…

— Избавьте меня. Жаркие территории с нефтью и Аллахом. Муэдзины и паранджи. Незачем рассказывать мне, где в точности он сидит в своем переходящем кресле и смотрит, как фонтаном бьет кровь земли. Давайте скажем, где-то в исламе.

— «Где-то в исламе» прекрасно подходит. Разумеется, кресло не переходит в буквальном смысле.

— И что Его высочеству требуется от моей дочери? Видит бог, она мало что может дать.

— Конкубинаж на испытательный срок. Затем брак. Его высочество уже имеет четырех жен, коих число представляет установленную законом квоту. Поэтому конкубинаж на испытательный срок, то есть до тех пор, пока не будет устроена брачная вакансия. Вы возражаете против термина?

— А что об этом говорит Бесси?

— У Бесси нет возражений. Она не знает этого слова. И вообще у Бесси нет выбора, кроме повиновения отцу. Могу сказать, она уже очень высокого мнения о Его… э… высочестве. Насколько она дала нам понять, она никогда не встречала такой… э… одаренности… щедрости. Ей еще предстоит увидеть его библиотеку видеозаписей в Гадане. Западные телепрограммы очень популярны в гинекее Его высочества. Его высочество много путешествует по всему исламскому миру. И по миру неверных. Вкусы у него просвещенные. Но большую часть времени он проводит в исламе. Он часто наносит визиты в Лондон.

— Вы как будто считаете Лондон частью исламского мира.

— Здесь коммерческая столица исламского мира, мистер Джонс. У меня есть документ, подготовленный вам на подпись. В настоящий момент он составляется на английском и на арабском языках. Мы могли бы встретиться с вами здесь, скажем, за завтраком. Здесь, разумеется, поскольку тут нет забастовки. Это место считается исламской территорией.

— А я с этого что-нибудь получу? — вульгарно спросил Бев.

— Удовлетворение от сознания того, что ваша дочь хорошо обеспечена, — ответил Абдул Хадир. — Думаю, ваша Англия не самое лучшее место растить девочку. Вы считаете свою дочь объектом купли-продажи? Могу я напомнить, что вас не просили предоставить приданое?

— Вы упомянули конкубинаж. Разве наложниц не покупают и продают?

— Испытательный конкубинаж. В Британии это не столь редкое явление, и разговор о деньгах вообще не идет. Но вы можете считать непреложным, что брак состоится. Его высочество большой почитатель англичанок.

— Она всего лишь ребенок.

— Ей тринадцать лет, мистер Джонс.

Бев вздохнул, а потом вдруг почувствовал, как в нем осторожно нарастает душевный подъем. Благодаренье Богу или Аллаху — он свободен! Теперь ему нужно нести ношу только себя самого.

— Если бар еще открыт, мы могли бы это отметить.

— Публичный бар тут давно ликвидирован, мистер Джонс. Алкоголь в нашей вере под запретом. С другой стороны, в кабинете внизу у меня должный запас спиртного. Если соблаговолите…

— Спасибо, — отозвался Бев. — Но, по зрелом размышлении, откажусь. Мне нужно работать. Во имя Аллаха и Свободной Британии.

— Тогда встретимся за завтраком. Ваша очаровательная дочь, как она нам сказала, с нетерпением ждет завтрака. У нее большая склонность к «накник»… нет, это иудейское название. Правильно будет сказать «сугу».

— Су… что?

— Сосискам. Это распространенное явление среди западных детей. Разумеется, свиных ей не подадут, но она едва ли заметит разницу. Сегодня вечером она ее не ощутила.

16

Дневник Всеобщей забастовки

1-й ДВЗ

Неподалеку от фабрики обувной ваксы «Вишневый цвет» в Чизвике впервые наблюдал, во что может вылиться враждебность забастовщиков к исламу. Три «Бентли» шли в Хитроу под мусульманским флагом. Впереди охрана, в среднем — Его высочество шейх, в третьем — мы с Бесси: отцу и дочери дали шанс попрощаться. Кортеж остановился, пропуская два фургона громкоговорителей, движущихся по Девоншир-роуд. Десять с чем-то забастовщиков стали бросать в нас камнями, крича «арабье неумытое», «имел я в задницу вашего Аллаха» и тому подобное. Дальнее от нас с Бесси стекло пошло трещинами, и, судя по звукам, кузов получил вмятины. Бесси сидела, разинув рот от радости, точно ее схватили за шкирку и буквально пинком втолкнули в сцену телевизионного насилия. Я ожидал, что мы от этого отмахнемся и продолжим путь в Хитроу, но ЕВ не отмахнулся. Он выскочил из машины, отдавая приказы на арабском. Двое шоферов, пакистанцев, вероятно, из числа тех, кто стал жертвой пакистанских погромов в Ист-Энде, вытащили из багажника «Бентли» № 2 автоматы, передернули затворы и стали ждать сигнала открыть огонь. Я с криком вывалился из машины, вопя: «Нет, нет, нет, Бога ради не надо», и попал на линию огня. Кидавшие камни разбежались еще до начала пальбы, один пакистанец пробежал пару ярдов следом и выпустил по ним очередь, попал одному в ногу, другому в грудь. Второй, несомненно, скончался. ЕВ пожал плечами: черные очки, сигарета в мундштуке от «данхилл». Убрав автоматы, продолжили путь в Хитроу, оставив один труп и одного раненого. Бесси сказала, это как «Закон Гримма» или еще какая дурацкая телечушь, потом спросила, успеет ли посмотреть «Порномужика» сегодня вечером. Совсем не понимает, куда едет.

Хитроу, терминал 3, исламский уголок, где никто не бастует. Машины выскочили прямо на взлетную полосу. Шейха уже ждет джет, сосет через шланг горючее. В аэропорту гигантские авиалайнеры на приколе, в башне диспетчеров никого, нет ни таможни, ни формальностей с паспортами. Целая армия могла бы тут приземлиться, не встретив сопротивления. Испытал дрожь ужаса. У терминала 3 стоят два арабских самолета: во внутренностях копаются механики, люди в зеленом выгружают деревянные ящики. Тут же майор Латимер (я познакомился с ним в Тернхэм-Грин; назначение в Престон отменено) со своими стеком и двумя грузовиками. По его словам, в ящиках оружие: «окотты», «гадибы», «вихайены», а еще английские «марк IV злыдни». Говорит, теперь армия настоящая. Если гады нарываются на неприятности, получат свои долбаные неприятности. Ветер задирает Бесси юбку до самой задницы. Латимер щелкает языком в солдатской вульгарности. «Моя дочь», — говорю. «Прости, старина, славные титьки, дочка или нет».

Я сказал «аллах акбар» ЕВ, моему будущему зятю, поцеловал бедную или везучую (как посмотреть) Бесси. Она сказала: «Есть хочу, папа». «Легкий завтрак на борту подадут, Бесси». «Но я хочу СЕЙЧАС!» — вот такие последние слова сказала мне дочь. Вернулся к «Бентли» № 3 с трещинами на стеклах и вмятинами.

Забастовка абсолютно и тотально, мать ее, всеобщая. Прошелся, собирая новости. Дождь, грязь, горы отбросов, замусоренные улицы. Женщины напирают и дерутся, чтобы попасть в супермаркет, «свободные британцы» пытаются контролировать ситуацию. Странно, но кое-кто из бастующих помогает. Тут есть надежда. Чертова идеологическая чушь от профсоюзных боссов должна рано или поздно перестать действовать, рабочие в основе своей порядочные, они должны понять, что к чему. Позднее видел винный магазин с выбитыми окнами: не бастующие, а «свободные британцы» выходили оттуда, нагруженные спиртным. Капралы пытались вразумить рядовых, рявкали приказы, получали в ответ обычное «а пошел ты» и так далее, потом надели кастеты, приступили. Очень скверно, совершенно необходимо. Строительные работы на Грейт-Смит-стрит продолжаются, но рабочие, похоже, не слишком рады, что на смену и назад их провожают вооруженные взводы для защиты от разъяренной толпы. Как долго это может продолжаться? Собрав новости, пишу редакционную: осторожную, ничего про оружие или необходимость насилия. У меня в кармане сейчас увесистый ком банкнот. Буханка хлеба стоит 5 фунтов. Стейк — 9.50. Создают «Свободную Британскую пекарню» — вполне логично — на Хлебной улице. Собственная спальня в «Аль-Дорчестер».

2-й ДВЗ

Ходит скверно напечатанный бюллетень с факсимиле подписей членов кабинета министров, где говорится, что требования строителей удовлетворены: двадцатичасовая рабочая неделя, двадцать фунтов прибавки. Это чтобы избавиться от предлога к забастовке. Сам великий мистер Петтигрю объявился на Грейт-Смит-стрит, чтобы из фургона громкоговорителей разглагольствовать перед строителями мечети. Присоединитесь к своим братьям, оставьте ряды нелегалов, вернитесь в профсоюз, ваши действия парализуют всю страну. Кое-кто на стройке чешет в затылке, сомневается, недоволен, но сержанты-бригадиры кричат и гонят их приниматься за работу. Что хуже: повиноваться сержантам, младшим или старшим офицерам или подскакивать по свистку цеховых старост? В «Свободных британцах» лучше платят? Да, объявление на стройке гласит о повышении денежного содержания солдатам на 25 фунтов. Жиденькие «ура».

Начинаются проблемы с поставками продуктов, хотя и не в «Аль-Дорчестере» с его набитыми складами, теперь вокруг него колючая проволока и часовые, вооруженные «шанцирами» сорок пятого калибра. Лоуренс говорит, все патроны холостые, но я не верю. Он хочет, чтобы я принес присягу, должным образом подпал под армейскую юрисдикцию, но я отговариваюсь, мол, нет времени, слишком много надо сделать. Некий Сейед Омар, муфтий Центрального Лондона, является в офис передать заявление, которое следует опубликовать в «Свободных британцах». Пол. Л. мне переводит. Суть заявления: Англии необходимо уяснить, что возведение мечети — священный труд, не подпадающий под светские законы или договоренности, что место строительства может находиться на британской земле с точки зрения географии или топографии, но в более глубоком или духовном смысле — это исламская, священная земля; всему исламскому миру было дано обещание, что Великая Лондонская мечеть, главный мусульманский храм всего Запада, будет открыта с большими церемониями в первый день Шавваля[33]; обещание должно быть исполнено, забастовки и промышленные диспуты — пустая суета; пусть британский народ и его правители уяснят, что исламские лидеры не потерпят никаких гребаных беспорядков или высоких слов в их оправдание. На обратном пути из «Аль-Дорчестера» машину Сейеда Омара забросали камнями и отбросами.

Небольшие патрули совершают нерегулярные обходы, все вооружены пистолетами, палками, короткими тяжелыми дубинками, чем угодно, в них — сплошь мусульмане: пакистанцы, даже выходцы из Северного Китая, плюс англосаксонские новообращенные, и женщины тоже. Ничего проарабского, ничего общего со «свободными британцами», они защищают мусульманские лавки, жилые дома и, разумеется, мечети. Отряд пехоты из Локхидских казарм, наперекор распоряжениям армейских цеховых старост, вышел с автоматическим оружием из взломанного арсенала на улицы Ист-Энда, где благожелательно пытался организовать раздачу муки для импровизированных уличных пекарен.

Электричества нет, свечи, когда их можно достать, стоят 10 фунтов за штуку. Много порчи частного имущества — мебель, витрины магазинов и т. д., — чтобы развести уличные костры. Сегодня повсюду замерзшая грязь, люди оскальзываются и бранятся. Часовой «свободных британцев» у «Аль-Дорчестера» поскользнулся и упал на задницу, автомат случайно выстрелил, ранив женщину, которая оказалась леди Белчер, женой пэра ОКа. Адский гвалт. Ходят слухи, что по улицам Бирмингема грохочут танки. Все больше оружия, несомненно, доставляется через Хитроу и другие аэропорты. Не могу получить какие-либо новости из провинций, помимо сообщений о беспорядках, убийствах, утечках в газовых трубах, взрывах, замерзшей воде в трубах. Жаркий спор с полк. Л. из-за его лжи, дескать, автомат часового заряжен холостыми. Он говорит: я ненавижу насилие, но сами видите, какова ситуация; вы же понимаете, что компромисс по вопросу мечети немыслим. Я ему: конец забастовки в ваших руках и в руках ваших боссов, кем бы или чем бы они ни были, отзовите штрейкбрехеров из «свободных британцев», позвольте стать на их место профсоюзным рабочим. А он: выходит, такова ваша точка зрения, да? Вы изменились, Аллахом клянусь. Не слишком, отвечаю я, я всегда верил в примитивные объединения с целью самозащиты, я же в конце концов историк, но я против косности. А он: раз и навсегда, никакого шанса на компромисс, исламские лидеры не примут профсоюзную рабочую силу, глав английских профсоюзов надо заставить образумиться. Образумиться под дулом пистолета, говорю я. Происходящее мне совсем не нравится.

Любопытное происшествие на Пиккадилли. Сын Девлина, натурщик Билла Символического Рабочего, объявился у статуи Эроса, одетый как на плакате и опознанный как Билли, в стельку пьяным, разделся, невзирая на холод, догола и пустился в гейские пляски, выкрикивая: «Иметь Рабочих! Рабочие придите, чтобы вас поимели!» По всему городу плакаты с Биллом Символическим Рабочим уродуют, дорисовывают из баллончиков гигантские члены и бранные слова. Какая-то женщина, с которой я столкнулся на улице, разрыдалась, мол, вы должны мне помочь, мол, мне надо попасть в Дарлингтон, у меня нет денег, говорят, в Дарлингтоне творятся ужасные вещи, а у меня там замужняя дочь, я очень волнуюсь. Я отдал ей выданный в Кроуфорд-Мэнор путевой лист, чистый, но подписанный, она едва ли не на коленях меня благодарила. Какая, в сущности, нелепость: никакие поезда на север дальше Лимингтона не ходят, и даже на тех работают машинисты из «свободных британцев». Лист так и так скорее всего бесполезен. Но все, на чем (как на этом путевом листе) стоит королевский герб, все, выпущенное Управлением королевской железной дороги, — талисман здравомыслия и стабильности. Однажды бедняжка, возможно, сумеет им воспользоваться.

Вспомнил, как кумины — кажется, это было так давно! — рассказывали про Подпольный университет. Сегодня стал свидетелем одной такой лекции в разгромленном и совершенно разоренном супермаркете: банде внимательных громил преподают латинскую литературу. Тут явились забастовавшие учителя средних школ, чтобы протестовать против штрейкбрехерского образования, схоластических предателей и так далее, а студенты ПУ показали им, почему насилие, пусть и незаинтересованное, необходимо, дабы защитить исконное право человека слушать курс Вергилия и Горация. Gesta sanguinaria[34] (?)

3-й ДВЗ

Совершенно очевидно, что даже немощного правительства более не существует. Вчера слышали, как премьер-министр мистер Шин призывал по радио «свободных британцев» и бастующих образумиться, исламских лидеров — умерить фанатизм, да и ОКу тоже его умерить стоило бы. Уже сегодня стало известно, что он подал в отставку и что король не предпринял ничего, чтобы просить кого-то другого сформировать новое правительство. Погоды это не делает, только доказывает раз и навсегда, что у нас в ОКнии никогда не было эффективного правительства, только чиновники, которые машинально проводили в жизнь любые постановления, каких требовал ОК. Однако с точки зрения конституции ситуация интересная. Вправе ли монарх оставлять страну без правительства? Согласно традиции, он должен просить кого-то из партии большинства, обычно по рекомендации уходящего премьер-министра, взять на себя руководство кабинетом, перетасовав уже существующий. Станет ли следующей стадией свержение монарха и выдвижение мистера Петтигрю в качестве (исполняющего обязанности или временного) главы государства? Это конец конституции?

На улицах все больше требуют, особенно у стройки на Грейт-Смит-стрит и у посольства Объединенных арабских наций, чтобы арабы покинули Великобританию. Долой треклятое арабье и тому подобное. Расовые волнения в малом масштабе, но, возможно, еще разрастутся. «Свободные британцы» открыто применяют оружие. Истории о танках в Бирмингеме обернулись фальшивкой. Это были небольшие бронетранспортеры времен Второй мировой. В «Аль-Дорчестере» заканчивается провизия.

Настойчивые слухи с Восточного побережья об арабских самолетах или, во всяком случае, самолетах, на которых под зимним солнышком поблескивают звезда и полумесяц и которые пытались приземлиться, но силы НАТО их отогнали. Слишком фантастично? Бомбардировщики? Транспорт военно-воздушного десанта? Не верю я в такую ерунду.

4-й ДВЗ

Голод, хаос, повсюду оттаявшая, раскисшая грязь, неубранные битые стекла и мусор, разрывы труб водоснабжения, неофициальные предостережения о заражении резервуаров воды, взрывы газа. Среди «свободных британцев» брожение. Сегодня день выплат, на плацах у СБ-центров построения пунктуально в 9.00. Объявлен мораторий на выплаты. Не хватает наличных денег. Арабский лидер на оксфордском английском выступал на конференции в бальном зале «Аль-Дорчестера» (Шейх Иса Та’ала? Имя вызывает сомнения, неясно, кто же выступал) о понимании непопулярности арабов и мусульман вообще в разгневанной, парализованной забастовкой Великобритании, но на протяжении своей долгой истории ислам не раз сталкивался с враждебностью, и уход арабов не предполагается. Значительная часть арабских денег вложена в английскую собственность. Шейху (обязательные черные очки, к сигарете в данхилловском мундштуке подносит спичку адъютант в буром костюме) как будто не по себе. Из разговоров с шишками «свободных британцев», арабами, анонимными господами, возможно из ОК, а возможно, это были члены парламента или государственные чиновники высокого уровня, я вынес впечатление, что велась серьезная дискуссия о панисламском перевороте и установлении власти султана, халифа или президента, — согласно распоряжению Пророка воздвигнуть флаг истинно верующих в земле неверных. Опасались оппозиции со стороны американских картелей со значительными, пусть и сокращающимися, финансовыми интересами в Великобритании. Много говорили об ЭОЛМ, чего я не понял. Позднее выяснил, что аббревиатура обозначает Эксперимент Островов в Ла-Манше. Не могу поверить. Вообще не могу поверить тому, что слышал.

По всей очевидности, франкоговорящая алжирская армия, собранная в Авиньоне и Оранже на деньги из Саудовской Аравии, несколько месяцев назад захватила острова Олдерни и Сарк. Из-за цензуры прессы и радио никаких известий ни во Францию, ни в Англию не просочилось. Последовало насаждение законов шариата, закрытие баров, разбивание на улицах бочек с пивом и крепким алкоголем (золотистая жидкость, пенясь, сбегает в канализацию), запрет на свинину и прочие продукты свиного животноводства, превращение крупных церквей в мечети, а Иисуса Христа — в Наби Иса, предпоследнего великого пророка, но не более того. Значительная враждебность со стороны населения Норманнских островов. Кровь бежит в водостоки следом за золотистой жидкостью. Так что… мой сон! Всеобщий вывод: эксперимент провалился, насильственное обращение непрактично. Французское правительство уговорило местные муниципалитеты Сарка и Олдерни замять инцидент, ставящий французов в неловкое положение. Боже ты мой, как мало мы знаем, как мало нам говорят! И тем не менее кажется маловероятным, что насаждение ислама случится у нас. Festina lente.

5-й ДВЗ

Гадкое происшествие и очень неприятная ссора с полк. Л. Пять или шесть человек, работавших на строительстве мечети, решили уйти. Им надоело, что их маршем водят из барака и обратно, что на них орут, что их проклинают, что им угрожают. Они хотели выйти из «Свободных британцев» и вернуться в ряды профсоюза строителей. Их увели под усиленным конвоем. Больше их не видели. Я спросил, что с ними сталось. Полк. Л. знал, но отказался мне говорить. Дисциплинарные взыскания в отношении нарушителей дисциплины необходимы в любой армии, сказал он. Какое дисциплинарное взыскание было применено? Я хотел знать и все еще хочу. Не важно, ответил Л. Они были наказаны. Мятеж непозволителен. Расстрел? Их расстреляли? Нет, конечно, нет, мы не расстреливаем своих же. Но, как я сказал, это не наши люди, это всего лишь те, кто пришел к нам ради денег. Скажите, я хочу знать. У вас нет права знать. Пора вам принести присягу. Скажите, не унимался я, и к черту вашу долбаную присягу. Не ругайтесь при мне, лейтенант Джонс. И так далее, и так далее.

Я решил потихоньку улизнуть. Можно примкнуть к мародерам. Можно преподавать историю в каком-нибудь ПУ. Царит большая неразбериха, конфликт размыт, границы не определены. «Свободные британцы» свободно общаются с бастующими (сперва сняв форму и облачившись в стыренное гражданское), чтобы восстановить толику человеческой порядочности. Многие забастовщики хотят вернуться к работе. Сильна коллективная тоска по отменному куску мяса, бутылке пива и тихому вечеру у телевизора. Громкоговорители профсоюзов на грузовиках (теперь их меньше, поскольку нет бензина) глушат воплями. Но, разумеется, и кричат им «Ура!». Строители мечети работают как из-под палки. Бригадирами у них теперь исключительно сержанты, вооруженные пистолетами, но пускающие в ход дубинки. Это опухоль, которая должна рассосаться или быть излечена. Но как?

17

Его Величество

Тринадцатая ночь Всеобщей забастовки стала ночью больших пожаров. Тех, кто верил, что они были делом рук сынов пророка, вскоре разубедил вид зрелищного разрушения высокого и узкого здания на Стрэнде (здания настолько тонкого и островерхого, что сами арабы называли его Мибрад Азайр — «Пилка для ногтей»), отданного под исламскую поп-культуру. Многие действительно ясно понимали, почему за «свободными британцами» стоят арабские деньги, что создали их для того, чтобы в отчаянные времена иметь наготове организацию, которая, существуя вне рамок синдикалистского завета, могла бы защитить или консолидировать остатки арабской собственности. Разумеется, службы пожаротушения не прервали забастовку, но предоставили свое оборудование тем, кто хотел бороться с пожарами, хотя и ворчали, дескать, слишком уж большие вольности они себе позволяют. «Свободных британцев» чуть ли не штыками гнали тушить пожары. Но среди ночи, когда пожары полыхали ярче всего, внезапно из неизвестных источников вновь появилась наличность, и построения для выплат денежного содержания стали проводить прямо на улицах. К несчастью, часть этих денег тоже исчезала в огне, но от того у импровизированных пожарных прибавлялось рвения, пусть и не умений.

Разумеется, пожары были делом рук Ирландской республиканской армии. Но эта ли свора вечно и наперекор логике недовольных послала бомбардировщики? Пожары тринадцатой ночи Всеобщей забастовки, очевидно, начались с поджогов на земле, но к 2.35 утра следующей ночи пожары, опустошавшие доки и даже охватившие несколько порожних сухогрузов на Темзе, были воздушного происхождения. По утверждению экспертов, история знала только одного летчика-ирландца (прославленного в знаменитой поэме Уильяма Батлера Йейтса). По большей части ИРА была сухопутной армией, да и где бы она нашла деньги, чтобы купить или арендовать бомбардировщики?

Наутро пятнадцатого дня ВЗБ сбитые с толку лондонцы потянулись за невидимым и неслышимым бараном-вожаком к Трафальгарской площади. Здесь традиционно кричали о своем недовольстве, разглагольствовали об обидах. Здесь из уст того или иного лидера слова утешения и ободрения. Четыре лежачих льва думали свои мысли, а в вышине одноглазый, однорукий (и, как говорили вульгарные, одножопый) герой великого морского сражения как будто упивался воздухом, который сегодня напоминал охлажденное «Пуйи-Фюме». Бев стоял на самом краю огромной, бормочущей, обтрепанной, побитой, выздоравливающей (а уместно ли тут слово «выздоравливающей»?) толпы. Толпы, напирающей и ворчливо терпеливой. Но на что-то надеявшейся. На основание колонны пока никто не вскарабкался. Впрочем, разумеется, официально никто ничего не знал. Несколько дней ходили упорные слухи о готовящемся на Трафальгарской площади митинге, но слухи — всего лишь шум. По углам площади тупо лопотали громкоговорители. «Ну и отличная же мишень для фаланги бомбардировщиков», — подумал Бев. Но небо было чистым, ясным и пустым. В толпе Бев увидел мистера Петтигрю, а рядом с ним — дородных профсоюзных лидеров. Что им мешает залезть на постамент и начать красноречивую диатрибу о чем-нибудь? Но все ждали. В небе кружили голуби, комично бомбардируя лондонцев погадками или тщетно выискивая, где бы приземлиться пониже. Послышались ироничные крики «ура», когда какой-то меткий стрелок снял одного из духового ружья. Но были и такие, кто ворчал, дескать, надо оставить бедных птичек в покое. Потом возникло шевеление, нарастал гул. Гул, выжидательный и удивленный. С Пэлл-Мэлл приближался кортеж автомобилей. Наиболее ловкие из ожидающих лондонцев запрыгнули на постамент, чтобы лучше видеть. Раздался крик:

— Король!

Все рассмеялись, никто не поверил. А потом кто-то поверил, и вскоре поверили все, и послышались крики «ура». Какие-то невоспитанные дети рядом с Бевом затянули:

Боже, храни короля от селедки,

Черствого сыра, электрообводки.

Боже, храни…

Королевский лимузин с королевским штандартом осторожно выбрался на площадь, за ним последовал ничем не примечательный фургон. Сначала открылись двери фургона, и оттуда выпрыгнули техники в комбинезонах с монограммой «КК III». Почему эти чертяки не бастовали, как все остальные? Да потому что они королевские слуги, им не положено. Им головы с плеч, если забастуют. Зазмеились провода и кабели. Открылась дверца королевского лимузина, и из него вышел Его Величество король Карл III. Худощавые усатые люди в хороших парадных костюмах проводили его к постаменту. В руку в шерстяной перчатке вложили микрофон. На Его Величестве было приталенное двубортное пальто, покроем смутно напоминающее бушлат. Послышались крики «ура» и крики «долой». Король улыбнулся. Уши у него порозовели от холода. Он заговорил, и все стали слушать:

— То, что я сейчас делаю, пожалуй, поперек закона, но мне кажется, все мы в последнее время чуток закон нарушали. То есть у меня нет конституционного права стоять тут и говорить. Я хочу сказать, монарху полагается быть номинальным главой и говорить только то, что правительство велит ему сказать. Проблема в том, что в настоящий момент у нас нет правительства. Кто-то из вас в последнее время какое-нибудь правительство видел? Я сегодня утром заглянул под кровать, но то, что я там нашел, никак правительством не было.

«Не следовало бы ему это делать, — подумал Бев. — Не надо ему смешить публику. И когда мы, долбаные англичане, научимся воспринимать вещи всерьез?»

— А поскольку нет правительства, — продолжал король, — и поскольку по конституции я вроде как глава государства, то решил: мне, пожалуй, лучше приехать и сказать пару слов. Все равно никто сейчас не работает, и у вас найдется для меня минутка. Нет, много я говорить не буду. Но одно должен сказать, а именно, что сэр Малькольм Мактаггарт, придворный врач, треклятый штрейкбрехер. Сегодня утром он наперекор приказам цеховых старост Британской медицинской ассоциации прервал забастовку. Я его попросил. Мне пришлось. Понимаете, моя жена, то есть королева, как раз начала рожать. В любой момент у нас может случиться прибавление в семействе. Вероятно, мы назовем его Биллом.

Последовал одобрительный гул. Стоявший прямо перед Бевом человечек в огромных очках и с огромным же подбородком заорал:

— Еще один чертов рот нам на шею!

— А хочу я сказать вот что, и спасибо большое за э-э… лояльные проявления… э-э… ну сами понимаете, о чем я. Нынешняя чертова хрень, прошу прощения за мой французский, слишком уж затянулась. Думаю, нам всем пора вернуться к работе.

Крики «ура» и издевки.

— Я не просто прошу флот, армию и военно-воздушные силы вернуться к несению службы, я им приказываю. Если они не хотят, чтобы король был их главнокомандующим, то пусть прекратят называть себя королевским то-то или королевским се-то. Посмотрим-ка, что они на это скажут. Потому что, если они не возьмутся за ум, поздновато будет делать работу, за которую им платят, а именно защищать страну. Я хочу сказать, только посмотрите, что случилось прошлой ночью и третьего дня. Вся долбаная страна открыта для любого, бери не хочу. Мы в Букингемском дворце не круглые идиоты, знаете ли, во всяком случае, не все. Кое-кто понимает, что происходит. Например, история с теми гигантскими боевыми штуковинами, которые бороздят океан у наших берегов, и принадлежат они не сынам пророка, уж вы мне поверьте. Неподалеку от Кромарти видели транспортный самолет, причем из тех, на каких арабы не летают. Вы все знаете, чьи это суда и самолеты. Нет, они не ИРА принадлежат, совсем не им. И не думайте, что наши друзья-американцы придут нас спасать и вышибут из них дух согласно обязательствам по договору НАТО. Большой бизнес Америки ой как много в нашу страну вложил, а это значит уйма твердой наличности янки. Но есть страна, с которой американцы не захотят связываться, слишком уж она им полезна. Слишком полезна. Речь идет об одной из немногих стран в мире, где рабочие не бастуют.

Улюлюканье, крики «ура», смех.

— И вообще я хочу, чтобы ребята в синем и хаки повскакали с мест, закричали «Ату их!!!» и выполнили свою работу. Мы все знаем, что в городе некая армия мелькает, но с нашей собственной нам частные армии не нужны, спасибо большое. А потому с сего момента эта организация распущена, и любому, кто к ней принадлежит, советуем сдать оружие и патроны в ближайший полицейский участок. А это значит, что мы желаем видеть, чтобы наши бравые бобби вернулись на свое место, как только я слезу с этого пьедестала. Что до строительства на Грейт-Смит-стрит, где когда-то располагалось старое Министерство по делам колоний, а теперь строится новая мечеть, с сего момента конфликт вокруг стройки сугубо профсоюзный. Я вчера обедал с парой наших арабских друзей. К обеду подали барана целиком, и мне отдали глаз, что у них считается большим деликатесом. Вкусно… ну, честно говоря, не слишком. Я убрал его в карман, когда они отвлеклись, он все еще где-то у меня тут… Ну, да не важно. Суть в том, что мечеть, возможно, святое место и все такое, но пока она только кирпичи и известка, она ничем не отличается от супермаркета или публичной уборной, только, разумеется, размером побольше. Когда ее достроят, пусть считают ее святой, сколько душе угодно. А пока, простите, ребята, сказал я, но сами видите, что бывает, когда начинаем делать исключения из правил. Они суть уловили, — право слово, вполне порядочные ребята, — и собираются позволить нам делать все по-своему. Знаю, в последнее время и злые слова выкрикивали, и сколько-то голов пробили, но извинения были принесены и приняты с обеих сторон. Если не верите мне, что все будем делать по-нашему, просто загляните на Грейт-Смит-стрит и сами увидите, что там все путем, никто не задирается.

Надо нам покончить с этими гадостями между разными народами, знаете ли. Честное слово, даже стыдно вам это говорить. Я хочу сказать, будущий мир во всем мире зависит от того, чтобы каждый уважал цвет кожи, веру и что там еще другого. Да, цвет кожи и раса вообще мало что значат. Стоит мне подумать о винегрете в моей собственной семье, у меня голова кругом идет. Шотландцы, немцы, греки и бог знает кто еще. Наверное, будут еще и израильтяне, и арабы, то есть если нам позволят продолжать и производить на свет номинальных глав государства. Но это уж вам решать. Все в ваших руках. Вот что подразумевает великое слово «демократия».

Поэтому, думаю, теперь все будет путем. Сегодня, как мне сказали, заработают телики. Конечно, передачи будут не те, что в «Телегиде», — я никогда его не покупаю, просто включаю и смотрю, что показывают, я все равно на середине засыпаю… И вообще, Би-би-си 1 покажет «Унесенные ветром» без купюр, а это приятный способ заполнить вечер. Конечно, нам нужно чуток электричества, но не сомневаюсь, к ленчу и оно включится. Вот, наверное, и все. Пожалуй, меня ждет выволочка, хотя бог знает от кого, поскольку правительства у нас пока нет. Ну, да не важно…

Один из усатых подошел что-то зашептать. Пока король слушал, его лицо наполнялось мальчишеской радостью. А потом он сообщил своим подданным:

— Свершилось. Я отец. Прекрасный парнишка. Мать и дитя чувствуют себя хорошо. Благослови всех вас Господь!

Он помахал рукой в шерстяной перчатке и слез с постамента. Шофер придержал перед ним дверцу. Лимузин начал пробираться сквозь толпу. Толпа пылко подхватила национальный гимн, который запульсировал из динамиков:

Дай славы победной

Под залпы орудий

Боже, храни…

Пели с отменным ПЯРом (ТР) — Произношением Языка Рабочих (Темзская разновидность). А потом задумались, не вернуться ли к работе.

18

Угодно Его Величеству

— Джонс, — сказал старый Эшторн, председательствуя, как и ранее, в зале суда № 3, — вы уже по меньшей мере раз представали передо мной…

— Самое большее, один, — поправил Бев.

Секретарь суда, громогласный и наглый, рявкнул:

— Придержите язык, Джонс!

Помощница судьи, некрасивая плоскогрудая женщина в буроватой шляпе, похожая на прошлую, но не она, прошептала что-то на ухо старому Эшторну, который кивнул раз, потом другой.

— Сдается, вы так и не поразмыслили достаточно над своими… э-э… заблуждениями. Передо мной докладная записка о непокорности и… э-э… рецидивизме и… э-э… Что это за слово?

— Атавизм, наверное, — предположил Бев. — Узнаю почерк великого мистера Петтигрю.

Старый Эшторн отхаркался, надул щеки, потом сказал:

— Вам дали все шансы. Все! Вы остаетесь, как здесь… э-э… сказано. Что вы на сей раз можете сказать в свое оправдание?

— Ну же, Джонс! — рявкнул секретарь суда. — У нас уйма работы!

— Да, конечно, из-за той забастовки судейских чиновников у вас огромное отставание. Кстати, мои поздравления по случаю вашей последней прибавки. Извините. Так вот, хочу выразить удовлетворение, что на сей раз я предстал здесь не за попытку незавершенной кражи, а за кражу удавшуюся. «Джин Будла», ваша честь, отменный напиток, и я выпил его с огромным удовольствием. Также хотел бы сказать, что не принимаю юрисдикцию этого суда. Британское судопроизводство и все его ветви превратились в легальный инструмент государственного синдикализма. Позвольте добавить…

— Все это уже есть в досье, — сказал старый Эшторн. — И все это не относится… э-э… к делу, если не сказать дерзость.

— Хорошо, тогда я протестую против приговора, который вы теперь вынуждены вынести…

— Вы, сэр, ничего не знаете о приговоре, пока он не будет оглашен. Думаю, вы достаточно высказались.

Помощница судьи что-то ему зашептала.

— Да, совершенно согласен, — кивнул старый Эшторн. — Более чем достаточно. Приговор суда таков: вы будете содержаться в государственном учреждении столько, сколько будет угодно Его Величеству.

— Я знал, каков будет приговор, еще до того, как вы произнесли слова, — отозвался Бев. — Я протестую!

— Уведите! — рявкнул секретарь суда сопровождающему Бева полицейскому.

«Не так уж и плохо получилось», — подумал Бев, пока его везли на север в закрытом фургоне, рядом сидел санитар в белом халате, пристав из службы пробации в сером ехал впереди, рядом с водителем. Уже весна, день рождения Шекспира на носу, он прожил свободным, пусть и грязным, почти всю суровую зиму. Он не сдался на волю сволочей. Да и сейчас, правда ли, его победили? Едва ли, ведь, невзирая на все уговоры и запугивания, он не вернулся в профсоюз. Он может жить свободным в огромной вселенной собственного сознания. Он в точности знал, что его ждет.

— Вот и приехали, — сказал санитар. — ГУ-5, в прошлом замок Перфлит-кастл. Услышишь, как птички поют, увидишь изгороди и всякие там одуванчики.

Двери фургона открылись.

— Считай, тебе чертовски повезло, что ты тут, а не в грязной каталажке.

— Кто угодно волен войти, — откликнулся Бев, — если мыслит здраво.

— Заткни хлебало, — посоветовал пристав из пробации. — Вылезай и топай внутрь.

Санитар в белом халате передал Бева паре в еще более чистых белых халатах. Эти могли похвастаться планшетом с зажимом для бумаг и хмурыми минами. Бева отправили на медосмотр.

— Давай, наклонись хорошенько. Нам надо до самого верху заглянуть. Вот так-то лучше.

Недоедание, тонус мышц ослаблен, затемнения в правом легком, сердце нуждается в наблюдении, зубы ужасные. Очень грязен.

Душевное состояние помытого и облаченного в казенный халат Бева оценивали доктора Шиммель и Килберн, причем Килберн оказалась пергидролизной блондинкой, худой и резкой. Он попытался наделать ошибок в матричном тесте, но его ошибки были настолько логичны, что их сочли правильными.

— Да что с вами такое, приятель? — спросил доктор Шиммель. — Вы могли бы вести здоровую, полноценную жизнь, если бы захотели.

— Знаю. Но это означало бы одобрить безумную, психопатическую трясину философии государства.

— Это недемократично. Безумие определяется неприятием стиля жизни и этоса большинства. Вы провозглашаете безумие на словах и своими действиями.

Оба врача нахмурились над толстым досье, сопровождавшим Бева в его странствиях.

— Что вы намерены со мной делать? — спросил Бев.

Ему не ответили.

— Послушайте, не понимаю, где я ошибся. Я рос в государстве, которое считалось триумфом столетий институционного здравомыслия. Я вижу, как меняется мир. Должен ли я меняться вместе с ним?

Оба поглядели на него с тихим удовлетворением, точно сам этот вопрос всецело подтверждал его безумие.

— Вы часть его, — сказала доктор Килберн. — Ваша ошибка в предположении, что наблюдатель-человек может существовать отдельно от наблюдаемого. Мягко говоря, ваше заблуждение — в сопротивлении переменам.

— Я не стану сопротивляться переменам, которые вернут мир назад к здравости. К принятию справедливости и полезности духовных и эстетических идеалов.

— Да? — подстегнул доктор Шиммель.

— Возьмем британскую конституцию, — сказал Бев. — Я полагаю, что народ должен иметь представительство, как имел его веками. А сейчас у нас верхняя палата, набитая пожизненными пэрами ОК. Палата общин вообще отмерла. Монарх как глава исполнительной власти возглавляет кабинет министров, состоящий из выпускников политического колледжа ОК. Принцип выборности исчез совсем.

— Народ выбирает своих профсоюзных представителей, — возразил доктор Шиммель. — Разве это недостаточно справедливо?

— Нет, поскольку жизнь не сводится к тому, что сегодня сходит за труд. Жизнь — больше, чем справедливая зарплата и все сокращающийся ассортимент скверно изготовленных, бесполезных товаров потребления, на которые эту зарплату можно тратить. Жизнь — это красота, истина, духовные стремления, идеалы, эксцентричность…

— Ага, — хором сказали врачи.

На Бева накатила огромная усталость.

— Так не пойдет, не пойдет, не пойдет, не пойдет, — пробормотал он и, подумав, добавил: — Забудьте. Все равно что обращаться к паре кирпичных стен. Делайте, что нужно. Я в ваших руках.

«Не дай, чтобы им сошло это с рук». Парень с соседней койки, в прошлом профессиональный автор песен, красиво вывел эти слова готическим шрифтом (заглавными и строчными буквами) на картонке, вырезанной из крышки от коробки для рубашек («Рубашки казенные, серые, средний размер, 10 шт.»). С разрешения смотрителя палаты картонку прикрепили скотчем к стене над прикроватной тумбочкой Бева. Никто не осведомился, в чем смысл этих слов, их сочли символом умопомешательства Бева.

Кормили просто и сносно. На просторном участке при заведении проводили матчи по футболу и крикету. Имелась даже библиотека, собранная из книг, ускользнувших от ликвидации, когда государство национализировало старые загородные дома аристократии. Тома проповедей семнадцатого века, «Времена года» Томсона, Поуп, Коупер, «Защита английского народа» Джона Мильтона, ничего после приблизительно 1789 года.

«Не дай, чтобы им сошло это с рук». Не дай, чтобы что кому сошло с рук?

Тут редко интересовались новостями из внешнего мира. Мистер Трешер, некогда диктор на телевидении, склонный в свои последние (буквально) дни на работе к скабрезным ремаркам о зачитываемых новостях, патетично не желал расставаться с профессией и объявлял в дневной комнате о событиях, которые могли быть, а могли и не быть вымышленными:

— Уровень инфляции в Англии достиг пятидесяти пяти процентов в год. Это неофициально заявил на конференции Организации Объединенных Наций в Чикаго экономический советник Всемирного Банка доктор Эрлэнджер. Власти ОКнии отказываются комментировать эти цифры.

Или:

— Национальный профсоюз учащихся общеобразовательных школ достиг полюбовного соглашения с Национальным профсоюзом учителей относительно перевода учителей на роль советников в процессе государственного образования. Помощь учителей в составлении школьной программы более реалистичного содержания, чем преобладало до сих пор, будет охотно принята, сказал на пресс-конференции Тед Соумс, национальный секретарь НПУООШ, но учащиеся ни в коей мере не считают себя обязанными следовать предложенным советам…

— Замолчите уже! — кричал тогда бывший производитель паровых котлов мистер Колдуэлл, поднимая глаза от партии в шашки с мистером Туми, разорившимся сапожником.

— Среди предполагаемых предметов для средней школы можно упомянуть секс-муштру, порнографию смягченного и экстремального характера, комиксы, излагающие историю профсоюза…

— Замолчите, не то я вам, черт побери, вмажу!

Но мистер Колдуэлл боялся мистера Рикорди, худого и болезненного человека, который когда-то владел книжным магазинчиком и про которого говорили, что у него дурной глаз. Мистер Рикорди переводил на него взгляд, и мистер Колдуэлл сглатывал и возвращался к своей медленной партии.

Или:

— Исламизация острова Мэн, или Газира-уль-Рагуль, прошла сравнительно гладко благодаря религиозному пылу Наби Мохамеда Салеха бин Абдулла, в прошлом Джона Бриггса. Протестов против внедрения тотального воздержания от алкогольных напитков следовало ожидать, но научные демонстрации отсутствия алкоголя в пиве «Мэнкс», который давно уже заменили на стимулятор-депрессант «ЛМП», убедили жителей, что никаких тягот им не навязывают.

— Заткнитесь, заткнитесь, не то получите долбаным кулаком по вашей долбаной физии!

Это потому что мистер Рикорди ненадолго вышел.

«Не дай, чтобы им это сошло с рук».

Им это с рук не сойдет, во всяком случае, не будет сходить вечно. Просто не может. Нельзя вечно отбирать, ничего не давая взамен. Бев был готов в любой момент выйти и снова бороться, проповедовать, собирать собственную армию. Это признак душевного расстройства? Но единственный путь на волю — чтобы его забрала семья. А это означало Бесси. Он сумел переправить ей письмо через лондонских агентов арабского шейха, который приходился ему зятем, потенциальным или действительным, или просто человеком, который растлил и, возможно, все еще периодически растлевает его дочь. Полгода спустя он получил открытку, на глянцевой стороне которой красовались верблюды и уличные нищие:

«Мил папка я хорошо телик класс я путем люблю беси».

На второе его письмо последовал такой ответ:

«Дорогой сэр!

Я получил распоряжение сообщить вам, что лицо по имени Элизабет (Бесси) Джонс в резиденции Его высочества не проживает. Надо полагать, вы ошиблись относительно имени или адреса или, возможно, того и другого.

Искренне ваш…

Из Астаны, Голан, 12-го дня месяца Шаабан, в год Хиджры 1364».

Мистер Кумбс, свидетель Иеговы, пытался бежать — и получил недвусмысленное напоминание, что приговорен к «неопределенному сроку» наказательного содержания. Забор был под током высокого напряжения. У заведения имелись собственные генераторы, а потому оставалась надежда, что забастовка забор обезвредит. Мистер Кумбс, крепкий мужчина лет пятидесяти, сильно обгорел. Один санитар сказал, что ему повезло, что у него сильное сердце. Были еще большие собаки, их вой Бев иногда слышал по ночам. Предполагалось, что надзор за заключенным можно доверить этим тварям, если человеческий персонал забастует. У собак пока профсоюза не было. Но у человеческого персонала работенка тут была непыльная, и он не питал желания отказывать в том, что называли эвфемизмом «их труд».

Долгие дни, которые перерастали в месяцы и годы, оживлялись смертями старых пациентов и, очень редко, передачей кое-кого на попечение семей, этому событию неизменно сопутствовало прощальное чаепитие с дополнительным куском пирога для каждого. Новые заключенные приносили вести о внешнем мире, но таких ветеранов, как Бев, новички мало волновали. Однажды объявился не кто иной, как полковник Лоуренс. Его приговорили за непредумышленное убийство. Уволенный из своей армии, он нашел работу государственного переводчика под своим настоящим именем — Чарлз Росс. Выйдя по какой-то причине из себя, он нарушил зарок воздержания, которого держался четверть века, и выпил в пабе, где поссорился с одним персом. Он не намеревался перса убивать, сказал он: череп его жертвы, как выяснилось при вскрытии, был необычайно хрупким. И все равно он очутился тут.

Персы, сказал он, собираются воевать с арабами. Исламский союз распался. Иранцы — арийцы, а арабы — семиты, и кровь — гуще сур Корана. Шах, которого американцы давно уже считали единственным надежным правителем Ближнего Востока, готов к войне: в его распоряжении то, что Пентагон называет ядерным потенциалом. Арабы, никогда не числившиеся среди любимых клиентов американских производителей оружия, окажутся на милости Ирана. Иран приберет к рукам все нефтяные поля Ближнего Востока. Понимая, откуда ветер дует, арабы начали выводить свои мегадоллары из американских банков. В Соединенных Штатах в разгаре банковская паника, мелкие вкладчики выстраиваются в очереди, чтобы снять наличность, и обнаруживают, что их местные банки объявили мораторий. В попытке умерить панику Федеральный резерв печатает слишком много денег, увеличивая — на самом деле удваивая — денежную массу. В Соединенных Штатах слишком много наличных денег. Вдвое больше того, что покрывает соответствующий объем потребительских товаров. Магазины закрываются, их полки опустели, среди экономически грамотных растет сознание того, что инфляция распространяется со скоростью калифорнийского пожара. Остальные валюты реагируют на инфляцию доллара. Стерлинг серебра пошатнулся. Грядет банкротство. Это конец синдикализма? В ОКнии по меньшей мере три с половиной миллиона безработных. О мистере Петтигрю в последнее время ничего не слыхать. Смещен? Пал жертвой покушения? В стране прислушиваются к грузному Большому Тиму Галлуэю, который разглагольствует о единстве рабочих и грешных капиталистах.

Бев взялся преподавать небольшой группке заинтересованных пациентов, давая уроки по истории елизаветинской Англии каждый день после обеда в одной из комнат для отдыха. Потом он начал курс по истории Англии семнадцатого столетия. Казалось разумным двигаться дальше. Учил он по памяти, которая все больше сдавала. Даже ему самому казалось, что он имеет дело с историей другой планеты. Но и он, и его ученики каждый день сбегали в это нереальное прошлое, точно в душную комнату от пронизывающего ветра. Первая мировая война, восстановление экономики, крах Уолл-стрит, рост вооружений, подъем тоталитаризма. Вторая мировая война и последующий период. История начала опасно приближаться к настоящему. Настоящее невозможно было суммировать, настоящему невозможно было подобрать объяснение, настоящее невозможно даже до конца понять. Настоящее походило на большую реку, которая необъяснимо распадалась на огромное число мутных проток и ручьев. Однажды Бев беспомощно сидел перед своим классом: мистер Тайберн, мистер Грешэм, мистер Хукер, мистер Мерлин, мистер Дайли, другие остальные.

— Начнем сначала? — предложил он. — Вернемся к подъему капитализма и снова попробуем отыскать переломный момент, с которого все пошло наперекосяк?

— Думаю, с нас довольно, — ответил мистер Хукер.

Бев кивал и кивал. Тем вечером после ужина он вышел на участок за домом. «Сердце у тебя слабое, береги сердце». Спотыкаясь в неведомой сон-траве, он прошел туда, где над забором под током нависали две узловатые яблони. Долгое время эти деревья давали кислые плоды. Яблони еще какое-то время протянут, и это служило небольшим утешением. Не так давно встала оскверненная политикой луна, чья поэзия потонула в Море Бурь. Бев обратился к ней с какими-то бессмысленными словами.

Но, разумеется, им это сошло с рук, всегда будет сходить. История человечества — это история долгого исхода из Эдемского сада в царство Сна, а по дороге — ничего, кроме пустошей несправедливости. Сон. Дрема. Усни. Он покивал на прощание луне. Потом задрал рубашку и подставил голую грудь ужасающей боли забора под током, на мгновение задумавшись, почему обязательно надо выйти из профсоюза живых, чтобы присоединиться к забастовке мертвых. Тут он почувствовал, как сердце выскочило у него изо рта и покатилось среди падалицы.

ЭПИЛОГ

Интервью

Вы правда думаете, такое может случиться?

Подождем пару лет с ответом. Глупо писать литературное пророчество, которое вы, читатели, очень скоро сможете проверить. Скажем, я просто драматизировал определенные тенденции. В Англии профсоюзы явственно становятся все сильнее и нетерпимее. Но под профсоюзами я понимаю лишь наиболее воинственных профсоюзных деятелей. Как и более зрелищно Оруэлл до меня, за рамками я оставляю здравый смысл и человечность среднего рабочего.

Я американец, и мне кажется абсурдным, что США могут когда-нибудь превратиться в Апатичный Штатовский Синдикат. Профсоюзы никогда не будут терроризировать общество.

Вероятно, нет. Но я экстраполировал то, с чем некогда сам столкнулся в сфере американского шоу-бизнеса. Например, с тиранией профсоюза музыкантов на Бродвее. Трудно предсказывать будущее Соединенных Штатов. Какотопия Синклера Льюиса «Здесь этого не может случиться», пусть и была написана в тридцатых годах, все еще представляется самой убедительной проекцией. По крайней мере она показывает, как диктатура может возникнуть в результате американского демократического процесса, с насквозь проамериканским президентом, как говорится, своего рода квасным Уиллом Роджерсом, привлекательным для филистерского, антиинтеллектуального ядра американского электората. Ядра? Более чем ядра, для всего плода, за вычетом тонкой кожицы либерализма. Мой старый папа говаривал: «Скоро, сынок, не будет хороших книг, кроме Хорошей Книги. Пора длинноволосым интеллигентишкам получить по заслугам», и так далее. Отсюда — сожжение книг, расстрелы учителей-радикалов, цензура прогрессивных газет. На каждый акт репрессий у таких людей находится по цитате из Ветхого Завета и расхожее наплевательское оправдание.

Думаю, самое время оставить пророчества романистам: они фантазируют, но не анализируют по-настоящему тенденции. Будущее, которое они рисуют, не может иметь корней в настоящем, каким мы его знаем.

Верно. Романисты бросили придумывать будущее. Они оставляют это мыслителям из корпоративных «мозговых центров». Сегодня фантасты предпочитают переписывать прошлое, когда история пошла из какой-то точки по иному пути, и на основании такого прошлого создавать альтернативное настоящее, например «Павана» Кейт Роберт и «Операция» Кингсли Эмиса постулируют, что Реформация так и не добралась до англосаксов, что в обоих романах приводит к удушению духа эмпирических исследований, а это означает смерть науки. А потому мы имеем современный мир без электричества и могущественную теократию, правящую из Рима. Развлекает, стимулирует, но всего лишь игры со временем. Мы с вами говорим о том, что пророчества перестали быть сферой писателей. Вопрос в том: лучше ли справляются с этой задачей футурологи бостонского МИТ или другого университета?

Дело не в пророчествах. Профессор Тоффлер говорит, что будущее уже наступило в том смысле, что нам навязываются технологии и образ жизни, которые не принадлежат ни прошлому, ни настоящему. Он говорит, что множество людей переживают шок от соприкосновения с тем, что считают чуждым настоящему. Когда ваше мышление, чувства и, главное, ваша нервная система отвергают те или иные новшества, значит, будущее уже наступило, и вам остается только его догонять. Симптомами этого отрицания выступают истерия или апатия или обе разом. При помощи наркотиков люди стараются заглушить настоящее, которое на самом деле есть будущее, или добровольно изгоняют себя в доиндустриальные культуры. Насилие, безумие, всевозможные неврозы множатся. Мы определяем будущее с точки зрения не временных параметров, а с точки зрения новых стимулов, которые перевозбуждают до маразма. Будущее — сродни невиданному прежде материальному объекту. Оно — как что-то, выброшенное на берег, что туземцы опасливо осматривают и от чего сбегают, но потом возвращаются, ощупывают и этот новый предмет принимают. Так будущее превращается в настоящее. Тогда мы ждем следующего нового материального объекта — с неизбежным синдромом предварительного отрицания.

Но боимся мы, что будущее принесет с собой не новые материальные объекты, а войны и тиранию.

Которые функционируют посредством материальных объектов. В Соединенных Штатах может установиться диктатура — не тирания синдикатов, как в Англии, а старый, добрый оруэлловский Старший Брат?

Если да, то в результате войны.

И действительно будет война? Не мелкая локальная война, какие идут сейчас в среднем по две в год, а по-настоящему крупная, масштаба Второй мировой?

Ваши соотечественники, доктор Винер и доктор Кан, которые у себя в институте Хадсона разрабатывают концепцию того, что произойдет после 2000 года, приводят таблицу, в которой показывается, что порядок смены различных типов войны укладывается в определенную временную модель:

1000–1550 гг. — локальная война — феодальная, династическая;

1550–1648 гг. — тотальная война — религиозная;

1648–1789 гг. — локальная война — колониальная, династическая;

1789–1815 гг. — тотальная война — революционно-националистическая;

1815–1914 гг. — локальная война — колониальная, коммерческая;

1914–1945 гг. — тотальная война — националистическая, идеологическая.

С 1945 года у нас было тридцать с чем-то лет локальных войн, которые велись по различным, зачастую надуманным причинам — территориальным, антиколониальным, идеологическим, каким хотите. Если история действительно следует предложенной модели, период локальных войн не может длиться вечно. Рано или поздно что-то должно снова полыхнуть в мировом масштабе. А ведь стоит вспомнить, что нынешние тридцать лет — самый долгий период, какой современный мир переживал без глобальной войны. Возможно, наши экономические затруднения, например необъяснимая связка рецессии и инфляции, произрастают из того факта, что мы не знаем, как управлять экономикой мирного времени. Военная экономика — иное дело, тут есть опыт и прецеденты. Мне привиделась мальтузианская мировая война, которая ведется неядерным оружием, которая может начаться, когда мировые лидеры осознают, что мощностей по производству продовольствия планеты не хватит, чтобы население планеты прокормить. В такой ситуации вместо голода и беспорядков у нас видимость националистической войны, истинная цель которой уничтожить миллионы или миллиарды людей. Я даже написал книгу, в которой АнГов воюет с КитГовом…

Боже ты мой, это еще что?

Англоговорящий союз и Китайскоговорящий союз. Третья мировая держава — РусГов, и вы знаете, что это. Такая война сводится к локализованным сеансам уничтожения, называемым битвами, в которых мужчины воюют с женщинами. Истинная война полов. А потом трупы увозят на консервные фабрики. Недавняя история с насильственным каннибализмом в Андах доказывает, что человеческое мясо и съедобно, и питательно, невзирая на новые диетические табу, которые заклеймили его ядовитым. Консервированную человечину продают в супермаркетах под маркой «чел», а лучше с китайскими иероглифами на этикетке, — чтобы непонятнее было. Сегодня люди что угодно съедят.

Да будьте же серьезней!

А я по-своему серьезен. Такая война была бы справедливой и полезной. Но миру придется подождать до 3000 года, прежде чем она начнется. Что до новой мировой войны, то она как эмбрион благополучно ждет своего часа во чреве времени, и кто может сказать, что послужит для нее искрой или на сколько она будет разрушительной? Мы уже неоднократно разыгрывали ее в кино и в книгах, а это свидетельствует о том, что какая-то часть нас отчаянно ее хочет. Какую чушь несут писатели и режиссеры, когда говорят, что их ужасные вымыслы должны сыграть роль предостережений. Ни о чем они не предостерегают. Это чистейшей воды воплощение желаний. Кто-то сказал, что война — феномен культуры. Это легитимный способ культуртрегерства, хотя передается обычно не та культура, какую мы ожидаем…

То есть?

Приведу банальный пример. В сороковых годах и позднее Северную Америку и Европу захлестнули популярные латиноамериканские песни и танцы вследствие потребности США превратить Латинскую Америку в «доброго соседа» — мы знаем, как сильны были пронацистские симпатии, скажем, в Аргентине. А это означало, что нам всем пришлось смотреть «Три кабальеро» и фильмы с Кармен Мирандой, танцевать конгу и самбу, петь «Бразилия» и «Доброй ночи». Пример менее тривиальный: американизации Японии и Германии лучше всего можно было добиться за счет военного разгрома этих стран и ограничения их послевоенного промышленного производства мирными товарами. Советская Россия привила разновидность марксистского режима Восточной Европе. Война — самый быстрый способ передать свою культуру, в точности так же как поедание мяса — самый быстрый способ усвоения протеина. Раньше можно было рассматривать войну как экономическую экзогамию, насильственное оплодотворение в большом масштабе — перенесите свое семя и произведите на свет жизнеспособные новые гибриды, избегайте усталого инцеста вечной эндогамии, которая есть скучный плод мира. Величайший военный сюжет всех времен — похищение сабинянок. Война использует международную политику лишь как предлог для удовлетворения глубинной потребности человека, в которой он боится признаться, поскольку ему не нравится увязывать рост качества жизни с убийством.

Третья мировая?

Может начаться где угодно. Будет позиционировать себя как идеологическая война. Будет вестись неядерным оружием. Окончится перемирием, до заключения которого погибнут миллион мужчин и женщин, но крупные города останутся нетронутыми. Пушечное мясо дешево и с каждым днем становится все дешевле. Крупные города содержат ценные артефакты, чья стоимость велика, а потому их лучше не бомбить. Пример тому компьютеры. Мы читали слишком много сценариев следующей войны, кому нужен еще один? А интересует меня сейчас то, как разновидность тоталитаризма может возникнуть в Соединенных Штатах из-за опасений, что враг у ворот. Например, свершившаяся при помощи китайцев коммунистическая революция в Мексике могла бы пошатнуть Армерику, заставить ее искать шпионов, пустить в ход огромные кибернетические и электронные ресурсы, чтобы держать под наблюдением собственных граждан. Затем — расширение полномочий президента, временный роспуск конгресса, цензура, затыкание рта инакомыслящим — и все это во имя безопасности. Нет необходимости в войне, достаточно угрозы войны, и в старом добром оруэлловском духе идея врага, действительного или потенциального, станет средством для оправдания диктатуры. Тут Оруэлл прав. Война необходимый фон для репрессий со стороны государства. Война как ландшафт, погода или обои. Причина не важна, врагом может быть кто угодно. Когда мы думаем о будущей мировой войне, нам вскоре наскучивает вырабатывать конкретные причины, поскольку они могут быть буквально какими угодно. Индия сбрасывает ядерную бомбу на Пакистан. В результате переворота в Восточной Германии сносят Берлинскую стену. Возмущенная влиянием американского капитала и американскими военными базами Канада просит США убраться. Помните, как Вторая мировая война начинается у Герберта Уэллса? В середине тридцатых годов он написал книгу под называнием «Облик грядущего», историю будущего, при том, так уж получается, по большей части абсурдного. Но война у него начинается в 1940 году в «Польском коридоре», что обернулось поразительно точным. Польский еврей ест орех, кусочек застревает у него в дырявом зубе. Он пытается выковырить его пальцем, и молодой нацист воспринимает его гримасы как издевку над своим мундиром. Он стреляет. Еврей умирает. Начинается война. То, что причина столь мелкая, что отправной инцидент такой тривиальный, — разве это не доказательство, что мы хотим войны ради самой войны?

Я родился в 1951-м, но третьего дня я видел яркий сон о Первой мировой. Не о битвах. Я сидел в одном лондонском ресторане, и на настенном календаре был февраль 1918 года. Ресторан был полон, я пил чай, очень слабый чай, за столиком, где болтали две дамы. Одеты они были в стиле времени, который я знал по кинофильмам и фотографиям, — весь декор во сне был удивительно точен. Одна из дам воскликнуда: «Когда же закончится эта ужасная война!» Разумеется, я точно знал когда и едва не сказал: «11 ноября этого года», но успел прикусить язык. Но суть сна не в этом. Суть в том, что я прочувствовал период. Я мог чувствовать запах из подмышек дам, пыль на полу. Светильники как будто принадлежали этому периоду и никакому другому. Когда я думаю о будущем, меня не слишком занимают глобальные явления — тип правительства и так далее. Мне хочется чего-то более бытового, уровня повседневной жизни. Вы понимаете, о чем я?

Прекрасно понимаю. Если сны вам этого не дадут, то романисты и поэты должны по меньшей мере попытаться. Мы сидим в комнате небольшой квартиры в Лондоне. Год за окном 1978-й. Я работал в этой комнате начиная с 1960-го, и она не слишком с тех пор переменилась. Стол и стул — те же самые, и ковер — тот же, хотя, надо признать, когда я его положил, он уже был достаточно потертый. Вполне возможно будет сохранить до 2000 года эту мебель, хотя и не пишущую машинку. Если отбросить возможность полномасштабного пожара или того, что городские планировщики решат снести весь квартал, можно предположить, что все в этой комнате останется как есть. Я, вероятно, умру, но неодушевленные предметы меня переживут. Поэтому мы уже в будущем, понимаете? Возьмемся за другие комнаты. Что еще останется прежним? Телевизор, уверен, до 2000 года заменят, и много раз.

Я видел фотографию, на которой президент Картер и его первая леди смотрят телевизор. Они смотрели три канала разом. Мне пришло в голову, что так и будут смотреть в будущем. Учитывая, сколько в США телеканалов, глупо ограничиваться только одним. Мы учимся делить наше внимание, делать несколько дел за раз. Это станет определяющей переменой в том, как мы реагируем на внешние раздражители.

Но ни в коей мере не изменится уверенность, что домашний телеэкран будет основным источником развлечения и информации. Я бы предсказал смерть широкоэкранных кинотеатров, на смену которым придут широкоэкранные телевизоры. Уже сейчас закрывается все больше и больше газет. Развивается технология подачи трехмерного изображения. Довольно долго она будет дорогой. Такова будет беда значительного числа новшеств — дороговизна. Сомневаюсь, что денег будет хватать на многое. Сомневаюсь, что удастся обуздать инфляцию, даже под конец века. Если только не объявится новый Мейнард Кейнс. Думаю, правительства поднимут акцизы на табак и алкоголь настолько, чтобы они вышли из употребления, и тем самым спасут нас от нас самих, но тогда им придется допустить свободную продажу безобидных стимуляторов и депрессантов. Что-то вроде сомы Олдоса Хаксли…

Что еще вы увидели бы в своем широкоэкранном телевизоре?

Старое кино. По два или три фильма за раз, как вы и предположили, — почему нет? «Касабланку» и «Эмиля Золя» и что-нибудь немое, например «Метрополис» Фрица Ланга. Новому кино не хватает неприкрытого насилия, но при этом оно безнадежно откровенно в том, что касается секса и полового акта. Добавьте сюда дебаты в прессе и ток-шоу о разнице между эротикой и порнографией. А еще новости. Неурядицы в промышленности, инфляция, экономическая помощь другим странам (что означает, что, возможно, надвигается вышеупомянутая тотальная война). Похищения и угоны самолетов группами диссидентов. Микробомбы с огромным разрушительным потенциалом в общественных зданиях. Более дотошные личные досмотры в аэропортах и на входе в кинотеатры и здания вокзалов — да, по сути, повсюду: посягательства на человеческое достоинство во имя человеческой безопасности. Новые нефтяные забастовки, но большая часть нефти в руках арабов. Рост происламской пропаганды. Преподавание ислама в школах как условие получения нефти. Поиски новых энергоносителей. Бензин очень дорог. Перелеты на сверхзвуковых «конкордах» — быстро, но чертовски дорого. Жизнь по большей части работа и телевизор.

А вне дома что?

Старые здания сносят, зато множатся небоскребы. Все города выглядят одинаково, хотя им не хватает обаяния беспутности старого Манхэттена. На улицах мало людей по ночам, учитывая неконтролируемую подростковую преступность. Женщины в брюках и мужчины в килтах — не все, конечно. Ив Сен-Лоран сделал килты дешевыми и популярными, утверждая, что мужчины, в отличие от женщин, анатомически не приспособлены к брюкам.

А каков будет 2000 год на вкус и запах?

Воздух должен стать чище. Счастье, что Америка сознает угрозу загрязнения окружающей среды, в то время как большая часть Европы, особенно Италия, загрязняет воздух, сама о том не зная или не заботясь. В 1951 году Англия пережила ужасный шок, когда смог прикончил не только людей, больных бронхитом, но и экспонаты Смитфилдовской Скотоводческой выставки — племенных коров и быков, которые стоят гораздо больше простых смертных. Такого не должно было повториться, поэтому Лондон превратили в бездымную зону. Теперь лондонским воздухом можно дышать, а такого не было во времена Диккенса, и в Темзу возвращается рыба. Пережив достаточно серьезный шок, мы готовы принять меры. Воздух будущего не будет пахнуть ничем. Увы, и пища не будет иметь какого-либо вкуса, если не считать вкусовых добавок. Постепенный упадок вкуса пищи, который я отмечаю с детства (а я-то помню, какая была еда на вкус в двадцатых), неуклонно продолжается. Человеческое тело станет лучше ухоженным, но будет предаваться удовольствиям меньше, чем сифилитическое тело Ренессанса. Даже удовольствие от секса уменьшилось, поскольку он так доступен. В молодости секс для меня был недостижимой икрой. Теперь он превратился в гамбургер, и есть его позволят десятилетним детям. Эпоха вседозволенности продлится до 2000 года, и кино и журналы станут упорно трудиться, изыскивая новые вариации базовой темы совокупления. Я бы подумал, есть предел. В экономике есть закон убывающей отдачи. Аборты будут дешевы и доступны. Способность бездумно скинуть одноразовый эмбрион хорошо сочетается с доступностью секса — и то и другое свидетельствует о дешевизне человеческой плоти.

Религия?

Христианское экуменическое движение достигнет своего предела, иными словами, католичество превратится в протестантство, а протестантство — в агностицизм. Молодежь по-прежнему будет искать диковинного и мистического — в новых культах и у невероятных проповедников типа Муна. Но ислам не утратит своей суровости. В начале этого века Г. К. Честертон опубликовал роман «Перелетный кабак», в котором нарисовал фантастическое будущее, где над Англией реют звезда и полумесяц, выпивка под запретом, и двое мужчин и собака скитаются по дорогам, катя бочку рома, спасаясь от мусульманской полиции и стараясь сохранить память о крепком спиртном. Я бы сказал, такое вполне может произойти приблизительно к 2100 году. Сверхъестественное чурается сверхвакуума. Со смертью институализированного христианства наступит распространение ислама.

Я бы сказал, более вероятен всеобщий коммунизм.

Разве в умах большинства американцев термин «коммунизм» не выступает неопределенным вербальным противопоставлением — сплошь овертона и никакой базовой ноты? Не позднее, возможно, 2000 года история докажет, что марксистская секвенция ошибочна. Маркс считал, что революция разразится в промышленно развитых странах, где рабочие поднимутся против угнетателей-капиталистов. А ответом на капиталистическое угнетение стала не революция, а синдикализм. Революции происходят в малоразвитых странах, и вполне возможно, что историческая последовательность выглядит как нищета-коммунизм-капитализм. Выбирайте диктатуру по своему вкусу. Я предпочитаю мягкую диктатуру философии потребления. У малоразвитых стран нет выбора. Коммунизм может прийти к власти в Нижней Слобозии, но не в Соединенных Штатах.

Оруэлл писал, что новояз фундаментально важен для ангсоца, что новояз в некотором смысле и есть ангсоц. Разве невозможно, что с учетом развития или разрушения языка мы готовим наше сознание к неспособности совершать рациональный выбор и тем самым расчищаем место для философии диктатуры?

В языке наблюдается мучительная раздвоенность. С одной стороны, научные и технические термины, значение которых точно определено, с другой — мы видим неопределенность и размывание смысла многозначительной болтовни. В американском английском мы видим шизоидную связку сленга и технического жаргона, благодаря которой возникают фразы: «Давай обнулимся до подразумеваемых параметров онтологического… дерьмо… как бишь оно там… ах да… констатации». Я отмечаю тенденции к чистой вербализации, особенно в публичных заявлениях, которые мы обычно считаем лживыми или уклончивыми. Я хочу сказать, утверждение может звучать так, словно имеет смысл, пока сохраняет связную синтаксическую структуру. Слова организованы в какую-то схему, но что значат сами эти слова, не важно.

Например?

Репортер спрашивает президента или члена кабинета министров, будет ли война, а в ответ получает: «Существуют различные параметры осуществимости потенциала, каждый из которых достоин серьезного рассмотрения в контексте следствий из вашего вопроса, Джо. Общая тенденция склонности к забастовке по обеим сторонам гипотетической глобальной дихотомии находится в процессе подробнейшего изучения, но затронутый темпоральный элемент пока, разумеется, невозможно достоверно исчислить. Это достаточный ответ на ваш вопрос, Джо?» И Джо остается только сказать: «Спасибо, сэр». Помимо такого «языка профессиональной уклончивости» налицо усиливающаяся тенденция прибегать в повседневной речи к техническому языку, притом не вполне понятному. Пример тому выражения вроде «значимые отношения», что должно подразумевать интрижку, или «вы чрезмерно реагируете», что, по всей вероятности, означает: «Вы чертовски и ненужно грубы». Затем множество акронимов и сокращений, которые люди употребляют в речи, притом не зная, как они разлагаются на составляющие. Правду сказать, я сам в такое играл, придумав, например, ХАОС.

И что же такое ХАОС?

Хартия аннигиляции организованного социализма, или, если хотите, Хор анафемы онанизма в сексе.

Каким будет английский язык, скажем, в 3000 году?

В фонетическом плане? В плане семантем и морфем? Давайте рассмотрим сперва фонетику. Если помните, существует много форм английского языка, и все они имеют равно респектабельные корни, но по обеим сторонам Атлантики мы принимает своего рода образованную норму — давайте назовем ее «английским диктором». Язык лондонских дикторов не слишком отличается от языка нью-йоркских. Нью-йоркский английский в плане фонетики консервативен: он ближе к английскому «Отцов-основателей» и «Паломника» или шекспировскому английскому. Лондонский английский сделал шаг в сторону изменения гласных. Так вот, я всегда утверждал, что если бы Чосер знал про нестабильность, присущую долгим гласным, то еще в XV веке смог бы предсказать, какой будет речь в XX веке. Например, он бы знал, что слово «mouse» — «мышь», которое он произносил на французский манер, в конечном итоге будет напоминать немецкий вариант. То есть сравнительно несложно предсказать, какие фонетические перемены произойдут в английском языке. Кстати, сомнительно, что фонетические изменения удастся затормозить, зафиксировав произношение через фильмы, кассеты и пленки. Разговорный язык имеет обыкновение идти своим путем. Рискну предсказать, как будут звучать к 3000 году гласные: все они имеют тенденцию сдвигаться к губам, приближаясь к звуку, какой мы издаем в конце слова «lava» и в начале слова «apart». Согласные с XI века изменились мало, и сомневаюсь, что многое изменится за ближайшую тысячу лет, но гласные будут все больше и больше походить друг на друга. Некоторые слова будут отличаться лишь последними согласными. Все это, наверно, звучит легкомысленно, но вы же хотели ощутить будущее…

А как в плане значений?

Вы обратили внимание на один любопытный и довольно трогательный момент в «1984»? Я говорю про склонность к деревенским метафорам и сравнениям, которую Оруэлл передал своим персонажам? О’Брайен говорит об отымании ребенка от материнской груди как о забирании яйца из-под несушки. О трех сверхгосударствах говорится, что они опираются друг на друга, как три скирды на сенокосе. Уинстон и Джулия не сомневаются, что птица, чье пение они слышали, именно дрозд. В этом романе, разворачивающемся в предельно урбанистическом обществе, слишком много сельского. И в языке будет происходить то, что уже происходит, а именно вытеснение сельских и природных реалий, так что названия различных пород деревьев не будут иметь большого значения: вяз, дуб или секвойя будут называться просто «дерево». Все птицы станут «птицей». Цветы — «цветком». Словарный запас будет становиться все более абстрактным, носители такого языка временами будут бунтовать против тенденции все более изобретательным сквернословием, но и бранные слова будут носить общий характер. На смену словам, так сказать, «от природы» возникнет обширный технический словарный запас — слова для обозначения частей холодильника, магнитофона и так далее. Но язык будет оторван от своих корней в плане фундаментального физического опыта. Это будет язык скорее мозга, чем тела.

А как насчет слов вроде «любовь», «честь», «долг», «бог», «верность», «предательство», «ненависть», «бесславие»?

В отсутствие традиционной системы нравственных ценностей крайне сложно будет придать подобным словам какое-либо точное значение. Уже сейчас каждому присовокуплены смутные эмоциональные коннотации, но ничего больше. И тут кроется опасность. Любой диктаторский режим может завладеть этими словами и извлечь выгоду из порождаемой ими эмоциональной реакции, но давать им собственные определения. «Бог — высшее существо. Я — высшее существо. Следовательно, я Бог». — «Да, мужик, но ты же вроде, как сам знаешь, не слишком по части духовности». — «Что ты подразумеваешь под духовностью?» — «Вот ты мне и скажи». — «С удовольствием».

Кестлер писал, что мы можем избавиться от национальной вражды, основанной на международных недопониманиях, только при наличии мирового языка. Такой язык возможен?

У нас уже есть мировой вспомогательный язык — английский. Это язык коммерции и воздушных сообщений. В тридцатых годах Огден и Ричардс создали усеченную разновидность английского, ограниченного приблизительно 850 словами, которую назвали «базовый английский». Британское правительство купило на него права, и как раз в этом Оруэлл увидел возможность ясного, простого и ортодоксального языка, который будет навязан народу государством. Внедрение своего рода «базового английского» во всех странах мира как второго языка, которому обязательно обучают в школах, допустимо. Но никогда нельзя позволить, чтобы он подменил собой основной язык.

Может ли правительство указывать нам, какие слова употреблять, а какие нет? Как в новоязе?

Нам, несомненно, уже указывают, какие слова не употреблять. Причем не столько правительство, сколько группы влияния, которые воздействуют на правительство. Не сомневаюсь, что рано или поздно в Великобритании будет принят Акт о языковых ограничениях. Определенные расистские термины, такие, как «япошка», «гомик» или, хуже всего, «ниггер», уже табуированы, как некогда были табуированы ругательства из трех букв. Следующим шагом будет официально объявить их вне закона. Движение в защиту прав секс-меньшинств (которому следовало бы помешать, силой закона, если потребуется, превращать замечательное староанглийское слово «gay» — «веселый» — в нечто манерное и совершенно произвольное) потребует, чтобы такие выражения, как «педик», «гомик» или «гомесек», объявили вне закона. Даже есть «голубцы» может оказаться противозаконным, если только не будете называть блюдо фаршем в капустном листе. Далее Движение за права женщин может потребовать переориентации личных местоимений, чтобы «он» и «его» использовалось для обоих полов и вообще общее выражение «человек» должно быть заменено каким-нибудь сфабрикованным чудовищем вроде «мужежен» или, еще лучше, «женомуж». Права женомужа. Филологи этого движения, вполне возможно, присовокупят ко всем словам окончания женского рода или даже уничтожат ряд слов. Мы движемся в сторону все большего ограничения не только в поступках, но и в речи, но лишь очень немногие эти ограничения внедряются из жажды централизованного контроля, как у Старшего Брата. Они — следствие того, что, наверное, следует окрестить демократизацией.

Значит, перед нами аномалия: подверженные давлению правительства сознают, насколько слабы, и при этом ограничивают свободы?

Правительства западных стран — и вскоре это может стать верным и для правительств стран советского блока — больше заботит сбор налогов с граждан, чем политическая ортодоксальность. Фискальная тирания — не самая худшая из существующих, но достаточно мерзкая и станет только хуже.

Она применима только к людям с деньгами, а большая часть населения Земли слишком мало зарабатывает, чтобы облагаться налогом. И вообще не лучше ли перестать зацикливаться на будущем Запада, размышляя, будет ли тогда больше свободы или меньше, и сосредоточиться на будущем планеты?

Это уже чересчур. Как сказал Вольтер, нам надо возделывать свои Геспериды.

Геспериды?

Сады Запада. Прогресс возникает не в результате раздела и разжижения, когда все становятся одинаково бедными.

Вы пессимистично смотрите на человека или женомужа?

Человек пережил первые тридцать три года эры атомной бомбы. Он переживет и новые ужасы, которые его ожидают. Он на удивление изобретателен.

А если не переживет?

Всегда остается Жизнь. Помните слова Лилит в конце «Назад к Мафусаилу» Бернарда Шоу? А я помню:

«Бесконечна только жизнь, и хотя мириады ее звездных дворцов покамест необитаемы, а другие мириады и вовсе не построены, хотя необозримые ее владения все еще безотрадно пустынны, будет день, и семя мое утвердится в них, подчинив себе материю до последнего предела. А что за этим пределом — этого не различает даже взор Лилит. Довольно и того, что за ним что-то есть».

Вот во что я верю — в разум, в свободный разум, старающийся постичь не только себя, но и внешний мир, и к черту мелких людишек, которые пытаются перекрыть кислород любознательности и талдычат, дескать, государство превыше всего и ни у кого нет права слушать Бетховена, пока третий мир голодает.

Вы арестованы.

Прошу прощения?

Вы арестованы.

Вы шутите, да, шутите. Я каким-то образом понял, что вы шутите.

Но на мгновение подумали, что я серьезен?

Да, помоги мне Боже, подумал. Вы думаете, даже право на свободу речи может быть усыпляющей уловкой Старшего Брата? Вы думаете, он действительно за нами наблюдает? Что он публичная маска какого-нибудь промышленного картеля, эдакого международного спрута и объявится, когда мы меньше всего его ожидаем?

Нам надо быть начеку.

С этим я согласен.

Монако, 1978 г.

Примечания

1

Плакат, появившийся в Москве в годы первой пятилетки, подразумевающий, что дело может быть сделано за четыре года, если рабочие подналягут.

2

Здесь и далее цитаты из «1984» Джорджа Оруэлла даны в переводе В. Голышева.

3

Нелогичное заключение, не следующее из посылок (лат.). — Здесь и далее примеч. пер.

4

Персонаж комиксов и мультфильмов, впервые появившийся в 1958 г.

5

Положение вещей (фр.).

6

Наших дней (фр.).

7

У. Шекспир. Укрощение строптивой. Перевод П. Гнедича.

8

Настоящее имя писателя.

9

Точное время написания романа неизвестно, впервые опубликован в 1924 г., написан, вероятно, в 1920-м.

10

Незаинтересованного действия (фр.).

11

Под «Уолден Один», вероятно, подразумевается идеальная община, описанная Торо.

12

Вероятно, какая-то ошибка: во время Гражданской войны в Испании Кестлер был арестован, наоборот, франкистами.

13

Тише едешь — дальше будешь (лат.).

14

Всемирный гимн студентов «Возрадуемся, пока молоды».

15

Официальное название Австралии.

16

Парламентские партийные организаторы.

17

Неприятности (афр.).

18

Незаинтересованное деяние (фр.).

19

Имеется в виду роман «Путь наверх» Джона Брейна.

20

Евангелие от Матфея, 20:13.

21

Величественно.

22

Дом XVII в. в деревне Беруош, Восточный Сассекс, где с 1902 г. до смерти в 1936 г. жил Р. Киплинг.

23

Сквозной персонаж-рассказчик одноименного цикла сказок Р. Киплинга.

24

Английский портретист XVIII в.

25

Группа дорсетских рабочих, арестованных и осужденных в XIX в. за создание общества взаимопомощи.

26

Данте А. Божественная комедия. Песнь 26, 118–120. Пер. Д. Мина.

27

Район в Восточном Лондоне.

28

Отсылает к афоризму историка и ученого XVI в. Уильяма Кэмдена: «Между стременем и землей, милосердия просил я, милосердие обрел», в котором речь идет о страхе католиков перед тем, что внезапная смерть не позволит им получить отпущение грехов.

29

Р. Киплинг. Томми Аткинс. Пер. В. Бетаки.

30

Из патриотической песни «Клянусь тебе, моя страна…» (1921) сэра Сесила Райса на музыку Густава Хойста.

31

Пер. В. Богораза.

32

Улица в Лондоне, где расположены ателье дорогой мужской одежды.

33

Месяц, следующий в мусульманском календаре за Рамаданом и начинающийся с праздника разговения Ураз-байрама.

34

Деяния кровавые (лат.).

Content

Энтони Бёрджесс
.
1985

...

...

...

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ 1984

Вопрос-ответ

Цели

1948: Интервью со стариком

Размышления об ангсоце

Какотопия (Страна зла)

Государство и сверхгосударство: дискуссия

Дети Бакунина

Заводные апельсины

Смерть любви

ЧАСТЬ ВТОРАЯ 1985

1 Рождественский костер

2 Бравый ОК

3 Ты был по телику

4 Отщепенец

5 Культура и анархия

6 Свободные британцы

7 Сцапали

8 Приговор суда

9 Демонстрация силы

10 Два мира

11 Всплеск инакомыслия

12 Сжатый кулак рабочего

13 Изъян в системе

14 Превыше всех благ земных

15 Большой почитатель англичанок

16 Дневник Всеобщей забастовки

17 Его Величество

18 Угодно Его Величеству

ЭПИЛОГ Интервью

Примечания