Улица без радости

Индокитай в войне 1946-54 года

Тем, кто там погиб

«Будьте мужчинами. Если вы коммунисты, идите и присоединяйтесь к Вьетминю. Там есть люди, которые хорошо сражаются за плохое дело.»

Маршал де Латр де Тассиньи, главнокомандующий французскими силами в Индокитае в адрес выпускников вьетнамских средних школ, 11 июля 1951.

«Антикоммунизм остается бесполезным инструментом в наших руках до тех пор, пока проблема национализма остается нерешенной»

Маршал Филипп де Отклок «Леклерк», главнокомандующий французскими войсками в Индокитае в 1945 – 1947 годах.

«Военная сила является основным средством Коммунистической партии для достижения любой политической цели»

Во Нгуен Зиап, главнокомандующий Вьетминя, в передаче «Голос Вьетнама» 1 октября 1951 г.

Предисловие

Говорят, что Жорж Клемансо сказал (и возможно, так оно и было), что война слишком важна, чтобы оставлять ее солдатам. Никто, кажется, не пришел к очевидному выводу, что мир слишком ценен, чтобы оставлять его политикам.

Такие афоризмы, хотя и могут радовать тех, кому нравится их мышление, поставляемое им в вкусных пилюлях, совершенно чрезмерно упрощают сложную проблему, с которой они имеют дело. Они, конечно, могут быть правдивы, но в то же время являются чепухой.

Ибо война сама по себе является политическим актом. Политику нельзя отделить от войны, а войну – от политики. Политические соображения не прекращаются внезапно, с началом войны, а военные соображения никогда не могут быть далеки от ума политика, даже в мирное время.

Угроза войны, особенно в наши дни с воздушной доставкой ядерного оружия, неизбежно должна сдерживать политические решения. И наоборот, война в политическом вакууме это не война, а бессмысленная бойня. В конце концов, война становится последним прибежищем политика, который должен передать ее ведение, хотя и не конечные цели, солдатам.

После Второй мировой войны, война приобрела новое измерение. Это все еще окончательное выражение политики в смысле Клаузевица, но она стала чем-то большим. Война теперь является временным инструментом политики, который может применяться по желанию и изыматься по желанию. Это современное применение военной силы стало известно как «ограниченная война», хотя войны с ограниченными целями и ограниченными средствами не являются чем-то новым в мрачной истории человеческих конфликтов.

Новое двояко: появление того, что доктор Фолл определил как «активное святилище» и страшная тень грибовидного облака, нависшего над Хиросимой. Не менее важной при применении ограниченной войны является досадная проблема ее ограничения. Именно это последнее соображение постоянно ослабляло решимость западных держав противостоять повторяющимся военным авантюрам, которые держали послевоенный мир в смятении.

В дополнении ко всем этим осложнениям политический и военный конфликт, который преследует мир с 1945 года, пронизан идеологическим подтекстом. Фрагментация организованного общества на множество мелких наций, в основном бывших колоний, без политического опыта и практически без надежды когда-либо достичь экономической жизнеспособности, но, тем не менее, яростно националистических, обеспечила богатую почву для семян идеологии, которая обещает легкий и выгодный выход из тупика политической неумелости и экономического застоя.

Великие державы, проповедующие этот идеологический путь к спасению, не отстали в использовании возможностей, предоставленных им политической и экономической неразберихой, которая была наследием последней войны. Им удалось поглотить одни народы целиком, а другие – по частям. Сопротивление этому процессу привело западный мир к военному контакту с ними или их сателлитами, но всегда таким образом, что ему пришлось действовать в пропагандистском тумане «колониализма» или «империализма».

Именно такую операцию и разбирает здесь доктор Фолл. Он особенно хорошо подготовлен для выполнения возложенной для него задачи. Будучи еще мальчиком членом Французского Сопротивления, он стал младшим офицером в Марокканской дивизии во время освобождения Франции. Вернувшись к гражданской жизни после войны, он взял замечательный курс на поездку в Индокитай в 1953 году, чтобы собрать материал из первых рук для своей докторской диссертации. Он снова был там в 1957 году, в а 1959 году провел несколько месяцев в Юго-Восточной Азии, со специальным исследовательским заданием о коммунистической инфильтрации.

Таким образом, он был свидетелем много из того, что он вложил в свою прекрасную и показательную книгу. Многое из того, что он не мог видеть сам, он смог извлечь из французских официальных бумаг, предоставленных ему министерством обороны в Париже. Он не только видел доблестные, но в целом тщетные, усилия объединенных французских сил справиться с новым видом войны, но и привнес в свою оценку увиденного твердую основу военных знаний и опыта.

Картина, которую он рисует, не из приятных. Он представляет для критического рассмотрения две широко расходящиеся военные философии, одна из которых построена на мобильности отдельного солдата, а другая опирается на мобильность армий. В местности, где происходили боевые действия, не могло быть и речи о том, какая философия в конце концов окажется верной – истина, которую французы не могли разглядеть сквозь окутавшее их доктринальное облако.

У войск Французского Союза (ВФС) не было недостатка в вооружении для современной войны, не было и недостатка в личной доблести там, где требовалась доблесть, будь то французские, африканские или азиатские части. Но, то же самое обилие тяжелой техники оказалось помехой в испытании боем. Мало того, что это привязывало ВФС к тем немногочисленным дорогам, которые там были, но и само вооружение, и доктрины, которое оно навязывало, заставляли командование ВФС раз за разом попадать в легко предугадываемые засады. Французы боролись с джунглями, в то время как Вьетминь использовал их.

По мере того, как развивается война в повествовании доктора Фолла, ясно выделяются две ее основные фазы. Сначала французы попытались удержать укрепленный барьер, который они построили в Северном Вьетнаме, но эта попытка провалилась, потому что противник контролировал окружающие джунгли и использовал их в полной мере для маневра и внезапности.

На втором этапе французы попытались противопоставить пешей мобильности Вьетминя механическую мобильность, столь необходимую для ведения войны против столь же механизированных сил. И снова Вьетминь воспользовался джунглями, чтобы свести на нет французскую механизированную мобильность и мощь. Даже когда французы перешли в наступление, инициатива осталась за Вьетминем, который мог атаковать по своему желанию из джунглей, выбирая себе цели и по своему желанию, снова отступать в джунгли. Все это представляло собой проблему, которую французы так и не смогли решить, обремененные доктриной с их механизацией, плюс «уроками» извлеченными во Второй мировой войне и Корее.

Они действительно подошли к решению в виде формирования, снаряжения и тактического применения штурмовых речных флотилий. Эти тяжеловооруженные и бронированные флотилии использовали водные пути, которые являются главными магистралями в большей части Индокитая, были почти одинаково успешны. Но даже они не могли решить самую насущную проблему: глубокое проникновение и последующий контроль над джунглями.

Ни одна из основных проблем так и не была решена, или хотя бы отдаленно приближена к решению. Это всегда была насущная проблема логистики. Аппетиты бронетехники, с установленным автоматическим оружием, огромны и постоянны. Сравнение между снабжением отделения, действующего на полугусеничном бронетранспортере и отделении, пробирающимся через джунгли с четырехдневной порцией риса в мешке, висящем на шее, было бы нелепым, если бы не оказалось столь трагичным.

В этой книге есть урок для Соединенных Штатов. Война, которую вели французы в Индокитае, вполне может быть образцом для тех, к которым американским войскам, скорее всего, надо быть готовым в будущем. Напрашивается вопрос, можно ли утверждать, что несколько атомных бомб, сброшенных в нужных местах, устранят необходимость в жестокой борьбе, которую французы постоянно вели в Индокитае.

Во-первых, войска Соединенных Штатов или Организации Объединенных Наций, скорее всего, будут введены по приглашению правительства, которому угрожает агрессия. Физические последствия для страны современной конвенциальной войны, которая ведется из-за нее, ясно были продемонстрированы тем, что произошло с Кореей. С учетом этого опыта, было бы разумно предположить, что компромисс с врагом может оказаться менее дорогостоящим решением, чем война. И конечно, ни один народ не может быть обвинен слишком сильно за то, что предпочтет рабство, маскирующееся под свободу, уничтожению в процессе атомного освобождения.

С практической точки зрения, атомное оружие требует оптимальной эффективности, чтобы его цели были четко определены и по величине сравнимы с воздействием бомбы. То есть, скопления войск, складов или транспорта представляют собой атомные цели, а не горстка солдат, скрывающихся в джунглях (даже если их можно будет увидеть с воздуха), рисовое поле, готовое к уборке урожая или одинокий слон, бредущий с 1,5 тоннами груза на спине. Не будет и выгодных «стратегических» целей; было бы мало смысла в том, чтобы принести Ханой в жертву, например, во имя освобождения Северного Вьетнама от агрессора.

Кажется, мало места для сомнений в том, что французский опыт в Индокитае указывает путь в будущее, даже если этот указатель гласит: «Успех в противоположном направлении». Оснащение местных войск до такой степени, что они напоминают американские части во всех важных деталях, может стимулировать местную гордость и соответствовать доктринерской военной мысли. Но это не подготовит их к той войне, с которой они скорее всего, столкнутся, если в каком-нибудь отдаленном уголке земли вдруг возникнет новое военное применение идеологического давления.

Те же соображения должны относиться и к оснащению и подготовке наших собственных войск. Очень хорошо вооружить американские войска ракетами с ядерными боеголовками, организовать их в пентомические дивизии, призванные минимизировать последствия ядерных взрывов, поставить каждого солдата на колеса и основать доктрину на предположении, что единственной будущей войной будет континентальная война с ядерным оружием. Но как быть с неизбежной реальностью, что враг может предпочесть применить давление там, где последствия принесут ему наименьший вред? И что будет с ответом на такое давление, если и когда оно достигнет точки, где только вмешательство американских вооруженных сил сможет противостоять ему?

Армия Соединенных Штатов не более подготовлена и оснащена для такого рода войны, чем французы в Индокитае. То что она требует – это индивидуальная выносливость и стойкость, понимание и принятие условий боя, почти невообразимых в их требованиях к человеческой выносливости, признания в доктрине, что эти требования существуют и что они вполне могут встретиться.

Эта нация, прежде всего, оснащает свои части для механизированной войны. Сейчас, в свете провала Франции в Индокитае, необходимо искать крепкие ноги, стойкие сердца и плодотворные мозги.

Эндрю Маршалл.

Хайвуд, Шантильи, штат Вирджиния.

Предисловие автора

Это не история войны в Индокитае, а история некоторых ключевых событий в ней и людей, сражавшихся на обеих сторонах. Война в Индокитае не была похожа ни на одну другую войну западных войск на Дальнем Востоке. Это была, как говорили французы «война без фронтов» - без фронтов и зачастую, без тылов.

Ни одна из западных боевых операций за последние десятилетия не напоминала те, что велись в течении восьми лет от Тонкинского нагорья до болот Камау. В любом случае, они полностью выходят за рамки американского опыта в прошлом. По своим размерам Индокитай с его 285 000 квадратных миль больше Новой Гвинеи, Бирмы или ничтожных 85 000 квадратных миль Кореи. В отличии от безлесных пространств Кореи, Индокитай покрыт на восемьдесят шесть процентов дикой растительностью и на сорок семь процентов – сплошными джунглями.

В то время как Новая Гвинея, Бирма или более мелкие тихоокеанские острова предлагали американским войскам во время Второй мировой войны сходные особенности рельефа, вся тактическая ситуация была настолько иной, что сделать какое-либо обоснованное сравнение было довольно трудно. В случае с Тихоокеанскими островами японские защитники использовали – пока могли – то же самое вооружение что и американские войска, и (с учетом их большей бережливости) испытывали такие же логистические затруднения. По мере того, как укреплялось американское военно-воздушное и морское превосходство, японцы, как правило, начинали сухопутное сражение отрезанные от своих собственных линий тылового снабжения, чего никогда не было достигнуто ни в Индокитае, ни в Корее, если уж на то пошло.

На бирманском театре военных действий никогда не было крупных частей американских сухопутных сил и единственное подразделение Соединенных Штатов полкового размера, которое участвовало напрямую в наземных боях была 5307-я сводная часть (временная), более известная как «Мародеры Меррилла», участвовавшая в боях только с февраля по 3-е августа 1944 года, испытав судьбу, которая очень напоминала судьбу многих французских частей позже в Индокитае.

Еще одна важная особенность отделяет войну в Индокитае от аналогичных ситуаций на Дальнем Востоке: японцы были такими же чужаками на поле боя и в частности, в отношении гражданского населения, как и союзники. На самом деле – и это было особенно верно в последние два года Второй мировой войны – симпатии населения были часто на стороне союзников и против японцев. Партизанские силы, возглавляемые союзниками, могли действовать с большими шансами на успех во многих районах, занятых японцами, не будучи ими преданными. В случае войны в Индокитае, французы определенно были «чужаками» и возглавляемые коммунистами силы Вьетминя могли рассчитывать на инстинктивную поддержку местного населения. Там, где такой прямой поддержки не существовало, как это было например в некоторых сильно католических районах, хорошо применяемый террор мог обеспечить по крайней мере нейтралитет населения в ходе борьбы. Как мы увидим позже, французам почти нигде не удавалось создать жизнеспособные антипартизанские силы и французская тактическая разведка часто ошибалась из-за этой созданной коммунистами изоляции французских войск от населения, среди которого они действовали.

В случае двух одинаково чуждых сил – японцев и союзников в Бирме и Тихом Океане, ООН и китайских коммунистов в Корее – войска, которые будут относиться к коренному населению с большим пониманием и добротой, в конечном счете, получит его лояльность или, по крайней мере, доброжелательный нейтралитет. В случае, когда одна сторона является чужаками, даже самые добрые действия могут быть истолкованы против нее психологической войной местного противника, а психологическая война Вьетминя была одной из самых эффективных в своем роде.

К этому следует добавить тот суровый факт, что по крайней мере, с самого начала война в Индокитае была войной колониальных завоеваний. Как таковая, она страдала от психологического недостатка, который причинял боль французам даже с их собственными союзниками, пока вся операция не стала «священной», когда коммунистическое завоевание материковой части Китая и последующее нападение на Корею сделали Индокитай важной пешкой в стратегии Холодной войны на Дальнем Востоке. Это конечно, не изменило ни психологических, ни ландшафтных факторов, и запоздалый приток американского снаряжения – снаряжения, которое в значительной степени не подходило для той войны, которая там велась – мог в силу условий очень мало повлиять на исход этой войны.

Война в Индокитае зашла в политический тупик в 1948 году, когда французские политические колебания не смогли сделать вьетнамских националистов эффективной контрсилой в психологической борьбе. Стратегическая ситуация стала безнадежной, когда в конце 1949 года китайские красные вышли на границу с Индокитаем и Китай, таким образом стал «убежищем», где войска Вьетминя могли бы обучаться и переоснащаться. И она была потеряна в военном отношении в 1953 году, когда прекращение огня в Корее позволило сосредоточить все усилия азиатских коммунистов на индокитайском театре военных действий.

Развязка Индокитайской войны, была, таким образом, почти так же предопределена, как и развязка греческой трагедии. Тем не менее, войска Французского Союза хорошо сражались до последнего; французы, как и иностранные легионеры, вьетнамцы, камбоджийцы и лаосцы, так же хорошо, как и алжирцы, марокканцы и сенегальцы. Около 95 000 человек, включая четырех генералов и 1300 лейтенантов погибли на поле боя или за колючей проволокой коммунистических концентрационных лагерей.

Книга, содержащая фактические сведения о войне, вряд ли может быть чем-то иным, кроме коллективного предприятия. Во Франции было написано много книг по различным аспектам войны в Индокитае, с большинством из которых мне удалось ознакомиться в ходе моей работы. Они перечислены в библиографии (приложение III) в конце книги. Кроме того, французская армия в Индокитае издавала два еженедельных журнала, которые, как и «Янки» и «Звезды и полосы» в вооруженных силах Соединенных Штатов во время Второй мировой войны, составляли настоящие золотоносные жилы подробной информации о различных аспектах войны. Эти издания, «Каравелла» и «Новости Северного Вьетнама», не только приводили официальные коммюнике и мнения, но и рассказы репортеров подразделений, биографии различных командиров и довольно уникальную колонку «требуется помощь»: в ней солдаты или унтер-офицеры давали объявления, чтобы найти людей аналогичного ранга и специальности, которые хотели бы поменяться с ними должностями. Не было ничего необычного в том, чтобы прочитать следующее: сржнт, пех. полка Южный Вьетнам, ищет работу по обмену с сржнт, Мобильная Группа, Северный Вьетнам. За подробностями пишите на ящик 709, «Каравелла».

Очень часто количество и направление (с южного на северный театр военных действий или в Лаос) предполагаемых обменов (их называли «перестановками») служили хорошим показателем того, в каком направлении идет война.

В дополнение к этим официальным журналам «Французская группа» в Индокитае выпускала ежемесячный журнал, чьи цветные фотографии, гладкость и презентабельность ничем не уступали журналу «Лайф». Каждый из его выпусков содержал не только несколько превосходных статей об азиатском искусстве или истории – то есть, о более широком культурном контексте, в котором велся конфликт – но и несколько превосходных отчетов из первых рук о боевых операциях, написанных местными журналистами важных французских газет или французами в Индокитае. Опубликованные Робертом («Бобом») Эшельманом, ныне редактора журнала «Paris-Jour», материалы в «Indochine - Sud-Est Asiatique», представляют собой, пожалуй, лучшие сообщения из первых рук об этом трагическом периоде истории Индокитая. В них часто содержались ценные статьи о нашем коммунистическом противнике, которые, как я узнал позже, поступали непосредственно от французской разведки и были одним из средств информирования солдат и офицеров по важному вопросу, о котором они в противном случае бы не читали. «Indochine» перестал выходить в конце войны, в августе 1954 года.

Однако самым ценным документальным источником всех этих документов являются исторические записи французской армии, где все дневники подразделений, планы операций и отчеты хранятся по мере поступления от различных командований. В случае войны в Индокитае, полное сворачивание французских сил на Дальнем Востоке привело к тому что почти все эти документы были переданы в историческую службу армии за массивными стенами форта Венсен на окраине Парижа.

Я буду вечно благодарен господину Пьеру Гийому, французскому министру вооруженных сил в кабинете Шарля де Голля до 1960 года, за предоставленный мне доступ к этим документам. Бригадный генерал де Коссе-Бриссак, выживший в концлагере Флоссенбюрг и сам ученый, директор Службы истории армии с 1953, должен быть удостоен благодарности здесь за его любезное сотрудничество во время моих исследований в недрах его службы. Майор Жуэн, начальник заграничного отдела исторической службы был непоколебим в своем терпении и доброте, выискивая для меня в лабиринте ящиков и полок, заполненных еще не каталогизированными документами, те, что я хотел увидеть. Ни разу меня не попросили представить мои заметки или замечания на утверждение или цензуру.

Однако даже самые лучшие документы не могут заменить непосредственного опыта полевых исследований. Как кандидат на докторскую степень, я мог побывать в Индокитае в решающий 1953 год и как француз, ранее служивший в Марокканской дивизии, я был любезно принят многими подразделениями, сопровождая их в районы их операций. Поскольку моя первая поездка в Индокитай полностью финансировалась из моих собственных сбережений, а не из щедрых пожертвований различных фондов, я вдвойне ценил это гостеприимство.

Живя с людьми, которые сражались, я узнал и уважал многих из них по всему Индокитаю. Не будучи журналистом, я не пользовался тем особым вниманием, которому подвергалась пресса и таким образом, избегал различных операций, специально устраиваемых для нее. Это заставило меня упустить многие контакты с великими, или почти великими людьми, которые время от времени приезжали в этот район. С другой стороны, я встречал много солдат, французов или азиатов, которые могли бы рассказать мне по-своему, каково это – быть снаружи периметра обороны, мокрым и испуганным; и узнал каково это – отодрать от себя несколько пиявок или бороться с дизентерией, потому что мне самому пришлось проделать это несколько раз и мне это не понравилось. Но через некоторое время это выбило из меня интеллектуальное высокомерие.

Итог моих личных переживаний и бесед, которые я не мог использовать для своих исследований вошел в дневник в виде писем к американской девушке, ставшей теперь моей женой. В них я старался передать ощущение той атмосферы, в которой мы жили, и в которой велась эта война. Иногда к мрачности примешивалась веселость, а иногда – пафос, потому что так ведет себя человек, несмотря ни на что. Я чувствую, что это имеет место быть в любой книге о войне, если только войны не ведутся управляемыми нажатиями кнопок автоматами.

Вместо того, чтобы рисковать забыть кого-то конкретно из многих людей, которые были так добры ко мне во время моего пребывания на войне в Индокитае, я хотел бы вспомнить здесь сами подразделения, с которыми был связан в то время: 1-й Chasseurs Blindés (бронекавалерийский) и воздушно-десантная группа №1, базирующиеся в Ханое; Автономная Зона Северо-Запад – официальное название злополучной авиагруппы Лайтяу в тылу коммунистов; 1-я Вьетнамская мобильная группа, находившаяся тогда в Хынгйен; 3-й полк Иностранного легиона в Бак Нин; учебный центр вьетнамских коммандос в Куанг-Йен; 5-й кирасирский (танковый) в Тху-Дау-Мот; и наконец, отдел связи по умиротворению Северного и Южного Вьетнама. Наконец, я хотел бы выразить благодарность пилотам «Летающих тигров» покойного генерала Клэра Л. Шено, чьим безбилетным пассажиром я часто был во время их воздушно-транспортных операций в Северном Вьетнаме и Лаосе.

Во время моего пребывания в Лаосе летом 1959 года по исследовательскому проекту Организации Договора Юго-Восточной Азии (CEATO), я смог добавить еще несколько кусочков к общей головоломке войны в Индокитае, благодаря верной дружбе знакомых из предыдущих поездок и неослабевающему гостеприимству и поддержке королевских властей Лаоса, как гражданских, так и военных. Когда я был в провинции Самныа, бригадный генерал Амха Сухавонг, командующий Северной зоной лаосской армии, позволил мне непосредственно посетить большинство аванпостов в его подчинении, благодаря пилотажу капитана Катри, французского гражданского пилота авиакомпании «Эйр Лаос». Дальше на север, майор Тиао (принц) Сиболавонг Сисалеумасак, командир сектора Намтха, противостоящего красному Китаю, также оказался прекрасным хозяином во время моего пребывания в 13-м добровольческом батальоне.

Эта книга никогда не была бы начата без дружеского совета и поддержки полковника армии США Роджера Р. Бэнксона, бывшего главного редактора «Военного обозрения» командования Армии и колледжа Генерального штаба Армии США в Форт-Ливенворт; и никогда не стала бы приемлемой рукописью без терпеливого и дружеского интереса Маршалла Эндрюса, автора книги «Катастрофа вследствие воздушной мощи», военного аналитика из отдела исследования операций (ORO) Университета Джона Хопкинса, который пожертвовал долгими часами, которые мог бы посвятить своей работе, чтобы помочь мне с моей и который любезно согласился написать предисловие.

Люди и события, представленные в этой книге, во всех случаях правдивы и достоверны, насколько я знаю и уверен. Лишь в очень немногих случаях я менял имена участников, чтобы избавить от дополнительного горя оставшихся в живых членов их семей или от смущения от самих себя. Если остатки моего французского акцента еще скрываются в окончательном тексте, вина должна быть приписана мне, а не кому-либо другому, и я должен также нести единоличную ответственность за все мнения, высказанные в этой книге.

Б. Б. Ф.

Александрия, штат Вирджиния, февраль 1961 года.

Глава 1. Как пришла война

Война пришла в Индокитай вслед за распадом европейских колониальных империй в Азии во время Второй мировой войны. Когда Франция проиграла первый раунд этой войны в июне 1940 года, Япония сочла момент подходящим, чтобы захватить дополнительную недвижимость в Азии в рамках подготовки к своему дальнейшему завоеванию. Индокитай, который в это время удерживали около 70 000 французских солдат, оснащенных совершенно устаревшим вооружением – на всю страну приходилось 15 современных истребителей и одна действующая танковая рота – оказался перед лицом территориальных аппетитов как Японии, так и ее единственного союзника и сателлита в Азии, Тайланда. В настоящем стиле стран Оси, Тайланд подписал пакт о ненападении с Францией 12 июня 1940 года.

Открытая война между французским Индокитаем и Тайландом началась 9 января 1941 года. Французы сначала потеряли некоторые позиции, но когда прибыли подкрепления, начали контратаковать вдоль тайской границы. На море один старый французский крейсер потопил треть всего тайского флота в морском сражении у острова Кохчанг 17 января, и Япония, видя что война оборачивается против ее союзника и подопечного, навязала свое «посредничество» между двумя сторонами. Перемирие началось 28 января, за которым последовало соглашение от 11 марта 1941 года, по которому французы были вынуждены сдать Тайланду три провинции в Камбодже и две провинции в Лаосе.

Однако, и это тщательно игнорируемый в Соединенных Штатах факт, французы уже вели короткую, но кровопролитную войну с японцами в сентябре 1940 года – более чем за год до Перл-Харбора. 19 июня 1940 года, за несколько дней до того, как Франция подписала перемирие с Осью в Европе, японское правительство попросило французов пропустить имперские войска через Северный Вьетнам, чтобы напасть на китайских националистов через их «черный ход» в Юньнани. Этот шаг был также направлен на то, чтобы перекрыть поток американских поставок для войск генерала Чан Кайши через порт Хайфон. Англичане под аналогичным давлением Японии должны были закрыть Сингапур для подобных грузов 27 июня и закрыть на некоторое время Бирманскую дорогу несколькими месяцами позже.

Еще до японского ультиматума генерал Катру, в то время генерал-губернатор Индокитая, направил в Соединенные Штаты закупочную миссию для приобретения 120 современных истребителей, а также зенитных орудий, уже полностью оплаченных Францией по ранее заключенным контрактам. Но 30 июня французский посол телеграфировал Катру, что его просьба была отклонена заместителем госсекретаря Самнером Уэллсом, поскольку «… учитывая общую ситуацию, правительство Соединенных Штатов не считало, что оно может вступить в конфликт с Японией и, что если последняя нападет на Индокитай, Соединенные Штаты не будут возражать против таких действий».

Госсекретарь Корделл Халл в своих мемуарах подтверждает этот факт, добавляя, что «поскольку Япония контролировала ключевые пункты в Индокитае, мы не хотели продавать Индокитаю какое-либо дополнительное вооружение», надеясь что Индокитай будет «медлить, играть и держаться до последней минуты против японских требований», поскольку, по мнению Халла «Япония не осмелиться совершить военное нападение в это время».

К сожалению, все американские предположения, сделанные тогда, оказались ошибочными в течение нескольких недель. Когда французы запросили американское вооружение, Индокитай еще не был оккупирован Японией, и это вооружение могло бы помочь им «оттянуть и выиграть» с более сильной позиции. И японцы «осмелились на военную атаку», когда французы, плохо вооруженные, отказались сдаваться под давлением.

Покинутые как союзниками, так и собственным правительством во Франции, которое под давлением немцев начало переговоры о соглашении с Японцами, французские войска были совершенно одни. Пока шли переговоры, японские войска 22 сентября 1940 года в полночь пересекли северо-вьетнамскую границу у Лангшон и Донгдан и начали атаку французских пограничных фортов на фронте в 45 километров. Ожесточенные бои начались вокруг фортов, которые держались до тех пор, пока у них не кончились боеприпасы. Два дня спустя японская авиация бомбила порт Хайфон, а вечером 24 сентября японский морской десант начал высаживаться в Хайфоне для марша на Ханой. Всего за два дня было убито восемьсот французов, но положение было безнадежным. Правительство маршала Петена во Франции, подталкиваемое событиями в Индокитае, подписало соглашение, разрешающее японцам разместить войска в этом районе, а генерал Нишихара, японский офицер, ведший переговоры с французами, назвал нападение «ужасной ошибкой». Но дело было сделано, и Индокитай был потерян для японцев.

Когда пятнадцать месяцев спустя весь Тихий океан был охвачен войной, отчаянная борьба французов вскоре была забыта и все, что осталось от нее в памяти союзных государственных деятелей – это то, что французы подписали соглашение с японцами и таким образом, «коллабрационировали». Вскоре запрет на сотрудничество с французами в Индокитае был распространен даже на тех, кто сражался с японцами в движении Сопротивления. Как отметил в своих мемуарах госсекретарь Корделл Халл, 13 сентября 1944 года президент дал ему указание «ничего не предпринимать в отношении групп Сопротивления или каким-то иным образом в отношении Индокитая».

Таким образом, когда японцы в ходе внезапной атаки 9 марта 1945 года уничтожили и захватили все французские войска и администрацию, оставшихся в Индокитае, этот приказ, по-видимому, был выполнен буквально, несмотря на отчаянные мольбы о помощи со стороны гибнущих французских гарнизонов. По словам генерала Клэра Л. Шено, знаменитого командира «Летающих Тигров», «… из штаба театра военных действий поступили приказы о том, что французским войскам ни при каких обстоятельствах не будет предоставлено оружие и боеприпасы… Я выполнил свои приказы в точности, но мне не нравилась идея оставить французов на убой в джунглях, в то время как я был вынужден официально игнорировать их тяжелое положение».

Северные гарнизоны, которые спрятали часть своего тяжелого вооружения в тайниках и находились в состоянии полной боевой готовности, сражались насмерть; при Лангшоне японцы в слепой ярости обезглавили французского генерала Лемонье и гражданского администратора, губернатора Опелля, на глазах у защитников, когда оба отказались призвать гарнизон Лангшона сдаться. Небольшой отряд войск под командованием генерала Алессандри пробился в Юньнань, но был интернирован китайскими националистами, как будто они были недружественными чужаками, а не союзниками.

11 марта 1945 года японцы вынудили императора Аннама провозгласить конец французского протектората и «независимость» своей страны под японской «защитой». Чары французского владычества в Индокитае были разрушены навсегда.

Тем временем, местные партизанские отряды начали действовать в конце 1944 года в самых отдаленных районах Северного Вьетнама и в соседних китайских провинциях Юньнань и Кван-Си. Их возглавляли два талантливых коммунистических лидера – Хо Ши Мин и Во Нгуен Зиап. Хо, под разными псевдонимами, был коммунистом с 1920 года; Зиап, военный «мозг» группы, также был коммунистом с самого начала движения в Индокитае. Лун Юн, местный китайский военачальник, который поддерживал их (и который сейчас с комфортом отдыхает в красном Китае), знал об этом, но это, по-видимому, не было известно в Чунцине, штабе китайских националистов во время войны.

Вскоре, выдавая себя за «националистических партизан», заинтересованных только в изгнании японских и французских империалистов из своей родной страны, они приобрели репутацию, намного превосходящую их реальные военные достижения. Они, под данным союзных источников, ограничивались нападением на небольшой пост японской жандармерии на горном курорте Там-Дао. Но факт остается фактом, что после крушения французов, Вьетминь («Лига независимости Вьетнама») был единственным сколько-нибудь значимым просоюзническим движением в стране. К ним были сброшены на парашютах американские миссии УСС и кое-какое оружие.

Когда наступил день капитуляции Японии, Вьетминь был единственной группой, независимо от размера, во Вьетнаме, которая использовала вакуум власти, существующий в этом районе. Коммунистическая подготовка давала им неоспоримую фору в борьбе с мелкими группировками идеалистических националистов, которые теперь начинали ссориться из-за мелочей, в то время как коммунисты захватывали у них прямо под носом страну. Небольшая книга, изданная Чыонг Тинем (Труонг Шин в старой транскрипции – прим. перев.), Генеральным секретарем Коммунистической партии Индокитая в то время, которая совершенно неизвестна на Западе, наглядно показывает, как Вьетминь захватил страну и ход антиколониальной революции. 13 августа 1945 года КПИК собралась в деревне Тан Трао в горной провинции Туенканг. По словам Чыонг Тиня «…КПИК собралась на Национальный Конгресс, объявила всеобщее восстание и установила вьетнамский демократический республиканский режим… Национальный Конгресс начался в тот самый момент когда был отдан приказ о всеобщем восстании. Таким образом, его заседание было быстро закрыто… В ходе этого исторического Конгресса, КПИК предложила четкую программу: направить повстанцев таким образом, чтобы разоружить японцев до прибытия союзников в Индокитай; захватить власть, которая была в руках японцев и их марионеток; и получить власть и контроль над страной, когда прибудут союзные войска для демобилизации японцев» (Чыонг Тинь. Августовская революция. Ханой, 1946 год, стр. 7).

Этот отрывок говорит сам за себя. Хуже всего то, что программа была выполнена Вьетминем до мельчайших деталей; тот факт, что войска прибывшие в Северный Вьетнам были националистически настроенными китайцами (на юге были британцы), еще больше усугубил ситуацию. Китайцы не только не забрали у Вьетминя много превосходного японского оружия, которое у них было время добыть и спрятать – китайцам потребовалось около трех месяцев, чтобы спуститься из Юньнани пешими – но вдобавок, они продали большее количество своего собственного, совершенно нового американского оружие, полученного по ленд-лизу, коммунистическим революционерам.

Французским экспедиционным силам, численностью менее двух дивизий, было разрешено вновь войти в Северный Вьетнам в феврале 1946 года на условиях соглашения, заключенного французами с Вьетминем (который тем временем провозгласил республику 2 августа 1945 года) и китайскими националистами. Но у Вьетминя было около десяти месяцев, чтобы установить свою администрацию, обучить свои войска пользоваться японским и американским оружием (с помощью японских и китайских инструкторов), убить или запугать настоящих вьетнамских националистов, которые хотели независимости Вьетнама от Франции, но и в равной степени, сделать его свободным от коммунистического правления. Первый раунд войны за Индокитай был проигран Западом еще до ее начала.

Французы умудрились проиграть второй раунд – политических переговоров – из-за собственного упрямства и нежелания видеть ситуацию такой, какова она есть: они потерпели поражение по своей вине и вине своих союзников; и у них не было подавляющей военной силы, необходимой для того, чтобы провести военную проверку силой между собой и Вьетминем, которая была бы настолько безнадежной для последнего, чтобы те не пытались это сделать. И во Франции в 1946 в самой, казалось, доминировали коммунисты. Французские войска, отправленные в Индокитай, были слишком сильны, чтобы Франция могла устоять перед искушением использовать их, но все же недостаточно сильны, чтобы удержать Вьетминь от попытки решить всю политическую проблему, сбросив французов в море.

Начало Индокитайской войны можно проследить до этой единственной трагической ошибочной оценки, которая в некотором роде напоминает коммунистическую авантюру в Корее, и в конечном счете, дала эквивалентные результаты: раздел Вьетнама в одном случае и продолжение раздела в случае Кореи.

Как только начались полномасштабные боевые действия, французы, по бюджетным и политическим причинам, не могли немедленно предпринять крупномасштабные усилия, необходимые для сдерживания восстания в рамках мелкомасштабной войны. С созданием в 1947 году крупных партизанских районов, в значительной степени непроницаемых для французских ударов, война потеряла свой характер просто «зачистки бандитов-отщепенцев», который ей все еще хотели приписать многие французские министры и генералы.

Для французов тогда начался поиск большого сражения, в котором они могли бы реализовать свое преимущество в огне и маневре. Она должна была закончиться семь лет спустя, когда они нашли место битвы в небольшой горной долине, чье название на английском звучит как «Резиденция администрации пограничного округа». Ее вьетнамское название было Дьенбьенфу.

Генеральные сражения – часть 1

От дельты Красной реки до выступа у Хоабинь

Появление в ноябре 1949 года на границе Северного Вьетнама китайских коммунистов закрыло первую главу войны в Индокитае и похоронило все шансы французов на окончательную победу. С этого момента Вьетминь обладал, как и красные в Корее, «убежищем», где они могли совершенно безнаказанно перевооружать и обучать свои войска в китайских коммунистических тренировочных лагерях в Наньнине и на артиллерийских полигонах Цзинси. Вскоре у Вьетминя стали появляться полностью сформированные полевые батальоны, оснащенные тяжелыми минометами и вьючными гаубицами, а за ними последовали полнокровные артиллерийские батальоны, использующие безоткатные американские орудия и 105-мм гаубицы. После почти года неустанных тренировок, командующий коммунистов Во Нгуен Зиап почувствовал, что его свежевыкованный инструмент готов для первого прямого столкновения с французами.

Начиная с 1-го октября 1950 года, Зиап с четырнадцатью батальонами регулярной пехоты и тремя артиллерийскими батальонами атаковал один за другим ряд французских фортов вдоль китайской границы. Изолированные от главной линии обороны французов 300 милями джунглей, занятых коммунистами, рассеянные французские аванпосты, хотя и насчитывали около 10 000 солдат, никогда не имели шансов. К 17 октября все гарнизоны вдоль границы, включая три десантных батальона, брошенный в бой в безнадежной попытке вновь открыть основную дорогу к ключевому форту Лангшон, были полностью уничтожены. Сам Лангшон, который, возможно, можно было защищать в течении определенного времени, был оставлен почти что в панике, с артиллерией и все еще нетронутыми 1300 тоннами боеприпасов, еды, снаряжения.

Когда дым рассеялся, французы потерпели самое крупное поражение в колониях с тех пор, как Монкальм погиб в Квебеке. Они потеряли 6000 солдат, 13 артиллерийских орудий и 125 минометов, 450 грузовиков и три взвода танков, 940 пулеметов, 1200 пистолетов-пулеметов и более 8000 винтовок. Одних только брошенных запасов хватило бы для оснащения целой дополнительной дивизии Вьетминя.

К 1 января 1951 года французы потеряли контроль над всем Северным Вьетнамом к северу от Красной реки и теперь отчаянно пытались удержать ключевую позицию всей войны в Индокитае – дельту Красной реки. Генерал Зиап у коммунистов спешил. Партизанские отряды 1946 – 1949 годов преобразовывались в батальоны, затем в полки, а теперь начали окончательно формироваться в дивизии численностью по 10 000 человек.

Пять дивизий первой волны – №304, 308, 312, 316 и 320 – были созданы в 1950 году, вскоре за ними последовала так называемая 351-я тяжелая дивизия, по образцу советской артиллерийской дивизии, состоявшая из двух артиллерийских и одного саперного полка. Вьетминь почувствовал себя готовым сбросить французов в море.

В конце 1950 года Зиап разработал окончательный план разгрома французских армий в Индокитае. В замечательном штабном исследовании, представленным им перед политическими комиссарами 316 пехотной дивизии, Зиап описал войну в Индокитае, как состоящую из трех этапов. Во-первых, это было первоначальное отступление войск Вьетминя до тех пор, пока они не успели переучиться и закрепиться. Вторая фаза начнется, когда французы, не сумев уничтожить партизанские силы Вьетминя, позволят им перевооружиться и с помощью китайских коммунистов медленно, но верно ликвидировать большинство небольших французских постов в районах баз Вьетминя. Третьим этапом должно было стать полное уничтожение французских войск. По словам самого Зиапа: «Противник будет медленно переходить от наступления к обороне. Блицкриг превратиться в затяжную войну. Таким образом, противник окажется перед дилеммой: он должен затянуть войну, чтобы ее выиграть и с другой стороны, не обладает психологическими и политическими средствами для ведения длительной затяжной войны».

Зиап не был дураком. Получивший французское образование преподаватель истории и член Коммунистической партии Индокитая с 1930 года, он, вероятно, мог лучше, чем кто-либо еще, оценить потенциал своего противника. Будучи прекрасно осведомленным о состоянии морального духа французов у себя дома и полностью осознавая нерешительность американцев в отношении ввода войск Соединенных Штатов в «колониальную» войну, Зиап считал важным ликвидировать французов как военную угрозу до прибытия массированной американской материальной помощи. Зиап заявил далее: «Наша стратегия в начале третьего этапа – это стратегия общего контрнаступления. Мы будем атаковать без остановки до окончательной победы, пока не выбьем вражеские войска из Индокитая. На первом и втором этапе мы терзали вражеские войска; теперь мы должны уничтожить их. Все военные действия третьего этапа должны иметь одну простую цель – полное уничтожение французских войск.

Мы перейдем к общему контрнаступлению, когда будут выполнены следующие условия: 1) превосходство наших сил над силами противника; 2) международное положение сложится в нашу пользу; 3) военное положение будет в нашу пользу. Мы должны будем получать помощь из-за границы, чтобы иметь возможность провести контрнаступление, но рассчитывать только на нее, не принимая во внимание наших собственных возможностей – значит доказывать субъективизм и отсутствие политической совести. Но с другой стороны, мы не можем отрицать важность такой помощи. Когда мы достигнем третьей стадии, будут применены следующие тактические принципы: мобильная война станет основным видом деятельности, позиционная война и партизанская война, станут второстепенными».

К 10 января основная часть войск Зиапа – 81 батальон, включая 12 батальонов тяжелого оружия и 8 саперных батальонов – была готова к общему контрнаступлению, большому наступлению на сам Ханой. Фактически, в Ханое и по всей дельте коммунистические пропагандисты начали расклеивать листовки с надписью «Хо Ши Мин в Ханое на Тет» (Тет – китайский Новый Год по лунному календарю, приходящийся обычно на середину февраля). Французская разведка определила приблизительное место концентрации сил противника, а противник назвал дату и основную цель.

Впервые с начала войны в Индокитае у французов появилась возможность сражаться в планомерно подготовленной битве.

С французской стороны прибытие маршала де Латтра де Тассиньи в качестве нового главнокомандующего дало ослабевшему французскому духу крайне необходимый стимулирующий укол в руку. Де Латтр принял командование Индокитайским театром боевых действий 17 декабря 1950 года и предпринял ряд мер, которые не предпринимал ни один из его предшественников. Он мобилизовал французское гражданское население, живущее в Индокитае, для дополнительных охранных обязанностей, высвободив таким образом гарнизонные войска для активных боевых действий, и отправил обратно во Францию корабли, прибывшие для эвакуации французских женщин и детей, живущих в Индокитае. Как сказал де Латтр, «Пока здесь женщины и дети, мужчины не посмеют уйти».

Из того, что было известно о намерениях противника, главный удар должен был быть нанесен со стороны лесного массива Тамдао в направлении города Виньйен. С французской стороны, две мобильные группы – североафриканская мобильная группа под командованием полковника Эдона и мобильная групп №3 под командованием полковника Ванюксана – обороняли подступы к Виньйену, заняв оборону вокруг ряда невысоких холмов, возвышающихся над аллювиальными равнинами.

13 января началось наступление коммунистов. Как обычно, первое что сделал Зиап, это попытался разделить французские силы отвлекающей атакой, которая почти увенчалась успехом. Большая часть коммунистической 308-й дивизии атаковала Баотюк, небольшой аванпост, удерживаемый примерно 50 сенегальцами и вьетнамцами, которые сражались до последнего человека и погибли после двух штыковых атак, в попытке очистить свои позиции от нападавших. Вся мобильная группа полковника Ванюксана рванулась на север, чтобы прийти на помощь этому аванпосту и попала в обширную засаду недалеко от Даоту, потеряв при этом почти весь сенегальский батальон и большую часть 8-го алжирского полка спаги. Только благодаря посланной провидением помощи артиллерии Виньйена и присутствию французских истребителей-бомбардировщиков, оставшаяся часть мобильной группы Ванюксана пробилась обратно в Виньйен. К 14 января Вьетминь достиг своей первой цели. Французы теперь были блокированы с тыла болотистым озером, образованным старицей Красной реки, оставляя район к востоку от Виньйена с практически незащищенным разрывом в три мили.

Похоже Зиап мог выполнить свое обещание. Моральный дух в Ханое был низок и газеты в Париже, всегда готовые играть на «бесполезности» войны в Индокитае, поместили большие заголовки, объявляющие о скором падении Ханоя.

Именно тогда де Латтр решил лично возглавить сражение. 14 января во второй половине дня он вылетел в Виньйен на своем небольшом связном самолете и по прибытии на место приказал начать тысячекилометровую переброску резервных батальонов из Южного Вьетнама на север. Одновременно он приказал мобильной группе №1 в составе трех батальонов североафриканских войск немедленно прорываться в направлении Виньйена с запасом боеприпасов для потрепанной мобильной группы №3. К вечеру 15 января мобильная группа №1 заняла высоту 157, господствующую над дорогой в Виньйен, выполнив таким образом первую часть своей миссии. Обе мобильные группы получили приказ на следующий день вновь занять линию холмов к северу от Виньйена.

И снова, казалось, большая часть сил противника растворилась в воздухе; в 15.00 16 января высоты 101 и 210 были вновь заняты французскими войсками, встретившими лишь слабое сопротивление противника. Но внезапно, в 17.00, когда солнце уже садилось за горы, французы увидели небольшие группы людей, выходящих из лесов, покрывающих холмы Тамдао – в атаку перешла вся 308-я дивизия и началась битва за Ханой. Неся на себе тяжелые минометы и крупнокалиберные пулеметы в качестве подвижной огневой базы, коммунисты сначала атаковали 47-ю высоту, затем 101-ю, а затем снова 47-ю и 210-ю. Впервые во время войны в Индокитае французы столкнулись с тревожным опытом атак «человеческого моря»: волна за волной пехота Вьетминя бросалась на наспех вырытую оборону линии высот. Де Латтр, вернувшись во второй раз в Виньйен, осознал всю серьезность ситуации. Все имевшиеся в Индокитае истребители-бомбардировщики и транспортные самолеты способные сбрасывать бомбы, были направлены на то, что стало самой массированной воздушной бомбардировкой войны в Индокитае.

Волны истребителей бомбардировщиков создали завесу ревущего напалма между атакующими коммунистами и измученными обороняющимися французами, буквально поджарив тысячи врагов, но безрезультатно. В 14.00 17 января, после беспощадного рукопашного боя с использованием ручных гранат и автоматов, последние выжившие на высоте 101, израсходовав боеприпасы, отступили на равнину. С высотой 101 в руках коммунистов удерживать высоту 47 стало бесполезно, и в 04.00 полковник Эдон приказал отступить. Из всей линии холмов к северу от Виньйена, в руках французов все еще находились только два ее якоря, высота 210 на севере и 157 на юге.

Теперь де Латтр бросил в бой свой последний резерв, недавно сформированную мобильную группу №2, в составе двух марокканских и одного парашютно-десантного батальона. Утром 17-го января мобильная группа №2 была выдвинута на фронт к юго-западу от Виньйена, а ранним утром 17-го января мобильная группа №3 полковника Ванюксана предприняла последнюю отчаянную контратаку, чтобы восстановить контакт с высотой 210. Один из его батальонов снова сильно пострадал от самоубийственной атаки 312-й дивизии, но напалм истребителей-бомбардировщиков снова сделал свое дело и к полудню 17 января войска Зиапа начали исчезать в лесах Тамдао. Французы с недоверием оглядывались вокруг: враг был разбит, и французы остались хозяевами поля боя. Битва при Виньйене стоила коммунистам 6000 убитыми и 500 пленными.

Для Вьетминя их поражение в открытом бою, должно быть, стало жестоким разочарованием. Было очевидно, что войска Зиапа еще не готовы к общему контрнаступлению. Разочарование нашло свое отчетливое выражение в дневнике офицера Вьетминя, который содержал следующий показательный отрывок: «Наша дивизия пошла в атаку этим утром. Мы сформировали группу примерно из 10 отборных батальонов, которые должны были взять Вьетчи до завтрашнего дня. Французские войска реагируют ужасным образом. Мы ждем здесь все утро. То тут, то там видно, как развивается сражение, но моей роте, к сожалению, делать нечего. Да, мы безусловно, хотели бы принять участие в битве, которая решит судьбу Ханоя. Уже 13 января и Тет начнется через несколько недель, через полтора месяца. Мы хотим быть в Ханое на Тет! На юге, как барабаны, грохочут пушки. Французские снаряды ложатся все ближе и ближе, и мы уже видели, как некоторые из наших раненых покидают линию фронта и возвращаются туда, где мы находимся. Командиры взводов докладывают мне о решениях и просьбах своих людей. Для меня перед каждым штурмом или особенно опасным боем всегда большое утешение чувствовать единство солдат и командиров, а вместе с ними и всей Народной Армии.

Я принимаю все просьбы. Каждый взвод просит быть оказать честь быть назначенным на самую трудную или опасную задачу. Внезапно в небе раздается звук и появляются странные птицы, которые становятся все больше и больше. Самолеты. Я приказываю своим людям укрыться от бомб и пулеметных пуль. Но самолеты пикировали на нас, не стреляя из пушек. Но, внезапно, ад разверзается перед моими глазами. Ад нисходит в виде больших, яйцевидных контейнеров падающих с первого самолета, за которым следуют другие яйца, с второго и третьего самолетов. Огромные языки пламени, простирающиеся, кажется, на сотни метров, вселяют ужас в ряды моих солдат.

Это напалм, огонь, падающий с небес. Еще один самолет пикирует за нами и сбрасывает еще одну напалмовую бомбу. Бомба падает прямо за нами, и я чувствую, как ее огненное дыхание касается всего моего тела. Люди разбегаются во все стороны, и я не могу их удержать. Нет никакого способа удержаться под этим потоком огня, который течет во всех направлениях и сжигает все на своем пути. Со всех сторон нас окружает пламя. Кроме того, французская артиллерия и минометы теперь добивают до нас и превращают в огненную могилу то, что десять минут назад было тихой частью леса. Мы бежим через бамбуковые заросли на запад, и я кричу: «Собирайтесь в лесу за холмом!». Но кто меня слушает, и кто меня слышит? Позади нас атакует французская пехота: мы слышим их крики. Сейчас мы минуем взвод, оставшийся в резерве. Я останавливаюсь рядом с командиром взвода.

- Постарайтесь задержать французов как можно дольше. Я попытаюсь перегруппировать своих людей за холмом!

Его глаза расширены от ужаса.

- Что это? Атомная бомба?

- Нет, это напалм.

Люди продолжают разбегаться во все стороны, и я вижу политического комиссара с пистолетом в руке, отчаянно пытающегося перегруппировать их. Теперь мы ясно слышим крики преследующего нас врага…»

Не было никаких сомнений в том, что Зиап потерпел тяжелое поражение в битве при Виньйене, и в выдающемся разборе после ее окончания 23 января 1951 года он открыто признал некоторые из своих ошибок. Конечно, он стремился распространить вину на всех, обвиняя некоторых из своих солдат в отсутствии агрессивности и даже в «трусости», что, конечно не было оправдано – за то, что им не хватило решимости в проведении прямых атак пехотой против хорошо укрепленных французских артиллерийских позиций и бронетанковых боевых групп.

Однако, он отдал должное гражданским носильщикам, которые отработали два миллиона человеко-дней, и доставили в район боевых действий 5000 тонн риса, боеприпасов и оружия.

Оставалось, однако, твердым фактом, что коммунистические войска еще не были готовы к общему контрнаступлению, которое должно было смести французов в море. С другой стороны, французам не хватало необходимой мобильности на пересеченной местности и, если уж на то пошло, необходимой живой силы или авиации, чтобы воспользоваться такой неожиданной победой, как Виньйен. Даже под руководством такого вдохновляющего полководца как маршал де Латтр, французы ничего не могли сделать в конце битвы при Виньйене, кроме как укрепить свои позиции на линии холмов и успокоиться в ожидании следующего нападения коммунистов.

Ничуть не смутившись неудачной атакой на Виньйен, Зиап теперь перебросил свои боевые силы дальше, к горному хребту Донгчьеу. Это был особенно чувствительный район для французской обороны дельты Красной реки, потому что он контролировал не только подходы к важным угольным шахтам Северного Вьетнама, но и потому, что решительный удар менее чем в двадцати километрах, мог поставить под угрозу жизненно важный порт Хайфон, тем самым разрушив все надежды французов удержаться в Северном Вьетнаме. Зиап переместил 308-ю, 312-ю и 316-ю пехотную дивизии в направлении Мао Кхе, оставив 304-ю и 320-ю пехотные дивизии на северо-западном краю дельты для отвлечения французских резервов в противоположном направлении,. Атака началась в ночь с 23 на 24 марта. К 26 марта вся первая линия блокпостов попала в руки коммунистов, но глубокой залив реки Дабать позволил вмешаться трем французским эсминцам и двум десантным кораблям, чей сосредоточенный огонь пресек попытку противника проникнуть в сам Мао Кхе.

Как часто бывает на войне, маленький форпост неожиданно оказывается в центре большого сражения. Так случилось теперь с Мао Кхе. Первоначально форпост предназначался для прикрытия зоны шахт, и включал три позиции: небольшого гарнизона на самой шахте, состоявшего из 95 партизан племени тхо из Лангшона и трех французских унтер-офицеров, под командованием вьетнамца, лейтенанта Нгием-Суан-Тоана. Взвод бронемашин марокканского колониального пехотного полка (RICM) защищал деревню Мао Кхе, расположенную по шоссе № 18, примерно в 1000 метрах к югу от шахты Мао Кхе, в то время как католическую церковь Мао Кхе, расположенную примерно в 100 метрах к востоку от деревни и к югу от шоссе №18 защищала слабая рота 30-го сводного батальона сенегальской пехоты и партизан тхо. Именно эти 400 человек должны были выдержать первый удар атаки трех дивизий коммунистов. В 04.00 27 марта, на шахту Мао Кхе обрушился шквал 57-мм и 75-мм снарядов. В первые же минуты боя лейтенант, командовавший блокпостом был ранен, а двое французских унтер-офицеров были убиты, но первые две массированные атаки были отбиты огнем защитников. В 05.15 мощный взрыв сотряс весь комплекс: «Добровольцы смерти» Вьетминя (коммунистическая версия японских камикадзе) проникли на позиции и пробили брешь во внешней стене, через которую хлынула пехота Вьетминя. На рассвете, под командованием последнего французского унтер-офицера, самого серьезно раненого, партизаны тхо отразили нападение Вьетминя в рукопашном бою и вновь укрепили свои позиции. Когда рассвело. коммунистическое давление несколько ослабло, так как французские Б-26 и «Хеллкэты» начали бомбить открытую равнину вокруг блокпоста напалмом и осколочными бомбами.

В 14.00, 6-й колониальный парашютно-десантный батальон попытался прорваться к шахте Мао Кхе по шоссе №18, но, несмотря на поддержку французской артиллерии и авиации, завяз под концентрированным огнем артиллерии и пулеметов противника. Один пикирующий бомбардировщик «Хеллкэт», попав под зенитный огонь коммунистов, врезался в ничейную землю. Но даже мучительно медленное продвижение десантников давало измученным защитникам Мао Кхе последний отчаянный шанс уйти. В 19.00 Тоан начал эвакуацию шахты Мао Кхе. Обойдя позиции коммунистов между шахтой и деревней Мао Кхе, выжившие после вчерашнего боя направились в деревню, забрав с собой всех раненых и длинную колонну жен и детей партизан тхо, которые жили со своими мужьями и отцами на блокпосту. Их прорыв застал коммунистов врасплох и им удалось добраться до деревни Мао Кхе, не подвергаясь нападению.

Это была лишь краткая передышка, потому что деревня, в свою очередь, стала главной мишенью атаки коммунистов. В 02.00 28 марта огневой налет обрушился на деревню и церковь Мао Кхе. Вопящие волны пехоты Вьетминя врезались как в оборону деревни, так и в оборону церкви. Два блиндажа у церкви Мао Кхе, разрушенные кумулятивными зарядами, попали в руки врага, а в деревне две сторожевые вышки, сильно пораженные базуками, обрушились, похоронив под собой пулеметы и всех своих защитников. Три бронемашины колониального марокканского пехотного полка вскоре были погребены под рушащимися домами Мао Кхе, а их экипажи сформировали пехотный взвод, поддержав 6-й парашютно-десантный батальон, который теперь сражался за каждый дом в яростно пылающей деревне. Когда французская артиллерия из Донгчьеу открыла огонь по заранее назначенным целям почти над самой позицией, а коммунисты начали обстреливать каждый дом снарядами из базук или зажигательными гранатами, вся деревня превратилась в один пылающий ад. Но когда наступило утро, десантники, партизаны, сенегальцы и марокканская бронекавалерия удерживали свои позиции, а в развалинах деревни лежали 400 мертвых коммунистов. Со своей стороны, французы потеряли более 40 убитыми и 150 ранеными. В очередной раз Зиапу не удалось прорвать французский оборонительный фронт вокруг дельты.

Зиап попытался в третий раз разгромить французские позиции в дельте, на этот раз с юга, классическим маневром, сочетавшим фронтальную атаку его регулярных дивизий с атакой со стороны дельты, направленной против фронта двумя регулярными пехотными полками Вьетминя, которые заранее просочились в дельту. 64-й пехотный полк 320-й дивизии проник на 30-ти километровую глубину в тыл французов близ Тхайбинь, где он объединил свои силы с 42-м отдельным пехотным полком, разбитым отрядом Вьетминя, который постоянно дислоцировался в тылу французов и пережил до конца войны все их усилия по его уничтожению.

Местность идеально подходила для внезапной атаки. Западный берег реки Дай круто поднимался над удерживаемым французами восточным берегом и аллювиальная плоская равнина дельты Красной реки была усеяна в этом районе крутыми известняковыми скалами, покрытыми густой растительностью и пронизанными бесчисленными пещерами и норами, которые обеспечивали укрытие от бомб для войск противника. Единственным преимуществом, которое играло в пользу французов, было то, что сама река была достаточно судоходна, чтобы позволить поддерживать французские гарнизоны одному из знаменитых «Динассо», штурмовых речных дивизионов, создание которых, возможно, было одним из немногих достойных вкладов войны в Индокитае в военные знания. Такая концентрация подвижной огневой мощи позволяла достаточно эффективно атаковать линии снабжения противника, который по необходимости должен был пересекать реку Дай.

План противника был довольно прост. В то время, как сосредоточенные атаки 304-й дивизии на Фули и 308-й дивизии на Ниньбинь, опорные пункты французской позиции, должны были сковать резервы французов, 320-я дивизия быстрыми ударами на восток и юг уничтожила бы линию слабых французских постов между Ниньбинем и морем, и вновь заняла католическое епископство Фатдьем, тем самым частично разрушив французские позиции в южной части дельты Красной реки и также нанеся серьезный психологический удар антикоммунистическим вьетнамским католикам. В то же время, 42-й и 64-й полки должны были атаковать французские соединения и линии снабжения в тылу, изолируя своими действиями все поле боя и не давая французским подкреплениям и запасам добраться до находящихся под жестким давлением защитников линии реки Дай.

Первоначальная атака Вьетминя, начавшаяся 29-го мая, выиграла, как это бывало почти всегда, от эффекта полной внезапности. Когда рассвело основная часть 308-й пехотной дивизии захватила французские позиции в Ниньбине и вокруг него, проникнув в город и прижала оставшихся в живых французов в церкви. В то же время засада, устроенная с базуками и безоткатными орудиями по обе стороны реки Дай, серьезно повредило несколько небронированных судов штурмового речного дивизиона, которые поднялись вверх по реке, чтобы прийти Ниньбиню на помощь. Диверсионные атаки 308-й дивизии южнее Ниньбиня привели к форсированию реки Дай и уничтожению ряда небольших французских постов. Французское верховное командование быстро отреагировало на эту новость. В течении 48 часов в бой были брошены три мобильные группы, четыре артиллерийские группы, одна танковая группа и 7-й колониальный парашютно-десантный батальон. Кульминация сражения произошла в ночь с 4-го на 5-е июня, когда ключевой пост Йенкуха несколько раз переходил из рук в руки. Но основанная масса войск противника, теперь сдерживаемая опустошением производившимся французскими речными судами и самолетами среди сотен небольших джонок и сампанов, составлявших линию тылового снабжения противника через реку Дай, начала отступать к известняковым холмам. 18-го мая 1951 года закончилась третья битва за дельту.

Все сражения были более чем убедительными победами французов, но дали Вьетминю достаточную возможность оценить свои собственные ограничения и выяснить основные слабости французов. Во Нгуен Зиап никогда больше не забывал уроков, за которые его войска так дорого заплатили.

В то время, как последние бои бушевали вокруг дельты Красной реки, 312-я пехотная дивизия Вьетминя уже начала переходить вброд через верховья Красной реки в район племен тай. Первый удар, начатый 2-го апреля, закончился около 25 апреля и должен был стать ничем иным, как серьезной разведкой для крупномасштабных операций в дальнейшем. Промежуточный сезон дождей, который начинается в Северном Индокитае около этой даты, прервал кампанию коммунистов, которая была возобновлена в конце сезона дождей 22 сентября 1951 года. На этот раз вся 312-я дивизия пересекла долину Красной реки у Йенбая, чтобы взломать первый французский центр на территории тай, Нгиало. Битва за Индокитайское нагорье началась всерьез.

Еще раз удача и большая подвижность сыграла на руку французам. Де Латтр направил три из девяти парашютно-десантных батальонов, своего драгоценного резерва, в Нгиало и его округу, в отчаянной попытке удержать северные горные районы, которые, по его мнению, были ключевыми, если он хотел прикрыть Северный Лаос или не дать противнику сосредоточить все свои силы на сильно проницаемой дельте Красной реки. 5-го октября, после неоднократных атак на Нгиало и другие аванпосты, противник был еще раз – и в последний – остановлен от проникновения в область племен тай.

Но де Латтр понимал, что это было временное отступление, ничто иное как краткая передышка, предоставленная ему Зиапом и его китайскими советниками, прежде чем можно будет разработать новую тактику, чтобы справиться с наступательным духом, привитым войскам де Латтром после катастрофической пограничной кампании 1950 года и постоянно растущим притоком американского снаряжения. Чтобы воспользоваться этой временной патовой ситуацией, де Латтр на этот раз решил нанести удар первым и в неожиданном направлении: вместо того, чтобы нацелиться на основные центры сопротивления на северо-востоке, он ударил через излучину Черной реки и захватил город Хоабинь.

То, что должно было стать «мясорубкой» битвы при Хоабинь, продолжавшейся с 14 ноября 1951 года по 24 февраля 1952 года, изначально имело несколько практических и политических соображений: с тактической стороны Хоабинь представлял собой главный узел путей между северо-восточными опорными пунктами коммунистов, получавшими помощь и снаряжение, и центральным вьетнамским опорным пунктом вокруг Тханьхоа где 320-я дивизия коммунистов действовала до сих пор почти в полной изоляции. Дорога, ведущая с северо-востока в Тханьхоа через Хоабинь, представляла собой жизненно важную коммуникационную артерию; разорвать ее, конечно, не означало бы полностью перекрыть поток поставок повстанческим войскам в Центральном и Южном Вьетнаме (поскольку они в основном все равно осуществлялись без автотранспорта), но это безусловно могло бы предотвратить, или по крайней мере, затруднить на некоторое время приток такой техники противнику, как артиллерия, грузовики и оборудование, используемое для производства боеприпасов. Другим важным соображением было сохранение верности горцев мыонга, которые до сих пор оставались яростно преданными французами. Два батальона мыонгов сражались на французской стороне и тысячи из племен мыонгов укрылись в дельте. Хоабинь был столицей племени мыонг и таким образом представлял собой психологическую точку притяжения немалой важности.

Кроме того, Национальное Собрание Франции собирались обсудить бюджет Индокитая на 1952-53 годы, и французское правительство остро нуждалось в победе, чтобы преодолеть это трудное внутреннее препятствие. И, наконец, французы были в процессе обращения с просьбой значительно увеличить американское участие в расходах на войну в Индокитае. Таким образом, победа Франции в Индокитае – по контрасту с совершенно тупиковой ситуацией в Корее – сделала бы столь возросшие расходы средств привлекательными для американских конгрессменов.

На рассвете 14 ноября 1951 года три французских парашютно-десантных батальона медленно опустились на парашютах на Хоабинь, заняв город почти без сопротивления. В то же время, пятнадцать пехотных батальонов, семь артиллерийских батальонов, две бронетанковые группы, усиленные двумя речными штурмовыми дивизионами и достаточным инженерным отрядом для ремонта разрушенных дорог и мостов, начали пробиваться в узкую долину Черной реки. На следующий день все основные цели были в руках французов с минимальными потерями и почти без сопротивления противника. Верный своим собственным методам, Зиап отказался от боя, как только увидел, что его войска не имеют ни необходимого численного превосходства, ни адекватного пути отступления, чтобы оправдать удержание такой позиции. Французы ударили изо всех сил – и попали в пустоту.

Для генерала Зиапа это вторжение французов в лесистые горные районы стало прекрасной возможностью повторить успехи, достигнутые на шоссе №4 в 1950 году. С поразительной быстротой (и на этот раз, не предоставив достойных целей французским ВВС) Зиап приказал всем своим регулярным войскам вступить в битву за Хоабинь: 304-й, 308-й и 312-й пехотным дивизиям, с артиллерией, зенитными и саперными частями; и Региональным частям (полурегулярным войскам), дислоцированным к западу от дельты Красной реки. Наконец, 316-я и 320-я пехотные дивизии, первая из которых располагалась на северном фланге дельты, а вторая была частично инфильтрована вдоль фронта реки Дай, получили приказ глубоко проникнуть во французские позиции на низменности и дезорганизовать французские линии снабжения, поддерживающие анклав у Хоабинь.

Для французов были открыты два основных пути наступления, чтобы сохранить свой «ёж» вокруг Хоабинь. Одним из них была шоссе №6, ведущая через Сюаньмай и Шомфео в Хоабинь. Дорога №6 была полностью приведена в негодность коммунистами в 1946 году и с тех пор столь же основательно перепахана французскими ВВС, а с 1940 года вообще не ремонтировалась. Другими словами, это был всего лишь нерасчищенный маршрут, который французские инженерные части и бульдозеры теперь лихорадочно прокладывали, чтобы обеспечить Хоабинь сухопутным путем подвоза. Однако французские саперы почти до самого конца сражения так и не успели расчистить подлесок по обе стороны дороги, который представлял собой идеальные укрытия для коммандос Вьетминя. На большей части своей протяженности дорога контролировалась утесами, холмами и горами, которые французы не могли ни занять, ни постоянно контролировать. Как оказалось, битва за Хоабинь должна была стать в первую очередь битвой за коммуникации, ведущие к нему.

Сообщение с Хоабинь через Черную реку было почти в три раза длиннее, чем по шоссе №6, но река давала преимущество, позволяя перевозить тяжелые грузы на десантных судах и в большинстве мест обеспечивала более широкие сектора обстрела, чем дорога. Но и здесь оставалось фактом, что десантные суда, с их тонкими небронированными плоскими бортами, высоко поднимающимися над водой, представляли собой отличные мишени для безоткатных орудий и базук коммунистов. Таким образом, как в и случае с шоссе №6, французы разработали для маршрута по реке систему фортов и опорных пунктов, растянувшихся по обе стороны коммуникационной артерии, которая обходилась очень дорого, как в плане живой силы, так и в плане вооружения. И по мере того, как шла битва за Хоабинь, проблема пополнения ряда постов, прикрывающих подходы, становилась почти такой же трудной (иногда даже более трудной), как и проблема снабжения самого Хоабинь. Контроль над Туву, скалой Нотр-Дам или Апдатенг, пришлось удерживать в тяжелых сражениях, пытаясь сохранить открытыми линии коммуникации с Хоабинь – что вскоре затмило главную цель всей операции.

На самом деле, можно сказать, что довольно скоро обе стороны потеряли из виду причины, по которым Хоабинь стал важным ввиду того, что французское верховное командование боролось с проблемой вывода своих войск из операции, не потеряв слишком многих из них, не теряя лица и всей политической выгоды, которую оно ожидало извлечь из ситуации. Тем не менее, в первые дни пьянящего оптимизма, западная пресса приветствовала операцию в Хоабинь как «пистолет, нацеленный в сердце врага». Но для людей в Индокитае, которым пришлось столкнуться лицом с битвой и которые выжили, чтобы рассказать о ней, она запомнилась как «Ад на шоссе №6» или «Ад в Хоабинь».

9 декабря 1951 года два полка 312-й дивизии Вьетминя и один полк 308-й дивизии заняли позиции для атаки на Туву, опорный узел линии Черной реки. Французы, предчувствуя подготовку такой операции, стремились предотвратить атаку своей собственной. На рассвете 10-го декабря три французских пехотных батальона, поддерживаемые танками, артиллерией и французской авиацией и с 1-м колониальным воздушно-десантным батальоном во главе, вступили в контакт примерно с пятью батальонами противника, но не смогли предотвратить основное продвижение противника против Туву, который был атакован в 21.00 в тот же день.

Атака на Туву по своей интенсивности и жестокости было предвестником грядущих событий. Защищаемый двумя ротами марокканских стрелков и танковым взводом, организованными на двух отдельных опорных пунктах, он, как можно было ожидать, выдержит ожидаемый натиск коммунистов. Кроме того, он был прикрыт линией аванпостов, что исключало внезапную общую атаку на сами опорные пункты. Позиция, однако, имела две фатальные слабости: она была рассечена надвое Нгойлатом, небольшим притоком Черной реки, что позволяло поддерживать сообщение между опорными пунктами только через хлипкий пешеходный мост; и позиция в целом представляла собой плацдарм на западном берегу Черной реки, что означало, что любая помощь в случае серьезной атаки должна будет предполагать ночную операцию по переправе через реку под огнем противника – в лучшем случае, опасное предприятие.

Атака началась после интенсивной подготовки, которую вели тяжелые минометы противника. Поскольку минометы вели огонь с закрытой позиции, они были, конечно, недоступны для контрбатарейного огня французской артиллерии и оставались вне досягаемости французских минометов на другом берегу реки. После около 40 минут огневой подготовки, вражеский огонь сосредоточился на южном опорном пункте и около 22.10 раздались крики «Тьен-лен!» («Вперед!»), когда вражеская пехота бросилась через колючую проволоку и минные поля, которые, под сосредоточенным огнем автоматического оружия французов, были чудовищными. Одна за другой атаки «человеческих волн» были отбиты французским оборонительным огнем, дополненным артиллерийскими батареями с восточного берега реки, которые теперь вели огонь прямо по колючей проволоке французских позиций. К 23.40 стало ясно, что южный опорный пункт дальше не удержать; заграждение из колючей проволоки, теперь покрытое ковром из тел противника, стало бесполезно; большинство огневых точек для автоматического оружия было разрушено вражескими минометами и у оставшихся в живых марокканцев быстро заканчивались боеприпасы. В 01.15 командир Туву приказал последним выжившим из южного опорного пункта перейти по мосту на северную позицию.

Но северному опорному пункту не дали передышки. В 03.00 пять батальонов бросились против 200 с лишним человек. Танки бронетанкового взвода, опустив орудия на минимальную высоту, стреляли по кричащим скоплениям людей, ползущим по парапетам на позицию, их тяжелые гусеницы десятками дробили головы, конечности и тела, когда они медленно двигались как прикованные слоны, на маленьком открытом пространстве, оставшемся на посту. Но вскоре и они тоже погрузились в кажущуюся бесконечной человеческую волну, с десятками рук, цепляющихся за их башенные люки, в попытке открыть их, запихивая зажигательные ручные гранаты в пушки, стреляя из автоматов в смотровые щели, наконец, уничтожая их выстрелами в упор из базуки, которые освещали их корпуса шипением раскаленного добела металла. В воздух поднялся сладковатый запах горящей плоти. Все пять экипажей танков погибли до последнего человека, сгорев в своих машинах.

Но время истекало для остальной части гарнизона Туву. Прижатые к Черной реке, многие из оставшихся скатились по крутому откосу в воду, а затем вброд или вплавь добрались до маленького островка на реке, чтобы дать последний бой. Но коммунисты, казалось, удовольствовались своей победой. Когда наступило утро, над Туву опустилась тяжелая тишина и марокканские патрули проскользнули с острова обратно на опорный пункт. Они обнаружили, что он покинут вражескими бойцами и вычищен от всего вооружения. Но противник также оставил после себя более 400 трупов.

Битва за контроль над Черной рекой продолжалась с переменным успехом до конца декабря. Французы бросили в бой мобильные группы №1, 4, и 7, а также 1-ю воздушно-десантную группу, усиленную бронетехникой; но противник снова отказался сражаться на любых условиях, кроме своих. Он исчез в пещерах известняковых холмов только для того, чтобы снова появиться в начале января вокруг анклава Хоабинь. На этот раз основным приложением его усилий был сухопутный путь к анклаву. Вдоль линии Черной реки войска Зиапа теперь вернулись к страшному методу изматывания, к медленному, но продуманному подтачиванию французских блок-постов, прикрывавших подходы к реке. Конечно, как и в Туву, французы всегда были способны вновь занять пост, который только что был захвачен, но в постоянно снижающейся отдаче таких маневров была точка, после которой верховное командование французов должно было признать полную эвакуацию сектора предпочтительнее постоянно растущего кровопролития, которого требовало его непрерывное удержание; занятие Хоабинь фактически быстро превращалось в «Операцию Мясорубка» наоборот.

В период между 6 и 10 января 1952 эта ситуация привела к постепенной эвакуации с горного массива вокруг горы Бави и выводу всех постов на западном берегу Черной реки, за исключением одного важного плацдарма, расположенного в месте ее слияния с Красной рекой. Это предоставило Вьетминю целый речной берег, на котором можно было устраивать засады на речные конвои, которые теперь должны были сопровождаться тяжеловооруженными импровизированными речными кораблями. Укомплектованные американскими десантными катерами различных типов, оснащенными танковыми башнями, спаренными или счетверенными крупнокалиберными пулеметами и плавучими минометными батареями, часто несущие на борту собственный десант из морских коммандос и даже нескольких легких танков или бронемашин, речные штурмовые дивизионы «динассо», должно быть, оказали неоценимые услуги находящимся под жестким давлением защитникам Хоабинь. Возможно самые кровавые битвы на реках после Гражданской войны в США, шли между французами и Вьетминем в ограниченном пространстве Черной реки вокруг скалы Нотр-Дам, а затем на различных притоках Красной реки в районе дельты, где корабли подвергались атакам и тонули от пушечного огня, мин и даже боевых пловцов. Французский адмирал в дальневосточных водах отвечал за тактическое руководство и управление военно-морскими подразделениями от авианосцев и тяжелых крейсеров до небольших автономных «флотилий», сражавшихся самостоятельно в 250 милях в глубине страны, на реках и каналах, которые даже не были нанесены на морские карты и для которых корабли никогда не предназначались. И в течении последних 150 лет французская Военно-морская Академия не преподавала никакой тактики, даже отдаленно применимой к этой ситуации.

В течении всего декабря маленькие военные корабли поддерживали Черную реку открытой в качестве коммуникационной линии с Хоабинь ценой все увеличивающихся обстрелов и потерь. Затем, 12 января, Вьетминь устроил засаду на целый речной конвой к югу от скалы Нотр-Дам. Не обращая внимания на убийственно точный огонь, маленькие патрульные катера делали все возможное, чтобы прикрыть неуклюжее десантное судно, перевозившее припасы. Направляясь прямо к вражескому берегу реки, они обстреливали орудийные позиции противника минометным и автоматическим огнем, но безрезультатно. Большая часть судов конвоя была сильно повреждена и была вынуждена повернуть назад, а четыре патрульных катера и один тяжеловооруженный десантный катер были потоплены. Первая ловушка вокруг Хоабинь сомкнулась. Французы больше не пытались прорваться речными конвоями в Хоабинь. Сцена была подготовлена для битвы за шоссе №6.

Фактически, битва за шоссе началась уже в то время, пока еще продолжалась агония коммуникаций на Черной реке. Теперь противник занял господствующие высоты вокруг самого Хоабинь и имел периодический обзор взлетной полосы Хоабинь, которая то и дело попадала под вражеский обстрел. Становившаяся все более точной зенитная артиллерия коммунистов, наряду с обстрелами взлетного поля, уже стоила французам полдюжины самолетов, уничтоженных либо на самой полосе, либо подбитых при заходе на аэродром. Сам Хоабинь оборонялся пятью пехотными и одним артиллерийским батальонами, а шоссе №6 удерживали десять опорных пунктов, общей численностью в один пехотный, два танковых, один артиллерийский батальоны и инженерная группа. Против этих скудных сил коммунисты бросили всю 304-ю дивизию и 88-й полк 308 дивизии, теперь полностью перевооруженные совершенно новым китайским оружием и снаряжением и столь же новым американским имуществом, захваченным красными китайцами в Корее и переданным ими на Индокитайский театр военных действий. (Так продолжалось почти всю вторую часть войны в Индокитае. Коммунисты стандартизировали свое вооружение в Корее по советскому образцу, в то время как вьетнамцы в Индокитае всегда легко могли захватить американские боеприпасы или запасные части у французов, чтобы привести в порядок свое собственно американское вооружение и снаряжение. На самом деле, частенько случалось, что французы захватывали у коммунистов американское вооружение и снаряжение произведенное в 1950 или 1951 году, в то время как французское вооружение или снаряжение американского производства датировалось началом Первой мировой войны. В 1952-м году, например, коммунисты имели решительное превосходство в Индокитае в тяжелых безоткатных орудиях калибром 75 мм захваченных у американцев, в то время как французской армии приходилось все еще довольствоваться маломощными 57-мм. Прим. автора)

Тактика, использованная Зиапом против фортов вдоль шоссе №6, была совершенно идентична той, которую он использовал в 1950-м году против французских пограничных позиций и в декабре 1951 года против линии на Черной реке. 8-го января 1952 года весь 88-й пехотный полк Вьетминя атаковал жизненно важную горную позицию у высоты Хомфео, обороняемую 2-м батальоном 13-й полубригады Иностранного легиона.

Высоту удерживали две из четырех рот 2-го батальона, а оставшиеся две роты занимали позиции прямо на шоссе №6. С осторожностью и предусмотрительностью, характерными для иностранных легионеров, весь холм был укреплен глубокими траншеями, земляными блиндажами, тщательно подготовленной колючей проволокой и минными полями. На вершине холма солдаты вырыли блиндажи на четыре человека, по одному отделению от каждого взвода постоянно дежурили на брустверах.

Активное дневное и ночное патрулирование было обычной процедурой и рано утром 8 января, в ледяную ночь с особенно яркой луной, два патруля 5-й роты оставались в засаде на ничейной земле более чем в километре от Хомфео до 01.00. В 01.10 первый патруль осторожно пробирался по коридору в минном поле и заграждениях из колючей проволоки обратно на базу, за ним с пятиминутным интервалом следовал второй патруль. В ходе патрулирования ни одно из двух отделений не столкнулось с противником. Теперь, когда второй патруль едва вошел в переднюю траншею, позади них возникла череда теней. Без малейшего колебания капрал Фелипес из 1-го взвода вскинул автомат и открыл огонь. Почти одновременно первый залп вражеских минометов обрушился на позиции 5-й роты: Вьетминь просто следовал за патрулями, возвращавшимися в Хомфео, используя их как проводников через минное поле!

В течение нескольких секунд тщательно подготовленные позиции 1-го и 2-го взводов были захвачены и 1-й взвод был практически заперт в своих собственных блиндажах, прежде чем успел отреагировать. В тоже время хорошо спланированный минометный огонь прижал 7-ю роту на ее позиции, не дав ей воспользоваться ходами сообщения с 5-й ротой. Через несколько секунд был атакован и четвертый взвод, в резерве оставался только 3-й. С невероятной скоростью, свидетельствующей о том, что операция была тщательно отрепетирована не только на картах и песчаном стенде, но и с помощью индивидуальной визуальной разведки, штурмовые отряды Вьетминя начали зачищать блиндажи один за другим, кумулятивными зарядами тротила и бангалорскими торпедами. В 01.45 позиции 1-го и 2-го взводов стали непригодными для обороны и оставшиеся в живых отступили к 3-му взводу. Четвертый взвод еще держался. К 02.30 легионеры 5-й роты начали слышать чрезвычайно близкие выстрелы безоткатных орудий и минометов, которые могли исходить только от оружия, которое войска коммунистов тащили с собой в надежде немедленно использовать их против 6-й и 9-й роты внизу у дороги, процедура, которая была столь же неортодоксальной, сколь и эффективной.

Но 5-я рота, хотя и сильно потрепанная, отказывалась сдаваться. В 04.00, когда большинство офицеров и старших унтер-офицеров были убиты или ранены, а половина захвачена, легионеры контратаковали с примкнутыми штыками и гранатами. В последовавшем жестоком рукопашном бою не было пощады, и когда рассвело, вьетминцев, проникших на позиции, медленно перемалывали по частям. Они тоже были отборными частями и ни один из солдат Вьетминя не отступил с позиции. Как позже сказал один из выживших 3-го взвода: «Наконец, последний оставшийся в живых из Вьетминя сломался и побежал. Одним прыжком он перепрыгнул через колючую проволоку и начал зигзагами спускаться в овраг, надеясь сбежать. Мы буквально разорвали его на куски. Наверное, это не слишком хорошо звучит, но я думаю, что выпустил в него наверное целую обойму. Он упал, но все еще продолжал катиться вниз в овраг. Потом сержант Томас, один из немногих уцелевших солдат 1-го взвода, тронул меня за плечо и жестом приказав прекратить огонь, поднял карабин; раздался единственный выстрел и тело осталось лежать без движения. Это была месть 1-го взвода».

Потери Вьетминя были чрезвычайно тяжелыми. На следующее утро, 5-я рота насчитали 700 мертвецов вокруг Хомфео. Ее собственные потери также были тяжелыми; 1-й взвод был почти уничтожен, а 2-й в едва ли лучшей форме. Конечно, атака противника на Хомфео была сорвана, но это нисколько не ослабило хватку 304-й дивизии на шоссе №6. Действительно, на следующий день 9-го января они заняли холмы, возвышающиеся над перевалом Кем и почти уничтожили весь мобильный батальон прикрытия дороги, двигавшийся через перевал, не зная, что часть дороги находится под контролем противника. Вторая ловушка коммунистов вокруг Хоабинь сомкнулась.

Слабая попытка прорваться к Хоабинь, предпринятая позже тремя пехотными и одним артиллерийским батальонами, увязла у блокирующей позиции Вьетминя на перевале Кем. Французы, переосмыслив теперь всю ситуацию, прибегли к процедуре, которая хотя и была мучительно медленной, вероятно, должна была быть применена с самого начала. Они начали использовать сотни людей и набранных из местных жителей рабочих для расчистки подлеска с обеих сторон шоссе №6 для того, чтобы создать открытые зоны обстрела для вооружения своих конвоев и исключить дальнейшие случаи засад «нулевой дистанции», которые уже стоили им около ста двадцати машин вдоль двадцати пяти миль дороги между дельтой Красной реки и Хоабинь.

Тем не менее, не смотря на значительные подкрепления, воздушно-десантная оперативная группа под командованием полковника (позднее генерала) Жиля, могла лишь мучительно медленно продвигаться вперед против постоянно растущего сопротивления противника вдоль шоссе №6. Фактически, весь двадцатипятимильный путь превратился в одну огромную Голгофу, в конце-концов поглотив двенадцать батальонов пехоты и три артиллерийские группы (не говоря уже о сотнях вылетов истребителей-бомбардировщиков и транспортных самолетов снабжения), чтобы пополнить пять пехотных батальонов, запертых в анклаве без малейшей наступательной ценности.

Оперативная группа Жиля с 18 по 29 января – целых одиннадцать дней! – преодолевала двадцать пять миль между рекой Дай и Хоабинь, и каждая миля была дорого оплачена французскими жизнями. Теперь стало очевидно, что французы не только не втянули противника в операцию «Мясорубка», но и были вынуждены стянуть почти треть всех своих мобильных сил, имевшихся в дельте Красной реки в район, где эти войска оказались не в состоянии внести свой вклад в зачистку партизан противника, которые теперь проникали на жизненно важную равнину Красной реки во все более массовом масштабе. В январе 1952 года, в то время как маршал де Латтр умирал от рака в Париже, в Индокитае его преемник генерал Салан принял решение эвакуировать весь район Хоабинь, тем самым предоставив жизненно необходимые войска для предстоящей битвы за дельту и высокогорье Тай.

Но осуществить вывод войск из Хоабинь под прямым давлением трех коммунистических дивизий оказалось гораздо сложнее, чем первоначальный внезапный захват Хоабинь. Как заметил один высокопоставленный французский офицер, «Я думаю, маршал де Латтр умер как раз вовремя, чтобы не быть обремененным отступлением».

Эвакуация Хоабинь получила кодовое название «Операция Амарант» и включала в себя отход в три этапа по шоссе №6, а также временное повторное открытие движения по Черной реке до самого Хоабинь. Сама операция началась 22 февраля 1952 года в 19.00, когда десантные суда всех видов переправили через Черную реку более 200 грузовиков, забитых боеприпасами, снаряжением и продовольствием; более 600 носильщиков, переносивших грузы снабжения для боевых частей; и около тысячи гражданских из племен мыонг. В 06.00 следующего утра боевые части сами начали переправляться через реку и отступать к Хомфео под постоянным прикрытием артиллерии и истребителей-бомбардировщиков. В период с 22 по 24 февраля в поддержку выступа было выпущено более 30 000 снарядов. По-видимому, противник был застигнут врасплох, так как его первая реакция произошла в 08.00. С этого момента все отступление превратилось в непрерывный бой поскольку французские части до последней минуты держались за каждый пост, чтобы позволить войскам позади них пробиться к следующему посту.

На Черной реке снова началась битва маленьких кораблей, пробивавшиеся на север и восток из ловушки. Вьетнамцы, французы и иностранные легионеры сражались с силой отчаявшихся, чтобы вырваться из окружения. Наконец, 24 февраля 1952 последние части 13-й полубригады Иностранного Легиона, которая будет полностью уничтожена два года спустя при Дьенбьенфу, пересекли укрепленную линию дельты у Суанмай.

По частям – одна рота уничтожена здесь, один батальон растерзан там, колонна грузовиков потеряна в засаде в другом месте – битва при Хоабинь обошлась французам почти так же дорого, как потеря пограничных фортов в 1950 году, или более поздняя осада Дьенбьенфу. Потери противника, безусловно, были тяжелыми. Повторное использование атак «человеческими волнами», без сомнения, стоило ему важной части его непосредственного боевого потенциала. Однако с более общей точки зрения, французы вновь оказались в тяжелейшем проигрыше, поскольку в то время как Вьетминь использовал битву за выступ Черной реки как своего рода подготовку будущей битвы на уничтожение, французы, по-видимому не рассматривали операцию ни как генеральную репетицию, ни как предзнаменование грядущих событий.

По иронии судьбы, Хоабинь по-вьетнамски означает «мир».

Генеральные сражения – часть II

Северо-запад и операция «Лотарингия»

Сосредоточение основной массы французских подвижных резервов вокруг выступа у Хоабинь привело к постепенному пренебрежению остальными театрами операций. Французское верховное командование считало это приемлемым риском до тех пор, пока битва за Хоабинь обещала принести значительные дивиденды в уничтожении регулярных частей противника, и эта авантюра, казалось, окупилась в Южном Вьетнаме и Камбодже, где сокращение французских операций не слишком ухудшило местную ситуацию. Фактически, энергичные антитеррористические операции, проводимыми вьетнамскими правительственными властями, вскоре положили конец взрывам бомб в городах и саботажу. Примечательно, что с конца 1952 года и до конца войны в Индокитае в Сайгоне не произошло ни одного крупного террористического акта.

Однако в ключевом пункте, дельте Красной реки, ситуация ухудшалась с угрожающей скоростью. Воспользовавшись сосредоточением внимания французов на Хоабинь, генерал Зиап вновь бросил в бой 316-ю и 320-ю дивизии, вскоре усиленные частями 304-й дивизии, выведенной из Хоабинь и отдельными 42-м и 48-м полками, проникшими в дельту. К марту 1952 французы проводили комбинированные операции с участием нескольких мобильных групп в тылу своих войск, чтобы держать свои коммуникации открытыми.

Все больше и больше забота о прочности всех французских позиций в дельте Красной реки ложилась на плечи небольшой группы молодых энергичных полковников, которых де Латтр прозвал «Маршалы Империи», в память о смелых французских военных вождях, командовавших быстро двигавшимися армиями, удерживающих воедино империю Наполеона. Именно так обстояло дело с полудюжиной полковых и воздушно-десантных боевых групп, которыми командовали такие люди как полковники Ванюксен, де Кастр, де Кергарава, Бланкар, Жиль и Лангле, вскоре прославившиеся напором и энергией, с которыми вели в бой свои мобильные группы.

Требовалось особое мужество и решительность, чтобы командовать постоянно движущимся армейским микрокосмом, который представляли собой мобильные группы в Индокитае. Некоторые из них состояли в основном из североафриканцев и сенегальцев, такие как мобильная группа №1; другие, как мобильная группа №3 Ванюксена, включали батальоны горцев мыонг, которые он сам сформировал; в Камбодже мобильная группа №51 снова состояла из североафриканцев, в то время как злополучная мобильная группа №100 включала большинство французов из батальона, служившего в Корее. Каждая мобильная группа, разумеется, включала в себя также большое количество вьетнамских частей и в 1953 году, наконец, была создана полностью вьетнамская мобильная группа в центре дельты Красной реки, в Хынгйене.

Происхождение командиров было столь же разнообразно, как и войска. Ванюксен, например, хотя и был кадровым военным, имел также научную степень по философии, выдержав чрезвычайно жесткий экзамен, дающий право преподавать философию во французских университетах. Со своей рыжеватой бородой, огромным телом и темно-зеленым беретом, украшенным пятиконечной серебряной звездой мыонг, он, несомненно, был удивительной фигурой военного командира. Но даже Ванюксем был едва ли более удивителен, чем назначенный в 1953 году командующим северным театром генерал-майор Коньи. Офицер регулярной армии, Коньи сражался в подполье против немцев, был схвачен и подвергнут пыткам в гестапо и в конце войны превратился в «ходячий скелет» в печально известном концентрационном лагере Маутхаузен. После гестапо он сильно хромал. Гигант ростом в шесть футов три дюйма, Коньи также имел замечательную академическое образование: степень магистра в области права и диплом (эквивалентный степени магистра) французского Института политических наук (Генерал Рене Коньи закончил l'École polytechnique, привилегированную высшую Политехническую школу, имел диплом политолога и ученую степень доктора права до поступления в артиллерийское училище в Фонтенбло. Прим. перев.) .

Там были такие люди, как Бижар, майор десантных войск, которому предстояло стать подполковником в Дьенбьенфу. Он начал Вторую мировую войну в звании старшего сержанта, был взят в плен немцами в 1940 году, бежал из Германии во французскую Западную Африку, прыгал с парашютом во Франции в 1944 году, помогая создавать партизанские отряды, и командовал 6-м колониальным парашютно-десантным батальоном в Индокитае. А вот и другие: де Кергавара, командир 4-й мобильной группы, в роговых очках, широкополой походной шляпе и с выдающимся подбородком, очень похожий на английского сельского сквайра, и де Кастр, в ярко-красной полевой шапочке спаги, с его вечным длинным шелковым шарфом и репутацией великого дамского угодника.

Это были люди и войска, которые должны были нести бремя битвы до конца войны в Индокитае, постоянно маневрируя в лязге и реве двигателей сотен грузовиков и танков, окутанные облаками пыли в сухой сезон и покрытые грязью во время муссонов; почти никогда не отдыхая, проводя ремонт и техническое обслуживание в краткие периоды затишья, растягивая выносливость матчасти и войск до предела. Это были войска, которые едва переведя дух после битвы при Хоабинь и операций по зачистке дельты, теперь должны были столкнуться с возобновившимся наступлением Вьетминя с совершенно другого направления.

Вьетминь, оценивший возможности и ограничения тяжелой французской техники во время боев на периферии дельты Красной реки, теперь определился с окончательным курсом, который должен был принести ему полную победу – наступление через вершину Индокитайского полуострова. Французам будет почти невозможно использовать тяжелую технику; их военно-воздушные силы будут сражаться на максимальной дальности действия против войск скрывающихся под покровом деревьев; и Вьетминь мог в полной мере использовать присущую ему возможность быстрого передвижения по пересеченной местности, быстрой концентрации с рассредоточенных точек подхода и тактики засад «бей и беги» против войск, незнакомых с боями в джунглях. Уже в октябре 1952 года высшее командование коммунистов приняло решение о военной стратегии, от которой они ни отказывались до конца войны, несмотря ни на инициативу французов, ни на возрастающую американскую военную помощь.

Битва за нагорье тай началась 11 октября 1952 года, когда три дивизии коммунистов – 308-я, 312-я и 316-я начали наступление тремя колоннами через Красную реку на фронте шириной в 40 миль. 308-я и 316-я дивизия оставили по одному полку каждая (176-й и 36-й пехотные полки) в общем резерве вокруг жизненно важных проходов Красной реки; к северу от трех дивизий отдельный 148-й полк нанес свой собственный удар на запад, двигаясь по широкой дуге. Прошедший год между первым ударом Вьетминя и нынешним наступлением никоим образом не изменил основное соотношение сил в этом районе. Французская линия постов непосредственно к западу от Красной реки оставалась такой же слабой и неустойчивой, как и прежде. Город Нгиало, хотя и несколько лучше укрепленный и защищаемый теперь гарнизоном примерно в 700 человек, все еще не мог противостоять решительной атаке коммунистов, возглавляемой дивизией в 10 000 человек, оснащенной безоткатными орудиями и 120-мм тяжелыми минометами.

Менее чем через шесть дней после переправы через Красную реку, 308-я дивизия смела перед собой все небольшие французские аванпосты и переодолев 40 миль джунглей появилась перед Нгиало и вокруг него. И здесь проникновение коммунистов шло по обычной схеме. За несколько дней до начала основной атаки деревни, окружавшие Нгиало начали покидать сначала подростки и мужчины, а затем женщины и дети. Обычные французские «контакты», местные туземцы, служившие агентами французской разведки, переставали докладывать, посылая своих жен, с жалобами на то, что их мужья «уехали на охоту», или заболели, или уехали далеко на свадьбу дальнего родственника. Опытному французскому офицеру эти симптомы были достаточно ясны – готовилась атака Вьетминя.

Обычно, местный французский командующий обычно отвечал усилением патрулирования в этом районе, французскими контрзасадами на традиционных путях подхода и запросом об усилении воздушной разведки по всему району. Все это было в точности проделано вокруг Нгиало между 11 и 17 октября, и без малейшего эффекта. Фактически, за день до прибытия 308-й дивизии две французские роты прочесали местность вокруг лагеря, проверили деревни и обыскали вероятные места укрытий, но ничего не нашли. Точно так же французская воздушная разведка, непрерывно ведя поиск в известных районах сбора, не могла обнаружить никаких признаков крупномасштабных перемещений коммунистов. То тут, то там французский разведывательный самолет застигал на открытом месте небольшие группы людей, продвигавшихся гуськом по высокой траве, но к тому времени, когда самолет делал второй заход, противник исчезал с дороги и растворялся на окружающей местности.

Учитывая господство французов в воздухе, войска Вьетминя превратили маскировку в настоящий фетиш. Чтобы замаскировать все, что могло представлять подходящую цель для французов, предпринимались невероятные усилия даже в безопасных тыловых районах,. Постоянная забота об идеальной маскировке, неуклонно выполняемой даже на отдыхе, сделала солдат коммунистов и гражданское население, непревзойденными мастерами этой игры. Шлем из пальмовых листьев солдата-коммуниста с неизменной изношенной маскировочной сеткой на нем был главным фирменным признаком регулярных войск. Кроме того, каждый солдат регулярных сил Вьетминя нес на спине и голове большой проволочный диск, украшенный растительностью местности, через которую он шел. Как только местность менялась, каждый солдат должен был сменить камуфляж идущего впереди человека, по мере изменения обстановки. Редко когда подразделение коммунистов слишком спешило, чтобы не потратить время на то, чтобы сменить камуфляж, когда оно покидало темно-зеленый лес, и выходило в район более светлых зеленых пастбищ или болотисто-коричневых рисовых полей, готовых к уборке урожая.

«Я просто знаю, что эти маленькие ублюдки где-то здесь» - было обычной жалобой французских пилотов-разведчиков – «Но пойди найди их в этом бардаке».

И снова маскировка коммунистов оказалась идеальной. Первое подозрение французов что на них вот-вот нападут – если не считать общего ощущения, что что-то затевается – появилось, когда 17 октября в 17.00 массированный минометный налет с чрезвычайной точностью и яростью обрушился на высоту Нгиало, разнеся колючую проволоку, пропахав проходы через минные поля и выбив расчеты тяжелого оружия французов. В 17.30 раздался страшный крик «Тьен-лен!» и пехота Вьетминя появилась на высоте с потрепанной обороной. Менее чем через час вся высота Нгиало оказалась в руках противника. Французская воздушная поддержка, поднятая по тревоге через несколько минут после начала боя, прибыла из дельты Красной реки как раз вовремя, чтобы засвидетельствовать уход пленных с поднятыми руками, идущими между двумя колоннами конвоиров Вьетминя. Французские позиции в деревне Нгиало все еще продолжали сражаться и продержались до утра, но когда на рассвете прибыл первый самолет со снабжением, чтобы сбросить крайне необходимые боеприпасы и кровяную плазму, французский триколор перестал развеваться над обугленными руинами Нгиало. Ключевой французский форпост в горах тай был потерян в течении двадцати четырех часов и теперь было очевидно. что все французские посты к северу и западу от Нгиало будут разгромлены без надежды на помощь, если Вьетминь достигнет Черной реки до того, как гарнизоны смогут завершить свое отступление.

Перед французским верховным командованием вновь встал призрак приграничной катастрофы 1950 года. Выбор, который в конце концов был сделан, состоял в том, чтобы бросить противнику в качестве жертвенного агнца один десантный батальон, который решительными арьергардными действиями отвлек бы на себя основные силы противника и дал бы время более медлительным и крупным частям отступить к Черной реке. Не было ни малейшей иллюзии относительно шансов на выживание десантного батальона; если бы он продержался достаточно долго, чтобы выполнить свою задачу, его потеря того бы стоила. Решение было принято в Ханое и батальоном, выбранном для жертвоприношения в стране тай, стал 6-ой колониальный парашютно-десантный батальон майора Бижара.

15 октября подразделение было приведено в состояние боевой готовности и в тот же вечер командующий воздушно-десантными войсками полковник Жиль попросил отца Жанделя, капеллана десантников, подготовиться к боевой операции на следующее утро в 05.30. «Как долго продлится операция?» - спросил Жандель. «Я не знаю точно» - ответил Жиль. «В любом случае, возьмите с собой переносной алтарь и все, что нужно для мессы. Если операция займет больше времени чем ожидается, мы отправим вам вино и облатки. Удачи».

16 октября 1952 года в 11.20 первая волна из пятнадцати С-47-х, вылетела из Ханоя в направлении Туле в двадцати милях к северо-западу от Нгиало. За первой волной в 14.30 должна была последовать вторая. Сам Бижар, как обычно, был в первом самолете. Лица мужчин были напряжены, обычные шутки и подколки отсутствовали. Теперь они знают, куда идут, что собираются делать и что лишь немногие из них доживут до того, чтобы рассказать об этом. Отец Жандель в камуфляжной униформе десантников – с черным распятием, украшенным маленькой серебряной фигуркой Христа, висевшим у него на шее над запасным парашютом и небольшим свертком с переносным алтарем, лежавшим поверх его боевого ранца – нашел себе место неподалеку от майора Бижара. Капеллан прыгал как член штабной группы. И вот Туле: несколько небольших продолговатых холмиков, окруженных покрытыми джунглями горами.

Сам аванпост, расположенный в центре небольшой равнины, представлял собой укрепленную башню, наподобие средневековых, окруженную десятью рядами колючей проволоки и несколькими открытыми ходами сообщения, связывающими пять пулеметных точек. Начальник поста, любитель порядка, выложил его название на холме шестифутовыми буквами из каменных плит. Вся равнина была длиной около четырех миль и грунтовая тропа соединяла пост с ближайшей деревней племени мео. С любой точки зрения, это место выглядело как самая непривлекательная ловушка, которую только можно было найти для последнего боя.

Первая волна десантников высадилась в 13.00, за ней в 16.00 последовала остальная часть батальона. Они немедленно начали окапываться вокруг аванпоста Туле, готовясь к предстоящему сражению; это были элитные солдаты, вьетнамцы и французы, и они намеревались дорого продать свою шкуру. 17-го октября первый патруль 6-го парашютно-десантного батальона доложил о контакте с тремя подразделениями 312-й дивизии в восьми километрах от Туле. В ту же ночь бойцы 6-го парашютно-десантного батальона в Туле стали молчаливыми и далекими свидетелями агонии Нгиало. Грохот выстрелов и вспышки взрывов были слышны и видны в двадцати милях к юго-востоку.

В 18.00 на следующий день первые подразделения противника добрались до хребтов вокруг Туле как с юга, так и с востока; 1-й батальон горцев тай вышел в течении предыдущего дня и двинулся на север и запад; 17-й табор (батальон) марокканцев и 3-й батальон 1-го марокканского стрелкового полка выдвигались в направлении Черной реки. Однако в пятнадцати милях к юго-востоку от Туле, в Зиахой, одинокая стрелковая рота все еще отчаянно пыталась вырваться из вражеских засад, чтобы отступить к Туле. Никогда не будет известно, привело ли решение Бижара дождаться роты из Зиахой к окружению 6-го парашютно-десантного батальона в Туле, но факт остается фактом: получив 19-го октября в 21.00 приказ из Ханоя на отход из Туле в направлении Черной реки, Бижар решил дать гарнизону Зиахой время до утра, чтобы соединиться со своими силами. (В любом случае, попытка прорыва из долины посреди непроглядной ночи, вероятно, привела бы к полному рассеянию батальона в течение короткого времени).

19-е октября в Туле было мрачным днем. Как это часто бывает в верхнем районе Тонкинга, небо было покрыто плотным слоем облаков, которые мешали французским истребителям-бомбардировщикам и самолетам разведчикам действовать над высотами Тай. Тем не менее, по чистой случайности, заблудившийся истребитель-бомбардировщик перехватил колонну из примерно 600 солдат, двигавшихся к Туле, но потери, которая эта колонна понесла от последовавшего обстрела, была лишь каплей в море по сравнению с массой живой силы, которая теперь окружала десантников в Туле.

Около 03.00 20-го октября противник начал наступление на Туле с обычного для него плотного минометного обстрела и десантники окопались для своего последнего боя. Две вражеские атаки были отбиты; на рассвете люди Бижара еще держались за колючей проволокой и башней Туле. И снова погода была недобра к французам; небо над высокогорными долинами было плотно затянуто кучевыми облаками, которые сводили на нет все шансы на поддержку с воздуха. 6-й колониальный парашютно-десантный батальон действовал сам по себе.

Теперь было очевидно, что любые попытки удержать Туле были бесполезны; они не только должны были означать верную гибель для батальона, но также можно было быть уверенным, что противник попросту обойдет ощетинившийся ежом аванпост, заблокировав его несколькими своими батальонами и возобновит свое движение вперед, не заботясь об этом аванпосте, оставив его засыхать на корню, как это было проделано со многими другими французскими блокпостами раньше и будет проделано со многими позже.

Но была проблема раненых. В воздушно-десантных войсках считалось аксиомой, что ни одного раненого врагу не оставляют. Десантники, как элитные войска, были объектом особой ненависти сторонников Вьетминя, которые часто подвергали их ужасным пыткам, прежде чем убить.

В батальоне было уже пять тяжелораненых на носилках и французы готовились нести их по дороге к Черной реке. На каждые носилки были назначены по четыре пары людей, для смены и защиты. Тяжелая тропическая жара, со знаменитыми тропами мео, ведущими прямо вверх по одной стороне холма и прямо вниз по другой, истощает двух носильщиков с их 200-фунтовым грузом менее чем за пятнадцать минут. То же самое относилось, конечно, и к расчетам тяжелого оружия (минометов и пулеметов), а также рациям и боеприпасам, которые нужно было нести на себе. Почти каждый десантник, включая офицеров, нес дополнительную ношу, помимо своего обычного походного рюкзака.

Путь начался с неожиданной легкостью. Вьетминь по какой-то причине отошел от контакта с анклавом и десантникам удалось успешно зачистить первую линию высот, не будучи перехваченными. Передовой отряд, который накануне опередил батальон на перевале Туле, передал по радио, что он тоже не имел контакта с противником. По-видимому, удача была на стороне французов, по крайней мере, на этот раз. Но Вьетминь просто выжидал своего часа; вместо того, чтобы терять людей в массовых атаках в начале кампании, 312-я дивизия предпочла позволить французскому батальону отступить со своей постоянной позиции, где его пулеметы могли нанести серьезный урон нападавшим и растянуться вдоль тропы в джунглях, где его можно было бы в любое время кромсать по частям. Таким образом, весь 6-й парашютно-десантный батальон попал в огромную ловушку, устроенную между перевалом Туле и первой линией высот. Плотность автоматического огня, который обрушился на французов, был небывалым в войне в Индокитае; по словам лейтенанта Траппа, возглавлявшего взвод тылового охранения, который попал в плен в этом бою и видел вблизи вооружение противника, в 312-й дивизии пна каждые десять человек риходился один ручной пулемет , на каждые пять одна автоматическая винтовка и было большое количество пистолетов-пулеметов. Для двух арьегардных рот сражение скоро закончилось; они были уничтожены, но их жертва спасла оставшуюся часть батальона, включая майора Бижара. Непрерывно преследуемые врагом, несколько раз подвергнувшись опасности утонуть, Бижар и его люди решительно сражались, прорываясь к Черной реке. Они достигли ее 22 октября, пройдя более сорока миль по тропам в джунглях, менее чем за два дня, ценой потери более чем трех пятых батальона. Они были измучены, истерзаны, страдали от малярии и укусов пиявок, но все еще оставались боевой единицей. И они унесли с собой всех своих раненых, которые не были взяты в плен на перевале Туле.

В это же время, поле боя вокруг Туле был усеяно более чем сотней раненых французов. Отец Жандель остался с ними в надежде помочь, но для большинства из них любая помощь пришла бы слишком поздно. Вьетминь просто для них ничего не делал. Их единственно подобрали и уложили бок о бок в грязи, оставив их раны на открытом воздухе, без малейшего внимания на ужасные увечья. Они тихо стонали, умоляя о воде или быстрой смерти. Один из французских офицеров, взятый в плен во время сражения и проходивший мимо поста несколько дней спустя, ушел с посеревшим лицом, будто увидел сам ад.

«Знаешь, это было хуже всего из того, что я когда-либо видел. Все это место выглядело как нечто прямо из ада Данте, или из одного из рисунков Гойи. Раненые все еще лежали там, как и в первый день, вперемешку с людьми, которые умерли несколько дней назад и начали гнить. Они лежали без присмотра под тропическим солнцем, съеденные заживо крысами и стервятниками. Если бы только все они были мертвы! Но представьте себе, некоторые из них все еще были способны стонать».

Из 110 легко раненых или невредимых десантников, которые попали в плен в Туле и на перевале 20 октября 1952 года, только четверо, включая отца Жанделя пережили суровые испытания в вьетнамских лагерях для военнопленных и дожили до дня своего освобождения в августе 1954 года.

Из-за избиения, устроенного десантникам в Туле, пришлось дать им дополнительную фору в преследовании красными. Еще один маленький пост должен был принести последнюю жертву, чтобы дать людям Бижара несколько драгоценных часов, необходимых для прорыва, и дать шанс добраться другим гарнизонам до Черной реки живыми. Выбор пал на крошечный Мыонгчен, в 33 километрах к северо-западу от Нгиало, удерживаемый 80-ю тайскими ополченцами из 284-й местной вспомогательной роты под командованием французского старшего сержанта Пейроля и трех французских унтер-офицеров.

Вечером 20 октября колонна Бижара достигла Мыонгчена, горного блокпоста с видом на тропу, ведущую к Черной реке, состоящего из одного бункера из бревен, двух небольших казарм и еще одного недостроенного бункера. Пероль и его люди работали над укреплениями своего поста, дополняя отсутствие колючей проволоки заборами из бамбуковых кольев, но этот пост никогда не должен был стать чем-то большим, чем укрепленным полицейским участком, а не опорным пунктом, предназначенный для предотвращения решительного нападения противника. Но это была именно та задача, которую Бижар собирался ему поручить.

- Послушайте, Пероль - сказал Бигард. – Со мной пятьсот десантников. У нас одна задача – продержаться достаточно долго в горах, пока не прибудет подкрепление для линии на Черной реке. Вьеты остались примерно на час позади, и нам нужно еще три часа. Вы дадите нам эти дополнительные три часа. Это ваши два взвода против нашего батальона и других гарнизонов на высокогорье Тай.

- Вам нужно по крайней мере три часа и мы сможем это сделать, - тяжело сглотнул 34-летний Пероль. Его восемьдесят человек против основных сил 312-й дивизии – у них не будет ни малейшего шанса. А дома в Вердене, у его маленькой девочки был день рождения. он даже припас бутылку шампанского – тепловатого, конечно, но тем не менее, шампанского – для такого случая. Что же, он выпьет его в другой раз, если будет другой раз.

- Хорошо, mon Commandant, – сказал Пероль.

- Спасибо, - сказал Бижар, – Я знал, что вы меня не подведете.

Оба мужчины отступили в сумерки, где десантники лежали на земле вдоль тропы, опираясь на свои рюкзаки, которые они даже не потрудились снять. Они знали, что через несколько минут им придется идти дальше со своими пайками, тяжелыми обоймами и ранеными на носилках.

Примерно в 18.15 последний десантник в пятнистой униформе исчез на западе и сержант-шеф Пероль и сержант Шерон занялись тем, чтобы выиграть три часа для Бижара. Ополченцы тай молча копали новые огневые точки для ручных пулеметов и набивали мешки с песком, которые просели во время недавних дождей. Хотя им и не сообщили о предстоящей задаче, они каким-то таинственным образом, которым новости распространяются в странах где почти все неграмотны, узнали, что приближаются огромные силы противника; и как хорошие охотники, которые выслеживали добычу с тех пор, как научились ходить, они оценили свои шансы на выживание, так же точно как и французские сержанты.

Менее чем через час после ухода десантников первые вьетнамские минометные мины обрушились на Мыонгчен. Опять же противнику удалось расположиться на расстоянии выстрела, не будучи обнаруженным ни одним из патрулей, которые осажденные гарнизон установил на вероятных путях подхода. Разведка Вьетминя или предыдущая рекогносцировка снова была безупречной. Основной удар был направлен на южный бункер, где небольшая складка местности обеспечивала укрытие от французского огня автоматического оружия. За этим последовал прямой штурм недостроенного блокгауза, который был взят последовательными волнами гренадеров, отрядов коммунистов, вооруженных только ручными гранатами. Сначала они взрывали проволочные и бамбуковые заграждения, а затем уничтожали расчеты ручных пулеметов Браунинга. Десятки гренадеров были убиты или ранены в этой попытке, но следующие волны накатывали на позиции над телами своих мертвых или умирающих товарищей.

Три часа спустя Мыонгчен, потрепанный и дымящийся, все еще держался. Однако в 22.00 положение стало безнадежным: все тяжелое оружие либо израсходовало боеприпасы, либо было уничтожено, и гарнизон вот-вот был бы раздавлен одним лишь весом вражеских тел, падающих на людей в окопах и огневых точках. Их смерть или пленение в мыонгчене ни в коей мере не задержит Вьетминя. Пероль решил попытаться прорваться. Заминировав бункер и оставшийся запас боеприпасов, паля из всего своего оружия на максимуме скорострельности, бойцы рванули к тропе, которую они недавно прорубили в джунглях и которая по этой причине, возможно, была неизвестна противнику. Прорыв Пероля оказался успешным: в кромешной тьме ночи они знали дорогу лучше, чем вьеты и вскоре были милосердно скрыты джунглями.

Когда на рассвете уцелевшие провели перекличку, осталось трое французов и около сорока ополченцев тай. И вот началась смертельная игра в прятки, потому что противник отправил за ними две роты. Погоня продлилась 12 дней и охватила более 200 километров предательских джунглей, включая переправы через реки (осложненные тем, что сержант Шерон не умел плавать) и восхождение на горные отроги высотой 8000 футов. Рядовой Дестаминиль вскоре вынужден был идти босиком, так как его ноги, кровоточащие и опухшие, больше не влезали в ботинки.

На второй день вмешалось провидение в виде случайного истребителя-бомбардировщика и спасло их от уничтожения в ловушке, которая, тем не менее, обошлась им в десять человек. На третий день у них закончилась еда, но знатоки джунглей тай смогли найти несколько тощих кукурузных початков и корни маниока, которые обеспечили им хоть какую-то еду. На каждой остановке Пероль тщетно пытался связаться с французскими постами по рации SCR-300, которая, как ни странно, все еще работала. Какие бы французские посты не оставались на северо-западе, они были вне зоны действия рации.

Тем не менее, однажды вечером, голос на французском, ответил и указал на карте координаты посадочной площадки к северу от их намеченного маршрута. Последовали жаркие дебаты: поступило ли это сообщение от одной из французских диверсионных групп дальнего действия, постоянно находившихся в тылу коммунистов, которые часто вырубали в джунглях небольшую секретную взлетную полосу, через которую они могли эвакуировать по воздуху раненых и получать припасы; или сообщение было ловушкой, устроенной Вьетминем, которую они использовали, чтобы заманить французские самолеты в зону действия зенитной батареи коммунистов, или заставить французские транспортные самолеты сбросить к ним на парашютах припасы, предназначенные для диверсионных групп, или таких же как они отставших? В конце концов, Пероль принял непопулярное решение не отвечать на призыв и не называть свою группу.

Позже выяснилось, что он был прав. Передатчик был ловушкой коммунистов.

Близ Батчьен, всего в одном горном хребте от Черной реки, они чуть не наткнулись на бивак взвода Вьетминя, расположившегося на тропинке. Они оставались в течении пяти часов, застыв на месте, наблюдая, как противник разбивает свой собственный лагерь, прежде чем продолжить марш. К этому времени, изможденные голодом, жаждой и дизентерией, даже туземцы тай были едва ли больше, чем оборванными тенями, пошатываясь, бредущими вперед, удерживаемые только мрачной решимостью достичь Черной реки.

5 ноября 1952 года был преодолен последний гребень, кроны деревьев поредели и голубое небо стало ярче. А затем ведущий разведчик тай остановился, указывая вперед: «La Rivière Noire», сказал он.

И вот она, красновато-коричневая, быстрая и коварная – но безопасность ожидала на другом берегу. Предстоял крутой спуск к берегам реки, а крутые спуски в джунглях более мучительны, чем подъемы. Смертельно уставшие люди падали чаще, чем шли, но к 16.00 они достигли дна долины. Снова явилось провидение, на этот раз в виде туземцев тай из соседней деревни.

- Вы не сможете пройти днем. Вы должны вернуться в лес; вдоль реки много вьетминских патрулей, но ваши люди на другом берегу. Вы останетесь здесь до темноты. Я вернусь с рисом и проведу вас.

Говорил ли он правду? Сами тай этого не знали: вьеты платили большие премии за французских отставших, особенно за их оружие и больше всего за их рации. Награда сделает туземца богатым человеком на всю жизнь. Но Пероль и его люди были слишком слабы, чтобы беспокоиться.

К ночи тай вернулся с корзиной клейкого риса, обычного пропитания горцев. Люди жадно поглощали рис, запивая его мутной речной водой. Туземец, однако, предостерег Пероля от попытки переправиться этой ночью.

- Французы больше не приближаются к реке, и на другом берегу реки тоже есть вьетминские патрули. Но завтра я буду знать, где переправиться. Я найду вам плот, чтобы переправиться. Вы не сможете переплыть реку. Она слишком быстрая.

Люди чуть не плакали от отчаяния; находится так близко к безопасности и все же не иметь возможности добраться до нее, было почти невыносимо. Но у них не было выбора. На следующий день над рекой кружил маленький самолет-разведчик «Моран». Не в силах сдержаться, Пероль и его люди высыпали на открытое место, крича и размахивая французским флагом из Мыонгчена, который они несли с собой. Самолет снизился и сбросил жестянку с запиской: «Видел вас. Уберите флаг и держитесь подальше от чужих глаз. Оповещу друзей напротив вас. Удачи».

Вечером того же дня Пероль и его люди переправились на импровизированных плотах, сделанных из туземной хижины на берегу реки, которую они нашли благодаря верному туземцу тай. Все еще волоча за собой оружие и рацию, они переправились без происшествий. Пероль при этом потерял свой бинокль, а Шерон – свои башмаки, некоторым образом умилостивив этим даром речных богов. Темные тени вышли из леса недалеко от того места, где они высадились. Последний укол безумного страха, они хватают автоматы и ручные гранаты – и тут до них доносятся знакомые французские голоса; это была спасательная колонна с соседнего поста Мыонгбу, которая была предупреждена об их присутствии «Мораном».

Сдерживаемые эмоции последних двух недель, нервное и физическое истощение от ада, который они пережили, настигли их. Пероль и его люди рухнули на землю, рыдая как дети, не в силах сделать ни шага. Все их давным-давно считали мертвыми, и Бижар просил посмертно наградить их за храбрый арьегардный бой при Мыонгчен. Из восьмидесяти четырех человек, защищавших Мыонгчен, шестнадцать достигли Черной реки. А сержант-шеф Пероль все еще нес свою бутылку шампанского.

Жертва 6-го колониального парашютно-десантного батальона лишь отсрочила, но никак не изменила судьбу северо-западного нагорья Вьетнама. Были спешно организованы две воздушные базы, Лайтяу и Насан; но они скоро превратились в крошечные дружественные островки в коммунистическом море, которое начало захлестывать северный Лаос. К началу ноября 1952 года противник достиг Черной реки почти на всем ее протяжении, а всего через две недели он достиг линии холмов между Черной рекой и рекой Ма, где французы организовали опорный пункт Насан, который был спешно укреплен четырьмя пехотными батальонами, одной артиллерийской группой и саперным отрядом, переброшенными по воздуху менее чем за четыре дня. И снова, когда серия сильных атак для разведки боем показала, что Насан потребует дорогостоящего штурма без дальнейших стратегических результатов, высшее командование Вьетминя просто обошло укрепленную зону, сковав французские войска небольшим прикрытием и продолжило свое победоносное и почти бесконтрольное наступление по широким пустым пространствам горного севера. Небольшой аванпост и аэродром Дьенбьенфу, который тогда защищала слабая пехотная лаосская часть, пали 30 ноября 1952 года. В связи с быстро ухудшающейся обстановкой, французское верховное командование решило еще раз сделать ставку на глубокий удар по коммуникациям и системе снабжения вдоль Красной реки, в надежде, что это заставит командование противника отвести большую часть своих ударных дивизий на северо-запад для защиты своих тыловых районов. Это было стратегический расчет, которое привел с французской стороны к осуществлению операции «Лотарингия».

Операция «Лотарингия» должна была состоять из четырех конкретных этапов. На первом этапе, с 29 октября по 8 ноября 1952 года, наступающие войска должны были открыть плацдарм через Красную реку в направлении Футхо. На втором этапе плацдарм Футхо должен был быть расширен, чтобы соединиться с оперативной группой, направляющейся на север непосредственно из Вьетчи по шоссе №2, затем обе группы должны были вместе продвигаться по шоссе №2 в направлении Фудоан, где воздушно-десантная группа №1 должна была быть сброшена точно вовремя, чтобы встретиться с колонной, продвигающейся по суше. Затем к обеим группам присоединится речной штурмовой дивизион, который предотвратит бегство любых сил противника по воде. На третьем этапе французские войска должны были уничтожить многочисленные склады вооружения и имущества противника, которые, как было известно, находились в районе Фудоан. Эта угроза главным складам противника, должна была, по мнению экспертов, привести к быстрому отводу основной массы сил коммунистов из района Северной возвышенности, чтобы спасти склады от полного уничтожения. Дальнейшее развитие прорыва будет осуществляться путем более глубоких ударов по территории, удерживаемой коммунистами, и будет зависеть от общей военной ситуации в дельте Красной реки и от успехов, достигнутых на предыдущих трех этапах. Силы, выделенные французским верховным командованием для операции «Лотарингия» были, пожалуй, самыми крупными из когда-либо собранных в Индокитае для какой-либо одной операции: четыре полные мобильные группы, одна воздушно-десантная группа с тремя парашютными батальонами, двумя пехотными батальонами и пятью подразделениями коммандос; две танковые подгруппы и два противотанковых и разведывательных эскадрона; два речных штурмовых дивизиона, а также два артиллерийских батальона и серьезные саперные силы: в общей сложности, более 30000 человек.

Со стороны коммунистов, проблема была довольна проста. Поскольку приблизительная сила французского удара и направление, были хорошо известны, верховное командование коммунистов должно было пойти на рассчитанный риск, в надежде, что французский удар выдохнется прежде, чем он достигнет действительно важных центров снабжения в Йенбей и Тхайнгуен. (Надо понимать, что практически все передвижения французских войск в Индокитае происходили в «аквариуме». Поскольку практически никакие передвижения войск не могли происходить ночью из-за опасений дорого обходящихся засад, даже малейшее движение частей, танков или самолетов, немедленно замечалось населением и становилось известно агентам Вьетминя. Таким образом, единственным эффектом тактической внезапности, который мог быть достигнут, была скорость выполнения движения, а не сокрытие самого движения. Верховное командование коммунистов почти всегда имело довольно точное представление о французских силах в любом секторе и знало, сколько из этих войск может быть выделено для мобильных операций. Поскольку количество войск, необходимых для защиты определенного количества миль линий связи также было известной константой, можно было почти математически точно вычислить максимальную глубину французской операции и ее продолжительность. С французской стороны дилемма выбора между глубокой операцией в течении короткого времени или неглубоким проникновением в течении длительного времени, так и не была удовлетворительно решена. Операция «Лотарингия» - яркий пример этой дилеммы. Прим. автора.) Поэтому генерал Зиап решил продолжить наступление на нагорье тай, но выделил по одному полку от каждой из двух своих ударных дивизий для прикрытия тыловых коммуникаций в долине Красной реки. Оба подразделения – 36-й пехотный полк 308-й пехотной дивизии Вьетминя и 176-й полк 316-й дивизии – были размещены в «Малой Месопотамии» Северного Вьетнама, на низменной заболоченной равнине между реками Красная и Светлая. Обоим командирам полков был дан строгий приказ остановить французское наступление любой ценой до того как они достигнут Йенбей и Тхайнгуен, но им была предоставлена полная оперативная свобода относительно того, как достичь этой цели. Во всяком случае, им было сказано не рассчитывать на подкрепления.

Этот безжалостный метод, позволяющий каждому подразделению максимально исполнять свои обязанности, был одной из отличительных черт командования Вьетминя и всегда работал в полную силу. В двух других случаях, когда французское верховное командование нанесло сильный удар по одной из частей Вьетминя, в надежде отвлечь другие части коммунистов от их первоначальных целей, французы, к своему ужасу, обнаружили, что командующий противника никогда не использовал свежие резервы для прикрытия отхода уже потрепанных частей. Так было и в операции «Лотарингия».

С французской стороны, размеры и тяжесть вооружения частей, участвующих в наступлении, делали восстановление дорог и мостов главным условием движения и крайне замедляли ход операции. Три полнокровных батальона саперов, подкрепленных основной массой инженерных войск, имевшихся в распоряжении штаба Северного театра военных действий, день и ночь лихорадочно работали, перекидывая громоздкие понтонные мосты через многочисленные ручьи и заполняя глубокие бреши, пробитые в дорогах и дамбах диверсантами Вьетминя. (Попутно следует отметить, что на всем театре военных действий в Индокитае не было ни одного бульдозера на базе танка; вся работа должна была выполняться обычными бульдозерами, с водителями, полностью открытыми для снайперского огня противника.)

Ввиду того, что противник затопил район и разрушил дорогу непосредственно к северу от Вьетчи, французское верховное командование решило добиться хотя бы небольшой внезапности, выдвинувшись прямо на запад через устье Черной реки в направлении Хынгхоа, где местность выше «Малой Месопотамии» была более удобна для движения танков и грузовиков. Оказавшись в Хынгхоа, французы планировали продвинуться на север к полуострову, образованному изгибом Красной реки и обойти оборону коммунистов с фланга, еще раз переправившись через Красную реку и создав плацдармы на другом берегу.

На исходе дня 29 октября 1952 года, первые штурмовые катера французов, идя на малых оборотах, чтобы снизить шум, покинули правый берег Красной реки напротив Трунгха и заняли плацдарм, не встретив сопротивления противника. Люди молча покинули катера и начали взбираться на вершину дамбы, в то время как связная группа саперов занялась развалинами того, что в мирное время было паромной переправой. Через несколько минут первый понтонный паром с легким танком на борту покинул Трунгха и вскоре после этого добрался до нового плацдарма. В течении следующих двух дней это место было укреплено и превратилось в опорный пункт к югу от перевала Деоки. Конечно, снайперы Вьетминя то тут, то там, делали несколько выстрелов по наступавшим войскам, но пока вся операция шла по графику и не встретила никакого реального сопротивления противника.

К 4 ноября на восточном берегу Красной реки были заняты три плацдарма и две мобильные группы в полном составе – мобильная группа №1 под командованием подполковника Бастиани и мобильная группа №4 под командоавнием полковника де Кергарава – начали свой бросок через болота и рисовые чеки в направлении дороги №2. Через день, когда восстановление дороги был завершено, оставшиеся французские войска под командованием полковника Бонишона прорвались с плацдарма у Вьетчи в направлении Нгоктап. Перед лицом такой подавляющей французской мощи два батальона 176-го пехотного полка Вьетминь, оказавшиеся между двумя французскими колоннами, просто растаяли и ускользнули обратно к своим позициям. К 7 ноября французские войска заняли почти 500 квадратных миль территории противника, не встретив ни одного подразделения коммунистов.

К вечеру 7 ноября обе французские колонны встретились в Нгоктап; полковник Доделье, старший из присутствующих офицеров, принял командование объединенным наступлением на север. Среди собравшихся солдат царило приподнятое настроение, они были немного напуганы демонстрацией собственной силы и немного нервничали из-за очевидного отсутствия реакции противника. Слишком многие помнили, что большинство операций в Индокитае начинались с первоначальной медленной реакции со стороны противника, который, передвигаясь пешком, гораздо дольше концентрировал войска для контрудара. «Но» - как говорили ветераны Индокитая – «Как только вьет начинает что-то делать, он обязательно это сделает, а чем позже он отреагирует, тем хуже».

Та часть операции, которая теперь предстояла, была самой сложной, поскольку требовала почти мгновенной точности со стороны трех различных сил, подчиненных трем родам войск:

Оперативная группа, под непосредственным командованием полковника Доделье, состоящая из мобильных групп №1 и №4, усиленных частями бронетанковых подгрупп №1 и №2, под командованием подполковника де Буаредона и майора Шпангенбергера, должна была пройти 25 миль между Нгоктап и Фудоан менее чем за семь часов, несмотря на сопротивление противника и потери, понесенные в сражении.

Ее прибытие в Фудоан должно было совпасть с высадкой воздушно-десантной группы №1 под командованием подполковника Дюкорно в зоне выброске рядом с Донгтрай на Светлой реке, напротив Фудоан.

Речной штурмовой дивизион ВМФ должен был вскоре прибыть в зону выброски, принять на борт всех парашютистов, переправить десантников в Фудоан, забрать раненых и помочь подавить любое сопротивление противника, которое могло быть с другого берега реки.

Комбинированная операция такого типа никогда не является простой задачей управления. Проводимая с подразделениями различного национального происхождения и с таким разнообразным уровнем подготовки, какой только можно себе представить, у которых вообще не было времени отрепетировать начавшийся маневр, она представляла собой больше, чем обычное препятствие. Факт остается фактом: сухопутные войска Доделье, десантники и флот встретились в точно назначенное время.

И здесь сопротивление коммунистов сначала было формальным. Выдвинувшись ранним утром 9-го ноября из Нгоктап, бронетехника Доделье в лоб атаковала форпост коммунистов у деревни Тайбинь у южного входа в почти каньоноподобную четырехкилометровую долину Чан Мыонг. Но опять же, 36-й полк коммунистов, по-видимому, был еще не готов к затяжному бою. В течении короткого времени орудия танков зачистили форпост, а пехота, двигавшаяся с танками, заняла на время командные высоты по обе стороны дороги. Путь для беспрепятственного броска на Фудоан был свободен.

В дельте Красной реки тем временем погрузилась на громоздкие С-47-е воздушно-десантная группа Дюкурно. Поскольку в Индокитае никогда не было достаточного количества транспортных самолетов, для усиления двух транспортных групп французских ВВС, за несколько дней до операции все имеющиеся гражданские самолеты и пилоты были реквизированы. За несколько дней до рейда, гражданские самолеты патрулировали тройками над дельтой, к чему пилоты авиалиний не были привычны. Эта практика – фактически, по мере того, как шла война она была расширена до такой степени, что гражданские пилоты и машины, наконец, выполняли смелые миссии по снабжению коммандос в тылу врага и поддерживали ночное дежурство над сражавшимся Дьенбьенфу – сделала невозможным дальнейшее поддержание оперативной секретности, поскольку верховное командование должно было сообщать авиалиниям точные даты, когда были необходимы самолеты, сколько самолетов было необходимо и как долго они будут необходимы.

В то утро 9-го ноября самолеты медленно взлетали из различных аэропортов вокруг Хайфона и Ханоя, собирались к северу от Ханоя звеньями по пять машин, а затем направлялись на северо-запад аккуратными маленькими перевернутыми «V», как стаи гусей. По дороге на север они видели длинные ряды танков и машин, ползущих по шоссе №2 к месту их встречи. Контакт «воздух-земля» поддерживался постоянно и командиры десантников знали, что до сих пор сопротивление было слабым.

В самолетах царило приподнятое настроение, когда люди цепляли за трос свои вытяжные лини. Примерно в 10.30 цель показалась в поле зрения – широкая открытая равнина, покрытая довольно сухими рисовыми чеками; почти идеальная зона выброски для десантников в Индокитае. Первым из двери самолета вышел, как обычно, тот кого французы называют «Ле Сикки» - манекен, закамуфлированный под десантника и доутяжеленный до обычного веса человека. Этот манекен, сбрасываемый первым с парашютом, позволял измерить скорость ветра у земли, а также, если повезет, мог привлечь огонь противника и таким образом выявить некоторые вражеские огневые точки вблизи зоны высадки. В данном конкретном случае повезло и «Ле Сикки», и десантникам, которые последовали за ним. Поблизости от зоны высадки, по-видимому, не было противника, и вся высадка проходила так же методично, как учебный прыжок. К 15.00 три десантных батальона Дюкорно собрались и первые речные боевые корабли причалили к берегу возле зоны выброски, чтобы забрать парашютистов и несколько легкораненых в ходе прыжков, начав переправлять десантников в Фудоан. В Фудоане стало очевидно, что противник недооценил скорость, с которой прибудут французы.

Население, как почти всегда, когда позволяла возможность, ушло в горы и город опустел. Но когда французская пехота рассредоточилась по домам и хижинам в городе и вокруг него, стало очевидно, что Фудоан действительно был, как указывали донесения французской разведки, довольно важным передовым складом материальных средств. Дом за домом выдавали свою долю боеприпасов, винтовок, базук и минометов. Но приз был еще впереди.

По мере того, как мобильные группы №1 и №4 укреплялись в городе, танковая рота мобильной группы №1 продвигалась дальше на север к Фухьену, чтобы создать линию форпостов против возможной контратаки противника. Лейтенант Марион, сидя на краю своей башни в головном танке, внимательно наблюдал за окрестностями. Со светлой кожей и короткой стрижкой, Марион больше походил на молодого курсанта Вест-Пойнта, чем на выпускника Сен-Сира, и вполне мог им быть, поскольку был прямым потомков подполковника Френсиса Мариона («Болотного Лиса»), героя Войны за Независимость из Южной Каролины, чья партизанская тактика была столь успешной против англичан в 1780 году.

Когда юный Марион осмотрел равнину вокруг себя, его взгляд внезапно уловил мимолетную деталь у боковой дороги: свежие следы шин. При обычных обстоятельствах такая находка не имела бы никакого значения, но в битве против Вьетминя в 1952 году, это все еще вызывало беспокойство. Конечно, коммунисты унаследовали от французов и японцев причудливый ассортимент древних машин, которые они переделали, чтобы те могли работать на древесном угле или рисовом спирте; но это были, как правило, легкие бортовые грузовики, и их шины, вручную склеенные из случайных кусков резины, были в большинстве случаев в худшем состоянии, чем их двигатели. И именно поэтому следы новых шин на шоссе Фудоан – Йенбей привлекли внимание Мариона; они принадлежали тяжелым грузовикам с широкими колесами и новенькими шинами военного образца. Это было необычно, подумал Марион, потому что хотя вьеты захватили сотни французских грузовиков американского производства, они смогли отремонтировать лишь несколько из них, и во всяком случае, не использовали их так близко к дельте Красной реки. После короткого сеанса радиосвязи с командиром роты, Марион отвел свой взвод с главной дороги.

В пятистах ярдах от дороги, поспешно прикрытые бамбуковыми листьями, после того как их убрали с шоссе, стоял ответ на вопрос Мариона: два брошенных армейских грузовика, выкрашенные в темно-зеленый цвет, с самодельной крышей из гофрированного листового металла.

- Вот что я скажу – заявил капрал Швен, один из водителей танков, - Это американские «Джи-Эм-Си», и в хорошем состоянии.

Грузовики, на первый взгляд, действительно были похожи на американские GMC, с их округлыми кабинами, и открытыми ветровыми стеклами, хотя они и казались несколько короче и выше на своих колесах. Когда танки проехали мимо них, стало очевидно, что оба грузовика не имели никакого отношения к любому из американских типов: решетка была выше, а крылья, далекие от квадратных американских форм, были почти круглыми и непосредственно крепились к переднему бамперу. Шины также были не стандартного американского типа с прямым протектором, а с глубоким V-образным, как у сельскохозяйственных тракторов. С короткой колесной базой, высоким клиренсом, открытыми ветровыми стеклами и тракторными шинами, этот автомобиль был словно создан для войны в тропиках и передвижения по пересеченной местности. Тот, кто сконструировал машину и передал ее вьетам, явно знал свое дело.

Через несколько минут, после того, как тщательный осмотр устранил всегда присутствующую опасность мин ловушек, французы уже ползали по двум грузовикам.

- Они определенно не американские – сказал один из танкистов-механиков. – Посмотрите, спидометр размечен в километрах.

- Посмотрите на товарный знак! – сказал Шовен. – Похоже на «Monotoba» или что-то вроде того.

Марион спрыгнул со своей машины и посмотрел сам:

- Это не латинские буквы! Это русские и написано «Молотова». Это знаменитый «Молотов» о котором мы слышали, новая русская техника, которую получают вьеты. (Скорее всего, речь идет о советском грузовике ГАЗ-51, либо полноприводной модели ГАЗ-63. Прим. перев.)

Вот, наконец, убедительное доказательство, что советский блок вступил в войну всерьез, почти сразу дополненное находкой советского автоматического оружия в Фудоан бойцами мобильной группы №4. И это было только начало: к концу войны в Индокитае около 800 «Молотовых» были доставлены во Вьетнам и стали жизненно важным звеном в цепи снабжения, которая питала бои на северо-западе. Лучше приспособленные к местности и ведению войны чем американские машины, предоставленные французам, они еще больше сократили технологический разрыв между французами и вьетами. Когда в 1953-м году вьетам были доставлены отличные новые зенитные орудия и тяжелые 120-мм минометы, вместе с китайскими специалистами по управлению огнем и артиллеристами, коммунисты стали иметь фактическое преимущество в наземной огневой мощи, независимо от поставок американской военной помощи французам. (По словам одного французского офицера, капитана Жака Депюэша, автора «Le Trafic des Piastres», штат вооружения французского батальона в Индокитае предусматривал 624 винтовки, 133 пистолета-пулемета, 41 ручной пулемет Браунинга, 4 81-мм миномета и 8 60-мм минометов, в то время как соответствующий батальон 304-й дивизии Вьетминь насчитывал 500 винтовок, 200 пистолетов-пулеметов, 20 ручных пулеметов Браунинга, 8 81-мм минометов, 3 безоткатных орудия и 3 базуки. Тем не менее, высокопоставленный южновьетнамский (то есть, антикоммунистический) чиновник, заявил в присутствии представителей Госдепартамента и американских военных в Нью-Йорке 24 октября 1959 года, что «мощная современная французская армия» в Индокитае была разбита «плохо вооруженными вьетнамскими бойцами… которым никогда не помогали китайские или советские части». См. «Новости из Вьетнама», Вашингтон, 2-е ноября 1959 года. Прим. автора)

По мере того, как французы начали методично прочесывать Фудоан и его окрестности, количество трофейного вооружения и имущества стала приобретать приличные размеры. Вдобавок к двум «Молотовым» был обнаружен американский джип, а также 150 тонн боеприпасов, 500 винтовок, 100 пистолетов-пулеметов, 22 пулемета, 30 ручных пулеметов Браунинга, 40 легких минометов, 14 средних миномета и два советских тяжелых 120-мм миномета, 23 базуки и три безоткатных орудия.

«Принимая во внимание, что они знали о нашем приближении и что они, должно быть, использовали все население, чтобы вывезти все, что было возможно» - писал позже полковник Доделье в своем личном рапорте об операции, «Легко представить, насколько важным должно было быть это второстепенное хранилище и насколько большими должны были быть основные склады Вьетминя в Йенбей и Тайнгуен. Это, безусловно, проливало новый свет на будущие наступательные намерения противника».

Надежно удерживая Фудоан в своих руках и имея две мобильные группы, усиленные 1-й воздушно-десантной группой, французское верховное командование решило продвинуться дальше, в надежде отвлечь войска от основного удара коммунистов на высокогорье тай, которая была главной целью операции «Лотарингия». Один за другим взводы танков, с пехотой, сидящей позади башен и плотно прижавшись друг к другу для защиты от пронизывающего холода горного рассвета, с грохотом двинулись на север, в направлении Фухьена. Окружающие горы были окутаны неизменной моросью – утренней «слюной» сухого сезона – и сельская местность была пустынна; маленькие деревни, лежащие у дороги, были лишены каких-либо признаков жизни, как и многие города-призраки. То тут, то там, раздавался выстрел и стрелок в грузовике, или на корме брони, съеживался, а его тело переносили в один из быстро пустеющих грузовиков с топливом или пайками.

Но танки продолжали катиться на север, промчавшись через Фухьен, такой же пустынный, как и другие города, миновав Йенбей, который лежал примерно в десяти милях к западу от их маршрута и наконец, достигнув Фуйенбиня, в 40 милях к северо-западу от Фудоан и почти в 100 милях к северу от линии де Латтра, во второй половине 14 ноября. К тому времени стало очевидно, что стратегическая цель рейда не достигнута, так как Вьетминь достиг Черной реки и собирался поглотить остальную часть северо-западного Тонкина, а сосредоточение такого количества войск в районе, удаленном от основных центров боев – дельты Красной реки и северо-запада – полностью лишило верховное командование подвижных резервов. Кроме того, снабжение более чем 30 000 человек на таком расстоянии потребовало задействовать почти всю транспортную авиацию (около 100 С-47-х), имеющуюся тогда в Индокитае; а другие театры военных действий, особенно новые очаги сопротивления в горах тай, требовали перебросок по воздуху. 14 ноября во второй половине дня генерал Салан отдал приказ о начале этапа вывода войск операции «Лотарингия». Последнее глубокое проникновение французов на территорию коммунистов закончилось.

Отступление было еще более филигранной операцией (как это обычно и бывает при отступлении), чем наступление, так как противник теперь был в полной боевой готовности. Французы могли рассчитывать только на свою большую скорость, чтобы осуществить этот маневр, не попав в ловушку Вьетминя, в процессе завершения операции. К 15 ноября мобильные группы №1 и №4, усиленные бронетанковыми подгруппами №1 и №2, вернулись в Фудоан, откуда накануне были выведены десантники. Следующий прыжок должен был быть из Фудоана в Нгоктап, примерно в 18 милях к югу по шоссе №2, минуя каньон Чан-Мыонг.

На рассвете 17 ноября большой конвой начал движение из Фудоан с мобильной группой №4 полковника де Кергавара во главе и мобильной группой №1 подполковника Бастиани в арьергарде. Обе группы имели собственную артиллерию, вдобавок с ними была мобильная группа №3 и батарея 155-мм средних гаубиц. Кроме того, мобильная группа №4 включала танковый взвод марокканского колониального пехотного полка, а мобильная группа №1 сохранила бронетанковую подгруппу №1. Три пехотных батальона, оставшихся с группами, были одними из лучших в Индокитае: индокитайский маршевый батальон, сводное подразделение из европейцев, камбоджийцев и крутых вьетнамских горцев, возглавлял марш 2-й батальон 2-го пехотного полка Иностранного легиона, а замыкал марш 4-й батальон 7-го алжирского стрелкового полка.

В 07.00 две роты алжирцев под личным командованием командира батальона начали методичную зачистку дороги впереди колонны, проходившую через деревню Чан-Мыонг, прежде чем она уходила в долину с тем же названием. Около четырех километров в длину, окруженная холмами, покрытыми густыми заросшими джунглями, дно долины Чан-Мыонг, покрытое высокими зарослями маниоки, представляет собой идеальное место для засады. Примерно на полпути через долину, ее дно сужается менее чем до 150 ярдов между двумя крутыми скалами, прежде чем она снова расширяется, достигая деревни Тайбинь. В юго-западном углу, окружающих долину Чан-мыонг, возвышается высота 222 со старым китайским фортом, господствующим над этим районом.

При первой зачистке алжирцы без происшествий прошли почти ко входу в долину к югу от деревни Чан-Мыонг. Но около 08.00 алжирцы начали находить свежевырытые ямы на дороге, вероятно, от попыток коммунистов заминировать дорогу, которые были пресечены патрулями алжирской пехоты. К этому времени стало ясно, что весьма вероятна вражеская засада и алжирские стрелки удвоили свое внимание. Когда ведущий 2-й взвод обогнул изгиб дороги к югу от Чан-Мыонга, ведущий разведчик взвода, рядовой Абдеррахман, остановился как вкопанный, указывая прямо вперед: дорогу преграждали большие валуны и стволы деревьев, спешно набросанные на нее. Противник готовил засаду всю ночь; французам ничего не оставалось, как пробиться через нее.

Алжирцы осторожно рассредоточились по обеим сторонам дороги и приблизились к баррикаде. В 08.20 вражеский огонь стрелкового оружия начал вестись со скал по двум стрелковым ротам, немедленно открывшим ответный огонь. Через несколько минут после начала перестрелки алжирцы запросили поддержку бронетанкового взвода 4-й мобильной группы, за которым в 08.30 последовал весь 2-й батальон 2-го полка Иностранного легиона. К 9.00 пехота и танковый взвод расчистили баррикаду и подходы долине Чан-Мыонг, восстановили связь с французскими войсками, дислоцированными в Тайбинь на южном конце каньона и неуклюжая колонна «мягких» (то есть, небронированных) машин длиной более двух миль начала входить в долину.

В тусклом свете, просачивающимся сквозь слой облаков, с неровными известняковыми холмами, полностью скрытыми черно-зеленым слоем зарослей, Чан-Мыонг выглядел менее привлекательным, чем когда-либо. Несмотря на влажную жару, легкий ветерок, дувший в узком проходе, вызывал у людей, набившихся в грузовики, мурашки по спине. Танки, перемешавшиеся с грузовиками конвоя, закрыли башенные люки и навели свои орудия на возможные огневые позиции противника. Большая часть пехоты, которой мешали развернуться в цепь заросли маниоки на дне долины, шла гуськом по обе стороны от грузовиков. В 09.30 передовые подразделения мобильной группы №4 без происшествий достигли французского аванпоста в Тайбинь. Центральная группа конвоя – машины штабной колонны, резервные боеприпасы артиллерийских батарей и громоздкое саперное оборудование – достигли центра долины, а арьергард мобильной группы №1 начал переходить мост в северном устье каньона, в 1500 ярдах к югу от деревни Чан-Мыонг.

Именно в этот момент в долине разверзся настоящий ад. Артиллерия и минометы коммунистов с обеих сторон дороги открыли огонь по всем подразделениям колонны, звуки выстрелов эхом отдавались в узкой долине. Некоторые из вражеских орудий находились всего в 50 ярдах от своих целей; на таком расстоянии они не могли промахнуться. В течении нескольких минут один из танков марокканского колониального пехотного полка взорвался в ослепительной вспышке сдетонировавших боеприпасов и бензина, эффективно блокировав почти всю мобильную группу №1. Заблокировав продвижение наиболее пораженной части конвоя и прижав пехотные подразделения мобильной группы №4 в южном конце каньона, противник теперь начал методично уничтожать уязвимую среднюю часть конвоя.

Пехота коммунистов – ее боевые кличи почти заглушались артиллерийским огнем – оказалась у машин еще до того, как прекратился обстрел. Это были не партизаны по совместительству, а два регулярных батальона 36-го полка в камуфлированных пробковых шлемах и стеганых оливково-зеленых куртках с короткими рукавами. В последовавшей рукопашной схватке пощады не давали ни одной из сторон; в то время как войска коммунистов уничтожали водителей и штабные части выстрелами в упор, ручными гранатами и кинжалами, диверсанты коммунистов взрывали одну машину за другой. В течении нескольких минут французский конвой был захлестнут атакующими на протяжении 800 ярдов, причем северный и южный концы конвоя сражались сами по себе.

К счастью для французов, командиры мобильных групп не попали в ловушку, а находились в авангарде и арьергарде. В 10.15 полковник де Кергарава, находившийся у Тайбинь с основной частью мобильной группы №4, передал командование всеми частями к северу от каньона полковнику Бастиани, командиру мобильной группы №1. Смена командования вступила в силу в 10.25. В то же время, де Кергарава начал вызывать поддержку с воздуха и приказал оставшимся с ним артиллерийским частям открыть огонь по быстро намеченным целям вдоль предполагаемой линии отхода пехоты коммунистов.

В самой долине схватка у машин превратилась в настоящую бойню, когда Вьетминь методично убивал всех раненых французов, лежавших на земле вокруг конвоя. К счастью, вмешательство французских ВВС примерно в 12.00 по тыловому району противника, особенно по полковому КП коммунистов и тыловым артиллерийским позициям возле старого китайского форта на высоте 222, несколько ослабило давление на сам конвой.

Бастиани стало ясно, что проблема для тыловой части конвоя заключается не только в том, чтобы вновь открыть дорогу, но и зачистить окружающие холмы от смертоносной артиллерии и минометов противника, прежде чем будет предпринята разумная попытка возобновить отход. Примечательно, что связь между батальонами на дороге не была нарушена и Бастиани смог поддерживать связь не только с де Кергарава, но и с командирами пехоты, чьи подразделения сражались за свою жизнь посреди ловушки вокруг яростно пылавших машин. К 15.00 план боя был разработан; в то время как оставшаяся часть алжирского стрелкового батальона будет прикрывать сам конвой, индокитайский маршевый батальон будет атаковать и займет орудийные позиции противника вдоль восточного фланга дороги, в то же время полторы роты Иностранного легиона, попавшие в ловушку, атакуют три позиции противника на высотах в направлении старого китайского форта. Одновременно пехота де Кергарава будет контратаковать в направлении конвоя, в то время как третья рота индокитайского маршевого батальона будет атаковать непосредственно на юг вдоль дороги, зачищая ее от всех препятствий, пока не восстановит связь с мобильной группой №4 де Кергарава.

Почти чудесным усилием дисциплины и воли, командиры рот индокитайского маршевого батальона и Иностранного легиона вывели свои подразделения из рукопашного боя вокруг машин для контратаки холмов. Около 15.30 под прикрывающим огнем танковых орудий и крупнокалиберных пулеметов французские пехотинцы – менее 500 человек – начали пробиваться к холмам. Как только французские намерения стали ясны, вьеты, в свою очередь, отозвали свою пехоту с дороги, чтобы получить свободные зоны обстрела для своих тяжелых пулеметов и минометов с их хорошо замаскированных позиций на холмах. (Как показал последовавшая зачистка французской пехоты, почти ни одно из орудий противника не было уничтожено французской авиацией или контрбатарейным огнем, а замолчало только тогда, когда было захвачено самой пехотой).

Убийственный удар снова обрушился на волны наступающей французской пехоты. В то время как иностранные легионеры, которым предстояло преодолеть меньшее расстояние между дном долины и высотой, вскоре быстро продвинулись по своей стороне долины и в течении часа заняли господствующие позиции на холме, бойцы индокитайского маршевого батальона были трижды прижаты заградительным огнем противника. Затем, в 16.30, долина внезапно огласилась резкими звуками французского горна, призывающего к чему-то, что почти исчезло из западного военного лексикона – к штыковой атаке.

Собрав последние силы, оставшиеся в живых бойцы маршевого батальона поднялись из кустов и бросились вперед. На этот раз Вьетминь был сыт по горло; внезапно огонь противника прекратился, как отрезанный завесой и 36-й полк опять растворился в джунглях. Долина Чан-Мыонг вернулась к своей обычной тишине. Если не считать тлеющих останков французских машин и жутких куч убитых и раненых вокруг них, едва ли можно было найти какие-либо свидетельства того, что здесь произошло нападение противника. Медленно, с орудиями развернутыми в тыл, два танка столкнули тушу своего уничтоженного собрата в канаву. Кто не был ранен, также помогли расчистить дорогу от других поврежденных машин и к 17.15 оставшаяся часть конвоя, на этот раз с бронетанковой подгруппой №1 в арьергарде, просочилась через каньон в сторону Тайбиня. Измученная пехота – она непрерывно воевала в течении десяти часов с 07.00 – отступила на дорогу и вышла под прикрытием танков арьергарда.

Но это была не последняя вражеская атака на день. В 18.30 36-й полк снова ударил по танкам арьергарда «коктейлями Молотова» и базуками, повредив несколько машин, но был отбит сосредоточенным огнем французской артиллерии конвоя, которая теперь находилась на оборонительном периметре Тайбиня. Но сам Тайбинь был явно нездоровым местом для бивака и де Кергарава решил идти вперед, несмотря на темноту, чувствуя, что лучше рискнуть в ночном переходе, чем попасть в еще одну ловушку, которую измученная пехота наверняка не сможет преодолеть. Конвой, наконец, разбил лагерь в Нгоктап в 22.30, непрерывно проведя на марше и в бою около восемнадцати часов. Засада в Чан-мыонге стоила французам десятка машин, включая один танк и шесть полугусеничных машин, а также 56 убитых, 125 раненых и 133 пропавших без вести. Многие из них были убиты Вьетминем на месте.

Французы продолжали устало пробиваться вдоль шоссе №2 к плацдарму Вьетчи. Выступ на правом берегу Красной реки был эвакуирован 17 и 18 ноября и к 23 ноября «Операция Лотарингия» сократилась до размеров узкого плацдарма около пяти миль в глубину вокруг Вьетчи, укрепленного двумя постами в Фудук и Котич. Здесь противник снова успел догнать отступающих французов и 24 ноября в 22.00 один батальон 36-го полка, вероятно усиленный подразделениями 176-го полка, начал обычную для Вьетминя двухсоставную атаку. В то время как минометы коммунистов нанесли сильный удар по Котич, основная масса пехоты противника атаковала КП 1-го батальона мыонгов вблизи Фудук.

Обладая сверхъестественным тактическим чутьем, вьетконговцы вскоре определили один ротный опорный пункт, который, будучи плохо прикрыт перекрестным артиллерийским огнем, мог стать легкой добычей. Не ослабляя минометного огня по Котич, и давления пехоты на Фудук, вьеты разгромили французский опорный пункт, прикрывавший шоссе №2 в ожесточенном двухчасовом рукопашном бою. Французская танковая контратака в 05.00 прибыла как раз вовремя, чтобы спасти раненых от смерти среди горящих боеприпасов разрушенного поста. Атака стоила французам 12 убитых (включая одного офицера), 40 раненых (включая двух офицеров) и 41 пропавшего без вести (включая двух офицеров).

К 1 декабря 1952 года французы взорвали все постоянные сооружения к северу от плацдарма Вьетчи, сняли все понтонные мосты и тяжелое вооружение, все еще остававшееся к северу от Красной реки и вернулись в относительную безопасность линии де Латтр. Операция «Лотарингия» стоила потери почти целого батальона; она сковала значительную часть подвижных сил, имевшихся на северном театре военных действий, и создала значительную нагрузку на воздушный транспорт французов в тот момент, когда он был решающим фактором в обороне северо-западного горного района.

Без сомнения, склады противника, попавшие в руки французов в Фудоан, были важны, но если операция должна была иметь длительный тактический эффект, следовало включить в нее расширения рейда в направлении жизненно важных складов близлежащего Йенбей.

Но это, конечно, критика задним числом. Как бы то ни было – и последующая смертельная засада отступающих французов у Чан-мыонга доказала это – французы уже сильно перенапряглись, пытаясь вообще провести операцию «Лотарингия». Следует также помнить, что склады, хотя и были важной целью французского наступления, тем не менее были второстепенными по сравнению с основной целью, которую французы преследовали в течении почти двух лет: привести основные ударные регулярные дивизии противника к ситуации, когда они могли быть уничтожены в одном большом сражении, подобии Сталинграда, где французская огневая мощь, мобильность и авиация могли использоваться в полную силу.

Этот отчаянный поиск решающего сражения стал навязчивой идеей сменяющих друг друга французских главнокомандующих в Индокитае вплоть до конца войны. Но Зиап, командующий коммунистов, совершил однажды ошибку против де Латтра и не собирался ее повторять. В десятках различных сражений, в которых участвовали подразделения от одного полка до более чем двух дивизий, Зиап предпочитал жертвовать теми подразделениями, которые уже были безнадежно попавшими в ловушку, а не позволять «затягивать» себя в мясорубку, которую американцы могли так эффективно устраивать атакам «человеческими волнами» северокорейских и китайских коммунистов в Корее.

На самом деле эта битва стала кредо не только французов, сражавшихся в войне в Индокитае, но и Соединенных Штатов, которые после 1952 года все больше и больше принимали непосредственное участие в ее финансовых, а зачастую и стратегических аспектах. Ныне известный «План Наварра», названный в честь неудачливого французского главнокомандующего в Индокитае в 1953-54 годах, предусматривал, согласно такому авторитетному источнику, как покойный госсекретарь Джон Фостер Даллес, что французские войска должны были разбить «организованный корпус коммунистической агрессии к концу сезона боев 1955», оставив задачу зачистки оставшихся (предположительно, дезорганизованных) партизанских групп постепенно усиливающимися национальным армиям Камбоджи, Лаоса и Вьетнама.

Коммунисты должны были дать французам последнюю возможность встретиться с ними лицом к лицу. Когда это произошло в марте 1954 года в Дьенбьенфу, это произошло в такой же опасной тактической ситуации и на той же местности, что и дорого обошедшееся сражение за плацдарм Хоабинь, с той лишь разницей, что путь для французской авиационной поддержки увеличился на 200 миль, а огневая мощь противника возросла на 300 процентов. Результат этой схватки не был неожиданным для тех, кто мог понять предзнаменования.

Как позже объяснял главнокомандующий коммунистов Во Нгуен Зиап своему французскому гостю, «Французский экспедиционный корпус был захвачен врасплох стратегически, потому что не верил, что мы нападем – а мы напали; и был захвачен врасплох тактически, потому что нам удалось решить проблемы сосредоточения наших войск, нашей артиллерии и нашего снабжения. Планы со стороны французов, был логичны, но слишком формальны. Мы создали наши пути снабжения; наши солдаты хорошо овладели искусством маскировки, и нам удалось успешно доставить наши грузы».

И это, в основном, было тем, что засчитывалось в такой войне.

Дневник: Обычный вылет

31-е мая. Все началось с того, что Дэйв Сэйлор, связной офицер ВВС США в Ханое, небрежно спросил меня, как я смотрю на то, чтобы слетать сегодня на самолете, и я ответил, что это великолепная идея для воскресного утра.

Встаю в 5.30, перекусываю завтраком «а-ля франсез», то есть кофейником кофе, хлебом, маслом и джемом; на джипе французских ВВС добираюсь через мост Думер на базу ВВС Залям. Место выглядело в легком расстройстве — в Лаосе шло контрнаступление, а у отрезанного авангарда в Бан-Бан кончались боеприпасы к гаубицам и бензин. Аэродрома поблизости не было, так что груз был уложен для сброса с парашютом. На стоянке аэродрома рядком стояли «летающие вагоны» (американские транспортные самолеты «Файрчайлд» C-119, прим. перев.), с широко раскрытыми створками кормовых люков. Точнее сказать, у них нет кормовых створок; французы обнаружили, что кормовые створки были только помехой и их отсутствие облегчает выгрузку, в случае громоздких грузов. Конечно, в полете это похоже на сидение в открытом гараже посреди неба. Это создает адский сквозняк, но в этом климате никто не возражает.

Пилоты американцы, из «CAT»Шеннолта (авиатранспортная компания «Civil Air Transport», созданная генералом Клэром Ли Шеннолтом, бывшим командиром авиагруппы «Летающие Тигры». Прим. перев.). Моего пилота зовут Кусак, из Рочестера, штат Нью-Йорк. Сама погрузка ведется французскими десантниками одной из рот снабжения воздушно-десантных войск. Чертовски завораживающе наблюдать, как они швыряют тяжелые грузы на палубу самолета. В типично французской манере, груз даже не полностью закреплен, когда самолет начинает выруливать со стоянки на взлетно-посадочную полосу.

Нельзя терять времени, длинный ряд «летающих вагонов» ждет своей очереди; еще несколько передовых баз должны сегодня пополнить запасы. Одежда очень неформальная: все в шортах и даже без легких рубашек. Даже на высоте 8000 футов температура составляет около 18 градусов Цельсия. Точно так же никто не надел парашюты — кроме меня. Они надели его на меня одного, чтобы соблюсти правила; не то, чтобы это могло принести мне какую-то пользу в случае аварии. На сотни миль вокруг нет ни одного аэродрома, который мог бы принять наш самолет в случае неполадок с двигателем и прыжок с парашютом без надлежащей подготовки в сотнях миль во вражеском тылу в джунглях, вряд ли был приемлемой альтернативой крушению самолета. И, учитывая что мы были нагружены взрывчаткой, от нас мало бы что осталось в случае прямого попадания зенитного огня противника. Так или иначе, правила были соблюдены и я , чувствуя себя глупо, пробирался по самолету, с парашютом на заднице.

Втиснувшись с пилотами и французским штурманом в кабину, я мог осматривать окрестности. Это действительно слишком красиво, чтобы описать словами: кружево маленьких дамб с рисовыми чеками, темнозеленые пятна полей, скрытые за бамбуковыми кустами и деревьями; затем зубчатые известняковые скалы, круто поднимающиеся с плоской равнины и вдруг, как ковер сине-зеленого бархата — джунгли. Вся эта смена обстановки происходит менее чем за десять минут.

С последним рисовым полем позади нас, весь пейзаж становится однообразным. Никаких следов человеческой деятельности, никаких тропинок, тягловых животных, дорог.

- Территория вьетов, - говорит штурман по интеркому.

Кусак наклоняется влево, смотрит вниз на местность, кивает и что-то говорит второму пилоту, но я не слышу его в своих наушниках. Ничего другого не остается, как устроиться поудобнее. Курс примерно на запад, лететь час. Штурман переключает свой приемник на полосу широковещательных волн и возится с настройкой. Внезапно, громко и отчетливо, мы слышим британский голос, читающий воскресную утреннюю проповедь. Кажется, что-то о любви к ближнему. Штурман ухмыляется.

- Радио Сингапура.

Облака возникают, когда мы пересекаем первые горные хребты. Самолет начинает раскачиваться, оба пилота проверяют управление, а штурман перемещается одного борта кабины к другой, пытаясь получить визуальный пеленг. Здесь, наверху, особенно в сезон дождей, все остальное совершенно бесполезно, и практически ни на одном аэродроме нет навигационных систем. Я выбрался из кабины в грузовой отсек, где французские такелажники были очень заняты. Они, несомненно, занимались этим постоянно, но на этот раз процесс шел в обратном порядке. Они готовят грузы к выброске. Внезапно раздается громкий зуммер; это означает что мы в пяти минутах от цели.

Мы все еще находимся на высоте 4000 футов над землей, когда два такелажника подходят к краю грузового отсека, чтобы начать отстегивать цепи, удерживающие груз на палубе самолета. Конечно, на них нет парашютов. Совершенно логично, командир роты снабжения десантников чувствовал, что парашюты будут совершенно бесполезны для такелажников, потому что если самолет покачнется в момент отстегивания страховочных цепей и оба человека выпадут, шесть тонн боеприпасов, которые вывалятся сразу после них, очевидно, расшибут их насмерть. Так зачем же тратить два хороших парашюта?

Это хитрая часть всего дела: груз должен быть расчекован, когда самолет снижается на свой конечный заход, но если он столкнется с турбулентностью воздуха в этот самый момент, большая часть груза может вывалиться преждевременно. С другой стороны, плавный заход на посадку, конечно, дает противнику хороший шанс навести любые зенитные пушки, которые у него могут быть в этом районе. Но, по-видимому, выбора нет, особенно когда у вас такая узкая зона выброски, как Бан-Бан. Вот мы и добрались. Самолет заходит в неглубокое пикирование, и как только мы попадаем в зону выброски, резко задирает нос вверх. Два такелажника, предупрежденные зуммером, отпрыгивают к бортам самолета, и весь груз в реве лязгающего металла и свисте вытяжных фалов, покидает самолет за несколько секунд. Внезапно картина неба в кормовом люке сменяется картиной пышной растительности, того, что выглядит как небольшой город с несколькими огромными белыми и желтыми цветами, которые, кажется, расцветают под нами: открываются грузовые парашюты.

Для такелажников работа еще не закончилась. Теперь все четверо прыгают вперед, чтобы втащить вытяжные фалы, бешено треплющиеся в потоке. Теперь небо снова появляется в корме «летающего вагона», но только в его левом углу, когда пилот кладет самолет на одно крыло, чтобы «убрать» его с пути падающих грузов. Еще один крутой поворот и я чувствую, как гравитация толкает меня обратно к стене грузового отсека. Я забираюсь обратно в кабину, откуда открывается лучший обзор. Теперь на траве видны белые грузовые парашюты, облепленные черными муравьями, выбирающимися из желтоватого зигзага траншей, отрытых вокруг деревни. Сверкающая белая «Т» в центре позиции обозначает центр зоны выброски. Кусак проделал отличную работу - все легло внутри наших линий.

Потом это случается: легкое дрожание левого крыла и в нем, словно из ниоткуда, появляются какие-то дыры. Зенитка коммунистов. Это странное чувство, потому что я никогда не был в самолете в зоне боевых действий и не чувствовал себя настолько чертовски голым. «Товарный вагон», освобожденный от всего груза, снова ложится на крыло и круто набирает высоту. Кусак тянется назад, хлопает меня по плечу и показывает большим пальцем вниз. Я смотрю в иллюминатор, но ничего не вижу. Он кричит: «Истребители!». И действительно, далеко под нами были два французских истребителя, выглядевшими крошечными, как игрушки, на фоне джунглей. Они выполняли задачу прикрытия и наш штурман сообщил им о зенитке. Их переговоры отчетливо доносились по интеркому, так как наш штурман переключился на канал истребителей.

- Ну и как это тебе нравится? Убери свою задницу с дороги. Я хочу сделать заход над деревней.

- Ни черта ни вижу. Ты видишь что-нибудь?

- Я тоже ничего не вижу, но давай врежем им на всякий случай.

Еще один рывок двух маленьких пташек и вдруг позади них вырастает большой черный вал. Это был напалм — загущенный бензин, один из самых милых ужасов Второй мировой войны. Он превосходит обычные зажигательные составы тем, что гораздо лучше прилипает ко всему, на что попадает.

- Ага, видишь, ублюдки бегут?

Теперь деревня яростно пылала. Два истребителя по очереди спикировали вниз и обстреляли местность из пулеметов. Когда мы отвернули, черное облако как раз достигло нашей высоты. Одна лаосская деревня была стерта с лица земли — и мы даже не знаем, была ли эта деревня за коммунистов или нет.

Обратный путь проходит без происшествий. Шутки идут по кругу, Кусака поздравляют с идеальным сбросом — некоторые грузы действительно попали в «Т» - а затем штурман переключается на «Голос Америки» в Маниле ради их воскресного джем-сейшена. Вернулись в Ханой как раз к позднему ланчу в офицерской столовой ВВС: красное вино для желающих, мясное ассорти, стейк из филе с картошкой по-французски, зеленый салат, пирожные и кофе; тридцать пять центов. Ах да, разбор полетов. Офицер французской воздушной разведки и американский «гражданский» из «CAT».

- Как прошло, Ал?

- О, обычное дерьмо, довольно точный пулеметный огонь. Они становятся лучше, ты в курсе?

- Сегодня надо сделать еще один рейс, Ал.

- Господи, чувак, дай мне хотя бы прикончить мой ланч. Я выжат.

Так мы и сделали, а позже Ал вернулся с новой командой французских десантников-такелажников для еще одного раунда «рутинной» работы.

Кусак и «CAT» остались с французами до самого конца. Особенно запомнился Эрл Макговерн, великан с огромной бородой, такой крупный, что ему пришлось поставить специальное кресло пилота в самолет. Ласково прозванный «Землетрясением Макгун», он летел крылом к крылу с Кусаком в ад Дьенбьенфу в апреле 1954 года, когда его самолет, нагруженный боеприпасами, был подбит зенитным огнем коммунистов. Возможно, Макговерн мог бы спрыгнуть и спасти свою шкуру, рискуя увидеть, как его самолет разбивается в центре французских позиций с эффектом бомбы особой мощности. Кусак услышал через интерком голос «Землетрясения Макгуна», сказавшего «Я иду на них». На горящем самолете, выжимая последние капли мощности из двигателей, Макговерн врезался на своем «летающем вагоне» во вражеские позиции. Самолет взорвался при ударе.

Зачистка

2 июня. Возвращаемся с операции на рисовых чеках — одной из зачисток. Как и большинство зачисток, эта была провальной. Весь день ползали под палящим солнцем по рисовым полям и дамбам, пытаясь «запереть» деревню, предположительно бывшую штабом партизанского батальона коммунистов. Все зловония природы, казалось, вырвались на свободу. Есть слои запахов, кусочки запахов, пакеты запахов, запахи для моего носа и для всех остальных в мире. Если бы можно было перевести эти запахи в цвета, самые дикие абстракции Пикассо выглядели бы как картины бабушки Мозес. Валяться в воде в на рисовых чеках не так плохо, как лежать в наполовину высохшей грязи. По крайней мере, пока есть вода поверх грязи, есть определенное ощущение прохлады, даже если вода имеет температуру 30 градусов по Цельсию.

Конечно, коммунисты знали об операции, как это обычно и бывает, либо из-за масштаба наших приготовлений, либо из-за шпионов, проникающих под видом вьетнамских поваров, чистильщиков обуви, подружек и другой параферналии, которой всегда забиты французские части в Индокитае. Как по часам, каждая такая операция по зачистке начинается с воздушной разведки, которая только дает коммунистам понять, что что-то происходит; затем следуют длинные колонны грузовиков, перевозящих войска, необходимые для операции. И, как будто всего этого было недостаточно, чтобы разбудить всю округу, обычно появляются несколько танков, для обеспечения артиллерийской поддержки, лязг которых, я полагаю, слышен за пять миль вокруг.

Это напоминает мне о барабанах и тарелках, которые вьетнамцы традиционно берут с собой для охоты на тигров. Как говориться, барабаны и тарелки не могут помочь поймать тигра, но, по крайней мере, они его пугают. И для них это цель всего дела. Они считают, что напуганный тигр также хорош, как и мертвый. Боюсь, что напугать Вьетминь недостаточно.

Наконец, к четырем часам мы были достаточно близко от деревни, чтобы видеть что происходит. Деревня совершенно затихла в нависшей летней жаре. Вокруг не было ни души, даже собак было не видно. А ведь люди должны были работать в поле! Но поля кажутся такими же пустыми. Люди вокруг меня обменялись понимающими взглядами: еще одна неудача. Коммунисты были предупреждены.

Просто для того, чтобы успокоить свою профессиональную совесть и не сделать операцию совершенно бесполезной, люди поползли дальше и наконец, поднялись на гребень последней дамбы. На одном фланге капитан, командовавший ротой, поднял и опустил руку. Примкнув штыки, все пустились усталой собачьей рысью. Очевидно, то же самое проделали и другие роты, образовавшие кольцо вокруг деревни. Подходим к деревенским воротам и вдруг, как по сигналу, из домов высыпает население. В основном старухи и дети во главе с деревенским старостой и его свитой, узнаваемые по туго намотанным черным тюрбанам. Сейчас мы находимся возле дина, общественного дома на деревенской площади. Офицер французской разведки, по-видимому прекрасно говорящий на вьетнамском, допрашивает деревенского старосту с видом усталого раздражения.

Его ответы многословны, но явно отрицательны. Нет, он давно не видел партизан коммунистов. Нет, их деревня не уплачивает налог коммунистов рисом; нет, всех их мужчины и молодежь учтены и если их сейчас здесь нет, то это потому, что они работают в полях (мы, конечно, не видели, чтобы кто-то работал в полях). И он пошел дальше.

На заднем плане слышались крики — солдаты обыскивали дома в поисках потайных входов и тайников с оружием. Некоторые из них чрезвычайно изобретательны. Вход вполне мог находиться под огнем открытого очага, тогда длинный туннель соединял бы его с деревенским прудом, а само убежище находилось бы под самим прудом. Или вход будет в пруду, через сифон, в результате чего убежище будет надежно защищено даже от ищеек или металлоискателей. Другими словами, найти склад Вьетминя или убежище в такой деревне, было бы вопросом чистой удачи или пыток, поскольку очень редко разведке удается получить прямую информацию о существовании такого убежища в деревне, контролируемой коммунистами.

В данном конкретном случае пытки оказались не нужны. Один из немногих молодых мужчин в деревне, очевидно, потерял самообладание и побежал. Последовала дикая стрельба. Люди должны были дать выход своей сдерживаемой враждебности после этого бесконечного подползания с полудня. Крики офицера разведки, требующие, чтобы парень остался жив, прозвучали слишком поздно. Когда мы добрались до него, от парня почти ничего не осталось. Конечно, при нем были какие-то листовки и естественно, все клялись, что никогда его раньше не видели, что ничего о нем не знают, что он только что приехал в деревню и что они слишком боялись мерзкого Вьетминя, чтобы что-то сказать милым французам и т. д.

Было 18.00 и нельзя было терять времени, если мы хотели вернуться на основную дорогу до темноты. Свистки командиров взводов вызвали солдат обратно из домов, где некоторые из них прихватили уток и кур. Обратный путь прошел без происшествий, а поездка на грузовиках вытряхнула из нас последние силы. Прибыл в Хайдонг весь в корке грязи с головы до ног, обгорев через рубашку, с одной-двумя пиявками на ногах, толстыми и черными. С ними не было проблем. Все что вы делаете — это прикуриваете сигарету, прижимаете ее к ним и смотрите, как они шипят и извиваются, когда падают. Слишком устал для всего, кроме душа. На следующий день мы были удостоены чести быть упомянутыми в рапорте: «В ходе операции по зачистке нашим войскам удалось обнаружить вражеское подземное укрытие. Несколько агентов противника были убиты. Был захвачен значительный объем документации». Конец цитаты. На этом все и закончилось.

4 июня. Блаженство дневного отдыха в Ханое: чистые простыни, потолочный вентилятор, холодный душ. Потом долгий заплыв в «Серкль спортиф». Высоко в темно-синем небе двухмоторные С-47 летали треугольными группами по три и девять самолетов. То тут, то там, они снижались, сохраняя строй, затем снова набирали высоту и возобновляли свои ленивые круги.

В них было что-то странное, что я в конце концов заметил: на них не было трехцветной кокарды французских ВВС, а были синие молнии авиакомпании «Эгль-Азур» и зелено-желтые драконы «Эйр Вьетнам», двух гражданских авиалиний, действовавших тогда в Индокитае. Но что они делали, пролетая строем над Ханоем?

- О, это довольно просто, - сказал худощавый лейтенант-десантник, греясь на солнышке рядом со мной. - Без сомнения, через несколько дней будет большой удар, и, как обычно, нам не хватает ни пилотов, ни самолетов. Так что гражданские самолеты и пилоты будут реквизированы для участия в операции, а гражданских пилотов обучают держать строй, чтобы они не раскидали нас по сельской местности. Эти гражданские пилоты хороши, но чтобы посадить десантников в тесные «палки», требуется особый навык, который вы не получите, перевозя молодоженов из Парижа на Балеары.

Да, чтобы вести войну, нужны особые навыки всех видов. Там, наверху, гражданские пилоты все еще летали ленивыми кругами.

Лаосский форпост

«Как Иисус с креста» было расхожим выражением в Индокитае, описывающим выживших при отступлении через джунгли. И именно так обычно они и выглядели: изможденные до скелетов от голода и дизентерии, запавшие глаза, типичная тропическая бледность контрастирующая с бронзовой кожей «белых охотников», ставших популярными в Голливуде, изможденные лица, заросшие косматыми бородами, и кожа, покрытая гноящимися язвами и крапивницей от укусов пиявок и гнили джунглей.

Сержант Рене Новак не был исключением, когда он и два лаосских солдата, шатаясь, вошли в Фонг-Сали, последний французский форпост в Северном Лаосе, 22 мая 1953 года. Ему было всего двадцать пять лет, но выглядел он на пятьдесят; он продолжал идти, как автомат, к центру форпоста, пока его не остановили несколько человек, уставившись на него, как на привидение. В каком-то смысле Новак и был призраком, «a revenant», как говорят французы, кем-то, кто восстал из мертвых; он и два лаосских солдата были единственными выжившими из гарнизона мыонг-Руа.

Через два дня за ними последовал еще один выживший, старший сержант Пьер Блондо, заслуженный ветеран боевых действий, добровольно оставшийся в Индокитае. Блондо провел 57 часов, укрываясь в кустах близ Мыонг-Хуа, прежде чем смог проскользнуть через кордон коммунистов; он шел один, без еды и компаса в течении трех дней, прежде чем ему посчастливилось встретить горца кха-кхо, который когда-то знал его, снабдил его едой и показал ему дорогу в Фонг-Сали. Никогда не спавший в деревне, никогда не отдыхавший на тропинке, но голыми руками сооружавший себе нору в густом подлеске и прятавшийся в ней, Блондо добрался до деревни в нескольких милях от Фонг-Сали, где один из жителей одолжил ему одного из тех маленьких пони, которыми изобилует Северный Лаос. Похожий на потрепанного Дон Кихота, Блондо добрался до Фонг-Сали 24 мая. Четверо человек совершили почти чудо. Они прошли 80 километров по территории противника, после того как пережили месячную осаду на форпосте, название которого должно было стать символом героизма в Индокитае: Мыонг-Хуа.

Когда Вьетминь вторгся в Лаос в начале 1953 года, французское верховное командование оказалось перед двумя вариантами: эвакуировать всю страну целиком, пока не будет достаточно сил для ее отвоевания, или попытаться удержать ряд опорных пунктов по всей стране, которые будут сдерживать основную массу сил противника до тех пор, пока две столицы страны, Луангпхабанг и Вьентьян, не будут готовы к длительной обороне. Поскольку король Лаоса отказался покинуть свою королевскую резиденцию в Луангпхабанге, политическая необходимость удержания Лаоса возобладала над военными факторами, которые диктовали бы полную эвакуацию, по крайней мере, северной части страны.

Десятки форпостов по всему северному Лаосу получили задание оставаться на месте и сражаться как можно дольше, чтобы задержать продвижение нескольких дивизий Вьетминя, которые продвигались в королевство. У некоторых застав не было выбора; они были изолированы на территории без дорог и в разгар сезона дождей были недоступны для самолетов или грузовиков. Другим были даны конкретные задания, продержаться минимальное количество дней, чтобы дать французскому командованию в Лаосе время для строительства второй линии обороны. Одним из ключевых форпостов, получивших такую задачу, был Мыонг-Хуа.

Расположенный в месте слияния рек Нам-Пак и Нам-Хоу, Мыонг-Хуа был идеальным местом чтобы ненадолго задержать продвижение противника. 3 апреля 1953 года Мыонг-Хуа, вместе со своим форпостом-спутником Соп-Нао, обороняемым усиленным взводом под командованием лейтенанта Грези, получили задание продержаться любой ценой. В этот день командир Мыонг-Хуа, капитан Телье, также принял командование над Соп-Нао. Вечером того же дня батальон Вьетминя пересек границу близ Дьенбьенфу и окружил Соп-Нао. В течение шести дней и ночей люди Грези держались в руинах своего форпоста против подавляющей мощи противника. Наконец, 9 апреля Телье разрешил выжившим из взвода Грези пробиться через джунгли в Мыонг-Хуа, расположенный в 30 километрах.

В ночь с 9-го на 10-е Грези и его люди начали свой марш из ловушки. Как обычно, Вьетминь подготовил засаду на прямом пути из Соп-Нао в Мыонг-Хуа. Однако Грези был не новичком в этой игре; вместо того, чтобы идти прямым путем, он и его люди начали прорубать свой собственный путь через джунгли к югу от форпоста, таким образом, обманув на время своих вьетминских преследователей. Но их не так-то было легко стряхнуть с хвоста. 11-го утром, люди из лояльных лаосских племен предупредили измученных французских и лаосских солдат, что две роты Вьетминя вышли из Соп-Нао в погоню и им грозит опасность, что их настигнут. На самом деле, они уже перекрыли самый прямой путь к Мыонг-Хуа.

Грези снова поднял своих измученных людей, которые несли с собой все свое снаряжение, оружие и рацию, и решил прорываться на север, к Фонг-Сали. Хотя и находящийся дальше, Фонг-Сали обладал преимуществом наличия взлетной полосы. Его первой целью была деревня Пак Бан на реке Нам-Хоу, примерно в двадцати милях к северу от Мыонг-Хуа. Эта инициатива была чрезвычайно удачна по последствиям для французов, так как в то же время прибыл конвой на челнах-долбленках – одном из лучших транспортных средств в Лаосе – нагруженных снаряжением и боеприпасами, предназначенными для форпостов на Нам-Хоу ниже по реке от Фонг-Сали, не подозревавший о войсках Вьетминя, которые проникли в долину между Пак-Бан и Мыонг-Хуа. После совещания с командиром конвоя, весь конвой, теперь отягощенный Грезе и его людьми, немедленно направился в Мыонг-Хуа, куда прибыл на следующий день.

Телье сразу же понял, что у него осталось совсем немного времени, чтобы избавить Мыонг-Хуа от некомбатантов и излишков снаряжения. Безошибочные признаки скорого прибытия войск Вьетминя висели в воздухе уже несколько дней; деревенские старосты вокруг Мыонг-Хуа становились недружелюбными, когда появлялись французские патрули. Фактически, они больше не разговаривали с французами без обращения к ним напрямую, а в деревне Мыонг-Хуа население просто исчезло. Последние несколько дней рынок был почти пуст, никто из фермеров племен кха-кхо или мео не приходил со своими мелкими серыми свиньями, фруктами или другими продуктами. «L'asphyxie par le vide», или «удушение путем создания пустоты» началось.

12 апреля 1953 года Телье собрал конвой из челноков для 40-мильного броска вниз по реке к Мыонг-Нгой, но противник снова оказался быстрее французов. Примерно в 600 ярдах ниже Мыонг-Хуа, в месте, где песчаные отмели сужают фарватер до нескольких ярдов, весь конвой попал в засаду Вьетминя.

Как обычно, Вьетминь был хорошо подготовлен и прекрасно информирован. Небольшая баррикада из древесных стволов была переброшена через фарватер и несколько пулеметов и миномет были размещены по обе стороны русла реки, таким образом, тщательно перекрывая район засады. Однако и в этот раз удача не отвернулась от французов; разместив засаду так близко к Мыонг-Хуа, Вьетминь дал французскому гарнизону возможность вмешаться в бой, если конвой выдержит первый натиск, что он и произошло. Когда первый челн попал под обстрел, остроглазые лаосцы немедленно выбросили свои суденышки на песчаные отмели, и, используя их в качестве укрытия, вступили в бой. В последовавшей перестрелке лаосцы держались хладнокровно, но им грозила опасность вскоре исчерпать боеприпасы, когда прибыли четыре взвода пехоты из Мыонг-Хуа и немедленно контратаковали коммунистов, вскоре покинувших поле боя, оставив тринадцать убитых и четверых раненых. На стороне французов два челна были разбиты вдребезги, и их пришлось бросить. Кроме того, семеро пропали без вести, один был ранен и один убит.

Было совершенно очевидно, что любая попытка прорваться по реке теперь стала безнадежной. Весь конвой вернулся в Мыонг-Хуа, чтобы разделить его судьбу и защитники которого теперь мрачно окапывались для отражения штурма и осады, которые должны были последовать.

Деревня Мыонг-Хуа располагалась на мысе, образованном слиянием рек Нам-Хоу и Нам-Пак. Прикрытая со стороны Нам-Хоу довольно большой песчаной отмелью, она, как правило, была защищена от наводнений. С ее прямой главной улицей и многочисленными посадками зеленых деревьев, она выглядела довольно приятно. На вершине мыса, прикрытого с одной стороны песчаными отмелями, а другой – крутой насыпью, возвышавшейся над Нам-Пак, стоял форпост Мыонг-Хуа, господствующий над слиянием рек и небольшим поселком. Над ним, в свою очередь, возвышались два холма на правом берегу Нам-Пак, образуя с форпостом Мыонг-Хуа равносторонний треугольник. Задолго до атаки на Мыонг-Хуа Телье выяснил, что невозможно организовать оборону Мыонг-Хуа, не включив в нее также два холма по другую сторону Нам-Пак. Назвав южную возвышенность высота Альфа, а вторую высота Пи, он укрепил их траншеями и дзотами, поделив между ними свои скудные ресурсы и живую силу.

Учитывая тот факт, что теперь у него было также снаряжение с флотилии челноков с нижнего течения реки и дополнительное подкрепление в виде гарнизона Грези из Соп-Нао, он организовал позиции в виде группы из отдельных, но взаимно поддерживающих небольших фортов. С гарнизоном из одного французского капитана, одного французского лейтенанта и горстки французских унтер-офицеров, при поддержки 300 лаосских егерей (лаосская легкая пехота), вооруженных в общей сложности тремя 81-мм минометами, двумя 60-мм минометами и двумя пулеметами, Телье почти не питал иллюзий относительно своей способности бесконечно сопротивляться гораздо более сильному противнику. Перед этим небольшим отрядом стоял весь 910-й батальон 148-го полка Региональных сил, усиленный ротой тяжелых минометов и другими подразделениями 316-й дивизии противника.

13 апреля был спокойный день. Несколько стариков и детей вновь появились на улицах Мыонг-Хуа и гарнизон трехвысотной позиции пребывал в хорошем расположении духа после вчерашних событий. В 11.00 Телье получил шифрованное радиосообщение от полковника Буше де Кревкера, командующего французскими и лаосскими войсками: «Вы должны удерживать позицию Мыонг-Хуа минимум 14 дней всеми имеющимися в вашем распоряжении средствами. Вы будете снабжаться по воздуху и получите адекватную воздушную поддержку».

Судьба Мыонг-Хуа была предрешена. Возможно, с какой-то прозорливой иронией гарнизон Мыонг-Хуа прозвал главный форт в деревне Мыонг-Хуа «Мышеловкой». Командование Вьетминя стремилось покончить с Мыонг-Хуа, который оставался бы занозой в боку для его коммуникационных линий, если бы французы его удержали. Около 23.00 13 апреля первые минометные мины противника упали на волнистые, легкодоступные склоны холма «Альфа». Началась осада Мыонг-Хуа.

С этого момента и до конца, более чем через месяц, защитники Мыонг-Хуа были под огнем каждую ночь. Во время первого штурма Вьетминь оставил 22 убитых за колючей проволокой французских позиций. Теперь они воздерживались от массовых атак и вернулись к стратегии прогрызания дюйм за дюймом укрепленных позиций – к тактике, которую они должны будут развить до тонкого искусства год спустя в Дьенбьенфу. Конечно, днем французские истребители-бомбардировщики, двухмоторные Б-26 и транспортные самолеты летали над Мыонг-Хуа, выискивая позиции орудий коммунистов, или сбрасывая на парашютах срочно необходимые припасы и медицинское снаряжение; или ночью, когда давление на один из аванпостов было слишком сильным, разведывательный самолет «Люциоль» («Светлячок») сбрасывал на парашютах осветительные ракеты над полем боя, помогая защитникам навести их огонь.

Но Мыонг-Хуа был внизу на тотемном столбе французских приоритетов в северном Индокитае. Даже в самом Лаосе давление Вьетминя на Луангпхабанг и Вьентьян, хотя и уменьшилось, не утратило своей опасности, и таким образом, было более значимым чем небольшие форпосты далеко на севере, сражающиеся за свои жизни.

Но каким-то чудом гарнизон держался. 27-го апреля, через 14 дней после первого крупного штурма, французский верховный главнокомандующий в Ханое сбросил на парашюте для Телье свой собственный орден Почетного легиона и несколько Военных крестов для его людей: они сдержали свое обещание и удерживали Мыонг-Хуа в течение 14 дней.

Телье с эскортом лично пробрался через Нам-Пак, поднялся по крутому склону высоты Пи к изрытым минометами руинам того, что осталось от высоты Альфа, чтобы лично наградить тех людей, которые получили свои медали; поздно вечером он вернулся в «Мышеловку». Это был последний раз, когда Телье осмотрел весь свой гарнизон. А со стороны коммунистов усилилось давление, чтобы покончить с одиноким форпостом, который эффективно мешал коммунистам использовать стратегически важную реку Нам-Хоу в качестве коммуникационной линии для своих войск, действовавших в центральном Лаосе.

Как это часто случалось в войне в Индокитае, форпост, отчаянно выживающий в безнадежном положении, был возведен в ранг символа, а газеты по всему миру передавали имя и славу защитников Мыонг-Хуа. Эта известность сделала его окончательное падение, которое в глазах французского верховного командования было предрешено, гораздо более серьезным ударом, чем это должно было быть.

Все это было почти неизвестно Телье и его доблестным 300 солдатам. Для них война стала очень личным вопросом выживания каждую ночь до следующего утра, особенно в ужасные часы «крачина» периода муссонов, когда плотный молочно-белый туман ложился на местность как одеяло около 21.00 и обычно не рассеивался до 09.00 следующего утра.

Но пока что Мыонг-Хуа везло. Деревня превратилась в безлюдную ничейную землю, которую французские патрули проверяли в дневное время, иногда забираясь в пустые казармы лаосской национальной гвардии, никогда не вступая в контакт ни с населением, ни с противником. За исключением нескольких часов ночного боя, в деревне установилась жуткая тишина – тишина, которая очень хорошо скрывала гул активности вокруг замаскированных позиций коммунистов у подножия двух холмов и вокруг «Мышеловки». Телье использовал своих людей в активном круговом патрулировании, даже оставляя их ночью в засаде в пустынной деревне Мыонг-Хуа, таким образом, держа их начеку и рассчитывая на драгоценные дополнительные несколько минут предупреждения в случае общей атаки.

Шли дни и, вопреки всем ожиданиям, войска коммунистов в центральном Лаосе снова начали отходить к вьетнамской границе. Сиангхуанг, столица сосдней провинции к югу от Мыонг-Хуа, была освобождена от Вьетминя 13 мая; 17 мая французские войска были в нижнем течении Нам-Хоу, примерно в 80 километрах от Мыонг-Хуа. В тот же вечер один патруль снова покинул «Мышеловку», чтобы совершить ночной обход поселка-призрака в темноте, еще более усиленной чрезвычайно густым туманом.

К 22.00 в Муанг-Хуа уже было невозможно увидеть свою руку перед глазами. Несколько собак, без сомнения, брошенных своими хозяевами во время стремительного бегства в окрестные холмы, выли в темноте, их вой заглушал оседающий туман. Внезапно раздался пронзительный визг, так хорошо знакомый всем собаководам: кто-то случайно наступил собаке на хвост или пнул ее! Около 23.00 французский патруль увидел темные тени, появившиеся из тумана на главной улице Мыонг-Хуа: противник был здесь. В полной тишине патруль начал отступать к «Мышеловке», гарнизон был приведен в полную боевую готовность и в полночь две позиции на холмах были оповещены по рации о готовящейся атаке.

В 03.00 18 мая 1953 года во дворе «Мышеловки» упала первая минометная мина, за которой вскоре последовал град снарядов различных калибров, в том числе 57-мм безоткатных орудий и 120-мм тяжелых советских минометов. Фосфорные снаряды, которые подожгли несколько деревянных бастионов форпоста, добавили к этому аду свой зеленоватый свет. В бункере командного поста, уже заполненным стонущими ранеными – в Мыонг-Хуа не было врача – Телье крикнул сержанту Рене Новаку, радисту Мыонг-Хуа:

- Вызывай северное тактическое авиакомандование! Пусть высылают «Люциоль» и если возможно, несколько истребителей бомбардировщиков. Нам очень нужна помощь.

К югу от Мыонг-Хуа вспышки минометного огня были видны на легкодоступных склонах высоты Альфа, где усиленный лаосский взвод под командованием французского старшего сержанта также был разорван на куски плотным огнем Вьетминя. Только высоте Пи, где уже командовал лейтенант Грезе удалось отбить неприятеля. Одинокий миномет вел по заранее пристрелянным позициям поддерживающий огонь перед «Мышеловкой» и высотой Альфа.

В 01.10 западный угловой блиндаж «Мышеловки» начал осыпаться после нескольких прямых попаданий и массивные куски кирпича и бетона рухнули с крутого обрыва в Нам-Пак. Началась агония Мыонг-Хуа. Примерно в 01.30 сержант Новак получил ответ Ханоя на запрос о воздушной поддержке:

- Общий сигнал отсутствие видимости по всем аэродромам дельты. Отправим поддержку, как только сможем.

В 02.30 со стороны Вьетминя послышался приглушенный крик, становившийся все более отчетливым по мере того, как первые тени ударных войск Вьетминя начали появляться над брустверами потрепанных французских позиций: «Тьенлен, тьенлен!» (Вперед, вперед!). Но люди Телье не сдавались легко; дважды волны штурмующих были отброшены сосредоточенным огнем защитников. Затем, однако, воспользовавшись туманом, одна часть сил противника обошла «Мышеловку» с севера, пройдя песчаным берегом вдоль реки, и теперь форт был атакован и на его северном фланге. Еще четыре атаки были отбиты, но нападавшим, наконец, удалось захватить контроль над плацем форта. В каждом здании и блиндаже шел рукопашный бой. Наконец, примерно в 03.50, последние защитники были загнаны в угол у стены форта, возвышавшегося над утесом реки Нам-Пак и над Мыонг-Хуа замолчали пушки. Примерно за полчаса до того, высота Альфа встретила свою судьбу, когда последний блиндаж был разнесен в щепки тяжелыми минометами противника.

Оставались Грезе и два его взвода на высоте Пи. Он и его люди наблюдали за концом защитников «Мышеловки», словно сидя в креслах огромного театра, видя короткие очереди французских пулеметов, пытавшихся экономить боеприпасы и столбы пламени, когда тяжелые 120-мм мины противника с безошибочной точностью поражали блиндажи «Мышеловки». Когда стрельба на двух других постах затихла, люди на высоте Пи поняли, что пришел их черед.

Не было ни паники, ни внешних проявлений страха. Да, солдаты Грезе, как и большинство солдат в Мыонг-Хуа, были относительно зелеными лаосскими новобранцами, обычными солдатами лаосской армии, а не коммандос, отобранными для самоубийственной миссии. Но во главе с профессионалами французской армии, они действовали столь же героически, как и любой тщательно подготовленный боевой отряд. Когда первый французский разведывательный самолет прибыл в этот район около 9.00 18 мая, он обнаружил обугленные остатки того, что было французскими позициями в Мыонг-Хуа и на высоте Альфа. Но вокруг высоты Пи он обнаружил одно огромное облако коричневатой пыли, поднятое убийственной концентрацией вражеских тяжелых орудий на маленькой позиции. То тут, то там, на той стороне, где должно быть, находился противник, появлялось небольшое облачко пыли – одинокий миномет Грезе, по-видимому, все еще стрелял. Чуть позже над Мыонг-Хуа появились два неуклюжих С-47 для сброса регулярного снабжения гарнизона. Они облетели поле боя и вернулись туда, откуда пришли. В 12.00 красный флаг с тремя белыми слонами Лаоса и французский триколор исчезли с вершины центрального блиндажа высоты Пи. Легковооруженный гарнизон Мыонг-Хуа сдерживал войска с тяжелым вооружением тридцать шесть дней. Он выполнял свою задачу до последнего патрона и последнего человека.

Коммюнике №14 французского верховного командования в Индокитае за период с 10 по 24 мая 1053 года: «В ночь с 17 на 18 мая форпост Мыонг-Хуа, который с самого начала наступления Вьетминя оказывал победоносное сопротивление, пал под натиском подавляющей массы нападавших».

Три строчки из двухсот – вот и все, что досталось на долю доблестного Телье и его трехсот человек.

Еще одна глава в истории Мыонг-Хуа была написана шесть спустя. В июле 1959 года крошечный аванпост Соп-Нао был опять занят одиночным взводом, на этот раз Королевской армии Лаоса, поскольку последние французские боевые части покинули независимый Лаос в 1955 году (по состоянию на начала 1961 года в южном Лаосе оставалась только одна французская авиабаза и французская инструкторская миссия, численностью около 350 человек, которая быстро вытеснялась американским инструкторским персоналом. Прим. автора). После отхода коммунистических повстанцев Патет-Лао в конце 1957 года, Сон-Нао был тихим гарнизоном, в котором можно было беспокоиться только о нескольких контрабандистах из Северного Вьетнама, доставлявших опиум в обмен на кое-какие западные товары, которые можно было найти в Лаосе.

Командовал маленьким гарнизоном лейтенант Део Ван Хун, отпрыск знаменитого рода Део, вождей Черных тай, которые еще несколько лет назад железной рукой правили горными провинциями северо-западного Индокитая. Среди них был старый Део Ван Лонг, глава федерации тай, столицей которой был Лайтау, ныне находящийся в коммунистическом Северном Вьетнаме; были Део Ван Кам и Део Ван Три, вожди провинций и многие старейшины в Сон-Ла и Фонг-То. А еще были Део из Дьенбьенфу, чей предок, объединившись с французским консулом Огюстом Пави, сделал возможным проникновение французов в северный Лаос и горные районы Северного Вьетнама. Део Ван Хун, ставший лейтенантом Королевской армии Лаоса, был, таким образом, «дома», в районе, в котором он получил назначение. Его собственный народ бродил по холмам по обе стороны границы, и ему не о чем было беспокоиться.

На самом деле, он был настолько уверен, что его предупредят о любых неприятностях, что вместо того чтобы спать на аванпосте вместе со своими людьми, поселился в деревне, где жил со своей женой в лаосском доме на сваях, как и большинство здешних жителей. Июль 1959 года был очень теплым месяцем в северном Лаосе. Молодой рис хорошо рос в узких долинах и в течении нескольких недель Соп-Нао было совершенно спокоен. С тех пор, как реки набухли от дождей, патрулирование почти не велось. Не то, чтобы это делало патрулирование невозможным, но ничто в нынешней ситуации не делало дальнее патрулирование необходимым.

Но когда в ночь с 29 на 30 июля 1959 года луна зашла над Соп-Нао, из белесого тумана, окутавшего холмы, показались темные тени. Одна или две собаки попытались залаять, но были быстро прикончены несколькими хорошо поставленными ударами длинных кинжалов горцев. Без колебаний основная масса темных теней направилась к лаосскому посту, расположенному над Соп-Нао на голом холме – то есть, этот холм был голым, когда там были французы. С тех пор низкий кустарник снова поднялся с фантастической быстротой, характерной для тропиков истал достаточным укрытием для любого нападающего. Тени молча окружили маленький аванпост, а затем замерли, ожидая сигнала.

Тем временем, небольшая группа одетых в черное людей быстро вошла в сам Соп-Нао. Без колебаний они направились прямо к дому Део Ван Хуна. Несколько человек окружили его, а четверо забрались в шестифутовый просвет под домом. До сих пор не было произнесено ни единого слова, не было слышно ни малейшего шума.

Глубокая тишина внезапно была нарушена хриплым треском огня пистолетов-пулеметов, ведущегося в ограниченном пространстве, за которым почти сразу последовали крики боли; четверо человек под домом Део Ван Хуна открыли огонь через дощатый потолок по лейтенанту и его жене, лежавших, по лаосскому обычаю, на циновках из рисовой соломы, устилающих пол. Первая же очередь попала Део Ван Хуну в грудь и пах, а его жена была легко ранена в бедро.

Это был сигнал, которого ждала группа, окружившая пост на холме. Они начали поливать пост огнем из пистолетов-пулеметов и ручных пулеметов, методично продвигаясь от куста к кусту. Через несколько минут бой закончился и аванпост оказался в руках противника. На самом деле, полная неготовность лаосцев и чрезмерная подготовленность нападавших, в итоге спасли лаосцев от уничтожения. Если бы они сопротивлялись в течении нескольких часов на посту – как и ожидали нападавшие – дневной свет сделал бы невозможным любую попытку отхода. Как бы то ни было, сумятица атаки позволила большей части взвода бежать с аванпоста. Те самые кусты, которые помешали сонному часовому заметить нападавших, теперь мешали им стрелять в убегающих солдат. В самом Соп-Нао вражеские диверсанты отступили к аванпосту, как и было приказано, бросив Део Ван Хуна на произвол судьбы. Это опять же, было на руку лаосцам, так как Део и его жена с помощью проснувшихся жителей деревни и бегущих солдат, смогли добраться до челнов, лежащих на берегу Нам-Хуа, небольшого притока Нам-Хоу. Отчаянно гребя вниз по течению к Мыонг-Хуа, они спаслись от нападавших, которые все еще находились на захваченном аванпосту, разбирая добычу – оружие, одежду, пайки и всегда драгоценную полевую рацию.

Лейтенант Део Ван Хун умер на лодке по пути в Мыонг-Хуа, куда измученные выжившие из Соп-Нао добрались на следующий день. Гарнизон насчитывал батальон, усиленный полудюжиной тяжелых минометов. Кроме того, со времени предыдущей обороны Мыонг-Хуа в зарослях была вырублена взлетно-посадочная полоса, пригодная для небольших самолетов. Но уже через несколько минут после прибытия гарнизона из Соп-Нао весть о взятии аванпоста облетела Мыонг-Хуа и еще через несколько минут, благодаря чудесному распространению слухов, который в Азии является почти шестым чувством, население уже знало, что лаосский батальон не будет сражаться за Мыонг-Хуа. На самом деле, сомнительно, был ли этот процесс запущен одним из солдат, сказавшим населению, что они не будут воевать, или кем-то из местного населения, которое было под оккупацией коммунистов с момента смерти Телье в 1953 году и до того, как королевское правительство Лаоса подписало соглашение с Патет-Лао в ноябре 1957 года, говорившего солдатам, что бесполезно сопротивляться такому коммунистическому вторжению. Ибо у населения не было никаких сомнений в том, что началось вторжение.

Число нападавших и их национальность до сих пор не были выяснены; позже выяснилось, что их было около 80 и что это были черные тай с северо-вьетнамской стороны границы. Но с точки зрения лаосского командира в Мыонг-Хуа, это могла быть вся 316-я дивизия Вьетнамской Народной Армии. В тот же вечер, весь гарнизон форта Мыонг-Хуа, вооруженный американцами и обученный французами, покинул форпост и отступил в окружающие горы – не увидев врага и не сделав ни единого выстрела.

Они оставались на высотах, наблюдая за своим брошенным аванпостом, в течении нескольких дней, пока, при очевидном отсутствии «противника» не решили снова занять свои квартиры. Население Мыонг-Хуа, которое по большей части осталось на месте, встретило своих «защитников» с едва заметными улыбками, но воздействие этого эпизода на моральных дух подразделения, как и на гражданское население, было разрушительным.

2 августа 1959 года в коммюнике лаосской армии было объявлено, что «аванпост Соп-Нао был вновь занят после трехчасовой схватки», а 5 августа в коммюнике лаосского правительства было добавлено, что нападение было не «вторжением», а «небольшими группами партизан, которые воспользовались эффектом внезапности, чтобы захватить небольшие гарнизоны лаосской национальной армии». И далее в отчете добавлялось: «Похоже, что число заявленных в первых сообщениях нападавших было несколько преувеличено».

Но первые сообщения уже разошлись по всему миру и люди снова заговорили о «войне в Лаосе». И возможно, хорошо, что память у газетчиков настолько коротка, что они не помнят, как несколько лет тому назад, тот же самый маленький форпост месяц сдерживал дивизию коммунистов, ибо это вызвало бы несколько неудобных вопросов – а сегодняшний Индокитай не место, чтобы задавать неудобные вопросы.

Дневник: женщины

Это была бы совсем не французская война, если бы женщины не играли в ней важную роль. Во-первых, на самом деле все еще существовало французское гражданское население — не только иждивенцы военного и административного персонала, но и жены и дети торговцев и перевозчиков, врачей и школьных учителей, всего около 80 000. Были тысячи людей, для которых «домом» были Сайгон или Ханой, Туран или Вьентьян, а не холодный туманный климат французской метрополии. Их дети были выносливыми предприимчивыми ребятами, которые пережили японские концлагеря в возрасте пяти-восьми лет, пережили атаки Вьетминя в 1945 и 1946 годах; ходили в школу, зная, что ручная граната может их покалечить на обратном пути, но которые все еще очень хорошо сдавали французские конкурсные экзамены и регулярно выигрывали французские ежегодные чемпионаты по плаванию среди учеников средних школ. В конце концов, в Индокитае можно плавать круглый год, а во многих школах Франции нет зимних бассейнов.

В стране, где полигамия была легальна (она была отменена на бумаге в 1958 году) общий подход к женственности и сексу отличается от обычаев западных стран. Существование легкого секса рассматривается всеми как нечто само собой разумеющееся и поэтому, по мнению некоторых, он представляет гораздо меньшую проблему, чем в большинстве других стран. Например, у входа в Женскую пагоду возле Большого озера в Ханое размещен плакат с довольно недвусмысленным содержанием: «Это официальное запрещение всем влюбленным приводить в этот храм своих подружек, чтобы устраивать тут шумное веселье. Это священное место».

Этим он отличается от предупреждающих плакатов, которые я видел в мэрии Манилы во время своей предыдущей поездки, один из которых гласил: «Пожалуйста, сдайте свое оружие охраннику при входе», а на втором было написано: «Никакие агенты, брокеры, посредники и факторы не допускаются в помещение мэрии».

Этот подход нашел свое отражение даже в правительственном информационном бюллетене «Вьетнам-Пресс», северное издание которого, по крайней мере, еще не было заражено осквернением высокой морали, которое обрушилось на Сайгон в последующие годы. Во всяком случае, его составитель сообщений разработал свой собственный классический стиль, чтобы сообщать о неблагоприятных событиях в любовной жизни города.

Заголовок: «Дорогая, ты предпочитаешь любовь или деньги?»

Заметка: «Мистер Цао Ван Хоп, 50 лет, заявил сегодня утром полиции, что госпожа Нгуен Тхи Сюань, которая провела с ним ночь в отеле, воспользовалась его сном, чтобы украсть у него 5000 пиастров. Полиция проводит расследование».

Заголовок: «Больше его не любили...»

Заметка: «Господин Нгуен Тен Туат зверски избил госпожу Нгуен Тхи Нинь, свою любовницу, которая отказалась заняться с ним любовью».

Заголовок: «4300 пиастров в обмен на жену»

Заметка: «Эта забавная история произошла с 49-летним китайцем Сун Пьех Сангом, чья новая жена ушла от него в бордель, где он ее и обнаружил. Господин Санг подал в полицию жалобу, поскольку управляющий борделя теперь требует у него 4300 пиастров в обмен на жену».

Французская армия, как и все остальные армии в мире, должна была внести свой собственный вклад в любовную жизнь страны, но вероятно, более причудливым способом, чем любая другая армия.

Во-первых, существовало такое священное учреждение французских колониальных войск, как B.M.С. Первоначально эти три буквы означали Bataillon Médical de Campagne (медицинский полевой батальон), но по ходу дела, они перешли к другому учреждению, французское название которого - Bordel Mobile de Campagne, или мобильный полевой бордель. На протяжении многих лет вопрос о том, следует ли упразднять этот институт, находил сторонников обоих точек зрения. С отрицательной стороны, аргумент, который используется против любого вида легализованной проституции — это, в основном, аморально и не сокращает венерические заболевания.

С другой стороны — и до сих пор, по крайней мере во французской армии, эта точка зрения выдерживала все нападки — мобильный полевой бордель имеет те преимущества, что обеспечивает солдатам контролируемую сексуальную разрядку, тем самым сокращая дезертирство, изнасилования несчастных девиц из окружающего гражданского населения, а также венерические заболевания, поскольку и солдат, и девиц из B.M.C. регулярно проверяют. Что касается вопроса о безнравственности, то девицы сами являются добровольцами, обычно из племени улед-наиль из Константины, красивые женщины которого сделали вековой традицией служить проститутками по всей Северной Африке, пока не соберут достаточно денег себе на приданое. Получив приданое, они возвращаются в дом, селятся с парнями из своей деревни и с тех пор становятся преданными матерями.

Я помню, как служил в марокканской дивизии, в которой было подобное учреждение и поэтому вызывала зависть соседних американских частей. Более того, поговаривали, что покойный генерал Паттон, всегда понимавший нужды своих войск, охотно бы согласился поэкспериментировать с этой идеей, но в конце-концов отказался от нее, когда ему дали понять, что шум, произведенный возмущенными женами и матерями Америки, вероятно, приведет к галдежу в Конгрессе, и тем самым продлит войну на несколько месяцев.

В Индокитае B.M.C. действовали на удивление хорошо и приятной переменой в однообразии армейского конвоя становилось внезапное появление 2,5-тонного грузовика, с сидящими в кузове улед-наиль, в их ярко раскрашенных алжирских одеяниях, выкрикивающих шутки в адрес солдат.

Мобильные полевые бордели двигались с подразделениями в зонах боев — если уж на то пошло, весь Индокитай был зоной боев — и некоторые из девушек героически погибли, выполняя обязанности медсестер под огнем. Конечно, их присутствие отравляло жизнь женщинам-военнослужащим — как выражались некоторые шутники, потому что они составляли «недобросовестную конкуренцию» - и вообще, французская армия в Индокитае держала их в значительной степени вне поля зрения американских газетчиков и официальных лиц.

«Вы только представьте себе, какой будет вой, если какой-нибудь болтун выступит с заявлением о том, что американские средства идут на содержание борделей для французской армии» - сказал один полковник. Как бы то ни было, девушки не стоили армии ни копейки, поскольку мужчины платили им (по стандартным тарифным ставкам) за их «услуги».

Был однако, один случай, когда две девушки из B.M.C. чуть не получили Военный крест за службу, выходящую за рамки служебных обязанностей. Это произошло в Лайтяу, французской авиабазе в 200 милях в тылу коммунистов, где два французских батальона продержались, окруженные Вьетминем, больше года. Однако дальше к северу от Лайтяу был крошечный взводный аванпост в Цинхо, который прикрывал один из путей подхода к самому Лайтяу.

Когда по воздуху был переброшен в Лайтяу мобильный полевой бордель, лейтенант Лоран, высокий красивый мулат с Мартиники, совмещавший обязанности офицера артиллерийского центра управления огнем и «офицера по поддержанию морали» авиагруппы, почувствовал, что люди в Цинхо вполне заслужили свою долю земных радостей, но до аванпоста можно было добраться только по ненадежной 30-мильной тропе в джунглях, на которой легко можно было попасть в засаду Вьетминя. Лоран созвал девушек, объяснил им ситуацию — и попросил двух добровольцев, отправиться в поход с эскортом из пехотинцев-коммандос. Не колеблясь, несколько девушек вызвались добровольцами, и две из них были отобраны. Они ушли вместе с отрядом коммандос, одев ботинки и камуфляжную форму, но со своими развевающимися одеждами в рюкзаках и преодолели 30 миль в мучительном 48-часовом марше.

Они действительно попали в засаду на обратном пути — возможно, Вьетминь тоже хотел получить свою долю — но вели себя под огнем также хладнокровно, как и бывалые солдаты, и вернулись в Лайтяу под радостные возгласы гарнизона. Лоран написал два представления для девушек и переслал их в Северную штаб-квартиру в Ханое. Но Ханой, помня о том, какой колорит этот эпизод придаст нашему «крестовому походу», недвусмысленно сказал Лорану, что награждение этой пары медалями будет «неподходящим» на данный момент. Мы все были очень разочарованы, так чувствовали, что девочки их точно заслужили.

В злополучной крепости Дьенбьенфу также был мобильный полевой бордель и девушки тоже выступили в роли вспомогательных медсестер, не получив однако такой славы, как доблестная французская медсестра Женевьева де Галлар-Тарро. Но многие солдаты раненые в бою, никогда не забудут мягкого прикосновения маленькой коричневой руки или гортанного французского языка маленьких улед-наиль, совершавших обход в аду подземных перевязочных пунктов.

Остается только гадать, перевесил ли элемент «порока», который они добавили к войне, элемент женственности и даже человечности, который они же добавили к ней. Официальная история не любит грязных героев и еще менее грязных героинь, но я со своей стороны, надеюсь, что в тот день, когда будет закончена последняя война и будут написаны истории всех войн, небольшая научная сноска будет, по крайней мере, зарезервирована для девушек из мобильных полевых борделей.

На другом конце шкалы находились 73 известные французские проститутки, проживающие в Индокитае, главным образом, в Сайгоне, доступные только богатым бизнесменам, старшим офицерам, пилотам авиалиний и другим лицам со средствами или связями (пилоты авиалиний с их доступом к долларам и золоту Гонконга считались особенно привлекательными). Они были занозой в боку французской армии многие годы, но их связи сделали их довольно неуязвимыми для официальных преследований — по крайней мере, до прибытия маршала де Латтра де Тассиньи.

Наделенный как военными, так гражданскими полномочиями, де Латтр решил произвести полную зачистку французских проституток. В течении короткого времени он подписал приказы об их высылке, несмотря на страстные просьбы влиятельных людей по всей общине. Де Латтр стоял твердо как скала. Но однажды начальник разведки де Латтра, который был в командировке за пределами Индокитая, ворвался к нему в сильном волнении:

- Мой генерал, вы просто не можете так со мной поступить!

Ледяной взгляд де Латтра заморозил бы и более храброго человека.

- А почему бы и нет, скажите на милость?

- Потому что все они на жаловании у разведки!

P.S. Их все-таки выслали, но постепенно, чтобы расстроенный начальник разведки мог заменить своих очаровательных оперативников «местными талантами».

Коммунистическая пропагандистская листовка, находящаяся в моем распоряжении, обвиняет 60 французских солдат в изнасиловании 700 женщин за один день. В среднем, на одного солдата приходится одиннадцать женщин. Какой комплимент сделал французскому мужеству враг!

Подобно всем современным армиям, во французской армии служат женщины-солдаты, называемые PFAT (женский личный состав армии), со стандартными проблемами и шутками, которые они вызывают. К 1954 году в общей сложности 2000 женщин служили в французских наземных силах в Индокитае, вдобавок 120 служили в ВВС и 30 в военно-морском флоте. Еще 470 женщин, из жен военного или гражданского персонала в Индокитае, были набраны на месте.

Назначенные в индивидуальном порядке или в составе очень небольших подразделений в различные штабы, даже в зоне боевых действий, они выполняли свои обязанности чрезвычайно хорошо, несмотря на убийственный климат, часто выполняя работу, которая была столь же опасна как работа любого мужчины. Почти сто из них были убиты в бою.

Среди женщин как группы, одной из самых уважаемых были водители санитарных машин. Как правило, родившиеся в конце двадцатых или начале тридцатых годов, эти девушки забирали своих раненых в самых тяжелых боях, несмотря на тот факт, что Вьетминь часто специально выбирал машины с красным крестом в качестве мишени. Алина Леруж была одной из самых известных, в нескольких случаях, она на своей американской санитарной машине она мчалась через свои и вражеские позиции, чтобы забрать раненых, попавших в засаду.

Еще одна женщина, которая произвела сильное впечатление, была капитан Валери Андрэ, доктор медицины, командир десантников и пилот вертолета. Пилотируя свой собственный маленький вертолет «Хиллер» (многоцелевой легкий вертолет Hiller OH-23 Raven корпорации Hiller Helicopter Inc. - прим. перев.) она спасла 67 человек из тыла коммунистов. Будучи не только пилотом, но и доктором медицины, она спасла жизни десяткам мужчин, оказав им экстренную помощь, прежде чем доставить их в госпиталь.

Еще одной девушкой из элитной группы IPSA – я уже не помню значения всех аббревиатур французского «алфавитного супа», который столь же разнообразен, как и его американская разновидность, но IPSA имели какое-то отношение к службе авиамедсестер — была Пола Дюпон д´Изиньи, высокая женщина с огромными темными глазами, с волосами, собранными в тугой пучок и предпочитающая потрепанную зеленую полевую форму более элегантной тропической униформе (Пола Бернар, оставившая замечательные мемуары «Лотос, опиум и кимоно. Прим. перев.). Она, как и многие другие в этой области, была «выпускницей» французского Сопротивления и нацистского лагеря смерти; как и капитан Андре, была летчиком (авиамедсестрой – прим. перев.) и парашютисткой, с 4200 часами налета, тридцатью боевыми вылетами и достаточным количеством медалей за храбрость, чтобы пройти путь офицера регулярной армии от военной академии до отставки в чине генерала: Военный крест за Индокитай, с двумя пальмовыми ветвями, Военный крест 1939-1945 с одной пальмовой ветвью и Орден Почетного легиона за воинскую доблесть. (Бронзовая пальмовая ветвь крепится на ленту французского Военного креста при объявлении в приказе по армии. Прим. перев.)

Были и другие категории девушек-солдат, чья служба, хотя и менее эффектная, была столь же важной. Такой была работа укладчиц парашютов воздушно-десантных частей. Там, в адской жаре парашютных сушилок, каждая команда из двух девушек укладывали по одному парашюту каждые семь минут. Большинство девушек сами были парашютистками — вид спорта, который в последние годы привлекает во Франции немало женщин. (Французская фотомодель Колетт Дюваль уже несколько лет держит мировой рекорд в свободном падении среди женщин. Прим. автора).

Вспомогательные войска, набранные в самом Индокитае, часто представляли собой достойные восхищения типы, женщин с семьями, но служивших в армии в качестве офицеров или рядовых. Был один забавный случай, когда женщина завербовалась, чтобы быть рядом со своим мужем в Северном Вьетнаме. Благодаря обычным капризам военной бюрократии она оказалась медсестрой на окруженном аванпосте в тылу у коммунистов — в то время, как ее любимый муж занимался безопасной канцелярской работой в Ханое.

Но пожалуй, одним из самых трогательных примеров верности делу была мадам С. Седовласая, почти шестидесяти лет, она принадлежала к одной из влиятельнейших буржуазных семей Франции. Когда ее сына, пехотного лейтенанта перевели в Индокитай, она записалась в PFAT, чтобы быть рядом с ним и была назначена в Ханой директором родильного дома для армейских девушек, попавших «в беду». Их было не так уж много, но в любом случае, французская армия придерживалась реалистической позиции, что из девушки, беременной или нет, все равно получится хороший радист или секретарь-машинистка. Таким образом, в случае беременности девушек не увольняли, а просто отправляли на больничный на самом театре военных действий, чтобы после родов вернуть на действительную службу.

Миниатюрная и полная достоинства, в безукоризненно белой униформе PFAT, мадам С. носилась по улицам Ханоя на своем белом мотороллере, оживленно ведя свои дела в ожидании очередного отпуска сына. Ее сын, хотя и был, без сомнения, тронут этим крайним проявлением материнской заботы, чувствовал, что его мать определенно стесняет стиль его отпусков, и в свою очередь, искал любое назначение, которое бы позволило ему уехать как можно дальше от Ханоя, но безрезультатно. Когда виделись с ним последний раз, лейтенант С. был в Хайфоне, прятался за темными очками и просил всех друзей, пожалуйста, не говорить маме, что он проводит отпуск в другом месте.

Затем были женщины, которые были единственными в своем роде, такие как Брижит Фрианг, одна из гражданских репортеров Французской информационной службы. Брижит было чуть за тридцать. Она сражалась во французском Сопротивлении против нацистов, вытатуированный номер на ее предплечье свидетельствовал о ее знакомстве с концлагерем. В Индокитае ее репортажи о военных действиях были столь же хороши, как и репортажи лучших из репортеров-мужчин, в деловом описании военных ситуаций без излишней пышности и остроумия ее англосаксонских сестер.

Фотографии ее лица, покрытого дорожной пылью, никогда не появлялась в заголовках мировой прессы, но Брижит заработала в Индокитае свои крылья парашютиста и совершила несколько боевых прыжков с французскими десантниками, включая отчаянный прыжок 6-го колониального десантного батальона в Туле. И она последовала за 6-м батальоном в его мучительном отступлении пешком через высоты страны Тай, обратно к французским позициям, неся свой собственный рюкзак и стальной шлем, возвращаясь с миссии, которая в Соединенных Штатах (или Корее) принесли бы ей Пулитцеровскую премию за одну только физическую выносливость. Но в Индокитае это воспринималось как нечто само собой разумеющееся, исходящее от маленькой Брижит.

Безукоризненно одетая в черное тюлевое вечернее платье, Брижит Фрианг выглядела так, как должна была выглядеть любая девушка, за исключением ее серо-голубых глаз. Каким бы веселым ни был разговор, каким бы непринужденным ни был вечер, глаза Брижит, казалось, никогда не улыбались. Возможно, они все еще видели газовые камеры Берген-Бельзена, или десантников, повисших на колючей проволоке Туле.

Никто из тех, кто был в северном Индокитае, никогда не забудет Дунг (произносится как Зунг). Это была вьетнамская девушка из Тханьхоа, обладавшая, в отличие от большинства своих соотечественников, чрезвычайно статной фигурой. Ее карьера в Северном Вьетнаме была подобна карьере настоящей куртизанки эпохи Возрождения или старого китайского двора.

После нескольких романов со все более старшими офицерами, она, наконец, стала maîtresse-en-titre (официальной любовницей) одного из региональных командующих, и вскоре ее растущее богатство стало показывать степень ее столь же быстро растущего влияния. Вскоре стало известно, что никто не может быть повышен без ее согласия, или по крайней мере, что она может эффективно блокировать или задерживать продвижение того, кто ей не нравится. Разъезжая на «Пежо» с откидным верхом, владея собственной современной виллой, Данг также имела «пропуск вежливости» на таможенном посту аэропорта, что позволяло ей участвовать в оживленной торговле валютой и золотом с Гонконгом.

Каждый день после обеда она устраивала собрание двора у бассейна в своем изумрудно-зеленом купальнике, осыпая милостями атлетически сложенного сержанта-десантника, который выполнял обязанности охранника бассейна. Когда срок службы генерала подошел к концу, он умолял ее вернуться с ним во Францию (тем более, что она родила ему маленькую дочку), но Дунг отказалась. В Индокитае она была кем-то, во Франции она была бы просто любовницей генерала без командования.

Дунг осталась в Индокитае, бережно перенося по мере ухудшения ситуации все свое имущество в Южный Вьетнам и отбирая себе новых покровителей с равным успехом. Вскоре после прекращения огня ее видели с американским полковником из Консультативной группы по оказанию военной помощи США (MAAG). Ее вилла в Сайгоне была еще более роскошной, чем та, которой она владела в Ханое и французский генерал умер в Париже, так больше ее и не увидев.

В 1957 году, в Сайгоне, в знаменитом китайском ресторане «Арк-ан-Сиэль» («Радуга») я снова встретил Дунг. Она сидела в кабинете, в переливчатом зеленом платье с очень высоким воротником, подчеркивающем изящную линию ее шеи. Она все еще была красива, хотя возможно, и не так свежа, как в ее дни в Ханое, и улыбалась своему собеседнику, смуглому, крепко сбитому мужчине.

- Что же, она снова сменила покровителей, - заметил мой вьетнамский друг. - Этот парень — большая шишка в одной из американских инженерных фирм, выполняющих здесь многомиллионный контракт. Интересно, что она теперь получает на халяву? Тот полковник, с которым она была, едва не разорился из-за нее.

Ее глаза на мгновение встретились с моими, когда я проходил мимо. Очевидно, она изо всех сил пыталась вспомнить, где она видела меня раньше. Но Ханой был давно и много мужчин назад.

Другой проблемой, которая преследовала французскую армию в Индокитае, были местные гражданские жены солдат и жены местных солдат, служивших во французских частях. В последнем случае, состояние партизанской войны, царившее по всей стране, часто подвергало их репрессиям коммунистов, а боевой дух людей снижался из-за страха, что их семьям может быть причинен вред в их отсутствие. Эта проблема частично решалась путем создания camps des mariés, поселков для местных иждивенцев либо внутри, либо рядом с французской армейской базой, где семьи будут жить под защитой близлежащих армейских частей.

В других случаях жены и дети французов, североафриканцев или сенегальцев просто путешествовали вместе с частью, по старой традиции лагерных спутников и разделяли судьбу части, к добру или к худу. Здесь, опять же, такое решение могло сработать хорошо или катастрофически. Некоторые офицеры считали, что человек, у которого в форте есть семья, не может позволить себе сбежать; поэтому он будет стоять и сражаться, потому что от него зависит выживание семьи.

С другой стороны, известны многочисленные случай, когда congaï — наложница, гражданская жена — была «подсадной уткой» Вьетминя, для шпионажа за операциями французов. В некоторых случаях такие женщины даже совершали диверсии или успешно открывали ворота форта. Не менее трети всех постов, которые были успешно уничтожены Вьетминем, вначале пали жертвой удачного акта предательства или диверсии.

Но на такие единичные случаи были тысячи вьетнамских девушек или женщин из племен горцев, которые оставались верны французским мужьям, невзирая на последствия, которые в одних случаях означали смерть, а в других — социальный остракизм своих соотечественников. Была история Крей, багнарской жене Рене Рессена, командира коммандос, которая бросилась, чтобы закрыть его от автоматной очереди; еще была принцесса Тай, первая жена моего друга Л., французского антрополога, которую Вьетминь взорвали ручными гранатами, за то что она отказалась выдать убежище своего мужа, после того как коммунисты вторглись на территорию племени.

Я также помню поездку на комфортабельном универсале на мыс Сен-Жак, в Южном Вьетнаме, с майором Т., приятным на вид веселым южанином-французом. Это была обычная инспекционная поездка по недавно отстроенному шоссе Сайгон — мыс Сен-Жак, теперь столь же мирному, как если бы войны никогда и не было. Когда проезжали через деревню Бэндинь, Т. притормозил у крошечного кладбища, где несколько христианских крестов стояли незаметно в стороне от других могильных холмиков. Он вышел, и я увидел, как он пытается найти дорогу среди спутанных сорняков на этом кладбище, которое, очевидно, оставалось без присмотра в течении нескольких лет. Наконец он нашел то, что искал; он наклонился и осторожными движениями начал очищать от сорняков крест, простой деревянный крест, побелка которого, казалось пострадала от непогоды. Мне показалось, что это обычная могила французского солдата, и я подумал, что это мог быть один из его людей, который здесь умер и чью могилу он вдруг вспомнил.

Но когда я подошел ближе, то смог прочитать надпись на кресте: «Кристина Т., погибла за Францию, 13 февраля 1948 года», и я увидел, как слезы свободно текли по щекам майора Т.

Он был командиром конвоя, направлявшегося из Сайгона на мыс Сен-Жак, и его жена, как многие другие, долгие годы просидевшие взаперти в Сайгоне, и тосковавшие по пляжам и морскому бризу мыса, умоляла взять ее с собой.

- В конце концов, это была всего лишь короткая поездка, - сказал мне Т., - и в предыдущих поездках вообще ничего не происходило, я не видел причин, по которым не мог бы взять ее с собой.

И действительно, путешествие проходило без приключений, пока они не оказались почти в видимости мыса, недалеко от рыбацкой деревушки Бэндинь. Именно там конвой попал в хорошо подготовленную засаду. Кристина Т. была ранена первой же пулеметной очередью и умирала, в то время как муж вытащил ее из джипа в ближайшую канаву.

- И знаешь, что она мне сказала? Не беспокойся обо мне, дорогой. Я все равно не должна была быть здесь с тобой. Просто делай свою работу, как будто меня здесь нет. Как женщина, неожиданно зашедшая в кабинет к мужу.

- И, конечно, я был нужен моим людям. Ну, из засады мы выбрались благодаря взводу бронемашин с мыса Сен-Жак, которые услышали шум и пришли нам на помощь. Но для Кристины все было слишком поздно; когда я вернулся к ней, она была мертва. Мы решили похоронить ее здесь, в Бэндинь, рядом с мысом Сен-Жак (мыс Вунгтау — прим. перев.), который она так хотела увидеть. Ей никогда не нравилась атмосфера Сайгона.

Мы снова покатили в нашем сверкающем универсале. Бэндинь лежала совершенно спокойно под жарким полуденным солнцем, выглядя таким же невероятным местом для засады, как пригород Лонг-Айленда.

- Видимо, это последний раз, когда я увидел Кристину — сказал майор. - После двадцати лет в Индокитае, я покидаю его в следующий понедельник, навсегда.

Он закурил сигарету «Голуаз Блю», затянулся едким дымом и ни разу не оглянулся.

Операция "Камарг"

Улица без радости

В течении многих лет коммуникации вдоль центрального Аннама на шоссе №1, главной артерии побережья с севера на юг, подвергались нападениям коммунистов. Главным источником неприятностей была цепочка сильно укрепленных деревень вдоль линии песчаных дюн и солончаков, протянувшихся от Хюэ до Куангчи. К 1953 году французское верховное командование собрало в этом районе достаточные резервы, чтобы попытаться устранить угрозу раз и навсегда. Потери, между тем, были тяжелыми; один французский конвой за другим, проходившие по шоссе были либо обстреляны, либо попали в засаду одетых в черное пехотинцев 95-го полка Вьетминь, закаленного в боях регулярного подразделения коммунистов, проникших в тыл французам. Это побудило французских солдат, с присущим всем солдатам черным юмором, окрестить этот участок шоссе №1 «La rue sans joie», или, по-английски, «Улицей без радости».

В июле 1953 года французское верховное командование решило зачистить «Улицу без радости». Названная «Операцией Камарг», акция включала одновременную высадку войск вдоль песчаного побережья центрального Аннама, в сочетании с двумя координированными ударами бронетанковых частей, с воздушно-десантными частями в резерве, чтобы пресечь попытки бегства сил коммунистов из ловушки. Выделенные для участия в операции подразделения, в составе десяти пехотных полков, двух воздушно-десантных батальонов, основной части трех бронетанковых полков, одного эскадрона бронетранспортеров и одного бронепоезда, четырех артиллерийских батальонов, тридцати четырех транспортных самолетов, шести самолетов-разведчиков и двадцати двух истребителей-бомбардировщиков, а также двенадцать кораблей ВМФ, включая три танкодесантных корабля — эти силы не уступали по численности некоторым десантным операциям во время Второй мировой войны на Тихом океане. 95-й полк коммунистов и немногочисленные партизанские отряды вокруг него, очевидно, имели очень мало шансов вырваться из окружения.

Атака должна была быть осуществлена двумя десантными отрядами, тремя наземными группировками и одним воздушно-десантным отрядом, под общим командованием генерала Леблана, причем каждая из оперативных групп находилась под командованием полковника.

Группа «А» должна была высадиться на побережье 28 июля. Группа «B» должна была наступать по суше на севере примерно через два часа и повернуть на юг за линией наступления группы «А». Группа «C» должна была участвовать в атаке примерно в то же время, что и группа «B» в 07.15, наступая непосредственно на канал Ванчинь и оттеснить все подразделения к западу от канала к каналу или за него. Группа «С» должна была уделять особое внимание координации своего продвижения с группой «D», которая должна была высадиться к югу от группы «А» на северном полуострове лагуны (лагуна Тамзянг — прим. перев.).

Группа «D», в свою очередь, должна была высадиться как можно раньше, в 03.00 для своих десантных частей и в 05.00 для пехотных, и двинуться на север через полуостров, чтобы как можно скорее сформировать общий фронт с группой «C». Два воздушно-десантных батальона находились в резерве, в распоряжении верховного командования и должны были быть введены в бой только с особого разрешения последнего. Должны были быть серьезные последствия, когда они, наконец, будут брошены в бой.

На первый взгляд силы, выделенные для этой операции, казались внушительными. Используя в общей сложности более тридцати батальонов, включая эквивалент двух бронетанковых полков и двух артиллерийских полков, операция против «Улицы без радости» безусловно, была одной из самых крупных, когда-либо проведенных на индокитайском театре военных действий. Однако, противник, с другой стороны, насчитывал максимум один слабый пехотный полк. Что делало операцию столь трудной для французов, так это, как обычно в Индокитае, местность.

С побережья, если смотреть вглубь страны, зона боевых действий разделялась на семь отдельных естественных полос суши. Первой была собственно береговая линия, довольно прямая, покрытая твердым песком и не представлявшая особых трудностей. Однако в 100 метрах начинались дюны, высотой от 15 до 60 футов, очень сложные для подъема и заканчивающиеся со стороны суши настоящими рвами и обрывами. Несколько рыбацких деревушек опасно разместились в зоне дюн, которая в некоторых местах имеет глубину более двух километров. Затем шла зона глубиной около 800 метров, полностью покрытая небольшими пагодами или гробницами и храмами, которые обеспечивали отличную защиту для любого обороняющегося. За этой зоной следует сама «Улица без радости», окаймленная довольно необычной системой взаимосвязанных небольших деревень, отделенных друг от друга часто не более чем 200-300 ярдами. Каждая деревня образует настоящий маленький лабиринт, размером чуть больше 200 на 300 футов, окруженный кустарниками, живыми изгородями или зарослями бамбука, а также небольшими заборами, которые делали почти невозможное наземное и воздушное наблюдение. 95-й полк провел более двух лет, укрепляя деревни взаимосвязанной системой траншей и туннелей, подземных складов вооружения и перевязочных пунктов, которые ни один жесткий удар крупных мобильных отрядов не мог обнаружить или уничтожить. Почти 20 миль в длину и более 300 ярдов в ширину, эта зона деревень составляла опору сопротивления коммунистов вдоль центрального побережья Аннама.

Со стороны суши «Улице без радости» предшествовала другая, менее четкая линия деревень, центром которой была Ванчинь. Она в свою очередь, была защищена обширной зоной болот, песчаных ям и зыбучих песков, простиравшихся до самого шоссе №1. При средней ширине около восьми километров, она представляла собой почти непроходимую преграду для танков и другой техники французской армии, за исключением нескольких пересекающих ее дорог, которые, конечно, были плотно заминированы и подвергались диверсиям. Короче говоря, это была крепость «Улица без радости», которую французы намеревались взломать комбинированным штурмом с воздуха, земли и моря.

Положение французов еще более осложнялось тем, что в деревнях сохранилось гражданское население из мелких фермеров и рыбаков. Поскольку это население, по крайней мере, теоретически, можно было считать «дружественным», французское верховное командование за день до начала операции разослало всем подразделениям указание о том, что они должны проявлять «гуманное отношение» и уважительно относиться к гражданским лицам. Прежде всего, они не должны были обстреливать деревни или поджигать их. Несомненно, что ограничения, наложенные на применение оружия, снизили эффективность французского наступления, особенно когда они вступили в прямой контакт с крупными узлами сопротивления Вьетминя.

Час «Ч» наступил на рассвете 28 июля 1953 года. Неуклюжие танкодесантные корабли покинули место сбора накануне вечером и всю ночь шли на всех парах к своей зоне высадки в центр побережья, выходившего на улицу без радости. Высадки на вездеходах-амфибиях началась в 04.00, когда под лязг металла и вой двигателей «Крабы» и «Аллигаторы» 3-й амфибийной группы спустились на воду.

«Крабы» и «Аллигаторы» были французскими прозвищами для двух типов американских амфибий. «Краб» был грузовым транспортером-амфибией М29-С «Weasel», а «Аллигатор» гусеничной десантной машиной LVT-4 или LVT-4A. Как указывало их название, «Крабы» никогда предназначались в качестве боевых машин, но французы в Индокитае вскоре обнаружили, что целые эскадроны «Крабов» могут оказать огромную услугу в качестве транспорта для амфибийных оперативных групп, действующих в безбрежных болотах и рисовых чеках вьетнамских низменностей и прибрежных районов.

Сначала, эти небронированные, легко вооруженные - несколькими пулеметами и минометом, машины становились жертвами базук противника. Это привело к изменению тактики и к 1953 году амфибийная группа и амфибийная подгруппа стали регулярными подразделениями французских бронетанковых войск в Индокитае. Они на постоянной основе состояли из двух эскадронов по 33 «Краба», которые использовались в качестве разведывательных и преследующих подразделений; трех эскадронов «Аллигаторов», так как они были вооружены и бронированы, и наконец, один взвод из шести LVT, вооруженных гаубицами, обеспечивал группу собственной мобильной артиллерией.

С другой стороны, оба типа машин считались хрупкими и требовали серьезного технического обслуживания, которое часто было сложно обеспечить на болотах. «Краб», изначально созданный для переброски грузов на Аляске, не обладал должной плавучестью и слишком возвышался на суше, таким образом, представляя легкую цель для артиллеристов противника, которые быстро обнаружили, что он не бронирован. С другой стороны, он был достаточно мал, чтобы его можно было перевозить на армейском грузовике, когда он не использовался, или погрузить на легкие десантные катера или баржи. «Аллигатор», гораздо более тяжелый и бронированный, хорошо держался на воде, но был слишком тяжел на суше для своих узких гусениц и относительно слабого двигателя. Кроме того, он не мог преодолевать большие расстояния по суше, а для перевозки требовал танкового транспортера, так как был слишком большим и слишком тяжелым для перевозки на грузовиках.

"Крабы", высаживающиеся с десантного катера

Тем не менее, это было впечатляющим зрелищем, когда 160 машин 3-й амфибийной группы, приблизились к центральному побережью Аннама, оставляя широкий след в свинцовой воде, с яркими опознавательными лентами разных эскадронов, хлопающих на утреннем ветру на верхушках антенн. В 6.00 первая волна высадки амфибийной группы ударила по пляжам, сразу же развернувшись веером через прибрежные деревни и заняв первую линию гребня, нависнув над прибрежными дюнами. Началось наступление французов на «Улицу без радости».

Для регулярных пехотных частей Тонкинской мобильной группы настали трудные времена. Из трех батальонов только один 3-й батальон 13-й полубригады Иностранного легиона — имел опыт в морских операциях; два других батальона, 1-й горцев мыонг и 26-й сенегальский стрелковый батальоны, не имели такого опыта. Незнакомые с грузовыми сетями десантного корабля, качающимися десантными катерами и страдающие морской болезнью, они потратили почти четыре часа, чтобы добраться до берега, вместо двух часов, отведенных на эту часть операции. Тем времени люди из 3-й амфибийной группы боролись со своими машинами на линии дюн. Многие из тяжело груженых «Аллигаторов» увязли в песке, как только покинули прибрежную полосу, и их пришлось разгружать на месте. Во многих случаях, более легкие «Крабы» взбирались на дюны, только для того, чтобы оказаться лицом к лицу с глубоким обрывом. Тем не менее, они нашли проход между рыбацкими деревушками Танань и Митхюй и вскоре начали продвигаться вглубь полуострова. Сопротивления коммунистов почти не было. Несколько человек бежали из первой линии рыбацких деревень близ Митхюй, а дальше к северу были замечены два взвода противника.

Плавающий танк LVT-4A

Тем временем, группа «B» под командованием полковника дю Кораля не бездействовала. К 06.30 два батальона мобильной группы Центрального Вьетнама достигли и пересекли канал Ванчинь, а к 07.45 передовые части группы «B» увидели коренастые силуэты «Крабов» 3-й амфибийной группы, ползущих по линии холмов; «Улица без радости» была перекрыта к северу.

Двигавшемуся справа от мобильной группы Центрального Вьетнама, 6-му батальону марокканских спаги повезло меньше. Они врезались в бездонные топи и песчаные ямы к востоку от шоссе №1, где вскоре увязло большинство их машин, за исключением легких танков М-24. Им удалось достичь канала — который должен был стать отправной точкой для операции по зачистке на суше — примерно к 08.30. В их секторе также не было никаких признаков сопротивления противника. Фактически, вся местность казалось абсолютно вымершей. На дорогах не было видно крестьян , а в маленьких деревушках население сидело по домам. На всем пустынном ландшафте единственными движущимися объектами были французские бронетанковые колонны и пехота на грузовиках, пробиравшиеся через песчаные дюны и болота к каналу Ванчинь.

Только на крайнем правом фланге группы «B» шла перестрелка. Там алжирская стрелковая рота столкнулась с внезапным огнем со стороны, казалось, не более 20 — 30 вьетминьцев. Рядовой Мохаммед Абд-эль-Кадер из 2-й роты упал навзничь, когда очередь из ручного пулемета попала ему прямо в грудь. Его товарищи осторожно развернулись в боевой порядок и открыли ответный огонь по невидимому врагу, спрятавшемуся за кустами и в песчаных ямах. Абд-эль-Кадер стал первой французской потерей во время штурма.

Справа от группы «B» группа «C» под командованием подполковника Готье должна была выполнить самый сложный маневр в операции. Основная масса его войск пересекла шоссе №1 в направлении канала, к северу от Митянь. Вторая колонна двинулась по тропе, идущей параллельно шоссе №1, затем резко свернула вправо, чтобы добраться до канала между деревней Ванчинь и лагуной. Наконец, 9-й марокканский табор (батальон), погрузившись на десантные катера, высадился на берег в Лайха в 06.30, обеспечил плацдарм, а затем повернул на юго-восток вдоль внутреннего побережья лагуны, чтобы завершить блокирование «Улицы без радости» со стороны суши. К 08.30 он достиг Тайхоанг и завершил свою часть первой фазы операции.

Группа «D» под командованием подполковника Ле Хагра должна была оцепить длинный полуостров, протянувшийся вдоль лагуны почти до города Хюэ. Составленная из опытных частей, она почти не сталкивалась с трудностями, которые выпали на долю группы «А». Высадка началась в 04.30 с 7-й амфибийной группой во главе, за которой быстро последовали коммандос морской пехоты и 3-й батальон 3-го алжирского стрелкового полка. Коммандос и амфибийная группа высадились на берег практически без задержки; амфибийная группа немедленно направилась на север, в направлении устья лагуны, в то время как коммандос захватили небольшой город Тхетидонг и срезав путь прямо через полустров, достигли северной стороны лагуны в 05.30. С практической точки зрения, 95-й полк Вьетминь оказался в ловушке.

Теперь началась самая тяжелая фаза всей операции — зачистка. Генерал Леблан приказал кораблям флота, стоявшим у берега, отойти на четыре мили к северу, к деревням Баланг и Анхой, чтобы пресечь любую попытку партизан бежать морем. На северном конце «Улицы без радости» группа «B» начала методичную зачистку каждой деревни, кропотливую операцию, которую нужно было проводить с величайшей осторожностью, независимо от результатов. Каждая деревня сначала окружалась и блокировалась. Затем тяжело вооруженная пехота двигалась вперед и обыскивала дома, в то время как команды с миноискателями и собаками-ищейками (французская армия имела подразделения служебных собак в каждой крупной части. Их успехи были крайне нестабильными, учитывая эффективность маскировки Вьетминя. Прим. автора) прощупывала заросли бамбука и пальм в поисках скрытых входов в подземные тайники среди угрюмого и молчаливого населения. Как правило, большинство молодых мужчин из деревень арестовывались и содержались под стражей до проверки офицерами разведки, но даже это стало своего рода ритуалом, в котором все заинтересованные лица принимали участие без особого энтузиазма.

К 11 часам утра группа «B», не встретив никакого сопротивления, прошла около 7 километров на юг по лабиринту крохотных деревушек и достигла деревни Донкуэ, расположенной почти в центре «Улицы без радости» на пересечении нескольких тропинок, ведущих через дюны к каналу Ванчинь. В прежние времена здесь находился таможенный пост, чье кирпичное здание все еще стояло и это тоже придавало ему определенное значение.

Донкуэ лежал под жарким полуденном солнцем, уютно устроившись в своих шатающихся бамбуковых изгородях, воплощением деревенского спокойствия в сезон муссонов, когда крестьянину остается только молиться о дожде и наблюдать, как рис растет от нежно-зеленого до насыщенного коричневато-желтого. Но теперь Донкуэ стал целью легких танков М-24 6-го полка марокканских спаги. На самом деле, удар с севера был марокканским шоу, поскольку спаги прикрывал 1-й батальон марокканских стрелков, а весь отряд прикрывали гаубицы 69-го африканского артиллерийского полка полковника Пирота, который был родом из Феса, на севере Марокко. Это были закаленные в боях части; они сражались с Роммелем в Тунисе, пробирались вброд через Рапидо и карабкались вверх по Петрелле в Италии; выбили немецкую 19-ю армию из Шварцвальда и обогнали американцев в Берхтесгадене. Они были элитой французских североафриканских войск, и среди марокканцев было больше высших чинов — включая генерала — чем у любой другой национальности во французской армии. И здесь они снова делали искусную работу, зачищая свой сектор.

Тщательно соблюдая интервалы, танки М-24 продвигались к Донкуэ со скоростью, позволявшей пехоте не отставать от них. Обладая врожденным шестым чувством, которое демонстрируют марокканцы при обнаружении мин и растяжек, они подошли к деревне на расстоянии 1500 ярдов, не потеряв ни одного человека или танка, но то же самое шестое чувство подсказывало им, что что-то с Донкуэ не так. В полной тишине пехотинцы начали спускаться с дамбы по обе стороны от танков.

Командиры танков до сих пор сидели в своих открытых люках, чтобы иметь лучший обзор окружающей местности и подышать свежим ветерком. (В 1-м кавалерийском полку Иностранного легиона, один экипаж, в котором должно быть состоял бывший нацисткий инженер-электрик, который смог установить обычный кондиционер в бронемашину. История выплыла на свет, когда машина попала в засаду и ее экипаж исключительно долго защищал ее, а когда она была повреждена, отбил ее. Парней должным образом наградили за их храбрость, а затем, в соблюдение традиций Иностранного легиона, подвергли аресту на гауптвахте, за «вольное обращение с государственным имуществом»).

Майор Дерьё, командир передового эскадрона, смотрел прямо перед собой на маленький поселок; дорога казалось свободной от каких-либо препятствий или подозрительных холмиков наспех вырытых минных заграждений. Тем не менее, танк остановился, чтобы дать минно-поисковому отряду сделать последний рывок и двинуться дальше. Загорелые мужчины со сковородками на длинных ручках и наушниками методично пробирались к Донкуэ, замершему под тропическим солнцем. Позже уже было невозможно выяснить, кто выстрелил первым — марокканский сержант во главе саперного отряда, увидевший как сверкнул на солнце ствол винтовки, или нервный вьетминец, почувствовавший, что марокканцы подобрались слишком близко. Во всяком случае, бой разгорелся с невероятной жестокостью на очень близком расстоянии. И только благодаря тому, что марокканцы, стоявшие на обочине дороги, упали на землю и скатились в спасительную грязь рисовых полей, никто из них не был серьезно ранен.

Танкам также повезло, что вьеты, вероятно, опередили их, потому что две базуки обороняющихся открыли огонь только тогда, когда ведущие танки с грохотом гусениц и воем двигателей уже покинули дамбы и пробирались в сравнительной безопасности лежащих ниже полей. Теперь, «застегнувшись», (то есть, с закрытыми люками) башни развернулись в сторону предполагаемых целей, но пока не вели огонь. Не было смысла тратить снаряды на соломенные хижины, когда пулеметы могли сделать эту работу более эффективно. Пехотинцы, в свою очередь, рассредоточились по дуге вокруг Донкуэ, но не приближались. За одним из многочисленных могильных курганов, которыми всегда усеяна местность на Дальнем Востоке, командир батальона сидел на корточках в грязи, держа на коленях планшет с картой, а в руке — гарнитуру рации. Сама рация была закреплена на спине вьетнамского «PIM» (PIM означает «лицо, задержанное (интернированное) французской армией», в отличие от арестованых французской или вьетнамской гражданской полицией. PIM часто служили в качестве нестроевых во французских частях и были очень преданы своим командирам. Некоторые, конечно, перебегали к Вьетминю. Прим. автора), также присевшего на корточки и флегматично глядящего вперед из-под своей потрепанной походной шляпы на марево от жары, мерцающее над рисовыми полями.

Гаубицы 69-го полка после нескольких выстрелов накрыли цель и через несколько минут после первого запроса поддержки Донкуэ начал буквально рассыпаться под обстрелом навесным огнем. Одна за другой крыши из рисовой соломы начали загораться с громким треском, который иногда можно даже было расслышать через грохот снарядов. Тем не менее, никто не бежал; если не считать движения в бамбуковых зарослях вокруг деревни и редких, едва заметных в полдень вспышек выстрелов, деревня, как и раньше, оставалась пустынной. Затем, внезапно, мощный взрыв потряс деревню и в ее центре поднялся столб густого черного дыма.

- Снаряд, должно быть, попал в подземный склад, - сказал Дерьё своему экипажу, наблюдая за обстрелом через прицел танка. С воем, работавший на холостом ходу двигатель танка, переключился на повышенную передачу и неуклюжая машина, сопровождаемая остальными танками эскадрона, покатилась вперед, по направлению к аду, в который превратилась Донкуэ.

- Следуйте точно за мной, - сказал Дерьё через интерком, и несомненно, запоздало вспомнив свое фермерское происхождение, - и следите, куда едете. Нет смысла губить весь урожай риса.

Теперь, маленькие черные фигурки начали появляться будто из ниоткуда; из окон домов, из-под крыш, из блиндажей на обочине дороги — настоящий людской поток, полностью блокировавший движение танков, входящих в деревню. Это была вторая фаза обычной схемы обороны Вьетминя: как только позиция становилась непригодной или прорывалась использовать гражданских лиц в качестве щита для отхода боевиков. Но на этот раз уловка не удалась. Танки были не одни и одетые в черное фигуры, которые теперь начали покидать деревню, бежали прямо под пулеметный огонь марокканцев. К 13.00 для 3-й роты 310 батальона 95-го отдельного полка «Вьетнамской народной армии» все было кончено, но ее жертва принесла именно то, что требовалось командиру полка — два часа времени, чтобы основная часть полка отошла к южной оконечности котла, где канал Ванчинь заканчивался чем-то вроде заболоченной заросшей растениями дельты, которую никто не мог эффективно перекрыть.

С французской стороны генерал Леблан тоже понял, что противник, далекий от того, чтобы сражаться насмерть, отчаянно пытается выиграть время, чтобы продержаться до вечера и отступить в близлежащие холмы к западу от шоссе №1, и он приказал высадить первый из двух десантных батальонов, все еще находящихся в резерве. В 10.45 2-й батальон 1-го колониального парашютно-десантного полка, пролетев весь путь от Ханоя, высадился в отведенном ему районе сбора у деревни Дайлок, на границе зоны дюн вблизи группы «D» и немедленно начал движение к устью канала Ванчинь. Гонка за закрытие сети вокруг 95-го полка началась всерьез.

К полудню дня «Д» к югу от канала Ванчинь, близ Фуан и Лайха, все еще оставались широкие разрывы, так как 9-й табор пробивался через песчаные ямы и болота, чтобы выйти на свою линию блокировки путей отхода. Очевидно, коммунисты правильно догадались, что это действительно самое слабое место во французском периметре, и отреагировали соответствующим образом. В 08.45, как раз когда марокканцы собирались войти в Фуан, их начали обстреливать из станковых пулеметов и стрелкового оружия с окружающих дамб. Представляя собой идеальную цель в виде силуэтов на фоне голубого неба, когда они продвигались по дамбам и на фоне водной поверхности рисовых чек, тащась через них к Фуан, они немедленно понесли тяжелые потери. Зажатый на открытом месте, 9-й табор спаги начал взывать о помощи. Именно здесь, его подчинение дальней группе «С», а не ближайшей амфибийной группе «D» начало давать обратный эффект; радиосвязь с полевым КП в Митянь не работала должным образом и только в 09.10 полковник Готье узнал, что дела на его крайнем правом крыле пошли не так.

Но Вьетминь не складывал все свои тактические яйца в одну корзину. В 11.00 небольшие подразделения 227-го батальона коммунистов атаковали штурмовые орудия 1-го кавалерийского полка Иностранного легиона с помощью огня тяжелых минометов и вслед за этим также атаковали минометными минами того же калибра 2-й батальон 4-го марокканского пехотного полка. В 09.40 Готье решил задействовать свои последние резервы: две роты, сформированные из курсантов близлежащей вьетнамской школы сержантов и три вьетнамские пехотные роты, спешно переброшенные из Хюэ. Наконец, две дополнительные роты были отправлены на плацдарм к Лайха на LCM, но высадились только в 15.00. Затем они почти три часа добирались до марокканцев, барахтаясь в топях. Когда они перевели дух и получили подкрепление, марокканцы энергично контратаковали и, наконец, заняли Фуан в 17.30.

Ввиду трудностей, с которыми столкнулась группа «С», генерал Леблан потребовал высадки 3-го вьетнамского десантного батальона, все еще находившегося в резерве в Туране. Приказ использовать этот второй десантный батальон был отдан в 11.45 и должен был быть выполнен в 14.00. Что тогда произошло, осталось несколько неясным, но, по словам офицеров, участвовавших в операции, были допущены две отдельные ошибки: одна заключалась в том, что при передаче приказа время вылета было отложено до 15.00; вторая — в прогнозе погоды для района выброски. В период муссонов преобладающие на побережье Аннама ветры обычно достигают штормовой силы ближе к вечеру. Этот факт широко известен в прибрежных районах, но может, время от времени, ускользать от метеорологов, размещенных в нескольких сотнях миль от Аннама, в Сайгоне или Ханое. В результате, когда С-47 из воздушно-транспортной группы «Франш-Конте» появились над зоной выброски в Лангбао, ветер дул порывами до тридцати миль в час — вдвое больше, чем обычно допускалось при десантировании. Французские выпускающие смотрели вниз, на зону выброски, где хвосты от дымовых шашек лежали почти плашмя на земле и качали головами.

- Черт возьми, мы не можем позволить этим парням вляпаться в этот бардак! - сказал один из них, недоверчиво глядя вниз. - Их размажет по всей зоне, какими бы легкими они ни были.

На самом деле, малый вес всегда был одним из источников проблем и шуток среди вьетнамских десантников. Прыгая с американскими парашютами, рассчитанными на 200-фунтовых мужиков с почти 85-100 фунтами снаряжения, вьетнамские 100-фунтовые парашютисты оказывались слишком легкими для своих больших парашютов, даже с учетом полной выкладки, они весили вполовину меньше своих американских или европейских коллег. Таким образом, вьетнамское парашютно-десантное подразделение обычно дольше находилось в воздухе (представляя собой лучшую цель для огня с земли), и рассеивалось на гораздо большую площадь при посадке.Загрузить вьетнамцев дополнительным снаряжением тоже не решало проблемы, так как оказавшись на земле, они не смогли бы его нести. На этот раз малый вес, в сочетании с высокой скоростью ветра должен был иметь катастрофические последствия.

К этому времени введение в бой дополнительного батальона на полуострове стало абсолютно необходимым, чтобы обеспечить блокирование лагуны и морского побережья от сил Вьетминя. Таким образом, дополнительный батальон должен был быть сброшен, независимо от последствий для солдат. В 16.50 первая команда вьетнамских парашютистов покинула головной самолет, за ней последовали десантники из остальных самолетов и сотни парашютов поплыли в глубоком синем небе, как огромная колония медуз. Казалось, все шло хорошо. Не раскрылся только один парашют и люди на земле увидели, как его человеческая ноша упала ногами вниз, удерживаемая в вертикальном положении нераскрывшимся парашютом, и подняла небольшое облако песка, будто от артиллерийского снаряда, врезавшись в дюну.

Сильный ветер подхватил десантников примерно в 150 футах над землей. Словно невидимый кулак ударил по ним; некоторые из них утратили вертикальное положение и начали снижаться почти горизонтально. Другие, бывшие ближе к земле, врезались в нее, и их потащило по кустам, болотам и дамбам со скоростью скаковой лошади. Двух десантников задушили стропы их собственных парашютов, когда они отчаянно пытались освободиться. Сброшенное снаряжение ждала еще более худшая участь. Поскольку большинство контейнеров было легче чем десантники, их отнесло дальше, некоторые из них упали в море, а многие приземлились на территории, контролируемой коммунистами. Когда батальон, наконец, собрался в 17.30 (некоторых солдат протащило два километра, прежде чем они смогли освободиться от парашютов), это было в лучшем случае слабое стрелковое соединение. Почти десять процентов бойцов пострадало от травм при прыжке, большая часть тяжелого вооружения, минометы, пулеметы, безоткатные орудия и боеприпасы были утеряны при выброске. Но он успел занять позицию на южной оконечности клещей вокруг 95-го полка, между 3-й амфибийной группой и 2-м десантным батальоном, высадившимся утром. К наступлению ночи, когда Фуан и Ванчинь были заняты, противник теперь был зажат на участке длиной около 14 и шириной в 4 километра. Судя по всему, операция «Камарг» добилась успеха.

Но этот успех был скорее видимым, чем реальным. Правда, половина «Улицы без радости» уже попала в руки французов — но без ожидаемой добычи, вражеских пленных и снаряжения. Это означало что войска и снаряжение противника все еще находились в котле. Последний, чтобы стать успехом, должен был быть непроницаемой ловушкой.

Ловушка, однако, не была непроницаемой. На южном участке группы «С» последний рубеж защитников Фуан и контратака 227 батальона не позволили французам достичь естественной границы канала Ванчинь. В результате, четыре французских батальона должны были охранять фронт длиной около 12 километров, чтобы предотвратить бегство 2600 человек. Было очевидно, что в этом котле было несколько серьезных разрывов, особенно в виде целой сети крошечных ручейков и каналов, пересекающих канал Ванчинь в направлении шоссе №1.

Конечно амфибии «Крабы» и «Аллигаторы» были размещены вблизи, или даже прямо в нескольких каналах, и сотни пехотинцев провели ночь, лишенную комфорта, стоя в грязи рисовых чек, наблюдая за черным пространством впереди, где малейший шум мог быть звуком от прыгающей лягушки или лазутчика коммунистов, споткнувшегося о ветку. Нет ничего более похожего на патруль, прокладывающий путь в грязи, чем бродячий буйвол, бредущий в свое стойло.

Ночь дня «Д плюс один» прошла без серьезных происшествий. Какая бы стрельба не велась, она была направлена на зыбкие тени. То тут, то там, зеленоватый огонь французской осветительной ракеты освещал район котла, прежде чем исчезнуть во влажном подлеске, или фары французского танка или амфибии прощупывали ночь в поисках источников подозрительных звуков. Но ничего примечательного обнаружено не было.

Когда рассвело, солдаты снова двинулись вперед, на этот раз, по всем фронтам. В лучах утреннего солнца местность казалась совершенно пустой. Крестьяне снова не вышли из своих деревень, чтобы возделывать поля, нигде не было видно со своими подопечными маленьких вьетнамских мальчиков, которые всегда ездили на неуклюжих буйволах на пастбище. Снова, казалось, единственными кто двигался в сельской местности, были французские танки, амфибии, с их длинными антеннами, качающимися на ветру и длинные шеренги чумазых, усталых, покрытых коркой грязи пехотинцев, которые тащились по полям почти непрерывной линией от горизонта до горизонта.

К 13.00, когда солнце немилосердно било по стальным шлемам, беретам, или панамам, группы «А» и «D», вместе с частями группы «B» достигли канала Ванчинь по всей его длине со стороны, противоположной группе «С» полковника Готье. Ловушка на «Улице без радости» захлопнулась. Стальные челюсти современных вооруженных сил, поддерживаемых морскими военными кораблями, танками-амфибиями и самолетами, захлопнулась перед отрядом наспех обученных фермеров, во главе с людьми, среди которых лишь некоторые прошли подготовку капралов и сержантов. Ловушка, в десять раз превосходящая по силам войска, на которые была поставлена, захлопнулась — и ничего не поймала.

Конечно, были найдены «подозреваемые», то есть мужчины призывного возраста, которые не могли доказать, что они принадлежат к деревне, где они были арестованы и которые, следовательно, могли быть предполагаемыми членами боевых частей коммунистов. Кроме того, было найдено кое-какое оружие, и на северном конце котла, где Вьетминь занял позицию в Донкуэ, несколько пленных было захвачено с оружием в руках. Но в целом, по состоянию на день «Д плюс 36 часов», операция «Камарг» уже была провалена. Однако, она не была полностью закончена.

Несколько летавших на бреющем самолетов наблюдения «Моран» засекли подозрительные движения в направлении Анхой — доказательство, что некоторые части 95-го полка ушли на север. Поэтому в 13.00 генерал Леблан приказал коммандос морской пехоты и части пехоты из группы «А» совершить морской рейд на Анхой. Рейд был проведен достаточно быстро; войска высадились в 15.00, быстро подчистили всех, кто вызывал подозрения и вернулись к 18.00 на свои корабли, выполнив свою задачу.

Оставалась еще одна задача в занятых деревушках, которую надо было выполнить— методичный поиск от дома к дому скрытых входов, замаскированных складов и один шанс из тысячи — найти действительно важных «кадров» коммунистов, одного из скромно одетых в черное кан-бо, которые, едва достигнув 20-летнего возраста, воевал на стороне врага. Сотни пехотинцев толпились с миноискателями или просто длинными металлическими щупами, стуча прикладами винтовок по земле, чтобы обнаружить подозрительные пустоты; другие раздевались и взявшись за руки, выстраивались в цепь, которая медленно шла по болотам и прудам, в надежде найти оружие и снаряжение, сброшенное в последний момент в воду — этакие гигантские человеческие грабли, медленно продвигающиеся взад и вперед по сельской местности.

То тут, то там, кто-нибудь из зубцов человеческих граблей вскрикивал от боли и друзья вытаскивали его из воды, с ногой проткнутой грубыми, но эффективными шипами — маленькой деревянной дощечкой, утыканной семидюймовыми стальными зазубренными остриями, которые могли пробить ногу даже сквозь толстые подошвы тропических ботинок. При обычной при этом инфекции, солдат выходил из строя на месяц или больше. Но человеческие цепи, миноискатели и команды с ищейками продолжали свою монотонную и утомительную работу, сознавая ее бесполезность.

«Крабы» и «Аллигаторы» из 2-й и 3-й групп десантников все еще сгоняли подозреваемых к прибрежной деревне Чунган, чтобы их проверили вьетнамские и французские группы разведки и службы безопасности. Это были настоящие жертвы войны, несчастные гражданские, попавшие под ударную волну французской бронетанковой группы, давящей за десять минут урожай риса, который был плодом пяти месяцев непосильных трудов; или, попав в вездесущие лапы вьетминских «сборщиков налогов», требовавших долю для своей партии от доходов от урожая, после того как крестьянин уже заплатил три четверти своего урожая землевладельцу, ростовщику и правительственному сборщику налогов. Очень жаль — не будет рубашки для маленького Хоанга, который должен был в этом году пойти в деревенскую школу, и не будет свинины, чтобы дополнить рацион из риса и рыбы на лунный Новый Года, Тет.

К концу для «Д плюс 2» все организованное сопротивление прекратилось, и на следующий день начался вывод подразделений первой линии, десантников, амфибийных групп и коммандос морской пехоты. Теперь предстояла настоящая работа — постоянный контроль за вновь занятым районом. Мосты, которые были взорваны за последние годы, должны были быть восстановлены, дороги, разорванные на куски диверсантами Вьетминя, должны быть починены, вся искусственная пустыня, которую коммунисты создали вокруг «Улицы без радости», должна быть уничтожена. Вьетнамские правительственные чиновники с робостью появились перед лицом враждебного или испуганного населения, которое после недели боев и многих лет жизни на осадном положении нуждалось во всем — от риса до таблеток от малярии.

- Забавно, - сказал майор Дерьё из 6-го полка спаги, наблюдая за некоторыми из новых администраторов в деревне Донкуэ, - они просто никогда не добиваются успеха в том, чтобы добиться верного тона с населением. Либо они приходят и пытаются извиняться за тот бардак, который мы только что устроили, с нашими танками и самолетами; либо они чванятся и угрожают крестьянам, как будто те являются соплеменниками врага кем — и давайте посмотрим правде в глаза — они зачастую и являются.

- Может и так, - сказал молодой лейтенант Дюжарден, стоя в тени своего М-24, - но я не хотел бы оказаться на его месте сегодня вечером, когда мы уйдем. Он останется здесь, в доме, который еще вчера занимал командующий-комми, в полном одиночестве, с остальными четырьмя парнями из его административной группы, с ближайшим блок-постом в трехстах ярдах. Черт, держу пари, он даже не будет спать здесь, а все равно будет спать на блок-посту.

- Скорее всего, так и будет, и он тут же потеряет лицо перед населением и станет бесполезным.

- А если нет, то к завтрашнему дню, он вероятно, будет мертв и также бесполезен. В любом случае, весь психологический эффект операции исчезнет и через три месяца мы сможем начать все сначала. Какой безнадежный бардак.

- Ну, если вьетнамцы не могут его разгрести, то мы точно не сможем. В конце концов, это их страна.

Пожав плечами, оба мужчины вернулись к своим танкам, забираясь в башни с гибкостью, выработанной длительной практикой.

Внизу, на крошечной площади разрушенного Донкуэ, молодой серьезный вьетнамский администратор в рубашке и брюках цвета хаки все еще разговаривал с жителями деревни. Они стояли бесстрастно, как деревянные статуи.

4 августа 1953 года верховное командование завершило операцию «Камарг». Согласно газетам, это был «полный успех, еще раз продемонстрировавший новую агрессивность и мобильность» французов и ценность большого количества техники в войне на болотах. В своих собственных докладах французы относились к операции со смешанными чувствами.

Конечно, 95-й полк, как постоянная угроза вдоль центрального побережья Аннама, на время исчез. Две дюжины деревень или даже больше, оказались под частичным влиянием национальных властей. Но это была не «дешевая» операция. Значительное количество войск и материальных средств пришлось вывести из других жизненно важных секторов, где их катастрофически не хватало и где их отсутствие, само по себе, создавало чрезвычайные ситуации.

А результаты фактической потери боевого потенциала противника были разочаровывающими. Против французских потерь в 17 убитых и 100 раненых противник потерял 182 убитыми и 387 пленными, а также 51 винтовку, восемь пистолетов-пулеметов, два миномета и пять ручных пулеметов — и сколько из убитых и пленных были регулярными солдатами 95-го полка, а не просто местными фермерами или членами вечно одноразового Ду-Кич (деревенского ополчения коммунистов) оставалось открытым вопросом.

Что касается тактики войны на болотах, то «Камарг» еще раз доказал, что невозможно герметично закрыть котел, пока батальон должен удерживать более 1500 ярдов местности — а большинство батальонов вдоль южного фланга котла удерживали более 3000 ярдов. Таким образом, тот факт, что основная масса сил коммунистов могла проскользнуть через «bouclage» - кольцо французской пехоты и бронетехники — был предрешен, как только медленное продвижение пехоты в первый день уничтожило все надежды на сужение котла до приемлемых размеров к ночи.

Продвижение пехоты было медленным. На самом деле, это было проползание, около 1500 ярдов в час, в среднем. Но тут тактический командующий снова оказывался перед дилеммой. Целью операции было не поверхностное занятие деревень, а вымывание противника из его хорошо замаскированных укрытий и подземных сооружений; следовательно, любое ускорение наступление было бы осуществлено за счет тщательного поиска людей, оружия и секретных административных организаций. Эта дилемма снова и снова возникала в ходе операций по зачистке и никогда не была удовлетворительно решена.

Но, в сущности, главным недостатком операции «Камарг» был тот же, который был общим практически для всех подобных операций в Индокитайской войне: никакое блокирование сил противника не могло быть успешным, если соотношение атакующих к обороняющимся не составляло 15 к 1 или даже 20 к 1, поскольку противник имел в свою пользу глубокое знание местности, преимущество организованной обороны и симпатии населения. (В качестве примера успешной противопартизанской операции в тылу Восточного фронта во время Второй мировой войны, немецкий LV армейский корпус использовал следующие части для уничтожения 3000 партизан севернее Брянска (операция «Фрейшутц» - 21-30 мая 1943 года): 6-я пехотная дивизия (менее одного пехотного полка), 707-ю охранную дивизию, 747-й пехотный полк и 455-й полк «Ostsab», из советских граждан, воевавших за немецкую армию. В Малайе в общей сложности 250 000 солдат британского Содружества, местных войск и ополченцев сражались двенадцать лет, чтобы победить максимум 8 000 партизан коммунистов. Прим. автора).

Еще одним несомненным преимуществом противника было его преимущество в боевой разведке. Очень редко французы точно знали, что они ищут в случае такой зачистки. С другой стороны, сами размеры и механизация частей, использовавшихся против Вьетминя, рано или поздно выдавали намерения французов, и даже их боевой порядок; для развертывания крупных частей требовалось предварительное прибытие разведывательных отрядов и офицеров связи, присутствие которых редко оставалось незамеченным. Таким образом, тактическая внезапности была, за исключением воздушных налетов. несуществующей, а сама местность исключала использование высокой скорости в качестве компенсирующего фактора.

95-й полк Вьетминь дожил до боев последующих дней. Весной 1954 года он снова стал проникать в свои старые охотничьи угодья, где устроил засады на несколько автоколонн на шоссе №1 и даже атаковал вьетнамский батальон, дислоцированный близ Хюэ. Коммунистические войска были вынуждены покинуть этот район в июле 1954 года, когда Женевское перемирие раскололо Вьетнам надвое, по 17-й параллели, которая проходит всего в десяти милях к северу от Куангчи. И снова солдаты 95-го полка вышли из своих укрытий, подобрали в болотах и топях оружие и на этот раз средь бела дня двинулись на север по шоссе №1, за которое они так ожесточенно сражались. Тут и там вдоль дороги стояли танки 6-го полка спаги, с поднятыми орудиями и открытыми башенными люками. Мир снова пришел на «Улицу без радости».

Дневник: Инспекционная поездка

Мы отправились в 07.45 со скоростью около 50 миль в час по худшим дорогам, которые я видел за долгое время, в направлении прибрежных районов к северу от Хайфона в реве бронированных джипов, ощетинившихся пулеметами, универсалов «Виллис» для прессы и мелких чиновников и губернаторского «Бьюика». Губернатор Нгуен Хуу Чи, большая шишка профашистской партии «Дай-Вьет» и большой человек в Северном Вьетнаме, решил лично посмотреть, как обстоят дела перед лицом новой угрозы Вьетминя в этом районе, пустом некоммунистическом коридоре вдоль побережья.

Мы пересекли мост Думера с его бесстрастной охраной из сенегальцев, миновали пыльный и унылый Залям и примерно через две мили от аэродромома добрались до французского блиндажа с примыкающей к нему сторожевой вышкой. Там же стоял блок-пост, с французами в белых касках и с зелеными повязками, из «régulatrice routière», управления дорожного движения. А рядом с дорогой стоял большой деревянный стенд: «Отдельные машины, остановитесь здесь! Сформируйте конвой и двигайтесь только при наличии оружия». Веселая перспектива, и при этом мы направлялись с фронта в сторону тыла. Но, конечно, никакого «тыла» в этой войне не было.

Нам они просто помахали рукой, но теперь эскорт на бронированных джипах начал тщательно проверять местность. Конечно, поездка губернатора была хорошо подготовлена, и по обеим сторонам дороги было размещено большое количество войск (развертывание которых, без сомнения, будет оплачено несколькими успешными засадами коммунистов в тех районах, откуда эти войска были выведены). Но демонстрация силы никогда не удерживала вьетов от нападения, если бы они сочли это необходимым и были готовы уплатить цену. Прямо сейчас мы ехали по тихой сельской местности, мирно лежащей под жарким солнцем, где то тут, то там крестьянине работали на рисовых чеках со своим серо-черным буйволом, солдаты стояли спиной к дороге с интервалом в 50 – 100 ярдов, с винтовками и автоматами наизготовку.

И вот теперь появились французские форты, некоторые просто нелепые в своей точной имитации североафриканского типа из «Бо Жест» (можно было почти ожидать увидеть как Гэри Купер и Марлен Дитрих будут стоять на вершине одной из зубчатых башен, сжимая друг друга в нежных объятиях, в то время как солдаты с золотыми эполетами и в фуражках с развевающимися нашейными платками будут упорно смотреть в другую сторону), другие – приземистые, уродливые, глубоко врытые современные блиндажи. Как я узнал позже, фортификационные сооружения в Индокитае имели свои «архитектурные периоды», как и любое другое творение человека, основанное на местном рельефе, доступности строительных материалов, боевом потенциале противника, и состоянии военного инженерного искусства.

Например, в густых болотистых зарослях и джунглях Южного Вьетнама высокие наблюдательные вышки были в большом почете, а прежняя нехватка тяжелого вооружения у Вьетминя позволяла строить высокие квадратные башни типа колокольни, основание которых было лишь слегка защищено стволами деревьев от прямых попаданий базуки. Даже когда противник обзавелся безоткатными орудиями и прочим снаряжением, войска Южного Вьетнама в том или ином виде не изменяли своим любимым наблюдательным вышкам. Некоторые из них были встроены прямо в бетонный бункер (все еще укрепленные стволами деревьев), другие были построены на нем, но в виде изящной металлической конструкции типа подъемного крана, увенчанной бронированной наблюдательной будкой. На самом деле, форты не только стали стандартизированными, но им были присвоены номера моделей, точно так же, как автомобилям, например «FTSV-52» (Сухопутные силы, Южный Вьетнам, обр. 1952 года), чтобы их поклонники сразу поняли, о чем вы говорите.

Французкий форт

В Северном Вьетнаме, где вьеты получили тяжелое вооружение от красных китайцев еще в 1949 году, высокие зубчатые башни и форты «Бо Жест» вскоре вышли из употребления как средства обороны; где они ни оставались, они сохранялись только как дорожные контрольно-пропускные пункты в дневное время или (в случае фортов) как жилье для гарнизонов. На замену им пришли железобетонные блиндажи, с их крошечными амбразурами, сначала как элементы пояса укреплений вокруг определенной точки, а с 1951 года как часть гиганской попытки маршала де Латтра де Тассиньи изолировать 7500 квадратных миль и восемь миллионов жителей дельты Красной реки от окружающих коммунистических районов. Французские военные инженеры, легионеры Иностранного легиона и вьетнамские вспомогательные войска залили 51 миллион кубических ярдов бетона в 2200 дотов, что впоследствии стало известно как «Линия де Латтра» и все безрезультатно.

Но даже эти стандартизированные блиндажи имели свою архитектуру и ежегодные изменения стиля, поскольку менялись схемы атаки противника, или улучшалось их вооружение. Был многокамерный блок, который появился весной 1951 года, а затем трехкамерный блок, середины 1951 года. Затем шел круглый блок конца 1951 года, содержащий в середине специальную командную камеру, и более простой в постройке шестиугольный блок 1952 года. В 1953 году появился шестиугольник с маленькой квадратной надстройкой, и наконец, появился маленький квадратный блок 1954 года с квадратной надстройкой, способный выдержать несколько прямых попаданий 105-мм и даже шальной 155-мм снаряд, с его бронедверью и крышками амбразур; с его центральной радиорубкой размером 4 на 6 футов (метко прозванной «гробницей»); изредка все это увенчивалось танковой башней с пушкой.

Иногда блиндажи примыкали к другим укреплениям. Соединенные с другими блиндажами заграждениями из колючей проволоки и траншеями, окруженные стенами, рвами и минными полями, они затем превращались в форты, со своими собственными электрогенераторами, вентиляционными системами, собственной артиллерией, даже с собственным танковым взводом и, во многих случаях, своей собственной взлетной полосой для легких самолетов и вертолетов. Что-то вроде того, что можно показать журналистам, с обычными флотскими койками, где они могут остаться на ночь, послушать грохот пулемета (иногда командир форпоста стрелял для журналистов из чистой вежливости) и почувствовать, что «они были прямо там, в центре событий», не испытывая на самом деле излишних неудобств; точно так же, как оказаться под дождем в резиновых сапогах, непромокаемом плаще и с зонтиком. И у таких «богатых фортов» даже полное название выкладывалось белой черепицей или камнями на крышах блиндажей, как например у Кесат, чтобы самолеты могли использовать их в качестве гигантских дорожных знаков.

Но на другом конце социальной лестницы находились безымянные блиндажи на девять бойцов и сержанта «Линии де Латтра», без имени на крыше, без каких либо отличительных признаков, за исключением выведенных белой известью букв «PK», за которыми следовал номер. «PK» означало «poste kilométrique», пост на километре, за которыми следовало число километров, лежащих между постом и точкой начала дороги или какой-либо другой точкой отсчета. И если у поста была только «бедная маленькая пушка, без какого-либо подкрепления или поддержки от вышестоящего штаба», как кто-то метко выразился, то он мог рассчитывать только на 30 снарядов в месяц или меньше и не мог требовать поддержки с воздуха или артиллерийских налетов. Когда Вьетминь приходил по ночам и взрывал заграждения из колючей проволоки (тоже строго нормированные; если вам не хватает, используйте бамбуковые колья) бангалорскими торпедами и его «добровольцы смерти» бросались с тротиловыми ранцевыми зарядами на амбразуры блиндажа, маленький блиндаж должен был ждать своей очереди на помощь, если вьеты атаковали одновременно один из «роскошных мотелей» в этом районе. И если помощь приходила для него слишком поздно, он даже не удостаивался упоминания в утреннем штабном рапорте.

Возможно, оперативный офицер сектора скажет за утренним кофе одному из своих коллег:

- Вы слышали о том, что случилось вчера с ПК-141 (ибо даже посмертно он не станет «маленьким блиндажом в Тхоламе или Биньдонге, которым командовал сержант Дюпон»)? Вчера ночью его разгромили. «Моран» пролетел над ним сегодня утром и ничего не шевельнулось. Кроме того, по словам пилота, бойницы выглядели немного обугленными. Ну что же, пошлем танковый взвод посмотреть что к чему, навести порядок и забрать тела.

- Черт! Это уже третий блиндаж за месяц. Еще одна пушка 57-мм, два пулемета, гранаты и рация. Ханой будет чертовски недоволен.

И это все, что будет реквиемом по ПК-141. К тому же жизнь в доте 30х30 была сущим адом даже без боев; это означало сидеть в раскаленном, без притока свежего воздуха, постоянно сыром бетонном кубе, погруженным в зловоние собственных экскрементов, вдобавок к «ночным удобрениям», используемым крестьянами на окрестных рисовых полях; это означало есть изо дня в день однообразный паек FOM (французский эквивалент американских сухих пайков типа «C»), наспех разогретый на примусе – то есть, если кто-то потрудится его разогреть. Это означало что нужно днем вести патрулирование, косить траву вокруг секторов обстрела и заграждений вокруг колючей проволоки, а по ночам бодрствовать, прислушиваясь к подозрительному звону банок из-под пайков, висевших на колючей проволоке, в качестве предупреждающих звоночков. Они часто звенели под порывом ветра или из-за крысы, но в сотый или сто двадцатый раз, после нескольких месяцев затишья, они звонили по вьетминскому «добровольцу смерти», толкающему тротиловый заряд на длинном бамбуковом шесте под проволокой к стене дота. Если все будет сделано хорошо, только грохот может разорвать у людей внутри барабанные перепонки. Или взрыв выведет из строя один из станковых пулеметов еще до начала боя; или удачный снаряд из базуки попадет в одну из амбразур и расчет блиндажа мгновенно погибнет в обжигающем взрыве их собственных ящиков с боеприпасами.

Но иногда, блиндажу везло; в нем вовремя услышали врага, отразили первый штурм и на время успокаивался в мрачной схватке, терпеливой смертельной игре под названием «Оборона блиндажа». У игры были свои четкие правила, одним из самых важных была ее продолжительность. Обычно она длилась семь часов, в зависимости от луны или времени года. Поскольку Вьетминь нападал на дот только в безлунные ночи или после захода луны, определенные периоды месяца и особенно длинные зимние ночи, были наиболее излюбленным временем для этой работы.

С другой стороны, Вьетминь знал, что французы придут на помощь своему посту вскоре после рассвета; с пехотой, если дороги были расчищены, с истребителями-бомбардировщиками в любом случае, когда они будут доступны. Пост прикрывали пушки или минометы соседних, более крупных фортов, или даже огромные 155-мм «Длинные Томы» одного из артиллерийских опорных пунктов, прикрывавших большую часть дельты. И если все пойдет хорошо, то первые снаряды начнут падать вокруг блиндажа уже через несколько минут после начала боя, корректируемые по рации из блиндажа; добавляя свое резкое «тумп-тумп» к стакатто собственного автоматического оружия дота и к взрывам вражеских базук и безоткатных орудий.

Расчет блиндажа будет сражаться в абсолютной кромешной тьме, так как свет внутри блиндала подсвечивает амбразуры для вьетов и ухудшает ночное зрение людей. Вспышки артиллерийских снарядов или вспышки их собственного оружия обеспечивали некоторую видимость снаружи. После нескольких минут интенсивного боя пороховой дым от собственного вооружения сделает воздух внутри бетонного куба почти непригодным для дыхания. Глаза начинали слезиться, а горло, и без того сдавленное от напряжения и страха, задыхается от недостатка чистого воздуха. И так продолжалось – часами.

А потом вдруг наступала тишина и наводчики различали несколько теней, исчезающих в молочно сером рассвете: вьеты прекращали бой. Это был не последний час для ПК-141, или 63, или еще сотни на линии. А ближе к утру прибудут саперы, с одной-двумя бронемашинами, осмотрят повреждения, запишут, как выстоял дот – возможно, в следующем году модель дота будет иметь улучшенную систему вентиляции или более узкие амбразуры – и грузовики пополнят боезапас и заберут с собой рапорт сержанта Дюпона для коменданта сектора. Если были раненые, приехала бы также и санитарная машина. А пост будет латать проволоку и искать указания на личность врага. Хорошо сделанный шлем с маскировочной сеткой указывал бы на то. что враги были регулярными войсками Вьетминя; кусок коричневой или черной ткани ку-нао мог бы указать, что напротив, атака была организована региональными силами. Местные ополченцы-коммунисты редко имели вооружение или подготовку для нападения на дот. И если сам сержант Дюпон не слишком устал, он и еще несколько человек отправятся на разведку в ближайшую отсюда деревушку, всего в паре миль отсюда, тихую деревушку.

Никто из фермеров ни говорит ни слова по-французски, во всяком случае, в последние четыре недели. А местный администратор уехал за два-три дня до нападения, чтобы навестить своего очень больного деда в Хунгйене; а местная торговка, которая продавала солдатам «B.G.I., свежее пиво из Ханоя» или какие-нибудь довольно пожухлые сигареты «Mélia Jaune» или «Lucky Strike» и брала у них вещи в стирку (рассказывают, что иногда она брала больше, чем солдатские вещи в стирку, но это просто сплетни), испуганно говорила сержанту: «Нет, нет, сегодня у меня нет ни сигарет, ни пива, ни времени на стирку». И сержант молча кивал. Он все понял. Пост «утратил контакт». Больше не будут маленькие nhô, маленькие смуглые крошки, приходить и болтаться вокруг дота в своей очаровательной наготе, шутя с солдатами на пиджин-френч. И у маленькой торговки никогда больше не будет времени ни на стирку, ни на визиты взъерошенного корсиканского капрала.

Пост утратил свою полезность как звено в цепи фортов «линии де Латтра», как препятствие для операций коммунистов в этом районе, и самое главное, как символ французской власти. В самом прямом смысле, он стал «несуществующем», «не-человеком», как выразился Джордж Оруэлл. Он был там, на карте, еще не захвачен, но уже не интегрирован в оборонительную ткань – своего рода, стреноженный скот для врага, у которого последний мог получить драгоценное оружие и еще более драгоценную рацию, когда ему действительно захочется уплатить за это. Оставаясь там, где он сейчас был, он не мог причинить Вьетминю никакого вреда, но лишал французов людей и оружия, которые могли бы быть с пользой использованы в другом месте, и которые в свою очередь, связывали определенное количество артиллерии и резервов для их постоянной защиты.

По мере того, как продолжалась война и коммунистическая инфильтрация становилась все шире, французы только в Северном Вьетнаме держали 80 000 солдат в более чем 900 фортах (многие из которых имели по несколько дотов), имея на вооружении около 10 000 единиц автоматического оружия, 1200 минометов и 500 артиллерийских орудий. В то же время все силы Вьетминя в дельте Красной реки – ибо «линия де Латтра» никогда не имела большей удерживающей силы чем решето – составляли три регулярных полка, 14 полурегулярных батальонов Региональных сил и около 140 дай-дой Ду-Кич, рот местного крестьянского ополчения; в общей сложности, возможно, около 30 000 бойцов.

В последний раз дух «Линии Мажино» возобладал, и он вел прямо к самому большому из всех дотов: укрепленному лагерю Дьенбьенфу.

Вернемся на дорогу в Хайфон. На полпути между Ханоем и морским портом Хайфон находился город Хайзыонг, пыльное обширное место, который был важен, так как он был соединением нашей железнодорожной и дорожной линии жизни с сетью каналов, ведущих в южную часть дельты. Администрация полностью перешла в руки вьетнамцев, а один француз, мсье де Сент-Илер, остался в качестве советника. Он и его молодая жена жили на окраине города в огромном доме, с видом на покрытые водой рисовые поля.

- Вообще-то мы живем здесь на линии форпоста, – сказал де Сент-Илер, указывая на узкую полосу колючей проволоки, пересекавшую рисовое поле напротив дома, - но вид отсюда такой великолепной, а место такое уютное, что мы не могли решиться отказаться от него.

- У нас тут было две атаки – сказала мадам де Сент-Илер, – но мы их отбили.

- Она очень хорошо стреляет – заметил де Сент-Илер.

Стол был красиво сервирован, а бруствер из мешков с песком на веранде лишь слегка портил вид.

Когда мы проезжали через Къенан, вьетнамский флаг над сторожевой вышкой был наполовину приспущен. Поскольку я ехал в одной машине с «комиссаром по умиротворению» (шефом антипартизанской войны) Северного Вьетнама, вьетнамцем по имени Туан, мы остановились в доме начальника округа, чтобы узнать причину церемонии, и обнаружили, что его дом был заполнен плачущими женщинами в белом, цвете скорби. Между Туаном и вьетнамским унтер-офицером завязался быстрый разговор по-вьетнамски; оба исчезли в соседней комнате, и Туан вернулся через несколько минут, стиснув зубы. Заместитель начальника провинции Къенан был убит во время антипартизанского патруля – выстрелом в спину от своего приемного сына, который обратился к коммунизму. Парень, конечно, сбежал.

Къенан был еще одним примером бесполезных усилий. Кто-то решил, что нам нужна большая база для бомбардировщиков в Северном Вьетнаме, и для этого был выбран Къенан. Миллионы были потрачены на то, чтобы привезти камни с далеких гор на место для взлетно-посадочных полос, потому что заболоченная почва дельты Красной реки не подходит для строительства длинных бетонированных взлетно-посадочных полос. Почти два года тысячи кули лихорадочно работали над проектом. Затем приземлился первый тяжелый самолет, и взлетно-посадочная полоса пошла волной под его весом. Результат – минус одна авиабаза и 20 миллионов долларов.

За портом Хайфон начинается вьетнамский угольный бассейн, его главная надежда на будущую индустриализацию, с широкими угольными пластами, близкими к поверхности, позволяющими вести открытую добычу первоклассного антрацита и прямую перевалку на суда открытого моря. На голых холмах за угольными полями Куангйена, отчасти с целью их защиты, французы построили еще одну фабрику – фабрику, готовящую пятьдесят два Тье-Доан Кинь-Куан (TDKQ), новые батальоны коммандос молодой вьетнамской национальной армии. Обученные сражаться на рисовых чеках и болотах своей родной земли, они должны были стать подразделениями, предназначенными для поиска врага на его собственной территории, перехитрив его в его собственной игре. Они должны были стать охотничьей сворой, которые должны были выбить Вьетминь из его укрытий на открытое место, где тяжелая огневая мощь артиллерии и танков могла бы обрушиться на него.

Здесь в Куангйен, они выглядели просто великолепно, а боевой дух казался высоким. Нгуен Хуу Чи был принят со всеми почестями, подобающими его званию, и он обратился к пяти батальонам – первым подразделениям с «конвеера» - на плацу у казарм. К сожалению, что-то пошло не так и губернатор начал свою речь прежде, чем войскам отдали команду «вольно». Они оставались там, застыв положении «на караул» (возможно, одного из самых неудобных в наставлении по ружейным приемам) в течении всех сорока минут, пока он обращался к ним.

- Одно это внушило бы мне ненависть к этому парню на всю оставшуюся жизнь, – сказал один из французских офицеров, сидевших рядом со мной. – Не думаю, что ребятишки поймут что-либо из его речи, кроме боли в запястьях.

Когда речь наконец закончилась, крик облегчения измученных солдат прозвучал как настоящая овация и заставил всех почувствовать себя еще лучше. Еда в столовой была превосходной. Майор Коллинэ, командир французской группы инструкторов, установил график, который предусматривал три дня в неделю питание по французски, и вьетнамскую еду, поочередно, с чередованием по воскресеньям между национальными кухнями, с тем удачным результатом, что все присутствующие французы могли есть палочками и научились ценить диету, от которой вполне могло зависеть их выживание; в то же время вьетнамские офицеры научились обращаться с западной едой, что сослужит им хорошую службу, если их направят за границу в высшие училища или в качестве военных атташе.

Вскоре идея TDKQ распространилась по всему Вьетнаму; еще один учебный центр возник в Южном Вьетнаме и французские законодатели дома уже начали видеть огромные орды вьетнамских коммандос, подавляющих деморализованных партизан Вьетминя, прячущихся в джунглям.

Затем управление психологической войны и общественной информации армии овладели концепцией; из легких пехотных батальонов, которыми они были – у них не было ни технических навыков, ни тактической подготовки коммандос – TDKQ стали продвигать как «секретное оружие», чтобы выиграть войну в Индокитае, до того, как они были опробованы в бою. Довольно неудачный девиз стал преследовать их по пятам, едва они покинули учебные лагеря в новенькой боевой униформе: чтобы подчеркнуть их психологическую роль в установлении контактов с населением, так же как и в борьбе с противником, кто-то придумал формулу «С гитарой в левой руке и автоматом в правой», которая возможно, прекрасно звучала в кондиционированных штабных офисах в Сайгоне, но сделала злополучных типов мишенью для плохих шуток по всему командованию, еще до того, как они появились на поле боя.

С точки зрения противника проблема стала очевидной. TKDQ должны быть разбиты с самого начала, их репутация должна быть разрушена в глазах как гражданского населения, так и их собственных товарищей по оружию. Вьетнамское национальное правительство невольно поддалось на этот маневр. Первые новые батальоны коммандос были направлены в сектор Буй-Чу в южной части дельты Красной реки, где за несколько месяцев укрепились сильные части двух регулярных полков Вьетминя. Это были не вооруженные крестьяне, а регулярные части основных сил противника – и теперь они столкнулись парой малочисленных батальонов, которые, и без того ослабленные своим легким вооружением перед лицом хорошо вооруженных регулярный войск, были почти полностью составлены из необстрелянных солдат. Результат оказался таким, как и следовало ожидать: Вьетминь превратил их в фарш, и репутация TDKQ была разрушена навсегда. Идея TDKQ, как бы ни была она хороша в теории, была тихо отброшена после прекращения огня вьетнамской национальной армией и ее американскими инструкторами.

Последней остановкой на обратном пути в Ханой была антипартизанская школа Бао Чинь Доан (Национальной гвардии), расположенная на острове посреди Красной реки, к западу от Хайфона. Симпатичный вьетнамский майор и двое почтенных гражданских были руководителями школы. В школе обучали диверсионным и противодиверсионным действиям, обнаружению мин-ловушек и засад и другим навыкам, необходимым для здешнего выживания.

- И они знают свое дело – сказал Туан. – В конце концов, они были в составе коммунистической группы диверсантов, до того как перешли на нашу сторону.

Наша колонна прибыла в Ханой как раз к «закрытию дороги», когда грузовики подобрали охрану вдоль шоссе, блиндажи закрыли проходы в заграждениях, а два броневика и два полугусеничника заняли позиции возле контроль-пропускного пункта около Заляма, готовые прийти на помощь любой незадачливой машине, которая, возможно, пропустила окончание закрытия или поддержать ближайшие посты по периметру обороны самого города. Ночь начала опускаться на четыре тысячи деревень дельты Красной реки и ночь принадлежала Вьетминю.

Конец оперативной группы

Еще до падения Дьенбьенфу 7 мая 1954 года контрнаступление Вьетминя набрало обороты в других секторах, в частности, на Plateaux Montagnards (Центральное нагорье), через которое проходил кратчайший маршрут с севера на юг в Индокитае, и которое было в значительной степени недоступно для воздушной разведки и бомбардировок французов.

Затягивание удавки коммунистов вокруг плато, сделало бы невозможной длительную оборону южного Лаоса, открыло бы доступ в доселе спокойную Камбоджу для полномасштабного вторжения и непосредственно угрожало небольшим, но важным французским форпостам в Хюэ, Туране (Дананге – прим. перев.) и Нячанге вдоль побережья Аннама.

Чтобы поддерживать битву при Дьенбьенфу и полномасштабное наступление на жизненно важные позиции в дельте Красной реки, которое неизбежно должно было последовать, французское верховное командование должно было лишить район плато основной части его мобильных сил, оставив его оборону в руках статичной 4-й вьетнамской горной дивизии и небольших диверсионных подразделений глубокого проникновения (см. главу 10). Одна вьетнамская мобильная группа №11, была размещена в Анкхе, но имела ограниченные наступательные возможности. Таким образом, бремя поддержания всей оборонительной системы, было возложено на одну-единственную высокомобильную полковую оперативную группу, мобильную группу №100.

Мобильная группа №100 была одной из лучших и самых мощных частей этого типа. Ее ядром были ветераны французского батальона из войск ООН в Корее, закаленные в боях элитные войска, в которых многие из солдат и офицеров пошли на понижение в звании на один или два ранга, чтобы получить возможность служить в войсках ООН. В Корее французский батальон сражался в рядах американской 2-й пехотной дивизии и покрыл себя славой при Чипхён-ни, Вонджу и перевале Разбитых сердец. Переброшенный в Индокитай после заключения корейского перемирия в июле 1953 года, Bataillon de Corée, усиленный собственными резервами и включением двух вьетнамских рот вместе со знаменитым коммандо Бержероль (во французской армии небольшие ударные подразделения (коммандо) часто носят имя своего создателя или командира; отсюда коммандо Бержероль, Витасс, Ванданберг и т.д. Прим. автора), был переформирован в Корейский полк. Присоединившись, в свою очередь к 2-й группе из 10-го колониального артиллерийского полка и Bataillon de Marche (у американцев нет в регулярных войсках эквивалента так называемым «маршевым частям» французской армии. Хотя иногда они формируются только для определенной цели, они часто имеют тенденцию становиться постоянными смешанными подразделениями. В Тонкине было две маршевые дивизии, а Иностранный легион имел свой знаменитый маршевый полк. Прим. автора. ) 43-го колониального пехотного полка, смешанному подразделению из испытанных и опытных в действиях в джунглях французских и камбоджийских частей, часть была введена в строй как мобильная группа №100 15 ноября 1953 года.

Больше, чем обычно, позаботились о подготовке и снаряжении этого элитного отряда. По приказу своего нового командира, полковника Барру и его начальника штаба, подполковника Лажуани, мобильная группа разместилась в удобных помещениях в Зядине, недалеко от Сайгона. До 29-го ноября мобильная группа старательно переучивалась, проводя огневую подготовку совместно с собственной артиллерией (редкость для Индокитая, где часто считалось что «лучшая подготовка – это отправить их на встречу с вьетами…»), а на 29-е и 30-е ноября отправилась на ночной бивак. Вскоре усиленная 3-м эскадроном 5-го («Королевская Польша») бронекавалерийского полка, мобильная группа теперь насчитывала, с собственной штабной ротой, 3498 человек. Хорошо экипированная и в великолепной физической форме после нескольких месяцев мира и переоснащения в Корее, основная масса мобильной группы была более чем готова к встрече с противником. Этот день не заставил себя ждать.

4 декабря вся мобильная группа провела операцию по зачистке пересохших русел в дельте реки Сайгон и через несколько минут после начала операции у нее был первый убитый: лейтенант Масагоса из артиллерийской группы наступил на мину, когда искал место для развертывания своей батареи. Они также впервые познакомились с тактикой Вьетминя. После целого дня мучительного продвижения по оросительным каналам и дамбам, которые были тщательно заминированы и уставлены растяжками (в ходе которого группа потеряла еще четырех человек на минах), вся группа нашла ровно одну ручную гранату, несколько документов и 400 килограмм риса. Операция, получившая название «Кантер 1» была продолжена на следующей день, в палящем зное и зловонии пересохших русел. Один солдат потерял сознание от жары, а в 11.15 еще трое подорвались на минах. В 16.00 из зарослей кустарника 2-й Корейский батальон был накрыт точным и плотным огнем из гранатометов, в течении нескольких минут 15 человек получили ранения. 6 декабря операция была свернута. Потери: 26 раненых, 3 убитых у мобильной группы; 3 гранаты и 3 пленника у Вьетминя.

10 декабря мобильная группа начала выдвижение в направлении южной части Центрального нагорья, чтобы взять на себя роль подвижного «костяка» обороны всего района плато. К 17 декабря выдвижение было завершено и вся часть снова собралась в Буонхо, у чайной плантации, вырубленной в густых лесах в 40 километрах к северо-востоку от Буонметхуот. Люди молча разбили палатки и подготовили лагерь для круговой обороны. Ближайшая дружественная часть находилась в 20 милях от них, а между ними не было ничего, кроме густого леса – ни линий траншей, ни колючей проволоки, ни танков, ни корпусной артиллерии. Это было совсем не похоже на Корею.

Тем временем, Вьетминь не сидел без дела. После короткого, но успешного удара по линии французских гарнизонов в южном Лаосе, противник растаял в джунглях плато, оставив два местных полка, 108-й и 803-й, для дальнейших операций. В быстрой последовательности ударов, 108-й полк атаковал и уничтожил целую цепочку постов к северу от Контума, французского северного опорного пункта на плато, пока 803-й, в широком движении на юг, угрожал Теорео и цепочке постов вдоль реки Ба.

Мобильная группа, встретившая Рождество в Буонхо без особых событий, неожиданно получила приказ прервать график учений для того, чтобы как можно быстрее обеспечить подкрепления Теорео. Расстояние между Буонхо и Теорео составляет менее 30 миль по воздуху, но около 60 миль по заброшенной второстепенной дороге. Выехав на рассвете Нового года, четыре стрелковые роты на грузовиках и эскадрон бронекавалерии поздно ночью достигли переправы к северо-восток от Теорео и сразу же начали переправу. Ночные переправы, в лучшем случае, опасны. Когда операция должна быть осуществлена с одним хлипким паромом, через не нанесенную на карты реку, опасности, соответственно, возрастают. К 23.00 паром застрял на песчаной отмели посреди реки, и авангард, теперь разделенный надвое, тут же разбил лагерь. На следующий день оставшаяся часть мобильной группы подошла к переправе, но паром удалось снять с отмели только в полдень. Операция по переправе продолжалась с приводящей в отчаяние медлительностью, пока на следующий день саперы не смогли собрать плавучую платформу, приводимую в движение подвесными моторами. Наконец вся мобильная группа вновь собралась в Теорео 4 января.

Мобильная группа без передышки была брошена в сложную операцию по деблокированию шоссе №7 и удержанию его от блокады на расстоянии более 70 миль в направлении южного побережья Аннама, где 20 января десантная операция с моря должна была начать операцию «Атланта». В удушливой жаре бойцы мобильной группы №100 работали медленно и методично, разминируя обычно пустующую дорогу и восстанавливая мосты, взорванные невидимым врагом. Еще один полк противника, 84-й, был быстро идентифицирован, но разорвал контакт. Боевые патрули обнаружили только пустые лагеря в близлежащих джунглях. Коммандос, набранные из горцев, под командованием капитана Витасса, были приданы мобильной группе, чтобы стать их прикрытием и разведкой. К 28 января мобильная группа была практически в поле видимости береговой линии вблизи Тиухоа, и соединилась с амфибийными силами.

Но в тот же самый день 1-й Корейский батальон получил приказ усилить Плейку, центральный опорный пункт на плато (южным был Буонметхуот), которому теперь также угрожал 108-й полк Вьетминя, в то время как двум стрелковым ротам и одной батарее 2-го Корейского батальона было приказано продолжать движение прямо к Контуму – марши, соответственно на 160 и 220 километров. Люди и машины мобильной группы №100 находились на марше уже 30 дней и начали сказываться последствия этого испытания.

Позже полковник Барру записал в своем военном дневнике, рассматривая проблемы своей группы во время только прошедшей встряски: «Самой чувствительной проблемой остается защита артиллерии и средств управления и связи, поскольку максимальное пехотинцев должно быть освобождено для поиска противника и борьбы с ним. Сами средства поддержки и координации, составляющие силу мобильной группы, также создают огромные сложности в горном районе, где дороги редки и низкого качества».

Учитывая дальнейшую судьбу мобильной группы, эти слова были пророческими.

К 1 февраля угроза, нависшая над всей северной частью плато, стала достаточно отчетливой, чтобы вся мобильная группа переместилась в Контум, где среди гражданского населения почти царила паника. К северу и северо-востоку от города ополченцы горных племен, либо отступили в джунгли, либо, поддавшись пропаганде коммунистов, убили своих французских унтер-офицеров – и на этот раз противник не избегал контакта. Сильный патруль из 2-го Корейского батальона, в Конбрай, возглавляемый лейтенантом де Бельфоном, попал в хорошо подготовленную засаду, в которой весь взвод был едва не уничтожен, потеряв семерых убитыми (включая лейтенанта) и тридцать ранеными, в то время как Вьетминь потерял убитыми пятерых.

В 13.00 2-го февраля все посты к северо-западу от Контума, включая важный форпост Дакто, были просто затоплены войсками противника численностью до батальона, атаковавшими несколькими волнами. Воздушная поддержка истребителей-бомбардировщиков, вызванная с аэродромов в Нячанге и Ше, продолжала обстреливать окрестности Дакто до наступления темноты, но лишь горстке выживших удалось добраться до аванпостов Контума. 2-й Корейский батальон продолжал патрулирование в направлении Брех, и понес потери от мин и растяжек.

803-й полк Вьетминь медленно продолжал усиливать свой удушающий захват вокруг мобильной группы. Широко охватывая город, он атаковал аванпост Дак-Доа, в 28 километрах к юго-востоку от Контума, который потерял 16 человек, но удержался. 5 февраля противник взорвал несколько мостов к северу от Контума, тем самым воспретив любое патрулирование на джипах к северу по шоссе №14. Оставалось всего несколько часов, прежде чем мобильная группа была бы полностью окружена в Контуме, но высшее командование решило не защищать Контум; эвакуация из города всех войск, европейских гражданских лиц и вьетнамских государственных служащих была завершена без серьезных инцидентов к 7 февраля, и мобильная группа теперь без воодушевления окапывалась вокруг Плейку, последнего рубежа обороны центрального района нагорья.

Полковник Барру решил удерживать Плейку наступательно, чтобы избежать постепенного скопления своих войск в районе, слишком малом для проведения маневра. Командный пункт группы был расположен к северу от Плейку, на чайной плантации, в то время как сводный батальон 43-го колониального полка, усиленный батареей 10-го колониального артиллерийского полка, был размещен на полпути между Дак-Доа и Плейку, в свою очередь разместив два своих взвода в самом Дак-Доа. Одна батарея 105-мм гаубиц из 10-го полка была отправлена на 75 километров к востоку от Плейку, для усиления гарнизона на перевале Мань-Ян.

Вьетминь тем временем не сидел без дела. Две рота вездесущего 803-го полка Вьетминь устроили засаду на патруль 2-го Корейского батальона, убив лейтенанта Миоллетти и двух его людей, ранив еще десятерых. И снова начиналась страшная картина постепенного разрушения, медленного обгладывания человека за человеком, взвода за взводом, несмотря на попытки мобильной группы не быть втянутыми в статичную оборону на позициях. За засадой на патруль 2-го Корейского батальона немедленно последовал контрудар в горный массив Зангройа, откуда, по-видимому, пришли нападавшие. Разумеется, никаких их следов не нашли.

11 февраля в полночь Дак-Доа был вновь атакован подразделениями Вьетминя, которые пробрались до заграждений из колючей проволоки. Артиллерия мобильной группы, с помощью «люциоля» («Светлячка» - легкого самолета, оснащенного осветительными ракетами) и звена самолетов-амфибий «Грумман» G21, приспособленных для обстрела наземных целей, снова сумели сдержать атакующих, но силы защитников Дак-Доа, почти непрерывно находившихся под огнем в течении семи дней и ночей, были на исходе. На следующий день два усиленных взвода из 1-го Корейского батальона сменили гарнизон, в то время как остальная часть батальона сменила сводный батальон 43-го полка на дороге в Дак-Доа.

Но Дак-Доа не дали никакой передышки. Его заграждения из колючей проволоки, разорванные на куски бангалорскими торпедами и минометными минами почти не представляли помехи. Его земляные блиндажи обеспечивали некоторую защиту, но не от прямых попаданий. К 17 февраля дорога, ведущая из Плейку в Дак-Доа, подвергалась почти постоянным нападениям; в тот же день последний конвой доставил припасы вместе с лейтенантом Буассино из 2-го Корейского батальона, который должен был принять командование аванпостом после смены 1-го Корейского и совершил поездку, чтобы ознакомиться с местностью. Он решил переночевать в Дак-Доа и вернуться в Плейку со следующим конвоем.

Атака последовавшая в ночь с 17 на 18 февраля, была образцом тщательного исполнения и жестокости. В 23.00 один батальон 803-го полка Вьетминь начал свой уже привычный обстрел Дак-Доа 81-мм минометами и пулеметами, чтобы держать обороняющихся в укрытиях. Фактически, лейтенант Гарнье, артиллерийский передовой наблюдатель в Дак-Доа, передал по рации своей батарее в лагере 1-го Корейского батальона, что «сегодня ночью все выглядит тихо», изменив свое мнение примерно в 22.00, с просьбой о заранее подготовленном огнем по предполагаемому района сбора коммунистов.

В 02.50 разрозненный минометный огонь по КП группы на чайной плантации сковал там резервы, в время как вражеские патрули обстреливали лагерь 1-го Корейского батальона. Менее чем через час вся группа была втянута в огневой бой средней интенсивности и занята непосредственной защитой своих позиций и техники.

Именно в этот момент Вьетминь начал свою последнюю атаку на Дак-Доа. В 03.35 огонь противника по Дак-Доа усилился до невиданной интенсивности и велся со смертоносной точностью. Первый минометный залп угодил прямо в электрогенератор аванпоста, поджег канистры с бензином, стоявшие рядом и одновременно вывел из строя электросистему аванпоста, включая жизненно важные прожекторы, используемые для освещения зон обстрела вокруг поста. Второй залп обрушился на казармы местных ополченцев, размещенных на посту, превратив их в груду обломков. Третий залп вывел из строя основную рацию аванпоста, но пост поддерживал радиосвязь через рацию ПАН. Молодой младший лейтенант Тужерон, командовавший аванпостом, был ранен в 03.45. Вероятно, что в этот момент командование принял гость из 2-го Корейского батальона, лейтенант Буассино.

На фоне этого столпотворения, освещенного пылающим бензином, поджегшим штабной бункер, раздалось страшное, пронзительное «Тиин-лин! Тьен-лен!» пехоты коммунистов, льющейся через заграждения из колючей проволоки. По запросу ПАН, батарея 1-го Корейского батальона теперь посылала непрерывный поток снарядов прямо на передовые позиции. Но батальон Вьетминя уже добрался до ходов сообщения передовых блиндажей, уничтожая обороняющихся.

В 03.50 лейтенант Гарнье, передовой артиллерийский наблюдатель, отправил свое последнее сообщение: «Они захватили половину аванпоста. Поддерживайте огонь».

На КП 1-го Корейского батальона местные атаки были распознаны как то, чем они и были — отвлекающие маневры от основного удара по Дак-Доа, но до рассвета для Дак-Доа ничего нельзя было сделать, поскольку было аксиомой, что вдоль дороги 1-й Корейский будет ждать засада, в надежде, что тяжелое положение их друзей заставит батальон отбросить всякую осторожность. Как бы то ни было, все равно было бы слишком поздно. В Дак-Доа продолжала работать рация ПАН, а в 04.10 неизвестный голос произнес на превосходном французском языке: «Прекратите огонь, пост взят». Артиллерийский огонь, тем не менее, продолжался, так как было возможно, что рация попала в руки коммунистов, когда пост все еще сражался.

Однако пятнадцать минут спустя, уже не оставалось никаких сомнений в том, кто был на посту: - Это Сериньяк, - произнес голос. - Пожалуйста, прекратите артиллерийский огонь.

Сериньяк был одним из французских сержантов в Дак-Доа и мгновение спустя, очень слабый голос, возможно, лейтенанта Тужерона, подтвердил просьбу. В 04.45 Буассино передал последнее прямое сообщение от Дак-Доа, подтверждающее, что пост пал и что он находится в руках коммунистов.

Затем над Дак-Доа воцарилась тишина, но 4-я рота 1-го Корейского батальона приняла по своей портативной рации последнее сообщение. Где-то там, в темноте, в джунглях, среди дымящихся развалин бывшего аванпоста Дак-Доа, кто-то насвистывал французский национальный гимн, «Марсельезу». Немного психологической войны Вьетминя? Французский пленник в бункере ПАН, который увидел, что рация все еще работает и хотел показать, что он все еще жив? Это никогда не станет известно.

1-й Корейский батальон пребывал в холодной ярости. В молчании, бойцы набивали запасные магазины. На рассвете батальон был готов к наступлению на Дак-Доа, если потребуется, пройдя с боем все 20 километров шоссе. Но как только первая рота покинула лагерь, с КП группы пришел приказ: «Свернуть лагерь, отступить к Плейку. Не предпринимать в настоящее время никаких попыток отбить Дак-Доа. Дело Дак-Доа закрыто».

Волна недовольства прокатилась по батальону, от майора де Тюрбе до последнего солдата:

- Вы хотите сказать, что мы их там просто оставим лежать для стервятников? Может быть, нам удастся найти кого-нибудь из раненых живым. Здесь, наверху, вьеты обычно оставляют их на месте, - сказал лейтенант Антонетти. Но штаб группы запретил двигаться с места; на самом деле, он только передал приказ, полученный от командующего зоны плато, который возглагал на группу ответственность за оборону Плейку, «игнорируя все остальные вопросы». Запрос 1-го Корейского батальона отправить пять невооруженных санитарных машин к Дак-Доа — временами 803-й поддавался духу рыцарства — был отклонен в 11.30, также по прямому приказу «Великого Паши», под этим кодовым именем скрывался командующий, генерал де Бофор. Лагерь сворачивали медленно, словно в надежде, что в последний момент приказ изменят.

18 февраля в 14.40, рядовой Мохаммед Баллас, уцелевший раненый из Дак-Доа, шатаясь вошел в лагерь. Он притворился мертвым после того, как вьеты захватили пост и содрали с него снаряжение — они никогда не оставались на посту дольше, чем это было необходимо, из-за страха перед артиллерией или воздушной бомбежкой — а потом просто ушел. Баллас подтвердил, что на аванпосту было много раненых. Это еще больше разозлило бойцов 1-го Корейского батальона, но штаб-квартира оставалась непреклонной. Наконец, 21 февраля в 07.30 рядовой Марсель Милле, раненый, захваченный в плен в Дак-Доа, прибыл в Плейку с сообщением от командира 803-го полка коммунистов: четверо тяжелораненых французов будут оставлены на дороге из Плейку в Дак-Доа и могут быть подобраны невооруженной санитарной машиной. На этот раз штаб зоны смягчился, и была выслана санитарная машина, которая в 11.00 привезла людей обратно.

Дак-Доа стоил мобильной группе №100 в общем более 80 французов, включая трех офицеров и около 30 местных ополченцев. И это было только начало. Любое перемещение из укрепленного лагеря Плейку теперь становилось отдельной военной операцией. 23 февраля основная часть мобильной группы попыталась провести разведку в направлении Дак-Доа, но ничего не обнаружила. Однако по возвращению в лагерь, арьергардный взвод попал в засаду усиленной роты 108-го полка Вьетминь и едва не был разорван на куски.. В последний момент он был спасен танками 5-го бронетанкового полка и обстрелом, по счастливой случайности оказавшегося рядом, звена истребителей-бомбардировщиков возвращавшихся в Нячанг. 1-й Корейский батальон снова потерял 19 человек, в том числе 12 пропавших без вести, но, по крайней мере, мог утешаться тем, что насчитал лежащими на земле 55 убитых коммунистов. В послании к своим людям, полковник Барру похвалил их «за эту военную акцию, в которой, несмотря на 56 дней непрерывных операций, все подразделения мобильной группы проявили решительный дух и агрессивность, отомстив тем самым за успех мятежников у Дак-Доа». Но в военном журнале части появилась красноречивая строка: «Боевой дух людей остается высоким, но они устали».

Март превратился в настоящий кошмар, но совсем по другой причине. На этот раз противник, будучи далеким от поддержания своего явного преимущества вокруг Плейку, снова растаял в джунглях. Измученная и изнуренная москитами и пиявками, толкая и тягая свою артиллерию, танки и машины, мобильная группа продвигалась по шоссе №19 в направлении Бон, для поддержки 3-й воздушно-десантной группы, высадившейся 1-го марта, чтобы попытаться блокировать неуловимые 803-й или 108-й полки Вьетминя — в зависимости от того, кто будет сражаться. После нескольких дней дождей, грунтовая дорога на Бон превратилась в грязь по щиколотку, которую машины группы превратили в бездонную.

В обжигающем влажном зное люди продолжали двигаться вперед с силой отчаяния — где-то должен быть враг! Но в военном журнале 1-го Корейского батальона от 13 марта кратко сказано: «Впечатление пустоты продолжается». Это было то, что руководство французского Генерального штаба для Индокитая называет « la guerre des grands vides», война на огромных пустых пространствах, совершенно непохожая на ту, что велась на равнинах и рисовых полях, кишащих людьми, живущими в тысячах деревень. Здесь можно пройти целый день, не встретив ни единого человека; правда, кое-где попадались хижины, но без обитателей. Те племена, которые остались верны французам, теперь находились на форпостах и в лагерях, а остальные отступили вместе с вьетами на неприступные холмы в нескольких милях от троп и дорог.

Последний удар воздушно-десантной группы к северу от Декьенга, поддержанный артиллерийской батареей мобильной группы, не принес никаких результатов, за исключением нескольких лагерей уже трех-пятидневной давности — а к северу от Декьенга начиналась зона, отмеченная на картах желтым цветом «рельеф и заложение ската не определены или неизвестные». 14 марта операция была свернута, так как десантники были выведены для высадки в Дьенбьенфу, и на мобильную группу была возложена задача охраны ежемесячного конвоя, пробиравшегося по шоссе №19 к укрепленному лагерю Анкхе, в 100 километрах к востоку от Плейку. И снова противник бежал, и снова смертельно уставшей мобильной группе пришлось преодолеть 130 километров за два дня, чтобы встретить новый удар своего старого врага, 803-го полка, о котором теперь поступали сообщения из окрестностей До Дак-Бот, на перекрестке шоссе №7 и №14.

К этому времени два полка Вьетминь в районе центрального плато отработали свою тактику в мельчайших деталях: не обремененные тяжелой техникой, не обремененные такими вопросами, как поддерживать сообщение по нескольким сотням километров дорог, они всегда могли двигаться быстрее, чем любые моторизированные войска, противостоящие им, которые по необходимости были вынуждены действовать с периферийных дорог. С ловкостью бывалых командных игроков 108-й полк оттянул мобильную группу далеко в бездорожье севера; в то время как основная часть 803-го полка, 39-й и 59-й батальоны, быстро продвигались на юг, вдоль Дак Я-Аюн (р. Аюн), достигнув перекрестка дорог примерно за два дня до начала выдвижения мобильной группы. К тому времени, когда группа встала лагерем вокруг Плей-Рин, Вьетминь снова расставил свою ловушку. Она сработала 22 марта в 02.45

Лагерь мобильной группы в Плей-Рин был сосредоточен вокруг небольшого армейского аванпоста, соломенные хижины и колючая проволока которого были скорее предназначены как укрытие от тропических дождей для взвода местных ополченцев, чем для обороны объекта. На манер каравана фургонов переселенцев Дикого Запада, мобильная группа образовала полукруг, фланги которого опирались на Дак Я-Аюнь. Ее командный пункт, артиллерия и танки находились в центре, а три пехотных батальона — по периметру. Довольно плоская равнина, со встречающимися местами зарослями кустарника, предлагала удобные сектора обстрела. Аванпосты перед основной линией обороны не сообщали ничего подозрительного до 02.45, когда в секторе 2-го Корейского батальона были замечены некоторые передвижения в окрестностях Дак Я-Аюнь.

В 02.45 весь район расположения мобильной группы был накрыт чрезвычайно сильным минометным огнем, сопровождавшимся последовавшим почти сразу точным и сосредоточенным огнем винтовок и нескольких станковых и ручных пулеметов. Командный пункт 2-го Корейского батальона был почти сразу же накрыт несколькими минометными минами и около 03.30 в секторе 2-го Корейского батальона снова раздались страшные крики «Тьен-лен!», когда одетые в черное пехотинцы-вьеты ворвались на позиции 5-й роты 2-го Корейского батальона, ранив и захватив в плен капитана Шарпантье.

В то же время продолжала развиваться диверсионная атака на аванпост Плей-Рин. Аванпост, обстрелянный из безоткатных орудий коммунистов вспыхнул, освещая поле боя, и через несколько минут к нему присоединились два грузовика 2-го Корейского батальона, пораженные минометными минами. Этот пожар принес пользу обороняющимся, так как облегчил вмешательство танков 5-го бронетанкового, которые загрохотали в секторе 2-го Корейского батальона, спасая от уничтожения 5-ю роту; оставшиеся в живых бойцы роты контратаковали и смогли отбить капитана Шарпантье.

Несколько решительных бойцов Вьетминя добрались до командного поста мобильной группы, но были застрелены в последнюю минуту людьми из штаба. В 04.30 803-й полк решил, что с него хватит. Так же быстро, как и появились, вьеты растворились в ближайших джунглях. Истребители-бомбардировщики и самолеты-разведчики, вызванные на рассвете, конечно, ничего не нашли. Проведенная позже наземная разведка 1-го Корейского батальона обнаружила пустой командный пункт и лагерь 803-го полка. Большое количество окровавленных повязок указывало на то, что сражение, должно быть, дорого обошлось и вьетам. На поле боя было найдено тридцать девять убитых, а двое раненых были взяты в плен.

Но со стороны французов потери были тяжелыми — 36 убитых, включая одного капитана; 177 раненых, включая майора Клейнмана, командира 2-го Корейского батальона, и 13 других офицеров; 8 пропавших без вести. Кроме того, мобильная группа израсходовала большую часть своих боеприпасов и все свои медикаменты. Она все еще могла сражаться, но была сильно потрепана.

В приказе на день полковник Барру выразил благодарность своим войскам за их мужество и за то, что они навлекли на «непобедимый и вечно ускользающий 803-й полк позор, заставив его бросить часть своих убитых и раненых на поле боя».

«Позвольте выразить вам,» продолжал он, «мою гордость, мою любящую уверенность и мою веру в будущее и нашу победу».

Но последние дни были тяжелыми для мобильной группы №100. 1-й Корейский батальон сократился с 834 человек в декабре до 532. Потери 2-го Корейского и батальона 43-го колониального полка были едва ли менее тяжелыми — и худшее было еще впереди. Очередная чрезвычайная ситуация вокруг Анкхе, снова заставила мобильную группу отправиться в дорогу, едва отправив в тыл раненых и пополнив топливо и боеприпасы. До сих пор Анкхе считался достаточно спокойным сектором, где конечно имело место проникновение противника, но не подвергавшимся непосредственной опасности быть захваченным. Так что его оборона оказалась в руках мобильной группы №11, полностью набранной из жителей равнин южного Вьетнама, которые больше терялись в джунглях, населенных «дикарями» - вьетнамского название горных племен, мой, означало именно это — чем европейские французы. Командование Вьетминя было не из тех, кто упускает такую возможность.

30 марта два отдельных батальона из соседней «Межзоны V» напали на ничего не подозревающий вьетнамский гарнизон на перевале Зъео Манг, контролирующий восточные подступы к Анкхе. Когда наступил рассвет, форпост был уничтожен, и в руки коммунистов попало снаряжение целого пехотного батальона, включая четыре 105-мм гаубицы. В то же время разведка доложила о появлении 39-го батальона тяжелого вооружения 803-го полка Вьетминь в нескольких километрах к югу от шоссе №19, очевидно с целью отрезать Анкхе с запада.

1 апреля вся мобильная группа — грузовики, танки, артиллерия, должна была еще раз пройти 140 километров по шоссе №19, чтобы взять на себя задачу полустатической обороны для всего района центрального плато, а полковник Барру взял на себя командование зоной Анкхе и районом племен бахнар, сменив полностью деморализованную мобильную группу №11. Снова начался поход из Плей-Рин в Плейку, с его атмосферой Дикого Запада, где несколько оставшихся французских чайных плантаторов собирались каждый вечер в «Эмбаскаде Бар» с «кольтами» .45 калибра на бедрах и своими джипами, прикованными цепями к коновязи перед баром, чтобы их не угнала проходящая мимо часть. Даже не останавливаясь, конвой прошел мимо старого лагеря 1-го Корейского батальона и перекрестка, где бойцы Дак-Доа вели свою последнюю битву. Они еще раз пересекли реку Дак Я-Аюн, где месяц назад тщетно преследовали 108-й полк, в неведомых просторах к северу от Плей-Бон и теперь продвигались по шоссе №19 к перевалу Манг Янг и сильно укрепленному ПК-22, посту километра №22, ровно в 22 километрах от Анкхе.

Шоссе №19 было небезопасно ни для чего, кроме конвоя и поездка полковника Барру в Анкхе сама по себе была военной операцией: 1-я и 4-я роты 1-го Корейского батальона и две роты батальона 43-го колониального полка взяли под контроль дорогу на восток до ПК-11, в то время как мобильная группа №11 отправила три роты их Анкхе на запад до ПК-11, чтобы сопроводить полковника и запасы горючего в укрепленный лагерь. Вся операция, казалось, прошла без инцидентов и в 14.45 полковник Барру, командные машины и опустошенные бензовозы вернулись в безопасный коридор за ПК-11 в зону, удерживаемую передовыми частями 43-го колониального полка и 1-го Корейского батальона.

Теперь начался «телескопический» процесс отвода частей, филигранная операция, в ходе которой части перескакивали друг через друга, причем перескочившая часть оставалась на огневой позиции до тех пор, пока отходящая часть, в свою очередь, не занимала оборонительную позицию — унылый процесс, который 1-й Корейский батальон отработал с балетной точностью.

В 15.20 поступило сообщение с командного пункта на ПК-22: «Конвой благополучно прибыл. Отступайте». И балет начался: две роты 43-го начали свое движение на запад пешком, так как они были ближе всего к командному пункту, с 2-й ротой позади.

- Похоже, мы снова сделали это, - сказал лейтенант Мюллер командиру роты капитану Леузону, когда колонна начала свой привычный марш в обычном шуме снаряжения и оружия, с которым шагает пехотная часть, когда она устала и чувствует себя в безопасности. Впереди шло стрелковое отделение под командованием сержанта Ли-Сома, камбоджийца — основная часть маршевого батальона 43-го была набрана в Камбодже. Время было 15.30, солнце стояло еще высоко в тропическом небе и бойцы колониального батальона находились теперь в 2 километрах к западу от ПК-15.

Внезапно сержант Ли-Сом остановился как вкопанный.

- В чем дело, Ли-Сом? - спросил Леузон. - Видишь что-нибудь?

Как уже было хорошо известно бойцам мобильной группы, некоторые из худших засад случались в конце ничем не примечательного патруля.

- Нет, мой капитан, - сказал Ли-Сом, сосредоточенно сморщив лицо, - пулеметный огонь. Они снова поймали 1-й Корейский.

Теперь все во 2-й роте могли его слышать: быстрые пулеметные очереди и более тяжелые удары безоткатных орудий. Это была большая засада и добыча того стоила: две роты, десять грузовиков и взвод танков. Рота Леузона не нуждалась в дальнейших приказах. Примерно в 15.30 они начали бегом возвращаться к ПК-15, через пять минут их догнал 4-й взвод 5-го бронетанкового полка под личным командованием командира эскадрона капитана Дусе.

Возле ПК-15 действительно разверзся ад. 4-я рота 1-го Корейского батальона только что прошла через позиции 1-й роты и собиралась занять позицию дальше по дороге, когда без единого звука и какого-либо предупреждения все грузовики роты попали под шквал пулеметного и ружейного огня с южной обочины шоссе. Прежде чем бойцы успели остановить машины, первый грузовик взорвался в облаке пламени, перекрыв дорогу, а второй врезался в первый. Через несколько мгновений из зарослей снова раздался крик «Тьен-лен!» и регулярные солдаты Вьетминя (19-й батальон 108-го полка и 30-й отдельный батальон из соседней «Межзоны V») начали продираться через заросли кустарника.

4-я рота состояла из опытных солдат; те кто мог сражаться, с трудом выбрались из грузовиков и направились к более высокой северной обочине шоссе. К 15.25, как раз в тот момент, когда сержант Ли-Сом впервые услышал стрельбу, уцелевшие солдаты 4-й роты, которыми теперь командовали капралы (ибо все старшие унтер-офицеры и офицеры уже были ранены), окопались для последнего боя. На самом деле, их набралось достаточно, чтобы провести две неэффективные контратаки, в надежде спасти некоторых раненых от поджаривания в горящих машинах, или от использования в качестве щитов бойцами Вьетминь, наступавшими через дорогу. Более того, сообщение по рации дошло до командного пункта и каждое свободное подразделение группы были на пути к ПК-15. 2-я рота 43-го колониального так и не получила это сообщение, но уже начала марш обратно по собственной инициативе.

Первой на место прибыла арьергард роты, с двумя легкими танками и головным полугусеничным БТР, который помчался в центр засады, надеясь, что появление бронетехники, по крайней мере, напугает вьетов и даст 4-й роте шанс перегруппироваться. Но вьеты тоже были закаленными частями. Полугусеничный БТР «Динго» (французские машины имели собственные имена, начинающиеся на ту же букву, что и рота. Прим. автора), был остановлен прямым попаданием снаряда безоткатного орудия в переднюю ось, а последовавший обстрел открытой машины пулеметным огнем ранил сержанта Лема, командира машины, и его наводчика, капрала Тран Ван Срея. Чрезвычайно плотный и точный огонь по смотровым щелям идущих следом танков также ранил часть их экипажей, и пехота вьетов начала карабкаться на машины.

По счастливой случайности, прибытие 4-го танкового взвода под командованием капитана Дусе, спасло подразделение от полного уничтожения. Используя свои танки, стреляющие из всех орудий по остановившейся колонне, они расчистили дорогу достаточно, чтобы бронетехника образовала квадрат, в который теперь собрались все уцелевшие пехотинцы роты. Это замедлило Вьетминь только на мгновение. С 16.00 до 17.00 они предприняли четыре атаки против танков, по-видимому, полностью игнорируя свои собственные потери. Дважды они забирались на танк «Дьябль» и обездвиженный «Динго», только для того, чтобы быть отброшенными назад в рукопашной схватке и казалось, на мгновение, что танкам у которых уже заканчивались боеприпасы после почти 90 минут интенсивного боя, наступил конец,.

Как ни странно, молчала артиллерия группы.

- Черт побери, где артиллерия? - спрашивал Дусе по рации командный пункт группы.

- Пока не можем вмешаться — последовал ответ, - Над вами один из наших «мушаров».

В шуме боя «мушар» - на французском жаргоне «шпион» или «стукач» - маленький, изящный на вид самолет-наблюдатель был совершенно незаметен, но теперь шум его мотора был слышен отчетливо. А за жужжанием его двигателя слышался гортанный рев более тяжелых самолетов — Б-26 из Нячанга, заходящих в крутом пике, их высокое хвостовое оперение сверкало в лучах заходящего солнца. Бойцы Вьетминя тоже их услышали, и они быстро прервали контакт, чтобы отойти в глубину леса, но недостаточно быстро для Б-26. В дикой карусели, используя еще дымящиеся машины 4-й роты как ориентир, они опустились до верхушек деревьев, сбросив черные сигарообразные канистры. Свист, мгновение тишины, а затем пламя, немедленно увенчанное огромной черной волной — напалм, загущенный бензин, который прилипает к коже и одежде.

Прибытие 3-й роты 1-го Корейского батальона вместе с грузовиком боеприпасов для танков теперь придало ощетинившемуся ежом периметру сил для еще одного сверхусилия. В 17.15, когда вьеты были подавлены Б-26, французы контратаковали в последний раз. При поддержке танка «Д’Арк II» и самоходной гаубицы «Дюрок» лейтенант де ла Бросс и некоторые подразделения 1-й роты начали пробивать путь колонне, сталкивая поврежденные машины с дороги и заводя остальные, еще находившиеся под огнем противника. К 19.00 все раненые и убитые из трех рот и подбитых танков были погружены на грузовики. Потрепанная оперативная группа начала отступать к ПК-22, когда арьергард, на этот раз рота де ла Бросса и бронетехника, был вновь атакован.

Бой в джунглях в лучшем случае не из приятных. В темноте тропической ночи это ад. Около 15 вьетов бросились на «Дюрок», водитель которой заметил их в последний момент и ускорил ход, раздавив трех из них в лепешку гусеницами гаубицы. Но это не заставило вьетов поколебаться: сержант Пиккарда, командир машины, получил пулю в лицо, а водитель, капрал Бонна, смертельное ранение в грудь. Потеряв управление, машина рухнула в кювет, а коммунисты все еще цеплялись за нее. Пиккарда вытащили из машины, а помощника водителя, Дань Куонга, связали и собирались утащить, когда из-за поворота показался «Д’Арк II» сержанта де Теммермана, сверкая фарами и стреляя из пулеметов.

Хладнокровно, как на учениях, молодой де Теммерман вылез из танка с двумя своими людьми, забрался в «Дюрок», снял с нее рацию, затвор орудия и документы машины, затем оказал первую помощь Пиккарда и умирающему Бонне, и разместил их с двумя членами экипажа на корме своего танка.

Но это был не последний бой за день. Собственный танк капитана Дусе, сопровождавший основную часть пехоты обратно в лагерь у ПК-22, попал в еще одну засаду в 20.00. Схема была точно такая же: прямое нападение на танки. Еще одна легко бронированная самоходная гаубица, метко названная «Дон Кихот», была подбита, а двое членов ее экипажа ранены. В течение нескольких минут вьеты карабкались на танки, причем каждый танк подсвечивал другую машину и «очищал» ее, поливая пулеметным огнем. Окружающие пехотинцы не могли эффективно вмешаться из-за боязни попасть в экипажи танков или быть раненным самим. Словно огромные слоны, атакованные тиграми, танки наконец-то стряхнули с себя нападавших. В 23.00 последний бронетанковый взвод с грохотом ворвался в оборонительный периметр, волоча за собой, как раненых животных, два полугусеничных БТР, расстрелянных во время дневных боев. Экипажи провели от девяти до двенадцати часов в стальных корпусах с температурой внутри 43 градуса по Цельсию.

Усиленная разведка на следующее утро, проведенная 2-м Корейским батальоном и ротой 43-го колониального на месте засады дала еще семь тел французов, по-видимому, пропущенных накануне вечером, а также тела 23 коммунистов — и снова рыцарский жест со стороны противника; один раненый француз лежал посреди дороги, перевязанный и накормленный.

И снова счет был убийственным: у мобильной группы было потеряно 90 человек, включая одного убитого лейтенанта, против 81 подтвержденного убитых у противника. Из 175 в 1-й роте 1-го Корейского батальона осталось 67, во 2-й 83, в 4-й 94 человека. Мобильная группа №100 провела генеральную репетицию своего конца за десять недель до того, как это должно было произойти и всего в миле от места, где это должно было произойти. Сцена с обеих сторон была подготовлена для последней главы.

Жестокая трепка, которую получила мобильная группа, не изменила ее задачи. Она должна была сменить мобильную группу №11 в Анкхе, считавшейся слишком деморализованной для круговой обороны и удержать Анкхе с меньшей численностью войск против превосходящих сил противника, когда-либо собиравшихся в этом районе. Тем временем, в штабе Горной зоны, заявили, что настроены оптимистично. Фактически, мобильная группа №100 была предметом особого приказа на день от 9 апреля 1954 года, прослеживающего всю историю отчаянной битвы группы на плато:

«Стремительным броском вдоль Сонг Ба (р. Ба, прим. перев.), вы атаковали западный фланг противника и взяли Кунгшон. И, одним переходом, вы вернулись в Контум и били противника в районе, который он стремился захватить…

...Вы сражались с этим противником, остановив его во время достойной восхищения обороны Дак-Доа (и) спустя несколько дней, вы поразили его у чайной плантации и — в бешеном натиске танков и рукопашной схватке стрелков, поддержанных огнем артиллерии — вы нанесли ему кровавое поражение…

...Вы не давали передышки этому фанатичному противнику. Теперь между ним и вами началась гонка между шоссе №19 и долиной Плей-Бон. Вы опередили его (и) скорость вашей реакции и ярость вашего сопротивления одерживают верх против жестокости вражеской атаки…

...Вы снова бьете врага в его гонке к Анкхе. Его отрядам поручено уничтожить вас. Именно его отряды были разбиты в ходе ожесточенного сражения, произошедшего вечером 4-го апреля в 14 километрах к западу от Анкхе.

… Каков же результат в итоге? Оставление врагом всякой надежды захватить Анкхе и уничтожить наши подкрепления...»

Воззвание, прочитанное на утреннем докладе различным подразделениям группы, было воспринято с едва заметной улыбкой.

- Ну что же, они должны были что-то сказать, - заметил один лейтенант и подполковник Лажуани, командир Корейского полка, добавил:

- Это верно, но штаб мог бы придумать что-то более близкое к реальности, чем это. И сейчас нам нужны не цитаты, а подкрепления.

Но подкреплений нигде не было. Дьенбьенфу пожирал внутренности французской армии в Индокитае как раковая опухоль, и у Тонкина был повышенный приоритет. Затем следовали Лаос и Южный Вьетнам (по политическим причинам, так как там находилась столица страны) и, наконец, район плато и спокойная Камбоджа.

С декабря численность группы сократилась на 25 процентов, а последние события лишили ее наиболее важных боевых специалистов. Еще до засады 4-го апреля в группе не хватало двенадцати командиров стрелковых взводов, пяти командиров взводов тяжелого вооружения, двенадцати санитаров и примерно двадцати связистов. «Débrouillez-vous» (из-за бардака) — был неизменный ответ из штаба, наряду с заверениями, что замена прибудет «скоро». Но перед лицом решительной атаки трех усиленных полков, «скоро» было недостаточно рано.

Для мобильной группы начался краткий период передышки. Сменив мобильную группу №11 в Анкхе, они приступили к обычному строительству полевых укреплений вокруг лагеря, улучшив свою взлетную полосу, чтобы принимать С-47 (к этому времени Анкхе был полностью окружен и получал все свои грузы снабжения и подкрепления по импровизированному воздушному мосту), и готовились к последней битве — своему «личному Дьенбьенфу», как мрачно шутили некоторые из бойцов.

Как и во всех окруженных крепостях, которые не подвергались немедленной атаке, боевой дух, до сих пор высокий, начал падать. Четвертая рота 1-го Корейского батальона сообщала о дезертирстве, а также о самострелах: 15 апреля рядовой Хием Рам дезертировал со своим оружием в 03.10; на следующий день рядовой Фам Ван Муой ранил себя в ногу выстрелом из пистолета-пулемета, а два дня спустя, еще один вьетнамский солдат 4-й роты, рядовой Тран Ван Лой, также прострелил себе ногу.

В день падения Дьенбьенфу, 8 мая 1954 года, осажденные в Анкхе могли слышать насмешливый голос из громкоговорителя коммунистов, зловещим эхом разносящийся по равнине: «Солдаты мобильной группы №100! Ваши друзья в Дьенбьенфу не смогли устоять перед победоносным натиском Вьетнамской Народной армии! Вы намного слабее, чем Дьенбьенфу! Вы умрете, французы, и ваши вьетнамские собачонки тоже!»

Жестоко, но эффективно, по крайней мере для вьетнамцев и это должно было стать ключевой проблемой.

Мобильная группа для обороны Анкхе унаследовала вьетнамское подразделение, 520-й Тиеу-Доан-Кинь-Кван (TDKQ или батальон коммандос), одно из недавно созданных подразделений, предназначенных для поиска и уничтожения Вьетминя с помощью своих собственных методов. Но, как вскоре начали говорить шутники, TDKQ «не были ни коммандос, ни батальонами». Созданные в 1953 году, TDKQ к весне 1954 года стали, по большому счету, совершенно ненадежными как автономные боевые части. Это имело трагические последствия для окончательной судьбы мобильной группы №100.

Май 1954 года был добр к Анкхе. Столкнувшись со своими собственными трудностями на южном побережье Аннама, где операция «Атланта» после месяцев проволочек, наконец, начала неспешно разворачиваться, войска Вьетминя отложили свою прямую атаку на Плейку и Анкхе.

Но к третьей неделе июня коммунисты были готовы к последнему рывку вглубь плато, зная, что у французов нет резервов. Французское верховное командование осознало намерения коммунистов, и теперь мобильной группе 100 отдали приказ эвакуироваться из Анкхе и отступить к Плейку через 80 километров удерживаемого противником шоссе. Постоянный воздушный мост из С-47 и неуклюжих «Бристолей» - двухмоторных самолетов британского производства, с передними грузовыми створчатыми люками — вывезли из Анкхе наиболее ценное снаряжение и одиннадцать сотен гражданских. Все снаряжение и боеприпасы, которые нельзя было взять с собой в поход, складировались возле аэродрома для уничтожения французскими бомбардировщиками после вывода последних войск. 23 июня, однако, начали поступать разведывательные донесения, о том, что крупные отряды Вьетминя, вероятно, весь 803-й полк, направлялись к шоссе №19 в надежде перехватить эвакуирующиеся войска. График отхода был смещен на один день вперед, на рассвет 24 июня, и полковник Барру решил преодолеть расстояние от Анкхе до ПК22 за один день, вместо того, чтобы перегруппировывать конвой возле ПК-11.

Это повлекло за собой более быстрое передвижение, меньшую безопасность на шоссе и большую дисциплину в конвое, но в сложившихся обстоятельствах Барру чувствовал, что игра стоит свеч, тем более что мобильная группа №42, набранная в основном из местных горцев, достигла перевала Мань Янь и вскоре должна была быть усилена там воздушно-десантной группой №1.

Эвакуация началась в 03.00 24-го июня 1954 года, когда различные подразделения мобильной группы отходили к аванпостам по шоссе №19 к западу от Анкхе. Испытанные в боях камбоджийцы и французы из батальона 43-го колониального снова шли впереди, за ними следовал 2-й Корейский батальон, а 1-й Корейский замыкал колонну. Все три батальона спешились и образовали заслон вокруг машин группы, причем батальон 43-го полка также прикрывал 520-й батальон вьетнамских коммандос, который не был включен в пехотный заслон. Каждый из батальонов также получил по артиллерийской батарее. Штабная рота и подвижный командный пункт группы были размещены в колонне позади тыловой части 520-го батальона, и на рассвете марш начался. К тому времени как колонна вышла на открытую дорогу, первые французские бомбардировщики Б-26 появились над опустевшим теперь форпостом Анкхе и начали бомбить склады боеприпасов. Черные клубы дыма поднимались над горами, но едва ли кто-нибудь в колонне удосужился оглянуться назад, за исключением, возможно, последних из оставшихся гражданских – примерно 300 – которые последовали за военной колонной на небольшом расстоянии. Им не нашлось места на последних вылетавших самолетах, когда было принято решение о досрочной эвакуации Анкхе, и теперь они решили уйти с колонной, несмотря на строгий приказ штаба зоны не позволять гражданским лицам следовать за войсками. Слишком много перемещений было выдано «беженцами» и другими лагерными спутниками.

Однако в случае мобильной группы №100 не было и речи о сохранении секретности. Вьетминь видел поток самолетов, он был проинформирован об эвакуации всей тяжелой техники и гражданского населения и сделал свой собственный вывод. Операция просто превратилась в гонку между 803-м полком и мобильной группой, чтобы в нужный момент удержать шоссе №19 достаточными силами. У французов был еще один козырь в рукаве – обученные войне в джунглях горцы племен бахнар капитана Витасса и его коммандос, все еще удерживавших заросли к северу от шоссе №19. Любой отряд коммунистов, который попытается перерезать шоссе №19 с севера, рано или поздно должен будет встретить их на своем пути и дать французам небольшое предварительное предупреждение. Как оказалось, Витасс и его люди прекрасно справились со своей работой.

Поначалу, пока колонна двигалась по открытой равнине вокруг Анкхе, продвижение было не слишком трудным и дух начал подниматься. В 09.00, когда арьергард колонны достиг 6-го километра, по нему открыли автоматический огонь из нескольких стволов. Вторая и третья роты арьергарда 1-го Корейского батальона развернулись веером в ставшем уже привычном балете прыжков друг через друга, отбивая атаку. Несколько человек закричали от боли, когда пули нашли свою цель. Санитары поползли вперед. В 09.30 огонь противника прекратился также внезапно, как и начался. Обе роты снова построились и марш продолжался.

Арьергард достиг 8-го километра, около реки Таугау и плантации примерно в 11.00, когда рядовой Форе закричал и согнулся пополам от боли. Не было слышно ни единого выстрела. Секунду солдаты стояли в недоумении, потом сержант Лефран одним плавным, хорошо отработанным движением упал на землю, выхватил из-за пояса ручную гранату и бросил ее, крича во всю глотку: «Ложись, …! Стрелы!». Бойцы 1-го Корейского батальона только что познакомились с еще одной прелестью Индокитайской войны, о которой в Корее никто и подумать не мог даже в кошмарных снах – с отравленными дротиками, выпущенными из духовых трубок, безжалостно убийственными в руках опытных горцев из племен бахнар или хре. Бойцы 3-й роты теперь плакали от отчаяния, яростно обстреливая, или забрасывая гранатами ближайшие кусты. Но враг снова бесшумно прервал контакт и исчез также внезапно, как и появился.

Примерно в то же время основная часть конвоя дошла до ПК-11, первоначальной цели первого дня марша, но теперь это был только привал. Отсюда дорога снова уходила в густые горные джунгли с деревьями, окаймляющими дорогу с обеих сторон, скалистыми утесами и выступами, обеспечивающими идеальные места для засады. И полковник Барру, как командир группы, и подполковник Лажуани, как командир Корейского полка, решили разделить конвой на четыре части, каждая из которых представляла собой автономное подразделение со своей пехотой и артиллерией, чтобы предотвратить одновременное попадание всего конвоя в одну ловушку.

Новое построение конвоя было сформировано достаточно быстро и после короткого отдыха первая группа в 12.50 покинула ПК-11, за ней последовала вторая, в 13.00, третья в 13.30 и четвертая в 14.00, задержанная 2-й и 3-й ротой 1-го Корейского, отправлявших своих раненых при нападении в 09.30. Связь между различными группами поддерживалась по рации и постоянно один из верных «мушаров» - небольших разведывательных самолетов – барраживал в пределах слышимости конвоя. Истребители-бомбардировщики были размещены для вызова из Нячанга и между ПК-11 и безопасным перевалом Манг-Янг оставалось пройти только одиннадцать километров.

- Полагаю, удача мобильной группы №100 еще от нас не отвернулась, - послышался голос Лажуани, когда он отправился со второй группой конвоя. На самом деле, удача в кои-то веки улыбнулась мобильной группе; через несколько минут после выхода, радиофургон принял срочное сообщение от капитана Витасса и его коммандос из джунглей: «Крупные подразделения Вьетминя в трех километрах к северу от шоссе №19». Почти в тот же самый момент один из самолетов-разведчиков заметил еще одну колонну вьетов в деревушке Барр, примерно в 8 километров к северу от ПК-11. Штаб группы принял оба сообщения в 13.30 и через несколько минут 105-мм 4-й батареи, все еще стоявшей на ПК-11, начали бить по сосредоточению противника возле Барр, вскоре за ней последовали Б-26 французских ВВС. Координация была хороша; на этот раз группа была предупреждена заранее и было доступно прикрытие с воздуха. Теперь мало что могло пойти не так.

Но что-то пошло не так – крошечная человеческая ошибка, которая даже в атомный век все еще может решить судьбу человека. Информация о том, что Вьетминь находится в 3 километрах к северу от дороги, была получена штабным фургоном радиосвязи на шоссе и должным образом передана остальным подразделениям вдоль шоссе: 520-му батальону вьетнамских коммандос, 2-му Корейскому, 1-му Корейскому, 10-му колониальному артиллерийскому… всем подразделениям, кроме головного батальона, маршевого батальона 43-го колониального пехотного полка. Как произошло это упущение, мы никогда не узнаем, так как личный состав радиостанции и ее документация погибли в грузовике через несколько минут; но, возможно, одно из объяснений можно найти в жалобе полковника Барру в штаб-квартиру в конце марта, о том что ему не хватало двадцати радистов, включая пятерых начальников радиостанций. Без предупреждения первая часть конвоя двинулась дальше к 15-му километру, месту великой засады 4-го апреля. В 14.00 авиаразведка предупредила полковника Барру что на 15-м километре шоссе перекрыто камнями, но в остальном местность кажется чистой.

Как батальон с наибольшим опытом в джунглях, маршевый батальон 43-го все инстинктивно делал правильно. Точно так же, как он пришел на помощь 1-му Корейскому 4-го апреля, прежде чем получил приказ, они теперь снова спасли себя от полного уничтожения, повинуясь одному из железных законов войны в джунглях – всегда разведывай как можно больше.

Около 15-го километра шоссе №19 выходит на небольшую, покрытую густой слоновьей травой, высотой в шесть футов, равнину, по которой дорога широкими дугами петляет на запад. Легкий ветерок шевелил безмятежную поверхность желто-зеленоватой массы. Вокруг не было ни души. Птиц тоже не было.

Капитан Леузон, командир 2-й роты батальона 43-го полка остановился на левой стороне дороги и посмотрел на равнину. Все выглядело спокойно. Даже слишком спокойно. Он подошел к майору Мюллеру, командиру батальона.

- Послушайте, все это для меня выглядит подозрительно. Если вьеты что-то для нас приготовили, то это идеальное место. Открытые сектора огня для них, с легкими путями отхода в высокие джунгли и минимум возможностей для наблюдения с воздуха. Я хочу выставить заслон и посмотреть, сможем ли мы что-нибудь сделать.

- Откровенно говоря, Леузон, - сказал Мюллер, - я чувствую то же самое, но выставленный заслон в глубину просто заставит нас потерять время и если вы ввяжетесь в бой далеко от дороги, мне придется развернуть 1-ю и 3-ю роту и это оставит весь конвой открытым.

- Что же, давайте попробуем наполовину решить проблему, - сказал Леузон. – Я сойду с дороги со своей ротой и просто срежу поворот дороги через высокую траву. Если ничего нет так близко к дороге, это даст нам дополнительный заслон и если меня поймают, это даст вам раннее предупреждение и позволит вам поддержать меня, не ослабляя конвой.

Мюллер одобрил решение и 2-я рота Леузона покинула насыпь дороги, чтобы начать свой марш в высокой траве в шелесте острых как ножи листьев травы и удушливом жаре полуденного солнца. Через несколько минут колонна скрылась в слоновьей траве, будучи поглощенной зеленым морем и собиралась взобраться на небольшой холмик, который, хотя и был покрыт травой, позволял лучше видеть всю местность. Затем сержант Ли-Сом остановился и жестом приказал своему отделению замолчать.

- Тихо! Мне нужна абсолютная тишина!

Через несколько мгновений вся колонна замерла в полной тишине. Теперь ничего не было слышно, кроме легкого шелеста ветра в верхушках травинок – и легкого стука: кна-кна-кна-а-ак. Это было то, к чему прислушивался Ли-Сом – легкий стук, который издает высокая трава джунглей через несколько минут после прохождения через него крупного тела, когда длинные упругие стебли возвращаются в свое нормальное положение; стук продолжается даже через несколько минут после того, как стебли выпрямились, делая слух (как это часто бывает в джунглях) более ценным помощником чем глаз. Для Ли-Сома послание было ясным. Здесь были вьеты. Большая, последняя засада, была готова захлопнуться чтобы поглотить всю мобильную группу №100. 803-й полк Вьетнамской народной армии сдержал свое обещание. Подразделения коммунистов, замеченные ранее к северу от шоссе №19 Витассом и ВВС, были либо приманкой, либо подкреплением. Основные ударные силы коммунистов были уже на месте, их оружие было наготове, в то время как французы были растянуты вдоль дороги, где их более сильная огневая мощь вряд ли могла вступить в игру.

Два пулемета коммунистов открыли огонь с расстояния 30 ярдов, застав врасплох растянувшихся камбоджийцев Леусона. Но Ли-Сом не остановился; как только он понял, что происходит, он рванулся вперед – насколько можно было «штурмовать» в высокой траве, которая имеет консистенцию и останавливающую силу воды.

- Второй взвод, за мной! – крикнул он, подбегая к холму и бросая на бегу ручную гранату. Смерть благосклонно обошлась с Ли-Сомом, сержантом-камбоджийцем из французской колониальной пехоты; он получил пулю из пулемета в грудь как раз в тот момент, когда его граната заставила замолчать пулемет в волне взорвавшихся боеприпасов и обожженной человеческой плоти.

- За Ли-Сома! закричали люди из 2-й роты. Ли-Сом был своего рода добрым предзнаменованием, успокаивающим присутствием, всегда делающим правильные вещи в нужный момент. Его собственный взвод, оказавшийся на склоне холма, возобновил подъем под убийственным огнем оставшегося пулемета, к которому теперь присоединились винтовки и автоматы. Еще двое были ранены, но взвод вернул Ли-Сома в роту, которая теперь развернулась веером по узкому периметру. Но низкорослый камбоджиец с короткими седеющими волосами, был уже мертв, его грудь представляла собой одну широкую открытую кровавую яму. Кто-то быстро накинул на него пончо, потому что у него было более срочное дело.

На часах Леузона было ровно 14.20, и он, и его люди знали, что умрут прямо здесь, в высокой траве в узкой горной долине возле 15-го километра. И еще они знали, что избитой, истерзанной, измотанной мобильной группе №100 пришел конец.

- Мы знали, что нас поджарили, - рассказывал позже Леузон, - Поэтому старались все делать на счет, как и сказано в уставе. Время больше не имело значения.

Как в тумане, бойцы 2-й роты вступили в бой, на их лицах не было ни страха, ни паники, они делали то, что должны были делать, быстро и с неземным спокойствием, как будто все это было лишь командным показом для приезжего генерала, даже бормотали извинения, если толкали друг друга.

- Надеюсь, вы не будете возражать, мой капитан, - сказал наводчик 57-мм безоткатного орудия, занимая позицию рядом с Леузоном, - но мне придется поднять довольно много пыли.

В нескольких метрах от них капрал Боссе, чьей мечтой было стать водителем одной из больших автоцистерн, перевозящих вино на юге Франции, боролся с рацией SCR 300, пытаясь связаться с командным пунктом батальона, но с отвращением сдался, обнаружив, что в рацию попала пуля .50-го калибра.

- В таких условиях я действительно не могу работать, - сказал он, аккуратно разбивая прикладом карабина оставшиеся лампы радиостанции, чтобы вьетам не досталось ничего полезного.

Над травой и с опушки джунглей, где артиллеристы коммунистов лихорадочно работали со своими тяжелыми минометами, безоткатными орудиями и базуками, начала подниматься легкая пелена едкого от кордита дыма.

Для бойцов 803-го полка это был час расплаты за шесть месяцев мучительных маршей по бездорожью джунглей, где они волочили на своих кровоточащих спинах тысячи фунтов продовольствия и снаряжения; за то, что они изо дня в день ели холодный липкий рис с небольшими добавками тухлой рыбы и несколькими каплями соуса нуок-мам, чтобы придать вкус и обеспечить хоть какие-то витамины; за то, что они страдали от постоянной малярии и дизентерии без надлежащего ухода или лекарств; за то, что они оставляли раненых без присмотра на тропе на милость дикарей-людоедов или умирать, если их не пожирали первыми огромные армии черных муравьев; за то, как они съеживались в беспомощном ужасе и ненависти, когда французские Б-26 и «Биркаты» с ревом проносились над их головами, со смертоносным грузом пуль, ракет и напалма.

Это был момент, которого они ждали, битва, которая должна была стать расплатой за сотни их убитых и которая должна была отдать им контроль над плато до того, как закончатся переговоры о мире в Женеве; битва, которая наконец, сотрет с лица земли ненавистный Корейский полк, который все еще носил на рукавах белую звезду и индейскую голову 2-й пехотной дивизии США.

Личная агония второй роты вскоре омрачилась той же участью, постигшей остальные части конвоя, когда засада развернулась во всей своей грандиозности. Почти сразу же после того, как капитан Леузон понял, что мобильная группа №100 обречена, первые минометные залпы начали накрывать штаб конвоя со смертоносной точностью, показывая не только то, что артиллеристы коммунистов хорошо засекли свои цели, но и то, насколько хорошо опять разведка Вьетминя сделала свою работу. С началом обстрела из высокой травы материализовалась одетая в черное пехота вьетов, штурмуя джипы и грузовики с рациями подвижного КП группы. Полковник Лажуани и его начальник штаба, майор Ипполит погибли с разницей в несколько минут. Полковник Барру, командир группы с момента ее создания, в тот же самый момент был захвачен специально отобранными коммандос, а радиофургон группы был охвачен пламенем в 14.25. Мобильная группа №100 осталась без командования и без центра связи, через пять минут после начала боя.

В распространяющемся хаосе наименее опытные части сломались первыми. Водители грузовиков саперных частей из Анкхе бросили свои машины посреди дороги в голове колонны, а во второй части – там, где был КП группы – весь 520-й батальон вьетнамских коммандос просто испарился, оставив уцелевших из штабной роты и штабной батареи 10-го артиллерийского полка на произвол судьбы. В 15.00 могучий рев, отразившийся от окрестных гор потряс всю колонну, в то время как мощное пламя взметнулось ввысь, а на поле боя посыпались обломки техники и части тел людей: начали взрываться под ударами снарядов Вьетминя грузовики саперов с боеприпасами.

В этот момент последние две части конвоя, 2-й и 1-й Корейские батальоны и их артиллерия прибыли на 15-й километр, спасая остатки штаба от полного уничтожения. Как и бойцы батальона 43-го колониального полка во главе конвоя, они знали, что им конец, но тоже делали все по уставу, до самого конца. Не останавливаясь, две головные роты 2-го Корейского батальона проложили путь через массу разбитых машин и соединились с основной частью батальона 43-го колониального полка, которая перегруппировалась на расстоянии от все еще горящих и взрывающихся машин (они продолжали взрываться до 17.30) и попытались расчистить дорогу для остальных частей конвоя. Под огнем, который приводил к тяжелым потерям, бойцы колониального маршевого батальона запустили несколько грузовиков, но возобновившиеся атаки Вьетминя снова закрыли брешь, после того, как несколько машин прорвали кольцо, воспользовавшись первоначальной внезапностью. Это были единственные машины, которые смогли вырваться из ловушки и добраться до ПК-22.

В центре котла тем временем, 1-й Корейский и остатки других оставшихся подразделений перегруппировались и окопались вокруг конвоя. Майор Клейнман, командир 2-го Корейского батальона, а теперь старший из офицеров в ловушке, оставшийся в живых, принял командование и в 15.30 на французской стороне добавился долгожданный звук: несмотря на серьезные потери и постоянный обстрел вражеских минометов, 4-я батарея снова развернула свои гаубицы, ведя огонь в упор, с взрывателями на минимальной задержке, по несущимся волнам пехоты Вьетминя. К 16.20 и Клейнман, и майор Гинар, командир 1-го Корейского – майор Мюллер, из 43-го, был вне досягаемости, решили что остатки группы, были достаточно сильными, чтобы удерживать оборонительный периметр и подготовить зону для сброса грузов снабжения, так как начали заканчиваться боеприпасы.

Прибытие Б-26 ВВС также помогло стабилизировать ситуацию, хотя и не так, как ожидалось. К тому времени, когда они вмешались, схватка во многих местах достигла стадии рукопашной; бомбежка с воздуха заставила всех на земле замереть, враг и друг смешались, и только лежали ногами поврозь. Когда серебристые птицы с оглушительным ревом моторов ринулись вниз, а выстрелы их носовых пушек резали высокую траву как сильные порывы ветра, люди из обоих лагерей смотрели в небо со страхом и ненавистью к слепой судьбе, которая сеяла смерть почти без пристрастия. Один из радистов штабной роты сказал, как бы заканчивая давний спор:

- Это еще раз доказывает вам – все это дело с войной в воздухе не совсем совершенно… и это еще не конец.

Но с наступлением сумерек стало ясно, что положение становится невыносимым. В то время, как давление пехоты Вьетминя уменьшилось, его минометный огонь все еще оставался сильным и точным. На французской стороне орудия 4-й батареи снова замолчали, их расчеты погибли, большая часть боеприпасов была израсходована. Более сотни раненых стонали в восточном конце колонны, где майор Варм-Жанвиль, доктор медицины, ухаживал за ними на небольшой площадке, образованной перевернутыми грузовиками и санитарными машинами; медики, как обычно, проделали во время боя великолепную работу, несмотря на безнадежные шансы, часто сами становясь жертвами, когда они пытались помочь другим, а сами раненые снова получали ранения, когда они беспомощно лежали на импровизированном перевязочном пункте. Наконец, носилки с ранеными задвинули под грузовики, для большей безопасности, но их было слишком много и часто они находились всего в двадцати ярдах от огневого рубежа. Было очевидно, что никто из тяжелораненых не выживет на следующий день, если их не вывезут с поля боя.

В 17.15 Клейнман получил приказ из штаба зоны уничтожить машины и снаряжение и прорваться к ПК-22 со своими пехотинцами и ранеными, которых они могли унести. Клейнман принял приказ и снова посовещался с Гинаром. Батальон 43-го, тем временем, действуя с лошадиным чутьем, которое казалось, было их фирменным знаком, прорвался через огневое кольцо на западном конце ловушки и самостоятельно начал выходить из котла. Для двух командиров 1-го и 2-го Корейских батальонов большой проблемой были раненые. Их нельзя было просто оставить, и было бы чистым безумием попытаться их вынести; в густых джунглях на каждые носилки понадобилось бы восемь носильщиков и двое в виде вооруженного эскорта – если бы были известны тропы. Здесь тропы были не только неизвестны, но и почти не существовали, и раненных вскоре бы пришлось бы собирать по частям.

Оба приняли решение, что раненых оставят на дороге, снабдят всеми необходимыми медикаментами и продовольствием, а также с ранеными будут санитары и добровольцы-медики, готовые разделить их судьбу. 803-й полк и раньше был добр к раненым.

Майора Варм-Жанвиля вызвали вперед. Маленький доктор из северной Франции, он посмотрел на обоих офицеров. Окровавленный с головы до ног, смертельно уставший, он знал положение лучше, чем кто-либо другой.

- Жанвиль, мы только что получили приказ. Мы уходим с шоссе в 19.00.

- А раненые?

- Жанвиль, раненые остаются здесь. Ты же знаешь, что мы ничего не сможем для них сделать, как только сойдем с шоссе.

- Но, может быть, мы могли бы попросить о перемирии, чтобы убрать раненых с шоссе?

- У нас нет ни приказа, ни права просить о перемирии. Люди в Дьенбьенфу тоже не просили о перемирии.

Варм-Жанвиль моргнул и снова посмотрел на шоссе, усеянное выпотрошенными грузовиками, орудиями и броневиками, на людей, которые уже шесть часов сражались без воды, под палящим солнцем, которые были здесь, посреди шоссе, окруженного горами, сидячими утками для вражеских орудий. Он знал, что спасение заключается только в быстром отходе под прикрытие джунглей и что просьба о перемирии выдаст планы уцелевших. Его раненым предстояла еще одна битва – последняя.

Ничего не оставалось, кроме как вернуться к ним.

- Господа, я не думаю, что смогу еще чем-то помочь. В Плейку есть хорошие врачи, но мои люди нуждаются во мне здесь. Я остаюсь с ними.

Это было не время для сентиментальности. Быстрое рукопожатие и майор Варм-Жанвиль, доктор медицины, вернулся к своим раненым, лежащим под развороченными грузовиками, позади расстрелянных санитарных машин; маленькая фигурка ученого, но также мужчины и солдата.

Жертва Варме-Жанвиля оказалась напрасной. Конечно, 803-й полк не убил раненых на месте; на самом деле, они использовали многие из грузовиков, все еще находившихся в рабочем состоянии, чтобы вернуть раненых в пустой госпиталь в Анкхе. Варм-Жанвиль умолял коммунистов позволить ему прооперировать раненых, предлагая взамен оперировать и ухаживать за ранеными Вьетминя.

Но в Анкхе он имел дело не с фронтовиками Вьетминя, а с коммунистическими комиссарами. Ответ был прост:

- Вы уже не врач, а просто грязный империалистический офицер. У наших раненых нет врача. У ваших раненых нет врача.

В течение трех дней последний из двадцати с лишним тяжелораненых умер из-за отсутствия самого элементарного ухода в оборудованном госпитале – ибо все полевое хирургическое оборудование мобильной группы было намеренно оставлено нетронутым. Почти все остальные раненые погибли в ходе убийственного перехода через сотни миль джунглей к лагерям военнопленных противника. Сам Варм-Жанвиль пережил марш и был освобожден в конце военных действий, сломленный телом и духом.

В 19.00 остатки мобильной группы №100 собрались для последнего боя как организованного подразделения: прорыва с 15-го километра, из стальной ловушки, которая пережевывала их в течении последних шести часов, после того как обгладывала их в течении последних шести месяцев.

В темноте ночи – ночь в тропиках наступает рано, даже в июне – полыхнула новая серия ослепительных вспышек, когда солдаты забивали в стволы артиллерийских орудий зажигательные гранаты, заливали бензином снаряжение и поджигали, и бешено расстреливали последние снаряды из безоткатных орудий и крупнокалиберных пулеметов, прежде чем их уничтожить.

1-й Корейский батальон прокладывал путь, за ним последовал 2-й Корейский и артиллеристы, а жалкие остатки 520-го батальона вьетнамских коммандос замыкали марш. В этот раз ночь сыграла в пользу французов. Несмотря на сильный огонь, вьетам не удалось остановить прорыв, тем более что он был направлен не против западного фланга ловушки (логичный путь отступления к ПК-22), а прямо на юг, в глубокие джунгли. Когда последние уцелевшие из мобильной группы №100 покинули опушку, они еще могли видеть на дороге некоторых из раненых в ноги, но в остальном способных сражаться среди остатков колонны, ведущих бой в свете пылающих грузовиков.

Как только колонна вошла в густые джунгли, стало очевидно, что она слишком громоздка для быстрого продвижения. Через несколько минут вьеты обнаружат, что колонна проскользнула через их сеть и постараются перехватить ее в гонке к ПК-22. Поэтому в 19.30 командиры батальонов решили разбить колонну на взводные группы под командованием офицера или старшего по званию. Для большинства подразделений, включая передовой 43-й батальон, это стало кошмаром, когда отдельные группы и одиночки прорубали себе путь через плотный кустарник штыками или мачете, или даже проламывали кусты с шипами, раздиравшими их одежду в клочья, голыми руками. То тут, то там в тишине падал человек, а потом также бесшумно погибал от рук мародерствующих горцев. По мере приближения к ПК-22 продвижение вперед становилось все труднее, так как Вьетминь знал, что в конце концов им придется вернуться на шоссе, и выслал ночью вперед отряды для их перехвата.

В ночь на 24 июня 1954 были потеряны сотни людей, но когда наступило утро, 1-й Корейский батальон все еще шел впереди и все еще был более или менее боевой единицей. С 3-й ротой, действовавшей в качестве арьергарда, они отбили три атаки Вьетминя, между 06.30 и 08.30 25 июня в пяти километрах от ПК-22; а в 08.00 4-я рота во главе колонны оказалась лицом к лицу с засадой Вьетминя, атаковала ее с силой отчаяния и уничтожили двенадцать вьетов.

К 11.30 голубое небо начало просвечивать через густые кроны деревьев и можно было почувствовать легкий ветерок.

- Кто там?

- Не стреляйте… французы!

Из зарослей деревьев впереди 4-й роты появились три солдата в пятнисто-зеленой боевой униформе с автоматами наизготовку – десантники из 1-й воздушно-десантной группы на ПК-22.

Бойцы 1-го Корейского бросились вперед, обняли десантников, как это делают французы по всему миру, и заплакали от усталости, подавленного страха, от благодарности за то, что выжили. Они выжили как отдельные личности, но мобильная группа №100 перестала существовать накануне на 15-м километре.

ПК-22 был заброшен и десантники удерживали его только как сборный пункт для выживших из мобильной группы №100. Когда они собрались (последние подразделения прибыли только в 19.00, пройдя маршем и сражаясь в общей сложности 40 часов почти без отдыха и почти без еды), они были отправлены назад, на перевал Манг-Янг, где полковник Соккель из мобильной группы №42 сортировал их отправляя раненых на грузовиках в Плейку. Сюда каким-то чудом добрался и капитан Леузон с остатками 2-й роты колониального батальона, в одной рубахе и ботинках, его штаны были изорваны колючками в джунглях.

На стороне противника, Вьетминь перевел дух, обобрал конвой мобильной группы №100 от всего уцелевшего снаряжения, отправил раненых обратно в Анкхе, а также получил четвертый батальон подкрепления. Теперь он был готов ко второй части атаки, уничтожению воздушно-десантной группы и мобильной группы №42, которые были малоподвижны из-за отсутствия транспорта и были теперь обременены измотанными остатками мобильной группы №100.

Снова начался поход, и на этот раз это было полное отступление в укрепленный лагерь Плейку, который мобильная группа №100 покинула всего два месяца назад как уверенная боевая часть. Теперь, однако, кровавый урок был усвоен и колонна горцев, десантников и подразделений мобильной группы №100, вновь усиленная несколькими танками 5-го бронекавалерийского полка («Королевской Польши»), двигалась медленно, с пехотой, постоянно развернутой по обе стороны от дороги. Вечером 26-го июня мобильная группа № 42 заняла Йен, в 10 километрах к западу от Манг-Янг, а остальные подразделения начали перебрасываться на новую позицию.

Целью на следующий вечер был мост через Дак Я-Аюн, в 12 километрах дальше на запад; здесь снова ведущим был 1-й Корейский, который должен был вынести основную тяжесть хорошо подготовленной засады к востоку от моста. Еще раз, с помощью танков колонна прорвалась и в тот же вечер устало расположилась лагерем вокруг моста.

28 июня колонна почувствовала, что почти достигла своей базы. Шоссе №19 шло теперь по все более широкой равнине; вдоль шоссе виднелись какие-то деревенские жители, и тут и там стали появляться вспаханные поля. Сам Плейку находился всего в 30 километрах. К 11.00 28-го, передовые части – две роты маршевого батальона, остатки 1-го Корейского батальона, 4-й вьетнамская артиллерийская группа и один взвод 3-го эскадрона 5-го бронетанкового полка – дошли до точки всего в 3-х километрах от перекрестка шоссе №19 и 19-б, когда снова появились зловещие признаки засады: полная тишина, отсутствие птиц и валуны, казалось, беспорядочно разбросанные поперек дороги.

На этот раз засаду подготовила братская 803-му полку часть, 108-й полк, усиленный элитным 30-м отдельным батальоном, и приз был почти таким же высоким, как и 24 июня. С уничтожением мобильной группы №42 большая часть территории плато станет совершенно беззащитной. Но те, кто выжил на 15-м километре, усвоили урок. Когда раздались первые выстрелы, бойцы 43-го колониального и 1-го Корейского батальона заняли круговую оборону по обе стороны шоссе №19, танки 5-го бронетанкового прикрывали дорогу, а артиллеристы 4-го вьетнамской артиллерийской группы заняли позиции в центре периметра. Полковник Соккель находился на своем личном командном пункте в центре периметра и руководил боем.

Грузовики с припасами мобильной группы №42 были застигнуты за периметром смертоносными залпами минометов и базу коммунистов и с оглушительным грохотом несколько машин, груженных боеприпасами, начали взрываться. Но и здесь был усвоен кровавый урок: туземные водители не бросали своих машин, перекрывая дорогу двигавшимся сзади войскам, а наоборот, продолжали ехать, сталкивая в кювет горящие машины перед собой, мчась по искалеченным телам своих товарищей. Оставив позади десять горящих грузовиков и десятки убитых и раненых, конвой вошел в периметр в 12.08. В 12.15 пехота коммунистов поднялась из травы бросилась в атаку – и снова смертельно уставшие выжившие из 1-го Корейского должны были вынести основную тяжесть.

Целый свежий батальон коммунистов бросился на северо-западный сектор периметра, едва удерживаемый 1-й ротой. Без станковых пулеметов, брошенных в засаде 24-го июня и с едва достаточным количеством боеприпасов к ручному оружию, потеряв накануне двадцать человек в кровавой засаде у Дак Я-Аюна, 1-я рота тем не менее выполнила свой долг – шестьдесят человек против пятисот. Но это лишь задержало, а не остановило людские волны врага. В 12.35 1-я рота 1-го Корейского батальона перестала существовать как единое целое, и вражеская пехота хлынула через брешь к вьетнамской артиллерийской позиции, орудия которой, нацеленные почти во все стороны сразу, оказывали поддержку на минимальной дистанции.

С коммунистами, почти оседлавшими пушки, Соккель дал трем взводам 2-й роты 1-го Корейского батальона разрешение на контратаку. В 13.00 крик «Корье!» (Корея) раздался вдоль французской линии, когда 2-я рота поднялась из травы, пересекла под огнем шоссе №19 и врезалась во фланг атакующих вьетминьцев. Это уже не напоминало бойню 15-го километра: было пространство для маневра, были танки, не было обременительных саперных частей и необстрелянных новобранцев-коммандос, а вьетнамские артиллеристы вцепились в свои пушки и отправляли снаряд за снарядом во врага в упор.

Верные Б-26, прилетевшие из Нячанга, обнаружили (в кои-то веки) вьетов на открытой местности, слишком далеко от защитного полога леса, чтобы тот принес им какую-то пользу. Пулеметы бомбардировщиков и канистры с напалмом нашли легкие цели, и в течении короткого времени Вьетминь прекратил бой и отступил в лес, оставив после себя десятки обугленных тел там, где напалм нашел свою цель.

- Там даже пахнет жареной свининой, - сказал один из ошеломленных уцелевших из 1-й роты. – Но эта ужасная бензиновая вонь все портит.

Люди из оперативной группы перегруппировались вдоль шоссе №19, как будто удивляясь, что они все еще живы. 1-й Корейский батальон снова истек кровью; сорок два его бойца – в основном из принесенной в жертву 1-й роты – погибли чуть более чем за шестьдесят минут. А засада в Дак Я-Аюнь накануне стоила жизни пятидесяти девяти человек. Пять дней боев на шоссе №19 стоили 1-му Корейскому больше потерь, чем два года боев в Корее.

Но это был почти конец Голгофы для выживших из мобильной группы №100. После спокойного лагеря на развилке дорог у Дак-Доа, они достигли Плейку 29-го июня, где нашли своего нового командира, полковника Масса, и ядро нового штаба группы. Впервые за неделю – фактически впервые с декабря 1953 года – у бойцов мобильной группы №100 было время подвести итоги. Они представляли собой страшную картину: небритые, одетые в лохмотья, измученные многомесячные дизентерией, покрытые язвами, они больше походили на беглецов из концлагеря, чем на регулярную боевую часть. И как у части, их потери были столь же ужасны: из 222 человек штабной роты осталось 84; 1-й Корейский, 2-й Корейский и 43-й маршевый батальон, насчитывавшие сначала 834 бойца каждый, теперь насчитывали соответственно 452, 497 и 345 человек; а 2-я группа 10-го колониального артиллерийского полка сократилась с 474 человек до 215. Последние, потеряв свои орудия, сражались как пехота 27 и 28 июня, а майор Арвье, командир артиллеристов, погиб со своими орудиями на 15-м километре.

Потери в технике были столь же тяжелыми: 85 процентов всей техники, включая весь взвод бронетранспортеров; 100 процентов артиллерии; 68 процентов всей аппаратуры связи и половина пулеметов и автоматического оружия. С другой стороны, почти каждый человек, вышедший живым из боя, вышел со своей винтовкой или автоматом – признак того, что это были войска достаточно закаленные, чтобы знать, что человек без своего оружия – мертвец в джунглях. Кое-кто из бойцов даже захватил с собой второй ствол, для ходячих раненых, которые могли им воспользоваться в худшем случае, как это часто бывало.

Теперь мобильная группа стала бесполезной в качестве подвижного подразделения, как из-за недостатка физических сил и отсутствия машин и вооружения, так и из-за боевого духа. Пока они находились в смертельной опасности, бойцы, как французы, так и вьетнамцы, сражались хорошо, но теперь наступил откат. Но такова была общая ситуация, что остатки мобильной группы №100 должны были взять на себя ответственность за оборону сектора Плейку, после того как последний был еще более ослаблен переброской 1-й воздушно-десантной группы в Северный Вьетнам и 4-го горного батальона на побережье Южного Аннама.

Тем временем штаб зоны начал собирать технику для группы – три джипа здесь, шесть грузовиков там и три 105-мм для 10-го колониального артиллерийского. Наконец прибыл небольшой отряд подкрепления для Корейского полка; солдаты мобильной группы, отдыхали, ели и занимались своими делами, как автоматы, но для них война была окончена. И действительно, все было почти закончено. В далекой Женеве государственные деятели оттачивали последние детали перемирия. Во Франции премьер-министр Пьер Мендес-Франс пообещал 20 июня прекращение огня через месяц или отставку своего правительства, а на дворе уже было 12 июля.

Но штаб зоны все еще был настроен на последнее наступление, правильно названное «Операция Незабудка» (Myosotis). «Незабудка» предназначалась для того, чтобы стереть с лица земли массу регулярных бойцов Вьетминя, проникших с юга и теперь почти перекрывших шоссе №14 между Плейку и Буонметхуот. Расположившись в гряде невысоких, покрытых джунглями холмов, Чудре (г. Зрех), почти точно на полпути между этими двумя городами, они накапливали силы благодаря воздействию на окружающих горцев рхаде с плато Дарлак. Теперь каждый конвой снабжения из Банметхуота до позиций на севере превращался в крупную операцию по прорыву, требующую артиллерию, танков и авиацию.

Поэтому, рано или поздно, операция по зачистке, такая как «Незабудка» должна была начаться, но нужно ли было проводить ее в данный конкретный момент с войсками, только что вырвавшимися из пасти смерти, было сомнительно. Подполковник Соккель, командир 42-й (горной) мобильной группы, которому предстояло командовать всей операцией, спорил против этого со штабом зоны в Нячанге до самого начала операции, но штаб зоны оставался непреклонным. Поскольку остатки маршевого батальона 43-го соединились со своим родным полком для пополнения, а 2-й Корейский был направлен на оборону Плейку, принять вызов снова выпало доблестному 1-му Корейскому батальону. 1-й Корейский батальон имел реальную численность около двух с половиной стрелковых рот. Его бойцы были измотаны семимесячными непрерывными боями без передышки в изнурительном климате; двумя ротами командовали молодые лейтенанты, а большинством взводов – сержанты. Известие о том, что батальон снова должен был вступить в строй было встречено с недоверием.

- Боже мой, они хотят убить нас до последнего человека, - сказал капрал Кадьерг, заслуживший в Корее две награды в прошлом году. – Разве мы недостаточно сделали?

В день взятия Бастилии, 14 июля, оперативная группа, состоящая из трех горных пехотных батальонов мобильной группы №42, 4-й вьетнамской артиллерийской группы, 1-го Корейского батальона и усиленного взвода верного 3-го эскадрона 5-го («Королевская Польша») бронекавалерийского полка, снова вышла в путь. На этот раз, направление было строго на юг по шоссе №14; первой целью был форпост Эа Хлео, в 85 километрах к югу от Плейку, легко удерживаемый одной регулярной ротой горцев, дополненных тридцатью местными ополченцами. Оттуда оперативная группа должна была проникнуть в массив Чудре, изолировать противника и уничтожить его с помощью местных гарнизонов и французских ВВС. В сумерках 16 июля различные подразделения достигли Эа Хлео. День «А» должен был начаться на рассвете 17 июля 1954 года.

В 04.30 выступил 1-й горный батальон из 42-й мобильной группы, за которым в 05.00 последовал 1-й Корейский. И 42-я группа и 1-й Корейский батальон были ветеранами сражений на шоссе №19 и были приняты все возможные меры предосторожности, чтобы избежать внезапного нападения. Все силы наступали короткими скачками, гаубицы 4-й артиллерийской группы прикрывали наступление, пока войска не достигали новой оборонительной позиции. Затем артиллерия, батарея за батареей, подтягивалась и наступала под прикрытием танков. Используя этот метод, конвой достиг Бан Эа Тен, крошечной деревушки примерно в 2 километрах к северу от перевала Чудре, в 08.00. До сих пор не было ни малейшего признаков присутствия противника.

Теперь порядок марша был изменен и 1-й Корейский батальон стал арьергардом, оставаясь в Бан Эа Тен с 4-й артиллерийской группой, в то время как горные батальоны взяли на себя прикрытие оперативной группы на следующем участке дороги, который включал в себя чрезвычайно филигранный переход через перевал Чудре. В то время как во всех других местах дорога была довольно открытой с обеих сторон, у перевала Чудре горы возвышались прямо над дорогой, загораживая весь обзор. Кроме того, вся западная сторона дороги была покрыта густым кустарником. Короче говоря, если бы где-нибудь между Плейку и Банметхуотом была засада, это было бы самое подходящее место.

Осторожно рассредоточившись по обеим сторонам дороги, 1-й, 5-й и 8-й горные батальоны подошли к перевалу, с оружием на изготовку, высматривая малейшие признаки, нарушение маскировки, которое бы выдало присутствие противника – но ничего не шевельнулось. Танки и полугусеничные БТР кавалерийского взвода сновали взад и вперед, как потревоженные овчарки, и к 10.15 передовые части пехотных батальонов появились на южном конце перевала невредимыми. В 10.30 штабная колонна 42-й мобильной группы оставила Эа Тен и начала проходить перевал, а в 11.15 арьергард из 1-го Корейского батальона и артиллерии получили приказ начать форсированный переход. Приказ был отменен через пять минут, а артиллерия получила огневую задачу. Всегда верный самолет-разведчик обнаружил что-то подозрительное к югу и западу от перевала. Огневая задача была прекращена в 11.45 и артиллерийская группа получила приказ готовиться к переходу. В 12.00 бронетанковый взвод встретил подразделения в клубах поднятой пыли на полпути между Эа Тен и перевалом, за которым, в свою очередь, следовали бойцы 1-го Корейского батальона, 4-я рота впереди, штабная рота посредине и 1-я рота замыкающая.

А потом это случилось. В 12.15, когда основная часть конвоя прошла через перевал, тщательно укрытые 81-мм и 60-мм минометы и внушающие страх безоткатные пушки Вьетминя открыли огонь с минимальной дистанции по небронированным машинам – грузовикам и джипам конвоя. Через несколько мгновений дюжина или около того машин яростно заполыхали, вскоре к ним добавился оглушительный грохот взрывающихся бензобаков и ящиков с боеприпасами. У четвертой роты 1-го Корейского батальона не было никаких шансов; ее накрыли посреди перевала, где не было дорожных канав, автоматическим огнем Вьетминя, направленным по центру дороги как по мишени. Полное уничтожение 4-й роты дало штабной роте и 1-й роте шанс на бой. Окопавшись на западной обочине шоссе, они попытались пробиться обратно в Бан Эа Тен, таща с собой раненых, в том числе майора Гинара, командира батальона, и лейтенанта, командовавшего 4-й ротой.

Это был конец пути для 1-го Корейского батальона. Часть, которая разгромила красных в Корее при Вонджу и у перевала Разбитых Сердец, которая пережила Анкхе и ад 15-го километра, должна была погибнуть сейчас, за три дня до прекращения огня, которое должно было положить конец этой восьмилетней войне. Но тем не менее, они продолжали действовать «на счет». Штабная рота вела автоматический огонь и позволила 1-й роте перепрыгнуть через них, волоча раненых, а затем повторила процесс, оставляя несколько человек мертвыми или умирающими каждый раз, когда эта процедура повторялась.

На другой стороне перевала мобильная группа №42 удержалась, несмотря на уничтожение сорока семи машин. Еще раз Б-26-е ответили на вызов, но сам успех их вмешательства удержал людей из оперативной группы от того, чтобы услышать агонию 1-го Корейского батальона. Этот батальон не только умирал, но и умирал в полном одиночестве – все его оставшиеся радиостанции не работали или были не слышны, экранированные перевалом и джунглями. Только в 12.35 бронетанковый взвод, еще один верный вассал мобильной группы №100, понял что Корейский батальон не смог последовать за артиллерией через перевал. Не раздумывая, танки и легкобронированные полугусеничные БТР «Королевской Польши» без сопровождения пехоты ринулись обратно в проход.

Вьеты даже не потрудились подорвать их своими базуками; они предпочли штурмовать их пехотой, в надежде захватить их вооружение и еще более ценные радиостанции. В течении нескольких секунд, одетые в черное вьеты ползали как муравьи, по танкам, а на открытых полугусеничниках разворачивались дикие рукопашные схватки. И здесь экипажи сражались до конца, а оставшиеся машины пытались столкнуть с дороги своих обездвиженных товарищей. Диверсия обошлась дорого, но она спасла остатки 1-го Корейского батальона от уничтожения. В 14.00, так же внезапно, как и началась, атака Вьетминя прекратилась, маленькие, одетые в черное люди снова исчезли в темно-зеленых холмах Чудре.

1-й Корейский батальон, знаменосец вклада Франции в усилия ООН в Корее и боевой костяк мобильной группы №100, прекратил свое существование. Когда пришли последние отставшие – а некоторым из них, таким как сержант Люттренже и капралы Кадьерг и Леве, потребовалось для этого время до 25 июля – в нем осталось ровно 107 человек. Из них 53 находились в военном госпитале в Банметхуоте. 1-й Корейский батальон выполнил свой долг до последнего.

Как ни странно, противник еще раз продемонстрировал небольшую долю милосердия к 1-му Корейскому батальону. 19-июля в 08.00 командующий вьетнамскими народными силами в районе Чудре, послал гонца в Эа Хлео, сообщив французам что 37 раненых в засаде 17-го июля будут оставлены на шоссе в 10 километрах к югу от Эа Хлео и что их могут забрать невооруженные санитарные машины. Санитарные машины под командованием лейтенанта Патруйо, доктора медицины, и отца Кюррьяна, священника, говорившего на наречии монтаньяров, покинули Плейку несколько часов спустя, миновали Эа Хлео и исчезли к югу от аванпоста на четыре дня. Группа ходячих раненых, всего семнадцать человек, уже 22 июля вышла пешком к Плейку и сообщила, что санитарные машины были задержаны противником до тех пор, пока их проезд не был разрешен вышестоящими властями.

Тем временем, маленький форпост Эа Хлео, укрывавший остатки 1-го Корейского батальона, столкнулся с наступлением с юга победоносных войск коммунистов. В ночь с 19-го на 20-е июля двадцать ополченцев-монтаньяров дезертировали со своим оружием, оставив на посту семерых французов – как и на многих горных постах, жандармов, а не солдат, еще двадцать горцев сомнительной лояльности и горстку почти контуженных выживших из 1-го Корейского батальона. Командир аванпоста поступил логично: вечером 20-го июля – в тот день, когда было подписано перемирие, - он и его люди поднялись в горы, и вместо того, чтобы отступить к Плейку, двинулись через густые джунгли к северу от Банметхуота, избежав тем самым ловушек, расставленных Вьетминем вдоль шоссе №14. Они достигли Бандона, к северу от Банметхуота 24 июля, измученные, но невредимые.

Объявление перемирия сделало жизнь на южном горном плато еще более удручающей: под предлогом того, что связь между различными подразделениями Вьетминя была очень плохой (что отчасти было правдой), боевые операции на плато продолжались еще месяц. Прекрасно сознавая, что объявлен мир, измученные боями бойцы мобильных групп на плато были должны сражаться за свою жизнь. Фактически, позиции мобильной группы №100 в Плейку, были атакованы 27 июля, а аванпост на шоссе №19 даже имели неприятный опыт обстрела 105-мм снарядами, выпущенными из гаубиц, захваченных противником 24-го июня. Перемирие окончательно вступило в силу 1-го августа 1954 года и 13 августа остатки мобильной группы №100 – 2-й Корейский батальон, оставшиеся в живых из 1-го Корейского батальона, одна уцелевшая батарея 2-й группы 10-го колониального артиллерийского батальона и штабная рота 100-й мобильной группы – начали свой последний марш к Сайгону и мысу Сен-Жак.

1 сентября 1954 года французское верховное командование в Индокитае расформировало мобильную группу №100. Полковник Масс, ее последний командир, написал эпитафию части в своем последнем приказе на день:

«Мобильная группа №100, брошенная в бой прямо после того, как она была создана, была спаяна воедино тяжкими испытаниями, прекращает свое существование 1 сентября. Контум, Дак-Доа, чайная плантация, Плей-Рин, Анкхе, шоссе №19, шоссе №14 и Чудре – много ожесточенных боев, которые составляют ее короткую, но славную историю. Эту историю вы написали вместе: вы, солдаты Корейского полка, маршевого батальона 43-го колониального пехотного полка ; 2-й группы 10-го батальона колониальной артиллерии; штабной роты 100-й мобильной группы. Несмотря на разнообразия ваших истоков, национальностей и традиций, которым вы оставались глубоко преданными, вы преуспели в формировании коллективной души, которая создала единство мобильной группы. Я горжусь тем, что имел честь командовать этой мобильной группой. С глубоким сожалением, я вижу как она уходит и я благоговейно отдаю честь памяти наших погибших и с уважением склоняюсь перед вашими флагами, штандартами и вымпелами. Я желаю всем вам будущего, которое, надеюсь, будет достойно коллективного прошлого нашей мобильной группы №100».

Так прекратило существование то, что возможно было одним из лучших боевых подразделений в Индокитае, подразделение, треть которого пережили два года боев в Корее без заметного падения духа, поскольку все они были добровольцами, отобранными поштучно, и большинство из них были профессиональными солдатами. Несомненно, что добавление сводного батальона 43-го колониального пехотного полка не повредило моральному духу подразделения – совсем наоборот.

С другой стороны, добавление конхинхинской (южновьетнамской) пехоты, когда Корейский батальон был почти удвоен по численности, вызвало сначала некоторые опасения, которые оказались в значительной степени необоснованными, вплоть до последних недель войны, когда прогрессирующее физическое уничтожение всей части начало разрушать его моральную сплоченность. Кроме того, горное плато представляло для южновьетнамцев совершенно чуждую и враждебную среду и шестимесячная разлука с их семьями – в то время как те подвергались угрозам и репрессиям коммунистических мятежников – также повлияла на их моральных дух. Дезертирство, однако, стало происходить только после перемирия, когда тоска по родине стала невыносимой, и подвергать себя дальше опасности казалось бессмысленным.

Однако нельзя упускать из виду один психологический фактор: в общем и целом части из Кореи привыкли к стандартам боевого снабжения, которые для французов в Индокитае представляли собой неоправданную роскошь. К примеру, по всему театру стало анекдотом, что когда один из Корейских батальонов, потеряв 20 человек ранеными, запросил вертолеты для их эвакуации, командующий зоны лично отправился в радиорубку, чтобы прорычать в ответ:

- Черт тебя возьми, здесь не Корея. Ты тащишь своих раненых, как и все остальные!

До апреля 1954 года в Индокитае никогда не было более десяти действующих вертолетов.

То же самое касалось артиллерийской и воздушной поддержки, почти всегда в изобилии доступной в Корее, и редко в изобилии и почти никогда вовремя в Индокитае. Кроме того, война в Корее, за кратким исключением кампании в Инчхон-Ялу, была по существу, войной самого классического типа, с фронтом, прочно опиравшимся на два моря, и большую часть времени организованного в глубину. Кроме того, весь фронт в Корее имел протяженность около 180 миль и каждому подразделению на фронте был отведен свой сектор; в то время мобильная группа №100 часто покрывала от 20 до 30 километров в день, если это позволяли условия. За шесть месяцев своего активного существования мобильная группа №100 преодолела почти две тысячи миль, и все это в районах активных боевых действий.

Наконец, высокая моторизация, которая придавала ей подвижность, также связывала ее с существующей системой дорог с минимальными возможностями действий на пересеченной местности, что давало противнику огромное преимущество действий на внутренних коммуникациях. Инцидент, когда 803-й полк коммунистов атаковал группу 14 марта на шоссе №19 и был готов снова атаковать ее в Плей-Рин, шестью днями спустя, иллюстрирует связанную с этим проблему. Коммунисты прошли по джунглям около 80 километров, в то время как для того, чтобы добраться туда же по плохим дорогам, имевшимся в этом районе, мобильной группе потребовалось ровно семь дней.

В джунглях, в которых велась эта часть войны в Индокитае, даже более современная техника – такая, какую имеют войска, действующие на вертолетах – несомненно, сделала бы ситуацию еще хуже, поскольку поляны, минимально пригодные для одновременной посадки нескольких вертолетов, редко доступны, и высадка таких войск по частям обрекла бы их также на уничтожение по частям. Кроме того, такие расстояния потребуют оборудования укрепленных баз вертолетов, которые, без сомнения, стали бы излюбленными целями для атак коммунистов и потребуют собственных гарнизонов, что еще больше будет сковывать войска, которые потребуются для патрулирования на пересеченной местности.

В муссонных джунглях Юго-Восточной Азии нет дешевого заменителя самому дорогому товару из всех – хорошо обученному боевому пехотинцу; не массовой продукции «учебных дивизионных лагерей», столь дорогих сердцу по опыту Корейской войны, а терпеливо обученному бойцу джунглей, который находится в джунглях, а не на их окраинах, и который, если понадобится, будет более стойким, чем враг. Французы наконец осознали это, и их диверсионные группы, получившие развитие, показали удивительную способность выносить и наносить удары. Но когда настал решающий момент, их было слишком мало – и они появились слишком поздно.

Мобильная группа №100 погибла, но дух ее жив. 1-й Корейский батальон, подобно пресловутому Фениксу, возрождающемуся из пепла, был восстановлен после расформирования группы, утратил вьетнамские составляющие и вновь стал французским пехотным батальоном «тяжелого» типа, сравнимым по вооружению и эффективности с Иностранным легионом. Его статус во французской армии как «носителя традиций» французских войск контингента ООН в Корее, стал постоянным. Он навсегда покинул Индокитай 17 июля 1955 года, в годовщину засады в Чудре, и отправился в Алжир. В ноябре 1954 года там вспыхнул мятеж. Я не возвращался на шоссе №19 уже несколько лет, но понимаю, что маленький бетонный указатель возле 15-го километра, указывает место, где мобильная группа №100 встретила свою судьбу. Миссионер также рассказывал мне, что сказка о французах, «которые не бежали от Смерти» стала частью фольклора племен бахнар, которая передается из поколения в поколение в песнях, где правда и фантазия свободно смешиваются. И возможно, именно так и следует помнить мобильную группу №100.

Атака на Плей-Рин с точки зрения противника

(Автор, рядовой Хоанг Дуй, был рядовым в секции шифровальщиков штабной роты 803-го пехотного полка Вьетнамской народной армии. Он провел всю войну в Индокитае в Межзоне V (южный центальный Вьетнам) и является автором нескольких рассказов, опубликованных в еженедельной газете ВНА. Эта история была опубликована в изданной на французском языке книге «Les premiers jours de notre combat», изданной в коммунистическом Северном Вьетнаме, в Ханое, в 1958 году. Этот рассказ примечателен своим пониманием процедур командования Вьетминя. Как мы увидим, коммунисты имели точное представление о количестве задействованных французских машин и подразделений; потери французов, однако, были преувеличены. Слова в [] – это пояснения, добавленные к исходному тексту для большей ясности. Прим. автора.)

… Партийный комитет в конце концов принял решение уничтожить форпост Плей-Рин, чтобы нанести глубокий удар по спокойным южным тылам противника. Месяц назад гарнизон поста составлял взвод армии Бао-Дай [вьетнамских националистов]. Но как только противник обнаружил наше присутствие, он усилил пост двумя ротами европейцев и африканцев, чтобы позаботиться о любой случайности. Если мы хотели одновременно ликвидировать новые позиции, удерживаемые подкреплениями вокруг опорного пункта, мы должны были оттеснить противника к центральному посту или плотно окружить его. Наш полк уже привык к такого рода операциям после боев вокруг перевала Део-Манг в 1953 году. Так что об этой части дела никто особо не беспокоился.

Нас тревожило то, что мы уже были полком только по названию. Наш лучший батальон покинул нас, чтобы принять участие в действиях на равнине против высадки французов в Туйхоа. После ухода одной роты на шоссе №14, у нас фактически осталось пять пехотных рот и две роты тяжелого вооружения. А называть их «ротами» - это было громко сказано! У нас было много раненых и больных, которых некем было заменить. Однажды вечером, когда операция объяснялась по модели в «песочнице», командир взвода пожаловался на нехватку людей.

- Сколько у вас осталось? – Спросил командир полка.

- У меня осталось только 28.

Все начали смеяться и командир сказал:

- Да ты богатей! У вас дела обстоят очень хорошо; все остальные по сравнению с вами – не что иное, как бедняки или батраки безземельные.

И снова раздался смех.

Тем не менее, мы решили уничтожить две с половиной белые роты и солдат Бао-Дай, ожидавших нас в Плей-Рин.

Стоял 16-й день второго лунного месяца (21 марта); мы ждали полнолуния. В 5 часов вечера мое подразделение покинуло редкий лес и двинулось вперед. С того момента, как мы покинули бивуак и дошли до Плей-Рин, все, что мы встретили, были леса мертвых деревьев и голые холмы, без единого места пригодного для маскировки (Подразделение пересекало рей, обширное пространство леса, сожженного аборигенами, чтобы расчистить землю для своих посевов. После двух-трех посевов все племя переходит на другой участок леса. Стоячие мертвые деревья часто являются большей помехой для операций, чем живой лес. Прим. автора). Согласно плану, операция должна была закончиться в 3 часа ночи, чтобы дать нам время пересечь реку Аюн и пройти еще пятнадцать километров, пока мы не выйдем в район, где можно будет укрыться.

Наш марш был чрезвычайно утомительным. В 10.30 вечера мы добрались до места сбора. Через пятнадцать минут мы были на позиции и атаковали. Командный пункт [Вьетминя] был установлен в русле сухой речушки. Небо было ясным и луна светила так ярко, что можно было читать без света. Про себя я с некоторой горечью размышлял о своей судьбе, сделавшей меня чем-то вроде «диванного» солдата: я был вплотную к фронту, не имея возможности держать винтовку, чтобы стрелять по врагу! Половина двенадцатого ночи. Командир полка крикнул в телефонную трубку:

- Открыть огонь!

Минометы, базуки, бангалорские торпеды и пулеметы с оглушительным ревом начали изрыгать огонь. Я полностью проснулся и после нескольких приступов боли в животе начал раскладывать свои бумаги, готовый к работе. Ручной генератор начал вращаться с шумом как от трещотки; [вот почему] в принципе нам разрешали включить рацию только один раз после того, как началась стрельба. Через две минуты посыльный вручил мне телеграмму из штаба зоны.

- Там, наверху, они никогда не бывают довольны! Бьюсь об заклад, что мы забыли им отправить отчет о некоторых вещах, и сейчас именно тот момент, когда они решили спросить об этом!

Я помню, что говорил это себе, но когда [расшифрованные] слова послания начали обретать для меня смысл, я спросил себя, не спал ли я. Сначала я подумал, что ошибся в расшифровке, и сразу же проверил сообщение. Но ошибки не было, текст был правильный. Я вскочил и побежал к командиру.

- Срочное сообщение из штаба.

Он положил телефонную трубку, взял маленький листок бумаги и поднял его, чтобы прочитать при лунном свете. С бьющимся сердцем я смотрел на него, ожидая момента, когда черты его лица изменяться. Не будучи великим стратегом, я понимал важность послания. Наше тяжелое вооружение все еще вело огонь, земля под моими ногами дрожала от огненного смерча. Командир насмешливо посмотрел на меня и заговорил слегка охрипшим голосом. Я привык к его взгляду, но он показался мне еще более суровым.

- Товарищ, ты уверен, что все правильно расшифровал?

Я потерял всякую уверенность в себе. Неужели я все-таки совершил какую-то ошибку? Командир назвал меня «товарищем». Он делал это только в особо торжественных случаях. Тем не менее, я вновь обрел уверенность и ответил без колебаний:

- Товарищ, я гарантирую, что все это совершенно верно.

- Хорошо.

Он быстро обсудил этот вопрос с политическим комиссаром (каждое подразделение Вьетминя управлялось «командным комитетом», в котором политический комиссар имел решающий голос даже в тактических вопросах. Прим. автора). Здесь были только два члена командования [армии] и [коммунистической] партии, так как заместитель командира и помощник комиссара ушли на равнину [Туйхоа] с отдельным батальоном. Телефонисты передавали огневые задачи:

- Навесной огонь – минометам и пулеметам, продлить огневую задачу еще на пять минут – израсходовать все боеприпасы.

Что происходит?

Все это произошло так давно, что я уже не помню точного содержания послания от штаба зоны, но основные его части звучали так: «Из достоверных источников нам стало известно, что сегодня ночью противник привел в Плей-Рин мобильную группу №100, 4-й батальон 2-го полка Иностранного легиона и одну бронетанковую часть (разведка противника была по существу точной. Вероятно они перепутали 2-й Корейский батальон с подразделением Иностранного легиона из-за его размера и в подавляющем большинстве европейского этнического состава. Бронетехника конечно, была 3-го эскадрона 5-го бронетанкового полка. Прим. автора). Его намерения состоят в том, чтобы начать крупномасштабную операцию по зачистке До Дак-Бот, чтобы уничтожить вас. Воздушная поддержка ожидается из Турана и Нячанга. К вашему сведению.»

Это означало, что мы атаковали войска, в восемь раз превосходящие наши, сформированные из европейских элитных подразделений, со всем их моторизированным снаряжением и артиллерией. Можно себе представить беспокойство моего командира и тяжесть ответственности, которую он почувствовал на своих плечах при мысли о судьбе своего подразделения. Наши разведчики слишком недолго изучали обстановку, открытая территория не позволяла им приближаться днем!

Они не могли заметить всех изменений, произошедших за последние несколько часов. Теперь мы должны были нанести врагу поражение в течении этой самой ночи, иначе он сможет контратаковать завтра утром. На этой ровной местности, благоприятной для артиллерии и авиации, с боеспособностью большей чем у нас, он мог бы сделать все чрезвычайно трудным для нас. Мы решили восполнить численное превосходство наших войск их революционным героизмом и максимально использовать фактор внезапности для победы в сражении.

Залп за залпом, 81-мм и 60-мм, минометы, базуки и пулеметы кромсали воздух в соответствии с отданным приказом. Я был так счастлив, как если бы сам нажимал на спуск. Мобильная группа №100 был нашим старым знакомым. Это был третий раз, когда мы столкнулись с этим подразделением, которое носило нашивки ООН в Корее. Первое сражение произошло на дороге Контум – Кон-Брей, где мобильная группа №100 потеряла взвод. Вторым был захват Дак-Доа, где они потеряли роту. Это был уже третий раз!

Я отчетливо слышал горн, призывающий к атаке. Красные и зеленые сигнальные ракеты поднялись в небо…

… Затем над нами раздался неослабевающий свист [французских] снарядов, как огромная стая птиц, пролетающих на большой скорости. Ах! Я хорошо расшифровал свое послание! Только мобильная группа №100 могла иметь такую огневую мощь! Мало-помалу, сопротивление усиливается, огонь противника становится плотнее. Снаряды продолжали пролетать над нашими головами и падать позади нас с ударами, похожими на землетрясение.

Затем командир отдал приказ отступать.

«КП возвращается на вчерашнюю позицию. Преданные части продолжают оказывать давление, разрабатывая план эвакуации убитых, пленных и трофеев до начала отхода».

Слово «отход» терзало мой слух. Второй раз за весенне-летнюю кампанию [1954], моему полку пришлось прервать бой, не сумев довести его до конца. С сумкой на плече, солдатской лопаткой на бедре, я посмотрел на часы: 3.30 утра. Я перепрыгнул через насыпь речушки вместе с кадром командного пункта, и начал пересекать зону, обстреливаемую артиллерией. Это была настоящая гонка, мы должны были преодолеть 15 километров до рассвета.

Но времени не хватало. В небе, которое мало-помалу становилось светлее, ярко взошло солнце. Не повезло! Три самолета приближающиеся с севера, пикировали прямо на нас, как сумасшедшие пираты. Они влетели в облако над Плей-Рин и сбросили бомбы в редкий лес безлистных тутовых деревьев. На головах и спинах у нас был камуфляж из сухой травы. Мы попеременно бежали и распластывались на земле, и после долгого бега, в 9 часов утра прибыли в наш район сосредоточения.

Только вечером после этого прибыл сам командир, смертельно уставший, с глубоко ввалившимися глазами. Прочитав почту и сообщения, он остался молчалив. Присев рядом с ним на корточки, я ждал его приказаний, одновременно откалывая кусок от сухого дерева. Он повернулся ко мне и спросил:

- Мы должны были уничтожить, по крайней мере, целую роту, не так ли, маленький брат?

Это был первый раз, когда он назвал меня «младшим братом» и это был также первый раз, когда он спросил мое мнение по вопросу, выходящему за рамки моих обязанностей. Я ответил не без некоторой дерзости:

- О, должно быть, было еще больше! Стрелки говорят, что у врага было много убитых, все белые.

- Товарищи имеют обыкновение преувеличивать. Если потери врага на уровне численности роты, это уже было бы неплохо. Если мы убьем больше, это будет чудесная удача.

Он по прежнему был погружен в свои мысли.

- Ты уже отправил рапорт о наших потерях в штаб зоны?

- Да, я отправил предварительный отчет, который оценивает их примерно во взвод.

- Хорошо, вот и ладно. Я не думаю, что мы потеряли намного больше, несмотря на то, что еще не все вернулись.

Посреди ночи посыльный энергично встряхнул меня и вручил мне пять листов шифрованных сообщений. «Срочно!» Всегда «Срочно!» В штабе, должно быть ужасно расходуют «Срочно», сказал я себе, начиная расшифровывать первую строчку. Последние два дня мы маршировали как сумасшедшие, чтобы добраться до более защищенного места и ночи без сна жгли мне глаза. Почти мертвый от усталости, я хотел только спать. Но строки, которые я расшифровал, наполнили меня энтузиазмом:

«Согласно достоверным источникам, мобильная группа №100, 4/2-й Иностранного легиона, одна артиллерийская группа и бронетанковая часть, атакованная в Плей-Рин, понесли тяжелые потери. Согласно первым новостям, потери (убитыми и ранеными) составляют более 900 человек, уничтожено 20 машин, повреждено 200 машин, танков и артиллерийских орудий. Самые тяжелые потери понес командный пункт мобильной группы. В течении всего сегодняшнего дня вертолеты курсировали туда и обратно, чтобы эвакуировать убитых офицеров и раненых. Мобильные группы №4, 2, 7, и 21 выразили свои соболезнования мобильной группе №100 и на плато будут в течении трех дней приспущены флаги…»

В конце концов мы хорошо сделали свою работу! Те из вас, кто работал на полковом командном пункте, помнят, как часто штабные кадры жаловались на «три много» и «три мало» (много работы, много ответственности, много крика, мало авторитета, мало материальных преимуществ, мало похвалы и повышений), которые им досаждают (использование таких числовых созвучий широко распространено в азиатских коммунистических странах. Здесь, по-видимому, штабные Вьетминя, жалуются как и солдаты этой категории по всему миру). Через несколько дней я присутствовал при разговоре командира батальона с командиром полка.

- Наш навесной огонь накрыл прямо их бивуак – сказал командир.

- И наши пулеметы просто раскидали их с расстояния в сто метров. Они прибыли тем вечером, и полагая, что находятся в безопасности, удовольствовались тем, что поставили палатки и спали на земле полуголыми. Как они могли ожидать нападения? Когда мы начали штурм, некоторые из них даже не смогли выбраться из палаток, а интенсивность нашего огня не оставляла им времени на организацию. Если бы у нас было больше боеприпасов, это было бы ужасно…

Теперь я был доволен своей работой. Без штабной работы, без людей, выполняющих такую скучную работу как моя, такие сражения были бы невозможны…

Дневник: Люди

Любая война - и особенно война в джунглях - ведется людьми, независимо от количества техники, которая может быть в их распоряжении. В Индокитае, где никогда не существовало такого понятия, как «фронт», каждый командир подразделения, от скромного сержанта, удерживающего блиндаж на линии де Латтра, до генерал-майора, командующего Северным Вьетнамом или Камбоджей, должен был полагаться только на себя. На непрерывном фронте можно рассчитывать, что две надежные соседние части «вытянут» слабую; или слабый командир может, при необходимости, быть поддержан более энергичными коллегами или побужден к действию всегда присутствующим более высоким командиром. В Индокитае, где штаб дивизии служил лишь административным целям, а фактически боевые действия вынуждено находились в руках полковников, командующих мобильными группами; там, где не было ничего необычного в перемещении десантных батальонов или артиллерийских батарей для одной операции на расстояние, равные расстояниям между Токио и Сеулом, огромная ответственность лежала на одном человеке, командире, который жил достаточно долго, чтобы не повторять одну ошибку дважды, и реже встречалось второстепенное подразделение, которое могло остаться невредимым просто «справляясь» или «занимаясь своим делом». В одном районе Северного Вьетнама произошел личный конфликт между вьетнамским командиром подразделения и его соотечественником, который был начальником провинции, по поводу протокола, важность которого, вероятно, показалась бы незначительной среднему западному человеку. Оба поручали своим подчиненным делать только то, что было строго необходимо для «сосуществования» с представителями другого. Командиры военных постов оказывали помощь атакованному полицейскому посту только в том случае, если последний был близок к уничтожению, а сельские старосты и полицейские никогда не сообщали о проникновении подозреваемых, если только подразделение вьетнамской армии на месте не просило их об этом напрямую. Коммунисты знали об этой ситуации, и через короткое время эта провинция стала наиболее сильно инфильтрованной областью в дельте Красной реки.

В такой войне без фронтов никто не был в безопасности и никого не щадили. Лейтенанты гибли сотнями, и было подсчитано, что поддержание основных коммуникационных линий по всему Северному Вьетнаму обходилось в среднем в три-четыре человека в день на каждые сто километров дороги. Гибли и старшие офицеры. Генерал Шансон был убит террористом в Южном Вьетнаме; генерал ВВС Артман был сбит над Лангсоном; полковники Бланкар, Эдон и Эрулен подорвались на минах, когда они вели свои мобильные группы через болота и рисовые чеки. И война не щадила генеральских сыновей. Лейтенант Бернар де Латтр де Тассиньи был убит при обороне скалы, служившей ключом к форту Нинь-Бинь. Он был единственным ребенком маршала де Латтра, и его смерть разбила маршалу сердце. Лейтенант Леклерк, сын маршала Лекрерка, погиб в лагере военнопленных у коммунистов, а лейтенант Гамбьез, сын начальника штаба генерала Наварры, был убит при Дьенбьенфу.

Эти люди, и тысячи других, от Мартиники до Таити и от Дюнкерка до Конго, со всех частей Индокитайского полуострова, и иностранные легионеры, от Киева, Украина, до Рочестера, штат Нью-Йорк — все они были войсками Французского Союза, без сомнения, последней и самой большой армии Франции, когда-либо сражавшейся в Азии.

«Отель Метрополь» в Ханое, напротив резиденции губернатора и рядом с массивным зданием Банка Индокитая, был «le dernier salon ou l'on cause», последним по-настоящему модным местом, оставшимся в Ханое. Луи Блуэ, его управляющий, преуспел в требовании высоких стандартов работы от своего персонала, который был так же хорошо одет, как и в «Отеле Георга V», его парижского собрата, и шкала чаевых которого была значительно ниже, чем у парижского истеблишмента. Метрдотель — бывший полковник китайских националистических сил — был так же учтив, как и его парижский коллега, а бармен мог воспроизвести разумное подобие почти любого цивилизованного напитка, кроме воды.

Именно в «Метрополе» можно было встретить более состоятельных французских торговцев, журналистов, уставших от профессионального инбридинга, вызванного слишком долгим пребыванием в Пресс-клубе, и старших офицеров северного командования, находившихся в отпуске со своих постов в "падди" (то есть на рисовых полях) и нуждавшихся в психологической реанимации с помощью французской цивилизации и манер, прежде чем вернуться в блиндажи, пиявки и вонь Хунг-Йена или Нам-Дина. То тут, то там кто-нибудь из нас, молодых, прокрадывался и смотрел, как живет другая сторона.

Командиры мобильных групп, в силу своего особого назначения, представляли собой группу совершенно отличавшуюся от остальных. Их проблемы отличались от проблем старших офицеров, чьи войска были прижаты «dans le béton», «к бетону» казематов линии де Латтра. Постоянно в движении, за исключением кратких периодов отдыха, их жизнь больше напоминала жизнь командиров кораблей в период крейсерской войны. Можно было сказать о мобильных группах, когда они размещались вокруг Ханоя или Хайфона, Хюэ или Бьенхоа для переоснащения, почти как о «зашедших в порт». Каждый командир через некоторое время отождествлялся со своей мобильной группой, почти так же, как капитан со своим кораблем или феодал со своей вотчиной. Там был полковник Немо, с темными глазами, узким лицом и вечным окурком «Галуаз Труп» - забористой французской солдатской сигаретой из темного табака — в углу рта; Доделье, который скрывал острый ум под непритязательной внешностью «крутого парня» с парижских улиц; или аристократы (в силу выразительности внешнего облика), такие как Бланкар, с его неизменными рубашками и очками; или интеллектуалы, люди истинной эрудиции и широких взглядов, которые могли смотреть на себя и на всю войну в Индокитае со стороны, «в профиль», как они говорили. Они чувствовали, что принимая на себя всю тяжесть войны, они имеют право высказать о ней свое мнение. Что бы не говорили люди о французском офицерском корпусе, к нему, по справедливости не может быть применено клеймо немигающих людей-исполнителей или прусских автоматов.

Возможно, одним из самых интересных людей в этой категории был полковник Уэнрайт ( У нас также был подполковник Маккарти в Индокитае, командир 6-го марокканского табора. Как нетрудно догадаться, в течении 1952-54 годов этот человек был объектом многих каламбуров. Во французских вооруженных силах служит довольно много офицеров с ирландскими и шотландскими фамилиями, потомков людей, бежавших во Францию, после поражения в одном из повторяющихся восстаний в их странах против Британии). Уэйнрайт («Мой дед был английским офицером, захваченным в плен Наполеоном, который так и не смог избавиться от пристрастия к француженкам и остался после того, как все закончилось») был одним из старших офицеров бронетанковых войск в Северном Вьетнаме.

Его бронетанковая группа без устали перепахивала рисовые чеки Тонкинской дельты, проводя часы под палящим солнцем на дамбах, пока любое прикосновение незащищенной кожи к стальным корпусам не вызывало серьезных ожогов, и, отбив атаки человеческих волн и залпы базук с расстояния 10 ярдов, возвращалась на базу только затем чтобы заправиться топливом, выгрузить убитых и раненых, залатать машины и снова уйти. Groupement Blindé (бронетанковая группа или Б. Г.) действительно была одной из пожарных команд северного командования, которая по приказу командующего театра военных действий сражалась везде, где угрожала опасность, часто покрывая за неделю больше боевых миль, чем аналогичное подразделение в Корее за шесть месяцев. Тонкокостный и жилистый, с мягким голосом, с серыми глазами, глядящими прямо на собеседника, Уэйнрайт почти сразу всем понравился. Его редко можно было увидеть в чем-либо, кроме его британских армейских шорт и простой выгоревшей рубашки с черно-серебряными нашивками Бронетанкового корпуса. Он выглядел кем угодно, но только не жестким боевым командиром, которым он был.

Именно у Уэйнрайта всегда был огромных запас поистине киплинговских баек о том, что люди могут делать в стрессовых ситуациях. Говоря об одном из своих молодых командиров эскадронов, он сказал:

- Этот человек так вежлив, что иногда это сводит меня с ума! Заметьте, он не подобострастен — он просто от природы вежлив. Он не теряет хороших манер даже в бою; на днях я разговаривал с ним по танковой рации, когда его машина должна была использовать свое орудие, и С. сказал: «Извините, сэр, но я ДОЛЖЕН стрелять...» а затем спокойно возобновил разговор после завершения огневой задачи.

- Или в свои очень вежливые дни, - рассказывал Уэйнрайт, - он добавлял: «Не могли бы Вы подождать минутку? У меня здесь есть кое-какие дела».

Именно Уэйнрайт рассказал историю, о том, как складской клерк в Корее чуть не сорвал операцию в Индокитае. Из-за странной случайности ионизации облаков связь бронетанковой группы в один прекрасный день была почти заглушена звонким американским голосом со склада снабжения в Корее, декламирующим длинный список предметов снаряжения. Он был слышен ясно и четко на расстоянии в 4000 миль и оказался невосприимчивым ко всем мольбам и просьбам (по-французски, конечно) заткнуться на некоторое время. К счастью, полковник Харрис, американский наблюдатель из MAAG при французах, оказался поблизости и тоном, американское происхождение которого (как и властность) было безошибочно понятны сержанту снабжения в Корее, прорычал:

- Убирайся к черту с этого радиоканала! Тут война идет!

Согласие последовало незамедлительно.

В другом случае вечно вежливый С. попал в довольно неожиданную дилемму. В Индокитае, где крестьяне, и мужчины и женщины, носят одинаковую одежду и шляпы, и где женщины почти так же плоскогруды как и мужчины, партизаны-коммунисты очень часто выдавали себя за женщин, если их загоняли в угол. Поэтому окончательная идентификация была возможна только путем физического обыска. Столкнувшись с такой задачей, С., который в то время только что прибыл из Франции, где в Бронетанковом училище этой конкретной ситуации не обучали, запросил по рации вышестоящего командира и немедленно получил четкий ответ:

- Хватайте их за жопу, капитан!

Однако именно это сообщение было перехвачено контрольной сетью командования в Ханое, в чьи обязанности входило прослушивание радиопередач, чтобы убедиться, что радисты подразделений соблюдают правила безопасности и другие предписания. Связисты в командной сети были из женской вспомогательной службой французской армии, и содержание этого конкретного сообщения почти шокировало через наушники девушку-связиста, которая немедленно сообщила об этом крайне неподобающем сообщении по обычным каналам.

Бронетанковая группа должным образом признала факт отправки сообщения, но, в свою очередь, спросила, будет ли личный состав женской вспомогательной службы более удовлетворен, если сообщение будет гласить: «Пожалуйста, вставьте руку во влагалище — если таковое имеется — подозреваемому мятежнику». Ответа от отдела женской вспомогательной службы не последовало.

К началу 1953 года, когда война в Корее явно приближалась к своему окончательному завершению, большинство французских командиров отбросили всякие иллюзии относительно возможности успешного завершения войны в Индокитае. Подписание соглашения о прекращении огня в Корее в июле 1953 года вызвало волну раздражения и безнадежности среди старших командиров, которые хотя и скрывали их от посторонних, была, тем не менее, очевидна.

Один из командиров мобильных групп, во время обеда на своем командном пункте дал четкое определение тому, как идут дела.

- Это не война между военными в старом смысле. Это даже не политическая война. Перед нами социальная война, классовая война. До тех пор, пока мы не уничтожим класс мандаринов, не отменим чрезмерные арендные выплаты и не дадим каждому крестьянину его собственный участок земли, эта страна станет коммунистической, как только мы отвернемся.

До тех пор, пока мы не дадим вьетнамцам единственную программу, за которую они действительно могли бы сражаться, мы обречены вести эту войну без всякой надежды на успех и умирать здесь, словно наемники. Я получаю почти тысячу долларов в месяц в виде жалования и выплат за боевые действия на рисовых чеках, и мой сектор убил в прошлом месяце тысячу коммунистов; получается, мне платят один доллар за каждого коммуниста.

- А как насчет младших офицеров? - сказал кто-то за столом. - Что от них можно ожидать, во что они верят? В конце концов, они платят les pots cassés (за разбитый фарфор), они отдают за это свои жизни, из расчета по одной в день?

- Ну что ж, - сказал полковник, пыхая своим «Голуазом», - они считают, что поступают правильно и так оно и должно быть. Если бы они знали, что бесполезно умирают здесь, это было бы все равно, что стрелять им в живот и одновременно пинать в зад. И когда мой помощник в конце концов жарится в своем танке, я хочу чтобы он верил, что поджаривается на благо страны. Это самое меньшее, что я могу для него сделать.

Уэйнрайт сидел и кивал. Этот взгляд на войну, казалось, был в значительной степени единодушным.

- Американцы, - сказал он, - с 1952 года платят все большую долю военных расходов, причем здесь мы тратим франки, а их доллары поступают дома в нашу казну. По крайней мере, у нас есть утешение, мы оплачиваем процветание французов дома, хотя они и не знают об этом. Мы подходим к этому вопросу как румыны при Бисмарке, когда Бисмарк заявил: «Румын — это не национальность. Это профессия».

Новости:

- Недавно один законодатель спросил французское правительство, что оно намерено делать с госпитальными поездами, перевозящими раненых на войне в Индокитае, которые французские коммунисты забрасывали камнями, когда те останавливались, чтобы выгрузить людей в их родных городах.

- Нам так не хватало вертолетов, что несколько французских городов, особенно Бордо, собирали деньги на улицах, чтобы купить для французской армии в Индокитае несколько «вертушек» для перевозки наших раненых. Даже в конце войны у нас никогда не было более трех десятков этих машин на территории в четыре раза превышающей территорию Кореи, большая часть которых прибыла в Индокитай за несколько недель до окончания войны.

- Согласно французскому парламентскому расследованию, около сорока процентов техники, отправляемой в Индокитай, прибывает с признаками саботажа: сахар в бензобаках, абразив в трансмиссии, порванная или сломанная электропроводка. Даже техника, поставляемая непосредственно из Соединенных Штатов в Индокитай, часто подвергается саботажу.

- В качестве более веселой новости, мы только что получили партию танков из Соединенных Штатов, на каждом из которых большими буквами мелом было написано слово «СТИВЕНСОН» - несомненно, любезность портовых грузчиков Нью-Йорка. Это, должно быть все, чего достигла американская политическая реклама.

- Американская эффективность достойна восхищения. Когда мы были в Лайтяу, на авиабазе в тылу коммунистов, нам сбросили на парашютах мешки с почтой, так как взлетная полоса была затоплена. В нем было письмо для меня, которое последовало за мной, несмотря на все мои перемены адреса, из Сиракуз, штат Нью-Йорк, во Францию, в Ханой и почтовое отделение воздушно-десантной группы снабжения. Это была судебная повестка, выданная за нарушение правил парковки, совершенное во время учебы в аспирантуре в Сиракузах (P. S. Я вернулся, чтобы оплатить этот штраф через год, но судья закрыл дело, когда услышал, при каких обстоятельствах была доставлена повестка).

На днях Уэйнрайт вернулся, проведя неделю на рисовых полях со своими танками. Он выглядел как собственный призрак и заметно прихрамывал, но все же ему удалось спуститься к обеду, так как в столовую пришел начальник штаба командующего северным театром военных действий. Уэйнрайт, обычно хороший собеседник, почти все время молчал. Было очевидно, что ему больно. По его словам, он сидел на краю танковой башни, когда часть дамбы под тяжестью машины обвалилась и он упал в танк, потеряв равновесие. Он оцарапал обе ноги о заусеницы по краям брони, а также ушиб плечо о пушечный ствол.

Как всегда бывает в тропиках, раны на ногах, оставленные без присмотра, загноились, и теперь уже обе ноги посинели и распухли. К 10 часам вечера Уэйнрайт уже не мог больше терпеть боль, извинился и пошел спать. С дурацкой привилегией постороннего, я предложил начальнику штаба, чтобы гарнизонный врач немедленно осмотрел Уэйнрайта, поскольку, когда его попросили встретиться с доктором по собственному желанию, Уэйнрайт отказался. Начштаба согласился, и мы оба отправились за доктором в штаб.

Вид у него был не очень радостный — позже, он рассказал, что мучимый бессоницей и жарой несколько ночей подряд, в тот вечер принял успокоительное, чтобы хорошенько выспаться — но он пришел в себя, когда узнал полковника, и через несколько минут был готов. Уэйнрайт еще не спал — он принял аспирин, который, конечно, никоим образом не повлиял на острую боль, которую он испытывал — и после нескольких слабых протестов сдался для осмотра, пока мы ждали снаружи в коридоре.

Через несколько минут доктор вышел с мрачным видом.

- С царапинами на ноге все в порядке, несколько уколов пенициллина помогут. Но меня беспокоит общее состояние здоровья этого парня. Сорок восемь лет, два года на рисовых чеках — чудо, что он вообще жив и на службе. Он сказал мне, что за последние десять дней похудел на шестнадцать фунтов. Я предлагаю вам немедленно освободить его от дальнейших боевых действий.

На мгновение воцарилась потрясенная тишина. Уэйнрайт с его острым чувством юмора и хорошим настроением — неужели он так близок к концу? Начальник штаба был его старым другом и то, что сказал доктор, должно быть, расстроило его.

- Черт возьми, этот парень уже доходит. Вы используете слишком много стариков в этом дер… - продолжал доктор, явно распаляясь на тему, о которой он, должно быть, много думал. - Вы должны знать, что для человека его телосложения пребывание под таким давлением означает смертный приговор. Вы эксплуатируете преданность этого человека своему долгу, держа его здесь. Он скорее умрет, чем будет жаловаться.

- Послушайте, капитан, - сказал начштаба, обращаясь теперь к доктору как к младшему по званию, как бы напоминая ему о воинских приличиях, - я хочу, чтобы Вы держали это все при себе. Завтра Вы проведете полное обследование полковника Уэйнрайта и доложите мне лично. В любом случае, он должен продержаться еще месяц. Накачайте его лекарствами, накормите витаминами, делайте что угодно, но продержите его еще тридцать дней. У нас не хватает старших офицеров-танкистов, и мне потребуется столько времени, чтобы найти замену во Франции. Это понятно?

Должно быть, доктору было понятно, потому что он по-военному отдал честь и зашагал к своему джипу. И я предполагаю, что его лечение сработало, потому через несколько дней Уэйнрайт, еще более изможденный чем когда-либо, с одним забинтованным плечом — у него треснула кость, когда он упал в танк — и двумя исколотыми и забинтованными ногами, подпирал собой башню своего танка, названного «Сомюр» (французский город, где расположено кавалерийское офицерское училище. прим. автора). Затем он принял участие в трехчасовом параде под палящим тропическим солнцем, в честь какого-то приезжего пожарного, прежде чем снова вернуться к зловонию, болотам и базукам Вьетминя дельты.

- Есть разница между нами, французами, и Дон Кихотом. Дон Кихот мчался на ветряные мельницы, полагая, что это великаны, но мы мчимся на ветряные мельницы, зная, что это ветряные мельницы, но все равно делаем это, потому что считаем, что в этом материалистическом мире должен быть кто-то, кто мчится на ветряные мельницы, - сказал однажды Уэйнрайт.

На обратном пути, после того как Уэйнрайта поместили под наблюдение врача, я встретил Арта Дешама из местного отдела информационной службы США (USIS). Дал мне последние сведения о том, что не так с Францией, ее армией, ее правительством и ее народом.

- Вся эта чертова страна выродилась, признай это. И как мужик мужику, французы боятся немцев, и вся эта чертова французская армия здесь, в Индокитае, только чтобы срубить деньжат, и у них все равно не осталось сил сражаться.

Я слишком устал, чтобы спорить.

Находясь в госпитале для лечения подхваченной джунглевой гнили, увидел вьетнамского солдата, в которого попал зажигательный снаряд, и меня едва не вырвало на месте. Его ноги были полностью поджарены, а мышцы бедер просто сгорели. Над ним работали два хирурга; насколько я понял, они оттягивали часть ягодичных мышц, чтобы дать ему что-то, что может подтягивать бедра, чтобы его можно было поставить на костыли, после того как его лодыжки ампутируют. То же самое проделали с его руками (он прятался за пулеметом и получил удар по бокам, вспышка прошла мимо его тела, но накрыла конечности), где хирурги пересаживали кожу, чтобы их покрыть.

Лайтяу, август. В двухстах милях в тылу коммунистов небольшой котел с двумя батальонами, один из наших последних опорных пунктов в глубине страны, среди племен тай. Эти чудесные тай, высокие и грациозные, откровенные и гостеприимные! Их женщины носят обтягивающие черные юбки, доходящие до лодыжек и блузки с серебряными застежками; различные племена известны по цвету женских блузок как черные тай, или белые тай, и есть даже одна группа, известные как «тай в горошек».

Лайтяу был важен по нескольким причинам: он контролировал место слияния рек На и Черной, и кратчайший путь из красного Китая в Лаос. Кроме того, здесь располагалась федерация тай, возглавляемая старым вождем Тай Део Ван Лонгом. Наконец, это был важный пункт для снабжения глубинных диверсионных групп, действовавших в тылу коммунистов. В тылу Вьетминя шла французская диверсионная война, но, как и многое другое хорошее во время войны в Индокитае, она началась слишком поздно и почти до самого конца война велась во всем слишком мало.

Но хотя война коммандос велась с конца 1951 года, она не удостоилась ни единого упоминания в англоязычной прессе. По очевидным причинам, многое пока остается не разглашенным, но те из нас, кто имел честь видеть некоторых из коммандос, всегда будут вспоминать их с восхищением. Их официальное название было Groupement de Commandos Mixtes Aéroportés (сводная воздушно-десантная диверсионная группа), известная по французским инициалам как G.C.M.A, до тех пор, пока в декабре 1953 года не сменилось на Groupement Mixte d’Intervention (G.M.I), когда они получили управление над всеми операциями в тылу противника, независимо от того, были ли они воздушно-десантными или нет.

G.C.M.A. были организованы на основе опыта, накопленного в ходе Второй мировой войны европейскими маки и такими группами глубокого проникновения союзников, как британские «Чиндиты» генерала Орда Уингейта в Бирме и американских «Мародеров» бригадного генерала Фрэнка Д. Меррилла. Однако в отличии от этих двух групп союзников, C.G.M.A. не должны были возвращаться на базы в тылу наших войск, а должны были постоянно оставаться на территории противника. Отдельные люди должны были возвращаться самолетами с секретных взлетно-посадочных полос, если они были больны или ранены, или, как это часто случалось, просто сломались морально или физически, под напряжением такого рода войны. Другими словами, C.G.M.A. не были «рейдовыми отрядами», а партизанскими отрядами; когда закончилась война в Индокитае, их также было намного больше, чем «чиндитов» или «мародеров»: к середине 1954 года их было 15000, что требовало 300 тонн снабжения по воздуху в месяц.

Ядро такой группы коммандос обычно насчитывало до четырехсот человек, каждой такой группой командовали два-три французских старших сержанта, или, возможно, один лейтенант и несколько сержантов. В некоторых случаях даже капралы оказывались во главе целого племени, воюющего с Вьетминем (См. книгу Рене Риссена «Миссия в джунглях». Французский капрал в G.C.M.A. он организовывал племена хре на южном горном плато. Позже он был убит в Алжире, выполняя аналогичную работу в специальных административных секциях, SAS. Прим. автора). Как это обычно бывает во всех армиях, командиры регулярных частей косо смотрели на тех «бандитов», с которыми они должны были сотрудничать, в результате чего вербовка французских кадров для G.C.M.A. была крайне затруднена.

Для офицера быть назначенным туда означало потерять связь со своим родным подразделением (и шансы на повышение и медали), в то время как некоторые из сержантов оказались обременены тактическими задачами и задачами снабжения, обычно решаемые майорами или подполковниками, но опять же, без малейшего признания их выдающихся достижений. Поэтому набранные кадры для G.C.M.A. поначалу представляли собой замечательную партию характеров и «смутьянов», которых командиры подразделений считали слишком уж индивидуалистичными и были рады избавиться от них подобным образом. Надо сказать, что французская армия никогда не заботилась о том, чтобы дать капралам или сержантам, командовавшим целыми партизанскими батальонами даже фиктивные офицерские звания, в порядке поддержания «лица» перед племенами. Последние повиновались им только из любви и по тому важному обстоятельству, что они показали себя достойными этой задачи. О тех, кто этого не сделал, больше ничего не было слышно. Возможно, это был наилучший способ заполучить способных лидеров партизан.

Худшей частью войны в G.C.M.A. было ощущение психологической изоляции. Двое или трое французов в группе знали, что они находятся во власти единственного предателя в их отряде, единственного недовольного члена племени, которого десять лет назад избил в деревне какой-то французский унтер-офицер, опьяненный властью, и который теперь увидел возможность отомстить. А может быть, он даже был членом страшного 421-го разведывательного батальона коммунистов, в чьи обязанности входило собирать среди племен информацию об операциях, возглавляемых французами партизан. Но был еще и страх перед калечащим ранением и это, возможно, было хуже, чем страх самой смерти. Были районы действий, где приходилось грести с раненым вниз по реке в течение трех дней и ночей, чтобы добраться до взлетно-посадочной полосы, с которой его можно было эвакуировать — если там был самолет, если была подходящая погода и если слабые рации групп смогли связаться со своим штабом «снаружи».

Вот один из примеров такой спасательной операции, включающей в себя, на этот раз, все имеющиеся современные средства. В 1953 году самолет со снаряжением для G.C.M.A., действовавшей в 300 милях в тылу территории коммунистов, потерпел крушение возле самой высокой горы Вьетнама, 10 000-футовой Фан Си Пан. Поскольку на борту самолета были карты, показывающие расположение некоторых групп партизан, и поскольку некоторые члены экипажа были живы и, без сомнения, будут подвергнуты пыткам, чтобы раскрыть местоположение районов, о которых они знали, было жизненно важно, чтобы французское верховное командование добралось до места крушение первым. Был доступен вертолет (что само по себе было почти чудом), но его дальность была, конечно, недостаточной, чтобы достичь места крушения за один перелет. Кроме того, его медленный и длительный полет указал бы его цель наземным наблюдателям. Первым делом, вертолет разобрали на части и погрузили в транспортный самолет «Бристоль», с носовым створчатым люком. Самолет, вот повезло, совершил посадку в Лайтяу, нашей воздушной базе в тылу коммунистов. Затем группа десантников-коммандос была сброшена на парашютах на полпути между районом крушения и Лайтяу, на пустынной взлетно-посадочной полосе в джунглях, где она создала временный склад топлива и пункт первой помощи.

Затем вертушка неторопливо добралась до промежуточного пункта, заправилась и направилась к месту крушения, где пилот забрал трех выживших и важные документы. Раненых перебросили на связных самолетах «Моран» и вывезли, в то время как десантники удерживали взлетно-посадочную полосу, получив информацию о частях коммунистов, которые узнав о необычном воздушном движении в этом районе, стягивались к полю; группа коммандос была подобрана последними связными самолетами, как раз в самый последний момент.

Очевидно, что в большинстве случаев верховное командование просто не могло позволить себе роскошь отвлекать тяжелый транспортный самолет, три С-47, один вертолет и полдюжины связных самолетов, плюс воздушно-десантную хирургическую бригаду и команду десантников-коммандос, только для того, чтобы спасти трех человек. G.C.M.A. просто должны были нести своих раненых до тех пор, пока они не находили подходящую взлетно-посадочную полосу, или пока человек не умирал — ибо позволить ему попасть живым в руки коммунистов, означало бы коллективное самоубийство для группы.

Для племен туземцев, та же самая проблема стояла по другому: было очевидно, что французы не смогут отвоевать нагорье силой; так что деревни туземцев постепенно занимались коммунистами, которые вскоре создали в каждой из них свою собственную сеть шпионов и агентов. Вскоре они узнали, чей муж, отец или брат сражался за «французских реакционеров и их феодальных прихлебателей». Целые деревни стирались с лица земли в отместку за помощь, которую они оказывали G.C.M.A., не имевших возможность предоставить им никакой защиты, и вскоре большинство деревень «держали нейтралитет», то есть беспристрастно информировали обе стороны о том, что делает другая сторона. Туземцы покидали свои отряды коммандос, когда их собственные семьи оказывались в опасности (и кто бы их осудил?); другие отказывались воевать в районах, которые были слишком далеко от их родных мест обитания; а некоторые отказывались прийти на помощь отряду, набранному из племени, с которым у них обычно были плохие отношения.

В некоторых районах командиру C.G.M.A. приходилось жениться на дочери местного вождя, чтобы заручиться его лояльностью, и ему приходилось соблюдать десятки табу, любое нарушение которых стоило бы ему жизни и поставило бы под угрозу его миссию, но которые не нашли бы понимания в Ханое или Сайгоне в качестве причины для отсрочки операции. Все это требовало практических знаний этнологии и антропологии, которые не могли быть приобретены в колледжах, учебных лагерях или прочитаны в учебных пособиях, тем более что многие племена никогда не изучались, а некоторые даже не были известны, пока на них не наткнулась группа коммандос.

Трудно представить себе жизнь в такой диверсионной группе; сохранилось лишь несколько дневников, а многие подразделения пропали, и о них больше никто никогда не слышал. Но я помню один инцидент, связанный с группой примерно в 60 милях к югу от Лайтяу. Однажды в Лайтяу, шатаясь, вошел человек; бородатый и оборванный, он был похож на пресловутого «Христа с креста». Единственное, что выдавало в нем солдата — это три крошечных потускневших шеврона старшего сержанта и его карабин. Его глаза мерцали на бледном лице жутким блеском.

- Mon Commandant, je viens pour être passé au 'falot', - заявил он майору Леосту, начальнику штаба округа (Сэр, я пришел чтобы сдаться военному трибуналу, фр.). И тут все самообладание покинуло его. Он упал на колени, рыдая и повторяя раз за разом "J'ai tué mon copain!" (Я убил своего товарища! - фр.)

Как позже выяснилось, сержант был командиром группы коммандос; во время предыдущей заброски G.C.M.A. он подхватил тяжелый случай малярии, но был признан «незаменимым» и был отправлен обратно в джунгли. Во время приступа малярии, он, очнувшись, увидел как его французский товарищ чистит у огня карабин, и вообразив в лихорадке, что он вьетминец, убил его, прежде чем его успели усмирить перепуганные туземцы. И вот теперь он был свидетелем против самого себя, умоляя о суде, чтобы наказать его за вину, которая в основном была не его, а системы, которая делала таких людей как он «незаменимыми». Он был отправлен в Ханой для лечения и покинул G.C.M.A.

Были также солдаты G.C.M.A., которые вместе с 6-м парашютно-десантным батальоном принесены в жертву, чтобы прикрыть отступление 1952 года.

- Если бы вы нас видели. По пути отступления десантников вьеты насаживали на бамбуковые колья головы убитых солдат, как множество шестов, отмечающих мили. Кто-то из людей впал в бешенство, другие истерически вскрикивали, узнав голову знакомого, кто-то просто тихо клялся, что убьет каждого вьетнамца, которого найдет, как только доберется до вьетнамской деревни. По всей вероятности, вьеты даже не убивали пленных, чтобы использовать их головы, а просто отрезали головы тем, кто уже был мертв. Это было ничто иное, как эффективное средство психологической войны.

Они в самом деле сожгли первую же попавшуюся вьетнамскую деревню.

Но, как и в любой трагедии, случались забавные случаи, спасающие большинство людей от безумия. Был случай с марокканцем, который, получив ранение в ногу, был доставлен его товарищами через три с половиной дня в Лайтяу. По прибытии туда, он почувствовал, что проводить время «снаружи» на больничной койке — это пустая трата времени, и поэтому начал ковылять по разным злачным местам на одной ноге и в нижнем белье.

К несчастью для него, он встретил своих приятелей, которые тащили его в течении многих дней по тропам в джунглях и которые, увидел его «ходячим», решили что он позволил себя тащить из чистой лени. Результат был трояким: 1. он был избит своими разъяренными корешами; 2. вернулся в госпиталь с дополнительными травмами; и 3. по выходе из госпиталя получил десять дней в «кувшине» за симулирование и уход из госпиталя без униформы.

Другим интересным опытом был показ туземцам тай из той же диверсионной группы фильма, во время их пребывания в Лайтяу. Французские армейские кинематографические подразделения обычно предпочитали показывать несколько коротких сюжетов, а не один длинный фильм для аудитории, чье понимание французского языка было плохим, чувствуя (правильно) что интерес будет поддерживаться лучше. Многие из этих короткометражек были взяты из кинотек информационной службы США и в тот вечер включали в себя, помимо всего прочего, один фильм о добровольном пожарном подразделении в маленьком городке в Иллинойсе.

Туземцы видели самолеты, джипы и даже французский седан «Форд», который их вождь Део Ван Лонг велел доставить французам по воздуху (ему потребовалось шесть месяцев тяжелой работы нескольких сотен кули, чтобы проложить несколько сотен ярдов дороги, по которой он мог бы проехать), но они никогда не видели ничего похожего на пожарные машины, показанные в фильме. Они никогда не видели ни ровной земли, без гор на горизонте, ни асфальтированных прямых дорог. Пожарная машина, мчащаяся на скорости 60 миль в час через сельскую местность Иллинойса, стала, вероятно, самым успешным фильмом, который когда либо видели горы Тай и целыми днями туземцы просачивались даже из окрестных районов, удерживаемых коммунистами, чтобы посмотреть «большую американскую машину на прямой дороге».

Информационная служба США и иллинойские пожарные быстро приобрели друзей в некоторых глухих деревушках в глубине территории вьетнамских коммунистов, для которых Америка всегда будет означать ничто иное, как пожарная машина на асфальтированной дороге.

Насколько эффективны были объединенные воздушно-десантные диверсионные группы? Здесь мнения разделились. Кое-кто из французских регулярных войск сказал бы, что если бы такое количество техники, тоннажа транспортных самолетов и летных часов, не говоря уже о сержантском составе, было бы потрачено на некоторые регулярные части, то были бы получены более ощутимые результаты в обороне некоторых важных позиций на различных театрах военных действий.

Сторонники G.C.M.A. с другой стороны, могли бы указать на тот факт, что к апрелю 1954 года, по меньшей мере десять батальонов Вьетминя занимались охотой на диверсионные группы в тылу своих войск, то есть, делали то же самое, что и французы были вынуждены делать в течении многих лет — охраняли склады и линии связи.

Например, политический комиссар 700-го батальона коммунистов докладывал своему начальству, в документе, который был перехвачен диверсионной группой, что: «Французским империалистам удалось оставить позади себя своих агентов, которые продолжают досаждать нам. Вначале их было всего несколько, но теперь мятежное движение против Демократической Республики Вьетнам возросло... как в скорости распространения, так и в численности. Это движение начинает нас серьезно беспокоить. Большая часть наших сил задействована в операциях по зачистке этих мятежников… Причина столь широкого распространения движения мятежников и того, почему им удается противостоять нам, заключается в том, что мы не пользуемся поддержкой общественного мнения».

К концу 1953 года некоторые операции G.C.M.A. стали приобретать стратегическое значение. Одной из самых их блестящих операций была совместная атака на важный центр снабжения противника Лаокай, город на китайско-вьетнамской границе, соединенный мостом со своим городом-спутником Кок-Леу на другом берегу реки. 3-го октября шестьсот туземцев племен тай и мео совершили налет на Кок-Леу при поддержке французского десантного взвода, который был сброшен непосредственно над целью; вся операция была поддержана интенсивной бомбежкой с Б-26. Противник был захвачен врасплох и налетчики уничтожили важные склады и убили или ранили около 150 коммунистов, прежде чем безопасно отойти в горы. Французские десантники отступили вместе с ними и перешли в Лайтяу из одной группы диверсантов в другую.

С другой стороны, G.C.M.A. с треском провалились в попытке серьезно нарушить снабжение коммунистов на 800 километрах дорог от Лангшон до Дьенбьенфу. Здесь решительные атаки партизан должны были частично выполнить ту работу, которую не могли выполнить французские ВВС, но суровый факт остается фактом: эта работа не была выполнена. Два батальона горцев тай, входивших в состав гарнизона Дьенбьенфу, когда началось сражение, не выдержали психологического напряжения непрерывного обстрела, с которым они были незнакомы и им было позволено «растаять» в окружающих лесах. Однако G.C.M.A. можно приписать спасение 76 беглецов из обреченной крепости после ее падения.

Наиболее разумным выводом является то, что G.C.M.A. были предназначены для партизанской войны, которую они хорошо вели, но не для рейдов против хорошо организованных отрядов, которые потребовали бы такого уровня тактической подготовки и координации, какого было неразумно ожидать от примитивных племен. С другой стороны, любой, кто когда-либо сталкивался с мео или тай, или мой в южных районах плато, не мог не восхищаться их дружелюбием и стойкостью, а также их преданностью французам.

Французы, как и англичане в Бирме, обращались с племенами меньшинств с большей порядочностью, чем когда-либо обращалось с ними большинство населения их собственной страны, тем самым спасая их от участи равнинных индейцев в Америке. Азиатские националисты объясняют это как часть «империалистической политики разделяй-и-властвуй», и, возможно, так оно и было, но неоспоримым фактом остается то, что и по сей день француза всегда хорошо принимают в хижине туземца. Школы, прививки, несколько печей для обжига кирпича и немного человеческой дружбы, не требуют извинений, каким бы ни был их повод.

Прекращение огня в июле 1954 года также положило конец операциям G.C.M.A. Французы предпринимали отчаянные усилия, чтобы передать всем группам, действовавшим в тылу коммунистов, приказ отступать в Лаос, на 17-ю параллель или к сужающемуся периметру Хайфона, прежде чем для них окончательно опустится Бамбуковый занавес. Но для многих радиосообщения пришли слишком поздно, или тай и мео не могли примириться с тем, чтобы оставить свои семьи беззащитными перед коммунистическими репрессиями, которые наверняка последуют. А французы, которые были с ними и которые никак не могли пробиться обратно через сотни миль вражеской территории остались, чтобы сражаться с туземцами до конца.

Это был бой до конца и пощады не было ни с той, ни другой стороны. Один за одним, когда у последних коммандос кончались боеприпасы, замолкали последние еще работающие рации, в горах Северного Вьетнама гибли остатки воздушно-десантных диверсионных групп. Не было никаких дел как с «У-2», никакой суеты: Франция не претендовала на людей и коммунисты довольствовались тем, что решали этот вопрос сами. Французские офицеры с содроганием вспоминали последнюю радиограмму после официального прекращения боевых действий. Голос был французским и послание было адресовано французам. Оно гласило: «Вы, сукины дети, помогите нам! Помогите нам! Сбросьте с парашютом хотя бы немного боеприпасов, чтобы мы могли умереть в бою, а не быть забитыми как скот!»

Но прекращение огня было в силе и последние французские войска покинули Индокитай в апреле 1956 года в соответствии с требованиями французских националистов. И все же, немногие оставшиеся G.C.M.A. продолжали сражаться. Не вызывающий сомнений авторитетный источник, собственный еженедельник коммунистов Кван-Дой Нхан-Дан («Народная армия») от 3 сентября 1957 года сообщал, что с июля 1954 года по апрель 1956 года их войска в горных районах к востоку от Красной реки, «несмотря на большие трудности и лишения», убили 183 и захватили в плен 300 «вражеских солдат», в то же время принудив к сдаче 4336 туземцев и захватив 3,796 единиц оружия. Некоторые из более удачливых племен, такие как мыонг и нунг, которые были ближе к французским линиям, добрались до Южного Вьетнама и теперь поселились в южных горах близ Далата, в обстановке и климате, очень близким к их любимой стране Тай. Другие продолжают просачиваться в соседний Лаос, чьи горные племена являются их близкими родственниками.

К 1959 году борьба была закончена. Горцы были полностью очищены от всех «реакционных» элементов, и те французы, которые еще оставались среди них, были убиты или захвачены в плен. Известно, что только один француз, капитан С., который был хорошо знаком с несколькими диалектами горцев, покинул оккупированную коммунистами зону после 500-мильного мучительного перехода через горы, от племени к племени. Так закончился французский эксперимент антикоммунистической партизанской войны в Индокитае.

Но если где-то в Великом Запределье действительно есть Валгалла, где собираются воины, я надеюсь, что там приберегли небольшое место в тенистом месте под сенью высоких деревьев, для принесенных в жертву туземцев и их французских товарищей из сводных воздушно-десантных диверсионных групп.

Много было сказало о французском Иностранном легионе в Индокитае, в основном неточно или злонамеренно. Одним из самых распространенных слухов было то, что «Иностранный легион ведет все бои». Дело в том, что подразделения Иностранного легиона участвовали в самых тяжелых боях, но не имели исключительно их «угла». Глупая и напыщенная фраза генерала де Негрье о тонкинской кампании 1884 года: «Легионеры, вы здесь для того, чтобы умереть, и я пошлю вас туда, где вы умрете», повлияла на многие умы, особенно в англосаксонских странах. Несомненный статистический факт заключался в том, что из общей численности в примерно 40 000 человек в Иностранном легионе, в Индокитае редко было более 20 000, а войска Французского Союза насчитывали 278 000 человек.

Второй слух, распространяемый с одинаковым рвением американскими, немецкими и коммунистическими источниками, состоял в том, что «весь Иностранный легион состоит из немцев» (В США, за подписью генерала немецкого происхождения, появилось заявление о том, что «80 процентов» Иностранного легиона составляют немцы, и что все они ведут боевые действия, прим. автора), с подвариантом, что все эти немцы были, по крайней мере, генералами СС и другими разыскиваемыми военными преступниками. Здесь неопровержимые факты сводились к следующему. Как правило, для того, чтобы предотвратить превращение Легиона в преторианскую гвардию какой-либо конкретной нации, любой национальный компонент удерживается на уровне около 25 процентов общей численности. Даже если предположить (а так, конечно, и было), что французские вербовщики в своем желании привлечь кандидатов, записывали бы немцев в качестве швейцарцев, австрийцев, скандинавов и других национальностей родственного этнического происхождения, вряд ли число немцев в Иностранном легионе когда-либо превышало 35 процентов. Таким образом, без учета потерь, ротаций, увольнений и т. д., максимальное число немцев, сражавшихся в Индокитае, достигло возможно 7000 из 278000. Что касается бывших нацистов, то среди прибывших большинство было тех, кто не был известен как военный преступник; французская разведка об этом позаботилась.

Поскольку, учитывая суровый климат Индокитая, пожилые мужчины без предыдущего опыта в тропиках, представляют собой скорее обузу, чем актив. Поэтому во время битвы при Дьенбьенфу средний возраст рядовых легиона был около 23 лет. Любой легионер из этой возрастной группы, к моменту падения 3-го Рейха был в лучшем случае, в шортах «Гитлерюгенда». Что касается принципа использования иностранных граждан в своих вооруженных силах, то он почти так же стар, как и сама война; напротив, принцип мононациональных вооруженных сил является совершенно новым и чаще всего, является исключением.

Соединенные Штаты призывают иностранных резидентов даже в мирное время (практика, которая вызвала протесты различных иностранных правительств, в последний раз швейцарского), а Закон Лоджа, принятый Конгрессом 30 июня 1950 года, позволяет записывать в вооруженные силы США до 12500 иностранцев, с той лишь разницей, что во французской армией не получившие гражданства иностранцы могут дослужиться до звания полковника, в то время как в США они не могут стать офицерами. В последние годы в Иностранном легионе было двое полковых командиров-швейцарцев, Анри де Корта и Альбер де Чарнер (последний стал полковником в швейцарской армии, после выхода в отставку из легиона), а также коронованные особы, такие как король Дании и князь Монако Ренье, служившие офицерами во французской армии.

Отнюдь не являясь сборищем разыскиваемых преступников и наемников, легион в последние годы стал пристанищем для многих перемещенных лиц из стран-сателлитов СССР, для которых легион стал путем к новому существованию, ибо любой иностранный легионер имеет право на французское гражданство после увольнения. Каждая волна политических преследований оставила свой отпечаток на легионе: поляки, преследуемые в царской России до Первой мировой войны, русские дворяне, бежавшие от большевиков после 1917 года (до 1941 года во французской армии в Сирии был даже Черкесский казачий полк!); затем еврейские беженцы из центральной Европы, сражавшиеся против Гитлера; за ними, по иронии судьбы, последовали нацисты и остальные немцы, спасавшиеся от краха своей родины (В своей книге «История Виши» Раймон Арон рассказывает историю двух немецких легионеров, сидевших вместе во французской тюрьме в Алжире: один за то, что был нацистским шпионом, просившим передать его победившему тогда вермахту; другой — за то что был антифашистом, пойманным властями Виши в процессе дезертирства к генералу де Голлю. Прим. автора). Последняя волна привела сюда некоторых венгерских борцов за свободу 1956 года.

В легионе ни у кого нет «национальности» - человек прежде всего легионер. Как гласит девиз легиона - «Легион наше Отечество» - и для многих он стал их могилой. Всего с 1945 по 1954 год в Индокитае погибло 11 710 солдат и офицеров Иностранного легиона.

Нужно было увидеть подразделение Иностранного легиона, чтобы поверить. Когда я увидел 3-й Régiment Etranger d'Infanterie (REI, или пехотный полк Иностранного легиона), расквартированный в похожем на крепость испанском монастыре в Бакнине, Северный Вьетнам, он еще был старым великолепным самим собой, а не потрепанным призраком, каким он был после Дьенбьенфу.

Обед в офицерской столовой сам по себе был церемонией, каждая деталь которой регламентировалась вековым церемониалом, повторяемым везде, где есть Иностранный легион. Сначала все присутствующие офицеры налили себе по глотку вина, поднялись со стульев с поднятыми бокалами и хором повторили: «За наших друзей, оставшихся в песках». Затем все выпили залпом и поставили со стуком бокалы на стол. Это память о боевых традициях легиона в пустыне и называется «вытряхнуть песок из стакана».

Затем, по сигналу присутствующего старшего офицера, они запели незабываемую, нервирующе медленную походную песню Иностранного легиона, намного медленнее, чем обычный походный темп, поскольку в песках нужно идти медленнее, но более широкими шагами. Это была песня о кровяной колбасе, которая была там «для эльзасцев, швейцарцев и лотарингцев», но не для бельгийцев, которые являются «des tireurs-au-cul» - сачками.

После этой части церемонии все сели, кроме самого младшего офицера, который теперь читал дни рождения, поздравлял соответствующих офицеров, затем зачитывал меню дня, желал всем хорошего аппетита и заканчивал церемонию зажигательным «Да здравствует Легион!».

Еда была почти так же хороша, как в превосходном парижском ресторане, но полковник извинился, что пока не смог найти повара из «Ритца» («1-й полк перехватил последнего, который завербовался»), но итальянский повар, который у них был («из первоклассного заведения в Милане; он избил хахаля своей жены»), действительно старается изо всех сил. Веснушчатый молодой лейтенант на дальнем конце стола оказался Пьером Жюэном, сыном маршала Жюэна, старшего офицера французской армии.

Как и в большинстве армейских столовых во всем мире, разговор перешел от женщин к текущим делам. Один из батальонных командиров рассказал о группе из трех деревень, которые доставляли ему неприятности.

- Бессмысленно говорить им, чтобы они не торговали буйволами с вьетами, и в довершении всего, они очень нахальны. В нас стреляют каждый раз, когда мы проезжаем по шоссе, и мне не хочется терять хороший взвод, чтобы зачистить кучку грязных хижин. Давайте подключим к этому ВВС и просто сотрем их с карты.

Оперативный офицер кивнул. С серыми глазами и короткой стрижкой, он выглядел очень по-американски.

- Мы свяжемся с Торричелли сегодня днем и посмотрим, что они смогут сделать (Торричелли — кодовый позывной северного штаба ВВС). Звено Б-26 должно справиться с этой работой и сделает это место должным образом «бикинизированным». (Отсылка к ядерным испытаниям на атолле Бикини - прим. перев.)

Еще обсуждались различные детали, но главное было согласовано между десертом и кофе. Стереть три деревни с их нахальным гражданским населением.

Но Легион продолжал сражаться и сражался хорошо, до самого конца. Правда, некоторые легионеры дезертировали к противнику. Приемный сын Хо Ши Мина, Хо Ши Лонг, изначально был таким немецким дезертиром, а несколько других были репатриированы противником в Восточную Германию через красный Китай и Советский Союз, где в течении некоторого времени их использовали для пропаганды против войны в Индокитае.

Звездный час легиона пришелся на Дьенбьенфу, где шесть его батальонов составляли треть гарнизона (из других подразделений там было два батальона тай, один вьетнамский десантный батальон, четыре французских десантных батальона, два батальона алжирцев и один батальон марокканской пехоты, а также французская артиллерия, танки и вспомогательный личный состав. Однако даже генерал Риджуэй, которому следовало бы знать об этом лучше других, утверждает в своих мемуарах, что гарнизон Дьенбьенфу состоял «главным образом из наемников французского Иностранного легиона. Прим. автора). На долю 3-го батальона 13-й полубригады Иностранного легиона выпало стать последним подразделением, погибшим в бою. Изолированный в опорном пункте в 2,5 милях от Дьенбьенфу, он наблюдал за агонией крепости, выпустил последние тяжелые артиллерийские снаряды по центру форта, а затем приготовился к последнему натиску.

Когда в пятницу вечером, 7-го мая, 1954 года, над Дьенбьенфу опустилась ночь, солдаты 3/13-й, увидели, как к ним приближаются волны вражеской пехоты. Они методично уничтожили все бесполезное вооружение, перевязали раненых, а на рассвете, под предводительством своего командира, полковника Лаланда, легионеры в призрачном свете осветительных ракет примкнули штыки и — 600 против 40 000 — пошли навстречу смерти.

Сиди-бель-Аббес, Алжир — квартал Вьено, штаб Иностранного легиона, 8-е мая 1954 года. Голос полковника Гарди едва дрожал, когда он читал приказ на день.

- ...Мы собрались здесь, чтобы почтить память героев, павших в этой эпической битве. Воздадим почести флагам наших частей, павших в бою:

- 13-я полубригада Иностранного легиона, ее полковые вспомогательные части и ее 1-й и 3-й батальоны;

- 1-й батальон, 2-го полка Иностранного легиона;

- 1-й и 2-й десантные батальоны Иностранного легиона;

- Минометные роты 3-го и 5-го полков Иностранного легиона и многочисленные добровольцы других частей Иностранного легиона, сброшенных в крепость во время осады…

Молчаливыми рядами, в белых кепи и малиновых эполетах, сверкающих на солнце, люди стояли выпрямившись как шомполы. Звуки горна отражались от стен казарм цвета охры, когда он играл пронзительные ноты «… aux Morts». Иностранный легион провел свою последнюю битву в Индокитае.

Последняя глава красочной истории Иностранного легиона в Азии была дописана, из всех возможных мест, в унылой обстановке израильского военно-морского трибунала в мае 1958 года. Обвиняемым оказался 25-летний парень, одетый в аккуратную белую униформу израильского матроса. Элиаху Ицковица обвинили в дезертирстве из израильского военно-морского флота, но его дело не было обычным, так как он дезертировал в мирное время из Хайфы, чтобы провести двадцать семь месяцев в Иностранном легионе в Индокитае.

Элиаху вырос в маленьком городке в восточной Румынии, когда страна попала под власть нацистов в начале Второй мировой войны. Вскоре румынский Conductorul («Вождь») Антонеску начал подражать всем приемам нацистов, его собственная версия коричневорубашечников называла себя «Железной гвардией» и практиковала массовые убийства в больших масштабах. По словам британского писателя Эдварда Крэнкшоу в книге «Гестапо», они фактически «обогнали немцев на месте, не потрудившись похоронить своих жертв; и они оскорбили R.S.H.A.(Reichs-Sicherheitshauptamt — главное управление имперской безопасности, административная часть полиции нацистов, ответственная за массовые убийства. Прим. автора) своей неспособностью наладить надлежащий учет и бесконтрольным грабежом»

Семья Ицковиц не избежала коллективной судьбы румынских евреев. Элиаху, его родителей и трех братьев отправили в концентрационный лагерь, не лучше и не хуже большинства восточноевпропейских лагерей; прожить там можно было от нескольких дней до нескольких недель, и погибали от самых разных причин, в основном от побоев и расстрелов. Румынские лагеря не были так хорошо оборудованы, как образцовые немецкие, «фабрики смерти» Освенцим и Треблинка, с их сложными газовыми камерами. Опять же, по словам Крэнкшоу, «румыны проявили большую склонность к массовым убийствам и устроили свою собственную резню в Одессе и в других местах» и семья Ицковиц заплатила свою цену — в течение короткого времени в живых остался только Элиаху, самый младший из мальчиков.

Но он видел, как погибла его семья, и запомнил того, кто их убил. Это был один обычный подонок, не хладнокровный эсэсовец, а румын из городка, расположенного не слишком далеко от их родного города, которому нравилась его новая работа. И Элиаху поклялся, что убьет этого человека, даже если на это уйдет вся его жизнь. Скорее всего, именно эта ненависть поддерживала в нем жизнь; он был скелетом, но живым, когда русские освободили его в 1944 году. Затем Элиаху начал свой терпеливый поиск, из города в город. Конечно Станеску (как его звали в то время) по уважительным причинам не вернулся в родной город, но Элиаху нашел там его сына и отомстил ему первому: он зарезал сына Станеску мясницким ножом и в 1947 году румынский Народный суд приговорил его к пяти годам исправительной колонии для несовершеннолетних.

Элиаху отбыл свой срок, но не забыл. Убийца его семьи все еще был на свободе, и он поклялся его убить. В 1952 году он был наконец освобожден и получил разрешение коммунистических властей эмигрировать в Израиль, где в 1953 году он был призван в израильскую армию и направлен в воздушно-десантные войска. Обучение проходило в залитых солнцем казармах и полях с низкорослым зарослями к югу от Реховота, и мысли о мести превратились в смутное воспоминание. Здесь можно было начать новую жизнь, среди людей со всех концов света, которые все еще стекались сюда, и которые из немцев, поляков, индийцев, йеменцев или румын становились израильтянами. Конечно, Элиаху все еще встречался с некоторыми из румынских друзей, и разговоры часто возвращались к «старой стране», к войне и ужасам преследований. Лагеря и палачи перечислялись деловито, как особо суровые школы или требовательные учителя и Станеску упоминался совершенно естественно.

- Этот сукин сын сделал это. Он успел уйти до того, как русские успели его схватить, - сказал один из недавно прибывших, - затем он бежал в Западную Германию и попытался зарегистрироваться в качестве беженца, но его опознали и прежде чем мы успели доложить о нем, он снова исчез.

Сердце Элиаху на мгновение остановилось, а когда оно вернулось к нормальному ритму, он стряхнул с себя апатию жизни в армии мирного времени. Охота снова началась.

- А ты не знаешь, куда отправился Станеску? Есть какие-нибудь идеи?

- Ну… кто-то говорил, что он уехал в Оффенбург, во французской зоне, где набирают людей для французского Иностранного легиона, и что он завербовался на службу в Индокитай. Ты же знаешь, французы там воюют.

На следующий день Элиаху принял решение. Он подал рапорт своему командиру о переводе в израильский военно-морской флот; он любил море, кое-что узнал о нем, проживая в Румынии, которая граничит с Черным морем, и был бы счастливее на борту корабля, чем в качестве десантника. Через несколько дней его просьба была удовлетворена и Элиаху направился к небольшому отряду израильских корветов и эсминцев, базирующемуся в Хайфе. Несколько месяцев спустя возможность, которой он так долго ждал, осуществилась: его кораблю было поручено отправиться в Италию за снаряжением.

В Генуе матрос Ицковиц попросил увольнительную на берег и просто сошел с корабля; сел на поезд до Бордигеры и без малейших затруднений переправился во Францию, в Ментону. Три дня спустя Элиаху подписал в Марселе документы о вступлении в армию и был уже на пути в Сиди-бель-Аббес, Алжир, в штаб-квартиру и учебный лагерь Иностранного легиона, а через три месяца он был на борту транспортного судна «Пастер», направлявшегося в Иднокитай.

Оказавшись в Иностранном легионе, найти след Станеску было не так уж трудно. Хотя ни одна часть не состоит из какой-либо одной национальности, каждое подразделение будет иметь свои небольшие группы и неформальные кланы в зависимости от языка или нации происхождения. Это требовало терпения, но в начале 1954 года он нашел свою намеченную жертву в 3-м пехотном полку Иностранного легиона. Последний шаг был самым легким; Иностранный легион, как правило, не возражал, если человек просил о переводе, чтобы оказаться рядом со своими друзьями, и просьба Элиаху о переводе в батальон Станеску прошла совершенно обычным образом. Когда через десять лет Элиаху снова увидел Станеску, он не почувствовал особой волны ненависти, как ожидал. После того, как он провел десять лет, представляя себе момент встречи с убийцей своей семьи с глазу на глаз, материализация этого момента могла быть только разочарованием. Станеску почти не изменился; возможно, в Легионе он немного полысел; что касается Элиаху, то он был испуганным тринадцатилетним мальчиком, а теперь стал крепким молодым человеком, загорелым после двух лет подготовки в израильских десантниках, военно-морском флоте и во французском Иностранном легионе.

Элиаху оставалось только выбрать подходящий случай для «казни», ибо в его глазах убийство Станеску было казнью. Станеску (его звали, конечно, уже не так) стал капралом, и умело руководил своим отделением. Новоприбывший тоже оказался грамотным солдатом, может быть, немного молчаливым, но хорошим. На самом деле, он был возможно, обучен лучше, чем те кто выходил из жерновов «белль-Аббса» в эти дни. Он был достаточно хорош, чтобы взять его с собой в патруль. И именно во время патрулирования в одном из последних отчаянных боев вдоль шоссе №18, между Бакнином и Семью Пагодами, Станеску встретил свою судьбу. Они с Элиаху отправились на разведку в кустарник на обочине шоссе, когда Вьетминь открыл огонь с расстояния ста ярдов. Оба рухнули в грязь. Опасаться было нечего: остальная часть отделения была неподалеку на шоссе и прикрывала их отступление. Элиаху находился в нескольких шагах сбоку и позади Станеску.

- Станеску! - позвал он.

Станеску обернулся и уставился на Элиаху, а Элиаху продолжал по румынски:

- Ты ведь Станеску, не так ли?

Человек, униформа которого на груди была черной от грязи, в которой он лежал, смотрел на Элиаху скорее с удивлением, чем со страхом. Насколько он знал, Элиаху мог быть другом его сына, парнишкой из соседнего Кишинева.

- Да, но…

- Станеску, - сказал Элиаху совершенно ровным голосом, - я один из кишиневских евреев.

И разрядил магазин своего автомата МАТ-49 в грудь человека. Он потащил тело обратно к дороге: легионер никогда не бросает товарища.

- Не повезло, - сочувственно сказал один из солдат взвода. - Он ведь был румыном, как и ты, не так ли?

- Да, - сказал Элиаху, - совсем как я.

Поиски закончились, и дело было сделано. Теперь Элиаху был в мире с самим собой и остальным миром. Он отслужил свой срок в легионе, получил документы, подтверждающие «службу с честью и преданностью», и отбыл во Францию. Ему ничего не оставалось, как вернуться домой, в Израиль. Израильский военный атташе в Париже сначала отказывался верить в эту невероятную историю, но вскоре факты были проверены французскими властями, и через несколько недель Элиаху уже был на пути в Израиль. В Хайфе два военных полицейских, идеальные копии своих британских коллег, с начищенными белыми брезентовыми портупеями и пистолетными кобурами, взяли его под стражу и вскоре за ним закрылись ворота военной тюрьмы в Хайфе.

Трое судей израильского военно-морского флота поднялись. Матрос Ицковиц стоял по стойке смирно, пока председательствующий судья зачитывал приговор. "...и с учетом обстоятельств дела Суд Государства Израиль не может заставить себя вынести суровый приговор. ... Один год тюремного заключения ... "

Иногда случается почти не относящийся к делу инцидент, который в свете более поздних событий кажется знаком богов, похожим на сон предостережением, которое, если бы к нему прислушались, могло бы изменить судьбу — или так кажется.

Один такой случай произошел со мной в октябре 1953 года в Камбодже, в Сиемреапе, недалеко от сказочных храмов Ангкор-Вата. Я был в поле с 5-й Камбоджийской отдельной пехотной ротой и теперь мне нужен был транспорт, для возвращения обратно в Понмпень, столицу Камбоджи. Семреап, тихое и приятное местечко, с двумя отелями, обслуживающими туристический бизнес и несколькими французскими археологами, работающими вокруг руин Ангкора, с таким же успехом мог быть небольшим гарнизонным городком на юге Франции, таким как Авиньон или Ним.

Здесь все еще было несколько французских офицеров, в основном, в качестве советников недавно ставшей независимой камбоджийской армии. Их обязанности были легки; коммунистов в округе не было, а горстка устаревших грузовиков «Рено» и вооружение эпохи Второй мировой войны нуждались в минимальном обслуживании и уходе. Назначение в Симреап было самой лучшей синекурой, какую можно было найти в Индокитае в октябре 1953 года и офицеры извлекли из этого максимум пользы.

Когда я в 15.30 пришел в отдел транспортных перевозок, камбоджийский служащий извиняющимся тоном сказал мне что «le Lieutenant est allé au mess jouer au tennis avec le Capitaine» (господин лейтенант ушел в столовую играть в теннис с господином капитаном — фр.) и что они вполне могут остаться там до конца дня. Поскольку конвой, на который я хотел попасть, должен был выехать на рассвете, я решил прогуляться в столовую, чтобы подписать там свои проездные документы.

Офицерская столовая Симреапа была приятным и ухоженным местом; с широкими верандами камбоджийского типа, столиками под зонтиками, ухоженными лужайками и красиво посыпанным красным песком теннисным кортом, она была точной копией всех других колониальных офицерских столовых от Порт-Саида до Сингапура, Сайгона или даже Манилы, куда бы ни ступала нога белого человека в процессе строительства его эфемерных империй.

Я нашел обоих офицеров на теннисном корте, в сверкающих белизной облегающих французских шортах (никто в Европе не был бы застигнут врасплох в неуклюжих бермудах, называемых в США «шортами»), одинаковых теннисных рубашках «Лакоста» и гольфах до колен. Их кожа утратила нездоровую бледность джунглей и приобрела красивый бронзовый оттенок отдыхающих, занимающихся спортом на свежем воздухе; их жены, сидевшие за соседним столиком были прекрасно ухожены и одеты обманчиво просто (но, о, как дорого!) в хлопчатобумажные летние платья, явно демонстрировавшие руку парижского дизайнера. Оба офицера играли в непринужденной манере людей, знающих друг друга и стремящихся не столько к победе, сколько получению удовольствия и для упражнений. Трое камбоджийских слуг, одетых в безупречно белые брюки и рубашки, почтительно стояли в тени веранды, ожидая, когда кто-нибудь из офицеров или женщин позовет их принести выпить чего-нибудь прохладительного.

Поскольку игра у мужчин были в самом разгаре, а мне больше нечего было делать, я, вежливо поклонившись дамам, сел за соседний столик и стал наблюдать за игрой, с удовольствием наслаждаясь атмосферой светской вежливости и забыв на минуту о войне. За соседним столиком обе женщины поддерживали оживленную болтовню, к которой французские женщины склонны в присутствии мужчин. Двое мужчин также поддерживали своего рода беседу, регулярно прерываемую «хлоп-хлоп» теннисного мяча.

Затем на веранду вошел солдат во французском мундире. Невысокий рост, смуглая кожа и и черты лица, как у героев вестерна, выдавали в нем камбоджийца. На нем была синяя полевая фуражка с золотым якорем Troupes Coloniales – французской морской пехоты — и три золотых шеврона старшего сержанта. На груди, над левым нагрудным карманом его уставной защитной рубашки были три ряда разноцветных планок: военный крест с четырьмя пальмовыми ветвями; планки военных кампаний с пряжками всех колониальных кампаний Франции, со времен марокканского умиротворения 1926 года, итальянская кампания 1943 года и поход на Рейн 1945 года. В левой руке он держал несколько бумаг, пересеченных по диагонали трехцветной полосой, приказы на перемещение, как и мои, ожидавшие подписи одного из офицеров.

Он оставался в тени навесов веранды до тех пор, пока офицеры не прервали свою игру и не присоединились к двум женщинам с напитками, затем подошел размеренным военным шагом, вытянулся по стойке «смирно» в военном салюте и передал приказы для себя и своего отделения капитану. Капитан удивленно поднял глаза, все еще с полуулыбкой на лице после сделанного им ранее замечания. Его глаза внезапно сузились, когда он понял, что его прервали. Очевидно, он был раздосадован, но не в ярости.

- Сержант, вы же видите, что я занят. Пожалуйста, подождите, пока у меня не будет времени разобраться с вашими приказами. Не беспокойтесь. Вы получите их как раз к отправке конвоя.

Сержант стоял неподвижно, кое-где его почти белые волосы блестели на солнце там, где он выглядывал из-под фуражки, его морщинистое лицо не выражало ни малейших эмоций.

- A vos ordres, mon Capitaine, (как прикажете, мой капитан — фр.) - четкий салют, застывшее лицо. Инцидент был закрыт, офицеры напились и теперь возобновили свою игру.

Сержант снова продолжил свое ожидание, рядом с тем местом, где камбоджийские слуги следили за игрой но на этот раз он присел на корточки — любимая камбоджийская позда отдыха, после которой у большинства европейцев на несколько часов наступал частичный паралич. Почти не поворачивая головы, он внимательно следил за игрой в теннис, по-прежнему крепко сжимая в левой руке приказ на перемещение.

Солнце начало садиться за деревья сада и легкий прохладный ветерок поднялся с близлежащего озера Тонл-Сап, внутреннего камбоджийского моря. Было 17.00.

Внезапно из-за деревьев, из соседнего французского лагеря, донеслись прекрасные звонкие звуки горна, играющего «спуск флага» - сигнал, который во французской армии знаменует конец рабочего дня, когда спускают флаг.

На теннисном корте ничего не изменилось; оба офицера продолжали играть свою партию, женщины продолжали болтать, а прислуга — молча стоять в ожидании.

Только старый сержант пошевелился. Теперь он стоял по стойке «смирно», подняв правую руку к фуражке в салюте французской армии, повернувшись лицом в ту сторону, откуда доносились звуки горна; салютуя, согласно уставу французскому триколору, скрытому за деревьями. Лучи заходящего солнца освещали неподвижную смуглую фигуру, отражаясь в золоте якоря, шевронов и одной из крошечных металлических звездочек на его планках.

Что-то очень теплое поднялось во мне. Мне захотелось подбежать к маленькому камбоджийцу, который всю свою жизнь сражался за мою страну, и извиниться перед ним за моих соотечественников здесь, которые не заботились о нем, и за моих соотечественников во Франции, которые даже не заботились о своих соотечественниках, сражающихся в Индокитае ...И в одной ослепительной вспышке я понял, что мы проиграем войну.

Марш смерти

Когда 20 июля 1954 года война в Индокитае закончилась, обмен всеми военнопленными, удерживаемыми обеими сторонами, был частью соглашения о прекращении огня. Тысячи членов «Вьетнамской народной армии» (ВНА), которые за последние восемь лет были захвачены войсками Французского Союза, были репатриированы. Интернированные направлялись в регулярные лагеря военнопленных, инспектируемые Международным Красным Крестом, их физическое состояние красноречиво свидетельствовало об адекватном обращении, которое они получали, находясь в руках Французского Союза. Их привозили на пункты репатриации на армейских грузовиках или речных судах.

Военнопленные Французского Союза, возвращались из плена ВНА пешком, кроме тех случаев, когда их несли на носилках. Официально обмен начался 18 августа 1954 года (хотя из-за актов милосердия части высшего командования ВНА, тяжелораненые французские военнопленные были освобождены раньше), и вскоре стали ясны два обстоятельства: возвращаемых французов будет не не так много, как ожидалось, и большинство из тех, кто вернулся, были ходячими скелетами, ничем не отличающимися от тех, кто выжил в Дахау и Бухенвальде. Чтобы не ставить под угрозу шансы на возвращение некоторых гражданских и военных пленных, которые еще возможно находились в лагерях у коммунистов, высшее командование Французского Союза предприняло преднамеренную попытку преуменьшить страдания, выпавшие на долю тех пленных, которые вернулись живыми на французские линии, но для установления точных фактов была вызвана группа французских военных хирургов и медицинских специалистов высокого уровня. Те факты, которые выявились в результате кропотливого опроса тысяч вернувшихся, в дополнение к тем, что были собраны от гражданских лиц на месте и из книг, опубликованных выжившими, дают картину отношения вьетнамских коммунистов к военнопленным и военной медицине, которая должна быть известна на Западе, поскольку будущие осложнения в этом районе могут привести к конфликту с тем же противником в аналогичных условиях.

В то время, когда война в Индокитае началась как восстание против французов, войска коммунистов сначала действовали по принципу «бей и беги». Еще до начала военных действий они удерживали в заложниках несколько сотен французских гражданских лиц, включая женщин и детей. Эти заложники вместе с военнопленными, которые были у них в руках в декабре 1946 года, были спешно отправлены в горы северо-западного Вьетнама. Излишне говорить, что такой период подвижных операций нерегулярных войск наиболее опасен для их пленных, поскольку всегда присутствует соблазн избавиться от этих бесполезных потребителей, которые обычно замедляют операции и создают особые проблемы безопасности. Кроме того, негостеприимный климат (температура в горных районах зимой падает до нуля, а летом район сильно заражен малярией) являлся собственным фактором отсева, особенно на гражданских заключенных. Преднамеренные убийства, однако, были немногочисленны, так как живые заложники считались хорошим предметом для торга. Довольно многие из них хорошо акклиматизировались и пережили свое испытание в удивительно хорошем состоянии.

Настоящие лагеря военнопленных начали организовывать, когда злополучные бои в октябре 1950 года вдоль границы с красным Китаем позволили заполучить в руки ВНА первую партию из нескольких тысяч пленных. С 1950 до конца 1953 года все военнопленные считались обычными заключенными, независимо от состояния их здоровья или ранений. Французские офицеры-медики, захваченные вместе с частями, были отправлены в лагерь №1, офицерский лагерь, почти никогда до их отделения от своих солдат не имели возможности оказывать даже первую помощь в самых неотложных случаях.

Результаты этой политики были неизбежны и отчетливо проявились в статистике ранений возвращенных лиц: ни один военнопленный с ранениями живота, груди или головы не выжил в плену у коммунистов. Это конечно, не относится к тем, кому посчастливилось быть эвакуированным прямо с поля боя в Дьенбьенфу, во время краткого местного перемирия, устроенного для этой цели в мае 1954 года. В большинстве случаев тяжелораненные либо умирали на поле боя, либо в течение нескольких дней после пленения, получая лишь неквалифицированную помощь от своих же товарищей. В самих лагерях ВНА содержала «лазарет», оснащенный в лучшем случае какими-то антималярийными таблетками и ланцетом, или двумя, и укомплектованный медицинским персоналом неопределенной подготовки.

Время от времени, в зависимости от прихоти местного командира ВНА, некоторых военнопленных отправляли в мобильные полевые госпитали ВНА для лечения. Но даже в этих случаях лечение часто оказывалось хуже, чем болезнь, так как военнопленные, если они выживали после мучительных перемещений на сотни километров на бамбуковых носилках, часто оставались на месяцы без адекватного лечения. Есть достоверные случаи (с фотографиями, которые заняли бы достойное место в музее ужасов), когда солдат оставляли на восемь месяцев с не сросшимися сложными переломами, а полученный остеомиелит удаляли без анестезии. Один иностранный легионер шел в течение 24 дней с рукой, раздробленной пулеметным огнем, только для того, чтобы быть прооперированным без антибиотиков или анестезии. Алжирский стрелок с разбитым отдачей от очереди лицом прошел 30 километров со сломанной челюстью и зияющей дырой на месте носа и оставался без операции с 1952 года до своего возвращения во Францию в 1954 году. Это лишь некоторые из них, не считая раненых из Дьенбьенфу.

Только в январе 1954 года ВНА начала создавать несколько полевых госпиталей вблизи крупнейших скоплений лагерей военнопленных, но они были слишком далеко друг от друга для лечения неотложных случаев и были оборудованы лишь для простейших операций. «Госпитальный лагерь» №128 был укомплектован французским медицинским персоналом, подчиненным врачам ВНА, уровень подготовки которых был в большинстве случаев элементарным, но которые были готовы учиться, оперируя пленных. Как заметил один французский офицер-медик лагеря №128: «Мы, возможно, спасли не много жизней, проводя хирургические операции, но мы спасли достаточно, не позволив проводить их нашим чрезмерно ретивым опекунам».

Ясно, что при таких условиях выживание после серьезного хирургического вмешательства было почти чудом. И здесь статистика красноречивее длинных фраз: из 10 754 освобожденных ВНА военнопленных, только 612 были в послеоперационном состоянии. Из них 391 был захвачен в Дьенбьенфу и, таким образом, находился в руках коммунистов менее четырех месяцев; еще 718 были прооперированы, но их раны спонтанно заживали и их общее слабое состояние здоровья требовало лечения еще до операции. Из общего числа 1330 прооперированных только 81 был подвергнут какой-либо операции во время пребывания в плену; из них 38 были прооперированы без анестезии. Известно, что только один военнопленный пережил операцию по удалению аппендикса в плену, и она была проведена французским врачом в лагере №128.

Лагеря были построены так же, как и окружающие деревни; они не идентифицировались и их местоположение никогда не сообщалось французам, так что по крайней мере один лагерь военнопленных был разрушен французскими ВВС, полагавшими, что это строения противника. В некоторых случаях войска Французского Союза определяли места расположения лагерей и пытались доставить основные продукты питания, медикаменты и одежду для военнопленных. Такая помощь конфисковывалась коммунистами как «военная добыча». Оборудование в лагере было нулевым. Только офицерские лагеря были снабжены достаточно большим котлом, чтобы вскипятить питьевую воду. Другие лагеря просто располагались рядом с ручьями и пленные пили воду прямо из них. Смертность от переносимых водой кишечных заболеваний в некоторых районах достигла ужасающих размеров. В лагере 5-Е в период с марта по сентябрь 1952 года погибло 201 человек из 272 заключенных. В июле-августе 1954 года лагерь №70 потерял 120 из 250 человек. Лагерь №123 потерял 350 человек (половину заключенных) в период с июня по декабрь 1953 года. В лагере №114 в течение 1952 года в среднем умирало по два человека в день и даже в офицерском лагере, с его большим количеством офицеров-медиков и относительно лучшими условиями смертность с 1951 по 1954 года составляла 18 процентов. Общие результаты этой политики коммунистов в отношении военнопленных хорошо видны в следующей таблице:

К этим цифрам следует добавить в общей сложности 4744 человека, военных и гражданских, возвращенных ВНА в период между 1945 и 1954 годами во Французский Союз во время «периодов милосердия». Из 10754 военнопленных, вернувшихся после прекращения огня, 6132 требовали немедленной госпитализации. Из них 61 умер в течение следующих трех месяцев. Эта 61 смерть заслуживают более тщательного изучения, поскольку ясно демонстрируют, что ситуация в лагерях военнопленных далеко не улучшалась по мере того, как ВНА получала более адекватное оборудование из Советского Союза и красного Китая, на самом деле она ухудшалась: из этих 61 умерших 49 были захвачены в Дьенбьенфу и все, кроме 4, были военнопленными у коммунистов менее четырех месяцев! Следует также подчеркнуть, что все они не были прооперированными, а просто «ходячими скелетами» людей, которые за 57 дней непрерывных боев просто прошли маршем смерти более 500 миль по тропам в джунглях от Дьенбьенфу до лагерей в северном и центральном Вьетнаме в условиях, сделавших печально известный Марш смерти Батаана похожим на пресловутую «прогулку под солнышком». До сих пор неясно, что побудило высшее командование ВНА выделить защитников Дьенбьенфу для особо сурового обращения. Было ли это просто бездумное военное «Ситуация Нормальная: Все Идет Нахер» (в оригинале — SNAFU, т.е. обычный бардак. прим. перев.)? Была ли это логичная с военной точки зрения попытка вывести максимальное количество пленных из района, где они, возможно, могли бы ожидать спасения вспомогательной колонной, базирующейся в Лаосе, или маловероятным, но возможным воздушно-десантным рейдом? Был ли это политически инспирированный план повлиять на французских дипломатов, ведущих переговоры в Женеве о прекращении огня? Или это была просто психологическая война, призванная сломить дух оставшихся войск Французского Союза, сражающихся в Индокитае? Возможно, все эти мотивы сыграли свою роль в рассуждении военных и политических лидеров ВНА. Проще говоря, основная масса этих военнопленных, около 7000, с примерно 1000 тяжелоранеными и 3000-4000 убитыми, брошеными на поле боя — должна была пройти от 450 до 530 миль, в зависимости от того, были они направлены в лагеря северного или центрального Вьетнама. Это расстояние они преодолевали по труднопроходимой местности в сезон дождей примерно за 40 дней, со средним грузом около 35 фунтов, многие из них несли носилки или тащили выдохшихся товарищей.

Еще больше не повезло тем военнопленным, которых отправили на север после боев в центральном Лаосе и на южном плато Вьетнама. Их офицеры прошли маршем от Лаоса 900 километров, за 63 дня до лагеря №1, а рядовые преодолели 500 километров до лагерей вокруг Виня за рекордные 24 дня.

Показатели смертности для этих форсированных маршей отсутствуют, но все заинтересованные стороны считают их высокими. Настоящие казни тех, кто больше не мог идти, были не слишком частыми — их просто бросали умирать на обочине дороги. Конвойные подразделения коммунистов менялись, ни одно из них не следовало за группой военнопленных в течении всего марша. Еда, которую давали пленным, была холодным рисом один раз в день. Эта диета, к которой были непривычны все, кроме вьетнамцев, кормили людей уже измученных ранами и двумя месяцами непрерывного недосыпания и плохого питания, серьезно сказывалась на здоровье в колонне. Обезвоживание из-за постоянной дизентерии и ненормального потоотделения вскоре заставило большинство пленных потерять более половины своего нормального веса и, вероятно, стало причиной большинства смертей на марше.

Важно также отметить, что различные расы и национальности по разному реагировали как на физическое, так и на психологическое напряжение этого испытания — факт, который также был замечен в Корее. По понятным причинам, африканцы и азиаты выдержали марш лучше всех, несмотря на то, что вьетнамцы, воевавшие на французской стороне, часто подвергались особенно суровому обращению. Таким образом среди 10 754 освобожденных военнопленных, различные группы имели следующие проценты госпитализации:

Французы метрополии: 66,7%

Иностранный легион: 69,04%

Северо-африканцы: 60,7%

Африканцы: 24 %

Вьетнамцы: 24,45%

Особенно высокий уровень потерь среди иностранных легионеров объяснялся тем, что их преимущественно центрально-европейское происхождение, с их светлой кожей и волосами, было плохо приспособлено к убийственному муссонному климату. В то же время их крайне индивидуалистическое отношение привело к тому, что они во многих случаях приняли точку зрения «пусть дьявол заберет последних» по отношению к своим собратьям-легионерам, хотя конечно, случаи преданности более слабым друзьям были нередки.

Французы метрополии были едва ли лучше подготовлены к походу, но проявили большую сплоченность и преданность своим раненым и больным товарищам — качество, которое французы уже проявили в нацистских концентрационных лагерях Второй мировой войны. Эта сплоченность была сильнее, если военнопленные принадлежали к элитным подразделениям (коммандос, десантники и т. д.) и им удавалось оставаться вместе как подразделениям или частям подразделений. Раненых и больных несли до тех пор, пока не добрались до лагерей, или пока не осталось никого достаточно сильного, чтобы их нести. «Marche ou crève» («Маршировать или сдохнуть»)—стало притчей во языцех для колонн, петлявших по крутым холмам страны тай. По словам некоторых выживших, «только люди с сильным характером, те, у кого была воля идти, оставаться в колонне, имели шанс выжить.»

Сотни хорошо документированных случаев свидетельствуют о том, что это означало на практике: был случай с иностранным легионером № 202 из злополучной 13-й полубригады, раненным как при Дьенбьенфу, так и позже французскими бомбардировками на дороге между Туанжао и Сонлой, которого несли 500 километров через горы без носилок и на чье сломанное бедро был наложен гипс только два месяца спустя.

Был стрелок № 51, 3-й алжирского пехотного полка, прооперированный во время битвы при Дьенбьенфу после ранения минометными осколками в кишки, который шел 45 дней через джунгли, зажимая рану тюрбаном.

Был десантник, ослепленный осколками снарядов, которого наполовину тащили и наполовину несли его друзья за 600 километров; артиллерист с пробитой диафрагмой, которому пришлось нести 44-фунтовые мешки риса; и многие из выживших помнят плачевный образ человека с обеими ампутированными ногами, брошенного товарищами и в последний раз замеченного на дороге возле Туанжао, угрюмо тащившегося в транзитный лагерь на руках и обрубках бедер.

Это был Марш смерти гарнизона Французского Союза в Дьенбьенфу, длившийся с мая по июль 1954 года. Он принес больше потерь, чем любое сражение во всей Индокитайской войне.

Как и в Корее, политическая индоктринация военнопленных была постоянной действующей процедурой, и, судя по всему, ВНА была лучше подготовлена к работе с различными национальными меньшинствами войск Французского Союза, чем ее северокорейские коллеги в работе с гражданами ООН. Радиопередачи или листовки, адресованные французским войскам, были написаны на французском, немецком, арабском и даже на африканских диалектах. Такие материалы готовились дезертирами, а также, согласно опубликованным восточногерманским источникам, пропагандистскими организациями в различных странах Советского блока и французскими и алжирскими коммунистами во Франции.

В каждом лагере военнопленных были свои кан-бо (политические кадры), ответственные за "перевоспитание" военнопленных, и коммунисты делали все возможное, чтобы натравить одну национальную группу на другую. Например, иностранным легионерам говорили, что их эксплуатируют "империалисты", и предлагали вернуться на родину в Восточную Европу. Некоторые согласились, другие надеялись бежать, и недавно всплыл любопытный случай с одним таким легионером, который перебежал из Восточного Берлина во Францию, чтобы отбыть срок службы в легионе. Алжирцам и марокканцам рассказали историю с другим уклоном, а сенегальцам представили еще одну пропагандистскую линию.

Чтобы быстрее сломить боевой дух, в колониальных подразделениях рядовые были быстро отделены от своих французских младших офицеров и унтер-офицеров. На самом деле, ВНА разработала чрезвычайно жесткую систему расовой дискриминации, чтобы обострить антагонизмы. Эта политика имела определенный успех, особенно среди алжирцев, но некоторые источники (например, майор Граувин, главный медицинский офицер в Дьенбьенфу) упоминают случаи, когда целые отряды североафриканских войск предпочитали спокойно относиться к суровому обращению, предназначенному для непокорных, а не становиться «прогрессивными».

В некоторых случаях политическая индоктринация начиналась с самих раненых. Майор Граувин утверждает, что он достиг взаимопонимания с обучавшимся во Франции главным хирургом 308-й пехотной дивизии коммунистов. Но один из его коллег, лейтенант Резийо, имел опыт наблюдения за ранеными, находящимися под его опекой, классифицированными для оказания хирургической помощи по системе «народно-демократической срочности»: бывшие пленные французы лечились первыми, затем рядовые северо-африканцы, рядовые Иностранного легиона, рядовые французы, и последними, французские офицеры. В результате несколько пациентов, состояние которых требовало немедленного ухода, умерли до того, как им была оказана помощь.

В лагерях военнопленных непокорные заключенные подвергались самым суровым и унизительным повинностям. Если они особенно упорно сопротивлялись коммунистической идеологической обработке, их переводили в Ланг-Транг (п. Чанг), страшный «Лагерь возмездия», который на самом деле был не чем иным, как лагерем смерти. Процесс «перевоспитания» был важным шагом в интеграции военнопленных в лагерную систему, поскольку «перевоспитанный» заключенный стал «новым человеком». Нарушение им лагерных правил считалось рецидивом «реакционного» мышления — тяжким проступком, караемым смертью. Клод Гельдье, бывший военнопленный, описал это обоснование в следующих терминах: «В то время как уклонение от политического перевоспитания коммунисты рассматривали как мягкую политическую ошибку, их отношение теперь радикально изменялось. Теперь уклонист стал дезертиром, предателем Дела с тех пор, как ему открылись глаза на правду. Пытаясь бежать, он отрекся от своей вновь обретенной веры и подтвердил свои прежние заблуждения. Будучи подвержен индивидуалистическим, а следовательно, и обвинительным чувствам, он саботировал политические действия массы заключенных. Таким образом, он переставал существовать. Смертный приговор был лишь конкретизацией этого небытия.»

В политическом перевоспитании военнопленных, конечно, нет ничего нового. На самом деле, Соединенные Штаты, возможно, были недавними новаторами этого процесса. Пленных во время Гражданской войны в той или иной степени воспитывали обе стороны. Южные войска использовали отряды «оцинкованных янки» (северные военнопленные, которые завербовались в южные войска), а северные вербовали пленных южан для борьбы с индейцами на Дальнем Западе. Во время Второй мировой войны в американских и британских лагерях военнопленных проводились курсы «демократизации», а исправившимся немецким военнопленным обещали работу в качестве переводчиков или клерков (французы, видевшие нацистов с близкого расстояния, не питали особых иллюзий относительно долговременных последствий такого перевоспитания. Военнопленные направлялись на работы, и с 1946 года освобожденным военнопленным было разрешено вступить в Иностранный легион. Прим. автора.) в будущей оккупационной администрации в Германии после их возвращения в День Победы. Со своей стороны, нацисты завербовали 200 000 русских военнопленных для службы в вермахте, многие из которых оказались еще более дикими, чем сами нацисты. Другими словами, и пусть все благочестивые настаивают на обратном, солдат в руках врага в последнее время стал законной военной целью нового рода. Перефразируя знаменитую аксиому Клаузевица, победить разум пленника - значит продолжать войну другими средствами.

Еще одним примером медлительности Запада в адаптации к новым тактическим условиям является то, что коммунистическая индоктринация военнопленных в Корее и Индокитае застала Запад врасплох и вызвала возмущенные крики о «нечестной игре». В статье, опубликованной в коммунистическом северо-вьетнамском ежемесячнике «Развитие Вьетнама» в декабре 1957 года, коммунисты откровенно признавали, что преодоление умов военнопленных было частью общей борьбы. Название статьи просто гласит: «Малоизвестный аспект нашей Войны Сопротивления — наши военнопленные». В статье одна группа французских военнопленных утверждает, что: «Наша жизнь в лагере была практическим образованием ... Каждая деталь, каждое правило жизни в лагере были предметом дискуссий, критики и самокритики.»

Французский капеллан-десантник, отец Поль Жандель, который провел три года в лагерях коммунистов, написал книгу о своем опыте, которая его Церковью была одобрена к печати и содержит несколько показательных параграфов о том, как коммунистическая промывка мозгов во Вьетнаме повлияла даже на сильные и подготовленные умы. «Средневековые пытки-ничто по сравнению с пытками атомного века-промыванием мозгов ... Они ампутируют вашу душу и прививают вам другую. Убеждение заняло место наказания. Жертвы должны одобрить и оправдать в своих собственных глазах меры, которые их сокрушают. Они должны признать себя виновными и поверить в преступления, которых они не совершали ... Я видел людей, покинувших лагерь № 1, которые были мертвы и не знали об этом, потому что они потеряли свою собственную личность и стали роботами, декламирующими лозунги ... Я сам, не теряя Веры, почти потерял рассудок.»

Метод заключается в том, что капля воды падает на камень до бесконечности, эволюция дискуссии от поддающегося проверке истинного факта, вырванного из контекста, к необоснованной крупномасштабной лжи. Она может начаться с истинного утверждения, что коммунистические силы, далекие от того, чтобы быть бандами недисциплинированных бандитов, были регулярными силами отличных бойцов. Это был очевидный факт, который пленный офицер не мог отрицать — и который, достаточно часто, уже был шоком для него, поскольку, как и его товарищи по оружию в Корее, его прежняя оценка врага основывалась на том, что Запад видел в китайских националистах в последние годы их агонии на материке (Эта недооценка противника как обученного бойца («Все, что вам нужно сделать, это показать свое лицо, и, пфф, они бегут...») привела к некоторым болезненным сюрпризам. Например, французское верховное командование должно было издавать строгие приказы, обязывающие офицеров носить в бою индивидуальное оружие, кроме пижонских стеков. И я до сих пор помню офицера-десантника, который основательно одернул одного из своих людей, вывернувшего в бою в джунглях свой красный берет наизнанку, оставив снаружи камуфляжную боевую подкладку и скрыв откровенный ярко-красный. Такой поступок считался «трусливым». Прим. автора). Следующий шаг заключался в признании того, что вьетнамское некоммунистическое правительство было французской марионеткой - тоже факт, который нельзя было отрицать.

Это приводило к логическому выводу, что оно было «непопулярным», и, следовательно, к очевидному логическому выводу, что коммунистическое правительство было «популярным», а политкомиссар торжествующе повторял: «Видите, вас ввели в заблуждение! Ваши капиталистические хозяева втянули вас в войну против народного правительства Демократического Вьетнама». Если человек с промываемыми мозгами отказался принять очевидную логику, что коммунистическое правительство должно быть популярным, если профранцузское правительство не было, и настаивал на том, что, возможно, оба правительства непопулярны, то процесс будет повторяться до бесконечности, пока он не увидит свет или не умрет.

Для непокорных у вьетминцев были свои изощренные методы - очевидно, более изощренные, чем у их северокорейских и красных китайских коллег: внезапно лагерная дисциплина становилась более строгой, рабочий день удлинялся, а жалкое количество лекарств, доступных в лагерном лазарете, исчезало. Поначалу, особенно в тех лагерях, где еще оставались офицеры или старшие сержанты, дисциплина поддерживалась. Но скоро твердолобые умрут или будут переведены в страшный лагерь возмездия Ланг-Транг. Довольно часто сами твердолобые, прежде чем умереть, убеждали своих товарищей не быть глупыми, оказывая сопротивление, и играть в игру врага, пока все они не умерли.

Затем Вьетминь приказывал заключенным создать «Комитеты мира и репатриации» намекая, что эти комитеты будут отбирать некоторых заключенных для репатриации в «народные демократии» или во Францию. Критериями для репатриации якобы служили трудовая деятельность, а также политическая ортодоксальность, и многие заключенные, согласно официальным французским медицинским отчетам, буквально работали до смерти в надежде заслужить свое освобождение. Несколько полностью обращенных французских коммунистов и иностранных легионеров были репатриированы через Красный Китай и Советский Союз. Некоторые восточноевропейские легионеры были репатриированы в свои страны происхождения против их собственной воли только для того, чтобы быть судимыми там как «фашисты» Народными судами (В книге, опубликованной в Советской зоне Германии в 1953 году, «Légion Etrangère» Гюнтера Галле, в частности, упоминается советский самолет (Ил-12, регистрационный номер СССР-П. 1783, командир самолета Григорий Иванов, бортинженер Петров), перевозивший таких заключенных из Индокитая в Восточную Европу. Ни Франция, ни США не подняли протеста против такого открытого нарушения правил войны. Прим. автора).

Но худшим аспектом промывания мозгов, по-видимому, были эвфемизмы «критика и самокритика» для шпионажа за товарищами и публичного осуждения собственных грехов. Это разрушало боевой дух лагеря больше, чем любая другая психологическая угроза. И здесь начало было достаточно невинным; поскольку лагерная гигиена была необходима для предотвращения крупномасштабных эпидемий, коммунисты приказывали заключенным сообщать о любом человеке, который нарушал правила гигиены, скажем, мочился возле бараков. Затем такого нарушителя вызывали к комиссару и ставили перед ним вопрос о его «преступлении», о котором, очевидно, сообщил кто-то из его собственной хижины.

«Вот видите, - говорил комиссар, - ваши друзья вполне поняли значение лагерной солидарности. Можете ли вы сообщить мне хотя бы об одном случае такого отсутствия солидарности, совершенном кем-то другим в вашей хижине?» И в девяти случаях из десяти заключенный, в свою очередь, сообщал о мелком воровстве или нарушении правил гигиены, совершенном другим заключенным. В течение нескольких дней каждый заключенный будет заключен в кокон мелкого шпионажа, быстро развивающегося от безобидных инцидентов до реальной измены.

В некоторых случаях, конечно, сама тупость системы будет обращена против ее создателей; заключенные сообщат сотни мелочей, которые будут держать их опекунов слишком занятыми, чтобы совать нос в более важные политические дела. Некоторые заключенные разрабатывали со своими коллегами полные досье на самих себя, все с такими «преступлениями», как лень, обжорство, мелкое воровство и тому подобное, которые удовлетворяли бы менее искушенных промывателей мозгов, не обвиняя никого по-настоящему.

Но коллективная идеологическая обработка — «изнасилование толпой», как ее называли, была в некотором смысле еще более коварной. «Лагерная солидарность» стала всеохватывающим лозунгом. Лагерь считался более «прогрессивным» в массовом порядке. Следовательно, каждое индивидуальное нарушение отражалось не только на самом «отступнике», но и на коллективном сознании лагеря в целом и приводило к общему наказанию. Худшим проявлением «индивидуализма», конечно же, была попытка побега, и вскоре среди самих заключенных усилилось давление, чтобы никто не смог сбежать из-за страха нарушить «лагерную солидарность». Как объясняет отец Жандель в своей книге: «Солидарность, которая связывает каждого члена группы со своими товарищами, создает определенные обязательства по отношению к этой группе. Вьеты знали это и превратили узы солидарности в настоящие оковы нового типа заключения. Коллективная совесть запрещает индивидуальные уклонения. Каждый индивид становится таким же пленником своих товарищей, как и вьетов.»

И отец Жандель, как священник, пожалуй, лучше всего сумел подытожить опыт индоктринации в одной короткой фразе: «Хуже всего было не умереть, а увидеть, как меняется душа.»

Как и армия Соединенных Штатов в случае с американскими военнопленными, побывавшими в руках коммунистов, высшее командование Французского союза столкнулось с проблемой, как поступить с возвращающимися «прогрессистами», теми солдатами, которые так или иначе сотрудничали со своими захватчиками. Здесь проводилось четкое различие между теми, кто своими действиями непосредственно способствовал причинению вреда своим товарищам по заключению или военным усилиям, и теми, кто просто произносил коммунистические лозунги, чтобы избежать неоправданных лишений. Предполагалось (ошибочно, как оказалось, в случае с алжирскими военнопленными), что уровень коммунистической пропаганды был настолько прост, что не наносил никакого вреда общему боевому духу. В целом это так и оказалось. Коммунистическая психологическая война была, в конечном счете, более эффективной для морального духа гражданских во Франции, чем для боевых войск в Индокитае.

Насколько известно этому автору, высшее командование Французского Союза никогда не проводило единой политики в отношении вернувшихся из плена, а рассматривало каждый случай индивидуально. Из реального опыта видно, что старшие военнопленные офицеры давали понять, что их подчиненные могут «соглашаться» с требованиями коммунистической пропаганды до тех пор, пока такая уступчивость помогает улучшить положение наибольшего числа военнопленных и не наносит существенного вреда военным действиям. Например, коммунисты предоставили медицинскому персоналу в Дьенбьенфу возможность воззвать к милосердию Хо Ши Мина, чтобы обеспечить прямую эвакуацию наиболее тяжелораненых на вертолете с захваченного поля боя во французские госпитали. Старший медицинский офицер, майор Граувин, и его подчиненные, включая одинокую медсестру Майл де Галар-Таррауб, в течение нескольких дней боролись с Вьетминем за каждый пункт в этом воззвании о милосердии с политруком 308-й дивизии, добавлявшим по каждому пункту: «Помните, каждый час, когда вы отказываетесь подписать, еще несколько ваших раненых умирают.» Что было совершенно верно.

Излишне говорить, что Граувин подписал, и люди были спасены от абсолютно верной смерти. Никто в Верховном командовании не считал, что Граувин поступил неправильно, и нет никаких свидетельств того, что другие офицеры, столкнувшиеся с подобными требованиями, были наказаны французской армией по возвращении.

Дезертиры другое дело. Они, вместе с немногочисленными пленными (в основном иностранными легионерами), вступившими в ряды вьетминцев и в некоторых случаях сражавшимися вместе с ними против французских войск, предстают перед военным трибуналом. Примечательным аспектом в этом вопросе является то, что, как и в случае с некоторыми американскими перебежчиками в Корее, довольно многие из них с 1954 года просили о своей репатриации во Францию через Международную контрольную комиссию в Ханое, очевидно, предпочитая уверенность в тюремном заключении дома «свободе» в коммунистическом Северном Вьетнаме.

Единственный положительный аспект испытаний французов во вьетнамских лагерях коммунистов для военнопленных, состоит в том, что выжившие прошли через этот опыт со здоровым уважением к возможностям, предлагаемым политической идеологической обработкой. Начиная с алжирского мятежа 13 мая 1958 года многие американские газеты указывали на расширяющееся направление среди французских полевых офицеров, особенно полковника Лашруа, который стал ярым сторонником того, что называется «психологическими действиями» или, в более широком смысле «Революционной войной». Французские офицеры, имеющие опыт действий в Индокитае и Алжире считают, что «Революционная война» - это не только ядерное оружие, которое может привести в безвыходный тупик, противопоставлением вооружения противника, но и перспективы будущего, которые вероятно, приведут к потере (или приобретению) для Запада обширных районов Африки и Азии, и возможно даже, Латинской Америки, в значительной степени невосприимчивые к другим видам войны.

В Индокитае тысячи безымянных могил усеивают пути маршей военнопленных Французского союза от Китайских ворот, рядом с Лангшоном, до холмов Лаоса и болот Южного Вьетнама, жертв новой эры, когда война больше не останавливается на колючей проволоке лагеря военнопленных, и не оставляет в покое даже разум военнопленного.

Занавес над трагедией

Война в Индокитае закончилась 20 июля 1954 года, после конференции в Женеве, с участием основных крупных держав, включая коммунистический Китай и Соединенные Штаты. Конференция началась 8 мая 1954 года, накануне под сокрушительными ударами пал Дьенбьенфу. Ее результатом стала сдача всего Вьетнама к северу от 17-й параллели коммунистическому правительству Хо Ши Мина.

Маленькому королевству Лаос также пришлось заплатить определенную цену за неоднократные и успешные вторжения Вьетминя в его северные владения: две провинции, Фонг-Сали и Самнеуа были переданы под управление поддерживаемых Вьетминем лаосских повстанцев, которые провозгласили себя Патет-Лао - «Лаосским государством». После кропотливых переговоров между королевским лаосским правительством и мятежниками Патет-Лао, последние согласились присоединиться к национальному сообществу на определенных условиях. Нелегко достигнутое перемирие было нарушено, когда в июле 1959 года войска мятежников атаковали лаосские правительственные войска, и страх перед третьим вторжением Северного Вьетнама начал терзать почти беззащитных лаосцев.

Поэтому битва при Дьенбьенфу и нападение мятежников на Лаос в 1959 году заслуживают более пристального внимания, чем они до сих пор получали в газетных сообщениях и статьях, всегда с уклоном в сенсационность, которая делает «хорошие продажи», но плохую историю. По обоим событиям стало известно достаточно достоверных фактов, позволяющих более объективно изучить события, которые в одном случае привели к поражению Франции в Индокитае, а в другом — могут привести к очередному падению престижа Америки, наряду с престижем Франции.

Почему Дьенбьенфу?

Как показали предыдущие главы, война в Индокитае была проиграна не из-за какой-то конкретной фатальной ошибки, или общего падения боевого духа. Как и в Корейской войне, некоммунистические силы загнали себя в тактический тупик, из которого единственным выходом было значительное расширение политических и стратегических предпосылок, на которых велась война, то есть нападение на советские и китайские коммунистические «убежища» коммунистических бойцов.

Опять же, как и в Корейской войне, количество мелких просчетов было велико — и даже Дьенбьенфу стоил меньших потерь в людях и технике, чем отступление X корпуса США от Ялу до Хунгнама в ноябре-декабре 1950 года. Но их совокупное влияние на исход войны имело более далеко идущие последствия, чем аналогичные ошибки в Корее, потому что французская политическая структура была намного более шаткой, чем американская (несмотря на то, что Корейская война была далеко не популярной), и потому что, в сравнении с Кореей, Индокитайская война велась буквально на последние гроши. Одним словом, общие расходы французов и американцев в Индокитае до прекращения огня составляли примерно половину общих расходов на Корейскую войну, и если последняя длилась три года, то первая — почти восемь лет (Чтобы раз и навсегда развеять миф об «американском налогоплательщике, финансирующем французов в Индокитае»: фактические расходы США в Индокитае к июлю 1954 года достигли приблизительно 954 миллионов долларов. В течение 1946-54 годов французы истратили почти 11 миллиардов долларов собственных средств на ведение войны. Прим. автора).

Тем не менее, вся последовательность ошибок была воплощена в битве при Дьенбьенфу, которая сама по себе была совсем не типичной для боевых действий в Индокитае. Главным образом, без сомнения, потому что она была лучше освещена, чем любые другие французские неудачи, допущенные в этой войне, и потому, что — по самым ошибочным из возможных соображений — ожидалось, что она приведет к решительному поражению регулярных войск противника. В настоящее время имеется много документальных материалов; в частности, книги невезучего французского главнокомандующего этого периода в Индокитае генерала Анри Наварра; французского премьер-министра, Жозефа Ланиеля; и главы Комиссии по расследованию, назначенной французским правительством, генерала Катру. Можно составить достаточно точную картину того, что на самом деле привело к решению, которое в свою очередь привело к тому, что началась эта битва, началась в этом месте и выделенными для нее войсками.

Все три источника сходятся во мнении, что первоначально в 1953-54 годах не предполагалось никакого решающего сражения с войсками коммунистов; и Наварр добавляет, что в лучшем случае, он рассчитывал достичь к 1955 году a coup nul – ничейной игры — с противником. Другими словами, предполагалась ситуация, которая, в конечном счете, могла привести к индокитайскому Панмунджому, но не к победе Франции.

Один ключевой вопрос, по которому Наварр расходится с двумя другими авторами, и который лежит в основе всей трагедии — это вопрос о причине обороны Дьенбьенфу. Что касается Наварры, то ситуация была ясна: французское правительство приняло решение, согласно которому его прерогативой и обязанностью было защищать северный Лаос (который включает Луангпхабанг, королевскую резиденцию, и Вьентьян, административную столицу) от вторжения коммунистов. Такое решение было принято на заседание французского Комитета национальной обороны (французского аналога Совета национальной безопасности в США) 24 июля 1953 года. Политическая необходимость обороны Лаоса стала еще более острой, когда 28 октября 1953 года Лаос подписал договор о взаимной обороне с Францией, который закрепил членство Лаоса во Французском Союзе. Поскольку Франция надеялась подписать аналогичные договоры с соседними государствами, Вьетнамом и Камбоджей, французы считали, что отказ от обороны северного Лаоса отрицательно повлияет на такие переговоры. Кроме того, Наварра считал, что позволить прибыть «[Вьетконгу] в силе на Меконг было бы равносильно открыть ему двери в центральный и южный Индокитай» (Письмо генерала Наварра во французскую газету «Фигаро» от 25 мая 1959 года в ответ на книгу генерала Катру. Решение об обороне Индокитая в узкой полосе до тех пор, пока не будут доступны войска для окончательного продвижения на север (аналогично отходу американских войск в Корее на 38-ю параллель после неудачной кампании у р. Ялу) также было поддержано в свое время высокопоставленным американским офицером, назначенным тогда в Индокитай. Прим. автора).

Однако Ланиэль утверждает, и это, по-видимому, подтверждает Комиссия по расследованию, что инструкции данные Наварре, гласят, что он должен был «прежде всего обеспечить безопасность нашего экспедиционного корпуса». А по словам генерала Катру, Комитет национальной обороны в директиве, адресованной Наварре 13 ноября 1953 года (ровно за неделю до высадки первых десантников в Дьенбьенфу), «предложил» главнокомандующему в Индокитае «подстроить свои операции к его возможностям».

Все трое согласны с тем, что французские власти во Франции не были проинформированы о решении Наварры начать операцию «Кастор» (воздушно-десантную выброску в Дьенбьенфу) в течении шести часов после начала операции, что французское правительство «никоим образом не вмешивалось в проведение операции… Я всегда брал на себя всю ответственность за оперативные решения, приведшие к битве при Дьенбьенфу».

Его телеграмма, направленная французскому государственному секретарю по делам Ассоциированных государств в 16.15 от 20 ноября 1953 года, гласила, в частности, следующее:

«Смещение к северо-западу 316-й дивизии представляет серьезную угрозу для Лайтяу и в скором времени приведет к уничтожению наших диверсионных отрядов в горной местности. Поэтому я решил нанести удар по Дьенбьенфу, который должен стать оперативной базой для 316-й дивизии и повторное занятие которого, кроме того, прикроет подступы к Луангпхабангу, который без этого был бы в серьезной опасности в течении нескольких недель. Операция началась сегодня утром в 10.30 с высадки первой волны двух воздушно-десантных батальонов...»

Еще один жизненно важный вопрос во всей операции: почему вообще Дьенбьенфу? Здесь Наварр утверждает, что тщательно взвесил все «за» и «против». «Лаос не мог быть защищен в маневренной войне. Я уже объяснял в другой главе причины этого: характер самой местности и недостаточная адаптация наших войск. Таким образом, необходимо было использовать другой метод, который… известный в современных терминах как (создание) систем «ежей» или «укрепленных лагерей», представлял собой посредственное решение, но при рассмотрении оказался единственно возможным. Это не помешало бы легким отрядам противника бродить по сельской местности, но, оставив в наших руках важные пункты, предотвратило бы [прямое] вторжение...» (стр. 191).

Здесь глава Комиссии по расследованию, генерал Катру, суров с бывшим главнокомандующим, и большинство людей, знакомых с местностью, склонны с ним согласиться. «Это довольно теоретический взгляд на вещи, основанный на недостаточной информации о физических условиях, преобладающих в этом районе. В стране, где нет дорог европейского типа и где коммуникации являются тропами местных жителей и водными путями, нет блокирующих позиций… Как только Дьенбьенфу столкнулся с существенными силами, он не смог ни защитить северный Лаос, ни выполнить задачу активной обороны, или контроля [над окружающей сельской местности], или наблюдения. Он мог только удерживать основную массу противника и до определенного момента защищать Верхний Лаос от глубоких проникновений противника, защищая таким образом Луангпхабанг, что, в сущности, и делал» (стр. 171-172)

В своем опубликованном ответе на обвинения Катру Наварр утверждает, что ему пришлось бы отказаться от любой обороны северного Лаоса и, таким образом, поставить под угрозу «мою миссию по защите остальной части индокитайской территории, как только боевые силы противника достигли бы Меконга.» С чисто военной точки зрения эвакуация северного Лаоса значительно упростила бы проблему чрезмерно растянутых линий снабжения Наварра и вынудила бы противника сражаться вблизи французских авиабаз и вдали от собственных центров снабжения. Вполне вероятно, что эта мера имела бы негативные последствия для лояльности Лаоса Французскому союзу — как оказалось, Лаос оставался в нем три года, а два других индокитайских государства все равно отказались присоединиться к нему, — но в военном отношении (и утверждение Наварры было полностью основано на таких соображениях) вряд ли эвакуация северного Лаоса поставила бы под угрозу экспедиционный корпус больше, чем полная потеря гарнизона Дьенбьенфу в конечном итоге.

Остается только дать оценку тому, как велась сама битва после ее начала, и здесь, по-видимому, опубликованное объяснение Наварры могло бы быть более откровенным. Обосновывая выбор Дьенбьенфу как наилучший для «наземно-воздушной базы» (base aéro-terrestre) в этом районе, Наварр поясняет, что дно долины составляло 16 на 9 километров, с командными высотами находящимися в 10-12 километрах от самого аэродрома (стр. 195). «Это расстояние превосходит дальность действия любой возможной артиллерии противника. Артиллерия, следовательно, должна была бы занять позиции на склонах высот, спускающихся к внутренней части равнины… По мнению артиллеристов, это было бы невозможно, потому что батареи были бы в поле зрения [французских] наблюдательных пунктов на равнине, либо во время размещения на позиции, либо во время стрельбы. Тогда они, следовательно, были бы приведены к молчанию нашим контрбатарейным огнем или нашими бомбардировщиками».

Как показывает любая крупномасштабная карта этого района, средняя высота удерживаемых французами районов в центре равнины Дьенбьенфу составляла от 350 до 380 метров. Двумя самыми высокими французскими позициями, функция которых состояла в том, чтобы не дать противнику вести огонь непосредственно по взлетно-посадочной полосе, были высоты «Габриэль» (491 метр) и «Беатрис» (509 метров). Тем не менее, всего в 5500 ярдах от центра крепости противник удерживал почти непрерывную линию высот со средней высотой 1100 метров, которой предшествовала вторая линия высот высотой до 550 метров в 2500 ярдах от центра Дьенбьенфу! Как только были потеряны высоты «Габриэль» и «Беатрис» — а они были потеряны в течение двадцати четырех часов после фактического начала боя — артиллеристы коммунистов получили непрерывный обзор всех французских позиций и аэродром (от постоянной работы которого зависел успех сражения) стал бесполезен в течение нескольких дней.

Здесь, очевидно, французские политики на родине уже не были виноваты. Ответственность обязательно должна быть возложена на трех военачальников, участвующих в порядке убывания ответственности: главнокомандующего Наварра, командующего северным театром военным действий Коньи, и наконец, полковника (позже бригадного генерала) де Кастра, коменданта крепости. Не следует забывать, что Дьенбьенфу находился в руках французов почти полных четыре месяца прежде чем коммунисты начали свои решительные атаки. В течении этих четырех месяцев его осматривали почти «все, кто был чем-либо» во французских и американских военных кругах, включая генерал-лейтенанта Джона («Железного Майка») О'Дэниела; и по-видимому, была найдена подходящая позиция.

На самом деле, два высокопоставленных французских источника: Наварр в своей книге и французский генерал Пьер Кёнинг — герой битвы при Бир-Хакиме против Африканского корпуса Роммеля и министр обороны в 1954 году; заявили, что американская миссия экспертов-зенитчиков, знакомых с советской зенитной артиллерией, использовавшейся в Корее, проинспектировала Дьенбьенфу и заверила французов, что противник не сможет доставить свои зенитки к аэродрому.

В любом случае, утверждали американцы, контрбатарейный огонь и разумный выбор зон выброски позволят проводить операции по пополнению запасов «без чрезмерных потерь». И отчет добавлял что «по крайней мере, ночные операции по пополнению запасов должны оставаться возможными». Эта совместная ошибка в оценке возможностей противника никоим образом не оправдывает командующего французским северным театром военных действий, и глава Комиссии по расследованию категорически возлагает вину на него. Генерал Катру утверждает, что Койни должен был сам более тщательно изучить оборонительные сооружения и схемы огня и что «по уставу» он должен был проинструктировать де Кастра, где сосредоточить свои основные усилия по обороне. Возможно, самое серьезное обвинение выдвинутое Катру, заключается в том, что репетиция обороны, проведенная в Дьенбьенфу перед битвой в присутствии Коньи была просто «КШУ» - командно-штабными учениями, не включавшие фактическое перемещение войск — которые, согласно Катру, не выявили очевидных ошибок планирования, на которые, возможно, ясно указали бы фактические учения в полевых условиях с участием войск.

Сам бригадный генерал де Кастр, учитывая прошедшие годы ретроспективы, возможно меньше всего виноват в развязке трагедии. Начинавший службу в бронекавалерийских частях, командовавший одной из знаменитых мобильных групп в дельте Красной реки, он был человеком наступательных ударов, мобильной обороны — но ни по подготовке, ни по характеру, он не был особенно приспособлен к тому, чтобы упорно держаться за каждую складку местности и с мрачной решимостью отвоевывать утерянные.

Прежде всего, само планирование Дьенбьенфу как одной крупной крепости и одной крепости-спутника (опорного пункта «Изабель») в 7 километрах к югу, препятствовало полной концентрации войск и огня. «Изабель» сама по себе поглотила почти три пехотных батальона из двенадцати, целую артиллерийскую группу 105-мм орудий и взвод танков М24, то есть, примерно треть всех оборонительных возможностей.

Из восьми батальонов в самом Дьенбьенфу три должны были находиться в резерве в распоряжении командующего крепости для возможных контратак (вместе с оставшимися семью танками эскадрона М24, переброшенного в долину по воздуху и собранного в чистом поле французскими механиками), а два батальона должны были защищать жизненно важные опорные пункты на высотах «Габриэль» и «Беатрис», прикрывающие аэродром.

Однако, на самом деле, три резервных батальона были немедленно распределены по оборонительным секторам вдоль периметра и таким образом, были в значительной степени недоступны для задач контратак, для которых они первоначально были предназначены. Развал двух батальонов горцев-тай под сосредоточенным огнем артиллерии противника, еще больше усугубил ситуацию. Таким образом, когда коммунисты, вполне логично, начали наступление на Дьенбьенфу сосредоточенным штурмом двух опорных пунктов, оба гарнизона были практически задушены яростным артиллерийским огнем и массами пехоты противника, вновь прибегшего к атаке «людским морем». Первыми и последними в крепости погибли бойцы знаменитой 13-й полубригады Иностранного легиона: подполковник Гоше, командир полубригады, погиб вместе с 3-м батальоном 13-го марта; а полковник Лаланд, его преемник, был взят в плен 8-го мая 1954 года, ведя в последнюю штыковую атаку 1-й батальон полубригады из опорного пункта «Изабель».

Противник дорого заплатил за «Беатрис» - фактически, на рассвете 14 мая генерал Зиап, главнокомандующий коммунистов попросил французов о 4-х часовом полевом перемирии, чтобы забрать курганы своих убитых и раненых, покрывающие разрушенные остатки высоты «Беатрис». Среди французов, раненых и умирающих на высоте, был подполковник Гоше, который умер через несколько секунд после того, как отец Анри, капеллан Дьенбьенфу, совершил над ним последнее причастие. Ни один французский офицер с «Беатрис» не выжил.

Конец высоты «Габриэль» последовал по той же схеме. В Дьенбьенфу не было ни одной бетонной огневой точки, а земля, мешки с песком и бревенчатые блиндажи, не могли выдержать изнуряющего обстрела, который теперь обрушился на весь периметр крепости, но в особенности на «Габриэль». Здесь и командир, и его заместитель были тяжело ранены вскоре после начала боя, но оборонявшиеся — 5-й батальон 7-го алжирского стрелкового полка — продолжали сражаться в развалинах своих позиций.

Когда рассвело, 4-я рота и часть 2-й роты все еще цеплялись за южную сторону опорного пункта. В 05.30 15 марта полковник Лангле, командир воздушно-десантного отряда внутри крепости, начал контратаку со слабым воздушно-десантным батальоном, выведенным за периметр и поддержанным двумя танковыми взводами эскадрона капитана Эрвуэ. Несмотря на сильный обстрел противника, им удалось прорваться в опорный пункт, но положение там было безнадежным; как и в худшие дни Вердена в Первую мировую войну, интенсивные обстрелы противника просто размололи весь верхний слой почвы в мелкий песок, который больше не годился для рытья блиндажей и траншей. Все что смогли сделать десантники Лангле и танки — это собрать ошеломленных выживших с «Габриэль» и отступить к Дьенбьенфу. Зиап теперь контролировал командные высоты. Битва при Дьенбьенфу была уже проиграна.

Основной факт, который вытекал из новой ситуации, был прост в своей неприглядности: артиллерия противника оказалась в значительной степени невосприимчивой к контрабатарейному огню и воздушным обстрелам и бомбежкам французов. И снова генерал Наварр дает ответ на очевидный вопрос. «Вокруг наших позиций противник создал сеть замаскированных путей, которые позволяли [беспрепятственно] транспортировать боеприпасы… в район батарей. Мы знали, что было подготовлено большое количество артиллерийских и зенитных огневых точек, но их маскировка была настолько совершенной, что лишь небольшое их количество было выявлено до начала атаки. Под влиянием [коммунистических] китайских советников, командование Вьетминя использовало методы, совершенно отличные от классических. Артиллерия была окопана по одиночным орудиям. Орудия были вынесены вперед разобранными, доставлены людьми на огневые позиции, откуда они могли вести огонь прямой наводкой по своим целям. Они были установлены в снарядостойких блиндажах и стреляли в упор из бойниц, или выкатывались своими расчетами и отводились назад, как только начался наш контрбатарейный огонь. Каждая часть или группа орудий была прикрыта массой зенитной артиллерии, доставленной на позиции и замаскированной таким же образом, как и орудия. Такой способ применения артиллерии и зениток был возможен только при наличии «человеческого муравейника» в распоряжении Вьетминя и опрокинул все оценки наших собственных артиллеристов. Это было главной неожиданностью битвы» (стр. 218-219).

16-го марта 1954 года артиллеристы в Дьенбьенфу знали, что их две группы 105-мм гаубиц и одинокая батарея 155-мм пушек (которая должна была стать «последним аргументом» в ожидаемой контрбатарейной дуэли с противником) не только безнадежно уступали в численности (артиллерия коммунистов включала вначале по одному полку 105-мм и 75-мм орудий, восемьдесят советских 37-мм зенитных орудий, и сто крупнокалиберных зенитных пулеметов, к которым впоследствии добавились две дополнительные группы 105-мм гаубиц и несколько батарей «Катюш» (многотрубных реактивных минометов), также советского происхождения. Прим. автора.), но и превосходят вооружением. Огневые точки противника были выкопаны на склонах, обращенных к ним, почти не нарушая прикрытия кустов и листвы, таким образом, скрывая вспышки орудий и рассеивая дым в смутную пелену без точных указаний откуда он взялся. Чтобы обстрелять эти огневые точки, истребители-бомбардировщики ВВС должны были лететь прямо по оси орудий и прикрывающих их зенитных пушек и пулеметов, с большими потерями в самолетах и летчиках. Мокрая листва (ибо это было в сезон дождей) оказалась почти непроницаемой для напалма, а сочетание мокрой листвы и напалма создавало густой дым, который еще больше скрывал перемещения пехоты противника для французских артиллеристов. Сосредоточение воздушных действий на поочередной бомбежке огневых точек потребовало бы военно-воздушных сил, которые были недоступны французам и для которых на театре военных действий в Индокитае не было подходящих аэродромов (Массированный американский воздушный налет на артиллерию противника вокруг Дьенбьенфу (кодовое французское название «Операция Гриф») одно время рассматривался, но был оставлен ввиду возможных политических последствий, а также на основании военных соображений, выдвинутых генералом Мэтью Б. Риджуэем. См. его книгу «Солдат», Нью-Йорк, 1956 г., стр. 247-248. Риджуэй считал, что цена американской победы была бы «также велика, как и та, которую мы уплатили в Корее»).

Французы допустили роковую ошибку, и артиллеристы первыми ее осознали. Полковник Пирот, командующий артиллерией в Дьенбьенфу, в ту же ночь покончил с собой.

18 марта 3-й батальон Тай, оборонявший северный сектор опорного пункта «Анна-Мария», прикрывавший подступы к аэродрому, сломался под натиском ужаса, порожденного в умах этих простых горцев непрекращающимся обстрелом. «Анна-Мария Север» пришлось оставить. Аэродром теперь был на виду у артиллеристов противника. Последним самолетом, приземлившимся в Дьенбьенфу был санитарный самолет №434 транспортной эскадрильи «Беарн». Он приземлился в Дьенбьенфу в 03.45 28 марта 1954 года, загрузил двадцать пять раненых и вырулил к концу взлетно-посадочной полосы, когда у правого двигателя обнаружилась течь масла. Самолет вернулся на стоянку и выгрузил раненых. Ремонт пришлось отложить до раннего рассвета, так как вблизи аэродрома больше нельзя было пользоваться фонарями.

В 11.00 №434 был готов и раненых, ночевавших в щелях возле аэродрома, снова вынесли на площадку. Артиллерия Вьетминя выбрала именно этот момент, чтобы разнести самолет в куски. В экипаж самолета, который до конца оставался в Дьенбьенфу, входила французская медсестра мадемуазель Женевьева де Галар-Тарро.

Но не только в области артиллерийской техники французы (и по-видимому, их американские советники) недооценивали противника. Еще одна важная ошибка осуществлялась в недооценке осадных приемов противника. Отнюдь не полагаясь только на огневую мощь, коммунисты превратили рытье подступных траншей в настоящий фетиш, за которым в течении нескольких часов следовал жестокий сосредоточенный артиллерийский огонь, заканчивающийся подрывом уцелевших проволочных заграждений с помощью бангалорских торпед. Первые волны ударных отрядов коммунистов (многие из которых следовали за огневым налетом так близко, что могли погибнуть под собственными снарядами) появлялись словно почти из ниоткуда из траншей, которые заканчивалось иногда в десяти ярдах от французских передовых позиций.

Все это было чистой ортодоксальной осадной техникой 18-го века и единственным средством против нее было не менее старинное — вылазка, дезорганизация осадной системы противника мощной контратаками пехоты, призванными дать крепости более широкое «пространство для дыхания». Де Кастр отчаянно пытался предотвратить смерть от удушения. До тех пор, пока это позволяли имеющиеся людские ресурсы и скудные боеприпасы (крепость начала сражение, имея в распоряжении боеприпасов на шесть дней и почти исчерпала их на второй день сражения. Впоследствии операции по снабжению позволяли лишь очень бережливое расходование боеприпасов. Прим. автора), французские танки и пехота наносили удары за пределами периметра, но никогда не были достаточно сильны, чтобы сместить затягивающуюся сеть противника или восстановить контроль над местностью за пределами сужающегося периметра самой крепости.

В основном в Дьенбьенфу было совершено три ошибки, каждая на своем командном уровне:

1) Выбор ведения такого решающего сражения так далеко от основных французских центров силы;

2) Серьезная ошибка в оценке возможностей противника;

3) Размещение сил внутри самой крепости. Этот последний пункт включает в себя уже упоминавшийся факт, что большая часть артиллерии Дьенбьенфу была расположена в опорном пункте «Изабель», в семи километрах к югу, в результате чего она не могла эффективно вмешаться в бои за высоты «Габриэль», «Беатрис» или «Анна-Мария».

Оставалось два других выхода из осады Дьенбьенфу — прорыв гарнизона или прорыв внешней вспомогательной колонны. Прорыв (в основном для гарнизона «Изабель») был назван, как и следовало ожидать, «Альбатросом», а прорыв к Дьенбьенфу получил кодовое название «Кондор». Мы уже видели чем закончился «Альбатрос». «Кондор», чтобы противостоять 40000 войскам противника, потребовал бы войск которых не было в Индокитае, и если бы они были доступны, не смогли бы пересечь бездорожье джунглей северного Лаоса без обширных и длительных приготовлений. Несколько недель подряд, петляя по опустевшим деревням и непроходимым джунглям, отряд «Кондор» под командованием полковника Буше де Кревкера достиг точки в 40 милях от Дьенбьенфу, когда тот пал. Все, что он смог сделать, это послужить спасательным буем для семидесяти с лишним человек, которым удалось вырваться из обреченной крепости.

Было бы некоторым утешением, если бы можно было хотя бы сказать, что Дьенбьенфу сражался не напрасно и что тысячи людей, которые были искалечены и погибли там, или на марше смерти в коммунистические лагеря для военнопленных, в какой-то мере повлияли на исход войны в Индокитае. Суровый факт заключается в том, что их жертва задержала, но не предотвратила крах французских позиций в ключевой дельте Красной реки. Безнадежно инфильтрованная 80 000 партизан коммунистов и четырьмя регулярными полками, ежедневное поддержание дороги жизни Ханой-Хайфон вылилось в серию схваток, с участием полнокровных мобильных групп. На южном плато мобильная группа №100 была на пути к своей собственной агонии, а на равнинах Южного Вьетнама призыв 100 000 вьетнамцев под знамена своих собственных вооруженных сил дал около 9000 человек, большинство из которых не годились для несения боевой службы.

Перемирие, достигнутое в Женеве 20 июля 1954 года, несмотря на все ханжеские крики о «предательстве» было, как перемирие в Панмунджоме годом ранее, наилучшим достижимым в данных обстоятельствах.

Революционная война коммунистов — абсолютное оружие?

И Корейская и Индокитайская войны, возможно, являются первыми главами в новой эре ограниченных войн, или так называемых «тлеющих войн», которые будут вестись крупными державами в тени их собственных ракетно-ядерных арсеналов. В обеих войнах, а также в Алжирских, Кипрских, Мау-Мау или Кубинских восстаниях ответ кроется не в МБР и подводных лодках дальнего действия, ибо безнадежно запутанная политика середины двадцатого века породила новый элемент, который вполне может свести на нет лучшие планы традиционных военных штабных планировщиков: концепцию того, что за неимением лучше термина можно назвать «активным убежищем».

Активное убежище — это территория, прилегающая к мятежному району, которая, хотя и якобы не участвует в конфликте, предоставляет мятежной стороне убежище, учебные помещения, снаряжение, и — если это может сойти ей с рук — войска.

Активное убежище возникло в результате Холодной войны по той простой причине, что нации, оказывающие такие услуги мятежникам, всегда могут рассчитывать на то, что одна (или даже обе) из двух сверхдержав защитит их от прямых репрессий, который были бы их судьбой почти в любой момент истории. Здесь примеров предостаточно; помимо Кореи и Индокитая и их убежищ в красном Китае, есть пример убежища в Тунисе для алжирских повстанцев, в котором различные различные государства и территории Африки могли открыто заявить 29 января 1960 года, о создании добровольческих сил для помощи повстанцам в их борьбе против французов в соседнем Алжире, прекрасно зная, что французы, скорее всего, не осмелятся вторгнутся в крошечный Тунис. В единственном случае со времен Второй мировой войны, когда две западные страны, Великобритания и Франция, попытались восстать против неприкосновенности нарушителей, высадившись в Египте, они обнаружили что СССР и Соединенные Штаты в унисон заставили их — не Египет — подчиниться.

Возможно, еще более странное применение принципа активного убежища высветилось в мае 1960 года, когда «Голос Америки» - чтобы иметь возможность обслуживать свои мощные передатчики на марокканской земле — согласилась выделить марокканскому правительству восемьдесят часов в неделю для вещания на этих же каналах. Марокканское правительство, в свою очередь позволило алжирским повстанцам использовать передатчик для своей антифранцузской программы «Голос Алжира», создав в результате невероятную ситуацию, когда американские технические специалисты и американские правительственные передатчики используются для трансляции пропаганды против союзника по НАТО в зоне НАТО!

Один французский дипломат дал по этому поводу ироничный комментарий:

- Хорошо, что американцы никогда не пытаются выяснить, как натянуть ботинок на другую ногу. Интересно, что бы они сказали, если бы мы позволили, например, Кастро установить антиамериканский передатчик на Мартинике, чтобы вопить об «освобождении» зоны Панамского канала? При всей нестабильности марокканского правительства, «Голос Америки» может оказаться в абсурдном положении, когда ему придется распространять антиамериканскую пропаганду в Африке, ради возможности транслировать несколько передач в Россию.

Советский Союз полностью осознал важность проблемы активного убежища, когда после инцидента с «самолетом-шпионом» U-2 уведомил Норвегию, Турцию, Пакистан и Японию, что намерен бомбардировать управляемыми ракетами любые иностранные базы, откуда против него будут совершаться «агрессивные действия». Запад еще не нашел в себе мужества применить тот же принцип к деятельности коммунистов в той же области.

На самом деле, успех или провал всех восстаний со времен Второй мировой войны полностью зависел от того, захочет ли и сможет ли активное убежище выполнить свою роль, как того ожидается. Давно забытое греческое восстание коммунистов держалось до тех пор, пока Югославия Тито была в хороших отношениях со Сталиным. Коммунистический терроризм в Малайе начал увядать только тогда, когда Тайланд, наконец, решил более эффективно охранять свою границу и предоставил малайско-британским силам право преследования по горячим следам в довольно глубокой зоне вдоль тайско-малайской границы. Египетские федаины («Самоотверженные») сеяли хаос в приграничных поселениях Израиля в течении восьми лет, пока в 1956 году 27-я танковая бригада Израиля не уничтожила их базы в секторе Газа. С тех пор о них ничего не слышно.

Героические молодые люди, погибшие в Берлине в июне 1953 года и в Будапеште в ноябре 1956 года, погибли бесполезно и безнадежно, именно потому, что им не хватало такого убежища. И у них не было такого убежища, потому что до сих пор Запад всегда уклонялся от применения такой тактики к своему могущественному противнику, или, что еще хуже, был им запуган, чтобы их использовать.

Не то, чтобы на той стороне не хватало подходящих целей; небольшая помощь имела бы большое значение в Тибете и других районах юго-западного Китая; несколько базук («частные пожертвования», конечно) венгерским повстанцам могли бы заставить русских выглядеть довольно глупо перед Организацией Объединенных Наций, поскольку длительное сопротивление повстанцев, вероятно, позволило бы представить дело повстанцев перед этим органом. Поддержка независимости двадцати пяти миллионов мусульман советской Средней Азии (колонизированной русскими гораздо более жестоко, чем когда-либо Алжир французами) с соответствующими казахскими, киргизскими или туркменскими делегациями на различных «антиколониальных конгрессах» окупилась бы более щедро, чем длинные тирады о «массовых репрессиях».

До тех пор, пока проблема активного убежища не будет решена как в политическом, так и в военном отношении, Запад может с тем же успехом смириться с долгой чередой проигрышей в «тлеющих войнах».

Однако, партизанские войска не являются непобедимыми. Материально-технические потребности войск партизан могут быть проще, чем у крупных регулярных сил, но у них есть некоторые насущные потребности, которые должны быть удовлетворены за счет внешней поддержки, или они умрут. И наоборот, обилие такой материально-технической поддержки регулярных войск, противостоящих партизанам, не обязательно дает им верный шанс на победу над легковооруженными партизанами. Более совершенно оружие также не гарантирует автоматически превосходства. Как метко выразился один французский офицер: «Неискушенность не исключает огневой мощи». Вьетминь снова и снова доказывал истинность этой аксиомы.

Кроме того, в Индокитае коммунисты могли опираться на давнюю традицию затяжных конфликтов с подавляюще сильными противниками. Вьетнам воевал с Китаем почти 1500 лет (из которых он был оккупирован китайцами в течении 1000 лет) и даже сражался со страшными монголами, будучи одним из немногих народов, которые победили их на поле боя, в 1278 году. Маршал Чан Хунг Дао, в то время предводитель вьетнамских войск и своего рода дальневосточный Клаузевиц, определил свою тактику словами, которые вполне могли быть использованы его соотечественником-коммунистом Зиапом семь столетий спустя: «Противник должен вести свои сражения вдали от своих баз в течении длительного времени… Мы должны еще больше ослабить его, втянув в длительные кампании. Как только его первоначальный порыв будет сломлен, его будет легче уничтожить.»

Таким образом, начинается новая эра нетрадиционных войн, которая может потребовать от Запада и, в особенности, от Соединенных Штатов, полного переосмысления стратегических предпосылок, на которых базируются его военные концепции. Эта концепция «гибкого реагирования»(в отличии от концепции «массированного сдерживания») в настоящее время является предметом больших споров. По словам генерала Максвелла Д. Тейлора, «В приближающейся эре атомного избытка, с последующим взаимным сдерживанием, коммунисты, вероятно, будут склонны расширить свою тактику подрывной деятельности и ограниченной агрессии. Поэтому национальная военная программа должна предусматривать сдерживание ограниченной агрессии и нанесение поражения такой агрессии в случае неудачи мер сдерживания».

В самой Франции сотни офицеров, побывавших в коммунистических лагерях для военнопленных, вернулись с одной идеей, которая распространяется по французской армии как лесной пожар - «La Guerre Révolutionnaire», или Революционная война; новый вид ограниченной войны, который, сочетая политическую пропаганду и идеологическую обработку с новыми применением ортодоксальной военной тактики, стал фирменным знаком операций коммунистов в Азии, даже больше, чем советских операций. Говоря об Индокитайской войне, генерал французских ВВС, один из бывших командующих французскими ВВС на Дальнем Востоке, и давно изучающий маоистскую тактику, утверждает в своей работе о французских воздушных операциях в Индокитае: «На самом деле, можно было бы задаться вопросом, не хотели ли хозяева коммунистического мира, лишив их военно-воздушных сил и выделив им скудное количество артиллерии, тяжелого вооружения и боеприпасов заставить (Вьетминь) открыть и практиковать методы ведения войны, способные сдерживать самые современные западные системы вооружения, за исключением оружия массового поражения.» («Авиация Индокитая», Париж 1953. Прим. автора)

Пока Запад не решил эту проблему. Война в Алжире, хотя далеко не так безнадежна в военном отношении для французов, как Индокитайская, тем не менее показывает следующее уравнение: с одной стороны, 35 000 партизан, имеющие в лучшем случае тяжелое пехотное вооружение; с другой 500 000 военнослужащих, включая отборные воздушно-десантные дивизии, «вертолетную» воздушную кавалерию, о которой бойцы Индокитая только мечатали — короче говоря, роскошные материальные средства и живая сила, не имеющая аналога во французской истории для войск такой численности — однако разрешения конфликта решительной победой французов и близко не предвидится.

Даже в том районе, где произошел сам конфликт, ситуация выглядит едва ли более обнадеживающей. Американские инструкторские миссии, полностью ими возглавляемые в Южном Вьетнаме с 1956 года и частично в Лаосе с 1959 года, взяли на себя военные обязательства французов. В частности, в Южном Вьетнаме, где американские методы обучения имели время укорениться, их воздействие привело к созданию армии, поразительно напоминающей южнокорейскую. К сожалению, условия местности, в которых придется действовать этой новорожденной армии, сильно отличаются от условий Кореи, с прочной опорой на два моря и сеть рокадных и железных дорог с юга на север. Что еще более важно, сам противник использует организационные схемы, которые полностью отличаются от тех, которые были у красных китайцев и северокорейцев.

Это наводит на мысль об исключительном недостатке воображения с нашей стороны, чтобы отрицать, что у противника может быть таковое. На самом деле, коммунисты, при всей своей политической ортодоксии (а может быть, и благодаря ей), смогли позволить себе гибкость военного ответа, в которой мы пока не можем сравниться; в результате союзники Америки во всем мире пытаются справиться с проблемой единственным способом, который им кажется доступным: максимально подражать Соединенным Штатам в разнообразии техники, независимо от того, насколько это бесполезно или неэкономично. Южная Корея имеет «Дивизию Морской пехоты», с десантным снаряжением, которое она не может поддерживать; большинство стран Латинской Америки и Юго-Восточной Азии имеют свои реактивные истребители или даже реактивные бомбардировщики (Одна из таких стран недавно приобрела три британских реактивных бомбардировщика "Канберра", два из которых разбились на следующий день после их прибытия в страну. Прим. автора), стратегическая ценность которых равна нулю, но которые требуют большие объемы скудного потенциала обучения и технического обслуживания. С американской стороны сложного процесса применения воображения к военным вопросам удобно избежать, организуя и обучая местные войска по известным и испытанным образцам американских подразделений с минимумом местной адаптации или экспериментов.

Автор находился в Юго-Восточной Азии летом 1959 года, когда в Лаосе разразился коммунистический кризис. Некоторые страны в этом районе выразили готовность прийти на помощь Лаосу, если такая помощь будет запрошена. В одной из таких стран которая обещала направить в Лаос, если ее попросят, оперативную группу численностью 20 000 человек, автор беседовал с несколькими старшими офицерами. В ответ на вопрос об организации этих сил, которые если бы они были задействованы, должны были сражаться в бездорожных джунглях Лаоса, ответ был (с довольно гордым видом при этом): «О, у нас есть вся техника американского отряда такого же размера, столько же грузовиков, джипов и артиллерии.»

И конечно, те же проблемы логистики и передвижения по пересеченной местности.

В Южном Вьетнаме, который, насколько всем известно, все еще сталкивается с армией коммунистов, сохранившей все свои возможности воевать в джунглях, только после пяти лет строительства некоммунистических сил в виде громоздкой армии из десяти дивизий с тремя корпусными штабами, в качестве радикального «нововведения» одна дивизия в порядке эксперимента была оснащена носильщиками и вьючными слонами. «Старая» 4-я вьетнамская горная дивизия, набранная французами из числа горных племен Южного плато, имела такие отряды носильщиков или отряды со слонами, еще в 1951 году, но они были упразднены вьетнамцами в 1954 году как «остатки колониализма», пока они не были вновь сформированы в 1959 году.

А теперь Лаос

Сами французы в случае с Лаосом не могут избежать клейма «ничего не забывших и ничему не научившихся». Обученная французской MAAG(military assistance advisory group, группой военных советников) с 1954 по 1958 год без американской помощи Королевская лаосская армия не приспособилась к реалиям своей собственной местности и к противнику, с которой ей, скорее всего, придется столкнуться. Слишком высоко оплачиваемая, по отношению к шкалам оплаты труда гражданского населения страны; состоящая, с одной стороны из батальонов добровольцев (BV), которые не могли быть использованы за пределами района в котором они набраны, а с другой — из регулярных батальонов, которые были более гибки, Королевская лаосская армия была структурно плохо приспособлена для борьбы с подвижными партизанскими отрядами.

У нее были свои собственные партизанские отряды, унаследованные в значительной степени от французских G.C.M.A., но им ужасно мало платят за значительный риск, который им приходится брать на себя. Их семьи живут в деревнях, где коммунисты могут проводить репрессивные рейды, в то время как семьи регулярных войск живут в больших городах на равнинах.

Результатом этой ситуации стало то, что во время «лаосской войны» 1959 года лаосские войска оказались в значительно невыгодном положении по отношению к повстанческим группировкам. Но и здесь, как и в случае многих событий в Азии, необходимо сначала устранить определенную дезинформацию, распространяемую по этому поводу невероятно небрежными ради чистой сенсации репортажами прессы. Можно сказать, что за похвальным исключением «Wall Street Journal», «St. Louis Post-Dispatc» и «Time», американская пресса дала совершенно искаженную картину того, что произошло в Лаосе летом 1959 года, причем «Washington Post» и «New York Times» оказались в числе самых злостных нарушителей.

В основном лаосское восстание 1959 года произошло из-за того, что местные прокоммунистические силы во главе с принцем Суфанувонгом отказались соблюдать соглашение, заключенное между ними и королевским правительством Лаоса. Это соглашение предусматривало включение в состав Лаосской армии двух бывших повстанческих батальонов (широко известных как подразделения Патет-Лао). Когда в мае 1959 года должно было пройти объединение, Патет-Лао потребовал большего количества офицерских должностей, чем было оправдано для двух батальонов; и в то время как лаосское правительство интерпретировало соглашение как означающие, что солдаты повстанцев будут включены в вооруженные силы на индивидуальной основе, Патет-Лао потребовал, чтобы два батальона оставались целыми как единая часть — требование, которое было явно неприемлемо для правительства, поскольку оно представляло бы серьезную угрозу безопасности вооруженных сил.

11 мая 1959 года планировалось провести церемонию объединения одного из повстанческих батальонов, дислоцированных на широкой открытой равнине Жарр (долина Кувшинов) и другого батальона, дислоцированного в Сиен-Нгёне, недалеко от королевской столицы Луангпхабанга. Оба подразделения отказались участвовать в церемонии и Королевская армия Лаоса начала окружать повстанческую часть на равнине Жарр эквивалентом пяти армейских батальонов лоялистов. Батальон повстанцев был малочисленным, и насчитывал, возможно, 420 бойцов, вдобавок с некоторым количеством женщин и детей. Его вооружение включало в себя два пулемета, четыре 81-мм миномета и двадцать ручных пулеметов Браунинга.

После нескольких дней переговоров командир повстанцев согласился на объединение своей части утром 19-го мая. В ту ночь на равнине Жарр прошел сильный дождь, промочив до нитки пять лаосских батальонов, окружавших казармы Патет-Лао, но восходящее солнце вскоре начало рассеивать легкий туман, который висел над лагерем.

В казармах Патет-Лао не шевелилась ни одна живая душа. Единственный бортовой грузовик «Пежо», приобретенный Патет-Лао с тех пор, как они покинули джунгли в 1957 году, стоял возле казарм на спущенных шинах; униформа, предоставленная лаосской армией повстанцам для церемонии объединения, осталась в казармах, в аккуратных стопках и связках. Только у французских ботинок для джунглей с широкими подошвами, знаменитых «Патауги» с помощью мачете были основательно испорчены подошвы. Вокруг лагеря лежало несколько мертвых собак, убитых отступающими мятежниками, чтобы они не выдали движение колонны. 2-й батальон Патет-Лао покинул лагерь и вместе с женщинами и детьми прошел через кордон из пяти пехотных батальонов по широкой открытой равнине, не будучи обнаруженным.

Менее чем через неделю, несмотря на почти немедленное преследование пехотными подразделениями, и даже воздушно-десантными частями, сброшенными с парашютами на их пути, Патет-Лао снова исчез в лесу, недалеко от границы коммунистического Северного Вьетнама. 1-й Батальон в Сиен-Нгён сначала не сумел сбежать и принял объединение, присягнув на верность лаосскому правительству. Когда 8-го августа 1959 года большинство высокопоставленных лаосских чиновников и иностранных дипломатов находились в соседнем Луангпхабанге, чтобы отпраздновать свадьбу принцессы королевского дома, около двухсот солдат и офицеров этого повстанческого батальона также ушли в горы в направлении Северного Вьетнама, подавляя и уничтожая небольшие гарнизоны лаосской армии на своем пути. Лаосское восстание 1959 года началось всерьез.

В основном схема атак Патет-Лао в точности повторяла схему действий войск Вьетминя против французов, причем обе стороны сражались в точности по прежним схемам и с одинаковыми результатами.

Боевые действия делились на три периода:

1. С 18 по 31 июля, с основным акцентом на удар мятежников вглубь провинции Самныа, стремясь отрезать ее от остальной части Лаоса.

2. С 1 по 29 августа — период всеобщего повышения безопасности с акцентом на булавочные уколы практически во всех провинциях страны.

3. С 30 августа по 15 сентября возобновление мощных местных атак на посты лаосской армии в Самныа с ударами по традиционным маршрутам вторжения в направлении Луангпхабанга и Вьентьяна.

Пресс-сообщения содержали такие новости как «Войска Вьетминя продвинулись до 13 миль от города Самныа» (UPI), и даже степенное британское агентство «Рейтерс» 3 сентября сообщило, что «Королевская лаосская армия сегодня готовится защищать столицу Вьентьяна», в то время как 5 сентября редакционная статья «Washington Post» ссылаясь на «великолепные примеры тревоги, предоставленные репортажами с мест» своего обозревателя Джозефа Олсопа, сообщала о «полномасштабном, поддержанном артиллерией вторжении из коммунистического Северного Вьетнама». Все это была просто чепуха.

В своей колонке от 3-го сентября 1959 года, говоря о нападениях на лаосские аванпосты вдоль реки Нам, Олсоп утверждал, что лаосский командующий был проинформирован о падении пограничных постов, на основе информации пилота и жителей деревни, у одного из которых была «тяжелая рана ноги. Они прошли пешком (до Самныа) от мыонг-Хет и Сиенгхо, 61 и 70 километров соответственно». В другом своем сообщении, он говорил о «125-миллиметровых» пушках, вероятно, имея ввиду 105-миллимитровые, которые также упоминались в других донесениях.

Неопровержимые факты заключались в том, что: а) командование лаосской армии в Самныа действительно знало, что происходит на приграничных постах, поскольку поддерживало с ними радиосвязь; б) сельский житель с тяжелой раной ноги не может покрыть 45 миль за два дня марша по лаосским джунглям; и в) максимальная эффективная дальность стрельбы орудий калибра 105-мм составляет около 10 000 ярдов и вьетминской артиллерии было бы трудно обстреливать Сиенгхо в 14 километрах и двух горных хребтах от Северного Вьетнама. Но миф, однажды созданный, оказалось чрезвычайно трудно развенчать.

Однако две недели спустя пришло разочарование. Даже репортер «Нью-Йорк Таймс» в Лаосе, который раньше целиком проглатывал все пресс-релизы, циркулировавшие во Вьентьяне, отметил 13 сентября, что «брифинги заметно преуменьшили роль Северного Вьетнама в конфликте. Это привело некоторых обозревателей к мысли, что лаосские политические тактики создают фон, который смягчит удар, если доклад наблюдателей [ООН] о вмешательстве Северного Вьетнама будет отрицательным». Действительно, доклад Совета Безопасности от 5 ноября 1959 года не смог обосновать теорию коммунистического вторжения в Лаос извне.

22 сентября 1959 года Лаосское правительство, по данным «Ассошиэйтед Пресс» «избегало обвинять Северный Вьетнам в агрессии, в документах, представленных специальному комитету ООН по установлению фактов» и то же агентство сообщило, что Сэмтеу, который якобы был ареной «пятидневных ожесточенных боев, практически не пострадал». Ричард Дадман, из « St. Louis Post-Dispatch» посетил тогда Сэмтеу и обнаружил, что картина битвы уменьшилась до следующего масштаба: вместо 600 нападавших 200; вместо 300 защитников 30 (и еще 110 в окружающих высотах), и от часового огневого налета 330 минометными минами до нескольких неопознанных воронок, без каких-либо признаков разрушенных зданий или траншей. Кроме того, форт не был взят, но его гарнизон ночью отступил в горы и без боя занял его обратно утром.

Та же завеса неопределенности покрывала и проблему пленных у коммунистов. Были ли они, и если да, то были ли они захвачены северными вьетнамцами на территории Лаоса в бою? Когда факты стали известны (а тем временем началась интересная «игра в цифры» - сначала пятьдесят, потом тридцать, потом семнадцать, двенадцать, сем, и наконец, двое пленных), лаосское правительство предпочло основывать свое дело на других доказательствах.

Авторитетному военному комментатору Хансону У. Болдуину оставалось подытожить ситуацию следующим образом: «Действительно, было бы неблагодарной военной задачей использовать Лаос в качестве базы для завоевания остальной Юго-Восточной Азии ... Лаосские коммунистические повстанцы предоставили большинство или всех немногих агрессоров (Здесь также началась дикая «игра чисел», в которой первоначальные шестьсот пятьдесят бойцов Патет-Лао, без сомнения, усиленные примерно несколькими сотнями соплеменников, превратились в 11 000 захватчиков. Ни одна из операций, предпринятых мятежниками, не требовала концентрации более двух-трех рот. Психологическая война и разумная тактика джунглей сделали все остальное. Прим. автора). Нет никаких убедительных доказательств участия регулярных северо-вьетнамских или (красных) китайских солдат».

Нет, конечно, ни малейшего сомнения в том, что Северный Вьетнам и, возможно, даже красный Китай оказывают военную и политическую поддержку лаосскому восстанию. Но их помощь ни в коей мере не была такой явной, как первоначально предполагалось в тревожных сообщениях, распространявшихся по всему миру американскими средствами массовой информации, некоторые из которых заходили так далеко в своих утверждениях, что обвиняли почти всех, кто сомневался в их рассказах, в том, что они либо слепые дураки, либо «мягкотелые» по отношению к коммунизму. «Открытое письмо» Джозефа Олсопа Генри Люсу, издателю «Времени и жизни» (оба из которых отказались быть запуганными своими менее твердолобыми коллегами), является ярким примером такого отношения.

Когда коммунисты убедились, что они убедили и лаосское правительство, и весь мир в том, что они могут сеять хаос в Лаосе почти по своей воле, они прекратили восстание так же внезапно, как оно вспыхнуло, и Лаос снова успокоился, по крайней мере, на некоторое время, до непростого перемирия.

Было бы, по крайней мере, небольшим утешением сообщить, что Запад извлек урок из страха вторжения 1959 года, но этому не суждено было случиться. В конце 1960 года, через несколько дней после того как проамериканское правительство принца Бун Оума ликвидировало нейтральную администрацию Суванны Фума, поступило сообщение о новом коммунистическом «вторжении» в Лаос. Лаосское правительство, располагая такой же (если не меньшей) информацией, чем годом ранее, сообщило миру 31 декабря 1960 года, что «семь батальонов северовьетнамских войск» вторглись в эту маленькую страну.

В то время как англичане и французы, чьи источники информации в Лаосе уже год назад оказались более надежными, ожидали более достоверных фактов, Вашингтон принялся бить во все колокола, как в официальных заявлениях, так и в прессе. В мрачной колонке мистер Джозеф Олсоп говорил о "зияющей воронке", которая, вероятно, поглотит Лаос; сравнивал Женевское соглашение 1954 года с мюнхенским предательством 1938 года; и называл наших канадских союзников, которые стойко защищали западную точку зрения в международной комиссии по прекращению огня (другими членами которой были Индия и Польша), «приблизительно нейтральными».

Русские, разумеется, немедленно снабдили войска Патет-Лао оружием и боеприпасами — в основном, американскими, из военных запасов Индокитая, поскольку повстанцы всегда могли рассчитывать на захваченные у лаосских войск боеприпасы. С американской стороны, лаосские войска получили четыре вооруженных легких самолета, как будто обстрел невидимых целей в джунглях должен был быть более эффективным в 1961 году, чем в 1954-м. В результате, к середине января 1961 года, коммунистические повстанцы в значительной мере невосприимчивые к плохо организованным контрнаступлениям лаосского правительства, заняли больше территории в Лаосе, чем когда-либо прежде, и угрожали самому существованию некоммунистического режима в стране. «Революционная война» вот-вот должна была выиграть еще один раунд.

Снова Вьетнам

В Южном Вьетнаме подобные методы подрывной деятельности привели к аналогичным тревожным результатам. Относительную миролюбивость коммунистов в 1954-56 годах ошибочно принимали за слабость. Заявление вьетнамского правительства, переданное всем, наносившим визиты в 1957 году, со ссылкой на предполагаемые потери коммунистов или капитуляцию после прекращения огня, заканчивалось следующей фразой: «Из этого мы видим, что власти Вьетминя распались и оказались бессильными». А в апреле 1959 года ни много ни мало старший военный советник вьетнамского правительства в докладе перед комитетом Конгресса Соединенных Штатов утверждал, что партизаны Вьетминя «… постепенно уничтожались, пока не перестали быть основной угрозой правительству».

Не обращая внимания на кровавые уроки Индокитайской войны, новая южновьетнамская армия обучалась как полевые войска, готовые противостоять своим северовьетнамским соперникам в битве, в которой они отказывали французам в течении восьми лет: мобильные группы были объединены в легкие дивизии, легкие дивизии — в полноразмерные полевые дивизии, причем последние объединялись в полноценные армейские корпуса. Ценные штурмовые речные дивизионы были расформированы, так как их изобрели французы, а в американских руководствах им не нашлось эквивалента, и вскоре были преданы забвению отряды коммандос. Не было предпринято ни малейшей попытки воссоздать что-либо, приближающееся к G.C.M.A.

Но коммунисты в очередной раз отказались действовать по западным правилам. Где-то в конце 1957 года они начали новое террористическое наступление, почти полностью направленное против сельских старост и администраторов, которые в сельской местности являются опорой правительства. В 1958 году американский посол в Южном Вьетнаме сообщил, что таких убийств совершается двадцать пять в месяц. В конце 1959 года это число возросло до десяти в день, а весной 1960 года « U.S. New and World Report » и другие источники сообщали о двадцати пяти в день. Также, в начале 1960 года коммунистические партизаны, проникшие в Южный Вьетнам, почувствовали себя достаточно сильными, чтобы атаковать постоянные посты вьетнамской армии, такие как Чунгсуп, где был уничтожен целый вьетнамский батальон и вся его техника попала в руки повстанцев. И, как несколько лет назад, под французским командованием, тяжелые вьетнамские части под грохот бронетехники и рев грузовиков пустились в погоню за маленькими, одетыми в черное фигурами, украдкой действовавшими небольшими группами — и ничего не нашли.

Партизанская война во Вьетнаме 1953-60 годах. Верхние и нижняя левая карты - Северный Вьетнам в 1953, нижняя слева - Южный Вьетнам в 1960

Следует считать весьма обнадеживающим признаком то, что в середине 1960-х годов сами южновьетнамцы пересматривали свою военную позицию в свете уроков войны в Индокитае и успехов Британии в войне в джунглях в Малайе. Одна вьетнамская дивизия, фактически наследница горной мобильной группы №42, в настоящее время реорганизуется для боевых действий в горах. Вновь создаются небольшие части для ведения партизанской войны и робко упоминаются «Силы специального назначения».

Регулярные войска, связанные своей тяжелой техникой, снова и снова использовались для антипартизанских операций, для которых они не были ни обучены, ни психологически подготовлены. 21 октября 1960 года — почти повторив уничтожение мобильной группы №100 шестью годами ранее — тысяча отборных бойцов коммунистов проникли в район Контума и разгромила ряд постов вьетнамской армии в сражении, которое продолжалось до 8-го ноября. Наконец, 11 ноября 1960 года три вьетнамских воздушно-десантных батальона — элита обученной американцами армии — взбунтовались и двинулись на дворец президента Нго Динь Дьема в Сайгоне, заявив, что его правительство не предприняло достаточно решительных усилий для борьбы с коммунистами. Хотя десантники были подавлены на следующий день оставшимися лояльными бронетанковыми частями, неоспоримым фактом остается то, что мятеж десантников было одним из разочарований — разочарованием отборных частей, вызванным тем, что их неправильно используют для задач, которые они, возможно, не могут надеяться успешно выполнить. Партизанская война, особенно против коммунистов, является настолько же социально-экономической проблемой, как и чисто военной; до тех пор, пока это не будет признано, Запад может ожидать долгой проигрышной полосы партизанских войн от Лаоса до Конго или Кубы. Тем временем, однако, маленькие люди в черном продолжают убивать сельских старост, школьных учителей, сотрудников правительственных информационных служб и полицейских. В Лаосе, как и в Южном Вьетнаме, снова идет борьба между способностью проникнувших коммунистов нарушать нормальные процессы управления и способностью легального правительства поддерживать закон и порядок, а так же гарантировать хоть какое-то материальное благополучие населению.

Уроки

По крайней мере, сохраняющаяся нестабильность в Лаосе и Южном Вьетнаме, доказывает, что за пять лет неспокойного мира войска Вьетминя и их лаосские сателлиты ничуть не утратили способности вести и выигрывать войну в джунглях и болотах против превосходящих сил, ведущих такую войну в соответствии с традиционным «уставом». Учитывая менее чем поразительные результаты таких западных методов почти во всех областях мира, где они столкнулись лицом к лицу с новой Революционной войной коммунистов, все роды вооруженных сил Соединенных Штатов и их союзников должны начать изучать и преподавать теорию и практику такой войны.

Война в Индокитае показала, что серьезные исследования почти полностью отсутствуют в таких областях, как современная речная война и использование рек в качестве жизненно важных линий снабжения в странах, где дорожная и железнодорожная сеть разрушена или неадекватна; что действующие на болотах подразделения не могут быть импровизировать с помощью первого попавшегося под руку снаряжения и тактики, разработанной в последний момент путем проб и ошибок; что воздушная разведка и наземная поддержка должны принять совершенно новый набор правил при столкновении с вражескими и дружественными подразделениями, рассеянными под сплошным пологом высоких деревьев. Другими словами, Революционная война не может быть случайной импровизацией, как и ядерная война.

О людях, которые сражались и погибли в этом ужасном бардаке почти нет информации, кроме упоминания о том, чего они достигли политически. Самозваные специалисты и профессиональные антиколониалисты утверждают сегодня, что коммунисты Вьетминя никогда не получили бы контроля даже над Северным Вьетнамом, если бы французы предоставили «настоящую независимость» трем индокитайским государствам в 1945 году. Это конечно, чрезвычайно заманчивая теория. Ее единственная проблема заключается в том, что она упускает один-единственный неудобный факт: коммунистическое правительство Хо Ши Мина полностью контролировало администрацию страны по состоянию на день Победы над Японии. До тех пор, пока французы не вернулись в Ханой в марте 1946 года, они использовали свой абсолютный контроль, чтобы ликвидировать сотни вьетнамских антикоммунистических националистов, которые могли бы встать у них на пути. Без малейшего сомнения для французов предоставление независимости такому правительству, привело бы к созданию прочного коммунистического вьетнамского государства, самое позднее, к тому моменту, когда красные китайцы оккупировали районы, граничащие с Вьетнамом в декабре 1949 года.

Вполне вероятно также, что через несколько лет после этого слабые королевства Камбоджа и Лаос должны были бы возобновить свою историческую роль буферов и сателлитов своего более сильного вьетнамского соседа, тем самым обеспечив господство сил коммунистов на всем Индокитайском полуострове.

Было ли это намерением французов или нет, война в Индокитае принесла свободу примерно двадцати миллионам человек из тридцати пяти миллионов и примерно на 223 000 квадратных миль земли из 285 000.

И это, пожалуй, такая же хорошая эпитафия, как и любая другая, для людей, которым пришлось идти по безрадостной и безнадежной дороге, какой была война в Индокитае.

Приложение I

Словарь сокращений

Примечание: французские аббревиатуры в большинстве случаев содержат точки между заглавными буквами, в то время в американских аббревиатурах их нет. Для простоты здесь опущены точки во всех случаях.

BAR (US) – Browning Automatic Rifle – ручной пулемет (системы) Браунинга

BM (Fr) – Bataillom de Marche, or I some cases, Bataillon Montagnard – маршевый батальон, или, в некоторых случаях, горный батальон.

BMC (Fr) – Bordel Mobile de Campagne – передвижной полевой бордель.

BMI (Fr) – Bataillon de Marche Indochinos - индокитайский маршевый батальон.

BV (Fr) – Bataillon de Volontaires, Laotian Army static units – Добровольческий батальон, статичное подразделение лаосской армии.

CAT (US) - Civil Air Transport, Taiwan-based American-owned private airline. – Американская частная авиакомпания, базирующаяся на Тайване.

DNA (Fr) - Division Navale d'Assaut, also referred to as Dinassaut— French tactical naval units for river warfare. – штурмовые речные дивизионы, также известные как «Динассо», французские тактические подразделения военно-морского флота для ведения боевых действий на реках.

DZ (US) – Drop Zone, term also used by French Army – зона выброски, американский термин применяемый также во французской армии.

FOM (FR) - Forces de l'Union Française, (US) French Union Forces —collective term for French forces in Indochina, including native forces under French command. – Войска Французского Союза – обобщающий термин для французских войск в Индокитае, включая местные войска под французским командованием.

GAP (FR) - Groupement Aéroporté, airborne regimental combat team – полковая боевая воздушно-десантная группа.

GATAC (FR) - Groupement Aérien Tactique d'Attaque et de Chasse, French Air Force Tactical Air Support and Pursuit Group. Staff unit responsible for one of Indochina's five air commands: Cambodia, Laos, South, Central and North Viet-Nam. – Тактическая авиагруппа поддержки и преследования французских ВВС. Штабное подразделение, одно из пяти воздушных командований Индокитая: Камбоджийское, Лаосское, Центральное и Северовьетнамское.

CGMA (FR) - Groupement de Commandos Mixtes Aéroportés [The French word "Mixte," in military parlance, may stand for "Joint, Miscellaneous, Provisional, Composite," etc.], Composite Airborne Commando Group. Transformed in December 1953 into GMI. - [французское слово "Mixte" в военном смысле может означать «Объединенная, Разнородная, Временная, Составная» и т. д.], смешанная воздушно-десантная диверсионная группа. Преобразованы в декабре 1953 года в GMI.

GM (FR) - Groupement Mobile, mobile regimental combat team. Some armored groups existed, known as Groupement Blindés (GB). – мобильная группа, подвижная полковая боевая группа. Существовало также несколько бронетанковых групп, известных как Groupement Blindés (GB).

GMI (FR) - Groupement Mixte d'Intervention, Composite Intervention Group. Administrative headquarters for French-native raider and guerrilla groups operating behind Communist lines. – Смешанная группа глубокого проникновения. Административно-штабной орган французских диверсионных и партизанских групп, действующих в тылу коммунистов.

LCM, LCT, LST, LSSL, LVT - US Navy designations for landing vessels of various types. - Обозначения ВМС США для десантных судов различных типов.

MAAG (US) - Military Assistance Advisory Group.- Группа военных советников.

MLR (US) – Main Line of Resistance – Основной рубеж обороны.

PFAT (FR) - Personnel Féminin de l'Armée de Terre, Female personnel of the French Ground Forces, equivalent of the US WAC's. –женский персонал французских сухопутных войск, эквивалент американского Женского Армейского Корпуса.

PIM (FR) - Prisonniers-Internés Militaires, Military and civilian prisoners of the French forces.- Военнопленные, военные и гражданские, объявленные пленными французскими войсками.

PK (FR) - Poste kilométrique, Military post designated by number of kilometers from a fixed point of reference, e.g., PK 22. – Военный пост (укрепленный пункт), обозначаемый по числу километров от фиксированной точки отсчета, например ПК 22.

PW (US) - Prisoner of War – Военнопленный.

REI (FR) - Régiment Etranger d'Infanterie, Foreign Legion Infantry Regiment. – Пехотный полк Иностранного Легиона.

RICM (FR) - Régiment d'Infanterie Coloniale du Maroc – Колониальный марокканский пехотный полк.

SKZ (VN) – Sung Khong Giat [last word pronounced "Ziat"], Vietnamese Communist term for recoilless rifle.- обозначение безоткатного орудия у вьетнамских коммунистов.

TDKQ(VN) - Tieu-Doan Kinh-Quan, Vietnamese Nationalist commando battalions. – Батальоны коммандос вьетнамских националистов.

VPA (US) - Viet-Nam People's Army, official designation of Vietnamese Communist forces. – ВНА, Вьетнамская народная армия, официальное название войск вьетнамских коммунистов.

Приложение II.

Сравнительные потери США и Франции

Французские и американские потери, Индокитай и Корея

Французские и американские потери (только убитыми) после 1914 года

Французские потери в ходе Второй мировой войны

Приложение III

Военная библиография по Индокитаю

Примечание: Это не общая библиография по Индокитаю, а та, которая полностью сосредоточена на книгах или статьях, посвященных военной ситуации с 1945 по 1954 год. Существует несколько англоязычных библиографий, с которыми можно ознакомиться для более общего чтения.

1. Стратегия и общее положение

Bonnet, Gabriel (Col.), Les guerres insurrectionnelles et révolutionnaire, Paris: Payot, 1958. (Новые концепции психологической войны, основанные на опыте Индокитая.)

Catroux (Gen.), Deux actes du drame indochinois. Paris: Plon, 1959. (Оценка военной тактики бывшим главой Французской следственной комиссии.)

Динфревиль, Жак (псевдоним), U opération Indochine. Paris: Editions InterNationales, 1953. (Взгляд старшего офицера на общую стратегию.)

Laniel, Joseph, Le drame indochinois. Paris: Plon, 1957. (Ответ на книгу генерала Наварра, написанную французским премьером во время битвы при Дьенбьенфу.)

Marchand, Jean (Gen.) L'Indochine en guerre. Paris. Pouzet et Cie, 1955. (Наиболее полная военная история Индокитая с 1870 по 1954 год.)

Navarre, Henri (Gen.), Agonie de VIndochine. Paris: Plon, 1956. (Книга последнего французского главнокомандующего военного времени, показывающая решения, которые привели к поражению.)

Paret, Peter, "The French Army and La Guerre Révolutionnaire," Journal of the Royal United Service Institution. London, February 1957.

Prosser, Lamar McFadden (Maj.), "The Bloody Lessons of Indochina," The Army Combat Forces Journal. Washington, June 1955.

2. Боевые действия сухопутных войск

Ainley, Henry, In order to die. London: Burke, 1955. (Боевой опыт англичанина, служившего в Иностранном легионе в Камбодже.)

Bauer, Hans E., Verkaufte Jahre. W. Germany: C. Bertelsmann Verlag, 1957. (Боевой опыт немца, служившего в Иностранном легионе в Тонкине и Северной Африке.)

Dejean, Maurice, «The Meaning of Dien Bien Phu», United States Naval Institute Proceedings. Annapolis, July 1954. (Взгляды на военное положение в Индокитае после Дьенбьенфу, высказанные тогдашним верховным комиссаром Франции в Индокитае.)

Durdin, Tillman, «Life and Death on Hill 135», The New York Times Sunday Magazine. February 28, 1954.

d'Excideuil, Henry, Rizières sanglantes. Paris: Peyronnet, 1954. (Записки в форме романа капитана, командующего диверсионными группами из туземцев)

Fall, Bernard B., «The Navarre Plan», Military Review. Fort Leavenworth, December 1956.

Graham, Andrew (Lt. Col.), Interval in Indochina. London: St. Martin's Press, 1956. (Записки бывшего британского военного атташе.)

Grauwin, Paul (Maj.), Seulement médecin. Paris: France-Empire, 1956. (Записки французского офицера военно-медицинской службы, служившего в Индокитае более десяти лет.)

Indochine—Sud-Est Asiatique. Monthly magazine, Saigon 1950-1954. (Один из лучших источников по различным видам боевых действий.)

Jeandel Paul (Rev.), Soutane noire—Béret rouge. Paris: Editions de la Pensée Moderne, 1957. (Воспоминания попавшего в плен капеллана воздушно-десантного батальона.)

de Pirey, Philippe, Opération Gâchis. Paris: La Table Ronde, 1954. (Солдатские рассказы о «бардаке» (gâchis) и «косяках», присутствовавших на войне в Индокитае.)

Rénald, Jean, L'enfer de Dien Bien Phu. Paris: Flammarion, 1954. (Поспешный, но не слишком неточный репортаж о Северном Вьетнаме во время последних боев репортера, который был на месте.)

Riessen, René, Le silence du ciel Paris: Editions de la Pensée Moderne, 1956. (Действия воздушно-десантных диверсионных групп с точки зрения младшего сержанта)

Roy, Jules (Col.), La bataille dans la rizière. Paris: Gallimard, 1953. (Боевые впечатления старшего офицера ВВС, находившегося в Индокитае в качестве наблюдателя и также знакомого с войной в Корее.)

Перевод: Олег Григорьевич Климков

Редактура и корректура: PiterL

Переводчик выражает признательность Catherine Catty (за помощь с французскими именами и фамилиями), Логинову Дмитрию (за возможность ознакомиться с переведенными им главами, текстом издания "Улицы без радости" 1994 года и некоторые ценные замечания по тексту), создателям сайта https://nakarte.me, благодаря которому удалось выполнить привязку к местности событий и проверить названия географических объектов, владельцу журнала teletype.in/@shargraddon (за предоставленный текст оригинального издания с недостающим фрагментом главы "Марш смерти").

Content

Улица без радости
Индокитай в войне 1946-54 года

Предисловие

Предисловие автора

Глава 1. Как пришла война

Генеральные сражения – часть 1

Генеральные сражения – часть II Северо-запад и операция «Лотарингия»

Дневник: Обычный вылет

Лаосский форпост

Дневник: женщины

Операция "Камарг" Улица без радости

Дневник: Инспекционная поездка

Конец оперативной группы

Дневник: Люди

Марш смерти

Занавес над трагедией

Приложение I

Приложение II.

Приложение III