Джойс Бренда

Капитуляция

Джойс Бренда. Капитуляция: Роман: Пер. с англ. А. А. Бузиной. -

М.: ЗАО Издательство «Центрполиграф», 2014. - 443 с. -

Оригинал: Brenda JOYCE «Surrender»,

ISBN 978-5-227-05311-4

Бренда Джойс

Капитуляция

Посвящается Трейсеру и Трише Джильсон

— спасибо за то, что сделали мой мир

лошадей столь восхитительным!

Пролог

Брест, Франция

5 августа 1791 года

Дочь плакала не переставая. Эвелин прижимала её к груди, тихонько уговаривая успокоиться, а карета всё мчалась сквозь тьму… Дорога была отвратительная, в безумной скачке экипаж то кренился, преодолевая ямы, то подпрыгивал на ухабах. Если бы только Эме заснула! Эвелин опасалась преследования и того, что плач дочери вызовет подозрение и привлечет к ним ненужное внимание, пусть даже им и удалось успешно бежать из Парижа.

Но Эме была напугана, потому что её мать дрожала от страха. Дети тонко чувствуют переживания родителей. Эвелин боялась за дочь, Эме была для неё дороже всех сокровищ, она пожертвовала бы собой ради её спасения.

А что, если Анри умрет?…

Эвелин д’Орсе крепче обняла свою четырехлетнюю малышку. Они сидели в передней части кареты с управлявшим лошадьми Лораном, камердинером супруга Эвелин, теперь ставшего мастером на все руки. Её мужа в бессознательном состоянии поместили на заднее сиденье, и он оказался зажат между женой Лорана, Аделаидой, и камеристкой Эвелин, Бетт. Эвелин оглянулась, и сердце кольнула тревога. Анри по-прежнему был смертельно бледен.

Состояние здоровья Анри начало ухудшаться спустя некоторое время после рождения Эме. Помимо прочих хворей, у него открылась чахотка.

Выдержит ли его сердце эту безумную скачку? А потом надо будет ещё пересечь Ла-Манш. Эвелин понимала, что мужу отчаянно требуется врач, но им нельзя было терять ни минуты.

Но если они смогут выбраться из Франции и оказаться в Великобритании, то будут в безопасности.

— Далеко ещё? — прошептала Эвелин.

К счастью, Эме перестала плакать и наконец-то заснула.

— Думаю, мы почти добрались, — ответил Лоран.

Они говорили по-французски. Эвелин была англичанкой, но свободно владела французским языком ещё до того, как познакомилась с графом д’Орсе, почти сразу став его юной невестой.

Взмыленные лошади тяжело дышали. К счастью, ехать оставалось совсем недолго — или, по крайней мере, так думал Лоран. Вот-вот должна была забрезжить заря. На рассвете им предстояло пуститься в плавание с бельгийским контрабандистом, который уже должен поджидать их.

— А мы не опоздаем? — спросила Эвелин всё так же тихо.

— Полагаю, у нас будет в запасе час, — ответил Лоран, — не больше.

Он бросил на неё быстрый многозначительный взгляд.

Эвелин знала, о чём думал сейчас Лоран, — они все думали об этом. Как же трудно было покидать Париж! Они понимали, что наверняка никогда уже не вернутся, даже в свой загородный дом в долине Луары. Чтобы уцелеть, им следовало бежать из Франции. Их жизнь была в опасности.

Эме крепко спала. Эвелин погладила её по мягким темным волосам, из последних сил борясь с подступающими рыданиями.

Она снова оглянулась на своего немолодого мужа. С тех пор как Эвелин познакомилась с Анри и вышла за него замуж, её жизнь была похожа на сказку. Эвелин была сиротой без гроша в кармане, существовавшей исключительно благодаря милости своих тети и дяди, теперь же она именовалась графиней д’Орсе.

Муж был самым близким, самым дорогим её другом и отцом её дочери. Эвелин была бесконечно благодарна Анри за всё, что он для неё сделал, и за всё, что собирался сделать для Эме…

Как же она за него тревожилась! Состояние Анри было плачевным. Но он сумел выдержать побег из Парижа, да ещё и настоял на том, чтобы они ни в коем случае нигде не задерживались. Месяц назад их соседа бросили в тюрьму, обвинив в преступлениях против государства. Виконт Леклер точно не совершил никаких преступлений — Эвелин нисколько не сомневалась в этом. Но он был аристократом…

Обычно Эвелин с Анри жили в его родовом поместье в долине Луары. Но каждую весну Анри собирал семью, и они отправлялись на несколько месяцев в Париж, чтобы наслаждаться театрами, походами по магазинам и зваными ужинами. Эвелин влюбилась в Париж с первого взгляда, как только попала в этот город, это случилось ещё до революции. Но город, который Эвелин когда-то любила, уже не существовал, и, если бы они с мужем вовремя осознали, каким опасным стал Париж, никогда больше сюда бы не приехали.

По улицам столицы слонялись целые толпы безработных чернорабочих и бывших фермеров в поисках жертвы для отмщения за свою тяжелую жизнь — любому, владевшему хоть чем-нибудь. Прогулки по Елисейским Полям, езда верхом в парке отныне были просто немыслимы. Не было больше званых ужинов, в театрах не давали блистательных опер. Да и магазины, обслуживавшие аристократию, давным-давно закрылись.

То, что муж Эвелин состоял в родстве с королевой, никогда не было тайной. Но один знакомый шляпник вдруг осознал, что именно означает эта родственная связь, и жизнь семьи графа д’Орсе внезапно и кардинально изменилась. Лавочники, пекари, проститутки, санкюлоты [1] и даже национальные гвардейцы следили за Эвелин и её семьей в их городском доме.

Каждый раз, открывая дверь, можно было увидеть снаружи очередного наблюдателя, стоящего на посту. Стоило Эвелин выйти из дому, как за ней тут же отправлялись по пятам. Покидать пределы дома стало слишком рискованно. Все говорило о том, что их подозревали в государственных преступлениях. И тут арестовали Леклера.

— Ваше время ещё придет, — злобно бросил Эвелин прохожий, когда её соседа уводили в кандалах.

И Эвелин стала бояться выходить из дому. С этого момента они сами стали заключенными, правда пока ещё в своем собственном доме. Эвелин постепенно утвердилась в мысли, что им не позволят просто так уехать из города. А потом к Анри пожаловали два французских офицера. Эвелин пришла в ужас, решив, что они собираются арестовать мужа. Но вместо этого они предупредили Анри, что он не должен покидать город до тех пор, пока не получит соответствующее разрешение, подчеркнув, что Эме обязана оставаться в Париже с родителями. И то, что они упомянули об этом, — то, что им вообще известно о существовании Эме, — привело Эвелин и Анри в неописуемую панику. Они сразу же стали планировать побег.

Именно Анри предложил последовать примеру тысяч эмигрантов, бегущих сейчас из Франции в Великобританию. Эвелин родилась и выросла в Корнуолле, поэтому с восторгом встретила новость о возвращении на родину. Она скучала по скалистым берегам Корнуолла, пустынным болотам, метелям, резким, прямолинейным и трудолюбивым соотечественникам. Она тосковала и по традиционным чаепитиям в ближайшем деревенском трактире, а ещё по безудержным веселым празднествам, случавшимся, когда очередной контрабандист благополучно возвращался домой со своим ценным грузом. Жизнь в Корнуолле была нелегкой и даже суровой, но в ней случались и радостные дни. Разумеется, семья наверняка поселилась бы в Лондоне, который Эвелин тоже любила всей душой.

Она не могла представить страны лучше, безопаснее Великобритании для того, чтобы вырастить свою дочь.

Эме была достойна всего самого лучшего. И уж точно она родилась не для того, чтобы стать очередной невинной жертвой этой ужасной революции!

Но сначала им нужно было добраться из Бреста к судну контрабандиста, а потом переправиться через Ла-Манш. И Анри должен выжить.

Эвелин задрожала, ощутив, как её захлестывает нарастающая волна паники. Анри нужен врач, и Эвелин размышляла над тем, чтобы отложить побег и позаботиться о муже. Она и представить себе не могла, что будет делать, если Анри умрет. Но ещё Эвелин твердо знала: супруг хочет, чтобы они с Эме благополучно покинули страну. В конечном счёте, на первом месте должны стоять интересы дочери.

— Он не пришел в себя? Есть признаки улучшения? — спросила служанок Эвелин, обернувшись через плечо.

— Нет, графиня, — прошептала Аделаида. — Графу нужен врач, и как можно скорее!

Если они задержатся, чтобы оказать помощь Анри, то наверняка останутся в Бресте ещё на один день, а то и дольше. Через несколько часов или, по крайней мере, к сегодняшнему вечеру их исчезновение из Парижа заметят. И тогда за ними, вероятнее всего, пустятся в погоню. Точно этого не мог знать никто, но им запретили покидать город, а они ослушались этого приказа. В случае погони преследователи проверят два самых очевидных для бегства порта — Брест и Гавр, откуда чаще всего отплывали спасавшиеся из Франции.

Что ж, выбора всё равно не было. Эвелин сердито сжала кулаки. Она не привыкла принимать решения, особенно такие важные, но через какой-то час или два они могут оказаться в море, в полной безопасности и вне досягаемости их французских преследователей, если, конечно, не задержатся в дороге.

Между тем они уже достигли окраин Бреста и теперь мчались мимо многочисленных маленьких домов. Эвелин с Лораном мрачно переглянулись.

Вскоре в воздухе стал отчетливо ощущаться соленый привкус. Они въехали в посыпанный гравием внутренний двор трактира, находившегося всего в трех кварталах от доков. По ночному небу стремительно неслись облака, то погружая всё вокруг в темноту, то открывая взору сияющую луну. Ненадолго передав дочь Бетт, Эвелин вышла из экипажа и почувствовала, как сковавшее тело напряжение усилилось. Трактир, похоже, был полон народу — из общей комнаты доносились громкие голоса. Вероятно, это даже к лучшему — при таком количестве посетителей никто не обратит на них внимания.

Эвелин со спящей на руках Эме осталась ждать Лорана, вошедшего в трактир, чтобы позвать на помощь хозяина. На графине д’Орсе были надеты одно из платьев Бетт и темный плащ с капюшоном, который прежде носила другая служанка. Анри тоже был одет как простолюдин.

Наконец-то появились Лоран и хозяин трактира. Когда последний подошел ближе, Эвелин натянула на голову капюшон — её внешность была слишком яркой, чтобы остаться незамеченной. Лоран с владельцем трактира вытащили Анри из кареты и внесли его в помещение через боковой вход. Держа на руках Эме, Эвелин направилась следом вместе с Аделаидой и Бетт. Они быстро поднялись по лестнице.

Эвелин закрыла дверь за двумя своими служанками, осмелившись вздохнуть с некоторым облегчением, но всё ещё боясь снять капюшон. Она одними глазами дала понять Аделаиде, что стоит ограничиться светом единственной свечи.

Если их исчезновение успели заметить, французские власти наверняка уже выдали ордера на их арест. В этих документах обязательно указали описание их внешности, и теперь преследователи будут искать четырехлетнюю девочку с темными волосами и голубыми глазами, седого и пожилого аристократа среднего роста и молодую женщину двадцати одного года, темноволосую, голубоглазую и белокожую, необычайной красоты.

Эвелин боялась, что слишком привлекает к себе внимание. Её внешность была чересчур заметной, и не только потому, что Эвелин была намного моложе своего мужа.

Когда она впервые приехала в Париж шестнадцатилетней невестой, её провозгласили первой красавицей города. Сама Эвелин едва ли так считала, но, конечно, понимала, что обладает незаурядной внешностью, и, значит, её нетрудно будет опознать.

Анри с комфортом устроили на одной кровати, Эме положили на другую. Отойдя в сторону, Лоран и хозяин трактира стали о чём-то приглушенно переговариваться. Эвелин отметила, что оба выглядели мрачными, но, так или иначе, ситуация требовала немедленного решения. Эвелин улыбнулась Бетт, которая чуть не плакала от страха. Бетт предоставили выбор, она могла отправиться к своей семье в окрестности реки Луары. Но служанка решила ехать с ними, опасаясь, что её выследят, схватят и будут допрашивать, если она вовремя не скроется.

— Все будет хорошо, — мягко сказала Эвелин в надежде успокоить Бетт. Они были одного возраста, но Эвелин вдруг почувствовала себя намного старше. — Совсем скоро мы будем на корабле, направляющемся в Англию.

— Благодарю вас, миледи, — прошептала Бетт, усаживаясь радом с Эме.

Еще раз улыбнувшись, Эвелин подошла к Анри. Она взяла мужа за руку и поцеловала его в висок. Анри по-прежнему был без сознания. Эвелин с ужасом думала о том, что муж может умереть. Она даже вообразить не могла потери столь дорогого друга. К тому же она прекрасно понимала, как сильно зависит от него.

Эвелин очень сомневалась, что тетя и дядя будут рады снова принять её у себя в доме, если возникнет такая необходимость. Но в любом случае этот вариант был последней надеждой на спасение.

Хозяин трактира ушел, и Эвелин бросилась к Лорану, который явно был чем-то ошеломлен.

— Что случилось? — спросила она, чувствуя, как цепенеет от страха.

— Капитан Холстейттер покинул Брест.

— Что? — в ужасе вскричала Эвелин. — Вы, должно быть, ошибаетесь. Сегодня — пятое августа. Мы прибыли вовремя. Почти рассвет. Через какой-то час он заберет нас с собой в Фалмут — мы ведь заранее заплатили ему половину вознаграждения!

Лоран был белым как полотно.

— Ему случайно попался очень ценный груз, и он отплыл.

Эвелин была потрясена. Они не могут задерживаться в Бресте: это слишком опасно!

— В гавани стоят корабли трех британских контрабандистов, — заметил Лоран, прерывая её мысли.

Но они ведь не зря выбрали бельгийца, чтобы добраться до Англии, на то была веская причина.

— Британские контрабандисты, как правило, французские шпионы! — взволнованно бросила Эвелин.

— Если мы хотим немедленно отплыть, у нас нет другого выхода, кроме как обратиться к одному из них, в противном случае нам остается ждать здесь, пока не удастся придумать что-нибудь другое.

У неё раскалывалась голова. Как же так вышло, что она должна принимать самое важное решение в их жизни? За все решения обычно отвечал Анри! И по тому, как смотрел на неё Лоран, Эвелин понимала, что он думал о том же: оставаться в городе небезопасно. Эвелин обернулась и взглянула на Эме. Сердце екнуло от ужаса.

— Мы отплывем на рассвете, как и планировали, — резко постановила она, не в силах унять оглушительно колотившееся сердце. — Я позабочусь об этом!

Дрожа, Эвелин повернулась и бросилась к стоявшему у кровати саквояжу. Они сбежали из Парижа, прихватив кое-какие ценности. Эвелин выхватила из саквояжа пачку ассигнаций, этих денег революции, а потом, повинуясь интуиции, извлекла оттуда роскошное колье из рубинов и бриллиантов. Оно принадлежало семье мужа на протяжении многих лет. Эвелин спрятала деньги и украшение в лиф своего корсета.

Лоран посоветовал:

— Если вы решили обратиться к одному из англичан, месье Жиго, хозяин трактира, посоветовал разыскать судно под названием «Морской волк».

Обернувшись, Эвелин поперхнулась истерическим смехом. Неужели она действительно собирается встретиться с опасным контрабандистом — на заре, ещё в потемках, в незнакомом городе, в то время как её муж находится при смерти, — чтобы умолять незнакомого человека о помощи?

— У этого контрабандиста самый быстроходный корабль, и, говорят, он может удрать сразу от двух флотов. Пятьдесят тонн, черные паруса — это самое большое из контрабандистских судов, стоящих в гавани.

Эвелин вздрогнула, мрачно кивая. Хорошенькое дельце — «Морской волк»… черные паруса…

— Как мне добраться до доков?

— Они находятся в трех кварталах от трактира, — ответил Лоран. — Думаю, мне стоит пойти с вами.

Это было заманчивое предложение, но что, если кто-нибудь обнаружит близких в её отсутствие, если кто-нибудь поймет, кто такой Анри?

— Я хочу, чтобы вы остались здесь и ценой своей жизни охраняли графа и Эме. Пожалуйста, — добавила Эвелин, и её с новой силой захлестнула сокрушительная волна отчаяния.

Лоран кивнул и проводил её до двери.

— Этого контрабандиста зовут Джек Грейстоун.

Эвелин хотелось плакать. Но, разумеется, она никогда не позволила бы себе подобной слабости. Накинув на голову капюшон, она бросила взгляд на спящую дочь.

Эвелин решила, что обязательно разыщет этого Грейстоуна и убедит его переправить их через Ла-Манш, потому что от этого зависело будущее Эме.

Она поспешно вышла из комнаты, но задержалась снаружи, чтобы послушать, как Лоран задвинет засов по другую сторону двери, а потом бросилась по узкому темному коридору. Лишь одна тонкая свеча горела в настенном подсвечнике в другом конце коридора, над лестницей.

Спотыкаясь, Эвелин стремительно одолела единственный пролет, думая об Эме, Анри и контрабандисте на судне под названием «Морской волк».

Лестничная площадка внизу вела в холл трактира, справа от Эвелин оказалась общая комната. В ней сидели с дюжину мужчин, они что-то громогласно обсуждали, потягивая спиртное. Эвелин помчалась на улицу, надеясь, что никто её не заметил.

Облака неслись по небу, то закрывая луну, то позволяя ей свободно лить свой свет. На улице горел лишь один фонарь. Эвелин пробежала квартал и никого не встретила. Облегченно вздохнув, она оглянулась через плечо, и её сердце замерло.

Позади неё четко вырисовывались две темные фигуры.

Она снова пустилась бежать, глядя на маячившие впереди на фоне неба несколько мачт с закрепленными на них светлыми парусами. Ещё раз, оглянувшись через плечо, Эвелин увидела, что мужчины тоже побежали, — совершенно очевидно, они преследовали её.

— Остановитесь! — по-французски крикнул один из мужчин, смеясь. — Ну что вы так испугались? Мы лишь хотим поговорить с вами!

Страх захлестнул её. Эвелин подхватила юбки и понеслась к докам, которые теперь оказались прямо перед ней. И тут же увидела, как на борт одного из кораблей втаскивают груз, — огромную бочку подняли с помощью лебедки и направили к палубе судна с черным корпусом и черными парусами.

Пятеро мужчин, стоявших на палубе, потянулись к бочке, как только её опустили.

Эвелин поняла, что нашла «Морского волка».

Она остановилась отдышаться. Двое мужчин на берегу управляли лебедкой. Третий стоял чуть поодаль, наблюдая за их действиями. Лунные блики играли на его светлых волосах.

И вдруг Эвелин схватили сзади.

— Мы просто хотим поговорить с вами, сказали ей по-французски.

Она резко обернулась и увидела двух мужчин, которые преследовали её. Незнакомцы были примерно её возраста, чумазые, растрепанные и бедно одетые — вероятно, крестьяне или бандиты.

— Отпустите меня, — попросила Эвелин на безупречном французском.

— Леди! Леди, одетая как служанка! — удивился первый мужчина, и из его тона тут же исчезли игривые нотки. Теперь в его голосе сквозила настороженность.

Слишком поздно Эвелин осознала, что оказалась в ещё большей опасности, чем мгновение назад, когда ей грозили навязчивые приставания. Эти типы могли вот-вот разоблачить её, узнав в ней аристократку и, возможно, графиню д’Орсе. Но прежде, чем она успела ответить, незнакомый голос очень тихо по-английски произнес:

— Выполните просьбу леди.

Злоумышленники обернулись. В этот самый момент облака словно расступились и луна осветила ночь. Эвелин взглянула в холодные как лед серые глаза своего спасителя и застыла на месте.

Этот человек излучал опасность. Его взгляд казался безучастным и твердым. Мужчина был высоким, с золотистыми волосами. За его поясом Эвелин заметила кинжал и пистолет. Безусловно, незнакомец был из числа тех, кому лучше не попадаться на пути.

Пробежав по лицу Эвелин холодным взглядом, человек сфокусировал свое внимание на двух неряшливых субъектах и повторил свой строгий приказ, на сей раз по-французски:

— Выполните просьбу леди.

Ее тут же освободили, оба типа развернулись и поспешили прочь. Эвелин жадно втянула воздух ртом и снова взглянула на высокого англичанина. Этот человек действительно мог быть опасным, но он только что спас её — и вполне мог оказаться Джеком Грейстоуном.

— Благодарю вас.

Его прямой пристальный взгляд не дрогнул. Чуть помедлив, мужчина произнес:

— Не за что. Вы — англичанка.

Их взгляды встретились, и Эвелин облизнула пересохшие от волнения губы.

— Да. Я ищу Джека Грейстоуна.

Выражение его глаз не изменилось.

— Если он и в порту, мне об этом ничего не известно. Что вы от него хотите?

Ее сердце кольнула тревога — этот внушительный человек, окутанный ореолом властности и непринужденной силы, был, несомненно, контрабандистом. Кто ещё мог следить за тем, как на борт черного судна поднимали груз?

— Мне посоветовали обратиться к нему. Я в отчаянии, сэр.

Мужчина иронично скривил рот, но в холодных глазах не мелькнуло ни тени веселости.

— Вы пытаетесь вернуться на родину?

Эвелин кивнула, всё ещё не отрывая от него взгляда.

— Мы договорились, что отплывем на рассвете. Но наши планы сорвались. Мне сказали, что Грейстоун — здесь. Порекомендовали разыскать его. Я не могу оставаться в городе, сэр.

— Мы?

Она обхватила себя руками за плечи, всё ещё беспомощно цепляясь за его взгляд.

— Мой муж и моя дочь, сэр, а ещё с нами трое друзей.

— И кто же сообщил вам эту информацию?

— Месье Жиго из гостиницы «Абеляр».

— Пойдемте со мной, — резко бросил мужчина, поворачиваясь к ней спиной.

Эвелин замялась, когда он направился к судну. Мысли метались в голове. Она не знала, был ли этот незнакомец Грейстоуном, и сомневалась в том, что идти за ним безопасно. Но он уже направился к кораблю с черными парусами.

Мужчина на ходу оглянулся. И пожал плечами, ясно давая понять, что ему совершенно безразлично, идет она следом или нет.

Выбора не было. Или он сам был Грейстоуном, или собирался привести её к нему. Эвелин побежала за незнакомцем вверх по трапу. Не глядя на неё, он стремительно зашагал по палубе, и Эвелин бросилась вперед, чтобы не отстать от него. Пятеро матросов, загружавших на борт бочку, разом обернулись и с откровенным любопытством воззрились на Эвелин.

Капюшон соскользнул с её головы. Эвелин снова натянула его, а властный мужчина тем временем подошел к каюте, открыл дверь и скрылся внутри. Эвелин в нерешительности остановилась. Она только что заметила пушки, расположенные по бокам корабля. В детстве ей доводилось видеть суда контрабандистов; этот корабль был явно готов вступить в сражение.

Вне себя от страха, Эвелин всё же приняла решение. И последовала за мужчиной в каюту.

Он зажигал фонари, не поднимая взгляда, сказал:

— Закройте дверь.

Теперь Эвелин оказалась один на один с совершенно незнакомым человеком. Отбросив тревогу, она выполнила его просьбу. И, почти не дыша, медленно повернулась к нему.

Он стоял у огромного письменного стола, заваленного морскими картами. Какое-то мгновение Эвелин видела перед собой лишь высокого, широкоплечего мужчину с золотистыми волосами, небрежно заплетенными в косу.

Эвелин не сразу сообразила, что незнакомец тоже пристально смотрит на неё.

Дрожа всем телом, она втянула воздух ртом. Несмотря на отчаянную тревогу, Эвелин отметила необычайную привлекательность этого человека — его отличала мужественная красота. Его глаза были серыми, черты — правильными, скулы — высокими и резко очерченными. Широко распахнутый ворот его белой батистовой рубашки обнажал шею, на которой мерцал золотой крест.

На мужчине были надеты замшевые бриджи и ботфорты, позволявшие Эвелин оценить сильное и красивое мускулистое тело этого высокого красавца. Рубашка обтягивала его широкую грудь и плоский торс, а бриджи сидели, как вторая кожа.

Эвелин и представить себе не могла, что вот так случайно столкнется с таким человеком, и это почему-то обескураживало её.

В свою очередь, она тоже оказалась объектом пристального исследования. Мужчина внимательно смотрел на неё, так же откровенно, как она рассматривала его. Эвелин почувствовала, как вспыхнула до корней волос. Ей подумалось, что этот красавец пытается рассмотреть её черты, частично скрытые капюшоном.

Эвелин заметила у противоположной стены узкую кровать и поняла, что это ложе незнакомца. Красивый ковер застилал дощатый пол, на маленьком столике лежало несколько книг.

— Как вас зовут?

Эвелин судорожно дернулась, осознавая, как неистово колотится сердце. Что ей следовало ответить? Она ведь прекрасно понимала, что ни за что не должна раскрывать свою личность!

— Вы поможете мне?

— Я ещё не решил. Мои услуги стоят недешево, к тому же у вас слишком большая компания.

— Мне отчаянно нужно вернуться домой. И моему мужу необходим врач.

— Это только всё усложняет. Насколько он плох?

— Какое это имеет значение?

— Он может сам добраться до моего судна?

Эвелин нерешительно помедлила.

— Только с посторонней помощью.

— Понятно.

Похоже, этого контрабандиста совершенно не трогало её бедственное положение. Как же Эвелин могла убедить его помочь им?

— Пожалуйста, прошептала она, отходя от двери. — У меня дочь, ей всего четыре года. Я должна перевезти её в Англию.

Внезапно он оторвался от стола и медленно, лениво направился к Эвелин.

— Так насколько же вы отчаялись? — осведомился он ровным, ничего не выражающим тоном.

Хозяин каюты остановился перед ней, теперь их разделяли всего несколько дюймов. Эвелин застыла на месте, но её сердце бешено колотилось в груди. На что он намекал? Он явно к чему-то клонил, ведь, несмотря ни на что, его голос звучал оживленно, а в серых глазах плясали заинтересованные огоньки. Или ей это только чудилось?

Эвелин поймала себя на том, что просто заворожена, и это окончательно вывело её из состояния равновесия.

— Я совсем отчаялась, — с трудом, запинаясь, произнесла она.

Мужчина вдруг потянулся к капюшону Эвелин и сдернул его прежде, чем она успела понять, что происходит. Глаза наглеца тут же округлились.

Эвелин сковало напряжением. Она уже приготовилась протестовать. В конце концов, если бы ей хотелось показать свое лицо, она бы сделала это! Но, пока его взгляд скользил по её чертам, очень медленно, тщательно изучая её лицо, её яростное желание сопротивляться улетучилось.

— Теперь я понимаю, — тихо сказал он, — почему вы прячете лицо.

Сердце Эвелин гулко стукнуло. Он что, сделал ей комплимент? Счел её привлекательной или даже красивой?

— По всей видимости, нам грозит опасность, — прошептала она. — Я боюсь, что меня узнают.

Это вполне вероятно. Ваш муж — француз?

— Да, — ответила Эвелин, — и я никогда ещё так не боялась.

Он пристально взглянул на неё:

— Как я понимаю, за вами следили?

— Я не знаю, возможно.

И тут он снова потянулся к ней. Эвелин потеряла способность дышать, когда он убрал прядь темных волос ей за ухо. Сердце по-прежнему неистово трепетало. Его пальцы коснулись её щеки, и Эвелин с трудом удержалась от желания броситься ему в объятия. Как он мог так себя вести? Ведь они были совершенно незнакомыми людьми…

— Вашего мужа обвинили в государственных преступлениях?

Она вздрогнула.

— Нет… но нам приказали не покидать Париж.

Он снова внимательно посмотрел на неё.

Эвелин облизнула губы, жалея, что не может разгадать мысли этого странного человека, на его лице по-прежнему не отражалось никаких эмоций.

— Сэр, вы поможете нам? Пожалуйста…

Она не могла поверить, что её голос мог звучать так жалобно. А этот мужчина всё ещё стоял вплотную к ней. И что ещё хуже, теперь Эвелин отчетливо ощущала исходивший от его тела жар. Несмотря на то, что она была среднего роста, рядом с ним чувствовала себя маленькой и хрупкой.

— Я подумаю об этом. — Он наконец-то медленно отошел от неё.

Эвелин с жадностью глотнула воздух. Неужели он собирался отказать ей?

— Сэр! Мы должны уехать из страны — немедленно. Я боюсь за свою дочь! — со слезами в голосе воскликнула она.

А он просто смотрел на неё, явно безразличный к её отчаянию. Эвелин даже представить себе не могла, о чём он думал всё то время, пока в каюте висела странная тишина. Наконец он сказал:

— Я должен знать, кого везу.

Эвелин прикусила губу. Она ненавидела обман, но иного выбора не было.

— Виконта Леклера, — солгала она.

Его взгляд снова плавно скользнул по её лицу.

— Я возьму плату заранее. Мой гонорар — тысяча фунтов за каждого пассажира.

— Сэр! — в ужасе воскликнула Эвелин. — Я вряд ли найду шесть тысяч фунтов!

Он внимательно изучил её.

— Если вас преследуют, без неприятностей не обойдется.

— А если не преследуют?

— Плата за мою услугу — шесть тысяч фунтов, мадам.

Она на мгновение закрыла глаза, потом потянулась к своему лифу и отдала контрабандисту ассигнации.

Он пренебрежительно фыркнул:

— Это не имеет для меня никакой ценности.

И всё-таки положил ассигнации на стол.

Хмурясь, Эвелин снова скользнула рукой в лиф. Наглец не отвел взгляда, и она вспыхнула, извлекая роскошное колье из бриллиантов и рубинов. Безучастное выражение лица мужчины не изменилось. Эвелин подошла к незнакомцу и вручила ему украшение.

Он взял колье, уселся за стол. Эвелин оставалось лишь наблюдать, как мужчина вытащил из ящика лупу и принялся изучать драгоценные камни.

— Колье — настоящее, — с усилием произнесла она. — Это — большее, что я могу предложить вам, сэр, и оно явно стоит не шесть тысяч фунтов.

Он скептически посмотрел на Эвелин, а потом его взгляд вдруг скользнул к её рту, после чего мужчина вернулся к тщательному изучению драгоценных камней. Теперь Эвелин не знала, куда деваться от неловкости.

Наконец он опустил колье и лупу.

— Что ж, по рукам, виконтесса. Хотя это и вопреки здравому смыслу.

У Эвелин с души упал такой груз, что она чуть не задохнулась от волнения. На глаза навернулись слезы.

— Спасибо! Даже не знаю, как вас благодарить!

Контрабандист снова бросил на неё странный взгляд.

— Полагаю, вы всегда сможете отблагодарить меня, если захотите. — Он резко поднялся. — Скажите мне, где ваш муж, и я доставлю сюда его, вашу дочь и остальных.

Мы отходим от берега на рассвете.

Эвелин понятия не имела, что означало это странное замечание о благодарности, или она надеялась, что не понимает смысла сказанного… А ещё она просто не могла поверить такому счастью — он собирался помочь им бежать из страны, даже притом, что эта идея явно не вызывала у него особого восторга.

Эвелин испытывала неимоверное облегчение. Странно, но она была уверена в том, что этот человек благополучно вывезет их из Франции и переправит через Ла-Манш.

— Они в трактире «Абеляр». Но я пойду с вами.

— О нет! — Его взор стал твердым. — Вы никуда не пойдете, ведь одному только Богу известно, что может произойти по дороге между доками и трактиром. Вам лучше подождать здесь.

У неё перехватило дыхание.

— Я и так уже нахожусь вдали от дочери целый час! Я не могу и дальше оставаться без неё. Это слишком опасно.

Эвелин с волнением подумала о том, что кто-то может обнаружить её отсутствие и взять под стражу Анри, а заодно и Эме.

— Будете ждать здесь. Я не собираюсь провожать вас обратно к трактиру, и, если вы не подчинитесь мне, можете забрать свое колье, и мы расторгнем наш договор.

Его глаза стали острыми, как ножи. Ошеломленная, Эвелин замерла на месте.

— Мадам, я буду охранять вашу дочь ценой своей жизни и собираюсь вернуться на свой корабль через считанные минуты.

Эвелин глубоко вздохнула. Странно, но она доверяла этому человеку, и, очевидно, он был твердо настроен не брать её с собой в трактир.

Осознавая, что Эвелин капитулирует, он открыл ящик стола и вытащил оттуда маленький пистолет, мешочек с порохом и коробку с кремнем. Закрыв ящик, контрабандист впился в Эвелин взглядом.

Скорее всего, вам это не пригодится, и всё-таки держите оружие при себе, пока я не вернусь. — Он обошёл стол и протянул ей пистолет.

Эвелин взяла оружие. От взгляда её спасителя у неё леденела кровь. Но такой жесткости было объяснение: он собирался помочь предателям революции. Если бы его схватили, наверняка отправили бы на виселицу — и это ещё в лучшем случае.

Мужчина решительно зашагал к выходу из каюты.

— Запритесь на засов, — на ходу бросил он, даже не оглянувшись.

Ее сердце громко стукнуло в унисон с хлопком двери. Эвелин подбежала к ней и задвинула засов, успев перед этим увидеть своего спасителя, шагавшего по палубе в сопровождении двух вооруженных моряков, которые шли с ним в ногу.

Дрожа, Эвелин крепко обхватила себя руками за плечи. А потом долго молилась за Эме, за Анри. Маленькие бронзовые часы на столе показывали пять двадцать. Эвелин подошла и села в кресло хозяина каюты.

Если бы только он позволил ей пойти с ним, чтобы привести дочь и мужа! Эвелин соскочила с кресла и принялась в волнении расхаживать по каюте. Она не могла спокойно сидеть в его кресле и не собиралась располагаться на его кровати.

Без четверти шесть в дверь каюты резко постучали. Эвелин бросилась к двери, когда голос её спасителя произнес:

— Это я.

Она подняла засов, распахнула дверь. И первым делом увидела Эме, которая зевала на руках контрабандиста. К глазам подступили слезы. Он вошел в каюту и передал ей дочь. Эвелин крепко прижала к себе девочку, встретившись с капитаном взглядом.

— Спасибо.

Задержав на ней взгляд, контрабандист посторонился, и тут послышался знакомый голос:

— Эвелин…

Она замерла, услышав Анри. А потом, не веря своим глазам, увидела мужа, который стоял, поддерживаемый двумя моряками. Позади них маячили Лоран, Аделаида и Бетт.

— Анри! Ты пришел в себя! — вскричала Эвелин, вне себя от радости.

Когда моряки ввели мужа в каюту, Эвелин поставила Эме на пол и бросилась к Анри, обхватив его талию и помогая держаться на ногах.

— Вы не уплывете в Англию без меня, — слабым голосом произнес он.

Слезы хлынули из глаз Эвелин. Анри очнулся и был решительно настроен начать новую жизнь в Англии вместе с ними. Эвелин помогла мужу добраться до кровати, где он и сел, по-прежнему слабый и изможденный. Когда два моряка ушли, Лоран и служанки стали переносить в каюту багаж. Все ещё сжимая руки мужа, Эвелин обернулась.

Англичанин не спускал с неё глаз.

— Мы поднимаем паруса, — отрывисто бросил он.

Эвелин встала, и их взгляды встретились. Серые глаза контрабандиста были абсолютно серьезны.

— Думаю, я ещё раз должна поблагодарить вас.

Он мгновение помедлил, прежде чем ответить:

— Поблагодарите, когда мы доберемся до Великобритании.

Капитан развернулся, собираясь уходить.

В его словах Эвелин уловила тонкий намек. И почему-то тут же точно поняла, что он имел в виду. Но она конечно же ошибалась. Недолго думая, Эвелин бросилась к контрабандисту, преградив ему путь к двери.

— Сэр! Я в неоплатном долгу перед вами. Но кому я обязана жизнью своей дочери и своего мужа?

— Джеку Грейстоуну, — ответил он.

Глава 1

Имение Розелинд, Бодмин-Мур, Корнуолл

25 февраля 1795 года

— Граф был любимым отцом, любимым мужем, и его будет очень всем не хватать. — Священник сделал паузу, внимательно оглядев толпу присутствовавших на похоронах. — Да упокоится он с миром навечно. Аминь.

— Аминь, — пробормотали собравшиеся.

Боль пронзила сердце Эвелин. Стоял ясный солнечный день, но было очень холодно, и Эвелин никак не могла унять дрожь в теле. Она смотрела прямо перед собой, держа дочь за руку и наблюдая, как гроб опускается в каменистую землю. Маленькое кладбище располагалось за приходской церковью.

Скопление людей привело Эвелин в замешательство. Она и не ожидала, что на церемонию явится целая толпа. Эвелин едва знала хозяина деревенского трактира, портного или бондаря. Ей были смутно знакомы два ближайших соседа, которые на самом деле жили в достаточном отдалении, ведь дом, который Эвелин с мужем купили два года назад, находился в безлюдном величии Бодмин-Мур, в добром часе езды от всех. Последние два года, с тех пор как Эвелин с мужем перебрались из Лондона в заболоченные просторы восточного Корнуолла, они вели замкнутый образ жизни. Анри был так болен… Эвелин была занята уходом за ним и заботами о растущей дочери.

У неё просто не было времени на светские визиты, разговоры за чаем и званые ужины.

Как он мог покинуть их вот так?… Чувствовала ли она себя когда-либо прежде столь одинокой? Горе терзало её, точно так же, как и страх. Что они теперь будут делать?

Бух. Бух. Бух. Эвелин наблюдала, как комья земли, которые они бросали в могилу, ударяются о крышку гроба. Сердце нестерпимо ныло, Эвелин не могла больше выносить эту муку. Она уже отчаянно тосковала по Анри. И как они теперь будут жить? У них почти ничего не осталось!

Бух. Бух. Бух. Эме захныкала.

…Глаза Эвелин резко распахнулись. Она уставилась на золотистую гипсовую лепнину в форме звезды с расходящимися лучами, украшавшую белый потолок над головой. Эвелин лежала в постели с Эме, крепко прижимая к себе дочь во сне.

Ей всё приснилось, но Анри действительно был мертв. Анри был мертв. Он умер три дня назад, и они недавно вернулись с похорон. Эвелин не собиралась спать днем, но прилегла, всего на минутку, донельзя изможденная, и Эме забралась к ней в кровать. Они прижались друг к другу, и Эвелин неожиданно провалилась в сон…

Острое ощущение горя пронзило её грудь. Анри умер. Последние несколько месяцев его постоянно мучила боль, муж с трудом дышал и почти не ходил, а последние недели он не вставал с постели. Уже перед святками оба понимали, что он умирает.

Теперь Эвелин знала, что Анри упокоился с миром, но осознание того, что его страдания кончились, нисколько не облегчало её собственных страданий. А как же Эме? Она любила отца. И всё же едва проронила слезинку. Но ведь девочке всего восемь лет, и его смерть, вероятно, не кажется ей реальной.

Эвелин боролась с подступавшими слезами, которые до сих пор старательно сдерживала. Она знала, что должна быть сильной ради Эме, ради всех, кто от неё зависел, — Лорана, Аделаиды и Бетт. Она скользнула взглядом по мирно спящей дочери, и на сердце тут же потеплело.

Эме была светлокожей, темноволосой и очень красивой девочкой. А ещё очень смышленой, доброй по натуре, с мягким характером. «Любая мать была бы счастлива иметь такую дочь», — подумала Эвелин, переполненная нежностью и гордостью.

Она вдруг очнулась от охвативших её сильных чувств, услышав еле различимые голоса, доносившиеся из расположенной под её спальней гостиной. В её доме были гости. Это соседи и сельские жители зашли выразить почтение и принести соболезнования. Её тетя, дядя и кузины, разумеется, присутствовали на похоронах, хотя всего дважды навещали Эвелин и Анри с тех пор, как те переехали в Розелинд. Тем не менее ей стоило поприветствовать их, несмотря на то что отношения с родственниками оставались не самыми хорошими, даже откровенно натянутыми. Эвелин должна проявить достаточно самообладания и сил, чтобы спуститься. Избежать выполнения неприятных обязанностей она не могла.

Но что, же им теперь делать?…

Ее снова охватил страх. Внутри у Эвелин всё перевернулось, ей стало дурно. И как она ни хотела признаваться в этом, её охватила паника.

Осторожно, чтобы не разбудить ребенка, Эвелин д’Орсе выскользнула из кровати. Медленно поднявшись, она поправила разметавшиеся темные волосы, расправила черные бархатные юбки и окинула взглядом спальню, поймав себя на мысли о том, как скудно меблирована комната, — большая часть обстановки Розелинда была продана.

Эвелин знала, что не стоит сейчас беспокоиться о будущем, но никак не могла выбросить из головы тревожные мысли. Так вышло, что перед тем, как они сбежали из Франции почти четыре года назад, Анри не удалось перевезти значительную долю своего богатства в Великобританию. К тому моменту, как супруги уехали из Лондона, их банковский счет настолько истощился, что пришлось в итоге согласиться на этот дом, в глуши, среди голых моховых болот.

Его предлагали по удивительно низкой цене, и это было всё, что Анри и Эвелин могли себе позволить.

Эвелин напомнила себе, что, по крайней мере, у неё и у Эме есть крыша над головой. Поместье продавалось с оловянным рудником, дела на котором шли не лучшим образом, но Эвелин собиралась разобраться в этом. Анри никогда не позволял ей заниматься чем-либо, кроме управления домашним хозяйством и воспитания дочери, поэтому она находилась в полном неведении относительно состояния его финансов. Но как-то она случайно услышала разговор Анри с Лораном. Из-за войны цены на большинство металлов взлетели до небес, и олово не стало исключением. Наверняка существовал какой-то способ извлечь из этого выгоду, ведь рудник был одной из причин, по которым Анри решил купить этот дом.

У Эвелин осталась лишь жалкая горстка украшений, которые можно было заложить. Золото всегда было в цене.

Эвелин медленно прошлась по спальне, которая казалась пустой, если не считать кровати на четырех столбиках, с которой она только что встала, и кушетки с бело-красной обивкой, выцветшей и потертой. Прекрасного обюссонского ковра, когда-то застилавшего деревянные полы, не было, точно так же, как столиков в стиле чиппендейл [2], дивана и восхитительного секретера красного дерева. На стене, над пространством, где когда-то стоял великолепный комод розового дерева, всё ещё висело венецианское зеркало. Эвелин остановилась перед ним и взглянула на свое отражение.

В юности её считали необычайной красавицей. У неё были почти черные волосы, яркие голубые с миндалевидным разрезом глаза с густыми темными ресницами, высокие скулы, маленький, слегка вздернутый нос, а её рот напоминал прекрасный бутон розы. Но теперь её красота потускнела, она выглядела не по годам утомленной и увядшей, словно стояла на пороге сорокалетия, а ведь в марте ей должно было исполниться всего лишь двадцать пять.

Но Эвелин совершенно не волновало, что она выглядела постаревшей, изможденной или даже больной. Этот трудный последний год опустошил её. Состояние Анри стремительно ухудшалось. Весь последний месяц муж уже не мог заботиться о себе и до самой кончины так и не поднялся с постели.

На глаза Эвелин навернулись слезы. Анри был таким элегантным, интересным мужчиной, когда они познакомились… Она и не ожидала, что привлечет его внимание! Однажды Анри посетил дом её дяди, визит французского графа вызвал необычайную суматоху. Анри влюбился в Эвелин с первого взгляда. Он был мгновенно сражен её красотой и сделал ей предложение, хотя она была всего-навсего пятнадцатилетней сиротой. Эвелин не могла припомнить, чтобы кто-нибудь относился к ней с почтением, благоговением и восхищением, которые выказывал ей Анри, — полюбить его в ответ оказалось так легко…

Как же ей не хватало Анри! Муж был её лучшим другом, её доверенным лицом, её безопасной гаванью. Отец оставил Эвелин на пороге дома её дяди сразу же после смерти матери, когда ей было пять лет. Тетя, дяди и кузины никогда не воспринимали её иначе как бедную родственницу, которую они почему-то обязаны растить. Упреки, насмешки и обиды сделали её одинокое детство и вовсе тягостным. Её одежду не шили на заказ — Эвелин носила жалкие обноски. Ей приходилось заниматься работой по дому, причем такими хозяйственными делами, которые ещё не доводилось выполнять ни одной дворянке. Тетя Энид не уставала напоминать Эвелин о том, каким непосильным бременем стала для неё племянница, и постоянно твердила о жертве, приносимой ею ради неё. По происхождению Эвелин была благородных кровей и всё же готовила еду и застилала постели, проводя в компании слуг ничуть не меньше времени, чем со своими кузинами. Она была членом семьи, и всё же ей позволяли лишь обитать на её «задворках».

Анри забрал Эвелин из этой жизни, заставив почувствовать себя истинной принцессой. Собственно говоря, он сделал её своей графиней.

Анри был старше Эвелин на двадцать четыре года, и всё же мог бы жить да жить. Эвелин пыталась убедить себя в том, что он обрел покой, причем во многих смыслах, но Анри любил её и обожал их дочь, но явно не был счастлив с тех пор, как они покинули Францию.

В этой стране он оставил друзей, родных, свой дом. Оба его сына от предыдущего брака стали жертвами революции и пали от лезвия гильотины. А ещё революция забрала жизни его брата, его племянников и племянниц, точно так же, как и многих кузенов. Эти страдания усугублял тот факт, что Анри так никогда по-настоящему и не смирился с их переездом в Великобританию, не свыкся с тем, что ему пришлось оставить свою горячо любимую страну.

С каждым днем, проведенным в Лондоне, муж всё больше ожесточался. Но, вероятно, хуже всего на него подействовал переезд в Корнуолл. Анри ненавидел Бодмин-Мур, ненавидел их дом, Розелинд. В довершение всего муж признался Эвелин, что ненавидит Британию. И не переставал оплакивать всё и всех — несметные свои потери…

Эвелин задрожала. За последние четыре года Анри сильно изменился, но она отказывалась честно признаться в этом даже себе самой. В противном случае пришлось бы констатировать: мужчина, которого она любила, давным-давно умер. Бегство из Франции опустошило его душу.

Заботы о муже и дочери в подобных обстоятельствах сами по себе были изнурительными, а когда болезнь Анри завладела им целиком, стало совсем плохо. Теперь силы Эвелин были буквально на исходе. Она задавалась вопросом, сможет ли когда-либо снова почувствовать себя молодой, сильной и красивой.

Она пристальнее вгляделась в свое отражение. В один «прекрасный» день, если оловянный рудник не начнет приносить прибыль, ей будет не на что кормить и одевать свою дочь. И она ни за что не должна допустить такой исход…

Эвелин горько вздохнула. Месяц назад, когда стало ясно, что конец Анри близок, муж сообщил ей: он зарыл кругленькую сумму в золотых слитках на заднем дворе их дома в Нанте. Поначалу Эвелин восприняла его слова скептически. Но муж продолжал настаивать, вплоть до мельчайших деталей описывая место, где спрятал состояние. И она поверила ему.

Если бы Эвелин рискнула, во Франции их с Эме ждало бы богатство. И это состояние принадлежало её дочери по праву рождения. Это было будущее Эме. Эвелин ни за что не оставила бы свою дочь без средств к существованию, подобно тому как поступил с ней самой родной отец.

Эвелин уже не обратила внимания на очередной пронзивший сердце укол острой боли. Она должна была сделать для Эме всё, что в её силах. Но как же она могла вернуть богатство в семью? Каким образом могла отправиться во Францию, чтобы забрать золото? Ей потребуется сопровождающий, защитник — кто-то, кому она могла бы доверять.

К кому же Эвелин следовало обратиться, кого стоило выбрать в качестве спутника? Кому она могла бы доверять?

Эвелин уставилась на зеркало, словно оно могло дать ответ на этот вопрос. До неё по-прежнему долетали отголоски беседы её гостей из гостиной снизу. Утомленная и убитая горем, Эвелин решила, что не будет искать никаких ответов сегодня вечером. И всё же она почти не сомневалась в том, что знает этот ответ, что он здесь, прямо перед ней; она просто не может увидеть его.

И стоило ей отвернуться от собственного отражения, как кто-то тихо постучал в дверь. Эвелин подошла к спящей дочери, поцеловала её, укрыла одеялом и направилась к двери.

В коридоре, сгорая от беспокойства, ждал Лоран. Это был худой темноволосый человек с черными глазами, которые расширились при виде неё.

— Боже мой! Я уже было подумал, что вы собираетесь проигнорировать своих гостей. Все гадают, куда вы пропали, графиня, и собираются уезжать!

— Я заснула, — тихо объяснила Эвелин.

— Вы утомлены донельзя, это очевидно. Тем не менее, вы должны поприветствовать каждого из гостей, пока они не уехали. — Лоран покачал головой. — Черный цвет — слишком строгий, графиня, вам следует носить серый. Думаю, я просто сожгу это платье!

— Вы не сожжете это платье: оно слишком дорого стоит, — ответила Эвелин, тихо закрывая дверь и отводя Лорана подальше от комнаты. — Пожалуйста, найдите Бетт и пришлите её наверх, посидеть с Эме, — попросила Эвелин, когда они направились по коридору. — Мне не хотелось бы, чтобы она проснулась одна, сейчас, когда её отца только что похоронили.

— Конечно, — отозвался Лоран и с тревогой взглянул на неё. — Вам нужно хоть немного поесть, мадам, пока вы не упали в обморок.

Эвелин нерешительно остановилась на лестничной площадке наверху лестницы, вдруг почувствовав смятение при мысли о том, что внизу её ждет целая толпа.

— Не могу есть. Я и не думала, что на похоронах будет столько гостей, Лоран. Меня потрясло, что так много незнакомых людей пришли, чтобы отдать последний долг Анри.

— Я тоже поражен, графиня. Но это и к лучшему, не так ли? Если бы они не пришли сегодня, когда ещё они смогли бы заглянуть сюда? — заметил слуга.

Эвелин натянуто улыбнулась и начала спускаться по лестнице. Лоран последовал за ней.

— Мадам? Вы должны кое-что знать.

— И что же это? — спросила Эвелин через плечо, задержавшись на мгновение, когда они ступили на мраморный пол первого этажа.

— Леди Фарадей и её дочь, леди Гарольд, тщательно осмотрели дом, провели тут целую инвентаризацию. Я своими глазами видел, как они зашли в каждую комнату, не обращая внимания на то, что двери были закрыты.

А потом я заметил, как они рассматривают портьеры в кабинете, мадам, и это настолько сбило меня с толку, что я подслушал их разговор.

Эвелин могла представить, что последует, ведь портьеры были очень старыми, их давно требовалось заменить.

— Дайте-ка я угадаю. Они пытались определить, насколько безнадежно я впала в нищету.

— Похоже, их очень развеселил тот факт, что портьеры оказались изъеденными молью, — нахмурился Лоран. — А потом я услышал, как они говорили о крайне плачевной ситуации, в которой вы оказались, и чуть ли не прыгали от радости.

Эвелин застыла в горестном оцепенении. Ей не хотелось сейчас вспоминать детство, но что поделаешь…

— Моя тетя никогда не относилась ко мне доброжелательно, Лоран, она пришла в ярость, когда я так удачно вышла замуж за Анри. Она ведь считала свою дочь более подходящей кандидатурой для выгодного брака. Она посмела сказать это несколько раз, прямо мне в лицо, притом что я совсем не старалась привлечь Анри, не провоцировала его на ухаживания. Меня не удивляет, что они осматривали дом. Точно так же, как не удивляет и то, что они так счастливы, наблюдая мои нынешние лишения. — Эвелин пожала плечами. — Что ж, всё давно в прошлом, и я собираюсь предстать перед ними любезной хозяйкой.

И всё же, когда детские воспоминания замелькали в сознании, от досады Эвелин прикусила губу. В памяти вдруг всплыло, как она провела целый день, отглаживая платье своей кузины Люсиль, как горячий утюг обжигал пальцы, а желудок был таким пустым, что всё внутри болело… Эвелин не могла вспомнить, что же такого ужасного натворила, в чём её обвинили в тот раз, но Люсиль вечно выдумывала про неё всякие гадости, заставляя тетю находить всё новые наказания.

Эвелин не видела свою кузину, которая теперь была замужем за сквайром, с момента её свадьбы и надеялась, что Люсиль повзрослела, что теперь она не будет злорадствовать, увидев бедственное положение несчастной родственницы.

Но Эвелин было совершенно ясно, что и Люсиль, и тетя по-прежнему настроены против неё. Это было так мелочно!

— В таком случае вы должны помнить, что она — просто дворянка, в то время как вы — графиня д’Орсе и по положению выше её, — твердо произнес Лоран.

Эвелин от души улыбнулась ему. Но у неё не было ни малейшего намерения хвастаться своим титулом, особенно сейчас, когда финансовый вопрос стоял так остро. Она замялась, остановившись на пороге гостиной, которая была столь же обветшалой, как и спальня. Стены были выкрашены в приятный оттенок желтого, деревянные панели покрывала искусная резьба, но из мебели в комнате оставались лишь диван в золотисто-белую полоску и два кремовых стула, которые располагались вокруг стола с мраморной крышкой. И абсолютно все, кого Эвелин видела на похоронах, толпились теперь в комнате.

Войдя в гостиную, Эвелин тут же повернулась к гостям, оказавшимся ближе всех. Крупный, грубовато-добродушного вида мужчина с темными волосами неуклюже склонился к её руке, рядом замаячила его крошечная жена. Эвелин силилась вспомнить, кто же это такой.

— Джон Трим, миледи, из трактира «Черный вереск». Я несколько раз видел вашего мужа, когда он останавливался по пути в Лондон, чтобы выпить и перекусить. Моя жена испекла вам булочки. А ещё мы принесли немного превосходного чая сорта «дарджилинг».

— Я — миссис Трим, — сделала шаг вперед миниатюрная темноволосая женщина. — О, бедняжка, даже представить себе не могу, что вы сейчас переживаете! И ваша дочь — просто прелесть, вылитая вы! Не сомневаюсь, ей понравятся булочки. А чай, разумеется, для вас.

Эвелин совсем растерялась и не знала, что ответить.

— Заходите в трактир, когда сможете. У нас много чая самых изысканных сортов, миледи, вам они обязательно понравятся, — настаивала миссис Трим.

Мы об этом заботимся, уж будьте уверены!

Эвелин осознала, что эта корнуолльская женщина по-прежнему считала её соседкой, несмотря на то, что она прожила во Франции пять лет и была замужем за французом. Теперь Эвелин жалела, что с момента переезда в Розелинд так ни разу и не остановилась выпить чаю в трактире «Черный вереск». В противном случае она знала бы этих сердечных, добрых людей.

И, начав приветствовать сельских жителей, Эвелин поняла, что все они были полны искреннего сочувствия. А большинство женщин принесли ей пироги, кексы, вяленые фрукты и другие съедобные подарки. Эвелин была тронута… Она чувствовала, что донельзя взволнована состраданием, проявленным соседями.

Наконец поток сельских жителей иссяк, и они разбрелись по домам. Теперь, когда в комнате остались лишь родные, Эвелин увидела своих тетю и дядю.

Тетя Энид в компании двух дочерей стояла у камина. Энид Фарадей, дородная женщина, была одета в прекрасное платье из серого атласа, а её шею украшало жемчужное ожерелье. На её старшей дочери, Люсиль, инициатора великого множества детских несчастий Эвелин, тоже красовались жемчуга, а ещё дорогое и модное темно-синее бархатное платье. Теперь Люсиль отличала приятная полнота, кузину всё ещё можно было назвать миловидной блондинкой.

Эвелин перевела взгляд на Аннабелль, другую свою кузину, ещё не успевшую выйти замуж. Та была одета в серое шелковое платье, её белокурые волосы отливали медом. Когда-то весьма упитанная, теперь кузина стала стройной и очень красивой. Аннабелль всегда брала пример с Люсиль и безропотно подчинялась матери. Эвелин невольно задалась вопросом, научили ли Аннабелль думать самостоятельно. Оставалось только надеяться, что да.

Тетя и кузины, вскинув брови, дружно уставились на Эвелин.

Эвелин вымучила из себя слабую улыбку, но ни одна из её родственниц не удосужилась улыбнуться в ответ.

Эвелин обернулась к дяде, который как раз направлялся к ней. Роберт Фарадей, высокий тучный мужчина, имел вполне благородный вид. Старший брат отца Эвелин, он унаследовал состояние, в то время как её отец получал свое ежегодное содержание и прожигал жизнь, пропадая в печально известных борделях и игорных домах. Внешне Роберт совершенно не изменился.

— От всей души сопереживаю твоей потере, Эвелин, — мрачно произнес дядя. Он взял обе её руки в свои ладони и по-родственному поцеловал в щеку, несказанно удивив этим Эвелин. — Я любил Анри, очень любил.

Эвелин знала, что он не кривит душой. Роберт сдружился с её мужем, когда тот в первый раз останавливался в Фарадей-Холл. В свободное от ухаживаний за Эвелин время Анри прогуливался с Робертом верхом, охотился в его компании или пропускал с ним по стаканчику бренди в кабинете. Роберт присутствовал на свадьбе в Париже и, в отличие от Энид, от души наслаждался церемонией. Впрочем, он никогда и не разделял глубокой неприязни своей жены к Эвелин. Если уж на то пошло, дядя всего лишь был несколько рассеянным и безучастным ко всему.

— Черт возьми, какая жалость! — продолжил дядя. — Я так любил этого парня, и он был так добр к тебе! Помню, как он впервые тебя увидел. Его рот широко открылся, а сам Анри покраснел, как рак, — улыбнулся Роберт. — И к тому моменту, как ужин закончился, ты уже прогуливалась с ним по саду.

Эвелин грустно улыбнулась.

— Такие прекрасные воспоминания… Я всегда буду хранить их в памяти.

— Конечно же этого не забыть. — Роберт пристально взглянул на племянницу. — Ты выдержишь это испытание, Эвелин. Ты была сильным ребенком и, очевидно, стала сильной женщиной. И ты ещё очень молода, так что со временем обязательно оправишься от этой трагедии.

Скажи, что я могу сделать, чтобы помочь тебе.

Она подумала об оловянном руднике.

— Я бы не прочь кое о чём с вами посоветоваться.

— Обращайся в любое время, — твердо ответил он и обернулся.

Энид Фарадей, улыбаясь, вышла вперед.

— Эвелин, я так сожалею о смерти графа…

Эвелин нашла в себе силы улыбнуться в ответ:

— Благодарю вас. Я нахожу утешение, напоминая себе, что сейчас он покоится с миром. Он очень страдал перед смертью.

— Ты знаешь, что мы поможем тебе всём, чем только сможем. — Тетя снова улыбнулась, но буквально впилась взглядом в дорогое черное бархатное платье Эвелин и жемчуг, который она надела с ним. Застежка ожерелья была инкрустирована бриллиантами. — Тебе нужно только попросить.

— Уверена, со мной всё будет в порядке, — твердо произнесла Эвелин. — Но спасибо, что приехали сегодня.

— Как же я могла не присутствовать на похоронах? Граф был трофеем всей твоей жизни, — отозвалась Энид. — Сама знаешь, как я была счастлива за тебя. Люсиль, Аннабелль, подойдите-ка, принесите своей кузине соболезнования.

Эвелин слишком устала, чтобы ломать голову над очередным колким намеком, который позволила себе тетя, и не собиралась отстаивать свою версию оставшихся в прошлом событий. Сейчас она надеялась как можно быстрее завершить эту беседу, тем более что почти все гости уже ушли, и удалиться к себе. На первый план вышла Люсиль. Когда она обняла Эвелин, та заметила, как злобно сверкали глаза кузины, словно прошедших десятка лет и вовсе не было.

— Здравствуй, Эвелин. Я так сожалею о твоей потере!

Эвелин просто кивнула.

— Спасибо за то, что пришла на похороны, Люсиль. Я ценю это.

— Конечно же я пришла, мы ведь — одна семья! — улыбнулась кузина. — А это — мой муж, лорд Гарольд. Не думаю, что вы знакомы.

Эвелин слабо улыбнулась кивнувшему ей полному молодому человеку.

— Это так трагично — встретиться при подобных обстоятельствах! — воскликнула Люсиль. — Кажется, будто ещё вчера мы были в той великолепной церкви в Париже! Ты помнишь? Тебе было шестнадцать, мне — на год больше. И я абсолютно уверена, что у д’Орсе была тогда целая сотня гостей, причем все — в рубинах и изумрудах!

Эвелин гадала, к чему это клонит Люсиль, — кузина явно собиралась подпустить какую-то шпильку.

— Сомневаюсь, что буквально все тогда были в драгоценностях.

Но, к сожалению, описание свадьбы в устах кузины выглядело более чем точным: до революции французская аристократия была не прочь продемонстрировать свое богатство. Вот и Анри потратил целое состояние на пышный прием, словно не верил, что завтра вообще наступит. Острый укол сожаления пронзил Эвелин, но ведь никто из них не мог предвидеть будущее…

— Я никогда не встречала такого множества богатых аристократов. Но теперь большинство из них, должно быть, не богаче нищих или даже мертвы! — Невинно хлопая глазками, Люсиль взглянула на кузину.

Эвелин едва могла дышать. Ну разумеется, Люсиль из кожи вон лезла, чтобы лишний раз напомнить, какой бедной стала теперь Эвелин.

— Как можно такое говорить, это просто ужасно! — вырвалось у Эвелин. Слова Люсиль вышли грубыми и жестокими.

— Ты упрекаешь меня? — не поверила своим ушам кузина.

— Я не пытаюсь кого-либо упрекнуть, — тут же отступила Эвелин. Она устала и не имела ни малейшего желания раздувать пламя старых войн.

— Люсиль, — неодобрительно вставил Роберт. — Французы — наши друзья, и они сильно пострадали, несправедливо пострадали.

— И очевидно, Эвелин — тоже, — ухмыльнулась Люсиль. — Только посмотрите на этот дом! Тут всё давно обветшало! И, папа, я не возьму назад ни единого слова! Мы дали ей крышу над головой, и первое, что она сделала, — это заманила в свои сети графа, стоило ему только переступить наш порог! — И кузина воззрилась на Эвелин, не скрывая злобы.

Эвелин изо всех сил пыталась держать себя в руках, что было весьма непростой задачей теперь, когда она так нестерпимо устала. И она решила не обращать внимания на насмешливый намек, она ведь вовсе не охотилась за богатым мужем.

— То, что произошло с семьей моего мужа и его соотечественниками, — настоящая трагедия, — лаконично заметила Эвелин.

— А я и не говорила, что это не так! — раздраженно бросила Люсиль. — Мы все ненавидим республиканцев, Эвелин, ты ведь это прекрасно знаешь! Но теперь ты здесь, вдова в двадцать пять лет, настоящая графиня — и где же твоя мебель?

Люсиль ненавидела её даже сейчас, подумала Эвелин. Она прекрасно знала, что не стоит отвечать, и всё-таки не удержалась:

— Мы бежали из Франции, чтобы спасти свою жизнь. Нам пришлось многое там оставить.

Люсиль насмешливо фыркнула, и отец поспешил взять её за локоть.

— Нам пора идти, Люсиль, а тебе ведь ещё предстоит долгая дорога домой. Леди Фарадей, — решительно обратился Роберт к жене.

Кивнув Эвелин, он повел к двери Энид и Люсиль, Гарольд с Аннабелль последовали за ними.

Испытывая неимоверное облегчение, Эвелин немного расслабилась. Но тут на неё оглянулась Аннабелль, одарив робкой сочувственной улыбкой.

Эвелин тут же выпрямилась, безмерно удивленная. В следующую минуту Аннабелль вместе со своей семьей скрылась в холле.

Ощущая, как с души упал тяжелый груз, Эвелин обернулась. Но чувство облегчения тут же испарилось, когда она оказалась лицом к лицу с двумя молодыми джентльменами.

Ей нерешительно улыбнулся кузен Джон:

— Привет, Эвелин.

Она не видела Джона со дня своей свадьбы. Кузен был высоким и привлекательным, он походил на своего отца и внешне, и по характеру. А ещё на протяжении всех этих трудных детских лет он был для Эвелин кем-то вроде тайного союзника. Джон был её другом, даже несмотря на то, что не решался открыто противостоять своим сестрам.

Эвелин бросилась в его объятия.

— Я так рада тебя видеть! Почему ты не заезжал? О, ты стал таким красивым!

Он отпрянул, покраснев.

— Теперь я — адвокат, Эвелин, моя контора находится в Фалмуте. И… я не был уверен, что стану желанным гостем, — только не после того, что тебе пришлось вынести от моей семейки. Мне жаль, что Люсиль всё ещё так ненавидит тебя.

— Но ты-то — мой друг! — совершенно искренне воскликнула Эвелин. Она перевела взгляд на стоявшего рядом с кузеном темноволосого красивого мужчину и тут же узнала его. Потрясенная, она почувствовала, как улыбка сбежала с её лица.

Мужчина еле заметно улыбнулся Эвелин, но его темные глаза не осветились радостью.

— Люсиль просто завидует, — тихо заметил он.

— Трев? — недоверчиво произнесла Эвелин.

Эдвард Тревельян сделал шаг вперед.

— Леди д’Орсе! Польщен, что вы помните меня.

— Вы почти не изменились, — медленно произнесла Эвелин, всё ещё удивленная.

Тревельян проявлял к ней активный интерес до того, как в её жизнь ворвался Анри. Наследник огромного состояния с несколькими рудниками и внушительных размеров фермой, сдаваемой в аренду, Эдвард, похоже, серьезно ухаживал за Эвелин — пока тетя не запретила ей принимать его в гостях. Эвелин не виделась с ним с тех пор, как ей было пятнадцать. Он был красивым и титулованным тогда; он был красивым и представительным теперь.

— Вы тоже. Вы остаетесь самой красивой женщиной, которую мне только доводилось видеть.

Эвелин почувствовала, что покраснела.

— Это, несомненно, сильно преувеличено; вы всё такой же дамский угодник?

— Это вряд ли. Мне просто захотелось сделать комплимент своей давней и дорогой подруге, причем совершенно искренне. — Он поклонился и добавил: — Моя жена умерла в прошлом году. Я вдовец, миледи.

— Эвелин, — машинально поправила она. — Наверное, мы можем обойтись и без формальностей, не так ли? И мне очень жаль слышать это.

Эдвард улыбнулся ей, но его пристальный взгляд горел явным интересом.

В разговор вмешался Джон, сообщив:

— А я обручен. Мы собираемся пожениться в июне. Мне бы хотелось, Эвелин, чтобы ты познакомилась с Матильдой. Она тебе очень понравится.

Эвелин порывисто схватила кузена за руку:

— Я так за тебя счастлива!

И тут Эвелин осознала, что стоит сейчас одна в компании двух джентльменов, а все остальные уже ушли. Гостиная опустела, и Эвелин вдруг осознала, как утомилась. Несмотря на то, что она была рада видеть Джона и Трева, ей отчаянно требовалось прилечь и отдохнуть.

— Ты выглядишь изнуренной, — заметил Джон. — Мы пойдем.

Она проводила их до парадной двери.

— Я так рада, что ты приехал! Дай мне несколько дней прийти в себя — жду не дождусь, чтобы познакомиться с твоей невестой.

Джон радостно стиснул её в объятиях, что было не совсем уместно.

— Конечно!

Трев держался более сдержанно.

— Я знаю, сейчас ты переживаешь ужасное время, Эвелин. Если я могу, хоть чем-нибудь помочь, буду рад сделать это.

— Сомневаюсь, что тут можно чем-то помочь. Мое сердце безнадежно разбито, Трев.

Задержав на ней пристальный взгляд, он повернулся и удалился в компании Джона.

Закрывая дверь, Эвелин заметила их лошадей, привязанных к ограде, — и это было последнее, что она видела. Темнота мгновенно поглотила Эвелин, и она рухнула как подкошенная.

— Вы так утомились, что упали в обморок!

Эвелин оттолкнула от ноздрей нюхательную соль с отвратительным резким запахом. Она сидела на холодном твердом мраморном полу, опираясь спиной на подложенную к парадной двери подушку. Лоран и его жена стояли перед ней на коленях, оба чрезвычайно встревоженные.

У Эвелин всё ещё кружилась голова.

— Все ушли?

— Да, все ушли, а вы лишились чувств в тот самый момент, когда порог переступил последний гость, — укорил Лоран. Мне не стоило позволять гостям оставаться здесь так долго.

— А как Эме?

— Она ещё спит, — ответила Аделаида и поднялась. — Я принесу вам что-нибудь перекусить.

По выражению лица Аделаиды Эвелин понимала: аргумент, что она не голодна, не переубедит служанку. Аделаида ушла, и Эвелин взглянула на Лорана.

— Это был самый долгий день в моей жизни.

Боже, её глаза снова наполнились слезами… Проклятье! Она не должна плакать!

— Все закончилось, — утешил Лоран.

Эвелин подала слуге руку, и он помог ей встать. Стоило подняться на ноги, как началась ужасная мигрень. А с ней нахлынуло знакомое теперь ощущение паники и страха.

— Что же нам теперь делать? — прошептала Эвелин.

За эти последние несколько лет Лоран стал её близким другом, доверенным лицом, так что ничего разъяснять не требовалось.

— Вы можете побеспокоиться о будущем Эме и завтра.

— Я не могу думать ни о чём другом!

Он вздохнул:

— Мадам, вы только что упали в обморок. Нам действительно не стоит говорить о деньгах сегодня вечером.

— У нас почти нет денег, о которых можно было бы говорить. Но завтра я собираюсь просмотреть бухгалтерские книги поместья и счета.

— И как же вы будете разбираться в этих книгах? Они сбивали с толку даже графа. Я пытался помочь ему, но не мог ничего понять в этих цифрах.

Эвелин пристально посмотрела на него:

— Я слышала, как вы с Анри говорили о приезде нового горного техника. А прежний техник ушел?

Лоран помрачнел.

— Он был уволен, мадам.

— Почему?

— Мы подозревали его в воровстве. Когда граф приобрел это поместье, рудник процветал. Теперь же не приносит ни гроша.

«Значит, надежда есть», — подумала Эвелин, глядя на опрятного, одетого с иголочки француза.

— Боюсь спросить, о чём вы сейчас думаете, — заметил он.

— Лоран, я думаю о том, как мало у меня осталось, чтобы заложить.

«Он слишком хорошо меня знает», — мелькнуло в голове Эвелин. И ему было известно почти всё о ней, Анри и их делах. Но знал ли он о золоте?

— Две недели назад Анри сообщил мне, что зарыл сундук, полный золота, в нашем шато в Нанте.

Лоран перехватил её внимательный взгляд, многозначительно промолчав.

— Так вы знаете! — изумленно воскликнула она.

— Конечно, я знаю. Я был с его сиятельством, помогал ему закапывать сундук.

Эвелин оживилась:

— Значит, это правда. Он не оставил нас без гроша. Он сохранил для нас состояние.

— Это правда, — кивнул Лоран и грустно спросил: — Что вы собираетесь делать?

— С момента падения Робеспьера во Франции относительно спокойно.

Он потрясенно выдохнул:

— Пожалуйста, только не говорите мне, что вы думаете вывезти золото!

— Нет, я не думаю об этом — я уже всё решила. — И Эвелин действительно больше не сомневалась. Она приняла решение. — Я собираюсь найти кого-нибудь, кто переправит меня во Францию, а потом я привезу это золото — не для себя, ради Эме.

— И кому вы могли бы доверить такое богатство? — вскричал Лоран, бледнея.

И в этот самый момент, когда с его уст слетело взволнованное восклицание, перед мысленным взором Эвелин предстал высокий сильный мужчина, который стоял на палубе корабля, мчащегося по морю с поднятыми черными парусами, и его золотистые волосы развевались на ветру…

Она не могла ни дышать, ни двигаться. Она не вспоминала о контрабандисте, который помог ей и её семье бежать из Франции несколько лет назад.

И Эвелин вдруг явственно услышала его слова: «Мои услуги стоят недешево… Поблагодарите, когда мы доберемся до Великобритании».

Ошеломленная, она подняла взгляд на Лорана.

— Кому вы могли бы доверить свою жизнь? — в отчаянии добавил он.

Эвелин облизнула пересохшие губы и ответила:

— Джеку Грейстоуну.

Глава 2

Эвелин задумчиво смотрела в окно спальни, стоя в ночной рубашке, с заплетенными в косу волосами, крепко обхватив себя за плечи.

Она только что проснулась, спала беспокойно, урывками, и столь желанный отдых то и дело прерывался ужасными видениями. Странно, но Эвелин снилось её детство. То, как она ложилась спать без ужина и была такой одинокой, что плакала, пока не проваливалась в сон. А ещё ей грезились Люсиль и Энид, обе насмехались над её манерами и заявляли, что она получила именно то, что заслужила.

А потом сны Эвелин изменились, и она явственно увидела, как мчалась сквозь ночь, преследуемая воплощенным злом. Эвелин вдруг осознала, что не бежит, — она несется в экипаже, и Эме плачет у неё на руках. Но их действительно преследовали. Жандармы гнались за ними, и было совершенно ясно: если они не убегут, Анри наверняка арестуют и казнят. Эвелин была вне себя от ужаса. Рука зла потянулась прямо за ними, готовая в любой момент схватить их и вернуть назад…

Эвелин проснулась вся в поту, дрожа от страха, чувствуя, как всё внутри будто скрутило узлом, а по щекам текут слезы. Она не сразу вернулась к реальности и осознала, что есть кое-что пострашнее: Анри похоронили вчера, близ местной приходской церкви. А сама Эвелин находится не во Франции — она в Розелинде.

Грудь Эвелин вдруг томительно сжалась.

Образ Джека Грейстоуна, стоящего у штурвала своего черного корабля, бегущего по волнам на всех парусах, этого бравого капитана, словно вросшего ногами в качающуюся палубу, с золотистыми, развевающимися на ветру волосами, заворожил Эвелин. Это зрелище было воплощением силы и властности.

И тут Эвелин почувствовала, что ей трудно дышать.

Она не вспоминала о Грейстоуне все эти годы — до вчерашнего вечера.

Неужели она действительно собиралась обратиться к нему и снова попросить его об услуге?

А был ли у Эвелин другой выбор? Анри умер, и она должна была забрать золото, которое он оставил ей и Эме.

Эвелин задрожала, смерть Анри всё ещё казалась ей нереальной, словно была частью её кошмарного сна. Горе нахлынуло на неё, заставив задохнуться. Эвелин объял страх, она почувствовала себя покинутой и всеми забытой. Боже, она так одинока, так обескуражена и так испугана…

Если бы только Анри забрал золото перед смертью! Но он оставил эту трудную задачу ей, Эвелин. И теперь она молилась, чтобы ей было по силам с этим справиться.

Эвелин поклялась, что Эме никогда не окажется в таком бедственном финансовом положении, в каком её саму бросили в детстве. Отец любил Эвелин — или ей просто хотелось верить в это, — но совершенно не справлялся со своими родительскими обязанностями. Он был прав, оставив дочь с Робертом, потому что был слишком безрассудным и легкомысленным, чтобы заботиться о ней. Но он поступил безответственно, не оставив ей ни гроша. И она, Эвелин, ни за что не должна подобным образом подвести свою дочь.

— Мама, ты плачешь?

Слабый, испуганный голос Эме вторгся в её мысли. Эвелин вдруг осознала, что борется с подступающими слезами, готовыми вот-вот хлынуть из глаз от мощного нервного напряжения, во власти которого она находилась.

Эвелин обернулась к дочери, успев быстро смахнуть слезы кончиками пальцев.

— Милая! Я проспала?

Эвелин притянула дочь к себе, крепко стиснув в объятиях.

— Ты никогда не встаешь позже обычного, — прошептала Эме. — Неужели ты не устала?

— Я очень устала, милая, но теперь снова пришла в себя. — Эвелин поцеловала Эме и тихо произнесла: — Мне всегда будет не хватать твоего отца. Он был хорошим человеком, хорошим мужем, хорошим отцом.

Но почему за прошедшие пять лет он так и не забрал золото? Почему оставил эту сложнейшую задачу ей? Почему он так поступил, ведь при жизни никогда не взваливал на неё иные обязанности, кроме как быть матерью и женой? Если бы ей в свое время предоставлялось больше самостоятельности, она не чувствовала бы себя сейчас столь потерянной.

Эвелин отстранилась от Эме, понимая, что должна собраться с духом и найти в себе столько сил, сколько прежде у неё никогда не было.

— Папа наблюдает за нами с небес? — спросила Эме.

Эвелин облизнула пересохшие губы и через силу улыбнулась:

— Разумеется, папа по-прежнему с нами, он всегда будет с нами. Даже уйдя на небеса, он останется в наших сердцах и наших воспоминаниях.

Эвелин продолжала недоумевать, почему Анри хотя бы не попытался предпринять необходимые меры, чтобы привезти им из Франции золото. Ведь он был в здравом рассудке до самого конца.

Что же, теперь она злится на Анри? Эвелин не могла в это поверить. Муж только что умер, и она не должна сердиться на него! Он был сильно болен, он любил её и Эме, и, если бы у него была возможность забрать золото и привезти богатство им, он обязательно сделал бы это!

Но раз Анри оказался не в состоянии вернуть золото, не сошла ли она с ума, считая, что может справиться с этим сама?

Собираясь сделать это, будучи лишь слабой женщиной, да вдобавок изнеженной аристократкой?

Но она, ни за что, не отправилась бы во Францию в одиночку. Эвелин надеялась поехать туда с Джеком Грейстоуном, который, несомненно, способен достичь любой цели, на которой бы ни сосредоточился.

Образ бравого капитана вновь предстал перед её мысленным взором. Эвелин явственно видела, как Грейстоун стоит у штурвала своего судна, как ветер треплет его рубашку и развевает волосы, пока корабль несется по волнам.

Эме мрачно взглянула на неё:

— Я хочу, чтобы теперь папа был счастлив.

Эвелин обняла дочь. Эме видела, каким ожесточенным и угрюмым стал её отец за последние годы. Обмануть ребенка нельзя… Девочка тонко чувствовала его тоску, боль и гнев.

— Твой папа, несомненно, уже покоится с миром, Эме, потому что он на небесах, с ангелами, — ласково сказала Эвелин.

Эме грустно кивнула:

— Он может видеть нас, мама? С небес?

— Думаю, может, — улыбнулась Эвелин. — И именно так он всегда будет охранять нас. Ну а теперь ты не могла бы оставить меня ненадолго, чтобы я оделась? А потом мы можем вместе позавтракать.

Эме кивнула, улыбаясь, и Эвелин проводила её взглядом. Как только дочь ушла, Эвелин вновь погрузилась в раздумья о Джеке Грейстоуне. В груди снова что-то предательски сжалось. И Эвелин, вне всякого сомнения, знала почему, но совершенно не ожидала от себя такой глупой реакции на всего лишь мысль о нем. Только не после всех этих лет…

И всё же Эвелин тщательно перебирала в памяти подробности давнего побега.

Во время пересечения Ла-Манша Анри проспал большую часть времени, а Бетт читала Эме, пока море не убаюкало девочку и она снова не заснула.

Сама Эвелин стояла у иллюминатора, наблюдая за восходом, отмечая, как пробуждающееся солнце делает море розово-золотистым, и восхищаясь этим невероятным приключением — пересечением Ла-Манша на стремительном судне с черными парусами. Но Эвелин не могла спокойно ждать. Ей не хотелось оставаться в каюте Грейстоуна, пока он был на палубе. И как только Эме уснула, в тот самый момент, когда солнце едва показалось на небе, Эвелин поднялась на палубу.

Образ Джека Грейстоуна, стоящего у штурвала, был из тех, что никогда не забываются. Какое-то мгновение Эвелин наблюдала за капитаном, твердо стоящим на ветру, отмечая его широко расставленные ноги, крепкое, мощное телосложение. Его разметавшиеся, не убранные в косу волосы трепал ветер. А потом Грейстоун обернулся и увидел Эвелин.

Она прекрасно помнила, как обжигал его пристальный взгляд, даже через внушительное расстояние палубы. Впрочем, Эвелин это, должно быть, почудилось. Похоже, Грейстоун лишь отметил для себя её присутствие и тут же опять повернулся к носу корабля, а она ещё долго стояла у каюты, наблюдая, как капитан управляет судном.

В конце концов, Грейстоун оставил штурвал и через всю палубу направился к Эвелин.

Какой-то корабль на горизонте. Мы всего в часе пути от Дувра — вам следует пойти вниз.

Она задрожала, их взгляды слились.

— За нами гонятся?

— Пока не знаю, а даже если и так, у них нет ни малейшего шанса догнать нас до того, как мы пристанем к берегу. Тем не менее, мы можем наткнуться на другие корабли, ведь Великобритания уже близко. Идите вниз, леди Леклер.

Это была не просьба. И Эвелин молча удалилась в его каюту.

А потом, когда они достигли причала, высадившись точно к югу от Лондона, возможность поблагодарить капитана, ей так и не представилась.

Двое его моряков в кителях с матросскими полосатыми воротниками и в косынках на головах в маленькой шлюпке доставили Эвелин и её семью на сушу. Грейстоуну каким-то чудом удалось раздобыть для них повозку, которая и привезла их в город. Когда они сели в экипаж, Эвелин заметила Грейстоуна в отдалении, верхом на вороном коне, наблюдающего за ними. Она хотела помахать капитану рукой на прощание, но почему-то не сделала этого.

Теперь же, надевая выбранное на сегодня серое с голубоватым отливом атласное платье, Эвелин напряженно размышляла. В то время образ Джека Грейстоуна настойчиво преследовал её несколько дней, возможно, даже несколько недель. Она даже написала капитану письмо, поблагодарив за помощь. Но она не знала, куда отослать его, и в конце концов просто убрала его куда-то с глаз долой.

Теперь Эвелин была старше и мудрее. Грейстоун спас её мужа и их дочь, и она была в некоторой степени очарована им — не потому, что он обладал несомненной привлекательностью, а из-за глубочайшей признательности. Несмотря на то, что Эвелин заплатила ему за услуги, она обязана Грейстоуну своей жизнью и жизнью своих близких.

И это в представлении Эвелин делало его героем.

Дрожа, она застегнула фермуар своего жемчужного ожерелья и посмотрела на себя в зеркало, удивившись, что не выглядит даже наполовину такой изможденной, какой была вчера. Её глаза сияли новым светом, почти искрились, а щеки горели.

Что ж, её определенно ждала весьма нелегкая работа. Эвелин понятия не имела, как искать Джека Грейстоуна, но сейчас, думая об этом, она была полна решимости. Эвелин доверила ему свою жизнь и теперь была готова даже доверить ему, быть может, по глупости, золото Анри. Грейстоун казался ей идеальным человеком для выполнения поставленной задачи.

Раньше Эвелин владели страх и паника. Теперь у неё появилась надежда.

* * *

О том, что дорогой между Бодмином и Лондоном частенько пользовались контрабандисты, перевозившие свои грузы на север, в города близ столицы, в которых процветал черный рынок, было известно всём. Выросшая в Фарадей-Холл, расположенном неподалеку от Фоуи, Эвелин тоже, разумеется, это знала. Контрабанда в Корнуолле была образом жизни. Дядя Эвелин «инвестировал» средства в авантюры местных контрабандистов с тех пор, как она себя помнила. Ребенком она приходила в восторг когда разносилась молва о том, что контрабандисты собираются бросить якорь, обычно в бухте, раскинувшейся прямо под домом дяди. Пока поблизости не было таможенников, контрабандисты могли причаливать безбоязненно, у всех на виду и среди бела дня, и буквально все в округе неслись помогать им выносить на берег ценный груз.

Фермеры, бывало, одалживали своих лошадей и ослов, чтобы перевозить товары внутри страны; молодые грузчики складывали бочки на поджидавшие повозки, пыхтя и отдуваясь под тяжестью ноши; головорезы рассеивались по всему берегу, крепко сжимая в руках палки, — на всякий случай, если бы вдруг появились стражи порядка…

Дети наблюдали за этим действом, цепляясь за юбки матерей. Открывались бочки с пивом. Начинались музыка и танцы, горячительное лилось рекой, люди с размахом праздновали торжество свободной торговли, выгодной всем и каждому.

Теперь, оглядываясь назад, Эвелин понимала, что изначально привело Анри в Корнуолл и в дом её дяди. Анри тоже вкладывал средства в беспошлинную торговлю, подобно тому, как обычно делали это многие коммерсанты и аристократы. Этот способ извлекать прибыль всегда был нелегким, зато, когда приходила пора получать доходы, в накладе не оказывался никто.

Эвелин вдруг вспомнила, как стояла с Анри в его винном погребе, в их шато в Нанте, спустя примерно год после рождения Эме. Муж настоял, чтобы Эвелин спустилась в погреб вместе с ним.

Он был в отличном расположении духа, как припоминала теперь Эвелин, она же пребывала в самом расцвете материнства.

— Ты это видишь, моя дорогая? — Все ещё бравый и привлекательный, изысканно одетый в атласный сюртук и бриджи с белыми чулками, Анри провел рукой по бочкам, выстроенным в погребе рядами. — Ты видишь целое состояние, моя милая!

Эвелин была озадачена, но радовалась тому, что у мужа такое прекрасное настроение.

— Что в этих бочках? Они напоминают те бочки, которые используют контрабандисты в Фоуи.

Он рассмеялся:

— Какая же ты умница!

И Анри объяснил, что это точно такие же бочки, как те, которыми пользуются контрабандисты по всему миру, и что эти емкости наполнены жидким золотом. Он вытащил пробку из бочонка и налил светлую жидкость в бокал, который держал в руке. Теперь Эвелин знала, что жидкость представляла собой нефильтрованный, неразбавленный стоградусный спирт, никоим образом не напоминавший бренди, который Анри пил каждый вечер и которым он только что угостился.

— Это нельзя пить, как обычно, — предостерег муж. — Это способно буквально убить.

Эвелин не поняла. Тогда Анри объяснил, что после прибытия в конечный пункт назначения в Англии напиток подкрасят жженым сахаром и разбавят.

И тут Анри обнял её.

— Я намерен сделать всё, чтобы ты жила в шелках, атласах и бриллиантах, всегда! — с жаром произнес он. — Ты никогда ни в чём не будешь нуждаться, моя дорогая.

Подобно дяде Эвелин и множеству её соседей, Анри финансировал различные дела контрабандистов, вкладывал деньги в их рискованные предприятия, причем занимался этим как до, так и после свадьбы. Эвелин знала, что муж прекратил свои инвестиции, когда они покинули Францию.

С тех пор их семейный бюджет истощился, и уже не находилось достаточно средств, которые можно было вкладывать в авантюрные затеи, Анри потерял всякую охоту рисковать.

Он собирался позаботиться о том, чтобы у Эвелин была круглая сумма, позволявшая растить дочь в роскоши, но осуществить свой план ему не удалось. Вместо этого Эвелин приходилось бороться за средства к существованию, чтобы хоть как-то поднять Эме. И вот теперь овдовевшая аристократка сидела в экипаже, собираясь зайти в заведение сомнительного сорта, в котором ни одной леди, ни за что, не следовало появляться без сопровождения. Она должна была пойти на это, чтобы найти контрабандиста и обеспечить будущее своей дочери.

Трактир «Черный вереск» был целью её поездки, Эвелин пристально вглядывалась вдаль. Сердце подскочило в груди. Она решила править двухколесным экипажем, запряженным единственной лошадью, самостоятельно, отмахнувшись от возражений Лорана. Эвелин собиралась выяснить, где находится Джек Грейстоун, наведя справки в трактире. Джон Трим наверняка знал Грейстоуна или слышал о нем. Грейстоун, несомненно, когда-либо заходил в бухты в Фоуи и вокруг города, чтобы выгрузить на берег товары. Если капитану доводилось делать это, он и его команда пользовались этой дорогой, чтобы добраться до черных рынков Лондона.

Никаких других домов в поле зрения не было. Трактир находился в Бодмин-Мур, у ведущей в Лондон дороги, в полной изоляции — это было двухэтажное, побеленное известкой здание с сизой крышей, к которому примыкала конюшня из белого кирпича. В вымощенном камнем внутреннем дворе стояли два оседланных коня и три повозки. У Трима были постояльцы.

Эвелин остановила свой кабриолет и медленно вышла, привязав кобылу к изгороди перед трактиром. Эвелин потрепала лошадь по шее, и в этот момент из конюшни выбежал мальчик лет одиннадцати-двенадцати. Эвелин сказала ему, что надолго в трактире не задержится, и попросила напоить кобылу.

Сняв капюшон, Эвелин поглубже укуталась в шерстяную накидку. Поднявшись по ступеням крыльца, она стянула перчатки. Когда Эвелин открыла парадную дверь, из глубины дома донеслись голоса мужчин, непринужденно беседовавших о чём-то.

Стоило Эвелин пройти в бар, как в воздухе повисла некоторая напряженность. Эвелин осознала, что не была в общих комнатах трактиров несколько лет — ни разу с тех пор, как останавливалась со своей семьей в Бресте, до бегства из Франции.

Восемь мужчин, которые сидели за одним из находившихся в комнате длинных столов на козлах, разом смолкли в тот самый момент, когда Эвелин закрыла за собой входную дверь. Среди них был и Джон Трим, владелец заведения, который тут же вскочил.

Сердце Эвелин отчаянно заколотилось. В этом общем зале трактира она чувствовала себя донельзя неуместно.

— Мистер Трим?

— Леди д’Орсе? — Потрясенное выражение исчезло с лица Трима, и он направился к ней, сияя улыбкой. — Какой сюрприз! Проходите, присаживайтесь и позвольте мне сходить за супругой.

Он подвел Эвелин к маленькому столику с четырьмя стульями.

— Благодарю вас, мистер Трим, я надеялась перекинуться с вами парой слов с глазу на глаз, если можно. — Эвелин кожей ощущала оглушительную тишину, воцарившуюся в комнате, и осознавала, что все глаза пристально следят за ними, а в каждое слово, которое она произносила, внимательно вслушиваются.

Темные брови Трима удивленно вскинулись, и он кивнул. Хозяин трактира провел её в отдельную маленькую столовую.

— Пожалуйста, садитесь, а я вернусь через минуту, — пообещал он и пулей вылетел из комнаты.

Эвелин села, ощущая нечто вроде сожаления: она была уверена, что мистер Трим помчался к своей жене — сказать, что им нанесла визит леди д’Орсе.

Эвелин положила перчатки на обеденный стол, оглядев простую, без изысков комнату. Одну из стен занимал кирпичный камин, другие украшали несколько морских пейзажей. Мистер Трим оставил дверь открытой, и Эвелин со своего места могла видеть общую комнату, если бы, конечно, хотела наблюдать за происходящим там.

У Эвелин не было ни малейшего желания объяснять Триму, почему ей так потребовалось переговорить с контрабандистом, причем не с каким-нибудь, а с совершенно конкретным. Но она не думала, что хозяин трактира будет давить на неё, добиваясь объяснений.

Трим вернулся, по-прежнему сияя улыбкой.

— Супруга сейчас принесет чай.

— Очень любезно с вашей стороны. — Эвелин улыбнулась, когда он уселся, и в волнении крепче сжала свою дамскую сумочку. — Мистер Трим, я хотела бы поинтересоваться, не знакомы ли вы с Джеком Грейстоуном?

Вопрос так ошеломил Трима, что его глаза округлились, а брови резко взлетели вверх. И Эвелин поняла, что его ответ будет утвердительным.

— Все знают Грейстоуна, леди д’Орсе. Он самый искусный контрабандист, которого только видел Корнуолл.

Ее сердце бешено заколотилось.

— Вы знакомы с ним лично, сэр? Он останавливался в этом трактире?

Комичное выражение изумления, казалось, навечно застыло на его лице.

— Миледи, не хочу прослыть непочтительным, но почему вы спрашиваете?

Он осторожничал, но эта подозрительность была понятна: контрабандисты едва ли считались законопослушными, добропорядочными гражданами.

— Я должна выяснить, где он находится. Не могу объяснить, для чего именно мне это понадобилось, но мне нужны его услуги.

Трим с подозрением сощурился.

Эвелин мрачно улыбнулась:

— Грейстоун вывез мою семью из Франции почти четыре года назад. Я предпочла бы не рассказывать, почему мне так нужно поговорить с ним теперь, но это вопрос, не терпящий отлагательств.

— И это, разумеется, не мое дело, — подхватил Трим. — Да, леди д’Орсе, он бывал в моем трактире, раз или два. Но буду с вами честен — я не видел его вот уже несколько лет.

Эвелин была разочарована.

— А вы не знаете, как я могу найти его?

— Нет, не знаю. По слухам, Грейстоун живет в заброшенном замке на необитаемом острове, в обстановке глубочайшей секретности.

— Это мне вряд ли поможет, — задумчиво произнесла Эвелин. — Я должна, во что бы то ни стало, разыскать его, сэр.

— Не знаю, удастся ли вам это. За его голову объявлена награда, потому-то он и живет на пустынном острове. Его разыскивают британские власти, леди д’Орсе.

Эвелин удивилась:

— А разве стражи порядка разыскивают не всех фритредеров? [3]

Контрабанда считалась тяжким преступлением и каралась смертной казнью столько, сколько Эвелин себя помнила. Назначение награды за голову преступника едва ли можно было считать чем-то необычным. Тем не менее, множеству контрабандистов удавалось выйти сухими из воды, как только они соглашались служить на флоте его величества или найти нескольких друзей, которые поступили бы на службу вместо них. Кроме того, контрабандист вполне мог отстаивать свою правоту в суде и при наличии хорошего адвоката добиться, чтобы дело было спущено на тормозах. Многих фритредеров высылали из страны, но они часто возвращались — разумеется, незаконно.

Ни один контрабандист не относился к объявлению награды за свою голову слишком серьезно.

Трим угрюмо покачал головой:

— Вы не понимаете. Он нарушил режим британской блокады. Если люди его величества схватят Грейстоуна, его ждет виселица — не за контрабанду, а за государственную измену.

Эвелин остолбенела. Он нарушил блокаду Франции, установленную королем Георгом? Неужели он снабжал французов товарами в военное время?

И она неожиданно холодно произнесла:

— Я в это не верю.

— О, он нарушает блокаду, леди д’Орсе. Поговаривают, что он часто кичится своими «подвигами», кричит об этом буквально на каждом углу. И это — государственная измена.

Эвелин была потрясена.

— Тогда, выходит, он шпион?

— Откуда мне знать?

Она изумленно вытаращила глаза, но увидела перед собой не Трима, а Джека Грейстоуна за штурвалом его корабля. Слишком много корнуолльских контрабандистов шпионили на французов. Но Грейстоун помог ей и её семье бежать из Франции! Естественно, французский шпион не стал бы этого делать.

Эвелин не понимала, почему так встревожилась.

— Я должна поговорить с ним, мистер Трим, и, если вы сможете мне помочь, моя благодарность будет безгранична.

— Сделаю всё возможное. Я наведу справки от вашего имени. Но, как мне кажется, он останавливается где-то очень низко, на малых высотах, чтобы не попасться людям его величества. Если он — не в плавании, то наверняка на своем острове. Мне известно, что время от времени его видят в Фоуи. Можете попытаться спросить о нем в гостинице «Белый олень».

Фарадей-Холл располагался неподалеку от Фоуи. Интересно, мог её дядя знать Грейстоуна или что-нибудь слышать о нем?

— Кроме того, вы можете отправиться в Лондон, — заметил Трим, когда его жена вошла в комнату с подносом, заставленным чашками и закусками. — Там живут две его сестры, а ещё брат, как я слышал.

Сидя за столом, Эвелин писала очень важное для неё письмо.

«Глубокоуважаемая леди Педжет!

Надеюсь, я не оскорбляю вас тем, что пишу вам. Мы никогда не встречались, и вы можете счесть мою просьбу бесцеремонной, но мне стало известно, что вы — сестра Джека Грейстоуна. Я была кратко знакома с вашим братом несколько лет назад и в настоящее время пытаюсь связаться с ним. Если бы вы смогли помочь мне сделать это, я была бы у вас в неоплатном долгу.

С уважением,

леди Эвелин д’Орсе».

Это было неподобающе — это казалось необычайно дерзким и самоуверенным. Эвелин отбросила перо и порвала письмо на мелкие клочки.

Любая женщина, получив подобное послание, тут же выбросила бы его. Если бы такое письмо попало к самой Эвелин, она решила бы, что какая-то томящаяся от любви женщина преследует её брата! И всё же леди д’Орсе не могла прямо сообщить, почему ей так требовалось найти Грейстоуна, — в этом-то и заключалась проблема.

Возможно, ей стоит отправиться в Лондон и дерзнуть заявиться с визитом к графине Бедфордской или к графине Сент-Джастской, уныло подумала Эвелин. Эта идея обескураживала, ведь она не знала ни одну из этих женщин. Однако Эвелин выяснила, что леди Педжет замужем за человеком с французскими корнями, так что вполне можно было воспользоваться этим как чем-то вроде повода для визита.

Но прежде, чем предпринять поездку, которая потребует некоторых расходов и займет несколько дней, Эвелин должна была испробовать все средства в Корнуолле.

Она испытывала почти отчаяние, уже потратив всю прошлую неделю, перепробовав великое множество средств в Корнуолле, так что идей на сей счет почти не осталось.

За голову Грейстоуна была назначена награда. Если его поймают, не помогут никакие прошения о снятии обвинений в контрабанде, да и простой высылкой из страны он не отделается. Его заключат в тюрьму на неопределенный срок — действие правила хабеас корпус [4] было приостановлено в прошлом мае — или повесят, как и сказал Джон Трим. А это означало, что… Джек Грейстоун в бегах.

Ну разумеется, он скрывался. Эвелин уже довелось не понаслышке узнать, каким умным, находчивым и ловким он был. Не сомневалась она и в том, что Грейстоуна отличала чрезвычайная осторожность. Ещё несколько дней назад Эвелин была так полна надежд, так уверена в том, что обязательно сумеет разыскать его и убедить помочь вывезти золото из Франции! Теперь же её душу терзали сомнения. Эвелин уже начинало казаться, что она ищет иголку в стоге сена. Если Грейстоун не желал быть обнаруженным, сможет ли она когда-либо разыскать его?

Целая неделя ушла у Эвелин на расспросы всех, кто, по её мнению, мог хотя бы отдаленно помочь с поисками капитана. Она обращалась к владельцам магазинов в местной деревне, обходя одного за другим, но, несмотря на то что все слышали о Грейстоуне, никто не был знаком с ним лично. Он, вне всякого сомнения, пользовался скандальной славой среди местного населения и был высоко почитаем корнуолльцами.

Когда эти усилия не увенчались успехом, Эвелин сосредоточилась на поисках в Фоуи. Она поговорила с владельцем гостиницы «Белый олень», последовав совету Джона Трима, но тот намеренно ушел от всяких объяснений.

Эвелин провела в городе два дня, беседуя с хозяевами магазинов и лавочниками, но всё оказалось напрасно. Она уже начала было думать, что перепробовала чуть ли не все средства разыскать контрабандиста. Но, разумеется, оставалось ещё одно — весьма щекотливое.

Она столкнулась с необходимостью нанести визит своему дяде.

Эвелин задумчиво смотрела на внушительный парадный вход дома своих тети и дяди. Она стояла перед высоким квадратным каменным домом, вход которого был выполнен в храмовом стиле, с огромными колоннами, поддерживающими фронтон. Эвелин глубоко вздохнула. Она не была в Фарадей-Холл с момента своей свадьбы, почти девять лет.

Пока Эвелин медленно выбиралась из кабриолета, в голове носились мысли о детстве: вспоминались вечные нотации тети, бессердечность Люсиль, то, как большую часть времени она была предоставлена самой себе, занимаясь всевозможной работой по дому. Эвелин захлестнула волна одиночества. К этому тягостному чувству примешивалось ощущение горя. Эвелин спрашивала себя: как же ей удалось выдержать такое одинокое детство? Муж избавил Эвелин от этого, изменив всю её жизнь, забрав её из этого места, подарив ей Эме. Но сейчас, когда Эвелин стояла здесь, глядя на вход в дом, она чувствовала себя такой же одинокой, как в детстве. В это мгновение ей отчаянно не хватало Анри, и она остро осознавала свою беззащитность, даже притом, что была матерью, а Лоран, Аделаида и Бетт оставались преданными и любящими, словно близкие родственники.

Все это — сущий вздор, взбалмошная чепуха, решила Эвелин, стряхивая с себя удрученное настроение.

Взявшись за дверной молоток в форме латунного кольца, она постучала в парадную дверь. Спустя мгновение на пороге возник Томас. Бросив один-единственный взгляд на Эвелин, дворецкий, которого она знала многие годы, изумленно разинул рот:

— Мисс Эвелин?

Она улыбнулась маленькому лысому слуге:

— Да, Томас, это я, Эвелин.

Он вспыхнул и поклонился:

— Прошу прощения, графиня!

Эвелин снова улыбнулась, окончательно выкинув из головы печальные воспоминания.

— Вы не должны мне кланяться, — сказала она.

Эвелин не кривила душой. Слуги всегда были добры к ней — гораздо добрее, чем её собственная семья.

Спустя несколько секунд Эвелин проводили в дом, чтобы увидеться с дядей, и она вздохнула с облегчением, когда поняла, что тети сейчас нет. К удивлению Эвелин, Роберт сердечно поприветствовал её.

— Я так рад, что ты приехала! Я собирался отправить к тебе с визитом Энид, чтобы проведать тебя, — сказал он. — Но ты выглядишь хорошо, Эвелин, учитывая то, какие испытания выпали на твою долю.

Ей оставалось только спрашивать себя, а не составила ли она о дяде ошибочное мнение, опрометчиво сочтя его безразличным ко всему.

— Мы как-то справляемся, и, пожалуйста, не беспокойте тетю Энид из-за меня. Я решила попросить вас о помощи, если ваше предложение остается в силе.

Дядя жестом пригласил Эвелин сесть на один из стульев перед его письменным столом. В высокое окно, находившееся позади стола, Эвелин видела раскинувшийся за домом сад и вдалеке, чуть выше верхушек деревьев, море. Роберт обернулся к дворецкому и попросил принести чай и пирожные. Потом уселся за стол.

— С удовольствием помогу, чем смогу.

— Вы сможете держать в секрете всё, что я собираюсь вам рассказать? — спросила Эвелин. — Я нахожусь в странном положении, и мне бы не хотелось, чтобы об этом кто-нибудь узнал, даже моя тетя.

Он удивленно улыбнулся.

— Я храню великое множество секретов от своей жены, Эвелин, и от меня не укрылось, что она не слишком-то заботилась о тебе, когда ты была ребенком, — вздохнул дядя. — Никогда не понимал этих женщин!

Эвелин предпочла никак не комментировать эту больную тему.

— Не сомневаюсь, вы заметили, что сейчас я несколько стеснена в средствах. Тем не менее, Анри оставил состояние мне и Эме — в нашем доме во Франции. Пришла пора найти способ забрать семейные реликвии, которые Анри нам завещал, и я решила нанять кое-кого, чтобы сделать это.

Эвелин предпочла не говорить дяде, что собирается лично отправиться во Францию с Грейстоуном, чтобы отыскать там богатство.

— Приятно слышать, что д’Орсе оставил тебе что-то, теперь можно вздохнуть с облегчением. Но, бога ради, как ты сможешь убедить кого-нибудь отправиться сейчас во Францию, чтобы забрать ценности? И ты уверена, что, независимо от того, что там оставил тебе Анри, имеет смысл так рисковать?

Сейчас во Франции спокойнее, чем в ту пору, когда мы уезжали оттуда, не так ли?

— И это ты называешь «спокойнее»! Сельские жители по-прежнему воинственно настроены по поводу секуляризации, они в штыки встречают попытки отобрать собственность у духовенства. Толпы сторонников старых порядков то и дело нападают на священников, которые сочли нужным принести клятву верности новым властям, в то время как толпы противников прежнего режима нападают на священников, отказавшихся это сделать. Народные дружины выслеживают сторонников террора или тех, кто от них остался.

Потребность в отмщении ощущается сильнее, чем когда бы то ни было, просто направлена она на разные слои населения. Как ты найдешь кого-нибудь, способного добраться до Франции, а потом и до твоего тамошнего загородного дома? И спрашиваю ещё раз: что, если от фамильных ценностей ничего не осталось? Крупные шато разграблены, все вещи давно украдены.

Слова Роберта в мгновение ока превратили её план в поистине обескураживающую и трудную задачу. Боже, а что, если золото пропало?

— Я должна попытаться достать это состояние, дядя. Анри говорил, что оставил нам сундук с золотом, — наконец призналась Эвелин.

Его глаза округлились.

— И в самом деле, целое состояние! Но тогда ты столкнулась с проблемой — нужно найти того, кому ты можешь доверять!

Какое мудрое замечание, ничего не скажешь…

— Вы когда-нибудь слышали о Джеке Грейстоуне? Он тайно вывез нас из Франции, и меня впечатлили его храбрость и сноровка. Я пытаюсь разыскать его со дня похорон.

Немного покраснев, Роберт в волнении воззрился на неё.

— Конечно же, я слышал о нем, Эвелин. Он довольно известен. Или я должен сказать «печально известен»? А я и не знал, что Грейстоун вывез вас из страны. Меня не удивляет, что ты считаешь его идеальным кандидатом для этой миссии. Полагаю, если кто-то и может вывезти твое золото, так это он. И в данном случае я бы даже доверил ему сделать это — он питает некоторую слабость к красивым женщинам. Или так, по крайней мере, говорят!

Неужели дядя намекал, что Джек Грейстоун поможет ей, потому что она красива?

— Я готова хорошо заплатить ему, — пояснила Эвелин. — Как только он отыщет состояние.

— Не знаю, смогу ли что-то о нем разузнать, — поспешил заметить дядя, снова предательски краснея.

Обескураженная, Эвелин пыталась разгадать смысл несколько странного поведения Роберта. Она чувствовала: дядя что-то скрывает.

— Есть что-то, что мне следует знать? — напрямик спросила она.

— Разумеется, нет. Я тотчас начну наводить кое-какие справки для тебя, — пообещал дядя и тут же перевел разговор на другую тему: — Как поживает твоя дочь, Эвелин?

Она пыталась скрыть разочарование, гадая, не оказался ли её визит напрасным. Они кратко обсудили Эме, и Эвелин заверила дядю, что с девочкой всё хорошо.

Она уже собиралась уходить, когда услышала, как открывается парадная дверь. Лицо Эвелин невольно скривилось, и она поспешила поблагодарить дядю и выйти из кабинета, оставив его погруженным в свои бумаги.

Но тети в холле не было; там стояли Аннабелль и Тревельян. Кузина передавала слуге накидку, её спутник — пальто, и, заметив Эвелин, Аннабелль замялась. Трев, улыбаясь, тут же сделал шаг вперед.

— Какой восхитительный сюрприз! — произнес он с коротким поклоном.

Этот жест не был надуманным, неискренним — напротив, непринужденным и изысканным. Эвелин была удивлена, увидев их, и особенно увидев их вместе, но, само собой, все они дружили с детства. Она улыбнулась и направилась к ним.

Добрый день, Трев. Ты сопровождал куда-то мою кузину?

— На самом деле я заехал к Роберту и столкнулся с ней на подъездной дороге к дому. Как поживаешь, Эвелин? Сегодня ты прекрасно выглядишь.

— Мне уже лучше, спасибо, — ответила она, на мгновение задаваясь вопросом, не назревает ли роман между Тревом и её кузиной. Эвелин повернулась к Аннабелль: На днях у нас не было возможности поговорить. Ты стала красивой молодой женщиной, Аннабелль.

Кузина покраснела.

— Добрый день, Эвелин… то есть графиня. Благодарю. Мне очень жаль, что не удалось недавно поприветствовать тебя должным образом. — Она прервалась и взглянула на Трева. — А ещё мне очень жаль, что всё вышло немного натянуто. Люсиль по-прежнему такая вспыльчивая!

Эвелин поблагодарила Томаса, подавшего ей накидку.

— Мне кажется, нам трудно вот так, по-семейному, встретиться после всех этих прошедших лет. Теперь у всех нас разные жизни, и многое изменилось.

— Ты так терпима и добра… — заметила Аннабелль.

— А какой смысл быть нетерпимой и злой? — улыбнулась Эвелин.

Трев окинул взором их обеих и сказал:

— Люсиль не просто вспыльчива, она всегда завидовала Эвелин — по понятным причинам. Теперь Люсиль — замужняя женщина, и, казалось бы, все обиды должны остаться в прошлом. Но это — не причина, по которой вы с Аннабелль не можете наладить отношения и сблизиться.

Эвелин смотрела на Трева с некоторым удивлением, тогда как Аннабелль взирала на него с откровенным восторгом.

— Думаю, ты прав, — признала Эвелин. — Когда ты почувствуешь подобное желание, Аннабелль, пожалуйста, приезжай. Ты — родственница Эме, и она с удовольствием пообщалась бы с тобой.

Аннабелль кивнула:

— Я постараюсь заехать на следующей неделе.

Трев взял у Эвелин накидку и набросил ей на плечи.

— А могу ли я тоже заехать? Строго по-приятельски, разумеется?

Эвелин вздрогнула, задаваясь вопросом, что же Трев имел в виду, гадая, не питает ли он к ней романтических чувств. Нет, этого не могло быть, она, безусловно, ошибалась.

— Конечно же, ты можешь приехать. — Эвелин пристально взглянула на давнего друга.

Отец Трева всегда активно участвовал в свободной торговле, точно так же, как и её дядя. За последние недели Эвелин случайно слышала, что отец Трева, которому теперь было около семидесяти, оставался в добром здравии, но передал сыну бразды правления состоянием и все свои дела.

Возможно, у него были сведения, которые искала Эвелин.

— Можно тебя на минутку?

Аннабелль снова покраснела.

— Мне всё равно пора идти. Рада была с тобой повидаться, Эвелин. До свидания, Трев. — И она поспешила удалиться.

Он улыбнулся Эвелин:

— Хм, я должен быть польщен?

— Уж не вздумал ли ты флиртовать со мной?

— Ну, разумеется, я флиртую. Ты невероятно привлекательна. — Лицо Трева снова озарилось улыбкой, и на его щеке появилась ямочка.

Эвелин не могла удержаться — и улыбнулась в ответ.

— А я и забыла, как ты обворожителен.

— Не могу в это поверить. Думаю, ты изнывала от тоски по мне долгие годы.

Она рассмеялась впервые с тех пор, как умер Анри. На душе сразу стало легко. Но Эвелин сразу посерьезнела.

Ты не можешь помочь мне найти Джека Грейстоуна?

Улыбка исчезла с лица Трева, и он довольно резко спросил:

— Зачем?

Эвелин не собиралась раскрывать Тревельяну свои тайны.

Он помог нам бежать из Франции, Трев, и, кроме того, я не могу рассказать тебе, для чего я его ищу. Это деловой вопрос.

— Неужели подумываешь заняться торговлей? — не поверил он своим ушам.

Эвелин не хотела лгать, но и не собиралась морочить Треву голову, так что ограничилась коротким:

— Может быть.

— Ты — женщина, леди!

Она машинально положила ладонь Треву на предплечье, удивив и его, и саму себя.

— Уверена, ты заметил, что я очень стеснена в средствах. Мне нужно поговорить с Грейстоуном, Трев, и, откровенно говоря, я просто в отчаянии.

Он помрачнел.

— Ты можешь потерять всё, Эвелин.

— Я осознаю степень риска.

Она посмотрела на Трева в ответ, отпустив его руку. Друг выглядел так, словно с трудом удерживался от ругательства.

— Я подумаю о твоей просьбе.

— Это означает, что ты знаешь, как с ним связаться?

— Это означает, что я подумаю о твоей просьбе.

Вот-вот должен был зарядить дождь, и Эвелин, взглянув на темное облачное небо, поняла, что это случится совсем скоро. Ветер усилился, и она задрожала, но сумела добраться в экипаже до железных парадных ворот в самом начале подъездной аллеи. Впереди виднелся Розелинд — трехэтажный квадратный дом, оставлявший монументальное впечатление и очень современный по конструкции. Возведенный из светлого, почти белого камня, он устрашающе вырисовывался во мраке. Все окна были темными, за исключением одного, на верхнем этаже, в комнате Лорана и Аделаиды.

Было позднее, чем думала Эвелин, и её бедная кобыла утомилась — у лошади была долгая, трудная неделя, с изнурительными поездками по делам.

Эвелин вспомнила об Анри, и её сердце пронзила острая боль, почти сразу уступив место страху при мысли о том, в каком затруднительном положении она оказалась. Эвелин твердо сказала себе, что муж оставил её без средств к существованию не по доброй воле, — в этом была повинна революция.

Остановив кобылу перед конюшней, Эвелин услышала голос Лорана. Выскользнув из кабриолета, она улыбнулась слуге, спешившему к ней от дома.

— А я уже стал беспокоиться о вас, мадам!

— Со мной всё в порядке. Я замечательно побеседовала с дядей, Лоран, и, если мне повезет, он поможет мне разыскать Грейстоуна. — Эвелин слишком устала, чтобы рассказывать ему о Тревельяне, и решила, что сделает это завтра. — Оказывается, сейчас позже, чем я думала. Эме ещё не ложилась?

— Она спит, и Аделаида оставила поднос с едой в ваших покоях. Я уведу кобылу.

Эвелин поблагодарила его, и тут еле моросящий дождик внезапно превратился в барабанящий ливень. Они дружно вскрикнули, Лоран поспешил отвести кобылу в конюшню, а Эвелин, подхватив юбки, побежала к дому.

Влетев внутрь, она захлопнула за собой входную дверь, тяжело дыша. Холл был погружен в темноту, что вполне устраивало Эвелин, — зачем тратить свечи, если здесь ждали лишь её одну? Эвелин сняла промокшую до нитки накидку. Остальная её одежда была сухой, но туфли и чулки промокли.

Перекинув накидку через руку, Эвелин в темноте поднялась по лестнице, направившись прямо в комнату Эме. Как и сказал Лоран, дочь крепко спала. Поправив её одеяло, Эвелин поцеловала Эме в лоб. Дождь теперь колотил в окна и по крыше у них над головой.

Оказавшись в своей спальне, Эвелин зажгла свечу, повесила накидку и сняла мокрые туфли и чулки. В этот момент послышался громкий раскат грома. Вслед за этим Эвелин услышала, как Лоран вошел в дом и закрыл за собой парадную дверь. На мгновение она почувствовала облегчение, кобыла отправлена в конюшню и накормлена на ночь, а Лоран поднимался наверх, надежно заперев дом.

Эвелин вытащила из волос шпильки, которые в конце дня всегда вызывали у неё головную боль, и просто бросила их на пол. Распуская волосы, она вдруг осознала, как сильно утомилась. Раздеться в таком состоянии было тяжелой задачей, но ей всё же удалось с грехом пополам стянуть с себя платье и нижнее белье, затем надеть белую хлопковую ночную рубашку. Во Франции это свободное и незатейливое, но дорогое одеяние с рукавами-фонариками, отделанное кружевом, называлось «платьем невинности».

Эвелин уже собиралась было снять салфетку с подноса, который оставила для неё Аделаида, и попытаться съесть что-нибудь, когда снизу до неё донеслись какие-то звуки. Эвелин застыла на месте, встревожившись, но вскоре поняла, что её внимание привлек стук ставня, колотившегося о стену дома.

Что ж, теперь Эвелин должна закрыть эти ставни — она ни за что не смогла бы уснуть при таком стуке. Эвелин взяла зажженную свечу и поспешила вниз, в холл. На лестнице она замешкалась: ветер стих, дождь постукивал уже легче, тихо и равномерно, и грохот ставня тоже смолк.

В этот момент пророкотал гром.

Эвелин подскочила от неожиданности, сердце подпрыгнуло в груди, и она обругала себя за то, что оказалась такой глупой. Теперь она слышала лишь легкий, равномерный, ритмичный стук дождя.

Эвелин уже собиралась повернуться и направиться в свою комнату, когда заметила огонек света, двигавшийся внизу.

Она остолбенела, не веря своим глазам. А потом, осторожно прокравшись к самой вершине лестницы, Эвелин поняла, что в гостиной горит тонкая свеча.

Сердце оглушительно и тревожно заколотилось.

Эвелин всмотрелась с вершины лестницы вниз, окинув пристальным взором холл и гостиную, которая была погружена в тень. И всё же было совершенно очевидно, что единственный источник света находился именно внутри этой комнаты.

Кто-то пробрался в гостиную…

Эвелин чуть не вскрикнула, но спохватилась, надеясь, что это Лоран, однако вспомнила: слуга поднялся в комнату, которую занимал с Аделаидой, в этом можно было не сомневаться.

Эвелин нужно было добраться до оружия. Пистолет хранился под матрасом её кровати. Как же поступить — бежать за пистолетом или звать на помощь Лорана?

И пока Эвелин лихорадочно размышляла, что делать, её взору предстал какой-то человек, прошедший через гостиную.

Эвелин снова замерла от страха.

Поступь человека была неспешной, ленивой — и удивительно знакомой.

Волосы зашевелились у Эвелин на голове. Сердце гулко стукнуло.

Он появился в проеме гостиной, держа в руке бокал, и поднял на неё взгляд.

И даже в сумраке, в тот самый момент, когда их взгляды встретились, Эвелин безошибочно определила, кто это был.

— Я слышал, что вы ищете меня, — сказал Джек Грейстоун.

Глава 3

Он произнес это серьезно, без улыбки.

Эвелин схватилась за перила, чтобы устоять на ногах. На какое-то мгновение, длившееся, казалось, целую вечность, она потеряла дар речи. Она всё-таки нашла Джека Грейстоуна, или, точнее, это он её нашел.

И он совершенно не изменился. Оставался таким же необычайно привлекательным. Высокий и крепко сложенный, он был одет в сюртук для верховой езды, под которым виднелся жилет оттенка потемнее, а из рукавов выглядывали модные кружевные манжеты. Наряд дополняли замшевые бриджи и черные ботфорты со шпорами, забрызганные грязью.

Его золотистые волосы были небрежно зачесаны назад, несколько прядей выбились из косы. Но это лишь подчеркнуло его высокие скулы и мужественность подбородка. Взгляд его серых глаз был сосредоточен на ней.

Сердце Эвелин снова стукнуло — Грейстоун рассматривал её одеяние, причем чересчур внимательно.

Эвелин почувствовала, что вспыхнула, ведь она была одета для постели, а не для приема гостей.

— Вы напугали меня до смерти, сэр!

— Прошу прощения, — произнес Грейстоун таким тоном, что Эвелин не могла понять, действительно ли он извиняется. — Я редко выхожу куда-нибудь средь бела дня и никогда не пользуюсь парадной дверью.

Их взгляды теперь соединились надолго. Эвелин, по-прежнему ошеломленная появлением Грейстоуна в её доме, никак не могла унять колотившую тело дрожь. Сейчас контрабандист явно намекал на назначенную за его голову награду.

— Конечно, я понимаю, — выдавила из себя Эвелин.

— Я ведь не ослышался, правда? — криво усмехнулся он, очень спокойный, в отличие от неё. — Полдюжины моих знакомых предупредили меня о справках, которые вы довольно опрометчиво обо мне наводили. Вы ведь действительно искали меня, леди д’Орсе?

— Да, — ответила она, внезапно осознав, что Грейстоун только что обратился к ней как к графине д’Орсе, а не к виконтессе Пеклер. Она так и не призналась, что намеренно ввела его в заблуждение по поводу своего имени. Когда они распрощались четыре года назад, сразу после высадки на берег немного южнее Лондона, Грейстоун всё ещё считал её леди Лассаль, виконтессой Леклер. — Мне отчаянно требуется поговорить с вами, сэр.

Выпалив это, Эвелин вспомнила их первую встречу, состоявшуюся четыре года назад. Тогда она тоже была в отчаянии — и, помнится, именно так и сказала.

Но пристальный взгляд Грейстоуна ни на миг не дрогнул, выражение его лица не изменилось. Эвелин пришло в голову, что контрабандист не помнил ту встречу — и просто не узнал её.

Но как он мог не узнать её? Разве это вообще возможно?

Грейстоун задержал на ней взгляд. Немного помедлив, он заметил:

— Какая симпатичная ночная рубашка, графиня.

Он не узнал её, теперь Эвелин в этом не сомневалась. Это просто потрясало её! У неё были яркие, приметные черты — так говорили все. Эвелин могла быть уставшей и бледной, но она оставалась красивой женщиной. Тревельян думал именно так.

Эвелин покраснела, не понимая до конца, что же имел в виду Грейстоун и не прозвучала ли в его тоне насмешка. Эвелин не знала, как отвечать на подобного рода замечание или как быть с тем, что он не узнал её.

— Я как-то не ожидала обнаружить незваных гостей в своем доме, да ещё и в столь поздний час.

— Само собой, — скривил он рот. — Если вас это успокоит, могу сказать, что у меня две сестры, и я повидал на своем веку много женской одежды.

Теперь Эвелин уже не сомневалась, что он над ней смеялся. Ей вдруг пришло на ум, что та самая женская одежда, которую он видел, не принадлежала его сестрам.

— Да, я слышала.

— Вы слышали, что я привык видеть женщин в ночных рубашках?

— Вы знаете, что я не это имела в виду, — ответила Эвелин, хотя его слова, вероятно, были истинной правдой! — Мне нужно накинуть халат — я скоро вернусь!

Казалось, происходящее от души забавляло Грейстоуна, который невозмутимо потягивал вино, глядя вверх на стоявшую на лестнице Эвелин. Она повернулась и понеслась за халатом, не в силах поверить в происходящее. В спальне она набросила хлопковый халат, прекрасно сочетавшийся с ночной рубашкой. Возможно, Грейстоун узнает её, как только она полностью выйдет на свет. Но, лихорадочно думая об этом, Эвелин вдруг почувствовала себя странным образом уязвленной.

Неужели он не счел её привлекательной?

Она заставила себя перейти на шаг поспокойнее и вернулась вниз. Грейстоун по-прежнему был в гостиной — он успел зажечь несколько свечей и взглянул на показавшуюся в комнате Эвелин.

— Откуда вы знаете о моих сестрах? — поинтересовался он мягким, вкрадчивым тоном. — Вы и о них наводили справки?

Эвелин задрожала, её пульс участился, но она застыла на месте, мгновенно ощутив, что отважилась вторгнуться на опасную территорию. Грейстоун явно был недоволен, подумала она и поспешила заверить:

— Нет, конечно нет. Но о них упомянули в ходе беседы.

— Беседы обо мне? — Он вперил в неё неумолимый взгляд.

Эвелин снова вздрогнула.

— О вас, сэр.

— И с кем же у вас состоялась столь насыщенная сведениями беседа?

— С Джоном Тримом, — поспешила ответить Эвелин. Неужели Грейстоун опасался предательства? — Он безмерно восхищается вами. Как и все мы.

Его серые глаза сверкнули.

— Полагаю, я должен быть польщен. Вам холодно?

Пульс Эвелин безудержно колотился, но она едва ли озябла — она была обескуражена, растеряна, совсем сбита с толку! А она и забыла, каким мужественным был Грейстоун, как его присутствие будоражило её чувства…

— Идет дождь.

Грейстоун небрежно стянул шерстяное покрывало, наброшенное на спинку дивана. Эвелин напряженно застыла на месте, когда незваный гость направился к ней.

— Если вы не замерзли, — тихо заметил он, — то сильно взволнованы. Но, с другой стороны, это и понятно, ведь вы буквально на грани отчаяния.

На мгновение Эвелин подумалось, что Грейстоун намеренно подчеркнул последнее слово: возможно, он всё-таки вспомнил их первую встречу, когда она была в таком же отчаянии… Но выражение лица Грейстоуна ничуть не изменилось, даже когда он накинул покрывало ей на плечи.

И Эвелин поняла, что он не помнит её.

— Я не привыкла принимать гостей в такой час, — наконец сказала она. — Мы не знакомы, и мы одни.

— Сейчас — половина десятого, графиня, и вы сами просили об этом рандеву.

«А кажется, будто уже полночь», — подумала она. И совершенно очевидно, Грейстоун не был хоть сколько-нибудь взволнован их встречей.

— Я каким-то образом встревожил вас? — осведомился он.

— Нет! — Эвелин быстро расплылась в притворной улыбке. — Я очень рада, что вы пришли.

Грейстоун искоса наблюдал за ней. Сверху вдруг раздался оглушительный раскат грома, и ставень громко стукнул о стену дома. Эвелин подскочила на месте.

Незваный гость поставил на стол бокал.

— Просто в голове не укладывается, что вы живете в этом доме всего-навсего с одним слугой! Я закрою ставни. — И Грейстоун скрылся в темноте.

Когда он удалился, Эвелин схватилась за спинку дивана, пытаясь справиться с дрожью. Откуда этот контрабандист узнал, что она обитает здесь практически одна, с Лораном, её единственным лакеем? Похоже, Грейстоун тоже расспрашивал о ней.

Но он не узнал её. В голове не укладывалось, что она в свое время не произвела на него никакого впечатления.

Грейстоун вернулся в гостиную, еле заметно улыбаясь, и закрыл за собой обе двери. Встретившись с ним взглядом, Эвелин поглубже зарылась в шерстяное покрывало, крепко обернув его вокруг груди.

Грейстоун прошел мимо разделявшего их дивана и взял со стола бокал вина.

— Мне хотелось бы, чтобы никто здесь, кроме вас, не знал о моем визите сегодня вечером.

— В этом доме абсолютно все заслуживают доверия, — выдавила из себя Эвелин, по-прежнему стоя по другую сторону дивана.

— Я предпочитаю лично выбирать, когда рисковать и как рисковать. К тому же я редко доверяю кому бы то ни было, а незнакомцам — и вовсе никогда. — Грейстоун холодно улыбнулся. Он снова говорил с этой странной насмешливой интонацией. — Это будет нашим маленьким секретом, графиня.

— Разумеется, я сделаю так, как вы просите. И я искренне сожалею, если мои расспросы о вас, столь открытые, вызвали у вас какие-то опасения.

Он сделал глоток красного вина, которое то и дело потягивал.

— Я привык ускользать от властей. Вы — нет. Что вы им скажете, если однажды они постучат в вашу дверь?

Эвелин изумленно взглянула на него, донельзя встревоженная, поскольку она никогда ещё не задумывалась о таком повороте событий.

— Вы скажете им, что не видели меня, леди д’Орсе, — тихо, с нажимом произнес Грейстоун.

— Так мне стоит ожидать визита представителей власти?

— Думаю, да. Они станут настоятельно советовать вам связаться с ними в тот самый момент, когда вы меня снова увидите. А подобные игры лучше оставить тем, кто хочет играть по самым высоким ставкам. — Он прошелся по комнате. — Хотите, я зажгу огонь? Вы всё ещё дрожите.

Эвелин пыталась постичь смысл того, что он сказал, и, совсем растерявшись, повернулась к нему. Она понимала, что дрожит не от холода, а трепещет в присутствии этого мужчины.

— Вы, судя по всему, только что пришли сюда, попав по дороге под дождь, так что, полагаю, вам огонь не помешает. Да и мне тоже.

Грейстоун сбросил с себя влажный шерстяной сюртук.

— Я так полагаю, вы не против? Раз уж сегодня вечером обошлось без парадных одеяний?

Неужели она в который раз покраснела? Он что, снова насмехался над ней? Еле передвигая ноги, Эвелин подошла к нему и забрала скинутый сюртук.

Шерсть была превосходного качества, и Эвелин предположила, что сюртук имел итальянское происхождение.

— Надеюсь, он высохнет до вашего ухода, сказала она, хотя дождь опять забарабанил по крыше.

Грейстоун пристально взглянул на неё, потом достал из кармана жилета трутницу, опустился на колени перед камином и зажег огонь. Пламя быстро разгорелось. Потом он перемешивал поленья железной кочергой до тех пор, пока дерево не схватилось огнем. Поднявшись, он закрыл каминную решетку.

Эвелин подошла к Грейстоуну, приподняв его сюртук перед разгоравшимся огнем. Контрабандист мельком взглянул на неё. Теперь, когда они стояли так близко, Эвелин видела в его глазах какой-то странный блеск. Этот блеск казался двусмысленным и таким обольстительным — он напоминал типично мужскую, примитивную оценку.

— Не хотите ли бокал вина? — мягко поинтересовался Грейстоун. — Я так не люблю пить один! Это бордо выше всяких похвал. И надеюсь, вы не возражаете, что я угостился.

Его тон стал ласковым, и кожа Эвелин покрылась мурашками.

— Конечно, я не возражаю. Это меньшее, что я могу предложить вам. Что же касается меня, то нет, благодарю вас. Я не могу пить спиртное на пустой желудок, — честно призналась Эвелин.

Грейстоун повернулся и поставил один из находившихся в гостиной стульев перед огнем. Потом забрал у Эвелин свой сюртук и повесил его на спинку стула.

— По-прежнему сгораю от любопытства по поводу вашего страстного желания поговорить со мной. Даже представить себе не могу, что от меня понадобилось графине д Орсе. Он неторопливо подошел к сервировочному столику и взял свой бокал.

Эвелин наблюдала за Грейстоуном, осознавая, что не должна теряться от его тона, от его близкого присутствия, — только не теперь, когда ей предстояло уговорить его на серьезное дело, приведя важные доводы.

— У меня предложение, мистер Грейстоун.

Он взглянул на неё поверх бокала:

— Предложение… Теперь я заинтригован ещё больше.

Ей показалось или он только что разглядывал её через халат и ночную рубашку? Эвелин подошла к дивану и села, всё ещё вне себя от беспокойства. Она напомнила себе, что хлопок был слишком плотным, чтобы Грейстоун мог хоть что-то сквозь него рассмотреть, но всё равно чувствовала себя так, будто этот дерзкий контрабандист только что быстро окинул взором её обнаженное тело.

— Графиня?

— Мое внимание привлек тот факт, мистер Грейстоун, что вы, вероятно, лучший фритредер в Корнуолле.

Его темные брови взлетели вверх.

— Фактически, я — лучший контрабандист во всей Великобритании, и у меня есть основания утверждать это.

Эвелин еле заметно улыбнулась: его высокомерие показалось ей притягательным, а самоуверенность — успокаивающей.

— Кого-то ваша бравада могла бы оттолкнуть, мистер Грейстоун, но бравада — именно то, что мне сейчас нужно.

— Ну а теперь вы меня окончательно заинтриговали, — отозвался он.

Эвелин перехватила взгляд его серых глаз и принялась гадать, не заинтересовался ли он ею как женщиной.

— Я хочу нанять контрабандиста, не простого контрабандиста, а умелого и отважного, чтобы вывезти семейные реликвии из шато моего мужа во Франции.

Он поставил бокал на столик и медленно произнес:

— Я правильно вас расслышал?

— Мой муж недавно умер, а эти фамильные ценности чрезвычайно важны для меня и моей дочери.

— Я сожалею о вашей потере, — сказал Грейстоун, на самом деле, похоже, ничего подобного не испытывая. Потом, подумав, произнес: — Это довольно трудная задача.

— Да, я представляю, насколько это непросто, но именно поэтому я и разыскивала вас, мистер Грейстоун, ведь вы, несомненно, человек, способный выполнить подобную миссию.

Он пристально и долго смотрел на неё, и Эвелин уже начинала привыкать к тому, что не может даже отдаленно предполагать, каковы его мысли и эмоции.

— Пересекать Ла-Манш опасно. Путешествие по Франции сейчас — сущее безумие, страна по-прежнему охвачена кровавой революцией, графиня. А вы просите меня рисковать жизнью ради ваших семейных реликвий.

— Эти реликвии оставил мне и моей дочери мой недавно умерший муж, и больше всего на свете он хотел, чтобы я забрала их, — твердо сказала Эвелин. Видя, что выражение лица контрабандиста не изменилось, она добавила: — Я должна забрать семейные реликвии, а у вас просто выдающаяся репутация!

— Убежден, они важны для вас. Как убежден и в том, что ваш муж желал передать их вам. Однако мои услуги весьма дороги.

Она не могла точно определить, что означает его взгляд, но Грейстоун говорил ей то же самое четыре года назад. Собираясь предложить ему часть золота, как только оно окажется в её руках, Эвелин осторожно произнесла:

— Реликвии имеют немалую ценность, сэр.

Она не считала разумным рассказывать ему о том, что Анри оставил ей целый сундук золота.

— Разумеется, они имеют ценность… Речь ведь, очевидно, идет не о ностальгии или прочих сантиментах. — Он кивнул на едва обставленную комнату.

— Мы оказались в весьма стесненном материальном положении, сэр. Я в отчаянии и полна решимости.

— А я не в отчаянии, да и решимости мне не хватает, предпочитаю беречь свою жизнь, и рискнул бы ею только по веской причине. — Он пронзил её взглядом. — Только за справедливое вознаграждение.

— Так это и есть веская причина! — с жаром выдохнула она.

— Это спорный вопрос, — отрезал Грейстоун, будто ставя точку в разговоре.

Неужели он собирался отказать ей?

— Я ещё не изложила все свои доводы, — поспешила сказать Эвелин.

— Но что это изменит? Мои услуги очень дорого стоят. Не хочу показаться грубым, но вы явно не можете их себе позволить. Мне потребовался бы по-настоящему серьезный стимул рисковать жизнью ради вас. — Он перехватил её взгляд. — Вас вряд ли можно назвать лишь обедневшей вдовой из Корнуолла. Вы наверняка найдете способ поправить свое положение.

Эвелин облизнула пересохшие губы, потрясенная осознанием того, что их разговор вот-вот закончится, а ей так и не удалось добиться его помощи.

— Но эти семейные реликвии очень ценны, и я готова предложить вам весьма неплохую долю, — быстро произнесла Эвелин.

— Долю? — рассмеялся контрабандист. — Мне всегда платят вперед, графиня. И как вы собираетесь сделать это?

Улыбка сбежала с его лица. Его взгляд стал твердым и скользнул вниз по халату Эвелин и её ночной рубашке. Помрачнев, Грейстоун отвернулся. Опустив голову, он принялся расхаживать по комнате с бокалом в руке.

Эвелин дрожала, наблюдая за ним. Теперь ей требовалось сосредоточиться. Когда они бежали из Франции, она заплатила ему рубинами — заранее. Теперь у неё почти не осталось драгоценностей. Она даже представить себе не могла, что придется расстаться с последними вещицами.

— Понятно, что вы находитесь в тяжелом материальном положении, — изрек Грейстоун, наконец-то подняв на неё взгляд. — К сожалению, такова общепринятая практика: плату за услуги берут заблаговременно, и это выгодный бизнес. Меня не интересуют «весьма неплохие доли» после оказания услуги.

Удрученная, Эвелин потерянно смотрела на него. Конечно же, он хотел получить плату авансом — но что, если он отправится во Францию и не сможет забрать золото?

Или пострадает во время путешествия? Слишком многое могло пойти не так, не заладиться и воспрепятствовать успешному исходу операции.

Но Эвелин не могла заплатить ему вперед. Так что же теперь оставалось делать? Как бы то ни было, она не сомневалась лишь в одном: отступать нельзя.

— Разве вы не можете сделать исключение? — наконец медленно спросила Эвелин. — Для меня и моей дочери? Как видите, мы переживаем ужасные времена. Я в отчаянии, потому что я мать! Если всё пройдет благополучно, вы будете щедро вознаграждены, только не авансом, и я клянусь, что так и будет!

Грейстоун медленно повернулся и посмотрел на неё, его серые глаза потемнели.

— Я не готов рисковать жизнью ради вас, графиня.

Мысли лихорадочно заметались в её голове, ведь он отказывал ей — отказывал Эме!

— Но я могу пообещать, что вы получите справедливое вознаграждение даю вам слово! Несомненно, у вас есть сердце, чтобы сделать сейчас исключение, не ради меня, а ради моей дочери!

Грейстоун поднял бокал и осушил его.

— Даже не пытайтесь использовать свою дочь, чтобы уговаривать меня, — предупредил он.

Эвелин и не собиралась делать ничего подобного, но он уже направлялся к двери — этого нельзя было допустить! Совсем отчаявшись, Эвелин в порыве безрассудства бросилась к двери перед Грейстоуном, чтобы преградить ему путь.

— Пожалуйста, не отвергайте мое предложение! Ну как же мне убедить вас хотя бы обдумать его?

Теперь он смотрел на неё в упор.

— Я уже его обдумал.

Эвелин задрожала, ошеломленная, как никогда прежде. Повисла убийственная тишина. Сама атмосфера наполнилась напряжением и неумолимый, безжалостный взгляд Грейстоуна не дрогнул ни на мгновение.

Неужели она не могла убедить его помочь ей? Мужчины всегда оказывали Эвелин знаки внимания, бросались к ней со всех ног, чтобы помочь перейти улицу, открыть для неё двери, усадить её в карету. Эвелин никогда прежде не придавала значения силе своей красоты, но она не была глупой — Анри влюбился в неё благодаря её красоте. Лишь после того, как Анри познакомился с ней ближе, он полюбил Эвелин и за её характер, темперамент.

Грейстоун не узнал её, но она не сомневалась в том, что заинтересовала его. Когда он смотрел на неё вот так, в упор, это был взгляд, понятный любой женщине.

Сердце Эвелин екнуло. Анри сейчас наверняка в гробу перевернулся! Броситься в объятия этого контрабандиста было последним спасительным средством.

— Мистер Грейстоун, я в отчаянии, — тихо повторила она. — Я умоляю вас передумать. На карту поставлено будущее моей дочери.

— Отправляясь в плавание, я рискую не только своей собственной жизнью, но и жизнью своих людей. — Теперь он, похоже, начинал терять терпение.

Эвелин едва могла дышать.

— Я — вдова, оказавшаяся в большой нужде, без защиты и средств к существованию. Вы — джентльмен. Вне всякого сомнения…

— Нет, я не джентльмен, — резко оборвал он, снова давая понять, что разговор окончен. — И я не привык благородно спасать девиц в беде.

Разве у неё был какой-нибудь другой выбор? На кону стояло будущее Эме, и Грейстоун, похоже, не собирался уступать. Она должна была заполучить это золото, она должна была обеспечить блестящее будущее своей дочери! Эвелин подняла руку и робко коснулась подбородка Грейстоуна.

Его глаза расширились от удивления.

— Я в трауре, — прошептала Эвелин, — и, если во Франции так опасно, как вы утверждаете, я прошу вас рискнуть жизнью ради меня.

Его густые темные ресницы опустились. Эвелин не могла видеть его глаза, и снова повисло молчание. Она опустила руку, не в силах скрыть дрожь. Грейстоун медленно поднял ресницы и взглянул на Эвелин.

— Разве вам не любопытно, графиня? Неужели вы не хотите узнать, почему я пришел сюда? — очень тихо спросил он.

Эвелин почувствовала, как гулко стукнуло сердце.

— Почему же вы пришли?

— У вас тоже сложилась определенная репутация.

— Что это значит? Какая репутация у меня может быть?

— Я слышал, как вокруг все твердили, будто графиня д’Орсе — самая красивая женщина во всей Англии.

И тут вдруг стало так тихо, что она могла услышать дождь, не только барабанящий над их головами, но и бегущий по желобам на крыше. До неё доносилось и потрескивание дров со щепками в камине. А ещё она слышала оглушительное биение собственного сердца.

— И мы оба знаем, что это до смешного неверно, — заплетающимся языком еле произнесла она.

— Да неужели?

Странным образом ошеломленная, Эвелин облизнула губы.

— Безусловно, вы согласитесь… Подобное утверждение — сущий вздор.

Грейстоун медленно расплылся в улыбке.

— Нет, я не согласен. Какая вы скромница!

Эвелин не знала, что делать, к тому же теперь она не могла мыслить здраво. Ей ещё никогда не приходилось находиться в объятиях какого-либо мужчины, кроме Анри, а муж не был молодым, необычайно красивым или чувственным. Сердце заколотилось ещё сильнее. Эвелин охватили тревога и смущение, к которым примешивался некоторый страх, но, главным образом, она ощущала приятное возбуждение.

Эвелин замялась.

— Мне было шестнадцать лет, когда я вышла замуж.

Грейстоун оживился:

— Какое это имеет отношение к тому, что мы обсуждаем?

Она пыталась объяснить ему, что не была по-настоящему искушенной в любовных делах, но теперь это, казалось, не имело значения. Джек Грейстоун был самым привлекательным мужчиной, которого когда-либо встречала Эвелин, и не только потому, что он оказался столь хорош собой. Он был таким в высшей степени мужественным, таким дерзким и самоуверенным, таким сильным! Её колени подгибались. Сердце оглушительно грохотало. Кожу покалывало.

Эвелин никогда ещё не испытывала ничего подобного.

Встав на цыпочки, она приготовилась поцеловать его, их взгляды слились. Глаза Грейстоуна изумленно, с недоверием распахнулись. Но тут же ярко засверкали.

Внутри у Эвелин всё оборвалось в ответ на этот взгляд, и она легонько коснулась губами его рта. В то самое мгновение, когда их губы встретились, её пронзило потрясающее ощущение блаженства.

Эвелин стояла, неумело лаская его губами, и чувствовала себя так, словно тело объял огонь.

Грейстоун схватил её за плечи и стал целовать. Эвелин задохнулась, потому что его губы были слишком решительными, даже требовательными, и он припал к её рту с ошеломляющим неистовством.

И Эвелин ответила на его поцелуй.

Непостижимым образом она оказалась в объятиях Грейстоуна. Эвелин прижималась к его мощному телу, которое будто окутывало её, а её груди вдавились в его торс. Впервые в жизни Эвелин осознала, каково это — гореть в муках страстного желания. Это лишало разума, заставляло забыть обо всём на свете…

А потом он вдруг отстранился и оттолкнул Эвелин от себя.

— Что вы делаете? — потрясенно ахнула она.

Грейстоун смотрел на неё, тяжело дыша, — его серые глаза возбужденно пылали. Эвелин плотнее обернула халат вокруг тела. Потом схватилась за диван, чтобы удержаться на ногах.

Неужели она только что была в кольце сильных рук Грейстоуна? В объятиях совершенно незнакомого мужчины? И когда это прежде кто-то целовал её вот так — с таким неудержимым желанием, со столь мощным накалом страстей?

— А вы проказница, графиня, — резко бросил он.

— Что? — вскричала Эвелин. Некоторое подобие здравомыслия постепенно возвращалось, и она уже не могла поверить в то, что творила всего пару минут назад!

— Мне очень жаль, что вы в отчаянии, графиня. Мне очень жаль, что вы остались без средств к существованию. Но одной ночи в вашей постели недостаточно, чтобы склонить меня к путешествию во Францию ради вас. — Его глаза сверкали желанием, но в них отчетливо читался и гнев.

Эвелин встрепенулась. Она всего лишь поцеловала его — она не предлагала любовную связь.

— Мне действительно очень нужна ваша помощь! - неожиданно для себя самой закричала она.

— Вы — опасная женщина. Большинство мужчин — глупцы. Я — нет. — Окинув Эвелин безжалостным взглядом, он прошагал мимо неё. И задержался в дверях. — Уверен, вы найдете кого-нибудь другого, готового выполнить вашу просьбу. Спокойной ночи.

Эвелин была настолько ошарашена, что не могла пошевелиться, даже когда до неё донесся стук парадной двери. Эвелин в бессилии рухнула на диван. Она нашла Джека Грейстоуна. Она осмелилась поцеловать его, и он целовал её в ответ, с необузданной пылкостью. А потом он отказался внять её мольбам и ушел, оставив её, как ни в чём не бывало!

И теперь Эвелин твердила себе, что плачет из-за Эме, а вовсе не потому, что Джек Грейстоун сжимал её в объятиях лишь для того, чтобы отвергнуть.

Джек всё ещё пребывал в отвратительном настроении. Теперь, когда солнце уже стояло высоко, он спрыгнул с коня, привязал его к изгороди перед трактиром и потрепал по крупу.

Джек только что бросил якорь на одном из берегов, расположенных ниже деревни Бексхилл, и, поскольку на часах уже было половина первого, он явно опаздывал.

Трактир «Серый гусь» представлял собой обветшалое, покрытое белой штукатуркой здание с гонтовой крышей, пыльным двором и великим множеством подозрительных постояльцев. Несколько севернее Гастингса, утопая в холмистых зеленых лугах, располагалось излюбленное место встреч Джека, не желавшего проходить через Дуврский пролив из-за опасения оказаться там, в окружении своих врагов. Джек мог удирать от больших военных противолодочных кораблей и таможенных судов, и он не раз делал это, но в Дуврском проливе не было достаточно пространства для маневра.

Войдя в темный, прокуренный холл трактира, Джек вздохнул. Дождь прекратился задолго до рассвета, когда Джек поднял паруса и отчалил от бухты близ Фоуи, но он немного замерз после этой сырой, холодной ночи. В трактире, по крайней мере, было тепло, но «Серый гусь» находился слишком далеко от лондонского дома его дяди на Кавендиш-сквер, где Джек предпочел бы сейчас оказаться.

Объявленная за его голову награда стала по-настоящему ограничивать его передвижения. Новость о её назначении, которую Джек узнал полтора года назад, поначалу даже позабавила его. Увы, вместо того, чтобы беседовать сейчас со своими братом и дядей в комфортной обстановке городского дома на Кавендиш-сквер, ему приходилось ограничиваться тайной встречей в задней комнате вонючего придорожного трактира. И это уже не казалось таким забавным.

Джек крутился среди контрабандистов с пятилетнего возраста, когда он увязывался за несущими вахту взрослыми жителями деревни, следящими, чтобы неожиданно не нагрянули таможенники. Больше всего на свете Джеку нравилось наблюдать за контрабандистами, которые обычно бросали якорь в Сеннен-Коув и разгружали товары, за исключением тех случаев, когда ночи ярко освещались факелами таможенников, мчавшихся вниз по утесам и заполнявших берег, сверкая оружием.

В таких ситуациях бочки тащили в тайные пещеры, в то время как другие емкости с грузами приходилось оставлять представителям власти. Одни контрабандисты бросались наутек и исчезали, другие открывали ответный огонь, целясь в сотрудников таможни. Джек неизменно ввязывался в заваруху и участвовал в сражении — до тех пор, пока кто-нибудь из взрослых не замечал мальчика и не оттаскивал его, протестующего, подальше.

В семь лет Джек катил бочки, полные бренди, вдоль берегов Сеннен-Коув, ведь он был слишком маленьким, чтобы переносить эти грузы на плечах. В десять лет Джек пустился в плавание юнгой с Эдом Льюисом, который в то время был одним из самых скандально известных и удачливых фритредеров Корнуолла. В двенадцать Джек уже был такелажником, в тринадцать — первым помощником капитана. В семнадцать стал капитаном своего собственного судна — шлюпа [5] с косым парусным вооружением. Теперь Джек командовал «Морским волком-II», восьмигаллонным фрегатом, построенным специально для торговой деятельности. Корпус судна был выполнен так искусно, что нос фрегата разрезал водную гладь, как дельфин. Джек ещё ни разу не попадался, дерзко бросая вызов властям.

Он провел большую часть жизни, удирая от преследования и водя за нос финансовых инспекторов, таможенников, а теперь и британский военно-морской флот. Он привык к риску и погоне — и приходил от этого в неописуемый восторг. Особенно ему нравилось, когда за ним охотились, а потом он менял курс относительно ветра и сам становился охотником. Как же он любил преследовать врагов и сажать их на мель — ничто не доставляло ему большее наслаждение!

А ещё он привык залегать на дно и скрываться от властей.

У него не было ни малейшего намерения отправляться в тюрьму, оказаться высланным или окончить свои дни на виселице, будучи обвиненным в государственной измене.

Джек и не думал, что его жизнь может так сильно измениться, причем из-за какой-то денежной премии, назначенной за его голову. Но обе его сестры вышли замуж за представителей высшего британского общества, став супругами графов Бедфордского и Сент-Джастского соответственно. А Джек стал объектом восхищения света.

Джентльмены восторгались им за обеденными столами, в то время как леди теряли голову, услышав рассказы о его подвигах во время своих походов по магазинам. С именем Джека связывалось немало сплетен, самых невероятных домыслов, и было в этом даже нечто вроде поклонения. Толпы дебютанток приезжали с визитами к сестрам Джека в надежде снискать его внимание!

Кроме того, власти сделали Джека своей главной мишенью. Он, вне всякого сомнения, был тем самым контрабандистом, которого больше всего хотело схватить и повесить военно-морское ведомство.

Он не был в Лондоне по меньшей мере шесть месяцев. Его брат Лукас останавливался в квартире на Кавендиш-сквер, а за этим домом обычно вели слежку. По всей видимости, наблюдатели время от времени занимали свои посты у Бедфорд-Хаус и Ламберт-Холл. Несколько лет назад Джек мог открыто, не таясь, приезжать в столицу, делать покупки на Пэлл-Мэлл, появляться на званых ужинах и балах. Даже год назад, пока не начался весь этот ажиотаж вокруг его имени, он ещё мог тихо прибыть в Лондон, чтобы навестить сестер. Отныне такой возможности у него не было.

У Джека подрастала племянница, которую он ни разу не видел. Но, впрочем, его едва ли можно было назвать семейным человеком.

Джеку приходилось проявлять предельную осторожность везде, куда бы он ни отправлялся. Осторожно он действовал и когда рискнул проникнуть в Розелинд прошлым вечером.

Расспросы графини Джек счел возможной западней. Но за ним не следили, и никто не появился у её двери, чтобы арестовать его во время их разговора.

Джек остановился на пороге общей комнаты, пытаясь хоть что-то рассмотреть сквозь дым, и почувствовал, как его сковало мощным сексуальным напряжением. Графиня д’Орсе оказалась именно такой красивой, как твердили все вокруг. Встретиться с ней Джека заставило любопытство. Он хотел посмотреть, действительно ли она столь необычайно красива, — так и оказалось на самом деле. А ещё проверить, не устроила ли ему графиня ловушку, — чего у неё и в мыслях не было. Но Джек никак не ожидал, что она окажется той самой женщиной, которую он спас во Франции четыре года назад.

И в тот момент, когда Джек узнал её, он почувствовал себя так, будто кто-то неожиданно и со всей силы ударил его в грудь.

Джек тотчас осознал, что она была той эмигранткой, назвавшейся виконтессой Леклер. Он был ошеломлен, но сумел это скрыть.

Он мог с легкостью простить ей этот обман. Он не стал обвинять графиню в том, что она скрыла от него свою личность, и никогда не подал бы виду, что знает об этом.

Но за прошедшие годы он так и не забыл эту женщину. Её образ настойчиво преследовал его на протяжении многих дней и даже недель после того памятного пересечения Ла-Манша.

А теперь выяснилось, что старик, за которым она была замужем, умер.

Еще какое-то мгновение Джек смотрел перед собой невидящим взором, не замечая дюжину мужчин в трактире, куда он только что вошел. Джек мог видеть лишь Эвелин д Орсе с её темными волосами и яркими голубыми глазами, такую миниатюрную, изящную…

Джек вел опасную жизнь, и его выживание зависело от его инстинктов. Они были отточены годами беготни от таможенников, а теперь и от двух военно-морских флотов.

И в данный момент инстинкт предостерегал его, советуя держаться подальше от Эвелин д’Орсе.

Джек думал так не только потому, что счел её ошеломляюще красивой четыре года назад, — такой красивой, что он чуть не потерял голову с первого взгляда. Но когда эта женщина смотрела на него своими огромными голубыми глазами, умоляя его спасти её, она пробудила в душе Джека сильнейшее и совершенно незнакомое ему желание — неудержимое желание защищать, оберегать. Ему показалось, будто у неё за плечами была целая жизнь боли и страданий, которые он должен был как-то облегчить. Джек был глубоко тронут её отчаянием ещё тогда, четыре года назад. Но он скрыл это, взяв рубины в качестве платы за свои услуги. Помнится, он приложил все усилия, чтобы остаться как можно более безразличным и холодным.

Вчера вечером он снова не поддался очарованию этой женщины.

Это было нелегко. Он и забыл, какой потрясающе красивой она была, какой изящной. И эти тени страданий всё так же омрачали её глаза. Когда она смотрела на него этими наполненными отчаянием глазами, Джек ощущал ту же всепоглощающую потребность, что и прежде, — потребность защищать её ото всех жизненных невзгод. Потребность спасать её. Потребность крепко сжимать её в объятиях.

Это было просто абсурдно.

Так что, пусть сейчас она и обеднела, Джек напомнил себе: её жизнь едва ли была полна невзгод — в свое время эта женщина была замужем за одним из самых титулованных людей Франции. Долгие годы она была богата. И все эти странные потребности, начинавшие будоражить Джека, стоило графине посмотреть на него, были совершенно бессмысленны. А неистовое влечение… что ж, он, разумеется, мог оправдать это чувство — и отогнать его от себя.

Но, сказать по правде, Джек помог нескольким семьям бежать из Франции, вообще не получив от них никакого вознаграждения. Эти французы и француженки покинули свою страну, бросив всё, что у них было; он даже не думал отказывать им.

Но с графиней д’Орсе всё было иначе. Джек знал, что ни в коем случае не должен примешивать к делу её спасения личные чувства. Их отношения должны были оставаться сугубо безличными — в этом он нисколько не сомневался.

Она была просто слишком соблазнительной и слишком интригующей. Она будоражила слишком много чувств, и Джек с легкостью мог привязаться к ней. А он не нуждался в привязанностях вне своей семьи. Он жулик, контрабандист и шпион, и он любил свою жизнь такой, какой она была: ему нравилось существовать вне общества, ему нравилось находиться в бегах.

Что же касается их поцелуя, то Джеку стоило перестать думать об этом. До сих пор он никак не мог выбросить злосчастный поцелуй из головы. Джек не мог вспомнить, чтобы когда-либо был так возбужден, но, целуя её, не мог отделаться от ощущения, будто сжимает в объятиях невинную дебютантку.

И всё же он прекрасно знал: она была графиней, взрослой женщиной, вдовой и матерью. Она не была невинной и неопытной. И если бы Джек поверил, пусть даже на мгновение, что может испытать блаженство в её постели, и при этом не увлечься ею всерьез, он бы немедленно соблазнил её. Но он не думал, что сможет с легкостью покинуть красавицу графиню после одной-единственной ночи, так что предпочел держаться от неё подальше.

Поэтому, независимо от того, что предлагала графиня, независимо от того, как она это предлагала, Джек не собирался отправляться во Францию ради неё. Никогда ещё он не был настроен столь решительно.

— Ну вот, ты и добрался сюда, и ты цел и невредим. — Голос брата вдруг вторгся в его мрачные мысли.

В следующий миг Джека крепко сжал в объятиях высокий мужчина с золотистыми волосами, одетый гораздо изысканнее его. Увидев их вместе, любой безошибочно узнал бы в них родных братьев — ошибка в данном случае исключалась.

— Мы — в задней комнате, — явно излишне напомнил Лукас.

Джек был счастлив видеть старшего брата. Их отец оказался безответственным негодяем, который бросил их мать, когда Джеку было шесть лет. Лукасу в ту пору ещё не исполнилось десяти. На протяжении нескольких лет их дядя, Себастьян Уорлок, управлял поместьем за них, главным образом на расстоянии, как землевладелец, не живущий в своем имении. Лукас стал во главе поместья примерно в двенадцать лет, переняв бразды правления в раннем возрасте. Теперь Лукас и Джек были близки, как только могут быть близки родные братья, хотя их характеры различались, как небо и земля.

Лукас стоял во главе не только имения, но и всей семьи. Джек понимал, что тяжелая ноша упала с плеч брата, когда их сестры влюбились и вышли замуж. Теперь Лукас проводил большую часть времени в Лондоне или на Европейском континенте.

— Как дела? — спросил Лукас.

Джек улыбнулся:

— Разве тебе нужно об этом спрашивать?

— Ну вот, теперь передо мной — брат, которого я так хорошо знаю. Почему ты так вглядывался в толпу? — Лукас повел его в отдельную комнату.

Джек уже подумывал кое-что рассказать брату о графине д’Орсе, но заметил Себастьяна Уорлока, который стоял лицом к камину и спиной к ним. Как обычно, дядя был одет в черный бархатный сюртук и темно-коричневые бриджи. Лукас закрыл дверь, и глава шпионской сети премьер-министра обернулся.

— Ты редко опаздываешь. — Он пронзил Джека взглядом.

— Да, благодарю вас, со мной всё в порядке, вашими молитвами, — язвительно отозвался Джек.

— Полагаю, он опоздал, потому что трудно путешествовать по стране, когда за твою голову назначена награда, — заметил Лукас, отодвигая стул от рассчитанного на четверых стола.

В камине ярко горел огонь. На столе были хлеб, сыр, эль и виски.

— Когда твой брат обеспокоен, Джек, он начинает занудно бубнить одно и то же, как женщина, — сказал Уорлок. — А беспокоится он всегда о тебе. Впрочем, эта награда — идеальное прикрытие.

— Да, это идеальное прикрытие, — согласился Джек. Лукас занимался вывозом эмигрантов и тайных агентов с земли врагов, зачастую буквально вырывая их из рук неприятеля. Он был патриотом и тори, так что его активное участие в войне было совершенно естественным, и Уорлок знал это, когда вербовал его.

С Джеком была совсем другая история. В то время как Джек время от времени перевозил «людской груз» для своего брата или других агентов Уорлока, дядю больше интересовала информация, которую Джек доставлял через Ла-Манш. Многие контрабандисты наряду со своими грузами перевозили по этому маршруту ценные сведения. И всё-таки большинство корнуолльских контрабандистов были французскими шпионами. Подобные игры казались Джеку забавными, и он знал: Уорлок прекрасно понимал это, когда несколько лет назад впервые обратился к нему.

— Подобный аргумент, возможно, и ввел бы меня ненадолго в заблуждение девять-десять месяцев назад, — возразил Лукас, — но это не собьет меня с толку теперь. Это очень опасная игра. Мне это не нравится. Себастьян, вы собираетесь погубить моего брата.

— Ты ведь знаешь, что не я назначил награду за его голову. Впрочем, мое первое правило — использовать любую возможность, а эта награда предоставила нам неисчерпаемые возможности. Тебя что-то задержало? — спросил Уорлок у Джека.

Тот сел на предложенный стул.

— Да, меня кое-что задержало, но не пресловутая награда. Джек самодовольно ухмыльнулся, словно на самом деле провел ночь в объятиях Эвелин. А потом вдруг остыл. Он мог обольстить её, и, возможно, именно так и стоило поступить.

Но, с другой стороны, в этом случае он сейчас, вероятно, был бы на полпути во Францию, как её мальчик на побегушках.

Лукас закатил глаза и, налив Джеку скотч, уселся рядом с ним. Уорлок улыбнулся и тоже опустился на стул. Себастьян был привлекательным мужчиной, но, в отличие от своих племянников, темноволосым. В свои сорок или чуть больше сорока он имел репутацию отшельника. Окружающий мир считал его кем-то вроде обедневшего и невоспитанного дворянина. Это было не так. И, невзирая на эту его репутацию, Уорлок не испытывал недостатка в женском внимании.

— Что у тебя есть для меня? — напрямик спросил он.

— Из очень достоверных, авторитетных источников мне стало известно, что Испания собирается выйти из коалиции, — сообщил Джек.

Его слова были встречены потрясенным молчанием. Война и без того складывалась для Великобритании и её союзников не лучшим образом: Франция недавно взяла Амстердам и захватила Нидерланды. Голландия была теперь Батавской республикой. Начиная с ужасающего разгрома союзников во Флерюсе в прошлом июне, французы одержали множество побед.

— Ты подтверждаешь сведения, которые я уже слышал, — мрачно изрек Уорлок. — Теперь Питт должен оказать серьезное давление на Испанию, прежде чем мы её потеряем.

Джек пожал плечами. Его не интересовали политические аспекты войны.

— А как насчёт Вандеи? — поинтересовался Лукас.

Джек перехватил взгляд Лукаса. Их сестра Джулианна вышла замуж за графа Бедфордского в 1793 году. Он был сторонником роялистов и активно участвовал в Вандейском мятеже, направленном против революции. Увы, мятежники были подавлены тем летом, но, к счастью, Доминик Педжет благополучно добрался домой, к Джулианне, пережив жестокую резню. Но Вандея восстала снова. Сельскую местность близ реки Луары наполняли крестьяне, представители духовенства и знать, которые по-прежнему были в ярости из-за казни короля и насильственного отделения церкви от государства.

Мятежниками в Луаре командовал молодой аристократ Жорж Кадудаль.

— Он уверяет, что теперь в его распоряжении двенадцать тысяч солдат, а к лету будет ещё больше. И снова у него возникает вопрос: когда? Он хочет знать, когда Великобритания нападет на Бретань, — спокойно сказал Джек. Но тут же вспомнил отчаяние и ярость Кадудаля.

— Уиндхэм ещё не уточнил планы, — отозвался Уорлок. — У нас есть лишь тысяча солдат из эмигрантов, собранных для вторжения в Бретань, но нам предложили использовать французских военнопленных, и, если мы сделаем это, у нас будет в общей сложности около четырех тысяч человек.

— По крайней мере, мы знаем, что эти пленные умеют сражаться, — пошутил Джек.

Лукас улыбнулся, и напряженность, обычно сопровождавшая подобные беседы, ослабла.

— Обязательно нужно определить сроки операции, Себастьян, — высказал мнение Лукас. — Все мы знаем, что генерал Гош уже обратил множество мятежников в бегство. Один раз мы уже потеряли Вандею. И разумеется, мы не можем снова подвести восставших.

Джек знал, что он думал об их сестре Джулианне. Когда Вандейский мятеж разбили в пух и прах, её муж потерял родовые имения своей матери. Его сердце было разбито — точно так же, как и сердце Джулианны.

— У нас немало проблем, но я постараюсь убедить Уиндхэма и Питта вторгнуться в бухту Киберон в июне, — пообещал Уорлок. — И ты можешь передать это Кадудалю. Джек обрадовался, что он сможет сообщить какие-то новости, и новости эти должны были успокоить мятежников. Уорлок встал и посмотрел на Лукаса:

— Полагаю, тебе хочется перекинуться парой слов со своим братом. Я должен вернуться в Лондон.

— Хорошо, я отправлюсь обратно верхом, точно так же, как прибыл сюда, — сказал Лукас.

— Держи меня в курсе, — бросил Уорлок Джеку перед уходом.

Лукас задумчиво посмотрел на друга.

— Как ты думаешь, тебе будет очень трудно связаться с Кадудалем?

— Интересы Гоша в Вандее существенно осложнили эту задачу, — ответил Джек. — Но мы заранее подготовили средства связи, и наше общение закодировано. Ты волнуешься, как наседка за цыплят.

— Если я не буду волноваться о тебе, тогда кто? — мрачно изрек Лукас. — И я не шутил — меня чертовски измотала эта история с наградой за твою голову. Каждый день твоя жизнь подвергается риску. И этот риск намного серьезнее, чем тот, с которым ты сталкиваешься во время плавания.

Старший брат наклонился ещё ниже и сообщил:

— Капитан Барроу охотится за тобой. Недавно он хвалился этим на званом вечере в доме Пенроуза.

У Барроу была серьезная репутация, но Джека это позабавило, и он лишь пожал плечами:

— Что ж, я поднимаю брошенную им перчатку.

— Ты когда-нибудь будешь относиться к жизни серьезно? — настойчиво спросил Лукас. — Все скучают по тебе, волнуются о тебе — не только я.

Джек почувствовал, что смягчается. Сказать по правде, он и сам сильно тосковал по сестрам.

— Амелия вот-вот родит своего первенца, — напомнил Лукас.

— Ребенок должен появиться на свет в мае.

— Все верно, — подхватил Лукас. — Но она выглядит так, словно может стать матерью в любой момент. Ты должен увидеться с ней, Джек.

И тут старший брат улыбнулся:

— Она так счастлива! Амелия — замечательная мать, и она так любит Гренвилла!

Джек иронично рассмеялся, хотя был по-настоящему счастлив за сестру: когда-то он считал, что Амелия останется старой девой, а в итоге она не только вышла замуж, но и стала мачехой троих детей и вскоре ждала появления на свет своего ребенка.

— До тех пор, пока он верен и честен.

— Он по-прежнему без ума от неё, — сообщил Лукас, и теперь оба брата наконец-то засмеялись вместе.

Их сестра была слишком серьезной женщиной, а Гренвилл считался весьма выгодной партией. И всё же Амелии удалось увлечь его. Их союз казался действительно необъяснимым.

Джек осознал, что с нетерпением ждет воссоединения с родными, которому давно пора было бы случиться.

— Скажи Амелии, что я приеду навестить её, как только смогу. — Джек уже почти жалел, что не может просто вернуться в Лондон с братом и заехать к Амелии прямо сейчас. Но война изменила жизнь каждого, в том числе и его жизнь. Настали мрачные, опасные времена.

Бледный, прекрасный образ Эвелин д’Орсе предстал перед его мысленным взором. Джек застыл в напряжении. Черт возьми, ну почему он никак не мог выбросить её из головы?

— Что случилось? — встревожился Лукас.

— Тебе будет приятно узнать, что я отказался помочь красивой девице в беде, что я решил не рисковать жизнью ради женщины, которая стремится восстановить семейное состояние. — Джек сделал всё возможное, чтобы произнести это насмешливо, хотя на самом деле чувствовал себя совсем иначе.

— О нет! Тебя отвергли? — Лукас не мог поверить своим ушам. Ты выглядишь очень расстроенным.

— Никто меня не отвергал! — с жаром возразил Джек. — Просто уму непостижимо, что богатый муж оставил её без средств к существованию! Но сейчас у меня нет времени, чтобы играть в рыцаря в сияющих доспехах и спасать её.

Лукас засмеялся:

— Ты не в своей тарелке из-за женщины! Подумать только! Ты уверен, что это не она тебя отвергла? И о ком, скажи на милость, мы говорим?

— Это я отверг её, — твердо произнес Джек. Но вдруг ему вспомнилось то, как он покидал Розелинд и какой потрясенной и несчастной она была. — Мы говорим о графине д’Орсе. И, Лукас… У меня нет ни малейшего желания попадаться на этот крючок. — Помолчав, он добавил: — Независимо от того, как она красива и насколько отчаялась.

— С каких это пор ты способен попасться на крючок женщины? — удивился Лукас.

Джек угрюмо взглянул на него. Возможно, пришла пора быть честным если не с братом, то хотя бы с самим собой.

— Четыре года назад я вывез её из Франции, вместе с мужем и дочерью. Вся проблема заключается в том, что я не смог забыть её тогда и, боюсь, не могу забыть сейчас.

Глава 4

Трактир «Черный вереск» был набит битком; все столы оказались заняты. По всей видимости, в этот пятничный вечер множество живущих по соседству деревенских мужчин заглянуло сюда на кружку эля. Отовсюду доносились громкие, резкие отголоски разговоров. Табачный дым так и носился в воздухе.

Эвелин неловко поерзала на стуле. Её не заботила ни эта толпа, ни человек, ради встречи с которым она пришла сюда. Это был очень крупный темноволосый мужчина в полосатом свитере с надетым поверх жилетом. За жилетом виднелись пистолет и кинжал. Черные брюки мужчины были заправлены в сапоги. Он был небрит, носил серьгу в ухе, а во рту чернел один из передних зубов.

А ещё от него исходил острый запах, и отнюдь не моря. Эвелин подумала, что этот человек наверняка не мылся целый месяц.

С момента её напряженной встречи с Джеком Грейстоуном прошло несколько дней. Эвелин по-прежнему отказывалась верить в произошедшее: и в то, что она поцеловала его, и в то, что он её отверг. И о чём она думала? Как могла вести себя так, пребывая в трауре? Как он мог оказаться таким неотзывчивым? Таким безразличным к её бедам? Да ещё и обвинил её, назвав опасной! Эвелин никак не могла понять, что же он имел в виду.

А ведь все эти годы она втайне восхищалась Грейстоуном, считая его героем!

Но Эвелин чувствовала себя оскорбленной его отказом, равно как и тем, что он посмел судить её. Это было несправедливым, хотя она и без того не понаслышке знала, что жизнь редко бывает справедливой.

После той злосчастной встречи, полная решимости двигаться дальше и сделать всё ради дочери, Эвелин съездила на оловянный рудник. И была потрясена, когда увидела, в каком запущенном состоянии находятся рудник и хранилище. Новый управляющий хотел обсудить вопрос ремонта оборудования. Он считал, что не удается достичь необходимых показателей отгрузки металла, потому что из-за изношенности оборудования добывается недостаточно олова. Эвелин даже не пришлось уточнять, она и без того знала, что подобная реконструкция может обойтись дорого, очень дорого для неё. А когда она спросила мнения о работе предыдущего управляющего, заменивший его специалист не согласился с тем, что низкие показатели добычи олова объяснялись воровством.

Как же ей стоило поступить в столь бедственной ситуации? Эвелин должна была находиться рядом с Эме, обучая её читать и писать, танцевать, играть на фортепиано и шить. Но теперь у них не было даже своего собственного фортепиано, и вместо того, чтобы заниматься с дочерью, Эвелин сидела в трактире «Черный вереск», собираясь обсудить чрезвычайно опасное предложение с другим контрабандистом — этим субъектом с пугающей внешностью.

Эвелин ходила на могилу Анри каждый день, принося свежие цветы. Но вместо того, чтобы тосковать по мужу, она злилась на него.

Но ещё больше она злилась на Грейстоуна.

Ход её мыслей прервали.

— Значит, вы хотите, чтобы я сгонял во Францию и привез сундук вашего мужа, — ухмыльнулся Эд Уайт. Кажется, эта идея пришлась ему по душе.

Эвелин вздохнула и сосредоточилась на сидевшем напротив человеке. Ей не потребовалось много времени, чтобы решиться нанять нового контрабандиста. Тот факт, что Эвелин не могла рассчитывать на доходы от деятельности рудника, сделал выбор за неё, и Джон Трим назвал ей несколько имен подходящих людей. Впрочем, Трим явно был не в восторге, упоминая об Уайте и его приятелях.

— Это шайка головорезов, миледи, — предостерег он. — И ни одной знатной даме не стоит иметь дело с такими, как Уайт и его дружки.

Эвелин не объяснила ни то, для чего ей потребовалось беседовать с другими контрабандистами помимо Грейстоуна, ни то, что у неё просто не осталось выбора. Но теперь она почти пожалела о принятом решении. Уайт был невероятно грубым внешне, с его почерневшим зубом, отвратительным запахом и похотливым взглядом.

Эвелин мрачно подумала о том, что этот Уайт выглядит очень ненадежно. Он напоминал ей барышника, которому палец в рот не клади, или просто проныру. И, в довершение всех неприятностей, контрабандист продолжал рассматривать её через прозрачную вуаль. Он то и дело бросал взгляды на грудь Эвелин, даже притом, что вырез горловины платья был очень высоким. Уайт заставлял Эвелин чувствовать себя крайне неловко. Когда Грейстоун типично по-мужски оценивал её, она не пугалась так, как сейчас.

— Я понимаю, что это опасная миссия, — сказала Эвелин, поправляя прикрепленную к шляпке вуаль. — Но я готова предложить вам весьма неплохую долю фамильных ценностей моего мужа. И я просто в отчаянии.

Эвелин повторяла то, что говорила совсем недавно, но старательно сохраняла ровный тон голоса. Она не могла молить Уайта, как на днях умоляла Грейстоуна.

Уайт усмехнулся, глядя на неё:

— И что же это за весьма неплохая доля, леди?

— Пятнадцать процентов.

Эвелин опустила глаза на свои обтянутые перчатками руки, крепко сжатые на коленях. Она могла всё ещё чувствовать себя оскорбленной отказом Грейстоуна, независимо от того, что решила выкинуть это из головы, но у неё по-прежнему была одна серьезная проблема — Эвелин не давали покоя мысли об их поцелуе.

Она должна была забыть этот поцелуй. Её поцелуй был постыдным. А его — будоражил Эвелин ночами. Волновал днями напролет. Не давал ей покоя даже теперь. Этот поцелуй заставлял её тело томиться страстным жаром, а ощущать нечто подобное было сущим позором.

Эвелин и представить себе не могла, что мужчина способен целовать женщину с такой силой, такой страстью и таким напором.

Что ж, пришла пора забыть его. Он не был героем. Она ошиблась.

— И сколько же это — пятнадцать процентов?

Эвелин подняла глаза на Уайта:

— Трудно сказать.

Он засмеялся.

— Это что, шутка, миледи? — Контрабандист встал, собираясь уходить. — Если вы хотите, чтобы я отправился во Францию по вашим делам, вам придется как следует вознаградить меня, и не какой-то там «неплохой долей».

Эвелин вскочила:

— Пожалуйста, не уходите!

Её сердце забилось. Помнится, во время встречи с Грейстоуном именно в этот момент переговоров она задумалась о том, чтобы воспользоваться своими женскими чарами. Но, к счастью, хотя Уайт и продолжал с вожделением поглядывать на неё, он, похоже, был всецело поглощен темой денег.

Уайт сел.

— За подобную работу я взял бы тысячу фунтов — авансом.

Эвелин тоже опустилась на стул, вобрав в легкие больше воздуха. Но на эти переговоры она пришла подготовленной. Она положила на стол свою расшитую бусинами черную бархатную сумочку и открыла её. Потом отдернула клочок ткани и развернула серьги с сапфирово-бриллиантовыми подвесками.

У Эвелин осталось так мало того, что можно было предложить для заключения сделки! У неё сохранились лишь подходящие к серьгам сапфировое колье и сапфировое кольцо, а ещё жемчуг, камея и изумительной красоты обручальное кольцо с бриллиантом.

Глаза Уайта округлились, и он схватил серьги, жадно рассматривая их. Эвелин вздрогнула, когда контрабандист попробовал одну из серег на зуб.

— Что ещё у вас для меня есть?

Эвелин задохнулась от возмущения:

— Эти серьги с подвесками дорого стоят!

— Они явно не обошлись вам в тысячу фунтов. Сомневаюсь, что вы заплатили за них хотя бы пенни. — Он ухмыльнулся, и его черный зуб заставил Эвелин отвести взгляд.

Этот тип был абсолютно прав, хотя и груб — эти серьги не стоили ей ни пенни.

— Их подарил мой любимый муж, — прошептала она.

— А теперь у вас не лучшие времена. Ну да, я слышал, все вокруг слышали. Выходит, он явно оставил вам что-то ценное в том сундуке во Франции. Но если вы хотите получить это, вам нужно заплатить гораздо больше, чем стоят эти серьги.

Эвелин хотелось плакать. Она вытащила из сумочки подходящее к серьгам кольцо и положила его рядом на стол. Это был сапфир в пять каратов, окаймленный бриллиантами.

Уайт схватил украшения, сунул их в носовой платок и запихнул в задний карман брюк. Потом встал и улыбнулся:

— Я вернусь через неделю-другую. Тогда-то мы и сможем продолжить разговор.

Эвелин подскочила на месте:

— Постойте-ка, мистер Уайт, я рассчитываю на то, что вы отправитесь во Францию прямо сейчас!

Но контрабандист невозмутимо направился к выходу. На полпути он обернулся и усмехнулся, потом шутливо отдал ей честь, махнув пальцем у виска. Не веря своим глазам, Эвелин схватилась за стол, а Уайт между тем не спеша пробрался сквозь толпу и скрылся в дверном проеме.

Он уходил — с её драгоценностями! Эвелин промчалась через общую комнату, в ужасе осознавая смысл произошедшего: она только что отдала свои сапфиры незнакомцу, не заслуживающему доверия, очень неблагонадежному незнакомцу. Увы, когда Эвелин добежала до парадной двери трактира, Эд Уайт уже вскочил на коня и ускакал прочь.

Эвелин в бессилии сползла по дверному косяку. Неужели этот тип только что украл её драгоценности? Или он на самом деле собирается вернуться и планирует отправиться во Францию вместе с ней? О, она так не думала!

И вдруг Эвелин осознала, какой необычайно наивной она была, заплатив этому типу авансом. Одно дело — заплатить заранее Грейстоуну за то, что он вывез её из Франции, в конце концов, она уже была на борту его судна! И Эвелин по-прежнему доверяла Грейстоуну: даже если он поцеловал её, отверг её и ушел от неё, на него можно было положиться настолько, чтобы заплатить авансом, ведь он был, по рождению и по натуре, истинным джентльменом. Он никогда не обокрал бы её — он выполнил бы свою миссию. Но Уайт был контрабандистом, бандитом, а теперь ещё и проклятым вором.

Вот чёрт!

Эвелин поспешила уйти из трактира прежде, чем Трим успел пригласить её на ланч в компании своей жены. Слезы жгли глаза. «Нужно найти способ как-то вернуть себе эти сапфиры», подумала Эвелин. Но даже притом, что она была полна решимости, мудрая часть её существа прекрасно понимала: это — безнадежное дело.

Её обокрали, надули самым банальным образом.

И что теперь? Она не могла позволить себе потерять те украшения — у неё осталось так мало ценностей… И тут образ Джека Грейстоуна снова замаячил перед мысленным взором. Выругавшись, Эвелин схватила узды своей кобылы. «Это он во всём виноват!» — в ярости решила Эвелин. Страх за будущее дочери неотступно терзал её. Эвелин боролась с подступающими слезами. Она не могла уступить настойчивому желанию расплакаться — она должна была найти в себе силы, чтобы справиться с этой ситуацией.

Спустя час кобыла рысью влетела в ворота Розелинда, хрустя гравием под копытами. Эвелин была мрачнее тучи. Она решила при удобном случае встретиться с Уайтом лицом к лицу и каким-то образом заставить его вернуть сапфиры. Она могла бы даже заручиться поддержкой Трима, попросить его помочь. Вероятно, если компания сельских жителей хорошенько прижмет бандита, он вернет сапфиры.

Впрочем, Эвелин уже и не надеялась на это. Стоило ей остановить кабриолет перед конюшней, как из дома вышел Лоран, поспешив на помощь хозяйке.

Бросив на Эвелин взгляд, он встревожился:

— Что случилось?

Выйдя из экипажа, она потрепала кобылу по шее.

— Меня обвели вокруг пальца.

Лоран застонал:

— Я знал, что вам не стоит связываться с обычными контрабандистами!

— Я отдала Эду Уайту свои сапфировые серьги и кольцо, и я ни капли не сомневаюсь, что больше никогда не увижу этого субъекта.

— Ах, я знал, что вам следует попробовать снова обратиться к Грейстоуну! Он не обокрал бы вас, он, может быть, и контрабандист, но он — дворянин!

Эвелин принялась отвязывать кобылу от повозки. Лоран был прав — Грейстоун никогда не обокрал бы её. «Но если бы Лоран только знал, что произошло на самом деле!» — мелькнуло в голове Эвелин.

— Лоран, я ведь уже говорила вам, что он предельно ясно отказал мне — после того, как я просила и умоляла его.

Лоран отвел кобылу в конюшню, в стойло. Эвелин молча стояла и смотрела, как он запер за лошадью дверь и вышел наружу.

— Но вы красивы, вы — женщина, и вы — в беде. Ни один мужчина не смог бы остаться равнодушным.

Эвелин задрожала, вспомнив охватившую их страсть и последовавший пылкий поцелуй, а заодно и то, как Грейстоун в конечном счете ещё и обвинил её, назвав опасной.

— Но он действительно ушел, — сказала она, ощущая, как загорелись и, видимо, покраснели щеки.

— Мадам, что произошло на самом деле? Вы переживаете вот уже несколько дней!

Эвелин пристально взглянула на него. Если и был кто-то, кому можно было довериться, так это Лоран.

— Я сказала вам не всё. Он обмолвился, что счел меня очень красивой, но он всё ещё собирался отказать мне. И я поцеловала его.

Лоран встрепенулся:

— Вы поцеловали его?

Эвелин снова вспыхнула, её сердце неистово заколотилось в ожидании упреков Лорана по поводу того, что она вела себя в высшей степени неприлично.

— Не знаю, что на меня нашло, а потом он ответил на поцелуй, грустно рассмеялась она. — Это был самый настоящий поцелуй, но Грейстоун всё равно отказал.

Лоран с трудом оправился от потрясения.

— Не может быть!

Ей не хотелось рассказывать всё, вплоть до мельчайших деталей, так что оставалось лишь пожать плечами.

— Я сожалею о поцелуе — разумеется, сожалею, ведь я в трауре, — призналась она. И, немного помолчав, добавила: — Он казался разъяренным, когда уходил.

— Вы, должно быть, ошиблись! Вы милая, добрая женщина, и вы так красивы, что у любого мужчины дух захватит! — твердо произнес Лоран. — Он идеальный кандидат для этой задачи, графиня. Мы с вами знаем, насколько он бесстрашен и насколько он умел. И мы ведь говорим не о нескольких семейных реликвиях. Мы ведем речь о будущем Эме. Поэтому для вас пришла пора уладить все разногласия — вам стоит опять обратиться к нему.

Эвелин поперхнулась от неожиданности.

— Прошу прощения, что вы сказали?

— Вы хотите растить Эме в роскоши или в нищете? — напрямик спросил Лоран.

Эвелин потрясенно плюхнулась на деревянную скамейку перед конюшней.

— Выходит, я должна опять обратиться к нему, наступив на свою гордость? Умолять его снова? И что потом? — Она тотчас зарделась, стоило представить ещё одну пылкую встречу.

— Ну, мы с вами прекрасно знаем, что вы — не распутная женщина. — Лоран сел около Эвелин, дружески взяв её руки в свои. — Вам стоит написать ему искреннюю, очень душевную записку с извинениями. А ещё в этой записке вы должны дать ему понять, что он здесь — желанный гость, в любое время.

Эвелин осторожно взглянула на него:

— Я, может быть, и поцеловала его, но он действительно ответил на мой поцелуй.

Но что, если она всё равно принесет ему извинения? Изменит ли это что-нибудь? А вдруг он примет эти извинения — и тогда они смогут обсудить все вопросы?

— Так как? Мужчины могут быть такими глупцами — кому, как не мне, это знать. — Лоран улыбнулся. — Я не могу сказать вам, что именно стоит написать, ведь я не присутствовал при вашей встрече. Но мы, мужчины, крайне самолюбивы, и мы любим, когда оказываемся правы.

— Напишите ему, что вы от души сожалеете, если оскорбили его. Что вы и в мыслях этого не имели. Он будет доволен, графиня. И пригласите его вернуться в Розелинд.

Эвелин изумленно смотрела на слугу. Неужели она действительно могла бы написать подобное письмо с извинениями? С одной стороны, она не испытывала ни малейшего желания делать это, хотя, стоит признать, во время встречи с Грейстоуном Эвелин вела себя неподобающе. Впрочем, как и он сам.

— Кого ещё вы могли бы попросить отправиться ради вас во Францию?

Эвелин задрожала. Черт возьми! Лоран был прав. Ей требовался Джек Грейстоун.

— Можете сказать, что в данный момент вы совершенно растеряны, вы только что потеряли мужа. Мадам, я уверен, что вы найдете нужные слова, чтобы потешить его мужское самолюбие. Вы можете даже сообщить ему, что он был совершенно прав, отказавшись от ваших нелепых попыток добиться его расположения. Это замечание придется ему по душе!

Эвелин задавалась вопросом, прав ли Лоран. Большинство мужчин, вероятно, можно было покорить подобного рода извинениями, но она не думала, что Грейстоун походил на остальных представителей сильного пола. И всё же Эвелин по-прежнему была в отчаянии. Раз уж Грейстоун не откликнулся на её мольбу о помощи, как настоящий герой, у неё не оставалось иного выбора, кроме как попытаться им манипулировать.

— И когда он придет — а он обязательно придет, — вы не должны упоминать о том, чего от него хотите. Доверьтесь мне. Он быстро захочет знать, почему вы не молите его о помощи. А вы должны играть противоположную роль — вы совсем одиноки, безутешны. Вы потеряли всякую надежду.

Эвелин с интересом смотрела на верного слугу, ведь сценарий, который изложил Лоран, начинал казаться весьма жизнеспособным.

— И может быть, мне стоит сказать ему, что я отказалась от своей затеи. Что это слишком опасно — отправляться в Нант, в мой старый дом, искать там какой-то древний сундук, — никто не способен совершить такой подвиг. И мне придется смириться с новыми обстоятельствами моей жизни.

— Вот теперь вы рассуждаете очень разумно, — похвалил Лоран, по очереди расцеловав её в обе щеки.

Но станет ли Грейстоун настаивать на том, что ему по силам привезти сундук? А с другой стороны, как она узнает об этом, если не попытается? Эвелин совершенно не нравилась идея играть в подобные игры с Грейстоуном, но она дошла до крайней степени отчаяния.

— Я напишу ему, — решилась Эвелин, тщательно обдумывая новый план. — И я отправлю письмо одной из его сестер.

— Вы должны передать письмо лично, это позволит вам встретиться с его сестрами и подружиться с ними, — посоветовал Лоран. — Леди Педжет замужем за сыном необыкновенной француженки — много лет назад вдовствующая графиня Бедфордская дружила с Анри.

Эвелин об этом не знала.

— Вы специально это узнавали?

— Разумеется, узнавал. Эме для меня — как дочь.

Эвелин порывисто обняла его.

— Сейчас я чувствую себя немного лучше, — прошептала она, нисколько не кривя душой. Эвелин даже оживилась: она не была в Лондоне два года, и теперь ей вдруг стало казаться, что это путешествие с поросших мхом болот в столицу следовало совершить гораздо раньше. И несомненно, леди Педжет в курсе, где искать своего брата. Но Эвелин не хотела излишне обнадеживать саму себя. Вместо этого её охватило сильное беспокойство.

— И вас наверняка ещё больше обрадует новость о том, что сегодня здесь был гость, — к вам заезжал джентльмен, весьма привлекательный и элегантный. — Лоран улыбнулся. — И он оставил записку.

Эвелин удивилась:

— Кто это был?

— Лорд Тревельян, — ответил Лоран.

Его судно благополучно бросило якорь в бухте, и Джек выскочил на берег из шлюпки, на веслах которой сидели двое его людей. Он привык к подобному маневру, поэтому приземлился на влажный песок, даже не замочив носки своих сапог.

— Поднимитесь на сторожевую башню и будьте начеку, — приказал Джек. — Я надолго не задержусь.

Насупившись, его люди вытащили лодку на песок. Джек не винил их за проявление недовольства. Они оставили французский Роскоф на рассвете, и члены команды с нетерпением ждали встреч с семьями. Большинство его людей жили в маленькой деревне Лоо или её окрестностях. Они уже направлялись к дому Джека на острове, Лоо-Айленд, но капитан неожиданно решил отклониться от курса.

Когда его люди скрылись из вида, направившись вверх по пролегавшей между утесами тропинке, Джек стал подниматься по деревянным ступеням, которые вели к дому чуть выше бухты. Он бросал якорь в этой бухте раз сто и теперь даже в ранних вечерних сумерках без проблем двигался вверх по неровным ступеням и каменистой тропинке по направлению к Фарадей-Холл. Роберт Фарадей вкладывал средства в проекты Джека с тех пор, как тот стал командовать своим первым судном, восемь лет назад.

Именно тогда, восемь лет назад, Джек и познакомился с Фарадеем, встретившись с ним в трактире в Бодмине. Там контрабандист сумел убедить аристократа в том, что доход от инвестиций окажется стоящим, — в итоге так и произошло. Фарадей был одним из самых важных деловых партнеров Джека. Вот и теперь Роберт оживился, узнав о хранившемся на складах в Роскофе высококачественном китайском шелке, который Джек собирался купить во время своего следующего рейса.

Грейстоун знал, что Роберт захочет получить кусок этого пирога.

И Джек не уставал повторять себе, что именно это было единственной причиной, по которой он сейчас с трудом поднимался к боковой двери дома. Джеку было решительно наплевать, что Эвелин д’Орсе выросла в Фарадей-Холл. Он узнал о том, что Эвелин была племянницей Роберта, на прошлой неделе. Пока она объездила весь Корнуолл, расспрашивая о нем, Джек тоже навел кое-какие справки.

«Оказывается, жизнь полна таких вот маленьких совпадений!» — мрачно подумал он.

Конечно, когда Джек впервые бросил якорь в этой бухте, Эвелин уже не жила в Фарадей-Холл — она была невестой в Париже. Или, возможно, новобрачной в сельских окрестностях Луары. Не важно.

Эвелин вышла замуж в шестнадцать; Джек очень хорошо запомнил то, что она ему сказала.

Их дорожки наверняка пересеклись бы намного раньше, если бы она не вышла замуж за французского графа.

Джек предположил, что это тоже было совпадение — или ирония судьбы?

Он не знал, почему эта мысль так донимала его. Он не мог понять, почему Эвелин д’Орсе по-прежнему так прочно сидит в его сознании. Он только что совершил очень успешный рейс во Францию. Он привез французским республиканцам крупную партию шерстяной ткани и металлических люверсов. А потом встретился с одним из лейтенантов Кадудаля, передав ему полученную от Уорлока информацию, а заодно и десять дюжин карабинов, пять дюжин пистолетов и порох, которого хватило бы на втрое большее количество оружия. Передачу оружия тоже устроил Уорлок.

Теперь же Джек стучал в кухонные двери с задней части дома, спрашивая себя, не превратился ли в законченного глупца. В этот самый момент он мог сидеть в своем доме на острове со стаканом хорошего шотландского виски в одной руке и красивой распутной девчонкой из деревни в другой.

Правда, он почему-то был совершенно не расположен к забавам с деревенской красоткой. Постучав в дверь, Джек, сгорая от нетерпения, подождал, пока кухарка впустит его в дом. Рыжая и веснушчатая, она покраснела, когда поняла, кем оказался незваный гость.

— Капитан Грейстоун! — взволнованно выдохнула она. — Вы пожаловали так неожиданно!

Джек был раздражен, так что одарил кухарку самой широкой, самой обольстительной и опасной своей улыбкой.

— Лорд Фарадей дома?

Он никак не мог вспомнить имя служанки.

— Он в кабинете, сэр, — улыбнулась в ответ кухарка, опустив ресницы.

Джек давно привык к удачным стечениям обстоятельств и совсем не удивился, что хозяин оказался дома. Он жестом попросил служанку проводить его к Фарадею, и та повела его через весь дом. Джек знал дорогу, но следовал за ней.

Особняк был возведен двадцать лет назад отцом Роберта, Дэвидом Фарадеем. Это был великолепный дом, построенный в раннем георгианском стиле, с полами из бежевого мрамора в холле и паркетом в остальных помещениях. Стены были увешаны произведениями искусства пусть и не шедеврами, но всё же довольно славными. Прихожую украшали бронзовые бюсты на постаментах. Дом не мог похвастать чрезмерной обстановкой, но в гостиной лежал большой красивый кораллово-синий ковер из Персии, другие прекрасные ковры устилали полы музыкальной комнаты и кабинета. Большая часть мебели была сделана на заказ. С потолков свисали позолоченные люстры. За эти годы Роберт явно сколотил целое состояние.

Джек подумал об Эвелин, которая жила в доме почти без мебели и в отчаянии хотела нанять его, чтобы отправиться во Францию и забрать какие-то семейные реликвии. Судя по всему, она хотела их продать. И как мог муж Эвелин оставить её и их дочь в столь бедственном положении?

Он явно не исполнил свой долг по отношению к семье — впрочем, это было не его, Грейстоуна, дело. Он вздохнул, когда служанка постучала в дверь кабинета Роберта.

Увидев Джека, Фарадей расплылся в лучезарной улыбке.

— Какой приятный сюрприз! — воскликнул он, бросаясь вперед. Роберт был одет повседневно, в домашнюю куртку, в пепельнице горела сигара, а рядом стоял бокал французского бренди.

Обернувшись, Джек поблагодарил служанку, а когда она удалилась, закрыл за собой дверь. Кабинет представлял собой огромную комнату с целой стеной, занятой книгами, несколькими зонами отдыха и большим письменным столом, стоящим у окна, из которого открывался вид на бухту. Повернувшись к Роберту, Джек пожал ему руку.

— Я только что вернулся из Роскофа. И решил заехать сюда по пути домой, потому что совсем недавно видел склад, битком набитый всевозможным шелком, какой нам не доводилось видеть с тех пор, как началась война.

Глаза Роберта просияли, он повернулся и налил Джеку бокал превосходного французского бренди — того самого, который если Грейстоун и перевозил контрабандой, то только для себя. Роберт предложил и сигару, которую Джек с благодарностью принял. В эти нелегкие времена немного самого лучшего табака доставлялось из Виргинии или Северной Каролины и Южной Каролины, но, когда Джек затянулся дымом, улыбаясь от удовольствия, он понял, что эта сигара была произведена где-то ещё.

— Неужели кубинская? — воскликнул он.

— Совершенно верно. Ты же знаешь, я буду в этом участвовать, — усмехнулся Роберт. — Полагаю, мы продадим твой шелк прежде, чем ты успеешь высадиться на этот берег.

— Уж я позабочусь об этом, — выдыхая дым, ответил Джек. Он начал расслабляться, ведь после пересечения Ла-Манша не было ничего лучше хорошей сигары и бренди.

— Присядь-ка, дружище, — предложил Роберт, отодвигая для него большое кресло с мягкой обивкой.

Джек уселся и, вытянув ноги в сапогах, сделал глоток бренди. Напиток был хорошо выдержанным, французским и просто превосходным. Роберт опустился в кресло напротив.

— Я хочу попросить тебя о маленьком одолжении.

Слегка заинтригованный, Джек улыбнулся, выпуская клубы дыма.

— Говори, не стесняйся.

Роберт тоже выдохнул солидное табачное облако.

— Ты пока ещё не встречал мою племянницу, Эвелин д’Орсе. Она недавно овдовела и живет с маленьким ребенком в Бодмин-Мур.

Джек мгновенно напрягся.

— На самом деле я знаком с ней.

Он подозревал, что последует за этим, — Эвелин наверняка подтолкнула дядю к тому, чтобы он поговорил от её имени.

Роберт, кажется, удивился, но спокойно продолжил:

— Похоже, что её муж, который был моим другом, оставил её в довольно плачевном материальном положении. Я не могу этого понять, но, естественно, они — эмигранты, так что оставили большую часть имущества, когда бежали из Франции. Тем не менее, ей нужно как-то растить ребенка.

В его тоне звучало явное неодобрение.

Джек не мог ничего с собой поделать — он тоже не одобрял эту ситуацию, — и Роберт только что озвучил его собственные мысли.

— Эвелин уверяет, что муж оставил ей кое-какие ценности в их загородном доме во Франции. Она твердо намерена вернуть их, и она спрашивала меня о тебе.

Джек холодно улыбнулся. Неужели его сердце забилось чаще?

— Она расспрашивала обо мне множество корнуолльцев, Роберт. Она исходила всю округу вдоль и поперек, наводя обо мне справки и сообщая всем и каждому, что хочет поговорить со мной. Дюжина приятелей уже предупредили меня об этом.

— Она считает, что ты мог бы привезти эти фамильные ценности, Джек, сказал Фарадей, выразительно подняв густую седую бровь.

Джек состроил гримасу:

— Роберт, то, чего она хочет, настоящее безумие.

— Она глубоко опечалена, и я не могу осуждать её за неспособность мыслить здраво. Она очень любила д’Орсе.

Джек чуть не поперхнулся бренди. Неужели она любила этого старика? Да возможно ли это? И какого черта это вообще должно его волновать? Надо же, а Джек предполагал, что это был брак по расчету, устроенный родственниками.

— Он ведь был таким старым, что годился ей в отцы.

— Да, он был намного старше, и, возможно, именно это привлекло Эвелин — её собственный отец был проходимцем, безответственным негодяем. И он бросил её. Эвелин доверили нашим заботам, когда ей было пять лет. С чего бы ей не влюбиться в Анри? Он обладал всеми теми качествами, которые напрочь отсутствовали у моего брата — был основательным, надежным и добропорядочным, — и он предложил ей замечательную жизнь. Не говоря уже о том, что он влюбился в неё с первого взгляда. — Роберт улыбнулся. — Я знаю. Я присутствовал при этом. Видел всё своими глазами.

Джека так и тянуло сказать, что легко влюбиться в такую красавицу, как Эвелин, тогда как она, несомненно, влюбилась в немалое состояние д’Орсе. Но Джек четко слышал каждое слово Роберта — он и подумать не мог, что отец когда-то бросил её на произвол судьбы. Джеку оставалось лишь удивляться: оказывается, у них с Эвелин было кое-что общее.

— Что-то ты насупился, — заметил Роберт.

— Ну да, это потому, что я согласен с тобой: д’Орсе следовало позаботиться о жене и дочери, оставив им средства к существованию.

Джек не думал о своем распутном отце долгие годы — он даже не мог вспомнить, как выглядел Джон Грейстоун, — но сейчас стал размышлять о нем.

Отец предпочел игорные дома Парижа и Антверпена своей собственной семье. После его ухода мать никогда уже не была прежней и спустя несколько лет начала терять связь с реальностью. Она и по сей день нередко бывала рассеянной и непоследовательной, к тому же совершенно не понимала, кто её окружает. Сейчас мать жила с Амелией и Гренвиллом.

— Но он всё-таки позаботился об их материальном положении, хотя и не самым обычным способом. В оставленном им сундуке — небольшое состояние, — сообщил Роберт.

Джек снова затянулся сигарой и погрузился в молчание.

— Мне не показалось, что она знает об истинной ценности этого сундука, — наконец сказал он.

— Сундук, набитый золотом, — это в любом случае настоящее состояние, не важно, небольшое или внушительное. Ты не согласишься привезти ей этот сундук?

Услышав о том, что сундук набит золотом, а не какими-то там семейными реликвиями, Джек чуть не закашлялся, поперхнувшись табачным дымом. Пока он пытался успокоиться, раздался легкий стук в дверь, и в проеме показалась голова Энид.

— Здравствуйте, мистер Грейстоун. Я услышала, что вы здесь. Я не хочу прерывать ваш разговор. Мне просто хотелось поприветствовать вас и узнать, ужинали ли вы.

Джек уже успел подняться и склониться к её руке.

— Леди Фарадей, простите мои дурные манеры! Но благодарю, что поинтересовались, я уже поужинал.

Энид неодобрительно вскинула бровь, метнув взгляд на Роберта и, судя по всему, выражая недовольство дымом в комнате.

— Тебе стоит открыть окно, — сказала леди Фарадей мужу.

Роберт пропустил её совет мимо ушей.

— Вообще-то мы обсуждали Эвелин д’Орсе, — объяснил он. — Ты уже навестила её?

Энид удивленно и с некоторой прохладцей взглянула на супруга:

— Всю неделю собиралась сделать это. Обязательно навещу, как только смогу. С какой это стати вы с мистером Грейстоуном обсуждаете Эвелин?

— Она недавно овдовела и оказалась в тяжелом положении — Джек согласен со мной.

Энид улыбнулась Джеку:

— А я и не знала, что вы знакомы с Эвелин.

Джек расплылся в ответной улыбке:

— Я познакомился с ней недавно.

Он держался спокойно, но всё ещё был ошеломлен словами Роберта. Значит, Эвелин старалась ради кучи золота? Ему следовало знать об этом! И ценности решили бы большую часть её проблем? Не то чтобы это было его дело…

Энид выглядела ошеломленной, и Роберт счел нужным пояснить:

— Она в тяжелой ситуации, и я надеялся, что Джек может помочь.

— Что ж, она, разумеется, потеряла былое положение в обществе, — заметила Энид. — Но на вашем месте, мистер Грейстоун, я была бы осторожнее. Она невероятная кокетка. Большинство джентльменов увлекаются ею и со всех ног бросаются выполнять её просьбы в надежде заслужить её благосклонность.

— Энид, — укорил Роберт.

— Смею вас заверить, я не нуждаюсь ни в чьей благосклонности, — улыбнувшись, мягко ответил Джек, которого совершенно не волновал покровительственный тон Энид. И разумеется, он прекрасно помнил, как совсем недавно, поздним вечером, отчаянно хотел уложить Эвелин в постель.

— Правильно, — одобрительно кивнула Энид. — Кроме того, я уверена, что после брака с д’Орсе она попытается выйти замуж ещё раз — естественно, за кого-нибудь с титулом и состоянием. Полагаю, она вступит в брак ещё до окончания года. И следующий муж наверняка восстановит её финансовое положение.

— Может быть, вы и правы, — поддакнул Джек, оставаясь внешне безразличным. Впрочем, слова Энид его не удивили, ведь именно так и поступали вдовы вроде Эвелин д’Орсе.

В её случае это не казалось бы необычным — снова выйти замуж, как только это будет приемлемым в глазах общества. И в этой ситуации Эвелин не нуждалась бы в его услугах, ему не требовалось бы мчаться во Францию и искать какой-то сундук с золотом. В сущности, Джеку должно было стать легче.

— Тревельян, кажется, любил её, когда они были сущими детьми, — вспомнил Роберт. — А теперь он — вдовец.

— Большинству из нас он представляется чрезвычайно выгодной партией, но после кончины лорда Тревельяна он унаследует лишь титул барона. Сомневаюсь, что Эвелин вышла бы замуж за кого-то столь низкого положения в свете.

Джек с изумлением смотрел на них двоих. Он дружил с Эдом Тревельяном с детства и знал, что Трев до своей женитьбы был большим проказником, не пропускавшим красивых женщин, а его семья из поколения в поколение участвовала в операциях контрабандистов. Если бы Трев хотел, он мог бы стать капитаном своего собственного корабля, к тому же у него были средства, чтобы нанять любого контрабандиста.

— Насколько я помню, Эвелин тоже нравился Тревельян, — заметил Роберт.

Энид нахмурилась:

— В самом деле? А как же насчёт Аннабелль? Она вот-вот останется старой девой — ей двадцать два.

Роберт вздохнул, а Джек попытался обдумать новые сведения — о том, что Эвелин отвечала Треву взаимностью. Не успел он спросить, когда же происходил этот старый роман, как Энид повернулась к нему:

— Так чем же вы можете помочь Эвелин?

— Графиня подумывает предпринять попытку вернуть кое-какие фамильные ценности, оставленные во Франции, — пояснил Джек, понимая, что раскрывать все подробности дела не стоит.

Энид тут же встрепенулась:

— Это кажется опасным, даже для вас. И вы собираетесь помочь ей?

— Я ещё не думал об этом, — солгал Джек.

— Что ж, она умна и красива, и, если она хочет, чтобы вы помогли ей, не сомневаюсь, что вы в мгновение ока согласитесь сделать всё, что угодно, — довольно пренебрежительно бросила Энид.

Джек в ответ лишь улыбнулся. Энид Фарадей просто не выносила Эвелин, и эта враждебность приводила его в некоторое замешательство. Конечно, красавицы вроде Эвелин невольно пользовались своим очарованием, чтобы обзаводиться друзьями и союзниками, и Джек не мог обвинять её в этом. Но он совсем не считал Эвелин расчетливой, коварной обольстительницей, какой, очевидно, считала её Энид.

— Будьте осторожны в том, что касается неё, — предостерегла Энид и удалилась.

Фарадей сжал его плечо.

— Не обращай на неё внимания. Она всегда ощущала угрозу со стороны Эвелин, словно Люсиль должна была соперничать с ней, причем Эвелин об этом состязании даже не подозревала. Ах, женщины! — вздохнул он. — Надеюсь, в том сундуке действительно скрывается целое состояние. У Эвелин была тяжелая жизнь, а теперь у неё есть дочь, которую нужно как-то растить.

Джек раздавил окурок сигары.

— Сомневаюсь, что мы когда-либо узнаем, сколько всего ценного в том сундуке. Энид права. Ваша племянница наверняка в ближайшее время снова выйдет замуж и забудет обо всей этой куче золота, которую д’Орсе оставил ей во Франции.

«Или попросит об услуге свою старую любовь, Тревельяна», — подумал Джек.

Роберт изумленно уставился на него, не веря своим ушам:

— Так ты ей не поможешь?

— Это слишком опасно.

Роберт всё так же недоверчиво смотрел на него.

— Все, чем ты занимаешься, опасно. Ты делаешь деньги на опасности! И ты обожаешь красивых женщин…

Джек почувствовал себя настоящим лицемером.

— Это слишком опасно, — твердо повторил он.

— Я потрясен, — признался Роберт. — Я не сомневался, что ты ухватишься за шанс броситься в подобную переделку: удирать от нашего флота, ускользать от французской армии, доставить сундук с золотом для такой женщины, как Эвелин.

Джек скрестил руки на груди и пристально взглянул на него:

— Ты просишь меня передумать?

— Да, прошу, — резко, без обиняков заявил Роберт.

Джек сохранял безучастное выражение лица, но в глубине души чувствовал себя маленьким мальчиком, который неловко съежился в углу классной комнаты.

— Мы знакомы восемь лет, и это были хорошие восемь лет для нас обоих, — напомнил Роберт.

— Так я у тебя в долгу? — задумчиво спросил Джек. Теперь его буквально сковало напряжением. — Или это угроза?

— Мы — друзья, — решительно отрезал Роберт. — Я никогда не стал бы тебе угрожать. Равно как не стал бы и намекать на то, что ты мне что-то должен, ведь мы оба процветаем благодаря нашему сотрудничеству. Нет. Я прошу тебя как друга помочь ей, Джек. Я прошу тебя, потому что ты — джентльмен и человек чести.

Туше, — хмуро бросил Джек, не найдя что возразить.

Глава 5

Эвелин отдала пальто ливрейному лакею, оглядывая просторный холл, в который её только что провели. Полы были мраморными, потолки — высокими, с огромными хрустальными люстрами. Красные бархатные кресла стояли по периметру комнаты.

На стенах висели произведения искусства — явно шедевры.

Дом впечатлял, и это её не удивляло. Приняв решение отправиться в Лондон и передать письмо для Джека Грейстоуна лично его сестре, Эвелин успела немного узнать о семье Педжет. Доминик Педжет был известной личностью в свете. Сын французской аристократки, он был ярым тори, настроенным категорически против французской революции и горячо поддерживающим войну Англии против новой Французской республики. Считаясь одним из богатейших пэров в стране, он вращался в самых высших кругах общества — и был приближенным Питта и представителей правящей элиты. Несмотря на славу самоуверенного упрямца, репутацию он имел выдающуюся — Педжет слыл патриотом и человеком чести.

Ходили слухи, что Педжет даже принимал активное участие в Вандейском мятеже во Франции. Вокруг шептались, будто он когда-то был одним из тайных агентов Питта.

Эвелин предпочла пропустить эти сплетни мимо ушей. Более интересным представлялось то, что Педжет женился на девушке, чье положение в обществе было гораздо ниже его. Эвелин знала это, потому что успела кое-что разузнать и о семье Грейстоун. Несмотря на то, что Грейстоуны могли претендовать на родовитое происхождение, уходящее корнями в дни завоевания Англии норманнами, — их предки были нормандскими аристократами, — они серьезно обеднели на многие поколения. Дела их имения целиком и полностью зависели от рудника и карьера, дававших средства к существованию. Дом, расположенный близ мыса Лендс-Энд в Корнуолле, на самом южном его крае, был заперт вот уже несколько лет. Глава рода Грейстоунов потерял свой титул век-другой назад, выступив на проигравшей стороне какого-то восстания.

Педжет мог жениться на габсбургской принцессе, вместо этого его супругой стала Джулианна Грейстоун.

Это казалось довольно романтичным, но Эвелин была слишком искушенной в житейских делах, она сомневалась в том, что это — брак по любви.

Разумеется, выбор невесты определило множество факторов. Эвелин не сомневалась в этом, хотя и слышала какие-то странные сплетни о жене Педжета: будто та была большой чудачкой и чуть ли не сторонницей радикалов. Поговаривали, что однажды леди Педжет заключили в Тауэр — за её симпатии к якобинцам! Но, поскольку граф Бедфордский был тори, приближенным Питта, да ещё и участником военных действий Эвелин сильно сомневалась, что он мог бы жениться на какой-то радикалке.

Теперь, ожидая приема, Эвелин жаждала удовлетворить свое любопытство. Независимо от того, как скептически она относилась к невероятным сплетням, Эвелин была заинтригована и сгорала от нетерпения встретиться с Джулианной Педжет.

А ещё она сильно нервничала, ведь ей предстояло убедить леди Педжет передать письмо своему брату, и у Эвелин не было ни малейшего представления по поводу того, как графиня воспримет подобную просьбу.

В дальнем конце холла появился ещё один лакей, облаченный в точно такую же ярко-синюю с золотом ливрею и точно такой же напудренный парик. Слуга подошел к гостье, и его серые брови довольно надменно вскинулись. Эвелин поспешила улыбнуться, осознавая, что не выглядит такой нуждающейся в средствах, какой была на самом деле, — внешность сейчас значила всё! Эвелин была в своем самом изысканном черном бархатном платье, к которому она надела жемчуг и обручальное кольцо с бриллиантом. Ещё войдя в дом, она сняла перчатки, чтобы кольцо было заметно, и теперь протянула свою визитную карточку.

— Сэр, я надеялась увидеться с графиней Бедфордской, если она дома.

Брови слуги взлетели до невозможного выше.

Эвелин понимала, что нарушает этикет: правила приличия требовали, чтобы она оставила визитную карточку и вернулась в этот дом лишь тогда, когда хозяйка согласится принять гостью.

По-прежнему улыбаясь, Эвелин продолжила:

— Я провела последние два дня и две ночи в карете, проехав по всей стране, и дело, которое я хочу обсудить, не терпит отлагательств. Я ещё даже не сняла номер в гостинице.

Это была истинная правда. В сущности, Эвелин изрядно утомила безостановочная поездка в экипаже, точно так же, как и события прошедшего месяца.

Дворецкий положил её визитку на поднос и взглянул на имя гостьи. Потом быстро поднял взгляд, кланяясь.

— Графиня, я доложу леди Педжет, что вы только что прибыли в город, — произнес он в высшей степени почтительным тоном.

Эвелин поблагодарила слугу, и сердце с ликованием подпрыгнуло в груди — он мог ведь и отослать её восвояси. Она не сомневалась, что рано или поздно увидится с леди Педжет, но ей не хотелось задерживаться в городе, оставаясь вдали от Эме, чтобы гостиничный счет увеличивался с каждым днем, опустошая и без того худой кошелек.

Эвелин прошла вслед за дворецким в потрясающей красоты золотистую гостиную с дюжиной мест для сидения, опустилась на стул и принялась ждать. Её сердце по-прежнему оглушительно колотилось. Сидеть на одном месте Эвелин не могла, поэтому встала и начала в волнении расхаживать по комнате.

Письмо, которое Эвелин написала Грейстоуну, лежало в её сумочке.

«Любезнейший мистер Грейстоун!

Глубокоуважаемый сэр, я пишу вам, чтобы принести свои извинения. Но, кроме того, я должна кое в чём признаться. Четыре года назад вы помогли мне, моему мужу, моей дочери и трем нашим слугам бежать из Франции. Я понимаю, вы наверняка не помните тот случай, к тому же тогда я скрыла от вас свою истинную личность и надела капюшон в качестве маскировки. Я была и остаюсь в неоплатном долгу перед вами, поскольку вы спасли жизнь моего мужа, моей дочери и мою собственную жизнь.

Я всегда буду премного обязана вам и никогда не забуду того, что вы сделали для меня и моей семьи. Последнее, что мне хотелось делать, — это обременять вас. Теперь, увы, слишком поздно, я осознала, что мои просьбы о вашей помощи были слишком значительны и обременительны.

И это поставило вас в неловкое положение, заставив отказать мне. Теперь я понимаю, что мое предложение было в высшей степени безрассудным, чистым безумием. Поскольку вы были совершенно правы. Возвращаться во Францию сейчас слишком опасно кому бы то ни было. Разумеется, вам пришлось отказаться.

С тех пор у меня было немало времени, чтобы переосмыслить ситуацию. Никакие семейные реликвии не стоят того, чтобы вы рисковали жизнью. Я сожалею о произошедшем недоразумении. И умоляю вас принять эти извинения.

Я хочу, чтобы вы знали, что всегда будете желанным гостем в моем доме. Если я когда-либо смогу оказать вам гостеприимство, сочту это честью и огромным удовольствием для себя. Это — меньшее, что я могу сделать для вас после всего того, что вы сделали для моей семьи.

С уважением,

леди Эвелин, графиня д'Орсе».

Эвелин задрожала, с абсолютной точностью вспомнив каждое свое слово. Она ни за что не стала бы писать столь нечестное письмо, будь у неё хоть малейший выбор, но на кону стояло будущее Эме. Конечно же, она была навечно в долгу у Грейстоуна, и, хотя бы это было истинной правдой, однако она ещё не полностью оправилась после их встречи. Мало того что Эвелин по-прежнему была уязвлена, она ещё и не могла перестать думать об этом.

Интересно, как же отреагирует Грейстоун, когда наконец-то прочитает её письмо? Поверит ли в то, что она написала?

Явится ли к ней в Розелинд, как думает Лоран? Эвелин приехала в Лондон с мыслью о золоте, но сейчас ей искренне хотелось положить конец разногласиям, возникшим между ними. Возможно, тогда образ Грейстоуна прекратит преследовать её.

До Эвелин донеслись звуки легких быстрых шагов, и она внутренне напряглась, оборачиваясь.

На пороге гостиной появилась высокая, стройная, рыжеволосая женщина в изумрудно-зеленом атласном платье и подходящем к наряду головном уборе из перьев. Она была очень красивой и близкой по возрасту к Эвелин. Волосы женщины под головным убором были завиты, она носила их распущенными до талии, без парика. Встретившись взглядом с Эвелин, женщина улыбнулась.

— Добрый день, графиня д’Орсе. Я — леди Джулианна Педжет. — На её лице читалось любопытство, а не высокомерие, да и тон был довольно дружелюбным.

У Эвелин тут же отлегло от сердца, ведь она давно привыкла к претенциозности.

— Спасибо, что согласились принять меня, леди Педжет. Понимаю, что с моей стороны это несколько неприлично, но я решила попытать счастья. — Она сердечно улыбнулась, надеясь скрыть беспокойство.

Джулианна Педжет вошла в комнату, улыбаясь в ответ.

— Я не сторонница слепо подчиняться правилам приличия, и все, кто меня знают, сказали бы то же самое, — засмеялась она.

Эвелин спросила себя, что же здесь такого забавного, но потом вспомнила странные сплетни о том, что леди Педжет довольно эксцентрична и когда-то была узницей Тауэра.

— Я распорядилась принести нам чай, — сказала леди Педжет. — А вы не француженка.

— Нет, но мой муж был французом из Луары. Он умер, — пояснила Эвелин.

— Мне очень жаль! — мягко воскликнула леди Педжет. Эвелин улыбнулась.

— Благодарю вас. Он был замечательным отцом и хорошим мужем. Но он был намного старше меня и много лет болел. Его смерть не стала неожиданностью. Хотя мне всегда будет его не хватать. — И, немного поколебавшись, она добавила: — Полагаю, он был другом вдовствующей графини, вашей свекрови.

— Вполне может быть, — отозвалась Джулианна. — Пожалуйста, садитесь.

Она опустилась на длинный золотистый диван, и Эвелин последовала её примеру.

— Вдовствующая графиня родом из Луары, и у моего мужа там родовое поместье. — Джулианна Педжет посерьезнела и продолжила: — Оно теперь, естественно, разрушено и сожжено.

«У нас так много общего!» — вздохнув, подумала Эвелин.

— А я ничего не знаю о состоянии нашего дома, леди Педжет. Мы бежали из Франции четыре года назад. Друзья говорили нам, что дом остался нетронутым, но это было до Робеспьера.

Теперь леди Педжет казалась полной сочувствия, а ведь Эвелин как раз стремилась добиться её расположения.

— Я осведомлюсь, стоит ли ещё ваш дом. Чем я могу помочь вам, графиня? Жерар сказал, что вас привело сюда дело, не терпящее отлагательств.

Эвелин расплылась в любезной улыбке, хотя на самом деле была как на иголках. Её жизни всегда был чужд обман, лгать было не в её характере. Она предпочитала по возможности придерживаться правды.

Я в безвыходном положении, — тихо произнесла Эвелин. — Я надеялась, что вы сможете передать от меня письмо.

Леди Педжет встрепенулась:

— Кому адресовано это письмо?

Эвелин с замиранием сердца вытащила запечатанное письмо из сумочки.

— Вашему брату.

Глаза леди Педжет округлились. Немного помолчав, она спросила:

— Могу я узнать, какому именно брату?

— Мистеру Джеку Грейстоуну. — Эвелин знала, что покраснела, пусть даже совсем чуть-чуть, ведь её щеки явно загорелись. Она понимала, что должна быть осторожной. Ей не хотелось, чтобы леди Педжет подозревала, будто между ними двумя произошло нечто предосудительное.

Теперь Джулианна смотрела на неё пристально, с удивлением.

— У вас письмо для Джека? — Леди Педжет вдруг смолкла, и Эвелин поняла, что в её голове лихорадочно мечутся мысли. Потом Джулианна спросила: — Откуда вы знаете моего брата, леди д’Орсе? Что вы от него хотите?

Эвелин ожидала подобного вопроса.

— Он помог мне, моему мужу и моей дочери бежать из Франции четыре года назад. Мы договорились, что нас вывезет бельгийский моряк, но он просто не дождался нас в назначенный для нашего отъезда день. Мистер Грейстоун случайно оказался в гавани той ночью. Наш знакомый отправил нас к нему, и ваш брат согласился перевезти нас. Я, несомненно, у него в долгу.

Вскинув брови и ещё больше округлив глаза, Джулианна ответила:

— Понятно. Но это было какое-то время назад. Вы что, пытаетесь вернуть тот долг?

Эвелин улыбнулась. Объяснить остальное было уже тяжело.

— Не совсем. Собственно, мистер Грейстоун не помнит о том, что помог мне и моей семье бежать из Франции.

Брови Джулианны снова взлетели вверх.

— В самом деле?

Эвелин почувствовала, что покраснела ещё больше.

— Я — корнуоллка, леди Педжет. Я знаю, что вы тоже родились и выросли в Корнуолле. В детстве я всё время крутилась вокруг свободных торговцев, а недавно, после смерти мужа, я решила воспользоваться услугами контрабандиста.

Джулианна молча смотрела на неё с еле заметной улыбкой, и Эвелин понимала, что сестра Грейстоуна пытается разгадать, что же происходит на самом деле.

— Мой муж оставил кое-какие семейные реликвии, к которым я питаю ностальгические чувства, в нашем доме во Франции. Теперь, когда муж умер, я должна забрать эти ценности. Я надеялась, что ваш брат может сделать это для меня.

Джулианна встала, по-прежнему вежливо улыбаясь:

— Простите, я немного запуталась. Вы передаете письмо с просьбой о помощи моему брату, но, похоже, вы уже разговаривали с ним, раз сказали, что он вас не помнит.

Эвелин тоже поднялась, её сердце беспокойно забилось.

— Я действительно уже просила его помочь. Он отказал мне.

Улыбка сбежала с лица Джулианны. Её глаза удивленно распахнулись.

— В самом деле? — снова странным тоном произнесла она.

— Полагаю, между нами возникло недоразумение, — поспешила объяснить Эвелин. — И разумеется, поскольку я так обязана ему спасением нашей жизни, это сильно меня беспокоит.

Джулианна снова молча воззрилась на гостью, и повисла неловкая пауза.

— Леди д’Орсе, — наконец произнесла Джулианна, — мой брат ни за что не забыл бы такую необыкновенную женщину, как вы.

Эвелин остолбенела, а леди Педжет твердо заявила:

— Простите, я не собираюсь подвергать сомнению ваш рассказ. Но я знаю Джека. Мы очень близки. Он — дамский угодник, это совершенно точно, чрезвычайно высоко ценящий красоту. Если бы он вывез вас из Франции, он никогда не забыл бы об этом.

Эвелин напряженно застыла на месте.

— Но он действительно забыл, — искренне прошептала она. — Он не узнал меня.

Джулианна продолжала смотреть на неё пристально, в упор.

— Нет, — стояла на своем сестра Грейстоуна. — Простите. Я ни на секунду не поверю в это.

Ну не собиралась же Эвелин спорить с хозяйкой дома по поводу характера и памяти её брата? И Эвелин быстро сказала:

— Тогда, возможно, я ошибаюсь. Но, так или иначе, я очень расстроена с момента нашей встречи. Потому что я у него в долгу. В сущности, это письмо с извинениями.

— Так теперь вы ещё и должны извиняться? За что?

Эвелин знала, как ответить, — она подготовилась к такому вопросу. Дрожа, она отошла от Джулианны подальше, глядя на раскинувшийся за окном сад.

— Я приношу извинения, потому что стольким ему обязана, и он прав: сейчас во Франции слишком опасно. К тому же я не люблю недоразумения, — как можно настойчивее произнесла она.

— Я сбита с толку, — призналась леди Педжет. — Джек с удовольствием помог бы такой женщине, как вы! Он захотел бы стать вашим героем!

Эвелин невольно повернулась и взглянула на Джулианну. Та, похоже, искренне недоумевала.

— Мой брат обожает опасность. Он жить не может без риска, — продолжила Джулианна. — Неужели он действительно сказал вам, что эти поиски слишком опасны? Но в этом нет ровным счетом никакого смысла! Мне кажется, будто мы с вами говорим о двух совершенно разных людях.

И Эвелин осознала, что теперь хозяйка дома полна подозрений.

— Простите, — срывающимся голосом прошептала Эвелин. — Но он сказал именно это: подобная поездка слишком опасна и не стоит риска! Именно поэтому он и отказался, и, разумеется, был совершенно прав!

— Прав? — Рыжие брови Джулианны в который раз удивленно приподнялись. — Четыре года назад во Франции было гораздо опаснее, а ведь тогда он помог вам и вашей семье бежать.

Как вы знаете, мой муж — наполовину француз, и мы с большим вниманием следим за событиями во Франции. Простите, что я сейчас так любопытна. Странно, но вы защищаете Джека, или это мне так кажется…

Чувствуя себя крайне неловко и не желая спорить, Эвелин повторила:

— Это было недоразумение, миледи. На самом деле всё просто, как дважды два.

Джулианна изучающе смотрела на неё, явно пытаясь понять, чему же верить.

— Вы передадите ему письмо? — после долгой паузы спросила Эвелин в надежде на то, что ничем не выдает своего беспокойства. — Я не возражаю, если вы даже захотите его прочитать.

Джулианна встрепенулась.

— Я никогда не сделала бы ничего подобного! — воскликнула она и, помолчав, спросила: — Когда вы в последний раз видели Джека?

Эвелин была потрясена. Почему леди Педжет спрашивает об этом?

— На прошлой неделе, — ответила Эвелин.

Проницательные глаза Джулианны Педжет изумленно распахнулись.

— Понятно. Надеюсь, это не выглядит так, будто я сую нос не в свои дела, графиня, но мне интересно: это был единственный раз, когда вы виделись с ним после своего отъезда из Франции?

Боже праведный — так вот о чём думала леди Педжет! Что у них любовная связь? Что же ещё она могла предположить!

— Да, — вымучила Эвелин. — Леди Педжет, я в трауре.

— Мои вопросы были грубыми, и я прошу прощения. Но вы должны признать, что вся эта история выглядит немного странной. Я чувствую, что здесь кроется нечто большее, чем вы рассказываете. И я не обвиняю вас в обмане, моя дорогая. Просто я слишком хорошо знаю Джека и лишь желаю помочь, — сказала Джулианна и, чтобы подтвердить истинность своих слов, дружелюбно потрепала Эвелин по руке.

— Значит, вы передадите ему мое письмо?

Леди Педжет внимательно взглянула на гостью и ничего не ответила. Эвелин почувствовала, как всё тело буквально оцепенело от напряжения. После долгого молчания Джулианна тихо произнесла:

— Джек заигрывал с вами, не так ли?

Эвелин поперхнулась.

Джулианна вздохнула:

— Несомненно, это мой брат должен приносить вам извинения. Я так хорошо его знаю, леди д’Орсе. — Она взяла Эвелин за руку. — Он джентльмен, когда сам желает быть таковым, и ему следовало вести себя подобающе, а не добиваться вашего расположения, когда вы в трауре. Но он, вероятно, был потрясен вашей красотой! Вы наверняка с негодованием прервали его ухаживания, и, разумеется, ему пришлось уйти несколько рассерженным. — Джулианна снова вздохнула и констатировала: — Ну вот, теперь всё это недоразумение обретает смысл. Джек просто питает слабость к красивым женщинам. Убеждена, он обязательно принесет вам свои извинения, когда вы в следующий раз с ним увидитесь.

И она улыбнулась — так, будто собиралась позаботиться об этом.

Эвелин поняла, что оказалась в весьма щекотливом положении. Мысли лихорадочно заметались в голове. Выходит, хозяйка дома сделала ужасный вывод. Если бы это услышал Джек Грейстоун, он наверняка пришел бы в ярость.

— Он не заигрывал со мной, леди Педжет. Он был… — Эвелин замялась, тяжело дыша, — истинным джентльменом.

Джулианна сжала её руку.

— Вы так снисходительны, так добры! Сколько лет вашей дочери, моя дорогая?

Эвелин вздрогнула от неожиданности.

— Ей восемь.

— Моей дочери в марте исполнится два. Она — такая радость для меня и моего мужа!

Эвелин не верила собственным ушам, но леди Педжет действительно сменила тему!

— Я чувствую то же самое по поводу Эме. Её рождение — лучшее, что когда-либо случалось со мной, — вымучила из себя Эвелин, чувствуя некоторое облегчение.

— Ей, должно быть, не хватает отца, — заметила леди Педжет.

— Конечно, — согласилась Эвелин.

— Чем вы так взволнованы? - вдруг с сочувствием спросила леди Педжет. — Вас явно что-то тревожит.

Эвелин глубоко вздохнула:

— Ваш брат не должен передо мной извиняться. Пожалуйста… Вы сделали неверный вывод!

Леди Педжет скептически взглянула на неё:

— Как я понимаю, вы не хотите, чтобы я вмешивалась?

— Да, в этом нет надобности. Я хочу загладить свою вину — и уверена, что мое письмо способно это сделать.

— Вы так защищаете его, потому что всё ещё хотите, чтобы он отправился во Францию и привез оттуда имущество вашего мужа?

Эта женщина была так умна!

— Если он сказал, что это слишком опасно… — начала Эвелин, но леди Педжет перебила её:

Это не слишком опасно. Джек мог бы с легкостью доплыть до Нанта или до бухты Киберон и отправиться вглубь страны. Ваш дом далеко от берегового плацдарма в Нанте?

Эвелин оживилась.

— Дом — в сорока пяти минутах езды в экипаже, если дороги в хорошем состоянии.

— Как я уже сказала, эта поездка не стала бы для него какой-то трудной задачей. Не то чтобы, конечно, эта миссия совсем была бы лишена опасности… Думаю, он обязательно ещё заглянет к вам, леди д’Орсе. Повторюсь, он большой ценитель женской красоты…

Вам и правда стоит передать письмо для Джека, выждать удобный момент и потом снова обратиться к нему.

Эвелин не могла поверить, что леди Педжет разгадала её план или просто слишком оптимистично мыслила. И что же, Джулианна была на её стороне?

— Вы так добры!

— Я доброжелательна по натуре, — согласилась леди Педжет. — И хотя мы только что с вами познакомились, ваша история меня заинтриговала и вы мне уже нравитесь. Моя дорогая, когда вам понадобится с кем-нибудь посекретничать, я к вашим услугам.

— Благодарю вас, — ответила Эвелин. — Но здесь действительно не о чём особо говорить.

Джулианна улыбнулась и взглянула на гостью с нескрываемым скепсисом:

— Что ни говорите, а я в этом сомневаюсь.

Она позвонила в серебряный колокольчик, вызывая слугу.

Леди Педжет, судя по всему, знала, что в этом деле кроется нечто большее, чем поведала ей Эвелин.

— Вы передадите ему мое письмо?

Джулианна снова одарила её улыбкой.

— Конечно, передам. Послушайте, Жерар сказал, вы только что приехали в город. Где вы остановились?

— Я ещё не успела позаботиться о жилье, — ответила Эвелин, чувствуя, как камень с души свалился из-за того, что Джулианна согласилась передать письмо Джеку, а она сама выдержала напряженный допрос — ведь именно таким и был этот разговор.

Джулианна села рядом с ней и погладила её по руке.

— Вот и прекрасно! Потому что вы должны остановиться здесь, в Бедфорд-Хаус, чтобы мы могли лучше познакомиться.

Эвелин встрепенулась.

— Вы невероятно добры! — начала благодарить она. — Но я не могу так навязывать вам свою персону.

— Ерунда. Джек ведь нередко заходит в гости неожиданно, а разве вы не хотите оказаться здесь, когда он заглянет к нам в следующий раз?

Эвелин лежала на роскошной кровати на четырех столбиках, устремив взгляд в спадающий складками розовый балдахин над головой, а в спальню лился яркий утренний солнечный свет. Эвелин едва могла поверить в то, что проснулась в доме графа Бедфордского.

Свернувшись калачиком под одеялами, она думала о том, как гостеприимно Джулианна Педжет пригласила её в свой дом. Теперь, когда она остановилась здесь, леди Педжет была исключительно любезна и ни словом не упоминала больше своего брата или письмо Эвелин. Создавалось ощущение, будто вчерашнего щекотливого разговора и вовсе не было. Но Эвелин понимала, что нельзя обманывать саму себя. Леди Педжет сильно заинтересовали её отношения с Джеком, и она наверняка собиралась выведывать что-то и дальше.

Но вчерашний вечер был таким приятным… Эвелин присутствовала на изысканном ужине в обществе леди Педжет, её мужа и вдовствующей графини. Потрясающий стол был накрыт на четверых, им подали с полдюжины восхитительных блюд. Леди Педжет была ослепительна в темно-красном атласе, а вдовствующая графиня надела темно-зеленый шелк с изумрудами. Многочисленные слуги так и крутились вокруг них, угадывая каждое желание. Темы беседы варьировались от событий в высшем свете, предстоящих торжеств и недавних политических назначений до происходящего на войне.

И никто, похоже, не был удивлен внезапным появлением графини д’Орсе в Бедфорд-Хаус. Её отношения с Джеком не обсуждались, и Эвелин даже не знала, обмолвилась ли об этом Джулианна мужу или свекрови. Эвелин всё время чувствовала себя желанной гостьей. И как выяснилось, вдовствующая графиня действительно когда-то очень хорошо знала Анри.

Она говорила о нем с нежностью, сожалея, что не могла присутствовать на свадьбе, которую в мельчайших подробностях описала ей какая-то подруга, и была буквально убита горем, когда узнала о кончине Анри.

Доминик Педжет держался сдержаннее, хотя и в высшей степени вежливо, и к моменту окончания ужина Эвелин поняла, что хозяин и хозяйка дома безумно любят друг друга. И дело тут было не только во взглядах и улыбках, которыми они обменивались. Супруги сосуществовали с абсолютной гармонией и легкостью, с такой непринужденностью, словно у них были одно сердце, одна душа и один разум.

«Вне всякого сомнения, это — брак по любви», — подумала Эвелин, безмерно заинтригованная.

Она вздохнула, не желая выбираться из теплой постели. Будь она сейчас в Розелинде, её разбудила бы Эме, забравшись к ней в кровать. Резкая боль внезапно пронзила сердце. Как же Эвелин скучала по своей дочери! Нет, она не могла задерживаться в городе.

Но что, если Джек объявится в Бедфорд-Хаус? При этой мысли Эвелин мгновенно оцепенела. Будет ли у них возможность обсудить её письмо, удастся ли ей принести извинения, не насторожив и не встревожив при этом Джулианну? Им потребуется некоторое уединение, если Эвелин хочет добиться своего и убедить Джека помочь ей. Оставалось только надеяться, что Джулианна не написала Джеку, обвинив его в непристойном поведении и только подлив масла в огонь!

В дверь постучали. Эвелин быстро встала, надевая халат, и отправилась открывать. На пороге стояла горничная, державшая поднос с завтраком, а за её спиной маячила Джулианна Педжет.

— Доброе утро, — поприветствовала леди Педжет. — Вы спали довольно долго, и я представляю, как вы утомились накануне. Хорошо отдохнули?

Горничная поставила поднос на великолепный стол из розового дерева, а Эвелин улыбнулась.

— Должна признаться, я заснула сразу же, как только голова коснулась подушки. Сомневаюсь, что я хоть раз пошевелилась за ночь. Леди Педжет, прошу вас, входите, — пригласила Эвелин, гадая, что же понадобилось хозяйке дома.

Джулианна расплылась в улыбке:

— Можете называть меня Джулианной, если хотите, но тогда я буду называть вас Эвелин, так что предупреждаю заранее.

Эвелин улыбнулась в ответ, а Джулианна поблагодарила горничную и наполнила две чашки чаем.

— Кроме того, — продолжила она, — я ранняя пташка, и надеялась провести с вами некоторое время.

И леди Педжет протянула Эвелин чашку.

Эвелин приняла чай с некоторой опаской. Можно было не сомневаться, что вот-вот последует новый «допрос». Однако она сделала глоток и с наслаждением вздохнула — напиток оказался крепким и очень вкусным.

— Не знаю, как вас благодарить за оказанное гостеприимство.

— Не стоит благодарности, — ответила Джулианна, усаживаясь за стол. — Теперь, когда вы здесь, вам стоит провести в городе несколько дней. Я могу представить вас повсюду.

Сев напротив неё, Эвелин пояснила:

— Я действительно не могу задерживаться, хотя весьма признательна вам за приглашение. Это был трудный месяц, Анри умер совсем недавно. Я скучаю по Эме и переживаю, что оставила её одну.

— Представить себе не могу, что вы испытываете, — отозвалась Джулианна. — Я так люблю Доминика! Я бы не пережила, если бы он умер!

Взглянув в её серые глаза, Эвелин подумала о том, что свыклась со смертью Анри. Но у них с мужем были иные отношения, не такие, которые, судя по всему, связывали Джулианну и её супруга. В противном случае Эвелин никогда не допустила бы поцелуя Джека Грейстоуна, никогда не позволила бы себе наслаждаться прикосновением его губ.

— Анри был хорошим мужем — он был моим другом, — объяснила она. — Но теперь я должна думать о дочери и её будущем.

— Вы — очень сильная женщина. Было время, когда я боялась, что никогда больше не увижу Доминика. Он находился во Франции во время первого Вандейского мятежа. Но, слава богу, он вернулся домой.

Эвелин оживилась, понимая, что некоторые из дошедших до неё сплетен, очевидно, соответствовали действительности. И Эвелин никак не могла понять, почему решила довериться Джулианне, но удержаться не смогла.

— Анри был замечательным человеком, и мне посчастливилось стать его женой. Но он болел последние несколько лет, ещё до того, как мы покинули Францию. — Эвелин замялась. — Он был намного старше меня. В этом году, в июле, ему исполнилось бы пятьдесят. С осени я знала, что он умирает. Так что это не стало неожиданностью.

Глаза Джулианны сочувственно распахнулись.

— Мне очень жаль. Но вы уже немного упоминали об этом, вчера. Каким трудным, должно быть, оказался прошедший год!

Эвелин кивнула:

— Ну вот, теперь я начала вам плакаться.

— Вы не плачетесь, и, судя по всему, вы очень любили своего мужа.

— Когда мы познакомились, я была бедной сиротой. Меня растили тетя и дядя — и занимались этим с некоторой неохотой. В будущем меня не ждало ничего хорошего, мне не на что было надеяться: у меня не было никакого приданого. Анри вместе со своим именем дал мне все самые блестящие возможности. Мне очень повезло, а потом он подарил мне Эме.

— Он любил вас, — сказала Джулианна, и это был не вопрос. — Думаю, он очень сильно вас любил.

Эвелин снова кивнула.

— Да, он самозабвенно меня любил.

— Я сопереживаю вашей потере, но вы молоды, и у вас есть дочь, о которой нужно заботиться, как вы и сказали. — Джулианна улыбнулась, но её взгляд оставался испытующим. — В следующий раз, когда вы соберетесь в Лондон, вам стоит взять её с собой. Она сможет познакомиться с Жаклин, моей дочерью, и, возможно, к моменту вашего возвращения у моей сестры уже появится ребенок. Она должна разрешиться от бремени в мае.

Эвелин улыбнулась и сделала глоток чая, поймав себя на том, что ей нравится Джулианна Педжет, — она казалась по-настоящему доброй женщиной. Как было бы замечательно взять с собой Эме в следующий свой визит в Лондон! Но тут образ Джека Грейстоуна настойчиво вторгся в сознание. Грейстоун должен согласиться помочь ей, в противном случае Эвелин не сможет позаботиться о дочери, не говоря уже о том, чтобы предпринять ещё одну дорогостоящую поездку в столицу.

— Какое волнующее событие для вашей сестры!

— Она хочет познакомиться с вами, — сказала Джулианна. — Вчера я отправила ей записку.

Эвелин тут же встревожилась.

Джулианна поставила чашку на стол.

— Моя дорогая, надеюсь, мы подружимся. Вы кажетесь такой обеспокоенной. Вам понравится Амелия, я уверена.

— Вы снова так добры ко мне, — заметила Эвелин, не желая возобновлять вчерашний спор. — И всё же вам известно, что у меня произошло колоссальное недоразумение с вашим братом.

— Полагаю, совсем скоро оно благополучно разрешится. Вчера я отправила ваше письмо с посыльным, Эвелин. Джек должен получить его сегодня вечером — если он, конечно, дома.

Сердце чуть не взорвалось в груди у Эвелин. Она рассеянно взяла ненужный кусок сахара и положила его в чай. Размешивая сахар, она как можно небрежнее бросила:

— Я слышала, он живет на острове.

— Да, именно так.

Эвелин положила ложку на стол.

— А если его нет дома?

— Тогда, полагаю, он получит ваше письмо в течение следующих нескольких дней, ведь он не может оставаться в море бесконечно долго. — Джулианна встала. — Он редко уходит в плавание больше чем на неделю.

Эвелин пристально взглянула на неё:

— Вы ещё добрее, чем показались мне вчера.

— Вчера я не была такой уж доброй. Я вела себя довольно грубо. Однако это всё в прошлом, и я действительно надеюсь, что теперь мы с вами станем настоящими друзьями.

— Благодарю вас, — с усилием произнесла Эвелин. Джулианна казалась совершенно искренней. И неужели имело такое значение, почему она была так добра? Главное, Джек не сегодня завтра получит письмо. — Я тоже на это надеюсь.

— Вам нужно одеться, Эвелин. Амелия присоединится к нам за ланчем. Вы будете от неё в восторге. Но должна предупредить: она с не меньшим любопытством, чем я, захочет узнать о причинах вашего интереса к Джеку.

Эвелин выпрямилась. Джулианна по-прежнему улыбалась, только вот чересчур безмятежно, чересчур понимающе.

— Но я уже объяснила… — начала было Эвелин.

— Конечно, объяснили. Но чем больше я думаю об этом, тем больше уверяюсь в том, что вы, должно быть, произвели на моего брата неизгладимое впечатление.

Джулианна направилась к двери, многозначительно улыбаясь, словно зная какую-то тайну. На пороге она помедлила.

— Зная Джека, я ничуть не сомневаюсь, что он очень скоро даст вам о себе знать.

Эвелин остолбенела, а Джулианна снова одарила её улыбкой и вышла.

Глава 6

Эвелин аккуратно сложила свое нижнее белье и убрала его в саквояж, стоящий открытым на кровати. Она положила туда и ночную рубашку с халатом, ощущая странное нежелание уезжать из Бедфорд-Хаус. Она так наслаждалась пребыванием в Лондоне и успела привязаться к Джулианне и Амелии! Все три дня в столице пролетели весело и беззаботно. Эвелин бывала на чайных вечерах и ланчах, прогуливалась в Гайд-парке среди других леди и разглядывала витрины поражающих дороговизной магазинов на Оксфорд-стрит. Она насладилась ещё одним великолепным ужином в Бедфорд-Хаус, на сей раз — с присоединившимися к их компании Амелией и её мужем Сент-Джастом, а ещё побывала в опере с Джулианной и её супругом. Но Эвелин сильно скучала по Эме. Пришло время возвращаться домой.

И от Джека не было ни слова.

Джулианна оказалась права. Амелия действительно проявляла жгучее любопытство в том, что касалось их отношений, — и задавала слишком много вопросов. Эта маленькая, серьезная и деятельная женщина, казалось, была не меньше своей сестры рада тому, что Эвелин хотела прибегнуть к услугам Джека в качестве контрабандиста. Эвелин никак не могла уразуметь это.

К настоящему времени Джек наверняка получил её письмо. Неужели решил его проигнорировать? Да и получил ли он, в конечном счете, это послание? Сегодня утром Джулианна заметила, что время от времени брата серьезно задерживают дела. Эвелин почувствовала, что она немного беспокоилась о нем. В конце концов, за голову Джека была назначена награда.

Сердце екнуло, словно она, Эвелин, тоже беспокоилась о нем.

Разумеется, существовали и другие варианты. Джек мог проигнорировать письмо Эвелин, как бы она ни желала принести свои извинения, как бы ни пыталась снискать его расположение.

Эвелин боялась, что именно это и произошло. Джулианна по-прежнему была уверена, что Джек допустил неуместные заигрывания, которые и стали причиной их ссоры. У Эвелин не было ни малейшего желания рассказывать, что же произошло на самом деле, даже несмотря на то, что ей требовалось кому-то довериться. Но Джек мог быть так категорично настроен против Эвелин, особенно если бы в дело вмешалась его сестра, что наверняка напрямую отклонил бы все извинения.

Эвелин совсем пала духом. Если Джек собирался проигнорировать её, так тому и быть — больше она уже ничего не сможет сделать.

Она уже закрывала саквояж, когда в дверь постучали. Не сомневаясь, что это горничная принесла ей что-нибудь перекусить перед долгим путешествием домой в Корнуолл, Эвелин поспешила к двери.

На пороге стоял Джек Грейстоун.

— Здравствуйте, графиня.

Потрясенная, Эвелин остолбенела.

Пристальный взгляд его серых глаз обжигал. И не успела Эвелин выдохнуть, не успела она даже осознать, что Грейстоун стоит у её двери, как он еле заметно улыбнулся и прошел мимо неё в спальню. Эвелин подскочила, всё ещё вне себя от шока. Снова улыбнувшись, он захлопнул за собой дверь.

— А вы определенно весьма настойчивы, графиня, — заметил Грейстоун. — Я никак не могу решить, по душе мне подобное упрямство или нет.

Встретившись с ним взглядом, Эвелин задохнулась от волнения. И её сердце, вне всяких доводов разума, восторженно затрепетало. Он приехал в Лондон. Означает ли это, что он прочитал её письмо, что её извинения приняты? Что они могут забыть об их прошлой стычке и начать всё заново?

Надо же, а она и забыла, каким притягательным был Грейстоун! Стоило бросить на него долгий внимательный взгляд, как её пульс тут же участился. Похоже, капитан только что сошел со своего судна.

Эвелин даже улавливала терпкий соленый запах моря, исходивший от его одежды. За расстегнутым кителем виднелись заткнутый за пояс кинжал и висевший на плечевом ремне пистолет, болтавшийся у бедра, — Грейстоун вряд ли расхаживал по городу со всем этим оружием. Один его вид заставил Эвелин трепетать. Волосы Джека выбились из косы, а подбородок покрывала небольшая щетина, более темного оттенка, чем его золотистые волосы. Это лишь придавало его облику опасности и дерзости. Из-под распахнутой на шее батистовой рубашки виднелся золотой крест, усыпанный рубинами. Бриджи обтягивали мощные бедра. На ботфортах и железных шпорах виднелась грязь.

— Вы меня напугали, — с трудом произнесла Эвелин. Он медленно улыбнулся ей:

— Но вы ведь ждали, что я примчусь вам на помощь? Стиснув руки, Эвелин облокотилась о дверь спальни.

— Я молилась, чтобы вы ответили на мое письмо! И даже предположить не могла, каким будет этот ответ.

— Что ж, ваши молитвы были услышаны.

Его взгляд не дрогнул ни на мгновение, и Эвелин вдруг осознала, что не хочет отводить глаза. Она и правда забыла, каким опасно привлекательным и в высшей степени мужественным был Грейстоун, какой хрупкой и беззащитной ощущала она себя рядом с ним и какой необычайно женственной, он заставлял её, себя чувствовать. А ещё Эвелин только что вспомнила свое неудержимое и рискованное желание броситься в его объятия.

Она сглотнула вставший в горле комок.

— Я не ожидала, что вы приедете в Лондон, — прошептала она. Джулианна думала, что вы дадите о себе знать, но я не придала этому значения. Простите, я ещё немного в шоке.

— Тогда мы квиты, потому что я тоже ощутил нечто вроде шока, когда узнал, что вы в Бедфорд-Хаус, у Джулианны.

Эвелин задрожала, гадая, в чём же причина его насмешливого тона, Грейстоун явно подчеркнул, что она вот так запросто называла его сестру по имени.

А потом Эвелин вдруг осознала ещё один факт: Джек находился в её спальне. Они остались наедине за закрытыми дверями.

— Мистер Грейстоун, нам стоит пойти вниз. Мы не можем разговаривать здесь.

Он скривил рот и скользнул взглядом по её губам:

— Конечно же можем, графиня.

Эвелин в напряжении замерла на месте, тут же вспомнив об их пылком поцелуе и не сомневаясь, что он тоже помнит об этом.

— Я не могу принимать вас тут. — Сквозь объявшее Эвелин волнение прорезалась мысль о Джулианне, которая и без того с подозрением смотрела на их отношения.

— Почему нет? — Эта беседа, кажется, от души развлекала его. — Вы не возражали против того, чтобы принимать меня наедине в своей гостиной в полночный час. И тогда наше поведение было более достойным порицания.

Эвелин почувствовала, как вспыхнула до корней волос.

— Это была не полночь, — воскликнула она, глядя ему в глаза, и я на самом деле возражала! У меня не было выбора, ведь вы просто объявились там без предупреждения, совсем как сейчас.

— Я не пойду вниз.

Осознав истинный смысл его слов, Эвелин вздрогнула. Неужели вы боитесь ареста — в доме вашей собственной сестры? — вскричала она.

— Я не должен попадаться на глаза, даже здесь. Время от времени за этим домом следят. — Он подошел к окну и посмотрел на раскинувшийся внизу сад. Его движения были абсолютно спокойными, даже небрежными, словно и не грозила ему опасность. Грейстоун обернулся. — И хотя сегодня я не заметил никаких притаившихся солдат, у Джулианны и Педжета много слуг. У меня нет ни малейшего желания открыто приходить и уходить — я никому не доверяю.

Эвелин обхватила себя за плечи. Оставалось только надеяться, что она не входит в круг тех, кому Грейстоун не доверял, хотя иллюзий на этот счет у неё почти не осталось.

Надо же, он не мог свободно перемещаться даже по дому родной сестры! Эвелин вдруг стало его жалко. Как же он живет, зная, что за его голову назначили награду? В постоянном страхе быть обнаруженным — арестованным? Эвелин посмотрела ему в глаза, стараясь найти хоть какой-то признак уязвимости, но Грейстоун тут же отвел взгляд.

Если он и боялся быть обнаруженным, виду не показывал.

— Мне очень жаль, — прошептала она. И нисколько не покривила душой, хотя пришлось напомнить себе, что Грейстоун нарушал британскую блокаду и, следовательно, помогал врагам. Но он спас её семью. Эвелин никогда не смогла бы даже вскользь обвинить его хоть в чём-то.

Грейстоун вскинул бровь.

— Так вы ещё и сочувствуете мне, графиня? Мне казалось, что это у вас, а не у меня трагедия.

Эвелин прикусила губу, озадаченная его странным заявлением. Он что, смеялся над ней?

— Я сожалею, что вам приходится скрываться. Должно быть, очень трудно держаться вдали от своей семьи. Разве так плохо сочувствовать чужому тяжелому положению?

Его лицо превратилось в застывшую маску.

— Я не нуждаюсь в вашем сочувствии. И я не нахожусь в тяжелом положении. Предлагаю вам приберечь свое сострадание для кого-нибудь другого. Нам нужно обсудить важные вопросы.

Эвелин задрожала, ошеломленная жесткостью его взгляда. Теперь-то она понимала, что неверно оценила его настроение. Оно не было легкомысленным, отнюдь. Грейстоун был мрачным, сосредоточенным, а ещё опасался быть обнаруженным и арестованным.

Означает ли ваше присутствие здесь, что вы прочитали мое письмо… и решили принять мои извинения?

Его густые ресницы опустились.

— Это означает… — он помедлил, взглянув сквозь них, — что вы находитесь в доме моей сестры.

Встревоженная, Эвелин смотрела на Грейстоуна во все глаза. Он был явно недоволен тем, что она приехала к Джулианне.

— Меня пригласили… — начала было оправдываться Эвелин.

Грейстоун перебил её.

— Я прочитал ваше письмо, — бросил он. — И прочитал письмо Джулианны.

Значит, Джулианна написала ему. Интересно, о чём же она поведала?

— Джулианна была очень любезна. Она пригласила меня остаться, когда я приехала, чтобы попросить её передать вам письмо.

Он посмотрел на неё испытующим взглядом.

— Я уже сказал вам, что меня не заинтересовало ваше предложение. Но вы всё же пишете мне письмо, чтобы привлечь мое внимание. А теперь я обнаруживаю вас у моей сестры в качестве желанной гостьи.

— Я молилась, чтобы вы не обвинили меня в том, что я использую вашу сестру в своих интересах! — совершенно искренне воскликнула Эвелин.

— Эти ваши мольбы остались без ответа, — резко ответил он. — А что ещё я должен был подумать?

— Разве вы не знаете свою собственную сестру, сэр? — воскликнула Эвелин. — Она очень сильная и умная женщина. Ею вряд ли можно манипулировать.

Грейстоун сделал шаг вперед, и Эвелин сжалась от страха.

— Да, я очень хорошо знаю свою сестру. Она безнадежно наивна. Свято верит в спасение каждой погибшей души. Несомненно, она верит и в спасение вашей.

— Моя душа не гибнет, — вымучила из себя Эвелин, вжавшись в стойку балдахина великолепной кровати. Грейстоун уже почти нависал над ней.

Он упер огромные кулаки в свои стройные бедра.

— Теперь-то я хорошо представляю вашу встречу с моей сестрой! Вы появились на её пороге со своим печальным рассказом о том, как оказались на грани нищеты.

Естественно, моя сестра предложила вам остановиться здесь. — Его серые глаза вспыхнули, но взгляд тут же скользнул к её губам.

«Он в ярости», — со страхом подумала Эвелин. Ему явно не понравилась эта её дружба с Джулианной!

— Я не ожидала, что она пригласит меня в свой дом.

— Что-то я в этом сомневаюсь!

— Для меня было экономнее остановиться здесь и ждать вашего ответа. — Эвелин метнула в него резким взглядом. — И она понятия не имеет, что я на грани нищеты.

— Это правда? — Его пальцы немного расслабились.

Эвелин вскинула руку, демонстрируя ему роскошное кольцо с огромным бриллиантом.

— Я приехала сюда только для того, чтобы попросить её вручить вам письмо, и, полагаю, я не должна была выдавать своего истинного бедственного положения. Как видите, я надела свою самую лучшую одежду и свое единственное кольцо с бриллиантом.

Грейстоун пристально посмотрел на неё и, помолчав, тихо сказал:

— Другой мужчина мог подумать, что за ним охотятся, графиня, или преследуют, добиваясь его расположения, причем довольно дерзко.

Эвелин покраснела:

— Если вы считаете, что я преследую вас по личным причинам, то вы сильно ошибаетесь.

Да неужели? Может быть, вы просто не смогли забыть тот обжигающе-страстный поцелуй?

Она почувствовала, как вспыхнула до корней волос, щеки лихорадочно горели.

Разве мы целовались? — с усилием произнесла она. — Ничего такого не помню!

Грейстоун рассмеялся:

— Вы чертовски хорошо помните, что мы целовались, графиня. Сомневаюсь, что вы могли это забыть! Но мне легче от мысли, что вы не преследуете меня по личным причинам. — Он, безусловно, глумился над ней.

Эвелин задрожала, от возмущения у неё перехватило горло.

— Я в трауре!

— Ну конечно же в трауре. — Он нагло рассматривал её.

Эвелин думала только о том, как бы ей перестать краснеть! Тем вечером в гостиной она не вела себя как погруженная в траур вдова, и они оба знали это.

— А теперь скажите мне, что вы ей наговорили? Как вам удалось убедить мою сестру помочь вам?

Эвелин отчаянно боролась с собой, силясь обрести самообладание. Ей потребовалось некоторое время, чтобы собраться с мыслями и вернуться к теме Джулианны.

— Я сказала ей, что в своем письме приношу вам извинения. Я объяснила, как познакомилась с вами, и сказала ей, что между нами возникло недоразумение, которое мне хотелось бы разрешить.

Грейстоун по-прежнему дерзко смотрел на неё.

— А между нами возникло недоразумение? — скривил он рот.

Черт возьми, она не сомневалась, что Грейстоун имел в виду тот злосчастный поцелуй!

— Мне так показалось, — ответила Эвелин, вскинув подбородок. — Я объяснила, что мне потребовалось нанять контрабандиста, и, поскольку вы помогли мне бежать из Франции четыре года назад, я хотела обратиться к вам. Она очень интересовалась моими усиленными попытками добиться вашей помощи. Она задала мне множество вопросов. Я пришла в замешательство, когда она, в конечном счете, пригласила меня остановиться здесь.

— Пришли в замешательство или в восторг?

— Я была рада остановиться здесь из соображений экономии, что, как мне кажется, вы должны понимать. Мы с вашей сестрой сблизились. Искренне, по-настоящему подружились.

— Мне очень не нравится, что вы втягиваете мою сестру в свои дела, — резко бросил он, немного подавшись в сторону.

Воспользовавшись моментом, Эвелин проскользнула мимо него и кинулась от стойки балдахина к окну. Там, у кровати, она чувствовала себя будто в ловушке, впрочем, теперь оказалась в ловушке у окна.

Обернувшись, Грейстоун впился в неё взглядом.

— Я был ошарашен, получив ваше письмо, но ещё больше ошарашило меня письмо Джулианны. — Он невесело хмыкнул. — Меня привела в неописуемое изумление уверенность моей сестры в том, что я дурно поступил с вами!

Эвелин испуганно съежилась.

— Она что, написала вам это? — осторожно спросила она. Грейстоун медленно улыбнулся и направился к ней. Чуть не задохнувшись, Эвелин вжалась в подоконник.

— Думаю, вам прекрасно известно, что она написала.

— Она догадалась о том, что произошло! Хотя я несколько раз говорила ей, что вы не позволяли себе никаких неподобающих заигрываний, — поспешила заверить Эвелин. — Я защищала вас! Твердила, что вы не должны передо мной извиняться!

Его глаза расширились от изумления. Слишком поздно Эвелин осознала, что Джулианна не делилась с Джеком своим предположением, не настаивала на том, что это он должен извиняться перед Эвелин.

— Так она думает, что я с вами заигрывал? — вспыхнул он. — Ну конечно, она так думает! А вы — трагическая героиня всей этой истории. В то время как я — злодей!

Эвелин напряженно замерла на месте.

— Я говорила ей не один раз, что вы вели себя как истинный джентльмен!

Он засмеялся:

— И что же, она поверила вам?

— Нет.

Он подошел ближе и склонился над ней. Эвелин застыла. Он снова взглянул на её губы и на сей раз уже не отвел взгляд. Её сердце оглушительно забилось. Неужели он собирался поцеловать её? Прямо сейчас?

Но Грейстоун резко отпрянул.

— Отдаю вам должное, вы отважны, у вас достанет храбрости для дюжины мужчин.

Эвелин покачала головой:

— Я вовсе не такая храбрая.

Он с жаром возразил:

— Я в это не верю.

— Я боюсь… я боюсь будущего и того, что оно готовит Эме.

Грейстоун в упор посмотрел на неё:

— Разумеется, вы боитесь. — Он отошел от Эвелин и принялся неспешно расхаживать по комнате. — Теперь моя сестра — ваша ярая защитница. Она считает, что, как человек чести, я должен мчаться вам на помощь.

Эвелин боялась пошевелиться, хотя подоконник уже впился ей в бедро.

— Я не знаю, почему она так хочет, чтобы вы помогли мне, — честно сказала она. — Я не пыталась склонить её на свою сторону.

— В самом деле?

— Её заинтриговали наши отношения.

Его серебристые глаза пронзили Эвелин.

— Естественно, заинтриговали. Джулианна романтична с головы до ног.

«Что же, спрашивается, это означает? — гадала Эвелин, наблюдая за ним. — Какое отношение ко всему этому имеет романтичная натура Джулианны?»

Грейстоун вдруг остановился.

— А вам когда-либо приходило в голову принять «нет» в качестве ответа?

Их взгляды встретились. Грейстоун оставался серьезным, и Эвелин поняла, что должна объясниться честно.

— Наша встреча была такой ужасной, что поначалу я хотела лишь одного — забыть её. Я попыталась найти другого контрабандиста.

Теперь его взор стал безжалостным.

— Должен признаться, до сих пор ещё ни одна женщина не описывала мои объятия как «ужасные».

Эвелин сглотнула комок в горле.

— У меня не было иного выбора, кроме как обратиться к вам, — с трудом произнесла она, и её сердце екнуло. — Знаю, вы не помните событий четырехлетней давности, но вы действительно спасли мою жизнь и жизнь моих близких. Я доверяю вам, мистер Грейстоун. Я доверяю вам, как никому другому.

Лицо Джека застыло, превратившись в твердую маску, и он отвел взгляд.

— Мне очень не понравилось ваше письмо. Это была продуманная попытка зазвать меня в Розелинд, чтобы я мог попасть под действие ваших чар и согласился выполнить вашу просьбу.

Задрожав, Эвелин нерешительно заметила:

— Я тоже не уверена, что мне нравится подобный сценарий.

Грейстоун поднял взгляд, и она заметила, как сверкали его глаза.

— Значит, вы признаете, что это была ещё одна окольная попытка заставить меня беспрекословно подчиниться вам? Втянуть меня в решение своей проблемы?

Она прикусила губу.

— Да. Но, по правде говоря, я просто хочу помириться. Хочу начать всё заново! И — да, мне всё ещё требуется ваша помощь! — вскричала она.

Его взор не дрогнул ни на мгновение. Грейстоун смотрел на неё дерзко и проницательно.

Я пришел сюда, чтобы принять ваши извинения, графиня. Сказать по правде, у меня нет другого выбора. Эвелин остолбенела.

— У меня, может быть, довольно скандальная, дурная репутация, но это не совсем соответствует действительности. Я человек чести. И честь требует от меня принять подобные извинения, даже если они неискренни.

Вне себя от волнения, Эвелин судорожно вздохнула.

— Но я всегда буду у вас в долгу.

Повисла тишина — мертвая, тяжелая. Эвелин спрашивала себя, не собирается ли Джек преодолеть разделявшее их короткое расстояние и заключить её в свои объятия, несмотря на все их разногласия.

Но Грейстоун не двигался. Эвелин облизнула губы, повернулась и распахнула окно. Потом подняла воротник платья. Полная нелепой досады, она невидящим взором смотрела на раскинувшийся внизу сад. Понятно, что она всё ещё жаждала прикосновений Джека.

— Если я не буду бороться за будущее своей дочери с предельной решимостью, тогда кто станет это делать?

Грейстоун ничего не ответил. Она не поворачивалась, но спиной чувствовала его взгляд.

И тут в дверь постучали.

— Эвелин? — позвала Джулианна.

Эвелин отскочила от окна, а Джек резко повернулся к двери.

— Отделайтесь от неё.

Он отошел к дальней стороне гардероба, стоящего у стены, — это место не просматривалось от двери.

Эвелин вновь обрела способность дышать, но резко, прерывисто. Она только сейчас осознала, что всё это время стояла затаив дыхание.

Она придала лицу любезное выражение, не переставая задаваться вопросом, почему Джек не хочет, чтобы сестра узнала о его присутствии.

— Иду! — живо отозвалась Эвелин.

Она бросилась к двери, отперла и распахнула её. Стоявшая на пороге Джулианна с любопытством воззрилась на свою гостью.

— Должно быть, я заперла дверь по ошибке, — поспешила объяснить Эвелин, смахнув с виска струйку пота.

— Как странно. — Джулианна вошла в комнату и протянула Эвелин шаль. — Ты оставила это внизу.

И тут Джулианна быстро окинула взглядом спальню, словно рассчитывала застать здесь кого-то ещё.

— Спасибо, — ответила Эвелин. Со своего нынешнего места она не могла видеть Джека, но, если бы подошла к кровати, наверняка заметила бы его. — Я заканчиваю собирать вещи. — Она заставила себя улыбнуться и продолжила: — Наверное, мы успеем выпить чаю перед моим отъездом. Я почти собралась.

Джулианна скептически взглянула на неё, заметив:

— Мне кажется, я слышала голоса.

Эвелин старательно делала невинные глаза. Джулианна подошла к кровати и уселась на краешек.

— Мне бы хотелось, чтобы ты задержалась чуть подольше, — сказала она, а потом вдруг посмотрела на гардероб — и увидела Джека.

Джулианна подскочила. Эвелин, покраснев, захлопнула дверь спальни.

— Привет. — Джек подошел к сестре и обнял её. Прижимая к себе Джулианну, он взглянул поверх её плеч на Эвелин.

Стиснув брата в ответных объятиях, Джулианна пристально посмотрела на него, а потом перевела взор на Эвелин.

— Похоже, я помешала?

— Ты никогда не можешь помешать, — улыбнулся Джек.

— Ты не помешала, — быстро поддакнула Эвелин. Джулианна улыбнулась им.

— Ты соблазняешь Эвелин, пока она гостит у меня? — спросила она Джека. — Одного раза тебе показалось недостаточно?

Эвелин вздрогнула, но Джека вся эта ситуация, похоже, от души развлекала.

— Как ты можешь предполагать такое?

Эвелин почувствовала, что покраснела как рак.

— Джулианна, прости. Он просто появился здесь, и, поскольку для него небезопасно показываться на публике, мы решили поговорить в этой комнате.

— Кажется, я понимаю, — с некоторым самодовольством улыбнулась Джулианна и снова обратилась к брату:

— И я могу предположить такое, потому что прекрасно тебя знаю.

Но попытаюсь напомнить, Джек, что Эвелин — вдова и она — в трауре. Кроме того, она — леди. Надеюсь, ты будешь вести себя надлежащим образом, по крайней мере в данный момент.

— Значит, теперь я должен вести себя надлежащим образом — и вдобавок рисковать ради неё своей жизнью? — добродушно поддразнил сестру Джек.

— Да, если обобщить, именно этого я и хочу, — весело подтвердила Джулианна.

Сердце Эвелин екнуло. Интересно, не ослышалась ли она? Неужели Джек в конце концов решил ей помочь? Он должен был как-то дать знать о своих намерениях!

Глаза Джека метнулись в сторону Эвелин, и, ненадолго встретившись с ней взглядом, он обернулся к Джулианне:

— Ты всё ещё не можешь не принять у себя в доме каждого обездоленного? Разве ты ещё не выучила этот урок? — Его тон был полон нежности. — Все так же должна бороться с любой несправедливостью? Помогать жертве каждой трагедии? У графини много воздыхателей, Джулианна, которые вполне могут геройствовать ради неё.

— Я принимаю у себя тех, кого пожелаю, — игриво ответила сестра. — И разумеется, я продолжу бороться с несправедливостью! Как я понимаю, вы двое наладили отношения? И ты собираешься помочь ей вывезти эти ценности из Франции?

Джулианна произнесла это так, будто вовсе не спрашивала, а утверждала.

Эвелин застыла, когда Джек медленно перевел на неё взгляд. Ничего они не наладили, ни к чему так и не пришли.

В глазах Джека мелькнула непреклонная решимость.

— Да, думаю, я помогу ей.

Эвелин не верила своим ушам. Она просто потеряла дар речи.

Не успела Эвелин ответить, как Джулианна взяла брата за руку и поцеловала его в щеку.

— Я знала, что ты передумаешь! Знала, что не сможешь очень долго ей отказывать! — Джулианна подмигнула Эвелин.

Джек не улыбнулся в ответ:

— Ты не могла бы дать нам минутку поговорить наедине, пожалуйста? И поскольку я не могу задерживаться, я быстро переговорю с тобой перед отъездом.

Веселость Джулианны как рукой сняло. Она крепко обняла его.

— Я так скучаю по тебе, Джек… Как же я ненавижу все эти твои тайны и необходимость скрываться! — посетовала Джулианна и поспешила прочь из комнаты.

Эвелин облизнула губы:

— Вы всё-таки собираетесь мне помочь?

— Да, я собираюсь вам помочь.

Она почувствовала, как подогнулись колени. Грейстоун потянулся вперед и вдруг сжал её за талию. Эвелин тут же прильнула к нему, оказавшись в его объятиях.

Какое-то мгновение Джек прижимал её к себе. Эвелин была потрясена напряжением, исходившим от его тела, и ответным трепетом своего тела.

— Сегодня вечером я отправляюсь в Роскоф. Обсудим детали, когда я вернусь, — отрывисто произнес Джек. — Через несколько дней я заеду в Розелинд.

Глаза Эвелин недоверчиво распахнулись. Подумать только: он собирался помочь ей — и через каких-то несколько дней он будет в Розелинде!

Я не отозвался бы на ваше письмо, если бы не планировал отправиться во Францию по вашему делу, — добавил он и резко выпустил её из кольца своих рук.

Эвелин не могла поверить в такой счастливый случай.

— Не знаю, как вас благодарить, — прошептала она.

Джек пристально взглянул на неё:

— Сильно сомневаюсь, что не знаете.

Глава 7

Эвелин задумчиво смотрела на бумаги, разложенные на письменном столе Анри. Она была дома вот уже три дня, вернувшись из столицы в довольно хорошем настроении, ведь Джек Грейстоун согласился отправиться ради неё во Францию.

Невероятно, но они, похоже, уладили все недоразумения.

Теперь Эвелин собиралась направить их отношения в осторожное, продуманное русло. И это означало, что она не должна думать о том, как расценивает её Грейстоун, или о том безудержном влечении, которое они испытывают всякий раз, когда оказываются в одной комнате. Значение имели исключительно финансовые проблемы, которые скоро должны были разрешиться, и возможность дать Эме то детство, которого она заслуживала.

Эвелин вздохнула. Груда бумаг на столе Анри оказалась счетами, которые следовало немедленно оплатить, и это ввергало Эвелин в состояние шока. Она не могла поверить, что столько долгов накопилось за последние несколько лет. Они задолжали местным торговцам за всё, начиная с продуктов и заканчивая керосином и дровами; но в куче бумаг обнаружились и счета, датированные ещё давними годами, за одежду и драгоценности, купленные в Лондоне, до того, как их семья осталась без средств к существованию! Эвелин знала, что может с грехом пополам оплатить текущие счета, но когда она поняла, сколько они потратили за все годы жизни в столице, ей стало дурно. Как они могли быть такими беспечными? Неужели Анри не понимал, что их средства в итоге иссякнут?

И Эвелин пожалела — увы, слишком поздно, — что в свое время не настояла на том, чтобы больше участвовать в жизни семьи и решать вопросы поважнее планирования меню и забот об Эме и Анри.

Но она не занималась ведением семейного бюджета, не имела об этом ни малейшего представления. Конечно, сейчас было гораздо проще обвинять Анри в их разорении, но Эвелин знала, что не должна упрекать его. Он привык жить на широкую ногу. Во всём стоило винить французскую революцию, а не покойного мужа. Он лишь хотел, чтобы Эвелин жила в шелках и бриллиантах. Именно это он когда-то ей и пообещал.

В маленький кабинет, улыбаясь, вошла Аделаида:

— Не хотите ли пообедать, миледи? Я приготовила очень вкусное рагу.

Голова Эвелин уже раскалывалась, тревога переполняла сердце. Ну когда же заедет Джек Грейстоун, чтобы они могли окончательно обговорить свои планы? Острое беспокойство пронзило душу. Джек сказал, что вернется в Розелинд в ближайшее время, и он ещё не знал, что Эвелин собирается отправиться во Францию вместе с ним. О, как же она надеялась избежать новой ссоры! Понятно, что ей следовало вести себя предельно осторожно, балансируя на грани фола.

Эвелин не хотела вспоминать о том, как оказалась, пусть даже на какое-то мгновение, в его объятиях, в спальне в Бедфорд-Хаус. Но всякий раз, когда она думала о Грейстоуне и предстоящем путешествии во Францию, на ум приходило именно это. Эвелин вздрогнула. Ей следовало гнать прочь свои чувства, приводившие в сильное замешательство, и свое страстное влечение, которое так озадачивало и только всё усложняло. Она должна была перестать думать об их памятном поцелуе и совсем недавнем разговоре. Но как можно было убедить саму себя, что она не предвкушает новую встречу с Грейстоуном? Нет, она ждала этой встречи с большим нетерпением и трепетом, словно была юной дебютанткой, словно Джек был её возлюбленным.

Эвелин встала из-за стола.

Мне кажется, я потеряла всякий аппетит, — уныло заметила она и разгладила складку на подоле своего лилового шелкового платья, отделанного черным шнуром. — У нас накопилось так много долгов, что я просто в отчаянии.

Эвелин подумала о том, что, наверное, стоит добиться прибыльной работы оловянного рудника, даже если удастся привезти золото из Франции.

— Вы почувствуете себя лучше, если поедите, — начала уговаривать Аделаида. И вдруг посмотрела мимо хозяйки, в окно за письменным столом.

Эвелин обернулась и увидела, что по подъездной аллее катится великолепная карета и вот уже тормозит перед домом. Сердце неистово затрепетало, но почти тут же Эвелин увидела, что у неё трое гостей, а не один. Не говоря уже о том, что Грейстоун ни за что не приехал бы среди бела дня и не стал бы стучать в её парадную дверь.

Острая боль снова пронзила Эвелин. Она видела, как Джек любил свою сестру. Ей явно не стоило жалеть этого контрабандиста. Грейстоун сам виноват в том, что за его голову назначили награду, ведь он нарушал режим британской блокады и вполне мог оказаться французским шпионом. Но Эвелин всё равно почему-то чувствовала к нему сострадание. Это казалось весьма непростым — быть джентльменом и преступником одновременно.

Когда Аделаида с восторгом заметила, что у них гости, и собралась приготовить чай, Эвелин подошла к окну. Выглянув, она увидела Тревельяна, сходившего с места кучера. Эвелин невольно расплылась в улыбке и поймала себя на том, что рада видеть старого друга. Она продолжала наблюдать за ним, стоя у окна.

Теперь, остановившись у упряжки лошадей, Тревельян казался особенно бравым и привлекательным. Он, бесспорно, был красивым мужчиной, высоким и мускулистым, и Эвелин пришелся по душе тот факт, что он не носит парик. Волосы Тревельяна были такими же темными, как у неё, — это был цвет ночи. Помимо прочего, в Треве сразу и безошибочно угадывался аристократ, и не только потому, что на нем столь великолепно сидели темный сюртук и светлые бриджи. Его буквально окружал флер утонченности и властности.

Жена Тревельяна умерла десять месяцев назад — он должен был вот-вот снять траур.

Эвелин заметила, что вместе с давним другом приехал её кузен. Выбравшись с заднего сиденья кареты, Джон помогал спускаться молодой женщине, которую Эвелин не знала.

— У нас есть что-нибудь, что можно подать с чаем? — с некоторой тревогой спросила она Аделаиду.

— Я могу сделать несколько маленьких бутербродов с огурцом, — предложила служанка. — Не беспокойтесь об этом, миледи. Никто не узнает, что в наших чуланах — шаром покати.

Но Эвелин, разумеется, беспокоилась — они должны были подать гостям закуски, словно в доме всё в порядке. Приличия необходимо было соблюсти.

— Какой красавец, — улыбнулась Аделаида, бросив на хозяйку многозначительный взгляд, а потом повернулась и помчалась на кухню.

Эвелин, естественно, не могла с этим не согласиться. Трев был не только красив, но и богат. Вероятно, он был самой выгодной партией их прихода. И Эвелин вдруг подумала о том, какое множество матерей плели интриги и строили хитрые планы, чтобы с успехом заинтересовать его своими дочерьми.

Эвелин быстро оглядела себя в огромном зеркале, стоявшем в углу кабинета. Она выглядела довольно хорошо: на щеках играл легкий румянец, глаза сияли. Оставалось только убрать несколько выбившихся из прически завитков в довольно простой и старомодный, низко уложенный пучок. С момента переезда в Бодмин-Мур у неё совершенно не находилось времени для моды и уж точно было не до того, чтобы сооружать изысканные прически из своих длинных волос. Повальным увлечением стали распущенные локоны, обрамляющие лицо, в сочетании с длинными прядями, спадающими ниже плеч. Конечно, можно было надеть парик, но ей парики не нравились. Эвелин вздохнула. Сейчас она напоминала бедную деревенскую мышь, но она ведь вдова в трауре.

И всё же Эвелин обрадовалась гостям, невзирая на то, что в доме осталось совсем мало чая. Она поспешила в холл.

Когда Эвелин вошла, Лоран уже проводил троих гостей в дом. Тревельян улыбнулся ей:

— Мы слышали, что ты вернулась из столицы, и решили нанести визит. Надеюсь, мы не помешали.

Его улыбка была такой заразительной… Эвелин выкинула из головы финансовые заботы и улыбнулась в ответ:

— Сомневаюсь, что ты когда-либо смог бы помешать. Здесь ты всегда желанный гость.

Она протянула Треву обе руки, и он расцеловал их. Но, когда Эвелин отстранилась, его взгляд посерьезнел, стал глубоким, испытующим, и она смутилась. Трев уже навещал Эвелин до её отъезда в Лондон, и они мило побеседовали за чаем. Тогда она гадала, чем же вызван его интерес. Она спрашивала себя об этом и теперь.

Джон нарушил неловкий момент, крепко сжав Эвелин в объятиях.

— Пожалуйста, познакомься с Матильдой, моей невестой. Я сгорал от нетерпения, до того хотел, чтобы вы встретились!

Эвелин улыбнулась красивой стройной блондинке.

— Я так за вас счастлива!

— Джон с таким восторгом отзывается о вас, графиня, — расплылась в ответной улыбке Матильда. Веснушки испещряли её крошечный носик. — Я тоже с большим нетерпением ждала встречи с вами. Если честно, я считала оставшиеся до нашего визита дни с тех пор, как вы вернулись из столицы!

Матильда определенно была не робкого десятка, а улыбалась она широко, искренне и заразительно. Невеста Джона сразу понравилась Эвелин.

— Почему бы нам не пройти в гостиную? Сейчас подадут чай.

Трев снова одарил её улыбкой:

— На самом деле мы приехали пригласить тебя на пикник. Наша карета битком набита жареными курами и пирогами с бараниной.

— Сейчас — середина марта! — запротестовала Эвелин. — На улице очень холодно.

Трев усмехнулся:

— О, не так уж и холодно — солнце светит так ярко! — и ни облачка на небе. Кроме того, у нас в карете есть меха.

Эвелин во все глаза смотрела на Трева, пытаясь уразуметь, с какой стати они решили провести пикник сейчас, когда весна ещё толком не вступила в свои права. Джон сделал шаг вперед.

— Возможно, ещё несколько рановато для пикника. Мы, естественно, не хотим, чтобы леди замерзли.

— Знаешь, а ты прав. О чем я вообще думал? Не могу мыслить здраво, когда дело касается тебя, Эвелин, — подмигнул ей Трев. — У меня есть идея получше. Устроим наш пикник прямо здесь, можем представить, что мы — у пруда, наблюдаем за плавающими утками.

Эвелин уставилась на него округлившимися от изумления глазами. Однажды, когда ей было пятнадцать, а ему — на два года больше, Трев пригласил её прогуляться к пруду, и они устроили там пикник. Помнится, тогда Эвелин переполняло волнение, она считала Трева самым красивым молодым человеком, которого ей доводилось видеть.

Люсиль сильно разозлилась, когда Трев привез её домой, и после отъезда кавалера Энид строго-настрого запретила Эвелин когда-либо снова принимать его в гостях.

Тревельян уже не улыбался. Эвелин чувствовала, что он так и не забыл тот день. Она же не вспоминала о пикнике долгие годы. И теперь, когда в памяти воскресло то свидание, чувствовала себя немного обескураженной.

— Хорошая идея, — согласился Джон. — Как ты думаешь, Матильда?

— Мне кажется, это в высшей степени разумно — устроить пикник в доме! — засмеялась Матильда.

— Лоран, любезный мой, вы не поможете мне принести сюда корзины? — спросил Джон.

Сердце Эвелин замерло, когда Трев вдруг опустил голову, спрятав глаза. Тут-то и стало понятно, что затеяли гости. Они знали, что Эвелин находится в сложном финансовом положении. И придумали удачное оправдание, использовали пикник как предлог, чтобы привезти ей домой хорошую еду.

Трев поднял взгляд. Эвелин попыталась улыбнуться, но была так тронута, что ей это не удалось, на глаза навернулись слезы. Ей следовало возразить — она должна была проявить гордость. Но вместо этого Эвелин просто с благодарностью кивнула. Прошли годы, но Трев по-прежнему оставался хорошим, верным другом.

И вдруг Эвелин осенило: он наверняка начнет добиваться её благосклонности, как только траур по Анри закончится. Она в напряжении застыла на месте. И тут же вспомнила о Джеке Грейстоуне.

— Думаю, это даже увлекательнее — устроить пикник в доме! — воскликнула Матильда. Она взяла Эвелин под руку. — Я видела, как в одной из корзин наши джентльмены припрятали шерри. Вы любите шерри? Моя мама говорит, что я слишком молода для такого напитка, но я обожаю его и собираюсь сегодня угоститься.

Эвелин силилась найти в себе остатки самообладания. Направившись с Матильдой в гостиную, она оглянулась на Трева. Он лениво улыбнулся ей.

Эвелин вдруг поймала себя на странных мыслях — и пришла в изумление. Неужели она сравнивала Трева с Джеком? Это было последнее, чем она хотела заниматься! Да и никакие сравнения не казались в данном случае справедливыми. Джек Грейстоун был контрабандистом — он был преступником. А Тревельян — состоятельным наследником баронства. И не было ровным счетом никаких оснований их сравнивать.

Кроме того, существовало одно важное обстоятельство. Она уже побывала в объятиях Джека, и не один раз, а дважды. Тревельян же знал, что она находится в трауре, и Эвелин понимала, что он будет почтительно относиться к этому статусу.

— Ты смотришь так, словно у меня вдруг выросли рога, — тихо сказал Тревельян.

Эвелин резко вернулась к реальности:

— Ты очень галантен, Трев.

Он медленно расплылся в улыбке:

— Что ж, я очень счастлив, если мне удалось снискать твое одобрение.

Эвелин не могла не улыбнуться в ответ на его замечание. Она напомнила себе, что, даже если Трев и вынашивает какие-то матримониальные планы, ему придется на время их отложить, так что сейчас ей не стоит волноваться по этому поводу.

— Пытаюсь вспомнить, всегда ли ты был таким очаровательным.

— Ты забыла? Я поражен, — со смехом поддразнил Трев.

— Неужели у тебя есть какие-то недостатки?

— О, я бы мог припомнить несколько, — усмехнулся он. — Так что, отправляемся на пикник, миледи?

Пока Лоран и Джон носили в дом плетеные корзины, Матильда рассказывала Эвелин о шедшей полным ходом подготовке к свадебной церемонии. Трев ненадолго вышел, чтобы принести клетчатое шерстяное одеяло, которое расстелил на полу. Джон разжигал камин до тех пор, пока огонь не загудел. Потом все взяли тарелки и принялись накладывать на них еду. По просьбе хозяйки Аделаида привела вниз Эме. Эвелин поспешила к дочери.

Глаза девочки широко распахнулись от изумления.

— Мама, что это такое?

У нас пикник, дорогая, прямо в доме, потому что устраивать такое мероприятие на улице слишком холодно. Эвелин взяла Эме за руку, не веря собственным глазам: корзины ломились от жареных кур, пирогов с бараниной, тарелок с фруктами и сыром, свежеиспеченного хлеба, красного и белого вина. В сущности, еды здесь хватило бы на то, чтобы кормить всю эту компанию несколько дней.

— Как поживаешь, Эме? — спросил Трев. Когда девочка покраснела в ответ, он улыбнулся Эвелин: — Она — вылитая ты.

Джон протянул Эме тарелку, до краев наполненную яствами, и Эвелин благодарно улыбнулась кузену.

Вскоре все уже сидели на полу, скрестив ноги, с бокалами вина и полными тарелками. Трев расположился справа от Эвелин, Эме — слева.

— Как прошла поездка в столицу? — с улыбкой спросил Трев.

Эвелин тут же решила, что ни в коем случае не станет ему лгать.

— Сказать по правде, я чудесно провела время. Я гостила у леди Педжет.

На его губах по-прежнему играла улыбка, но глаза вдруг посерьезнели.

— Понятно. Я предположил, что твоя поездка касалась каких-то финансовых дел. Не думал, что ты знакома с леди Педжет.

Эвелин прикусила губу.

— Я и не была с ней знакома. И всё-таки нанесла ей визит.

— Это меня нисколько не удивляет — ты ведь так решительна. — Трев по-прежнему улыбался, но его взгляд становился всё мрачнее. — Я ещё не виделся с Грейстоуном, Эвелин, так что не смог передать ему твою просьбу.

Она замялась. Сейчас ей уже не требовалось, чтобы Трев просил Джека о чём-то ради неё.

— Хотя я и против того, чтобы ты вела с ним какие-либо дела, и твои намерения меня по-прежнему беспокоят, я — твой друг, Эвелин, и лишь хочу помочь всем, чем только смогу.

Эвелин замерла, она очень боялась ненароком покраснеть. Только бы Трев не догадался о разгорающемся между ней и Джеком влечении!

— Я очень признательна тебе за беспокойство. И рада, что мы — снова друзья, по прошествии стольких лет.

Он пристально взглянул на неё.

— От души надеюсь, что ты говоришь искренне. Я и представить себе не мог, что наше общение возобновится, но, положа руку на сердце, я очень рад, что ты вернулась в Корнуолл.

— А мне очень жаль, что после такой долгой разлуки мы не встретились при других обстоятельствах.

— Конечно, мне тоже жаль, — серьезно подхватил Трев.

Эвелин поняла, что он подумал о смерти своей жены, точно так же, как она вспомнила о кончине Анри.

— Так тебе удалось пообщаться с Грейстоуном? — спросил Трев. — Или, быть может, он сам вышел с тобой на связь?

Неужели её щеки ярко вспыхнули?

— Да, мы пообщались. Мы разговаривали, кратко, скорее на ходу, в Бедфорд-Хаус.

Улыбка исчезла с его лица.

— И что же, вам удалось решить тот важный вопрос?

Трев внимательно на неё посмотрел.

Эвелин поставила на пол бокал вина.

— Мне хотелось бы довериться тебе, Трев, но лучше этого не делать.

— Что ж, я никогда не стал бы ничего выпытывать. Как я понимаю, вопрос не решился, — мрачно констатировал он.

— Почему ты так против того, чтобы я вела с ним дела? Большинство здешних мужчин и женщин такого высокого мнения о нем…

— И мне это прекрасно известно. — Трев сделал глоток вина. — Он — замечательный моряк, Эвелин, великолепный контрабандист и, возможно, умный шпион, работающий на одну или даже на две страны.

Эвелин вздрогнула, потрясенная его словами, а Трев продолжил:

— И сказать по правде, он — мой друг. Я знаю его столько же, сколько тебя. Но ты слишком красива, чтобы ускользнуть от его внимания, а он — дамский угодник, отъявленный ловелас.

Все-таки она покраснела! «Сестра Джека сказала в точности то же самое», — подумала Эвелин, осторожно отведя взгляд.

Как я понимаю, твой вопрос касается фритредерства.

Случайно знаю, что твой муж некоторое время участвовал в подобных делах, но это было давно. — Трев помедлил, не решаясь продолжить, и задумчиво поболтал красное вино в бокале. — Грейстоун, должно быть, рвется тебе помочь, — после долгой паузы произнес он. И это явно был вопрос.

Эвелин сделала глоток шерри. Ну что она могла ответить?

— Не хочу тебя обманывать. Мне требуются услуги контрабандиста, и Джек согласился мне помочь.

— Так теперь он для тебя просто «Джек»? Грейстоун добивался твоего расположения?

Эвелин вмиг вскочила, пролив немного шерри.

— Ты спрашиваешь ужасные вещи, — ошеломленно вымолвила она.

Тревельян тоже поднялся.

— Ты так взволнована… Ведь ты никогда не выходишь из себя. Мне кажется, это лишь подтверждает то, что хотя бы раз он позволил себе весьма неприличные заигрывания. Но, с другой стороны, разве он мог удержаться? — Голубые глаза Трева потемнели и стали почти синими.

Что это значило? И что ей следовало на это ответить? Эвелин не хотела лгать Тревельяну.

— Уже поздно, — выжала она из себя после затянувшейся паузы. — Эме давно пора ложиться спать. Ты меня извинишь?

Понимая, что Трев быстро догадается о незаконном характере дела или, ещё хуже, заподозрит её в интересе к Джеку, Эвелин позвала Эме, которая уже готова была заснуть прямо на полу.

— Пойдем-ка, дорогая, пожелаем нашим гостям спокойной ночи.

Но Тревельян схватил Эвелин за руку.

— Ты даже не отрицаешь это! — воскликнул он.

Эвелин снова прикусила губу.

— Я — взрослая женщина. И в состоянии справиться с одним-двумя проходимцами.

— Я не хочу, чтобы он грубо обращался с тобой, Эвелин, и не хочу, чтобы он причинил тебе боль.

Ты достаточно настрадалась. Если ты свяжешься с ним, он обязательно заставит тебя страдать!

Эвелин задрожала, почему-то встревожившись.

— Не скажу, что собираюсь связаться с ним, по крайней мере, не так, как ты думаешь.

Он пытливо взглянул на неё:

— А ты не помнишь, что когда-то мои чувства к тебе были более чем дружескими?

— Это было давным-давно, — тихо произнесла она.

— Да, с тех пор прошло много лет, сейчас мы оба старше, мудрее и абсолютно свободны. — Тревельян отпустил её руку и улыбнулся Эме: — Приятных снов, Эме.

Девочка зевнула:

— Спокойной ночи, милорд.

— Я скоро вернусь, — пообещала Эвелин.

Она вышла в коридор, держа дочь за руку, и почувствовала, как неудержимо колотится сердце. Эвелин почти не сомневалась, что Тревельян всё ещё был увлечен ею. И совершенно не знала, что делать. Ей не хотелось морочить голову давнему другу.

И опять она подумала о Джеке, а из гостиной доносились обрывки тихой беседы гостей. В холле появилась Аделаида и поспешила к ним:

— Позвольте мне уложить Эме, мадам, у вас ведь ещё гости.

Эвелин наклонилась и обняла дочь:

— Ты хорошо провела время?

Эме кивнула:

— Мама, это был самый лучший пикник на свете! Эвелин поцеловала её:

— Тогда спи крепко. Скоро мы обязательно устроим ещё один пикник.

Эвелин посмотрела вслед Аделаиде и своей дочери, удалявшимся в спальню. День прошел замечательно. Эвелин утешало осознание того, что у неё были близкие, которые о ней беспокоились, и верный друг в лице Тревельяна. Но она не знала, что делать с интересом, который Трев явно проявлял к ней, если это, разумеется, был интерес романтического свойства, как она подозревала.

А потом Эвелин напомнила себе, что ей предстоит год траура. Значит, ей не нужно принимать какие-то решения.

Она медленно спустилась вниз, направившись в гостиную. Там Эвелин увидела, что Джон уже собирал тарелки и блюда. Матильда складывала предназначенное для пикника одеяло.

Огонь ярко пылал в камине, несколько керосиновых ламп по-прежнему горели, и в комнате было светло.

— А где Трев? — спросила Эвелин.

— На улице, загружает карету, — ответил Джон.

Эвелин прошла в холл, прихватив по дороге шаль. Бросив взгляд в окно у входной двери, она споткнулась на ровном месте.

Уже смеркалось, но из окна вполне можно было рассмотреть происходящее на улице. Тревельян стоял у кареты вместе с Джеком Грейстоуном.

Он прислонился к дереву, затянувшись сигарой и глядя в ярко освещенную гостиную. Эвелин сидела там со своей дочерью, Джоном, его невестой и Эдом Тревельяном. Все смеялись, улыбались, о чём-то оживленно беседовали. Все были сыты и довольны. Это был длинный, приятный день — для всех, кроме него.

Он поймал себя на том, что пристально следит за Эвелин и Тревельяном. Он просто не мог оторвать глаз от них — от неё — весь прошедший час. Эти двое не только сидели рядом, но и вели задушевную беседу большую часть времени, что он шпионил за ними.

Тревельян тоже не мог оторвать от неё глаз.

Джек выругался — яростно, но тихо. Невероятно, но он почти ревновал.

И в тот самый момент, когда он это осознал, снова крепко затянулся сигарой, а потом бросил её на веранду, раздавив каблуком сапога. И почему это его должно заботить то, что происходит между его другом и Эвелин?

Когда-то Тревельян слыл большим проказником, но теперь он вдовец и наследник баронства. Эвелин вдова богача, оказавшаяся в нужде. Они идеально подходили друг другу.

Что же касается самого Джека, то он был настоящим ловеласом. Отъявленным негодяем, далеким от раскаяния распутником, а ещё контрабандистом и шпионом. У него не было времени на романы или серьезные отношения, как не было и привязанности к кому бы то ни было. И ему это нравилось. Море было его возлюбленной, занятие контрабандой и опасность — его жизнью.

Он лишь собирался помочь Эвелин вывезти это проклятое золото из Франции, потому что она была вдовой с маленькой дочерью, и её самым безответственным образом оставили почти без средств к существованию. Он собирался помочь ей, потому что поступить так, черт возьми, было бы правильно. А ещё она была слишком красива, чтобы отказать ей. Джеку только и оставалось, что вести себя чрезвычайно осторожно и не позволить себе почувствовать подлинный интерес к ней. Ему следовало проявлять исключительную сдержанность. И разумеется, ему стоило забыть те мгновения близости, что их связывали. Он не должен был поддаваться искушению, которое начинало терзать его, стоило оказаться с Эвелин наедине.

Приятный денек близился к завершению — солнце садилось, и теперь компании предстояло возвращаться домой в темноте. Эвелин вышла из гостиной, решив отвести дочь спать, или, по крайней мере, так показалось Джеку.

Он увидел, что и Тревельян вышел из комнаты. Его друг, естественно, ещё не уезжал. Он явно собирался поухаживать за Эвелин.

Джек двинулся вокруг веранды к фасаду дома. В этот самый момент на улицу вышел Тревельян, неся две плетеные корзины. Пока он размещал их в экипаже, Джек неспешно подошел к нему. Трев обернулся и увидел его. Друг явно удивился, но сразу взял себя в руки.

Джек улыбнулся, хотя понял, что его не слишком рады видеть.

— Хорошо провел пикник с леди д’Орсе?

Трев еле заметно улыбнулся.

— Привет, Джек. Он чуть-чуть передвинул корзины, удобнее расположив их на заднем сиденье, и отошел от кареты. — День прошел просто чудесно, но, судя по всему, ты это уже знаешь. Давно ты тут прячешься?

— Всего пару минут, — без тени смущения солгал Джек.

Трев скептически взглянул на него:

— Представить себе не могу, почему ты не присоединился к нам. В конце концов, мы с Джоном — твои друзья.

Наверное, ему действительно стоило присоединиться к этой небольшой компании. Семья Тревельяна столетиями финансировала местных контрабандистов. Барон несколько раз вкладывал деньги в операции Джека, причем на инвестиции не скупился. А сам Тревельян даже сопровождал Джека в нескольких рейсах — исключительно авантюры ради. Кроме того, время от времени Трев вел какие-то дела с Уорл оком, хотя Джек не знал никаких подробностей их общения. Девять месяцев назад он переправил Трева на Сен-Мало, оставив там для выполнения какой-то тайной, сулящей большие выгоды операции.

— Судя по всему, я прибыл сюда слишком поздно, чтобы присоединиться к вам, — с улыбкой ответил Джек.

— Похоже на то. — Трев облокотился о карету. — Ты решил навестить Эвелин?

Улыбка испарилась с лица Джека. Значит, они общались настолько близко, что называли друг друга по имени и явно были на «ты». Конечно же, а как иначе?

— Ну, я вряд ли приехал в гости к её слугам.

— Не могу представить, чтобы ваши общие с ней дела обернулись чем-то путным и достойным.

— В самом деле? — развеселился Джек. — Так теперь ты — её главный защитник?

— Я — её защитник, если ей это требуется.

— И она рассказала тебе, чего хочет?

Трев не занимался мореплаванием, но был способным, отважным человеком. Со своими связями он легко мог нанять контрабандиста, чтобы помочь Эвелин, если бы она, конечно, осмелилась обратиться к нему.

— Нет, не рассказала. Но, полагаю, она подумывает инвестировать средства в твои торговые операции. И, несмотря на то, что мне это очень не нравится, стоит учитывать, что муж оставил её на грани нищеты, а твои операции — беспроигрышный вариант.

Выходит, Эвелин не просила Тревельяна отправиться во Францию и привезти ей оттуда пресловутое состояние.

— Ты так и не ответил на мой вопрос. Ты хорошо провел день в обществе графини?

— Я удивлен, что ты вообще спрашиваешь об этом. Какой мужчина не был бы счастлив провести день в её компании?

— Помнится, когда-то мы с тобой вместе носились по этой деревне, примерно в то время, когда я стал капитаном своего первого судна. Мы безудержно пили и не пропускали ни одной юбки.

— Это было давным-давно.

— Ты без ума от неё?

Глаза Трева округлились.

— С чего это ты меня об этом спрашиваешь?

— Мы — друзья. Мне любопытно.

— Я знаю Эвелин многие годы. Сейчас она переживает сложные времена — я собираюсь сделать всё, что в моих силах, чтобы помочь ей преодолеть этот трудный период. В данный момент мы — друзья. И мы общаемся, наверстывая упущенное за годы разлуки.

Пока Джек постигал смысл сказанного, не без некоторого сомнения, Тревельян спросил:

— А как насчёт тебя? Добиваешься её внимания? Или всё-таки уважаешь тот факт, что она вдова, скорбящая по покойному мужу?

Не успел Джек сообразить, что лучше ответить, как услышал звук открывающейся входной двери и обернулся.

В дверном проеме стояла бледная Эвелин и зябко куталась в шаль. Джек взглянул графине в глаза, и его сердце гулко стукнуло.

Трев резко фыркнул.

— У тебя гость, — недовольно бросил он Эвелин, а потом вернулся к прерванному разговору: — И знаешь что, Джек? Что бы ты там себе ни придумал, тебе стоит изменить мнение.

Джек повернулся и уставился на друга:

— С каких это пор ты указываешь мне, что думать?

Не успел Тревельян ответить, как Эвелин поспешила вниз по ступеням крыльца.

— Здравствуйте, мистер Грейстоун, — торопливо поздоровалась она, с беспокойством переводя взгляд с одного гостя на другого.

— Неужели вы действительно собираетесь по-прежнему величать меня мистером Грейстоуном? — улыбаясь, спросил Джек. — Предпочитаю, чтобы вы называли меня Джеком.

Она прикусила губу и посмотрела на Тревельяна.

Джек тоже взглянул на друга, который, судя по выражению лица, был взвинчен до предела. Можно было не сомневаться: теперь Трев ни за что не захочет уйти.

— Для визита, конечно, поздновато, — смущенно заметила Эвелин. Её взгляд всё так же метался между ними. — Но нам действительно нужно кое-что обсудить. Не хотите ли войти в дом?

Джек выразительно посмотрел на Трева и бросил, небрежно поведя плечами:

— Поезжай осторожно. Ночью добираться трудно, — и направился вверх по лестнице.

Пока он поднимался, Эвелин спустилась вниз. Джек помедлил, понимая, что она хочет поговорить с Тревельяном. У него не было ни малейшего желания заходить сейчас в дом и оставлять их наедине. Поэтому он задержался наверху и увидел, как Тревельян берет руки Эвелин в свои. Но, как сильно Джек ни напрягал слух, пытаясь подслушать их беседу, не смог разобрать ни слова.

Лишь после того, как Трев учтиво поклонился, до Джека донеслось прощание Эвелин:

— Спокойной ночи.

Джеку оставалось только гадать, не назревал ли у этих двоих роман.

Спустя несколько минут Тревельян, Джон и Матильда уехали.

— Довольны своим пикником?

Они остались наедине в её гостиной, там, где совсем недавно проходил веселый комнатный пикник.

Эвелин почувствовала, как бешено колотится сердце, совсем как тогда, когда она только осознала, что Джек Грейстоун стоит у её двери. Но теперь они были совсем одни, и Эвелин остро ощущала это. Сейчас она не осмеливалась даже дышать.

— Вы выбрали весьма неожиданное время для визита, — медленно произнесла она, — пришли в довольно необычный час.

Джек улыбнулся:

— Это привычка — та самая, что спасает меня от виселицы.

Столь откровенное упоминание о его возможной участи заставило Эвелин испуганно съежиться.

— Что-то не так? — Джек медленно направился к Эвелин, буравя её взглядом. — Неужели вас так взволновала мысль о том, что я буду качаться в петле?

Разумеется, взволновала! — вскричала Эвелин, потрясенная нарисованной им картиной, которую Грейстоун, казалось, от души смаковал.

Он остановился совсем рядом.

— Вы не ответили на мой вопрос, но вам и не нужно этого делать. Я случайно бросил взгляд в ваше окно перед тем, как Тревельян вышел из дома. — Он сунул руки в карманы своей оливково-зеленой куртки.

Суетливо бросившись к камину, Эвелин схватила кочергу и помешала угли. «Если бы я ждала его, наверняка бы так не нервничала», — подумала она. Или она лгала самой себе? Присутствие Джека было таким впечатляющим, осязаемым… Он легко заполнял собой всё пространство, всецело поглощая его. Ни один мужчина никогда ещё не заставлял Эвелин так чутко реагировать на его близость.

Она застыла на месте с кочергой в руке, почувствовав, что Джек подошел к ней и теперь стоит за её спиной.

— У вас был славный день. — Его дыхание коснулось её шеи и щеки. — А я и не знал, что вы с Тревом — такие давние и близкие друзья.

Эвелин повернулась, с размаху ткнулась ему в грудь и тут же отскочила. Почему он так наступает на неё? Это насмешка? Определенно так и было.

— Нас кое-что связывает, — нервно объяснила она. — Мы знаем друг друга с детства. А вы давно с ним знакомы?

— С тех пор, как я был мальчишкой, — ответил он, продолжая улыбаться и безжалостно пронзать её взглядом. — Его семья активно участвовала в операциях контрабандистов, и так было столетиями.

— Тогда вы знаете, что он — хороший человек.

— Скоро он начнет за вами ухаживать.

Эвелин остолбенела.

— Простите, что вы сказали?

— Не притворяйтесь, будто не знаете, что он у вас на крючке.

Ах, как трудно было мыслить ясно, когда он так пристально смотрел на неё!

— Что-о-о? — потрясенно выдохнула Эвелин, а потом, осознав смысл его слов, заявила: — И ничуть он у меня не на крючке!

— Ну конечно же он на крючке. И вы знаете, что он без ума от вас. — Джек повернулся и принялся медленно расхаживать из угла в угол.

Эвелин стиснула руки. Почему они обсуждают её дружбу с Тревом?

— Я чувствую, что он питает ко мне некий интерес, — после долгой паузы признала она. — Надеюсь, дело всё-таки не в этом.

— А почему бы и нет? В конце концов, он ведь может снова вступить в брак. Точно так же, как и вы. Или вы не снизойдете до свадьбы с бароном, ведь именно этот титул перейдет к нему по наследству? — Джек уже не улыбался. Он прекратил мерить шагами гостиную и остановился прямо перед Эвелин.

— Я в трауре. И не собираюсь снова выходить замуж, у меня нет таких планов.

— Естественно, есть. Было бы странно — чрезвычайно странно, — если бы вы не строили такие планы.

Так вот о чём он думал! Что она планирует снова выйти замуж, ещё будучи в трауре? Неужели счел, что она увлечена Тревельяном? Эвелин была потрясена.

— Как я понимаю, он ещё не целовал вас?

У неё перехватило дыхание.

Он — джентльмен.

— Значит, я прав. — На его лице появилась и тут же исчезла улыбка.

Эвелин было трудно дышать.

— Почему вы спрашиваете меня о Тревельяне? Разве вы пришли не для того, чтобы обсудить поездку во Францию?

— Мне любопытно, — небрежно пожал плечами Грейстоун, — когда на моих глазах начинается флирт.

Эвелин знала, что не флиртовала, — она могла поклясться в этом. Но, с другой стороны, все леди флиртуют, и в подобном поведении не было ничего предосудительного.

— Он поступил галантно, приехав сюда вот так, используя приглашение на пикник как предлог, чтобы обеспечить нас едой, — объяснила Эвелин, добавив: — Они даже не забрали то, что осталось.

— Да, он, несомненно, герой, но он не отправляется во Францию ради вас.

Она прикусила губу.

— Нет. Во Францию ради меня он не отправляется.

Их взгляды встретились. Грейстоун снова улыбнулся:

— Мы можем окончательно утрясти все вопросы?

Подойдя к дивану, Эвелин села.

— Я боялась, что вы можете передумать.

Джек неторопливо прошагал к дивану и тоже уселся, но не на другой его конец, а в середине, почти вплотную к расположившейся в углу Эвелин. Вытянув свои длинные ноги в сапогах, он с безразличным видом откинулся на спинку дивана.

— Я дал вам слово, Эвелин.

Ее сердце неистово затрепетало. Куртка Джека распахнулась, демонстрируя широкую грудь и плоский живот под хлопковой рубашкой. Взгляд Эвелин скользнул по пистолету, висевшему у бедра Джека, и рукоятке кинжала, выглядывающей из куртки.

Эвелин резко отвела взгляд. Она разглядывала Джека непозволительно долго. И, что было ещё хуже, вспоминала их последнюю встречу — всю, до мельчайших деталей. То, как чувствовала его крепкое, мощное тело, когда он обнимал её. Разве она могла когда-либо забыть тот волнующий момент?

Муж обнимал её много-много раз. Но его объятия не были столь пылкими и незабываемыми.

— Я отправляюсь во Францию на восходе, — отрывисто бросил Джек.

— Вы отправляетесь во Францию уже завтра? — вскричала Эвелин. К ней мгновенно вернулся здравый смысл. Она собиралась поехать с Джеком, но не ожидала, что это произойдет так скоро.

— Да, именно так. Похоже, вас это… тревожит.

О да, её это очень тревожило, ведь Эвелин не желала сейчас, образно выражаясь, раскачивать эту лодку, нарушая хрупкое перемирие. Сказать по правде, у неё почти не осталось вещей, которые можно продать, так что чем раньше Грейстоун отправится во Францию, тем лучше.

— Я просто удивлена.

Ну как она могла обмолвиться, что собирается сопровождать его? Признаться, что боится: он не найдет золото без её помощи?

— А ещё я взволнована. Большинство моих драгоценностей пропало, — добавила она, подумав об Эде Уайте.

— Что именно вы имеете в виду?

Эвелин понимала, что слишком медлит с объяснениями.

— Если честно, я разговаривала с другим контрабандистом, ещё до того, как вы согласились мне помочь. Я пыталась договориться с Эдом Уайтом. — Её лицо исказилось гримасой. — Мягко говоря, встреча была не из приятных.

— Что-о-о? — воскликнул Джек, и его глаза округлились от ужаса. Он резко выпрямился.

Неужели его это взволновало?

— Когда вы мне отказали, я решила искать другого человека, — пояснила она.

— Не сомневаюсь, что вы именно так и поступили, — с вашим-то упрямством! Эвелин никак не могла понять, что же означает его бурная реакция. Мысли так и метались в голове. Это сильно отвлекало, причем в самый неподходящий момент, когда ей требовалось обдумать, как лучше обратиться к Джеку с ещё одной просьбой.

— Я думала, что мы с Уайтом договорились. И отдала ему свои сапфировые серьги и кольцо. Он ушел с драгоценностями, явно не собираясь возвращаться, и я, увы, поняла это слишком поздно.

Джек покачал головой.

— Он просто обокрал вас! — всё ещё не веря своим ушам, упрекнул он.

— Да, так и было, — подтвердила Эвелин. Неужели Грейстоуна это действительно заботило?

Советую вам держаться от Уайта подальше, — категорично бросил Джек. — Он лишен всякого понятия о чести и, мягко выражаясь, довольно груб.

— Что ж, этот горький урок я усвоила, задумчиво произнесла Эвелин.

Он с подозрением сощурился:

— И что же вы усвоили?

Она судорожно вздохнула и выложила:

— Я доверяю вам — и не доверяла Уайту.

Эвелин не ждала ответа Джека, и он действительно хранил молчание. Она вдруг задрожала, боясь спрашивать, может ли отправиться с ним во Францию. Грейстоун наверняка откажет ей в этой просьбе, Эвелин не сомневалась в этом. И теперь она гадала, осмелится ли на попытку пробраться к нему на борт украдкой, без его ведома.

— Где сейчас ваше судно?

Джек устремил на неё проницательный взгляд. Он переменил позу на диване, скрестив ноги.

— Вообще-то оно стоит в бухте, расположенной чуть ниже дома вашего дяди. Почему вы спрашиваете?

Значит, Джек может быть на борту через час, как и она сама. Фарадей-Холл располагался всего в часе езды от её дома.

— Я и не думала, что вы бросите якорь так близко.

— Я часто пользуюсь этой бухтой, — ответил он, снова садясь прямо и разгибая ноги. Его серые глаза пронизывали насквозь, во взгляде явственно читалось подозрение. — Мне нужны карты. Возьмите пергамент и чернила.

Эвелин понимала, что, хочешь не хочешь, а придется обсуждать с Джеком свое намерение поехать с ним, но именно сейчас не находила в себе смелости сделать это. Эвелин кивнула и отправилась в маленький кабинет, примыкающий к гостиной. У письменного стола она помедлила, пытаясь взять себя в руки. Если она не спросит Джека, сможет ли присоединиться к нему, у неё останется лишь один вариант действий: каким-то образом пробраться на корабль втайне от него.

Она подняла взгляд.

Джек стоял в дверях и казался спокойным, только его глаза горели теперь гораздо подозрительнее.

— Вы явно что-то замышляете, — тихо произнес он. — В чем дело, Эвелин?

Ее сердце гулко стукнуло от того, каким мягким был его тон и как ласково он произнес её имя.

— Ничего я не замышляю!

Джек направился к столу, где она уже подготовила пергамент, перо и чернильницу. Эвелин застыла в напряжении, но он лишь отодвинул для неё кресло Анри. Она села, снова подняв на Джека глаза.

Он стоял рядом, положив большую ладонь на стол рядом с пергаментной бумагой.

— Где именно расположен ваш дом?

Эвелин набрала в легкие побольше воздуха. Тень подозрения испарилась из его глаз. Теперь Джек был сосредоточенным и серьезным.

— Вы сможете добраться до окраины города? — Эвелин всё так же смотрела на него снизу вверх, повернув голову.

Он взглянул на неё.

— Конечно.

Эвелин повернулась к пергаменту, окунув перо в чернила.

— Быстрее всего будет пройти по главному бульвару к центру города и повернуть на юг, на улицу Лафайет. Она выведет вас из города. Если вы останетесь на этой дороге, дойдете до нескольких виноградников. У второго нужно свернуть направо, в маленький грязный переулок без указателя. Шато д’Орсе расположено на полмили вниз по дороге, оно окружено теми самыми виноградниками. — Описывая маршрут, Эвелин быстро набросала примитивную карту. Джек по-прежнему стоял сзади, слишком близко, не двигаясь с места, и это его присутствие то и дело отвлекало Эвелин. Она всё-таки закончила с картой и подняла взгляд.

— Последний раз вы были там четыре года назад, верно? - очень серьезно спросил Джек. Он не ждал её ответа и продолжил: — Виноградников, возможно, уже нет — наверняка сожжены дотла. На последней дороге мог появиться указатель. Мне нужен другой опознавательный знак.

«А ведь он прав», — с тревогой подумала Эвелин.

— Прямо перед последней дорогой, на северной стороне, есть разрушенная башня.

Джек потянулся к её руке, забрал перо и нарисовал крестик на том месте, где должна была располагаться башня.

— Так правильно?

— Да. — От его близкого присутствия Эвелин было трудно дышать.

Джек вложил перо ей в пальцы, и их руки соприкоснулись.

— В каком месте имения спрятаны ваши фамильные ценности?

Эвелин замялась, поскольку его большая ладонь всё ещё лежала поверх её руки. Облизнув пересохшие губы, она открыла ящик стола и вынула оттуда ключ. Потом наклонилась к самому основанию стола, туда, где находился потайной запертый ящик.

— Перед смертью Анри дал мне карту, которую начертил сам. — Эвелин отперла потайной ящик и, открыв его, вынула оттуда сложенную карту и отдала её Джеку. — Судя по всему, этот заштрихованный квадрат — дом. Позади, прямо за террасой, на которую выходит бальный зал, росли три огромных дуба. Они помечены кругами. Анри закопал большой сундук в центре, между ними, и это место помечено крестиком, как вы можете видеть.

Джек быстро изучил карту, потом положил её на стол перед Эвелин, рядом с другой, только что набросанной картой.

— Хорошо.

Подняв на Джека глаза, Эвелин спрашивала себя, ощущает ли он хотя бы половину того напряжения, которое чувствует она. Интересно, перехватывает ли у него дыхание от волнения, теряет ли он покой в её присутствии, позволяет ли себе недозволенные, непристойные мысли?

— Спрячьте под замок карту вашего мужа. А другую карту уничтожьте. — И Джек посмотрел ей прямо в глаза.

— Разве они вам не нужны? — изумилась Эвелин.

— Я их запомнил, — мягко ответил он.

Ее сердце оглушительно забилось, реагируя на внезапное изменение его тона и еле заметный блеск в глазах.

Эвелин даже не пошевелилась, чтобы выполнить его приказ. Теперь у Джека была вся информация, которая требовалась для поездки во Францию. И вероятно, он собирался пожелать ей спокойной ночи и удалиться.

И вдруг Эвелин поймала себя на мысли, что они ещё не обсудили плату за его услуги — ту самую «весьма неплохую долю». Видимо, поэтому Джек колебался, застыв на месте совсем рядом? Или, подобно Эвелин, всё-таки пытался понять, почему их так влечет друг к другу?

— Как я смогу вознаградить вас? — спросила она.

Взгляд Джека скользнул к её губам, а потом его густые ресницы резко опустились, спрятав серые глаза. И он пробормотал:

— Вам решать.

Эвелин снова судорожно вздохнула. Верно ли она истолковала этот взгляд? Что же он означает? Да неужели она сама этого не знала?

Эвелин уставилась на разложенные на столе карты невидящим взором, чувствуя, что утратила способность мыслить здраво. Джек потянулся вперед и взял карту, которую Эвелин только что набросала, причем на сей раз его рука смело коснулась её ладони. Эвелин повернула голову к Джеку и увидела, как он, не сводя с неё пристального взора, разорвал пергамент.

Очень осторожно, тщательно подбирая слова, она спросила:

— А как же насчёт аванса, на котором вы настаивали?

Повисло долгое молчание, донельзя раскалившее атмосферу. Наконец он ответил:

— Я решил отказаться от этого условия.

Эвелин отчаянно желала кинуться в его объятия, но как можно, ведь она в трауре, ей надо, чтобы Джек отправился во Францию, и она понимала, что балансирует сейчас на тонкой грани дозволенного.

— Вы похожи на лань, пойманную в прицел моего ружья, — заметил Джек. — С той только разницей, что здесь нет никакого ружья, не так ли?

— Вы заставляете меня нервничать.

Он склонился над Эвелин, снова положив руку на стол и коснувшись грудью её левого плеча. По-прежнему сидя в кресле, но теперь зажатая между мощной фигурой Джека и столом, Эвелин почувствовала себя пойманной в ловушку. Она не сомневалась, что Джек нарочно создал такую ситуацию.

Сердце в исступлении затрепетало. Неужели он собирался поцеловать её? А с чего бы ещё он стал вот так нависать над ней?

— И как же я заставляю вас нервничать? — осведомился он.

Эвелин задрожала.

— Думаю, вы знаете.

Его взгляд задержался на её губах. Его рот, казалось, скривился. Но Джек не наклонился ниже, не коснулся губами её губ. «Он не собирается переходить грань», — обескураженно подумала Эвелин.

— Я очень признательна вам, — прошептала она.

Глаза Джека медленно загорелись.

— В самом деле? — Он сильнее оперся о стол, и теперь его плечо прижималось к её плечу. — Если вы собираетесь играть с огнем, предупреждаю сразу: у моей галантности есть предел.

Сейчас Эвелин даже не пыталась постичь смысл сказанного им. Не желала думать о том, что происходит. И, повинуясь порыву, она сжала ладонями его мужественный подбородок. Но всё-таки ей хотелось, чтобы именно Джек поцеловал её, а не наоборот.

Его глаза сверкнули.

— Я поклялся, что не поддамся этому искушению, — резко бросил он.

Эвелин поняла, что Джек собирается подарить ей страстный поцелуй: он склонился ниже, сжав её лежавшую на столе руку, и прильнул к её губам. Когда их губы слились с неистовым пылом, Эвелин застыла на месте, вне себя от волнения. Её сердце учащенно колотилось. Её тело пылало.

Она вжалась в кресло, которое ещё ближе придвинулось к столу. Эвелин отчаянно, сгорая от нетерпения, каждой клеточкой своего существа жаждала предаться страсти. Да, да, она в трауре, но разве не искреннее чувство влечет её к этому человеку?

Джек отпрянул от неё, тяжело дыша.

— Так вы собираетесь отправить меня во Францию, оставив о себе незабываемые воспоминания?

Ах, как же трудно было думать сейчас, когда всё, чего хотела Эвелин, — это снова оказаться в его объятиях хоть на мгновение! Дрожа всем телом, она поднялась, пытаясь понять, что же ему ответить. И тут Джек притянул её в свои объятия и опять впился в её губы горячим, настойчивым, смелым поцелуем.

Схватившись за плечи Джека, она крепко стиснула их. Его язык проник ещё глубже. Все тело Джека будто застыло от напряжения, да и свое тело Эвелин ощущала таким же скованным. До того, как оказаться в объятиях этого мужчины, она никогда не ощущала истинного страстного желания — теперь Эвелин в полной мере осознавала это. Ею овладела прямо-таки неистовая страсть. Неудержимая, почти пугающая, потому что Эвелин была готова совершить невероятное.

И вдруг она почему-то вспомнила об Эме, которая могла проснуться и застать их врасплох; она вспомнила даже об Анри, который умер совсем недавно. И всё же она не желала думать о муже и дочери, только не сейчас! Эвелин просто хотела целоваться снова и снова, до бесконечности, бесстыдно… Хотела по-прежнему томиться в этом огне, в объятиях Джека Грейстоуна.

Но он вдруг отстранился от неё, громко и тяжело дыша.

— Я хочу вас, Эвелин, я всегда вас хотел. Но с этими играми нужно покончить. Мы не дети.

Эвелин бурно дышала. Чтобы не потерять равновесие, ей пришлось вцепиться в стол. Тон Джека был таким многозначительным, глубоким — никогда ещё ей не доводилось слышать ничего подобного. И тут Эвелин ясно осознала, что происходит, — точно поняла, где оказалась.

На самой вершине отвесной скалы. Ещё один шаг — и падение неизбежно.

Но разве это было бы так ужасно?

Их взгляды снова надолго соединились. Глаза Джека сверкали, но теперь в них горел вопрос.

Эвелин колебалась, пытаясь сделать выбор, и всё же сейчас, когда в её теле бушевала настойчивая потребность предаться страсти, мыслить здраво было просто невозможно. Но единственным мужчиной, с которым она когда-либо делила постель, был её муж. А со смерти Анри не прошло и пяти недель.

Она почувствовала, как буквально окостенела.

В последний раз, когда Эвелин занималась любовью, она сама разделась, скользнула в постель, погасила свечи и ждала, когда муж присоединится к ней. В отличие от нынешнего взрывоопасного момента, тогда она была полна твердой решимости. И не ощущала никакой испепеляющей, необузданной страсти. Но Анри любил её. Она была его женой.

— Не пригласите меня наверх? — напрямую спросил Джек.

Перехватив его тлеющий страстью взгляд, Эвелин судорожно дернулась. Она медленно обхватила себя за плечи.

— Я не могу.

Его рот грустно скривился.

— Выходит, вы соблазняете меня, а в последний момент отказываете — снова?

— Нет! — Эвелин покачала головой. — Я хочу забыться в ваших объятиях, но… — Она прервалась и, помолчав, добавила: — Анри умер. Я в трауре. А мы с вами даже не влюблены друг в друга.

Глаза Джека удивленно распахнулись, и он резко фыркнул. Медленно, будто не веря своим ушам, он произнес:

— Речь не идет о любви. Это лучше, чем любовь, и вы это знаете.

Что же, бога ради, он имеет в виду?

— Анри ухаживал за мной и женился на мне. Он любил меня. Вы не любите меня — я так не могу.

Он во все глаза смотрел на неё, в гостиной надолго повисла оглушительная, тягостная тишина.

— Не могу поверить, что вы используете любовь в качестве отговорки, чтобы отвергнуть меня. — Джек укоризненно покачал головой. — Но не бойтесь. Так даже лучше. Если честно, я и сам предпочитаю избегать вашей постели. Увидимся, когда я вернусь из Франции.

Грейстоун направился мимо неё, его поступь была размашистой, твердой.

Он не мог уйти вот так!

— Джек, подождите!

Остановившись в дверях, он обернулся и заметил:

— Скажите спасибо своему везению, Эвелин.

— Я не играла ни в какие игры. Я не хочу, чтобы вы думали обо мне так плохо!

Он лишь пренебрежительно фыркнул:

— Не играли? Разве?

— Я просто растеряна! — в отчаянии вскричала она.

Грейстоун пронзил её холодным взглядом.

— Что ж, я-то не растерян. И отправляюсь в плавание с первым приливом. Спокойной ночи, графиня, — резко бросил он и зашагал прочь из гостиной.

Глава 8

Солнце только что выкатилось над горизонтом пылающим огненным шаром.

Глубже кутаясь в шерстяную накидку, Эвелин сидела рядом с Лораном в передней части кареты и внимательно следила за судном, стоявшим на якоре в бухте у дома её дяди. Утро было холодным, дул сильный ветер, и Эвелин дрожала, но условия казались просто идеальными для мореплавания, и она знала это.

За прошедшие годы судно Грейстоуна стало гораздо больше, орудий значительно прибавилось, но в остальном оно выглядело так же, как прежде: те же черные паруса, тот же выкрашенный в черный цвет корпус.

При свете дня корабль казался зловещим.

А вот бухта сильно изменилась. Здесь возвели док, своего рода причал, который вел от бухты прямо к стоящему на якоре кораблю. Трап черного судна был спущен. Эвелин не была в бухте долгие годы, ни разу с момента замужества. До того, как отправиться сюда, она долго размышляла, как же лучше подняться на борт корабля. Трап могли поднять в любую минуту. На палубе кипела бурная жизнь, матросы метались вокруг снастей, готовясь ставить паруса. Это зрелище было хорошо знакомо Эвелин с её детских лет в Фарадей-Холл.

Прошлой ночью она так и не смогла заснуть, и не только из-за потрясающих мгновений страсти с Джеком или своего малодушного отказа пойти до конца и уступить пылкому желанию. Эвелин ворочалась с боку на бок без сна, разрываясь между вожделением и раскаянием — а ещё новым страхом. Теперь Джек Грейстоун наверняка на неё злится. И эта мысль приводила Эвелин в ужас.

Но было и ещё кое-что. Если Джек не передумал, он должен отправиться в плавание на восходе, и она должна плыть с ним. Сейчас Эвелин была настроена куда решительнее, чем когда-либо прежде.

— Это ужасный план, — заметил Лоран, тормозя карету. — Он ещё не успел нас увидеть. Почему бы нам не повернуть обратно и не поехать домой? Вы можете доверять капитану Грейстоуну. Он ни за что не украдет золото.

В этот момент Джек вышел из своей каюты и зашагал по квартердеку [6] судна. Эвелин тут же сковало таким напряжением, что она потеряла способность не то, что говорить — дышать.

Ей не хотелось, чтобы Джек презирал её за малодушие. Не хотелось, чтобы он думал, будто она намеренно играла с ним, сначала распаляя, а потом отвергая. Конечно же Джек должен был понять, почему она не могла уступить его, да и своей страсти.

Собравшись с духом, Эвелин решительно произнесла:

— А вот и он. Пришло время обнаружить свое присутствие.

Лоран схватил её за руку прежде, чем она успела вылезти из кареты.

— Почему, мадам? Почему вы должны отправляться во Францию, рискуя своей жизнью?

Эвелин мрачно улыбнулась, не в силах отвести взгляд от корабля с черным корпусом и черными парусами, которые как раз поднимали. Она не могла отвести взгляд от Джека.

И он увидел карету. Даже с разделявшего их расстояния Эвелин заметила его напряжение. Теперь она наблюдала, как он вскинул подзорную трубу и пристально смотрел на экипаж.

— Боюсь, он не сможет найти место, где спрятано золото, и вернется с пустыми руками. Этого нельзя допустить. — Эвелин сама выбралась из кареты, захватив маленький саквояж, споткнулась на грязной дороге и направилась вперед по песку.

Лоран догнал Эвелин и зашагал рядом, еле поспевая за ней.

— У него ведь есть карта! Наконец, я могу поехать вместо вас!

Я должна отправиться с ним, и я доверяю ему свою жизнь, точно так же как доверяю вам заботы об Эме на время моего отсутствия, — ответила Эвелин.

Лоран застонал:

— Вы действуете неразумно!

Она на мгновение остановилась.

— А что, если во время путешествия возникнут какие-то трудности? Я отправляю его в самое пекло опасности.

— Тем более есть повод не ехать с ним!

— Нет, я должна сопровождать его, — совершенно искренне ответила Эвелин. Прошлой ночью она начала беспокоиться, представляя опасность, с которой Джек неминуемо столкнется во Франции.

Теперь, когда он уже собрался в дорогу, Эвелин принялась по-настоящему взвешивать риск, на который шел Джек. Она беспокоилась за его жизнь.

Эвелин с трудом шла по растянувшемуся на пятьдесят футов пляжу, увязая в песке, который оказался на удивление глубоким, и не сводила глаз с Джека. Он прошел через всю палубу и теперь стоял у леерного ограждения [7], в самом начале трапа. Он стоял со скрещенными на груди руками, суровый и непреклонный. Лицо Джека выражало крайнюю степень недовольства. Эвелин добралась до трапа и даже не попыталась улыбнуться.

— Доброе утро.

Теперь их разделяла дюжина футов. Глаза Джека сверкали.

— Это ещё что такое?

Она положила руку на стойку ограждения и шагнула на трап.

— Вы отплываете во Францию?

— Да.

Сердце Эвелин гулко стукнуло. Несмотря на их размолвку, Джек всё ещё собирался помочь ей.

— Я собиралась сказать вам это ещё вчера вечером, я должна отправиться с вами. — Боясь поднять на него глаза, Эвелин заспешила вверх по трапу, чувствуя, как участился пульс.

— Черта с два! — Грейстоун перепрыгнул через ограждение и, ловко приземлившись на трап, зашагал вниз.

Он схватил Эвелин за запястье прежде, чем она успела одолеть даже половину пути по трапу. Их взгляды столкнулись; его глаза по-прежнему горели яростным огнем. Сердце Эвелин тут же екнуло от пугающего страстного желания и осознания того, что Джек явно злится на неё.

— Я могу помочь вам найти сундук, — попыталась уговорить Эвелин.

— Мы воюем с Францией, Ла-Манш битком набит военными кораблями, а Францию всё так же раздирает революция! Вы что, спятили? Мой корабль — не место для женщины, точно так же как и Франция!

Она облизнула пересохшие губы и с усилием произнесла:

— Во Франции живет множество женщин, да я и сама жила там несколько лет. Вы собираетесь добраться до моего дома. Там вас может подстерегать опасность. Я хочу помочь вам всем, чем только смогу.

Грейстоун не отпустил её. Он явно ей не верил.

— Вы поможете мне, если развернетесь и поедете обратно в Розелинд, где будете в безопасности!

Глядя Джеку прямо в глаза, Эвелин еле слышно промолвила:

— Я сожалею о том, что произошло вчера вечером.

Он потрясенно вздохнул:

— Это — удар ниже пояса.

И что это означало?

— Я собиралась обсудить это с вами вчера, впрочем, сейчас мы должны решить главное.

Он отпустил её руку:

— Да, вернемся к главному. Я категорически запрещаю вам садиться на мое судно, графиня.

А я всё равно это сделаю. — Эвелин направилась мимо него с показной храбростью, хотя вся трепетала от страха.

Джек снова схватил её за руку, разворачивая к себе:

— Вы собираетесь проигнорировать мой приказ?

Эвелин кивнула:

— Да. Джек, я могу быть полезна. Я знаю, что пригожусь. У вас могут возникнуть трудности с поиском дома, даже притом, что вы помните мою карту. А ещё я свободно говорю по-французски — на тот случай, если вас станут о чём-то спрашивать. В карете есть костюмы для маскировки — мы можем притвориться парой слуг.

И я хорошо знаю местность.

Он медленно покачал головой:

— Я не нуждаюсь в вашей помощи и никогда не позволил бы вам сойти на французский берег.

Джек не шутил. Перехватив его взгляд, который теперь не был пылким, она взмолилась:

— Пожалуйста! Вы знаете, что это самым серьезным образом касается моей дочери. Эти ценности необходимы для её будущего. Я должна отправиться с вами. Если возникнет какая-нибудь проблема, мы можем решить её вместе.

— Вы не доверяете мне.

Эвелин задрожала:

— Доверяю. Но как матери мне невыносима сама мысль о том, что вы уедете без меня. Я просто не выдержу, если мне придется ждать вашего возвращения в Розелинде, гадая, удалось ли вам найти дом или сундук, спрашивая себя, не возникли ли какие-нибудь трудности. А что, если вы не сможете отыскать дом? Что, если вам действительно понадобится моя помощь? Пожалуйста… — Эвелин коснулась его плеча, еле удержавшись от желания признаться, что не вынесет и тревоги за самого Джека.

Он отдернул руку, взглянув Эвелин прямо в глаза.

— Это небезопасно, — предупредил он.

Джек сдавался под её напором!

— Я и не думала, что вы по-прежнему собираетесь во Францию ради меня, — прошептала Эвелин. — Только не после того, что произошло вчера вечером.

Он мрачно отвел взгляд.

Что означало его молчание? Как бы то ни было, она почувствовала, что решительное сопротивление Джека ослабло.

— Я не создам ни малейших проблем, я обязательно пригожусь, Джек. — Она снова облизнула губы. — И вероятно, я смогу объяснить, почему вчера оказалась такой трусихой. Я хочу, чтобы вы дали мне шанс объяснить. Вы так сердиты на меня этим утром…

— Я не сержусь, Эвелин. По крайней мере, не на вас, и вы не должны ничего объяснять, пока я пересекаю Ла-Манш. Я не могу позволить себе так отвлекаться.

— Я не стану вас отвлекать, обещаю. И, если это — то, чего вы хотите, я дождусь момента объяснить вам свое поведение в другое время.

Джек метнул в неё сердитый взгляд:

— Как же вы находчивы! Но мы пропустим прилив, и ветер просто идеален для отплытия. — Он выругался, снова взглянув в глаза Эвелин, но она стойко выдержала этот взгляд и не покраснела. — Что ж, прекрасно. Можете занять спальное место в моей каюте, но предупреждаю сразу: у меня нет времени на разговоры, нет времени отвлекаться на всякую чепуху, и вы не сойдете со мной на берег. Если возникнут какие-либо трудности, мы обсудим это на моем корабле, если я сочту нужным. — Джек был мрачнее тучи, и Эвелин понимала, что он не в восторге от идеи взять её с собой.

Но, как бы то ни было, она добилась своего. Эвелин торжествовала, хотя и старательно скрывала это. Она повернулась, чтобы спуститься по трапу и попросить Лорана принести маскировку. Но Джек в который раз схватил её за руку.

— Не беспокойтесь. — Он наклонился ниже, чтобы забрать у неё маленький саквояж. — На борту моего судна, Эвелин, вы будете делать то, что я скажу.

— Да, я буду делать то, что вы скажете, — послушно ответила она, всё ещё пытаясь скрыть свое ликование.

Его проницательный взгляд скользнул по её чертам. Потом Джек жестом показал в сторону моряков:

— Здесь вы наверняка будете отвлекать и моих людей, так что я предлагаю вам сразу же удалиться в мою каюту. И не вздумайте меня дурачить. Можете радоваться, ваша взяла.

— Благодарю вас, — прошептала она, сдержав улыбку.

Подчеркнуто не замечая Эвелин, Джек жестом приказал Лорану уезжать, а потом зашагал мимо неё, отдавая распоряжение поднять паруса.

Эвелин стояла у иллюминатора каюты, задумчиво вглядываясь во тьму. Была ясная безоблачная ночь, и звезды на небе блестели до тех пор, пока не начало потихоньку светать. Новый день обещал быть солнечным. Увы, такая погода не лучшим образом подходила для попытки украдкой проникнуть во Францию.

Они приближались к суше, Эвелин ясно чувствовала это. Значит, они стремительно летели вперед и должны были вот-вот пересечь Ла-Манш, но это было объяснимо: Эвелин знала, что направление и скорость ветра были для них исключительно хорошими. И, стоило только подумать об этом, как за иллюминатором показались две парящие в небе чайки.

Она на мгновение закрыла глаза. Ей категорически запретили показываться на палубе, и Эвелин, вероятно, уже знала каждый дюйм каюты Джека. Она удержалась от того, чтобы сунуть нос в его карты или личные вещи, хотя ей было любопытно, и единственный в каюте огромный сундук снова и снова привлекал её внимание. Но Эвелин так и не открыла его.

Время тянулось мучительно медленно. Она позволила себе вольность изучить коллекцию книг Джека. Большинство из них были посвящены истории. Если судить по всем этим книгам, Джек был необычайно начитан и много знал об истории Китая, Индии, России, Франции, Габсбургской империи и даже Вест-Индии. Но среди его книг нашелся и роман. Эвелин его не читала.

Джек заглянул к ней один раз — узнать, как дела. С ним был матрос, который принес ей немного хлеба и сыра.

Эвелин пыталась поспать часок-другой в кровати Джека, но спокойного отдыха не получилось. Она продолжала думать о недавнем вечере, их разговоре накануне на рассвете и об участи, которая могла постигнуть её французский дом. Эвелин надеялась, что особняк уцелел. Она почему-то подумала, что это утешило бы Анри.

А ещё Эвелин не могла долго оставаться в кровати Джека — её это слишком волновало. Его запах ощущался повсюду; казалось, она даже явственно чувствует присутствие хозяина каюты.

Эвелин по-прежнему думала о том, каково это — нежиться в его объятиях, охваченной необузданным желанием, а потом уступить перед напором страсти, забыв о смущении, морали и даже страхе…

Дверь каюты вдруг открылась, и на пороге появился Джек. Он был одет в темный сюртук, темные бриджи и сапоги доя верховой езды. Джек явно вооружился. И выражение его лица было угрожающим.

— Мы вот-вот подойдем к берегу, — сказала Эвелин.

— Да, совсем скоро. — Он оставил дверь открытой и даже не вошел в каюту. Скользнув взглядом по Эвелин, он посмотрел на свою кровать, отметил, что покрывало немного смято. — Удалось немного поспать?

— Я сильно волнуюсь, — ответила Эвелин. — Так и не смогла заснуть.

Его глаза сверкнули.

— В конце концов, это всего лишь какие-то фамильные ценности.

Эвелин нерешительно помедлила.

— Я беспокоюсь и за вас тоже, — призналась она. Эвелин не шутила. Она отправляла Джека на опасное дело. Если с ним что-нибудь случится, это произойдет по её вине.

Он внимательно посмотрел на Эвелин:

— В лучшем случае я вернусь часа через три. Но не удивляйтесь, если пропаду на большую часть дня.

— Неужели это может занять так много времени? — вскричала Эвелин, тут же взвинчиваясь до предела.

— Если вызовем подозрения, нам наверняка придется задержаться — возможно, нам потребуется даже скрыться. Войска — повсюду. Вандея охвачена мятежом. Генерал Гош проводит кампанию, чтобы сломить сопротивление в долине Луары. Несмотря на то что он подумывает положить конец конфликту, позволив вандейцам снова открыть свои церкви, и добивается соглашений по всей Луаре, мои источники утверждают, что подозрение сейчас вызывает каждый прохожий.

— Я должна пойти с вами! — бросилась к нему Эвелин.

Джек остановил её, вскинув руку:

— Я ни за что не позволю вам сойти на берег, ни при каких обстоятельствах!

Она остановилась в центре каюты. Лицо Джека было твердым, взгляд — непреклонным. Спорить не имело ни малейшего смысла, даже притом, что Эвелин знала: с её помощью он гораздо быстрее доберется до шато. Ей вдруг подумалось, что Грейстоуна отличал некий налет галантности, — это чувствовалось, хотя он и пытался произвести прямо противоположное впечатление.

Эвелин принялась гадать, не стоит ли ей каким-либо образом самостоятельно выбраться на сушу и пойти за Джеком, но она тут же отбросила эту мысль. Она не была дурочкой и ни в коем случае не хотела создавать ему ещё больше проблем.

— Вы обещаете мне, что останетесь в этой каюте? Я не хочу, чтобы мои люди пялились на вас. Это грубые матерые моряки, и вы можете всерьез их взволновать.

— Я вам обещаю.

— Постарайтесь немного отдохнуть. Даже если я вернусь всего через несколько часов, нам предстоит непростое путешествие обратно, да и французский флот — в Гавре.

Это было опасно, ведь Гавр располагался немного севернее Нанта, совсем рядом. Оценив степень угрозы, Эвелин сказала:

— Тогда с Богом!

— Есть ещё кое-что. Под моей кроватью лежит карабин, а в ящике стола — пистолет с порохом. Моим людям приказано охранять вас, и, если их обнаружат, они поднимут паруса и отплывут. И всё же… у вас должно быть что-то, чем можно защитить себя.

Неужели, если корабль заметят, команда уплывет без него? Эвелин была потрясена.

— Я всегда найду дорогу домой, — твердо сказал Джек, напоследок взглянув на неё. А потом развернулся и удалился твердой поступью, закрыв за собой дверь.

Эвелин глубоко вздохнула, заметив, что вместо неба снаружи видны мелкие прибойные воды. Она бросилась к иллюминатору, в котором теперь отражался Ла-Манш. Ошибки быть не могло, и судно действительно замедляло ход. Вскоре Эвелин почувствовала, как оно накренилось, — значит, за борт бросили якорь.

Сейчас ей не оставалось ничего иного, кроме как ждать и молиться. Эвелин взглянула на позолоченные часы, приклеенные к письменному столу Джека. Было почти шесть утра. Как же ей выдержать следующие несколько часов, не говоря уже о целом дне?

Она отправила Джека Грейстоуна во Францию, в страну, раздираемую революцией и восстаниями. И долина Луары, где они теперь оказались, находилась в самой гуще мятежа. Как сказал Джек, войска были повсюду.

Если кто-то и мог успешно справиться с этой миссией, то только Джек. Но Эвелин боялась за него. Ей не хотелось, чтобы он попал в передрягу, и только сейчас она впервые начала по-настоящему просчитывать риск, связанный с попыткой забрать золото. Разве Джек с самого начала не настаивал на том, что эта задача чрезмерно опасна?

И почему он только сейчас признался, что корабль может вернуться в Великобританию без него?

Эвелин принялась взволнованно расхаживать по каюте. Внезапно она пожалела о том, что затеяла такое опасное предприятие. Да, она осталась без средств к существованию, да, она должна была материально обеспечить Эме. Но, несомненно, стоило найти другой способ позаботиться об этом или, возможно, отправить во Францию кого-то другого, кого угодно, только не Джека. Уже вне себя от страха, она тяжело опустилась на его кровать.

Если с Джеком что-то случится, то только по её вине.

Как же она тревожилась! Сначала их неудержимо тянуло друг к другу — никогда прежде она такого не испытывала. Теперь же она не знала, куда деться от беспокойства. И тут Эвелин испугалась. А вдруг она начинает испытывать к нему истинное чувство глубокой привязанности?

Ей уже доводилось любить. Но это была любовь из благодарности, вполне объяснимая привязанность. Теперь же её интерес к Джеку был иным, её чувства не подчинялись доводам разума. Джек страстно желал её, но не питал к ней романтических чувств, не любил. Даже если бы она не носила траур, он не стал бы ухаживать за ней с серьезными намерениями. Он был искателем приключений — он не ухаживал ни за одной женщиной.

Переживать из-за этого означало обречь себя на страдания.

Часы тянулись мучительно долго. Сначала Эвелин задумчиво наблюдала, как встает солнце. В полдень тот же самый матрос принес ей ланч — снова хлеб, сыр и на сей раз немного бренди. Она не смогла заставить себя проглотить даже кусочек.

Эвелин легла на кровать, глядя в потолок каюты и молясь, чтобы с Джеком всё было в порядке. После двух почти бессонных ночей она чувствовала себя совершенно измученной, но по-прежнему не могла заснуть. Эвелин закрывала глаза, а мысли продолжали лихорадочно метаться в её голове. Если бы только шато уцелело, если бы только Джек нашел золото… Если бы только он вернулся на свой корабль живым и невредимым!

Бум…

Эвелин судорожно дернулась, понимая, что задремала, а дверь каюты распахнулась, холод ворвался в каюту. Похоже, вот-вот должен был наступить вечер — пасмурный, сырой, с обволакивающим всё вокруг туманом.

Сначала Эвелин увидела силуэт. И тут же села на кровати, рассмотрев в дверном проеме Джека.

Ветер раскачивал судно. Первой реакцией Эвелин было невероятное облегчение. Джек казался мрачным, но явно был цел и невредим — он даже не выглядел уставшим. Он вернулся — с ним всё было в порядке.

А потом Эвелин осознала, что он крайне подавлен, и сердце тревожно екнуло. Ощущение, будто с плеч сняли непосильный груз, вмиг исчезло.

— Джек?

Он вошел в каюту, закрыв за собой дверь.

— Мы нашли дом. Мне очень жаль, Эвелин, но он разорен.

Она кивнула, стиснув покрывало. Значит, шато разрушено. Бедный Анри…

— И?…

— Мы раскопали участок между деревьями — никакого сундука там нет, мне очень жаль.

Она буквально приросла к месту, не в силах пошевелиться.

— Этого не может быть.

— Мы целых пять часов перекапывали этот участок. Мы ни за что не пропустили бы спрятанный сундук. — Умело сохраняя равновесие во время качки, он перехватил взгляд Эвелин.

Неужели там не было никакого золота?…

— Мне очень жаль, — в который раз, ещё мягче, повторил Джек.

Это золото было всем, что могло обеспечить будущее её и дочери.

— Оно должно быть там, — резко бросила Эвелин, вставая.

— Его там нет.

Она смотрела на него, покачиваясь, и по-прежнему отказывалась верить в происходящее. Неужели Эме суждено расти в нищете? Неужели у неё не будет никакого приданого, никакого будущего?

— Вы найдете способ свести концы с концами, я уверен в этом, — произнес Джек странным тоном, словно хотел проявить доброту.

Эвелин снова опустилась на кровать, едва слыша его. Куда же могло подеваться золото? Анри ведь оставил его им!

— Я вам не верю, — выдохнула она, чувствуя, как паника перерастает в ярость. Эме нельзя оставить ни с чем! — Оно должно быть там!

На сей раз во взгляде, который Джек устремил на неё, ясно читалось только одно — сострадание.

И этот его сочувственный взгляд окончательно вывел Эвелин из себя, заставив потерять самообладание. Паника накрыла её с головой, тело объяла яростная дрожь. Она попыталась взять себя в руки. Она понимала, что должна оставаться спокойной, должна всерьёз поразмыслить. Если золото действительно пропало, она должна найти другие средства к существованию!

Боже праведный… Никакого золота в шато не было. Выходит, ей придется оставить дочь ни с чем!

— Эвелин?

В свое время отец оставил её без гроша. Ребенком её бросили на родственников, которые почти не заботились о ней, и в ту пору Эвелин никак не могла взять в толк, почему жила с тетей и дядей, а не с родным отцом. Она не могла понять и того, почему её одежда была поношенной, почему большую часть времени ей приходилось проводить на кухне. Каждый раз, когда отец навещал Эвелин — а случалось это нечасто, — он сулил ей блестящее будущее, а заодно и приданое, которое сможет это будущее обеспечить. И каждый раз, когда он обещал ей жизнь принцессы, она верила. Но потом отца убили, и она осталась ни с чем.

А сколько раз она сама уверяла дочь в том, что всё будет хорошо? Сколько обещаний давала Эме?

Эвелин трясло.

Джек теперь сидел радом с ней, пытаясь вручить бренди, который она не выпила за ланчем.

— Вам нужно выпить.

Эвелин оттолкнула бокал, пролив немного янтарной жидкости.

— Нет! — Эвелин посмотрела на Джека, чувствуя, как подступающие слезы застилают глаза. Безысходность поглотила её. — Анри ведь оставил нам состояние…

— Если он что-то и оставил, теперь это исчезло. Украдено. Вот так. Сделайте глоток.

Эвелин вскочила. Никакого золота не было. Обещания, которые она дала своей дочери, оказались такими же пустыми, как и те, что давал ей отец.

О боже… Она ничем не отличалась от своего отца — она оставила Эме ни с чем.

— Эвелин, вам нужно прилечь.

— Нет! — Она метнула в Джека безумный взор. — Моя дочь — это моя жизнь! Она значит для меня буквально всё! А вы знаете, что мой родной отец оставил меня без гроша? Знаете, что я была нищей сиротой? Вам известно, что, если бы Анри на мне не женился, мне пришлось бы стать гувернанткой, портнихой или горничной?

Он побледнел.

— А теперь я оставляю свою дочь в точно таком же положении, словно мне плевать на её будущее! — Она задохнулась в неудержимых рыданиях.

Перед глазами Эвелин вдруг ясно вспыхнула вся её жизнь — жизнь, в которой она была брошена и оставлена в нищете, и не один раз, а уже дважды. А теперь её дочери предстоит повторить ту же участь…

— Черт его возьми! — воскликнула Эвелин, думая об Анри. Она знала, что проклинать его неправильно, но была не в силах сдерживаться. — Как же он мог так поступить с нами? Будь он проклят, проклят, проклят!

— У вас просто шок, — тихо сказал Джек.

— Он точь-в-точь как мой отец! — закричала Эвелин вне себя от ярости и в отчаянии закрыла глаза ладонями. Никакого золота не было — Анри оставил свою родную дочь ни с чем. Она смутно уловила, что Джек направился к двери. И заплакала ещё горше.

Эвелин открыла дверь каюты и вздрогнула, окунувшись в тишину ночи. Висела полная луна, посверкивало несколько рассыпанных по небу звезд, но набегали и облака, время от времени пересекая ночное светило. Эта картина была такой безмятежной… Паруса трепетали, снасти шуршали, дерево мачт стонало. Морские волны хлестали по большому корпусу судна. Затрепетав, Эвелин устремила взгляд на штурвал, за которым стоял Джек Грейстоун.

Он оглянулся на неё через плечо.

Сейчас Эвелин даже не пыталась улыбаться Джеку, в то же время остро осознавая, что не хочет оставаться одна. Он с такой добротой отнесся к ней, когда она впала в истерику!

После его ухода она долго плакала — впервые с момента смерти Анри. Эвелин надеялась, что уже достаточно нагоревалась за последнее время, но, увы… А ещё она была просто в ярости на покойного мужа.

Потом, когда слезы утихли, её сознание заполнили детские воспоминания и картины прошедших девяти лет брака. У Эвелин будто глаза открылись: она вдруг стала искренне считать мужа слабым человеком — кем-то, сильно напоминавшим ей отца.

И если бы Эвелин не знала, в чём истинная причина её горя, она могла бы подумать, что приступ рыданий — это своего рода выплеск долго сдерживаемой боли от страданий длиной в жизнь.

Теперь Эвелин была измучена, но неудержимая потребность плакать и кричать от ярости исчезла. Ощущение паники тоже притупилось. Эвелин понимала, что должна найти способ обеспечить дочь и подарить ей блестящее, роскошное будущее — теперь её не могло остановить ничто. И всё же впервые в жизни она понимала, что должна целиком и полностью рассчитывать только на себя. Осознание этого пугало, но она заставляла себя не обращать внимание на страх.

Первый пункт её плана заключался в том, чтобы перестать жалеть себя. Анри не смог обеспечить их средствами к существованию, поэтому Эвелин должна была найти способ сделать это самостоятельно. Возможным источником доходов для них был рудник. Она должна восстановить рудник, если тому действительно требовалась реконструкция. Эвелин могла бы занять средства, чтобы провести все необходимые ремонтные работы.

А ещё не надо исключать возможность снова выйти замуж.

Разумеется, Эвелин рассматривала подобный вариант не в качестве скоропалительного решения — она могла бы пойти на этот шаг по прошествии определенного периода. Эвелин бросила взгляд на противоположный конец палубы. Джек снова отвернулся к носу корабля, положив руки на огромный штурвал. Каким же сильным, могучим был этот мужчина, какой спокойной уверенностью веяло от его фигуры! Он по-доброму пытался утешить Эвелин, хотя прежде никогда не проявлял доброты. Оставалось только надеяться, что теперь он не думал о ней плохо из-за её истерики со слезами и жалости к самой себе.

Ее не звали на палубу, но Эвелин вышла, чтобы найти Джека. Возможно, её влекла недавно проявленная им доброта, или, быть может, Эвелин стремилась к Джеку, потому что рядом с ним всегда чувствовала себя в безопасности. Он относился к тому типу людей, которые способны выдержать любой кризис, даже самый серьезный шторм. Интуитивно Эвелин знала: Джек — самая безопасная её гавань.

Кроме того, она просидела в этой каюте полтора дня! Эвелин закрыла дверь и прошла через всю палубу, остановившись рядом с Джеком.

— Можно к вам присоединиться?

Его испытующий взгляд медленно скользнул по её лицу.

— Конечно.

Она не стала напоминать Джеку, что до сих пор ей было запрещено появляться на палубе.

— Я, должно быть, ужасно выгляжу.

— Вы не можете выглядеть плохо. — Он снова повернулся к носу корабля. Профиль Джека был великолепным, а на лице застыло мрачное выражение. Теперь распущенные волосы капитана золотистыми волнами спадали до плеч.

— Вы так галантны.

Он взглянул на неё, почти улыбаясь:

— Возможно.

Эвелин чуть-чуть улыбнулась в ответ:

— Мне хотелось бы извиниться.

Его глаза удивленно распахнулись.

— В этом нет надобности.

— Напротив, это необходимо. Я продемонстрировала вам худший случай женской истерики — мне очень жаль.

Он пристально посмотрел на неё.

— У вас была веская причина для слез. Я не виню вас.

— Вы добры ко мне, как никогда прежде! — воскликнула Эвелин, глядя ему прямо в глаза. — Если вы не думаете обо мне плохо, значит, вы сочувствуете мне?

Джек, похоже, был озабочен наклоном судна, теперь он всматривался вперед.

— А мне нельзя испытывать к вам некоторое сочувствие? — после долгой паузы тихо спросил он.

— Кажется, вы сказали мне, что я обязательно найду способ свести концы с концами. Именно это я и собираюсь сделать.

— Вы пытаетесь сказать мне, что не нуждаетесь в моем сочувствии или не хотите его?

Эвелин поймала себя на том, что невольно расплывается в искренней улыбке.

— Нет. На самом деле мне нравится, что вы сочувствуете.

Джек повернулся к ней, окинув проницательным взором.

— Вы — сильная женщина, я вижу, что вы оправились от удара.

Эвелин ощутила, как всё тело напряглось в ответ на свет, который зажегся в глазах Джека. И она спросила себя, будет ли так всегда: неужели всякий раз, когда Джек будет смотреть на неё вот так, прямо и глубоко, она будет воспламеняться от страстного желания?

Эвелин подставила лицо легкому ночному ветру, глядя на усеянное звездами небо.

— И совсем я не сильная. Всю свою жизнь я от кого-то зависела. Теперь от меня зависит моя дочь, а я должна зависеть только от самой себя.

Джек снова отвел взгляд, движением штурвала немного изменив направление судна.

— Как я уже сказал, вы — сильная.

Как же приятно было то, что Джек был о ней столь высокого мнения! Это казалось Эвелин чем-то вроде чуда учитывая то, что произошло две ночи назад: тогда он держал её в своих объятиях, а потом всерьёз разозлился на неё. Эвелин взглянула Джеку в глаза. Ей доставляло истинное удовольствие находиться с ним рядом сейчас, когда он не обвинял её в хитрых манипуляциях, когда они не спорили по тому или иному поводу. Эвелин спрашивала себя: и как же их отношения вдруг вышли на новый уровень?

— Неужели мы наконец-то достигли перемирия?

Его губы ненадолго растянулись в улыбке.

— А мы были в состоянии войны?

— Уж несколько сражений-то точно провели.

— Я должен принести вам свои извинения, Эвелин, за то, что сделал неверные предположения во время нашей первой встречи. И за то, что был непозволительно груб.

Она остолбенела.

— Вы прощены.

— Получить ваше прощение оказалось слишком легко, так что мне определенно стоит искупить свою вину в более достойной манере.

Эвелин поняла, что он говорил совершенно серьезно.

Вы рисковали жизнью ради меня… — начала она.

— Я не принес вам золото.

Ее глаза округлились, когда Джек упомянул о том, что на самом деле находилось в сундуке. Она ведь не говорила при нем о золоте!

— Так вы знали?

— Да, ваш дядя думал, что вы сказали мне об этом.

— И вы не считаете, что я хотела обмануть вас?

Нет. Полагаю, только очень глупая женщина рассказала бы тому, кого захотела нанять для подобного рейса, что целью является большущий горшок с золотом.

Эвелин спросила себя: можно ли теперь с полным правом ощущать себя польщенной? Так или иначе, она не думала, что Джек мог проявить подобное понимание день-два назад.

— Я больше не буду гоняться ни за какими горшками золота, — задумчиво произнесла Эвелин. — Вам что-нибудь известно о добыче руды?

Джек удивленно взглянул на неё:

— Нет. Но мой брат осведомлен об этом.

— Моему оловянному руднику требуется реконструкция, только после ряда работ он сможет приносить доход — так, по крайней мере, мне сказали. Но мне говорили и о том, что прежний управляющий обкрадывал нас. Не знаю, чему верить, но этот рудник может стать источником дохода, который требуется мне, чтобы у дочери было достойное будущее.

Имение Грейстоун маленькое, и многие считают нас обедневшей семьей, но это не так. У нас есть оловянный рудник и железный карьер, и оба приносят немалую прибыль. Лукас принял бразды правления поместьем, когда был ещё мальчиком. Он наверняка знает о добыче оловянной руды более чем достаточно.

— Если бы я смогла поговорить с ним, — не веря такой удаче, вскричала Эвелин, — я была бы вам бесконечно признательна!

— Я позабочусь о том, чтобы он помог вам, — пообещал Джек. — Устрою так, чтобы он побывал на вашем руднике, поговорил с управляющим и просмотрел ваши книги с отчетностью. Если ваш рудник может давать доход, Лукас обязательно выяснит это.

Эвелин воспрянула духом. А ещё она поняла, насколько высокого мнения был Джек о своем брате.

— Буду с нетерпением ждать встречи с ним, — ответила Эвелин, — и не только потому, что он может помочь мне с рудником.

Ветер усилился. На палубе повисла мертвая тишина, и Эвелин еле заметно задрожала.

— Расскажите мне о своем отце, — мягко попросил Джек.

Удивленная, Эвелин встрепенулась:

— Странная просьба.

Впрочем, разве Джек не слышал, как она яростно проклинала собственного отца?

— Неужели? — улыбнулся Джек. — У нас может найтись гораздо больше общего, чем вы думаете. Мой отец бросил семью, когда мне исполнилось шесть лет. Он был прожигателем жизни, отправился в Европу, предпочтя игорные дома и бордели имению Грейстоун. Он так и не вернулся, и никогда не писал, ни разу за всё время. Через несколько лет он умер от сифилиса.

Эта история потрясла Эвелин, но Джек казался совершенно безучастным.

— Мне так жаль! Это просто ужасно.

Джек небрежно дернул плечами, не выпуская из рук штурвал.

— Я не помню его, как не помню и того, что сильно расстроился, когда отец нас бросил. Вероятно, это произошло потому, что его всё равно никогда не было дома — он вечно пропадал в трактире, или, по крайней мере, мне так говорили. Мне кажется, его отъезд глубоко задел моего брата, который на три года старше меня, и мою старшую сестру, Амелию. Но больше всего поступок отца ранил мою мать. Она слегла и начала терять рассудок уже тогда, хотя была так молода… Помню, как она думала, что отец вернулся домой, а на самом деле он был уже мертв. Она и по сей день путает прошлое с настоящим. — Джек снова пожал плечами, на этот раз спокойно. — К счастью, она живет с Амелией и Гренвиллом, и у неё случаются моменты просветления.

Эвелин положила руку на его предплечье и легонько сжала. Джек посмотрел на её руку, потом — на её лицо и, наконец, быстро скользнул взглядом по её губам.

— Расскажите мне о своем отце, — тихо повторил он.

Эвелин опустила руку, ощутив, как сердце оборвалось в груди. Она знала, что означает этот прямой взгляд, и буквально растаяла от него. Джек тоже не забыл их поцелуи.

— Он был отъявленным проходимцем, Джек, но лихим, с необычайным обаянием. Я обожала его. И когда он оставил меня моему дяде — мне тогда было пять лет, — я плакала, умоляла, кричала… Я не хотела, чтобы меня бросали! И всё же теперь я понимаю, что он наверняка не смог бы воспитать меня без моей матери. Он поступил правильно, отправив меня к моим тете и дяде после её смерти. — Эвелин вдруг поймала себя на том, что терзавшая её боль утихла. Неужели она выплакала её всю за этот нелегкий день?

— Ваш дядя очень привязан к вам. Он вас просто обожает.

Эвелин рассмеялась, хотя и не без горечи:

— Теперь я это понимаю, но в детстве редко слышала от него хоть слово, даже во время обедов-ужинов, когда он позволял моей тете и Люсиль говорить обо мне всякий вздор.

— Некоторые мужчины не склонны спорить со своими супругами, — заметил Джек.

— Да, теперь я это понимаю. Во всяком случае, отец писал мне, а ещё навещал, пару раз в год. Я жила его письмами, его визитами. И он всегда привозил подарки, щедро потчевал меня россказнями и обещаниями. — Улыбка сбежала с лица Эвелин. — Все его обещания оказались пустыми. Он сулил мне великолепное будущее, но погиб на дуэли, когда мне было пятнадцать. Тогда-то я и узнала, что у меня нет даже самого скромного приданого.

— Должно быть, вскоре после этого в вашей жизни и появился Анри, если вы вышли за него замуж в шестнадцать лет.

— Да, спустя четыре-пять месяцев после смерти моего отца Анри надолго остановился у нас и тут же в меня влюбился. — Теперь она смотрела на Джека осторожно. — Я не ожидала, что привлеку его внимание. Предполагалось, что его удастся заполучить Люсиль, а не мне. Тетя Энид ясно дала понять: в том, что касается замужества, я могу рассчитывать в лучшем случае на какого-нибудь фермера.

Джек смотрел прямо перед собой, в ночную тьму.

— Ну разумеется, он влюбился в вас, — помолчав, сказал он. — Я начинаю понимать, насколько вы скромны, но ведь вы необычайно красивы! Вы привлекли бы внимание любого мужчины, причем мгновенно.

Эвелин не верила ему, но, с другой стороны, именно так и произошло с Анри.

— Многие обвиняли меня в том, что я охочусь за богатым женихом. Я привыкла к нападкам и упрекам. И совершенно не рассчитывала на его интерес, поэтому прошло некоторое время, прежде чем я осознала, что Анри действительно хочет на мне жениться, что он не собирается просто так уехать.

— Вы влюбились в него?

Она взглянула Джеку в глаза:

— Я любила его — он стал моим самым близким другом.

— Я спросил не об этом. Быть влюбленным в кого-то — не то же самое, что любить кого-то.

Эвелин крепко обхватила себя за плечи.

— Я была переполнена благодарностью, Джек. Он дал мне всё: дом, семью, уважение, любовь и доверие. — Когда Джек ничего не ответил, по-прежнему многозначительно глядя на неё, она не выдержала и вскричала: — Нет, я не была влюблена в него! Но я была по-настоящему, глубоко привязана к нему. И до своей болезни он был элегантным и привлекательным.

Эвелин пыталась уверить в этом саму себя, но теперь думала лишь об открытиях, которые недавно сделала. На самом деле её муж был безответственным аристократом.

— Той ночью, когда я вывез вас из Франции, он как раз болел. И долго он был в таком состоянии?

Вопросы Джека удивляли Эвелин.

— Он казался совершенно здоровым, пока не родилась Эме. Признаки болезни проявлялись постепенно — главным образом, ему стало трудно дышать, особенно после прогулок верхом. Его врачи уже тогда советовали ему поберечься, больше отдыхать.

Пристальный взгляд Джека так и пронзал её.

— Значит, он был болен большую часть вашего брака.

Он интересовался их супружескими отношениями, осознала Эвелин. Она отвела взгляд, дрожа.

— Да.

— Вам холодно?

Она наполовину отвернулась.

— Ветер изменился.

— Да, он усилился. Мы идем со скоростью десять узлов в час. Будем дома ещё до рассвета.

И Джек пришлет к ней Лукаса, чтобы помочь с рудником. Но что потом?…

— Идите сюда, — мягко позвал он.

Эвелин вздрогнула от неожиданности, когда Джек кивнул на штурвал, который по-прежнему сжимал в руках.

— Уж не хотите ли вы, чтобы я управляла этой лодкой? — недоверчиво спросила она.

— Это корабль, и вы можете немного поуправлять им. — Джек потянулся к Эвелин и привлек её ближе. Она оказалась перед штурвалом, который тут же и схватила.

Эвелин осознала, куда клонит Джек, когда он сбросил с себя куртку и осторожно накинул ей на плечи.

— Так лучше? — спросил он.

Джек стоял прямо за ней, очень близко, его руки лежали у неё на плечах, его дыхание касалось его щеки, и всю её обволакивал жар его тела.

— Да.

Джек медленно взял штурвал — и получилось, словно он обнимает Эвелин сзади.

— Сомневаюсь, что нам следует долго стоять вот так, — прошептал он.

Эвелин не хотелось шевелиться. Она откинулась к Джеку, закрывая глаза, прижимаясь к нему как можно крепче. И сейчас, когда его тело окутывало её, а его руки сомкнулись вокруг неё, это казалось каким-то удивительно, необычайно правильным.

— Эвелин… — хрипло произнес Джек.

Она не могла ответить, она не хотела ничего говорить — боялась прервать этот волшебный миг. Её сердце теперь оглушительно колотилось. Джек определенно мог слышать его стук.

Он прижался губами к её щеке.

Эвелин задрожала от страстного желания, не от холода.

— Неужели я вот так сразу привлекла ваше внимание?

Джек наверняка уже забыл их разговор, но Эвелин прекрасно помнила и хотела знать, воспылал ли он к ней страстью с первого момента знакомства.

Он застыл на месте, прильнув губами к её подбородку.

— Да, Эвелин, сразу.

Ее сердце забилось ещё сильнее. Эвелин выпустила из рук штурвал и медленно повернулась — теперь она оказалась в объятиях Джека, управлявшего судном.

Эвелин смотрела на губы Джека, охваченная неудержимым желанием приподняться на цыпочки и целовать его — пылко, глубоко, необузданно…

— Я знаю, мой корабль идет тихо, — вдруг сказал он, — но в носовой части судна — двое дозорных, и ещё четверо членов команды находятся сейчас на палубе.

Эвелин резко отпрянула, ударившись о штурвал, и Джек опустил руку, позволив ей освободиться из объятий. Вспыхнув, она с усилием произнесла:

— Это всё прекрасная ночь…

— Нет. Это вы прекрасны.

Эвелин жаждала внимания Джека с невероятной силой, но одновременно хотела и его искренней привязанности, нежности — о, теперь-то она понимала это!

Обычно внимание привлекает нечто большее, чем просто красота.

— Да, так и есть, согласился он, но не стал развивать эту тему.

А Эвелин подумала о том, что ничего выяснять и не нужно, ведь они переживали новое начало — именно то, чему и суждено было быть. И она прошептала:

— Все эти годы я не могла забыть, как мы впервые встретились. Я знала, кем вы были, хотя вы и отрицали это. Я была в отчаянии. А вы оказались рядом — такой невозмутимый в ту опасную ночь, такой уверенный в своих силах, — когда Анри умирал, и мы все находилась в опасности… Непостижимо, но я твердо знала, что вы спасете нас.

Его взгляд надолго слился с её взором. Это мгновение тянулось, кажется, бесконечно, и Эвелин гадала, почему же Джек не отвечает. И вдруг тишину прорезал крик дозорного, громкий и пронзительный. Она не смогла уловить, что именно прокричал моряк, но поняла, что это было предупреждение.

— Джек? — всполошилась Эвелин.

Он схватил подзорную трубу и навел её куда-то над ограждением борта. И вдруг закричал:

— Поднять топсель, свернуть брамсель [8]! Эвелин! Идите вниз!

Эвелин замерла в абсолютном шоке, когда его люди появились на снастях, и один парус упал, а другой раскрылся с громким свистом. Судно тяжело покачнулось, меняя курс.

— Что это? Что случилось?

Серые глаза Джека вспыхнули.

— По нашему левому борту — большой противолодочный корабль французов, и ветер дует ему в спину.

Мысли лихорадочно заметались в голове Эвелин. Но ведь обычно французский флот позволял Грейстоуну проходить мимо, не так ли?

Вне себя от нетерпения, Джек закричал:

— Он гонится за нами по пятам! Раз вы на борту, я не буду открывать огонь, так что нам остается только поджать хвост и бежать.

Достаточно было одного-единственного взгляда на его свирепое лицо, чтобы Эвелин со всех ног кинулась вниз.

Глава 9

— Эвелин.

Она вздрогнула, её глаза открылись — оказывается, она спала, — и её взор тут же встретился со взглядом Джека.

Она лежала на его кровати, свернувшись калачиком поверх покрывала; Джек сидел у её бедра, положив руку ей на плечо. Он мимолетно улыбнулся и убрал руку, вставая. Но перед тем как Джек отвел взгляд, его серые глаза окинули Эвелин с головы до ног.

Слишком поздно Эвелин заметила в этих глазах типично мужскую и весьма лестную для себя оценку. А ещё увидела в них след глубоких, напряженных размышлений. Она села на кровати, глядя мимо Джека в иллюминатор. Её неловкость тут же сменилась удивлением. Время явно клонилось к полудню!

— Я заснула! — воскликнула Эвелин. — Что случилось? Прошлой ночью, до рассвета, Эвелин четко слышала, как палили пушки, но грохот раздавался где-то вдали. Она не знала, стреляли ли в них, но это представлялось вполне вероятным. Никакого ответа на атаку с судна Джека не последовало, и, очевидно, стоило Эвелин опуститься на кровать, как её тут же настиг крепкий сон.

— Нам пришлось направиться на юг, до самого Пензанса, но нападавшие давно исчезли. — Джек улыбнулся, словно говорил о чём-то веселом. Сейчас на нем не было куртки, только распахнутая на шее рубашка с оборками. И разумеется, с собой у него были пистолет и кинжал. Распущенные волосы свободно рассыпались по плечам. Джек не брился два дня, что придавало ему вид авантюриста с сомнительной репутацией. — Это был французский противолодочный корабль, и, не будь вас на борту, я бы с удовольствием принял бой.

Его глаза горели азартом и неудержимым желанием дать отпор противнику. Джек от души насладился бы сражением, осознала Эвелин, не зная, стоит ли восхищаться им или ужасаться.

— Я рад, что вам удалось немного поспать, — сказал он.

— А я и не знала, что на самом деле происходило. — Эвелин встала, ощущая невероятную слабость в ногах. Она была выжата, как лимон. Ей довелось провести в море целых два дня — в сущности, если сейчас действительно было около полудня, даже больше сорока восьми часов, — и она сильно сомневалась, что проспала довольно долго. Кроме того, Эвелин почти ничего не ела. Сказать по правде, только сейчас она поймала себя на том, что голодна, хотя в последнее время редко ощущала аппетит.

А вот Джек уставшим не выглядел. Напротив, он улыбался, словно радовался чему-то, и его глаза сияли. Он явно был в приподнятом настроении.

Он любил море, но, главным образом, любил опасность своих приключений.

А ведь за ними гнался французский корабль… Осознание этого внезапно ошеломило Эвелин. Теперь она окончательно стряхнула с себя остатки сна. Не означало ли это преследование, что Джек не был французским шпионом?

— Джек, я совсем сбита с толку. Все вокруг твердят, что вы нарушаете режим британской блокады. Почему же в таком случае за вами гнался французский военный корабль?

Он медленно улыбнулся и пожал плечами:

— Сейчас мы у моего островного дома, но я ещё не бросил якорь. Если вы хотите сразу же направиться домой, нам потребуется меньше часа, чтобы добраться до Фоуи. Но я подумал, вдруг вы не против сойти на берег и поужинать со мной? Я понимаю, что вы основательно измотаны, и могу предложить вам переночевать в моем доме. А завтра я доставлю вас в Розелинд.

Выражение лица Джека не изменилось, оставшись таким же мягким и вежливым.

Эвелин поймала себя на том, что смотрит на Джека, затаив дыхание. В другое время подобное приглашение следовало бы отклонить, но нынешние обстоятельства вряд ли можно было считать обычными — Эвелин с Джеком были кем-то вроде союзников, если не сообщниками, и оба чувствовали себя усталыми после путешествия.

Конечно же Эвелин нужно было как можно быстрее вернуться к дочери. Но разве справедливо было просить Джека продолжать плавание, если он не смыкал глаз в течение сорока восьми часов или, возможно, даже дольше? Да и она сама буквально валилась с ног — Эвелин думала, что могла бы проспать двенадцать часов кряду, будь в её распоряжении хорошая кровать.

И они находились у его тайного дома на острове… А ей так хотелось взглянуть на этот дом!

За прошлую ночь отношения Эвелин и Джека изменились. Им действительно удалось отбросить все прошлые разногласия и недоразумения. Между ними ещё ощущалась довольно сильная напряженность, и всё же этот рейс во Францию изменил всё. Путешествие положило начало дружбе. И это несказанно радовало Эвелин.

Ну как она могла отправиться домой прямо сейчас?

И она приняла окончательное решение.

— Вы не кажетесь уставшим, нисколечко, но я по-настоящему утомилась. Я даже проголодалась! Я была бы не прочь поужинать с вами и, если это действительно не создаст никаких проблем, приняла бы предложение остановиться в вашем доме на ночь. — Эвелин почувствовала, как вспыхнули её щеки. Она собиралась провести ночь у Джека в качестве его гостьи. И от души надеялась, что они снова смогут неторопливо, обстоятельно, начистоту поговорить. Ей так хотелось продолжить этот путь по новой, только что открывшейся им дороге!

Джек наконец-то взглянул на Эвелин:

— Прекрасно. Тогда вы останетесь на ночь.

Эвелин замялась, её сердце учащенно забилось. Его взгляд был таким прямым, откровенным, типично мужским… Они, возможно, и ступили на новую, дружескую дорогу, только это не означало, что разгоравшееся влечение, которое они друг к другу испытывали, бесследно исчезло. Эвелин собиралась поужинать с Джеком, провести с ним приятный вечер, а потом отправиться отдыхать, что сейчас казалось прямо-таки необходимым.

Она не собиралась думать о том, что будет после. И не считала, что Джек задумывается над этим. Как бы то ни было, Эвелин не сомневалась, что добилась его уважения.

Он снова взглянул на неё, но уже искоса.

— Вам понравится мой повар… Он француз, — добавил Джек и зашагал прочь из каюты. — Убрать косой парус, — приказал он команде.

Эвелин задрожала, и не потому, что день был холодным.

Она направилась вслед за Джеком на палубу и вдруг остановилась, с удивлением глядя перед собой. Судно уже вплотную приблизилось к маленькому острову. Он представлял собой темный утес с небольшим белым пляжем, располагавшимся прямо перед ними, и травянистым горным хребтом в центре. Этот хребет был довольно высоким: чтобы подняться на него, потребовалось бы никак не меньше часа. Кроме того, Эвелин увидела часть большого загородного дома, возведенного из светлого камня, который резко контрастировал с черными скалами острова.

Эвелин внимательно изучала открывавшийся с палубы вид. На острове не наблюдалось деревьев, он был незащищенным от ветра, пустынным — таким бесплодным и суровым… Ей оставалось только гадать, как же Джек мог тут жить. Здесь было как-то одиноко — не было ли это своего рода изгнанием?

Джек стоял у ограждения палубы. Завидев Эвелин, он любезно поклонился:

— Добро пожаловать на Лоо-Айленд, графиня.

Эвелин выглянула в окно своей спальни. Ей выделили комнату на втором этаже, и теперь Эвелин всматривалась вниз, туда, где в низине стояла темная каменная башня. У острова была интересная история. Хозяин дома рассказал Эвелин, что башня — это всё, что осталось от первозданного островного дома в елизаветинском стиле.

Как поведал Джек, особняк был уничтожен серией нападений и пожаров. На протяжении многих столетий Лоо-Айленд был домом и надежным убежищем для пиратов и контрабандистов.

Они прибыли сюда несколько часов назад. От судна до берега они добрались на маленькой шлюпке, а потом пешком дошли по песчаной тропинке до каменистой дороги, которая вела в дом. Остров был столь пустынным и отдаленным — хотя из бухты просматривались очертания британских берегов, — что Эвелин не знала, чего ожидать. И тут перед ней показался, будто восстав из песка и скал, возведенный из светлого камня красивый загородный дом.

Пройдя через тяжелые парадные двери из черного дерева, Эвелин попала в холл с каменными полами, мебелью великолепной работы и картинами в золоченых рамах.

Поприветствовать их примчалась пара слуг. Эвелин осмотрелась — дом был обставлен с роскошью самых фешенебельных резиденций Лондона. Этот шик поразил её.

Спальня не была исключением. Сине-белая ткань обтягивала стены и кровать на четырех столбиках с балдахином. Над камином висела доска из белого гипса, украшенная лепными виноградными лозами и цветами. Напротив камина стоял обитый сине-белым шелком диван. На столе перед диваном красовался поднос из стерлингового серебра [9], на котором предусмотрительно сервировали маленькие бутерброды и чай.

Теперь Эвелин смотрела на небольшой сад, раскинувшийся между башней и домом. Весна уже вовсю вступала в свои права, и садовник как раз ухаживал за только-только набухавшими розовыми и фиолетовыми бутонами.

В этот самый момент Эвелин ощутила себя гостьей в загородном доме джентльмена.

Она отвернулась от окна, ощущая, как неистово колотится сердце. Эвелин не находила себе места от волнения начиная с того мига, как приняла приглашение Джека.

Она уже успела основательно понежиться в горячей ванне, после чего горничная помогла ей одеться. Теперь Эвелин была в сером платье, светлее наряда, который она носила до этого, с более глубоким вырезом, достаточным для того, чтобы продемонстрировать её чудесный жемчуг. Это заставило Эвелин почувствовать себя одетой к ужину — так, словно она не была в трауре.

Эвелин подошла к зеркалу и ущипнула себя, напоминая о том, что пребывает в глубоком трауре и не собирается менять этот статус. Она не знала, почему сейчас ощущала себя молодой и красивой, полной сил, оживленной, почему чувствовала себя так, будто собиралась присутствовать на званом ужине в обществе привлекательного поклонника.

И хотя Джек не был её ухажером, Эвелин действительно выглядела молодой и красивой. Несмотря на то что за последние два дня она почти не спала, её глаза искрились. Щеки горели румянцем. Цвет лица был безупречным. Эвелин больше не казалась изможденной, словно несла на своих плечах всю тяжесть этого мира. И едва ли можно было найти объяснение тому, что она вдруг стала такой оживленной и сияющей.

И всё же причина была — хозяин этого дома. Он поглощал все её мысли. Совсем скоро она должна была спуститься, чтобы поужинать с ним, — и не могла дождаться этого мгновения. Она чувствовала себя шестнадцатилетней дебютанткой, а не вдовой двадцати пяти лет.

Ощущала ли она когда-либо столь же радостное волнение перед ужином в компании Анри? Разумеется, она с нетерпением ждала этих моментов — он был умелым кавалером, — но эти чувства не имели ничего общего с её нынешним восторженным предвкушением.

Чуть раньше горничная, Элис, помогла ей уложить волосы в высокий свободный пучок, но Эвелин вытянула из прически несколько локонов, и теперь они по моде ниспадали на плечи.

— Вам что-нибудь ещё нужно, мадам?

Эвелин повернулась к немолодой служанке.

— Все в порядке, Элис, благодарю вас за помощь.

— Вы так прекрасны! — восхитилась служанка, сияя улыбкой. — Вы, несомненно, вскружите капитану голову.

— Я в трауре, — сообщила Эвелин, но эти слова показались ей самой скорее вопросом, чем утверждением.

— Да, я слышала. Но вы всё равно вскружите ему голову. К тому же в этом доме мы не придерживаемся никаких правил.

Вчера вечером Эвелин ещё находилась на борту судна Джека, и их преследовал французский военный корабль. А что, если бы их задержали? Или началось бы яростное сражение? Джек плавал во Францию каждую неделю — по крайней мере, так считала Эвелин. Его хотел схватить британский флот, точно так же, как, очевидно, и французский. Джек рисковал жизнью чуть ли не каждый день. Разумеется, здесь, на Лоо-Айленде, они не придерживались сурового этикета.

Эвелин всегда представлялось необычайно важным пытаться соблюдать внешние приличия, жить с достоинством и самоуважением, считаться с мнением общества. Но разве ей это помогло? Она стала свидетельницей жестокости французской революции, в Париже она оказалась, чуть ли не узницей толпы, ей повезло выбраться из Франции, ей повезло остаться в живых. А как же насчёт всех тех лет, что она провела нянькой у своего больного мужа? И в этот момент Эвелин пришло в голову, что она не возражала бы нарушить правила — или даже проигнорировать их, — хотя бы на некоторое время.

Она расправила плечи. Подобные мысли были опасными, особенно сейчас. И всё-таки Эвелин гадала, о чём теперь размышляет Джек, ожидая, когда она присоединится к нему.

Его приглашение прозвучало вскользь, почти легкомысленно… Или оно действительно было таким?

У Джека могла быть репутация ловеласа, но Эвелин выбросила это из головы. На самом деле он относился к ней с уважением, даже в самом начале, когда их отношения были весьма шаткими и полными недопонимания.

Джек и наполовину не соответствовал тому скандально известному образу, который рисовали сплетники. Поэтому он, вероятно, вообще не думал об этом вечере. Его приглашение наверняка было таким небрежным и незамысловатым, каким и прозвучало, — что было весьма кстати, если она не желала повторять их прежние злополучные стычки. Ей ни в коем случае не хотелось нарушать этот хрупкий мир.

— Элис, вы давно работаете у капитана? — спросила Эвелин, когда горничная направилась к двери.

Элис остановилась, её глаза удивленно распахнулись.

— Я живу здесь вот уже два с половиной года, мадам.

— Тогда вы должны хорошо его знать.

— Он — хороший хозяин, — всё ещё с некоторым удивлением ответила горничная.

— А ещё он — очень храбрый и умелый мореплаватель.

— Да, вы правы.

— Этот дом просто великолепен! Капитан часто здесь бывает?

— Довольно часто.

— Если бы я жила здесь, я бы чувствовала себя одиноко, находясь вдали от всего и всех, — заметила Эвелин. — Должно быть, это очень грустно — жить тут, на этом острове, в полном одиночестве.

Элис пожала плечами.

— Мадам, мой муж — садовник, и наши дети живут в Лоо, — ответила она, имея в виду деревню на расположенном в отдалении большом острове. — Так что мы не одиноки и считаем, что нам повезло получить эту работу.

— Да, но это не совсем то, что я имела в виду. Не знаю, как мистер Грейстоун справляется здесь в одиночку. — Эвелин улыбнулась, ожидая ответа Элис.

Горничная замялась.

— Вам стоит спросить об этом его самого, мадам.

Эвелин снова улыбнулась, понимая, что служанка не станет сплетничать о Джеке. Она решила, что в её распоряжении — весь вечер, чтобы узнать, каково ему живется на острове, а заодно выяснить массу других вещей.

Эвелин не переставала спрашивать себя, что же Джек думает о ней теперь, когда они достигли перемирия.

Она в последний раз окинула себя взглядом в зеркале.

— Он сочтет вас очень красивой, миледи, и в свете камина это платье отливает серебром, — доверительно произнесла Элис. — Вам так идет этот цвет, просто изумительно! Вы похожи на принцессу.

— Неужели мой интерес к нему столь очевиден? — спросила Эвелин, краснея.

— Да, но хозяин очень красив, и мы все так считаем. — Элис повела глазами, и Эвелин поняла, что она имеет в виду вообще всех женщин. — Не думайте. Мне не известно, чтобы он принимал здесь каких-нибудь других леди.

Горничная ободряюще улыбнулась и вышла из комнаты.

Эвелин направилась следом, погрузившись в раздумья. Означало ли это, что Джек вообще не принимал здесь никого? Или женщины, которых он привозил на Лоо-Айленд, были определенного сорта? Она почти не сомневалась, что второе предположение соответствует действительности.

Эвелин спустилась вниз и в нерешительности помедлила, проходя мимо закрытой двери, которая вела в принадлежащую Джеку анфиладу комнат. Эвелин было любопытно узнать, как выглядели его личные апартаменты, но она не собиралась это выяснять.

Она обнаружила хозяина дома в гостиной, с бокалом красного вина в руке. При виде Джека Эвелин робко остановилась. Сердце громко стукнуло, и у неё перехватило дыхание.

Джек был одет торжественно, специально для званого вечера, с той только разницей, что предпочел обойтись без парика. Однако хозяин ужина побрился, а его волосы были уложены назад в аккуратно заплетенную косу и завязаны черной лентой. К ужину он надел шоколадно-коричневый бархатный сюртук, обильно украшенный черно-золотистой вышивкой.

Кружева рассыпались у воротника рубашки и ниспадали из рукавов. Бриджи Джека были почти черными, чулки — белыми. Образ дополняли черные лакированные туфли с пряжками и кольцо с темно-красным камнем, возможно рубином, сверкавшим на пальце.

Сейчас Джек не был похож на контрабандиста или преступника. Он выглядел утонченным аристократом, элегантным и очень красивым. В такой момент просто невозможно было не вспомнить, как восхитительно и умопомрачительно сгорать от страсти в его объятиях.

— Вы так на меня смотрите… — тихо заметил Джек. — Надеюсь, вы не возражаете. Я решил побаловаться бокалом вина перед тем, как вы присоединитесь ко мне.

— Разумеется, я не возражаю.

Его взгляд медленно скользнул по её серебристо-серому платью.

— Я одобряю. Вы выглядите прекраснее, чем когда бы то ни было.

Эвелин почувствовала, как учащенно забилось сердце.

— А я и подумать не могла, что сегодня вечером вы собираетесь одеться так торжественно, — произнесла она, хотя на самом деле хотела сказать совсем не это. Её так и тянуло спросить, не оделся ли он так ради неё. Джек был наряжен, как кавалер, и красив, как греческий бог. — Парадный костюм вам очень идет. — Она выдавила из себя сдержанную улыбку.

— Время от времени мне случается присутствовать на лондонских званых ужинах, — улыбнулся он в ответ. — Красное или белое?

Эвелин вошла в золотисто-белую гостиную — просторную комнату с множеством огромных окон, выходивших в сад. Вся мебель была позолоченной — точно так же, как и две свисавшие с потолка люстры.

— Я буду пить то же самое, что и вы.

Джек подошел к великолепному буфету, налил бокал красного вина и протянул Эвелин.

— Надеюсь, я не тороплю вас.

Она взяла бокал, но не отпила. «Сейчас я вижу совершенно иную его сторону», — мелькнуло у неё в голове.

— А куда же подевался капитан «Морского волка»? — спросила Эвелин.

Джек засмеялся.

— Он перед вами. Я способен вести себя учтиво, графиня. — Посерьезнев, он взял Эвелин под руку, и они неспешно направились к выходу из гостиной. — Но вам это конечно же неизвестно, учитывая то, как я вел себя во время нашей первой встречи.

Эвелин остановилась, и Джек последовал её примеру.

— Вы были истинным джентльменом! — Она поймала себя на том, что произнесла это с особым жаром.

— Я вел себя ужасно, и мы оба понимаем это. Но я высоко ценю тот факт, что вы всё-таки простили меня. Пойдемте?

Его улыбка была этаким мужским эквивалентом улыбки морской сирены, подумалось Эвелин, когда её сердце екнуло в ответ. Улыбка Джека была очаровательной и обольстительной — перед ней невозможно было устоять. Неужели он надул её, заставив считать свое приглашение небрежным и невинным?

— Вы удобно разместились? Вам что-нибудь ещё требуется? — спросил он. Теперь его голос звучал мягко, вкрадчиво.

Тон Джека заставил Эвелин вздрогнуть.

— У вас очень красивый дом. Мне всего хватает.

— Мне нравится всё красивое, — сказал он тихо, но твердо. — Но это, разумеется, вам известно.

Она встретилась с ним взглядом, споткнувшись на ровном месте. Джек с улыбкой поддержал её, обхватив за талию. Сердце Эвелин заколотилось, и она медленно выскользнула из его объятий.

— Вы слишком мне льстите.

— Это просто невозможно. — Он буквально впился в неё смелым взглядом. — Но я начинаю верить в то, что вы и понятия не имеете, какой эффект производите на мужчин.

Эвелин облизнула пересохшие губы, так и не найдясь, что ответить. Джек жестом пригласил её в столовую.

Две двери комнаты были распахнуты. Эвелин увидела стол, за которым свободно могли бы разместиться двенадцать человек, сервированный тарелками с золотистой каймой, золотыми столовыми приборами и сверкающим хрусталем. В нескольких высоких подсвечниках из золота горели тонкие золотистые свечи. Великолепно сервированный стол был накрыт для двоих.

Эвелин вошла в столовую, Джек последовал за ней. Две тарелки стояли рядом, причем тарелка хозяина — во главе стола. Он отодвинул стул для Эвелин. Она поблагодарила и села.

Когда Джек занят свое место, Эвелин заметила:

— Вы, должно быть, столкнулись с великим множеством хлопот, обставляя этот дом. — Голос прозвучал хрипло, и она закашлялась.

— Да, это верно. Я предпочитаю жить на широкую ногу — теперь у меня наконец-то есть такая возможность.

— Я не понимаю.

— Поместье Грейстоун скудно обставлено. Это не обнищавшее имение, как все думают, но его едва ли можно назвать богатым. Лукас — очень экономный и серьезный человек. Брат решил откладывать большую часть семейного состояния — и хранил его до недавнего времени, ведь он и предположить не мог, что Джулианна и Амелия когда-либо выйдут замуж, не говоря уже о том, что они сделают хорошую партию. Лукас был решительно настроен сберечь состояние, которое могло бы обеспечить их будущее, и именно это он и сделал. Мне нравятся красивые вещи в жизни, Эвелин, но рос я в самых скромных условиях, которые обеспечивали лишь минимальные потребности. Теперь я наслаждаюсь тем, что меня окружает всё это. — И он жестом обвел комнату.

В столовой появились слуги в ливреях. Перед Эвелин и Джеком вмиг возникли тарелки, наполненные лососем.

— Так вот почему вы выбрали жизнь контрабандиста?

Он лучезарно улыбнулся:

— Море — моя истинная любовь, Эвелин.

— Море или приключения?

Он засмеялся:

— И то и другое. Я никогда не смог бы жить так, как мой брат. Скука уничтожила бы меня. И мне очень нравится пожинать плоды свободной торговли.

Эвелин подумала о том, что он никогда не стал бы фермером-джентльменом или помещиком, не стал бы играть какую-нибудь другую роль, подходящую дворянину.

— Я вас не осуждаю. Любой предпочтет роскошь стесненным обстоятельствам.

Его взгляд помрачнел.

— В некотором смысле, наши жизни развивались противоположными курсами, не так ли?

Эвелин подумала о том, в какой роскоши они с Анри жили перед революцией.

— Мне повезло выйти замуж за Анри. Теперь я вернулась к менее завидным условиям. — Она повела плечами, словно выражая безразличие. Но вы, впрочем, заслужили роскошную жизнь.

— И вы не смотрите на меня свысока, — шутливо подхватил Джек, но тут же снова стал серьезным. — Никто никогда не знает, что уготовит жизнь. Ваша судьба может ещё раз перемениться — во всяком случае, меня бы это не удивило.

Он жестом пригласил попробовать салат из холодного, сваренного на слабом огне лосося.

— Угощайтесь, прошу вас.

Замечание Джека удивило Эвелин. Он уже не первый раз столь оптимистично высказывался по поводу её будущего. Она улыбнулась, вдруг ощутив приступ сильного голода, и отправила в рот кусочек. Рыба была очень вкусной, и какое-то время они просто ели, довольно сосредоточенно, в полной тишине. Уплетя половину тарелки, Эвелин вздохнула, отложила приборы и сделала глоток вина.

— Это, наверное, лучший лосось, которого я когда-либо ела.

— Я ведь говорил вам, — отозвался Джек, — что у меня исключительно талантливый повар.

Он продолжал есть, а Эвелин внимательно наблюдала за ним, гадая, как же объяснить его странный тон, его многозначительные взгляды. Уж не думает ли он соблазнить её после ужина? Или это её саму поглощали недозволенные мысли? Разве он не говорил, какой красивой её считает, не повторял это снова и снова? Эвелин подумала о том, что между ними явно возникла напряженность, которую невозможно было игнорировать.

А что, если он действительно оказывал ей знаки внимания? Могла ли Эвелин решительно отказать ему? Да и хотела ли она когда-либо отвергать его?

Когда Джек покончил со своей порцией, а Эвелин уже не смогла доесть свою, их тарелки унесли.

— О чем вы призадумались? — спросил он.

Эвелин почувствовала, как покраснела.

— Похоже, у вас здесь есть все предметы роскоши, которые только можно себе представить, тогда как сам остров кажется таким пустынным…

Джек уставился на неё, и Эвелин почувствовала: он понимает, что на самом деле она думает совершенно о другом.

— Да, остров пустынный. И именно поэтому такое множество пиратов и контрабандистов останавливалось тут, как у себя дома.

— Почему же этот остров безопасен для них — и для вас? — поинтересовалась Эвелин. — Я бы, напротив, сочла его опасным. Вы живете в изоляции и так близко от берега…

Джек откинулся на стуле, положив большую сильную ладонь на стол и небрежно растопырив пальцы.

— Если сюда решит приблизиться какое-нибудь судно, мы сразу сможем его увидеть. И убежать. — Джек улыбнулся Эвелин, лениво развалившись на стуле. Он допил вино, и слуга тут же налил ему другой бокал.

В этот момент Джек, даже изысканно одетый, напомнил ей большого ягуара, греющегося на солнышке.

Его манера держаться тоже изменилась. Он стал более раскованным, и его пристальный взгляд теперь неотрывно следил за ней.

— На вахте всегда стоят двое дозорных. Никто не сможет пристать к этому берегу без моего ведома.

— Властям, разумеется, известно, что вы здесь?

— Документы на этот дом оформлены не на мое имя.

Естественно, в бумаге о собственности значится имя какого-нибудь друга или псевдоним. В противном случае представители власти заявились бы сюда в поисках Джека. Попивая вино, Эвелин вспомнила их недавнее плавание.

— Вы ненавидите убегать.

— Совершенно верно.

— Вы с удовольствием вступили бы в сражение с французами.

Джек медленно расплылся в улыбке.

— Ничто не доставило бы мне большее наслаждение, — подтвердил он, но потом устремил на Эвелин недвусмысленный взгляд и уже без улыбки добавил: — Почти ничто.

Эвелин взглянула Джеку в глаза. Неужели она верно его поняла? Теперь он говорил так серьезно…

Джек отвел взгляд и вдруг резко забарабанил пальцами по столу, словно вне себя от беспокойства.

— Я не хочу показаться грубым, — после долгой паузы произнес он. — И высоко ценю то, что вы согласились стать моей гостьей. Я наслаждаюсь вашим обществом.

— Вы не грубы, — заверила Эвелин, хотя почти не сомневалась, что Джек думал о страсти, которая их связывала и которая всё ещё ощущалась между ними. Снова повисла неловкая пауза, и, чтобы прервать её, Эвелин спросила: — Джек, я не могу понять, с какой стати французскому флоту гнаться за вами?

Он задумчиво повертел в руках бокал, и на какое-то мгновение Эвелин показалось, что Джек уйдет от ответа, точно так же, как сделал это на борту своего судна.

— Сейчас — военное время, — помолчав, промолвил он. — Каждый вызывает подозрения. Во Франции есть места, где я могу проплыть довольно легко, но в других случаях меня тщательно проверяют, как и всех, кто не имеет отношения к французскому флоту.

Эвелин показалось, что в его объяснении был некоторый смысл.

— Если вы рискуете жизнью, прорывая британскую блокаду, то поступаете нечестно.

Он безрадостно засмеялся:

— Во время войны нет ничего честного, и я-то сам считаю, что прорываю французскую блокаду. Их флот так жалок — мне ничего не стоит обставить их!

Эвелин вдруг вспомнилось замечание Тревельяна о том, что Грейстоун был шпионом, причем, возможно, работал на обе стороны. Она опустила глаза, избегая встречаться с его буравящим взглядом, взяла бокал и сделала глоток.

— В чем дело? — тихо спросил Джек.

«Не стоит портить вечер, обвиняя его в шпионаже», — отчаянно мелькнуло в голове Эвелин.

— Эта война когда-нибудь закончится?

Джек странно посмотрел на неё, ясно осознавая, что она нарочно сменила тему разговора.

— Рано или поздно все войны заканчиваются, — ответил он. — Весь вопрос заключается в том, кто одержит победу и кто потерпит поражение.

Перед ними появилось ещё больше тарелок, на сей раз с рульками ягненка, с картофелем и овощами. Аппетитный аромат ягненка, жаренного с тимьяном, наполнил комнату. Время для подачи основного блюда было выбрано идеально, ведь разговор о войне мог испортить вечер. На этот раз они довольно долго поглощали пищу в тишине.

Покончив с блюдом и осознав, что не в силах съесть больше ни единого кусочка, Эвелин взглянула на Джека. Он тоже утолил голод, отложил столовые приборы и вздохнул. Потом посмотрел на неё и улыбнулся.

Сердце тяжело перевернулось у Эвелин в груди. Сможет ли она когда-либо стать равнодушной к его улыбке?

— Вам нравится жить здесь? — спросила Эвелин.

— Это провокационный вопрос.

— Я сую нос не в свои дела? — осведомилась она. — Мне просто любопытно. Этот дом восхитителен. Но он напоминает мне Розелинд, потому что там никто не живет по соседству, и этот остров такой пустынный — совсем как Бодмин-Мур!

— Это прекрасное убежище.

Он не ответил на её вопрос.

— Мне было бы одиноко, живи я здесь, — сказала Эвелин. — Мне одиноко жить в Розелинде, даже с Эме, Бетт, Лораном и Аделаидой.

Джек сделал глоток вина.

— Я не одинок, Эвелин. — В его тоне сквозило нечто вроде предостережения. Джек улыбнулся. — Вам не нравится ваше вино? Вы даже не допили первый бокал.

«Он сменил тему», — отметила про себя Эвелин.

— Вино мне нравится, но я могу опьянеть, выпив один бокал вина, чем в итоге и закончится, если я не буду осторожна.

Джек поднял свой бокал и, снова откинувшись на спинку стула, посмотрел на неё поверх вина.

— А что потом? Расскажете мне все свои секреты?

— Вы знаете большинство моих секретов, — ответила Эвелин, внезапно осознавая, что это правда. Он знал о ней больше, чем кто бы то ни было, исключая разве что её покойного мужа.

Джек устремил на Эвелин проницательный взгляд.

Она почувствовала, что ей стало трудно дышать. И медленно произнесла:

— А вы? Если бы опьянели, поведали бы мне свои секреты?

— Нет, — ответил Джек, и его твердое лицо смягчилось. — У меня нет секретов. Я — как открытая книга.

Со стола убирали, ужин закончился. Эвелин опустила глаза, невидящим взором глядя на салфетку для приборов и не в силах унять учащенно бьющееся сердце. Было уже поздно.

Вечер подходил к концу. Они вот-вот должны были подняться из-за стола, отправиться наверх и пожелать друг Другу спокойной ночи. Но что могло произойти потом?

Эвелин медленно подняла взгляд. Сердце бешено колотилось, щеки лихорадочно пылали.

Джек мягко заметил:

— Думаю, никогда ещё я не проводил такого приятного вечера.

Эвелин встретилась с его испытующим взглядом. Она ощущала то же самое. Джек задавал ей много вопросов о детстве, и она с готовностью делилась с ним воспоминаниями о жизни в Фарадей-Холл. А потом Эвелин кое-что узнала о его детстве. И совершенно не удивилась, когда услышала, что Джек с малых лет был в восторге от контрабандистов, особенно от их сражений с таможенниками. Тем не менее, Эвелин поразило то, что он помогал разгружать суда и нести вахту ещё с пятилетнего возраста, а в тринадцать стал первым помощником капитана. Неудивительно, что теперь он был таким умелым и преуспевающим.

— Я так рада, что вы пригласили меня на ужин! — заметила Эвелин.

Джек сидел, откинувшись на своем стуле и вперив в неё неумолимый взор. Этот пристальный, твердый взгляд резко контрастировал с нынешней расслабленной позой Джека. Но, с другой стороны, он выпил немало вина, тогда как Эвелин довольствовалась всего одним бокалом. Джек не казался опьяневшим, но нельзя было употребить так много вина и остаться трезвым.

— Что ж, полагаю, остается только констатировать, что ужин закончился, — сказал он. — Благодарю вас за то, что составили мне компанию, Эвелин.

Джек неторопливо поднялся и медленно прошел за спинкой её стула. Эвелин тоже встала, на миг ощутив легкое прикосновение руки Джека, но он вдруг отстранился от неё.

— Найдете дорогу до своей спальни? — спросил Джек, пристально взглянув на неё.

— Разумеется, найду, — твердо ответила она. — Это в конце коридора на втором этаже.

Джек галантно пропустил Эвелин, и она первой вышла из комнаты.

— Прекрасно, — бросил Джек.

Эвелин не могла поверить в происходящее. Неужели его вопрос означал, что он не проводит её до спальни? Они прошли через гостиную и оказались перед лестницей. Эвелин вдруг поймала себя на том, что ждет поцелуя перед сном, и вовсе не формального.

Его сердце, несомненно, колотилось так же сильно, как и её. И он испытывал такое же напряжение, как и она.

Эвелин направилась вверх по лестнице, держась за перила, Джек шагал позади. Её сердце уже грохотало, переполненное тревогой и предвкушением. Они дошли до анфилады комнат Джека, и Эвелин резко обернулась. Он отступил в сторону, избегая столкновения. Он не потянулся к ней, чтобы поддержать за талию, как сделал это до ужина.

Эвелин облизнула пересохшие губы и улыбнулась:

— Что ж, тогда, наверное, спокойной ночи.

— Наверное, да. — Пристальный взгляд его серых глаз скользнул мимо её плеча. — Ещё раз благодарю вас, Эвелин, и спокойной ночи.

Неужели он только что просто пожелал ей спокойной ночи? Почему же он смотрел на неё так многозначительно во время ужина? Вздохнув, Эвелин вдруг выпалила:

— Я была бы не прочь, если бы меня проводили по коридору.

Неужели она только что произнесла нечто подобное? И робко добавила:

— Там довольно темно.

Мельком взглянув на неё, Джек отвел взгляд.

— Там есть подсвечники… вы без труда дойдете до своей комнаты. Спокойной ночи.

Ей показалось, или его тон был настойчивым? Выходит, Джек только что отверг её?

Он вошел в свои покои. Эвелин посмотрела ему вслед, краешком глаза заметив большую гостиную с красными стенами и мебелью с бордового цвета обивкой, отделанной золотом. Оставив дверь приоткрытой, Джек прошел через гостиную и скрылся в комнате, которая явно была его спальней.

Эвелин в недоумении застыла на месте. Джек даже не попытался её обнять, поцеловать. Она была вне себя от разочарования.

Эвелин поспешила по коридору, к двери своей спальни. Там её ждала Элис, и в камине гудел огонь.

«Что же произошло пару минут назад?» — спрашивала себя Эвелин.

— Я могу помочь вам раздеться, мадам? — улыбнулась горничная.

Переодевшись в хлопковую ночную рубашку, отделанную кружевом, распустив волосы, Эвелин заплела их в косу и напомнила себе, что Джек основательно утомился за последние дни, возможно, намного больше, чем она сама. А ещё выпил много вина.

Или он решил быть истинным джентльменом, и Эвелин никак не могла взять в толк почему!

Теперь-то она осознала, что всё это время ждала его ухаживаний, и, вероятно, решила остановиться на острове этим вечером именно потому, что жаждала оказаться в его объятиях. Она уселась на диван и уставилась на камин невидящим взглядом. Подумав, Эвелин пришла к выводу, что не должна чувствовать себя разочарованной. Теперь Джек уважал её. И относился к ней так, как и следовало — как к леди, находящейся в трауре.

Но ей никак не удавалось успокоиться и убедить себя в этом. Анри никогда не заставлял её чувствовать себя такой возбужденной и безрассудной, такой воспламенившейся от страсти. Но Анри не был молод и красив, и он никогда не смог бы обогнать корабль противника, никогда не загорелся бы желанием вступить в сражение со своими врагами!

Сердце тяжело ухнуло в груди Эвелин. Золотистый, бесконечно привлекательный образ Джека заполнил её сознание. Возможно, пришла пора признать, что она до безумия влюблена в Джека, и её влечение — нечто большее, чем просто физическая страсть.

Но почему бы и нет? Он спас её жизнь и жизнь её дочери, и он был не просто красивым и умным мужчиной он был умелым и храбрым, он даже происходил из благородной семьи. Неужели она влюбилась? Это было бы слишком опасно, не так ли? Даже несмотря на то, что Джек считал её красивой, и они по-дружески сблизились, он оставался контрабандистом и преступником. Такие мужчины никогда не ухаживали за такими женщинами, как она, никогда не женились на них.

Так что же, она хотела, чтобы Джек ухаживал за ней? А если бы он действительно стал добиваться её расположения, как бы она поступила? Разве она не пребывала в трауре? Ход собственных мыслей поразил Эвелин. Уже во второй раз за последнее время она размышляла о том, как на самом деле относится к ней Джек, пытаясь понять, не собирается ли он за ней ухаживать.

И тут Эвелин вдруг осознала, что ей совершенно безразличен траур по Анри. Она нянчилась с ним почти восемь лет — она и без того сделала для него достаточно! Если Джек будет относиться к ней серьезно, она поощрит его ухаживания. А он явно заинтересовался ею. С чего бы ещё ему приглашать её на ужин, вести долгие беседы? Нет, Эвелин не могла неверно истолковать все эти глубокие, долгие взгляды!

Она сидела не шелохнувшись, тяжело дыша. Никогда прежде ни один мужчина не интересовал её так, как Джек. Никогда прежде она не была увлечена ни одним мужчиной так, как им. И никогда ещё никем так не восхищалась.

Если она и влюбилась, не стоило сидеть сложа руки — как бы опасно это ни было.

В конце концов, на Лоо-Айленде не существовало никаких правил.

Эвелин решительно встала. Она провела восемь лет, нянчась со стариком. И теперь хотела жить своей собственной жизнью.

Эвелин принялась распускать косу, чувствуя, как руки дрожат от потрясения и осознания того, что она собирается сделать. Она не понимала, для чего хочет пойти к Джеку: только ради того, чтобы снова ощутить пылкость его поцелуев, или для чего-то большего. Это не имело никакого значения. Она вдруг почувствовала себя так, словно готовилась бежать из тюрьмы. Эвелин тряхнула головой, от чего волосы свободно упали до талии, и впилась взглядом в свое отражение в зеркале. Лицо горело, глаза чуть ли не безумно сверкали. Эвелин не узнавала саму себя.

Она следовала правилам всю свою жизнь. И всё же она была взрослой женщиной, матерью и вдовой. И если ей хотелось нежиться в объятиях Джека, у неё было на это полное право.

Эвелин рассыпала волосы по плечам, накинула на себя хлопковый халат и быстро выскользнула из комнаты.

Дверь в покои Джека была распахнута. Эвелин бросила взгляд через золотисто-красную гостиную, туда, где располагалась его спальня, и увидела, что та дверь тоже открыта настежь. Однако свет в спальне не горел, и комната утопала в полумраке. Эвелин не могла никого разглядеть внутри.

— Что вам нужно?

Вздрогнув от неожиданности, она поняла, что Джек стоит в гостиной, у камина, опершись рукой о мраморную полку. И надеты на нем были только его светлые хлопковые панталоны до колен.

— Что вам нужно? — так же резко, как и в первый раз, спросил Джек. Его лицо было твердым, но на нем ясно читалось недоумение.

Эвелин не ожидала, что застанет его почти раздетым, к тому же она никогда ещё не видела такого красавца полуобнаженным. Потеряв дар речи, она уставилась на Джека. Его распущенные волосы касались широких плеч, широкая грудь представляла собой две массивные пластины мускулов, живот был упругим и плоским.

Эвелин не осмелилась взглянуть ниже, хотя её так и тянуло это сделать. Она медленно подняла глаза, встретившись с Джеком взглядом.

Его глаза изумленно округлились.

— Можно войти? — вымученно улыбнулась Эвелин, чувствуя, как пересохло во рту.

— Нет.

Она с усилием сглотнула и произнесла:

— На Лоо-Айленде нет никаких правил.

На сей раз его глаза увеличились в размерах. Он направился было к дивану, но резко остановился. Лицо Джека будто окаменело, только в глазах едва заметно тлели искорки. Теперь он не выглядел захмелевшим и расслабленным.

— Да что с вами такое?

— Я устала жить как вдова.

Явно не веря своим ушам, Джек покачал головой:

— Возвращайтесь в свою спальню — сами знаете, что так для вас будет лучше.

— Я не могу, — прошептала Эвелин, ступив в гостиную.

— Если вы сюда войдете, уйти уже не сможете.

— Вот и прекрасно, — бросила Эвелин. И остановилась, сделав два шага вперед и едва дыша. — Именно этого я и хочу!

— Вы — добродетельная женщина. Я — отнюдь не добродетельный мужчина. Возвращайтесь в свою комнату, прежде чем я явлю свою истинную сущность.

Она судорожно вздохнула.

— Вы уже не раз являли свою истинную сущность, да и демонстрируете её сейчас. Вы в высшей степени добродетельный человек, что и доказываете в эту самую минуту. В то время как я решила быть распущенной.

— Вы не распущенная… Вы не можете быть распущенной. — Джек содрогнулся. — Я вот-вот схвачу вас и потащу в свою постель, — предупредил он. — Но я пытаюсь играть роль джентльмена.

— Вы можете играть эту роль завтра, а я смогу разыгрывать роль вдовы. — Эвелин прикусила губу, да так сильно, что ощутила вкус крови.

Прекрасно отдавая себе отчет в том, что делает, она развязала пояс и скинула с плеч халат. Он упал на пол у её ног.

Джек тяжело дышал — Эвелин видела, как поднималась и опадала его мускулистая грудь.

— На этот раз я не позволю вам убежать от меня в последний момент, — вымучил он из себя.

— Я не убегу, — с трудом вымолвила Эвелин, ощущая слабость, смешанную со страстным желанием. — Не убегу, Джек. Я люблю вас.

Он снова покачал головой.

— Это не любовь, Эвелин, это вожделение.

— Нет. Я влюбилась в вас.

— Тогда рано или поздно я разобью вам сердце потому, что речь не идет о любви — только не для меня. — Джек избегал смотреть на неё, а на его лице читалась ярость.

Эвелин не верила ему. Ну не могли двое ощущать такое неукротимое желание и не любить друг друга! Повернувшись, она захлопнула дверь апартаментов. А потом сбросила с себя ночную рубашку и предстала перед Джеком полностью обнаженной.

Его глаза вспыхнули ярким пламенем. Он шагнул к ней. И не успела Эвелин подумать или отреагировать, как уже оказалась в его объятиях. Оседлав талию Джека, Эвелин обхватила ногами его бедра и обняла его за плечи. Прижав её к двери, Джек неистово, словно в порыве безумия, прильнул к её губам.

Эвелин ответила на его откровенный, глубокий поцелуй, вцепившись в его плечи. Их языки переплелись. Его ладони сжали ягодицы Эвелин, немного меняя её положение. Что-то массивное и твердое толкнулось вверх напротив её лона. Эвелин вскрикнула, возбужденная, теряющая голову от безрассудства…

Джек крепче прижал её к стене и, не прерывая поцелуя, потянулся вниз и дернул завязки на своих панталонах. Белье скользнуло вниз, и он отшвырнул его ногой.

— Эвелин…

Она потеряла всякую способность думать. Мужское естество Джека опасно пульсировало совсем рядом, и вожделение поглотило её.

Джек поймал лицо Эвелин в свои ладони и заглянул ей в глаза. Её взгляд встретился с его пылающим взором.

— Это твой последний шанс. Я отпущу тебя, если сейчас ты мне скажешь, что передумала.

— Займись со мной любовью, — выдохнула Эвелин, сжимая его плечи и извиваясь в неге.

Застонав, Джек подхватил Эвелин на руки и понес в свою спальню. Там он положил её на кровать, и какое-то мгновение они, молча, смотрели друг на друга.

— У меня никогда не было любовника, — еле слышно произнесла Эвелин.

Глаза Джека удивленно распахнулись.

— Ты была замужем за стариком!

Она не смогла заставить себя улыбнуться.

— Но прежде я никого не хотела. Я никогда не думала о романе — до тех пор, пока не встретила тебя.

Глаза Джека сверкнули.

— Ты — необыкновенная женщина, — хрипло сказал он. — И я не хочу причинить тебе боль.

И в тот самый момент, когда Эвелин задумалась, что же он имел в виду, когда говорил, что не хочет разбить ей сердце, её взгляд невольно упал на мускулистое, твердое, пылкое тело, нависавшее над ней. Эвелин больше не могла ждать.

— Поторопись, — прошептала она. — Займись со мной любовью.

Улыбаясь, Джек опустился на неё. И через какой-то миг Эвелин уже рыдала от экстаза и вожделения.

Глава 10

Эвелин проснулась в постели Джека Грейстоуна.

Она улыбнулась, потянувшись, как кошка, в мельчайших подробностях вспоминая его страстные ласки прошлой ночью.

Никогда ещё она не чувствовала себя столь восхитительно и приятно, никогда ещё не ощущала себя такой пресыщенной и любимой. И ещё она была бесстыдной, не так ли? Потому что лежала под его одеялами совершенно голая, наслаждаясь этим!

Она села в постели и принялась гадать, куда же подевался Джек. Его половина постели была холодной, и это означало, что он поднялся некоторое время назад. Эвелин скользнула рукой по шелковым простыням, на которых он спал, и сердце оборвалось в груди. Если она и не была влюблена в Джека прежде, то определенно влюбилась в него сейчас.

Ах, как же ей было жаль, что он уже встал! Иначе она могла бы снова скользнуть в его объятия…

Эвелин поднялась с постели и с удовольствием заметила, что Джек заботливо повесил ночную рубашку и халат на большое кресло с бордовой обивкой. Она оделась и распахнула портьеры из тяжелой дамасской ткани, позволив яркому солнечному свету наполнить комнату.

За окном уже высоко стояло солнце — похоже, время приближалось к полудню. По ярко-голубому небу бежали пышные кучевые облака — это был прекрасный весенний день. Эвелин бросила взгляд на раскинувшийся внизу сад и шумевшее за оградой дома сине-серое море. На волнах весело пенились барашки.

Она повернулась, прошла через всю спальню, осторожно открыла дверь в гостиную Джека и с облегчением увидела, что там пусто. Пробежав через гостиную, она украдкой выглянула в коридор. Не увидев никого и там, она промчалась по коридору в свою комнату и захлопнула за собой дверь.

Переводя дыхание, Эвелин улыбнулась. Оставалось только надеяться, что никто не узнает о ночи, проведенной ею в постели Джека. А даже если и узнает, то кому какое дело? Никогда ещё она не чувствовала себя такой оживленной, счастливой, беззаботной и молодой! Теперь она действительно ощущала себя кем-то вроде дебютантки, и ей было решительно наплевать, если это кому-то могло показаться глупым.

С той только разницей, что ни одна дебютантка не провела бы ночь с любовником. Эвелин была в восторге, что решила нарушить правила!

Вдруг она вспомнила об Анри — и помрачнела. И как она умудрялась выносить его прикосновения? Эвелин никогда не позволяла себе придираться к мужу, но теперь она знала разницу между тем, чтобы просто терпеть мужчину и необузданно желать его.

Сейчас Эвелин жалела ту девочку-невесту, которой была когда-то. Но ведь она не могла ничего изменить, к тому же благодаря Анри у неё появилась Эме. Эвелин знала, что за это всегда будет ему благодарна. И всё же благодарность не была любовью.

В дверь постучали. «Это Джек!» — обрадовалась Эвелин и помчалась открывать, вне себя от волнения. Улыбка сбежала с её лица, когда на пороге появилась Элис, которая несла поднос с завтраком.

— Доброе утро, — бодро поприветствовала её Элис, проходя мимо Эвелин и ставя поднос на маленький обеденный стол у окна. — Хорошо спали?

— Да. — Эвелин задавалась вопросом, известно ли Элис о её любовной связи, но не могла увидеть ни малейшего признака того, что горничная в курсе. — Я спала просто прекрасно — уже так поздно!

— Сейчас половина двенадцатого, миледи. Я могу помочь вам одеться?

— Это было бы замечательно. — Эвелин рассеянно смотрела на Элис, чувствуя, как улыбка будто приклеилась к лицу. Куда подевался Джек? Был ли он в таком же приподнятом настроении, как и она?

Эвелин ощутила, как дрогнула её улыбка.

И в памяти возникли его слова: «Речь не идет о любви — только не для меня. Это — вожделение».

Почему ей вспомнилось это ужасное утверждение? Вдруг встревожившись, Эвелин поежилась. Но ведь потом Джек называл её необыкновенной женщиной и занимался с ней любовью много, много раз.

Элис протянула ей чашку горячего шоколада. Эвелин поблагодарила горничную.

— Мистер Грейстоун уже встал? Не представляю, чтобы он проспал.

Элис отвела взгляд.

— Он гуляет по пляжу.

Удивленная, Эвелин поставила чашку на стол.

Элис пояснила:

— Когда он дома, каждое утро обязательно обходит весь остров. Он всегда встает около шести.

Эвелин сгорала от нетерпения, желая скорее увидеться с Джеком. Ей хотелось броситься в его объятия, чтобы он прижимал её к груди — и утешал, обнадеживал… Несомненно, Джек был в восторге от их романа точно так же, как и она сама, и, разумеется, теперь ощущал к ней некоторую привязанность. Она просто не могла быть для него всего лишь одной из любовниц!

— Элис, помогите мне одеться. Я хочу присоединиться к капитану.

День был погожим, ясным и солнечным, но с сильным ветром, и, выйдя из дома, Эвелин вдохнула напоенный солоноватым привкусом воздух. Стоило ей взглянуть на лежавшую впереди развилку дорог, как сердце забилось в радостном предвкушении. На острове было два пляжа, и слуги не знали, на каком именно сейчас прогуливается Джек, так что Эвелин оставалось полагаться на интуицию. Она решила направиться к бухте, где стояло на якоре судно Джека, и повернула налево, оказавшись на той самой дороге, которой и пришла сюда накануне.

Этой ведущей от дома дорогой, хотя и скалистой, пользовались довольно часто, и Эвелин с легкостью помчалась по ней, несмотря на свои маленькие каблуки. Эвелин уже представляла удивление Джека, когда он увидит её, и рисовала в воображении пылкие объятия любовника. Она улыбнулась. И тут же поймала себя на мысли, что никогда ещё не была такой счастливой.

Это ощущение можно было сравнить лишь с радостью, которую она пережила, когда родила Эме.

Впереди показался конец дороги, и Эвелин замедлила шаг. Чуть раньше она была так сосредоточена на том, чтобы как можно быстрее одеться, что даже не остановилась на мгновение поразмыслить над простым фактом: сегодня днем она собиралась вернуться в Розелинд. И Эвелин должна была вернуться — ведь она была матерью, с важными обязанностями и задачами, и она скучала по Эме. Но ей не хотелось уезжать, только не сейчас. И она лихорадочно пыталась придумать какой-нибудь предлог, чтобы задержаться здесь на денек-другой.

Она добралась до песчаной тропинки, которая вела к пляжу, и, приподняв юбки, с трудом пошла вперед, увязая в глубоком белом песке. Центральный горный хребет находился слева от Эвелин, а перед собой она видела маленький светлый пляж и бухту, в которой они вчера высаживались на берег. Черный корабль Джека стоял на якоре. Вдали Эвелин могла рассмотреть едва заметные туманные очертания британских берегов. Но на пляже никого не было, и она резко остановилась, ощущая, как разочарование наполняет душу.

Значит, Джек на другом островном пляже, расположенном с южной стороны дома и обращенном к открытым водам Ла-Манша. Вздохнув, Эвелин снова приподняла юбки и пустилась в нелегкий обратный путь по песку. Стало жарко, и она сняла накидку, перекинув её через руку. Туфли Эвелин явно не были предназначены для прогулок по песчаным тропинкам и скалистым дорогам, ноги заныли.

Спустя некоторое время — теперь Эвелин шла уже не так бодро она вернулась к дому. Там она ненадолго задумалась, решая, не стоит ли отказаться от поисков и дождаться Джека в доме. Но потом Эвелин испугалась, что он мог уйти на несколько часов, и решительно двинулась мимо сада и живой изгороди. Пройдя мимо последнего пышного куста, она увидела перед собой лишь черные скалы, по периметру обрамлявшие эту сторону острова.

Эвелин нерешительно помедлила, эта часть Лоо-Айленда показалась ей неприветливой, унылой… Дорога вела вверх к крупному холму мимо скал и казалась намного тяжелее и неудобнее предыдущей. Положа руку на сердце, Эвелин засомневалась, сможет ли пройти по такой дороге, но потом вспомнила слова кого-то из слуг: стоит добраться до вершины большого холма, как дорога почти напрямик спустится к пляжу. Интересно, далеко ли отсюда этот пляж?

Эвелин свернула накидку и положила на валун. Потом уныло направилась вверх по дороге, то и дело спотыкаясь о камни и рытвины. Она быстро запыхалась. И похоже, сломала каблук. А ещё наверняка до волдырей стерла ноги.

Эвелин уже подумывала повернуть обратно, но не решилась, она ведь почти дошла до самой макушки холма… Эвелин ускорила темп, задыхаясь, и наконец-то оказалась на черной скалистой вершине.

Теперь она всматривалась в раскинувшийся перед ней пейзаж. Вид был поистине великолепным: океан, казалось, тянулся до бесконечности, и его серебристые волны сверкали под лучами солнца. Эвелин даже почудилось, будто она увидела вдали пятнышки, которые приняла за корабли, пересекающие Ла-Манш.

Она скользнула взглядом по пляжу, раскинувшемуся прямо под холмом, и застыла на месте.

Ниже, в ста футах от неё, стоял Джек и разговаривал с каким-то человеком.

Глаза Эвелин удивленно округлились, стоило ей увидеть маленькую шлюпку в океанском мелководье. Большой корабль, возможно куттер [10], стоял на якоре недалеко от берега.

С кем же встречался Джек? Сердце тревожно стукнуло у Эвелин в груди. Он наверняка беседовал с другим контрабандистом. Иного разумного объяснения и быть не могло!

Эвелин снова подумала о том, чтобы повернуть к дому. Но всё же отказалась от этой идеи — в конце концов, она и так прекрасна знала, что Джек был контрабандистом поэтому смысла скрываться не было.

Эвелин принялась спускаться к пляжу. Дорога превратилась в узкую, крутую, извилистую тропинку, уходившую в нечто вроде ущелья между скалами и утесами. Эта коварная тропа потребовала от Эвелин самого сосредоточенного внимания, и отвесные скалы быстро запутали её, заслонив вид. Теперь она не видела ни пляжа, ни двух мужчин, ни океана. Черные скалы стенами обступали её с двух сторон, но над головой всё ещё просматривалось яркое небо.

Наконец, спустя примерно полчаса, Эвелин оказалась у самого подножия тропы. Там она остановилась, тяжело дыша, и обессиленно привалилась к большому валуну. Она осознавала, как сглупила, решив спускаться таким путем. Со своего места Эвелин могла видеть часть песчаного пляжа и набегавшие на него волны. Жадно ловя ртом воздух, она обогнула валун.

И увидела Джека с его собеседником. Мужчины не успели заметить Эвелин, и, хотя до неё долетали их приглушенные голоса, она не могла разобрать ни слова из их разговора. Эвелин была удивлена: тот, другой мужчина совершенно не походил на контрабандиста — если не сказать, что он явно происходил из благородной семьи. Незнакомец с темными волосами, убранными в косу, был одет как джентльмен — в рыжевато-коричневый сюртук и светлые бриджи.

Внимательнее взглянув на мужчину, Эвелин встревожилась. Он показался ей знакомым. Но это было невозможно.

Мужчины стояли спиной к ней и лицом к океану. Внезапно направление ветра изменилось, и сильный порыв взметнул юбки Эвелин. Она подхватила их, и в этот момент ясно услышала голос Джека:

— Я уже сказал вам, я не знаю, когда это произойдет.

— Это вряд ли нам поможет! — ответил мужчина.

Эвелин остолбенела — она знала этот голос!

Мужчина продолжил с сильным французским акцентом:

— Сколько людей удалось собрать д’Эрвийи?

— Три-четыре тысячи, — ответил Джек. — Но вашей проблемой станут шуаны [11].

У Кадудаля будет десять тысяч мятежников, если не больше.

Собеседник Джека выругался по-французски. Теперь Эвелин во все глаза смотрела на мужчин. Она не знала, кем был этот Кадудаль, но они ведь говорили и о небезызвестном графе д’Эрвийи. Он был эмигрантом, постоянно умолявшим британское правительство о поддержке в борьбе с французскими властями в сельской местности Франции, где то и дело вспыхивали восстания. Уж не ослышалась ли Эвелин? Но что именно здесь обсуждалось?

— Пятнадцатитысячная армия мятежников будет легко разбита, — дернул плечами француз. — Но мы должны знать, когда именно состоится это проклятое нападение. По слухам, они вторгнутся в Бретань — выясните всё.

Это был приказ.

Эвелин начало колотить. Они говорили о шуанской повстанческой армии, и эту армию должны были разбить французы. Эвелин знала, кто такие шуаны — крестьяне и дворяне, продолжавшие восстание против французской республики в департаменте Вандея, с его холмами и долинами, фермами и деревнями. С недавних пор французское правительство стало жестко подавлять шуанский мятеж.

У Эвелин перехватило дыхание. Она пыталась уразуметь то, что услышала, и уже боялась собственных мыслей. Помимо прочего, мужчины упоминали о вторжении в Бретань. У д’Эрвийи было три-четыре тысячи человек — это походило на целую эмигрантскую армию!

Неужели они говорили о вторжении эмигрантов и английских войск в Бретань?

А Джеку приказали выяснить — и разгласить — британские военные планы?

Ну разумеется, она ослышалась! Конечно же, наверняка, что-то не так поняла. Сейчас она просто не могла мыслить ясно!

— Мой способ связи не изменился?

— Нет, всё по-прежнему, — ответил француз.

Слишком поздно Эвелин спохватилась, что невольно вскрикнула в тот самый момент, когда Джек задал этот странный вопрос. Француз обернулся, оказавшись прямо напротив Эвелин, и тотчас впился в неё взглядом.

И тут Эвелин осознала, что во все глаза смотрит на Виктора Ласалля, виконта Леклера, который был её соседом в Париже летом 1791 года, которого бросили в тюрьму как врага государства тем же летом, прямо перед тем, как Эвелин бежала из Парижа со своей семьей. Потеряв дар речи от потрясения, она уставилась на Леклера.

Не менее потрясенный, он молча смотрел на неё.

И тут Эвелин стала постепенно осознавать, что происходит. Почему Леклер спрашивал Джека о вторжении во Францию, если именно это он и пытался узнать? И как Леклеру удалось уцелеть, если против него выдвинули такие серьезные обвинения? Как он пережил французскую тюрьму?

— Эвелин! — Улыбаясь, Джек направился к ней по пляжу.

Она стояла не шелохнувшись, потому что его улыбка была абсолютно фальшивой — в его глазах не было ни тени радости.

Эвелин с грехом пополам сумела улыбнуться в ответ:

— Добрый день! Я услышала, что ты гуляешь по пляжу, и отправилась сюда в надежде составить тебе компанию!

Он взял её руку и коснулся губами ладони.

— Тебе хорошо спалось?

— Просто замечательно, — ответила Эвелин, теряясь в догадках. Чему она здесь помешала? Что должна была думать?

Из всего услышанного напрашивался только один вывод. Теперь Леклер был республиканцем, а Джек — французским шпионом.

И обсуждали они британское вторжение во Францию!

Эвелин перехватила взгляд Джека, но так и не смогла ничего разглядеть в глубине этих серых глаз. Они были бесстрастными и холодными. Лицо казалось сдержанным, даже суровым, несмотря на застывшую улыбку.

— Я помешала вашей… встрече? — Эвелин по-прежнему улыбалась, хотя её сердце зашлось от страха. Джек не мог быть шпионом!

— Ты никогда не можешь мне помешать, — беспечно отозвался Джек. — Разреши представить тебя старому другу?

Эвелин задрожала. Она воспользовалась именем Леклера, когда бежала из Франции четыре года назад, и Джек, естественно, помнил об этом. Но она ведь выбрала это имя просто так, назвав первое, что пришло в голову. И Джек никогда не узнал бы, что они с Леклером знакомы. Эвелин наконец-то решилась взглянуть в глаза виконта Леклера, которые были даже холоднее, чем глаза Джека. Она нервно облизнула губы.

— Не беспокойтесь, — сказал Леклер. — Я хорошо знаком с графиней. Добрый день, Эвелин. Как поживаете?

Они никогда не были друг с другом накоротке, да и вообще разговаривали всего пару раз.

— Месье виконт… Слава богу, вам удалось вырваться из тюрьмы! Мы бежали из Франции сразу после вашего ареста. Я и не ожидала, что когда-либо увижу вас. Это… замечательный… сюрприз.

— Не могу поверить! Я тоже, естественно, не ожидал, что встречу вас снова, графиня. — Леклер поцеловал её руку. — Я слышал об Анри. Примите мои соболезнования.

Эвелин боялась спрашивать его о жене и детях. Леклер понимающе улыбнулся и сказал, будто прочитав её мысли:

— Они не уцелели. Мою жену арестовали спустя несколько дней после меня, её отправили на гильотину. Моих сыновей в итоге постигла та же участь.

Потрясенная, Эвелин глотнула воздух ртом.

— Мне очень жаль.

— Даже представить себе не могу, как вы попали на этот остров, — заметил Леклер. — Или не стоит даже и спрашивать?

Джек ответил всё с той же странной улыбкой, будто приклеившейся к его лицу:

— Графиня — моя гостья.

— Ясное дело. Что ж, надеюсь, вы наслаждаетесь всеми теми роскошными условиями, которые может предложить мой друг. — Кажется, эта ситуация его позабавила. — Мне пора, Грейстоун.

Джек посмотрел на Эвелин:

— Подожди здесь.

Она кивнула. У неё не было ни малейшего желания двигаться с места — по крайней мере, пока её не попросили об этом.

Джек и Леклер направились к шлюпке, на этот раз оба хранили молчание. Виконт забрался внутрь, вскинул весла, и Джек принялся сталкивать шлюпку в воду. Когда шлюпка закачалась на волнах, а Джек оказался по колено в воде, мужчины перекинулись парой слов. Разумеется, Эвелин не услышала ничего из того, о чём они говорили.

Слезы внезапно наполнили глаза Эвелин, и всё вокруг расплылось. Леклер был жив — и это её радовало. Но, если она правильно поняла, Джек предавал свою страну. О боже! Она наверняка ошиблась. Этого просто не могло быть.

Эвелин обхватила себя руками, наблюдая, как Джек разворачивает шлюпку к ожидающему кораблю и подталкивает её вперед. Леклер стал грести. Джек повернулся и зашагал к Эвелин через волны. Конечно, сейчас он улыбнется, конечно, он обнимет её, скажет ей, что любит, и объяснит, что же такое она услышала несколько минут назад.

Он выбрался из воды на берег. Лицо Джека окаменело и посуровело, и Эвелин в страхе закрыла глаза.

— И сколько же ты успела подслушать?

Ее глаза распахнулись.

— Слишком много для любовного свидания.

Его лицо превратилось в непроницаемую маску, в серых глазах появился странный огонь.

— Я не забыл прошлую ночь, Эвелин. Ты пытаешься отвлечь меня от главной темы?

Она покачала головой, почувствовав, как слеза пробежала по щеке.

— Я проснулась такой счастливой…

Джек раздраженно тряхнул головой.

— Ну да, понимаю, ты была счастлива, и не пытайся заговаривать мне зубы! Ты долго стояла там, подслушивая нас?

Эвелин смотрела на него сквозь слезы.

— Почему вы обсуждали графа д’Эрвийи? Почему говорили о шуанах? И кто такой Кадудаль? — тяжело дыша, выпалила она.

Джек разразился длинной непечатной тирадой.

— Как Леклеру удалось избежать гильотины? Всех членов его семьи казнили! - вскричала Эвелин.

— Что ты имеешь в виду? — яростно взревел он.

Эвелин сжалась от страха. Уж она-то понимала, как Леклер избежал казни!

— Он республиканец, не так ли? Он отказался от своих друзей, своей семьи, присягнул на верность новому отечеству… Он не первый, кто так поступил! — Эвелин уже рыдала. Она не встречалась с сыновьями Леклера, но знала его прелестную жену. Эвелин не могла четко вспомнить красивую белокурую виконтессу, но сейчас, когда несчастная была мертва, какое это имело значение?

— Тебе не стоило спускаться к этому берегу, — заорал Джек. — Нужно было уйти, как только ты увидела Леклера!

— Мы ведь занимались любовью прошлой ночью! Неужели ты — шпион?

Как же это могло произойти? Как? Она сжала кулаки.

Глаза Джека сверкали гневом. Помолчав, он веско изрек:

— Мы занимались не любовью, Эвелин.

Она отвесила ему тяжелую пощечину.

— Ты — французский шпион!

Он отпрянул, будто отшатнувшись от её удара. На щеке проступил красный след.

— Советую тебе забыть всё, что ты видела и слышала сегодня. Пойдем к дому. И я отвезу тебя в Розелинд. — Джек гневно махнул рукой в сторону скалистой тропы.

Но Эвелин заартачилась, не желая двигаться с места.

— О! Ты даже не отрицаешь мои обвинения! Зато отрицаешь, что мы занимались любовью!

Она что, готова была снова разрыдаться? Ну конечно, слезы вот-вот собирались хлынуть из глаз — острый нож пронзил ей сердце, и всадил этот нож Джек!

— Я же говорил, — тихо произнес он, старательно сдерживая ярость, — что разобью тебе сердце. Я только представить себе не мог, что это произойдет уже на следующее утро!

Ей захотелось снова ударить его.

— Как ты можешь предавать свою страну? Мою страну?

Он метнул в неё суровый взгляд.

— Но ты ведь уже всё знаешь, Эвелин. У меня нет совести. Я — проходимец и торгаш. Пойдем-ка. — Он схватил её за локоть и почти выволок на дорогу.

Эвелин вырвала руку. Не хотелось в это верить, но Эвелин не ослышалась. Джек Грейстоун был проклятым французским шпионом.

— Черт бы тебя побрал!

Его глаза округлились, и Эвелин показалось, что он вздрогнул.

— Сильно сказано. Ну а теперь пойдем.

Эвелин бросилась вперед мимо Грейстоуна, он направился следом.

Ей почти нечего было собирать.

В слезах Эвелин свернула белье, которое носила накануне, и сунула его в саквояж. Следом убрала вчерашние чулки, за ними последовало темно-серое платье. Она уже успела упаковать ночную рубашку и халат, с трудом удержавшись от желания сжечь оба этих одеяния.

Джек оказался французским шпионом. Поначалу Эвелин лишь тревожилась, что её догадки могли соответствовать действительности, но теперь ей словно плеснули в лицо холодной водой. Нет, скорее это напоминало пороховой заряд, взорвавшийся в её сердце.

Она влюбилась. Этим утром она проснулась вне себя от радости. Она верила, каждой частичкой своей души верила, что Джек — замечательный человек, герой. Он был умен, честолюбив, силен. Решителен и отважен. Он был контрабандистом, но такой образ жизни казался органичным для человека вроде него. А ещё он спас её жизнь и жизнь её дочери четыре года назад во Франции. Несомненно, он был героем, человеком, которым Эвелин могла восхищаться, на которого она могла положиться.

Но она ошиблась, не так ли? Её представление о Джеке оказалось мыльным пузырем, и этот пузырь теперь лопнул. Джек помогал её врагам, врагам Анри и врагам Эме. Он не был замечательным человеком — он был предателем.

Ей стало дурно, причем боль пронзала не только сердце, но и живот. Перед Эвелин стояла мучительная задача совместить образ Джека, который она себе нарисовала, — образ мужчины, ставшего её любовником, — с тем человеком, которого она подслушала на пляже. Но как это можно было сделать, если часть её души яростно протестовала? Эта часть её существа жаждала объяснений — таких, что способны были навсегда стереть из памяти этот день, словно неприятных открытий и вовсе не происходило!

Но Эвелин понимала, что ясно слышала всё. Джек говорил с французом об английском вторжении в Бретань. Он выдал военные тайны. Интересно, ему хорошо заплатили? Достойно вознаградили за измену? Ведь его услуги стоили так дорого!

Опустившись на изножье кровати, Эвелин дала волю слезам. Ну как такое могло произойти? Прошлой ночью они любили друг друга. Этим утром она словно на крыльях неслась на пляж, чтобы найти Джека и броситься в его объятия. С губ Эвелин слетел горький смешок.

Её возлюбленный оказался шпионом — в сущности, он был её врагом!

Ну разумеется, врагом. В конце концов, у Эвелин не было опыта по части общения с любовниками, в противном случае она наверняка сразу почувствовала бы что-то неладное, прекрасно поняла бы: что-то не так! Она, несомненно, не упустила бы из виду тот факт, что на родине все знали о нарушении Грейстоуном режима британской блокады, его даже разыскивали по обвинению в государственной измене!

Что ж, удивляться здесь нечему, да и поводов терзать свое сердце нет.

Ах, как же тяжело было мыслить ясно в этот миг, когда Эвелин так страдала! Неужели д’Эрвийи и сопровождающие его британские войска будут уничтожены из-за того, что сделал Джек? Эвелин знала о войне немного, но только глупец мог бы думать, что графу и британцам теперь безопасно высаживаться на берегах Франции. Вероятно, французские войска уже поджидают их.

И как теперь поступить? Может быть, Эвелин следует рассказать кому-то — хоть кому-нибудь — о том, что ей стало известно? Разве она не должна обратиться к властям?

— Ты готова? — холодно спросил Джек.

Эвелин медленно обернулась и пристально взглянула на Грейстоуна, стоявшего в дверном проеме её спальни. Его лицо было напряженным, глаза потемнели и приобрели безжизненное, равнодушное выражение. Он был одет для дороги — в темно-коричневую шерстяную куртку. Эвелин задумчиво поднялась.

— Я влюбилась в тебя.

Его лицо окаменело.

Я никогда не хотел твоей любви, Эвелин, и никогда её не ждал.

Как же больно ранили его слова!

— Боже мой, ты не шутил, не так ли? Когда сказал, что наша страсть была лишь вожделением…

Глаза Джека сверкнули, и он ничего не ответил.

— Я не понимаю, — не скрывая отвращения, произнесла Эвелин. И она имела в виду даже не прошлую ночь. — Я приму то, что ты — грубиян, проходимец и бессовестный ловелас с несметным числом любовниц. Но у тебя есть семья, которую ты обожаешь, и все они — британцы. Боже милостивый, муж Джулианны был во Франции, боролся с революцией! Выдавая государственные тайны французам, ты предаешь не только свою страну, ты предаешь своих близких.

— Ты делаешь поспешные выводы, — предостерег он.

— Я прекрасно поняла то, что слышала. Граф д’Эрвийи собрал армию из эмигрантов и присоединится к армии шуанов — после того, как вторгнется во Францию. — Эвелин смахнула предательски лившиеся слезы. — И скоро ты скажешь Леклеру, когда именно произойдет это вторжение, не так ли?

Грейстоун сорвался с места. Явно придя в бешенство, он размашистыми, чеканными шагами подошел к Эвелин. Бедняжка сжалась, когда он схватил её за руку.

— У тебя нет иного выбора, Эвелин, и я не шучу. Ты должна забыть каждое треклятое слово, которое слышала.

Он что, угрожал ей?

— А если я не смогу забыть? — закричала Эвелин. — Если обращусь к властям?

— Тогда поставишь под угрозу свою собственную жизнь! — воскликнул Джек, сильно тряхнув её. — Ну а теперь поклянись мне, что забудешь этот день. Поклянись в этом!

Заливаясь слезами, Эвелин отрицательно покачала головой.

— Ты хочешь сказать, что тем самым я поставлю под угрозу твою жизнь?

Он приподнял её подбородок.

— Нет, я хотел сказать именно то, что сказал. Моя жизнь уже в опасности, Эвелин. Если ты расскажешь об этом хоть кому-нибудь, подвергнешь опасности свою жизнь. Я забочусь о тебе, черт побери. Я не хочу, чтобы ты как-либо из-за этого пострадала.

— Я тебе не верю, — с усилием произнесла она. — Я просто не знаю, чему верить!

Неужели сейчас он действительно самым нелепым, самым невероятным образом пытался защитить её? Или пробовал защитить себя?

— Ты можешь верить мне, — отрезал он.

Эвелин остолбенела.

— Тогда опровергни мои слова. Оправдайся.

Джек изумленно взглянул на неё. А потом заговорил, уже спокойнее:

— Я не французский шпион. Ты неверно всё поняла, поскольку не слышала всей беседы. Я прошу тебя поверь мне — просто потому, что я тебе небезразличен.

Эвелин смотрела на него, не веря своим ушам. Неужели она могла поверить ему? Она понимала, что именно слышала, что видела своими собственными глазами! И как теперь ей доверять Джеку? Потому что она хотела ему доверять! А он лишь пользовался тем, что небезразличен ей, — что она влюбилась в него, — чтобы заставить её уступить.

— Это нечестно, — прошептала Эвелин.

Он устремил на неё тяжелый взгляд.

— Нет ничего честного.

«Во время войны нет ничего честного», — вспомнила она. Джек сказал это вчера вечером.

— Я вижу, ты сомневаешься. А что, если ты ошибаешься, Эвелин? Как ты будешь себя чувствовать, если отправишься к властям, обвиняя меня в государственной измене, а я окажусь невиновным? Ведь я — мужчина, которого ты любишь?

— Хватит меня дурачить!

— Тогда перестань играть в эти военные игры!

Задрожав, Эвелин едва устояла на ногах.

— А что, если я права? Что, если ты выдаешь республиканцам наши военные тайны? Что тогда? Британские солдаты и эмигранты погибнут!

— С каких это пор ты стала такой патриоткой? — гаркнул он.

— Все вокруг считают тебя предателем — за твою голову назначена награда! — закричала в ответ Эвелин. И это был решающий, смертельный удар, подумалось ей, доказательство того, что она всё поняла правильно. Разве он не нарушал режим британской блокады? Как мог англичанин делать подобное?

— Да, так и есть. Я периодически нарушаю режим британской блокады, именно поэтому и назначена награда за мою голову. Но я сказал тебе прошлым вечером, что прорываю и французскую линию блокады. Если я тебе небезразличен, ты забудешь всё, что произошло сегодня. Если тебе действительно не всё равно, ты начнешь доверять мне.

— Ты используешь мои чувства против меня!

— Тогда позволь своему сердцу решать, что делать!

— Черт возьми! — вскричала Эвелин. Собственное сердце сбивало её с толку, потому что сейчас оно яростно возражало против всех обвинений. И она уже почти была готова забыть весь этот крайне неприятный день. — Но что, если д’Эрвийи ведет своих людей на верную погибель?

— Но что, если ты ошибаешься? — парировал Джек. И многозначительно посмотрел на неё. — И как насчёт Эме?

Эвелин задохнулась, но не потому, что его тон был столь зловещим, а взгляд — столь устрашающим, а потому, что Грейстоун решил втянуть в эту историю её дочь.

— Как ты смеешь впутывать в это моего ребенка!

— Это война, черт побери, и это военная игра, Эвелин. Та самая, в которую придется играть и тебе, если ты кому-нибудь передашь, что слышала. Думаю, ты просто не понимаешь, что ставки в этой игре — жизнь и смерть.

— Жизнь и смерть кого? — прошептала она. — Д’Эрвийи и его людей или твои?

Его глаза раздраженно, нетерпеливо вспыхнули.

— Жизнь и смерть д’Эрвийи, их всех, моя… и твоя.

У Эвелин снова перехватило дыхание. Теперь она действительно ничего не понимала. И чувствовала себя так, словно тонет, стремительно идет ко дну.

— Ты защищаешь меня или угрожаешь мне?

Его глаза удивленно округлились.

— Я никогда не стал бы угрожать тебе — я ведь не чудовище. Хорошие мужчины — и хорошие женщины — умирают каждый божий день из-за этой войны и игр, в которые мы играем. И я действительно не хочу, чтобы ты стала ещё одной жертвой этой проклятой войны. Я пытаюсь защитить тебя, несмотря на все твои обвинения.

— Если ты пытаешься напугать меня, то у тебя это получается.

— Вот и прекрасно. Надеюсь, я напугал тебя до потери памяти. — Он схватил её саквояж. — Эме только что потеряла отца. Она не может потерять ещё и мать.

И Джек вышел из комнаты.

Эвелин в ужасе вскрикнула. Она не знала, как поступить, и по-прежнему не понимала, чему верить. Она никак не могла постичь, почему Грейстоун хотел защитить её, ведь он был грубым, лживым шпионом, не имевшим ни малейшего представления о чести и совести. А ещё Эвелин боялась, что он использует её чувства, чтобы заставить её молчать.

Но что, если она ошибалась и Джек невиновен? Не сдерживая слезы, которые потоками струились по щекам, она потерянно побрела за ним.

Карета её дяди остановилась на подъездной аллее, ведущей в Розелинд. Прошедший час Эвелин провела на заднем сиденье экипажа, борясь с подступающими слезами. Она никак не могла отделаться от мысли о том, что теперь-то действительно всё кончено, ведь продолжать любовную связь с Джеком Грейстоуном было просто невозможно, да и он сам, бесспорно, этого не хотел. Сейчас его, казалось, переполняла ненависть. Так или иначе, их связывало лишь вожделение, не любовь.

Горе захлестнуло её.

Но Эвелин никак не могла выкинуть из головы воспоминания о той ночи, когда он помог ей и её семье бежать из Франции.

А ещё, сколько бы она ни гнала от себя эти мысли, в памяти всё равно возникали их недавнее путешествие во Францию и пылкие ласки Джека прошлой ночью.

Казалось, будто Эвелин думает о двух совершенно разных мужчинах.

Первый и вовсе не существовал в реальности, напомнила она себе. Французский шпион — вот кем был истинный Джек Грейстоун.

Но он ведь хотел, чтобы Эвелин верила ему. В глубине души она и сама этого желала.

«Но я не настолько глупа», — мрачно подумала Эвелин. Она должна быть сильной. У неё есть дочь, которую нужно защитить. Нужно держаться подальше от всех этих военных игр.

Стоило ей выйти из кареты, как парадная дверь дома распахнулась и оттуда выбежала Эме:

— Мама! Мама!

Эвелин повернулась и протянула руки к дочери, вне себя от радости, что снова видит её. Даже терзавшая её сердце печаль отступила перед счастьем этой встречи. Эме влетела в её объятия. Эвелин опустилась на колени и принялась укачивать дочь, находя долгожданное утешение в её радости.

— Мама! Ты плачешь! — упрекнула Эме.

Эвелин действительно плакала, хотя не проронила ни единой слезинки после смерти мужа. За последние несколько часов, прошедших с момента её неприятного открытия на пляже Лоо-Айленда, она пролила немало слез. Эвелин поразило то, что Джеку Грейстоуну удалось так больно её ранить.

И они обошлись даже без самого короткого — не говоря уже о самом сердечном — из прощаний. Джек на своем судне доставил Эвелин к бухте, расположенной у дома её дяди. Это короткое путешествие заняло чуть больше часа. Все это время Джек провел за штурвалом, вытянувшись в струну, в то время как Эвелин стояла у леерного ограждения спиной к нему. Он злился, она была поглощена своими страданиями.

Джек не проводил её на берег. Это сделал один из его людей. Эвелин хотела оглянуться на Джека через плечо, посмотреть на него в последний раз, но удержалась. Она буквально заставила себя не оглядываться.

— Я всё ещё грущу по твоему отцу, — ответила Эвелин дочери. О, как же ей не нравилось лгать Эме! — Но я так счастлива видеть тебя, дорогая!

— Мне тоже грустно, мама, но Лоран брал меня с собой в трактир — ты только посмотри, какой у нас теперь щенок! — Эме просияла улыбкой.

Эвелин поднялась, увидев, что из дома вышел Лоран, а перед ним уже несся, виляя хвостом, пухлый рыжевато-коричневый щенок с маленькими висячими ушами. Щенок был размером со взрослого лабрадора.

— Это мастиф?

Лоран робко улыбнулся ей.

— Сука мистера Трима ощенилась, и мы пошли посмотреть на щенков. Эме так настаивала, мадам. — Улыбка вдруг исчезла с его лица, а в глазах отразилась тревога. — С вами всё в порядке?

Эвелин моментально забыла о том, что с появлением щенка в их доме ещё более остро встанет проблема с едой. Джек просил верить ему, но его слова звучали не слишком-то убедительно. И всё же в этот момент она поняла, что не сможет выдать его Лорану. Она осознала, что решила молчать на эту тему вовсе не из-за опасности, которой подвергнет себя излишними откровениями. Неужели она всё-таки решила поверить Джеку, даже несмотря на то, что ситуация казалась очевидной?

— Наше путешествие прошло неудачно, — ответила Эвелин.

Глаза Лорана округлились.

Она мельком взглянула в глаза верному слуге, а потом опустилась на колени, чтобы погладить щенка, который прыгал вокруг неё.

— А ну-ка перестань, — сказала Эвелин псу. — Как его зовут?

— Ее зовут Жоли, — ответила Эме. — Мы ведь оставим её, не так ли? Пожалуйста! Она уже спит в моей кровати!

И как они прокормят эту собачищу? Эвелин вздохнула:

— Да, мы оставим Жоли, но ты будешь следить за тем, чтобы она не грызла оставшуюся у нас мебель.

Эме пообещала и вприпрыжку побежала обратно в дом. Щенок понесся следом за ней.

Наблюдая за ними, Эвелин невольно улыбнулась. Это было такое прекрасное зрелище — её дочь, радостно играющая со щенком!

— Прокормить собаку поменьше было бы намного легче, — тихо заметила Эвелин.

Лоран взял её за руку:

— Так что, там нет никакого золота?

— Судя по всему, его украли, Джек перекопал весь участок.

Эвелин вошла в дом, Лоран последовал за ней.

— Боже мой! — удивился слуга. — Так теперь он — просто Джек?

Эвелин встрепенулась, передавая ему свой маленький саквояж. Пульс мгновенно участился. Её неудержимо тянуло довериться Лорану, по крайней мере отчасти, и рассказать ему о своем коротком романе.

— Да, теперь он — просто Джек.

— Вы плакали. Почему-то мне не верится, что вы оплакивали золото.

— На самом деле я плакала много-много часов, на борту его судна, но совсем не из-за пропавшего золота. Анри следовало позаботиться о том, чтобы у нас осталось хоть что-то на будущее, — твердо произнесла Эвелин, обернувшись к цветам, стоявшим на единственном оставшемся в холле столе. Начав машинально поправлять цветы, она добавила: — Он оставил нас без единого гроша, Лоран. Это непростительно.

На этот раз Лоран не бросился на защиту своего ненаглядного хозяина.

— Я не знаю, почему он так поступил, — признался слуга.

Эвелин помедлила, застыв с розой в руке.

— Я больше не в трауре. — Произнося это, она вдруг осознала, что никогда больше не станет носить черную или серую одежду. Или, по крайней мере, очень долго не оденется в эти мрачные цвета. — Попросите Аделаиду погладить мое бордовое платье.

Он выпрямился:

— Думаю, вы приняли верное решение, мадам, ведь Анри так долго болел!

Эвелин взяла Лорана за руку, удерживая его от дальнейших слов.

— У меня была любовная связь с Джеком.

О, как же спокойно это прозвучало!

Глаза Лорана стали размером с блюдца.

Она мрачно улыбнулась:

— Думаю, я влюбилась.

— Мадам! — Слуга стал расплываться в восторженной улыбке.

— Нет, — покачала головой Эвелин. — Он предупредил, что рано или поздно разобьет мне сердце, Лоран, и он сдержал обещание. — И не успел слуга ответить, как она добавила: — Я не могу рассказать всё в подробностях. Но я была дурой, и всё кончено.

Он взял Эвелин за руку и сжал её.

— Мадам, как это может быть кончено? Когда вы по-прежнему без ума от любви?

— Моя любовь осталась в прошлом, пояснила Эвелин и в это самое мгновение вдруг осознала, что Лоран прав. Она по-прежнему была влюблена в Джека, невзирая на всё его вероломство. Она была влюблена в предателя.

Да, его можно было назвать предателем, если, конечно, она не ошибалась на сей счет.

Лоран утешающе приобнял её.

— У вас случилась обычная для влюбленных размолвка, мадам, а вы просто слишком неопытны, чтобы понимать это. Не бойтесь. Месье Грейстоун в мгновение ока появится в этом доме — и в руках у него будут цветы.

Эвелин поняла, что улыбка застыла у неё на лице. Джек Грейстоун явно не собирался появляться в Розелинде, и уж точно не с цветами. Уж в чём, в чём, а в этом она нисколько не сомневалась.

Глава 11

«А щенок подрастает», — хмуро подумала Эвелин, наблюдая в окно холла за резвящимися на лужайке перед домом Эме и мастифом. С момента возвращения с Лоо-Айленда прошла неделя, и щенок уже значительно увеличился в размерах.

Эвелин не жалела о том, что разрешила дочери оставить собаку, ведь Эме и Жоли успели стать верными друзьями и всюду появлялись вместе. Но щенок поглощал великое множество еды, и Эвелин боялась, что больше не сможет позволить себе содержать его. А ещё ей приходилось постоянно выгонять собаку на ночь на кухню — Жоли было совсем необязательно спать в кровати дочери!

Сердце Эвелин екнуло. Вчера она съездила на оловянный рудник. Её визит не стал сюрпризом, поскольку в начале недели она отправила новому управляющему письмо, сообщив о своих планах. Кроме того, Эвелин поговорила с двумя банками, одним — в Фоуи и другим — в Фалмуте, решив выяснить, сможет ли женщина в таком стесненном положении занять деньги, и если да, то на какой размер кредита ей стоит рассчитывать. Увы, обнадежить её ничем не смогли. Обращение Эвелин за кредитом отказались рассматривать до тех пор, пока она не подтвердит свое право собственности на поместье Анри! Но Эвелин предупредили: даже если она сумеет это сделать, положительного решения ждать не стоит. Очевидно, Анри ещё давным-давно израсходовал свой кредитный лимит, а обедневших вдов не считали достойными ссуды.

Эвелин пыталась объяснить, что с такими высокими ценами на олово, как сейчас, после проведения необходимой реконструкции она получит достаточно прибыли от шахты, чтобы вернуть кредит.

Но ни один банковский служащий, похоже, не заинтересовался её доводами.

Эвелин вздохнула, мечтая, чтобы эта лежащая на сердце тяжесть наконец-то исчезла.

Лоран по-прежнему уверял её, что это была лишь несерьезная размолвка влюбленных, и Джек скоро приедет. В конце концов, Эвелин сорвалась и в сердцах крикнула слуге, что это было намного серьезнее, чем размолвка влюбленных, безмерно шокировав его. Лоран был в высшей степени оскорблен, и Эвелин пришлось принести извинения. Горе превратило её в худшую из мегер. Даже Эме теперь смотрела на неё с тревогой.

Эвелин стоило двигаться дальше. Но сделать это было чрезвычайно трудно, учитывая то, что она провела ночь на острове в объятиях Джека. И даже если бы она смогла забыть ту ночь, разве могла она выкинуть из памяти разговор, который подслушала на пляже, или последовавшую за ним ссору?

Этот разговор занимал почти все мысли Эвелин — в сущности, она просто не могла думать ни о чём другом. Нельзя было допустить, чтобы ведомая британцами эмигрантская армия вторглась в Бретань и встретила яростное сопротивление, сулящее верную погибель. Поэтому Эвелин решила переговорить с представителями власти — в самое ближайшее время. Это был её патриотический долг.

От этой идеи Эвелин было нестерпимо дурно. Она сильно сомневалась, что действительно сможет выдать Джека. И гадала, не заявить ли, что случайно подслушала разговор двух совершенно незнакомых ей мужчин. Если бы Эвелин пошла на это, она солгала бы ради него — того, кто не питал к ней чувств в ответ на её любовь.

Невероятно опечаленная, Эвелин обхватила себя руками за плечи. И вдруг заметила карету, направлявшуюся по аллее к дому. Все так же грустно, без улыбки, Эвелин принялась всматриваться. Экипаж находился ещё слишком далеко от неё, чтобы хорошенько рассмотреть его и сидящих внутри, но она не сомневалась, что в гости пожаловал Тревельян.

Эвелин послала ему записку, попросив приехать. И теперь все пути к отступлению были отрезаны. Так что Эвелин уже не могла отказаться от своей смелой затеи — она собиралась попросить давнего друга дать ей взаймы сумму, необходимую для реконструкции рудника.

У Эвелин не осталось ни капли гордости, в таком она была отчаянии. Ситуацию ухудшало одно обстоятельство: Эвелин прекрасно знала, что небезразлична Тревельяну, и эта привязанность заставит его тут же броситься ей на помощь. Не сделает ли её это такой же беспринципной, каким был Джек? Она решительно отбросила все опасения. И пошла на кухню, чтобы попросить Аделаиду принести чай — и только чай — с несколькими кусками сахара и лимоном. Трев обязательно всё поймет.

Потом Эвелин вернулась в холл и открыла входную дверь, заставив себя радушно улыбнуться. Трев стоял рядом с Эме, приобняв её, и смотрел на щенка. Потом Трев наклонился, поднял с земли палку и бросил её собаке. Жоли, залаяв, радостно помчалась вперед.

Эме захлопала в ладоши, когда мастиф учуял палку. Собаке удалось поднять «добычу», и Трев не поскупился на похвалы.

— А теперь, Эме, подойди к ней и погладь, а потом снова брось палку и скажи «взять», — посоветовал он. — И скоро она станет откликаться на эту команду всякий раз, когда тебе того захочется.

Душа Эвелин наполнилась теплотой, когда дочь подбежала к собаке, говоря Жоли, какая же она хорошая. Эме взяла палку, и Жоли заскакала в радостном волнении. Потом Эме бросила палку, прокричав:

— Взять!

Но вместо того, чтобы гнаться за палкой, Жоли принялась подпрыгивать вокруг своей маленькой хозяйки.

Эвелин едва сдерживала слезы. Твердо, прямо здесь и сейчас, она решила, что ни в коем случае не отдаст собаку.

И поняла, что Тревельян когда-нибудь станет замечательным отцом. Это было очевидно.

А потом Эвелин осознала, что Трев смотрит на неё. И напомнила себе, что нужно улыбнуться.

— Добрый день.

Серьезный, без улыбки, он подошел к ней.

— Что случилось? Ты выглядишь такой грустной!

Эвелин глубоко вдохнула, собираясь с духом. Ей не хотелось, чтобы Трев видел, в каком она состоянии.

— Я от души наслаждалась, наблюдая за вами с Эме, — сказала Эвелин, нисколько не кривя душой. Трев был таким добрым, а ещё красивым и благородным… Почему же в его присутствии её сердце не билось так яростно, как при Джеке?

— Ты кажешься очень расстроенной, Эвелин, но я не буду совать нос не в свои дела. Я был рад получить твою записку. — Он поцеловал Эвелин руку, не отрывая от неё встревоженного взгляда.

— Спасибо за то, что приехал, — сказала Эвелин. — И спасибо, что учишь Эме обращаться с собакой.

— Это слишком большая собака для такой маленькой девочки. — Трев улыбнулся, тронув Эвелин до глубины души.

— Я провела вдали от дома несколько дней, а когда вернулась, меня просто поставили перед фактом, что у нас появилась собака.

— Правда? Куда же ты ездила?

Она нерешительно помедлила на пороге гостиной, не желая обсуждать тему её короткого путешествия.

— Ты выглядишь так, будто тебя поймали за воровством печенья из банки, — мягко заметил Трев.

Но ей было не до шуток.

— Анри оставил во Франции кое-какие ценности. Я отправилась туда, чтобы забрать их, но ценности исчезли — наверное, их украли.

Трев поперхнулся.

— Ты была во Франции? — Явно не веря своим ушам, он направился следом за Эвелин, поспешившей скрыться в гостиной.

Трев постепенно осознавал смысл сказанного, и его глаза всё больше распахивались. — Погоди-ка. Дай догадаюсь. Так ты поэтому разыскивала Джека? Это он брал тебя во Францию, Эвелин?

Она натянуто улыбнулась ему.

— Да, он, и это была очень короткая поездка, — отрезала она, пытаясь поставить точку в обсуждении этой темы.

Вне себя от потрясения, Трев молчал, во все глаза глядя на неё.

— Не могу поверить, — наконец сказал он, — что мой друг на самом деле переправил тебя в страну, с которой мы воюем. По водному пространству, в котором ведутся боевые действия! Ну почему ты не обратилась ко мне? У меня множество ценных связей. И я отправился бы во Францию ради тебя!

Эвелин в бессилии упала на ближайший стул, пытаясь сдержать слезы.

— Я собиралась достойно его вознаградить, — объяснила она.

Трев скептически взглянул на неё.

— Грейстоун не стал бы переправлять тебя через Ла-Манш за несколько фунтов или даже за тысячу фунтов! — Он буквально впился в неё взглядом. — Что-то случилось, это очевидно. Чем ты так расстроена?

Эвелин посмотрела ему в глаза. Может ли она довериться Тревельяну? Что, если она расскажет ему — не о романе, а о том, что подслушала на берегу? Ей так нужно было кому-то всё откровенно рассказать, а ещё ей отчаянно требовался совет… Но Эвелин вдруг снова почувствовала себя дурно. Она не могла так поступить.

— Я очень рассчитывала на эти ценности, Трев. А теперь я должна разбираться с рудником и искать способ сделать его прибыльным.

— Мне хотелось бы помочь, — без промедления отозвался Трев. Он сел рядом с Эвелин и взял её руки в свои ладони. — Тебе нужно кормить ребенка, не говоря уже об очень большой собаке, которая некоторое время ещё будет расти.

И он наконец-то улыбнулся.

Взгляд Трева теперь искал её взгляда. И в этот самый момент Эвелин снова почувствовала, что давний друг питает к ней романтический интерес. Она не могла водить Трева за нос.

— Ты так добр! — воскликнула Эвелин. — Если честно, мне нужно занять некоторую сумму. Я уже обращалась в два банка, но выяснилось, что всё непросто: я должна доказать, что унаследовала состояние Анри. А ещё они дали понять, что всё равно, вероятно, откажут мне.

— Я никогда не отказал бы тебе, — сказал Трев, выпуская её руки и поднимаясь.

Эвелин тоже встала.

— Я не хочу манипулировать тобой тем или иным образом.

— Какое странное замечание.

— Отнюдь. Я пригласила тебя приехать, потому что хочу попросить денег взаймы. Мне сказали, что рудник сможет приносить прибыль только после реконструкции. У меня нет средств, чтобы провести хоть какие-то работы. Но как только эта реконструкция будет закончена, я смогу вернуть тебе долг. — Она сглотнула ком в горле. — Так что, как ты понимаешь, это не светский визит.

Трев мрачно покачал головой:

— Собственно говоря, я на это и не рассчитывал, ведь ты в трауре.

Эвелин вся напряглась, тут же вспомнив о бесстыдной ночи, которую провела в постели Джека. Она надеялась, что сумела не покраснеть.

— Почему ты боишься попросить у меня взаймы? Ты — моя подруга, Эвелин, и ты — красивая, милая, добрая женщина, которая испытывает финансовые затруднения. А я хочу галантно ринуться тебе на помощь. — Трев улыбнулся, явно пытаясь её успокоить.

— Ты настоящий герой. Я дорожу нашей дружбой.

Улыбка сбежала с его лица.

— Но?

— Я не могу ответить на романтическую привязанность, — решительно произнесла Эвелин. — Ещё нет, пока нет и, возможно, вообще никогда.

Трев пристально взглянул на неё, потом опустил глаза и медленно прошелся по комнате. Эвелин застыла на месте, наблюдая за ним. Потом Трев обернулся к ней.

— Я понимаю. Я не просил о романтической привязанности, но, должен признать, в какой-то степени я питаю к тебе интерес.

Эвелин не решалась поднять на него взгляд. И как же ей следует теперь поступить? Она не хотела вводить Трева в заблуждение, и, пусть даже и разбитое, её сердце, похоже, безраздельно принадлежало другому.

— Но я не влюблен в тебя, Эвелин. Я заинтригован и, наверное, мог бы в тебя влюбиться, но этот день ещё не пришел.

С души Эвелин упал тяжелейший камень.

— Я так рада, что наша старая дружба возобновилась!

— У тебя есть моя дружба, Эвелин, хочешь ты этого или нет. И всё-таки у меня к тебе один вопрос.

Она поняла, что последует за этим, и застыла на месте.

Трев смерил её пристальным взглядом:

— Он вскружил тебе голову, не так ли?

Эвелин просто смотрела на него в ответ, потеряв дар речи.

— Тебе и не требуется отвечать, твое молчание красноречивее любых слов.

Эвелин стиснула руки.

— Мы с ним даже не друзья!

— Ну конечно, не друзья. Я рассчитываю на твое благоразумие, Эвелин. Грейстоун — распутник, он явно интересуется тобой, и ничего хорошего из вашей связи не выйдет, — твердо заявил Трев. — Разве что безрассудная страсть.

Эвелин совсем растерялась. Ей хотелось отрицать любой интерес к Грейстоуну, включая безрассудную страсть, но это означало бы пойти на необычайный обман.

А ещё от открытого, искреннего признания ей в некотором смысле стало бы легче на душе… И всё же Эвелин на него не решилась, а Трев оказался таким проницательным, что отчасти догадался, как обстояло дело.

— Сколько тебе нужно? — тихо спросил он.

На глаза Эвелин навернулись слезы облегчения и благодарности.

— Я пока не знаю, — ответила она.

И тут в комнату вошел Лоран. Эвелин и Трев обернулись к слуге.

— У вас ещё один гость, — сообщил Лоран. — Лукас Грейстоун.

Эвелин потребовалось некоторое время, чтобы осознать смысл сказанного. Брат Джека стоял у её двери? Сердце бешено подскочило, когда Эвелин поняла, что означал его приход. Джек послал Лукаса помочь ей, несмотря на то, что произошло.

Тревельян подошел к Эвелин:

— Ты знакома с Лукасом Грейстоуном?

— Он здесь, чтобы помочь мне с рудником, — прошептала она. С какой стати Джек прислал своего брата ей на помощь? Сейчас, после происшествия на острове?

— Великолепная идея, — отозвался Трев. — Лукас знает о горном деле больше, чем кто бы то ни было. И он, разумеется, сможет определить, какие именно работы по реконструкции нужны и сколько средств тебе на это потребуется.

Эвелин смотрела на него, обдумывая всё, что недавно узнала.

— Ты хорошо его знаешь?

Трев кивнул:

— Да.

Она замялась.

— Я могу ему доверять?

Лукас джентльмен, если ты спрашиваешь именно об этом.

Она вспыхнула. Джек был шпионом, но разве он не говорил, что его брат управляет родовым имением? И разве Джулианна не была замужем за известным тори? Не было ни малейшей причины считать, что Лукас участвовал в войне.

— Думаю, мне лучше уйти, чтобы вы могли спокойно поговорить.

Эвелин подняла на Трева глаза, в порыве благодарности взяв его за руку.

— Большое тебе спасибо!

Он поклонился.

— Всегда пожалуйста, Эвелин, я к твоим услугам — тебе стоит только попросить.

Они вместе вышли в холл, где стоял Лукас Грейстоун.

— Леди д’Орсе? — Он отвесил краткий поклон. Лукас был высоким, с золотистыми волосами, широкоплечим и почти как две капли воды похожим на своего брата. — Я — Лукас Грейстоун, и мой брат настоял на том, что я должен помочь вам с вашим оловянным рудником всем, чем только смогу.

Эвелин медленно готовилась ко сну, заплетая свои длинные темные волосы. Завязывая косу, она пристально смотрела на свое отражение в зеркале.

Итак, Джек прислал Лукаса, чтобы тот помог ей. Почему?

Поприветствовав Тревельяна, который спешно удалился, Лукас провел с ней один-единственный час. За чашкой чая он задал Эвелин дюжину вопросов, ни на один из которых она не смогла ответить. Потом Лукас попросил у неё разрешения съездить на рудник — он хотел сделать это днем, на обратном пути в Лондон. Эвелин тут же согласилась, написав новую записку своему управляющему. А потом Грейстоун забрал все её бухгалтерские книги по руднику. Лукасу требовалось некоторое время, чтобы просмотреть счета, после чего он пообещал вернуть книги Эвелин.

Ее признательность не знала границ.

— Ну что вы, с удовольствием вам помогу. И не стоит благодарности, — ответил ей Лукас. — Скажите спасибо Джеку. Он предельно ясно дал понять, что у меня нет иного выбора, кроме как мчаться к вам. Должно быть, вы произвели на него колоссальное впечатление.

С этим Лукас и удалился.

С какой стати Джек захотел помочь ей? Означало ли это, что у него всё же есть к ней какие-то чувства?

А разве могла существовать другая причина?

И Эвелин осознала, что хочет, отчаянно хочет по-прежнему быть небезразличной Джеку, даже если он оказался проклятым шпионом. Слезы навернулись на глаза. Боже, да что с ней такое?

И вдруг, пока Эвелин терялась в догадках, в зеркале позади неё появился какой-то человек. Незнакомец расплывался в зловещей улыбке.

Он был худым и темноволосым, элегантно одетым, но с недостающим передним зубом, и он держал нож.

Не успела Эвелин закричать, как её схватили сзади, а нож вжался ей в горло. Лезвие кольнуло чувствительную кожу, заставив Эвелин вскрикнуть от боли.

Страх буквально парализовал её. В голове мелькнуло: «Он собирается перерезать мне горло».

Сердце тревожно стукнуло. Все ли в порядке с Эме?

И тут незнакомец по-французски произнес:

— Вам стоит запирать дверь на ночь, графиня.

— Что с Эме? — задыхалась Эвелин, отчаянно пытаясь вырваться.

И, схватив злоумышленника за руки и извиваясь, чтобы освободиться, она ощутила небольшой укол в области горла, а потом почувствовала, как кровь заструилась по шее.

— Пожалуйста! — Она уже глотала воздух ртом. — Только не трогайте мою дочь!

— На вашем месте я бы помолчал! — Незнакомец резко дернул Эвелин.

От страха у неё перехватило дыхание, но она будто застыла на месте. Боже праведный, всё ли в порядке с Эме?

— У меня для вас сообщение, — тихо, прямо ей на ухо, сказал незнакомец.

Эвелин издала стон, опасаясь, что нож глубже войдет ей в горло. Но от близкого ощущения губ этого человека её чуть не вывернуло наизнанку, точно так же, как и от соседства его тела, прижимавшегося к ней.

— Если Леклера выдадут, вы и ваша дочь заплатите за это, — произнес он, добавив по-французски: — Вы понимаете?

Теперь Эвелин была ещё крепче прижата к нему. Она боялась даже кивнуть, только тихо плакала.

— Вы понимаете? — настойчиво повторил он, снова с силой дернув её. — Предадите нас — и обе умрете!

— Да! — зарыдала она. — Да!

Страшный незнакомец наконец-то выпустил Эвелин, и она упала, схватившись за горло. Потом она услышала, как злоумышленник выбежал из спальни и помчался по коридору. Снизу донесся стук захлопнувшейся двери. Оглушительно залаяла Жоли.

Эвелин по-прежнему задыхалась, изо всех сил пытаясь устоять на ногах, а потом, пошатываясь, вышла из спальни в коридор. Она собралась было громко окликнуть дочь, но вовремя спохватилась: если Эме спала, не стоило будить и пугать её. Эвелин помчалась в спальню дочери, утопавшую во тьме. Эме крепко спала в своей постели.

Эвелин упала на колени, задыхаясь от новых рыданий. Эме была цела и невредима. Эвелин горячо возблагодарила за это Бога.

И тут Жоли перестала лаять. Означало ли это, что пробравшийся в дом незнакомец ушел?

Эвелин дотронулась до горла. Сколько же там крови? Если Эме сейчас проснется и увидит мать в таком виде, она придет в ужас.

Размышляя об этом, Эвелин вдруг услышала шаги в коридоре. Она кинулась прочь из спальни, закрыв за собой дверь, и чуть не столкнулась с Лораном, высоко державшим тонкую свечу.

Он побледнел, ахнув по-французски:

— Боже мой! Что случилось? Эвелин! С вами всё в порядке?

— Тсс! На меня напали, но со мной всё хорошо. — Она без сил привалилась к стене.

— И это называется «хорошо»! — чуть не задохнулся от ужаса Лоран.

Крепко обхватив Эвелин за плечи, он медленно повел её по коридору. Оказавшись в своей спальне, она рухнула на кровать. Лоран поставил свечу, нашел носовой платок и быстро осмотрел её горло.

— Это всего лишь порез! Кто это сделал?

Ошеломленная, Эвелин уставилась на слугу. Как же злоумышленнику удалось проникнуть в дом? Должно быть, он взломал замок. Значит, теперь нужно ещё и разбираться с замками!

— Не знаю, — прошептала она.

— Как это не знаете? — вскричал Лоран. — Кто мог сюда пробраться? Что он хотел? Это был вор?

Но Эвелин его не слышала. Какой-то человек вломился в её дом, чуть не перерезал ей горло, угрожал ей и Эме. Незнакомец мог вернуться сюда в любую минуту, он ясно дал это понять. Эвелин не знала, что делать. Сменить замки, взять ещё одну собаку, начать охранять дом… А что, если, не приведи Господь, Леклера кто-то выдаст — не она, а кто-то другой? Неужели их с Эме всё равно выследят? И этот страшный человек вернется? Убьет её? Убьет Эме?

И в памяти вдруг всплыло: «Это война, черт побери, и это военная игра… Ставки в этой игре — жизнь и смерть».

«Я не хочу, чтобы ты стала ещё одной жертвой этой проклятой войны. Я пытаюсь защитить тебя».

Джек пытался её предупредить — он пытался её защитить! Джек мог быть шпионом, но он знал то, чего не знала Эвелин, и понимал, что она оказалась в опасности в тот самый момент, когда подслушала его разговор с Леклером. Боже, теперь всё встало на свои места!

— Да, это был вор, — солгала Эвелин Лорану. Она поступила так ради его же собственного блага, чтобы защитить. — Он искал драгоценности.

Эвелин крепко обняла подушку. Что же ей теперь делать? Ей требовалось защитить Эме, и она оказалась втянутой в военные игры, от которых так хотела держаться в стороне!

Конечно, они могли бы уехать в Лондон — только у них не было средств, чтобы снять хотя бы комнату!

Эвелин задрожала. Жить в доме теперь представлялось слишком опасным. Но ей некуда было идти.

Оставалось только спросить Джека, что же ей теперь делать. Он мог быть шпионом, но Эвелин уже не сомневалась: он хотел защитить её и Эме — теперь она верила в это всем сердцем.

— Я возьму свой пистолет и запру дом! — крикнул ей Лоран. — С вами всё будет в порядке?

Эвелин не знала, будет ли она когда-нибудь снова в порядке, но с грехом пополам кивнула. Слуга решительно удалился. Эвелин несколько раз глубоко вздохнула, чтобы успокоиться, потом встала и вытащила из-под кровати свой собственный пистолет. Оружие, разумеется, было заряжено, но Эвелин на всякий случай его проверила. Она взяла свечу и пошла вниз, чтобы помочь Лорану обойти дом.

Джек резко остановил своего серого жеребца. Был самый разгар дня в начале мая, и весна наконец-то пришла в Корнуолл. По синему небу бежали белые облака, ярко светило солнце. Некоторые полевые цветы и можжевельник уже начали цвести, окрасив торфяники в лиловый цвет. И весь прошедший час или что-то около того, с тех пор как Джек покинул предместье Бодмина, он был единственным путешественником на дороге.

Трактир «Черный вереск» маячил впереди. Джек всматривался в это заведение, чувствуя, как нарастает напряженность в душе, и запоздало злясь на самого себя за выбор трактира Трима для своей встречи.

Джек уже успел побывать в Роскофе и доставить всю партию самого качественного тонкого китайского шелка. Он решил сделать ещё один рейс, чтобы забрать больше шелка, и теперь встречался с инвестором. Отправляя Томасу Годфри записку с предложением о встрече, Джек почему-то остановился на заведении Трима, толком не подумав о своем выборе тогда.

Зато он думал об этом сейчас.

Джек пустил жеребца вперед прогулочным шагом. В отличие от дороги гостиница была забита битком — перед ней стояло с дюжину лошадей и экипажей. Обилие клиентов в трактире пришлось Джеку по душе: так было легче затеряться в толпе. По той же причине он отдавал предпочтение находящейся в отдалении необъезженной дороге — покидая окрестности города, он точно знал, что здесь никто не сможет следовать за ним незамеченным.

И Розелинд находился всего в получасе езды верхом.

Джек был мрачнее тучи. Мысли об Эвелин настойчиво преследовали его, и это его совсем не радовало. Он злился всякий раз, когда вспоминал, как занимался с ней любовью. И не потому, что жалел об этом, а потому, что был не в состоянии обуздать свое вожделение, а его страсть казалась неистовой и неудержимой, как никогда прежде. Он не хотел испытывать подобного желания тогда — и мечтал забыть о нем сейчас.

И всё же им по-прежнему владело это проклятое, невероятно сильное вожделение — оно нисколько не ослабло.

Джек ещё мог худо-бедно управлять своими физическими желаниями. Но он приходил в ярость всякий раз, когда вспоминал обвинения, брошенные Эвелин в его адрес.

Да, конечно, он был шпионом — работал на обе стороны войны. Так что в некотором смысле Эвелин была права. Но, черт возьми, она при этом сильно ошибалась. Потому что, в конечном счете, он придавал интересам страны первостепенное значение, ставил их выше даже своей собственной жизни.

«Какая злая ирония таится в этом!» — уныло подумал он. Джек Грейстоун, меркантильный торгаш, в глубине души был патриотом!

Он не собирался объясняться с Эвелин или рассказывать ей о своей роли в этой войне. Он ни за что не поведал бы о своей деятельности, потому что не хотел втягивать её в это.

И на ум вдруг пришел их памятный диалог:

«Я люблю вас». — «Это не любовь. Это вожделение».

Звучавшее в ушах признание испортило и без того мрачное настроение Джека. Эвелин не могла любить его. Она даже не знала его. Если бы Эвелин действительно любила его, она верила бы ему, она не обращала бы внимания на все эти сплетни, глупые россказни, его дурную славу и чертову награду, назначенную за его голову.

Подобно всей этой проклятой стране, Эвелин считала его преступником.

Ему следовало перестать думать о ней. В некотором смысле он стал её первым любовником. Эвелин была матерью и вдовой, но неискушенной и наивной, как дебютантка. Ночь, которую они провели вместе, лишний раз доказала, какой же невинной она была. Джек ощущал какой-то первобытный, варварский восторг от того, что позволил Эвелин вкусить истинную страсть.

Он оставался во власти вожделения — не любви, как настойчиво твердил он сам себе, — которого не испытывал никогда прежде. Но как могло быть иначе? Кроме того, Эвелин была милой и доброй, решительной и умной, смелой. Джек снова выругался. Вне всяких сомнений, она была необычайно красивой и исключительной, незаурядной женщиной. Их роман, начавшийся во время путешествия, сейчас мог быть в самом разгаре. Но вместо этого отношения были закончены, в этой связи поставили жирную точку, и Джек с трудом выносил сложившуюся ситуацию. Будоражившее кровь влечение к Эвелин неустанно терзало его. Но беспокоило Джека и кое-что посерьезнее.

Она не заслужила быть частью этой проклятой кровавой войны. Никто не заслужил такой доли. Джек хотел вытащить Эвелин из этой ужасной истории.

Он даже признавал, что теперь ощущал явное, неудержимое желание защищать её, — но, с другой стороны, разве не этот инстинкт двигал им с момента их первой встречи во Франции? Это было уже слишком для его хваленого недостатка совести и сердечности. Галантный джентльмен всё ещё жил в его душе.

Джек действительно надеялся, что Эвелин забыла подслушанный на берегу разговор. Он не солгал ни единым словом, когда сказал ей, что она подвергнет чрезвычайной опасности свою жизнь и жизнь своей дочери, если кому-либо расскажет о той беседе. После отъезда из Бодмина Джек стал подумывать навестить Эвелин — просто чтобы убедиться, что она хранит его тайны.

Пустив жеребца рысью, он въехал во двор трактира, спешился и привязал коня к ограде крыльца, на некотором расстоянии от других лошадей. Джек прошагал вверх по ступеням, открыл дверь трактира и помедлил на пороге, быстро оглядывая общую комнату.

Около дюжины столов было занято. Джек заметил Годфри, сидевшего в одиночестве за столиком недалеко от стойки, за которой Трим и трактирная служанка раздавали эль. Никого в красных военных мундирах не наблюдалось, Джек моментально увидел бы это, и теперь, уже более тщательно, он разглядывал заведение в поисках подозрительных посетителей — служащих в штатском и других шпионов.

Его взгляд вдруг наткнулся на Эда Уайта, сидевшего в компании двух мужчин, которые выглядели такими же хамами и бандитами. Эти трое играли в карты. Уайт не был связан с британской армией, но время от времени передавал сведения о военно-морских силах и фортификационных сооружениях Великобритании французам. В иерархии французских агентов он занимал самое низшее место и слыл фигурой незначительной.

Но Джек вспомнил об Эвелин, ограбленной этим мерзавцем, и его сердце начало медленно, опасно колотиться.

Улыбаясь своим рискованным мыслям, Джек направился к Триму:

— Добрый день, Джон. Сегодня у вас прибыльный день.

При виде него Трим расплылся в широкой улыбке:

— Я так рад вас видеть! Давненько вы к нам не заглядывали. Что желаете?

— Что нового в Розелинде? — выпалил Джек. Он не продумал вопрос заранее и теперь сам дивился, что осмелился ляпнуть такое.

— Пару недель назад здесь был слуга графини с её дочерью. Они взяли одного из моих щенков мастифа, — гордо сообщил Трим.

Улыбка всё так же играла на губах Джека.

— Прелестное дитя! — заметил он. — Девочка очень похожа на мать.

— Да, просто вылитая. Моя жена собиралась навестить графиню. Возможно, я отправлю её к ней. О, кстати, до меня дошли кое-какие странные сплетни: якобы графиня побывала в нескольких банках, обращалась за кредитом.

Эвелин найдет выход, она обязательно справится с этими финансовыми трудностями, подумал Джек. Он надеялся, что Лукасу удастся превратить её оловянный рудник в доходное предприятие.

— Очень жаль, что муж не смог обеспечить её и дочь.

— Да, и я слышал, что банки не смогли предоставить графине необходимые средства, но на днях здесь был лорд Тревельян. Он попросил меня дать графине денег взаймы, если она когда-либо обратится ко мне, а он тогда оплатит все счета.

Джек по-прежнему казался безразличным, хотя внутри его просто трясло от ярости. Но ведь Тревельян, естественно, добивался благосклонности Эвелин, и неудивительно, что он сделал такой прекрасный, благородный жест.

— Он, наверное, даст взаймы столько, сколько ей потребуется, — мрачно изрек Джек.

— Надеюсь, он начнет ухаживать за графиней, когда закончится её траур, — сказал Трим. — Ей нужен муж, а он — прекрасный джентльмен.

Джек с досадой отвернулся.

— Да, ваша правда, — ответил он, стоя спиной к Триму. И Джон Трим действительно был прав. Джек знал это, но не мог радоваться за Эвелин или за них с Тревельяном. — Простите, Трим.

Джек подошел к столику Годфри. Его будущий инвестор был низким полным человеком в кудрявом белом парике и голубовато-зеленом атласном сюртуке.

— Боже мой, — воскликнул Годфри, — ну что за место!

Джек взглянул мимо него на Уайта, осознавая, что сейчас разъярен даже больше, чем тогда, когда только-только вошел в трактир.

— Оно идеально мне подходит, — отозвался Джек. Отодвинув стул, он развернул его и уселся верхом. — Как поживаете?

Годфри опрокинул в себя темно-янтарное содержимое стакана.

— Сгораю от нетерпения узнать, что вы планируете дальше.

Не сводя глаз с Уайта, Джек рассказал Годфри о китайском шелке.

— Я должен немедленно отправляться в Роскоф, иначе шелк продадут. Предлагаю вам долю пятьдесят процентов, Том. Моя прибыль с прошлого рейса составила триста пятьдесят фунтов, и я быстро продал шелк, он даже не успел добраться до наших берегов.

Говоря это, Джек вдруг вспомнил об Эвелин и о том, как они договаривались:

«Я предлагаю вам весьма неплохую долю. Как мне вознаградить вас?» — «Вам решать…»

Годфри прервал его мысли:

— Я в доле. Сколько вам нужно?

Джек вздохнул с облегчением. Он назвал сумму, и Годфри заверил, что оставит чек в банке в Фоуи. Там у Джека был счет, оформленный на то же имя, что и документы на собственность на Лоо-Айленде.

— Выпьете? — спросил Годфри. — Если да, присоединюсь к вам, в противном случае я возвращаюсь в Лондон.

Он усмехнулся и сообщил:

— У меня новая пассия, Джек. Оперная певица из Венеции. И ей всего двадцать!

Джек рассмеялся в ответ.

— На вашем месте я бы вернулся в Лондон, — сказал он, снова думая об Эвелин. Интересно, сможет ли он когда-нибудь забыть, как она смотрела на него со всей своей страстью, пылко отдаваясь ему?

Годфри согласился, потряс его руку и удалился.

Джек по-прежнему сидел верхом на перевернутом стуле, не двигаясь. И всё так же пристально смотрел через толпу на Уайта.

Этот ублюдок ограбил Эвелин… Ту самую Эвелин, которая утверждала, что любит его, Джека, но ни капельки ему не верила. Эвелин, о которой он никак не мог перестать думать, которую всё ещё страстно желал, о которой так беспокоился.

Джек продолжал в упор смотреть на мерзавца, чувствуя, как закипает от ярости.

Уайт перехватил тяжелый взгляд, увидел Грейстоуна и вздрогнул.

Джек почувствовал, как свирепое удовольствие постепенно овладевает им. О, как же ему сейчас хотелось затеять драку! Он поднялся, отшвырнув стул ногой. Тот упал.

В трактире воцарилась тишина.

Бледнея на глазах, Уайт уставился на неспешно приблизившегося к нему Джека.

— Здорово, Эд.

Уайт вскочил.

— В чем дело? Грейстоун, если я случайно перешел вам дорогу, это было недоразумение! — высоким, срывающимся от страха голосом произнес он.

Джек невесело рассмеялся и со всей силы ударил Уайта кулаком в лицо.

Негодяй рухнул спиной на соседний столик, заставив сидевших там посетителей вскочить и отбежать в сторону.

Не успел Уайт подняться, как Джек схватил его и впечатал кулаком в другую сторону его лица. Уайт задохнулся от боли.

Потом Джек опрокинул Уайта на стол, уселся на мерзавца сверху и, выхватив кинжал, поднес острый край лезвия прямо к его горлу.

— Мне нужны сапфиры графини д’Орсе.

— Не надо, — бессвязно прошипел Уайт.

— Не надо чего? Вот этого? — Джек провел кинжалом тонкую линию поперек крупной вены на шее, оставив впрочем, лишь углубление на коже.

— Хорошо! Хорошо! — истошно завопил Уайт.

— Черта с два тут хорошо. Ты обокрал графиню. Это совсем нехорошо, Уайт. — Джек навалился коленом на пах Уайта.

Бандит побагровел, поперхнулся от боли, его глаза выпучились. Немного ослабив давление коленом, Джек склонился ниже, всё ещё держа кинжал у горла Уайта, и прошептал:

— Где драгоценности?

— В моих седельных сумках! — с трудом прохрипел Уайт.

Джек возликовал. Его рука скользнула мимо Уайта, и он позволил поверженному грабителю встать. Крепко схватив Уайта, Джек по-прежнему держал лезвие у его горла.

— Трим, — окликнул Джек. — Принесите его седельные сумки.

Джон Трим выбежал из-за стойки, сжимая мушкет, и помчался на улицу. Спустя мгновение он появился с парой пыльных, потрескавшихся седельных сумок. Джек резко кивнул в сторону соседнего опустевшего стола. Трим положил туда сумки и открыл их. Потом обшарил их и вытащил маленький узелок из ткани.

— Откройте, — распорядился Джек.

Трим развязал узелок, и взорам присутствующих предстали кольцо с большим сапфиром и пара серег.

— Сапфиры графини! — воскликнул Трим.

Джек улыбнулся Уайту.

— Я скажу ей, что вы узрели Господа и покаялись, дорогой мой. А пути Господни неисповедимы. — И Джек выпустил Уайта, отшвырнув его.

Застонав, бандит схватился за промежность, и люди в толпе разразились хохотом. Опрокинутые стулья подняли. Посетители вновь заняли свои места. Джек завязал сапфиры в узел и убрал их в карман, а Уайт с двумя друзьями поспешили к выходу.

Наблюдая за ними в окно, Джек обратился к хозяину трактира:

— Простите за эту потасовку, Джон.

— Бедная графиня! Вы поступили правильно, отобрав её драгоценности, — ответил Трим. — Если бы я знал, что Уайт ограбил её, обязательно бы вмешался. Я ведь был здесь в тот день. И предостерегал её, что не стоит обращаться к этому типу!

Уайт с грехом пополам, не без посторонней помощи, взобрался на лошадь и поскакал прочь со своими дружками.

— Она не слушает предостережений, — тихо заметил Джек. Как же он мог вернуть драгоценности, не повидавшись с Эвелин? Но разве он сам не собирался поговорить с ней, чтобы убедиться, что она поняла: нужно забыть всё, что она подслушала на Лоо-Айленде?

Трим пристально и с некоторым удивлением смотрел на него.

Джек поспешил любезно улыбнуться. Неужели он только что выглядел по уши влюбленным идиотом?

— Сколько я должен за причиненные убытки?

Трим взглянул на единственный сломанный стул.

— Пару шиллингов, надо полагать.

Джек дал хозяину трактира фунт, дружески похлопал его по спине и направился через столики к двери. Несколько сидевших там мужчин обернулись, чтобы поприветствовать его и поднять за него тосты.

— Отлично сработано, Грейстоун, — одобрил кто-то.

Понятно, что графиню любили все вокруг.

А почему бы, собственно, и нет? Люди видели, какой трудной была её жизнь.

Джек подошел к своему жеребцу, внезапно осознавая что он отчаянно хочет видеть Эвелин, и именно по этой причине ему пока лучше отложить визит к ней. Он может отправить Тревельяна выяснить, как у неё дела. Тревельян может вернуть сапфиры. Он всё равно наверняка заедет к Эвелин в ближайшее время. Джек даже может отчасти довериться своему другу и попросить Тревельяна уберечь её от опасности.

Джек настолько погрузился в размышления, что совершенно перестал замечать всё вокруг. Поэтому, когда он осознал, что кто-то подошел и встал у него за спиной было слишком поздно.

Джек стал поворачиваться, мгновенно ощутив опасность, и не успел он толком разглядеть огромную темную к фигуру, как его ударили по голове. Он задохнулся от ошеломляющей боли. Звезды взорвались и замелькали перед его глазами. Пока он, пошатываясь, пытался дотянуться до своего кинжала, последовал ещё один удар, на сей раз сзади, прямо по почкам, от другого человека. Джек упал, и удары градом посыпались на него. Его несколько раз ударили рукояткой пистолета, а потом принялись избивать ногами по спине, груди и ребрам.

Его застали врасплох. И наверняка собирались забить до смерти.

Яркий свет вспыхнул перед глазами. Боль захлестнула его. И тут, через ужасающую пелену мучений, Джек осознал, что его перестали бить. Он почувствовал на губах вкус крови.

Неужели на него напал Эд Уайт?

— Где же ваша преданность?

Сознание Джека резко прояснилось, начиная работать здраво, и он узнал сильный французский акцент. Джек заморгал, пытаясь избавиться от взрывающихся звезд, пытаясь хоть что-то увидеть. Теперь перед ним расплывалось смуглое лицо с темными глазами — хорошо знакомое лицо.

— Вам не следует обманывать нас, мой друг, — мягко сказал Виктор Ласалль. — Мы не потерпим предательства.

Леклер догадывался об истинном положении дел, осознал Джек. Теперь звезды перед глазами померкли, и их взгляды встретились. Леклер подозревал, что Джек шпионил для обеих сторон войны.

Француз холодно улыбнулся ему.

— Позаботьтесь о том, чтобы быть с нами, друг мой, а не против нас, — еле слышно предупредил Леклер. — Вы слышите меня?

Джек кивнул. Боль тут же резко пронзила голову. Раздался чей-то стон — и Джек осознал, что это стонал он сам.

— Прекрасно. Помните это. Предадите нас — и та, кого вы так сильно любите, заплатит ужасную цену за ваше вероломство.

Джек отчаянно пытался постичь смысл сказанного. Что за чушь несет этот француз?

Теперь Леклер нависал так близко, что Джек мог чувствовать его дыхание.

— В этом случае ваша прелестная любовница перестанет быть такой прелестной, и я буду наслаждаться каждым мгновением, которое проведу с ней.

Джек задохнулся от ужаса — и снова застонал.

Леклер выпрямился и кивнул человеку, стоящему рядом. Его приятель ещё раз со всей силы пнул Джека в ребра. Джек пронзительно закричал от нестерпимой боли.

— Это для того, чтобы удостовериться, что вы понимаете последствия всех ваших поступков… друг мой.

Теперь Джек услышал француза предельно ясно. И понял его. Леклер угрожал, что заставит Эвелин страдать, изнасилует, а потом изуродует её. Нужно предупредить её. Нужно защитить её.

Джек услышал лошадей, галопом уносившихся прочь. Леклер и второй человек исчезли. Джек попытался подтянуться, чтобы сесть. Но стоило ему двинуться с места, как боль резко пронзила грудную клетку и голову.

Эта вспышка боли буквально ослепила его. А потом он провалился в кромешную тьму.

Глава 12

Эвелин резко села на кровати, вытянувшись в струнку. Моментально пробудившись от глубокого сна, она услышала бешеный лай собаки. В парадную дверь колотили. Страх объял Эвелин — кто-то нагрянул посреди ночи! Лай и стук не стихали, и Эвелин выскочила из постели, торопливо зажгла свечу и выхватила пистолет, который теперь держала в прикроватной тумбочке. Оружие было заряжено. Стряхнув с себя остатки сна, Эвелин босиком выбежала из комнаты и столкнулась с Лораном, который несся по коридору, сжимая карабин и свечу. Слуга тоже не успел обуться.

— Кто это может быть у двери? — закричала Эвелин.

Округлившиеся глаза Лорана горели безумным огнем, его ночной колпак съехал набок.

— Воры не стучат.

Верно, воры действительно не стучали, а значит, ситуация была критической! Оба бросились вниз по лестнице, сердце Эвелин колотилось от смятения и страха. Близких соседей у них не было. Неужели у входной двери стоял какой-то незнакомец?

— Кто это? — громко окликнул Лоран. — Кто там?

Безумный стук прекратился, но Жоли всё ещё надрывалась от лая.

— Мадам! Это Джон Трим! Скорее!

Эвелин споткнулась от удивления, и они с Лораном, обменявшись недоуменными взглядами, поспешили в холл. Что, бога ради, случилось? Трактир Трима находился в часе езды отсюда! Лоран стал опускать карабин, но Эвелин схватила слугу за руку.

— Это может быть ловушка.

Он потрясенно моргнул.

Эвелин не могла поверить, что стала такой подозрительной, такой настороженной, но она не могла забыть угроз дружка Леклера недавней ночью. В доме уже сменили замки. Трим мог стоять у двери с кем угодно, включая ещё одного вооруженного незваного гостя с недобрыми намерениями.

Эвелин поставила подсвечник на единственный в холле стол, а Лоран выше поднял свою свечу. Эвелин бросилась к двери, крепко сжимая пистолет. Она и не думала, что сердце может колотиться с такой неудержимой силой. Эвелин взвела курок и направила оружие на того, кто стоял снаружи. Потом кивнула Лорану, чтобы тот подошел и открыл.

Лоран распахнул дверь — на пороге стоял Джон Трим в явно наспех надетом толстом пальто, шляпа Трима съехала вниз, а в темноте Эвелин разглядела белки его глаз и бледное, испуганное лицо.

— Миледи! Простите меня! Это всё Грейстоун — он настаивал!

Теперь Эвелин заметила на подъездной аллее к дому повозку, возле которой стоял какой-то мужчина. Эвелин показалось, что она узнала во мраке этого человека, но полной уверенности у неё не было.

— Что случилось? — вскричала Эвелин. Она и представить себе не могла, что же произошло, что привело Трима к ней домой в столь поздний час и как, наконец, это касалось Джека.

— Грейстоун тяжело ранен! Я обнаружил его у трактира, и мы хотели позаботиться о нем, но он настаивал, весьма категорично настаивал, чтобы мы вместо этого привезли его сюда!

Эвелин остолбенела. Джек ранен? Это Джек находился в той повозке? Но она не могла никого там разглядеть!

— Весь прошедший час он был без сознания! — Трим повернулся и бросился к повозке.

Значит, Джек ранен так тяжело, что лежит ничком в беспамятстве.

Постепенно осознавая, что произошло, Эвелин кинулась к ступеням крыльца, готовая слететь по ним вниз, даже босиком и без халата.

Она задрожала, устремив пристальный взгляд на повозку, и увидела, как мужчины опустили заднюю часть экипажа и скрылись внутри.

Объятая страхом, Эвелин наблюдала, как Трим и его помощник, в котором она теперь точно узнала Уилла Лейси, одного из сельских жителей, подтянули Джека к краю устилавшей повозку подстилки. Эвелин больно прикусила губу, чтобы не вскрикнуть, когда они с грехом пополам усадили Джека. И задохнулась от ужаса, когда его голова безвольно откинулась назад и он упал между помогавшими мужчинами. Джек был без сознания, как и сказал Трим.

Лоран кинулся мимо Эвелин.

— Вы простудитесь, — на ходу бросил он, спеша на помощь двум мужчинам.

Но она не могла уйти — только не сейчас, когда Трим и Уилл, вытащив Джека из повозки и закинув его руки себе на плечи, медленно направились вперед, к дому. Джек стонал, спотыкаясь.

— Помогите нам, если можете, Джек, дружище, — уговаривал его Трим. — Мы в Розелинде.

Теперь Джек, пошатываясь, уже пытался идти вместе со своими помощниками. Наконец они подтащили его вперед, чуть ближе к Эвелин. Джек снова застонал.

— Эвелин?

Если бы только она могла помочь, но она совершенно ничего не могла поделать… Только бы с ним всё было в порядке!

Эвелин посторонилась, когда они подошли ещё ближе в сопровождении Лорана, который высоко держал свечу и освещал дорогу в потемках. Наконец она осмелилась бросить взгляд на избитое лицо Джека и закрыла рот ладонями, чтобы сдержать так и рвавшийся с губ крик ужаса.

Одна сторона лица Джека была перепачкана засохшей кровью.

И теперь Эвелин отчетливо видела кровь на его белой рубашке.

О боже, что же с ним сотворили?

Кто это с ним сделал?

Они добрались до вершины лестницы, ведущей на крыльцо. Трим и Уилл тяжело дышали от усилий, ведь им пришлось тащить такого крупного человека. По-прежнему безвольно вися между ними, Джек встретился взглядом с Эвелин. Его глаза затуманились болью.

— Куда его можно положить? — спросил Трим.

— Мы поместим его наверху. Ему нужна хорошая кровать, — услышала Эвелин свой голос. Неужели это она, полуживая от страха, говорит сейчас так спокойно, разумно? — Поднять его наверх будет трудно, но на кровати он придет в себя намного быстрее, чем на диване.

— Эвелин… — прошептал Джек.

— Тсс, — вымучила она улыбку. — Вы должны помочь нам поднять вас наверх. Потребуется немало усилий, я понимаю, но, как только вы окажетесь в постели, вам станет намного лучше.

Сколько же крови он потерял?

Джек улыбнулся ей, но пелена боли застилала его глаза.

— Мне всегда намного лучше… в постели.

И он вдруг стал мертвенно-бледным.

— Джек! — вскричала Эвелин.

Но было слишком поздно… Он резко осел, снова потеряв сознание.

— Это даже к лучшему! — поспешил воскликнуть Лоран.

Чувствуя, как учащенно бьется сердце, Эвелин вошла в дом за мужчинами, которые пытались пройти с Джеком через холл, то волоча раненого, то поднимая его на руки. Потом, с превеликим трудом, мучительно медленно, они принялись поднимать Джека по лестнице. На протяжении всего пути он оставался без сознания. Наконец они добрались до второго этажа.

Теперь Эвелин неслась впереди всех. Она бросилась в маленькую спальню, которую никто не занимал, отложила пистолет — до сего момента она не осознавала, что всё ещё сжимала в руке оружие. В комнату вбежал Лоран, и они вместе разобрали постель.

Слуга стал зажигать свечи. Появилась Аделаида, бледная как полотно. Трим и Уилл подтащили Джека к кровати.

— Давайте на счет три, — скомандовал Трим.

Эвелин снова зажала рот рукой. Теперь, когда спальня была хорошо освещена, она наконец-то увидела, насколько тяжело ранен Джек. Окровавленная часть его головы являла собой устрашающее зрелище. Джека явно ударили выше левого уха — на щеке, виске и волосах остались следы запекшейся крови.

На Джеке не было куртки, а рубашку и даже бриджи покрывали пятна крови. Было похоже, будто его долго били, возможно ногами. Неужели его ещё и ударили чем-то тяжелым и острым? Или, не приведи господь, в него стреляли? От этих мыслей Эвелин стало дурно.

И вот, наконец, мужчины подняли Джека на кровать. Тут же очнувшись, он вскрикнул и выругался.

Бросившись к Джеку, Эвелин взяла его руки в свои ладони и крепко сжала их.

— Теперь вы в безопасности.

Ресницы Джека поднялись. Его полный боли взгляд встретился со взором Эвелин, но Джек явно не понял, что это она.

А Эвелин успела подумать о том, что за ними наблюдают посторонние.

— С вами всё будет в порядке, — мягко произнесла Эвелин. — Теперь я позабочусь о вас.

Глаза Джека прояснились, зажглись ярким светом: он узнал её. Линия его рта смягчилась, и какое-то мгновение они с Эвелин смотрели друг другу в глаза. А потом Джек снова потерял сознание.

Внутри у Эвелин всё мучительно сжалось.

— Что случилось? — Она начала расстегивать на нем рубашку. — В него стреляли?

— Мы не знаем, что произошло, но его сильно избили, — ответил Трим. — Нет, в него не стреляли. Хотя, когда я увидел кровь, тоже первым делом подумал об этом.

Эвелин дрожала как осиновый лист, но теперь Джек нуждался в ней. Она с трудом удержалась от желания поднять его руку и коснуться её губами. Эвелин распахнула рубашку Джека и едва не вскрикнула, увидев синяки и ссадины, покрывавшие его грудь.

— Кто же с ним так?

— Мы не знаем. Возможно, Эд Уайт.

— Уайт? — поперхнулась Эвелин и, обернувшись, уставилась на Трима и Уилла.

— Джек был в моем трактире, миледи, и они с Уайтом повздорили. Уайт ушел, следом удалился Джек. Чуть позже один из посетителей обнаружил его на улице, перед трактиром. Очевидно, на Джека напали, когда он вышел из моего заведения. Миссис Трим считает, что у него сломано несколько ребер. Переломы ребер очень болезненны, леди д’Орсе, и это объясняет, почему он то и дело теряет сознание. Но он не дал нам возможности позаботиться о нем, так что мне ничего не известно о степени его травм. Он потребовал, очень настойчиво, чтобы мы привезли его сюда, а потом упал в обморок.

Эвелин судорожно вздохнула. Неужели это сделал Уайт? Странно, но она так не думала! Эвелин пыталась осмотреть рану на голове Джека, но увидеть что-либо за запекшейся кровью и волосами было невозможно.

— Мне нужна миска с водой и несколько тряпок, а ещё мыло и бренди.

— Я всё принесу, миледи, — тут же сорвалась с места Аделаида.

Лоран подошел к Эвелин.

— На эту рану на голове, возможно, нужно наложить швы, — пробормотал он.

— Удар по голове может вызвать множество других повреждений, миледи. Ему нужен врач и хороший отдых, — заметил Трим.

Разумеется, ему всё это требовалось, а ближайший врач жил в Бодмине. Но сейчас Джеку нужен был и уход. Эвелин с трудом сдерживала подступившие к глазам слезы.

— Мистер Трим, не знаю, как благодарить вас и Уилла за то, что привезли его сюда! Пожалуйста, разрешите предложить вам комнату на ночь.

Она молилась, чтобы Аделаида поспешила.

— Мы можем помочь позаботиться о нем? — спросил Трим. — После того, как вы помоете его, я мог бы зафиксировать его ребра.

У Эвелин не было ни малейшего представления об уходе за ранеными, не говоря уже о перевязке сломанных или ушибленных ребер. Она решила смыть всю кровь, чтобы четко рассмотреть травмы Джека. Но теперь она с надеждой взглянула на Джона Трима.

— А вы знаете, как фиксировать ребра?

Трим улыбнулся:

— Это Бодмин-Мур, миледи. Разумеется, знаю.

Эвелин поймала себя на том, что всё ещё держит руку Джека. Она выпустила его ладонь и встала.

— Тогда я принимаю ваше предложение.

Эвелин подвинула маленький деревянный стул из угла комнаты к кровати Джека. И просидела на этом стуле несколько часов — заря уже окрасила небо за окном в розовато-лиловый цвет. Джек всё так же неподвижно лежал на кровати. Но он спал, и Эвелин радовалась уже одному этому.

Лоран помог ей снять с Джека всю одежду, кроме панталон, и оставался рядом, пока она смывала кровь — главным образом потому, что Эвелин была потрясена и нуждалась в его поощрении, подбадривании и поддержке. Множество ссадин спровоцировало обильное кровотечение, а самая глубокая рана оказалась на голове, повыше уха, но, похоже, накладывать швы не требовалось.

Трим и Уилл остались внизу и весьма скромно перекусили остатками ужина, которые подала им Аделаида. Помыв Джека, Эвелин позвала Трима. Джон стал перевязывать ребра, заставив Джека очнуться. Раненому тут же дали два огромных бокала бренди, чтобы ему легче было перенести боль.

Так или иначе, но Джек стоически выдержал всю процедуру перевязки, стиснув зубы и не произнеся ни слова. И в тот самый момент, когда Трим закончил, Джек взглянул на Эвелин, закрыл глаза и провалился в сон. С тех пор Джек спал.

Эвелин сидела не шелохнувшись с того самого момента, как опустилась на стул у его кровати, даже несмотря на то, что все остальные в доме отправились спать. На протяжении нескольких часов она боролась с подступавшими слезами.

Чтобы не плакать, она успокаивала себя. Джек не должен был умереть — от сломанных ребер ещё никто не умирал. Чтобы избежать инфекции, они обработали его раны бренди, контрабандой вывезенным из Франции, — чистым, неразбавленным спиртом.

Смахнув слезы, Эвелин снова взяла Джека за руку. Ей хотелось знать, что произошло и почему, кто виновен в этом жестоком нападении. Эвелин не знала, с какой стати Джек повздорил с Уайтом, но этот контрабандист был трусом, и ей не верилось, что он мог напасть на Джека, — только не таким образом. А ещё Эвелин пришло на ум, что ей стоит послать письмо Лукасу, она собиралась сделать это через часок-другой. Она не хотела сообщать о произошедшем сестрам Джека — их не стоило тревожить, пусть Лукас решает, ставить сестер в известность о произошедшем или нет.

Неужели нападение на Джека было связано с его шпионской деятельностью? А разве на саму Эвелин не напали, разве ей не угрожали десять дней назад?

— Почему… ты плачешь?

Хриплые, прерывистые слова Джека вернули Эвелин к действительности. Перехватив его изможденный, ищущий взгляд, она воскликнула:

— Ты очнулся!

Джек тихо застонал и спросил:

— Что… случилось?

Эвелин поцеловала его руку:

— Тебя избили. Кто это сделал, Джек?

Он тут же всполошился:

— Где… я?

Неужели он ничего не помнил?

— Ты в Розелинде. Трим нашел тебя на улице у трактира. Тебя избили — жестоко, варварски избили! Трим хотел позаботиться о тебе там, но ты настоял, чтобы тебя привезли сюда. — Эвелин уже не могла сдержать слез, и они покатились по её щекам.

Джек в упор, неотрывно смотрел на Эвелин, но потом серые глаза закрылись, словно силы окончательно покинули его.

Все ещё держа Джека за руку, Эвелин погладила его по лбу свободной ладонью. Серые глаза тут же распахнулись.

— Ты так беспокоишься…

Эвелин затрепетала.

— Разумеется, я беспокоюсь.

— Почему?

Она не верила своим ушам. И принялась предательски краснеть.

— Думаю, ты знаешь почему. — Она почувствовала, как её щеки загорелись ещё ярче.

— Нет… не знаю. — Джек поднес руку к её лицу, но вдруг уронил ладонь, застонав.

Уже не в первый раз Эвелин пожалела, что в её доме нет настойки опия.

— Хочешь немного бренди?

Теперь лицо Джека побледнело — было очевидно, что даже простое движение причиняет ему нестерпимую боль. Джек ничего не ответил, и Эвелин поняла, что он из последних сил борется, силясь не потерять сознание. Она сорвалась с места, чтобы принести ему стакан, который давно приготовила. Трим предположил, что Джеку понадобится спиртное после того, как он придет в себя. Эвелин взяла чистый французский бренди, который Анри хранил для них самих и для приема гостей.

Теперь Эвелин сидела на кровати Джека, у его бедра. Он лежал, и она нерешительно помедлила. Джек не мог сделать глоток в таком положении, ему требовалось сесть. Но Эвелин понимала, что движение причинит ему сильную боль.

— Помоги мне… сесть.

Эвелин поставила стакан на прикроватную тумбочку и просунула руку под плечами Джека, поддерживая его. Он вскрикнул.

Эвелин пришла в замешательство и испугалась — ведь она даже не успела сдвинуть Джека с места. Теперь его глаза были крепко зажмурены, а лицо покрылось потом. Джек задыхался.

Прошло довольно много времени. Джек глотнул воздух ртом и посмотрел на неё, теперь его лицо было полно решимости.

— Помоги мне сесть, Эвелин, — сказал он, и это был приказ.

Опасаясь причинить ему боль, Эвелин стала осторожно приподнимать Джека. Он хрипел, несколько раз издал стон и, обливаясь потом, пытался приподняться сам. Наконец Джек вскрикнул и сел, а Эвелин тут же втиснула ему под спину две подушки.

— Ах ты, черт побери. — Часто и тяжело дыша, Джек сидел на кровати, закрыв глаза, пережидая мучительный приступ боли.

Снова смахнув слезы, Эвелин взяла влажное полотенце и вытерла пот с лица Джека. Его ресницы взлетели вверх, и их взгляды встретились.

Эвелин подумала о том, что сидеть так близко к Джеку на кровати было неприлично, но Трим никогда не зашел бы к ним без стука, а Лоран знал правду. Еле заметно улыбнувшись, Эвелин скользнула тканью по верхней части груди Джека. Потом отложила полотенце и, поднеся стакан к его губам, помогла ему сделать глоток.

Когда Эвелин хотела было убрать стакан, Джек остановил её:

— Мне нужно намного больше… чем один глоток.

— Конечно. — И Эвелин помогла ему допить всё.

Она поставила на тумбочку опустевший стакан. Джек по-прежнему сидел, облокотившись на подушки, его глаза снова закрылись, а на висках и лбу выступила испарина. Для того чтобы выпить бренди, ему потребовалось приложить немалые усилия. Эвелин хотелось расспросить Джека о том, что произошло, но она боялась утомить его.

Эвелин взяла влажную льняную салфетку и положила Джеку на лоб. Спустя мгновение она убрала её.

Джек открыл глаза и посмотрел Эвелин прямо в глаза.

— Спасибо.

— Бренди помог?

— Мне хотелось бы ещё один стакан.

В полной тишине Эвелин помогла ему выпить ещё один стакан. Когда Джек осилил весь напиток, она наконец-то увидела, что бренди подействовал. Впервые за время пробуждения линия его рта смягчилась. Поволока боли, застилавшая его глаза, исчезла.

— Так лучше? — прошептала Эвелин.

Джек слегка улыбнулся, скользнул взглядом по её лицу, словно изучая. На мгновение его взор задержался на её губах.

— Это Трим привез меня сюда?

— Да. — Эвелин поставила стакан и стиснула руки на коленях. — Что произошло, Джек? — спросила она, гадая про себя, не сходит ли потихоньку с ума. Неужели ей показалось, что между ними снова повисла некоторая напряженность? Ведь Джек был ранен и явно не думал сейчас о том, чтобы поцеловать её.

Джек скользнул взглядом мимо неё, словно его заинтересовала весьма скромная обстановка этой маленькой комнаты.

— На меня напали, когда я вышел из трактира Трима.

— И кто же это сделал?

Он снова устремил на неё пристальный взгляд.

— Не знаю.

Она изумленно спросила:

— Ты не видел нападавших?

— Нет, не видел. Меня ударили сзади, Эвелин.

Она вздрогнула, во все глаза глядя на него. Джек был самым умным человеком из всех, кого она знала. Эвелин не верила в то, что он не узнал нападавших, даже если действительно не видел их.

— Трим сказал, что ты повздорил с Уайтом.

— Да, было дело. Но у этого мерзавца не хватило бы смелости напасть на меня. — Взгляд Джека теперь стал таким знакомым — твердым, неумолимым. — Ты сама позаботилась обо мне?

— Трим зафиксировал твои ребра. Они, вероятно, сломаны. Я не знала, как их перевязывают, а в остальном — да, я пробыла с тобой здесь начиная с полуночи.

Джек пристально посмотрел на неё.

— Мои ребра не сломаны.

— Ты не можешь знать этого наверняка.

— Они не сломаны, — настойчиво повторил Джек. Потом уже мягче добавил: — Ты выгладишь испуганной. Ты испугалась за меня?

Эвелин медленно кивнула, удерживаясь от слез.

— Разумеется, я испугалась за тебя.

— Не плачь из-за меня, — тихо произнес Джек. — Со мной всё в порядке.

И тут Эвелин всё-таки разразилась слезами.

— Ты совсем не в порядке! У тебя сломаны ребра! А на голове — рана! Тебя могли убить!

— Скоро со мной всё будет в порядке, — твердо постановил он. — Даже самые глубокие раны заживают, точно так же, как и ребра.

Она смахнула теперь уже потоками лившиеся слезы.

— Я должна знать правду, черт возьми. Если ты знаешь, кто это сделал, я должна знать!

Его глаза стали непроницаемыми.

— Я действительно не знаю, кто это сделал, Эвелин, да и зачем тебе знать это? Разве ты и без того не узнала достаточно моих тайн?

Она подумала о самой большой его тайне — о том, что он французский шпион. И как же Эвелин хотелось никогда не знать этого! Но было слишком поздно. Она уже оказалась втянутой в его военные игры. Эвелин вспомнила о том, как подверглась нападению и угрозам в своем собственном доме. Она не могла рассказать Джеку об этом происшествии сейчас.

— Это жестокое нападение связано с твоей военной деятельностью?

Он весело улыбнулся, словно вопрос позабавил его, но было в этой улыбке и нечто натянутое, Эвелин ясно видела это.

— Я — контрабандист, Эвелин, и я живу в состоянии опасности. Даже без войны — даже до неё — моей жизни угрожали множество раз. Нет ни малейшего повода думать что это как-то связано с войной.

Она вспомнила о Леклере.

— Напротив, есть все основания думать именно так!

— За эти годы я нажил немало врагов, — четко ответил Джек, давая понять, что не намерен дальше обсуждать эту тему.

Эвелин тяжело дышала. Их взгляды встретились.

— А что, если бы о тебе узнали британцы?

— Они не стали бы меня бить — сразу повесили бы. Она выпрямилась на стуле, обхватив себя руками.

— Это, конечно, весьма обнадеживает!

Джек потянулся вперед, морщась от боли, взял Эвелин за руку и потянул её ладонь к своим губам.

— Ты так тревожишься обо мне, — сказал он, поцеловав ей руку. И тихо добавил: — А я думал, ты меня ненавидишь.

Эвелин не могла поверить, что её тело мгновенно прожгло страстное желание. Она взглянула Джеку в глаза. Его могли убить прошлой ночью. Он жил в такой опасности… Его могли убить в любой момент.

— Я никогда не смогла бы возненавидеть тебя, — вырвалось у Эвелин. И в это мгновение ей стало совершенно нечего скрывать.

Она наклонилась ниже, нежно взяв Джека за подбородок. — Мои чувства не изменились. Я боюсь за тебя… потому что я люблю тебя.

Джек смотрел на неё в упор, его глаза потемнели.

— Такого мерзавца, как я, это очень радует.

Эвелин искала глаза Джека, надеясь заметить какой-то признак того, что небезразлична ему, что он чувствовал к ней нечто намного большее, чем неистовое физическое влечение. Но Джек лишь улыбнулся, пробормотав:

— Иди сюда, посиди снова со мной рядом.

Эвелин знала, что следовало отказаться. Но Джек слегка потянул её за руку на себя, и Эвелин скользнула на его постель. Её ягодицы прижались к его бедру. Джек сжал её руку ещё крепче. Теперь Эвелин склонялась над ним, почти касаясь обтянутыми шелком грудями его голой руки.

— Я скучал по тебе, — признался Джек.

Сердце Эвелин громко стукнуло.

— Я тоже скучала по тебе. Но, Джек…

— Нет. Я слишком устал, чтобы обсуждать это дальше. — Он повернул голову и прижался губами к одной из её грудей, не в силах подняться и поцеловать Эвелин так, как ему хотелось бы. А потом Джек в изнеможении откинулся на подушки, закрыв глаза и всё ещё продолжая сжимать её запястье.

Сердце Эвелин заколотилось с пугающей силой. Он был слабым, раненым и изнуренным, а она — охваченной страхом, влечением и глубокой любовью. И когда он наконец-то стал дышать глубоко и ровно, провалившись в сон, Эвелин наклонилась ещё ниже и поцеловала его в здоровый висок.

— Я боюсь, Джек, — прошептала она. — Я так боюсь за нас обоих…

— Я могу взять это, чтобы помочь вам, — улыбнулся Лоран.

Наступил новый день, и Эвелин держала поднос с ланчем, собираясь отнести его наверх. Джек проспал весь прошлый день и половину нынешнего, и Эвелин подумала что он скоро проснется.

— Я не против сделать это лично.

Лоран явно подсмеивался над ней.

— Вы не отходите от него, мадам, только ради того чтобы позаботиться об Эме!

— Когда он проснется, наверняка захочет есть! — попыталась убедить слугу Эвелин, вспыхнув до корней волос.

— Вы без ума от любви, и я это одобряю, — отозвался Лоран. Но его улыбка померкла. — И всё же вы отказываетесь обсуждать насущные проблемы. Вы ведете себя странно — нервно — с тех пор, как тот вор забрался в дом. Прошу меня простить, но я прекрасно вижу, когда вы что-то скрываете, графиня.

Эвелин мрачно улыбнулась.

— Сначала — вор ночью, потом — Джон Трим, так с чего бы мне не вести себя нервно? — ответила она и направилась мимо него, держа поднос двумя руками.

— Я лишь хочу помочь! — бросил Лоран ей вслед.

Уже на лестнице Эвелин обернулась.

— Лоран, я рассказала бы вам всё, если бы могла, но я не могу. — И с этими словами, подчеркнуто не замечая его тревоги, она поспешила наверх.

Эвелин взяла за правило оставлять дверь в спальню Джека открытой — на случай, если он проснется, когда её не будет рядом, и позовет её. Так было легче его услышать. Подойдя к маленькой комнате, Эвелин бросила взгляд внутрь и увидела, что кровать Джека пуста. Сердце екнуло, Эвелин замялась на пороге и перевела взгляд к окну: Джек стоял там.

Он проснулся, он даже смог подняться! Эвелин пришла в восторг, когда Джек немного обернулся, чтобы взглянуть на неё.

Но радость Эвелин быстро померкла. На Джеке были надеты лишь его рыжевато-коричневые шерстяные подштанники, на его спине сохранялись следы жестоких побоев несколько больших фиолетовых пятен. Глядя на эти синяки, Эвелин ощущала нестерпимую боль.

И всё же растрепанные золотистые волосы спадали на плечи Джека. Взгляд его серых глаз был ясным, острым. Джек был высоким, широкоплечим, невероятно мускулистым — и невероятно мужественным. Он был олицетворением мужской красоты.

Несколько секунд Эвелин восхищенно наблюдала за ним.

— Ты пришел в себя! — наконец тихо произнесла она. Но сердце громко, неудержимо колотилось. Даже во рту пересохло.

— Да, вне всяких сомнений, я пришел в себя, — ответил он еле слышно, без улыбки.

— И ты, должно быть, чувствуешь себя намного лучше, если уже встал с постели.

Его взгляд был таким прямым, откровенным… Джек смотрел на неё так много раз тем вечером, когда они ужинали вместе, и той ночью, когда они стали любовниками.

Джек полностью повернулся к ней, взгляд его серых глаз скользнул от подноса, который держала Эвелин, до её ног, а потом вернулся к её лицу.

— Ты смотришь так, словно никогда не видела меня без одежды.

Эвелин вспыхнула. Войдя в комнату, она поставила поднос на стул, на котором просиживала часы у постели Джека. Она не собиралась отвечать на его замечание!

— Я не знала, что ты уже встал. Ты спал так крепко. Сейчас — три часа.

Неужели его тон был обольстительным? И определенно по-настоящему интимным! А она совсем растерялась и что-то в волнении мямлила. Почему же она так нервничала сейчас?

Казалось, будто они по-прежнему любовники.

Джек бросил взгляд в окно.

— Из этого окна можно видеть на много миль вперед. — Он отвернулся от окна, двигаясь медленно, с особой осторожностью, явно пытаясь избежать любого давления на ребра.

Подойдя к кровати, Джек схватился за спинку у изножья, словно ища опоры. Он вздрогнул и спросил: — Давно я нахожусь здесь?

Теперь их разделяла лишь спинка кровати. Эвелин чутко улавливала мощь присутствия Джека, он словно заполнил собой крошечную комнату.

— Джон Трим привез тебя сюда позавчера, незадолго до полуночи.

Он пронзил Эвелин глубоким взглядом:

— Я смутно помню, как лежал перед трактиром после нападения.

— Трим сказал, что ты потерял сознание почти сразу же после того, как потребовал доставить тебя сюда. Ты помнишь поездку в повозке?

— Нет. — В его взгляде появилась настороженность, глаза лихорадочно загорелись. — С тобой всё хорошо, Эвелин?

— С какой стати, бога ради, ты спрашиваешь обо мне? — встрепенулась она. — Тебя избили, Джек, и, кстати, крайне жестоко.

Он с подозрением сощурился:

— Тогда, как я понимаю, у тебя всё в порядке?

Не до конца понимая, что же Джек имеет в виду, Эвелин медленно произнесла:

— Да, всё в порядке.

Она подумала о вторгшемся в дом злоумышленнике, который угрожал ей, о том дружке Леклера. И решила, что расскажет Джеку об этом происшествии, когда он окрепнет.

— Тебе не стоило вставать с постели! — воскликнула она.

— Я проверял свои силы, — уныло ответил он. — А где мой пистолет? Мой нож?

Эвелин была огорошена. Судя по всему, даже малейшее движение причиняло ему боль. Но Джек волновался, что нападавший вернется, а он не сможет защититься.

— Внизу.

— Не могла бы ты вернуть их? Пожалуйста. — Джек улыбнулся, словно желая смягчить свои слова.

— Ты всё ещё в опасности?

— Я всегда в опасности. За мою голову назначена награда.

Эвелин никак не могла решить, верить ему или нет. Неужели Джек считал, что на него снова могут напасть?

— Я скоро вернусь.

Эвелин выбежала из комнаты, не в силах собраться с мыслями. Забрав из холла пистолет, порох и нож, она поспешила наверх. Джек снова стоял у окна, глядя на юг. Но, разумеется, разглядеть побережье за торфяниками не получалось.

Он медленно вернулся к постели, а Эвелин положила оружие и порох на прикроватную тумбочку.

— Спасибо.

— Ты меня беспокоишь, — призналась Эвелин. Почему Джек так пристально вглядывался в даль из окна — неужели высматривал, не приближается ли кто-то?

— Я не собирался тебя беспокоить. — Джек вдруг осел, словно у него подогнулись колени, и потянулся к столбику кровати. Его лицо побледнело.

Эвелин мгновенно охватила тревога — ведь он всё ещё был серьезно ранен.

— Тебе нужно отдохнуть! Давай я помогу тебе вернуться в постель? — Она бросилась к Джеку и решительно взяла его за руку.

— Ты всегда можешь помочь мне оказаться в постели, Эвелин.

Она вспыхнула:

— Джек…

Он наконец-то стал улыбаться.

— Прости, не мог удержаться.

Джек позволил Эвелин медленно подвести себя поближе к кровати. Усевшись, он выругался, но неразборчиво, себе под нос.

— Можно я помогу тебе сесть? Ты, должно быть, умираешь с голоду.

Джек отрицательно покачал головой, даже не взглянув на поднос. Его лицо будто окаменело.

— Сколько человек знает, что я здесь?

Эвелин тут же всполошилась.

— Мои слуги, Трим и Уилл Лейси, бодминский кузнец. — Старательно перечисляя, она вдруг осознала, в какую переделку может попасть Джек. Никто не должен был знать, что он находится в Розелинде. — Но Трим и Лейси достаточно осторожны, чтобы обсуждать, где ты сейчас находишься.

— Сплетничают все вокруг. Остается только надеяться, что они воздержатся от разговоров. — Он пристально взглянул на неё. — Видишь ли, Эвелин, мы никогда не говорили об этом, но ты — вдова, живущая одиноко, в твоем доме — один-единственный слуга-мужчина, и это во время войны!

Теперь она ещё больше встревожилась.

— Война — за сотни миль отсюда.

— В прошлом году французские дезертиры высадились в Лендс-Энде — они взяли в заложники фермера и его жену.

Она крепко обхватила себя за талию.

— Я ведь живу не прямо на побережье.

— Голодные бунты вспыхивают повсюду.

Эвелин не слышала ни о каких голодных бунтах в Корнуолле, но решила не спорить.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Сильно сомневаюсь, что вдове с маленьким ребенком следует жить одной среди безлюдных болот, как ты сейчас.

Эвелин помрачнела, тут же вспомнив угрозы Леклера.

Это мой дом! Нам больше некуда идти.

— Тебе стоит подумать о том, чтобы вернуться к своему дяде, хотя бы на время.

— Ты никогда не говорил ничего подобного! — вскричала она. Неужели ты хочешь, чтобы я переехала из-за того, что на тебя напали?

Его глаза вспыхнули.

— Я хочу, чтобы ты переехала, по причинам, которые я назвал, Эвелин. Он наконец-то взглянул на поднос с ланчем. — Вообще-то я действительно проголодался.

Эвелин никак не могла избавиться от ощущения тревоги — Джек явно пытался сменить тему. Но она заставила себя улыбнуться, что вышло довольно уныло, и спросила:

— Сможешь держать вилку и ложку?

Эвелин поставила поднос у его бедра, на кровати.

Джек пристально взглянул на неё:

— Я не ребенок. У меня и раньше случались синяки и ссадины.

Эвелин уселась на стул, скрестив руки на груди. Теперь она ещё решительнее была настроена узнать, что произошло и почему, и грозит ли им большая опасность, чем она думала.

Какое-то время Эвелин молчала, позволяя Джеку спокойно утолить голод.

— Ты помнишь, как тебя били? — наконец спросила она, надеясь, что сегодня, когда его сознание прояснилось, а боль поутихла, он вспомнит нападение и того, кто на него напал.

— Нет, — ответил Джек, не подняв взгляд от еды.

— А ты хотя бы предполагаешь, кто это сделал и почему?

— Нет. — Он отложил вилку, съев половину тарелки тушеной говядины. — Но я смутно припоминаю, что ты уже задавала мне эти вопросы. Ведь так?

— Да, ты ненадолго очнулся вчера утром. Я не верю тебе, Джек.

Он медленно расплылся в улыбке:

— В самом деле?

Эвелин не собиралась бросать ему вызов, но невольно надавила на него:

— Думаю, ты прекрасно знаешь, кто на тебя напал.

Джек настороженно посмотрел ей в глаза.

— Эвелин, даже если бы я знал это, ни за что не сообщил бы тебе. Когда мы были на моем острове, я сказал, что не хочу втягивать тебя в войну, и я имел в виду, что не хочу втягивать тебя в любую сторону своей жизни, которая может быть опасной.

Эвелин вспомнила, как настаивал Джек, что она оказалась в опасности, подслушав его разговор с Леклером, и подумала об угрозах дружка виконта. А теперь ещё и это жестокое нападение, которое явно не было связано с контрабандистской деятельностью Джека. Она уже была с головой втянута в его опасные дела, с беспокойством осознала Эвелин.

— Почему ты кажешься такой встревоженной?

Эвелин встрепенулась:

— Я очень встревожена, Джек, тебя привезли сюда в жутком состоянии, чуть ли не при смерти! А две недели назад я подслушала тот ужасный разговор! Вчера ты пытался донести до меня, что нападение связано с фритредерством. Но это не так, правда? Нападение имеет какое-то отношение к твоей военной деятельности.

— Какой интересный вывод ты сделала! — воскликнул Джек, с притворной невинностью округляя глаза.

— Так ты это не отрицаешь?

— Ты слишком упряма. Я отрицаю это, Эвелин, — не моргнув глазом ответил он.

И всё же она знала — она просто это знала, — что Джек сейчас лжет ей самым наглым образом!

— Я написала Лукасу. Рассказала ему, что на тебя напали и сильно избили.

Джек пожал плечами:

— А ты хотя бы поведала ему, что я остался жив?

— Конечно!

— Вероятно, он вот-вот появится у твоей двери. В качестве старшего брата он может быть весьма назойливым. Иногда мне кажется, что он забывает, сколько мне лет.

— Если он действительно придет, я обязательно задам ему те же вопросы, что и тебе.

— И он, несомненно, ответит то же самое, что и я. — Джек снова пожал плечами и вдруг побледнел.

Эвелин вскочила, но тут же осознала, что не может сделать ничего, чтобы облегчить его страдания. Она в бессилии стиснула свои руки, хотя хотела сжать его ладони.

— Почему ты прислал сюда Лукаса? Я и не думала, что ты сделаешь это, — только не после такой ссоры, как та, что произошла между нами на острове.

Он отвел взгляд.

— Лукас мог оказаться полезным. И то, что мы поссорились, то, что ты считаешь меня предателем, не означает, что мне безразлично твое бедственное положение.

Эвелин прикусила губу. Он только что упомянул об ужасном обмане — ужасном предательстве, — стоявшем между ними.

Теперь Джек смотрел на неё в упор. Его взгляд стал прямым, пронизывающим.

— Я начинаю кое-что припоминать, Эвелин, в памяти всплывают какие-то смутные картины. Или, возможно, это был сон. Ты ведь сидела рядом со мной? И ты плакала?

Эвелин застыла на месте. Вчера она действительно плакала, а ещё сказала Джеку, что всё ещё любит его. И она осторожно ответила:

— Да.

— И ты так заботилась обо мне, хотя запросто могла отослать меня из своего дома. Другая женщина именно так и поступила бы.

— Я не «другая женщина». Я никогда бы так не сделала.

— Нет, независимо от наших разногласий. Но слезы? Почему ты оплакивала французского шпиона, предателя? — Джек не добавил слово «любовника», ему и не стоило этого делать, ведь оно и без того висело в воздухе между ними.

Эвелин медленно вдохнула, пытаясь справиться с волнением.

— Прекрати. Это несправедливо.

— Я и не собираюсь быть сейчас справедливым. Если честно, меня посещают некоторые весьма странные воспоминания. — Его глаза заблестели.

— О нападении? — с надеждой оживилась Эвелин.

Джек пропустил это мимо ушей.

— Ты помогала мне пить бренди? Помогала мне сесть?

Эвелин нахмурилась. И много он помнил? А вдруг помнил и то, как она объяснилась в любви? И стоит ли ей снова признаваться в своих чувствах? Но ведь именно ему пора бы уже признаться в истинной привязанности к ней!

— Я была в ярости из-за того, что на тебя напали, и не важно, по какой причине. Да, я плакала. Разумеется, я расстроилась, когда увидела тебя в таком ужасном состоянии, — Эвелин собралась с духом и добавила: — Ведь мы — друзья.

— Я начинаю думать, что всё ещё небезразличен тебе и мы — больше чем друзья.

Она что, покраснела? О, она просто обязана проигнорировать это его замечание!

— Я хочу, чтобы ты поправился. И естественно, ты — желанный гость в этом доме и можешь оставаться здесь пока не выздоровеешь.

— Я мгновенно распознаю хитрые уловки… Эвелин. — Его голос стал твердым. — Думаю, мы согласились в том, что Розелинд — слишком отдаленное, слишком изолированное место для одинокой вдовы с ребенком.

Они не приходили к подобному согласию, но Джек был абсолютно прав.

— Я не могу просить дядю принять нас, — объяснила Эвелин. Но что ещё она могла сделать в такой ситуации?

— Зато я могу, — невозмутимо произнес Джек.

Эвелин всполошилась, мгновенно представив, что снова придется жить под одной крышей с тетей. И тут снизу до неё донесся собачий лай. Эвелин вмиг охватила тревога.

— У тебя есть собака? — Джек перекинул ноги над кроватью, собираясь встать и явно не обращая внимания на немедленно пронзившую тело боль.

— У Эме появился щенок, — ответила Эвелин. — Не вставай!

Она бросилась к окну и выглянула вниз. По подъездной аллее к дому катился экипаж, и она сразу же его узнала.

— Кто это? - настороженно приподнялся Джек, сжимая в руке пистолет.

— Это Тревельян, — вскричала Эвелин, ощущая невыразимое облегчение.

Джек снова рухнул на кровать, тяжело, с усилием дыша.

— Ты сообщила ему, что я здесь? — недоверчиво бросил он.

— Конечно нет! — Эвелин лихорадочно гадала, как же поступить. Можно было отделаться от его визита, но Джек был ранен, а Тревельян наверняка мог им помочь.

— Эвелин, пришли его наверх. Я хочу поговорить с ним с глазу на глаз.

Она пыталась понять, зачем Джеку разговаривать с Тревельяном, и встревожилась, осознав, что обсуждать будут её.

— И это не просьба, — сказал Джек так притворно мягко, что она задрожала. — Я должен обсудить с ним важные дела. И даже не вздумай подслушивать.

Именно это она и собиралась сделать. Худо-бедно ей удалось изобразить натянутую улыбку.

Он холодно улыбнулся в ответ.

Глава 13

Когда Эвелин спустилась вниз, Лоран как раз впускал Тревельяна в дом. Трев бросился к ней, на ходу снимая двууголку [12].

— Я только что узнал, — мрачно сказал он. — Как он?

Эвелин ахнула:

— Ты в курсе, что Джек здесь?

— Да. Ходят слухи, Эвелин, и для него неразумно оставаться здесь ещё дольше. — Он пристально взглянул на неё. — Мой дворецкий сказал, что его избили, и теперь он оправляется от своих травм здесь.

— Его сильно избили, Трев, у трактира «Черный вереск». Но сегодня ему немного лучше.

Тем не менее он едва ли может переехать куда-нибудь в таком состоянии. — Эвелин даже представить не могла, как Джек перенесет поездку в карете. — Он только что проснулся и хочет тебя видеть.

Тревельян направился к лестнице.

— Ты позволишь?

Эвелин схватила его сзади за руку.

— Почему он хочет тебя видеть? Ты знаешь, кто это сделал и почему? — быстро спросила Эвелин. Если Джек не говорит ей об этом, возможно, всё прояснит Трев.

— Мне не известно, почему он хочет поговорить со мной, но я знаю Джека вот уже много лет и надеюсь помочь ему выбраться из любых неприятностей, в которые он угодил. — Трев успокаивающе улыбнулся ей. — Да и как я могу что-то знать об этом нападении?

Эвелин взглянула ему в глаза:

— Я уже начала задаваться вопросом, не втянут ли и ты в эту войну.

Он засмеялся:

— Эвелин, у меня огромное поместье, которым нужно управлять. У меня нет времени на войны и революции.

Эвелин мрачно улыбнулась Треву, уже нисколько не сомневаясь в том, что он тоже участвует в военных операциях, хотя она не могла предположить, каким образом.

— Он хочет поговорить с глазу на глаз. Поднимись наверх.

Джек сидел на краю кровати, крепко сжимая ребра, в которых так и пульсировала боль. Мысли лихорадочно метались в сознании, голова раскалывалась. Джек почти не помнил поездку в повозке в Розелинд, зато в памяти четко всплывали все, даже самые мельчайшие подробности нападения, а заодно и угрозы Леклера в адрес Эвелин.

И теперь, когда она вышла из комнаты, Джек мог дать волю своему беспокойству и не скрывать побледневшего лица. Слава богу, с ней всё было в порядке!

Но Эвелин не могла по-прежнему жить в Розелинде в одиночестве. Джек не мог допустить этого. Очевидно, что его враги подумывали использовать её в своей игре, чтобы заставить его вести себя так, как им хотелось.

Джек никак не мог поверить в происходящее и окончательно оправиться от потрясения. Сейчас он твердо знал, что, проявив интерес к Эвелин, подверг её серьезной опасности. Если бы он не пригласил Эвелин на Лоо-Айленд, если бы не занялся с ней любовью, Леклеру никогда не пришло бы в голову угрожать ей. И хуже всего было то, что Джек знал: Леклер вполне мог исполнить свои угрозы.

Джек наконец-то поднялся, вздрогнув от боли, потому что просто обязан был пройтись. Ребра болели теперь ещё больше, но он точно знал, что они не сломаны. Он был нужен Леклеру здоровым и активным, а не больным и валяющимся в постели.

Пульсирующая боль в голове тоже усилилась, когда Джек принялся медленно расхаживать по комнате. Ему следовало защитить Эвелин — он просто обязан был сделать это. Ему не стоило приезжать в Розелинд, но он настоял на этом, только чтобы убедиться, что Эвелин не пострадала. А ещё он не должен был возобновлять с ней какие-либо отношения.

Сердце Джека екнуло с незнакомым ему доселе чувством. Неужели Эвелин сказала, что любит его? Приснилось ли ему это объяснение в любви, или он на самом деле его слышал?

Из этих нежных чувств Эвелин не могло выйти ничего хорошего, и Джеку не стоило радоваться от того, что её признание, судя по всему, было не сном.

И тут он принял окончательное решение.

Услышав тяжелые и стремительные шаги Тревельяна, Джек повернулся. Наследник барона остановился на пороге, окинув Джека острым взглядом. Потом оглянулся в коридор и вошел в комнату, не закрыв за собой дверь.

— Ты выживешь? — заметил Трев серьезно, без улыбки. Впрочем, давний друг наверняка догадывался о том, что произошло на самом деле, и жестокое избиение фанатиками, готовыми умереть за свою новую революционную родину, не было поводом для смеха.

Джек сохранял беспристрастное выражение лица.

— Вне всяких сомнений. Убедись, что нас никто не подслушивает.

Трев снова бросил взгляд в коридор.

— Полагаю, мы подошли к тому, чтобы обсудить самую суть вопроса, которого оба так старательно избегали.

— Да, — согласился Джек, тут же вспоминая об Уорлоке и его шпионской сети, — думаю, так и есть.

Трев подошел к единственному в комнате окну и быстро выглянул на улицу. Потом обернулся.

— Тут — богом забытое место. Неужели в этом доме есть шпионы?

— Думаю, у Эвелин преданные слуги.

Тревельян ещё раз выглянул в окно.

— Жить здесь, в этой глуши, нельзя.

Джек был с этим согласен. И совершенно очевидно, Тревельян всё так же питал к Эвелин нежные чувства. Джек с трудом выносил этот факт, но за голову Тревельяна не была назначена награда, и, что было гораздо важнее, его не избивали оголтелые революционеры. Однако это не означало, что у него не было своих собственных тайн.

— Чем ты занимаешься — я имею в виду работу на Уорлока? — спросил Джек. Он случайно узнал, что за последние два года Тревельян побывал в Лондоне чуть ли не дюжину раз, тогда как прежде появлялся в столице не больше раза-другого. За то же время, очевидно, и Тревельян состоял в этом проклятом шпионском клубе.

— Всем, чем могу, и когда могу, — весьма туманно ответил Трев. И слабо улыбнулся, пожав плечами. — Мое участие в работе сети можно охарактеризовать выражением «по мере необходимости». Я предпочитаю помогать именно так.

Обойдя кровать, Трев спросил:

— И кто же из твоих «друзей» это сделал?

Джек взглянул на него.

— Я работаю на обе стороны, Трев, причем довольно давно.

— Так я и думал, — отозвался Трев. — Значит, можно предположить, что на тебя напал тайный агент республиканцев? Ведь, несмотря на то что капитан Барроу и ему подобные мечтают тебя повесить, они вряд ли стали бы возиться, избивая тебя, тогда как могли бы получить удовольствие — и награду, — глядя на твою голову в петле. Да и Уорлок никогда не подверг бы опасности своего собственного агента. У него есть другие способы приструнить непослушного шпиона.

Это замечание заставило Джека задуматься. Неужели Трева вынудили работать на разведку?

— Мои французские приятели подозревают меня в предательстве, — тихо сказал Джек. Ему пришлось сесть. Это нехитрое движение причинило адскую боль, и его лицо исказилось гримасой.

— Но они правы, не так ли? — Трев налил бренди в единственный стакан, стоявший на тумбочке, и вручил его Джеку. — Ты можешь на всю страну разыгрывать из себя беспечного торгаша, готового оказать услугу тому, кто предложит самую высокую цену, и это щекочущая нервы игра, но мы оба знаем, что это неправда.

Джек сделал глоток виски:

— Я и есть торгаш. Радуюсь каждой прибыли, которую получаю. В сущности, я так привык к роскоши! И наслаждаюсь своим богатством.

Трев хмыкнул:

— Ты наслаждаешься, когда за тобой охотятся. Наслаждаешься, когда охотишься сам. Ты наслаждаешься опасностью, и обязательно влез бы в эту игру по самые уши, даже если бы это не принесло тебе ни пенни! Не могу придумать, чтобы кто-нибудь подходил для роли двойного агента лучше тебя, Джек.

Трев знал его слишком хорошо, так что Джек решил не спорить.

— Меня предупредили, что следует сменить объект своей преданности, — сказал Джек, вспомнив об угрозах в адрес Эвелин. Все внутри застыло от страха за неё. И он мог сколько угодно отрицать это, но его чувства к Эвелин не изменились. Сказать по правде, теперь они казались даже сильнее, чем когда бы то ни было.

Леклер хотел знать, когда состоится вторжение на полуостров Киберон. И как теперь Джек мог утаить эту информацию? Но, с другой стороны, он не мог поставить операцию под угрозу.

— В этом-то и проблема, разве нет? — заметил Трев. — Ты можешь сколько угодно разыгрывать безразличие ко всему и утверждать, будто работаешь на обе стороны исключительно ради преумножения собственного богатства. Но я-то знаю, что ты не можешь сменить объект преданности, потому что в конечном счете ты — такой же патриот, как и я.

Трев взял бутылку бренди.

— Не возражаешь?

Джек кивнул, и Трев отхлебнул из бутылки. Уорлок всегда ставил интересы Великобритании превыше всего. Раньше Джек думал, что он ведет себя точно так же, но в этот самый момент он вдруг осознал, что для него самую большую ценность представляет жизнь Эвелин.

Он вздрогнул, боясь признаться себе, что значит подобный вывод.

— Прежде чем мы продолжим обсуждать это, я должен убедиться: всё, о чём мы здесь говорим, будет держаться в строжайшем секрете.

Трев сделал ещё один глоток бренди и опустил бутылку.

— И кому, по-твоему, я всё это разболтаю? Кого ты опасаешься? Я ведь не разыгрываю из себя французского шпиона, как ты, — бросил Трев, прекрасно зная, что его друг ни за что не выдал бы конфиденциальную информацию врагу.

Джек не хотел, чтобы Уорлок знал о том, что Эвелин д’Орсе оказалась опаснейшим образом втянута в эту военную игру.

Главе шпионской сети не стоило сообщать и о том, что Джек собирается защитить её.

— Ты не должен говорить об этом никому, — твердо произнес он. — Даже Лукасу.

Ничего удивительного, что глаза Трева медленно, с пониманием округлились.

— Так ты не желаешь, чтобы я рассказал твои тайны Уорлоку!

— Я ничего подобного не говорил, — с легкостью солгал Джек, не меняя выражения лица, — но его тоже не стоит информировать.

Трев смерил его долгим, пристальным взглядом. Не вызывало сомнений, что Тревельян пытается понять, почему Джек хочет держать в неведении куратора шпионской сети.

— Продолжай. Даю тебе слово.

— Моя операция в самом разгаре, — медленно произнес Джек. — Я должен убеждать своих французских руководителей в своей искренности, по крайней мере, до конца лета.

— Избавь меня от подробностей, я не хочу знать, чем ты там занимаешься. И как же ты сможешь убедить их в своей преданности? А даже если и сможешь, что будет, когда операция закончится? Что будет, если всё пройдет успешно? Французы узнают, что ты — враг?

У Джека ещё сильнее заболела голова, ведь он сам задавался точно такими же вопросами.

— До сих пор я никогда не подвергал сомнению свою способность лавировать в этой игре. Однако, вполне возможно, что осенью правда выплывет наружу, и за мою голову будут назначены уже две награды.

— Прекрасная перспектива, — невозмутимо заметил Трев, но его голубые глаза вспыхнули гневом. — Лоо-Айленд не будет вечно оставаться безопасной гаванью, Джек.

— Ты волнуешься обо мне? — с притворным весельем спросил Грейстоун.

— Мы ведь друзья.

Посерьезнев, Джек честно признался:

— Я никогда не думал о том, чем рано или поздно может закончиться эта двойная игра. Я был слишком занят, сначала разыгрывая роль французского шпиона, потом — британского агента, одновременно пытаясь избегать и нашего военного флота, и нескольких таможенников, которые время от времени осмеливаются появляться в Корнуолле.

И это было чистой правдой. Поначалу Джек просто помогал Лукасу вывезти одного-двух эмигрантов. Потом Уорлок предложил ему доставить кое-какие сведения из Франции. Выполнять подобные задачи было достаточно легко — до тех пор, пока Джек не решил добывать информацию лично и стать настоящим шпионом. Никогда ещё он не жалел о том, что с головой увяз в этой деятельности. Просто всё его внимание поглощало бегство от того или иного флота, а заодно и от британских властей на британской земле и от французских властей — на территории Франции.

Теперь Джек думал о двух своих зятьях. Оба, Педжет и Гренвилл, шпионили во Франции, и оба сумели закончить эту свою деятельность, оставшись при этом в живых.

И сейчас оба были мужьями и отцами…

— Тебе стоит подумать об этом прямо сейчас, — сказал Трев. — Я хочу помочь. И вот мое предложение. Можно как-то увильнуть от выполнения нынешнего задания, а заодно и от любых дел с республиканцами. В сущности, тогда ты вернешься к своей жизни обычного контрабандиста. Заявишь, что покончил с войной, подобно многим фритредерам.

Джек колебался. В устах Тревельяна всё звучало так просто… Уорлок не позволил бы ему выйти из игры, да и мятежники в Вандее отчаянно нуждались сейчас в британской помощи. Джек много раз встречался с Кадудалем и чувствовал, что просто не может отвернуться от него и его благого дела. И даже после вторжения в бухту Киберон — будет ли он действительно готов капитулировать, отойти от этих военных игр? Ему ведь всего двадцать шесть! Как он будет обходиться без погони, преследования, опасности?

И тут перед мысленным взором вспыхнул образ Эвелин — она одиноко жила в Розелинде с дочерью, нуждаясь в защите, нуждаясь в муже и семье…

— Я не могу выйти из игры сейчас, — тихо сказал Джек. Странно, но он почему-то почувствовал себя неловко.

— Я так не думаю, — отозвался Трев. — А не попробовать ли тебе отойти от дел после этой операции, осенью?

Джек осознавал, что подвергает Эвелин серьезной опасности. Ей требовался кто-то цельный, основательный, кто-то очень похожий на Тревельяна, который шпионил лишь изредка и не был двойным агентом, которого не избивали до полусмерти и любимым людям которого не угрожали.

— Сомневаюсь, что получится. Я твердо намеревался пройти эту войну до конца.

— Это меня не удивляет. А как же Эвелин?

Они обменялись долгими, многозначительными взглядами, и Джек вздрогнул. А Трев добавил:

— Ты можешь поставить Эвелин под удар.

Джек опустил свой стакан и мрачно взглянул на друга.

— Это — последнее, чего я хочу. Насколько ты увлечен ею?

Вскинув брови, Трев безрадостно улыбнулся:

— Я не влюблен, если ты спрашиваешь об этом.

У Джека отлегло от души, хотя ему и не подобало так реагировать.

— Почему нет?

— Я совсем недавно снял траур, — объяснил Трев. — И Эвелин абсолютно точно ещё в трауре. Кроме того, мы старые друзья.

— А когда она снимет траур, ты подумаешь о том, чтобы начать за ней ухаживать? Чтобы предложить ей руку и сердце? Нельзя не заметить, что вы двое идеально подошли бы друг другу.

Тревельян криво усмехнулся.

— На тот случай, если ты не заметил, спешу сообщить: она считает меня другом, а не ухажером. Это ты — её рыцарь в сияющих доспехах, или мне стоит сказать «в проржавевших кандалах»? — Его взгляд стал твердым.

— Думаю, она влюблена в тебя до безумия.

Оставалось только спрашивать себя, действительно ли Трев считал Эвелин такой влюбленной. Джек знал, что ему не стоит так радоваться замечанию друга, но ничего не мог с собой поделать.

— Она говорила с тобой обо мне, Трев?

— Даже если бы и говорила, я ни за что не предал бы её доверие.

— С каких это пор ты стал таким проклятым джентльменом?

— С тех пор, как умерла моя жена, — огрызнулся Трев. И уже спокойнее добавил: — Я усвоил пару уроков. Почему ты приехал сюда? Ты мог бы отправиться во множество других мест, чтобы скрыться там и оправиться после нападения.

— Я тоже волнуюсь за Эвелин. Она может быть в большей опасности, чем я, — мрачно изрек Джек.

— Что, черт возьми, это значит? — вскричал Трев.

— Мои французские хозяева, похоже, думают, что я люблю её. Они ей угрожали.

Трев побледнел:

— Когда?

— У трактира «Черный вереск», — ответил Джек.

Глаза Тревельяна изумленно распахнулись.

— Они угрожали ей, пока били тебя? И теперь они могут использовать её против тебя?

— Они подумывают использовать её, чтобы добиться моей абсолютной преданности, но есть кое-что ещё, гораздо хуже. Эвелин подслушала беседу, предназначавшуюся только для моих ушей и ушей республиканца, с которым я договаривался. Её застукали. И оказалось, что, к несчастью, мой французский друг знал её по жизни в Париже.

Трев выругался.

— Выходит, они угрожают ей, чтобы заставить тебя идти у них на поводу, и она знает то, что ей не следует знать?

— Точно.

— Тебе не стоит оставаться здесь, — вне себя от волнения бросил Трев. — Тебе не стоит снова видеться с ней до тех пор, пока ты окончательно не выйдешь из этих военных игр.

Джек осознал, что он прав. Как осознал и то, что Тревельяну была по-настоящему небезразлична Эвелин, возможно, даже больше, чем он готов был признать.

— Думаю, завтра я буду в состоянии перенести поездку в экипаже. Но ещё я попытаюсь убедить Эвелин вернуться в Фарадей-Холл. В любом случае мне хотелось бы, чтобы ты присмотрел за ней. — Джек не мог заставить себя улыбнуться. На самом деле он очень не хотел просить Тревельяна играть роль защитника и покровителя Эвелин. Естественно, совсем скоро она поймет, что нужно направить свои интересы на наследника барона, а не на контрабандиста с дурной репутацией, скандально известного преступника.

Какое-то время Тревельян молчал.

— Это очень великодушно с твоей стороны, — после долгой паузы сказал он. — И это не нечто легкомысленное, не так ли? Эвелин — не мимолетное увлечение. Ты наконец-то попался на крючок.

Джек вспыхнул:

— Ни на какой крючок я не попался! Я просто не хочу, чтобы она пострадала. Она — невинная жертва всей этой игры, а я просто видеть не могу, как ни в чём не повинные люди, не совершившие ничего дурного, расплачиваются своей жизнью.

— Ты вряд ли будешь в состоянии уехать завтра, — сказал Тревельян после долгой паузы. — Думаю, тебе нужно ещё два-три дня, чтобы оправиться и быть в состоянии выдержать поездку в карете. Однако может уехать Эвелин, вместе с Эме.

Джек сжал кулаки, терзаясь тревогой, которую стоило гнать от себя.

— Это превосходная идея.

* * *

Эвелин в волнении расхаживала по холлу, гадая, о чём же беседуют сейчас наверху. О, как же ей хотелось подслушать этот разговор! Ей до зарезу хотелось знать, что же они обсуждали. Эвелин нисколько не сомневалась, что говорили они о причине нападения на Джека.

И вот наконец-то донесся звук шагов по лестнице, и Эвелин увидела спускавшегося Тревельяна. Его лицо было решительным и мрачным. Он остановился на ступенях.

— Эвелин, не могла бы ты подняться в комнату Джека? Нам нужно кое-что с тобой обсудить.

Тревога захлестнула её с головой. Выходит, с ней хотели поговорить оба? Что им могло понадобиться?

Эвелин выжала из себя жалкую улыбку:

— Конечно, — и бросилась к лестнице.

— Что-то случилось? — осторожно спросила Эвелин, когда Трев посторонился, пропуская её вперед. — На твоем лице написан такой ужас…

Он лишь любезно улыбнулся ей:

— Джек хочет с тобой поговорить, и сразу после этого я уйду.

Эвелин помедлила, испытующе глядя на Трева, но никаких чувств на его лице уже не отражалось. Её тревога усилилась. Приподняв подол бордовой юбки, она бросилась наверх. Трев последовал за ней.

Джек сидел на краю кровати, теперь на нем красовались бриджи не по размеру и столь же бесформенная рубашка. Он держал стакан бренди, но, стоило Эвелин войти, как взгляд Джека тут же устремился на неё. Джек улыбнулся.

И Эвелин сразу поняла: эти двое что-то затеяли.

— С тобой всё в порядке?

Он медленно поднялся:

— Тревельян собирается отвезти тебя и Эме к твоему дяде.

Сбитая с толку, Эвелин встрепенулась:

— Повтори, что ты сказал?

— Тревельян уезжает, Эвелин. Скоро стемнеет. — Джек подошел к ней и взглянул прямо в глаза. — Я хочу, чтобы он отвез тебя и Эме к Роберту — сегодня же вечером.

От потрясения у Эвелин перехватило дыхание.

— Лоран может привезти твои вещи завтра, — добавил Джек. — Так что ты можешь уехать прямо сейчас.

Она не верила своим ушам. Из-за спины донесся голос Тревельяна:

— Буду рад отвезти тебя, Эвелин.

Обернувшись, она взглянула на Тревельяна, который невозмутимо улыбался ей. Чувствуя, как внутри закипает ярость, Эвелин повернулась к Джеку:

— Ты поедешь с нами?

— Нет.

Ее буквально затрясло от гнева.

— А я так не думаю! Да ты встать не можешь без того, чтобы не побледнеть от боли! И теперь я должна бросить тебя здесь, одного, после того, как тебя так чудовищно избили?

Джек схватил её за руку, задыхаясь.

— Эвелин, — он побледнел, но по-прежнему крепко сжимал её руку, — ты не можешь жить здесь одна вот так. Просто потому, что это слишком опасно.

Она сбросила бы с себя его руку, но знала, что это причинит ему боль.

— Я не оставлю тебя здесь одного, просто потому, что это якобы слишком опасно! — Эвелин решительно повернулась к Треву, и Джек выпустил её руку. — А ты почему согласился на этот нелепый план? Джек ранен. Он вряд ли может защитить себя… Его чуть не убили.

Тревельян некоторое время молча, серьезно смотрел на неё. В его глазах мелькнула печаль.

— Любое подобное общение всегда таит в себе опасность, Эвелин. Джек — преступник. У него множество врагов. Его предупредили. В следующий раз они могут придумать нечто посерьезнее, и ты окажешься в рискованной переделке.

Ее снова начало трясти.

— Если и будет этот следующий раз, я сама полезу в рискованную переделку — так я смогу помочь ему! — яростно вскричала она. — Неужели вы оба думаете, что ситуация может стать ещё опаснее?

Тревельян во все глаза смотрел на неё, явно обескураженный и подавленный.

— Никогда не знаешь, что будет завтра, — заметил он. — Как правило, осмотрительность — самая мудрая линия поведения.

Эвелин обхватила себя руками. Можно было не сомневаться: Трев только что понял, как сильно она любит Джека. Эвелин не хотелось, чтобы Трев знал об этом, но она была слишком расстроена, чтобы по-настоящему волноваться о таких пустяках. Наконец она снова повернулась к Джеку.

— Почему ты хочешь, чтобы я уехала именно сегодня? Тебе что, сейчас грозит опасность? Это мой дом… Здесь живет моя дочь. Я должна знать!

Джек замялся.

— Я всегда в беде, Эвелин. Опасность следует за мной повсюду, и она нашла меня в «Черном вереске». Думаю ли я, что мои враги могут появиться здесь сегодня вечером? Нет, не думаю. Но Трев прав. Все, кто как-то связан со мной, подвергаются опасности. Мне не следует оставаться здесь. Мне вообще не следовало приезжать сюда. И тебе не следует жить здесь, в одиночестве, как сейчас, причем независимо от того, что произошло со мной на днях.

— Даже представить себе не могу, как вернусь к дяде, пока ты здесь. И прежде чем ты начнешь возражать, скажу: я не оставлю тебя одного в этом доме — ни сегодня, ни завтра.

Он сурово посмотрел на неё:

— Означает ли это, что ты подумаешь об отъезде из Розелинда, как только я смогу покинуть этот дом?

Эвелин вздохнула. Какая же опасность грозила Джеку? И что, если им с Эме действительно есть чего бояться тут, в Розелинде? Ведь Леклер им угрожал! Эвелин уже жалела, что не рассказала об этом Джеку. С другой стороны, если она признается в этом сейчас, наверняка потеряет веский аргумент в споре.

— Да, я подумала бы об этом, если бы и ты отправился в более безопасное место.

Повисшую тишину нарушил Тревельян.

— Вы так похожи на пару любовников… — тихо заметил он.

Эвелин напряглась всем телом, но даже не взглянула на Трева: всё её внимание было сосредоточено на Джеке.

— Ты не мог бы вернуться в кровать? Пожалуйста, — наконец сказала она.

Его пристальный, глубокий взгляд слился с её взглядом. Джек отдал Эвелин стакан бренди и медленно двинулся к кровати. Эвелин тут же бросилась к нему, взяла за руку и помогла ему сесть поудобнее. Джек тут же схватился за перебинтованные ребра, его лицо помрачнело, но осталось непреклонным.

Эвелин по-прежнему мрачно смотрела на него.

— Я не заслуживаю твоей преданности, — задумчиво произнес Джек. — Эвелин, ты должна изменить свое решение ради Эме.

Боже, как же он напугал её!

— Я не могу оставить тебя одного в таком состоянии, раненого, — прошептала Эвелин. — Я просто не могу. И у тебя есть моя преданность, Джек, заслуженная или нет.

Она услышала шаги уходившего Тревельяна, но даже не обернулась. Джек тоже остался сидеть на месте, не шелохнувшись.

Эвелин сложила руки на груди и выдавила из себя улыбку.

Джек не улыбнулся в ответ.

Эвелин резко опустилась на край кровати с расческой в руках, совершенно изнуренная. Тревельян уехал задолго до темноты, несколько часов назад, и Эвелин нашла в себе силы примчаться вниз, чтобы поблагодарить его за беспокойство и попрощаться.

Трев был мрачнее тучи и на прощание посоветовал ей покинуть Розелинд как можно быстрее.

Что ж, теперь Трев знал, что она любит Джека, и даже догадался, что они были любовниками, — Эвелин не сомневалась, что верно поняла его замечание. Ей было так жаль, если она сделала Треву больно… Однако его беспокойство только усилило её тревогу.

А ещё Эвелин по-прежнему была поражена тем, что двое мужчин сговорились против неё подобным образом, пусть даже оба хотели защитить её.

К большому облегчению Эвелин, ближе к вечеру Джек уснул. Она заглядывала к нему несколько раз, но он лежал не двигаясь. Отдых поможет ему как можно быстрее поправиться.

Потом Эвелин легко поужинала с Эме и слугами на кухне, у большой печи. И, пока Бетт готовила Эме ко сну, Эвелин с Лораном заперли каждую дверь и каждое окно, защитив дом так надежно, как только было можно.

Сейчас было поздно — почти одиннадцать. Но Эвелин никак не могла успокоиться, ей было не до сна. Неужели над ними с Эме нависла угроза? А Джеку? Ах, если бы она только знала, почему напали на Джека! Если бы она только знала, какая именно опасность грозит ему!

Джек и Тревельян были правы. Ей не стоило жить одной с Эме и тремя слугами в Бодмин-Мур — только не теперь, после смерти Анри. Даже если бы она не подслушала тот разговор на острове, ни одной вдове не стоило жить вот так, в одиночестве. Эвелин опасалась возвращаться к дяде, но сомневалась, что найдет кого-то ещё, чтобы попросить о помощи. Даже если бы ей удалось занять денег, съемные комнаты в Лондоне стоят чрезвычайно дорого.

Из коридора, у её двери, послышались шаги, скрипнули половицы.

Эвелин вскочила и схватила пистолет, наведя его на открытый дверной проем. Сердце отчаянно колотилось, рука дрожала, и она выругалась про себя, потому что держать оружие прямо никак не получалось.

Показавшийся в проеме Джек застыл на пороге.

Оба вытаращили друг на друга глаза.

— Опусти пистолет, — быстро сказал он.

Эвелин подчинилась, чувствуя, как подгибаются колени.

— Ты напугал меня!

— У меня и мысли такой не было. — Его серые глаза вспыхнули. А потом он прямо, откровенно посмотрел на её хлопковую ночную рубашку с кружевами и распущенные, струящиеся по плечам волосы.

Ощутив, как всё внутри у него внезапно напряглось, Эвелин опустилась на край кровати. Джек был в её спальне…

Было уже очень поздно, они остались наедине, Джек был одет в мешковатые бриджи и одолженную рубашку, распахнутую до самого низа. Под бинтами вырисовывался живот, плоский и твердый. Эвелин не осмеливалась скользнуть взглядом ниже.

— Почему ты не спишь? — с усилием произнесла она, еле ворочая языком в пересохшем рту.

Джек прислонился к косяку, задержав на Эвелин глубокий, тяжелый взгляд.

— А почему ты не спишь?

И его серые глаза медленно скользнули по её лицу и ночной рубашке, типично по-мужски, с явным сексуальным подтекстом, оценивая Эвелин.

Необузданное желание вмиг овладело ею, пронеслось сквозь неё, подобно разрушительному урагану. Затаив дыхание, Эвелин медленно встала.

— Ну как я могу спать?

— А как я могу? — Ресницы Джека опустились, скрывая бушующее в его глазах пламя.

Неужели он собирался заняться с ней любовью? Он едва мог ходить! Но с чего бы ещё ему тогда заглядывать сюда?

— Я не могу уснуть, потому что волнуюсь о тебе. — Эвелин нервно облизнула губы.

Ресницы Джека взлетели вверх.

— Я не хочу, чтобы ты волновалась обо мне, — тихо сказал он. — Не хочу, чтобы ты спала с пистолетом.

Она замялась.

— Я начала спать с оружием ещё до того, как на тебя напали, Джек. Я всегда осознавала, в каком отдалении стоит этот дом. — Конечно же Эвелин исказила правду. Теперь она спала с пистолетом из-за Леклера и угроз его дружка, проникшего в дом.

— Я уеду завтра, — резко, не допускающим возражений тоном произнес Джек. — А ты отправишься к своему дяде.

— Это звучит как приказ, который ты отдаешь своим морякам.

— Черт побери, — бросил он тихо, но так же резко. — Ну вот, ещё одна независимая мыслительница на мою голову — совсем как Джулианна и Амелия! Но неужели сейчас, хотя бы один-единственный раз, ты не можешь просто выслушать приказ и подчиниться ему?

Эвелин поспешила уклониться от прямого обсуждения этой темы.

— Ты ещё не оправился после нападения. Ты не можешь окончательно выздороветь всего через три дня! И вряд ли сможешь поехать куда-либо уже завтра!

Джек серьезно произнес:

— Теперь ты в опасности — из-за меня.

Эвелин мгновенно встревожилась:

— Что ты хочешь этим сказать?

— Мне не стоило брать тебя на свой остров. Не стоило затаскивать в свою постель. У меня слишком много врагов, Эвелин. И ты только посмотри, чем всё обернулось… Ты подслушала мой разговор с Леклером, поставив себя тем самым в ужасное положение. А потом на меня напали мои враги, я приехал сюда — и, вероятно, привлек их в Розелинд.

Ошеломленная, Эвелин буквально подскочила:

— Ты жалеешь о времени, которое мы провели на Лоо-Айленде?

— А разве ты не жалеешь?

— Нет! — вскричала она, чувствуя, как сильнее заколотилось сердце. — Нет, я не жалею!

Он медленно покачал головой:

— Я эгоистичный мерзавец, но не настолько эгоистичный, как может показаться. Я не могу по-прежнему подвергать опасности тебя и твою дочь. Просто не могу.

Эвелин не верила своим ушам. Так Джек с ней прощался? Неужели он действительно собирается завтра уезжать?

— Нельзя сказать, что нам грозит какая-то великая опасность, — начала уверять Эвелин, но вдруг смолкла. Джек ведь был прав, не так ли? В этом единственном вопросе он был прав, и она не могла отрицать это. Да, она находилась в опасности, потому что побывала на его острове, и враги Джека могли последовать за ним в Розелинд.

— Я вижу, ты наконец-то осознала, что я прав.

Эвелин ответила не сразу:

— Ты не в состоянии куда-то ехать уже завтра, ты не можешь.

— Я могу — и поеду, — отрезал Джек.

Если он уедет завтра, то будет испытывать сильные физические страдания, и это наверняка отсрочит процесс его выздоровления. И что потом? Как Эвелин сможет жить спокойно, не зная степени грозящей Джеку опасности? Она будет волноваться каждый божий день!

— Джек! Чего они хотели? Почему они напали на тебя? Пожалуйста, ответь! Я должна знать!

— Это было лишь предостережение, — безрадостно улыбнулся он. — Если бы они хотели меня убить, я был бы сейчас мертв, Эвелин. Они застигли меня врасплох, и я не смог защититься.

Она сжалась от страха.

— Тогда я благодарна, что это было предостережение!

Теперь Джек смотрел на неё очень серьезно.

— А я благодарен, что тебе не навредили. Не знаю, как смог бы жить, если бы тебе пришлось страдать больше, чем ты уже страдаешь, причем по моей вине.

Эвелин напряженно замерла, думая о проникшем в дом злоумышленнике, который угрожал ей.

Так Джек пришел сюда, потому что искренне беспокоится о ней? Несомненно, он вел себя как человек, который действительно тревожился.

И как Эвелин могла рассказать ему о непрошеном госте теперь? Это взволновало бы его ещё больше.

— Раз это было лишь предостережение, почему ты считаешь, что должен спешно срываться отсюда завтра, ведь ты едва можешь ходить?

— Потому что у меня слишком много врагов, — категорично бросил он. — Один из которых может начать меня преследовать. Наше общение подвергает тебя серьезной опасности.

Эвелин почувствовала, как екнуло сердце — со страхом, смятением.

— Твои слова меня тревожат, — помолчав, сказала она. — Мы имеем полное право быть друзьями. Это звучит почти так, словно ты хочешь полностью прекратить наши отношения.

В глазах Джека затеплилось пламя.

— Ведь это был не сон… Ты сказала, что любишь меня, ведь так?

Она остолбенела.

Джек вошел в комнату и медленно направился к Эвелин, остановившись лишь тогда, когда сжал её за плечи.

— Ты станешь отрицать это? — тихо спросил он. Эвелин медленно покачала головой.

— Нет.

Джек притянул её ближе, крепко обняв.

— Я преступник, Эвелин. Я шпион. Эта страна находится в состоянии войны, и эта война завтра не закончится. Я не заслуживаю твоей преданности и уж совершенно точно не заслуживаю твоей любви.

Эвелин протестующе покачала головой. К глазам подступили слезы.

— Мне всё равно, что ты преступник, мне всё равно, что ты шпионил для французов! — воскликнула она. Только вот на самом деле ей было не всё равно, её это безмерно тревожило. И когда Джек ничего не ответил, Эвелин осознала, чего не хватает в этой истории, — он не признался ей в искренней, глубокой привязанности. Тяжело дыша, она облизнула губы. — Ты спрашивал меня, почему я так беспокоюсь о тебе.

Теперь я должна задать тебе тот же самый вопрос.

— Не надо, — сказал он, скользнув руками от её плеч выше, к шее, а потом и к лицу. — Не проси меня о том, чего я не могу дать.

У Эвелин перехватило дыхание. Джек отказывался признаться в каких-либо чувствах, хотя, несомненно, они у него были!

Теперь его губы двигались совсем близко от её губ.

— Я сойду с ума, если ещё раз не займусь с тобой любовью — в последний раз перед тем, как уйду, — хрипло произнес он. — Эвелин, ты так нужна мне сегодня ночью…

Она вскрикнула, и так долго сдерживаемые слезы наконец-то хлынули из глаз. И что ей было делать — противиться? Но почему? Она любила Джека, даже если он не любил её в ответ, и её тело кричало от желания быть с ним сейчас. А ещё он собирался завтра уезжать… Он собирался закончить их отношения.

Сквозь пелену слез взгляд Эвелин встретился с его взглядом.

— Я действительно люблю тебя — и не боюсь в этом признаться.

Его руки напряглись, заставляя Эвелин замереть в объятиях, и Джек поцеловал её — глубоко, пылко, неистово…

В голове Эвелин мелькнула лишь одна связная мысль: они могут заниматься любовью в последний раз. И она схватила Джека за плечи, припав к его губам в ответном поцелуе.

Глава 14

Эвелин лежала в объятиях Джека, задыхаясь и ощущая, как учащенно бьется сердце. Её щека прижималась к его груди, их ноги переплелись. Эвелин не могла поверить, какой мощный взрыв страсти они только что пережили, причем дважды.

Джек крепко сжал её руку, потом приподнял и коснулся губами ладони. Эвелин ощутила, как он напрягся от боли, вызванной этим легким движением.

Все ещё прикрываясь одеялом, Эвелин приподнялась на локте.

— С тобой всё в порядке? — спросила она, начиная краснеть. Теперь нельзя было сказать, что только Джек занимался с ней любовью, проявляя инициативу, — она сама занималась любовью с ним!

Он медленно улыбнулся ей.

— Я в полном порядке, Эвелин, и даже лучше. — Его глаза засверкали и сощурились. — Ты такая способная ученица!

Она почувствовала, как покраснела ещё больше.

— Я просто бесстыдница.

Джек только что показал ей несколько способов заниматься любовью, ни один из которых не предполагал, чтобы он нависал над ней, — Джек едва ли мог удерживаться в такой позе. Эвелин с изумлением вспоминала, чем именно они занимались.

— Ты самая настоящая бесстыдница, — сдавленно засмеялся Джек, снова целуя её руку. На сей раз он сморщился от боли и очень осторожно откинулся назад.

И теперь, когда её сознание прояснилось, а сердце забилось ровнее, Эвелин всерьёз забеспокоилась по поводу ран Джека.

— О, мой милый, мы, вероятно, только что пустили всё твое выздоровление насмарку.

— Ты, вероятно, только что помогла мне выздороветь, — возразил Джек. — Не думаю, что когда-либо чувствовал себя лучше.

Но когда он с большим трудом попробовал сесть, улыбка сбежала с его лица, сменившись мрачной решимостью.

Эвелин поспешила придержать Джека за плечи, с волнением вспомнив о его решении уехать этим утром. Она знала, такая поездка будет стоить Джеку нестерпимых мучений. Ему требовался постельный режим — и им явно не следовало устраивать пылкие любовные игры.

Но он сказал, что хочет заняться с ней любовью в последний раз…

Эйфория Эвелин окончательно испарилась, столкнувшись с суровой действительностью. Ну разумеется, он не нашел в себе сил закончить их отношения прямо сейчас. И разумеется, она была ему небезразлична, и их роман только-только начинался. Эвелин не сомневалась, что Джек успел искренне привязаться к ней.

— Ребра болят? — спросила она, ощущая, что будоражащий восторг их страсти окончательно рассеялся, сменившись смятением и страхом. Эвелин не хотела, чтобы Джек уезжал, сталкиваясь один на один с новой угрозой. Она не хотела и оставаться в Розелинде без него — с Джеком здесь было гораздо спокойнее. А ещё Эвелин даже подумать не могла об их разлуке и о том, что ей придется отвезти Эме к своему дяде.

Откинувшись на подушки, Джек серьезно взглянул на неё:

— Да, болят. Ребра ещё будут беспокоить меня неделю-другую, но они ушиблены, Эвелин, а не сломаны. И я не могу сожалеть о том, что сейчас я с тобой.

Ей захотелось нежно коснуться лица Джека, но она удержалась.

— Я тоже ни о чём не жалею.

На его лице появилась порочная усмешка.

— И я верю, что ты действительно не жалеешь.

Неужели она снова покраснела? Эвелин посмотрела на дверь в спальню Джека, которая была распахнута, а потом бросила взгляд в гостиную.

— Надеюсь, все спят.

Неужели она была такой несдержанной, как вспоминалось сейчас? О, она надеялась, что нет!

— Ты, несомненно, перебудила весь дом.

Эвелин испуганно вздрогнула, но тут же поняла, что Джек просто поддразнивает её.

Она успокоилась.

— Я уже открылась Лорану. Рассказала ему, что мы стали любовниками у тебя на острове.

Глаза Джека удивленно распахнулись.

— Я рад, что тебе есть кому довериться, Эвелин, но ты уверена, что это было разумно?

— Он ни за что не станет сплетничать обо мне.

Некоторое время Джек пристально смотрел на неё.

— Мне лучше уйти. Пока мы ещё можем остаться незамеченными, но нас обязательно обнаружат, если я проведу с тобой всю ночь.

Эвелин прикусила губу, почти готовая попросить Джека остаться, несмотря ни на что. А как же насчёт их недавней беседы?

— Я боюсь ехать к дяде, да и ты по-прежнему ранен, и мы оба знаем это. Ведь ты говорил, что непосредственная опасность прямо сейчас тебе не грозит. Почему бы тебе не отдохнуть ещё несколько дней?

Он всё так же внимательно смотрел на неё.

— Неужели мы начнем спорить на ту же самую тему, что и несколько минут назад? Думаю, не стоит. — Джек потянулся к Эвелин, но в следующий миг она заметила, как он из последних сил подавляет в себе желание содрогнуться от боли. — И ты не хуже меня знаешь: если я останусь здесь с тобой, хорошенько отдохнуть не смогу.

Эвелин отпрянула.

— Значит, утром ты уезжаешь?

— Мы оба уезжаем, — стоял на своем Джек. — Я знаю, ты не хочешь возвращаться к дяде из-за твоей тети. Но так для тебя будет намного безопаснее. Если ты останешься здесь, я не смогу уехать.

Эвелин взглянула Джеку в глаза, и он перехватил её взгляд. Конечно, ей не стоило оставаться в Розелинде одной. Она знала, что должна рассказать Джеку о проникшем в дом злоумышленнике. Ей явно не стоило держать подобный «визит» в тайне, тем более что это могло касаться Джека и его шпионских игр.

Скованная напряженностью, Эвелин выскользнула из постели и, стоя спиной к Джеку, быстро накинула на себя ночную рубашку. Когда она повернулась, на губах Джека играла нежная улыбка.

— Ты невероятно обольстительна.

Но это приятное замечание не могло отвлечь Эвелин от серьезной темы.

— Ты прав в одном: мне не стоит жить здесь, в Розелинде, с Эме.

— Прекрасно, в этом мы пришли к согласию, — констатировал Джек и, словно почувствовав, что она не всё сказала, с подозрением сощурился.

Она обхватила себя руками:

— Я рассказала тебе не всё, Джек.

Он взглядом пригвоздил её к месту.

— Что это значит?

Примерно две недели назад, в тот день, когда сюда приезжал Лукас, в этот дом проник посторонний.

— Что-о-о? — воскликнул Джек, и его глаза потемнели. Я собиралась ложиться спать, когда заметила в своей спальне незнакомца. Он схватил меня. И у него был нож, — пояснила Эвелин.

Джек сорвался с кровати, тут же захрипев от боли.

— И ты говоришь мне это только сейчас? — Он явно не верил своим ушам.

Эвелин вспыхнула, а Джек стянул с кровати простыню и обернул её вокруг талии.

— Ну не могла же я лишний раз тревожить тебя, когда ты оказался у моей двери, истекая кровью и без сознания!

Он зловещей тенью навис над ней.

— И что же случилось, Эвелин?

Услышав его угрожающий тон, она задрожала.

— Он поднес нож к моему горлу и сказал, что, если Леклера предадут, мы с Эме за это заплатим.

Джек побледнел.

— А потом он ушел, — дрожащим голосом добавила Эвелин.

Джек резко втянул воздух ртом.

— Нет, поверить не могу, что ты говоришь мне об этом только сейчас! Ты пострадала?

— Нет. Но я очень испугалась.

— И это произошло две недели назад? Какого черта ты не сообщила мне об этом?

— Мы едва ли были в хороших отношениях! — вскричала Эвелин.

— И что из этого? — Джек внезапно схватил её за руку и притянул к себе. — Неужели ты не знаешь, что я всегда примчался бы к тебе, узнав, что тебе что-то угрожает или ты попала в беду?

Эвелин покачала головой.

— Нет. Я этого не знала.

— Так знаешь это теперь! — Джек выпустил её руку и, забыв о боли, стал в гневе расхаживать по комнате.

— Забудь о Фарадей-Холле. Ты едешь в Лондон. У Амелии вот-вот родится ребенок, так что ты можешь остановиться у Джулианны и Педжета.

Эвелин поперхнулась от неожиданности.

— Не могу же я вот так навязываться!

— Зато я могу — и обязательно это сделаю. Роберт не сможет обеспечить твою безопасность, только не в том случае, если что-то случится с Леклером. А у Педжета есть охранники. Да и власти часто караулят дом. В прошлом Доминик был шпионом Питта, поэтому я могу рассказать ему всё. В сущности, я не могу представить себе лучшего, более безопасного места для тебя.

— А как же насчёт Лоо-Айленда? — Эвелин не могла поверить, что осмелилась на такую дерзость, но потом осознала, что просто хотела остаться с Джеком любой ценой.

— Я не всегда живу там, Эвелин. Когда твое домашнее хозяйство будет готово к отъезду?

Эвелин поразилась тому, с какой скоростью развивались события.

— Джек, на то, чтобы подготовить всё мое домашнее хозяйство к отъезду, уйдет несколько дней.

— Соберись завтра, — отрезал Джек. — Даю тебе ещё один день.

* * *

В доме царила суматоха, ведь теперь все, включая Эвелин, в безумной спешке собирали свои вещи. Через день после разговора с Джеком, наутро, Эвелин уже считала, что они будут готовы уехать во второй половине дня. Собрать одежду оказалось самой легкой задачей, но для продолжительного пребывания вне дома требовалось упаковать в коробки личные пожитки, книги и бухгалтерские документы. А ещё в условиях нынешних высоких цен Эвелин не собиралась оставлять и скоропортящиеся продукты.

Лоран съездил в город, и Трим одолжил им свою повозку, так что теперь у них было два средства передвижения вместо одного.

Вернувшись из города, Лоран появился на пороге комнаты Эме.

— Это безумие, — нахмурился слуга. — Должен вам сказать, что кладовые для продуктов почти пусты, а в моей повозке уже не осталось места.

Эвелин улыбнулась, старательно отводя взгляд:

— Вот и замечательно.

Скрестив руки на груди, Лоран воззрился на неё:

— Почему мы так спешим? Что случилось? Почему вы не смотрите мне в глаза?

Эвелин вспыхнула. Она не могла рассказать Лорану, что Джек был шпионом и что ей угрожали его французские союзники. Точно так же Эвелин не могла признаться, что враги Джека могут запросто начать разыскивать его в Розелинде, подвергнув серьезной опасности её и Эме. Эвелин сознательно обманула Лорана, сказав ему, что Джулианна пригласила их провести лето со своей семьей в Лондоне. Лоран был в восторге он обожал столицу, — но потом стал что-то подозревать. Как-никак большая часть представителей света на лето уезжала из города в свои загородные поместья.

— Мне просто показалось, что для Эме будет лучше пожить в такой роскоши. Я не могла отказать леди Педжет.

— Вы провели с ним ночь, — хмыкнул Лоран.

Эвелин напряженно застыла на месте. Джек снова пришел в её спальню прошлой ночью, но Эвелин уже не удивлялась — она ждала его. Не говоря ни слова, Джек заключил Эвелин в объятия и на сей раз не покидал её до рассвета.

— Да, провела.

— Это связано с Грейстоуном, я уверен. Он почему-то отправляет вас в Лондон. Раз его так сильно избили, могу предположить, что он боится своих врагов, ведь так? Но с чего, бога ради, его враги стали бы угрожать вам?

Эвелин резко опустилась на край кровати.

— О, Лоран… Если бы я могла поведать вам его тайны, я сделала бы это. Не могли бы мы на этом и остановиться?

Он уселся рядом с ней.

— Я никогда ещё не видел вас счастливее и никогда не видел вас такой испуганной.

— Вдове не стоит жить одной, только не среди этих безлюдных болот, не с ребенком, только не во время войны.

Лоран взял её за руку.

— О нем ходит так много слухов! Но, думаю, я понимаю, что происходит. Он один из наших шпионов, и французы подумывают хорошенько проучить его или даже убить. А вы теперь — его возлюбленная. Так что и вы можете оказаться в опасности. — Он побледнел. — Мы все можем оказаться в опасности, если он останется здесь с нами.

Эвелин вздохнула с облегчением от того, что Лоран счел Джека британским агентом, но не успела она ответить и успокоить слугу, как в парадную дверь настойчиво постучали. Эвелин встала, гадая, кто же мог нагрянуть в гости, — возможно, это был Трев.

В спальне показался Джек, прошагав из своей комнаты, где он отдыхал. Эвелин улыбнулась, но он не просиял ответной улыбкой, бросившись мимо к одному из окон спальни, В дверь снова заколотили, и Жоли принялась лаять. Теперь стук стал громче и требовательнее. Эвелин поняла, что у парадной двери стоит не Тревельян.

Окно комнаты Эвелин выходило на север, прямо под ним находились подъездная аллея и раскинувшийся перед домом сад. Выглянув в окно, Джек остолбенел.

— Солдаты, — коротко бросил он.

Сердце Эвелин тревожно екнуло. Подбежав к окну, она увидела пятерых кавалеристов в красных мундирах и черных шапках, с мушкетами за плечами и шпагами по бокам. Гнедые лошади под солдатами взмылились и пыхтели. В дверь снова решительно постучали. Жоли принялась надрываться ещё яростнее.

— Кто-нибудь дома? — прокричали из-за двери. — Откройте!

Вне себя от страха, Эвелин подняла глаза на Джека.

— Они здесь из-за меня, — сказал он.

«Его арестуют!» — в панике подумала Эвелин. Но Джек положил руку ей на предплечье, кратко улыбнулся и повернулся к Лорану.

— Задержите их, сказал Джек. — Дайте мне пять минут, а лучше — десять.

— Куда ты? — закричала Эвелин, но он бросился вперед через всю комнату. — Где ты сможешь спрятаться?

Джек не ответил, он уже был в коридоре. Эвелин схватила пистолет, встретившись взглядом с Лораном. Слуга еле слышно произнес:

— Он нашел туннели, мадам, ещё в первый день пребывания здесь.

Эвелин была ошеломлена.

— Он почти всё время был без сознания!

— Он знал, где смотреть, и отправил меня найти их. Один из туннелей ведет к конюшне. А насчёт остальных я не знаю.

Предыдущие владельцы дома пользовались этими туннелями для занятий контрабандой. И понятное дело, Джек знал, где располагаются туннели, — он заблаговременно позаботился о том, чтобы найти пути к отступлению, на тот случай, если когда-либо возникнет потребность спешно покинуть дом.

— Покажете мне их позже, — с усилием произнесла Эвелин.

Мрачно взглянув на неё, Лоран кивнул. Она кинулась прочь из спальни с пистолетом в руке, слуга помчался следом за ней.

В коридоре Эвелин оглянулась на комнату Джека. Там было уже пусто. Он ушел по черной лестнице.

Эвелин с Лораном прибежали вниз в тот самый момент, когда офицер открывал входную дверь.

— Сэр! Вы напугали меня до полусмерти! — вскричала Эвелин.

Стоя на крыльце, распахнув дверь, солдат посмотрел на пистолет в руке Эвелин, потом — на Лорана и, наконец, взглянул мимо хозяйки в переднюю. Услышав шаги за спиной, Эвелин обернулась. В холле стояли Аделаида и Бетт, между ними застыла Эме. Жоли на поводке виляла хвостом.

— Мама! — испуганно закричала Эме.

Эвелин метнула в офицера гневным, предостерегающим взглядом. Потом бросилась к дочери и опустилась на колени, с грехом пополам изображая подобие улыбки.

— Все в порядке, дорогая, это британские офицеры, хорошие люди, которые защитят нас от таких плохих людей, как французские солдаты в Париже.

Эме дрожала и, казалось, вот-вот расплачется.

— Скажи им, чтобы они ушли!

— Именно это я и собираюсь сделать. — Эвелин поцеловала дочь в щеку. — Аделаида, отведите её на кухню. И заберите Жоли.

И без того встревоженная, Эвелин осознала, насколько резко и нервно прозвучал её голос.

Бросив на неё всполошенный взгляд, Аделаида поспешила увести Эме и щенка мастифа, Бетт направилась следом за ними. Подождав, пока они не скрылись из виду, Эвелин обернулась к офицеру:

— Вы напугали мою дочь, сэр.

Хотел бы я знать почему. — Офицер формально поклонился.

Он был примерно её возраста, довольно симпатичный, с каштановыми волосами, зелеными глазами и широким приплюснутым носом. — Ричард Барроу, капитан Королевской конной гвардии. А вы, полагаю, графиня д’Орсе?

Неужели он только что бросил ей вызов, позволив себе реплику по поводу реакции Эме? Эвелин была озадачена.

— Да, я леди д’Орсе, капитан, а моя дочь испугалась потому, что она не забыла, каково это — жить в Париже во времена Робеспьера. Она боится всех солдат, и не без веских на то причин.

Он холодно улыбнулся:

— Мне очень жаль, что ребенок испугался, так что я должен принести вам свои извинения. Я от чего-то отвлек вас, госпожа графиня?

— Конечно нет, — ответила Эвелин.

— Я очень долго стучал в вашу дверь, — заметил капитан, буравя её взглядом.

Эвелин показала на следы активных сборов.

— Как видите, сегодня я очень занята.

— Да, вы явно освобождаете дом. Могу я узнать почему? Мы отправляемся в Лондон, сэр, — собравшись с духом, объяснила Эвелин. — Хотя это вас и не касается.

— Это уж мне решать, — парировал капитан.

«А он явно настроен враждебно», — подумала она.

— Чем я могу вам помочь, капитан?

Его губы снова растянулись в холодной улыбке.

— Мне стало известно, что вы приютили врага государства, мадам, человека, которого разыскивают по обвинению в государственной измене. Где Джек Грейстоун?

Эвелин почувствовала, что её парализовал страх, но с усилием ответила:

— Вы ошибаетесь, сэр. Я ни за что не приютила бы врага этой страны.

— Я узнал об этом из достоверного источника, да и сплетни гуляют по всей деревне.

— Я никогда не обращаю внимания на сплетни, и вам тоже не стоит их слушать. Что же касается вашего источника, то он или она ошибается.

Барроу медленно улыбнулся ей.

— Если не возражаете, мы обыщем дом и участок вокруг него. — Он повернулся и дал знак своим людям.

Паника нахлынула на Эвелин. Джек скрылся в туннелях? Может быть, он попытается спрятаться в конюшне? Или попробует покинуть поместье? В любом случае он просил задержать солдат, и именно это ей и следует сделать.

— Простите, капитан, но, как видите, мы сегодня очень заняты, поскольку собираемся уехать в столицу. Вы выбрали крайне неудобное время, чтобы перевернуть всё мое домашнее хозяйство вверх дном. Надеюсь, моего слова будет достаточно. Мистера Грейстоуна здесь нет.

Он в упор уставился на неё.

— Хотелось бы напомнить вам, графиня: оказывая ему пособничество, вы тоже совершаете тяжкое преступление, влекущее наказание в виде тюремного заключения и высылки из страны.

Эвелин ожесточилась.

— Его здесь нет, сэр.

— В таком случае, боюсь, — что вашего слова недостаточно. Помимо прочего, я узнал из очень авторитетного источника, что вы дружны с Грейстоуном. Так что мы собираемся обыскать дом, конюшню и земли.

— А у вас есть соответствующие бумаги, документы или даже, если угодно, что-то вроде ордера? В противном случае не думаю, что вы можете вот так запросто вламываться в мой дом!

— Разумеется, я могу обыскать этот дом, и для этого мне не требуется ордер или какие-то особые полномочия. — Барроу снова расплылся в холодной улыбке. — Идет война, графиня.

Он обернулся и махнул своим пяти людям, уже спешившимся, приказывая им войти в дом.

Эвелин пришла в ужас. Её могут арестовать. Конечно, она всегда помогла бы Джеку, но как её угораздило вляпаться в такое положение? Все было бы по-другому, если бы дочь так в ней не нуждалась.

Эвелин оставалось только молиться, чтобы капитан не обнаружил Джека.

Когда его люди вошли в дом, Барроу обернулся к ней:

— Почему бы вам не присесть, мадам? В гостиной, если не возражаете.

Эвелин поняла, что это была не просьба. Они с Лораном встревоженно переглянулись, когда Барроу добавил:

— И вы тоже, любезнейший. Будьте добры, сядьте и оставайтесь там, пока я не попрошу вас выйти.

Глубоко вздохнув, Эвелин направилась в гостиную с Лораном. Там она уселась на диване вместе со слугой, который взял её за руку. Они снова переглянулись, но не стали ничего говорить, прислушиваясь к твердой поступи обутых в сапоги солдат. Люди Барроу прошерстили каждую комнату на первом этаже, потом направились вверх по лестнице.

Прошло не больше четверти часа, когда на пороге гостиной возник Барроу, пронзив Эвелин и Лорана холодным взглядом.

— Мои люди обнаружили пять разобранных кроватей, не четыре. Значит, у вас был гость?

Эвелин встала.

— Не вздумайте отрицать это, графиня. Поскольку мы нашли среди мусора ещё и окровавленную рубашку.

Теперь уже Лоран поднялся с дивана.

— Это рубашка моего кузена, капитан. Два дня назад он подрался, и я приютил его ночью, без ведома графини. Он уехал сегодня поутру, переодевшись в одолженную одежду, а моя жена выбросила его рубашку.

Барроу пристально взглянул на него.

— Повторю то, что уже сказал графине д’Орсе. Грейстоун — предатель. И если вы прячете его от нас, будете обвинены в пособничестве государственной измене.

Лоран побелел как полотно.

Капитан обратился к Эвелин:

— Где он? Ведь он не мог сбежать, если только уехал перед тем, как мы прибыли сюда.

Эвелин сглотнула вставший в горле комок.

— Его здесь и не было, капитан.

Он угрожающе улыбнулся ей:

— Я хочу поговорить с вашей дочерью.

Эвелин остолбенела, а потом её сердце оглушительно заколотилось.

— Это совершенно исключено!

Эме видела Джека, и сейчас она простодушно расскажет, что он был в доме!

— А я и не спрашиваю вашего разрешения! — Барроу резко повернулся и зашагал прочь из гостиной.

Эвелин бросилась за ним.

— Нет, вы не будете тревожить мою дочь — она и без того уже донельзя напугана!

Проигнорировав её протесты, капитан твердой поступью поспешил через весь дом на кухню. Задыхаясь, Эвелин бросилась следом за ним.

— Сэр, умоляю вас! — вскричала она, придя в ужас от мысли, как будет напугана дочь.

А Эме со счастливым видом сидела за столом в центре кухни в компании Аделаиды и Бетт с тремя маленькими баночками краски, кисточкой и пергаментной бумагой. Девочка рисовала коричневую пони среди розовых цветов. Как только капитан с Эвелин вошли в комнату, улыбка сбежала с губ Эме, и сидящие за столом разом смолкли.

— Как её зовут? — сухо спросил Барроу.

Он встал спиной к Эвелин, повернувшись к стволу и Эме. Эвелин бросилась мимо капитана, преграждав ему путь.

— Вы не будете издеваться над моей дочерью!

Он невозмутимо обошел её.

— Девочка, я хочу поговорить с тобой.

Слезы наполнили глаза Эме, и она взглянула на мать. Эвелин тут же кинулась к дочери и крепко сжала её в объятиях, пронзительно закричав:

— Уходите! Убирайтесь отсюда немедленно! Раздосадованный, Барроу пробуравил её взглядом.

— Это непростительно! — взорвался капитан. — Вы — эмигрантка, миледи, и моя страна приняла вас с распростертыми объятиями во время войны и революции. Теперь я разыскиваю изменника родины — негодяя, который предал нас обоих! Джек Грейстоун — не только мой враг, но и ваш, мадам!

Эме уже вовсю плакала. Прижимая её к груди, Эвелин прошипела:

— Тогда займитесь своими обязанностями и найдите его, только не впутывайте сюда меня и моего ребенка!

Барроу задрожал от ярости.

— Мы обыщем конюшню и участок вокруг дома. Если Грейстоун здесь, я арестую вас, мадам, — бросил он и, повернувшись на каблуках сапог, зашагал прочь.

Крепко обнимая Эме, Эвелин рухнула на ближайший стул.

— Все в порядке, прошептала она дочери, прекрасно понимая, что это не так.

Они с Эме оказались в большей опасности, чем прежде, но угроза исходила не от Леклера и его революционных фанатиков, а от британских властей, потому что Эвелин была любовницей Джека. И даже притом, что теперь Эвелин совершенно ясно понимала, почему Джек хотел прекратить их отношения, даже притом, что теперь нельзя было не согласиться с этим его желанием, она горячо молилась, чтобы он успел сбежать.

На то, чтобы успокоить и отвлечь от произошедшего Эме, ушел час, и сейчас дочь сидела в своей комнате, практикуясь в чистописании, а у её ног крепко спал щенок.

— Дорогая, — лучезарно улыбнулась Эвелин, — я могу оставить тебя с Бетт? Мне ещё нужно кое-что собрать. Ты ведь не забыла, что совсем скоро мы отправляемся в столицу?

Эме расплылась в ответной улыбке.

— Значит, тебе нравится, как я пишу? — Дочь показала Эвелин страницу, заполненную аккуратно выписанным алфавитом.

— У тебя красивый почерк, — ответила Эвелин, нисколько не кривя душой. Повинуясь порыву, она вдруг звонко чмокнула Эме в щеку. При воспоминании о недавнем инциденте внутри всё отвратительно сжалось, подкатила тошнота. Да как этот капитан Барроу посмел даже думать о том, чтобы допрашивать её дочь!

Эвелин быстро вышла из спальни. И в тот самый момент, когда она оказалась в холле, улыбка исчезла с её лица, а сама Эвелин чуть не рухнула без чувств. Ей так не хотелось впутывать Эме в эти пугающие и опасные военные игры! Но она стала любовницей Джека, подвергнув свою собственную дочь чудовищной опасности. Одно дело — поставить под угрозу себя, и совсем другое — рисковать жизнью Эме.

Да и Джек ещё не оправился от тяжелых травм… Неужели он по-прежнему находился в туннеле, скрываясь от людей Барроу? Или как-то ускользнул из имения? И как он мог это сделать, раненый, пешком? По крайней мере, с ним были его карабин и кинжал. Его оружие исчезло из комнаты.

Эвелин повернулась к лестнице, и в этот самый момент торопливо подошел Лоран.

— Как она? — спросил слуга.

— Она уже забыла это отвратительное происшествие. Барроу оставил здесь солдата, Лоран. Я вижу его из окна своей спальни! — Эвелин затрясло от негодования. Она не могла поверить своим глазам, когда сегодня, чуть раньше, заметила солдата, сидевшего у дома под деревом. Рядом паслась стреноженная лошадь. Понятно, что власти решили последить за домом и арестовать Джека, если он осмелится сюда вернуться.

А в случае ареста Джека могли повесить. От этой мысли Эвелин стало дурно, страх накрыл её с головой.

Лоран коснулся её руки.

— Этот Барроу оставил ещё одного солдата на заднем дворе. Как же Джек к нам вернется? — быстро прошептал слуга. — Они следят за домом, надеясь схватить его, и если им это удастся, нас тоже задержат!

У Эвелин перехватило дыхание. Она не считала слова Барроу пустыми угрозами. Кто позаботится об Эме, если её арестуют?

— Британские власти следили за домами его сестер и его дяди и всё-таки не смогли схватить его. Джек проявляет редкую изобретательность, когда дело касается бегства от властей.

Лицо Лорана исказилось гримасой.

— Неужели вы думаете, что он осмелится вернуться сюда? А даже если и вернется, мы едва ли сможем уехать с ним — только не теперь, когда у дома дежурят двое солдат.

И Эвелин вдруг осознала, почему чувствовала себя так плохо. Когда-то она точно так же боялась уезжать из своего дома в Париже, где за ней точно так же следили, где её неусыпно караулили жандармы и революционно настроенная толпа. Внезапно Эвелин испытала что-то вроде дежавю. Она опять стала заключенной в своем собственном доме, боялась уехать, да и по большому счету была лишена подобной возможности.

— Если он действительно вернется, мы не сможем просто выйти из дому, сесть в экипаж и уехать. — Эвелин глубоко вздохнула, осознавая, насколько встревожена и утомлена одновременно. — Не думаю, что Джек выбрался из туннелей. Только не в его состоянии.

— И как же вы собираетесь поступить, мадам?

Она поймала себя на том, что совершенно этого не знает.

— Нам стоит немного подождать и выяснить, тут ли ещё Джек. Если он здесь, то наверняка незаметно проберется в дом с наступлением темноты. Если же он не появится тут сегодня ночью, это будет означать, что он ушел. В этом случае нам придется отправиться в Лондон без него.

— Это путешествие займет три дня — при условии, что мы сможем переменить лошадей. Но такой возможности у нас нет.

А ещё у меня явно не хватит сил управлять нашим экипажем целых три дня.

— Я знаю, — задумчиво отозвалась Эвелин. Может быть, им стоит просто остаться в Розелинде? Или отправиться к дяде и умолять его о гостеприимстве и помощи? Но Джек не думал, что в Фарадей-Холл она будет в полной безопасности. — Если я не возьму с собой вас, то смогу позволить купить билеты в наемный экипаж для Эме и себя.

О, как же Эвелин не хотелось принимать такие ужасные решения!

— Именно так вам и следует поступить, — грустно произнес Лоран. — А с нами дома всё будет в порядке.

Почувствовав, как вдруг заболела голова, Эвелин потерла виски.

— Я пошлю за вами, как только смогу.

— Мадам, почему бы вам не прилечь? — предложил Лоран. — Вы измучены. Поспите немного, а потом мы сможем закончить этот разговор. Кроме того, после отдыха вам будет думаться лучше.

Лоран был прав. Она обняла его в порыве благодарности.

— Мне так жаль, что я подвергла вас опасности! — искренне сказала Эвелин, после чего повернулась и ушла в спальню, закрыв за собой дверь. Там Эвелин сразу же направилась к окну и взглянула на дежурившего снаружи солдата. Её порадовало то, что он уже не сидел, а спал под вязом. Это доставило ей особое, зловещее удовольствие, словно она каким-то образом одержала маленькую победу.

Теперь голова у неё просто раскалывалась. Неужели и британские власти отныне стали её врагами? О, даже сама мысль об этом приводила её в ужас! Эвелин опустилась на кровать и тут же провалилась в сон.

Ее разбудил голос Джека и его рука, которой он легонько тряс её за плечо.

— Эвелин, проснись.

Сощурившись, она увидела Джека, который сидел рядом с ней. Горела одна-единственная тонкая свеча, без которой спальня погрузилась бы во тьму, — уже наступил вечер.

Эвелин резко уселась, с пылом обняв Джека за шею.

— С тобой всё в порядке?

Он с мгновение подержал её в объятиях, потом выпустил.

— Со мной всё хорошо. — Он поднял её подбородок и взглянул ей в глаза. — Итак, тебе довелось встретиться с капитаном Барроу.

Тон Джека был суровым, но ещё суровее был его взгляд. Эвелин отпрянула.

— Он знает, что ты был здесь. Теперь тебе опасно оставаться в этом доме.

— Я и не останусь, — поднялся с кровати Джек. Как она и думала, с ним оказались его пистолет и нож. — Теперь он следит за твоим домом.

Эвелин тоже вскочила, встревоженная твердым, решительным и строгим выражением его лица.

— Ты прятался в туннелях?

— Да. Что он говорил тебе, Эвелин, ты можешь вспомнить точно?

Она собралась с духом и выложила:

— Он сказал, что, пряча тебя здесь, я становлюсь соучастницей твоих преступлений.

Джек кивнул, и его серые глаза вспыхнули.

— Продолжай.

Эвелин замялась.

— Он угрожал арестовать меня.

— Я не удивлен. Дальше?

Она почувствовала, что из глаз вот-вот хлынут слезы, и попыталась сдержать их.

— Он хотел допросить Эме. Она наивно призналась бы ему, что ты был здесь. Естественно, я не позволила ему говорить с ней, и он ушел. Но, полагаю, он ещё вернется.

— Добро пожаловать в мой мир, Эвелин, — произнес Джек хриплым от отвращения и гнева голосом.

Она обхватила себя за плечи.

— Меня это тревожит.

— Тебя это и должно тревожить — сейчас правило хабеас корпус не действует, и тебя запросто могут бросить в тюрьму даже без предъявления обвинения.

У неё перехватило дыхание.

— Ты пытаешься напугать меня?

— Ты должна знать факты. Я уезжаю, Эвелин. Я собираюсь ускользнуть от тех двух стражников и добраться до своего судна. Как только я окажусь там, я смогу удрать от любого. А тем временем я хочу, чтобы ты отправилась к Тревельяну. Скажи ему, что я оплачиваю твою поездку в Лондон. Он поможет достать тебе билеты, а я в течение недели верну ему деньги. Сядь в следующую почтовую карету — завтра днем один из экипажей должен отправиться из Фоуи.

— А Джулианна?

— Я пошлю ей письмо, а потом как можно быстрее съезжу к ней и Доминику. Тем не менее, ты и сама можешь всё объяснить Педжету — я имею в виду, абсолютно всё.

Эвелин очень не нравилась идея просто появиться на пороге дома Джулианны, смиренно умоляя её о помощи.

Джек прекрасно понимал это.

— Моя сестра — ангел милосердия, — мягко сказал он. — Джулианна с радостью примет тебя в своем доме. Я знаю, ты считаешь, что тем самым обременишь её и поступишь непозволительно дерзко, тогда как в тебе нет ни капли грубости и эгоизма. Но, Эвелин, это лучшее, что ты можешь сделать как для себя, так и для Эме. Обещай мне, что отправишься к Джулианне.

Джек был прав: ей не хотелось выглядеть столь наглой, но так было лучше для Эме.

Эвелин перехватила его взгляд, который оставался пугающе твердым. И как же любовь к Джеку довела её до такого положения?

— Мне очень жаль, что я поставил под такой серьезный удар тебя и твою дочь, — резко сказал он. — Я сожалею о том, что был таким эгоистом.

И тут слезы всё-таки хлынули из глаз Эвелин.

— А я ни о чём не жалею! Я люблю тебя!

Джек вздрогнул:

— Ты вряд ли сказала бы нечто подобное, если бы Барроу допросил Эме или если бы ты сейчас сидела в холодной тюремной камере, разлученная с дочерью.

— Я и подумать не могла, что до этого может дойти.

— Из нашей связи не могло выйти ничего хорошего, — решительно отрезал Джек. И, помедлив, добавил: — У меня есть для тебя кое-что.

Ее сердце разрывалось на мелкие кусочки.

— Мы увидимся, когда ты приедешь в Лондон?

Его лицо будто окаменело.

— Нет.

Джек достал из кармана небольшой узелок из ткани и положил ей на ладонь. Растерянная, Эвелин некоторое время просто смотрела на узел. Потом развернула ткань, и по щекам заструились слезы. Она задохнулась от волнения, когда увидела лежавшие там сапфиры.

Вне себя от потрясения, она подняла взгляд на Джека. Он вернул ей драгоценности, украденные Уайтом. Что означал этот жест?

— Я не мог позволить ему безнаказанно удрать с краденым, — бесстрастно бросил Джек.

Душу Эвелин пронзила острая боль. Этот поступок означал, что она была ему небезразлична.

— Что ж, это было прощание, не так ли?

— Это было прощание, — ответил Джек Грейстоун.

Глава 15

— Не бойся, — сказал Тревельян. — Тебя никто не прогонит.

Эвелин мрачно улыбнулась ему. Они только что прибыли в Бедфорд-Хаус, но ещё не вышли из экипажа. Как и наказал ей Джек, после разговора с ним Эвелин отправилась к Тревельяну.

Когда она появилась на его пороге, просто убитая горем и напуганная до полусмерти, Трев бросил один-единственный взгляд на её бледное лицо и красные глаза и, всполошившись, стал расспрашивать, что случилось. Эвелин поведала ему большую часть правды — она рассказала ему всё, что было непосредственно связано с её спешным приездом из Бодмин-Мура. Так Тревельян узнал, что капитан Барроу приезжал в Розелинд, чтобы арестовать Джека, и чуть не допросил Эме, ужасно напугав её при этом.

Узнав о сложившейся ситуации, Тревельян тут же настоял на том, что сопроводит Эвелин, Эме и их слуг в Лондон. Как выяснилось, Трев знал Джулианну почти так же хорошо, как и Джека, ещё с тех пор, как она была маленькой девочкой. Как объяснил Трев, теперь он частенько гостил в Бедфорд-Хаус, а за последние несколько лет по-настоящему сдружился с Домиником Педжетом.

Ну разумеется, они подружились — ведь все они были шпионами и бывшими шпионами, все они входили в этот тайный круг игроков в ужасные военные игры. Все они были участниками одной шпионской сети.

Трев был необычайно добр с того самого момента, как Эвелин появилась в его имении в Блэкмуре, и на всем протяжении трехдневного путешествия в столицу. И всё же Эвелин решительно отказывалась обсуждать с ним свои личные отношения с Джеком. Несмотря на то что Трев никогда не спрашивал, почему Эвелин так расстроена, было совершенно очевидно: он понимал, что случилось нечто по-настоящему удручающее. Трев, разумеется, догадался, что её роман с Джеком закончился.

Встретившись взглядом с верным другом, она оперлась на его руку и вышла из кареты.

— Мы поступаем так дерзко, пригласив самих себя остановиться у леди Педжет, — не скрывая тревоги, произнесла Эвелин. Ей была глубоко ненавистна сама идея проявить столь непозволительную наглость. Она ни в коем случае не хотела навязываться. И что, если Джулианна откажется приютить её?

— Она встретит тебя с распростертыми объятиями, когда ты расскажешь ей и Доминику то, что рассказала мне, — успокоил Трев и улыбнулся, потянувшись к Эме и с изысканной галантностью помогая ей выбраться из экипажа. Эме засмеялась, когда он, подхватив её на руки, покачал перед тем, как поставить на землю. Дочь Эвелин успела искренне привязаться к Тревельяну.

— Ты только посмотри, дорогая! Тебе доводилось когда-либо видеть такой великолепный дом? — восторженно воскликнула Эвелин, улыбаясь и беря дочь за руку.

Глаза Эме с изумлением распахнулись.

— О, мама, это что — дворец? Неужели мы, в самом деле, остановимся здесь?

С этим внушительным фасадом, этими пышными садами вокруг и потрясающим фонтаном в центре подъездной аллеи, Бедфорд-Хаус определенно напоминал королевский дворец, а не городской дом графа. Эвелин сжала руку Эме.

— Мистер Грейстоун, похоже, думает именно так, поэтому скоро узнаем.

Лоран, Аделаида и Бетт выбирались из экипажа в компании счастливой Жоли. Вся компания ехала в нанятой карете, меняя лошадей каждые полдня, так что в конечном счете пришлось оставить в Розелинде все вещи, за исключением одежды. Трев взял руку Эвелин в свою ладонь, и они подошли к дому и стали подниматься по светлым широким каменным ступеням. На крыльце неподвижно, будто изваяния, стояли два облаченных в ливрею швейцара. При приближении гостей один из них ожил и поспешил открыть дверь.

Трев вручил слуге свою визитную карточку:

— Мне нужно видеть Бедфорда или леди Педжет. Граф или графиня дома?

Швейцар в идеально расчесанном белом парике и ярко-синей с золотом ливрее похлопал глазами, глядя на гостя.

— Они оба дома, милорд, — кланяясь, ответил слуга.

Эвелин понимала, что Трев представился не самым формальным образом, но, учитывая его отношения с Джулианной и её мужем, предположила, что они редко придерживались формальностей.

Из глубины дома донесся звук шагов, и перед ними предстал дворецкий Жерар.

— Добрый день, милорд, миледи, — улыбнулся он.

— Жерар, дорогой мой, пожалуйста, разбуди Бедфорда. Мы выдержали нелегкое путешествие, и графиня основательно утомилась, точно так же, как и её дочь.

Эвелин переполняла благодарность давнему другу. Все эти дни Трев заботился о них, что позволило Эвелин отвлечься на переживания о своих отношениях с Джеком и его бегстве из Розелинда. Вспомнив всё снова, Эвелин почувствовала, как всё внутри наполнилось глубокой печалью такой невероятной силы, что, казалось, это горестное ощущение вот-вот поглотит её с головой. Словно уловив состояние Эвелин, Трев подхватил её за локоть, чтобы она устояла на ногах.

Не успел Жерар уйти из холла, чтобы доложить о гостях, как перед ними предстала Джулианна. При виде прибывших её глаза удивленно распахнулись.

— Тревельян! — с улыбкой воскликнула хозяйка дома, но её округлившиеся глаза скользнули по Эвелин, и в них застыло по огромному знаку вопроса. Джулианна подошла к Треву и протянула ему руки — он поцеловал сразу обе.

— Мы решили дерзко навязаться тебе, Джулианна. Графине отчаянно требуется твое гостеприимство.

Джулианна на какое-то мгновение задержала взгляд на Треве, будто пытаясь понять по его глазам, что же произошло, а потом обернулась к Эвелин и тепло обняла её. Тяжкий груз упал с души нежданной гостьи. Джулианна была рада её видеть!

— Дорогая, я так счастлива приветствовать тебя, и, разумеется, ты всегда будешь здесь желанной гостьей — в любое время! — заверила хозяйка дома, но её взгляд оставался всё таким же испытующим. Она повернулась к Эме:

— А ты, должно быть, Эме! Привет! Я леди Педжет, и я так много о тебе слышала!

Эме застенчиво улыбнулась и прошептала:

— Добрый день, миледи.

— У меня тоже есть дочь, но она намного младше тебя. Тем не менее она любит общаться со взрослыми детьми. Сейчас она играет в детской. Ты хотела бы с ней познакомиться? — улыбнулась Джулианна.

Эме посмотрела на Эвелин, и та кивнула:

— Думаю, тебе стоит познакомиться с Жаклин. Бетт может сопроводить тебя наверх.

— А как же Жоли? — спросила Эме.

Эвелин повернулась к Джулианне:

— У Эме есть собака.

— О, замечательно — мы обожаем собак. У меня их три! Почему бы Жоли не прогуляться в саду за домом? А потом она тоже сможет подняться в детскую.

Бетт взяла Эме за руку, и в этот момент в холл прошагал Доминик Педжет, граф Бедфордский.

Это был высокий, мускулистый, красивый мужчина с темными волосами и исходящей от него энергетикой явной силы и властности. Он был одет элегантно, с большим вкусом — в сапфирово-синий атласный сюртук, кружевную рубашку, светлые бриджи и чулки. На Бедфорде не было парика, и его ненапудренные волосы были стянуты в косу. На обеих его руках сверкали кольца.

Бедфорд улыбался, но в его глазах застыла твердость. Он быстро переглянулся с Тревельяном, после чего поприветствовал всех гостей, сказав:

— Рад снова видеть вас, графиня.

— Благодарю вас, милорд, — с волнением отозвалась она.

— Почему бы нам не перейти в гостиную? — предложила Джулианна. — Жерар, полагаю, наши гости не отказались бы от закусок, которые можно принести им в комнаты. — Она обернулась к Треву: — Ты останешься на ночь?

— Я останусь, пока Эвелин благополучно здесь не устроится, — ответил он, взглянув на нежданную гостью.

Эвелин признательно улыбнулась. У неё действительно не могло быть более преданного друга и лучшего защитника.

Но тут же Эвелин вспомнила о Джеке, и сердце вновь пронзила нестерпимая боль. Неужели всё кончено?

И где он теперь? Удалось ли ему добраться до своего судна в целости и сохранности? Она ничего не слышала о нем и с ума сходила от беспокойства!

Когда Джулианна обернулась и взглянула на неё, Эвелин догадалась: сестра Джека задается вопросом, какие же отношения связывают её с Тревом. Но вот Джулианна жестом пригласила всех в комнату и закрыла за ними обе двери.

— Не знаю, как благодарить вас за то, что приютили меня и мою дочь, — начала Эвелин, глядя на Бедфорда.

Джулианна подошла к мужу и замерла рядом с ним, уже не улыбаясь. А Доминик прямо спросил:

— Что случилось?

Тревельян стоял рядом с ней. Сейчас, когда с ними не было Эме, она уже не могла скрывать охватившие её страх и печаль. Хриплым от переживаний голосом Эвелин объяснила:

— Джека избили его враги. Я ухаживала за ним в Розелинде.

— С ним всё в порядке? — вскричала Джулианна.

— Я не знаю, — призналась Эвелин. — У него были ушиблены или даже сломаны ребра, а на голове глубокая рана, так что он только начал выздоравливать. Но капитан Барроу узнал, что Джек в Розелинде. И через четыре дня Барроу неожиданно нагрянул к нам. Пока Барроу и его люди повсюду искали Джека, он прятался в туннелях под домом. Они его не нашли, и Джек вернулся позже, ночью того же дня. Он рассказал мне, что собирается ускользнуть от оставленных Барроу караульных и добраться до своего судна. Он дал мне указание приехать сюда, милорд, миледи. — Эвелин задрожала, но продолжила: — С тех пор я не слышала о нем ни слова, так что не знаю, удалось ли ему ускользнуть от солдат и добраться до своего корабля. И где сейчас Джек, мне не известно.

Эвелин была настолько опечалена, так убита горем, что не могла стоять на ногах. Усадив её, Джулианна опустилась рядом, приобняв за плечи.

— Рано или поздно Джек даст о себе знать, — сказал Доминик. — А если бы его схватили и арестовали, к настоящему времени я бы уже знал об этом.

— Я сильно беспокоюсь, — вымучила из себя Эвелин. — В момент бегства он не был абсолютно здоров.

— Джек умен, — обнадежила её Джулианна. — Он обводил британские власти вокруг пальца большую часть своей жизни. Стоит ему только добраться до своего судна, и он сможет удрать от любого преследования.

Она взяла Эвелин за руку и сжала её ладонь в своей. Но смотрела Джулианна по-прежнему пытливо, так что Эвелин приходилось старательно отводить глаза.

— Леди д’Орсе, — окликнул Доминик. — А почему Джек настаивал, чтобы вы приехали сюда? Почему вам было небезопасно оставаться дома даже после того, как он покинул Розелинд?

Собравшись с духом, она честно ответила:

— Я подслушала разговор Джека с одним французом, они обсуждали британский военный план.

Джулианна молча воззрилась на Эвелин, точно так же, как и её муж. Лица у супругов стали каменными. Если Джулианна с Домиником и изумились, то сделали всё, чтобы не показать этого. Судя по всему, они были в курсе того, что Джек нарушал режим британской блокады, но знали ли они, что он шпионил для французов?

— Она услышала сведения, не предназначенные для её ушей, — пояснил Тревельян. — И это стало известно французским республиканцам.

— Но почему Джек решил, что вам грозит опасность настолько серьезная, что он отправил вас сюда, к нам? — осведомился Доминик. — Вам угрожали? Вас обнаружили?

О, как же Эвелин не хотелось рассказывать им всю правду! Но Джулианна опять утешительно сжала её руку.

— Все в порядке. Когда-то Доминик был шпионом. Он может помочь тебе, Эвелин.

Она смахнула набежавшую слезу.

— Джек собирался выдать наши планы вторгнуться на территорию Франции и помочь тамошним мятежникам. Да, меня обнаружили. И мне действительно угрожали — в моем собственном доме.

Джулианна мрачно взглянула на Доминика.

Эвелин была озадачена. Неужели их не волнует, что Джек оказался французским шпионом? Потому что, даже если они не осознавали этого прежде, они наверняка поняли это теперь!

— Кто вам угрожал? С кем разговаривал Джек? — настойчиво спросил Доминик.

— Французским союзником Джека оказался Виктор Ласалль, виконт Леклер. По невероятному стечению обстоятельств когда-то он был нашим, Анри и моим, приятелем и соседом в Париже. И он не только увидел меня — он меня узнал. Две недели назад он подослал ко мне кого-то, этот человек угрожал мне — и моей дочери! — в Розелинде. — Эвелин пыталась успокоить дыхание, её сердце испуганно колотилось.

Джулианна побледнела.

— Вам сказали держать язык за зубами? — уточнил Доминик.

— Мне сказали, — прошептала Эвелин, — что, если Леклера предадут, я заплачу за это, точно так же как и Эме.

Джулианна порывисто стиснула её в объятиях:

— Здесь ты — в безопасности.

— Я так волнуюсь, — еле слышно произнесла Эвелин. Но, несмотря на терзавшее её беспокойство, она продолжала недоумевать: почему никто не реагировал на то, что она сказала, — на тот факт, что Джек предавал Великобританию, сообщая ценные сведения врагам? Похоже, это-то как раз никого и не удивляло.

И всё-таки все присутствующие в этой гостиной были патриотами. Они просто не могли проявлять такое безразличие!

— Здесь вы будете в полной безопасности, — твердо заявил Доминик. — Я очень не хочу, чтобы вы волновались, леди д’Орсе, и вы можете оставаться нашей гостьей до тех пор, пока угроза не минует.

Трев, не пропустишь со мной по бокальчику? У меня в кабинете — прекрасный шотландский виски, и леди наверняка хотят посекретничать.

Трев кивнул, но помедлил, обратившись к Эвелин:

— С тобой всё хорошо? Теперь тебе стало легче?

Она улыбнулась ему:

— Спасибо тебе… за то, что был так добр, за то, что помог нам добраться до Лондона… за всё. — Она схватила его за руки и стиснула их.

Трев взглянул ей в глаза.

— Я всегда приду на выручку, Эвелин, если тебе понадобится помощь, — заверил он и, повернувшись, удалился в компании Доминика.

Джулианна взяла Эвелин за руку и тихо спросила:

— Так Трев теперь ухаживает за тобой?

— Он не может ухаживать за мной — я люблю твоего брата, — призналась Эвелин, и по её щекам заструились слезы.

— Так ты влюблена! — Джулианна снова обняла Эвелин, но потом отстранилась и пристально, с тревогой, взглянула на неё. — Он уже разбил тебе сердце?

— Конечно, разбил! Потому что мы не можем быть вместе, ни сейчас, ни когда бы то ни было — я не могу подвергать Эме такой опасности!

Джулианна посмотрела ей в глаза.

— Если бы я в свое время выбрала безопасную линию поведения, ни за что не была бы сейчас с Домиником. Он был тори, аристократом и шпионом, а я — обедневшей дворянкой из Корнуолла, которая поддерживала французских якобинцев. Но я всё равно влюбилась в него. А потом боролась за эту любовь. И постепенно начала узнавать его — понимать его. И моя любовь стала только сильнее. Это стоило того, чтобы испытать боль и страх.

— Как я могу подвернуть Эме ещё большей угрозе? Я не рассказала этого лорду Педжету, но, когда дружок Леклера проник в дом, он приставил нож к моему горлу.

Что, если бы это увидела Эме? А что, если в следующий раз он приставит нож к её горлу? И этот капитан Барроу так напугал дочь… Он хотел допросить её! Не говоря уже о том, что, найди они Джека в Розелинде, я сейчас была бы в тюрьме, арестованная как его сообщница!

— Какое ужасное положение, тебя просто загнали в угол! — согласилась Джулианна.

— И я просто схожу с ума от тревоги за него! Джулианна, нам нужно как-то выяснить, смог ли он благополучно подняться на борт своего судна.

— Возможно, сделать это не так и трудно, — улыбнулась Джулианна. — Он тоже тебя любит?

Эвелин остолбенела.

— Он тебя любит? — настойчиво повторила Джулианна.

— Он никогда этого не говорил.

Джулианна встала.

— Он — ловелас, каких мало, но, когда я впервые встретила тебя, сразу поняла: ты — совсем другое дело, это нечто особенное… Он наверняка питает к тебе очень сильные чувства, Эвелин, в противном случае не отправил бы тебя сюда!

Эвелин подняла на неё взор, ожидая продолжения.

— Но?

Джулианна вздохнула.

— Но он — человек, привыкший к опасности, он всегда жил на грани. Хотелось бы мне знать, сможет ли Джек когда-либо остепениться.

У Эвелин упало сердце. Ах, как бы ей хотелось, чтобы не было никакой войны, никакой революции, чтобы Джек не был шпионом врагов Англии и чтобы он жил с ней и Эме в Розелинде!

— Если он причинит тебе боль, я навсегда перестану с ним разговаривать, — после долгой паузы твердо произнесла Джулианна.

— Он знает, что мы не можем быть вместе. Он понимает, что уже подверг Эме и меня серьезному риску. Он был крайне категоричен на этот счет.

Я не могу быть с ним — только не сейчас, только не так… — Острая боль снова полоснула по груди Эвелин. — Но я всегда буду любить его, всегда! Независимо от того, чем он занимается…

Джулианна снова уселась рядом.

— Было время, когда я думала, что никогда больше не увижу Доминика… и я ошибалась. Было время, когда я считала, что, если война затянется, он останется шпионом Питта до самой своей смерти! Это был ужасный период, но никто ведь не может сказать, что уготовит нам завтрашний день.

— Лорд Педжет — выдающийся человек, герой этой войны, — парировала Эвелин, не в силах отделаться от мысли о том, что Джек шпионит на французов. Почему Джулианну это не заботит? Точно так же, как и Педжета? — Разве ты не слышала, что я сказала чуть раньше? Джек выдавал французу наши военные тайны!

Джулианна, похоже, была сбита с толку.

— Я слышала каждое твое слово.

Возможно, Джулианна просто слишком сильно любила брата, чтобы уразуметь истинный смысл сказанного.

— Он французский шпион, Джулианна.

И снова вслед за словами Эвелин повисло ошеломленное молчание. Джулианна вскочила, сверкая глазами:

— Ты ошибаешься.

Эвелин печально покачала головой:

— Хотелось бы мне ошибаться, но я хорошо помню, что слышала.

— Не могу поверить, что ты считаешь его французским шпионом! — вскричала Джулианна.

Теперь и Эвелин наконец-то поднялась с места. Неужели она только что испортила отношения с новой подругой и любезно приютившей её хозяйкой дома?

— Никто не может жалеть об этом больше, чем я! — вырвалось у Эвелин. — Но я помню, что слышала. Джек продает эту страну нашим врагам! Я умоляла его опровергнуть это. И он действительно всё отрицал, но так вяло и неубедительно, что выводы напрашивались сами собой!

— Нет, он не французский шпион. Он никогда не сделал бы ничего подобного. — Глаза Джулианны полыхали огнем, но её лицо оставалось бледным. — Ты не знаешь Джека так, как я. Он может казаться французским шпионом, но это — лишь внешняя сторона дела! Не могу поверить: ты утверждаешь, что так сильно его любишь, но совершенно ему не веришь!

Эвелин обхватила себя руками за плечи. А разве сам Джек не просил её верить ему?

— Молюсь, чтобы ты была права.

— Я права, — стояла на своем Джулианна. — Мой брат — патриот. И в один прекрасный день ты поймешь это.

Она подошла к дверям и открыла их, потом обернулась, нашла колокольчик и позвонила.

— Ты, должно быть, устала, — закончила разговор Джулианна. — Жерар проводит тебя в твою комнату.

«Еще одна ночь, ещё один трактир, ещё одна тайная встреча», — мрачно подумал Джек, остановившись на пороге темной, битком набитой посетителями общей комнаты. Шел дождь, и Джек смахнул капли со своих широких плеч, пристально рассматривая толпу сквозь дым и полумрак.

Он не заметил никого необычного — только фермеры и торговцы, занятые поглощением рома и эля, курением табака и игрой в карты. Отовсюду доносились громкие, пронзительные голоса.

Поднявшись из-за столика в темном углу комнаты, ему помахал Лукас. Джек кивнул и стал пробираться мимо сидевших за столиками людей, теперь уже стряхивая капли дождя с влажных волос.

Лукас по-прежнему стоял, необычайно элегантный и совершенно неуместный здесь в темно-коричневом бархатном сюртуке и белой кружевной рубашке. Уорлок сидел, и, поскольку этот угол комнаты не освещался расположенным в центре камином, а свечи на столике не горели, одетого во всё черное руководителя шпионской сети едва ли можно было различить.

Лукас приветственно похлопал Джека по плечу.

— Опаздываешь, — бросил старший брат, и в его взгляде мелькнул вопрос.

Джек вздрогнул — его раны ещё не зажили.

— Британский фрегат только что вышел из Дувра. Мне пришлось затаиться, пока он не прошел.

— Ты ранен?

«Лукас никогда ничего не упустит из вида», — мелькнуло в голове Джека. Он распахнул ворот рубашки и опустил его, продемонстрировав брату бинты, которые по-прежнему стягивали его тело. Без этой фиксирующей повязки ребра болели ещё больше. Потом Джек уселся за столик спиной к толпе. Обычно Джек не выбирал места так безрассудно, но сейчас он знал, что может положиться на куратора шпионской сети и своего брата, — уж они-то не проглядят британских солдат и французских шпионов. Тем более что так Джека не смогли бы узнать окружающие.

Наконец, ощущая некоторую напряженность, повисшую в атмосфере, он встретился глазами с мрачным, обжигающим взглядом Уорлока.

— Что случилось? — почти небрежно, будто вскользь, спросил глава шпионской группы.

— Получил предостережение от Леклера, — улыбнулся Джек так, словно ничего серьезного не произошло. Потом пожал плечами. — Мне приказано позаботиться о том, чтобы моя преданность не подвергалась сомнению.

Лицо Лукаса напряглось, он налил Джеку бокал красного вина и спросил:

— А твоя преданность действительно подвергается сомнению?

Джек посмотрел на Уорлока:

— По какой-то непонятной причине они вдруг стали в чём-то меня подозревать.

Джек не собирался вовлекать в эту историю Эвелин больше, чем уже успел втянуть. Уорлоку совершенно незачем было знать, что Эвелин стала его любовницей, что британцы разыскивали его в её доме.

Но Уорлок мог потребовать объяснений, и Джек кое-что придумал.

Почти целая неделя прошла с тех пор, как он в последний раз видел Эвелин — и сказал ей, что им не стоит поддерживать какое-либо общение. Сейчас она наверняка уже в доме у Джулианны. А там Эвелин была в полной безопасности от последствий военных игр, в которые он её втянул.

Сердце Джека заныло, стоило ему подумать об Эвелин. Джек сомневался, что когда-либо сможет забыть те мгновения, когда они занимались любовью в последний раз, — точно так же, как и глаза Эвелин, выражение её лица, когда он сказал, что это было прощанием. Джек презирал себя за то, что так опрометчиво направил её прямиком по пути опасности. Он поверить не мог, что оказался столь эгоистичным. Но, с другой стороны, Джек не питал к Эвелин нежных чувств в момент их первой встречи, ведь вожделение — не романтическая привязанность.

Темные глаза Уорлока напряженно следили за ним.

— Я не могу допустить, чтобы ты оказался под подозрением, только не сейчас. Ты должен доказывать им свою преданность в течение следующих нескольких недель.

— Позволю себе не согласиться! — гневно возразил Лукас. — Разве можно допустить, чтобы он оказался под подозрением потом, после вторжения в бухту Киберон?

— Я не говорил ничего подобного, — невозмутимо заметил Уорлок. — Так почему бы нам не начать с фактов? Что-то — или кто-то — заставило Леклера сомневаться в твоей честности.

Джек сделал глоток вина, которое оказалось слишком приторным, явно разбавленным и просто никуда не годным. Уорлок в конечном счете обязательно узнает, что Эвелин живет у Джулианны, но Джек решил позаботиться о том, чтобы его шеф поверил: это — идея Лукаса. В сущности, Джек не доверял Уорлоку — только не в том, что касалось Эвелин. Уорлок всегда ставил интересы Великобритании превыше всего и всех. Поначалу он мог бы и помочь защитить Эвелин, но в итоге не стал бы долго думать, если бы ею пришлось пожертвовать.

Каждый лжец знал: чтобы отвести от себя подозрения, достаточно сказать часть правды. Это было прекрасно известно и каждому шпиону.

— Я помогал одной французской эмигрантке вывезти ценности из её дома во Франции. Поставленная передо мной задача была слишком легкой, а вознаграждение — слишком впечатляющим, так что я не мог не взяться за это дело. Как оказалось, Леклер счел, что это было как-то связано с ним и его деятельностью. Он не поверил, что мне просто хорошо заплатили, чтобы помочь красивой женщине в беде. Он предпочел думать, что я выполнял какое-то спецзадание. И к несчастью, меня застали врасплох, а потом серьезно предупредили, что я и могу подтвердить своими помятыми ребрами.

Уорлок пристально смотрел на Джека, точно так же, как и Лукас. Наконец брат сказал:

Если ты с ней не спал, наверняка не мог вызывать у Леклера какие-то подозрения!

Джек ухмыльнулся:

— Ну, как я уже сказал, она была красива, а вознаграждение оказалось слишком большим, чтобы отказываться.

Уорлок задумчиво побарабанил пальцами по столу:

— Держись от неё подальше. Сейчас ты не должен быть замечен в связях с французскими эмигрантами.

— Думаю, я уже усвоил этот урок, — с показным легкомыслием бросил Джек. Но на самом деле он думал об Эвелин, и сердце ныло слишком сильно, чтобы с легкостью скрываться под самодовольной маской.

Лукас так уставился на него, словно чувствовал, что рассказ получился очень сжатым и неполным. Впрочем, старший брат знал Джека лучше, чем кто бы то ни было.

— Мне никогда не нравилась эта твоя двойная игра. А теперь она не нравится мне ещё больше, — заметил Лукас и обернулся к Уорлоку: — Джек под подозрением, и худшего времени не найти. Нам стоит поменяться местами.

Я могу принять у Джека все дела, заняться всеми его интригами, и никто ничего не заподозрит, ведь я — его брат. А Джек может вернуться к своей жизни контрабандиста, водящего за нос таможенников.

Уорлок вскинул темные брови:

— Я не могу вот так запросто поменять вас с Джеком местами, и ты прекрасно это знаешь, даже если бы я хотел это сделать, а я не хочу. Джек блестяще пробирался во Францию и ускользал обратно, его судно ни разу не терпело поражений в битве и всегда умудрялось уходить от преследователей.

Джек во все глаза смотрел на них двоих. Он помогал Кадудалю вот уже почти целый год. Его отношения с вождем шуанов успели перерасти в крепкую дружбу. Никто лучше Джека не знал, как отчаянно требовались мятежникам оружие и продовольствие, как они жили, вечно скрываясь, без постоянного пристанища, ввязываясь в дерзкие схватки с французскими войсками. Никто лучше него не знал, как глубоко ненавидели они республиканцев и как решительно были настроены освободить долину Луары, даже если это означало верную смерть.

— Не знаю, смогу ли сейчас отвернуться от мятежников, даже если Уорлок прикажет мне сделать это, — сказал Джек Лукасу. И снова подумал об Эвелин, оставшейся вдовой, без средств к существованию и вынужденной до недавних пор одиноко жить в Розелинде. Она нуждалась в покровителе и защитнике, но Джек не мог им быть.

Уорлок выглядел довольным.

— Не позволяй больше никому слышать, что ты говоришь как истинный патриот.

Лукас покачал головой и обратился к Уорлоку.

— Как же Джек выживет, когда вскроется его обман, если всё пойдет хорошо? — И он перевел твердый взгляд на Джека. — Дата нападения определена.

Удивленный, Джек напряженно застыл на месте. Дата вторжения в бухту Киберон, возглавляемого графом д’Эрвийи, была выбрана. Теперь эта игра должна была развиваться стремительно, и вскоре в ней появились бы победители и проигравшие.

До сих пор Джек никогда не сомневался в своей способности выживать в любых военных играх. Но ведь раньше он рассматривал себя исключительно как одного из тех, кто одержит победу — и выживет. А теперь Джек понимал, почему брат так волновался за него. Один неверный шаг — и его раскроют…

Уорлок проигнорировал вопрос Лукаса, вместо этого оповестив:

— Кадудаль должен встретить наши войска со всей своей армией двадцать пятого июня.

Значит, они должны были высадиться на полуострове двадцать пятого июня.

— Мне нужны подробности — Кадудаль захочет их знать, — поспешил сказать Джек. И несмотря на все сомнения, с недавних пор начавшие терзать его душу, оживился. Это вторжение готовилось целый год! И, наконец, должно было вот-вот состояться!

— Д’Эрвийи будет командовать тремя с половиной тысячами солдат, причем две трети его войска — французские военнопленные. Военная эскадра прибудет из Плимута и высадится на берег двадцать третьего июня. Это будут три боевых корабля и шесть судов, обеспечивающих снабжение, с достаточным для четырехтысячного отряда количеством припасов, — наклонившись вперед, еле слышно прошептал Уорлок и откинулся на спинку стула, всем своим видом выражая зловещее удовлетворение.

Пульс Джека участился. Кадудаль будет в восторге, услышав эти новости! Наконец-то они смогут изгнать генерала Гоша и остальную французскую армию из долины Луары!

Но в подобных операциях решающую роль частенько играла удача. Другие французские шпионы могли узнать сведения, только что озвученные Уорлоком; приближающийся к берегам Франции эскадрон могли выследить, заметив заранее и предупредив врага о предстоящем вторжении; кто-то мог помешать усилиям Кадудаля по объединению войск вторжения…

Сердце Джека отчаянно колотилось. Целый год тайных встреч, горячих споров и подготовки вылился в операцию по вторжению в бухту Киберон. Джек собирался стать частью освобождения Луары. Эвелин нуждалась в герое, но он не мог быть этим героем — не сейчас и, вероятно, вообще никогда.

Он не должен был ощущать уныние — ему стоило радоваться. Его жизнью было море, его жизнью была опасность. Теперь его жизнью была и война. Он никогда не хотел чего-то иного или чего-то большего.

— Когда ты сможешь встретиться с Кадудалем? — спросил Уорлок.

— Я думаю, на следующей неделе, — ответил Джек.

Мысли заметались у него в голове. Обычно, устраивая подобные встречи, он пользовался сетью тайных агентов. Теперь же он понимал, что это слишком опасно. Значит, ему придется отправиться во Францию лично и использовать свои собственные источники, чтобы связаться с Кадудалем, даже если это означало дрейфовать вдоль побережья Бретани на протяжении нескольких дней, скрываясь от британских и французских военно-морских сил до тех пор, пока контакт не будет установлен. Чем меньше людей будет знать об этой встрече, тем лучше.

— Нам нужно снабдить Леклера дезинформацией, — сказал Уорлок, прерывая ход мыслей Джека. — Сообщи ему какую-нибудь дату в июле, якобы выбранную для вторжения, а заодно скажи, что мы высадимся в Сен-Мало.

— И к началу июля ты уже будешь мертв, — резко подхватил Лукас.

Джек взглянул на него.

— Я совершенно не собираюсь умирать в июле или в какое-либо другое время, — заметил он, но душу кольнула тревога.

Джек отлично понимал, чем грозит подобный обман. Если он предаст Леклера, как ему только что приказали, французы отомстят Эвелин и её дочери.

— Ведь он подтвердит все подозрения на свой счет! — воскликнул Лукас, и его серые глаза вспыхнули. Он повернулся к Уорлоку: — Ты не можешь жертвовать моим братом ради своих дел, только не после всего, что я для тебя сделал!

— А с чего бы мне жертвовать одним из лучших моих агентов? — изумился Уорлок. — Джек искусно умеет заговаривать зубы. Никто не сравнится с ним в умении нагнать страху или в храбрости. Я нисколько в нем не сомневаюсь. Он блестяще сумеет избежать виселицы, если такая угроза возникнет. Впрочем, после вторжения Джек может остаться в Великобритании на несколько месяцев, даже на год, если потребуется, пока опасность окончательно не минует.

Джек не слышал Уорлока. Леклер поймет, что его использовали и предали, и никакие разговоры и отсиживания в тайных укрытиях не убедят его в обратном. А Леклер угрожал Эвелин…

Но на карту было поставлено освобождение долины Луары, точно так же как жизни тысяч британских солдат и воевавших французских эмигрантов.

Джек осознал, что брат и Уорлок разом смолкли и во все глаза смотрят на него. Неужели его лицо приобрело столь устрашающее выражение?

— Вы можете не сомневаться в моей силе убеждения, но я оказываюсь перед необходимостью убить Леклера, — очень тихо произнес Джек. Он не мог придумать никакого другого решения, никакого другого способа защитить Эвелин и Эме. Если сейчас он снабдит Леклера подобной дезинформацией, потом виконту придется умереть.

Лукас вздрогнул от неожиданности, его глаза расширились. И тут же прищурились — теперь Джек знал, что брат полон подозрений на его счет.

— Леклер вряд ли действует в одиночку, — заметил Лукас.

— Он отличный посредник, прекрасный канал связи с французскими республиканцами, — с нажимом произнес Уорлок. — Его убийство — крайнее средство, Джек, и ты не можешь прибегнуть к нему до того, как мы одержим победу в Бретани.

Джек улыбнулся, но думал лишь о полуночи двадцать пятого июня, когда его самого раскроют, а Эвелин окажется под ударом.

— Прекрасно. Это — крайнее средство, — повторил он, осознав, что весь покрылся испариной. — Я скажу ему, что вторжение начнется в Сен-Мало пятнадцатого июля.

— И ещё до полуночи двадцать пятого Леклер узнает, что его предали, — возразил Лукас.

Улыбка по-прежнему играла на губах Джека.

— Возможно… если только мне не удастся сыграть в действительно хорошую игру.

Взгляд Лукаса оставался таким же подозрительно прищуренным и резким.

— В ближайшее время я найду какую-нибудь интересную новость — лакомый кусочек, который ты сможешь бросить Леклеру, чтобы убедить его в своей лояльности. — Уорлок поднялся, явно собираясь уходить. — Да, кстати, почему капитану Барроу вздумалось искать тебя в Розелинде — в доме покойного графа д’Орсе?

Внутри у Джека всё оборвалось, хотя внешне он ничем не выдал смятения, невозмутимо потянувшись к бокалу вина.

— Не знаю. Но, как вам известно, я хороший друг Роберта Фарадея. Вдова графа д’Орсе — племянница Роберта.

Уорлок приторно улыбнулся.

— Я слышал, она невероятная красотка, — заметил он и, кивнув на прощание, удалился.

Джек со спокойным видом стал потягивать вино, но Лукас схватил его за запястье. Бокал наклонился, и вино разлилось по всему столу.

— Мне хотелось бы услышать хотя бы часть правды, — отрывисто бросил Лукас.

Стряхнув капли вина с руки, Джек мрачно взглянул на брата.

— Эвелин — в опасности.

Глаза Лукаса изумленно распахнулись.

— Эвелин? Ты имеешь в виду вдову д’Орсе?

Джек полностью доверял своему брату — доверял ему свою жизнь, а теперь её жизнь.

— Я отправил её к Джулианне. И я хотел бы передать письмо Доминику, если ты не против, — Джек достал из внутреннего кармана сложенный лист пергаментной бумаги и протянул его Лукасу. Письмо было скреплено сургучной печатью.

Лукас придвинул стул ближе:

— Что, черт возьми, происходит?

Джек не колеблясь рассказал, в чём дело.

— Я не переправлял во Францию француженку. Я брал туда Эвелин. К сожалению, я оказался достаточно глуп — и достаточно эгоистичен, — чтобы привезти её на Лоо-Айленд. Она случайно наткнулась на нас с Леклером, и выяснилось, что он прекрасно знает Эвелин ещё по тем временам, когда она жила в Париже. Именно из-за неё Леклер и подозревает меня теперь, он угрожал ей и её дочери. Если Леклера предадут, он жестоко отомстит им, и он выразился предельно ясно. — Джек в ярости сжал кулаки. — Вот почему я собираюсь убить его, причем как можно раньше.

Лукас выругался:

— Последнее, что нужно тебе сейчас, — это личная заинтересованность! Используя графиню, Леклер будет манипулировать тобой, Джек. Проклятье!

— Я положил конец нашим отношениям.

Лукас отрывисто рассмеялся:

— В самом деле? Поэтому-то ты и отправил её к Джулианне и Педжету? Чтобы закончить отношения? Нисколько не сомневаюсь, что не пройдет и недели, как ты постучишься в дверь её спальни!

Джек вспыхнул, потому что великое множество раз испытывал это предательское желание.

— Я — та причина, по которой она оказалась в опасности, и я не могу допустить — и не допущу, — чтобы с ней произошло что-то плохое.

Лукас остолбенел, пристально глядя на него.

— Ты влюблен?

Джек почувствовал, как жарко зарделись щеки. Неужели он действительно влюбился в Эвелин д’Орсе?

— Её некому больше защитить.

Лукас был вне себя от изумления.

— Ты и правда влюблен!

Джек поднялся:

— Я убью Леклера до или сразу после полуночи двадцать пятого июня.

Лукас вскочил с места:

— Даже притом, что ты достаточно безрассуден, чтобы разыскивать Леклера в самом сердце Франции, ты — не убийца!

— А что мне ещё остается? — с сарказмом спросил Джек. — Бог даст, мы освободим Луару, но мне придется предать Леклера. И тогда он захочет отомстить Эвелин и её дочери! Сейчас я слишком глубоко увяз в этой игре, чтобы просто выйти из неё. А даже если бы и мог это сделать, я никогда не отвернулся бы от шуанов! Но я не могу отвернуться и от Эвелин!

Джек взглянул в глаза брату, который всё так же пристально смотрел на него. На их лицах застыло одинаковое выражение смятения и страха. И Джек знал, что на то есть все основания.

— Да, — вдруг тихо произнес он. — Отвечаю на твой вопрос: я влюблен.

Глава 16

Все действительно было кончено.

Эвелин остановилась перед открытой дверью кабинета. Она находилась в Лондоне всего три дня, но время тянулось бесконечно долго. Граф сказал ей, что Джек благополучно ступил на борт своего корабля через день после её приезда в столицу, но Эвелин не знала никаких подробностей — ни малейшей детали.

Ей не было известно, как чувствует себя Джек, где он сейчас находится, чем занимается. И возможно, это было даже к лучшему. И всё-таки Эвелин ждала весточки от него. Она не могла поверить, что Джек не захочет связаться с ней, пусть даже их отношения и были закончены.

Но Джек не дал ей о себе знать, он явно собирается держаться от неё на почтительном расстоянии. Эвелин понимала, что это — к лучшему. В сложившейся ситуации она не могла оставаться его любовницей. Но одно дело — понимать, и совсем другое — принять это сердцем.

Как она могла перестать любить его?…

Как трудно быть сильной! Как бы убедительно ни пыталась уговаривать себя Эвелин, что нужно двигаться вперед, продолжать жить своей жизнью — без него, — это казалось невозможным. Как бы рьяно ни втолковывала она себе, что должна перестать любить его, это тоже представлялось безнадежной задачей.

И всё же именно это Эвелин и следовало теперь делать — она должна была сосредоточиться на своей жизни в городе, на воспитании Эме, на будущем своей дочери.

Эме между тем была в восторге от их новой жизни. В городе ей нравилось. Она занималась учебой с тремя пасынками Амелии в Ламберт-Холл, а после уроков начинались поездки верхом на пони, которых Гренвилл держал для своих детей, и пикники в саду за домом. Старший сын Гренвилла был ровесником Эме, и они быстро подружились. Да и все дети превосходно ладили друг с другом. Амелия встретила Эме в своем доме с распростертыми объятиями, словно та была её близкой родственницей. Впрочем, больше всего на свете Амелия обожала быть этакой наседкой с внушительным выводком цыплят.

И всё же Эвелин не могла спать спокойно с тех пор, как покинула Розелинд, — с тех пор, как они с Джеком решили положить конец своим отношениям. Её изводили глубокая печаль, любовь и беспокойство за него. Разумеется, окончание их романа не исключало минимального общения.

Ведь, несмотря на всё, что произошло, они стали друзьями. Они могли не быть любовниками, но беспокоились друг о друге и уважали друг друга. Джек просто обязан был связаться с ней, дать ей знать, что с ним всё в порядке! Конечно же он понимал, как она сейчас волнуется.

Эвелин не могла не терзать себя мыслями о том, оправился ли Джек от ран. Мог ли он защититься в случае нового нападения врагов?

Где же он сейчас был — во Франции? Плавал во французских водах? Выполнил ли он приказы Леклера? Неужели действительно раскрыл дату вторжения в бухту Киберон, передал эту информацию врагам? А в результате британские и эмигрантские войска оказались в опасности? И теперь их операция по вторжению натолкнется на засаду и закончится кровавой резней?

Эвелин становилось дурно всякий раз, когда она думала о том, что Джек предал её и её страну. Но в то же самое время её сердце протестующе кричало — душа просто отказывалась верить в то, что Джек способен пойти на государственную измену. И всё-таки подобная мысль постепенно начинала утверждаться в её сознании. Все-таки ей были известны сведения, которые могли повлиять на ход войны…

Доминик Педжет сидел за своим огромным письменным столом в дальнем углу кабинета. Как всегда, его крупная, внушительная фигура внушала Эвелин что-то вроде благоговейного страха. Заметив её, он отложил бумаги, с которыми работал.

— Леди д’Орсе? — улыбнулся Педжет.

Никогда прежде Эвелин не искала возможности переговорить с ним с глазу на глаз. И как же ей не хотелось делать это теперь… Но она не могла держать в тайне такую информацию. Власти должны были знать, что собирался совершить Джек, чем он занимался. Эвелин не могла допустить, чтобы тысячи жизней оказались под угрозой.

— Милорд, надеюсь, я не помешала, — нервно произнесла Эвелин, чувствуя себя как никогда удрученной.

Педжет поднялся из-за стола, улыбаясь:

— Входите, графиня. По всей видимости, вы хотите поговорить.

Эвелин закрыла за собой дверь и повернулась, осознавая всю чудовищность того, что собирается сделать. И всё же иного выбора у неё не было.

— Не слышно ли чего-нибудь о Джеке? — осторожно спросила она, отчаянно желая узнать хоть что-то.

— Боюсь, не слышно, но в этом нет ничего необычного. Он редко задерживается где-то надолго.

Эвелин стиснула руки:

— Я не нахожу себе места от беспокойства за него, но меня тревожит и разговор, который я подслушала, когда была на его острове.

Педжет молча показал ей на стул перед письменным столом. Эвелин села, поблагодарив графа. Её сердце оглушительно колотилось. Она решила рассказать Доминику всё, что знает, потому что он был не только истинным патриотом, но и зятем Джека. Эвелин не сомневалась, что граф обязательно защитит Джека, но в то же время она была уверена в том, что Педжет ни за что не допустит любой угрозы вторжению во Францию.

— Джек пребывает в состоянии опасности большую часть своей жизни. Я понимаю, почему вы полюбили его: он — брат моей жены, и я тоже искренне к нему привязан. Но ещё я абсолютно уверен в том, что если кто-то и сможет пережить все злоключения нынешней войны, так это Джек.

Хотелось бы ей ощущать хоть каплю уверенности графа!

— Его разыскивают по обвинению в государственной измене! - воскликнула Эвелин. — Как же он сможет уцелеть — в свете таких обвинений? Даже если война закончится, он останется преступником.

— Обвинения могут быть сняты, — сдержанно заметил Доминик.

Эвелин застыла на месте, гадая, что же он на самом деле имеет в виду.

— Я знаю, что не могу убедить вас не волноваться за Джека, но мне хотелось бы, чтобы вы попробовали успокоиться. Вы явно изматываете себя, а ведь вам нужно думать о дочери.

— Она всегда была для меня на первом месте, именно поэтому я здесь, — ответила Эвелин.

Неужели однажды Джек может стать свободным человеком? Нет, ей стоило оставить эту надежду. Он был шпионом, да ещё и в военное время. Столько всего страшного могло произойти с ним…

Эвелин подумала о нападении и жестоких побоях, которые он вынес, вспомнила о Леклере и его угрозах, безумных обвинениях и казнях во Франции во время революционной резни.

— Как я понимаю, вы хотите обсудить со мной что-то ещё? — прорвался спокойный тон Педжета сквозь пелену её беспокойных мыслей.

— Сэр, никто, похоже, не встревожился, когда я раскрыла характер беседы, которую подслушала на Лоо-Айленде.

Он скривил рот.

— Как вы знаете — как весь мир уже знает, — когда-то я был одним из агентов Питта. Мы с женой оказались втянуты во множество интриг, леди д’Орсе, так что, возможно, сейчас мы стали чуть менее восприимчивы к подобным вещам.

— Планируется вторжение в бухту Киберон, милорд, в операции участвуют войска британцев и эмигрантов. Именно это Джек сказал Леклеру, не раскрыв при этом дату вторжения. Леклер приказал ему узнать эту дату.

Педжет пристально взглянул на неё:

— И к чему же вы клоните?

Собравшись с духом, Эвелин выпалила:

— Если Джек откроет врагам дату этого вторжения, операция может провалиться. Или, ещё хуже, тысячи прекрасных британских солдат и эмигрантов могут погибнуть!

— Да, если Джек предаст нас, вторжение наверняка провалится, и множество англичан и эмигрантов погибнут. Я так понимаю, вы считаете, что он нас предаст?

Ее удивляло, что Доминик остается таким спокойным. Естественно, он прекрасно понял смысл всего, что она сказала!

— Я знаю то, что видела своими глазами и слышала своими ушами. Джек — французский шпион. Я не могла хранить такую тайну. Кто-то, облеченный властью, должен был это знать. И я решила обратиться к вам.

Педжет изучал её с мгновение, показавшееся бесконечным, причем выражение его лица нисколько не изменилось.

— Вы очень храбрая. Леди д’Орсе, вам стоит забыть всё, что вы слышали. Вспоминая об этом, вы только подвергаете себя опасности. Я позабочусь об этой проблеме.

Его ответ поразил Эвелин.

— Как вы поступите с информацией, которую я вам передала?

— Чем меньше вы знаете, тем лучше, — отрезал он, явно ставя точку в обсуждении.

И Эвелин поняла: Педжет не верил в то, что Джек был шпионом, работавшим на врагов страны. Как и Джулианна, он нисколько не сомневался в Джеке. Никакого другого объяснения его спокойной реакции на то, что она ему рассказала, не было. Но существовала ли хоть малейшая вероятность того, что Педжеты правы?

— Хотелось бы мне ничего не знать! — вскричала Эвелин, резко вскочив с места. — Я люблю Джека, даже притом, что мне следует забыть его. Я чувствую себя настоящей предательницей, рассказав вам всё это.

Доминик поднялся и, обойдя стол, подошел к Эвелин, ободрительно её приобняв.

— Дорогая моя, вы поступили правильно, придя ко мне. Видите ли, Джек во многом напоминает мою жену — они оба импульсивные и страстные, привыкли действовать порывисто и решительно. Меня не удивляет, что вы полюбили его. Вы просто не могли иначе, леди д’Орсе.

Она больше не сомневалась: Доминик Педжет не поверил, что Джек — предатель, ни на одно мгновение!

— Но теперь вы должны забыть всё, что знаете, всё, что слышали, — добавил Педжет.

Никогда ещё она не была настолько сбита с толку! Эвелин встретилась с взглядом его зеленых глаз — прямым и властным.

— Вероятно, это просто невозможно, — призналась она и, поколебавшись, спросила: — Вы защитите его?

— он — член моей семьи. Разумеется, я сделаю всё, чтобы защитить его.

Эвелин кивнула, с трудом сдерживая слезы. На душе сразу стало легче.

— Но я должен дать вам ещё один совет. Слушайте внимательно. — Он опустил руку, которой приобнимал её за плечи. — Если вас когда-либо будут расспрашивать о Джеке и вы не сможете отговориться тем, что ничего о нем не знаете, вам стоит поведать то, что вы рассказали мне сегодня: что вы считаете Джека предателем и французским шпионом.

Его слова ошеломили Эвелин.

— Зачем?

— Потому что от этого будет зависеть его жизнь, — ответил Доминик Педжет. — Вам не стоило впутываться в эти игры, но, к сожалению, уже слишком поздно.

— Я слышал, вы жили в Корнуолле, леди д’Орсе. Как вам в Лондоне?

Эвелин улыбнулась графу д’Аршану. Джулианна устроила званый ужин, на котором Эвелин и познакомилась с этим эмигрантом и его старшей дочерью, Надин. По всей видимости, они только что вернулись в столицу.

Эвелин сидела между двумя джентльменами, от души радуясь этому славному торжественному приему с разговорами на самые разные темы: о событиях светской жизни, недавних романах, объявлениях о помолвках и о войне.

Эвелин почти забыла о своих тревогах, наслаждаясь этим веселым вечером, но, впрочем, ненадолго, очень скоро она снова забеспокоилась. Она понимала: пока не получит весточки от Джека или не услышит новости о нем, будет жить в состоянии постоянного беспокойства. Дня не проходило без того, чтобы Эвелин не вспоминала Пеклера и его угрозы или предстоящее вторжение в бухту Киберон и опасность, угрожавшую Джеку.

Ужин только что закончился, и Джулианна проводила всех из столовой: джентльменов — к их сигарам и бренди, леди — к их шерри и портвейну. Эвелин основательно утомилась — она по-прежнему спала урывками — и теперь плелась в хвосте группы женщин, раздумывая, не удалиться ли на остаток вечера к себе и не будет ли с её стороны невежливо так поступить. Граф настиг её в коридоре, у гостиной, где собрались леди.

Перед ужином их кратко представили друг другу. Эвелин поняла, что графу было немного за сорок, но при этом он оставался высоким, широкоплечим, темноволосым и очень красивым. Эвелин уже успела понять, что д’Аршан счел её привлекательной — на протяжении всего ужина она ловила на себе его заинтересованные взгляды. Но это и неудивительно: она взбила и завила волосы, а её головной убор с перьями идеально сочетался с золотисто-бордовым вечерним платьем. Эвелин не была похожа на вдову в трауре, скорее, на модную, элегантную аристократку.

— Сэр, — вежливо улыбнулась Эвелин. — В Лондоне мне живется просто замечательно. Полагаю, Джулианна и Амелия считают делом жизни развлекать и удивлять меня, хотя Амелии и вовсе не стоит так долго находиться на ногах.

Амелия должна была родить на следующей неделе, но никто не мог убедить её сидеть дома, даже её муж.

Граф засмеялся, сверкая белоснежными ровными зубами.

— Ей не занимать смелости, чтобы появляться в обществе в таком положении. Гренвилл, похоже, вне себя от беспокойства. Так… леди преуспели в своих усилиях?

Эвелин не могла не улыбнуться в ответ.

— Мы уже несколько раз ездили на чай и ланчи, прогуливались в карете. Вся прошлая неделя пролетела будто в водовороте событий. — Эвелин говорила чистую правду. За это время её представили дюжине пэров. Все они были любезны, внимательны и дружелюбны. Амелия казалась особенно целеустремленной и энергичной — Эвелин быстро поняла, что именно она была зачинщиком в этих усилиях по покорению светского общества. Создавалось ощущение, будто Амелия до рождения своего первого ребенка вознамерилась во что бы то ни стало выполнить эту задачу: представить Эвелин свету. — Они стали для меня такими хорошими подругами: мне уже начинает казаться, что они — мои сестры!

— Надин чувствует то же самое — во всём свете не сыщешь более великодушных женщин! — восхитился д’Аршан. — И вы предпочитаете город деревне?

— Временами да. Но иногда я скучаю по Корнуоллу, с его пустынными торфяниками и скалистыми берегами, с его ненастной погодой! — улыбнулась Эвелин. — Я слышала, у вас тоже есть дом в Корнуолле?

— Да, есть, но намного южнее, в округе Сент-Джаст. Фактически, мы живем недалеко от Сент-Джаст-Холл и имения Грейстоун.

При упоминании об имении Грейстоун Эвелин на мгновение замерла на месте, ведь это было родовое гнездо Джека.

— Леди д’Орсе, — продолжил граф, — не переступлю ли я границы приличий — ведь нас только что представили друг другу, — если спрошу, не согласитесь ли вы на прогулку со мной? Я могу показать вам кое-какие интересные достопримечательности Лондона.

Она вдруг остолбенела. В холл вошел высокий мужчина с золотистыми волосами в коричневом атласном сюртуке, светлых бриджах и чулках. «Джек!» — тут же мелькнуло в голове Эвелин.

Сердце оборвалось у неё в груди. Прошло почти три недели с момента их расставания в Розелинде.

Мужчина обернулся, и их взгляды встретились.

Ее охватила тревога. Эвелин осознала, что смотрит не на Джека, а на его брата Лукаса. Они были так похожи: высокие, широкоплечие, крепко сложенные, с одинаковыми золотистыми, выгоревшими на солнце волосами.

Глядя на Эвелин с другой стороны огромного холла, Лукас улыбнулся ей.

— Вы знакомы с Лукасом Грейстоуном? — спросил д’Аршан.

Эвелин глубоко вздохнула, поворачиваясь к графу, и заставила себя улыбнуться:

— Да, знакома. Он был настолько любезен, что согласился разобраться в работе рудника в моем поместье.

Д’Аршан пробуравил её подозрительным взглядом.

— Грейстоун — истинный патриот и мой хороший друг. Точно так же как и его брат. Должен признаться, вы выглядите так, будто увидели призрака.

Эвелин вспыхнула. Ну что она могла ответить на подробное замечание, когда граф смотрел на неё так пристально? А теперь ещё и выяснилось, что она беседует с близким другом Джека. Как же тесен мир…

— Думаю, мы с вами прекрасно знаем, какие трудные нынче времена.

— Да? - мрачно кивнул д’Аршан. — Простите, графиня, мне известно, что вы бежали из Франции со своей семьей несколько лет назад, точно так же как и я. Могу ли я выразить соболезнования по поводу кончины вашего супруга?

— Благодарю вас, — ответила Эвелин и замялась. — Я не ответила на ваш вопрос.

Краешком глаза она наблюдала за вошедшим в гостиную Лукасом. Амелия тут же сжала его в объятиях. Учитывая предстоящие со дня на день роды, она казалась просто огромной для такой крошечной женщины. Несколько дам тут же бросились к Лукасу, причем молодые леди явно сгорали от желания пофлиртовать с ним.

— Нет, не ответили.

Эвелин сосредоточила внимание на стоявшем перед ней джентльмене. Ну как она могла обманывать его, внушая ложные надежды?

— Как видите, я не в трауре, хотя Анри умер два месяца назад. Я любила его, месье, но он так долго болел!

Его глаза замерцали.

— Я слышал эту историю. И нисколько вас не осуждаю.

— Мне нужно растить дочь. Эвелин гордо вскинула голову. — Для нас настали очень трудные времена. Анри оставил нас в стесненном материальном положении. У меня просто нет сейчас желания и времени, чтобы оплакивать его. Вместо этого мне нужно искать средства, чтобы вырастить свою дочь и успешно подготовить её к выходу в свет.

Эвелин повела плечами. Теперь она видела, что Лукас выходит из гостиной. Явно направляясь в кабинет, он смотрел прямо на неё.

Неужели он знает, где находится Джек?

Эвелин улыбнулась д’Аршану:

— А ещё у меня нет времени и желания на романы. Его глаза округлились.

— А вы безжалостны, мадам, — заметил он, но мягко, без порицания.

— Мне не хотелось бы показаться такой. Но Джулианна и Амелия так восхищенно отзываются о вас — у меня нет ни малейшего желания вводить вас в заблуждение. Впрочем, — поспешила улыбнуться она, — у меня найдется время и желание приобрести новых друзей.

Д’Аршан медленно расплылся в улыбке.

— Они тоже отзывались о вас с явным восхищением, мадам. Что ж, полагаю, я вас понял. И всё-таки мне по-прежнему хотелось бы показать вам Лондон — в качестве друга, разумеется.

Эвелин снова улыбнулась, на сей раз с облегчением:

— Надеюсь, я вас не обидела.

Он снова просиял в ответ:

— Скорее я заинтригован вашей прямотой. Это такая редкость здесь, в столице. — И, поклонившись, граф удалился.

Эвелин глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. Д’Аршан согласился на дружбу с ней, но его типично мужское восхищение было очевидным. Эвелин почувствовала, как яростно пульсируют виски, но, подняв руки, чтобы потереть их, она вдруг осознала: Лукас по-прежнему стоит в коридоре, многозначительно глядя на неё.

Затаив дыхание, Эвелин обернулась к нему.

Лукас тут же стремительно прошагал к ней, поклонившись.

— Леди д’Орсе, рад снова вас видеть, хотя мне хотелось бы, чтобы мы встретились при иных обстоятельствах.

Ее сердце кольнула острая боль. «Боже, я буквально уничтожена горем!» — подумала Эвелин. Лукас как две капли воды походил на Джека, и это причиняло ей нестерпимые страдания.

— Добрый вечер, мистер Грейстоун. — Она протянула Лукасу руку.

Он мгновение подержал её ладонь, пронзая Эвелин испытующим взглядом.

— Мои сестры надлежащим образом заботятся о вас и вашей дочери?

— У Амелии вот-вот появится ребенок, и всё же она носится по городу, и всё ради меня! И на свете нет никого добрее Джулианны… — Эвелин прервалась, почувствовав, как на глаза навернулись слезы.

— Да, Амелия просто неудержима, и нет никого добрее Джулианны. — Вытащив из внутреннего нагрудного кармана носовой платок из кремового льна, Лукас протянул его Эвелин.

Она не взяла платок и тихо спросила:

— Где Джек? С ним всё в порядке?

— Он выздоровел, графиня, окончательно оправился после недавнего сурового испытания.

Она прикусила губу, силясь сдержать поток слез.

— Значит, вы виделись с ним на днях?

— Он мой брат, — ответил Лукас. — Конечно, я с ним виделся.

Эвелин провела последние две недели в Лондоне — ей было хорошо здесь в статусе гостьи Джулианны — и пыталась прийти в себе после расставания с Джеком. Но как она ни старалась, её жизнь в Лондоне не стала безмятежной.

— Вы не сказали мне, где он.

— Я могу лишь сказать вам, что он в безопасности, не волнуйтесь.

Эвелин знала, что не стоит больше ничего говорить, но у неё невольно вырвалось:

— Я хочу его видеть! Вы поможете мне? Пожалуйста…

— Пока вам лучше держаться друг от друга подальше.

Слезы вновь подступили к глазам молодой женщины, и на сей раз она уже не смогла с ними справиться. Эвелин промокнула глаза платком. Почему Лукас так говорит? Ему, так же как остальной части семьи, известно о её чувствах к Джеку?

— Что сказал Джек?

— Какая разница? Я хорошо знаю своего брата. Из его слов о вас я понял больше, чем он произнес. Ваши отношения вполне очевидны, по крайней мере мне. — Лукас пристально взглянул на Эвелин. — Вы любите его?

— Я пытаюсь его забыть.

Он расплылся в улыбке:

— Встреча с ним вряд ли этому поспособствует.

Эвелин обхватила себя руками.

— Я это понимаю. Это так трудно, мистер Грейстоун! Я должна поговорить с Джеком — ещё один, последний раз.

Недоверчиво вскинув брови, он помедлил и произнес:

— Зовите меня Лукасом, леди д’Орсе. Увы, сейчас я должен упорно стоять на своем. Джек беспокоится о вас и вашей дочери, и его враги знают это. Вы — его ахиллесова пята.

— Поверьте мне, сэр, — воскликнула, чуть не сорвавшись на крик, Эвелин, — я прекрасно понимаю, что мы не должны быть вместе!

— Так найдите в себе решимость и держитесь от него подальше, — сверкнул серыми глазами Лукас. — Потому что сейчас у него и так достаточно неприятностей, а если вас используют в игре против него, это будет означать его смерть.

У Эвелин перехватило дыхание.

— Поверьте, я не хочу пугать вас больше, чем вы уже испуганы, я знаю, что вам довелось пережить. — Лукас наклонился ниже. Его взгляд был твердым, но не враждебным. — Собственно, я приехал сюда сегодня вечером, чтобы встретиться с вами. Возможно, в один прекрасный день я смогу отвезти вас к Джеку, но этот день ещё не настал.

Эвелин чуть не спросила Лукаса о том, когда же придет этот день, — будет ли это до или после вторжения в бухту Киберон. Но вовремя спохватилась, решив, что говорить о таких вещах будет крайне неосторожно.

— Я знаю, в лице Гренвилла и Педжета у вас есть два надежных защитника. Но вы можете обратиться и ко мне, в любое время дня и ночи, — добавил Лукас, кивая на прощание. — Мне очень жаль, что вы так огорчены. А ещё больше мне жаль, что огорчил вас я.

— Это не ваша вина, — прошептала Эвелин.

Лукас поклонился и направился в кабинет. Она без сил прислонилась к стене. Что ж, по крайней мере, с Джеком всё в порядке.

— Эвелин!

Обернувшись на звук оживленного голоса Амелии, Эвелин вымучила из себя улыбку. Графиня Сент-Джастская была миниатюрной женщиной с русыми волосами и классическими чертами лица. Она взяла Эвелин под руку.

— Они похожи, как близнецы, не так ли? — сочувственно произнесла Амелия. — Но, стоит узнать их получше, как понимаешь, что во всём свете не сыщешь двух столь разных людей.

— Сначала я приняла его за Джека… И была просто потрясена, — тихо произнесла Эвелин.

Амелия погладила её по руке.

— Хотелось бы мне помочь тебе пережить это ужасное время, но в любом случае я знаю, что оно обязательно пройдет!

— Амелия покачала головой и с легким пренебрежением добавила: — Я, должно быть, говорю как Джулианна, наш вечный романтик. Эвелин, ты выглядишь уставшей. Я попрощаюсь за тебя со всеми, если ты пожелаешь удалиться.

У Эвелин камень с души упал.

— Не могла бы ты передать Джулианне, что вечер был просто восхитительным? Увы, после разговора с Лукасом я просто уничтожена. Не думаю, что смогу сейчас связно поддерживать беседу.

— Ну сколько ещё мы должны уверять, что с Джеком всё прекрасно и у тебя совершенно нет поводов для волнений?

Эвелин много слышала об отношениях Амелии с Гренвиллом: он ухаживал за ней, когда ей было шестнадцать, а потом внезапно исчез, не сказав ни слова, и женился на другой. Спустя десять лет он снова появился в Корнуолле, на похоронах своей жены, и Амелия почувствовала, что просто обязана прийти ему на выручку и помочь с детьми. Конечно же в итоге их роман вспыхнул с новой силой.

Но спустя какое-то время Гренвилла стали разыскивать по обвинению в государственной измене, и ему пришлось бежать из страны. Фактически Гренвилл шпионил как для французского, так и для британского правительств.

— А ты могла перестать волноваться за Сент-Джаста, — спросила Эвелин, — когда его объявили вне закона?

— Конечно нет, — пришлось признать Амелии. — Я вела себя точно так же, как ты: находила для себя утешение в своих обязанностях, заботясь о детях и его доме, пока он не вернулся. Эме осваивается, у неё всё замечательно. Тебе стоит сосредоточиться на этом. — И, улыбнувшись, Амелия обняла её. — Запасись терпением, Эвелин. Это лучший совет, который я могу дать, помимо того, что тебе просто нужно верить.

Крепко обняв Амелию в ответ, Эвелин медленно направилась наверх. Ей никак не удавалось оправиться от потрясения.

Встреча с Лукасом разбередила её старые раны — теперь сердце болело так нестерпимо, словно они с Джеком сегодня расстались, а не три недели назад. Скорее для того, чтобы успокоить себя, чем для того, чтобы действительно проведать дочь, Эвелин отправилась к Эме, делившей комнату с Бетт. Обе крепко спали. Жоли уютно расположилась в кровати Эме.

Эвелин поцеловала дочь в щеку, заметив, что Жоли завиляла хвостом.

— Непослушная собака, — тихо сказала Эвелин, но не приказала собаке слезть с кровати. Потом попятилась к выходу, стараясь не шуметь.

В камине гостиной, примыкавшей к спальне Эвелин, горел небольшой огонь. Каждую ночь горничная разжигала камин, и эта ночь не была исключением. Эвелин скользнула в комнату, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней, глядя на танцующие языки пламени. Она думала о Лукасе и, разумеется, о Джеке.

И тут Эвелин вдруг почувствовала на себе чей-то взгляд. Оцепенев, она медленно повернула голову, ища того, кто так пристально следил за ней.

Большая часть гостиной скрывалась в полумраке. В дальнем, темном углу комнаты в кресле сидел какой-то человек.

Он пошевелился и зажег стоявшую на столе тонкую свечу.

Эвелин вскрикнула, её сердце отчаянно заколотилось, когда свеча осветила угол и с кресла поднялся Джек…

Эвелин жадно окинула его взглядом с головы до ног — его горящие глаза, распущенные волосы, темно-синий сюртук, безупречно чистую батистовую рубашку, кинжал и пистолет, замшевые бриджи, ботфорты, начищенные до блеска. Её взор снова взлетел вверх, встретившись с его взглядом.

— Джек!

Он был цел и невредим, он был здесь!

— Здравствуй, Эвелин, — хрипло произнес Джек.

Не помня себя от радости, она помчалась к нему. Джек кинулся к ней, и Эвелин бросилась в его объятия.

Эвелин попала в кольцо сильных рук Джека, и он припал к её губам. Она неистово ответила на поцелуй, запустив пальцы в его волосы. Когда он приподнял её, Эвелин обхватила его ногами за талию, и они слились в новом поцелуе с пугающей, неукротимой жаждой. И Эвелин вдруг поняла, что Джек тосковал по ней так же сильно, как она — по нему. Он пронес её через гостиную, направившись в спальню…

Эвелин лежала в объятиях Джека, учащенно дыша, их тела переплелись. Её щека покоилась на его груди, и Эвелин могла слышать неистовое биение его сердца.

Их любовные игры ошеломляли страстью — безрассудные, яростные, бурные. Но, как только к Эвелин вернулась способность здраво мыслить, ей на глаза навернулись слезы. Они с Джеком только что занимались любовью, но они не могли быть вместе.

Джек ещё крепче сжал её в объятиях.

— Как поживаешь, Эвелин?

Она моргнула, прогоняя слезы, улыбнулась и подняла на него взгляд. Лишь слабый огонек горел в камине спальни, большая её часть утопала во тьме.

— Твои сестры замечательно отнеслись ко мне и Эме. Джек, я так скучала по тебе!

Он быстро, но крепко поцеловал её в висок.

— Я не могу остаться.

Эвелин задрожала. Она мечтала, чтобы Джек объяснился в любви и признался, что тоже скучал по ней, а ещё ей хотелось обсудить ужасное положение, в котором они оказались.

— Ты отправишься на остров?

Его серые глаза скользнули по её лицу.

— Мне очень не хочется тебе лгать, поэтому я не стану отвечать, — после долгой паузы ответил Джек.

Эвелин кивнула, чувствуя, как слезы снова подступили к глазам. Значит, он собирался во Францию. Возможно, он направлялся в бухту Киберон!

— Что же насчёт Леклера?

Джек выпустил её из объятий и уселся на кровати. Потом огляделся — их одежда была разбросана по комнате.

— А что насчёт Леклера?

Джек поднялся, вытянулся вперед всем своим мускулистым телом, поднял панталоны и быстро натянул их.

Эвелин уселась, прижимая одеяло к груди и чувствуя, как её снова мгновенно охватило страстное желание.

— Ты дашь ему ответы, которые он ищет?

Он метнул в неё резкий взгляд.

— Не могу поверить, что ты спрашиваешь меня об этом! Ты действительно хочешь это знать?

— Ни Джулианна, ни Педжет не считают, что ты шпионишь для французов, Джек.

Его лицо будто окаменело.

— Они преданы мне, ведь они — моя семья.

— Я боюсь за тебя.

Джек снова сел на кровать, взял руку Эвелин в свои ладони и коснулся её губами. Одеяло упало к талии Эвелин.

— Я знаю. И на самом деле не хочу, чтобы ты беспокоилась обо мне. Я хочу, чтобы ты наслаждалась пребыванием в городе. — И он снова поцеловал её руку.

Эвелин закрыла глаза, ощущая, как запело сердце, а тело охватила знакомая томительная вибрация. Джек коснулся подбородка Эвелин, и она открыла глаза, встретившись взглядом с желанным мужчиной.

— Я хочу, чтобы ты ездила в гости на чай, танцевала на балах… возможно, с д’Аршаном.

Эвелин недоуменно вскинула бровь.

— Я поставил под удар тебя и Эме. А д’Аршан явно увлечен тобой… Точно так же как и Трев, он — хороший парень, — без улыбки, чрезвычайно серьезно объяснил Джек.

— Ты следил за нами сегодня вечером?

— Ну, я едва ли мог позволить себе появиться на ужине.

Эвелин почувствовала, как слезы вот-вот хлынут из её глаз. Джек должен был сидеть за столом вместе со всеми, он должен был быть рядом с ней. Но вместо этого он прятался преступник, за голову которого назначили награду.

— Меня не интересует д’Аршан.

— А жаль — резко бросил Джек, но тут же схватил Эвелин за плечо, привлекая её ближе и впиваясь губами в её рот.

Эвелин обвила руками шею Джека и поцеловала в ответ, отшвырнув одеяло.

Спустя несколько дней Эвелин сидела на кушетке с вышиванием в руках, аккуратно кладя стежки на лицевую сторону наволочки. Эвелин выводила узор из красных роз, собираясь потом подарить вышивку Джулианне в знак благодарности за всё, что она сделала. Сама Джулианна тем временем свернулась калачиком на софе, погрузившись в политический трактат о правах человека. Амелия дремала, растянувшись на диване. Её крошечные руки лежали на огромном животе, и Амелия улыбалась во сне. Эвелин подумала, что она грезит о своем ещё не родившемся ребенке.

Эти две женщины стали ей как сестры. Если бы Эвелин не скучала так по Джеку, она от души наслаждалась бы временем, проводимым в городе.

Но она отчаянно скучала по нему. Джек даже не остался с ней на ночь. Они ещё раз занялись любовью, а потом Джек ушел, попросив Эвелин сохранить его визит в тайне. Эта новая встреча с ним только разожгла необузданные, пылкие чувства Эвелин, и теперь ей было трудно вести себя так, словно ничего не происходит, а ведь ей так хотелось рассказать сестрам Джека, как безумно она влюблена…

Но они с Джеком не обсудили будущее. И Эвелин боялась спросить, увидятся ли они снова.

Ведь, по сути, ничего не изменилось. Джек оставался источником опасности для неё и её дочери, и, несомненно, сама Эвелин была источником опасности для него.

Казалось, у них нет будущего, и всё же осознание этого совсем не унимало её неистовое, настойчивое в чувствах сердце.

В открытых дверях комнаты вдруг показался Жерар. Поглощенная чтением, Джулианна не обратила на дворецкого внимания, но Амелия проснулась, зевая, когда он нараспев произнес:

— Мадам?

Эвелин заметила странное выражение лица слуги, а потом с недоумением осознала, что он обращается к ней.

— Жерар? — ответила Эвелин.

Простите, что помешал вам, мадам, но в передней — капитан Барроу, он спрашивает вас.

Сердце оборвалось у Эвелин в груди.

— Капитан здесь? Спрашивает меня? — с трудом произнесла, нет, пропищала она.

Джулианна отбросила трактат и резко обернулась к Эвелин:

— Не тот ли это капитан Барроу, который приезжал в Розелинд искать Джека?

Эвелин не могла скрыть тревоги.

— Да.

— Он спрашивает леди д’Орсе, мадам, — сказал Жерар Джулианне. — Мне отослать его?

Амелия с трудом встала, опираясь на подлокотник дивана. Три женщины переглянулись.

— Он сказал, чего хочет? — живо поинтересовалась Амелия.

— Он сказал, что хочет поговорить с графиней д’Орсе.

— Наверное, нам стоит отослать его? — понизив голос, спросила Джулианна.

— Думаю, мы должны выяснить, что ему нужно, — решительно отозвалась Амелия, уже направившись к двери.

Страх охватил Эвелин. Она и представить себе не могла, чего хотел капитан. Возможно, он разыскивал Джека. Вероятно, недавней ночью Джека заметили в Бедфорд-Хаус, кто-то увидел, как он приехал или уехал. Если Барроу оставался в Корнуолле, ему потребовалось бы три дня, чтобы, получив подобные сведения, добраться до столицы.

— Подождите, — остановила Эвелин сестер Джека.

Джулианна обернулась к Жерару:

— Пожалуйста, скажите капитану, что мы сейчас придем.

Слуга удалился, и она поспешила закрыть за ним дверь.

— Джек был здесь три ночи назад, — прошептала Эвелин.

Амелия и Джулианна быстро переглянулись.

— Почему ты ничего нам не сказала? — воскликнула Джулианна, старательно понижая голос.

Эвелин почувствовала, как зарделись щеки.

— Потому что он просил меня не делать этого.

— Ты думаешь, Барроу пришел, чтобы арестовать его? — спросила Амелия.

— А зачем бы ещё он сюда приехал? — Сердце Эвелин екнуло от страха. — О боже праведный! А что, если Джек остался в Лондоне?

— Он никогда не остается в городе. Это слишком опасно, — с уверенностью произнесла Джулианна. — Нам следует поприветствовать капитана.

Она открыла двери и решительно двинулась вперед. Эвелин и Амелия направились следом. Барроу с нетерпеливым видом стоял у входной двери в компании двух своих людей и двух швейцаров в ливреях. В окно за спиной Барроу Эвелин увидела ещё двух солдат верхом на лошадях — гвардейцы держали под уздцы трех коней вошедших в дом гвардейцев. Страх Эвелин усилился, но она выжала из себя улыбку и вскинула голову, расправив плечи.

— Добрый день, капитан. А я и не думала, что сфера ваших полномочий распространяется на столицу.

— Графиня. — Барроу слегка поклонился, потом кивнул Джулианне и Амелии. Капитан энергично выступил вперед и, взглянув на Эвелин, развернул скрученный в трубку лист пергаментной бумаги. — Боюсь, у меня ордер на ваш арест, леди д’Орсе.

Потрясенная, Эвелин покачнулась на ровном месте.

— Что вы сказали?

— Можете, конечно, прочитать документ, но мне даны указания немедленно взять вас под стражу, — заявил Барроу.

Он собирался арестовать её? Что она сделала? Эвелин захлестнула паника.

Амелия бросилась вперед.

— Должно быть, это ошибка, капитан, — произнесла она твердым, властным тоном. Уперев руки в бедра, Амелия решительно встала между Барроу и Эвелин. — Я леди Гренвилл, капитан, графиня Сент-Джастская.

— Здесь нет никакой ошибки, — холодно улыбнулся он.

Мысли лихорадочно заметались в голове Эвелин. Никаких обвинений быть не могло — ну что она такого натворила? Эвелин почувствовала, как за спиной встала Джулианна, будто пытаясь защитить.

— И каковы же обвинения? — требовательно спросила Амелия.

— У меня есть санкция на арест, графиня, и мне не нужно открыто выдвигать какие-либо обвинения, чтобы арестовать леди д’Орсе. Впрочем, я скажу вам: это — преступное деяние, связанное с предоставлением убежища изменнику короны в военное время.

Эвелин знала законы недостаточно хорошо. Но ей было известно, что настали времена, когда кого угодно можно арестовать за что угодно, без предъявления обвинений.

— Вы ведь обыскали дом. И Джека Грейстоуна там не было! — вскричала она.

Барроу выступил из-за спины Амелии, его зеленые глаза сверкнули.

— Но с тех пор появился свидетель, показавший под присягой, что Грейстоун действительно скрывался в вашем доме и что вы действительно оказывали пособничество врагу.

У Эвелин перехватило дыхание. Никто из слуг никогда не предал бы её вот так!

— Это невозможно!

— Ваша служанка подписала показание, подтвержденное присягой, леди д’Орсе, о том, что вы укрывали изменника короны — врага государства, предателя.

Аделаида ни за что не предала бы её. Эвелин почувствовала, как подкашиваются колени. Джулианна схватила её за руку.

— Это сделала Бетт? Но почему?

— Полагаю, она — истинная патриотка. — Смысл его слов был понятен, даже если капитан не стал вдаваться в подробности.

Эвелин совершенно растерялась. Барроу агрессивно двинулся на неё, явно собираясь схватить.

Несмотря на видимую громоздкость и неуклюжесть, Амелия метнулась с проворностью кошки, снова встав перед Эвелин.

— Вы не заберете графиню из этого дома. Это было бы ужасной ошибкой с вашей стороны, капитан. Несомненно, это недоразумение. Или, возможно, Бетт вынудили подписать показания по столь ложному обвинению. В любом случае мой муж, граф Сент-Джастский, уладит этот вопрос.

— Здесь нет никакой ошибки! — резко бросил Барроу.

— Предупреждаю вас, сэр, что в этом доме — две дюжины слуг. Даже не пытайтесь вывести леди д’Орсе отсюда! — Амелию трясло от ярости, её серые глаза сверкали. — Вы ведь не желаете вызвать гнев графа.

— Уж не собираетесь ли вы применить физическую силу, чтобы помешать мне? — не поверил он своим ушам. — Вы что, мне угрожаете?

— Можете не сомневаться, мы обязательно применим физическую силу против вас и ваших людей. Так что предлагаю вам вернуться к старшим по должности и проверить свои факты. И тогда, убеждена, вы обнаружите, что ордер на арест был выдан по ошибке, незаконно. — Амелия холодно улыбнулась. — Всего хорошего, капитан.

Барроу трясло от ярости, но он явно стал колебаться.

— Прекрасно, — отрывисто бросил он, повернувшись к Эвелин: — Оставайтесь в этом доме, графиня, а я вернусь после того, как обговорю этот вопрос со своим начальством.

Барроу махнул своим людям и резко распахнул дверь. Все трое тяжело простучали сапогами вниз по лестнице и направились к ожидавшим с лошадями солдатам.

Джулианна бросилась мимо Амелии и с грохотом захлопнула дверь.

— Заприте на засов! — крикнула Джулианна швейцарам.

Пошатываясь, Эвелин добрела до ближайшего стула и рухнула на него. Удивительно, но Амелия даже не двинулась с места, так и оставшись стоять, уперев руки в бедра.

— С тобой всё в порядке, Эвелин?

После такого потрясения Эвелин никак не могла обрести дар речи. Джулианна обняла её:

— Мы ни за что не позволили бы арестовать тебя.

— Ни за что, — подтвердила Амелия.

Наконец она вздохнула, подошла к соседнему стулу и тоже села.

— Малыш пинается, — нежно погладила Амелия свой живот, но тут же подняла взгляд. — Если Бетт действительно предала тебя, а я полагаю, что это именно так, тебе нельзя здесь оставаться.

Эвелин крепко обхватила себя руками.

— Она никогда не поступила бы так по доброй воле!

Джулианна сжала её плечо:

— Барроу охотился за Джеком весь прошлый год. Он одержим, это очевидно. Готова поспорить на свое любимое колье, что он заставил Бетт сделать это.

— Он собирается вернуться, — вымучила из себя Эвелин, всё ещё ошеломленная тем, что лишь чудом избежала заключения под стражу.

— Да, думаю, он вернется, — вот почему тебе нужно уехать, тотчас, как только стемнеет.

И тут Эвелин в полной мере осознала, что происходит. Её чуть не арестовали — и если она не сбежит, обязательно отправится в тюрьму.

— Эме — в Ламберт-Холле, — сказала она.

Амелия ласково потрепала её по руке.

— Все будет в порядке, Эвелин. Саймон всё уладит, а если он не сможет, это сделает Доминик. Я в этом уверена.

— Но нам придется где-то скрыться, пока всё не уладится! — вскричала Эвелин. — Боже праведный, куда же мы пойдем?

— Я точно знаю, где вы с Эме можете спрятаться, Эвелин, — улыбнулась Джулианна. — На Лоо-Айленде.

Глава 17

Эвелин дрожала, обнимая Эме. Она едва могла дышать. Стояла темная пасмурная ночь, на небе не было ни звезд, ни луны, дул резкий ветер. Эвелин съежилась от холода под своей шерстяной накидкой, точно так же как и её дочь. Маленькая шлюпка, в которой они сидели, неслась к видневшейся неподалеку бухте. Этой облачной ночью Лоо-Айленд зловеще маячил перед ними.

Эвелин чувствовала себя будто во сне. Только сегодня днем капитан Барроу пытался её арестовать. Это по-прежнему ошеломляло, казалось просто невероятным. Пять часов назад, в полночь, ей и Эме помогли улизнуть из Бедфорд-Хаус под руководством Педжета. Нет, в это действительно невозможно было поверить! Граф отвез их в наемном экипаже к докам в Саутуорке. Там Лукас проводил их на маленький куттер, они тут же подняли паруса и отчалили.

Теперь Эме смотрела на неё округлившимися от изумления глазами. Эвелин убедила её, что их ждет увлекательное приключение: они ускользнут из дома среди ночи и отправятся на остров, чтобы сделать сюрприз Джеку. Эвелин сказала дочери, что они побудут в гостях у Джека некоторое время, и расхваливала достоинства его дома на острове до тех пор, пока Эме не начала сгорать от нетерпения, чтобы уехать из города. Лоран, Аделаида и Бетт остались в Бедфорд-Хаус вместе с Жоли.

Лукас и помогавший ему моряк гребли к берегу. Никто не произносил ни слова, что делало темную, ветреную ночь ещё более зловещей. Волны прибоя волновались, и сидевших в шлюпке то и дело орошало брызгами. Эвелин улыбалась Эме, хотя чувствовала себя так, будто сердце застряло в горле.

Сейчас у неё не было иного выбора, кроме как бежать из Лондона — и от властей. Она была беглянкой, на арест которой выдали ордер, а Эме не могла потерять ещё и мать. Эвелин почему-то оказалась вне закона, как и Джек.

Она не хотела для дочери такой судьбы и, казалось, должна была о многом жалеть. И всё же она не жалела ни о чём. Вместо этого она думала лишь о том, что через каких-то несколько минут снова увидит Джека.

У этого сладкого ощущения был привкус горечи.

Лукас выскочил из шлюпки на влажный песок, проворно уклоняясь от мелких волн. Моряк последовал его примеру, и они вместе вытащили шлюпку на берег. Потом Лукас вынул из лодки Эме и помог выбраться на сушу Эвелин.

Он улыбнулся Эме, забирая из шлюпки фонарь и протягивая его моряку.

— Нас ждет небольшая прогулка, Эме, — спокойно предупредил Лукас, взяв девочку за руку. И взглянул на Эвелин.

— Со мной всё в порядке, — заверила она его.

Эвелин не могла даже вообразить, как Джек отреагирует на то, что произошло, кроме того, что он вряд ли будет очень рад. С другой стороны, она без труда представляла, какой страстной будет их встреча, когда Джек придет в себя после её приезда.

С трудом, увязая в глубоком песке, они дошли до скалистой тропинки, ведущей к дому. Не успели они сделать и нескольких шагов, как Лукас резко остановился. Их вдруг окружила группа мужчин, державших ярко горевшие фонари и оружие. На незваных гостей направили полдюжины мушкетов.

Лукас отпустил Эмс, и маленькая девочка бросилась к Эвелин.

— Джек! — позвал он.

Эвелин сжала руку Эме и почувствовала, как екнуло сердце, когда из круга мужчин вдруг выступил Джек с фонарем в руках. По его облику, распущенным волосам и явно наспех накинутым бриджам и батистовой рубашке было понятно: он только что вскочил с кровати.

Глаза Джека в страхе округлились, стоило ему увидеть Эвелин. Он побледнел.

— Что случилось?

— Я расскажу тебе, когда мы доберемся до дома. У нас была долгая и трудная ночь, — ответил Лукас.

Джек кивнул своим людям, которые тут же опустили оружие, и подошел к Эвелин. Она с трудом сдержалась, чтобы не броситься ему в объятия. Вместо этого она лишь выжала из себя слабую улыбку.

— С нами всё в порядке.

Его лицо помрачнело.

— Что-то я в этом сомневаюсь, — мрачно изрек он, но тут же улыбнулся. — Эме! Иди сюда, давай-ка я прокачу тебя на плечах! Это намного лучше, чем просто гулять пешком, уж можешь мне поверить!

Эвелин увидела, как её дочь застенчиво улыбнулась и протянула руку Джеку. Он вскинул Эме наверх, усадив себе на спину, и серьезно, без улыбки взглянул на Эвелин. Её улыбка тоже испарилась.

Они повернулись и направились по дорожке к дому.

Эме зевнула, из последних сил пытаясь не заснуть на ходу. Лукас с Джеком скрылись в кабинете на первом этаже, а Элис проводила Эвелин с дочерью в их комнаты. Пока горничная разжигала камин, Эвелин помогла Эме переодеться, скинув влажную одежду, а потом уложила дочь в постель. Эме не спала во время плавания, и теперь её глаза слипались.

— Спокойной ночи, — наконец пробормотала девочка, проваливаясь в сон.

Элис положила руку на плечо Эвелин и предложила:

— Если нужно, я могу посидеть с ней.

Эвелин собиралась пойти вниз и узнать, о чём там разговаривают мужчины и что они замышляют. Но ей не хотелось оставлять дочь одну в незнакомой кровати, в незнакомом доме. Только не после бегства и утомительного путешествия, растянувшегося на всю ночь.

— Но сейчас так поздно…

Элис улыбнулась:

— Миледи, почти рассвело.

Эвелин вздрогнула от неожиданности и сорвалась с кровати. Бросившись к окну, она распахнула занавески. Небо только-только начинало светлеть.

— Не знаю, как вас благодарить, — от всей души произнесла Эвелин.

— Эме — такое прелестное дитя! — отозвалась Элис.

У Эвелин стало тепло на душе: она прекрасно знала, что Элис имеет в виду не внешность дочери. Эме была сущим ангелом: не жаловалась и была очень вежлива.

— Да, вы правы, — согласилась Эвелин.

Выйдя из комнаты, она направилась по коридору и нерешительно помедлила у открытой двери в спальню Джека. В этой комнате они занимались любовью в самый первый раз — и Эвелин знала, что никогда этого не забудет.

Ее сердце учащенно забилось. Конечно, иначе и быть не могло. Независимо от обстоятельств, независимо от нависшей опасности, Эвелин всегда приходила в трепет при встрече с Джеком.

Спустившись вниз, Эвелин услышала ровные, тихие голоса, доносившиеся из кабинета. Последовав туда, она остановилась на пороге.

Братья сидели на диване. Лукас развалился на подушках с бокалом красного вина в руке. Джек казался напряженным. Стоило только Эвелин появиться в дверном проеме, как Джек вскочил и прошагал к ней.

— Как Эме?

— Она крепко спит, — ответила Эвелин, благодарная за то, что он волнуется о её дочери.

Джек на мгновение задержал на Эвелин взгляд.

— Итак, теперь мои заклятые враги охотятся на тебя.

Эвелин тут же приуныла.

— Бетт вынудили дать показания. Она призналась в этом.

— Конечно же её заставили. Но какое это имеет значение? — его серые глаза вспыхнули. — Выдан ордер на твой арест, Эвелин. Из-за меня ты стала беглянкой и преступницей.

— Меня вряд ли можно назвать преступницей! — возразила Эвелин. Впрочем, разве она сама не думала то же самое?

— Если и есть какая-то разница между тем, чтобы находиться в розыске по обвинению в нарушении закона и бежать от этого обвинения, то не стоит вдаваться в такие тонкости, — резко бросил Джек.

— Но ты винишь во всём себя! — вскричала Эвелин.

— А кого ещё в этом винить? — риторически вопросил он. — Как же мне не хочется, чтобы вам с дочерью приходилось жить вот так!

— Мне это известно, — сказала она. — Я и сама не хочу так жить. Но это не изменит ни прошлое, ни мои чувства к тебе.

Его глаза замерцали.

— Сейчас ты должна меня ненавидеть.

— Я никогда не смогла бы ненавидеть тебя.

Джек в отчаянии отвернулся:

— Я отправил тебя к Джулианне, чтобы уберечь от опасности. Проклятье!

Эвелин коснулась его спины:

— Теперь мы в безопасности.

Он обернулся, и их взгляды встретились. Эвелин заставила себя улыбнуться. Наконец-то смягчившись, он нехотя протянул:

— Возможно. Но надолго ли?

— Доминик и Саймон собираются воспользоваться своими связями, чтобы аннулировать ордер на арест. Один вроде бы вхож в круги Питта, другой — в круги короля.

— Хорошо. — Джек раздраженно взглянул на неё. — И в тот самый момент, когда они добьются этого, ты сможешь вернуться к Джулианне!

Бросив на неё ещё один мрачный взгляд, он принялся в волнении расхаживать по комнате.

Теперь Эвелин встретилась с изумленным, сосредоточенным взглядом Лукаса. И тут же покраснела до корней волос. Если раньше брат Джека и не знал, что они были любовниками, то теперь наверняка это понял.

И вдруг, уже не в первый раз, Эвелин задумалась о том, чтобы поселиться на Лоо-Айленде, с Джеком. Они решили, что продолжать роман слишком опасно, и всё же это не удержало их от того, чтобы заняться любовью недавней ночью, в Бедфорд-Хаус. Эвелин не могла себе представить, как будет жить под одной крышей с Джеком, день за днем, и не делить с ним постель с наступлением ночи. Ей казалось, что в этом не было ни малейшего смысла.

Лукас допил свое вино и поднялся с дивана.

— Мне пора. Тебе что-нибудь ещё требуется, Эвелин?

Она подошла к Лукасу:

— Не знаю, как благодарить тебя за всё, что ты сделал.

Лукас улыбнулся:

— Ты для меня — как ещё одна сестра. — Он искоса взглянул на брата. — Я всегда помогу, чем смогу.

Лукас отсалютовал Джеку, на прощание добавив:

— Я сообщу сразу же, как только что-нибудь узнаю.

Джек стоял у окна, сжав кулаки. Небо снаружи совсем посветлело, всходившее солнце окрасило его розовато-лиловыми пятнами. Он ничего не ответил.

Эвелин осторожно переводила взгляд с одного брата на другого, а в её душе нарастала тревога.

В этот самый момент она уже не сомневалась, что Лукас имел в виду не её затруднительное положение, а войну и, возможно, вторжение в бухту Киберон.

Забрав сюртук, Лукас вышел из кабинета. Эвелин повернулась к Джеку.

— Вы обсуждали не меня — вы обсуждали войну, — мягко, без тени упрека заметила она.

— Мы действительно обсуждали тебя, Эвелин, причем довольно подробно.

Сердце оборвалось у неё в груди.

— У меня есть поводы для беспокойства?

— Нет. О тебе я отзывался лишь в самых восторженных тонах. — Его серые глаза загорелись. — Если бы я мог придумать другое место, чтобы спрятать тебя, я отвез бы тебя туда. Мы ведь согласились, что нам лучше держаться друг от друга подальше.

Эвелин вспомнила об их кратком свидании четыре дня назад. Они занимались любовью — с исступлением, неистово, но у них не было возможности поговорить о шпионской деятельности Джека, о войне или о чём-нибудь ещё, в том числе об их чувствах друг к другу.

— Может быть, я не против пожить пока здесь.

— А ты должна быть против, Эвелин. Ты должна сильно возражать.

— Никто не знает, что я здесь, кроме твоей семьи.

Он медленно направился к ней.

— Моряки знают.

— Они не знают, кто я. — Её тело сковало напряженностью. — У нас вообще не было шанса поговорить… недавней ночью.

Джек остановился перед ней.

Я не хочу говорить о войне, Эвелин, и о том, как это затрагивает нас.

— Это несправедливо, — тихо отозвалась она. — Возможно, я смогу заставить тебя передумать. — Она сжала Джека за плечи и, встав на цыпочки, потянулась к нему, добавив: Я, разумеется, не хотела, чтобы меня стал преследовать капитан Барроу, но в этой истории есть и свое преимущество, ведь я сейчас — рядом с тобой.

— Думать так может только очень глупая женщина, — сказал Джек, наклоняясь к Эвелин. Он легонько коснулся губами её губ. — Ты права. Никто не знает, что ты здесь. — И он притянул её ближе, уже пылко, с жадностью припав к её губам.

«Я — не глупая женщина, — подумала Эвелин, — я — влюбленная женщина».

Эвелин смеялась. Она сидела на берегу, зарыв босые ноги в песок, пока Эме носилась у самой кромки воды с ведерком в руке, проворно уворачиваясь от накатывающих волн.

— Смотри! — закричала Эме, наклоняясь и поднимая блестящую белую раковину.

— Какая прелесть! — восхитилась Эвелин и, опершись на руки, с наслаждением откинулась назад. Стоял восхитительный день такой, какой может выпасть только в самом начале июня. Солнце светило ярко и тепло, в синем небе над головой парили чайки. Эвелин с дочерью скрывались на острове вот уже пять дней.

Эвелин покраснела, почувствовав, как яростно забилось сердце, а тело сжалось от накатившей волны страстного желания и любви. Теперь она почти не таясь жила с Джеком. Эвелин нисколько не сомневалась: все в доме знали, что они провели вместе все до единой ночи, даже несмотря на то, что утром Джек всегда просыпался раньше неё и ускользал из её покоев.

Создавалось ощущение, будто они были мужем и женой, будто они были одной семьей. Джек не присоединялся к ним за завтраком, зато составлял компании на всех обедах, кроме двух, а каждым вечером Эвелин ужинала с ним наедине. Джек проводил много времени в кабинете, где, как она представляла, наверняка просматривал всевозможные счета и строил планы — как контрабандистских рейсов, так и военных игр, в которые всё ещё играл.

Он отправлялся на материк каждый день, иногда всего на час. Эвелин догадывалась, что Джек бывал на каких-то встречах, и боялась, что он о чём-то договаривался с французскими агентами. Когда Эвелин спросила об этом, Джек отказался отвечать, и теперь она была вне себя от тревоги.

Но всё же эта вынужденная передышка казалась ей замечательной. Эвелин проводила часы напролет, читая, вышивая или прогуливаясь по пляжу с Эме. Кроме того, она начала помогать с управлением домашним хозяйством Джека. Теперь Эвелин составляла меню и контролировала уборку дома. Каждый день слуга закупал всё необходимое в магазинах, так что Эвелин совершенно ни в чём не нуждалась. Дни не тянулись слишком однообразно и скучно, а остров не казался отдаленным и унылым. Совсем наоборот, Эвелин чувствовала себя так, словно попала в прекрасный сон и превратилась чуть ли не в новобрачную.

Она спрашивала себя, была ли когда-либо влюблена сильнее, чем сейчас.

— О чем ты призадумалась? — Джек уселся рядом с ней. Эвелин вздрогнула от неожиданности.

— Я думала, ты уплыл с острова.

— Я уже вернулся. — Джек задержал на ней взгляд, слегка улыбаясь. Потом посмотрел на Эме, которая теперь перепрыгивала через маленькие волны, отбросив свое ведерко. — Она так счастлива!

— Какой ребенок не будет счастлив провести несколько дней на пляже?

Джек опять посмотрел на Эвелин, скользнув взглядом по её босым ногам.

— Эта идиллия скоро закончится, Эвелин.

Сердце оборвалось у неё в груди.

Я знаю, это лишь короткий перерыв, Джек. Слышно хоть что-нибудь по поводу ордера на мой арест?

Он пристально взглянул на неё.

— Нет. Ты не пробыла здесь даже недели.

— Верно, не пробыла. — Эвелин подумала о том, каким пылким и необузданным оставался Джек во время их любовных игр, и как ловко он избегал любых серьезных разговоров в постели и в течение дня. — Ты говоришь так, словно точно знаешь, когда закончится эта идиллия.

Теперь и Джек откинулся назад, зарывшись руками в песок. И вздохнул:

Когда ты перестанешь разыгрывать из себя сыщика?

— Это был невинный вопрос.

— Неужели? — Джек порывисто схватил её руку и поцеловал. — Я хочу, чтобы ты знала: несмотря на то, что я пришел в ужас, когда ты оказалась здесь, учитывая все обстоятельства, я тоже чувствую, словно это — сладостная, хотя и невероятная идиллия.

Джек никогда не проявлял нежности вне постели, и сердце Эвелин учащенно забилось.

— А ты становишься романтиком, — тихо заметила она.

— Как я могу не быть романтиком, если речь идет о тебе? — печально, без улыбки произнес Джек.

Эвелин молчала, ожидая продолжения. Может быть, он собирался признаться ей в своих чувствах — наконец-то?

— Одна часть меня, эгоистичная часть, отчаянно рада, что ты здесь, — мягко произнес он. — И мне даже не стыдно это признать.

Она сжала его щеку.

— Спасибо за то, что говоришь мне это.

Джек посмотрел на неё долгим взглядом.

— Но мы оба должны быть реалистами, и оба должны ожидать окончания этой сказки. — Он сел прямо, скрестив ноги.

Эвелин тоже выпрямилась. Вслед за тревогой накатила волна страха.

— Так ты уже спланировал свой отъезд! — вскричала она, вмиг обо всём догадавшись. И куда же он собирался? Во Францию? В бухту Киберон?

— Даже если бы я планировал покинуть остров, я ни за что не сказал бы тебе, и ты знаешь почему.

— Джек! — Она импульсивно схватила его руки, поразив не только Джека, но и саму себя. Как же она ненавидела — вот так бояться за него! — А тебе когда-нибудь приходило в голову просто выйти из этой военной игры совсем? И провести остаток своих дней в такой идиллии?

— Я не могу вот так просто бросить то, чем занимаюсь, Эвелин.

— А почему нет? Я люблю тебя — ты это знаешь. Я не хочу, чтобы ты умер из-за какой-то проклятой войны. Почему ты не можешь выйти из игры? Я так счастлива — и ты тоже кажешься счастливым! — Её сердце оглушительно заколотилось. Эвелин четко представляла, о чём спрашивает, каким серьезным, значительным был этот вопрос. Но она слишком любила Джека, чтобы бояться давить на него, уговаривая оставить все эти военные операции.

— Даже если бы я хотел это сделать, мои враги умелыми манипуляциями вернули бы меня обратно в игру, — объяснил он.

Эвелин прикусила губу.

— Не вернули бы, если бы не смогли найти тебя.

— Ты хочешь, чтобы я бежал? И где-то скрывался? — не поверил он своим ушам.

Эвелин закивала.

— Если это означает спасти твою жизнь — да… И я даже отправилась бы с тобой.

Джек вскочил, его глаза распахнулись.

— У меня есть друзья, которые сейчас зависят от меня. Точно так же, как их жизнь и их свобода!

Эвелин медленно поднялась. Она взглянула в глаза Джеку, и он не уклонился от её взгляда, не отвел взор.

— Джулианна считает тебя патриотом. Она так сказала. Педжет тоже верит, что ты не виновен в государственной измене. Джек! Люди во Франции уже сбросили ярмо тирании, так о чьей же свободе ты говоришь?

— О, как же ты умна! — Джек засунул руки в карманы бриджей. — Ты же знаешь: чем больше у тебя будет информации, тем в большей опасности ты окажешься!

Теперь мы так близки… Ты можешь доверять мне! — воскликнула она. — Ты шпионишь на французов?

— Да, отрезал он, ставя точку в разговоре.

Потрясенная, Эвелин отказывалась верить своим ушам. Она вдруг осознала, что больше не верила в виновность Джека, он не был способен совершить государственную измену. Это было невозможно. Она никогда не полюбила бы его с такой силой, если бы он шпионил на врагов.

— Эвелин, у тебя есть доказательства, и их много.

— Гренвилл когда-то был шпионом — он работал на обе стороны.

— Он по-настоящему шпионил и на Францию, и на Англию он по-настоящему отбросил свой патриотизм.

Эвелин поймала себя на том, что хочет оправдать мужа Амелии.

— Он защищал тех, кого любил. Именно это ты и делаешь, Джек?

Его глаза удивленно округлились.

— Тебе что, вздумалось меня сейчас допрашивать?

— Я имею право знать правду.

— Нет! То, что мы делим одну постель, не дает тебе такого права!

Эвелин вздрогнула.

— Твои французские друзья угрожали мне, угрожали Эме. И если ты — действительно один из них, тогда я люблю того, кого не существует, тогда я люблю мужчину, которого создала в своем воображении! — вскричала она. Прекрати давить на меня, — с упреком бросил он.

Мысли так и путались у неё в голове.

— Ты уже сказал Леклеру, когда мы вторгнемся в бухту Киберон? Я не верю, что ты можешь послать наши войска в смертельную западню.

Джек во все глаза смотрел на неё, стиснув зубы. Его глаза пылали ярким огнем.

— Ты сказал ему об этом? Неужели ты можешь быть таким черствым, таким бессердечным, таким корыстным?

— Я возвращаюсь в дом, — вспыхнул Джек.

— О, так теперь ты убегаешь от меня?

Он резко обернулся, а Эвелин продолжила:

— Я хочу знать, с кем я сплю — с патриотом или предателем! С героем или с торгашом! У меня есть полное право знать!

Джек густо покраснел, чувствуя, как теряет остатки самообладания.

— Ты уже знаешь. Ладно, Эвелин, прекрасно, черт побери! Я вожу Леклера за нос ради своей страны, черт возьми, как Педжет, как Гренвилл, как Лукас, я пляшу под дудку Уорлока!

Эвелин чуть не упала в обморок от облегчения.

— Меня внедрили, чтобы работать на обе стороны, но только ради того, чтобы в результате победили мы! — резко зашептал Джек. — И мне очень не хотелось обманывать тебя, не хотелось, чтобы ты думала обо мне самое плохое!

Эвелин начало трясти. Она посмотрела на Эме, но дочь беззаботно лепила куличики из песка.

— В глубине души я никогда не верила, что ты французский шпион, ни одного мгновения.

Джек тоже задрожал. Выражение глубокого недоверия вдруг мелькнуло на его твердом лице.

— Ты просто ведьма, раз вытянула у меня такое признание!

Эвелин попыталась прильнуть к нему.

— У меня камень с души упал!

Джек отпрянул, удержав её на расстоянии вытянутой руки.

— Почему? Ничто не изменилось. Я участвую в опасной игре, да и ты тоже.

Эвелин обвила руками его шею.

— Я хочу, чтобы ты вышел из этой игры.

Джек обнял её.

— Знаю. Я не могу, Эвелин. Мятежникам нужна моя помощь.

— Тогда — после бухты Киберон?

Лицо Джека окаменело, и он ничего ей не ответил.

* * *

Держа дочь за руку, Эвелин вела её вниз по скалистой тропинке к пляжу на ежедневную прогулку. Эвелин считала эту часть дня самой любимой, исключая, разумеется, вечера, которые она проводила с Джеком.

Тропинка резко свернула в глубокий белый песок. Эвелин остановилась, чтобы снять туфли с себя и с дочери.

— Я могу пойти вперед? — спросила Эме.

— Конечно, — ответила Эвелин.

Эме помчалась по глубокому песку к воде. Улыбнувшись, Эвелин приподняла юбки и медленно пошла вслед за ней.

И тут чья-то рука коснулась её плеча сзади.

Эвелин с улыбкой обернулась, ожидая увидеть Джека, который собирался покинуть остров сегодня, но, должно быть, ещё не отплыл. Но улыбался ей не он, а виконт Леклер.

— Доброе утро, графиня.

Ее сердце оборвалось, Эвелин застыла на месте, парализованная страхом.

— Вы выглядите испуганной, графиня. Но почему вы боитесь меня? — по-прежнему улыбаясь, спросил он.

Мысли замельтешили в сознании: Джек не был французским шпионом; Джек водил за нос французов и Леклера; если об этом узнает Леклер, он убьет её.

Она посмотрела мимо Леклера на Эме, которая бегала вдали от них вдоль кромки воды. Вне себя от ужаса, Эвелин перевела взгляд на стоявшего перед ней худого мужчину.

— Это вы меня напугали. Я не слышала, как вы подошли.

— Я не собирался вас пугать, — ответил Леклер.

— Что вы хотите? Джек знает, что вы здесь?

— Вообще-то я хочу поговорить с Грейстоуном, но, отвечая на ваш вопрос, нет, он не знает, что я здесь. А ваша дочь подрастает.

Страх накрыл Эвелин с головой.

— Если вы когда-нибудь хоть пальцем притронетесь к моей дочери, я вас убью.

Леклер сдавленно захихикал:

— И как же вы это сделаете? Вместо этого вам стоит держать вашего любовничка на поводке, графиня, чтобы убедиться, что он верно понял свои приоритеты.

У Эвелин перехватило дыхание.

— Вы мне угрожаете?

Но, несмотря на панику, её мозг постепенно начинал работать здраво. Неужели Леклер знал, что Джек обманывает его?

— Я лишь напоминаю вам о ваших приоритетах, — любезно пропел Леклер. — Так что не хотите представить меня своей дочери?

Эвелин почувствовала, как руки яростно сжались в кулаки.

— Держитесь от неё подальше, — предупредила она.

Леклер пожал плечами.

— Ну и ладно. Пойду-ка я к дому. — Он обернулся и направился вперед по скалистой тропинке.

Приподняв юбки, Эвелин понеслась по пляжу вдогонку за дочерью. Эме обернулась и показала ей улитку. Эвелин попыталась улыбнуться, но не смогла.

Леклер знал, где она находится. Разве можно было теперь оставаться на острове?

Конечно нет. Когда Леклер узнает, что Джек работает против него, он решит отомстить ей и Эме.

— Мама? Что случилось? — воскликнула Эме, опуская руку с улиткой.

— Меня беспокоит желудок. Мне дурно, — поспешила объяснить Эвелин. — Дорогая, ты не возражаешь? Думаю, нам стоит вернуться к дому.

Помрачнев, Эме кивнула. Эвелин взяла дочь за руку и напомнила себе, что не нужно нестись со всех ног. Почему же люди Джека, которые несли круглосуточный дозор, высматривая незваных гостей, не заметили Леклера? Она предположила, что его судно стояло на якоре на восточном берегу острова.

Обратная дорога к дому, которая заняла минут десять, в её сознании растянулась на несколько часов.

Эвелин провела дочь раскинувшимся за домом садом и через черный ход на кухню. Элис со своей дочерью готовили завтрак. Увидев Эвелин и Эме, они вздрогнули от неожиданности. Эвелин натянуто улыбнулась.

— Элис, вы не могли бы ненадолго отвести Эме наверх?

Служанка пристально взглянула на Эвелин, чутко уловив её волнение, и увела Эме с кухни. Ощущая безумное биение сердца, Эвелин помчалась в центральную часть дома. Там было пугающе тихо. Не доносилось вообще никаких голосов.

Эвелин бросилась в кабинет, с тревогой гадая, что же может означать эта тишина. Темная деревянная дверь комнаты была открыта. Бросив взгляд внутрь, Эвелин вскрикнула.

Джек держал Леклера железной хваткой, обвив горло француза рукой, он душил его. Лицо виконта покраснело.

— Мне решительно плевать на то, что ваши люди подстерегают меня везде, Леклер, но мне очень не нравится, когда вы угрожаете Эвелин и её дочери, — яростно прорычал Джек. На его лице застыло устрашающее, ожесточенное выражение.

«Это ни к чему не приведет», — всполошенно подумала Эвелин.

— Джек! Остановись!

Он вздрогнул от неожиданности, заметив её.

— Уйди отсюда, Эвелин. — Джек не ослабил хватку.

— Нет, Эвелин, останьтесь, — хрипя, выдавил из себя Леклер, — и расскажите ему о нашем дружеском разговоре на берегу.

Эвелин поняла, что побледнела от страха.

— Джек, пожалуйста! Сейчас ты не можешь мыслить здраво!

— Он снова угрожал тебе? — закричал Джек.

— Нет! — в отчаянии солгала она.

Джек выпустил Леклера, с силой оттолкнув его. Тот споткнулся, но сумел удержаться на ногах, схватившись за угол письменного стола. Француз выпрямился, холодно улыбаясь.

— Так вот как вы демонстрируете свою преданность, Грейстоун?

Куртка Леклера съехала набок, и Эвелин увидела на поясе пистолет в кобуре.

Джек метнул в виконта свирепый взгляд.

— Я не разрешал вам являться сюда, Леклер. В следующий раз, когда вы появитесь здесь без предупреждения, мои люди сначала выстрелят, а уже потом будут задавать вопросы, уж не сомневайтесь!

— Так теперь вы угрожаете мне? — иронично заметил Леклер.

— Я говорю вам, что это — мой остров. Здесь я — владыка. И если вы желаете встретиться со мной, вам стоит договориться об этом заранее, — гневно сверкнул глазами Джек, но потом быстро взглянул на Эвелин.

Она поняла: Джек хочет удостовериться, что с ней действительно всё в порядке, что она сказала правду. Эвелин кивнула ему, осознавая, что на самом деле была перепугана насмерть.

— Я хотел поговорить с вами, и у меня не было времени, чтобы заранее условиться о встрече.

— Время можно найти всегда.

— В самом деле? Возможно, Грейстоун, вы слишком расслабились в том, что касается выполнения ваших обязанностей.

Джек пронзил его холодным взглядом.

— Я никогда не расслабляюсь, особенно если речь идет о войне.

К Плимуту, где уже стоят в гавани три судна-снабженца, направляется морская эскадра.

Бесстрастное выражение лица Джека не изменилось. Его глаза не вспыхнули. Он медленно перевел взгляд на Эвелин.

— Ты не могла бы оставить нас? И закрыть за собой дверь.

Потеряв дар речи, Эвелин во все глаза смотрела на Джека, отчаянно желая знать, о чём они собирались разговаривать. Судя по всему, они хотели обсудить войну и, возможно, вторжение во Францию.-

Наконец Эвелин кивнула и поспешно вышла из комнаты, плотно закрыв за собой дверь. Но потом совершенно беззастенчиво прильнула к ней ухом. Расслышать что-либо за оглушительным стуком собственного сердца Эвелин было очень трудно.

— Ходят слухи, что вторжение в бухту Киберон состоится в самое ближайшее время. Вы сказали мне, что операция запланирована на середину июля. Дата изменилась? — живо поинтересовался Леклер.

Эвелин оцепенела у двери.

— Я не знаю, изменилась ли дата. Мои источники утверждают, что нападение состоится тридцатого июля.

— Тогда я надеюсь, ради вашего же блага, что ваши источники не лгут.

— А если мои источники ошибаются? — вызывающе бросил Джек. — На вашем месте я бы хорошенько подумал, прежде чем снова угрожать мне, Виктор.

Я нужен вам, Грейстоун, точно так же, как нужен вашей стране — Великобритании. Ваше состояние растет, как на дрожжах, когда всем заправляют такие люди, как я, и вам это известно. Так что удостоверьтесь, что ваши источники не лгут.

Эвелин напрягла слух, чтобы расслышать ответ, но в кабинете повисла тишина.

— Я проверю, — наконец нарушил молчание Джек. — Но не могу поверить, что детали операции могли измениться без моего ведома.

— Ах да! Теперь вы ведь предаете даже своего собственного брата, поддразнил Леклер, и в его тоне засквозили скептические нотки.

— Что ещё вы хотите обсудить? — резко осведомился Джек. — Потому что, если вы закончили, предлагаю вам уйти.

— Вы глупец, Грейстоун, раз позволили женщине вот так запросто разоблачить вас.

И тут изнутри, приближаясь, послышался стук каблуков чьих-то сапог. Эвелин отскочила от двери, которая тут же распахнулась.

Заметив её раньше Джека, Леклер засмеялся. И повернулся к Грейстоуну.

— Между прочим, мы всегда можем использовать другого агента, особенно если это — красивая женщина. — Леклер бросился мимо неё, улыбка исчезла с его лица, которое теперь пугающе окаменело. Вскоре француза и след простыл.

Эвелин принялась медленно сползать по стене, и Джек схватил её за руку.

— Ты подслушивала! — с упреком бросил он.

— Да, и слышала каждое слово! — закричала Эвелин.

Джек втянул её в кабинет, в ярости захлопнув за собой дверь.

— Черт возьми, Эвелин, ты так упорно впутываешься в эти опасные дела, словно сама хочешь обречь себя на верную погибель!

Эвелин с тревогой посмотрела на него, потом повернулась, открыла дверь и выглянула в коридор. Леклер ушел.

— Никакого вторжения пятнадцатого июля не будет, не так ли?

— Я не собираюсь отвечать на подобные вопросы!

— Эта морская эскадра — часть сил вторжения? Ведь так, Джек? Скоро состоится нападение? Наверняка в середине июня, а не в середине июля!

— Ты спятила, если думаешь, что я раскрою тебе военные тайны! Но я скажу тебе, что наша идиллия только что закончилась.

Спотыкаясь, Эвелин добрела до дивана и села. Джек водил за нос Леклера. Француз считал, что вторжение произойдет в самое ближайшее время, и, вероятно, был прав. И как только операция начнется — а это случится до 15 июля, — он будет точно знать, что на самом деле Джек — британский агент.

Он сел рядом и притянул её к себе.

— Теперь ты не можешь оставаться здесь, Эвелин, только не после того, как Леклер узнал, что ты у меня. Это очень опасно.

Джек был прав.

— Мне некуда идти.

— Ты ошибаешься. Ты можешь вернуться в Лондон. — Он мрачно улыбнулся. — Ордер на твой арест был аннулирован десять дней назад.

Эвелин встрепенулась.

— И ты ничего мне не сказал?

Джек покраснел. И привлек её ещё ближе.

— Нет, не сказал. Питт быстро согласился аннулировать ордер, сразу же, как только у Педжета появилась возможность поговорить с ним. — Он помедлил, пристально глядя на неё. — Я просто не хотел, чтобы ты уезжала, только не сейчас. Я не хотел, чтобы наша сказка заканчивалась.

На глаза Эвелин навернулись слезы.

— Наша идиллия действительно закончилась.

Джек смахнул с её щеки слезу, потом убрал выбившийся из прически локон ей за ухо.

— Да. Боюсь, так и есть.

Эвелин казалось, будто её сердце снова разбивается на тысячу осколков.

— Итак, я возвращусь в Лондон. А ты? Куда отправишься ты, Джек?

Его ресницы опустились.

— Почему ты думаешь, что я куда-то отправлюсь?

О, как же ей хотелось сейчас задать ему трепку!

— Морской эскадрон приближается к Плимуту. А потом он направится во Францию? В Бретань? К бухте Киберон?

Джек смотрел ей прямо в глаза.

— Где ты будешь, Джек, когда они вторгнутся в Бретань? Он всё так же молча глядел на неё. Теперь его лицо казалось особенно мрачным.

— О, дай-ка догадаюсь! Ты отправишься во Францию — в бухту Киберон! — вскричала Эвелин и порывисто схватила его за плечи. — Не плыви туда, Джек. Пожалуйста. Ради меня, ради моей дочери. Ты уже достаточно сделал, чтобы помочь мятежникам. Ты достаточно сделал, чтобы помочь Великобритании!

Джек оставался бесстрастным.

— Ты ведь знаешь, что я не могу — и не буду — раскрывать тебе свои планы. Но ещё лучше ты знаешь, что я — не трус.

Эвелин во все глаза смотрела на него, чувствуя, как всё внутри холодеет от ужаса. Он собирался во Францию. В этом можно было не сомневаться.

— Эвелин, не стоит медлить. Собери свои сумки. Днем я отвезу тебя и Эме к Джулианне. — Джек решительно поднялся.

Эвелин тоже встала.

— Когда ты отправляешься во Францию? Я должна знать.

— Если только одна вещь, которую ты должна знать. — И он сжал её в объятиях. — Я люблю тебя, Эвелин.

Глава 18

Лондон

23 июня 1795 года

Эвелин стояла у входной двери и махала Эме, садившейся в карету Бедфорда вместе с Бетт. Жоли вскочила в экипаж до того, как ливрейный лакей захлопнул дверцу, и дочь улыбнулась Эвелин в ответ. Эме отправлялась в Ламберт-Холл на занятия — она продолжала учиться с детьми Гренвилла, несмотря на то что Амелия только что родила своего первенца, мальчика.

Эвелин вернулась в дом, и швейцар закрыл за ней дверь Улыбка сбежала с лица Эвелин, когда внезапно вернулась тошнота, без видимых причин изводившая её всю неделю что она провела в Лондоне.

Эвелин подумала об Амелии и её новорожденном ребенке, которых она ежедневно навещала с момента рождения мальчика четыре дня назад. Эвелин живо представила се эту пару — Амелию в постели с младенцем на руках, гармонично составляющих единое целое, как это возможно только с матерью и ребенком, и её сердце тяжело перевернулось в груди.

Уж не ждала ли ребенка она сама? Эвелин стала любовницей Джека ровно тринадцать недель назад. Она совершенно не обращала внимания на тот факт, что с тех пор у неё не было месячных. Ни разу с середины марта — спустя две с половиной недели после похорон Анри.

Эвелин и не ожидала, что Бог одарит её ещё одним ребенком, ведь последние годы Анри был слишком болен, чтобы сотворить новую жизнь. Но ей нравилось быть матерью, и сейчас, когда Эвелин догадывалась, что, возможно, забеременела, она была на седьмом небе от счастья. Она понимала, что, вероятно, ей стоит беспокоиться, — в конце концов, она не замужем, да и то, что она завела любовника сразу после смерти мужа, могло показаться кому-то вопиюще неприличным. Но Эвелин совершенно не волновала предосудительность её положения, если, конечно, она вообще была в положении.

И всё же Эвелин даже представить себе не могла, что сделал бы или о чём подумал бы Джек, если бы она действительно носила под сердцем его ребенка.

Как же она боялась теперь за Джека! Эвелин не сомневалась, что он на пути во Францию или уже находится там. Каждый день она проскальзывала в часовню на Фокс-Лейн, молясь, чтобы Джек уцелел в своих интригах и войне.

Он ведь наконец признался, что любит её… Это казалось настоящим чудом. Самый отъявленный контрабандист Корнуолла полюбил Эвелин, ответив на её чувства.

Эвелин не стоило долго размышлять, чтобы понять: Джек человек несемейный. Он обожал контрабандную торговлю, море и опасность. Великобритания находилась в состоянии войны, и, вопреки расхожему мнению, Джек не был предателем — он был патриотом, который отказывался бросать свою страну, свое дело и своих друзей в эти мрачнейшие, опаснейшие времена.

И, даже если бы война закончилась, Эвелин не могла представить Джека сидящим дома и проверяющим бухгалтерские книги имения и счета её оловянного рудника. Он обожал приключения и никогда не бросит фритредерство.

Но Джек наверняка мог жениться на ней, если бы она позволила это, если бы он узнал, что она ждет ребенка… Окружающий мир мог считать его бессовестным, но Эвелин прекрасно знала, что это не так. Он был порядочным и благородным человеком, и его чувство чести и справедливости побудило бы его жениться, пусть даже и не по доброй воле.

Но неужели этот ребенок не заслужил двух родителей, состоящих в законном браке, и статуса законнорожденного ребенка, который давал такой брак?

К тому же, если Эвелин действительно беременна, ей придется кормить уже не один, а два рта. И ей придется обеспечивать уже два будущих. Внезапно её захлестнуло волнение. Ей по-прежнему стоило обсудить деятельность рудника с Лукасом, и, возможно, сделать это требовалось незамедлительно. С другой стороны, Джек никогда не позволил бы своему ребенку в чём-либо нуждаться, независимо от того, поженились бы они или нет, — Эвелин была уверена в этом.

— О чем ты задумалась? — спросила Джулианна, с лучезарной улыбкой вплывая в холл.

Эвелин улыбнулась в ответ. Она понимала: Джулианна просто в восторге от того, что у неё появился племянник. С тех пор как её сестра благополучно произвела на свет маленького Хэла [13], названного в честь французского кузена Гренвилла Анри Журдана, Джулианна целыми днями напевала и что-то радостно мурлыкала себе под нос.

— Эме только что уехала в Ламберт-Холл, — ответила Эвелин. — Я всё ещё поверить не могу, что Амелия поощряет шум и суету в доме, тогда как её ребенку всего четыре дня от роду!

— Моя сестра неутомима, и она обожает детей, как говорится, чем больше, тем лучше, — Джулианна подошла к ней и вздохнула. — Ты улыбаешься как-то иначе, Эвелин. Раньше, когда ты улыбалась, твои глаза светились. Но с момента возвращения сюда ты такая грустная…

— Ты ведь знаешь, как я волнуюсь о Джеке, — тихо сказала Эвелин. Она с трудом удерживалась от желания рассказать Джулианне о своих подозрениях по поводу беременности. Но первым узнать об этом должен был Джек, а не его сестра.

— Я знаю, и уже не раз говорила тебе, что мой брат очень, очень умен, а ещё у него очень, очень быстрое судно, и если кто и может обставить вражеский корабль, так это Джек. — Джулианна ободряюще потрепала её по плечу. — Кроме того, никому ещё не удавалось превзойти его в море — ни в скорости передвижения, ни в битве.

Эвелин решила удержаться от замечания, что всё всегда случается в первый раз. И не напоминать, что вторжение должно было произойти на суше. Вместо этого она задала Джулианне до боли знакомый, часто повторявшийся вопрос:

— Что-нибудь слышно от него или о нем?

— Нет. Ты чего-то мне недоговариваешь? Почему ты так волнуешься?

Эвелин вспомнила, что Джек велел ей, весьма категорично, не обсуждать его военные интриги с кем бы то ни было, даже с его сестрой.

— Я волнуюсь, потому что однажды он может столкнуться со своими врагами на суше, — пояснила Эвелин, и её сердце наполнилось страхом.

Где сейчас Джек? Во Франции? Пока что ни отголоска сплетни, ни словечка в новостях не было слышно о британской морской эскадре, направлявшейся к берегам Франции. И Эвелин не знала, как это расценивать — вздыхать с облегчением или тревожиться. Она с трудом выносила это неведение. Если бы она только знала, что планировал Джек, — собирался ли он принимать участие во вторжении в бухту.

Киберон и когда это проклятое вторжение должно произойти!

— В любом случае не думаю, что ты имеешь в виду сражение на британской земле. Ну вот, теперь и я стала волноваться. Что ты от нас скрываешь? Эвелин, он мой брат! Если он в опасности, мне хотелось бы знать об этом!

Эвелин прикусила губу.

— Он заставил меня пообещать, что я буду хранить его тайны, и, боюсь, именно это я и должна делать.

Джулианна пристально взглянула на неё:

— Ну и прекрасно. Но теперь я тоже волнуюсь, так что разыщу Лукаса и выясню, что ему известно, уж я-то докопаюсь до сути дела!

Эвелин оставалось надеяться, что ей это удастся, потому что в таком случае она обрела бы человека, которому можно было довериться, не нарушая данного Джеку слова.

Бухта Киберон, Франция

25 июня 1795 года

Джек двигался энергично и быстро, размашисто шагая с карабином в руке. Ведущая вниз, к берегу, дорога была разъезженной и каменистой, поэтому одолевать её было значительно проще пешком, чем на лошади или в повозке. День клонился к вечеру, небо затянули облака, и видимость была не самой лучшей. Но Джек не снижал темпа. Пока всё шло нормально, но чем быстрее он выберется отсюда, тем лучше.

Он тяжело дышал. Пребывание на французской земле было опасным всегда, а на сей раз дело обстояло намного серьезнее. Но за ним никто не следил, и враги явно ещё не успели его заметить. И всё же нельзя было терять время даром. Ему следовало как можно быстрее вернуться на борт своего судна.

Джек почти бежал. Он только что попрощался с Жоржем Кадудалем и шестерыми его людьми. Армия мятежников должна была встретиться с британской и эмигрантской армией, как и планировалось, после того, как британские войска высадятся на берег этой ночью.

Разумеется, генерал Гош уже помчался через всю Бретань к полуострову Киберон, и Кадудаль рассказал Джеку об этом: вчера французские военно-морские силы засекли британскую морскую эскадру в Ла-Манше. Но флотилия адмирала Худа помешала французским боевым кораблям перехватить и уничтожить британскую эскадру. Теперь флотилия находилась недалеко от полуострова, ожидая последних приказов перед высадкой войск.

Что же касается мятежников, то они были вооружены и готовы соединиться с войсками графа д’Эрвийи, как только те высадятся на сушу. Затем, предполагается, что армия захватит полуостров и начнет наступательную операцию в Бретани, чтобы освободить её.

Миссия Джека была наконец-то выполнена.

Теперь перед его мысленным взором вспыхивали образы Эвелин и Эме, проносились воспоминания об их недавней жизни на его острове. Боже, как же Джеку хотелось домой! Но возвращение в Великобританию не позволит выбраться из передряги, в которую он вот-вот может попасть. Джек подумал о Леклере. К завтрашнему дню виконт наверняка осознает масштабы его предательства.

Джек не знал, где находится Леклер. Ему требовалось это выяснить.

Теперь у Джека было лишь одно желание — подняться на борт своего корабля, на котором он мог бы в случае необходимости удрать из Франции. Именно этого он и хотел. Он осознавал, что не прочь больше никогда сюда не возвращаться.

Но пока он не мог отплыть в Великобританию. Охота только-только началась — и лишь после того, как он найдет Леклера, можно будет отправляться домой, к Эвелин.

Впереди показался берег. В сгущающихся сумерках Джек едва мог разглядеть в блестящем темно-серебристом море свое черное судно. Он скользнул взглядом по береговой линии, у которой оставил шлюпку с тремя своими людьми.

И тут Джек споткнулся.

Там было шесть человек — его моряков, связанных, держали под прицелом.

Джек услышал за спиной чьи-то шаги и обернулся, вскинув карабин и взведя курок. Но перед ним выросли три человека, направив ему в лицо по мушкету.

За ними, сверкая глазами, стоял Леклер.

— Добрый вечер, Джек. А я и не думал, что вы питаете слабость к нашей прекрасной сельской местности.

— Леклер, — кратко поприветствовал Джек, лихорадочно обдумывая сложившуюся ситуацию. Вот он и встретил виконта! Но они поменялись ролями. Теперь Джеку предстояло как-то вывернуться из этого затруднительного положения — в противном случае его убьют, а потом Леклер жестоко отомстит Эвелин. — Какими судьбами? Вот странная встреча!

— Здесь нет ничего странного, — заметил Леклер, выходя из-за спин своих людей. — Вы позволите?

Он потянулся к пистолету Джека.

Тот напряженно застыл на месте, мгновенно осознавая, что у него нет иного выбора, кроме как отдать французу пистолет.

— Я пытался связаться с вами, Леклер. Вас иногда бывает так трудно найти. — Джек говорил спокойно, словно его не могли тотчас же схватить и, возможно, убить на месте. — Там, на некотором расстоянии от берега, британская морская эскадра. Они собираются высадить свои войска. Вы должны сообщить об этом французам в форте Пентьевр.

— Лжец! — Леклер с размаху ударил его по щеке рукояткой пистолета. — Роялист!

Джек успел сориентироваться и вовремя отпрянуть, так что удар не пришелся ему прямо в лицо. Но боль всё равно буквально взорвалась в голове, и он споткнулся. Впрочем, он всё ещё крепко сжимал свой карабин.

— Вы ошибаетесь, — всё так же хладнокровно произнес Джек. — Вы, вероятно, забыли, что в Великобритании меня разыскивают по обвинению в государственной измене?

Ну не могу же я быть предателем сразу в двух воюющих странах!

Леклер кивнул кому-то, стоявшему за спиной Джека.

В следующее мгновение Джек резко обернулся, чтобы отклонить удар, но было слишком поздно: одним мушкетом его сбили с ног, другим с силой ударили в грудь. Джек откатился и выстрелил. Он прицелился во француза, который ударил его последним, и тот отступил, его грудь обагрилась кровью. Кто-то выскочил из-за спины Джека и выдернул из его руки карабин.

Кто-то другой со всей силы пнул его по ребрам.

На Джека обрушился град яростных ударов, его били ногами и прикладами. И наконец, когда его тело превратилось в сгусток пылающей боли, на Джека опустилось облако темноты. Словно по волшебству, все эти пинки, удары кулаками и толчки прикладами прекратились.

Леклер склонился над ним и прошептал:

— Мы всё ещё казним врагов революции, друг мой. Вы совершили ужасную ошибку и теперь поплатитесь… головой.

Лоран вскричал, его глаза чуть не вылезли из орбит, а потом он заключил Эвелин в объятия, радостно прижав её к груди.

Эвелин тепло обняла его в ответ. Она больше не могла хранить свою тайну: она только что сказала Лорану, что, похоже, находится на четвертом месяце беременности.

— У вас будет ещё один ребенок! Боже мой! — И слезы наполнили глаза слуги.

— Я молюсь, чтобы это оказалось правдой, — ответила Эвелин, усевшись на диван в выделенной ей гостиной. Она коснулась своего ещё плоского живота. — И естественно, я не знаю, как поступит Джек.

— Он любит вас, мадам. Это очевидно — так что, разумеется, он женится на вас!

Эвелин улыбнулась в ответ, задержав руку на животе. Дверь в гостиную была приоткрыта, и на пороге вдруг появилась Джулианна. Она явно приготовилась вежливо постучать в открытую дверь. Но вместо этого её взгляд тут же метнулся на руку Эвелин, покоящуюся на животе, — этот старый, как мир, жест.

Эвелин встала, старательно скрывая за улыбкой охватившую душу тревогу. Если она не будет осторожна, Джулианна догадается о её беременности. Хозяйка приютившего её дома была проницательна и умна.

— Я не помешаю? — осведомилась Джулианна.

— Ты не можешь помешать, — ответила Эвелин, нисколько не кривя душой. И вдруг встревожилась ещё больше, заметив, что подруга выглядит расстроенной. — Что случилось, Джулианна?

— У меня есть военные новости, и я знаю, что ты хотела бы первой их услышать. — Она бросилась в гостиную и приобняла Эвелин.

— Ты меня пугаешь! Что-то с Джеком? От него что-то слышно? С ним всё в порядке? — вскричала она, не в силах сладить с заколотившимся в ужасе сердцем.

— Я не получала никаких известий от Джека, и мы ничего не слышали о нем. Но британские вооруженные силы во главе с графом д’Эрвийи, состоящие из наших отрядов и эмигрантов, вторглись в бухту на полуострове Киберон.

Эвелин снова рухнула на диван.

— Ты побледнела как полотно! — вскричала Джулианна, усаживаясь рядом с ней. — Почему эти новости так поразили тебя?

— С ними мог быть Джек, — еле ворочая языком от страха, произнесла Эвелин.

Глаза Джулианны округлились.

— Когда ты приехала сюда в апреле, ты рассказала нам, что подслушала Джека, обсуждавшего вторжение во Францию. Он говорил об этом вторжении?

Эвелин кивнула:

— Я умоляла его сказать мне, будет ли он участвовать в этой операции, но он отказался отвечать!

Теперь и Джулианна побледнела. Она взяла Эвелин за руку и крепко её сжала. Задумчиво помолчав, Джулианна сказала:

— Что ж, мой брат может быть безрассудным, но он сам — весьма опасный человек. Если Джек там, он выживет в любых интригах. Я нисколько в этом не сомневаюсь.

Она произнесла это твердо, решительно.

— Но есть кое-что ещё, — прошептала Эвелин.

Джулианна вздрогнула, страх сковал её.

— Он сказал французам, что вторжение состоится в следующем месяце. Теперь они знают, что он — не их шпион. Теперь им известно, что он умышленно ввел их в заблуждение и предал.

Джулианна вмиг вскочила.

— Лукас должен об этом знать. Проклятье, почему он скрыл это от меня? Я хочу знать всё! — Она направилась к двери, но вдруг обернулась. — Эвелин! Я люблю тебя так сильно, словно ты — моя родная сестра.

Эвелин не понимала, к чему она клонит.

— И я — тебя.

— Прекрасно. Тогда ты должна сказать мне правду. Ты ждешь ребенка?

Форт Пентьевр, бухта Киберон, Франция

30 июня 1795 года

Сидеть прямо было больно.

Джек с грехом пополам уселся, задыхаясь и держась за ребра, которые на сей раз были сломаны. Голова тоже болела, точно так же как и остальные части тела. Его жестоко избили за предательство, но он всё ещё был жив.

Тем не менее, Джек не собирался обманывать самого себя. Его собирались казнить за преступления против республики, и судебное разбирательство по этому делу, даже если оно будет начато, превратится в фарс.

Леклер очень четко дал это понять.

И теперь Джек находился во французской тюрьме.

Сердце содрогнулось от настоящего страха чувства, доселе ему незнакомого. Он оказался узником французов, и, если не сбежит в самое ближайшее время, поплатится головой, как шпион.

Джек прекрасно понимал, что надеяться на спасение не приходится. Если его команда решилась отплыть без него, Лукас и Уорлок, вероятно, уже знали, что его схватили, и очевидным местом тюремного заключения был этот форт. С другой стороны, весьма маловероятным представлялось то, что его людям вообще дали отплыть от берега. Его судно и команда, скорее всего, удерживались французами. В этом случае прошли бы дни или даже недели, прежде чем его брат и шеф шпионской сети поняли, что он стал военнопленным, который вот-вот отправится на гильотину. Джек не обольщался, понимая, что у него в запасе почти не осталось времени: не далее как этим утром тюремный надзиратель злобно ухмыльнулся ему, сообщив, что его дни сочтены.

Джек с трудом дохромал до маленького решетчатого окна своей камеры. Оттуда он взглянул на берег и бухту. Стоял ясный солнечный день, в небе парили чайки, а залив просматривался великолепно. Британской эскадры в поле зрения не было — по крайней мере, Джек не видел её из окна.

Значит, ждать спасения было неоткуда.

Джек уже попытался подкупить двух своих тюремщиков, посулив им горы золотые, но тщетно. Он подошел к каждому в отдельности во время ужина, озвучив свое предложение хриплым шепотом. Первый надзиратель плюнул ему в лицо и посмеялся над ним, второй затянул «Марсельезу».

Предпринимать дальнейшие попытки подкупа было опасно — об этом могли доложить начальнику тюрьмы.

Поэтому Джек начал замышлять побег.

Из этой тюрьмы был лишь один выход — через дверь его камеры. Каждый день, утром и поздним вечером, приходили два надзирателя, принося кусок хлеба и немного кишащей насекомыми баланды. Тюремщики были вооружены, а миски с едой они бросали заключенным через маленькие поднимающиеся дверцы. К настоящему времени, пробыв в заключении пять дней, Джек успел понаблюдать за караулом и оценить силы шестерых надсмотрщиков.

Он уже решил, какая пара тюремщиков была самой уязвимой. Парня в этой двойке явно нервировал любой намек на драку; этот надзиратель был худым, внешне слабым и даже в некоторой степени женоподобным. Джеку довелось услышать его речь. Парень наверняка происходил из хорошей, благородной семьи и лишь по неудачному стечению обстоятельств оказался в республиканской армии, став тюремным надзирателем.

Его напарником был немолодой толстяк. Двигался он медленно, и Джек не сомневался, что эта ограниченность в движениях была вызвана не только его тучностью, но и артритом или раной.

Джек думал, что без труда сможет схватить парня сзади, через прутья решетки, после того как тот бросит миску в камеру и повернется, и приставить нож к его горлу. В этом случае успех побега будет всецело зависеть от случая — от того, согласится ли второй тюремщик отдать свое оружие, чтобы спасти напарнику жизнь.

Джек прекрасно отдавал себе отчет в том, что план безрассудный. Но он понимал: можно вынудить второго, толстого надзирателя сложить оружие и открыть камеру. Прошлой ночью Джек поговорил с заключенным из соседней клетушки. Арестант — поджарый темноволосый француз, захваченный революционерами шуанский мятежник, — горел желанием помочь.

План был прост. После того как тучный надзиратель подчинится требованиям, отдаст оружие и откроет дверь камеры, Джек вырубит двух тюремщиков и выпустит всех заключенных из камер в своем ряду.

В хаосе, который последует за этим, Джек наденет униформу одного из надсмотрщиков и найдет способ бежать.

Тянуть с попыткой бегства смысла не было, её следовало предпринять сегодня же вечером. Потому что Джек не был бы Джеком, если бы не рассчитывал снова увидеть Эвелин.

Он продолжал вглядываться в спокойные воды залива. Тревога терзала его душу. Джек молился, чтобы теперь, когда он был узником Леклера, тот отказался от мысли отомстить Эвелин. Оставалось только надеяться, что сейчас француз слишком занят вторжением мятежников.

Но Джек должен был вернуться домой, к Эвелин, не только для того, чтобы защитить её. Он уже не мог отрицать силу и глубину своих чувств к ней. Джеку было непросто признаться Эвелин в любви прямо перед тем, как он отвез её с Лоо-Айленда обратно в Лондон. Просто он больше не мог молчать. Эта любовь буквально поглотила его, став смыслом жизни.

Теперь Джек понимал, что влюбился в Эвелин с самого первого взгляда, ещё той ночью в Бресте, когда она появилась среди ночи в доках, ища способ бежать из Франции. Она была такой сильной и смелой тогда… Она была такой сильной и смелой сейчас!

И после всего, что ей пришлось вытерпеть, Эвелин заслужила счастливую жизнь. Если Джеку суждено выбраться из этой тюрьмы — если ему суждено выбраться из Франции, — он хочет стать тем человеком, который создаст Эвелин достойную жизнь. Сейчас он изумлялся самому себе. Он едва мог поверить своим собственным мыслям. Он был авантюристом, контрабандистом, шпионом. Но сейчас, во мраке этой тюремной камеры, Джек уже не ощущал будоражащий зов опасности, как прежде. Вместо этого он мог думать только об Эвелин, об Эме и о том, как отчаянно им требовался покровитель и защитник…

Войны, подобные этой, могли длиться десять или даже двадцать лет. Он знал это. Такие войны всегда велись во имя свободы, но на деле приносили лишь разрушение и тиранию. Джек вдруг с силой сжал прутья оконной решетки.

Теперь он точно ощущал себя узником этой войны. Даже если ему удастся бежать от французов, станет ли он действительно свободным, продолжая работать на Уорлока? Неужели он и вправду хочет провести следующие несколько лет, удирая сразу от двух флотов и водя за нос французских и английских тайных агентов?

Теперь, когда он был так нужен Эвелин?

Когда она была так нужна ему?…

Джек в напряжении застыл на месте, услышав шаги снаружи камеры, в коридоре. Он не мог поверить в происходящее. Неужели они пришли, чтобы казнить его, именно сейчас? В тот самый момент, когда он задумал бежать, этой самой ночью?

Джек медленно повернулся — и увидел стоявшего у камеры Леклера.

— Добрый день, друг мой. У меня к вам несколько вопросов.

С ним был надзиратель, державший кольцо с ключами. Джек скользнул взглядом с этого кольца на Леклера, и его сердце учащенно забилось. Он и не думал, что его будут вежливо допрашивать, — он считал, что его станут зверски пытать. Кроме того, у надсмотрщика были ключи от камеры…

И тут вдруг оглушительно бухнула пушка.

Этот звук неожиданно прорезал тишину дня. Пушка грохотала очень близко. Джек встрепенулся — точно так же, как и Леклер.

А потом раскатистый гул орудий стал нарастать, раздаваясь снова и снова, послышались возгласы наступающей армии и грохот стреляющих мушкетов.

Здание тюрьмы вмиг огласилось пронзительным предупреждающим звоном — сигналом, смысл которого понял бы даже ребенок…

— Форт атакован! — вскричал бледный как смерть Леклер.

И Джек увидел страх, мелькнувший в его глазах.

— Я должен выбраться отсюда! — Леклер отскочил в коридор, готовясь бежать, и надзиратель обернулся, чтобы взглянуть на него.

Не теряя времени даром, Джек схватил тюремщика через прутья решетки, сомкнув руки на его шее. Тюремщик тяжело запыхтел и стал задыхаться.

Леклер в ужасе взглянул на них и сорвался с места, скрывшись в глубине коридора.

— Пьер! — окликнул Джек своего соседа, когда удалось подтянуть схваченного тюремщика ближе к краю камеры.

Пьер наклонился и, смеясь, вытащил пистолет из-за пояса надзирателя. Потом приставил его к виску перепуганного насмерть тюремщика.

— Открой мою дверь! — приказал Джек, и в этот миг снова, уже совсем рядом, загрохотали орудия, начали палить мушкеты, захрипели лошади и закричали люди. Сражение, похоже, происходило прямо под окнами камеры, и это означало, что форт успешно осаждали.

Надзиратель торопливо вставил ключ в дверь камеры Джека, отпирая её.

Выйдя из камеры, Джек мгновенно вырвал мушкет из рук надзирателя и ударил его оружием по голове. Тот рухнул на пол. Джек тут же отпер камеру Пьера и ещё одну, напротив них.

— Закончи с этим, — бросил на ходу Джек, передавая соседу ключи, потом бросился в противоположную камеру и выглянул из окна.

Его взору предстали британские войска у стен форта и целое море солдат, облаченных в красные мундиры, сражавшихся с французами, одетыми в синюю униформу. А в самом сердце битвы высоко развевался флаг с красным крестом святого Георгия поверх белого креста святого Андрея. И тут взгляд Джека наткнулся на офицера верхом на вороном коне: сражаясь прямо под британским триколором, в самой гуще битвы, бравый военный бесстрашно продвигался вперед, подбадривая своих людей.

— Это д’Эрвийи! — воскликнул Джек. — И, если не ошибаюсь, они собираются взять форт.

Глава 19

Лондон

10 июля 1795 года

Каждый новый день теперь тянулся мучительно долго. Войска эмигрантов под предводительством графа д’Эрвийи захватили бухту Киберон. Весь Лондон, затаив дыхание, ждал ежедневных известии с воины, когда британские силы взяли форт в бухте, и потом, когда маятник войны качался между двумя армиями, и перевес оказывался то на стороне мятежников, то на стороне французов. За прошедшие две недели от Джека не было слышно ни слова никаких новостей о нем не приходило.

Эвелин сидела внизу, в гостиной, одна, свернувшись клубочком на диване. Она не могла ни вышивать, ни читать. На душе у неё скребли кошки — бедняжка панически боялась, что Джек погиб. А как ещё можно было объяснить это ужасное, тянувшееся целую вечность молчание?

— Добрый день, Эвелин.

И даже несмотря на то, что теперь она хорошо знала тембр Лукаса, его голос так напоминал голос Джека, что, когда Эвелин подняла глаза, её сердце гулко стукнуло. Лукас стоял в дверном проеме с двууголкой в руке, златовласый и красивый, еле заметно улыбаясь ей. С ним была Джулианна.

Эвелин медленно встала. Её беременность уже не вызывала сомнений — срок, вероятно, приближался к четырем месяцам или около того.

— Лукас! — Эвелин пристально взглянула ему в глаза. Но брат Джека не был эмоциональным человеком, и нельзя было точно сказать, встревожен он чем-то или просто серьезен.

Он прошагал в комнату и с теплотой взял руки Эвелин в свои.

— Как ты себя чувствуешь? — мягко спросил Лукас.

К этому времени вся семья и оба дома уже знали о положении Эвелин, и она сразу поняла, что Джулианна или кто-то ещё написали об этом и Лукасу или сообщили сразу же после того, как он появился на пороге.

— В том, что касается ребенка, хорошо. Но я не нахожу себе места от беспокойства о Джеке.

Он утешающе приобнял её:

— Джек совершенно точно жив.

Эвелин вскрикнула, ощущая, как с души упал непомерно тяжелый груз, и прижалась к Лукасу, прильнув лицом к его груди. На глаза навернулись слезы, и Эвелин уже не могла их сдерживать. Беременность сделала её такой чувствительной… Эвелин подняла на Лукаса глаза:

— Ты уверен?

— Я получил сообщение, которое не касается непосредственно Джека. Но я уверен.

Он улыбнулся — кратко, но ободряюще. И тут же бросил на Джулианну странный, вопрошающий взгляд.

— Что-то не так? — вскричала Эвелин, когда Джулианна вышла вперед. — Что случилось? И где Джек?

— Мы не знаем, где он сейчас, — искренне призналась Джулианна — Эвелин, его схватили во время наступления. Он ненадолго попал в тюрьму.

Эвелин без сил опустилась на диван. Французы схватили Джека: если он был в тюрьме, враги узнали, что он — не их агент.

Об этом наверняка узнал и Леклер.

Неужели теперь они оба в опасности?

— Джек провел пять дней в тюрьме форта Пентьевр, — сообщил Лукас, усаживаясь рядом с ней. — Форт был освобожден нашими войсками и мятежниками, после чего Джеку удалось выбраться из тюрьмы.

— Слава богу! — с облегчением выдохнула Эвелин. — Его не ранили?

— Этого мы не знаем, — честно ответил Лукас. — Но у меня есть кое-какие хорошие новости. Виктор Ласалль, виконт Леклер, был тяжело ранен, когда наши войска взяли форт. Он умер там же спустя несколько дней.

Эвелин содрогнулась. Она не могла желать смерти никому, и всё же Леклер был решительно настроен использовать её и Эме против Джека, и Эвелин верила его угрозам.

— Что ж, я не могу сожалеть об этом, — прошептала она.

Джулианна приобняла её:

— Никто и не ждет, что ты будешь сожалеть, Эвелин. Во всяком случае, теперь нам не нужно волноваться о Леклере.

Мысли беспорядочно заметались в сознании Эвелин. А Джек-то знает, что Леклер мертв? Боже, она надеялась, что ему это известно! И Джек, по крайней мере, был на свободе.

— А он может всё ещё находиться во Франции? Там ведь сейчас такое сражение — я даже не успеваю следить за новостями! То мятежники, кажется, одерживают верх, а уже на следующий день мы слышим о победе французов. Не мог ли Джек остаться во Франции, чтобы помочь мятежникам — своим друзьям?

Лукас замялся:

— Мог. Но мог и вернуться на Лоо-Айленд.

— Нет. — Эвелин покачала головой, поднимаясь с дивана. — Он сразу приехал бы ко мне, я уверена в этом.

Джулианна взяла её за руку.

— Но он не знает о ребенке. А у его людей семьи в Лоо.

— Мы можем как-то сообщить ему?

Лукас потрепал её по плечу:

— Я сейчас как раз на пути в бухту Киберон. И собираюсь ненадолго остановиться на острове. Если ты хочешь написать записку, то почему бы не сделать это прямо сейчас? Если Джек там, я передам её ему.

— А если его там нет?

— Тогда я обязательно увижусь с ним во Франции, — ответил Лукас.

И внезапно Эвелин поняла, что Джек по-прежнему находится во Франции, — он ни за что не бросит эмигрантские войска и мятежников в столь сложный момент.

Он наверняка в самой гуще битвы, сражается бок о бок с ними за их свободу. Он находится там не только потому, что безрассудно не щадит своей жизни и так обожает опасность, но и потому, что он человек чести, патриот, герой.

Эвелин закрыла глаза. Если бы он только вернулся домой живым! Этого было бы достаточно, и она не попросила бы его ни о чём большем. И Эвелин взглянула на Лукаса.

— Когда ты найдешь Джека, скажи ему, что я его люблю, — попросила она.

Лукас улыбнулся:

— Скажу… но, убежден, он и сам это знает.

Дни по-прежнему тянулись мучительно медленно. Эвелин уныло смотрела в окно гостиной в Ламберт-Хаус. Снаружи, в саду, Эме играла в салочки с Уильямом и Джоном, сыновьями Гренвилла, а Жоли бешено носилась вокруг них. Вскоре вся компания направилась к конюшне, чтобы покататься на нескольких пони Гренвилла.

Даже глядя на эту безмятежную картину, Эвелин не могла улыбаться. Её сердце, казалось, застыло от страха. Неделю назад Лукас прислал им короткое сообщение: Джека на Лоо-Айленде нет. Фактически, он не был дома с третьей недели июня. Это Эвелин не удивило. Разумеется, его там нет — он находится в бухте Киберон.

Если бы Эвелин не нужно было заботиться о дочери, она бы кричала и рыдала, рвала и метала — и позволила бы себе окончательно сойти с ума. Но Эме ни за что не должна была догадаться, как она испугана. Кроме того, Эвелин должна думать о будущем ребенке.

И разумеется, ни Амелия, ни Джулианна не оставляли её одну надолго. Обе сестры то и дело вспоминали свои истории, те нелегкие военные времена, когда находились в разлуке со своими мужьями и жили в постоянном страхе перед неизвестностью. Амелия и Джулианна были решительно настроены занять Эвелин и отвлечь на многочисленные семейные мероприятия.

Каждый день она в компании Джулианны, Жаклин и Эме отправлялась в Ламберт-Холл, и каждый вечер все собирались за семейным ужином. Если Эвелин решала удалиться в свою спальню, чтобы немного побыть одной, в дверь тут же стучали: это наведывались Амелия или Джулианна, чтобы узнать, всё ли с ней в порядке.

И Эвелин не возражала против такой опеки. Все они стали так близки! Она понимала, что Амелия с Джулианной всего лишь хотят успокоить и приободрить её, хотя эта задача и представлялась почти невозможной.

Потому что наступление потерпело неудачу.

На днях французы вернули себе форт Пентьевр, шокировав Лондон ужасными новостями. И в довершение этого поражения британские эмигранты и шуаны были разбиты. Тысячи погибли или попали в плен, в то время как ещё несколько тысяч были отброшены с берега в море. А штормовой ветер помешал британскому военному флоту прийти на помощь войскам.

Ах, как же Эвелин ненавидела эту проклятую войну!

Ей стало дурно, стоило осознать, что Джек находится среди мятежников. Теперь Эвелин не знала, был ли он среди тех, кого взяли в плен, был ли он вообще жив.

Лоо-Айленд

3 августа 1795 года

Джек медленно похромал в спальню, на ходу срывая с себя окровавленную и грязную рубашку. Он был так изнеможен, что едва мог держаться на ногах, и буквально рухнул на стул, чтобы стащить с себя сапоги для верховой езды.

Джек отбросил их в сторону. Устало развалившись на стуле, он закрыл глаза и застыл на месте, не в силах пошевелиться.

Картины многочисленных сухопутных сражений, в которых ему довелось побывать, в очередной раз настойчиво замелькали перед его мысленным взором, солдаты в красных и синих мундирах, колющие друг друга штыками, льющаяся рекой кровь, крики людей в то самое время, когда грохотали пушки, дым наполнял воздух, а лошади хрипели от ужаса…

Сможет ли он когда-нибудь забыть эти сражения на полуострове?

Раненые и погибшие являлись ему в снах ночью, жуткие картины неотступно преследовали его и днем.

Джек открыл глаза, но глаза его видели только ужасы недавних сражений.

«Помогите! Помогите!» — зазвучали в ушах пронзительные крики.

Люди с трудом пытались удержаться в бушующих штормовых волнах океана, отчаянно махая и взывая о помощи. Множество голов и множество оружия — вот всё, что можно было рассмотреть в этом месиве тонущих войск, молящих о спасении. Джек знал, что никогда не сможет забыть это страшное зрелище.

Он резко вздрогнул и усилием воли отогнал от себя зловещую картину. Но, даже во все глаза глядя на темную кровать на четырех столбиках с золотисто-красными покрывалами, Джек всё ещё видел те захлестываемые бушующими волнами головы… Он думал, что будет жить с этими ужасными воспоминаниями до конца своих дней.

Горячие слезы наполнили его глаза.

Уже собравшись отплывать в Великобританию, Джек решил задержаться и остался курсировать вдоль французского побережья, чтобы помочь наступательной операции. Как оказалось, эта задержка была весьма своевременной: он подоспел как раз вовремя, чтобы спасти сто три тонущих человека, главным образом эмигрантов, некоторые из которых были бывшими французскими военнопленными. Джек рвался спасти ещё больше людей, но к тому моменту, когда он вытащил на борт своего судна последнего выжившего, океан вдруг смолк, крики прекратились, и, взглянув на поверхность воды, Джек понял, что никого не осталось…

Сейчас его неудержимо тянуло разрыдаться. Боже, он был сыт по горло войной и смертью!

Джек поднялся, ругнувшись, когда боль пронзила колено, с грехом пополам дохромал до комода и налил себе спиртное покрепче. Ему доводилось бывать в других битвах, но никогда прежде он не выступал и не сражался ради такой высокой цели. Джек действительно верил, что они могли освободить Бретань от французов. Вместо этого тысячи погибли, многие попали в плен, а генерал Гош неистовствовал в сельской местности, требуя отомстить всем и каждому, кто был связан с шуанами.

Джек опрокинул в себя целый стакан бренди. Что ж, по крайней мере, Леклер был мертв. Его французский шеф умер от ран, полученных во время первой атаки на форт Пентьевр. Покидая форт, Джек пробежал мимо него. Бросив один взгляд на Пеклера, который лежал на земле, истекая кровью, сраженный выстрелом в грудь, Джек понял, что тот не выживет.

Тогда Джек не испытал ни удовлетворения, ни раскаяния. Он не ощущал ничего вообще, но теперь он был благодарен за то, что судьба уберегла его от отвратительной задачи — убийства своего врага.

Врага Эвелин.

Дрожащей рукой Джек налил себе ещё один бокал. За весь этот месяц кромешного ада не было ни дня, чтобы Джек не думал об Эвелин и Эме, не осознал всю глубину своей тоски по ним и любви к ним. В тот самый момент он бы душу отдал за возможность заключить Эвелин в свои объятия, прижать её к себе крепко-крепко.

Джека по-прежнему колотила дрожь. Кошмары о битвах и тонущих людях изводили его, но были и другие ужасные сны о его пребывании в тюрьме. Почти каждую ночь Джек явственно ощущал себя в ловушке за каменными стенами и железными прутьями, слышал грохот орудий, вздрагивал от оглушительных взрывов. В тех кошмарах он знал, что никогда не сбежит из французской тюрьмы и от французской войны. Являлся Леклер, злобно глядя на него. А рядом стоял Уорлок.

Джек был вне себя от ярости, безысходности и отчаяния. Во сне он рьяно молился, чтобы наконец-то обрести свободу а с ней и возможность вернуться к Эвелин. Но никто никогда не отвечал на его мольбы. Вместо этого он просыпался, понимая, что, хоть и не был сейчас за прутьями тюремной решетки, по-прежнему остается пленником войны. Это осознание потрясало его до глубины души.

Говорят, война меняет человека. Точно так же как и тюрьма. Даже одна из этих напастей была достаточно скверной — две казались сущим безумием.

Джек не понимал, как это произошло, но он и правда был сыт по горло — войной, Уорлоком, шпионскими играми Он знал, что никогда больше не сможет принимать свою жизнь или свою свободу как должное. А ещё он не собирался когда-либо снова становиться пленником войны — из-за тюремного заключения или хитрых военных игр.

Он отдал Великобритании всё, что у него было, — он чуть не отдал этой стране свою жизнь. И чего ради? Он, Джек Грейстоун, не смог спасти Европу от французской революции. Он сделал всё возможное, чтобы сыграть свою роль в этой борьбе, теперь же хотел капитулировать, дать шанс кому-нибудь другому спасти Великобританию и её союзников от французов. Каждый, кто имел хоть какой-нибудь вес в мире интриг, уже знал, что Джек обвел французов вокруг пальца, так что теперь он был совершенно бесполезен для Уорлока и не мог продолжать работать на обе стороны войны. Лучшего времени, чтобы выйти из игры, и представить нельзя.

А даже если время прощаться со шпионажем было неподходящим, его это не беспокоило.

Он тревожился об Эвелин и её дочери.

Джек медленно повернулся. И чуть в ужасе не отпрянул, увидев свое отражение в зеркале. Он был небрит, избит, основательно помят и без рубашки. Словом, выглядел в высшей степени скандально и постыдно, совсем как пират пятнадцатого века. Он не казался изысканным джентльменом и не был достаточно хорош для графини д’Орсе.

Она была благородной леди. А он лишь контрабандист и шпион.

Но он контрабандист и шпион, который вот-вот должен обрести свободу; адмирал Худ считал его героем. И после спасения тонувших солдат даже пригласил его пообедать на борту флагманского судна его флотилии. Джек принял приглашение.

И это, вероятно, было самое удачное приглашение, которое он когда-либо получал. Они с адмиралом выпили много вина и поделились друг с другом множеством историй и тайн. Джек поведал Худу почти всё о шпионских играх, в которые был втянут. А ещё сообщил, что правительство назначило награду за его голову. Худ пришел в ярость.

И он пообещал Джеку, что тот снова станет свободным человеком — ещё до окончания лета. Худ провозгласил это своей личной миссией.

Джек уставился на свое отражение. Его не беспокоила награда за его голову — до недавнего времени. Он достаточно долго наслаждался дурной славой человека, находившегося в розыске по обвинению не одного правительства, а целых двух. Это была занимательная игра — удирать от властей по обе стороны Ла-Манша.

И Джек совершенно точно знал, когда пресытился этой игрой; точно знал, когда она начала мешать ему и осложнять его жизнь, когда она стала его раздражать. В тот самый момент, когда капитан Барроу объявился в Розелинде, разыскивая его, что-то в душе Джека оборвалось. Он неудержимо стремился — всегда стремился — защищать Эвелин, а не подвергать её ещё большей опасности.

Сказать по правде, Джек хотел снова стать свободным человеком — хотел, чтобы эта проклятая награда, объявленная за его голову, была снята. Он хотел ездить в Лондон и навещать своих сестер с их детьми всякий раз, когда пожелает. Он хотел слоняться по Кавендиш-сквер, где так часто останавливался его брат, как могли делать всё вокруг. Он даже хотел отправиться в поместье Грейстоун, свое фамильное гнездо, чтобы вернуть ему былое великолепие, которым славился этот дом столетия назад.

Естественно, целыми поколениями мужчины и женщины рода Грейстоун занимались контрабандой. Давным-давно поместье построили выше Сеннен-Коув, потому что это было идеальное место для контрабандной перевозки товаров между Великобританией и Францией. И теперь оно всё так же оставалось идеальным пристанищем.

Джек мог покончить со шпионажем, но контрабанда оставалась его жизнью. Он не хотел отказываться от свободной торговли и жизни в море — точно так же, как не хотел отказываться от Эвелин. Интересно, а будь он свободным человеком, пожелала бы она связать с ним жизнь? Захотела бы совместного будущего? Подумала бы о том, чтобы стать женой контрабандиста?

Сердце Джека колотилось. Он отчаянно тосковал по Эвелин и ощущал неудержимую потребность быть сейчас с ней рядом, обнимать её, заниматься с ней любовью и забыть весь этот ад войны. Джек подошел к спальному комоду, на котором лежала маленькая деревянная коробка, и щелчком открыл крышку. Внутри лежало рубиновое колье, которое отдала ему Эвелин четыре года назад, чтобы заплатить за путешествие из Франции.

Джек так и не продал его. В свое время он спрятал колье вместе с некоторыми другими ценностями в одной из пещер, используемых поколениями контрабандистов его семьи за утесами у поместья Грейстоун. Тогда он не думал об этом украшении как о чём-то исключительно важном — просто решил припрятать очередную ценность. Теперь же, оглядываясь назад, Джек понимал: он не продал колье, потому что ещё тогда, в самом начале, без памяти влюбился в Эвелин.

Ему потребовался целый день, чтобы доплыть до Сеннен-Коув и забрать колье, и ещё один день ушел на возвращение на Лоо-Айленд. Джек хотел вернуть Эвелин колье в надежде на то, что она поймет глубокий смысл этого жеста. Он мечтал, что Эвелин придет в восторг, когда он преподнесет ей это украшение, — когда она поймет, что он так и не смог с ним расстаться.

Джек медленно закрыл крышку. Эвелин была очень умной женщиной. Она знала, что могла рассчитывать на гораздо лучшую партию, чем он. И ей стоило думать о будущем Эме… Да, Эвелин любила его, но Джек не знал, примет ли она его предложение.

И всё же Джек собирался сделать всё, что потребуется, чтобы убедить её стать его женой.

Эвелин помедлила перед тем, как сесть в карету Бедфорда с Эме, Джулианной, Жаклин и двумя служанками детей. Сегодня Джулианна решила взять детей на пикник в парк, пропустив их уроки по чтению и арифметике. Амелия с Уиллом, Джоном, своей крошечной падчерицей Люсиль и новорожденным Хэлом ждала их в Гайд-парке.

День обещал быть чудесным. Но Эвелин не хотелось ехать. Она не думала, что найдет в себе силы притворяться, старательно изображая радость. В военно-морском ведомстве вывесили список выживших в наступлении, и Эвелин случайно узнала, что имени Джека там нет. Теперь оставалось только ждать, что его зятья раздобудут секретные сведения — список британских заключенных, томящихся в застенках Франции.

И тут от тягостных мыслей Эвелин отвлекла маленькая карета, запряженная единственным гнедым конем, которая свернула на подъездную аллею. Это явно был нанятый экипаж.

— У Доминика, должно быть, гость, — оживилась Джулианна. — Эме, Джеки, садитесь же в карету, а то наш пикник начнется только в районе ужина!

Эвелин будто парализовало, она застыла на месте, во все глаза глядя на приближающуюся карету. Экипаж был открытым, и Эвелин заметила, что в задней его части сидит джентльмен в темном сюртуке и шляпе. Она не могла отвести от него взгляд.

Джентльмен был высоким, смуглым, элегантно одетым. Когда он поднялся, чтобы выйти из экипажа, Эвелин заметила золотистые волосы под черной фетровой двууголкой. Мужчина пристально, неотрывно смотрел на неё.

Это был Джек.

И тут Эвелин поняла, что наверняка ошиблась. Она, должно быть, смотрела на Лукаса. Джек не проехал бы через весь город в открытом экипаже, не появился бы вот так легкомысленно в доме среди бела дня?

Он спрыгнул со ступенек кареты, по-прежнему не отрывая от Эвелин глаз.

Нет, она не ошиблась?

— Джек! — изумленно охнула Эвелин.

Большими, твердыми, решительными шагами он вмиг одолел разделявшее их расстояние и притянул Эвелин в свои объятия, припав к её губам в неистовом, жадном, пылком поцелуе.

Слезы хлынули из её глаз. Она вцепилась в Джека, будто боялась опять его потерять, а он целовал её снова и снова…

И, наконец он прервал страстный поцелуй.

— Здравствуй, Эвелин, — хрипло произнес Джек, и его глаза заблестели.

Она сжала его лицо в ладонях.

— Ты жив? Ты дома?

Слезы уже застилали её глаза.

— Я жив… — улыбнулся Джек. — Я дома.

Он обнял Эвелин рукой за плечи и крепко прижал к себе, улыбнувшись сестре.

Джулианна тут же кинулась к нему и стиснула в объятиях, но, опомнившись, воскликнула:

— Почему ты стоишь на моей дороге вот так, открыто?

— Нам наверняка нужно поспешить в дом? — забеспокоилась Эвелин. Но, взглянув в его серые глаза, заметила в них непривычную мягкость, и в душе тут же зародилась робкая надежда. Что же произошло? Джек ни за что не стал бы стоять на улице у всех на виду, если бы был преступником?

— Нам не нужно никуда спешить. — Джек повернулся и улыбнулся Эме. Здравствуй, Эме. Ты приятно проводишь время в Лондоне?

Эме застенчиво улыбнулась, кивая.

Джулианна решительно вышла вперед.

— Почему бы тебе не войти в дом с Эвелин, Джек? А я отвезу детей в парк, как и планировалось. — Она взглянула брату в глаза. — Я так рада, что ты цел и вернулся домой.

Он улыбнулся ей в ответ.

— Я тоже.

Эвелин поймала себя на том, что потрясена, ошеломлена, сердце отчаянно колотится, а разум отказывается поверить в то, что происходит. Она бросилась к Эме.

— Ты не возражаешь, если сегодня я останусь здесь? Эме, мне так много нужно обсудить с мистером Грейстоуном!

— Я не возражаю, мама, — серьезно, по-взрослому ответила Эме. — Я ведь знаю, что ты любишь его.

Эвелин оторопела, искренне удивившись:

— Неужели это так заметно?

Эме улыбнулась:

— Он такой красивый… и он мне тоже нравится.

Эвелин обняла дочь, а потом помогла ей забраться в карету. Сейчас она остро чувствовала, что Джек стоит совсем рядом, за ней, и в её голове возникала сотня вопросов! Когда Джулианна последней села в карету, кучер наемного экипажа пронес мимо них багаж Джека.

На глаза Эвелин снова навернулись слезы, и она сжала руку Джулианны.

— Он дома.

Взгляд подруги тоже затуманили слезы. Она улыбнулась и поцеловала Эвелин в щеку.

— Он дома, и я так счастлива за вас двоих!

Эвелин сделала шаг назад, и лакей закрыл дверцу кареты. Джек тут же взял Эвелин за руку.

Она обернулась, и карета Бедфорда за их спинами сорвалась с места.

— Это не сон?

— Нет, не сон.

— Джек! Что случилось? Ты никогда не пользуешься парадной дверью!

Его лицо озарилось улыбкой — улыбкой, которую Эвелин никогда прежде не видела.

— Объявленная за мою голову награда снята, Эвелин. Я — свободный человек.

Она вскрикнула, не веря такому счастью. Обняв Эвелин за плечи, Джек повел её в дом.

— Ты свободен, — прошептала она. — О боже, как же я надеялась, что однажды ты сможешь стать свободным человеком, но и мечтать не могла, что это произойдет так скоро!

— За это нужно благодарить адмирала Худа, — тихо произнес Джек, когда швейцары закрыли за ними парадную дверь. — Но есть кое-что ещё. Он представил меня к получению ордена почета. В следующем месяце меня посвятят в рыцари.

Эвелин поймала себя на том, что крепко сжимает его руки в своих.

— И ты получишь признание как герой, которым на самом деле был всегда!

— Да. — Джек порывисто притянул Эвелин к себе, крепко прижав её к своему мощному телу. — Как же я тосковал по тебе! — Надежно удерживая Эвелин в кольце своих крепких рук, он хрипло добавил: — Когда я был в тюрьме, больше всего боялся, что никогда не смогу снова тебя обнять.

Слезы хлынули у неё из глаз.

— Джек, я тоже тосковала по тебе. Я жила в состоянии панического ужаса — я так боялась, что ты умер!

— А я совсем не собирался умирать, потому что это означало бы покинуть тебя.

Эвелин грелась в теплоте его взгляда. И уже нисколько не сомневалась в силе любви Джека. Никакие другие слова не могли бы оказаться столь романтичными.

— Нам так много нужно обсудить, — сказала она, думая о ребенке, которого носила под сердцем.

— Позже!

Джек взял её на руки, не обращая внимания на швейцаров, изумленно разинувших рты, и бросился вверх по лестнице. Эвелин коснулась его прекрасного лица, не имея ни малейшего желания протестовать. Наверху он ногой открыл дверь в её спальню, потом точно так же закрыл, отнес Эвелин к постели и положил её на подушки. Когда Джек сбросил сюртук, Эвелин вдруг заметила замелькавшие в серых глазах темные, устрашающие тени. Обычно Джек искусно скрывал собственные чувства, но теперь на его лице застыло потерянное, опустошенное выражение.

И она поняла, что война оставила глубокий шрам в его душе.

Мгновением спустя Джек оказался с Эвелин в постели.

— Ты так нужна мне, — хрипло сказал он. — Но я люблю тебя, так что не считай меня бессовестным негодяем.

Эвелин коснулась его лица, чувствуя, как внутри расцветает радость, — он снова объяснился ей в любви!

— Я бы никогда не сочла тебя таким.

Джек не ответил, впившись в её губы таким крепким и глубоким поцелуем, что едва не причинил боль. Эвелин не знала, что будет с ними потом, но ей было всё равно. Она обвила руками шею Джека, осознавая, что он пострадал в своих французских переделках сильнее, чем когда-либо прежде. А Джек сорвал с себя бриджи и вздернул её юбки.

— Я люблю тебя, — снова прохрипел он, безрассудно, отчаянно.

Эвелин крепче обняла Джека, а он целовал и ласкал её, разжигая не только её страсть, но и любовь. Спустя мгновение они слились, став единым целым.

В момент чувственного упоения Эвелин подняла глаза на Джека — и поняла, что он плачет.

— Не нужно, — потрясенно выдохнула она.

Джек улыбнулся сквозь слезы.

— Не нужно чего? Не нужно… этого?

У Эвелин перехватило дыхание, и внезапно она окончательно потеряла самообладание, не сумев вынести всё это — любовь, вожделение, экстаз, оказавшийся особенно ярким и сильным, — и тоже разрыдалась. Вскрикнув, Джек ещё крепче сжал её в объятиях, и его щеки стали влажными от слез.

Постепенно возвращаясь к реальности, Эвелин нежно коснулась груди Джека и поцеловала его в висок.

— Что произошло во Франции, Джек?

Он взглянул ей в глаза:

— Лучше тебе этого не знать.

Эвелин сжала его в объятиях.

— Мне очень жаль. — Она не могла представить все те ужасы, через которые Джеку пришлось пройти, но твердо знала, что теперь поможет ему излечиться от всех ран войны. — Может быть, однажды ты и расскажешь мне всё, что случилось. Но если не захочешь, я буду уважать твой выбор. Невзирая ни на что, я всегда буду рядом с тобой.

Джек сел, огляделся и обнаружил свои бриджи у основания кровати. Пока он натягивал их, Эвелин привела в порядок свои юбки и нижнее белье. Закончив поправлять наряд, она взглянула на Джека, который стоял у кровати, пристально глядя на неё.

— Всегда? — переспросил он.

Ее сердце заколотилось.

— Да, всегда.

О чем это он думал?

— Давай вернемся вниз. У меня кое-что для тебя есть. Озадаченная, Эвелин подала ему руку и встала. Пока она поправляла прическу, Джек закончил одеваться. Потом он, улыбаясь, снова взял Эвелин за руку и не отпускал её ладонь, пока они не оказались внизу. Там Джек подошел к своему саквояжу и достал оттуда маленькую блестящую деревянную коробочку.

В таких коробочках леди обычно хранят драгоценности. Эвелин вопросительно взглянула на Джека, и он протянул коробочку ей.

— Это тебе, Эвелин.

Ее сердце оглушительно застучало. Она даже представить себе не могла, что лежало внутри, ведь это была не бархатная подарочная коробочка. Эвелин открыла крышку и ахнула: перед ней сверкало и переливалось её рубиново-бриллиантовое колье.

— Что это?

— Надеюсь, ты довольна, — тихо произнес он.

Эвелин с трудом удержалась, чтобы снова не вскрикнуть от изумления. Джек так и не продал рубиновое колье, которое она отдала ему за путешествие из Франции!

— Я не смог расстаться с этим украшением.

Эвелин неистово затрясла головой.

— О, как ловко ты притворялся безразличным ко мне! О, как убедительно разыгрывал из себя бесчувственного торгаша!

Он снова взял её за руку.

— В какой-то степени я и есть торгаш. Но я никогда не был безразличным к тебе.

Сердце тяжело перевернулось в груди Эвелин.

— Джек, помнится, ты говорил, что увлекся мной с того самого момента, как мы впервые встретились?

— Да, именно так.

Она вздохнула.

— Как же хорошо ты это скрывал!

— Я боролся со своими чувствами к тебе, душил в себе любое их проявление. Я был глупцом, Эвелин. — Он порывисто притянул её в свои объятия. — Это колье было надежно спрятано в поместье Грейстоун, в противном случае я вернул бы его тебе ещё раньше.

Эвелин неудержимо тянуло выпалить, что она любит его — безумно, до самозабвения.

— Джек, мы квиты. Я тоже была очарована тобой с самой первой встречи.

Он медленно расплылся в счастливой улыбке:

— Неужели?

— Думаю, я влюбилась в тебя ещё тогда.

Его улыбка стала ещё шире.

— Ты внушаешь мне надежду!

«Что это значит?» — недоуменно подумала Эвелин и призналась:

— Я тысячи раз молила Бога сберечь тебя от всех напастей, сохранить целым и невредимым. Это всё, что меня заботит. Я так рада, что ты дома. И ты свободен!

Джек положил руки на плечи Эвелин, и его лицо приобрело серьезное, торжественное выражение.

— У меня было достаточно времени, чтобы подумать. Я мало о чём жалею в своей жизни, но мне действительно жаль, что я противился своим чувствам к тебе, и мне жаль, что я сделал тебя своей любовницей.

Эвелин встрепенулась:

— Но ты ведь, разумеется, не жалеешь о времени, которое мы провели вместе?

— Это эгоистично, но нет. Хотя ты ведь прекрасно знаешь, что я законченный эгоист? — Он пронзил её взглядом.

— Ты самый самоотверженный человек, которого я знаю!

— Я контрабандист, Эвелин, шпион. Я человек, привыкший получать то, что хочу.

— Ты герой! И тебя вот-вот посвятят в рыцари, что только подтверждает мои слова! — вскричала она, многозначительно добавив: — Сэр Джек Грейстоун.

— Эвелин, я хочу тебя.

Она остолбенела, волнение наполнило душу.

— Я не понимаю тебя, Джек. Я уже у тебя есть.

— Ты достойна гораздо большего, чем участь любовницы контрабандиста.

Неужели он собирался сделать ей предложение? Нет, это было невозможно: Джек — авантюрист, безрассудный искатель приключений, а не семейный человек!

Странно взглянув на Эвелин, Джек отпрянул и принялся медленно прохаживаться вокруг неё. Эвелин пришлось повернуться, чтобы взглянуть на него.

— Ты молода и красива, ты ещё не раз можешь стать матерью — и, мне кажется, ты хочешь иметь много детей. Ты достойна стать чьей-нибудь женой. — Он остановился перед ней, глядя прямо в глаза. — Перед тобой, Эвелин, может выстроиться целая очередь из потенциальных женихов, начиная с Тревельяна и д’Аршана.

Эвелин совсем растерялась, но не встревожилась. И что она должна была ответить Джеку на это? Она хотела быть его женой! И скоро у них появится ребенок!

— Конечно же я хочу ещё детей. Но я не хочу очереди из женихов. Я не хочу Трева или графа!

Джек явно колебался. Он выглядел таким неуверенным в себе…

— Эвелин! Я пытаюсь попросить тебя снизойти к предложению стать моей женой, — всё так же неуверенно произнес Джек, но его взгляд в этот момент ошеломлял силой и глубиной.

Эвелин вскрикнула, и её сердце гулко застучало.

— Я правильно тебя расслышала? Ты только что сделал мне предложение?

Потянувшись к карману своего красновато-коричневого сюртука, Джек извлек оттуда огромный желтый бриллиант.

— Я приобрел его во Франции. Ты видишь, он ещё не вставлен в кольцо. Но этот камень просто идеально для тебя подходит. Он твой, независимо от того, примешь ты мое предложение или нет.

Эвелин едва взглянула на камень. Вне себя от изумления, она с трудом держалась на ногах. Ведь Джек не был семейным человеком! Он даже не знал о её беременности! И всё равно делал ей предложение!

— Ты так любишь опасность, — с усилием произнесла она. — Ты истинный искатель приключений!

— Я наслаждаюсь опасностью, но люблю я тебя. — Улыбка на мгновение озарила его лицо. — И прежде чем ты ответишь, должен сказать тебе, что я покончил с этими шпионскими играми, Эвелин. Я бросил шпионаж. — Ища взглядом её глаза, Джек продолжил: — Но я не могу бросить свою жизнь в море.

Оно всегда будет моей любовницей — море всегда будет моей второй, только второй любовью. Я собираюсь отправиться в поместье Грейстоун и вернуть ему былую славу. Я продолжу заниматься беспошлинной торговлей, точно так же как это делали мой дед и мой прадед. Если ты откажешь мне, я не обижусь и всё пойму. Безусловно, тебе подойдет джентльмен — не контрабандист.

И тут Эвелин осознала, что плачет. В такую минуту она не могла говорить.

— И если ты мне откажешь, — срывающимся голосом добавил Джек, — я хочу, чтобы ты знала: ты — не одна. Я всегда буду рядом с тобой. Я всегда буду твоим покровителем и защитником, даже если ты решишь выйти замуж за другого.

Она взяла руки Джека в свои ладони и взглянула на него сквозь слезы.

— Я ведь столько раз говорила тебе, как сильно тебя люблю! Так что — да, я стану твоей женой!

Его глаза недоверчиво распахнулись.

— Ты действительно уверена в этом?

— Я никогда и ни в чём не была уверена так, как в этом, — ответила Эвелин. И поняла, что должна сейчас же рассказать ему о ребенке.

Джек притянул её к себе, приподнял над полом и закружил в объятиях, смеясь. Это был такой непринужденный, такой беззаботный и счастливый смех!

— Джек! — воскликнула Эвелин. — У меня есть новости. И я молюсь, чтобы они тебя обрадовали. Джек, срок уже почти пять месяцев — я ношу под сердцем нашего ребенка.

Его глаза округлились больше прежнего.

Эвелин чутко уловила его растерянность.

— Мы слишком опрометчиво предавались страсти, — сказала она. — Что тебя так удивляет?

Лицо Джека озарила улыбка.

— Ты ждешь от меня ребенка? — переспросил он и громко, счастливо засмеялся. — Ну, теперь у тебя точно нет иного выбора, Эвелин, кроме как выйти за меня замуж, причем как можно быстрее! Нам придется пожениться тайно! — И он снова засмеялся.

А Эвелин поняла, как он на самом деле, рад.

— Ты так счастлив, потому что теперь я просто обязана выйти за тебя замуж? Или потому, что у нас вот-вот появится прекрасный ребенок?

— Сразу по двум причинам, — не колеблясь, ответил Джек. — Сразу по двум.

Он привлек Эвелин к себе:

— Я уже говорил тебе, как сильно я тебя люблю?

— Возможно, — прошептала она, улыбаясь и тая от счастья в его объятиях. — Но я не против услышать это ещё раз.

— Тогда именно это я и сделаю, — ответил Джек. — Но сначала, полагаю, нам стоит собрать всю семью и позвать ближайшего священника. Эвелин, если не возражаешь, мы узаконим наши отношения сегодня же вечером.

— Ну как я могу возражать? Жду не дождусь мгновения, когда стану твоей женой, — прошептала она, и сердце, наполненное любовью, будто воспарило к небесам. — Я чувствую себя так, словно мы попали в волшебный сон.

Джек с нежностью улыбнулся:

— И я тоже. Но мы не спим. Мы выжили в войне и мы вместе. Ты ждешь моего ребенка, и я никогда больше не расстанусь с тобой.

Эвелин прильнула к Джеку, и он крепко сжал её в объятиях. И это казалось таким правильным, таким настоящим! Но, с другой стороны, разве она не знала, что Джек Грейстоун предназначен ей судьбой, ещё в тот самый момент, когда они впервые встретились, когда он так гордо стоял на палубе своего черного судна, когда взял рубины, чтобы переправить её во Францию?… И Эвелин не волновало то, что море было его любовницей. Она знала, что была его первой, главной любовью — его любовью навечно.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно её удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

1 Санкюлотами называли революционно настроенных представителей городской бедноты. (Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. пер.)

2

2 Стиль назван по имени знаменитого мастера английского мебельного искусства XVIII века Томаса Чиппендейла и характеризовался сочетанием строгих форм, изящных линий и причудливых узоров

3

3 Фритредеры — лица, занимающиеся фритредерством, то есть свободной, беспошлинной торговлей. (Примеч. ред.)

4

4 Хабеас — корпус акт — законодательный акт, принятый парламентом Англии в 1679 году. Определял правила ареста и привлечения арестованного к суду, служил гарантией свободы личности и законности ареста.

5

5 Шлюп — малый парусный корабль со скудным вооружением.

6

6 Квартердек — возвышение верхней палубы в кормовой части парусного судна, где обычно были сосредоточены средства управления кораблем, в частности штурвал и компас.

7

7 Леерное ограждение — ограждение палубы, состоящее из металлических стоек и натянутых между ними лееров (тросов).

8

8 Топсель — дополнительный косой парус, который ставится над другим парусом. Брамсель — самый верхний, прямой парус.

9

9 Стерлинговое серебро — сплав серебра, содержащего чистого серебра и 7,5 % других металлов. (Примеч. ред.)

10

10 Куттер — одномачтовый парусный корабль.

11

11 Шуаны — участники контрреволюционных восстаний в защиту королевской власти и католической церкви в Бретани и Нормандии.

12

12 Двууголка — двурогая шляпа, пришедшая на смену более громоздкой и неудобной треуголке в конце XVIII века. (Примеч. ред.)

13

13 Хэл мужское имя, уменьшительное от английского имени Генри (аналога французского Анри).

Content

Джойс Бренда Капитуляция

Примечания