Наталья Литтера

Пять лепестков на счастье

© Литтера Н., текст, 2020

© Литтера Н., иллюстрации, 2020

© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2020

* * *

Он любил утро. Любил просыпаться раньше, смотреть, как она спит, и гадать, какие сны видит.

– У счастья пять лепестков, – однажды сказала Саша, стоя около куста цветущей сирени. – Если найдешь цветок с пятью лепестками, надо его съесть, но перед этим загадать желание.

– Сбудется?

– Обязательно!

Она вообще любила сирень, считая, что этот цветок приносит ей удачу, и в свои самые важные дни надевала старую брошь в виде сиреневой веточки как талисман.

– Знаешь, в детстве я пересчитала на ней все лепестки – везде по четыре. Вот неужели нельзя было сделать один с пятью? Я бы обязательно сделала.

Разве можно было устоять перед этой девчонкой? Нет, конечно.

Разве можно было не попытаться ее завоевать? Он даже не раздумывал. Пошел ва-банк.

И сейчас Саша спала на соседней подушке, а утреннее весеннее солнце светило в окно последнего, пятнадцатого этажа, который «у самого неба», и где-то там, внизу, на улице, слышался шум автомобилей. Город проснулся.

Через несколько минут прозвонит будильник, Саша откроет свои сонные глаза, что-то недовольно пробормочет, перевернется на другой бок, но… надо спешить в институт, потом дописывать диплом, а вечером – снова концерт.

– Может, бросить его? Диплом, в смысле, – иногда спрашивала Саша. – Все равно по специальности работать не буду.

– Тебе до окончания учебы остался один месяц и защита. Глупо все бросать, вот получишь корочку…

– Ты прямо как моя мама, – вздыхала она. – Иногда мне кажется, что я учусь для родителей. Деловое администрирование. Подумай только – где я, а где администрирование.

– Чего же ты хочешь?

– Петь. Но… как это часто бывает… сначала получи серьезное образование, а потом делай, что душе угодно.

Сашу он встретил случайно – договорился поужинать после работы с друзьями в кафе, а там по пятницам играли живую музыку.

Она сидела на высоком табурете в длинном вязаном безразмерном джемпере, распущенные волосы наполовину скрывали лицо, тонкие пальцы с серебряными колечками перебирали струны гитары. Когда поднимала глаза, смотрела на зал задумчиво и отрешенно.

Пела… Голос был такой… то глубокий, то звонкий… то река, то птица в вышине. Что-то очень авторское, даже этническое. Напевы перетекали в слова, слова в историю, история завораживала…

Он пропал. Окончательно и бесповоротно. Думал о том, что однажды эта девушка обязательно проснется рядом.

– Я тебя провожу, – сказал он после концерта, дождавшись Сашу у входа.

– Сама дойду, – не очень приветливо ответила она.

– Ты отшиваешь всех подряд?

– А вас таких много. – Ее голос звучал тихо и устало. – Знаю все, что скажешь.

– И что же я скажу?

– Я провожу, – она загнула первый палец, – давай помогу донести гитару, – второй, – у тебя замечательный голос, – третий, – не оставишь ли мне свой телефон, – четвертый, – и могу организовать для тебя концерт в клубе, – пятый.

– Почти угадала. Я провожу, – он загнул первый палец, – давай помогу донести гитару, – второй, – у тебя замечательный голос, – третий, – не оставишь ли мне свой телефон, – четвертый, – и выйдешь за меня замуж?

Четверг

– Димыч, я размещаю объявление! – Голос в трубке почти кричал.

Одинцов подумал, что еще чуть-чуть и он оглохнет.

– Размещай.

– Найти за две недели хорошего администратора практически невозможно, хоть сам становись.

– Ничего, постоим, если надо, тряхнем стариной. – Дмитрий посмотрел на часы.

Половина третьего, а в сервисе никого, кроме девочки у стола с кофемашиной.

Не день, а сплошное невезение. Еще и администратор увольняется. Внезапная любовь, чтоб ее, и как следствие – смена города проживания. Все один к одному.

– Ты до писателя скоро доберешься? – Рома, выпустив пар, наконец понизил голос.

– Без понятия. Я в автосервисе.

– Что случилось?

Рассказывать о том, как при выезде из Москвы не заправился, решив сделать это позже по дороге, не хотелось. В итоге на маленькой заправке в бак залили какую-то гадость, после которой машина заглохла посреди трассы. Пришлось вызывать эвакуатор и тащить ее до ближайшего города.

– Я знаю хороший автосервис, – успокаивал Дмитрия эвакуаторщик, – там ребята настоящие спецы – посмотрят, подлатают.

Но что-то ни посмотреть, ни подлатать они пока не торопились. Машину выгрузили, девушка у кофе-машины объявила про обеденный перерыв и про то, что надо подождать.

– Удачи, – махнул на прощанье рукой эвакуаторщик.

Но удача тоже не торопилась поворачиваться к Дмитрию Одинцову лицом.

В зал вошел парень в черной футболке и с цветными татуировками на руках, девушка что-то ему сказала, парень посмотрел на Диму. Вероятно, это тот самый обещанный спец.

– Все, больше говорить не могу, – ответил Одинцов Роме, – потом перезвоню.

– Ваша машина?

– Моя.

Парень кивнул:

– Сейчас посмотрим.

Девушка проводила татуированного долгим взглядом.

«У этой тоже любовь, – подумал Одинцов, – но город менять не надо».

Мысли вернулись к уволившемуся администратору и сегодняшней неудавшейся поездке. Вот чего он повелся на уговоры Ромки? «Ты всех уломаешь, ты точно привезешь к нам Полянкина. Раз он хочет личной встречи, надо ехать…»

Приехали, называется. Приехали и заглохли посреди трассы. Одинцову эта идея не нравилась с самого начала.

Вениамин Полянкин был топовым сетевым автором, вел свой видеоблог, устраивал прямые трансляции, его печатные книги расходились большими тиражами, встречи с читателями проходили в крупнейших магазинах Москвы и Петербурга. Ни один книжный фестиваль последних двух лет не обходился без Полянкина. И вдруг… никому не известный клуб «Место вашей встречи».

– Мы должны развиваться, – вдохновенно вещал Рома, – мы должны идти вперед, привлекать новых посетителей, нам нужна реклама. А Полянкин – отличная реклама. Ну, кто у нас был до этого? Какие-то учителя на подработках, которые рассказывали про личную жизнь художников и дневники писателей. Это все старо и избито. Если же пригласим звезду интернета, да еще дадим объявление…

Когда Рома начинал рассуждать о светлом будущем и способе его достижения, лучше было не перебивать.

– Ладно, убедил, – согласился в конце концов Одинцов. – Вопрос только в том, найдутся ли у нас средства на тот гонорар, который он запросит.

Но до обсуждения гонорара дело даже не дошло. Открытый, добрый и жизнерадостный на экране, в жизни Полянкин оказался высокомерным и жестким.

«Просто удивительно, – думал Дмитрий после первого общения, – насколько созданный для читателей и зрителей образ не соответствует реальному человеку. А ведь пишет книги о вечных ценностях, любви к семье и близким, душещипательные истории про животных. Какое лицемерие. Или звездная болезнь? Как, однако, вскружил человеку голову успех».

– Полянкина вычеркиваем, – сказал Одинцов, – ищем другую идею.

– Ты что? Первые переговоры прошли отлично, – не согласился Ромка, – он просто набивает себе цену, звезда же. Ты посмотри, сколько у него подписчиков в интернете. Ведь он нас не послал, просто сразу показал: где он, а где мы. Он же не дурак отказаться заработать дополнительные деньги.

– Он живет черт знает где! Только за приезд в Москву и проживание заломит цену.

– Мы еще ничего про это не знаем. – Рома был непоколебим. – Тем более что, насколько мне известно, в Москве Полянкин бывает часто. Чаще, чем ты думаешь. Просто у него имидж такой – «человек из народа, свой дом, лес-река-печка-банька», вот он его и придерживается.

– Так не проще договориться о встрече, когда эта народная звезда в Москву пожалует?

– Да у него все на полгода вперед расписано. Димыч, ты как не в теме, честное слово.

Димыч вздохнул. Переговоры продолжились, было включение по скайпу, долгое обсуждение, звездный автор стал смягчаться и даже проявлять интерес, но в конце пожелал увидеться с организаторами встречи лично, чтобы обговорить детально мероприятие, время и денежное вознаграждение.

На взгляд Одинцова, это было форменное безобразие, все вопросы легко можно уладить дистанционно, но Полянкин просто упивался своим статусом.

– Вы должны понимать, я очень занятой человек, – разглагольствовал писатель. Его упитанное красноватое лицо едва умещалось в экран. – Я должен точно знать, куда и ради чего еду.

Была бы его воля, послал бы Дмитрий «человека из народа» дрова рубить, но рядом заливался соловьем Рома:

– Конечно-конечно, мы приедем, и вы поймете, что это очень интересный и нестандартный проект, который можно будет хорошо пропиарить, грамотно преподнести…

Одинцов тоскливо разглядывал клавиатуру ноута.

– Я не поеду, – сказал он, когда сеанс связи закончился.

– Ты что?! Полянкин, считай, у нас уже в кармане. Надо ехать.

– Ты его видел? Самодовольная свинья просто. А как общается? Неужели нельзя было назвать цифру? Всего лишь назвать цифру. И в случае, если мы можем ее заплатить, идти дальше, обсуждать конкретные условия. Зачем обязательно встречаться? Это унижение, Рома, тащиться за четыреста километров, чтобы просто удостоиться приема, потешить его самолюбие и уехать обратно. Я себя для этого слишком уважаю.

– Ты можешь уважать себя сколько угодно, но наш клуб касается не только тебя. Это общее дело, а ради общего можно и попытаться.

Вот, попытался.

Девушка наконец сообразила предложить клиенту кофе. Одинцов сел в старое, продавленное кресло и стал ждать, когда парень вернется из цеха. Кофе был отвратительный, как и этот день. Дмитрий цедил его мелкими глотками, ждал, а время шло…

– Ну, что, – сказал появившийся минут через сорок автомеханик, вытирая тряпкой грязные руки, – надо менять фильтры. Там какая-то дрянь попала, все забила, топливо не поступает.

Одинцов посмотрел на часы. Сколько времени это займет? К вечеру он доберется до всем известного Вениамина? Должен успеть, а обратно уже завтра. Хорошо, что поехал не налегке, предполагал заночевать в местной гостинице, поэтому бритва, зубная щетка, паста и смена белья были с собой – в небольшой дорожной сумке вместе с бутылкой воды и зарядкой для телефона.

– Через два дня сможете забрать машину.

– Через два дня?! – Он не удержался от восклицания. – У меня сегодня важная встреча, ее согласовывали полторы недели! Я не могу через два дня, мне нужно ехать сегодня, понимаете? Се-го-д-ня!

– Ничем не могу помочь, – пожал плечами парень. – У нас тут железнодорожный вокзал есть и автостанция. Может, на встречу успеете. А вот фильтров нет. Сегодня закажем, завтра-послезавтра привезут. Мы сразу же поставим и отдадим вам машинку.

– А в других автосервисах фильтры есть?

– Вряд ли. У вас машина дорогая, тут мало кто на таких ездит, а если и ездит, то обслуживается в специализированных центрах. Мы работаем с автомобилями попроще, а если вдруг случается нужда – заказываем.

Он никуда не торопился, этот парень. Ему было абсолютно плевать и на Одинцова, и на срывавшуюся встречу с Полянкиным.

– Да вы не беспокойтесь, – решил утешить автомеханик, – езжайте спокойно электричкой. Никуда ваша машина не денется, присмотрим, все сменим и в самом лучшем виде вернем.

– А если завтра фильтр привезут, значит, я завтра смогу уехать?

– Да. – Парень отложил тряпку и повернулся к девушке. – У нас кофе есть?

– Есть, – тут же ответила она.

Одинцов усиленно думал. Искать железнодорожный вокзал ему не хотелось. Гораздо проще перенести встречу, сегодня переночевать в этом городе, завтра…

– Я попрошу вас заказать фильтры сейчас, не откладывая.

– Закажем, не беспокойтесь.

Завтра доехать до Полянкина, решить все вопросы и сразу в Москву.

– У вас в городе есть гостиницы?

– Конечно, – в разговор вступила девушка.

Она уже сделала кофе и протянула бумажный стаканчик автомеханику.

– Целых две. Одна большая, другая маленькая. Могу найти адреса.

– Ищите.

Пока девушка искала адреса, парень звонил по телефону – делал заказ фильтров.

– Все в порядке, – сказал он после окончания разговора и выбросил уже пустой стаканчик в мусорное ведро, – завтра обещали привезти.

– Вот адреса гостиниц. – Девушка положила перед Одинцовым лист бумаги. Там же был и номер телефона автосервиса. – Для созвона, – уточнила она.

Поблагодарив обоих, Дмитрий вышел на улицу. Огляделся. Первое впечатление: провинциальный город, серые многоэтажки, сетевые супермаркеты для людей с невысоким достатком, народ на остановке ждет автобуса. Около остановки – небольшой стихийный рынок, где на складных табуретках сидят бабушки с помидорами, георгинами и луком. В общем, глушь.

– Вы не подскажете, как мне добраться вот до этих гостиниц? – спросил он ожидавшую транспорт женщину и показал лист с адресами.

– Они обе в центре, садитесь вместе со мной в маршрутку и через три остановки выйдете.

– Спасибо.

Поездка в маршрутке поднятию настроения не поспособствовала. Рядом устроился тщедушный мужичок с характерным красным лицом и запахом перегара, шумели дети, споря о том, кто первый сядет дома играть в планшет, их мама не обращала никакого внимания на крики, полностью погрузившись в телефонную переписку. За окном были все те же многоквартирные дома, деревья, магазины и палатки. А потом маршрутка свернула, и Одинцов сразу понял, что находится в центре города. В окно было видно площадь и административное здание. Есть у таких зданий своя аура – официальная. И вовсе не обязательно к ним подходить, чтобы прочитать табличку около дверей. Да и цветник перед мраморными ступенями тоже был какой-то официальный.

От площади начиналась аллея с рядом лавочек. На лавочках сидели молодые мамы, а вокруг бегали дети. Все это Одинцов успел рассмотреть, пока маршрутка совершала остановку. Дмитрию предстояло выйти на следующей. Две гостиницы, хотя и находились на разных улицах, были в одном районе.

«Воздвиженск», «Дом Чигирева», – перечитал он оба названия, когда через пять минут оказался на улице и огляделся. «Воздвиженск» Одинцов заметил сразу – пятиэтажное панельное здание с большими квадратными окнами – типичный образец строительства семидесятых-восьмидесятых годов двадцатого века. Только вывеска была новая и яркая. Почему-то сразу представились тесные неуютные номера, злая тетка за стойкой и невкусная еда. Одним словом, тоска.

«Маленькая должна быть лучше», – подумал Дмитрий, решив найти в интернете ее месторасположение.

Мобильный и связь не подвели.

«Дом Чигирева» он нашел без труда, спустился вниз по улице, два раза повернул направо и оказался в совсем другом городе. Старом. От него тоже веяло провинцией. Но иной. Тут были двухэтажные дома с каменными основами и деревянным верхом, яблоневые сады за оградами, разноцветные махровые астры и высокие золотые шары в палисадниках. Не хватало только самовара во дворе. Здесь время словно остановилось. И только современные машины, стоявшие на обочинах, говорили о том, что и в этом уголке все тот же двадцать первый век.

Гостиница была, в отличие от других домов, в три этажа. И видно, что новодел, но стилизованный так, что не выбивался из общей уличной архитектуры. Тот же каменный низ, то же дерево на верхних этажах, резные, выкрашенные белым наличники, цветники перед входом. Одинцов снова подумал о самоваре и еще о том, что здесь должно быть уютно. Движимый любопытством, Дмитрий решительно открыл дверь. Послышался звон колокольчика. За конторкой «под старину» в небольшом холле стояла худенькая рыжеволосая девушка в хлопковом полосатом платье с кружевным воротником.

– Добрый день, – улыбнулась она. – Чем могу помочь?

– У вас самовар есть? – поинтересовался Одинцов.

Девушка удивленно захлопала глазами:

– Есть, только он электрический.

– Сойдет, – обрадовался вдруг Одинцов. – Значит, остановлюсь здесь. Найдется свободный номер для одинокого путника?

– Найдется. – Девушка слегка шепелявила, а при улыбке на ее веснушчатом лице появлялась ямочка. – Правда, у нас остался всего один свободный номер.

– Всего один? – Дмитрий залюбовался ямочкой и почувствовал, что его настроение стало ощутимо улучшаться. – Ваша гостиница пользуется таким спросом у туристов?

– Вообще, в эти выходные у нас в городе будет фестиваль, и многие гости приезжают заранее. Утром вот заселился режиссер из Москвы, – произнесла она важно, даже с нескрываемой гордостью, – он ставит какой-то театральный номер, и актеры приехали, правда, неизвестные. Но завтра обещал прибыть знаменитый, – при этих словах глаза девушки загорелись, – он снимается в разных сериалах.

– Знаменитый актер из Москвы? – почти натурально удивился Одинцов. – И куда же вы его селить собираетесь, если в последнем номере буду жить я?

– А он все забронировал заранее, поэтому его комната считается уже занятой.

Снова зазвонил колокольчик, дверь открылась, и вошла девочка лет семи. Она остановилась посреди маленького холла, приоткрыв от удивления рот, а потом начала внимательно рассматривать обстановку: деревянные венские стулья с атласными подушечками на сиденьях, стойку, похожую на старинную конторку, леденцы в вазочке на резном столике.

– А можно взять одну? – поинтересовалась она.

– Можно, – разрешила девушка.

Девочка вежливо поблагодарила:

– Спасибо.

И, взяв конфетку, села на стул в углу.

Взрослые молчали, разглядывая ребенка.

– Ты одна пришла? – наконец спросила администратор гостиницы.

– Да, – ответила девочка и развернула конфету, а затем сунула ее за щеку. – Куда можно выбросить фантик? Мама говорит, что мусорить нельзя.

Одинцов подошел к девочке и забрал у нее фантик:

– А где твоя мама сейчас?

– Потерялась. Мы гуляли вместе, а потом она встретила знакомую, они начали говорить, и мне стало скучно. Я пошла по дорожке, а потом… потом я немного заблудилась.

– Понятно. – Дмитрий сел на корточки рядом с ребенком.

У девочки были яркие синие глаза и пышные пепельные волосы. «Настоящая кукла», – подумал он, а вслух сказал:

– Ты свой адрес знаешь? Название улицы?

– Кристина, у нас же есть один свободный номер? Я только что от Михаила Витальевича, он сказал, что завтра ожидают…

Одинцов узнал голос. Он узнал бы его и через пять лет, и через десять, и через тридцать. Этот голос невозможно забыть, потому что он снился ночами. Дмитрий замер. Неужели? Она? Здесь? У него за спиной? Он снова спит…

– Вообще-то… – начала неуверенно администратор Кристина, – у нас уже есть новый постоялец.

– Да? Он заселился?

– Заселяется. – Одинцов поднялся на ноги и медленно повернулся.

* * *

Димка! Первая мысль: «Как он меня нашел?», а потом: «С какой целью?» И почему-то стало страшно. Они не виделись и не общались почти три года, только скупые смс-поздравления с Новым годом и днем рождения. Порой казалось, что так продолжаться будет вечно. Но вот он стоит сейчас перед ней, и не верится… просто не верится… Что-то за спиной бормочет сбивчиво Кристина, а Саша молчит и смотрит на мужчину, который… который в ее жизни был.

– Ну что, все решили? – сверху по деревянной лестнице спустился Михаил Витальевич – владелец и директор гостиницы, потасканный жизнью Казанова.

Товарный вид он давно потерял, любя женщин и шумные застолья до утра, но на характере это никак не сказалось. Все тот же бодрый голос, блестящие глаза и некоторая развязность в разговоре.

– У нас тут вышла небольшая накладка. – Саша повернулась к директору. – Номер оказался уже занят. Пока мы с вами беседовали в кабинете, прибыл новый гость.

– Да? – Михаил Витальевич пожевал губами.

– Да. – И Саша кивнула в сторону Одинцова.

Сказать по правде, с ним можно было бы договориться насчет «Воздвиженска» и освободить номер. Или хотя бы попытаться. Однако Саша не была уверена, что хочет этого. Она чувствовала смятение и волнение. И легкий страх – боялась узнать причину столь неожиданного появления. Но там, в кабинете директора, десятью минутами раньше, решался вопрос поселения подруги жены шефа, которая решила приехать погостить из Москвы. Год назад Михаил Витальевич завязал со своей разгульной жизнью и стал примерным семьянином. В супруги он выбрал Снежану – молодую красотку с бесконечными ногами, силиконовой грудью и силиконовыми же губами. Снежана серьезно занималась фитнесом, ела только здоровую пищу и тщательно следила за количеством своих подписчиков в инстаграме. У нее была подруга – столичная светская львица Лулу Карамель. Вот ее-то как раз и хотел заселить в пустующий номер Михаил Витальевич, потому что терпеть присутствие этой девицы три дня в своем доме… В общем, Саша шефа понимала.

А понимала потому, что помнила, как три месяца назад во время своего последнего визита в Воздвиженск Лулу доводила капризами персонал гостиницы, изображая из себя звезду. Поэтому если выбирать между ней и Димой…

– Михаил Витальевич, можно вас на минутку? – Саша отошла к лестнице и, когда шеф приблизился, тихо спросила: – Вы знаете, кто это?

Тот, естественно, отрицательно покачал головой.

– Это московский бизнесмен, владелец клуба встреч.

– Борделя, что ли?!

– Тише. Нет, не борделя. Есть такие места, куда люди приходят общаться. Клуб, только без громкой музыки и откровенных танцев, все очень прилично. В общем, уважаемый человек, можете сами посмотреть в интернете, и если мы его сейчас попросим отсюда…

– Понятно. – Михаил Витальевич горестно вздохнул, понимая, что Лулу придется пригревать в собственном доме на радость жене. – Вот Москва к нам повалила… С другой стороны, это ведь хорошо. Режиссер, актер известный, этот вот… с клубом встреч.

– Конечно, хорошо, мы еще отзывы попросим их написать, рекламу себе сделаем. – Саша старалась говорить убедительно.

– А можно я еще одну конфетку возьму? – раздался звонкий детский голос.

И все повернулись к девочке, про которую успели на время забыть.

– Можно, – улыбнулась Саша.

Дмитрий протянул леденец.

– Это кто у нас тут? – На лице директора заиграла широкая гостеприимная улыбка, с вопросом он обратился к Одинцову: – Ваша дочка?

– Нет, она потерялась, – ответила за гостя Кристина. – Зашла к нам посидеть, и надо подумать теперь, как найти родителей.

– Ну так думайте. – Михаил Витальевич моментально потерял интерес к ребенку и взглянул на часы. – Черт-те что происходит в эти дни перед праздником, голова кругом. Думайте! А мне пора… делами заниматься.

Прозвенел дверной колокольчик.

– Добрый день, – поздоровалась новая посетительница гостиницы.

Директор, направившийся было к лестнице, резко развернулся и устремился к гостье.

– Марина Георгиевна, дорогая, рады вас видеть, – приветствовал он, целуя ее руки. – Какие-то вопросы? Чай? Кофе? Может, поднимемся ко мне в кабинет?

– Нет, благодарю вас, – вежливо отклонила все предложения Марина Георгиевна, но ответила на радушие дружеским пожатием руки.

Маленький холл гостиницы оказался перенаселен.

«Еще человека три, и начнется настоящая давка», – подумала Саша, наблюдая за тем, как шеф преобразился за считаные секунды. Он имел какую-то непреодолимую слабость к Марине Георгиевне. Эта женщина его завораживала. Она была значительно старше Михаила Витальевича, вдова, бывшая учительница русского языка и литературы, краевед, а сейчас – создатель и директор музея мыла, преуспевающая женщина. Высокая, сухопарая, с туго стянутыми в низкий узел крашеными светлыми волосами. Саша подозревала, что в молодости Марина Георгиевна занималась танцами, потому что такая осанка – балетная – сама по себе не появляется. Гостья была образованна, начитанна, интеллигентна, имела утонченные манеры и стальной характер. Михаил Витальевич в ее присутствии робел, краснел, растекался и трепетал. Удивительно было за этим наблюдать, учитывая его нахрапистый донжуанский характер.

– Я, собственно, по какому поводу, – проговорила Марина Георгиевна, мягко высвобождая свою ладонь. – Вы же знаете, что у нас в городе намечается праздник.

– Знаю.

– И вы, конечно, знаете, что Саша время от времени участвует в тех мероприятиях, что организовывает наш музей.

– Конечно.

– Я понимаю, в выходные и у вас тут будет горячо. Гостиница наверняка заполнена полностью…

– Все номера заняты! – с гордостью отрапортовал Михаил Витальевич.

– Поздравляю. – На губах Марины Георгиевны появилась улыбка. – Но дело в том, что… повторюсь, я понимаю вашу загруженность, дорогой Михаил Витальевич, – при слове «дорогой» директор слегка покраснел, – и все же хочу попросить у вас Александру на субботу. Намечается праздничная программа для гостей…

Саша знала, что отпроситься даже на пару часов в такой насыщенный день невозможно, и если бы она сама обратилась с подобной просьбой к шефу, он бы даже не дослушал. Поэтому Марина Георгиевна пришла попросить лично.

– Дорогая моя, все понимаю, но поймите и вы меня. Такой день, полная гостиница, гости из Москвы, режиссер, актер, еще один… – многозначительный взгляд в сторону Одинцова, – как же я без Александры, она моя правая рука, и левая, и…

– Я не прошу на целый день, Михаил Витальевич. Отпустите часа на три, после обеда. А к ужину Саша вернется, обещаю. В это время все равно все ваши постояльцы наверняка будут в городе. Ничего страшного не произойдет.

Ее улыбка очаровывала, а ухоженное немолодое лицо было лицом женщины, а не старушки. Такие остаются дамами и в восемьдесят.

– Я не могу вам отказать, – сдался Михаил Витальевич. – Так и быть, отпускаю Сашу. Но чтобы к ужину была в гостинице!

– Я вам очень благодарна. – Гостья прижала руки к груди, демонстрируя всю свою признательность.

– И обещайте заглянуть к нам на чай!

– Непременно, – снова улыбнулась Марина Георгиевна.

– Ловлю на слове, – проворковал Михаил Витальевич.

– В следующий раз останусь на чай обязательно, а сейчас пора идти, мы тоже готовимся к празднику, и дел еще очень много.

– Понимаю. – Михаил Витальевич лично проводил гостью до дверей.

Звякнул колокольчик. Прекрасное виденье исчезло, оставив после себя аромат духов. Представление закончилось.

Михаил Витальевич еще некоторое время постоял у порога, потом повернулся и увидел Одинцова.

– Очень, очень рад видеть вас в нашем городе, – бодро заговорил он, – всегда рады, когда столичные люди приезжают к нам в гости, приобщаются, так сказать… к истории, достопримечательностям. У нас тут есть что показать, посмотреть… Очень рад. Если возникнут какие вопросы – обращайтесь, не стесняйтесь, сразу все решим. Саша, займись размещением нашего гостя, а я… – Тут взгляд Михаила Витальевича наткнулся на девочку. – И ребенком займитесь. Надо же как-то найти ее мать, в конце концов.

Отдав распоряжения, он еще раз окинул взглядом холл, кивнул и ушел.

Девочка устала сидеть на стуле. Она поднялась на ноги, чтобы немного походить. Холл был маленький, но очень интересный, с развешанными по стенам картинами из старинной жизни. И тетя в полосатом длинном платье была необычная.

– Как в кино, – резюмировала девочка. – Про далекие времена. У меня мама такие смотрит.

– Как тебя зовут? – спросила Саша.

– Милорада, – важно ответила девочка, а потом добавила: – Но можно просто Рада.

– Рада, ты свой домашний адрес знаешь?

– Знаю. – Она четко и ясно назвала улицу, номер дома и квартиры.

Оказалось, что это совсем недалеко, можно пешком дойти минут за пятнадцать.

– Кристина, проводишь ребенка? Может, мать уже дома? А если нет, надо либо подождать, либо связаться как-то с полицией. Должны же у участковых в базе быть номера сотовых? Или нет?

– Про телефоны не знаю, – слегка пришепетывая, отозвалась Кристина, – а ребенка провожу, конечно.

– И вы прям по улице вот в этом платье длинном пойдете? – На лице Рады появился восторг.

– Да.

– Классно! Я бы тоже такое платье хотела. И мы бы шли с вами две как из кино.

Не улыбнуться детской непосредственности было невозможно. Кристина протянула руку девочке, и та доверчиво вложила в нее свою ладошку.

Снова, провожая, зазвонил колокольчик.

Они остались вдвоем.

Молчали. Смотрели друг на друга. Долго. Начали свой разговор без слов.

Саша так давно его не видела. Он изменился. Возмужал. Почти ничего не осталось от вихрастого парня, который когда-то ждал ее после выступления у кафе и предложил стать его женой. Теперь это серьезный зрелый мужчина. Коротко стриженный. С морщинкой между бровей. Близкий когда-то и далекий сейчас.

– Здравствуй, Саша.

А голос все тот же. Обманчиво-мягкий, располагающий к себе.

– Привет, – чуть хрипло ответила она. – Надолго к нам, по делу или… как?

Он не торопился отвечать, смотрел. Она же боялась услышать ответ. Боялась, что скажет про развод. Хотя в их ситуации это логично. Давно разъехались, не виделись почти три года, живут разными жизнями. Фактически давно уже в разводе. Бумаги – это формальность. Может, у Димы есть женщина, с которой он хочет построить свою новую жизнь? Что ж, все закономерно. Только все равно очень больно. И страшно.

– Случайно, – наконец ответил он и засунул руки в карманы джинсов. – Машина заглохла по дороге, пришлось искать автосервис. До завтра не починят точно, так что… надо переночевать где-то.

– Ясно. – Саша почувствовала, как потихоньку начало спадать напряжение.

Он не сказал про развод. Он здесь случайно. Так совпало. В жизни часто бывают совпадения.

– Ты изменилась.

– Ты тоже. Мне нужен твой паспорт. Для регистрации.

– Да, конечно. – Паспорт лег на стойку-конторку. – Спасибо, что придержала номер. Я же все понял.

– Не за что. – Она заносила данные в базу компьютера и демонстрировала полную сосредоточенность.

Он больше не носил обручального кольца. Впрочем, она тоже. Но почему-то все равно кольнуло. Глупо.

Состояние было странное, как когда после долгой разлуки встречаются два очень хорошо знающих друг друга человека и не понимают, с чего начать разговор. Вроде с чего-то надо, но…

Говорят, разлука делает людей чужими. Но Саша не чувствовала, что Дима чужой. Просто у них не сложилось.

А он? Что чувствует он?

– Забирай свой паспорт, ключ сейчас дам. Твой номер на третьем этаже, угловой. Завтраки внизу. Дверь направо от лестницы видишь? Это наш маленький ресторан. С половины седьмого вечера там можно поужинать, но это уже по меню и за дополнительную плату.

Ключ с латунной биркой, на которой значился номер комнаты, лег рядом с паспортом.

– А ты, значит, здесь.

– Да.

– Деловое администрирование.

Она невесело усмехнулась:

– Мама оказалась права. Как ни тяжело это признать.

Снова зазвонил колокольчик, в холл влетела растрепанная женщина с испуганным лицом:

– Скажите, пожалуйста, вы девочку не видели? Лет семи, с длинными волосами…

– Милораду? – уточнила Саша.

– Да! Видели?! Где она? Куда пошла?

– Она ушла в сопровождении нашего администратора домой. Если у вас в квартире кто-то есть, то Рада наверняка уже дома, если нет, то они или у подъезда стоят, или ищут участкового.

– Спасибо вам большое! – Паника на лице женщины сменилась облегчением. – Огромное вам спасибо!

Она почти бегом бросилась на улицу.

– Кажется, мать нашлась, – посмотрел вслед женщине Дима. – Часто у вас тут такие форс-мажоры происходят?

– Случаются.

Он забрал со стойки паспорт и ключ.

– Третий этаж, значит?

Саша кивнула. Никак не могла на него наглядеться. А ведь когда-то ушла сама.

Жена и любовница

Конец XIX века

1

– Негодяй! Я верила вам! – Красавица заломила руки. – Вы – демон! Вы обесчестили меня!

Любовь Николаевна смотрела на несчастную женщину и старалась не выдать своих эмоций. Пьеса казалась бездарной, игра ненастоящей. Бывает, сидишь в ложе, смотришь на сцену, а видишь себя и свою жизнь. Здесь же…

«Кажется, я просто злюсь и придираюсь, – подумала вдруг Любовь Николаевна, – а публике вон нравится».

– Уезжаю, и это решено, – ответил на стенания красавицы высокий мужчина с щегольскими усиками.

Обманутая героиня бросилась к столу, схватила нож и со всей силы ударила им любовника, а потом заколола себя и эффектно упала на сцену.

По залу пронеслась волна восклицаний, после чего воцарилось молчание, а затем раздались дружные громкие аплодисменты.

Невыносимое унижение – сидеть здесь, внимательно через лорнет рассматривать актрису, изображая полное безразличие. Любови Николаевне казалось, что все зрители в зале украдкой поглядывают на нее и шепчутся: «Смотрите, смотрите, Петр Гордеевич решил показать жене любовницу».

Ничего не оставалось делать, как только выше поднимать подбородок, внимательно глядеть на сцену, а когда уж совсем невыносимо – обмахиваться веером.

Она не хотела идти в театр.

– Уволь меня от этого развлечения, Петр Гордеевич, – говорила Любовь Николаевна накануне мужу. – Там будет много народу, душно, да и голова обязательно разболится. Пятого дня на концерт ходили, так потом мигренями мучилась.

– Ну, душа моя, сделай одолжение, – он целовал ей руку, – ты же знаешь, не ради развлечения идем, а ради наших дорогих гостей. Лавки московские на кону.

Эти гости были еще одной заботой ко всем прочим, жили в их доме уже третий день и жаждали развлечений. А какие развлечения могут быть в маленьком провинциальном городке? Вот разве что театр.

Муж гостей обхаживал как мог. Алексей Григорьевич Рысаков имел торговые ряды в Москве и приехал по какому-то важному денежному делу. А на попечении Любови Николаевны была его маленькая круглолицая жена.

– Хорошо, Петр Гордеевич, один раз.

– Вот и славно, душа моя, – поцеловал он супругу в лоб. – Пойду, обрадую наших гостей, да и билетами озабочусь.

Сидела теперь Любовь Николаевна в ложе, хлопала наравне со всеми Павлине Смарагдовой, первой актрисе театра, представляла, как придет она после поклонов в свою гримерную, а там корзины с цветами ждут. И одна из них – подарок ее мужа.

То ли от шума, то ли от духоты, но виски начало сдавливать. Жди мигрени.

Актеры кланялись, аплодисменты не смолкали. Павлина Смарагдова улыбалась, приветственно раскидывала в стороны руки и упивалась своим успехом.

– Все же тоща она как палка, – сказала вдруг, не понижая голоса, Рысакова. – У нас в Москве первые актрисы пухленькие, с ямочками на щеках, а эта вся высохшая.

– Ну какие глупости ты говоришь, – постарался сгладить бесцеремонные слова жены Алексей Григорьевич.

– А что? Разве я неправду говорю? Вот, например, Лебяжья-Загорская.

Любовь Николаевна украдкой посмотрела на мужа. Он сидел спокойно. Большой, представительный, лишь слегка огладил крупной рукой сзади шею, а потом сделал несколько ленивых хлопков. За последний год волосы на его голове поредели, открывая высокий лоб. Но внешности Петра Гордеевича это не портило, даже наоборот – добавляло солидности. Он ничем не выдал, что слова Рысаковой, которая не знала про интрижку с актрисой, задели его.

– А что вы думаете, Любовь Николаевна? – не унималась московская купчиха.

– К сожалению, Лебяжью-Загорскую я не видела, судить не могу.

– Так вам обязательно надо посмотреть, мы приглашаем, не правда ли, Алексей Григорьевич?

– Конечно-конечно. – Рысаков успокаивающе похлопал жену по руке.

Аплодисменты наконец закончились, занавес опустился, и зрительный зал начал пустеть. Поднялись и посетители ложи. Покидая театр, Любовь Николаевна подумала вдруг с каким-то внутренним торжеством, что сегодня ее муж за кулисы не пойдет, а отправится вместе с ней и гостями домой для позднего ужина. Дела превыше всего. Жена превыше любовницы.

Любовнице же останется корзина цветов.

2

На следующее утро Любовь Николаевна из своих комнат не вышла.

– Мигрень, – извиняющимся голосом сказал за завтраком Петр Гордеевич.

– Ох уж эти нежные барыни, – ответил Рысаков, намазывая маслом булку. – Я потому и не стал заглядываться на ученых, решил – сам купец, так и возьму себе купчиху. Как видите, не прогадал.

– Да будет тебе, Алексей Григорьевич. – Прасковья Поликарповна вся зарделась.

Петр Гордеевич ничего не ответил, лишь развернул утреннюю газету. В словах Рысакова была своя правда. Захотел он себе жену образованную и утонченную. В приданом Петр Гордеевич Чигирев не нуждался, был у него кирпичный заводик, который приносил немалый доход. В теплые месяцы приезжали на заработки мужики из соседних деревень месить глину. Дело шло хорошо. Еще лавки были в Воздвиженске, а в планах – постройка новой мануфактуры. Петр Гордеевич возлагал на нее особые надежды.

– Может, к вечеру у Любови Николаевны все пройдет, – решила успокоить хозяина дома Рысакова. – А кофий у вас, Петр Гордеевич, замечательный.

3

Из комнат выйти все же пришлось. К обеду их ждали в гости у Шелыгановой. Любовь Николаевна неспешно приводила себя в порядок перед зеркалом. Отражение было бледно. Разве румянами воспользоваться? А не все ли равно? С румянами или без румян – будут судачить, да и вчерашнее появление в театре наверняка уже обсудили. Как до этого обсуждали ее бездетность.

Замуж за Петра Гордеевича она вышла восемнадцатилетней девушкой. Брака этого не ожидал никто. Отец Любови Николаевны был известным в городе лекарем.

Мать скончалась родами. Воспитанием дочери занимался отец, которого она нежно любила. И хотя практика у доктора была обширная, дать за дочерью большого приданого он не мог. Разве только свои сбережения. Единственная надежда – приглянуться умному доброму человеку. А приглянулась она вон кому!

Каждый вечер навещал дом доктора Петр Гордеевич, слушал, как пела романсы Любушка. А потом и вовсе свататься пришел.

– Ты вот что, доченька, – сказал тогда отец. – Если он тебе не мил, неволить не хочу. Только человек Петр Гордеевич не злой и обеспеченный, нужды знать не будешь, детки пойдут – станут жить в тепле и довольстве. А все это немаловажно, Любушка, немаловажно.

Отца своего Любовь Николаевна в тот день послушалась и согласие на брак дала. Да и лучшей партии сыскать в городе было невозможно. А как он ухаживал красиво! На коляске с открытым верхом кататься возил, конфеты французские дарил, на концерты в сад сопровождал. Сколько было слухов и домыслов, сколько зависти… да только все это прошло стороной, не задело. Перед самым венчанием голова юной Любушки кружилась от влюбленности в своего жениха – такого сильного, умного, важного и внимательного. Казалось, она вся наполнилась ожиданием счастья, того, что ждет впереди и обязательно случится. Юность всегда безоглядно верит в счастье. А потом взрослеет… и ничего.

Влюбленность растворяется в бесчисленных днях, на смену ей приходят обыденность, скука и дела, дела, дела…

И муж вроде все так же внимателен, и ты стараешься ему угодить, только вот поговорить вечерами оказывается вдруг не о чем. Он готов, но о заводах и лавках. Ты слушаешь, конечно, терпеливо и по возможности участливо. Но каждый вечер… о торговых делах… о том, сколько кирпичей продано… и сколько мужиков пришло из деревень просить работы…

Целые дни сидишь дома. И не знаешь, чем занять себя.

Нарядами? Да сколько их? Не переносить. Книжками? Читала… читала про написанные жизни и написанные страдания. Думала: хоть бы раз испытать полноту жизни, вот так, чтобы полным вздохом. Чтобы поймать счастье. А где оно – это счастье? Где-то мимо катилось.

– Это все от безделья, Любушка, – сказал однажды батюшка, видя ее тоску. – Делом тебе надо заняться.

Да только где оно – это дело? Были бы детки, тогда и дело бы нашлось. Вон сколько с ними забот. А деток Господь не дал. Десять лет уже жила Любовь Николаевна с мужем, начала увядать, и все ходила пустая. Поначалу – ездила к мощам и иконам, просила. К знахаркам ходила – пить заговоренную воду. Отец узнал, ругался сильно и запретил с мошенницами знаться.

Любовь Николаевна пощипала щеки, пытаясь придать им некоторый румянец.

Батюшка… его не стало пять лет назад.

– Одна, совсем одна, – сказала Любовь Николаевна своему отражению, потом приложила указательный палец к переносице и начала разглаживать появившуюся морщинку. – Старею.

Удивительно разве, что муж стал заглядываться на более веселых и молодых? Он же видит, все замечает – и скуку ее, и молчаливость, и равнодушие к застольным беседам, когда собираются гости. Да и бездетностью хоть и не попрекал, но разочарование мужа Любовь Николаевна чувствовала остро.

Одно оставалось неизменно – он до сих пор любил слушать ее пение. Может, только когда пела, и чувствовала себя живой. Пустота жизни ширилась, казалось, она заполняла собой все пространство. А когда начинала петь, словно проживала какую-то другую, яркую жизнь, и пустота отступала.

Утром Любовь Николаевна не вышла из комнаты не потому что мучила мигрень – не было ее, а потому что не желала. Не могла спуститься к завтраку свежая и приветливая. Вчерашний спектакль, хоть и не хотелось в том признаваться, поразил ее. Жгучее чувство зависти к Павлине отравило. Зависти и ревности. Вот она живет, полно, интересно, во всю грудь. Есть у нее сцена, роли, успех и признание, есть поклонники и восхищение Петра Гордеевича. Когда-то он так же восхищался ею, Любушкой, да вот… осталась только привычка. И дом как клетка, и разговоры все о том, кто где какой заводик прикупил, сколько приказчик наворовал, да городские сплетни. Скучно. Пошло. Душно.

Вся ночь прошла без сна. А когда под утро забылась, явилась ей в дремоте Павлина, пьющая шампанское и громко смеющаяся. Торжествующая. И ведь красавица, не смотри, что глазки маленькие, зато как умеет ими глянуть!

– Ненавижу, – прошептала Любовь Николаевна и отвернулась от зеркала.

Пора было отправляться к Шелыгановой.

4

День выдался жаркий, а к вечеру посвежело, поэтому чай решили пить в саду.

– Вот угодил, Петр Гордеевич, так угодил, московских гостей ко мне привез. – Старушка Шелыганова с довольным лицом разломила калач.

А Петру Гордеевичу только того и надо было. Он выкупал у нее старый склад на окраине города. Осталось сделать последний взнос.

– Хотел порадовать вас, Марья Ивановна.

– Чем еще порадуешь?

– Все помню, – заверил хозяйку дома Петр Гордеевич. – Через два дня обещанная сумма будет уплачена. Слово мое крепкое.

Старая купчиха усмехнулась.

– И что оно, в Москве-то? – обратилась она к Рысаковой. – Весело?

– Весело, – согласилась Прасковья Поликарповна. – Но сейчас все выезжают по дачам. Жарко.

– И то верно, – закивала головой Шелыганова. – А мы тут в газетах начитались всякого, прямо и не знаю, врут или правда. Якобы жил у вас один человек, который дома поджигал. Как выпьет, так и идет жечь, а когда разбойника поймали, мужики докрасна прут раскалили да и выжгли ему глаза.

– Что вы такое говорите! – воскликнула Рысакова, начав мелко креститься. – Не слыхала про страх такой.

– Значит, врут.

– Врут, матушка, врут. В газетах чего только не напишут, да все брешут.

Любовь Николаевна сидела тихо, слушала разговор и, когда Рысакова начала креститься, подумала, что рука у нее хоть и холеная, а квадратная, мужицкая. А у ее мужа наоборот – тонкая с длинными пальцами. Нервная. Напоминающая больше руку игрока, чем купца.

– А вот я еще читала, – не унималась Шелыганова, – что горничные в Москве шибко прыткие стали, и тем, кто замечен за непотребством с хозяином, хозяйки собственноручно косы режут.

– Эдак скоро половина горничных без кос останется, – засмеялся Рысаков.

– А мы хоть не Москва, но и у нас тоже есть что об амурах рассказать. И не только об амурах, правда, Петр Гордеевич? – усмехнулась Шелыганова.

«На Павлину намекает, уже все доложили сплетники», – подумала Любовь Николаевна.

– Такие дела, все московские газеты обзавидуются, – продолжала как ни в чем не бывало старая купчиха. – Задумал наш кирпичный фабрикант заняться мылом. И ведь не боится обанкротиться, говорит, француза себе выпишу, и будет он мне ароматы не хуже парижских делать.

Петр Гордеевич позволил себе засмеяться. Натужно смеется, заметила Любовь Николаевна. Тоже почувствовал двусмысленность слов старухи.

– Это что же, – оживилась Прасковья Поликарповна, – правда?

– Правда, – подтвердил Петр Гордеевич.

– А вы и молчали. Алексей Григорьевич, а они и молчали! Вот ежели ваш француз не подведет… Вы спрашивали нас про Москву, Марья Ивановна, – повернулась Рысакова к старухе, – так я вам скажу, у нас на Кузнецком мосту такое душистое мыло продается, чистый одеколон! Пользуется большим интересом у дам. Я уже давно говорила Алексею Григорьевичу, вот бы и нам такую-то лавку открыть. Только уж закупать для перепродажи очень накладно получается. Цены слишком высокие. Вот вы, Петр Гордеевич, наверняка такую не заломите.

«Какая хватка, – подумала Любовь Николаевна, – заправляет всеми делами тут скорее жена, чем муж».

Петр Гордеевич же слегка наклонил голову и ответил простовато:

– Так я еще и не построил заводик-то. Что же делить, чего пока нет.

Конечно, он лукавил. Заводик, может, еще и не построил, но разрешение на производство мыла и его торговлю получил, только никому до поры не рассказывал.

– Это вы зря так, – Рысакова раскраснелась, начала торопливо прихлебывать чай, – дела нужно всегда наперед обговаривать. Вот у нас как в Москве – идешь в театр, а в программке объявление «Лучшее глицериновое мыло покупайте там-то». Ежели мыло у вас получится да мы сговоримся, я таких объявлений наделаю – хоть на программках, хоть на занавесе. На всю Москву!

– Уж прям-таки и на занавесе? – не поверила Шелыганова.

– Делают! И про водку, и про перчатки вешают – только плати. Это у вас еще не додумались. Мы вот вчера в театр сходили, развлеклись знатно.

Разговор снова вернулся к недавнему представлению и стал неудобным, но Рысакова этого не понимала.

– Что это вы, душенька, Любовь Николаевна, все молчите? – поинтересовалась Марья Ивановна. – Вам-то спектакль понравился? Мне рассказывали, что был полный театр, даже цветы на сцену бросали.

Издевается, ведьма, да еще лицо при этом доброе делает.

От необходимости отвечать Любовь Николаевну избавило появление нового гостя.

– А вот и ты, батюшка, – разулыбалась Шелыганова при виде подошедшего. – Прошу любить и жаловать, Надеждин Андрей Никитич, племянник, сын моей покойный сестрицы приехал погостить. Все уговаривала у себя остановиться, а он ни в какую, снял отдельный домишко. Стыдно теперь людям в глаза смотреть. Но упрямец – весь в покойную сестрицу. Андрей Никитич тоже из Москвы, офицер, преподает в Алексеевском военном училище.

Офицер был в штатском. И, пожалуй, офицера даже ничем не напоминал, если только выправкой. Не было в нем того бравого и удалого, о чем Любовь Николаевна читала в романах.

Надеждин почтительно приложился к пухлой руке тетушки, а после ему были представлены все присутствующие.

Девка-прислужница быстро принесла приборы, в широкую фарфоровую чашку гостю налили из самовара чаю, и разговор продолжился.

– Я ведь столько лет его не видела, – говорила Марья Ивановна. – Да ты калачик-то попробуй, угостись, свежий. И варенья не жалей, побольше накладывай.

– Надолго вы? – поинтересовался Петр Гордеевич.

– Пока не знаю, – ответил Надеждин. – На неделю, думаю.

– Это как же на неделю? Ничего и слушать не желаю, – возмутилась старая купчиха. – У тебя отпуск долгий, вот и погостишь у нас.

– Дела, тетушка, дела, – улыбнулся Надеждин.

– А вы по какому предмету учительствуете, позвольте полюбопытствовать, – подал голос Рысаков.

– Военная география.

– Дожили, офицеры теперь географию преподают, – хохотнул тот.

И было что-то пренебрежительное во взгляде Рысакова.

– Географию могут преподавать многие, – спокойно ответил Надеждин, – а военную – нет. Тут другая наука, здесь изучаются театры военных действий.

– Однако, – хмыкнул Рысаков, – чего только не придумают. Эдак скоро штук десять разных географий придумают, а как по мне – военные должны сражаться.

– Мне кажется, что именно для того, чтобы военные сражались успешно, и нужно изучать многие сопричастные науки, – негромко произнесла Любовь Николаевна, которой неприятен был и сам Рысаков, и тон его голоса, и эти нервные подрагивающие пальцы.

5

– Петенька, – холеная женская ладонь прошлась по спине, – да неужто это невозможно?

И голос стал игривый-игривый. Рука продолжала гладить, коснулась плеча, блеснуло на пальчике колечко. Губы поцеловали сильную литую шею.

– Только представь себе, сколько денег можно заработать.

– На театре?

– На театре, милый, – прошептала Павлина, – вот ежели начнем всем сами заправлять…

– В каждом деле разбираться надо, Павушка. Такие антрепренеры знаменитые прогорают и директора, куда уж нам. Я в этом ничего не смыслю.

– А я тебе на что, Петенька? Все подскажу, все расскажу, найдем управляющего хорошего…

– Глупости это, – зевнул Петр Гордеевич.

Павлина села на край кровати и отвернулась. Темные волосы рассыпались по плечам.

– Ты меня совсем не любишь.

– Это я-то тебя не люблю? – Петр Гордеевич слегка повысил голос, перевернулся на спину и начал разглядывать потолок. – Дом этот купил и обставил, деньги даю, роли главные в театре имеешь. Теперь театр просишь выкупить. Сколько еще желаний, Павушка?

– Вот последнее, ей-богу.

– Не могу, уволь.

– Не можешь, – Павлина обернулась и цепким взглядом уставилась на любовника, – или не хочешь?

– Не могу, – спокойно ответил.

Помолчал немного, вздохнул и поднялся, чтобы начать одеваться.

– Да даже если бы и мог… кто ты, Павушка, чтобы разговаривать со мной так?

– А вот и правда, Петр Гордеевич, кто я? – Павлина подобрала ноги, обняла руками колени и стала похожа на девочку. Она была маленькая, худенькая, хрупкие плечики трогательно просвечивались через тонкую сорочку. – Я ведь девка для удовольствий, – тихо произнесла она и стала ждать уверений в обратном. Раньше такое срабатывало всегда.

В этот раз Петр Гордеевич молчал и продолжал неспешно одеваться. Павлина, не меняя позы, украдкой поглядывала на любовника.

Ей нужен был театр. Богатые покровители, бывало, покупали своим любовницам-актрисам театры, и тогда уж все-все пьесы ставились под них. Павлина знала точно – о себе надо думать в первую очередь. Петр Гордеевич – не случайная связь, она долго высматривала этого серьезного человека, потом незаметно окручивала, приманивала, а потом, наконец, получила. И вот теперь надо пользоваться. Вдруг как Чигирев завтра прогорит? Пока влюблен да податлив – пользуйся. И Павлина старалась. Соблазняла, опутывала, выманивала. Все удавалось.

Она ниже склонила голову и чуть добавила страданий – начала подрагивать.

– Не могу я сейчас глупостями заниматься, когда на кону другие дела, – наконец заговорил Петр Гордеевич, подошел, подцепил пальцем опущенный подбородок любовницы и заставил посмотреть на себя. – Много я тебе даю, Пава, не серди меня.

Она не сразу поняла, что в этот раз не просто не удалось, а чуть было не испортила все. Запоздало схватила его большую ладонь, прижалась к ней щекой.

– Люблю тебя, Петруша, больше всего хочу привязать к себе, вот и выдумываю.

Он не отнял руку, кажется, оттаивать стал. Павлина легко повела плечом, тонкая ткань спустилась, обнажив белую кожу.

И все же…

– Завтра не жди, – сказал он на прощанье и вышел.

6

Весь путь до дома Петр Гордеевич думал о Павлине, о том, что она словно морок – околдовала его. Маленькая, красивая, с молодым гибким телом и сладкими речами. И… почему бы нет? У других любовницы имеются, так почему бы и ему не завести, не устроить небольшой уютный домик, не навещать вечерами…

А три дня назад морок стал проходить. Там, в театре, сидел рядом с женой, смотрел на нее тайком и понимал – знает. Все знает про него и Павлину. Но держится, гордость сохраняет.

Усмехнулся невесело. Что в таких случаях остается, кроме гордости?

А потом был обед у Шелыгановой. Старуха не могла сдержаться, чтобы не дать понять – ведает про тайную жизнь Петра Гордеевича, забавляется.

«И я тоже хорош, – думал Чигирев. – Зачем повел их в театр? Другой день надо было выбрать, когда спектакль без Павлины играют».

Так унизить собственную жену. Не подумал.

Зато вечер у Шелыгановой окончательно охолодил его. Петр Гордеевич понял тогда очень ясно, почувствовал, как важна ему Любушка, и нельзя допустить повторения такого ее унижения. И надо как-то все исправлять.

«А ведь я ее люблю, до сих пор люблю, – размышлял он. – Когда мы стали отдаляться? Из-за чего? Сейчас и не вспомнить сразу. Вот если бы у нас были дети… да, дети… глядишь, и все наладилось бы. А Павлина… да что Павлина… театр захотела, ишь ты!»

Ее сегодняшняя просьба насторожила и очень не понравилась. Надо заканчивать с этой амурной историей… пока все окончательно не запуталось.

Дома в гостиной Петра Гордеевича ожидал Рысаков.

– Дамы наши уже спать пошли, – приветствовал он хозяина.

– А я вот по делам задержался. Одни заботы, Алексей Григорьевич, и днем и ночью. Совсем нет покоя.

– Знаю-знаю, сам так же. Не будете против? – Рысаков достал папиросу.

– Что вы, пожалуйста. – Петр Гордеевич сделал приглашающий жест рукой.

– Так вот, – закурив, Рысаков начал разговор, – загостились мы у вас, Петр Гордеевич, пора и честь знать. У самого в Москве дела, тоже крутиться приходится.

– Без этого никак, – согласился Чигирев.

– Ехать пора, а вопрос наш не решен. – Рысаков выпустил дым изо рта, рука с папиросой замерла.

Он хотел казаться уверенным и невозмутимым, но Петр Гордеевич знал точно, что это игра. Пока приезжие гостили в его доме, Чигирев отправил несколько писем московским знакомым с целью выяснить состояние дел Рысакова и получил ответ. В послании было написано, что месяц тому назад Алексей Григорьевич крупно проигрался, поэтому теперь нуждается в деньгах. Давать взаймы московские купцы не спешили, потому и поехал Рысаков «подлечить здоровье на свежем воздухе» по знакомым в маленькие города.

– Почему же не решен, Алексей Григорьевич? Деньги в долг дать могу, но только векселей мне не надо.

– Что же ты хочешь, Петр Гордеевич?

Так и сказал в лоб «ты». Чигирев усмехнулся. Вот теперь начинается настоящий разговор, без всяких политесов.

– Лавки в залог.

– Да в своем ли ты уме?

– Да чтобы договор при нотариусе.

– Ну, Петр Гордеевич…

– На меньшее не согласен, Алексей Григорьевич.

– Без ножа режешь! – Рысаков забыл о папиросе, пепел посыпался на брюки, а потом огонек и вовсе обжег пальцы.

Он торопливо затушил папиросу, вскочил на ноги и зашагал по гостиной.

– В Москве все векселями берут. Чем векселя-то плохи?

– Раз все берут, так и просил бы денег в Москве.

– И потом, Прасковья Поликарповна, она против будет.

– А ты разве не хозяин в своем доме, Алексей Григорьевич? – насмешливо поинтересовался Чигирев.

– Не дашь, значит, векселями?

– Не дам.

– Я все верну!

– Ну, ежели вернешь и в том уверен, то какая тогда разница: векселями или под лавки?

– И то верно, – Рысаков продолжал взволнованно ходить по комнате, – но все же…

– А Прасковье Поликарповне можно сказать, что моя мануфактура к следующему лету начнет выпускать французское мыло, и я готов поставлять вам его по наивыгоднейшей цене.

– Обещаешь, Петр Гордеевич?

– Мое слово крепко.

– Надо все обдумать. – Рысаков снова сел и вынул новую папиросу.

– А я не тороплю. – Чигирев позвонил в колокольчик, на который тут же прибежала ключница.

– Звали, батюшка?

– Звал. Принеси-ка нам, Авдотья, наливки и что-нибудь под нее.

– Сейчас, батюшка. – Ключница заторопилась на кухню.

Петр Гордеевич задумчиво разглядывал колокольчик.

– А я вот все театр вспоминаю, – решил сменить тему Рысаков.

– Вот как? – Колокольчик был отставлен в сторону. – И что же?

– Актрисулька та больно хороша. Хоть супруга моя и сказала о ней мало хорошего, но это все женская зависть. Как насчет петербургской сцены – не знаю, далека от нас столица, а вот московской Павлина достойна, очень даже.

Петр Гордеевич усмехнулся:

– Взять с собой думаешь?

– Да я бы взял, но женатый человек есть человек несвободный.

«Особенно если он проигрался», – подумал Чигирев.

Авдотья сама принесла поднос с наливкой, посудой, закуской и накрыла на стол.

Хозяин дома разлил наливку, поднял свою рюмку:

– Будь здоров, Алексей Григорьевич.

– И тебе здоровья, Петр Гордеевич.

Пятница

Утром его разбудил звонок. Одинцов открыл глаза и не сразу понял, где находится, но рука уже интуитивно скользила по прикроватной тумбочке в поисках телефона.

– Ты там что, спишь? – Рома привычно орал в ухо.

– Нет, – почти не соврал Одинцов: нельзя же одновременно и спать, и разговаривать.

– Ты узнавал, фильтры сегодня привезут или когда?

– Ром, – Дмитрий сел на кровать и посмотрел на часы, – половина девятого утра, автомастерская еще закрыта. Они в десять только начинают. Тебе чего неймется?

– Ты еще спрашиваешь? Полянкин! Полянкин медным тазом накрывается. Слушай, а до него далеко на поезде? Может, ты того, билет возьмешь и махнешь на денек? А что – вариант.

Вариант, кто бы спорил. И, наверное, он именно так и сделал, если бы не Саша и не их случайная встреча. Вчера вечером, рассказывая другу о приключениях минувшего дня, Одинцов о Саше промолчал.

– Нет.

– Что нет? – опешил Ромка. – Почему нет? Мы его теряем!

– Теряем мы администратора, так что на ближайший месяц готовимся стоять у входа по очереди, а Полянкин – приобретение сомнительное. Зато здесь намечается фестиваль.

– Какой, на фиг, фестиваль? Одинцов! Ты в своем уме?

– Более чем. – Дмитрий сидел на кровати и рассматривал стену, на которой висела увеличенная копия старой черно-белой фотографии. На снимке была изображена спускающаяся к реке улица. На воде вдоль берега стояли баржи, люди сгружали на сушу мешки. Противоположная сторона реки густо заросла кустами и деревьями. Внизу фотографии красовалась витиеватая надпись «Воздвиженскъ».

– У тебя там точно только с фильтрами проблема? Ты сам… ничем не стукался?

– Ничем я не стукался. Послушай меня, тут намечается какой-то фестиваль с элементами исторической реконструкции. В гостинице, где я сейчас нахожусь, уже живет московский режиссер с ассистентом – они ставят театрализованное представление; вечером, по слухам, известный актер должен пожаловать, ждут чуть ли не с хлебом-солью, и директор намерен лично открывать дверку автомобиля. Зачем мне сейчас ехать к Полянкину, если можно познакомиться вот с этими людьми и затащить их к нам в клуб?

– Но у Полянкина сетевая аудитория…

– По всей России, – закончил за друга и партнера Одинцов. – Его почитатели из Тюмени или Воронежа придут к нам вечером в клуб? Нет, конечно. Давай я сегодня посмотрю на собирающуюся здесь публику, постараюсь с ними познакомиться…

– И пригласишь к нам на встречу.

– Именно. – Одинцов встал на ноги, подошел к фотографии. Интересно, что сгружали с баржи? Соль, сахар, пшеницу? Наверное, все сразу.

– Ладно, – вздохнул Ромка, – на связи. Я вчера объявление о вакансии разместил. Пока никто не звонил. Буду ждать кандидатов.

– Жди. До связи.

Сказать по правде, ни с каким актером Одинцов знакомиться не собирался, эта идея возникла в ходе разговора, потому что истинную причину своей задержки в городе он озвучивать не хотел. Саша. Все дело в ней, конечно.

Вчера еще раз увидеться не получилось, хотя Дмитрий после заселения спускался вниз несколько раз, хотел застать, взглянуть, поговорить, но… за стойкой неизменно встречала улыбчивая Кристина, которая отдала девочку рассеянной мамаше и вернулась на свой гостиничный пост.

Какой актер? Какой, к черту, Полянкин? Когда Саша здесь.

Она стала другой. И волосы остригла. Зачем? Он где-то слышал о том, что если хочешь обнулить жизнь – лучший способ начать с волос, отрезать их, как отрезают старое и ненужное. Давно она изменила прическу? А его? Его она тоже… вместе с волосами?

Какая Саша вчера была… Как незнакомка. Совсем не та девушка с гитарой, которую он увидел однажды в кафе. Той было чуть за двадцать. Этой – тридцать. И за плечами неудавшийся брак. А ведь когда-то казалось, что их счастье прочное, как железобетон. Да и вообще, если двое любят друг друга, любая проблема решаема.

Если двое любят…

Спроси сейчас Одинцова, любит ли он Сашу, ответил бы без раздумий – да. Вчера увидел, и снова все внутри перевернулось.

Так как же они умудрились прийти к такому печальному финалу?

Не заметили, что из отношений потихоньку исчезает нечто важное. Превратили свою жизнь в треснувший сосуд. Он был изначально полон, но по каплям, незаметно, вода из него вытекала, а когда оба хватились – сосуд оказался пуст.

Все начиналось хорошо. Она закончила институт, они поженились. С жилплощадью проблем не было – квартира Диме досталась в наследство от одинокой двоюродной тетки. Саша обожала их высокий пятнадцатый этаж и любила вечерами сидеть у окна, обозревая панораму города.

Он хотел открыть собственное дело и копил на стартовый капитал, искал среди знакомых потенциальных партнеров. Она продолжала выступать, но концерты случались не очень часто, зато через пару лет назрела идея ремонта. Саша окунулась в ремонт как в новый интересный творческий проект, а у Одинцова с Ромкой, который был готов войти в долю, возникла мысль создать клуб встреч. Люди перестали общаться друг с другом. Их жизнь – бег в колесе: работа – магазины – дом – интернет перед сном. Все. Люди заперлись в своих ячейках-квартирах, выходя в мир через прямоугольное окошко экранов телефонов, планшетов, компьютеров.

– Посмотри, – говорил он вечерами Саше, – даже сидя в кафе, мы не перестаем копаться в своих смартфонах. Это же ужасно, люди пришли встретиться друг с другом, побеседовать, поужинать вместе, но все заканчивается принесенной официантом едой и включенными телефонами. Стало проще перекинуться смайликами и парой слов набранного сообщения, чем использовать живую речь. Это же катастрофа.

– Катастрофа, – соглашалась Саша и целовала его в щеку. – Ты пригласишь меня в кафе на ужин?

Постепенно идея начала приобретать четкие формы – клуб живого общения, где есть столики, диванчики, буфет с чаем, кофе и булочками, настольные игры, тематические вечера, анимационные программы по выходным для детей. Место, где можно друг с другом общаться. В среду – совместный просмотр кино и его обсуждение, в четверг – лекции по литературе, театру или живописи, в пятницу – мастер-классы по дизайну. А еще – встречи с психологами, поэтами, путешественниками, блогерами, музыкантами. Свой сайт и группа в социальной сети. Программа вечерних мероприятий на месяц вперед. Двери клуба открыты для всех желающих, цена вопроса – входной билет. Клуб также сдавался в аренду для проведения детских дней рождения, праздничных вечеринок и даже девичников.

Было очень трудно: долго искали подходящее помещение, делали ремонт, обустраивали зал, разрабатывали программу мероприятий, находили нужных людей. Требовались дополнительные вложения, пришлось взять кредит. В итоге все получилось. Только он потерял Сашу.

Сначала все шло замечательно, она поддержала это начинание, приняла в нем деятельное участие, а потом так получилось, что ремонт квартиры совпал с ремонтом найденного помещения. Начались ссоры.

– Я не могу одна иметь дело с бригадой мужиков, они меня обманывают! Димка, ну поговори с ними, ты же умеешь. Приди домой пораньше.

– Слушай, Саш, сегодня пораньше не получится, тут проблемы со строителями…

Вместо одного общего дела каждый занялся своим отдельным. Постепенно накапливались усталость, раздражение, обиды. Любовь никуда не делась, но она словно спряталась, затаилась, уступая место выяснениям отношений. Уже и квартира радовала новыми обоями, уютной гостиной, кофейного цвета занавесками на кухне, и клуб торжественно открылся, по утрам в него начали заглядывать молодые мамы, желая провести утро за чашечкой кофе с вкусной булочкой, пока ребенок возится в сухом бассейне с разноцветными маленькими мячиками в компании таких же карапузов.

Тут же по соседству появились стеллажи с книгами, настольными играми, яркими кружками, цветными фломастерами, возник специальный отдел «Магазин хорошего настроения».

А в их с Сашей жизни ничего не менялось.

– Поехали на выходные за город, мы давно нигде не были вдвоем.

– Прости, я сейчас не могу, у нас лекция интересная намечается в субботу. Пойдем вместе.

– Спасибо, пожалуй, останусь дома.

Порой казалось, что весь их разговор состоит из упреков и недовольного молчания. Ему было некогда, всегда некогда. Но неужели Саша настолько эгоистична, что не может понять, насколько он занят? Ведь начать и вести свое дело – это быть на связи двадцать четыре часа. И вместо того, чтобы дуться, могла бы прийти и помочь, в конце концов.

Дима не сразу понял, что она перестала петь. С окончанием ремонтов закончились и концерты, потому что «ты не можешь так поздно возвращаться одна, а я не смогу тебя встретить – пока от нашего клуба доеду…» Саша один раз отказалась от предложения, второй… потом перестали приглашать.

Он не сразу осознал, что они перестали ссориться. А когда осознал – очень захотел вдруг скандала. Но… не получилось. Она со всем соглашалась. Спокойно, без раздражения, равнодушно. Как будто он уже вышел за четко очерченную зону ее жизни.

– Я сегодня задержусь, поужинай без меня.

– Хорошо.

– Слушай, с отпуском в это лето ничего не получается. Давай передвинем на осень. В октябре же тоже можно неплохо отдохнуть. Ты не против?

– Я не против.

– Представляешь, у нас тут ребята женятся. Они встретились в день просмотра кинофильмов и через три месяца подали заявление. Завтра устраиваем для них вечер романтической комедии. Здорово, правда?

– Здорово.

Он не сразу понял, что упустил. Однажды вернулся домой пораньше, посмотрел на свою жену, сидящую в кресле с книгой, и… увидел ее заново.

– Привет, – подошел, поцеловал в щеку.

– Привет.

– Пойдем ужинать?

– Я уже поужинала, все на плите.

– Посидишь со мной?

– Прости, голова болит. Я лучше здесь.

Дима почему-то точно знал, что голова у нее не болит, просто она не хочет с ним посидеть. Потому что с книгой ей лучше. Интереснее. И сама она такая… нет, это было не спокойствие. Это было безразличие. Он исчез из ее жизни. В тот момент Одинцов почувствовал это очень отчетливо. И ему снова захотелось скандала, чтобы Саша накричала, обвинила, сказала много обидного. Захотелось подойти к ней, схватить за плечи, потрясти. И он даже сделал шаг, протянул руку, но в этот момент Саша оторвала взгляд от книги и подняла глаза – спокойные равнодушные глаза:

– Я, пожалуй, пойду спать. У тебя же завтра встреча в девять тридцать утра. Мне надо проснуться пораньше – погладить тебе рубашку, приготовить завтрак.

Встала и ушла. А он так и остался стоять посреди комнаты. И это его Саша?!

Где та девчонка, что в медовый месяц лазила с ним по горам и, стоя у самого края обрыва, раскинув в стороны руки, громко смеялась от счастья? Где та женщина, которую он обожал и которая сводила его с ума своим пением, то глубоким, то звонким? Где его Саша, которая в майских парках изучала кусты сирени, разыскивая пять лепестков, а потом, довольная, загадывала желание и съедала цветок? Где их кофе в бумажных стаканчиках на лавочке по выходным, когда они выбирались на прогулки? Где это все?!

Как он это допустил? Ослепленный собственным делом, идеей, работой, проблемами, Дима просто перестал находить время для любимого человека.

Я занимаюсь важным.

Она должна понять.

В конце концов, я зарабатываю деньги для нас двоих.

Все это казалось настолько правильным и не требующим доказательств, что выглядело аксиомой.

Но правило аксиомы вдруг перестало работать.

Когда Дмитрий увидел со стороны, какой стала их жизнь – было слишком поздно. И даже секс неуловимо превратился всего лишь в пункт написанной кем-то обязательной программы.

Одинцов начал срочно искать выход из создавшегося положения.

– Давай устроим твой концерт в нашем клубе?

Саша посмотрела на него с какой-то грустно-снисходительной улыбкой:

– Я не готова, Дим, я давно не играла.

– Ну, так мы никуда и не спешим. Время есть, подумай над репертуаром, порепетируй…

А она в ответ продолжала улыбаться:

– Думаешь, стоит?

В один из вечеров он наконец решился и пошел ва-банк:

– Давай заведем ребенка.

– Ты этого правда хочешь? – Ее взгляд стал вдруг пытлив и внимателен.

Вот оно!

– Да, – ответил твердо. – Я думаю, пора. Мы уже достаточно пожили для себя, теперь можно и ребенка завести.

Он не понял, что именно сказал не так, но как только замолчал, почувствовал – ошибся.

– Пора? – иронично переспросила она. – Пожили для себя? Можно заводить? – а потом резко отвернулась и произнесла каким-то совсем чужим голосом: – Решил найти мне занятие?

– Саша, ты все совсем не так поняла. Я не имел в виду…

– Я ухожу. – Она снова стояла к нему лицом, и в ее чуть опущенных вниз глазах уже не было пытливости. В них была… жалость. – Я ухожу, Дима. Не могу больше. Не получилось у нас счастливой семьи, не сумели.

Саша ушла на следующий день. Ушла из его жизни так же стремительно, как и появилась.

А он возвращался вечерами в пустую квартиру, где все дышало ею – от занавесок до торшера с оранжевым, похожим на половинку огромного апельсина абажуром, и чувствовал себя калекой. После ампутации же не бывает абсолютно здоровых людей. Кому-то удаляют пальцы, руки, ноги. Ему – душу. Дмитрию всегда казалось, что Саша в его жизни – константа. Может перемениться все – город, друзья, работа. После успеха придет неудача. Сегодня светит солнце, завтра пронесется ураган. Все изменчиво, все непостоянно. И только Саша незыблема. Оказалось, ошибся.

Пришлось учиться жить с ампутацией и терпеть фантомные боли. Ждать, а вдруг сегодня вернется? А вдруг позвонит? Напишет?..

Нет. Не звонила. Не писала. Отрезала. Как свои волосы.

Правда, про дни рождения помнила. Ну и, само собой, про Новый год.

«Поздравляю с Новым годом! Будь здоров и счастлив».

Мы же все вежливые, сохраняем цивилизованные отношения.

Намучился с ним Ромка тогда будь здоров. Сначала поставлял виски, потом слушал нетрезвые излияния души, потом брал за шкирку и заставлял встряхнуться, фонтанировал идеями одна безумнее другой, постепенно возвращал в лоно любимой работы и дорогого сердцу клуба. Так потихоньку и вытащил.

А теперь Одинцов этому Ромке – своему лучшему и проверенному другу – соврал. Может, действительно познакомиться со знаменитым актером, устроить ему творческий вечер? Чем черт не шутит. Если он согласился ехать в такую даль на никому не известный фестиваль, значит, не очень блестяще обстоят дела у звезды в настоящий момент.

В общем, разберется по ходу, а сейчас главное – не опоздать на завтрак, связаться с автосервисом – узнать, что с фильтрами для машины. И увидеть Сашу. Может, удастся поговорить.

* * *

– Вот правду люди говорят: не встречайтесь с первой любовью, пусть она останется такой, какой ее запомнили, – делилась сокровенным Кристина.

– Это стихотворение так говорит, – машинально поправила Саша.

Голова не хотела соображать – сказывалось последствие бессонной ночи. Каждый громкий звук отдавался внутри эхом. Надо заварить крепкий кофе, чтобы взбодриться.

– Ничего себе! Даже стихотворение об этом написали? – Кристина на несколько секунд замолчала, задумалась, а потом продолжила свои рассуждения: – Посмотрела я на него, три волосины, живот отрастил пивной, рубашка какая-то мятая. Стою и думаю: и вот по этой образине я сходила с ума в школе? Смотреть-то не на что! А я ведь даже мечтала: окончу школу, выйду замуж… Хорошо, короче, что не вышла. Придумал бы кто-нибудь компьютерную программу, которая показывает, как твой парень будет выглядеть через десять или пятнадцать лет. В восемнадцать все красавчики, а ближе к тридцати большинство теряют товарный вид.

– У тебя таблетка от головы есть? – прервала философские размышления девушки Саша.

– Сейчас поищу. – Кристина вынула из нижнего ящика конторки свою сумочку и начала ее перетряхивать.

Не встречайтесь с первою любовью… а как быть с любовью всей жизни? Она вчера лишь только спустилась по лестнице, увидела спину, услышала голос… и словно не было этих трех лет. Димка! Ее Димка, родной, возмужавший, не тот парень, который поджидал после концерта, – взрослый мужчина на пороге зрелости.

Саша сегодня всю ночь не спала. Думала о нем, снова и снова прокручивала встречу в гостинице, вспоминала их короткий разговор. Соскучилась до одури. Хотелось к нему, в номер, обнять руками за шею и не отпускать.

Где же ты так долго был? Почему не приехал раньше? Ты думал обо мне? Ты же ведь…

И снова эти мысли о разводе. Зачем он здесь?

– Вот, нашла последнюю. – Кристина протянула Саше практически пустой блистер и начала запихивать в сумку все, что разбросала: зеркало, кошелек, помаду, чеки.

– Спасибо.

Сейчас она пройдет в ресторан, выпьет кофе. Может, и Дима там завтракает. Хоть посмотрит на него… со стороны. Сердце сжалось.

Теперь, прожив три года одна, начав все сначала, Саша оглядывалась на себя прежнюю и понимала, какой недостаточно зрелой и эгоистичной была. Ревновала Диму к его новому делу, к Ромке. Саше тогда казалось, что Рома крадет у нее мужа и их совместную жизнь. А сама? Что она сделала сама? Или не сделала. Перестала заниматься музыкой. Отказалась от своей мечты. Ради чего? Чтобы проводить дни одной и при каждом удобном случае демонстрировать это? Да, Дима тоже виноват. В любом конфликте всегда виноваты двое. Но это не извиняет ее собственную пассивность. И если под конец их отношений Сашу душило чувство неосуществленных надежд, то что она сделала для изменения этой ситуации? Ничего.

Нет, позже, конечно, сделала – ушла. Тогда ей казалось, что это лучшее решение из всех возможных.

Собственная нереализованность на фоне его успеха била больно – наотмашь, рождая чувство одиночества и изолированности. Ее немногочисленные подруги после окончания института разъехались кто куда, вышли замуж, родили детей. Как-то незаметно разошлись жизни. Саша звонила родителям в родную Тверь регулярно, бодро рассказывала о ремонте, успехах Диминого клуба, заминала неудобные темы из серии «когда же вы подарите нам внуков», а потом так же позвонила и призналась про разрыв. Она была очень благодарна своим умным и добрым родителям, которые не мучили расспросами, а просто предложили приехать к ним. Саша приехала, но позже – через год, когда получила свой первый отпуск. Замечательно провела две недели, загорала на речке, ездила в лес, бродила по дворам детства, помогала маме с заготовками на зиму. Всего один раз мама спросила про Диму. Потом они эту тему обходили стороной. И Саша снова была благодарна родителям за чуткость.

Нельзя сказать, что Дима не пытался ее привлечь к делу, он несколько раз предлагал принять участие в разработке программы клуба, но этим занимался Рома… а Рома каждый раз умудрялся предложить более интересные идеи. В итоге Саша проигрывала и, конечно, теряла интерес. Они чувствовали друг в друге соперника – Саша и Рома, а Дима, увлеченный работой, не замечал этого, приглашал ее на клубные мероприятия, считая это отличной заменой времени вдвоем.

Сначала Саша ходила, пыталась даже помочь. Рома был этому не рад и всегда демонстративно переделывал за ней порученную работу.

Саша чувствовала себя в клубе чужой и лишней.

Они вообще с какого-то момента начали жить разными, отдельными жизнями. Общим стал только быт.

– Ты даже не представляешь, – возбужденно говорил Дима, – сколько одиноких людей в Москве! У них нет друзей, с которыми можно просто пойти посидеть в кафе. Им негде встречаться. Им не с кем встречаться. Понимаешь?

– Понимаю, – отвечала она, едва сдерживаясь, чтобы не усмехнуться.

Забавно. Дима говорит про человеческое одиночество, полный желанием изменить этот мир, и даже не замечает, насколько одинока его собственная жена.

– Одиночество больших городов – это же так страшно, – продолжал он развивать свою мысль.

– Очень страшно, – эхом отзывалась она.

Судя по поступлениям на ее банковскую карту, человеческое одиночество приносило неплохой доход. Саша поморщилась собственным циничным мыслям. Несмотря на расставание, Дима ежемесячно делал ей отчисления – считал себя обязанным. Это продолжалось до тех пор, пока она не нашла работу и не написала, что больше не нуждается в финансовой поддержке.

Теперь у них остались лишь поздравления с Новым годом и днем рождения.

Каждый раз, получая скупой набор слов и пожеланий, Саша долго смотрела в телефон и думала: а не поторопилась ли она, уйдя? Не сделала ли ошибку? Тогда это казалось правильным, а сейчас? Сейчас она понимала, что сделала бы все по-другому.

Самое главное, не следовало бросать музыку. Да, поздние вечерние концерты пришлось отменить, но сколько существует других, не менее интересных вариантов. Она не искала, не пробовала.

Тогда Саше не хватило ни жизненного опыта, ни мудрости.

Надо было поговорить с Димой о клубе, не сыпать упреками и самоустраняться, тихо злясь на Ромку, а объяснить, что если у них семья, то это подразумевает также совместные дела и обязанности. Диалог и обсуждение вместо ссор и взаимных обвинений. Как неумело и глупо вели себя оба. А этот его разговор о ребенке… Дима даже не понимал в тот момент, о чем говорил. Прозвучало как «а не завести ли нам попугайчиков?». Он не был готов для отцовства абсолютно, просто цеплялся за обломки того, что они вдвоем разрушили. Саша не верила в скрепление этих обломков ребенком. Она ясно увидела себя одну с малышом и его: «Я очень занят, я обеспечиваю нас двоих, неужели ты этого не понимаешь?»

Сейчас, работая, зарабатывая, она доказывала самой себе, что тоже может, умеет. Или доказывала не себе, а ему? Тому, кто уже давно живет собственной обособленной жизнью.

Саша помнила его темно-русые волосы под своими пальцами – непроходимая густота.

– Настоящая тайга, – шептала ему на ухо. – Интересно, ты к сорока полысеешь?

Он смеялся:

– Это вряд ли. У отца такие же, и он все еще с шевелюрой.

Кто теперь шепчет ему на ухо всякие глупости и пробует пальцами густоту волос?

От этой мысли захотелось плакать. Господи, неужели все-таки развод? А про поломку машины так… легенда.

Саша толкнула дверь ресторана и оглядела небольшой уютный зал. Димы не было. Уже позавтракал? Или еще не спустился?

Она пересекла зал, остановилась перед кофемашиной и поставила под краник чистую чашку, нажав на «американо». Рядом находился кувшин с водой, как раз для зажатой в ладони таблетки. Сев со стаканом воды и чашкой кофе на свободное место, Саша в первую очередь выпила таблетку. За соседним столиком устроился столичный режиссер – очень приятный мужчина чуть за шестьдесят со своей всегда недовольной ассистенткой. Саша запомнила ее имя – Валентина Петровна. Женщина что-то быстро говорила, тыча коротким пальцем с массивным серебряным кольцом в стопу измятых бумаг.

– А, вот ты где, приятного аппетита.

Саша подняла глаза. Перед ней стоял Михаил Витальевич.

– Доброе утро, – поприветствовала она шефа.

– Значит, вот какое дело. – Он сел рядом. – К нам сегодня актер приезжает, надо человека встретить, разместить по высшему разряду – сама все понимаешь. Займись лично, а то Кристина ляпнет чего-нибудь, потом не оберешься.

– Хорошо.

Саша пришла в эту гостиницу на должность администратора, принимала и регистрировала постояльцев, выдавала ключи, решала проблемы. За три прошедших года круг ее обязанностей значительно расширился. Теперь она была секретарем, помощником, координатором мероприятий, а по сути – управляющим и заместителем шефа.

Оказывается, у нее действительно были неплохие способности к организаторской работе. И может быть, если бы не глупое соперничество с Ромой по молодости лет и неопытности…

– Ну а дальше актера я беру на себя. Ужин сделаем царский. Да, проконтролируй, стерлядь привезли? Сегодня утром обещали.

– Все сделаю. – Саша поняла, что Михаил Витальевич настроился на совместную трапезу со звездой сериалов.

Кофе был допит, сидеть за столиком дальше не имело смысла. Рабочий день начался, и впереди ждало много дел и забот.

– У нас проблемы с прачечной, должны были вчера доставить чистое постельное белье и полотенца. Но машины вышли из строя. Обещали сегодня. Пойду разбираться.

– Да-да, иди, разберись. Еще Лулу эта приезжает… Может, и к лучшему, что остановится у нас, не будет здесь мельтешить. Как стерлядь лучше приготовить? Просто запечь или в сливочном соусе?

– Думаю, в сливочном соусе.

Михаил Витальевич кивнул.

С Димой они столкнулись в дверях, когда Саша выходила из ресторана. Те же темные джинсы, что и вчера, тот же темно-вишневый тонкий джемпер с вырезом уголком. Ее глаза привычно уперлись в его ключицы. Прижаться бы. Нельзя. Подняла голову.

– Привет.

Да, голос не изменился.

– Привет, приятного аппетита.

Возможно, они бы даже поговорили, но зазвонил телефон в руке.

– Александра Павловна, это из прачечной, тут такое дело, мы ваше белье по ошибке в другое место отправили, перепутали.

* * *

Какая она теперь деловая, и голос деловой, и одежда – светлая рубашка с прямой узкой юбкой, и даже прическа. Одинцов сделал шаг в сторону, пропуская Сашу. Она кивнула в знак благодарности, прежде чем выйти из ресторана. Цивилизованные люди расстаются цивилизованно. Только от этого не легче.

Завтраки здесь оказались вполне приличные. Ничего особенного, стандартные яйца, сосиски, колбаса, сыр, булочки, джем. Но все свежее. И кофе вкусный. С утренней трапезой Дмитрий управился быстро, он спешил вернуться в холл – вдруг там за стойкой Саша. Нет, Кристина. Стоит, улыбается.

– Как вам у нас спалось?

– Замечательно.

– Завтрак понравился?

– Очень.

Кажется, девушка с ним заигрывала.

– Номер удобный?

– Удобнее не придумаешь, жил бы в нем целую неделю.

Кристина захихикала:

– У нас еще люкс есть. Туда сегодня известный актер будет заселяться.

– С видом на липу?

Девушка захлопала глазами, не поняв вопроса.

Вчера перед сном Одинцов листал информационно-рекламный буклет о гостинице для постояльцев. В нем было написано, что раньше на этом месте находился дом известного купца и промышленника Петра Гордеевича Чигирева. Он жил в конце девятнадцатого – начале двадцатого века. Каменный этаж гостиницы остался от строения того далекого времени. Второй и третий этажи были возведены недавно. Когда-то позади дома находился большой яблоневый сад, но он, к сожалению, не сохранился, зато нетронутой осталась липа, которой уже около ста пятидесяти лет. И если гости хотят сделать фото на память – лучшего места не найти.

В гостинице было двадцать три номера, четыре маленьких на первом этаже, десять стандартных на втором, на третьем – восемь стандартных и один повышенной комфортности. Все номера оснащены телевизором, феном, кондиционером и мини-баром.

Вечером в темноте смотреть на липу Одинцов не стал, а вот выйдя утром из ванной, вспомнил о дереве и выглянул в окно. Ему повезло: обзор из номера открывался живописный, прямо на задний дворик, где был разбит пестрый цветник. С одной стороны от него стояли три кованых столика со стульями – маленькое открытое кафе, а с другой – та самая липа, высокая, с немного узловатым стволом. Рядом скамейка «под старину», чтобы уж фотография у желающих получилась атмосферная.

– Вообще, у нас тут все по-честному и никакой липы. – Кажется, Кристина обиделась.

– В вашей честности я даже не сомневаюсь, – поспешил успокоить девушку Одинцов. – Просто обычно лучшие номера обязательно с видом на море. Но в вашем городе моря нет, зато есть старинная дореволюционная липа, я вчера в книжке прочитал. Практически достопримечательность. Вполне логично, что люкс должен быть с видом на липу.

Кристина рассмеялась:

– Да, вы угадали.

– Отличный, кстати, ход. Можно вообще сделать ее местом паломничества для туристов. Как со всего мира едут в Верону посмотреть на балкон Джульетты, так и к вам могут ездить смотреть на липу.

Зачем он флиртует с девушкой? Ей это явно нравится. А ему? А он просто тянет время и ждет Сашу. Только Саша работает, наверняка занята, и возможности пообщаться с собственным, пусть и практически бывшим, мужем у нее нет. Как у него когда-то.

Надо звонить писателю Полянкину, надо связываться с автосервисом, надо будет попробовать познакомиться с актером, когда тот прибудет. Надо…

– У нас там даже табличка есть, – похвасталась Кристина.

– Какая табличка? – Одинцов понял, что прослушал, о чем говорила администратор.

– Ну, о том, что липа старинная и росла тут еще при Чигиревых.

– Кристина, как только приедет актер, сразу же позвони мне. Я сама его зарегистрирую.

Все-таки дождался.

– Хорошо, – кисло ответила девушка, которая явно хотела лично заняться звездным постояльцем.

Саша положила на стойку-конторку пластиковую папку с бумагами.

– Еще надо посмотреть, что у нас освободится в воскресенье, пришел запрос на двухместный номер. После праздника ведь многие разъезжаются? Режиссер с ассистентом, помню, в понедельник… – Она вдруг повернулась к Одинцову.

– А я остаюсь, – ответил он на ее немой вопрос. – Я вообще подошел сюда продлить комнату. Как раз до понедельника.

* * *

День выдался настолько насыщенный, что Саша едва нашла полчаса на обед. Как только продлили номер Диме, пришлось срочно бежать на кухню – сломалась посудомоечная машина, вызывали мастера. Чистое белье из прачечной хоть и с приключениями, но прибыло. Двухместный номер на воскресенье нашли – забронировали, люкс для актера приготовили, такси режиссеру вызвали, подтекавший кран в номере Валентины Петровны починили, скатерти в ресторане сменили, букет со свежими цветами в холл поставили. Теперь предстояло найти психолога. Саша еще когда несколько дней назад регистрировала помощника режиссера – рыхлую женщину лет пятидесяти с короткой стрижкой и огромной сумкой через плечо, сразу поняла: будут проблемы. Наверное, это приходит с опытом. Выражение лица, интонация, жесты… и ты уже понимаешь – не самый простой гость. Так оно и получилось. На следующий же день встал вопрос о жалюзи.

– Почему у вас в номере нет жалюзи? Утром солнце светит ярко и будит. Я встала вся разбитая.

– У нас ночные шторы специально для этого случая сшиты из плотной ткани, если задернуть – свет не проникает в комнату.

– Мне это абсолютно не подходит, – и недовольное подергивание полным плечом, – тогда я не пойму, настало утро или нет. Это же кромешная темнота. Ваша гостиница совершенно не приспособлена для комфорта.

Дальше последовал пространный рассказ о том, какая важная и ответственная работа у ассистента.

– Святослав Аркадьевич, он же величайший режиссер, неоцененный в наше смутное время. Мастер вынужден ездить по маленьким городам и ставить спектакли в областных центрах, а мог бы снять кино. Но разве денег на это получишь.

– А что, существует только Москва? Неужели поставить спектакль для зрителей Смоленска, Перми, Самары менее почетно? – И зачем только Саша влезла в этот разговор, ведь знала же: не надо. – Почему вы думаете, что там театр востребован меньше?

– Ах, что вы понимаете! – всплеснула руками Валентина Петровна. – Вы даже гостиницу содержать нормально не можете, а рассуждаете про искусство! Жалюзи нет, полотенца без вензелей. Вы знаете, что во всех приличных гостиницах на полотенцах есть монограмма? Вот помню, в прошлом году мы ездили со Святославом Аркадьевичем в Париж… Кстати, там такие салоны красоты, нам еще учиться и учиться. С тех пор я каждый раз, бывая в Европе, обязательно хожу в местные салоны. И косметику покупаю исключительно за границей.

Все это приходилось слушать с вежливой улыбкой. Когда ассистент закончила рассказ о своей удавшейся жизни и забыла про жалюзи, Саша предложила ей чаепитие на свежем воздухе.

– У нас во дворике есть столики. Через пару минут к вам туда подойдет официант.

Сегодня чаепитием дело не обойдется.

– Неужели в этом городе нет ни одного приличного психолога? – возмущалась Валентина Петровна.

– Конечно, есть. Я связалась с тремя, но, к сожалению, приемы идут только по записи. Самый ранний срок, когда вас могут проконсультировать, – это завтра.

– Но завтра я не могу! Завтра у нас выступление. Я должна неотлучно находиться при Святославе Аркадьевиче! Я и сейчас должна, у нас генеральный прогон, но мои расшатанные нервы! Я уже приняла успокоительные, они не помогают, мне срочно нужен психолог.

Стоявшая рядом Кристина робко произнесла:

– У меня есть подруга, она недавно получила диплом, я могу позвонить, попросить, только она… детский. В садиках там, начальная школа…

– Вы в своем уме?! – Валентина Петровна гневно посмотрела на девушку, а потом перевела взгляд на Сашу: – Как вы вообще набираете персонал? Я рассказываю о том, что нахожусь на грани нервного срыва, а мне подсовывают… какую-то девчонку, которая подрабатывает по детским садам.

Лицо Кристины пошло красными пятнами.

– Вообще-то… – начала она, но Саша предостерегающе сжала руку девушки.

– Валентина Петровна, – обратилась Саша спокойным голосом к постоялице, – вы должны понимать, что город у нас маленький и специалистов не так много. Вы переволновались, я понимаю, у вас очень ответственная работа…

– Именно! Очень ответственная! А я не могу ни выспаться, ни получить вовремя психологическую помощь. Да еще кран в номере подтекал. Всю ночь лежала и слушала это кап-кап-кап в ванной. Вы знаете, что капанье воды – самая изощренная пытка? Ее в китайских тюрьмах применяли, чтобы сводить людей с ума.

– Кран вам починили, сегодняшняя ночь пройдет в тишине.

– Но нервы-то уже расшатали! Не надейтесь, что я это просто так оставлю. Отзыв напишу правдивый.

Зазвенел дверной колокольчик. Хоть бы актер прибыл, может, появление звезды угомонит эту женщину. Но в холл зашел не актер, а Дима.

Дима, который сегодня продлил номер до понедельника.

– И в своем отзыве я укажу, – продолжала угрожать Валентина Петровна, – как безобразно вы принимаете гостей, в каком состоянии находятся ваши номера и как вы отказываете людям в удовлетворении простейшей просьбы.

– Поиски психолога – это не наша компетенция! – выпалила Кристина, чем только подлила масла в огонь.

Ну что ты с ней будешь делать.

– Еще и грубите! – Указательный палец с серебряным кольцом был обвиняюще направлен на администратора.

– Девушки, у вас свободного номера не найдется? – поинтересовался Одинцов, подходя к стойке. – У меня сейчас переговоры с одним известным писателем Вениамином Полянкиным, слышали о таком?

Ассистент режиссера замолчала и вся как-то сразу подобралась, приготовилась слушать.

– Знаем! – звонко ответила Кристина. – Это очень модный автор.

– Я сейчас прогулялся по городу, и возникла идея пригласить его сюда. Не на эти выходные, конечно, Полянкин очень занятой человек, а на следующей неделе, например. У нас с ним как раз намечается совместный проект, а эта ваша липа – отличные декорации для интервью.

Кристина открыла от восхищения рот. Валентина Петровна оценивающе поглядывала на Одинцова.

– А вы тоже приехали на фестиваль? – поинтересовался у нее Дима. – Мне кажется, здесь намечается нечто очень интересное.

– Мы являемся его постановщиками, – с достоинством ответила ассистент, – воплотителями идеи.

– Значит, идея не местная?

Валентина Петровна выразительно фыркнула:

– Нет, конечно. Мы специально приехали из Москвы со Святославом Аркадьевичем…

– Вы знаете, я тоже приехал из Москвы! Вообще, интересно посмотреть, какие праздники устраивают в провинции. И я уверен, что если за дело взялся сам Святослав Аркадьевич… – слова были сказаны таким многозначительным тоном, словно он действительно знал, кто это.

Во всяком случае, Валентина Петровна в это поверила и позволила себе улыбку:

– Он гений, непризнанный, но гений.

Саша почувствовала себя зрителем в театре. Поистине, там, где в общении с женщиной не помогают профессионализм и психологические уловки, мужчина и мужское внимание творят чудеса.

– Вы знаете, я в некотором роде тоже специализируюсь на праздниках, создал клуб, где проводятся различные мероприятия. Нашими гостями являются писатели, актеры, деятели культуры, и если мы с вами обменяемся деловыми контактами…

– Конечно. – Валентина Петровна полезла в свою бездонную сумку, долго в ней рылась и наконец вытащила на свет визитку.

Одинцов взял протянутый кусочек картона.

– Моя, к сожалению, в номере, но я вам ее передам, – пообещал он.

– Мы здесь до понедельника, – проинформировала ассистент. – Очень приятно было поговорить с вами, молодой человек, но мне пора. У нас генеральный прогон, и я все время должна быть при Святославе Аркадьевиче. Могу понадобиться ему в любую минуту, вы же понимаете.

Естественно, Дима понимал, о чем заверил ее в самых цветистых выражениях.

Когда Валентина Петровна ушла, все выдохнули.

– Вот стерва, – не сдержалась Кристина, а потом, глянув на Одинцова, добавила: – Извините.

– Ничего-ничего.

– Просто не очень счастливый человек, – резюмировала Саша, – поэтому самоутверждается за счет других. По большому счету, ее надо пожалеть.

– Не собираюсь я ее жалеть, за полчаса всю кровь выпила, оскорбляла, угрожала, еще отзыв обещала написать о гостинице отрицательный, а нам потом с Михаилом Витальевичем объясняться.

– Я напишу положительный, – пообещал Одинцов.

– Правда? – Щеки Кристины окрасил нежный румянец.

Девочка явно увлеклась. И немудрено. Пришел, разрулил ситуацию, спас от склочной женщины, теперь очаровывает обещаниями. Да что там девочка… Саша сама стоит, смотрит на него и сходит с ума. Димка, Димка…

– А у вас здесь есть однофамилец! – заявила вдруг Кристина.

– Правда? – Он удивился очень натурально, а Саше вдруг захотелось уйти.

– Да, у Саши тоже фамилия Одинцова.

– Кто бы мог подумать… – В его голосе проскользнула легкая ирония. – Вот так случайно встречаются люди в маленькой гостинице, а потом выясняется, что у них одинаковая фамилия.

Встречаются, и понимаешь, что ничего счастливее в твоей жизни не было, как то время, когда вы были вместе, радовались одним и тем же вещам, смеялись над одними и теми же шутками, понимали друг друга с полуслова, были родными.

А теперь все это в прошлом.

Что ему здесь делать до понедельника, если не обсуждать предстоящий развод?

В затянувшемся молчании появилась осязаемая тяжесть, даже Кристина почувствовала дискомфорт.

– А про писателя правда? Привезете? – сменила она тему.

– Если честно, то вряд ли. Но вашей вредной даме знать об этом не обязательно. – Одинцов перевел взгляд на Сашу и очень серьезно сказал: – Александра, не уделите мне несколько минут своего времени?

Вот оно. То, зачем он приехал. Собственный голос Саша не узнала:

– Да, конечно. Если что-то важное, мы можем обсудить это во дворике.

– Важное.

– Хорошо, пойдемте. Кристина, я на телефоне, приедет актер – позвони.

– Ладно, – немного растерянно ответила девушка.

Они вышли в тот самый двор – бывший яблоневый сад, где росла старинная липа, сели за столик. Погода была замечательная – августовское солнце, греющее, но не припекающее, свежий чуть прохладный ветер. Хотелось чаю, варенья и не говорить о проблемах.

Только обнять, вспомнить, каково это – быть с ним рядом. А вместо этого:

– Ты знаешь Святослава Аркадьевича?

– Я даже не представляю, кто это, – пожал плечами Дима. – Но ваша постоялица имела такой многозначительный вид, когда произносила его имя-отчество, что сразу стало ясно: большой человек.

Саша против воли улыбнулась. Он подпер рукой щеку и посмотрел на нее. Как когда-то, миллион лет назад. Димка, Димка…

– О чем ты хотел поговорить?

– Узнать, как у тебя дела, как живешь.

– И… все?

– А разве этого мало?

И цвет глаз не изменился, такой же серый с вкраплениями рыжего. И поперечная морщинка на переносице совсем не портит лицо. Хотя разгладить хочется, коснуться пальцем…

– Живу неплохо. Как видишь, нашла работу.

– Веселая у тебя работа.

– Не жалуюсь. Во всяком случае, рутина не грозит. Почему ты здесь оказался? Не предупредил. Решил сделать сюрприз?

Он перестал подпирать щеку и потер переносицу. Морщинка не разгладилась.

– Я же объяснил вчера, что машина заглохла посреди дороги, теперь стоит в автосервисе. К тому же как я должен был предупредить, если не знал, где ты живешь? Даже адреса мне не оставила. Уехала и все.

– Мне показалось тогда, что это правильно.

– Тогда? – Он внимательно посмотрел на Сашу. – А сейчас?

– А сейчас… наверное… слишком поздно, – слова прозвучали тихо.

– Ты устроила свою жизнь?

А ты? Есть женщина, которая ждет вечерами, готовит ужины, приглашает в постель?

Саша молчала. Она почему-то не хотела отвечать на этот вопрос. Сказать, что есть поклонник, – некрасиво, признаться, что одна, – дать понять, насколько без него не складывается. А если у Димы кто-то есть? Зачем она ему со своей любовью через три года, если к тому же еще и ушла сама.

И все же… он здесь действительно случайно.

– Куда ты вчера направлялся?

Дима понял, что тему личной жизни она развивать не собирается. Он всегда ее понимал. Когда у него было на это время.

– Я ехал на встречу к Полянкину. У нас правда идут переговоры, только не об интервью, а о встрече с читателями в клубе.

– Ромкина идея?

– Его, – усмехнулся Дима. – Все самое безумное – это его. Долго утрясали детали, и в итоге вчера должен был состояться личный разговор, но заправился по дороге какой-то гадостью и заглох посреди трассы. Сюда доставляли эвакуатором, сказали, что на ремонт потребуется пара дней.

– Такая серьезная поломка?

– Да нет, надо всего лишь фильтр сменить. Но Воздвиженск не Москва, поэтому фильтры тут под заказ. Я после завтрака в автосервисе был, обещали доставку завтра. А как там на самом деле…

– Понятно, значит, встреча срывается?

– Можно сказать и так. Я сегодня Полянкину позвонил и предупредил, что из-за форс-мажора застрял на середине пути. Не могу сказать, что он был рад это услышать и что разговор получился легким.

– Поездом всего несколько часов, не рассматривал такую возможность?

– И оставить машину за три сотни километров в незнакомом городе?

Вот как. Значит, можно отложить рабочий вопрос на пару дней ради машины, а ради Саши нельзя. Во всяком случае, три года назад это было нереально. Все старые похороненные обиды вдруг разом ожили, и стало горько. Одна и та же ситуация: работа, важная встреча. Только на одной чаше весов – машина, а на другой – она, живой человек, жена. И ради машины… А ради жены… Стало так обидно и больно – невыносимо. Задохнуться можно.

– Саша, что с тобой?

– Все в порядке.

– Я же вижу, на тебе лица нет.

– Все хорошо. Правда. – Она сглотнула, пытаясь выровнять дыхание. Как там, вдох на три счета и выдох на три счета, долгий вдох и долгий выдох. – Усталость. Знаешь, с этим фестивалем все с ног сбились. Один постоялец серьезнее другого.

А он уже был на ногах и рядом, зачем-то трогал лоб, заглядывал в глаза. Только что практически убил своими словами и даже не понял этого. Машина оказалась важнее жены. Сказал жестокость, а теперь беспокоится.

– План – дожить до понедельника? – пытался шутить Дима.

– Да. А в понедельник все разъедутся.

Прозвучало очень двусмысленно.

– Ты скучаешь по Москве?

Я по тебе скучаю. Но знать это необязательно.

Саша пожала плечами и отвела глаза. Зазвонил телефон. Кристина возбужденно отрапортовала:

– Он приехал!

* * *

В маленьком холле было шумно, Кристина за стойкой стояла раскрасневшаяся, долгожданный гость уже что-то подписывал ей на память. Лицо актера показалось Одинцову знакомым. Крупный солидный мужчина в годах с гривой густых седых волос. Если бы Дмитрий был режиссером, он бы взял такой типаж на роль оперного певца или жившего на широкую ногу барина. А вот в каком фильме он видел актера – с ходу вспомнить не удалось, да Одинцов и не смотрел почти телевизор. Но видел где-то это лицо точно.

Саша уже приступила к своим обязанностям, вежливо улыбалась гостю, что-то вносила в компьютер.

Актер с посвящением Кристине расправился размашистым росчерком и обратился к Саше:

– Вам куда поставить автограф?

– Вот сюда. – Она положила на стойку только что распечатанные листы с договором. – В двух местах, пожалуйста. Ресторан находится у вас за спиной, он откроется для ужина через пять минут. Ключ сейчас выдам и провожу до номера.

– Очень рад! Очень рад! Добро пожаловать в нашу гостиницу! – раскрыв объятия, бежал к дорогому гостю Михаил Витальевич. – Мы вас ждали. Как добрались? Пятница вечер, одни пробки, – потом схватил звезду за руку и начал ее усердно трясти. – У нас здесь такое общество интеллигентное собралось. И стерлядь уже готова, только что на кухне узнавал. Сашенька, – обернулся он через плечо к стойке, – покажи нашему гостю номер, помоги разместиться, а стол в ресторане ждет.

Одинцов проводил взглядом поднимавшихся по лестнице актера и Сашу. Директор гостиницы стоял посреди маленького холла и потирал руки – предвкушал грядущий ужин, потом резко развернулся и бодро прошествовал в ресторан. Дмитрий решил было последовать его примеру, но тут уже привычно зазвонил дверной колокольчик, и на пороге появился новый посетитель – высокий молодой мужчина с тонкими чертами лица и крашеными пепельно-серебристыми волосами до плеч.

«Эльф», – тут же окрестил его Одинцов.

– Добрый вечер, Кристина.

– Привет, Кирилл, а Саша сейчас занята. – Девушка непроизвольно опустила голос до шепота. – К нам тут актер знаменитый приехал, Саша показывает ему номер.

– Какой актер? – Кажется, эльфа новость не очень порадовала.

– Ну этот… и боль пропадет за мгновенье! – пропела Кристина.

Точно! Реклама мази от радикулита! Одинцов чуть не хлопнул себя по лбу, вот где он видел это лицо с львиной гривой.

– Надолго? – поинтересовался посетитель.

– А кто его знает. В городе же фестиваль, у нас тут из Москвы народу приехало, и все важные. Ты ей позвони.

Этот серебристый эльф Одинцову не нравился совсем. Соперника как-то всегда чувствуешь сразу. А в том, что это соперник, Дмитрий не сомневался. Под ложечкой неприятно засосало, когда посетитель вынул телефон, набрал номер и стал ждать ответа.

Одинцов с отсутствующим видом засунул руки в карманы джинсов и повернулся лицом к стене, типа рассматривает картину с видом старого дома и сада.

– Сашуля, я здесь, думал, может, порепетируем?

Сашуля?! Это он так кому – Саше?! Они настолько близко знакомы?

– Да, Кристина мне сказала, что день занятой, но я подумал… хорошо… ты сегодня тут до которого времени? Я могу проводить… понял… ладно… тогда до завтра… да. Чмоки-чмоки.

От «чмоки-чмоки» Одинцова передернуло. А ведь на вопрос, устроила ли она свою жизнь, Саша не ответила, предпочла сменить тему. Значит, все-таки устроила? Да и чему удивляться… Это он, дурак, упустил.

– Я пошел. Не получится сегодня с репетицией, – в мужском голосе за спиной слышалось разочарование.

Дмитрий почувствовал злорадство.

– Удачи вам завтра, – пожелала на прощанье Кристина.

– Спасибо.

Колокольчик звякнул. Дверь хлопнула. Эльф ушел. Одинцов продолжал рассматривать картину. Завтра… завтра… чтоб ты завтра провалился.

– Вы ужин ждете? – Дмитрий не слышал, как к нему подошла Кристина. – Ресторан уже две минуты как открыт. А картину нам подарил один местный художник, он рисовал ее по старой черно-белой фотографии. Это дом купца Чигирева, от которого сейчас только первый этаж сохранился.

– Да, красиво, – согласился Одинцов. – Я, пожалуй, пойду ужинать.

Наверное, в другой ситуации ужин доставил бы ему удовольствие, и Дмитрий с интересом наблюдал бы за соседними столиками: как суетится и потчует актера Михаил Витальевич, предлагая под стерлядь водочку за встречу; как неторопливо и манерно вкушает пищу постоялица, устроившая накануне скандал. Рядом с ней сидит маленький сухонький старичок в поношенной, но чистой рубашке. Видимо, тот самый Святослав Аркадьевич.

Вероятно, Одинцова немало позабавило бы явление в ресторане двух барышень, которых отличить друг от друга можно было только по цвету волос. Обе высокие, худые, с внушительными ненатуральными бюстами и такими же надутыми губами. Одна блондинка, другая брюнетка. Та, что блондинка, через весь зал полетела к директору:

– Мишель, дорогой, Лулу приехала, и мы решили поужинать у тебя в ресторане. Ну, не сиди пнем, поприветствуй нашу звезду инстаграма.

Звезда инстаграма без приглашения опустилась на стул рядом и, не спуская глаз с актера, пропела:

– И боль пропадет за мгновенье!

Тот поперхнулся стерлядкой и закашлялся.

– Водички? – Лулу невозмутимо протянула стакан с водой, а потом быстро вынула из сумочки телефон и, придвинувшись поближе к актеру, сделала селфи.

– Как подпишем? – спросила стоявшую рядом подругу-блондинку. – Пятница, ресторан, ужин в хорошей компании?

– Ничего мы подписывать не будем! – Михаил Витальевич наконец пришел в себя, вскочил с места и, взяв брюнетку под локоток, поднял ее со стула. – Вы что тут устроили? – потом повернулся к актеру и извиняющимся голосом произнес: – Не беспокойтесь. Женщины, сами понимаете, всегда хотят быть поближе к кумирам.

– Я выросла на ваших фильмах. – Лулу не собиралась успокаиваться. – Я требую автографа для мамы.

Михаил Витальевич, обняв обеих девушек, решительно повел их в сторону выхода.

– Но, Мишель, а как же ужин? – Блондинка была не готова к такому повороту событий.

– Сначала поговорим. – В голосе директора слышалась непреклонность.

Разыгравшаяся сцена была и комична, и безобразна одновременно. В другое время Дмитрий обязательно усмотрел бы в ней сатирический подтекст, интермедию «на злобу дня», но сейчас из головы никак не шла Саша и ее серебристоволосый ухажер. До какой степени там все серьезно? И что это за репетиции? Сколько всего произошло в ее жизни, к чему он, Одинцов, не имеет никакого отношения?

И что теперь делать?

В ресторан вошла Саша. Дмитрий не отрываясь смотрел, как она приближается. На мгновенье показалось даже, что Саша идет к нему. Но нет. Ошибся. Она остановилась около актера.

– Михаил Витальевич сейчас вернется, – сказала негромко. – У вас все в порядке? Может, будут какие-то пожелания.

– Составьте мне компанию, – глубоким баритоном отозвался актер и сделал приглашающий жест рукой.

– Я бы с удовольствием, но, к сожалению, нахожусь на работе. Нам не полагается.

– А ради уважения к известной личности?

Саша тихо рассмеялась и слегка закачала головой, обнажив на секунду шею.

Там, за левым ухом у нее есть крохотная овальная родинка шоколадного цвета. Раньше, когда Одинцов убирал от ее уха волосы, всегда целовал эту родинку. Она сводила его с ума. Это была его тайна. Место, доступное только ему. Даже сегодня, сидя во дворе и внимательно разглядывая Сашу, он лично убедился, что стрижка так же надежно хранит секрет, как и длинные волосы.

Он вообще любовался ею второй день. Офисный вариант одежды не делал Сашу безликой. Потому что есть прозрачные голубые глаза с чуть опущенными вниз уголками, и красивый поворот головы, и шоколадная родинка за ухом.

Мысль о том, что об этой родинке знает теперь еще и эльф, не давала покоя.

– Присаживайтесь, я вас угощу такой рыбой… м-м-м… пальчики оближешь, – старался актер.

– Это безобразие, а не десерт, – послышался знакомый недовольный голос. – Если не умеете готовить тирамису – не беритесь! Вот пять лет назад на театральном фестивале в Чехии…

Тщедушный мужичок безрезультатно старался унять свою спутницу, легонько похлопывая ее по руке.

– Святослав Аркадьевич, но ведь это же невозможно есть! Я требую шеф-повара! Или здесь все блюда готовит одна и та же кухарка?

Саша извинилась и поспешила улаживать надвигающийся скандал.

– Необыкновенная женщина, – с видом знатока сказал актер Одинцову, провожая Сашу восхищенным взглядом. – Не то что эти силиконовые, – дальше последовал небрежный кивок в сторону двери, за которой несколько минут назад скрылись две красотки. – Да… настоящие женщины теперь живут только в провинции.

В чем счастье?

Конец XIX века

1

– Да разве же здесь жизнь, уважаемая Павлина Мефодьевна? Скука.

Рысаков сидел на стуле, закинув ногу на ногу, и барабанил длинными пальцами по столу.

– Ну, вот уж и скука, – признаться, ей льстил интерес московского гостя.

И чем менее внимания уделял любовник нынешний, тем больше нравилось внимание… будущего? Московский купец, не чета тутошним толстосумам. По всему видно – человек образованный, вон руки какие изнеженные, чистый франт.

– Расскажите мне еще про Москву, – кокетливо попросила Павлина, стоя перед зеркалом и поправляя выбившийся из прически завиток.

Да, приняла у себя гостя. Что в этом такого? К ней с визитом многие поклонники ходят, но это же не значит…

– Года два назад на сцене театра «Олимпия» выступал один англичанин, он стрелял по предметам с завязанными глазами и ни разу не промахнулся. Впечатление на публику произвел сильнейшее.

– А вы там были, Алексей Григорьевич?

– Конечно, разве стал бы говорить с чужих уст? У нас совсем другая жизнь. Здесь вы завянете, поверьте мне. Такую красоту прятать нельзя.

– Что же это, – Павлина глядела на своего гостя в зеркальное отражение, – вы предлагаете мне Москву?

– Предлагаю, – не стал отрицать Рысаков. – Предлагаю! Там совсем другие театры, другие зрители. А после – рестораны, цыгане, на тройке по Тверской! Павлина Мефодьевна, предлагаю.

Павлина молчала, лишь загадочно улыбалась и видела, что за ее улыбкой так же через зеркало наблюдает гость. Ждет. Она отвернулась от своего отражения и прошлась по маленькой гостиной, взбила бархатную подушечку на диване, поправила ажурную скатерть на столе. Думала. С Петрушей в последнее время что-то неладно. То, что на спектакли не ходит, – оно понятно, гости, надо развлекать, но вот и днем не частит, стал холоден, отстранен. Неужели дело близится к концу? Другая на примете? Да нет, другую Павлина приметила бы. За актрисами она следила зорко. Нет никакой другой, но все же… ощущение, что любовник стал отдаляться, не покидало. Поторопилась она с просьбой о театре, оттолкнула от себя.

Ну, ничего, бог даст, все уладится, Павлина найдет способ. Или вот в Москву поедет. Новый покровитель-то получше старого будет.

– А жена ваша как же? – спросила тихим голосом, опустив глаза. – Как же вы меня увезете, если с женой приехали?

– О том не беспокойтесь. Мне супруга для чего нужна? Для сопровождения, совершения дел, компанию составить Любови Николаевне.

– Вам приглянулась Любовь Николаевна? – не удержалась от вопроса Павлина.

Рысаков пожал плечами и, прежде чем ответить, пригладил волосы. Ей понравился этот жест, было в нем что-то изящное. Павлине вообще нравилась его высокая худощавая фигура и то, как отлично сидит модный костюм. Словно и не купец вовсе, а граф.

– Любовь Николаевна дама образованная, интересная, – наконец сказал Рысаков, – но жизни в ней нет.

Павлина улыбнулась.

– Так как же вы меня при жене заберете, Алексей Григорьевич?

– О-о-о… Тут не извольте волноваться. – Он встал на ноги и в два шага оказался рядом, завладел ее рукой и, не спрашивая разрешения, начал осыпать поцелуями ладонь. – Мне осталось закончить тут самую малость дел, дня два, не больше, после этого уеду с супругой в Москву и сразу – сразу же вызову вас телеграммой.

– Только я ведь к удобствам привыкла. – Павлина отняла свою руку.

– Конечно! Найду дом, все обустрою, верьте, богиня!

– А ну как обманете. Да и… выступления мне нужны в Москве, театр. Я же актриса.

– Павлина Мефодьевна, все театры будут у ваших ног! Сами выбирать станете.

Такого ей даже Петруша не обещал в самые лучшие их времена.

– Что это у вас за дела с Петром Гордеевичем?

– Зачем забивать такую хорошенькую головку всякими заботами? – Рысаков заметно осмелел и снова завладел ее рукой. Павлина руки не отняла, позволила целовать себе не только пальцы, но и подняться выше, до локтя.

– А все же?

– Петр Гордеевич вздумал мыльную мануфактуру строить, так вот я хочу, чтобы он стал моим поставщиком на самых выгодных для меня условиях. – Губы уже были на шее.

– И?..

– Конечно, поломался… но согласился, – пробормотал Рысаков. – Куда деваться? Товар сбывать надо, да лучше сразу в Москву.

– Довольно, – Павлина повела плечом и сделала шаг в сторону, – вы далеко зашли, Алексей Григорьевич.

– Что это вас так Петр Гордеевич интересует? – Рысаков убрал руки.

– Так он мой нынешний покровитель. Вы не знали? И если я поеду с вами, все должно быть лучше, чем сейчас. Петр Гордеевич очень о моем удобстве заботится. Позаботьтесь и вы.

2

Рысаков согласился на условия Чигирева. Потребовалось несколько дней для подготовки и подписания соглашения, а потом он уехал.

Петр Гордеевич уплатил последний взнос за склад с участком земли на окраине города. Как только сделка состоялась, он тут же телеграфировал во Францию и вызвал француза-парфюмера. Здание было в хорошем состоянии, но все же требовало ремонта. Кроме этого, предстояло сделать закупку необходимого оборудования: плит, котлов, столов, колб, а также заняться участком – вырубить старые деревья, освободить землю от корней и полностью подготовить для посевов на будущий год. Выращивать большинство растений (главным образом, цветов) Чигирев решил сам. Это выходило дешевле, чем закупать масла.

Существование Петра Гордеевича привычно было наполнено трудом и заботами. Он это любил. Но если коммерческая сторона жизни приносила ему удовлетворение, то с личной дело обстояло не так просто.

Как только Чигирев понял, что жена знает о его отношениях с Павлиной, все сразу каким-то незримым образом усложнилось. И перед женой стыдно стало, и не тянуло больше вечерами к любовнице. Раза два у нее после этого был. Оказалось достаточно, чтобы осознать – скучно стало. Не волновала больше красота Павлины и ее маленький, словно пуговка, рот. В последний свой визит, еще не отойдя от ласк, Петр Гордеевич уже думал о том, что пора домой, к Любе. Что она там делает? Ждет или уже легла? Наверное, спит. Когда Любушка перестала его ждать? Как он упустил этот момент? Почему вдруг завел интрижку с Павлиной? И ведь не сказать, что ему надоела семейная жизнь. Просто… жили сначала хорошо, а потом не заладилось… да и детей Бог не дал.

К его удивлению, Любовь Николаевна не спала. Сидела в гостиной, листала какую-то книгу.

– Ты еще на ногах, душа моя?

Она подняла голову, поправила на плечах тонкую шаль и бледно улыбнулась:

– Сегодня из Петербурга доставили. Я не знала, что ты выписал книги про цветы.

– Это для мыльной мануфактуры, будем свое сырье выращивать. Подумал, надо бы иметь специальные справочники, там и особенности растений указаны, и от чего они помогают. Француз – это, конечно, хорошо, но и самим понимать необходимо, иначе дело не пойдет.

Любушка согласно покивала головой и перевернула страницу.

– Ты голоден? Приказать подать на стол?

– Нет, не надо.

Она снова кивнула, а Петр Гордеевич подумал, что жена наверняка знает, откуда он сейчас приехал и где ужинал. И снова стало стыдно. Она сидела за столом, тонкая, хрупкая, слегка осунувшаяся, несчастная и любимая, а он даже не знал, как до нее дотронуться. До своей венчанной жены. Люба листала страницы с рисунками цветов и была далеко от него. Он смотрел и отчаянно желал ее вернуть.

– Рысаковы уехали, в доме сразу стало тихо, – сказала она, захлопнув книгу.

– Скучаешь?

– Нет. Честно говоря, рада, что уехали. Прасковья Поликарповна такая болтушка, что голова от ее трескотни идет кругом уже через четверть часа.

– Но ты прекрасно справилась с ролью хозяйки. – Он все же протянул руку и пожал ее пальцы.

Люба их не высвободила, но почти сразу же поднялась на ноги:

– Пойду я спать. Зябко что-то.

И снова поправила на плечах шаль.

– Отдыхай, душа моя.

А что еще ему оставалось ответить?

3

Сон никак не шел. В комнате было душно. Любовь Николаевна открыла окно, и повеяло прохладой. В кровать не хотелось. Снова почувствовав зябкость, она взяла шаль и села у раскрытого окна, начала разглядывать в темноте очертания деревьев. Яблоневый сад. Где-то там, чуть подальше, в уголке росла липа. Они посадили ее десять лет назад, в год свадьбы. Как-то Любовь Николаевна призналась мужу, что любит липовый чай, и Петр Гордеевич через день привез молодое деревце.

– Будешь сама собирать и сушить липовый цвет, – сказал он тогда.

В прошлое лето дерево впервые зацвело, расточая вокруг себя сладкий аромат. Авдотья, ключница, удивлялась, что раньше срока. Ему бы на будущий год только, а то и через два. Но липа, торопыга, уже задумала плодоносить. Любовь Николаевна подумала, что дерево зацвело именно тогда, когда из их дома ушло тепло. Какая горькая ирония.

За густыми ветвями яблонь в темноте липу было не разглядеть.

Сегодня Любовь Николаевна снова увидела Надеждина, того офицера, с которым познакомилась у Шелыгановой.

Она поехала в лавку посмотреть ткани для новых платьев, а на обратном пути захотела прогуляться пешком – погода была хорошая, солнечная. Легкий ветерок разгонял зной. Решила пройти сквозь городской сад, остановилась у афиши, и первое, что увидела:

«Столичный гость. Комедия в 2-х действиях. В главной роли Павлина Смарагдова. Начало в 6 час. вечера. По окончании спектакля танцы до 11 час. ночи. Бой конфетти, серпантин».

Любовь Николаевна стояла перед афишей, смотрела на буквы и никак не могла заставить себя отойти. Там будут веселиться. Там на сцене вечером будет блистать красивая женщина, вызывая восхищение публики. Ей подарят цветы, после представления заглянет Петр Гордеевич… конфетти, серпантин… жизнь, полная жизнь… а она сейчас придет в пустой дом… и чем себя занять?

– Добрый день, – послышался мужской голос за спиной.

Любовь Николаевна обернулась. Это был Надеждин. Он слегка наклонил голову в знак приветствия.

– Добрый день, – ответила она.

– Любите театр?

– Не особенно, просто увидела объявление.

– А я, признаться, совсем не люблю.

– Почему?

Они одновременно отвернулись от афиши и начали совместный путь по дорожке. Городской сад разбивался когда-то по всем правилам выписанным из Петербурга профессором, но не поддерживался должным образом и со временем утратил свой столичный лоск, напоминая теперь заросший приусадебный парк.

– Может, не везло со спектаклями. Хотя, сказать по правде, все, что видел, больше напоминало кривляния.

– А как же Шекспир?

– Шекспира мне доводилось только читать, на сцене не видел ни разу, – признался Надеждин. – Да и… служба занимает почти все время.

Он снова был в штатском и совсем не походил на офицера. Разве только осанкой и разворотом плеч. Любовь Николаевна подумала, что хотела бы увидеть его в форме. Не к месту вспомнились слова Рысаковой, когда она после обеда у Шелыгановой обсуждала с Любовью Николаевной минувший вечер.

– А он очень интересный мужчина. Знаете, как у нас в Москве говорят? Любить мужа по закону, офицера – для чувств, кучера – для удовольствия.

Любовь Николаевна еле удержалась тогда, чтобы не сказать резкое, а Рысакова, заметив ее гнев, рассмеялась, показывая ямочки на круглых белых щеках.

– Вам нравится ваша служба?

– Да.

– И военная география?

Надеждин улыбнулся. Он тоже вспомнил тот разговор за чаем.

– Представьте себе. Это довольно увлекательный предмет.

– Как приключенческий роман? – спросила Любовь Николаевна.

Он весело хмыкнул. Она тоже заулыбалась, забыв об афише.

– Чем-то похоже, да.

– Расскажите.

Надеждин начал рассказывать о своих учениках, о том, какие они все разные, вспомнил пару забавных случаев. Любовь Николаевна смеялась над хулиганскими, но безобидными мальчишескими розыгрышами. Надеждин говорил о том, как важно заставить их полюбить предмет.

– Увлечь, если хотите. Ведь когда ты увлечен, то не просто зубришь, а начинаешь думать, развивать мысль, находить неожиданные решения.

– И вы счастливы в своем деле, – утвердительно проговорила она.

– Пожалуй, – согласился Надеждин.

Любовь Николаевна остановилась около кустов сирени. Они давно отцвели и сейчас стояли высокие, пышно-зеленые с атласной гладкой листвой. Каждый листок – очертание сердца.

– Вы знаете, мне до недавнего времени казалось, что счастье – это горизонт. Ты делаешь шаг ему навстречу, а оно на этот шаг отодвигается от тебя. И, кажется, – видишь, вот оно, все ясно и понятно, но… идешь, идешь, его все нет и нет… И получается, счастья нет. Думала часто, что надо для того, чтобы стать счастливым? Не самодовольным, не хвастающимся собственной удачей или новой коляской, а счастливым. Вы меня понимаете?

Она подняла голову и пытливо посмотрела на своего собеседника.

– Кажется, понимаю.

Они снова зашагали по дорожке.

– А вот вы счастливы. И счастье ваше простое и правильное. Оно в деле, которым вы занимаетесь.

Весь день Любовь Николаевна вспоминала эту встречу и разговор. Удивлялась, почему заговорила о таком личном с малознакомым, да даже вообще незнакомым человеком. Что подтолкнуло ее к этому? Может быть, понимание в глазах, готовность слушать. Она находилась под впечатлением и от самой встречи, и от беседы, и от его рассказов о жизни. Книгу, за которой застал ее Петр Гордеевич, листала бездумно, мысля совсем о другом. Все вспоминала Надеждина, его внемлющее лицо, темные глаза, чуть заостренный подбородок.

Появление мужа разрушило очарование дня. Любовь Николаевна как-то сразу поняла, где он был. По едва уловимым виноватым и мягким интонациям. Раньше таких не было. И, наверное, это хорошо, что они появились. Значит, Петр Гордеевич понимает, что делает неправильное, и, может, даже раскаивается.

Но смягчиться Любовь Николаевна не сумела. Он пришел домой от другой женщины.

4

Надеждин приехал в Воздвиженск, уступив уговорам сестры, которая не оставляла намерений женить единственного брата. С московскими невестами не получалось, поэтому она решила взяться за провинциальных, для чего списалась с тетушкой. Шелыганова обрадовалась письму племянницы и обещала устроить все в самом лучшем виде. Нельзя сказать, что Надеждин страдал от одиночества. Он был вполне доволен своим холостяцким существованием, время от времени заводил связи с женщинами, наслаждался их обществом и обрывал отношения, как только они начинали тяготить обе стороны. Про себя Надеждин давно решил, что не годится для брака, поэтому желанию сестры сопротивлялся как мог. И все же в результате долгих уговоров согласился погостить недельку в Воздвиженске, а потом уж непременно в Крым, где к августу обещала собраться интереснейшая компания старинных приятелей.

Вот такие планы имел Андрей Никитич Надеждин, приехав в город. Но прошла неделя, другая, а он все не возвращался в Москву, исправно посещал тетушку, которая старательно знакомила его с самыми видными невестами города, устраивала обеды и выезды по гостям.

– Прошу любить и жаловать, мой племянник из Москвы.

– Расскажите про Москву, Андрей Никитич!

– А что это вы в штатском, мне говорили, вы офицер.

– Разве учителя бывают офицерами?

– А в скачках вы участвуете? Я читала, что военные непременно должны участвовать в скачках.

– Что в Москве за балы? Мне на днях писала кузина…

Все это утомляло Надеждина, одни и те же вопросы, одни и те же разговоры, но он исправно отвечал, кланялся, целовал ручки, подавал шали и книги, рассказывал о пользе компрессов мамашам и о стрелковом оружии отцам. В общем, произвел на местное общество самое выгодное впечатление. По всему чувствовал – пора уезжать, но… тянул. Ругал себя за это и ничего не мог поделать. Она его пленила – женщина с печальными глазами. И тот разговор в парке, десятки раз воскрешенный в памяти, не отпускал. Почему она несчастна?

Позже Надеждин не единожды видел Любовь Николаевну с мужем, то на ужине у тетушки, то на концерте в парке, а то и просто в коляске, когда они проезжали по городу. Красивая пара. Он высокий, статный, основательный. Она рядом с ним – изящная и прелестная. На людях они выглядели безупречно. Петр Гордеевич обращался с женой внимательно и ласково. Но грусть в ее глазах не проходила.

А Надеждин пленялся все больше и больше. Каждый раз, собираясь с визитом или на вечер, гадал: она придет или нет. Если приходила – сердце начинало биться сильнее, а если нет – чувствовал огромное разочарование и вечер переставал быть сколь-нибудь интересным.

Он любовался ею всей – завитками волос около аккуратного уха, тем, как чуть склоняла голову, слушая собеседника, тем, как, задумавшись, вертела кольца на тонких пальцах.

«С этой женщиной можно прожить жизнь», – подумал Надеждин однажды ночью, лежа без сна, и испугался собственных мыслей.

Она не твоя, она принадлежит другому, и жизнь проживет с другим. Надеждин, не любя сплетен и не прислушиваясь к ним, ничего не знал о Павлине и Петре Гордеевиче. Видел только, с каким любопытством порой поглядывали дамы на Любовь Николаевну, а та, казалось, не замечала этих взглядов, была ровна и обходительна со всеми. Впрочем, больше молчалива.

Пора уезжать из Воздвиженска, пора. Это самый лучший выход, пока все не зашло слишком далеко.

Неделя в Москве, а потом – Крым. Море, солнце, виноград, вино, знакомые и шумные беззаботные вечера.

5

Любовь Николаевна не ожидала, что этот человек придет к ней с визитом. Они несколько раз сталкивались у знакомых и в городе, неизменно приветствовали друг друга, обменивались нужными и ни к чему не обязывающими словами… И вот он пришел.

Она взволновалась, тут же обратила свой взгляд в зеркало. Хороша ли? Не бледна? Поправила блузку, кружева на ней… а впрочем…

– Я уезжаю и пришел попрощаться, – сказал Надеждин после обязательных приветствий и целований рук.

– Так скоро? – слова сорвались сами.

– Дела зовут. – Его губы, наверное, должны были улыбнуться, но улыбки не получилось.

– Ну что же… – Она не могла найти подходящих слов и снова мысленно одевала его в военный костюм, думая о том, что там, в Москве, в своем обществе он более интересен и естественен, чем здесь. – Чаю?

– Не откажусь.

Она раскрыла окна. Душно… как душно.

Они пили чай и говорили о каких-то совсем незначащих пустяках. И почему-то о яблоках, которых в этом году поспеет больше обычного, и о том, что ей обязательно надо поехать в Крым – он настаивает.

– Море вас восхитит, я уверен. Все, кто видят море в первый раз, – ошеломлены. У него есть свой запах. А шум волн…

Снова этот человек казался ей сосредоточением счастья. У него есть дело, ученики, море… В нем все было прекрасно. Даже фамилия. Надеждин.

Они прощались долго и мучительно. Каждый хотел сказать больше, чем мог, каждый чувствовал, что разлука принесет огорчение, степень которого еще только предстоит оценить. Он снова целовал ей руки, а она бледно улыбалась и желала хорошей поездки в Крым.

Суббота

День не задался с самого утра. Точнее, со вчерашнего вечера. Неожиданное появление в ресторане Лулу Карамель под руку с супругой Михаила Витальевича вылилось в громкий скандал. Местом битвы стало фойе, и это был тот редкий случай, когда директор гостиницы не пошел на поводу у своей жены. Он решительно отказался пускать двух красоток обратно в ресторан, заявив, что они его опозорили.

– Как ты можешь так меня унижать, Мишель? – возмущалась Снежана.

– А как твоя подруга могла себя так вести перед важными гостями?

Подруга лишь высокомерно фыркнула, а потом заявила, что гости в ресторане должны быть ей благодарны. Кому нужны престарелые звезды, зарабатывающие на рекламе мази от радикулита? А вот попав на ее страничку в соцсети, точно смогут поддержать свою пошатнувшуюся популярность.

– Да если он не дурак, то не упустит такой шанс! Что тут делать на вашем пятидесятисортном фестивале? Но можно же все преподать по-другому, намекнуть на наш роман, потом раздуть всю эту историю, попасть на ток-шоу, подзаработать на шумихе.

– Ты в телевизор, что ли, захотела? – с подозрением спросил Михаил Витальевич.

– А хоть бы и так!

– Это без меня, дорогуша. Я вам могу устроить ужин во дворике – официант принесет все, что надо. Даже стерлядь имеется, но в зал не пущу. Хватит на сегодня цирка.

– Знаешь, Мишель, – Лулу прищурила глаза, – ты можешь об этом пожалеть.

Что ответил шеф, Саша слушать не стала. Поймав его красноречивый взгляд «бери командование на себя», она устремилась в ресторан. И, как оказалось, вовремя. Раскритикованное Валентиной Петровной тирамису заменили на ванильное мороженое и кофе.

Утро же ознаменовалось потерей кольца, того самого, массивного серебряного.

– Это мой талисман, – в истерике вопила ассистент режиссера около стойки-конторки. – А сегодня у нас важное мероприятие! Его украли специально, чтобы сорвать праздник! Для Святослава Аркадьевича это такое знаковое событие, а ваша гостиница…

– Кристина, принеси Валентине Петровне чаю. – Саша старалась быть спокойной и доброжелательной.

– Не хочу я никакого чая! Вы знаете, что это за кольцо? Это авторская работа, а не какой-нибудь заводской штамп! Оно уникально! Мне его подарил сам ювелир! Боже мой, боже мой…

– Может, вы его в номере оставили?

– Я в нем завтракать выходила. – Глаза женщины покраснели.

«Сейчас начнет рыдать», – подумала Саша.

Крики Валентины Петровны привлекли к себе внимание зрителей. Рядом стоял и переминался с ноги на ногу Святослав Аркадьевич, которому уже давно пора было ехать на Старую площадь, где запланировано торжественное открытие фестиваля. Для постановки этой церемонии его и пригласили в Воздвиженск. К режиссеру присоединился актер, с профессиональным любопытством наблюдавший за разворачивающейся на глазах драмой. Спустился из номера Дима, наверное, позавтракать, а тут такое. Даже Лулу вышла из дамской комнаты и пристроилась на стуле под картиной. Она была в гостинице уже целый час – боялась упустить звезду сериалов. Одетая в леопардовый пиджак и черные узкие брюки, красотка сидела, вытянув длинные ноги и откровенно наслаждаясь скандалом.

– После завтрака вы точно не поднимались в номер? – на всякий случай решила уточнить Саша.

– Не поднималась! У нас времени нет, у нас торжественное открытие!

– Да-да, нам уже пора, – пробормотал Святослав Аркадьевич, – еще нужно все проверить, дать последние наставления.

– Езжайте без меня, – приложив к груди полные руки, трагичным голосом сказала Валентина Петровна, – для меня все равно день потерян, надо ждать полицию.

После этого она зачерпнула пригоршню леденцов из вазы, отправила ее в сумку и снова схватилась за сердце.

– Это невозможно! В такой день!

Лулу, не думая убирать ноги с прохода, вынула из сумочки телефон и сделала кадр.

Кристина принесла из ресторана чашку с чаем.

– Ах, отстаньте от меня с этим чаем. У меня драгоценности украли!

– Почему вы так уверены, что украли? – поинтересовался молчавший до этого времени Одинцов.

Саша почувствовала себя участницей какого-то очень плохого водевиля. Гостиница, кража кольца, полиция. Скучный избитый сюжет. Если ты зритель. А если участник?

– Вы хотите сказать, молодой человек, что я сама спрятала это кольцо и подняла шум? – возмутилась ассистент режиссера. – За кого вы меня принимаете?

– За дуру, – раздалось со стороны стула, и, когда Валентина Петровна обернулась на слова, Лулу щелкнула ее покрасневшее лицо. – Отличный репортаж для инстаграма, кстати, «Скандал в провинции».

– Это что здесь происходит? Это как же так можно издеваться? – У Валентины Петровны затрясся второй подбородок, и она тяжело оперлась о стойку-конторку.

– Я отберу у вас телефон, если вы не удалите фото, – послышался голос Дмитрия, который оказался рядом с Лулу.

Темноволосая красотка с интересом посмотрела на говорившего:

– С чего бы это?

– Просто исходя из чувства порядочности.

– А вы у нас, значит, благородный? – Лулу забавлялась и не скрывала этого. – Ну-ну…

– Что же это такое? – Валентина Петровна уже рыдала, Святослав Аркадьевич робко гладил ее пухлый локоть.

Саша взяла у Кристины чашку с чаем и придвинула ее к несчастной женщине.

– Выпейте. Мы сделаем все для того, чтобы найти кольцо. Если оно было на вас за завтраком, то, значит, вы его снимали где-то после. Если не в номере, то где?

Валентина Петровна сделала несколько глотков, а потом резко отставила чашку.

– В дамской комнате. Я за завтраком испачкала руку в шоколадной пасте и пошла ее мыть… пошла, значит, мыть… сняла кольцо и положила его на раковину.

– Вот видите, – улыбнулась Саша.

– Я согласна удалить фото скандала, – заявила Лулу, вертя в руках телефон, – если один известный актер согласится стать моим кавалером на сегодня.

– Ну, знаете ли, это шантаж, – ответил актер красивым баритоном. – И у меня сегодня встреча со зрителями.

– Вот и отлично. – Лулу поднялась на ноги. – Я расскажу о вашей встрече в инстаграме: фото, видео, пост. Бесплатная реклама в обмен на удаление фото. Выгодно всем!

Воцарившуюся тишину в переполненном маленьком холле прервал Михаил Витальевич, бодро вошедший в гостиницу под звук дверного колокольчика.

– Опоздал, прошу меня простить! Дороги в старую часть города перекрыты, праздник. Пришлось дворами, дворами, очень рад видеть, очень.

Все это он говорил отрывистым тоном, пожимая и тряся руки каждому, начиная от Святослава Аркадьевича и заканчивая Одинцовым. Валентине Петровне достался поцелуй, после чего она устремилась в дамскую комнату, а актеру – дружеское объятие, каким приветствуют друг друга вчерашние сотрапезники. Перед Лулу Михаил Витальевич притормозил:

– Какой сюрприз, и ты здесь. Бросила подругу, к которой приехала погостить?

– Снежана, в отличие от тебя, человек чуткий и не мешает мне устраивать личную жизнь. По-девичьи мы с ней пошушукаемся вечером, а сейчас я собралась на праздник, – сладко улыбнулась красавица и поправила свои длинные темные пряди. – Приехала за кавалером.

При этих словах актер слегка приосанился и повернулся к Саше:

– Вызовите нам такси, будьте добры.

– Да-да, и побыстрее, – эхом отозвалась Лулу.

– Но сначала, – строго проговорил актер, – удалите фото.

– Какие фото? – забеспокоился Михаил Витальевич, поняв, что что-то в его отсутствие произошло.

– Шуточные, – Лулу, все так же мило улыбаясь, нажала на экран телефона, – оп… оп… все! А теперь – селфи, – и, придвинувшись к звезде сериалов и рекламы, надула накрашенные губки. – Отлично.

– Нам тоже вызовите такси, пожалуйста, – попросил Святослав Аркадьевич.

– Я рекомендую вам пройти пешком, – тихо ответила Саша. – Этой займет минут пятнадцать, успеете. А такси, если дороги перекрыты, будет ехать долго.

– Его там нет. – Валентина Петровна вернулась в холл и тяжело опустилась на стул. – Вот теперь кольцо точно украли, – горестно добавила она.

* * *

Во всей этой ситуации Одинцову больше всего было жаль Сашу. Она стояла за стойкой и отчаянно сохраняла спокойствие – стойкий оловянный солдатик. Дмитрию очень хотелось шагнуть туда, к ней, и обнять. Чувство щемящей нежности поднялось в груди теплой волной.

– Да что здесь происходит? – Директор гостиницы заглядывал каждому в лицо, как до этого жал каждому руку. – Кто-нибудь мне объяснит?

– У меня пропало серебряное кольцо, авторская работа, – расстроенно ответила Валентина Петровна.

– А мы собираемся на праздник, – пропела длинноволосая брюнетка, беря под руку актера.

Зазвонил телефон, Кристина взяла трубку и после: «Спасибо» объявила присутствующим:

– Такси не может подъехать к гостинице, дорогу перекрыли. В нашем районе два дня будет пешеходная зона.

– Отлично, – фыркнула Лулу, – живешь, Мишель, в дыре, а хвост пушишь перед всеми, как воротила бизнеса.

– Вы не беспокойтесь, – вмешалась в разговор Саша, – тут до площади минут пятнадцать, не так далеко.

– Мне в сквер, – ответил актер.

– Это еще ближе, давайте я вам объясню…

– Сами разберемся через мобильные приложения, – прервала диалог Лулу.

Актер тепло улыбнулся Саше, словно извиняясь за грубость своей спутницы. Теперь уже, без сомнения, спутницы. И можно сколько угодно играть роль мученика, который согласился на сделку ради благородной цели удаления фотографий, но Одинцов точно знал, что эта была лишь роль. Нет, Дмитрий не думал плохо про актера и даже был уверен, что тот не менее его самого возмущен поведением красотки. Но Лулу бросила кость, поманила рекламой, возможностью засветиться на модной сетевой странице, а для стареющего лицедея это настоящий шанс продлить свою уже уходящую популярность. И он сделал выбор. Улыбка приклеена, шея напряжена, неуютно звезде, несвободно и все же…

– Нам пора.

Он удалился под руку с длинноногой брюнеткой, которая обернулась в дверях и послала всем воздушный поцелуй.

– Вот стерва, – не сдержался Михаил Витальевич и обратился почему-то к Одинцову: – Вы женаты?

Тот с ответом помедлил, но потом все же сказал:

– Женат.

– Тогда вы меня поймете. Подруги жены – это зло, которое надо обходить стороной. Мало того, что сама ведьма, так еще и моей на ухо нашептывает всякую дрянь. Завтракали?

– Еще не успел.

– А ресторан уже закрыт. Если хотите, кофе вам сюда принесут. Кристина, узнай, что мы можем предложить нашему гостю.

В углу послышалось кряхтение и всхлипывание. Это дала о себе знать Валентина Петровна. К ней подскочил Святослав Аркадьевич и помог подняться на ноги. Удивительно, как неприметны могут быть некоторые люди. Если бы не крупная громогласная спутница режиссера, он стал бы настоящим невидимкой. Конечно, Святослав Аркадьевич никакой не гений, просто скромный интеллигент с неудавшейся судьбой. Робким людям вообще сложно пробивать себе дорогу в жизни. И каждый заказ, каждое предложение для него – настоящий праздник, возможность творчества и самовыражения. Одинцов почувствовал симпатию к этому тихому человеку, которого вела за собой, словно тяжеловоз с прицепом, нелепая громкая женщина. К ней в этот момент Одинцов тоже почувствовал теплоту. Они друг без друга пропадут, понял Дмитрий, наблюдая за суетящейся парой. Каждый ищет опору в другом.

– Вы действительно можете опоздать, – сказала Саша, – наверное, лучше, если вас кто-нибудь проводит.

– Кристина, – Михаил Витальевич взял из рук подошедшей девушки чашку с кофе и передал ее Одинцову, – надо проводить наших уважаемых гостей до площади.

– А кольцо мы будем искать, – пообещала Саша. – Если вы его оставили на раковине, то наверняка кто-нибудь взял. Не думайте сразу о людях плохо, к нам сюда порой приносят забытые вещи. Может быть, кто-нибудь и сегодня к вечеру передаст. Удачи вам!

Валентина Петровна вдруг улыбнулась и сказала:

– Спасибо.

Святослав Аркадьевич привычно подбадривающе похлопал ее по руке, и пара, сопровождаемая Кристиной, тронулась в путь. Дверной колокольчик проводил их мелодичным звоном.

– Ну, дела… – Михаил Витальевич сел на освободившийся стул. – И где теперь искать это кольцо? Что, правда такое дорогое?

– Я бы не сказала. – Саша вышла из-за стойки и начала поправлять букет в вазе. – Обычное серебряное, только очень массивное. Наверняка кто-нибудь забрал с раковины. Например, уборщица. Новых постояльцев у нас нет, с улицы с утра никто не приходил, кроме Лулу. Так что…

– Прям детектив какой-то. А сколько оно стоит? Может, откупиться удастся? Скандал нам точно ни к чему. Сейчас вон с этими сетями все сразу становится достоянием общественности. – Михаил Витальевич запустил руку в волосы и разлохматил редкие пряди.

Одинцов поставил пустую чашку на стойку. Он был голоден. Кофе, конечно, оказался кстати, но хотелось колбасы, булки, сыра и большую кружку чая. Можно выйти в город и найти кафе, но тут Саша. От колбасы Одинцов отказаться мог, а от Саши – нет.

Она закончила с букетом, вытащила из вазы пару увядших цветов и напомнила о том, что ее сегодня ждет Марина Георгиевна.

– Ах да… я совсем забыл. Кристина вернется, и ты свободна. В гостинице кто-нибудь остался?

– Почти все ушли. Группа народных промыслов еще пару часов назад полным составом и семейная пара, я видела, после завтрака вышли. Надеюсь, до вечера будет тихо.

Директор кивнул. Наверное, тоже надеялся. Одинцову стало уже неудобно стоять тут тенью, а придумать повод для разговора не получалось. Саша была сегодня удивительно хороша. Или ему так казалось. Ему вообще все, начиная с четверга, казалось чем-то очень хорошим. И чуточку ненастоящим, как затянувшийся сон.

– Ладно, я к себе, а ты поспрашивай наших про кольцо.

– Хорошо.

Михаил Витальевич еще раз пожал Одинцову руку, пожелал ему хорошего праздника и удалился. Дмитрий сел на стул под картиной и включил телефон, чтобы проверить почту, а также ответить на пришедшие сообщения. Конечно, все это можно было сделать и в другом месте, но Одинцов боялся упустить Сашу.

Они снова, как и в четверг, остались одни после суматохи событий. Саша ничего не спрашивала, даже не смотрела в сторону Димы, она просто занималась своими делами – читала что-то в компьютере, набирала текст, шелестела бумагами. Каждый сосредоточенно занимался своей работой.

Дмитрий подумал, что время только близится к обеду, а лицо у Саши уже усталое. Да и не удивительно, после такой-то утренней встряски.

– Как думаешь, режиссер успеет? – спросил он только ради того, чтобы что-нибудь спросить, потому что молчание затягивалось, и следовало либо начинать разговор, либо уходить.

Одинцов встал, подошел к стойке-конторке.

Саша пожала плечами и подняла голову. Сегодня блузка на ней была голубого цвета. И глаза от этого казались тоже голубыми и ясными, как маленькие льдинки. Такие же прекрасные и прохладные.

– Ты переживаешь за режиссера? – поинтересовалась она.

– А ты?

– Мне бы хотелось, чтобы у него все получилось. Даже у несчастливых людей обязательно должны быть свои счастливые дни.

– Чуть не опоздали! – возвестила Кристина под звон колокольчика. – В конце почти бежали. Валентина Петровна отстала, а мы со Святославом Аркадьевичем были вовремя. Знаете, – девушка плюхнулась на стул под картиной и выдохнула, – он в работе совсем другой, такой собранный, внимательный. Даже строгий. Очень хотелось посмотреть, чего он там напридумывал, но мне Валентина Петровна обещала показать, она будет на телефон снимать. С кольцом, конечно, ужасно все получилось.

– Ужасно, – согласилась Саша, присела под стойку и выудила оттуда маленькую синюю сумку на длинном ремешке. – Поспрашивай на кухне или теть Зину, может, кто-нибудь видел кольцо. А мне пора. Михаил Витальевич у себя.

– Поняла, – вздохнула Кристина и поднялась, а потом с интересом посмотрела на Одинцова.

Мол, а вы тут по делу или как?

– Я хотел спросить, здесь где-нибудь поесть поблизости можно? А то на завтрак я опоздал.

– Я пошла. – Саша открыла дверь под звон колокольчика.

– Удачного выступления! – пожелала Кристина.

– Спасибо, – послышалось в ответ.

Одинцов и Кристина проводили Сашу взглядом.

– Вообще, у нас тут много всяких кафе, если пойдете по направлению к скверу – найдете целых два. Одно больше по десертам и тортам специализируется, а во втором борщ нальют точно.

– Ясно, спасибо. – Одинцов поблагодарил девушку, потом похлопал себя по карманам: кошелек и телефон на месте.

Можно двигаться в путь. Ему надо успеть догнать Сашу.

* * *

Саша знала, что он ее догонит, и чувствовала себя при этом прекрасно – как девушка, у которой только-только намечается новый роман. Вот эта смесь ожидания, волнения, неизведанности. Смешно, конечно, все это ощущать с собственным мужем после почти трех лет расставания, но тем не менее… даже утренний внештатный инцидент с пропажей кольца, который в другой ситуации выбил бы ее из колеи на целый день, сейчас – чем дальше она отходила от гостиницы – казался всего лишь неприятностью, которая обязательно разрешится. Потому что он рядом. И ни разу не произнес слово «развод».

Глупо? Еще как глупо, и ведь давно уже запретила себе верить в небывальщины, а вот Дима появился, и сердце снова забилось сумасшедше. Откуда-то появилась наивная вера в чудо.

Саша шла по направлению к скверу и глубоко дышала, вбирая в себя свежий августовский воздух, – наслаждалась днем. В садах разноцветными шапками пестрели флоксы. Хотелось подойти поближе и почувствовать их сладковатый запах. Небо было чистое-чистое, едва уловимого серого оттенка – предвестника холодов.

Она приехала сюда три года назад, почти наугад, и ни разу потом не пожалела.

Тогда, понимая, что разрыв неминуем и надо что-то делать, Саша не знала, какой именно шаг предпринять. Больше всего она боялась дойти до той черты, когда в их квартире окажутся два совершенно чужих друг другу человека – не муж и жена, а соседи. Это так страшно – проснуться и увидеть рядом на подушке чужого человека. Саше хотелось опередить неизбежный момент, успеть уйти раньше, не дожидаться окончательного краха. Решение подсказала старая дореволюционная открытка. Откуда она взялась в их семье, Саша не знала, но, сколько себя помнила, открытка всегда лежала в коробочке с брошью. Брошь Саше подарили на восемнадцать лет – необычную, старинную, в виде веточки сирени. В простой день такую не наденешь, но к отдельным нарядам, особенно тем, что на выход, украшение удивительно шло, придавая облику неуловимый шарм. Жаль только, что пятилепесткового цветка на веточке не оказалось. Вот если бы она была ювелиром, то обязательно воспользовалась бы возможностью подарить женщине веру в счастье. В тот день три года назад Саша, перед тем как положить брошь на место после одинокого вечернего выхода в театр, взяла в руки открытку. Как удивительно старые вещи хранят дух своего времени. Саша разглядывала желтый картон с изображенным на нем цветущим парком и виднеющейся вдали колокольней, и ей казалось тогда, что она держит в своей руке застывший кусочек времени. Кому эта вещь принадлежала раньше? Ее подарили? Прислали по почте? Или это всего лишь купленная на память о поездке открытка? Ответов нет. Просто один из видов старого города. Саша перевернула открытку другой стороной и прочитала слова. Бледные, почти полностью выцветшие чернила, но разобрать написанное можно.

«Конец одному, начало другому».

Прямо про нее, точнее не скажешь.

Снова перевернула открытку. Над фотографией крупными буквами было напечатано «Воздвиженскъ».

И Саша восприняла это как знак. Начать другое, новое – в Воздвиженске. Она просидела тогда три дня в сети, читала про город, смотрела фотографии с видами, изучала возможность получения работы. Когда тебя ведет судьба – все складывается само собой, и на сайте трудоустройства она увидела вакансию администратора в частной гостинице. Это был шанс начать жизнь заново.

Дима ее догнал и молча пристроился рядом. В сквер они вошли вдвоем. Близость пьянила, и Саша еле удержалась, чтобы не дотронуться до него рукой. Вместо этого она сказала:

– Ты хотел поесть.

– Да, но могу и потерпеть. А куда ты идешь?

Саша из последних сил сдерживала радостную улыбку. Может, машине она и проиграла, но вот голоду определенно нет.

– Я иду в музей. А ты?

– А я иду с тобой.

– Голодный.

– Немного.

Саша отвернулась, чтобы скрыть свое довольное лицо.

В сквере оказалось очень много народу, играла музыка, вдоль главной заасфальтированной дорожки располагались палатки и шатры. Здесь были представлены народные промыслы, детские уголки творчества, лотки с книгами, открытками, старинными фотографиями. Музыка, как позднее выяснилось, слышалась из настоящего старинного граммофона. Около граммофона стоял парень в косоворотке и жилете и продавал билеты на сеанс синематографа.

– Настоящий синематограф? – уточнила Саша. – Немой?

– Немой и с тапером[1], – подтвердил парень.

– Где же вы его взяли? Я имею в виду фильм.

– Нашли старую пленку. Посмотрите, не пожалеете, сеансы каждые полчаса.

– А где?

– Большой шатер в конце сквера видите? Вот туда вам надо. А билеты у меня продаются.

– Сколько кино идет по времени?

– Двадцать минут, недолго.

Саша поняла, что очень хочет посмотреть этот самый синематограф, да еще с тапером, и повернулась к Одинцову.

– У тебя музей, – ответил он на ее немой вопрос.

– Мы успеем, я вышла заранее.

Они смотрели друг на друга, понимая без слов, как когда-то очень давно.

– Нам два билета, пожалуйста. – Одинцов сказал это, вынимая из кармана бумажник и не отводя глаз от Саши. Это было какое-то огромное, не умещающееся в груди счастье – стоять вот так и знать, что впереди целый день. Один день на двоих.

Они шли по дорожке мимо прилавков с шалями, деревянными расписными ложками, пирогами, шерстяными носками.

– У нас варенье вишневое, клубничное, малиновое!

– Мед липецкий!

– Мам, купи мороженое!

До начала сеанса оставалось пятнадцать минут, а рядом пекли блины, продавали калачи, предлагали ягодный сбитень.

Они купили горячего чаю, блинов с вареньем и смотрели, как на открытой площадке около клумб звезда сериалов и рекламы читает прекрасным баритоном юмористические рассказы Чехова. И люди подходят, садятся на скамейки, слушают. Одна только Лулу, разместившаяся в первом ряду, откровенно скучает, вертится или копается в телефоне.

– Я никогда не был на таких фестивалях, – признался Дима, отодвигая в сторону пустую одноразовую тарелку. – Очень колоритно. Надо чаще ездить по городам, никогда бы не подумал…

– Видишь среди деревьев высокую колокольню? – Саша махнула рукой в сторону площади. – Эта церковь была построена на деньги купцов и примыкает к бывшим торговым рядам. Обманул человека, согрешил, побежал помолиться-покаяться и снова за прилавок. Я всегда, когда иду мимо, думаю, что когда-то здесь протекала совсем другая жизнь, а горести и радости у людей были все те же: дом, дети, семья, болезни, работа.

Она не произнесла слово «любовь» – побоялась.

– Ты стала философом.

Саша ничего не ответила – вертела в руках стаканчик с остывшим чаем.

До музея они добирались быстрым шагом, потому что пошли в синематограф. Саша чувствовала себя ученицей, которая сбежала в кино с понравившимся мальчиком, а теперь опаздывала на урок. Но как это было прекрасно! У входа в шатер их приветствовала дама в узкой длинной юбке и с высоко взбитыми волосами, настоящая чеховская героиня. Она провожала гостей к стульям. В углу стояло пианино, и как только зрители расселись, а полы шатра были опущены, оператор зарядил пленку. Тапер начал играть. Показывали трагедию о несчастной любви с заламыванием рук, рыданьями и отравлением. У героини были огромные глаза и нарисованные брови, герой носил черный фрак с пышной хризантемой в петлице и тонкие, подкрученные кверху усики. Между любовью и деньгами он выбрал деньги. Она отравилась. Текст, заменяющий звук, надо было успеть прочитать, потому что кадры сменялись быстро.

– Видишь, ничего в жизни не меняется, проблемы все те же, – сказала Саша, когда они вышли на свет из темного шатра.

Оба прищурили глаза, привыкая к солнечным лучам. Что сказать дальше, она не знала. Саша очень хотела, чтобы Дима ее обнял. Это праздник во всем виноват, и теплый ясный день, и то, что он рядом. И она от всего этого чуточку сошла с ума. Возвращаться в действительность не хотелось.

* * *

На вывеске было написано «Музей-лавка. Мануфактура господина Чигирева». Похоже, того самого, в доме которого сейчас гостиница. Оглядеться Одинцов не успел, заметил только нарядные витрины и толпу народа у входа.

– Пошли. – Саша потянула его за собой.

За дверью оказался старинный магазин. Везде темное дерево, на полках красивые коробочки, перевитые тонкими лентами, куски ароматного мыла, мешочки-саше, расшитые цветами, за прилавком – две девушки в длинных платьях, похожих на то, что носила Кристина. Кажется, здесь принято ходить в старинных одеждах. Город живет туризмом, возрождает дух прошлого, так сказать. Одинцову хотелось оглядеться, настолько все выглядело по-настоящему. Он еще успел подумать, что это место – отличная натура для кино, а потом боковая дверь отворилась, и в зал вошла женщина, та самая высокая худая блондинка, которая отпрашивала Сашу у Михаила Витальевича.

– Здравствуйте, Марина Георгиевна, успела?

– Добрый день, Сашенька, успела. Иди переодеваться.

Марина Георгиевна тоже была в соответствующем наряде: светлая полосатая блузка, темная юбка в пол и камея на кружевном жабо.

«Директриса пансиона благородных девиц, – резюмировал Дмитрий. – Не хватает пенсне и указки».

– А это… – Впрочем, она и без пенсне очень внимательно его разглядывала.

– Это со мной, – быстро ответила Саша и глянула на Одинцова. – Походит вместе со всеми?

Директриса еще раз просканировала гостя сверху вниз, прежде чем ответить:

– Походит.

В ее голосе послышалась легкая смешинка. Потом Марина Георгиевна открыла крышку часов, что свисали у нее на цепочке у пояса, и скомандовала:

– Оля, запускай.

Одна из девушек вышла из-за прилавка и направилась к выходу.

– Сейчас начнется экскурсия, побудь с группой, посмотри, послушай, тебе понравится, – шепнула Саша. – А мне пора.

Одинцов ничего не успел ответить, она уже выбежала в боковую дверь, а через несколько секунд зал наполнился толпой шумных посетителей, испытывавших те же самые эмоции, что и он, едва переступив порог лавки.

Девушка, которую звали Олей, подождала, когда первые впечатления улягутся, а потом бойко заговорила:

– Добро пожаловать, господа, в наш музей. Он основан на месте бывшей мануфактуры Петра Гордеевича Чигирева – одного из богатейших людей Воздвиженска конца девятнадцатого века. Сейчас мы находимся с вами в магазине, однако раньше здесь находились только производство и сад, а лавка располагалась в другой части города – центральной. Тем не менее по сохранившимся старинным фотографиям мы постарались воссоздать интерьер того времени. В конце нашей экскурсии у вас еще будет возможность вернуться сюда и приобрести на память мыло со старинным ароматом. Рецепт его приготовления мы восстановили благодаря архивным записям, которые нашли в Ленинской библиотеке. Ну а сейчас прошу за мной.

Оля открыла боковую дверь, и вся группа последовала за экскурсоводом.

За дверью оказалась комната с большой плитой в центре, на ней теснились котелки, тазы, вместительные кастрюли. У окна располагался длинный стол с колбами, пробирками и трубками, маленькие весы, гири и пузырьки с маслами.

– Вот так нехитро выглядело в девятнадцатом веке производство парфюмерной продукции. А мыло, несомненно, тогда являлось одним из образцов искусства ароматов. Многие легендарные фабрики начинались с подобных маленьких залов. Даже известный парфюмер Брокар, создатель легендарной «Красной Москвы», начинал свою деятельность скромно, с парой помощников в съемном помещении, где было установлено такое же довольно простое оборудование. Но уже во второй половине девятнадцатого века на его фабрике работало около двухсот человек, а в начале двадцатого века – тысяча. Средние фабриканты обходились тридцатью – шестьюдесятью работниками. Наша мануфактура была средней, при этом она пользовалась успехом. Сохранились записи, благодаря им нам известно, что мыло Чигирев возил на продажу в Москву, Тверь и Нижний Новгород. Все это говорит о популярности возникшего здесь производства. Итак, фабрику основал Петр Гордеевич Чигирев – один из богатейших людей города. Как это произошло, мы не знаем, но предполагаем, что во главе технологического процесса стоял специалист, потому что человек несведущий в парфюмерии не мог поставить дело настолько успешно. Ароматы – искусство сложное, даже философское.

Тут в комнату вошли двое актеров и разыграли перед зрителями сценку. Один, высокий и тучный, исполнял роль Чигирева, другой – молодой парень – романтика и мечтателя, он обещал фабриканту создать изысканное мыло для дам.

После окончания сценки всех пригласили в следующую комнату, уютную и очень женскую, с кружевными занавесками, полкой книг и фарфоровыми фигурками на столике. Около дивана стояла большая корзина, в ней лежало много самых разных цветов. Окно в комнате было открыто, оно выходило в сад с пышно цветущими клумбами.

Оля продолжила свой рассказ:

– В основе старинных ароматов всегда было растение – цветок. Не случайно тот же Брокар, о котором мы сегодня еще не раз будем упоминать, имел обширные плантации душистых растений на фабричных территориях. С чем это связано? Дело в том, что сырье, то есть ароматические масла, завозились в то время в основном из Франции и Италии, их закупка и доставка была сопряжена с большими расходами, поэтому в целях экономии были разбиты собственные сады. Петр Гордеевич Чигирев, видимо, пришел к такому же выводу, потому что у него при фабрике тоже был собственный сад, в котором выращивалось много различных цветов, иначе говоря – сырье для ароматических масел. Сад находился как раз в этом месте, чуть позже Чигирев прикупил дополнительную землю за чертой города, расширив тем самым посевные площади. Сейчас мы можем воссоздать лишь небольшой фрагмент бывшей плантации. Потом мы с вами обязательно посетим сад, где вы насладитесь его ароматами.

Когда экскурсовод закончила говорить, в комнату вошла дама и села на диван. Она взяла с полки книгу про цветы, а потом вынимала из корзины по одному растению и, сверяясь с книгой, рассказывала о его значении.

– Колокольчик – «нежная любовь», анютины глазки – «вспомни меня», крапива – «ты не нравишься мне», листья розы означают «нет», гвоздика – «да».

– Это супруга Петра Гордеевича – Любовь Николаевна, она изучает язык цветов. Ведь в те далекие времена, когда женщины были затянуты в корсеты, а мужчины при ухаживании могли лишь поцеловать руку или принести шаль, все имело особое значение, даже подаренный цветок, поэтому мыло с определенным ароматом становилось настоящим посланием.

Актриса, исполнявшая роль Любови Николаевны, поднялась с веткой сирени в руке, чтобы направиться в следующую комнату.

Все дружно последовали за ней и оказались в кабинете. Старинный стол с зеленым сукном, перо, чернильница. На стене – увеличенная фотография красивой дамы с высоко взбитыми волосами. За столом сидит Петр Гордеевич, очень сосредоточенно читает бумаги, около него стоит супруга, поигрывает веткой, лишенной цветов, но богатой листьями. И дальше перед зрителями разыгралась сценка из семейной жизни, смысл которой свелся к тому, что надо попробовать выпустить мыло с запахом сирени, потому что белая означает «давай будем любить друг друга», а фиолетовая – «мое сердце принадлежит тебе».

– Ты моя муза, – с чувством произнес Петр Гордеевич и поцеловал руку жене. – Это мыло я посвящу тебе.

– И такое мыло было создано, – подхватила слова актеров Оля, – именно оно надолго стало визитной карточкой мануфактуры Чигирева. Длительные поиски в старых библиотечных архивах помогли нам найти фотографию коробочки, в которую это мыло упаковывалось. Называлось оно «Тайна любви». В те времена, так же как и в наше, производители стремились привлечь покупателей с помощью заманчивых названий, необычных флаконов, ярких красивых упаковок. Петр Гордеевич шел в ногу со временем. После окончания экскурсии вы сможете приобрести «Тайну любви» в нашем магазине в такой же коробочке, в какой мыло продавалось больше века назад. Обратите внимание на портрет на стене – это увеличенная копия с оригинала. На нем изображена Любовь Николаевна Чигирева. Как вы можете заметить – она была очень красивой женщиной. А вот фотографии Петра Гордеевича, к сожалению, не сохранилось. Тем не менее создание сиреневого мыла в наших краях – это удивительная история. Ведь ради производства именно этого аромата было посажено огромное количество кустов сирени. Сейчас настоящие сиреневые плантации существуют, пожалуй, только на юге Франции – в Грассе. Конечно, в Воздвиженске подобного масштаба не было, но все же для торгового купеческого города подобные посадки стали делом невиданным. Так что Чигиревы были большими оригиналами для своего времени. Хотя и не единственными. Примерно в тот же самый период уже не раз упоминаемый нами Генрих Брокар выпустил свои знаменитые духи «Персидская сирень», посвященные собственной жене. В 1889 году на выставке в Париже эти духи получили Большую золотую медаль, а их выпуск продолжается до сих пор, потому что сейчас фабрика Брокара носит всем известное название «Новая Заря».

После этого рассказа присутствующих пригласили на мастер-класс в помещение с длинными столами в два ряда. Каждому полагался маленький кусочек мыла, которое предстояло красиво упаковать в цветную бумагу, перевязать атласной лентой и прикрепить к упаковке картонного амурчика с посланием. Одинцов очень плохо представлял себя за столь творческим занятием, поэтому вышел из комнаты и сразу оказался в саду, том самом, что виднелся из окна. В саду были расставлены столики и стулья, перед ними находилась импровизированная сцена, в углу под навесом стояло старинное пианино. Здесь явно что-то затевалось. Половина столиков оказалась занята, как понял Одинцов, предыдущей группой. В ожидании программы гости пили чай со сладостями, они продавались тут же – в беседке.

Цветы были повсюду: в вазонах перед сценой, по периметру сада, в подвесных кашпо на беседке. С двух сторон от сцены, конечно же, росли кусты сирени.

«Отлично организованный бизнес», – подумал Одинцов, оглядываясь.

– Вам понравилось, молодой человек?

Обернулся. Рядом стояла директриса без пенсне и указки.

– Да, – ответил он, засунув руки в карманы джинсов. – Очень… занятно.

– Занятно? – Дама слегка приподняла брови.

– Ну… знаете, экскурсии, на которых выдают много информации, зачастую бывают скучными для большинства людей. А у вас все очень увлекательно и познавательно.

Она кивнула, так, словно на тройку Одинцов все же ответил. На этом и надо было остановиться, но почему-то захотелось слегка поколебать королевское превосходство директрисы, поэтому Дмитрий добавил:

– Но я бы в ваш рассказ вставил еще одну легенду про сирень. Вы знаете, что если найти пятилепестковую, то нужно загадать желание и съесть цветок, не отходя от куста?

Дама молчала. Молчание означало: безнадежно, двойка.

– И как, сбывается? – наконец поинтересовалась она невозмутимым великосветским тоном.

– Обязательно! – горячо заверил Одинцов. – Так что в мае всем своим гостям сообщите об этом непременно.

Он нес какую-то несусветную чушь, но остановиться уже не мог.

– А вообще, это идея для сувениров. Можно выпустить магнит с такой сиренью, или на коробке с мылом нарисовать, или открыток напечатать. Наверняка кто-нибудь захочет купить пять лепестков на счастье.

– Отличная идея, – сказала дама.

«Садись, пять», – добавил про себя Одинцов, а вслух произнес:

– Я не вижу Саши. Она где?

Строгое лицо смягчилось.

– Скоро придет, вы пока располагайтесь, занимайте место. Сегодня у нас в честь фестиваля концерт для гостей.

Дмитрий послушался совета. Он купил чай и расположился за свободным столиком поближе к сцене. Группа экскурсантов, закончившая свой мастер-класс, вышла на улицу.

Сад был полон. В воздухе витало ожидание. Наконец на сцене появился эльфовидный Кирилл, он поклонился публике и сел за пианино. Волосы музыканта были тщательно уложены, одет он был в черный фрак, петлицу которого украшала хризантема. Такое чувство, что костюм этот товарищ одолжил у актера недавно виденного немого кино.

«Какой слащавый типаж, – подумал Одинцов. – Не может быть, чтобы она… и этот…»

Кирилл заиграл мелодию старинного романса. На сцену вышла Саша. Концерт начался. Она была в длинном закрытом платье бледно-желтого цвета. Начав петь «Белой акации гроздья душистые», Саша казалась пришелицей из другой эпохи. Даже короткие волосы собрала так, что сразу и не понять про стрижку.

И брошь с веткой сирени около горла. Все правильно – на удачу.

Саша пела. Он слушал голос, почти физически ощущая, как стираются границы времени, и этот постановочный концерт вместе с предыдущей экскурсией, этот сад с цветами и чаем на открытом воздухе давали возможность окунуться в позапрошлый век. Умело созданная человеком иллюзия, которой поддались очарованные зрители. А он не мог. Все в Одинцове сопротивлялось этому. Потому что на сцене стояла Саша, и он смотрел на ее лицо, слушал ее голос, ставший более глубоким и выразительным, чем много лет назад, когда он впервые ее услышал. И песни она теперь пела совершенно другие. Одинцов никогда не слышал в исполнении Саши романсы. Да, наверное, тогда она и не смогла бы их спеть настолько проникновенно и зрело.

Он видел перед собой женщину – свою жену и незнакомку одновременно. Между Сашей тогдашней и Сашей сегодняшней – пропасть. Та сидела на стуле, перебирая пальцами в серебряных колечках струны, и пела баллады-мечтания. Эта стояла на сцене, строгая, элегантная. Она пела о жизни. Ту он знал, с этой только предстояло познакомиться.

Саша сегодняшняя манила, завораживала, заставляла себя слушать.

Он все пропустил. Все… На губах вместо вкуса крепкого чая отчетливо ощущался вкус горечи. Свой путь женщина на сцене прошла одна, без него.

И почему-то совсем некстати вспомнилось, как очень давно, еще в самом начале, когда они ездили летом на море и взяли напрокат в отеле велосипеды, Саша, громко смеясь от страха и восторга, катила вечером по тротуару вдоль берега.

– Ты не понимаешь, я же с детства не садилась на велосипед! – кричала она. – Я сейчас упаду!

Но не упала. Только хохотала, обгоняя Одинцова и показывая ему язык. А потом они сидели в обнимку на прохладном песке и смотрели, как розовый закат окрашивает бледное серое море яркими красками, и было настолько хорошо, что казалось, вот так, обнимая друг друга, можно просидеть целую вечность. Не получилось.

Теперь кто-то другой… о другом он думать не хотел, но после очередного романса эльф поднялся со своей табуретки, подошел к Саше и поцеловал ей руку. Франт и позер! Публика громко хлопала. У Одинцова аплодисменты отдавали эхом в висках. И снова вернулся вчерашний вопрос: кто этот тип – просто знакомый или нечто большее?

Ему совсем не нравилось видеть серебристоволосого Кирилла рядом с Сашей. А тот улыбался, что-то шептал на ухо, внимательно слушал тихий ответ. Разговор двух хорошо знакомых людей. Она кивнула и сделала шаг в сторону. Пианист вернулся на свое место. Концерт продолжился.

Саша села в плетеное кресло около сиреневого куста и слушала вместе со всеми музыку – вальс. Ее пальцы неспешно перебирали длинные кисти накинутой на спинку кресла шали.

Одинцов не отрываясь смотрел на сцену.

Ревность, удушающая, злая, нелепая, накрыла полностью и отравляла. Снова он думал о велосипедах и море, и родинке за ее ухом, и о том, видел ли этот пианист с хризантемой в петлице маленькое темное пятнышко? Трогал его?

С чего Одинцов взял, что Саша хранила верность, когда он сам…

Вальс закончился. Она поднялась со своего кресла, вышла на середину сцены, держа в руках шаль, обвела невидящим, обращенным внутрь себя взглядом сад.

Заиграла музыка. Саша начала петь.

Август – астры,

Август – звезды,

Август – грозди

Винограда и рябины…

Это было наваждение. Глубокий грудной голос обволакивал, укутывал во что-то теплое и мягкое, едва осязаемое. С каждым пропетым словом воздух словно наполнялся ароматами и постепенно стал густым и насыщенно-вязким. Невозможно было пошевелиться, хотелось слушать, ловить каждый ее вдох, каждое мгновенье.

Полновесным, благосклонным

Яблоком своим имперским,

Как дитя, играешь, август,

Как ладонью гладишь сердце…

Саша… Она вдруг вскинула голову и посмотрела Одинцову прямо в глаза. Взгляд этот показался неожиданно темным, как вода в бездонном колодце.

Август! Сердце!

Остальные слова заглушил резкий порыв ветра. Сквозь переливы музыки послышался шелестящий шепот листвы. Вечеряющий день добавил небу, по которому плыли рыхлые ватные облака, синевы.

Саша отвернулась, накинула на плечи шаль и подошла к кусту.

Месяц поздних поцелуев,

Поздних роз и молний поздних…[2]

К окончанию концерта Одинцов был совсем больной.

* * *

Оказалось, что не все забылось. Оказалось, что Саша, как и прежде, отлично чувствует его настроение. Только тогда это было напряжение после долгого рабочего дня, неудачи или разочарования – вот такой четко контролируемый голос, выверенные вопросы, односложные ответы. И это было объяснимо. А сейчас что не так? Что произошло за время, пока Дима сидел за столиком, а она пела на сцене?

Саша не понимала.

Она волновалась, волновалась больше обычного, потому что знала – он там. Весь концерт чувствовала присутствие Димы, его внимательный пристальный взгляд, старалась не смотреть, иначе собьется, сорвется, сфальшивит, и только на одной песне позволила себе поднять глаза. Не петь – говорить. Рассказать о себе.

Как ты жил без меня?

Ты чувствуешь этот август?

А мое сердце?

У тебя есть грусть по прошедшему?

Почему все конечно?..

И Кирилл со своим обожанием был так некстати. Преподаватель в музыкальном училище, местная звезда, по которому сходили с ума ученицы, не понимал отказа. Да и как тут понять: красивый, образованный, с претензией на утонченность и широкую известность в узких кругах. Саша даже пару раз сходила с ним в кафе. Потому что надо было начинать жить сначала. Женщина должна знать, что нравится, иначе в ней что-то незримо, но верно умирает. Саша хотела нравиться, хотела ухаживаний и даже романа. Однако, как выяснилось, хотела только в мыслях, а на деле… поцелуй после второго свидания дал ясно понять – развивать отношения дальше не стоит. Только измучается сама и измучает его. В постель не пустит. Все не то и не так. Наверное, надо подождать еще. Кирилл Сашиной холодности не принял и продолжал навязчиво ухаживать, считая ее недоступность затянувшейся игрой. Саша же от всего этого очень уставала и старалась дозировать общение, сведя его только к музыкальному сотрудничеству. А сегодня была очень рада, что рядом оказался Дима.

– Это мой старый знакомый, – сказала она Кириллу. – Мы давно не виделись, поэтому он проводит меня обратно до гостиницы.

Кирилл недовольно поморщился, но промолчал.

Марина Георгиевна после концерта вела себя странно, все рассматривала брошь, а потом попросила сфотографировать Сашу для сайта, хотя молодых симпатичных работниц, с которыми можно сделать подходящие атмосферные фото, у нее было достаточно. Но Саша послушно села в плетеное кресло и подождала, пока директор музея отщелкает необходимое количество кадров.

Прощаясь, Марина Георгиевна все же поинтересовалась:

– Откуда у тебя это украшение?

– Фамильная драгоценность, – пошутила Саша.

Хотя шуткой этот ответ был лишь наполовину. Брошь действительно передавалась по наследству, но вот в ее большой ценности Саша сомневалась. Не было тут ни бриллиантов, ни сапфиров, ни рубинов, лишь несколько крохотных аметистов. Просто красивая старинная вещь. Она надела ее сегодня впервые за три года. Взяла из дома, загадав: «Приколю к платью, если Дима пойдет на концерт».

Брошь была как послание: помнишь наши наивные разговоры про счастье и удачу? Я помню. А ты?..

А он шел сейчас и задавал вопросы. Нормальные вопросы, логичные, про то, когда она снова начала петь, почему именно романсы и каким образом такой замечательный концерт получился без репетиции. Саша шагала рядом, послушно отвечала, рассказывала о том, как однажды случайно пришлось спеть во дворике гостиницы для гостей, потому что исполнительница слегла с ангиной, а объявление о концерте было сделано, собрались зрители, и Саша просто спасала положение. Там ее случайно услышала Марина Георгиевна, а через несколько дней предложила устроить концерт в музее. Саша говорила о том, что маленькая репетиция проходила в то время, пока Дима был на экскурсии, а программа не новая – давно уже обкатанная, так что ничего сложного. Все это она рассказывала отстраненно, механически, а сама думала: «Что не так? Что случилось?»

– Ты снова стала петь, ты нашла себя, – сказал Дима тихо, и она опять расслышала едва заметные нотки недовольства в его голосе.

– Да, – ответила, выстраивая внутренне оборону, и, прежде чем успела остановиться, добавила: – Жаль, что это произошло без тебя.

С этого все началось. Напряжение, охватившее после концерта обоих, требовало выплеска.

– Это упрек?

– Это констатация факта.

– Тебя устраивает твоя новая жизнь?

– Полностью. Интересная работа, концерты, творчество. Необычные люди, опять же.

– Люди? Этот тот пианист, который целовал руки?

– А что не так?

– Да все так. Только не через каждые же две песни. Прямо не мог остановиться. Выглядело просто неприлично.

– Почему же? Все в рамках сценария. К тому же я свободная женщина и больше не сижу дома в ожидании чуда или вечера, когда мой муж соизволит обратить внимание на свою унылую жену.

– Значит, теперь ты веселишься, сегодня просто купалась во всеобщем внимании. – Он повысил голос.

– Не одному же тебе быть креативным творцом и благодетелем – спасать людей от одиночества. Я вот тоже скрашиваю человеческий досуг. – Саша чувствовала, что говорит не то, но уже не могла сдерживаться. – Забочусь об окружающих по мере своих сил.

– Я заметил.

– Да! – Дойдя до сквера, они остановились одновременно. – Как видишь, и у меня неплохо получается быть сестрой милосердия.

Шатер, в котором днем крутили немое кино, теперь пустовал. Рабочие выносили из него стулья, грузили их в машину, сворачивали длинные провода. Афиша, прикрепленная к клеенчатой стене, была уже лишь напоминанием о закончившемся празднике. Как и потерянный кем-то кружевной платок с монограммой на траве.

– Жаль, что ты очень поздно обнаружила в себе такой огромный талант, а то могла бы помочь мне с клубом. У тебя, как выясняется, отличные способности в администрировании, не зря училась. Что мешало тебе помочь мне тогда?

– Твой Рома! Каждую мою идею он критиковал, а я, знаешь ли, устала доказывать, что не верблюд.

– Рома? Да он пахал как три лошади!

– Да вы все пахали как лошади! Одна я была бездельницей!

– Я этого не говорил.

Они сыпали обвинениями и упреками, вываливая друг на друга все накопленное за эти годы вместе и порознь, все обиды и разочарования, всю сохранившуюся и еще живую боль.

– А ничего и говорить не надо. Только знаешь… вот у тебя сломалась машина, и ты ради нее отодвинул работу на два дня. Ради любимой ненаглядной машины. Ради меня и дня не мог выделить. Только вдумайся. Вдумайся! Ради машины – смог, ради меня – нет!

Она выкрикивала это с отчаяньем и горечью, голос звенел, а в конце сорвался. Саша почувствовала, что сейчас еще одно слово – и она заплачет. Некрасиво. С опухшими глазами и шмыгающим носом она будет выглядеть жалко. Поэтому, спасаясь, Саша отвернулась и быстро пошла сквозь почти пустынный сквер.

Праздник переместился на площадь, там давали вечернее музыкально-театрализованное представление. Отдаленные звуки музыки проникали в сквер. Оставшиеся продавцы складывали свой товар в большие сумки, два мальчика-близнеца под присмотром мамы катались по асфальтовой дорожке на самокатах.

– Постой! – Дима ее догнал на площадке с фонтаном в виде большой гранитной чаши.

Саша попыталась выдернуть руку, но не получилось. Пальцы крепко держали ее за тонкое запястье. Одинцов искал ее взгляд, она закрывала глаза и отворачивала лицо.

– Ты ни разу не позвонил за эти три года, – проговорила со сжатыми зубами, боясь разрыдаться.

– Ты ушла! Ты меня оставила и сказала, что все кончено! – Шум воды заглушал голос, делая его менее пронзительным. – У меня, знаешь ли, тоже есть гордость.

– Тебе было не важно, что со мной? – Саша все еще прятала глаза.

– А тебе? – встречный вопрос.

«А я пыталась тебя забыть. Это оказалось так трудно, что я не звонила не потому, что не думала, а потому что позвонить – это как еще больше расковырять рану, которая никак не затягивается. Я до сих пор не могу начать новую жизнь с другим человеком. Но тебе об этом знать необязательно».

Мнимое шаткое благополучие сегодняшнего дня к вечеру полностью рассыпалось. Оба вернулись к тому, на чем расстались когда-то, – к сломанному счастью.

И внутри все вдребезги.

И у каждого своя гордость.

Провались она пропадом.

Будем гордые, одинокие и несчастные.

Дети на самокатах с дорожки свернули к фонтану и стали наперегонки кататься вокруг его гранитной чаши.

Уединение было нарушено. Разговор окончен.

В гостиницу вернулись молча. Он сразу поднялся к себе в номер и не вышел к ужину. Она с профессиональной улыбкой встречала за стойкой возвращавшихся после праздника постояльцев, рассеянно слушала восторженные рассказы Кристины о том, что Святослав Аркадьевич настоящий режиссер, она видела запись торжественного открытия и это просто «вау». Валентина Петровна хвасталась данным областному телевидению интервью, Михаил Витальевич оповестил, что Лулу, слава богу, сегодня в ресторане не будет, у нее намечена какая-то пижамная вечеринка с его женой. Актер требовал коньяку и щедро раздавал автографы поварам и группе народных промыслов с припиской «здоровья и счастья».

Исчезнувшее кольцо никто не видел.

Хотелось домой, упасть на кровать и нарыдаться вдоволь.

Любовь

Конец XIX века

1

На берегу реки было многолюдно, всюду сновали приказчики и рабочий люд, подходили и отходили баржи, груженные разным товаром. Река – кормилица. Воздвиженск – город торговый, купеческий. Здешние ярмарки славились на всю округу, собирали много народу. Жизнь вокруг кипела, на Любовь Николаевну посматривали с удивлением. Не место красивой барыне тут рот разевать, прячась от зноя под кружевным зонтиком. Здесь серьезные люди делом заняты. Она стояла чуть в стороне и наблюдала за разгрузкой соли. Купцы Твердовы (два брата) славились своей соляной торговлей и крепким надежным словом. Старший, бывая в гостях, нет-нет да и заглядывался на Любовь Николаевну, а потом вздыхал и отворачивался. Не по Сеньке шапка, не ему – мужику такая женщина.

Любовь Николаевна смотрела на оживление вокруг и подумала о том, что Петр Гордеевич – мечтатель. Подумала и сразу же удивилась собственной мысли. Никто бы не назвал ее основательного, степенного, расчетливого мужа мечтателем. Но как тогда объяснить эти фантазии про мыльную мануфактуру? Дело ведь тонкое, для здешних мест новое. С тех пор как прибыл француз, только и разговоров было, что про будущую мыловарню.

– Оригинальничает Петр Гордеевич, – говорила Шелыганова, – вот увидите, до добра эта затея не доведет. Видано ли дело, француза привез, мы отродясь такое производство не пускали. Водочные заводы, торговля пшеницей, сукном, кирпичные заводы – это я понимаю. Но чтобы мыло французское… прогорит.

Любовь Николаевна тоже изумлялась затее мужа. А потом вдруг втянулась – интересно стало. Да не специально, само так вышло. Получилось, что разминулись Петр Гордеевич с французом, мсье Жилем. Тот только прибыл в Воздвиженск, а мужу пришлось срочно в Кострому ехать, что-то не заладилось в делах. И остался мсье на попечении приказчиков, только они ни слова по-французски не знали, а тот по-русски изъяснялся с трудом. Пришлось Любови Николаевне стать переводчиком, пока переводила – потихоньку вникала. Мсье Жиль, маленький сутулый человечек, перешагнувший свое сорокалетие, был поэтом, так ей казалось. Он говорил о будущем витиевато, а об ароматах с придыханием.

– Вы думаете здесь устраивать сад цветов? Но что может вырасти на такой почве, какие цветы? Разве розы способны источать тут свой дивный аромат? Вы знаете, сколько кустов роз надо, чтобы получить каплю масла? Нет, мы начнем открывать свои ароматы. Аромат – это всегда настроение, это всегда любовь. А любовь бывает разной, мадам. Любовь – это обольщение и ревность, это страсть, это грусть, это разлука. Вот чем, по-вашему, пахнет разлука?

И правда, чем? Любовь Николаевна стояла, смотрела на отходящую от берега баржу и думала о разлуке.

Чем пахнет ее разлука? Полынью? Пижмой? Или чем-то более тонким, изысканным… Разлука может быть изысканной? Разлука с кем? С мужем, который долго был в Костроме, или с Надеждиным, который сейчас наверняка в Крыму гуляет вдоль моря в веселой компании и давно про нее забыл?..

Надо перестать думать про Надеждина, про его умные, все понимающие глаза и про тот прощальный визит. Несбыточное. Невозможное. Ах, как хотелось тогда коснуться широкого плеча – прислониться щекой. И как мучительно он целовал тогда ее руки… Разлука с ним пахнет дымом, а несколько случившихся встреч – липовым цветом. Сладким медовым ароматом. Вот бы сохранить его в мыле. Но мсье Жиль лишь пощелкал языком:

– Липа не есть парфюмерия, мадам. Это чай. Ваша ключница меня угощала.

А Петр Гордеевич – это лилия, тяжелый, душный запах. Солидный, подавляющий.

На лилию мсье Жиль согласно покачал головой:

– Мы можем пробовать духи. Но надо сажать много лилий, очень много.

Любовь Николаевна углубилась в изучение книг про цветы и травы, чем больше она читала, тем больше думала о более простых растениях: ромашке, которая обладает лечебным свойством, мяте – это запах свежести, легкий и бодрящий, так пахнет юная девушка в ожидании любви. Но возможно ли подобное? Или мсье Жиль их тоже определит в чай?

Баржа уже почти скрылась из вида, река на время опустела, даже людей на берегу стало меньше. Высокое небо было безоблачно. Вода у берега поблескивала зеркальной рябью. Лето давно повернуло к осени. Начался август, и, несмотря на жаркие дни, ночи теперь начинали дышать прохладой.

А Петр Гордеевич все-таки лилия. Почти месяц его не было дома. Скучала ли по мужу Любовь Николаевна? Да, скучала. Не так, как по Надеждину. К Надеждину было что-то манящее, волнующее, из тех девичьих мечтаний о красивом книжном романе, которые отдают свежестью и мятой.

Петр Гордеевич же был сама жизнь, земля. И обманутость ожиданий. Ее и его. Он не волновал Любовь Николаевну. Он изменил, оскорбил, сделал больно. Она долго думала об этом, о причинах произошедшего… И нашла мужу оправдание. Была плохой женой. Да, плохой, холодной и в какой-то момент – чужой. Какой мужчина будет долго терпеть подобное? Не только он, но и она разочаровала его… ни детей, ни любви. Сама кинула в объятия другой женщины. Сама.

А он приехал три дня назад из Костромы и привез ей в подарок дивной красоты индийскую шаль с длинными шелковыми кистями. Загляденье, а не шаль. Если в такой пожаловать к Шелыгановой – все кумушки города будут потом языками молоть да завидовать.

Муж спрашивал, как жила тут без него, и приятно удивился, узнав, насколько резво взялся за дело мсье Жиль. Получили за время отсутствия хозяина и котлы, и колбы, начали обустраивать дом, который почти подлатали.

– Да неужели ты споришь с ним, душа моя?

– Еще как! – Любовь Николаевна даже улыбнулась, по-настоящему. – Мсье Жиль все сокрушается о невозможности высаживать у нас поля роз. Так я ему предложила ромашку.

Ночью она впустила мужа к себе. Любовь Николаевна поняла вдруг, что жалеет Петра Гордеевича, глубоко, по-женски, чувствуя свою вину перед ним за нерожденных детей, за свое равнодушие, за мысли о другом. Муж не взволновал ее, но отдавалась она ему вся, искупая собственные грехи. И он, засыпая, обнимал ее своей крепкой рукой и бормотал:

– Любушка моя, все наладится, заживем по-новому, по-другому. Заново.

Любовь Николаевна отвернулась от реки и пошла в город, мимо домов со съемными комнатами, дальше, к торговым рядам, остановилась на площади. Там было шумно и многолюдно. Мальчишки кричали, продавая дешевые леденцы, приказчики спорили, бабы в цветастых платках громко смеялись. Впереди был городской сад, где она гуляла с Надеждиным. Сейчас его зеленая листва казалась уже старой, будто изношенной. Любовь Николаевна некоторое время смотрела на сад, а потом свернула направо. Не пойдет она туда. Все закончилось, не начавшись, и забыть надо эти глупости. У нее новое начинание, мсье Жиль, муж. Муж, который после возвращения из Костромы еще не бывал у той женщины. Любовь Николаевна точно это знала своим женским чутьем. И даже вчера, вернувшись поздно, он был на складах. А эти мысли о счастье небывалом… вздор. Это все от безделья и скуки. А кто виноват в твоей скуке? Сама, милая, сама. У тебя все кругом виноваты, одна ты хороша.

Любовь Николаевна остановилась перед церковью и медленно перекрестилась. Церковь с высокой колокольней стояла тут же – у торговых рядов.

Захотелось вдруг поставить свечу перед ликом Богородицы и укрепиться в начинании новой жизни, в своем желании стать хорошей женой, по-настоящему хорошей, а не изнеженной барыней при муже.

Внутри было прохладно и пустынно.

Любовь Николаевна неспешно обходила придел, останавливалась у икон, вглядываясь в лики, снова думая о наполненности жизни, о том, что существование на земле должно иметь смысл и жития святых тому подтверждение. Врачевание, помощь, исцеление душевных ран…

От размышлений ее отвлекла старушка. Одета она была опрятно и чистенько, а голос дрожал:

– Помогите, Христа ради, помогите. Сын у меня умер, и никого нет больше на свете, и похоронить не на что.

Пока старушка говорила, дрожал не только ее голос, но и голова, и руки. Любовь Николаевна так остро почувствовала чужое горе и одиночество, что, не задумываясь, открыла сумочку и вынула оттуда рубль.

Глаза старушки удивленно расширились. Никак не ожидала она столь щедрого пожертвования. Любовь Николаевна молча протянула деньги. Невелика цена, если речь о невосполнимости потерь. Горе деньгами не измеряется.

– Спасибо, барыня, – в глазах старушки появились слезы, – век не забуду, спасибо, благослови вас Господь. Как зовут вас, чтобы упоминать в молитвах?

Любовь Николаевна замотала головой и отошла от просительницы. Не хотела она ни упоминаний, ни благодарностей. Не стоило это того, неудобно стало.

Любовь Николаевна отвернулась и сразу же встретилась взглядом с только что вошедшей. Это была Павлина.

Две женщины застыли. Смотрели друг другу в глаза и не шевелились.

Встреча оказалась настолько неожиданной, что Любовь Николаевна некоторое время не могла вздохнуть. Это было похоже на удар. Весь день она думала о своей жизни, о будущем, хорошем, светлом, и вдруг… эта женщина. Олицетворение измены мужа, олицетворение успеха, признания, молодости, красоты, отсутствия печали и скуки. И здесь, в Божьем доме, где на прихожан взирают мудрые глаза Богородицы, Любовь Николаевна ясно поняла, что ненавидит Павлину и желает ей несчастья.

То же самое пожелание она прочитала и в глазах актрисы.

Слаб человек, нет в нем всепрощения.

Две женщины стояли друг напротив друга.

Каждая видела в другой свою соперницу. Каждая считала, что та украла ее счастье. Каждая завидовала другой и хотела поменяться с ней местами.

Послышался звон.

Женщины вздрогнули. Это старушка обронила что-то на каменный пол и встала на колени, отыскивая пропажу:

– Какая же я неловкая, куда же она закатилась, копеечка моя?

Обе посмотрели на старушку, а потом, не сговариваясь, продолжили свой путь: одна вглубь церкви, другая к выходу.

Они прошли мимо друг друга, не задев и краем одежды.

2

О, как она ее ненавидела! Всю эту одухотворенность и благородство!

Павлина ставила свечи и шептала слова молитвы, не вникая в их смысл.

Неожиданная встреча с женой Петра Гордеевича разозлила, заставила почувствовать собственное унижение. Конечно, кто она? Актриса, содержанка, любовница. Как сойдет красота, так и выкинут на улицу без гроша. Не всем быть замужем за богатым уважаемым человеком, жить в красивом доме, спать на мягких перинах и кушать французские конфеты. Если бы все это у Павлины было, она бы тоже смотрела на других свысока.

Только все никак не получалось сделать свою жизнь прочной. Кругом одни обманы и беды.

Вот и Петр Гордеевич как приехал – сторонится. Еще ни разу у нее не был. Неужели злые языки уже наболтали? Только ведь Павлина никому не сказывала, что в его отсутствие ездила в Москву. В театре сорвала спектакли, сказавшись больной, и уехала к известному доктору. Для всех – к доктору. А на деле – к Рысакову. Он обещал ей большой успех. Обманул. Все они – обманщики. И Чигирев тоже – походил, походил да к жене вернулся.

С утра записку передала с девкой, просила прийти по делу, не терпящему отлагательств. Придет ли?

Из церкви Павлина направилась домой. Чувствовала себя с утра плохо. Она все последние дни чувствовала себя плохо, еле на сцену выходила. Если трагедию ставили, то как про себя игралось, а вот если зрителей веселить… не то сейчас время. Ах, не то!

– Петр Гордеевич ждут, – шепнула в сенях девка, принимая у Павлины зонтик.

– Давно?

– Уже четверть часа сидят, обратно засобирались.

Вот, выходит, как. Не вечером, не в час свиданий, а между делами, чтобы к ужину домой. Как все переменилось. Перед гостиной Павлина замешкалась, постояла немного, настраиваясь. Ей предстояло сыграть роль. Возможно, лучшую. И от этой игры зависело все ее будущее. Провела ладонью по волосам, расправила плечи, изобразила приветливую улыбку и тихо раскрыла дверь.

Чигирев сидел на стуле и нетерпеливо подрагивал ногой, спешил. При виде Павлины поднял голову. Она легко прошествовала к нему, протянув навстречу обе руки:

– Как я соскучилась, совсем забыл нас Петр Гордеевич.

Он рук ее не взял, и это тоже было новое.

– Дел у меня много, Павлина, да месяц дома не был, некогда. Ты написала про что-то важное, я слушаю. Случилось что?

– Как ты неласков, а прежде…

Чигирев с досадой вздохнул, и Павлина поняла, что надо менять поведение. Подошла, коснулась рукой широкого плеча и наклонила голову к самому его уху:

– Случилось, Петенька, случилось… Понесла я.

– От меня?

– А то от кого же? – Она постаралась, чтобы голос прозвучал глубоко, проникновенно, залез в самую душу.

Павлина сама не знала, от кого ребенок. Она гнала из памяти те две недели в Москве в меблированных комнатах и Рысакова, который пользовался ее телом взамен на обещания получить для Павлины главную роль в Императорском Московском театре[3]. Были рестораны и шампанское, катания на лошадях по ночному городу, были цыгане, представления с фокусами и куплетами. Неделя прошла в угаре. На вторую Павлина стала выказывать нетерпение и поняла все, когда однажды вечером Рысаков пришел к ней пьяный. Он был груб и хохотал, слушая упреки, назвал гулящей дрянью и заявил, что пока платит за эти комнаты – Павлина его. Она тогда прозрела, поняла, что Рысаков и не собирался устраивать ее судьбу. Он уже не казался ей аристократом. Этот пьяный человек, говорящий мерзости, был жалок и отвратителен. Наутро Павлина, собрав свои вещи, спешно уехала – вернулась в Воздвиженск. Ей хотелось в прежнюю устроенную жизнь, в провинциальный театр, в свой маленький дом, к Петру Гордеевичу. А вскоре стало ясно, что Павлина беременна. И что теперь?

– И что же теперь, Петенька? – шептала она. – Ведь у меня никого, кроме тебя. И это позор, сам знаешь, рожать невенчанной. А жить на что? Спектаклей больше не будет. Пропаду я, а там, – она взяла его большую руку и прислонила к своему животу, – там ребеночек твой.

3

Ребеночек твой. Слова Павлины жгли, лишали покоя. Ребеночек твой.

Сколько служб отстоял, сколько на храмы жертвовал, прося милости – наследника. И вот оно – свершилось. Но помыслы Божьи никому не ведомы. Почему Павлина? Почему не Любушка? Как бы все по-другому сейчас было. Как бы наладилось. А это… незаконный, от актёрки. Но и тому следует быть благодарным.

Павлину Петр Гордеевич покинул не скоро, все слушал ее речи, и сладкие, и причитающие. Не трогали. Побывал в Костроме – словно обновился весь – не вспоминал о Павлине в разлуке, а вот о Любушке думал. Решил: вернется, оставит актёрку. И без того много ей дал, полно. Вот вернулся…

Ребенок. Желанный, вымоленный, незаконный. А и что же? Эка невидаль. Сколько их по всей земле-то? Да и в Воздвиженске сколько прижито незаконных от баб не последними купцами? Ничего, своего не бросим. Вырастим, признаем, будет кому дело передать. Пока же думать об этом рано, да и жене ни к чему заранее знать. Всему свой срок. Только вот у Павлины пузо скоро вырастет – не спрячешь.

– Ты вот что, – сказал Петр Гордеевич, вставая из-за стола и делая медленные шаги по комнате, – готовься потихоньку в дорогу. В городе оставаться более нельзя, скоро положение твое станет заметно, уехать надо.

– Стесняешься? – Голос Павлины вдруг прозвучал резко, ничего не осталось в нем ласкового.

Да и сам взгляд сделался недобрым.

– Куда же увезешь меня, Петр Гордеевич?

– Домик найду…

– В деревню не поеду!

– В город свезу, – усмехнулся он. Надо же, условия ставит, не сама ли только что про горемычную судьбу свою плакалась? – Девку служанку возьмешь, приглядывать будет. До родов там останешься, денег дам.

– А потом? – насторожилась Павлина.

– А потом видно станет.

Ему и самому подумать надо, хорошо подумать. От угощения Петр Гордеевич отказался, сказав, что пора уже. На прощанье Павлину не поцеловал, хоть она ждала. Лишь посмотрел пытливо в глаза и пообещал через два дня заглянуть.

– Плод свой береги. – Голос прозвучал сурово.

Она сначала вскинула голову, гневно сдвинув брови – не того ждала, а потом опустила. Поняла, не хозяйка своей судьбе. Как он скажет, так и будет.

Как будет – Петр Гордеевич и сам не знал. Чувствовал только, что ребенка своего чужим на воспитание не отдаст, да и Павлине не оставит. Если только на первое время. Его кровь…

Дома Любушка была в своей комнате, лежала, пожаловалась на мигрени.

– Отдыхай, душа моя, – сказал он, тихо притворив за собой дверь.

Вот ведь как на свете все складывается. Непросто.

Петр Гордеевич был человеком энергичным, вся его деятельная натура требовала разрешения сложившейся ситуации. Он знал, что надо увезти Павлину подальше от глаз и сберечь жену. А потому два дня спустя утром за завтраком сказал:

– Что-то ты бледна, душа моя, да и мигрени не проходят. Я подумал, надо тебе за город, на дачи, отдохнуть. Пока дни хорошие и лето не прошло.

Она долго не отвечала, помешивала ложечкой чай в чашке.

– А как же мсье Жиль? – поинтересовалась тихо.

– Я уже нашел учителя французского, будет мне переводить.

– Вот как…

– Езжай, Любушка, отдохнешь, развеешься.

– Хорошо.

4

Она сразу поняла, что отъезд на дачу связан с Павлиной. Не могла объяснить, ничего не знала, просто чувствовала. Никак не шла из головы случайная встреча в церкви и недобрый взгляд соперницы. Чем больше Любовь Николаевна вспоминала тот день и саму Павлину, тем больше она казалась ей похожей на мышь. Сильную, жилистую, с маленькими острыми зубками. Вцепится – не отстанет уже. Да и все ее красивое лицо походило на мордочку грызуна. Любовь Николаевна еще там, в театре, заметила, насколько тесно соединились в Павлине красота и безобразие – смотря какой стороной обернется она к зрителям. То хорошенькая, то отталкивающая. Так думала Любовь Николаевна о любовнице мужа, уязвленная и оскорбленная.

Все то хрупкое и правильное, что она создала в последний месяц с желанием новой жизни, вдруг рухнуло. И снова – виноватые глаза Петра Гордеевича. И это его настойчивое желание увезти жену на дачи.

А здесь – скука смертельная, хотя другие веселятся. Август стоял на удивление ясный, если дожди, то без хмурых низких туч. Прольет, наполнит землю влагой – и сразу распогодится. Недалеко от дома, снятого мужем, была березовая роща. Там вечерами устраивали общее чаепитие. Собирались жители всех дачных домиков в округе, ставилось более десятка столов, дымились самовары, пелись песни, появлялись деревенские дети, готовые прислуживать за пятачок. И разговоры, разговоры…

– А вы слышали, что Косоворотова в долговую яму спустили?

– Мне доподлинно известно, что во многих столичных гостиницах устроены притоны. Если одинокая миловидная дама снимает там номер, то скоро ее берут в оборот.

– Да что там гостиницы! Вот в Москве был случай. Пришла одна купчиха к швее платье заказывать, а та оказалась сводней и устроила ей свидание. Так купчиха и ходила все платье шить, а кавалеры каждый раз новые попадались, покуда одним из них не оказался, кто бы вы думали? Собственный муж развратницы.

– Местные рассказывают, что раньше в этих краях грибов было не в пример больше, а нынче в лесах пусто.

Все эти разговоры наводили на Любовь Николаевну тоску. Привыкнув за последнее время к своему участию в создании мыльной мануфактуры, она страдала от безделья, скучала по разговорам с мсье Жилем и в один из вечеров, сидя за столом с большим блестящим самоваром, стала вдруг примерять к дачникам разные ароматы. Вот тому толстому и самодовольному главе семейства подойдет табачный запах, а сухой строгой даме, похожей на старую деву, не помешает капелька сладости, например, пиона. Так она станет нежнее. Пышной круглолицей жене нотариуса – мак, красный, как ее румяные щеки, миловидной тридцатилетней женщине с двумя детьми – ландыши, а тому высокому мужчине рядом… липовый цвет, сладкий и вязкий, летний и головокружительный.

Любовь Николаевна не отрываясь смотрела на мужчину, который подошел к ландышевой даме и что-то рассказывал детям. Сначала ей показалось, что обозналась. Но потом он слегка повернул голову, и стал виден знакомый чуть удлиненный острый подбородок, характерная линия носа… Он! Здесь?!

Словно почувствовав пристальный взгляд, мужчина поднял голову. И через весь длинный стол пронесся безмолвный разговор глазами:

– Вы?

– Я.

– Здесь? Как же это?!

– И вы здесь…

– Невозможно…

Она усилием воли заставила себя неторопливо допить чай, а потом поднялась и пошла к маленькой речушке, что текла неподалеку. Надеждин нагнал ее почти у самого берега.

– Любовь Николаевна.

– Андрей Никитич.

– Как вы здесь?

– В последнее время маялась бессонницей, и было решено провести конец лета за городом на свежем воздухе. Что я тут – неудивительно, но вы! Признаться, была уверена, давно отдыхаете в Крыму.

Он не мог ей признаться во многом. В том, что задыхался в душной пыльной Москве, но каждый день тянул с отъездом на море. В том, что сопровождал сестру на французскую ювелирную выставку и увидел там брошь из эмали – ветку сирени. Брошь была необычная и дорогая, но он сразу понял, что купит ее, потому что в памяти воскресла прогулка и разговор о счастье около отцветшего куста сирени. Надеждин потратил деньги на брошь, поэтому ехать в Крым и жить там ему было не на что. А потом он ругал себя последними словами, называл юнцом и безумцем. Дарить такое украшение замужней женщине, с которой не связывает ничего, – немыслимо. Зачем он это купил? Зачем потратил сбережения? Провел бы август на берегу моря в компании товарищей, наслаждался бы отпуском и забыл, наконец, женщину, которая никак не забывалась. Вконец измучившись мыслями и желаниями, он решил подарить брошь сестре на ее день рождения, который будет в декабре.

Всего этого Любови Николаевне он рассказать не мог, поэтому ответил:

– Я сопровождал сестру, которая на месяц выехала за город. Ее муж занят на службе, а путешествовать одной с детьми хлопотно, я вызвался помочь в дороге. Прибыли вчера.

Она стояла на берегу и смотрела на реку, как стояла и смотрела несколько дней назад. Только это была другая река.

– Когда же вы едете обратно?

Он собирался завтра утром, но сейчас, находясь от нее так близко, осязая всю, нежную, печальную и неуловимую, сказал:

– Как вам будет угодно.

5

У нее кружилась голова. Каждый день, каждую встречу, в ответ на каждое прикосновение.

Тогда, вечером у реки, Любовь Николаевна ничего не ответила, лишь повернулась лицом и, прежде чем приподнять его, позволяя себя поцеловать, долго пытливо всматривалась в стоявшего рядом мужчину. Правда? Это правда?

Конечно, он никуда не уехал. Ни на следующий день, ни после.

Теплые дни сменялись прохладными вечерами, катания на лодке по реке – чаепитиями в роще. Любовь Николаевна не сблизилась с сестрой Надеждина, была в стороне, считая это знакомство в сложившемся положении неправильным. Держалась особняком. И терпеливо ждала. Он приходил после обеда, гулял с ней вечерами почти в сумерках. Она не думала о доме, о муже, о Павлине. Ни о чем не думала. Не хотела. Потом. Все потом. Слишком мало времени. А счастье – вот оно – сумасшедшее, пьянящее, желанное. То самое. И сколько у нее этого счастья? Всего несколько дней. Ему уже пора в Москву, в училище.

Эти несколько дней – все ее!

Они почти не разговаривали, хотя могли бы вести долгие пространные беседы о чем угодно. Он бы ее понял, Любовь Николаевна знала это. Но бесед не получалось. Когда встречались глаза и соприкасались руки – все остальное казалось не важным. Они спешили навстречу друг другу, понимая, что нельзя терять времени, которого почти нет.

Она полюбила. Пылко, зрело, глубоко. Так, как может любить женщина, уже давно миновавшая пору юности, познавшая зыбкость надежд и постигшая горечь разочарования. Она любила в нем все: лицо, взгляд, голос, руки, то, как касается, как дышит, перенося на нее свою тяжесть, как целует после ее неубранные волосы.

Она старалась не думать о том, что будет после. Есть только сейчас: этот снятый домик, этот август и этот мужчина, в глазах которого она читала обожание.

Голова кружилась. От полноты жизни, чувств и ни с чем не сравнимого ощущения счастья.

Воскресенье

Кольцо нашлось. В холле снова был скандал и куча народа. Саша устала. За время своей работы в гостинице она, конечно, многое повидала, постояльцы случались разные и ситуации непростые, но последние два дня казались каким-то затянувшимся цирковым выступлением. Причем поставленным плохо и неумело.

«Надо потерпеть всего сутки, – говорила она себе. – Сегодня фестиваль закончится, половина гостей уедет к вечеру, остальные завтра».

Всего сутки. И Дима тоже уедет. В свою жизнь.

Вчера он так и не спустился. Саша не спала почти до рассвета, перемалывая в себе события прошедшего дня, вспоминая прогулку по городу, концерт и последующую ссору. Ей очень хотелось понравиться ему там, в саду. Хотелось, чтобы он услышал ее пение и восхитился. Как когда-то.

А на деле… на деле получилось то, что получилось, – взаимные безжалостные упреки.

И что дальше? Развод?

Да, развод.

От одной этой мысли становилось страшно и холодно. Можно не видеться годами, жить в разных городах, общаться с помощью скупых эсэмэсок по праздникам и при этом знать, что еще есть нечто связующее. Хотя бы общая фамилия, штамп в паспорте и действующее свидетельство о браке.

Вот удивительно: давно живешь отдельно, кажется, новая запись, официально объявляющая о разрыве, абсолютно ничего не изменит – уже расстались. А больно. Так же, как когда уходила.

В крошечном холле кричали, скандалили, размахивали руками. Кристина рядом безуспешно пыталась успокоить постояльцев. Надо что-то срочно придумать, как-то угомонить разбушевавшихся людей. В конце концов, это ее работа, но сил не было. Может, предложить всем чаю с пирожными?

Кольцо нашлось случайно. В вазе с карамелями. После завтрака Валентина Петровна традиционно решила взять несколько конфет, запустила туда руку и выудила собственное кольцо.

Откуда ни возьмись появилась Лулу со своим едким комментарием:

– Это как же вчера нужно было зачерпнуть халявы, чтобы не заметить потерю такой редкой драгоценности?

И началось… Саша вообще не понимала, что Лулу делает в гостинице. Она приехала к подруге, а постоянно вертелась здесь.

– Вы намекаете на то, что я хапуга? – взвизгнула помощник режиссера.

– Почему же намекаю. – Лулу откровенно наслаждалась ситуацией. – Две конфеты взять можно, в крайнем случае, три… давайте посчитаем, сколько в руке у вас.

– Ну, знаете ли… – Валентина Петровна перевела взгляд на Святослава Аркадьевича, ища поддержки.

– Вот видите, кольцо нашлось, а вы переживали. – Он привычно похлопал ее чуть ниже локтя.

– А конфет можно брать столько, сколько хочется, – пришепетывая, заявила Кристина и улыбнулась.

– Хоть вместе с вазой, – закончила Лулу.

– Уберите от меня эту… эту… оскорбляющую стерву!

– Ты слышал, милый, – обратилась Лулу к только что вышедшему из ресторана актеру, – меня обозвали стервой. И кто? Старая жирная маразматичка, которая теряет кольца в вазах с конфетами.

– Зачем вы так про Валентину Петровну? Я не позволю! – повысил вдруг голос Святослав Аркадьевич.

– Хватит! – Саша хлопнула ладонью о поверхность стойки.

Все замолчали и повернулись в ее сторону.

– Валентина Петровна, не обращайте внимания на глупые реплики. Конфеты здесь для того и стоят, чтобы их брали. Я очень рада, что кольцо нашлось. Это ваш талисман, талисманы надо беречь. Если хотите, я распоряжусь подать во дворик чай или кофе, погода хорошая.

– Нет-нет, – торопливо ответил за свою спутницу режиссер. – Нам уже пора. Сегодня в сквере около фонтана устраиваем интерактивную сказку для детей «Аленький цветочек».

– Следующей будет «Колобок», – ехидно заметила Лулу.

– Нет, это просто невозможно! – По лицу Валентины Петровны покатились крупные, с горох, слезы.

– Зачем вы так! – Кристина сама уже готова была плакать.

Актер презрительно посмотрел на Лулу.

– Добрый день, ресторан для завтраков еще открыт? – раздался доброжелательный мужской голос.

По лестнице со второго этажа спускался Дима. Выспавшийся, чисто выбритый, красивый и довольный жизнью. Как несправедливо. Сразу захотелось поправить волосы, побежать к зеркалу, накрасить губы. Хотя… не поможет.

– У вас еще есть двадцать минут. – Улыбка озарила лицо Кристины, на щеках девушки появился легкий румянец.

Только не это. Кажется, она увлеклась.

– Отлично. – Дима уже спустился и одарил Кристину ответной улыбкой, затем коротко, но очень внимательно глянул на Сашу.

Она ничего не сказала, но взгляд выдержала. Потом Дима повернулся к безуспешно старающейся унять слезы Валентине Петровне. Он взял ее полную руку, на которой снова красовалось массивное кольцо, и почтительно поцеловал:

– Пропажа найдена? Поздравляю.

– Спасибо, – всхлипнув, поблагодарила женщина.

И тоже… слегка покраснела.

– И где оно оказалось?

– Кто-то подбросил кольцо… – зловеще начала Лулу, но Саша ее перебила:

– В вазе с конфетами.

– Настоящий английский детектив, бывает же такое. – Одинцов снова улыбнулся Валентине Петровне, а затем обратился к режиссеру: – Я слышал про интерактивный «Аленький цветочек». Спектакль для детей, правильно понимаю?

– Да, это детская сказка. Идея в том, что главные роли исполняют актеры, а массовку – дети, которые пришли на спектакль. Их можно задействовать в какие-то моменты, например, изобразить колокольчики в саду или продавцов на ярмарке. Для этого я специально написал несколько отдельных сцен. Таким образом, детишки одновременно оказываются и зрителями, и актерами, и даже создателями спектакля. Есть места, где они должны импровизировать, вы понимаете?

Режиссер оживился, он почувствовал аудиторию и внимание слушателей.

– Очень интересно, – заверил говорившего Одинцов. – Сегодня обязательно схожу посмотреть на ваше представление. Дело в том, что несколько лет назад я организовал клуб, в который люди приходят, чтобы общаться друг с другом, и раз в неделю у нас есть специальные детские дни. Это занятия пением, рисованием, совместный просмотр мультфильмов, различные игры, и вот я подумал, что было бы неплохо в нашем клубе показать такой спектакль.

– Я даже не знаю, что сказать, – растерялся Святослав Аркадьевич, вынимая из нагрудного кармана носовой платок.

– Это было бы чудесно, – высморкалась в свой Валентина Петровна. – Вы понимаете…

– Дима, – представился Одинцов.

– Дмитрий, Святослав Аркадьевич замечательный, необыкновенный режиссер. Но кому нужен талант в наше время, когда все кругом куплено и без взяток никак?

– Вот и отлично, договорились. Я обязательно посмотрю сегодня «Аленький цветочек», а потом мы все подробно обсудим.

Святослав Аркадьевич промокнул платком вспотевший лоб, а потом протянул руку Одинцову. Тот крепко ее пожал.

– Нам пора идти, а то я бы вам рассказал, как это нравится детям, – сбивчиво забормотал он.

– И родители в восторге, – добавила Валентина Петровна. – Вы знаете, какие он пишет сценарии?

– Валечка, нам пора. Право слово, не надо меня расхваливать.

– Да-да, – в последний раз высморкавшись, отозвалась помощник режиссера и одарила Одинцова улыбкой. – Спасибо вам за ваше понимание.

Звякнул колокольчик – режиссер под руку с Валентиной Петровной удалились.

– Боже, сколько пафоса! – фыркнула Лулу.

– Наверное, я имею право попросить удалиться тех, кто здесь не зарегистрирован как постоялец, – холодно проговорила Саша.

Ей снова стало спокойно и хорошо. Она почувствовала безмолвную поддержку Димы. Димы, который завтра уедет насовсем.

– А мы уже уходим, правда, милый? – Лулу подошла к актеру и по-свойски обняла его за плечо. – Мы тоже хотим посмотреть на «Аленький цветочек». Заинтриговали прямо этим интерактивом.

– Я бы с удовольствием, милая, – в тон ей отозвался актер и снял со своего плеча холеную женскую руку, – только через час уезжаю, а надо еще успеть собрать вещи и сдать номер.

– Как уезжаешь? Куда?

– В Смоленск, на съемки.

– А я? Как же я? Почему ты вчера ничего не сказал о своих планах?

– А почему я должен кому-то рассказывать о своих планах? – Оказывается, бархатный баритон может звучать холодно.

Лулу резко изменилась в лице. Назревал новый скандал.

– Какое кино: мелодрама, детектив, боевик? Или это секрет? – поинтересовался Одинцов, переключая внимание на себя.

– Историческое и немного мистическое. Роль, должен признаться, небольшая, но характерная.

– То есть – творческая удача?

– Да, можно сказать и так… – Актер некоторое время помолчал, над чем-то раздумывая, а потом продолжил: – Скажите, вы говорили про клуб и детские дни. Означает ли это, что есть и так называемые взрослые дни?

– Конечно. К нам приходят люди разных возрастов.

– Фильм в будущем предстоит продвигать, да и потом, у меня же есть много других ролей…

– Вам нужна встреча со зрителями?

– Нам обязательно надо обменяться контактами, Дмитрий. Загляните ко мне в номер, в течение часа я еще здесь, – сказано это было по-барски.

«Красавцы», – подумала Саша, наблюдая за переговорами.

Актер посмотрел на кусавшую губы Лулу, и в его глазах затаилась насмешка.

– Чао, белла![4] – сказал он чарующим голосом, а потом послал красотке воздушный поцелуй и направился к лестнице.

– Сволочь! – донеслось ему в спину.

– Лулу, эта партия проиграна. – Одинцов открыл дверь. – Проводить?

– Сама выйду.

Столичная гостья, высоко подняв голову и не оглядываясь по сторонам, быстро вышла на улицу. Дима последовал за ней.

Холл опустел. Саша заметила, что картина со старинным домом висит слегка криво, надо бы поправить.

– Как он всех тут, а? С ума сойти. – Кристина прижала ладони к пылающим щекам. – И ручку поцеловал, и про спектакль договорился, и к актеру в номер сейчас пойдет, и с наглой Лулу справился.

Да уж… Саша вышла из-за стойки и подошла к картине. Еще букет не помешает сменить.

Какие цветы срезать на клумбе? Флоксы? Астры? Георгины?

– Вот мужик… – услышала за спиной вздохи. – И никаких перспектив.

– У кого?

– У меня, – обреченно проговорила Кристина. – Женат.

Саша поправила картину, а потом посмотрела на вазу. Может, золотые шары?

Поддерживать тему о Диме желания не было.

– А вообще, любопытно посмотреть на его жену, – продолжала размышлять девушка. – Интересно, дети есть?

Положение спас зазвонивший телефон.

– Сашенька, на работе? – раздался в трубке голос Марины Георгиевны.

– Да, что-то случилось?

– Нет-нет. Я все про вчерашнюю брошь, хотела бы на нее взглянуть, если это возможно.

– Возможно, конечно. Только сегодня я до вечера буду в гостинице.

– У меня тоже несколько групп в музее. Давай встретимся после работы.

– Марина Георгиевна, я освобожусь только в семь вечера. Для вас будет не поздно?

– В самый раз. Приходи ко мне на чай, там обо всем и поговорим.

Саша была заинтригована. Она открыла сумочку и проверила брошь. Украшение лежало в отдельном кармашке. Вчера забыла его выложить. Вернулась домой после ссоры, и не до того было.

– Приду, – пообещала Саша и, положив телефон на место, снова подошла к вазе.

Да, все-таки золотые шары.

* * *

– Зачем ты это делаешь?

– Делаю что?

– Занимаешься вредительством.

Лулу резко остановилась и посмотрела на Одинцова с презрением:

– Кто ты такой, чтобы меня отчитывать?

– Никто, – он пожал плечами и засунул руки в карманы джинсов, – но прими совет: заканчивай со своими играми.

– Я не понимаю.

Они стояли около гостиницы, у самых цветников. День обещал быть таким же солнечным и ясным, как накануне. Дмитрий поднял глаза на небо и понял вдруг, что в Москве никогда не рассматривал его. В Москве всегда не до того, всегда некогда. Здесь по-другому. Здесь небо – часть города, с его старыми домами, цветами из детства, запахом яблок и какой-то неторопливостью. Это не сонность, нет, просто иной уклад жизни.

– А что тут понимать? – сказал он вслух. – Кольцо в вазу с конфетами подкинула ты, значит, и забрала его вчера с раковины тоже ты.

– С чего ты взял?

– А больше некому. Гостиница маленькая, постояльцев немного, со стороны никто причастен не был.

– Да старуха сама его туда засунула, она же из ума выживает. Вообще не понимаю, почему все сразу кинулись ее защищать. – Лулу продолжала демонстрировать презрение.

– Это очень легко проверить, в холле есть видеокамеры. Достаточно посмотреть записи. Думаю, Михаилу Витальевичу будет небезынтересно.

– Михаил Витальевич в настоящий момент очень занят своей женой, у которой с утра сильно болит голова. – Лулу хотела, чтобы ее голос прозвучал сладко, но получилось с обидой: детской и эгоистичной. – Бегает по дому, звонит врачам, ищет таблетки, смотреть противно.

– Почему противно? Он же муж, это нормальная реакция, если любимый человек заболел. А вот подруга быстро слиняла.

– Я там лишняя, лучше бы в гостинице жила, сил нет выслушивать это воркование «о, Мишель» – «да, моя крошка». Планируют ребенка, все разговоры о том, какие анализы сдать, каким врачам показаться. И вообще, зачем я это все рассказываю? Мне пора, хочу посмотреть на «Аленький цветочек».

– Я не держу. – Одинцов вынул руки из карманов и приподнял их вверх, показывая, что путь свободен. – Только дай спокойно жить постояльцам и работать персоналу.

– Я уже говорила, что не имею к кольцу никакого отношения.

– Подкинуть Михаилу Витальевичу идею просмотреть записи?

– Не надо, – вздохнула Лулу. – Буду паинькой.

– Вот и договорились.

– Хотя он заслуживает мести за то, как выставил меня из ресторана в первый день!

– А что бы ты сделала на его месте?

– В смысле? – Лулу непонимающе посмотрела на Одинцова.

– Ну, вот представь, ты – хозяйка гостиницы и ждешь важного гостя, готовишься с утра, лично проверяешь номер, заказываешь меню, встречаешь, и тут в самый неподходящий момент появляется слегка нетрезвый Михаил Витальевич и своим поведением устраивает концерт, практически срывая планы. Что бы ты сделала в этом случае?

Лулу выслушала Одинцова, а потом вдруг расхохоталась:

– Да выгнала бы его пинками!

– Что, собственно, он и сделал. Это было очевидно. Мы редко ставим себя на место другого человека, а ведь только стоит посмотреть на все с другой стороны, и многое становится понятным.

– Давно ты такой умный? – чуть прищурившись, поинтересовалась Лулу.

– Последние года три.

– А-а-а… – протянула она. – Слушай, а тебе не надо продвинуть свой клуб за умеренную плату? Я бы могла.

Все же реагировала Лулу быстро и выгоду искала везде.

– Боюсь, твоя страница не для моей целевой аудитории.

– А вот этот, – красотка кивнула в сторону гостиницы, – так не считал. Вчера весь день постила фоты с ним в инстаграм, продвигала старика, а сегодня он линяет на съемки, гад, и меня с собой не берет.

– Ты его использовала, он тебя. Это называется взаимовыгодное сотрудничество. Думаю, если бы твои дела шли хорошо, то не пришлось бы гоняться за человеком, рекламирующим мазь от радикулита.

Последнее замечание Лулу явно не понравилось. Наверное, потому, что было правдой, и она ответила с вызовом:

– Знаешь, как трудно остаться на плаву и в тренде? Все время соображаешь новое, чем блеснуть, чем удивить. А какая вокруг конкуренция! И подписчики уходят, и зарабатывать на рекламе непросто.

Одинцова тяжелые будни блогера не трогали, и вообще ему давно пора было идти. Хотелось увидеть Сашу. Они вчера плохо расстались, надо придумать, как все уладить.

– У тебя отличный потенциальный заказчик под носом. Это Михаил Витальевич. Вместо того чтобы вставлять ему палки в колеса из-за обиды, лучше бы предложила свои услуги. Поговори с ним, сделайте серию фотографий – номер, ресторан, дворик, расскажи, как замечательно отдыхать в провинциальных городах. Думаю, ему понравится. Сделай неприятеля единомышленником – это всегда беспроигрышно.

Лулу слушала его, раскрыв рот, и когда Дмитрий закончил свою речь, она, эффектно откинув темные волосы назад и стрельнув глазами, поинтересовалась:

– Слушай, тебе, случайно, любовница не нужна?

Одинцов расхохотался.

Когда он вернулся в гостиницу, Саши в холле не было, только Кристина, улыбаясь, сказала, что завтрак закончился, но если он хочет, то можно договориться с кухней. Есть хотелось ужасно, тем не менее Дмитрий отказался от щедрого предложения, решив купить чай с булочками в городе. Он и так уже опаздывал на начало спектакля, а предстояло еще заглянуть к актеру.

Звезда сериалов встретил Одинцова радушно, извинился за беспорядок, предложил коньяку. От коньяка, как и чуть раньше от завтрака, пришлось отказаться. Лишь только преамбула вежливости закончилась, перешли к главному – обмену контактами и примерными сроками проведения авторской встречи. Переговоры много времени не заняли, и через десять минут Одинцов уже спускался вниз, вполне довольный результатом. В холле снова была одна Кристина.

А на столике в вазе стоял свежий букет – яркие золотые шары.

Дмитрий улыбнулся девушке и вышел на улицу.

В сквере собралось много народа, к площадке с фонтаном удалось пройти с трудом. На ходу у одной из палаток Одинцов купил чай и булку с изюмом. Булку съел быстро, а чай оказался слишком горячим. Пробираться со стаканчиком сквозь толпу зрителей было проблематично, поэтому, сделав несколько глотков, с чаем пришлось расстаться.

Фонтан временно отключили, чтобы шум воды не заглушал голоса. Зато в гранитной чаше плавали кораблики.

«Аленький цветочек» был в самом разгаре. Настенька уже бежала к своему чудищу, и по замыслу режиссера на ее пути встали непроходимые кусты. Изображать заросли пригласили маленьких зрителей. Дети выбежали к фонтану и сели на корточки в круг, держась за руки. В центре круга стояла Настенька, которой предстояло выбраться наружу. Затевалась игра в кошки-мышки. Началось веселье, дети забыли, что перед ними Настенька, которой следует помочь. Они вставали перед девушкой, закрывая ей выход, громко смеялись и хором кричали:

– Не пройдешь! Не пройдешь! Не пройдешь!

Продолжалось это до тех пор, пока Настенька не взмолилась:

– Пропустите меня, непроходимые кусты, на другой стороне леса ждет меня доброе существо. Если я опоздаю, то оно погибнет!

Святослав Аркадьевич громко спросил детей:

– Ну что, ребята, пропустим Настеньку?

– Да! – прозвучало дружно в ответ.

Это оказалось замечательное представление – настоящий театр с игровыми элементами. Одинцов наблюдал за родителями и детьми, среди которых увидел потерявшуюся в пятницу девочку по имени Милорада. Он думал о том, что если подобное получится организовать в Москве – будет здорово, а еще лучше – сделать детский театр на регулярной основе. Но это в будущем. Потом его взгляд выловил из толпы зрителей Валентину Петровну. Женщина сидела на лавочке позади чудища и активно фотографировала на телефон. Лицо ее дышало радостью, оно утратило свое недовольное выражение и словно разгладилось. Дмитрий вспомнил слова Саши: «Просто не очень счастливый человек». Сейчас все наносное, капризное и высокомерное, то, что служило броней, – спало и показалось другое – настоящее.

Одинцов подумал, что не хочет быть одиноким и несчастным. И капризным и высокомерным тоже.

– Дядя, вы будете дубом? – от размышлений его отвлек детский голосок.

– А почему я? – удивился Дмитрий, посмотрев на стоявшую рядом Милораду.

– Потому что здесь больше нет знакомых мужчин. А вас я помню, вы меня конфетами угощали.

«В каждой маленькой девочке скрывается настоящая женщина», – пронеслось в голове, и Одинцов задал следующий вопрос:

– Почему дубом?

– Потому что он высокий и могучий.

Логично. И, кажется, это был самый настоящий комплимент.

– А что надо делать дубу?

– Держать на своих ветвях птичку. Дядя, вы что, невнимательно слушали ведущего?

– Отвлекся, прости. Где же птичка? – Одинцов присел, чтобы его глаза были на одном уровне с ребенком.

Милорада отошла на шаг назад и, разведя руки в разные стороны, провозгласила:

– Птичка – это я!

Зрители были покорены. Со всех сторон послышались аплодисменты и смех взрослых. Милорада из тех, кто всегда найдет свою аудиторию, понял Одинцов. У этой красотки с пепельными волосами большое будущее.

– Ну, если это ты… – Одинцов поднялся на ноги. – Где растет высокий и могучий дуб?

– Вон там!

Девочка взяла Дмитрия за руку и подвела его к фонтану.

Он подхватил Милораду, она снова раскинула руки – на этот раз изображая крылья, и громко, с чувством заговорила:

– Высоко сижу, далеко гляжу, иди, Настенька, за фонтан. Там на лавочке сидит твое чудище лохматое!

Ничто не сравнится с детской импровизацией и непосредственностью. Это был успех. И уже не просто аплодисменты – овация. Хохотали все. Одинцов трясся от смеха и боялся уронить дивную птицу. Настенька аккуратно вытирала платочком уголки глаз, чудище больше не сидело – оно лежало.

* * *

Группа народных промыслов уезжала после обеда. В маленьком фойе стояли чемоданы и сумки, пройти к лестнице было проблематично. Постояльцы сдавали номера. Кристина собирала ключи, делая пометки в компьютере, Саша желала всем доброго пути и приглашала вернуться на следующий год. Было шумно, суетливо и немного бестолково. Постоянно звонил дверной колокольчик: дверь открывалась-закрывалась, чемоданы выносились, люди ходили туда-сюда. Праздник заканчивался. От происходящего Саша испытывала одновременно и облегчение и грусть. Грусть, потому что завтра вот так же уедет Дима. Не думать о нем Саша не могла.

Он ушел в город. Как ни в чем не бывало. Праздник же! Откуда-то вновь появилась обида, совершенно необоснованная. Мог бы найти для нее минутку, перекинуться словом. Но нет, обычный постоялец со своими делами.

Однако ведь так и есть… обычный постоялец еще на одну ночь. К тому же накануне была ссора…

Кристина пошла что-то объяснять отбывающему мужчине, а Саша начала раскладывать по ячейкам ключи от номеров.

– Они тут надолго? – послышался шепот у самого уха.

И против воли на лице расцвела улыбка. Дима. Все-таки подошел, зря она обижалась.

– Минут через десять точно должны уехать.

– Отлично, жду тебя у древней липы. – Его губы почти касались шеи, и от этого кожа начала покрываться мурашками.

Саша ничего не ответила, только головой кивнула, продолжая свою работу.

Она понимала, что противоречила сама себе. Обижалась, переживала за вчерашнее неудачное окончание дня, боялась продолжения выяснений отношений, желала встретиться и поговорить, злилась, волновалась, вспоминала о благоразумии и о том, что у каждого из них своя отдельная жизнь. В итоге за полдня успела соскучиться и через четверть часа пришла во дворик в растрепанных чувствах.

Он сидел за столом и что-то писал в телефоне.

А она так бы стояла и смотрела, глупая.

А он вот сейчас возьмет и про развод скажет.

В дальнем углу двора напротив липы гофрированными шапками цвели золотые шары, именно там она срезала их для сегодняшнего букета. Рядом на земле стояла забытая лейка. Надо бы убрать, но попозже.

– Привет. – Саша подошла к Одинцову и села напротив.

– Привет, – улыбнулся он в ответ и отложил телефон.

– Как спектакль?

– Отлично. Привезем его в Москву, я уже договорился со Святославом Аркадьевичем, он заранее посмотрит наше помещение и подумает, как там все лучше устроить.

– Ясно.

Замолчали. Саша не знала, о чем говорить. Дима смотрел на нее и почему-то улыбался. Как будто они сидели за столиком в кафе в каком-нибудь курортном городе, ждали кофе и никуда не торопились.

Саша почувствовала, что начинает смущаться, чтобы скрыть это, она начала заправлять за уши волосы.

– Я хотела поблагодарить тебя за помощь утром. – Получилось немного хрипло, но надо было что-то сказать.

– Не за что. – Он все еще улыбался, и она никак не могла разгадать эту улыбку.

Ему хорошо? Отчего? Она тут с ума сходит…

– Ты отлично справилась бы и без меня, неотразимый администратор.

Теперь начала улыбаться и Саша:

– Неотразимый администратор… звучит интригующе.

– Очень интригующе.

Она сегодня была в черном. Строгая и трогательная одновременно, неуловимо похожая на француженку, а светлые глаза отдавали немного в синеву. Или Одинцову так казалось? Саша хотела сохранить расстояние, но у нее ничего не получалось. И ему это нравилось.

– Ты во сколько сегодня заканчиваешь работать?

– В семь.

– Так поздно?

– Забавно, что именно ты говоришь эти слова. – Саша не скрыла иронию в голосе, но он предпочел ее не заметить.

– А выходные у тебя бывают?

– Бывают, просто сейчас праздник, и в гостинице много дел. Вот завтра все разъедутся, тогда мы с Кристиной по очереди отдохнем.

– Ладно, я согласен на семь.

Телефон получал сообщения от Ромы, который в Москве сходил с ума и не понимал, почему Одинцов застрял в Воздвиженске. Дмитрий отписался про договоренности с актером и планируемый детский спектакль, теперь Рома желал знать подробности.

Одинцов посмотрел на телефон и перевернул его экраном вниз. Потом.

– Не получится, – проговорила Саша.

– Что не получится?

– У тебя в семь ничего не получится. Я после работы пойду к Марине Георгиевне, она пригласила.

– А отказаться?

– Никак.

Очень не хватало чашки кофе. Одинцов видел, что Саше некуда деть руки. Так бы она сидела, вертела блюдце, помешивала ложечкой темную жидкость, подносила чашку к губам…

– Марину Георгиевну заинтересовала моя брошь. Не пойму, в чем дело, но голос в телефоне звучал возбужденно. Понимаешь, она очень выдержанный человек, бывшая учительница.

– Что учительница – видно сразу, – хмыкнул Дмитрий, вспоминая оценивающие взгляды накануне. – Меня вчера, кажется, не одобрили, причислили к ненадежным элементам за вольнодумство.

Саша не сдержала смешок:

– А ты надежный элемент?

– Надежный.

И снова пауза. Она прячет глаза. Он решается продолжить:

– Мы слишком поздно многое понимаем. Обычно, когда теряем.

– Какая избитая фраза. – Саша внимательно разглядывала стол.

Липа за ее спиной едва слышно зашелестела листьями.

– Все истины избиты и хрестоматийны. Но от этого они не перестают быть истинами.

– Мне трудно тебе что-то ответить и трудно понять, к чему этот разговор, ты завтра уедешь…

– А сегодня провожу тебя после работы к строгой учительнице.

– Это так необходимо? – Саша наконец подняла глаза.

– Очень.

* * *

Есть дни, в которые совершенно по-особенному чувствуешь жизнь. Небо, город, дорожки с первой опавшей листвой, человека рядом. Абсолютная наполненность чем-то необъяснимым, но очень важным. Именно это чувствовал Одинцов, идя рядом с Сашей.

Их уединение во дворе нарушил Михаил Витальевич, который все же решился оставить приболевшую жену, чтобы узнать, как дела в гостинице. При его появлении Саша поспешно поднялась и, отчитавшись про группу народных промыслов, ушла проверить освободившиеся номера «на предмет внешнего вида».

Хозяин гостиницы проводил ее взглядом и с неодобрением сказал Одинцову:

– Не стоит кружить девушке голову. Вы уедете, а она останется.

– А если я заберу ее с собой? – поинтересовался Дмитрий.

– И где я потом такого администратора найду? К тому же вы женаты, так что шутка неудачная. Но вообще… эти женщины… у них в голове одна любовь, а ты в итоге без сотрудника.

– Найти хорошего администратора проблема, – согласился Одинцов.

– Именно.

Рома так никого пока и не нашел. Дмитрий не мог не оценить зеркальности ситуации. Забавно.

После разговора с Михаилом Витальевичем он наведался в автосервис, а ровно в семь ждал Сашу около гостиницы.

Она только вышла, и Одинцов сразу же ощутил вот эту полноту жизни, которая не покидала его всю дорогу до дома строгой учительницы. Хотелось взять Сашу за руку, почувствовать тепло ее ладони, показать всем в городе, что эта женщина – его. Он помнил ее вчерашнюю на концерте, новую, недоступную, волнующую. А сейчас Саша шла рядом и была совсем другая – знакомая, очень понятная и родная.

– Знаешь, хорошо, что мы вчера все это наговорили друг другу, – сказал он.

– Думаешь?

– Да, столько накопилось всего, держалось внутри, отравляло. А сейчас выплеснулось, и стало легче.

– Пожалуй, – согласилась она. – И знаешь, я там, в прошлом, далеко не всегда была права.

– Я тоже наделал кучу ошибок. – Одинцов все-таки взял ее за руку.

Она не отняла свою ладонь. Позволила крепче сжать пальцы.

Дом Марины Георгиевны стоял на возвышенности почти на самом берегу реки. Он был деревянный, с нарядными кружевными наличниками. За забором ярко пылали георгины. Хозяйка в темном шерстяном платье вышла поприветствовать гостей. Она, как и накануне, окинула оценивающим взглядом Одинцова, а потом пригласила всех войти. Дмитрий начал было говорить, что подождет у реки, но Марина Георгиевна уже шла по дорожке к дому. Ничего не оставалось, как зайти за калитку.

Сад около дома был небольшой, но ухоженный. Под старыми яблонями стояла беседка с круглым столом и плетеными стульями. На реку и противоположный берег открывался живописный вид. Все вокруг дышало покоем и умиротворением. Солнце готовилось к закату, окрашивая небо всполохами.

– Поставьте на стол, – прервала созерцание Одинцова Марина Георгиевна, вручив ему вазочку с вареньем.

Щелкнул выключатель. В беседке стало светло.

Стол для чаепития был готов быстро. Дмитрий и не помнил, когда в последний раз проводил время вот так. Разве только в детстве, на каникулах у бабушки. Давно забытое чувство, и что-то слегка защемило в груди.

В эти дни в Воздвиженске он вообще по-другому стал ощущать жизнь, словно на время остановилась вечная гонка и он вдохнул полной грудью, увидел то, что раньше ускользало.

Саша была права. Одинцов рассуждал об одиночестве в больших городах, рассказывал о планах сделать этот мир чуточку лучше, а сам все время бежал, не оглядываясь, не замечая мира вокруг. Организовывал досуг для других и терял свой.

Он понял, что нашла в этом городе Саша.

Жизнь. Небо. Реку. Дело. Вечера. Друзей. Музыку. Себя.

Чай был душистый и вкусный. Марина Георгиевна добавила туда смородиновые и малиновые листья. Разговор, начавшийся с обсуждения городского праздника, незаметно перешел на брошь, которую Саша вынула из сумочки и передала бывшей учительнице. Та бережно взяла украшение в руки, долго рассматривала его, а потом заговорила:

– Поразительно. Скажи, а у тебя в Воздвиженске никого из родных нет?

– Нет. Я здесь случайно, а что такое?

– Сейчас.

Марина Георгиевна поднялась на ноги и пошла в дом. Через несколько минут она вернулась с фотографией, той самой, с которой была сделана увеличенная копия для музея.

– Вот, посмотри, – положила она на стол карточку и маленькую лупу. – Это Любовь Чигирева с детьми.

Фотография была небольшая, но очень четкая.

– Видишь брошь? Когда мы увеличивали портрет, брошь не вошла, потому что слишком близко находится макушка ребенка, получалось некрасиво.

– И правда, брошь очень похожа. – Саша была заинтригована, она рассматривала украшение на фото через увеличительное стекло.

– Я бы осмелилась предположить, что та же самая.

– Но это невозможно! – Саша отложила в сторону лупу. – Во-первых, мои родители живут в Твери, в Воздвиженске мы никогда не были, и в нашей семье этот город никогда не упоминался. А во-вторых, сколько таких брошей было в те времена?

– В том-то и дело, что мало! Это не простая брошь. Посмотри на оборот, видишь клеймо? Ювелирный дом Вевер. Этого дома больше не существует, но в конце девятнадцатого века он сделал переворот в ювелирной промышленности, настоящую революцию. Братья Вевер ушли от классических общепринятых форм, они стали комбинировать металлы, использовать эмаль, перламутр, слоновую кость. Для их изделий характерна асимметрия и выпуклость, разные сплетающиеся узлы. Это было зарождение нового стиля, который позже получит название «модерн». В ювелирных украшениях братья Вевер стали его родоначальниками. Увидеть подобную брошь у жены купца из провинциального городка – слишком необычно, поверь мне. В конце позапрошлого века в Москве проходила выставка братьев Вевер, так что теоретически купить такое украшение было возможно. Может, Петр Гордеевич хотел сделать жене дорогой подарок? Мы не знаем. Но если это так, то выбор Чигирева был необычен и смел. Я давно об этом думала, еще когда готовила экспозицию для музея, а уж когда увидела брошь на тебе…

– Удивительно, – это все, что смогла сказать Саша.

Она отодвинула чашку и замолчала, задумавшись. На столе рядом лежали фотография и брошь.

Никто не прерывал возникшую тишину. Одинцов взял снимок и тоже начал рассматривать его через лупу. Хозяйка дома неторопливо пила чай.

– Мне всегда казалось, – тихо заговорила Саша, – что это старинная, но не слишком дорогая вещь, потому что здесь нет крупных камней, не знаю… бриллиантов или какой-то необыкновенной жемчужины, как пишут в романах. К тому же родители подарили мне ее очень просто, без какой-либо торжественности или сопутствующей легенды. Раньше брошь изредка надевала мама, а когда мне исполнилось восемнадцать… Я даже подумать не могла…

На большее слов не хватало.

– Это очень дорогая и по-настоящему ценная вещь, – сказала Марина Георгиевна.

– Знаете, – продолжила свой рассказ Саша, – я ведь не просто так попала сюда. Брошь всегда хранилась рядом со старинной открыткой. И на этой открытке как раз изображен Воздвиженск, колокольня у торговых рядов, парк. То есть вот я приехала после того, как однажды вечером рассматривала открытку. Может, брошь и открытка правда как-то связаны, но если это так… и если, как вы говорите, это нетипичное украшение… то получается… – От одной только мысли у Саши закружилась голова. – Это вещь Чигиревой?

– Получается, – подтвердила Марина Георгиевна. – Ты можешь показать мне открытку?

– Да, конечно, там еще на обороте надпись есть чернилами, только она сильно выцвела.

– Вы позволите? – Хозяйка дома забрала у Одинцова фотографию и перевернула ее. – Здесь тоже есть надпись. «Не стоит ворошить прошлое, его надо хранить». Почерк похож?

– Я не знаю, – растерянно произнесла Саша. – Я не помню. Это надо сверять, завтра вам покажу.

Совпадения казались настолько сказочными и нереальными, что думалось совсем плохо. Зато ей передалось возбуждение и волнение Марины Георгиевны. Неужели? Разве такое может быть? А главное, как в их семье оказалось это ценное украшение? И если его не купили у кого-то, а передавали из поколения в поколение… Дальше становилось просто трудно дышать.

– Что вы скажете, молодой человек? – вопрос был задан Одинцову.

– Пока ничего, – ответил он спокойно. – Саша права, надо сверить почерки, и если они совпадут, то получится удивительное открытие.

– Мне нравится ваш деловой подход. – Марина Георгиевна с интересом смотрела на гостя.

Она не спросила у Саши, кто этот человек, который второй день сопровождает ее. Ни жестом, ни взглядом не выдала своего любопытства. Саше даже казалось, что никаких объяснений не надо, Марина Георгиевна все знает сама.

– А над магнитом с пятым лепестком я бы все же рекомендовал подумать.

– Каким магнитом? – Она поняла, что упустила что-то.

– Помнишь, ты все время сокрушалась, что на брошке нет счастливого цветка? Вот я и предлагаю изобразить его на магните или открытке. Поймать удачу за лепесток.

– Думаете, сработает? – Марина Георгиевна потрогала рукой остывший чайник.

– За удачей многие гоняются, – ответил Дмитрий. – Важно в погоне не пропустить главное.

– А вы не безнадежны. Пойду чайник поставлю.

«Он ей нравится», – поняла вдруг Саша.

Уходили уже по темноте. Вместо того чтобы направиться домой, Саша начала спускаться к реке.

На берегу было безлюдно. Вода поблескивала под светом фонарей, что рядком стояли около домов на берегу.

Тихо плескалась рыба. Пахло кострами и тиной. Похолодало.

Дима был так близко, что Саша чувствовала тепло его тела. Хотелось прижаться спиной к твердой мужской груди, согреться и так и стоять, смотреть на реку, ощущать восхитительный покой природы, не торопить время.

Удивительный вечер, удивительный разговор.

– Как ты думаешь, такое вообще возможно? – спросила она, еще только осмысливая услышанное от Марины Георгиевны.

Он ничего не ответил. Стоял за спиной, молчал, о чем-то думал, а потом повернул Сашу к себе, взял в ладони ее растерянное лицо и поцеловал.

Развязка

Конец XIX века

1

Москва встретила шумом и суетой. Выйдя из вагона поезда и миновав перрон, Любовь Николаевна остановилась на вокзале. Извозчиков было в избытке, они кричали, размахивали руками, зазывая к себе приезжих. Любовь Николаевна постояла в нерешительности некоторое время, а затем шагнула к немолодому бородатому мужику.

– На Сретенку.

– С ветерком докатим, барыня, не извольте беспокоиться!

Извозчик помог ей сесть в коляску, поставил на сиденье рядом дорожный саквояж, потом лихо вскочил на свое место, и лошади тронулись.

«Москва, Москва, – крутилось в голове, – неужели все правда и я в Москве? Не верю, это сон…»

Любовь Николаевна смотрела по сторонам, пытаясь сосредоточиться, рассмотреть город, дома, но не получалось. В голове был туман. Она в Москве, разместится на три дня у дальней родственницы, увидит его. Им обязательно надо встретиться. Любови Николаевне казалось, что, если встречи не случится, – она не переживет. Посмотреть в глаза, дотронуться до острого подбородка, прошептать в губы: «Скучал?»

Неужели все это будет? После двух месяцев мучительной разлуки… Ее роман с Надеждиным, начавшийся в конце лета, стал смыслом существования. Каждое утро, еще только просыпаясь, Любовь Николаевна уже думала о нем. Вспоминала те две недели. Надеждин уехал скоро – отпуск закончился. Но и столь краткому счастью она была благодарна. Это счастье нельзя было измерить ни в аршинах, ни в верстах, ни в пудах. Оно было огромным укутывающим облаком, мягким, ласковым, ограждающим от всего остального мира. Сквозь него – как сквозь густой туман: очертания видны, но смутно.

Осталась память. Снова и снова воскрешала Любовь Николаевна их редкие разговоры.

– Я никогда не верила, что все это может случиться. Ты ведь не думаешь обо мне плохо?

– Конечно, не думаю. Разве ты можешь быть плохой?

– И как мало у нас времени. Скоро твои разъехавшиеся ученики вернутся, и начнется совсем другая жизнь. К Рождеству станет казаться, что этого лета и не было, что оно просто сон.

– Я не хочу думать о Рождестве.

– А о чем ты хочешь думать?

– О тебе.

– Я буду варить мыло.

Она помнила его смех после этих слов и прикосновение теплых твердых пальцев на своих щеках.

– Мыло?

– Почему нет? Мсье Жиль, француз, который заведует этим делом, говорит, что в ароматах есть целая философия. Ты, например, пахнешь липовым цветом.

– А ты сиренью.

– Сиренью?

Он не объяснил почему, приблизил свое лицо и поцеловал ее податливые губы.

Возвращение в Воздвиженск было тяжелым. Наверное, она бы сошла с ума, если бы не это облако, которое обступало плотно, укрывало надежно.

Забирать Любовь Николаевну с дачи Петр Гордеевич приехал сам. Надеждин к тому времени уже был в Москве. Мужчины разминулись.

– Как ты посвежела, похорошела, душа моя, – довольно заметил муж, рассматривая ее при встрече. – Что это мы раньше про дачи не думали?

Первые дни дома были трудными, разговоры Петра Гордеевича, его участие… Невыносимо. Все раздражало Любовь Николаевну в муже, но она сдерживалась, старалась не показывать этого. А он если и замечал что-то, то не подавал виду. Лишь порой приговаривал: «Ничего, ничего, уляжется».

Началась привычная жизнь с давно заведенным укладом. Новости разносились местными свахами и купчихами быстрее городской газеты. Так Любовь Николаевна узнала, что Павлина Смарагдова в театре больше не играет, уехала.

– Говорят, ей устроили ангажемент в Москве.

– Не в Москве, а в Петербурге, скоро перед императором показывать будут.

– А я слышала, что ее просто выгнали. Помните, летом сорвала спектакли и убежала куда-то? Вот с рук и не сошло.

– Я думаю, ее содержатель бросил. Вы же знаете, актёркам без покровителей нельзя. Наверное, дорого стала обходиться.

Все это обсуждалось приглушенными голосами, ни в коем случае не при Любови Николаевне, но сплетни все равно доходили. И, как ни странно, они ее не трогали. Где-то в глубине души женское тщеславие торжествовало. Любовь Николаевна предпочитала не думать о Москве или Петербурге, склоняясь к тому, что Петр Гордеевич бросил свою любовницу. Все о том говорило. И снова, как летом, ей вдруг стало жаль собственного мужа, которого теперь уже она, надежно укутанная в облако, не могла полюбить никак. Любови Николаевне казалось, что она словно заступила на место исчезнувшей актрисы Павлины и играет роль – роль хорошей жены, втайне тоскуя по Надеждину.

И снова на выручку пришел мсье Жиль, который уже готовился запустить мыльную мануфактуру. Для первого года решено было купить разные ароматные масла, а на будущий начать высаживать свои растения. Любовь Николаевна вернулась к изучению цветов, их особенностей и разных легенд.

– Название – это очень важно, – говорил француз, – мы же мыло продавать будем. Название должно звучать красиво.

Вскоре доставили заказанные масла, и производство началось. А Любовь Николаевна тут же слегла с желудочными коликами. Она так и не смогла оценить первую партию мыла. Слабость и частые головокружения заставили провести несколько дней в постели. Петр Гордеевич встревожился не на шутку.

Любовь Николаевна была ошеломлена. Сначала она не могла поверить, потом принять случившееся, потом… потом были душевные метания, слезы, непонимание, что делать. Долгое время она провела в нервном возбуждении и, вконец измученная переживаниями, приняла решение. Ехать в Москву.

Сама того не зная, Любовь Николаевна прибегла к той же самой уловке, что и ее соперница ранее, – заговорила о московских врачах и о необходимости проконсультироваться у них.

– Наши доктора хорошие и проверенные, несомненно, – сказала она как-то вечером за ужином. – Но мне бы хотелось обратиться к более известному человеку. Совсем замучилась с желудком, а прописанная вода с известью не помогает.

Она говорила это так спокойно и уверенно, что сама поверила собственному вранью, а потом испугалась.

Неужели она стала такой беззастенчивой лгуньей?

– Конечно, Любушка, мы найдем тебе доктора. Только сейчас мануфактура едва начала работать, и мне не уехать…

– Не беспокойся, я съезжу одна. Это всего дней на пять: два на дорогу и, думаю, не больше трех там.

Петр Гордеевич был согласен. Он сам отвез жену на станцию и посадил ее на поезд, взяв обещание, что по приезде в Москву Любовь Николаевна сразу же телеграфирует ради его спокойствия. Вот так все разрешилось самым лучшим образом.

Она разместилась у дальней родственницы – маленькой сухонькой старушки, которая сдавала комнаты внаем, телеграфировала мужу и записалась на прием к доктору, вернее, к двум докторам – лечащему желудочные болезни и специалисту по женскому организму. А потом отправила записку Надеждину, известив его, что пробудет в Москве три дня. Свой адрес Надеждин оставил ей при прощании летом.

2

В ожидании ответа время тянулось медленно. Любовь Николаевна исправно развлекала беседой родственницу, отвечала на все ее вопросы, слушала городские сплетни, сочувственно качала головой в ответ на жалобы про здоровье. Ответ принесли поздно.

Вечером следующего дня сразу после посещения двух докторов Любовь Николаевна, скрывая лицо под шляпой с вуалью, подошла к высокому дому недалеко от Сретенки. Немного помешкала, решаясь.

Стоял октябрь. В сумерках он казался серым и голым. Газовые фонари рассеивали холодный свет на мостовую. Под ногами лежали потемневшие мокрые листья. Вот и финал. Любовь Николаевна чуть качнула зонтиком, словно стряхивая с него влагу, и толкнула дверь.

Надеждин жил на втором этаже. Ей даже не пришлось звонить – дверь тут же открылась. Наверное, увидел ее в окно.

Они неподвижно стояли некоторое время, пока он не сделал шаг назад, пропуская гостью, и не захлопнул дверь. Очень ясно ощущалась неловкость. Она боялась, что ее смелость истолкуют превратно, он же не смел верить в происходящее. Надо было что-то сказать. В итоге оба заговорили одновременно и бессвязно:

– У тебя мокрый зонтик.

– Я совсем замерзла.

И в унисон:

– Осень.

Он протянул руку, в которую она вложила зонт. Не знала, стоит снимать верхнюю одежду или все закончится здесь же, на пороге. Но он, кажется, уже овладел собой и, сказав «пойдем», провел в гостиную.

Квартира была небольшой, но чистой и не лишенной уюта. На стене в рамке висела фотографическая карточка сестры с детьми. Большой стол без скатерти был завален картами, на кожаном диване лежала раскрытая книга. Все имело вид жилой и симпатичный.

Любовь Николаевна застыла среди гостиной, не понимая, что ей делать дальше. Она смотрела сквозь вуаль на Надеждина, чувствуя себя безвольной падшей женщиной, которая сама пришла к мужчине. Боялась его первых слов и жаждала услышать голос. Надеждин был в форме. Летом Любовь Николаевна все гадала, какой он в мундире? Глаз не отвести. Вся тоска прошедших двух месяцев разлуки была в ее глазах, и он ее прочел, когда осторожно поднял вуаль с бледного лица.

Она хотела сказать, что пришла попрощаться, что все кончено, но он не дал – гладил пальцами нежные щеки, как тогда – в августе, а потом поцеловал.

Она сказала ему все после, через два часа, когда поднялась с кровати и начала собирать разбросанную на полу одежду.

– Я ведь пришла попрощаться, – почему-то сказать главное легче оказалось спиной.

Он ничего не ответил. Любовь Николаевна не выдержала и обернулась.

– Что же ты молчишь? Скажи что-нибудь.

– Задержись.

А потом Надеждин резко встал и сразу же оказался рядом, крепко прижав ее к себе вместе со всем ворохом поднятой одежды.

– Останься, прошу тебя. О большем не прошу, просто останься до утра.

– Не могу. – Она хотела снова бросить на пол платье и обнять его, целовать, торопливо и горячечно, как два часа назад – повернуть время вспять. Забыться. Снова забыться, но вместо этого прошептала: – Я живу у родственницы, и слишком поздний приход или мое ночное отсутствие будет выглядеть подозрительным.

– Неужели это все?

Она молчала, отвечая на его вопрос. Надеждин разжал руки. Это был конец.

– Я найду тебе извозчика, – тихий ровный голос.

– Не надо, я живу очень близко, пройдусь пешком.

– Темно, я провожу.

Они одевались безмолвно и сосредоточенно. Каждый понимал важность и значение этих последних совместных минут. Осознание потери придет потом. Пока же губы и сердца жгла горечь. Но главное – было чем заняться. Руки двигались быстро, застегивая пуговицы, оправляя одежду. Любовь Николаевна уже готова была вернуться в гостиную, когда он окликнул:

– Подожди.

А потом выдвинул ящик небольшого бюро:

– Это тебе.

На раскрытой ладони лежала брошь – веточка сирени из разноцветной эмали. Любовь Николаевна никогда не видела подобной красоты. Каждый маленький цветочек был вылеплен отдельно, в сердцевинах – крошечные аметисты. Темно-зеленые выгнутые листья казались настоящими.

Она подняла глаза.

– Это… – и голос изменил.

Любовь Николаевна хотела сказать, что подарок слишком дорогой и что принять его невозможно. Но это был прощальный подарок. Слезы подступили к глазам. Меньше всего она хотела, чтобы он увидел ее заплаканное лицо.

– Это было куплено для тебя, еще летом. Помнишь, тот куст в парке, около которого мы стояли?

Она помнила. «Ты пахнешь сиренью…»

Рука дрожала, когда Любовь Николаевна накрыла своими пальцами его ладонь.

За прошедшие два часа погода испортилась. Дождь закончился, но на смену ему пришел порывистый ветер, который раздувал полы одежды. Они шли рядом, чувствуя тепло и близость друг друга, но не смея коснуться.

Любовь Николаевна ничего не сказала ему о ребенке, хотя внутри все кричало: «Я ношу твой плод! Неужели ты ничего не заметил? Не почувствовал? Ты же трогал мой живот, целовал его, как смел не понять? Там новая жизнь. Ты станешь отцом и никогда, никогда не узнаешь об этом».

Прощание на темной ветреной улице было горьким. Они все же встретились руками, а потом никак не могли их расцепить, и Надеждин, пользуясь темнотой и укромностью места, целовал ее холодные без перчаток ладони.

Всю ночь Любовь Николаевна проплакала и встала утром с головной болью и нездоровым лицом, встревожив хозяйку.

– Это все вчерашний доктор, – успокаивала она старушку, – прописал порошки, диету, напугал, вот я и распереживалась.

Хорошо, что накануне ей действительно порекомендовали легкую диету для поддержания желудка в здоровом состоянии.

3

О своей беременности Любовь Николаевна рассказала мужу, выбрав подходящий момент. Еще до Москвы, только предполагая случившееся, она впустила его к себе, и по срокам все совпадало. Да и Петр Гордеевич ни в чем не подозревал свою супругу. Ему даже в голову не приходило, что Любушка, его Любушка способна на недостойный поступок.

О том, что у них будет ребенок, Любовь Николаевна сообщила тихо, стоя у комода и перебирая белье. Буднично. Она долго готовилась к этому разговору, и слова были давно отрепетированы. Говорила, не сбиваясь, боялась, что он перебьет, и тогда она растеряется. Не перебил. Стоял посреди комнаты и сдвинуться не мог. А потом тяжело опустился на кровать.

Любовь Николаевна видела все это в отражении зеркала, что висело на стене.

Петр Гордеевич сидел, и его глаза, часто холодные и цепкие, эти глаза дельца блестели.

– Счастье какое, Любушка, – наконец хрипло проговорил он.

Она присела рядом на краешек, чувствуя себя преступницей, но отступать было некуда.

– Да, счастье, – отозвалась эхом.

Петр Гордеевич прижал жену к себе, крепко – не вырваться, и громко засмеялся:

– Ничего, заживем теперь! Вот теперь заживем!

И они зажили. По-новому.

Он был так счастлив, что баловал свою Любушку безмерно, боялся расстроить лишним словом и совсем не походил на того обстоятельного Петра Гордеевича с обманчиво-сонным взглядом, которого знали в городе. Любовь Николаевна безропотно принимала все и несла свою ношу греха, лжи и чувства вины. В верхнем ящике комода хранилась шкатулка, в которой лежала брошь Надеждина и открытка. Открытку Любовь Николаевна купила, повинуясь порыву, как только сошла с поезда в Воздвиженске. В конце перрона стоял кондуктор. К его сумке были прикреплены несколько фотографических открыток с видами города. Сувенир для гостей. Она бы прошла мимо, но на одной из карточек увидела городской сад, тот самый. И кусты цветущей сирени. Любовь Николаевна остановилась. Снова начинал накрапывать мелкий дождь, как накануне в Москве, и следовало спешить. Но она стояла, смотрела на снимок, на пышные гроздья, видневшуюся вдали колокольню и не могла ступить и шага. Над фотографией крупными буквами стояло название города: Воздвиженскъ. А перед глазами – Москва, темная улица, ее холодные пальцы, его горячие губы.

Любовь Николаевна купила открытку, а дома на обороте написала: «Конец одному, начало другому». Да, теперь начало другому. Она убрала открытку в шкатулку вместе с брошью и порой, оставшись одна, вынимала ее из комода, смотрела, вспоминала.

Надеждин сдержал обещание – не писал, не давал о себе знать. Все как она хотела. Временами, изнемогая от разлуки и невозможности встреч, Любовь Николаевна ненавидела его за это, осыпала в мыслях упреками, плакала, чувствуя себя покинутой и очень несчастной. Забывала, что это было ее решение. Петр Гордеевич видел покрасневшие глаза жены, но списывал все на ее деликатное положение и старался успокоить. Беременность проходила нелегко. Любовь Николаевна совсем не переносила запахи и полностью отошла от дел мыловарни. Перед Рождеством она заболела – простудилась, провела две недели в постели.

«Забыл про меня? – думала, лежа в кровати и не находя удобного положения. – В Москве сейчас праздники и гулянья. Наверное, танцует в гостях с красивыми женщинами».

Она ревновала, была несправедлива, знала это, но совладать с собой не получалось. Мог бы и написать…

Первое шевеление плода принесло с собой то самое «другое», про которое она написала в открытке. Любовь Николаевна почувствовала себя матерью, и теперь все ее мысли, инстинкты, действия служили одному – выносить ребенка и благополучно разрешиться от бремени. Она больше не открывала шкатулку, усилием воли заставляя себя забыть о Надеждине. Конечно, забыть было невозможно, но ребенок, чьи движения ощущались все чаще, – главенствовал. Ради него Любовь Николаевна готова была продолжать лгать мужу. Она стала по-настоящему хорошей внимательной женой, той, которой собиралась стать летом. Оказывается, для этого надо было полюбить другого мужчину, изменить и зачать. Какая насмешка судьбы. Любовь Николаевна потяжелела, раздалась, но наполнилась тем отгораживающим от мира спокойствием, которое присуще грядущему материнству. Она готовилась к важнейшему событию в своей жизни.

4

До конца срока оставался месяц, когда в гости пожаловала старая купчиха Шелыганова. Окинула опытным взглядом оплывшую фигуру Любови Николаевны и, усевшись перед горячим самоваром, сказала:

– Ничего, Бог даст, родишь Петру Гордеевичу наследника.

Потом перекрестилась и принялась за чаепитие. Окна в комнате были отворены. Весна в тот год наступила рано, первые дни мая выдались солнечными и теплыми.

Любови Николаевне в последнее время не хватало воздуха.

– Что же сама не пьешь? – поинтересовалась старуха, шумно прихлебывая из блюдца.

– Ноги тяжелы стали, доктор велит пить поменьше.

Визит Шелыгановой был не к добру, Любовь Николаевна чувствовала это и ждала, что скажет гостья. А гостья никуда не торопилась.

– Что, Петр Гордеевич все работает?

– Работает, дел много. Вы же знаете, мыльную мануфактуру пустили.

– Знаю, но наварить мыла – это одно, а продать – совсем другое. Получается у него?

– О том не ведаю, – осторожно ответила Любовь Николаевна, хотя знала, что производство шло успешно и соглашение с Рысаковыми вступило в силу. Мыло поставляли им в лавки по цене, устраивающей обе стороны. – Петр Гордеевич уже должен скоро домой прийти, можете сами у него спросить.

– И спрошу, как не спросить. – Шелыганова довольно причмокнула губами. – А я вот новость об актёрке получила, что пропала прошлым летом. Запамятовала, как ее зовут… Павлина, кажется.

Запамятовала, как бы не так. Глаза так и вонзились в Любовь Николаевну. Та заставила себя равнодушно пожать плечами.

– Я театром не слишком интересуюсь.

– Ну и правильно, – согласилась гостья, – от него все беды, девки непотребные представления показывают да мужиков смущают. А заканчивают все одинаково. Вот и Павлина эта, сказывают, третьего дня померла. От кого-то ребенка понесла, чтобы позор свой скрыть – уехала, да шила в мешке не утаишь. При родах преставилась, успокой Господь ее душу.

Новость, принесенная купчихой, поразила Любовь Николаевну. Знала старая ведьма, кому говорила. И все сразу стало ясно – и недавний приход мужа под утро, и его невоздержанность в питье последние дни. Павлина умерла, произведя на свет дитя. Теперь у каждого свой ребенок. Один внебрачный, другой будет законный. А если и она, как Павлина, не выживет? Меньше месяца остается…

Любовь Николаевна верила в расплату за грехи.

На следующий день она уговорила мужа поехать в монастырь Пресвятой Богородицы, что стоял на берегу озера в десяти верстах от города. Монастырь этот служил местом паломничества и был построен еще при Иване Грозном, когда одному из иноков случилось в тех местах видение Божьей Матери. Воды озера считались целебными, крестьянки из соседних деревень купали в нем своих детей.

– Надо и нам попросить заступничества, попить святой водицы, – сказала Любовь Николаевна. – Срок уже близко.

– Надо, душа моя, надо, – согласился Петр Гордеевич. – Да выдержишь ли ты путь?

– Выдержу.

Успеть замолить грехи, попросить за еще не рожденное дитя – вот что двигало ей, придавало силы и решимости. Они поехали.

В монастыре было многолюдно. Посреди двора стоял колодец, к веревке которого привязали ведро и кружку. Вторая точно такая же кружка висела сбоку. Одна была, чтобы попить водицы, вторая – оставить посильное подаяние. Водицы они попили и подаяние оставили.

Утомленная дорогой, чувствуя тяжесть живота и боль в пояснице, Любовь Николаевна поняла, что до озера не доберется. А вот в церковь зайти, поставить свечи, попросить заступничества надо обязательно. Еле поднялась по ступеням, поддерживаемая рукой мужа, перекрестилась и вошла. Церковь оказалась полна. Старики, дети, помещики, купцы, мужики и бабы – все стояли плотно, склонив головы, крестясь, слушая слова молитв и вторя певчим. К иконам было не пробраться, от запаха горящих свечей и ладана у Любови Николаевны закружилась голова. Захотелось снова на воздух, она поняла, что и службу не осилит. Прошептала:

– Тяжко мне, и ноги не держат.

Петр Гордеевич увел супругу из храма, она грузно опустилась на лавочку и вдохнула. Плод сильно давил под грудь.

– Я посижу тут, отдохну, а ты свечи поставь, попроси за меня.

Подуло легким ветерком, Любовь Николаевна поправила на плечах индийскую шаль, ту самую, которую ей привез из Костромы муж. Над головой только-только распустившейся свежей листвой слегка шумели деревья. Еще несколько дней назад на ветках были лишь почки, и вот – листва. Как все быстро! Так и до цветения недалеко. Застанет ли? Она гнала прочь нехорошие мысли и снова жалела, что до озера не дойдет. Ветер приятно обдувал лицо. Наступало спокойствие. Любовь Николаевна закрыла глаза. Вот бы это спокойствие сохранить по возвращении домой. Эту тишину, ветерок, легкий запах весны, благодать… Так бы сидела и сидела. Отчего раньше сюда не ездила? Гуляла бы вдоль озера, любовалась полосой темного леса на том берегу, слушала птиц, стояла вечерние службы. Простая тихая жизнь… Может, счастье в этой простоте? В умении ощущать благодать? Почему она все время что-то ищет? Зачем?

– …и нужен доктор, помогите. Он же у меня совсем не ходит, сынок, ноги отнялись.

Любовь Николаевна открыла глаза и медленно обернулась. Чуть в стороне, у самых ступеней в церковь, женщина просила милостыню у зажиточного пузатого мужика. Тот недовольно морщился, слушая про чужое горе. А потом женщина подняла голову, и Любовь Николаевна узнала в ней ту, что летом в Воздвиженске рассказывала про умершего сына, так скорбно и правдиво. И про рубль свой на похороны вспомнила. А оказалось… ложь. Везде ложь. И Божий храм не внушает трепета. Ей не жалко было пожертвованного рубля, она отдала его, движимая состраданием, а что касается этой женщины…

– Бог ей судья, – прошептала, – Бог ей судья… и всем нам.

Мужчина не дослушал рассказ, обошел попрошайку и стал подниматься по ступеням. А Любовь Николаевна восстановила в памяти тот день и свою встречу с Павлиной. Как она ненавидела ее тогда! Как завидовала… Чему? Молодости, красоте, жизни… и что теперь? Нет ничего. Как глупо… Путь Павлины окончен. Еще летом ей поклонялись, а сегодня она забыта. Все тлен. И нет больше ни ненависти, ни зависти. Остался лишь один ни в чем не повинный ребенок. Кровь и плоть ее мужа. Настоящий наследник.

Через три дня Любовь Николаевна разрешилась девочкой. Роды проходили тяжело, ребенок появился на свет слабым, но выжил. Молока в груди оказалось недостаточно, срочно искали кормилицу. Все было хлопотно, волнительно, но очень счастливо. Петр Гордеевич на радостях накрыл столы и выплатил всем работникам по рублю. Приходя домой, в первую очередь наведывался к дочери, которую решено было назвать Марьей.

– Машенька, сладкая ягодка, – нежно приговаривал он, гладя крохотную головку в кружевном чепце. У Любови Николаевны каждый раз при виде безграничной любви мужа к младенцу гнетуще сосало под ложечкой. Она чувствовала себя преступницей. И в один из вечеров, лежа в кровати и наблюдая, как Петр Гордеевич сидит у колыбели и смотрит на спящего младенца, сказала:

– Я знаю про рождение ребенка и смерть Павлины. Нехорошо оставлять дите сиротой при живом отце. Знаешь что, приноси его в дом. Двоих вырастим.

5

Петр Гордеевич умел ждать. Три года прошло с тех пор, как он дал Рысакову денег в долг. Дождался Чигирев и того, что Рысаков больше не мог оплачивать поставки мыла. Тут беды не было, воздвиженский делец давно наладил другие пути продажи.

И вот наконец приехал в Москву получить свое.

– Что, Алексей Григорьевич, время вышло, долг не погашен, с лавками решать что-то надо. – Петр Гордеевич сидел на стуле, положив ногу на ногу и сцепив на колене руки.

Он пристально глядел на Рысакова.

Тот беспокойно ходил по маленькой грязной комнате. Сказать по правде, отловить Рысакова оказалось непросто, он скрывался от заимодавцев, был в долгах и в бегах, но Петр Гордеевич не поскупился – нанял частным порядком сыщиков, и вот нежданно нагрянул в домишко, что в Проточном переулке. Место это имело недобрую славу, но раз Рысаков не побоялся здесь приютиться, то Чигирев тем более не задрожит. Сыщики остались ждать с той стороны двери.

Петр Гордеевич не ошибся в своих расчетах. Если человек начал играть – остановить его очень трудно. А если он при этом еще и жить на широкую ногу привык – с ресторанами да цыганскими песнями – пиши пропало.

– И мыло я тебе, как условились, поставлял, и торговля, знаю, шла бойко. Хорошее у меня мыло-то, Алексей Григорьевич?

– Хорошее, – пробормотал Рысаков. – Мыло-то хорошее, да видишь в чем дело, ввязался я в одну авантюру, пообещали доход большой, но обманули, и я прогорел.

Рысаков начал врать, и по мере того, как говорил, входил в азарт.

– Ведь со всяким бывает, Петр Гордеевич. Неужто у тебя не бывало неудачных дел?

– Как не бывало, бывали, конечно. И обманывали меня, и в убыток приходил.

– Ну вот! Помоги, Петр Гордеевич, повремени с долгом. Я лишь только дела улажу, сразу все отдам. Видишь, в каком бедственном положении живу, жена к тетке уехала. Не могу, говорит, такого позора снести. Ведь на иждивении, почитай, у тетки-то живет. А мне каково это знать?

– Ну, Прасковья Поликарповна – это не моя забота, как и выправление торгового дела. Я же со своим долгом никак годить не могу, – Петр Гордеевич расцепил руки и слегка огладил затылок, – потому как не верю тебе.

– Не веришь? – Рысаков остановился посреди комнаты с неубранной кроватью и остатками еды на грубо сколоченном столе, повел взглядом, мол, смотри. – Как это не веришь? Не ты ли отыскал меня тут, Петр Гордеевич?

– Я, Алексей Григорьевич, я. И в бедственность твою верю, а не верю в выправку дел. Ведь пил ты, да гулял, да играл, да проматывал состояние, а торговля хорошо шла. Только деньги счет любят, а ты их без счета на ветер пускал, вот и оказался… – Петр Гордеевич также повел глазами, показывая, где оказался Рысаков.

– Значит, годить не будешь?

– Не буду. И лавки согласно договору отходят ко мне.

Рысаков засмеялся, сначала тихонько, а потом все громче и громче.

– Ай да Петр Гордеевич, ай да молодец. А как потчевал меня три года назад, помнишь?

– Помню.

– А как по театрам катал, помнишь?

– Помню.

– И в гости возил-показывал.

– И это было, – согласился он. – Да ведь тогда ты был уважаемый человек, а сейчас…

Сейчас перед Чигиревым стоял опустившийся пьяница в грязной одежде, худой, с покрасневшими от недосыпания и возлияний глазами. Он стоял посреди комнаты и тер свои нервные руки. Ничего общего с тем щеголем, который три года назад приезжал гостить в Воздвиженск.

– Отбираешь у меня лавки?

– Отбираю.

– А как же товар? На товар уговора не было.

– Нет у тебя там никакого товара, Алексей Григорьевич. Лавки уже закрытые стоят, и приказчики все разбежались, наворовали себе да прочь пустились.

– Обставил меня, значит? – Рысаков снова заходил по комнате. – Думаешь, обставил, да?

Петр Гордеевич молчал, сидел неподвижно.

– Думаешь, все у меня взял, да? – выкрикивал Рысаков. – А как бы не так! Ты у меня, а я у тебя.

И снова захохотал.

– Тут еще неизвестно, кто кого обставил-то! Думаешь, лавки забрал и все? Нет, Петр Гордеевич, так не бывает. Ты меня на муку толкаешь, так и я тебе муку подарю. И твоя, может, побольше моей будет.

Внимательные глаза Чигирева следили за перемещениями разорившегося купца. Тот подошел к столу, глянул на недоеденный с вечера ужин, взял пустой стакан, понюхал его и поставил обратно.

– Слышал я, что у тебя две дочери. Одна законная, а другая побочная.

– Люди много чего языком мелют, – прозвучал уклончивый ответ.

Рысаков ухмыльнулся.

– Как ты жену свою, помню, обхаживал тогда. Кто бы только подумать мог, что при этом имел на стороне актёрку.

Глаза Петра Гордеевича предупреждающе сузились, но Рысаков не остановился.

– И в театр повел Любовь Николаевну, смотри, мол, на любовницу.

– Жену мою не трогай.

– Да на что она мне… мне кого попроще. Павлину, например. Ведь не только ты с ней, Петр Гордеевич… веселился, – Рысаков меленько захихикал, потирая руки, – я тоже, да… Я тоже. Так что еще неизвестно, от кого Павлина понесла.

– Врешь! – Чигирев вскочил на ноги.

– Не вру, вот тебе крест. – Рысаков перестал смеяться и размашисто перекрестился. – Ты тогда уехал куда-то, а она ко мне – в Москву, думала, в театр ее устрою на главную роль, дура. Теперь и не узнаешь, чья там кровь в ребенке: твоя или моя.

Он был настолько убедителен, когда говорил это, что Петр Гордеевич поверил. С таким лицом не врут. Людей Чигирев, как правило, насквозь видел, если бы не видел – давно бы по миру пошел, сколько их – обманщиков да мошенников. Про неудачную авантюру Рысаков врал, а про Павлину – нет.

Перед глазами встало круглое нежное личико старшей дочери. Неужто? Глаза не его – Павлины… губы, щеки… в таком возрасте трудно понять. Волосы вот светлые, что правда, то правда. У Павлины были темные, да и у самого Петра Гордеевича перед тем, как тронулись сединой, тоже. Он все думал, мало ли, мать у Павлины русоволосая. А Рысаков как раз…

Петр Гордеевич потянул за ворот рубашки – расстегнуть. Что-то перестало хватать воздуха. Если Павлина с этим, тогда, может, еще и с другими? А он ребенка в дом, и все три года считал его своим, кровь от крови, плоть от плоти… и Любушка, его Любушка сама взяла на руки чужого младенца. С тех самых пор в глазах Чигирева жена была чуть ли не святой. Как заботилась она о неродной дочери, не выделяла ничем, обеим давала все поровну. Петр Гордеевич, бывало, сидел, наблюдал за женой с девочками, и сердце начинало заходиться. За что ему такая подруга, такая награда?

– Да твоя Павлина сильно и не ломалась. Московский купец не чета воздвижескому. – В голосе Рысакова слышалось самодовольство.

Расстегнуть пуговицу на рубашке получилось с трудом.

Петр Гордеевич вспомнил, как стоял перед закрытыми дверями и слушал крики рожавшей Павлины. Все были: и бабка повивальная, и доктор, а вот не спасли. Зашел в спальню, когда младенец уже верещал. Павлина лежала измученная, бледная, мокрая вся, смотрела на Чигирева мутными глазами. Он так и не понял – узнала его или нет, руку слегка протянула навстречу, а потом безвольно уронила. И глаза устало закрыла. Ушла навсегда, оставив дочку, светловолосую малышку с румяными щеками, которая любила играть на коленях у Петра Гордеевича в ладушки и кричала каждое утро: «Тятя, тятя, купи леденец!»

И что же получается… Не его она? А вот этого? С наглыми пропитыми глазами? Вот этого проигравшегося и прокутившего все свое состояние?

– Вре-е-ешь…

Он схватил Рысакова за грудки, рванул на себя, собрался было отбросить к стене, ударить… но захрипел, закачался и упал.

Понедельник

Утро принесло с собой надежду и страх. Саша открыла глаза, долго смотрела на мужчину рядом, боясь пошевелиться: а вдруг он проснется? И что тогда? Что увидит в его глазах? Первые мгновенья после пробуждения всегда искренние, человек еще не успел осознать, сориентироваться, подумать над ситуацией. Момент пробуждения – это момент истины. Саша его испугалась.

Вчера все было просто и понятно. Он поцеловал. Там, у реки, на закате. Целовал долго, будто говорил: «Здравствуй, вот и я, соскучился смертельно». И она отвечала, тоже долго: «Где же тебя носило эти три года? Раньше не мог появиться? Раз уж соскучился…» Ее пальцы гладили его короткие волосы, спускались по шее к плечам – незабытым и родным, подрагивали от волнения и радости, а он только крепче прижимал к себе – не пошевелиться, не высвободиться. Именно так, как ей хотелось с четверга, с того самого момента, как встретились.

Еще на берегу, безмолвно разговаривая губами, оба поняли, что эту ночь проведут вместе. Других вариантов просто нет. И после Саша вела его старыми улицами почти ночного города к себе. Оба молчали, боясь разрушить это наступившее вдруг единение, расплескать его, не донести. Дима ни о чем не спрашивал, шел, держа за руку. Не касаться друг друга казалось немыслимым. Несколько раз, не сговариваясь, они останавливались в пустынных переулках, чтобы вновь начать целоваться, уже по-другому – жадно, почти нетерпеливо. И дыхание становилось тяжелым, даже каким-то отчаянным, и ребра начинали болеть от сильно сжимавших друг друга рук. Именно тогда Саша почувствовала, что Диме без нее было так же плохо, как и ей без него.

Позже, открыв дверь и нащупав рукой выключатель, она снова впустила его в свою жизнь, убрав все оборонительные преграды. Зачем заслоны, если она хотела того же, чего и он? Зачем обкрадывать себя во имя «завтра наступит, и ты пожалеешь»? Оно ведь наступит завтра. Не сейчас…

Толкаясь в тесной прихожей, натыкаясь на полочки-пуфики-вешалки, полупьяные и несдержанные, они шли в комнату, раздевая друг друга по пути к кровати. Оказалось, что Саша помнит все: как он дышит, как закрывает глаза или чуть откидывает назад голову, доверяясь безусловно. Она привычно ловила на его лице чуть заметную улыбку, когда щекотала легкими прикосновениями шею.

– Ты специально?

– Конечно, – и улыбалась в ответ.

Какой же глупой она была когда-то, думая, что все это возможно не с ним.

А потом выяснилось, что Дима тоже помнит ее самые чувствительные места – где, что, как. Руки скользили уверенно – они знали, губы продолжали поцелуй, начавшийся на берегу, и мыслей не осталось. Только одно большое возвращение друг к другу. Одна длинная-длинная ночь…

Когда, уже почти засыпая, он отодвинул от ее уха волосы и привычно поцеловал спрятавшуюся за ними родинку, Саша чуть не заплакала. Он помнил даже это. Она крепко зажмурила глаза, перевернулась на другой бок и обняла своего все еще мужа. Этой ночью можно все.

Но ночь прошла, наступило то самое «завтра», и Саша испугалась. Она понимала, что все в жизни конечно. Проведенное вместе время ни к чему не обязывает, и Дима сегодня уедет. То, что кажется откровением в полночь, к утру часто становится обычной житейской историей. Кареты всегда превращаются в тыквы, а Золушки меняют бальное платье на рабочий фартук.

Только смотреть правде в глаза этим утром Саша не могла. К правде тоже надо готовиться.

Она долго любовалась Димой, своим любимым человеком, с которым когда-то не получилось построить общую жизнь.

Вчера представлялось – выпал новый шанс, и все возможно.

Сегодня это чувство перекрыла реальность, и лучше прояснять случившееся не здесь, в постели, еще неостывшей, с отпечатками любви, а на другой территории. Нейтральной.

Естественно, ночью никто не вспомнил о будильнике, и утром он не зазвенел. Саша проспала, но торопиться не хотела. Сегодняшнее опоздание казалось не важным. Ей нужно было сохранить в памяти спящего рядом мужчину. Вот это действительно важно.

Он изменился, в уголках глаз появились морщинки, и складки у губ обозначились резче, это от усталости, конечно, а на плече белел маленький, едва заметный шрам. Откуда? Травма? Порез? Раньше его не было. Тело мужа стало для Саши книгой, которую она читала, начиная с главы «Последние три года». Диме шла зрелость. Есть мужчины, которые после тридцати теряют привлекательность. Ее муж к таким не относился. Хотелось продлить эти утренние минуты, очень личные и сокровенные, до бесконечности, но она боялась, что Дима проснется.

Или зазвонит телефон, потому что Саши до сих пор нет на работе. Разбудит.

Настанет момент истины.

Пришлось осторожно подняться.

Собиралась она быстро, почти бесшумно.

На кухонном столе оставила записку и запасные ключи от квартиры.

Уже в коридоре вспомнила об открытке, которую обещала показать Марине Георгиевне. Вчерашний разговор с ней казался Саше теперь ненастоящим, киношным и мелодраматичным. Тем не менее открытку она взяла.

– У нас тут столько новостей, – возбужденно приветствовала Сашу Кристина, – а ты опаздываешь. Перед шефом я прикрыла, не переживай.

– Что, Михаил Витальевич уже здесь? – удивилась Саша.

– Именно! Будет фотосессия.

В это время в фойе появилась Лулу в длинном платье и с кружевным зонтиком в руках. Пышные силиконовые губы, как и забранные в высокий хвост волосы, не вязались с костюмом конца девятнадцатого века, но едва ли Лулу это понимала. Окинув Сашу с Кристиной насмешливым взглядом, блогер поинтересовалась:

– Мишель у себя?

– Должен быть, – пришепетывая, ответила Кристина.

Лулу царственно кивнула головой и начала подниматься по лестнице, придерживая подол платья. Вскоре послышался звук упавшего предмета и последовавшие за этим ругательства.

– Зонтик, – хихикнула Кристина.

– Что это?

– Я же говорю, тут такое… Лулу будет фотографироваться в гостинице и рекламировать нас на своей странице инстаграма, уже и фотограф приехал, во дворике раскладывает свою аппаратуру. А эта ходит тут и перед всеми платьем хвастается. А еще, – Кристина перешла на доверительный шепот, – наш столичный Одинцов не ночевал в номере. Вот тебе и женатый мужчина.

* * *

«Колбаса и сыр в холодильнике, кофе на верхней полке, хлеб на столе».

Скупая записка, рядом ключи.

Саши нет.

Одинцов проснулся в пустой квартире. Некоторое время он лежал, прислушиваясь к звукам. В доме стояла абсолютная тишина. Повернул голову – подушка рядом смята, простыня не поправлена. Утром она не разбудила, ушла по-тихому. Это было похоже на побег. Саша, Саша…

Дмитрий провел ладонью по лбу, вздохнул и поднялся, натянул джинсы, аккуратно лежавшие на подлокотнике кресла. Он их вчера точно туда не клал. Если не изменяет память, просто скинул на пол.

Квартира была однокомнатной. Окна выходили во двор с детской площадкой, почти затерявшейся среди старых кленов. Одинцов огляделся. Комната небольшая, мебель современная, недорогая, типовая. Жилье под съем, как гостиничный номер. Его безликость скрывали Сашины вещи – несколько книг на полке, платье на спинке кресла, листы бумаги на журнальном столике, там же – раскрытая косметичка с помадами и прочими коробочками.

Дмитрий подошел к листам. Это оказались тексты песен, тех самых, что он слышал в музейном саду.

На кухне он нашел записку, ключи и красивые, яркие кружки. Пожалуй, единственные предметы настоящего уюта, который умела создавать Саша. Одинцов вдруг подумал, что это квартира одинокого человека. И сердце сжалось. Он отправил ее в изгнание. Да, гостиница, новая жизнь, знакомства, концерты, та самая самореализация… неустроенность души выдавала квартира.

Занятый этими мыслями, он заварил себе кофе, позавтракал бутербродами, а после – умывшись и собравшись, покинул дом, не забыв запереть дверь.

Едва вышел на улицу – начались телефонные звонки. Сначала Рома с криками отчаяния, что администратора не нашли и когда же Одинцов вернется, потом писатель Полянкин собственной персоной, потом автосервис.

Ни минуты покоя. А хотелось думать о Саше, о вчерашней ночи, о том, что она засыпала, тесно прижавшись, совсем как раньше, и казалось – не было этих лет порознь. Настолько доверчиво-податлива была женщина, которую он любил. И изгнал. Это Одинцов только сегодня утром понял ясно, что не она ушла – он просто не оставил ей выбора. И больно было видеть старые обои в комнате для съемщиков, мебель, которая переходила как эстафетная палочка от одного жильца к другому, потрескавшиеся подоконники. Такой контраст с его собственным жильем, отделкой которого занималась Саша, вкладывая время, силы и душу.

Роме он ответил, что уже забирает машину из ремонта, а по возвращении в Москву сразу подключится к поискам администратора.

Писатель Полянкин за эти дни удивительно смягчил тон, предложил даже встретиться на нейтральной территории, но Одинцов с сожалением ответил, что его ждут срочные дела в Москве, поэтому если Полянкину интересно их предложение, то все финансовые и организационные моменты можно утрясти по телефону. Как ни странно, писатель вдруг согласился, а Дмитрий, памятуя о договоренностях с режиссером и звездой сериалов, сказал, что в настоящий момент работает над планом мероприятий и свяжется позднее на предмет согласования дат. На это Вениамин Полянкин, вот ведь чудеса, тоже согласился.

«Наверное, не все так гладко с продажами и популярностью, как преподносится, не слишком крепко сидит на голове корона лидера», – подумал Одинцов, отключая телефон.

Машину он из сервиса забрал, поблагодарил мастера и поехал к гостинице. Город больше не казался Дмитрию бесцветным. Да, все те же типовые дома, улицы, вывески, трамвайные пути, остановки, старушки на стихийном рынке с укропом и грибами, но Одинцов знал, что чуть дальше есть старая часть с посадом и рекой, сквер, в котором гранитная чаша фонтана, музей мыла, где командует строгая Марина Георгиевна, дом Чигирева и Саша.

Одинцов припарковался на небольшой площадке около клумб и вошел под уже привычный звон дверного колокольчика.

Первое, что увидел, – серебристоволосый Кирилл около стойки-конторки.

– Ну Сашуля, ну соглашайся, – проникновенным голосом говорил эльф, почти лежа на поверхности и пытаясь взять за руку Сашу.

Присутствие третьего его, видимо, не смущало. Саша подняла глаза и посмотрела на Одинцова.

– Там будет сауна, бассейн, сосновый бор, тебе все равно надо отдыхать.

Дмитрий безмолвно стоял, засунув руки в карманы джинсов, и наблюдал. Лицо Саши застыло, прозрачные голубые глаза глядели почти испуганно, в них читалось смятение. Она только приоткрыла рот, чтобы что-то сказать, как в фойе влетела Кристина, громко хлопнув дверью.

– Сейчас такое будет! Жена Михаила Витальевича приехала и собирается устроить скандал.

В подтверждение ее слов дверь тут же распахнулась, и появилась высокая длинноволосая блондинка.

– Где они?

Смотреть окончание представления Одинцову не хотелось. За последние три дня он ими наелся досыта. Ясно было одно – поговорить не удастся. Значит, пора собирать вещи. Окинув взглядом спину эльфа и снова поймав застывший взгляд Саши, он развернулся, чтобы пойти в номер.

* * *

Она провожала глазами мужскую спину. «Это конец», – отчетливо звучало в голове. Хотелось сорваться с места, броситься следом, остановить, закричать: «Ты все не так понял!»

Но ноги словно приросли к полу, и Саше осталось лишь смотреть, как Дима поднимается к себе. Этот подъем казался бесконечным, замедленным, каждый шаг отдавался больным толчком в сердце.

Вокруг шумели, кричали. Появилась жена Михаила Витальевича, что-то требовала, Кристина старалась ее успокоить, через стойку перегнулся назойливый Кирилл, которого она сейчас просто ненавидела. Как же Саша от всего этого устала. Сесть на пол и разрыдаться – единственное желание.

Жена почти бегом устремилась в кабинет Михаила Витальевича.

– Сашуля? Ну как, я заказываю?

– Уйди.

– Не понял.

Она подняла глаза на Кирилла и повторила ровным, а оттого каким-то страшным чужим голосом:

– Просто уйди.

– Слушай, не понимаешь, у нас тут ЧП? – тут же заверещала Кристина и начала подталкивать ухажера в спину. – Видишь, Саше сейчас не до разговоров? Потом позвонишь, и все решите. Давай, давай, у нас еще на кухне неприятности и отчетность большую готовить.

Кирилл шел к двери, подталкиваемый сзади Кристиной, и все оглядывался на Сашу.

– Так я позвоню? – уточнил он у порога.

Саша ничего не ответила, закрыв лицо руками. Она его не слышала. Все звуки смешались в один большой гул, и пол под ногами качался. Как бы не упасть.

– Вот возьми, – раздался откуда-то издалека голос Кристины.

Она медленно отвела от лица руки и увидела протянутый стакан с водой.

– Спасибо.

Вода вряд ли была спасением, но гул из ушей потихоньку исчезал.

– Что случилось? На тебе лица нет. – В голосе девушки слышалась тревога. – Тебе плохо?

– Все в порядке, – медленно проговорила Саша и сделала глоток. – Наверное, давление резко подскочило.

– Нужно посидеть, отдохнуть. Последние дни кого угодно подкосят. Это все от переутомления.

– Может быть.

Надо все же поговорить, объясниться. Или не надо? Что это изменит? Ведь Дима все равно не останется.

– А какие у нас неприятности на кухне? И про отчет я не слышала.

– Это я так, придумала, чтобы музыканта нашего выпроводить. Кирилл настолько назойливый, что даже мне от него все время хочется сбежать.

Саша улыбнулась:

– Спасибо.

Кристина пожала плечами:

– Да не за что.

Сверху послышались крики. Отношения выясняли подруги, а Михаил Витальевич безуспешно пытался их разнять.

– Она уже приехала в ярости. Я как раз на улицу вышла воздухом подышать, смотрю – машина подъезжает. Думаю: кто это? Оказался наш не ночевавший Одинцов. Слушай, у него такая машина классная. И где он все эти дни ее держал? Короче, загадочный мужчина. Может, он вообще к любовнице приехал? А что?

– Кристина, не говори глупостей.

– И ничего не глупости! В жизни и не такое бывает! Так вот, он, значит, припарковался и вышел весь из себя «умривсеживое», меня не заметил, сразу в гостиницу. Я решила машину обойти, рассмотреть, а тут Снежана на полном ходу, чуть в бампер не врезалась и меня не сбила. Еле успела затормозить. Вылетела из салона фурией. Я быстрее вас предупредить побежала. Может, шеф налево сходил с этой Лулу, а?

– Кристина…

– Что Кристина? Вот что Кристина? Вчера на дух Лулу не выносил, а сегодня съемки в длинном платье устроил. Это не просто так.

А Дима машину из ремонта забрал. Случайный отпуск в Воздвиженске закончился, и пора возвращаться домой. Даже если Саша сейчас поднимется в номер, расскажет про то, что никуда не собирается с Кириллом… Разве это что-то изменит?

Телефон надрывался, она его не слышала, погруженная в собственные невеселые мысли.

– Шеф звонит.

На голос Кристины Саша среагировала и взяла трубку.

– Слушаю, Михаил Витальевич.

– Зайди ко мне.

– Сейчас буду.

В кабинете директора было жарко. Подруги стали врагами. Они не сдерживались и при появлении Саши.

– Собирай вещи и катись отсюда! – кричала Снежана.

– У меня контракт, и съемка еще не окончена, – парировала Лулу.

– Съем у тебя будет в другом месте, дорогая.

– Объясни ей, – Михаил Витальевич устало посмотрел на Сашу, – насколько важна реклама.

Он сидел за столом, обхватив голову руками, и, видно, устал участвовать в этом концерте. Сашу вызвал на подмогу. О контракте с Лулу она не слышала, да и не была уверена в наличии документа, но шефа надо спасать.

– У нас действительно была предусмотрена реклама гостиницы через социальные сети, – подтвердила Саша.

Михаил Витальевич выдохнул:

– Я же говорил!

– Сегодняшние фотографии будут размещены в инстаграме…

– Уже размещены! Да еще с недвусмысленными подписями! «Мой друг Мишель пригласил провести выходные…» Это как?!

Ах вот оно что. Красавица Лулу не стала дожидаться официальных фотографий и уже разместила себя в интерьерах с завлекательными комментариями. Теперь ясно, из-за чего весь сыр-бор.

– Лулу поторопилась. – Саша постаралась говорить спокойно, ей хотелось со всем этим поскорее закончить и уйти. – Во-первых, мы еще не получили комплект готовых обработанных фотографий, а во-вторых, для них будет написан специальный текст.

– Интересно, почему это Лулу может рекламировать на своих страницах гостиницу, а я нет? И обошлось бы гораздо дешевле. Что же ты молчишь, милый?

– Боюсь, подруга, у тебя гораздо меньше подписчиков, чем у меня. Охват аудитории, сама понимаешь.

– Какая же ты стерва.

Выяснение отношений вышло на новый виток и грозило перейти в безобразную драку.

– Успокойтесь! – закричал Михаил Витальевич, стукнув кулаком по столу.

Когда все обернулись к нему лицом, он повторил тише:

– Успокойтесь, – и перевел взгляд на Сашу с той же немой просьбой о помощи.

– Давайте вы обе прорекламируете гостиницу, – предложила она. – А скандальную публикацию Лулу придется все же убрать. Нехорошо дискредитировать человека, который тебе платит.

Саша вышла из кабинета Михаила Витальевича через полчаса, эмоционально выжатая и опустошенная. Шеф остался наедине с женой, Саша подумала, что примирение обойдется ему гораздо дороже гонорара Лулу, которая перестала быть подругой и лишилась гостеприимства. Саша должна была распорядиться подготовить для нее номер на ночь. Завтра планировалось окончание фотосъемок, и после этого брюнетка уедет. Теперь ее нескоро сюда пригласят. Тем более что дальнейшей раскруткой бизнеса Михаила Витальевича займется Снежана, она сама станет лицом гостиницы и будет лично писать рекламные тексты.

Перспектива, конечно, чудовищная, но Саша очень устала, чтобы думать об этом сейчас. Главное, скандал удалось погасить, и Лулу отправляется восвояси. Что же касается остального, будет день, будет и пища.

Она решила, что после того, как все разъедутся, попросит отпуск.

Все последние дни напоминали гротескный фарс. Хотелось тишины. Просто тишины и уединения. А впереди еще прощание с Димой. Саша отлично представляла себе эту сцену со стороны, ничего не значащие, но обязательные слова «пиши, звони». Как там это все происходит у цивилизованных людей?

Потом она вернется в свою пустую квартиру, а там неприбранная постель…

В фойе с чемоданами стояли Святослав Аркадьевич и Валентина Петровна. Они уезжали. Кристина за стойкой сердечно улыбалась и приглашала их вернуться при случае в Воздвиженск.

– Ведь у нас такой красивый город.

Святослав Аркадьевич согласно кивал головой.

Кристина придвинула вазу с конфетами поближе к Валентине Петровне:

– Возьмите на дорожку, пригодится.

И та, слабо улыбаясь, опустила руку, чтобы взять несколько леденцов. В этой немолодой полной женщине сейчас было не узнать вредную и всем недовольную постоялицу. Удивительно, как многое меняет человеческое отношение друг к другу, вежливость и доброжелательность.

– Хорошей дороги, – напутствовала Саша.

– Спасибо, – откликнулись отбывающие.

– Я вот приглашаю их вернуться, – затараторила Кристина. – Может, еще получится поставить у нас спектакль. Знаешь, какой замечательный был вчера «Аленький цветочек»? Мне Валентина Петровна фотографии показывала.

– Хотите, и вам покажу? – предложила помощник режиссера.

Саша не стала отказываться, и через несколько секунд перед ее глазами мелькали, сменяли друг друга вчерашние кадры.

Фонтан с корабликами, актеры, другие актеры, сам цветок, дети в игровой сценке, Дима… Дима на корточках перед девочкой, смотрит на нее, что-то рассказывает, держит ребенка на руках, смеется, ведет девочку к зрителям, поправляет ей платье…. Дальше чудище, сцена финала, актеры на поклоне, зрители аплодируют.

Он созрел для отцовства. Он отлично ладит с детьми, он готов.

Мысль о том, что кто-то однажды обязательно родит Диме ребенка, уничтожила ее.

Саша легко представила, как он станет с этим ребенком проводить время, играть, читать, гулять…

– Очень удачно получилось, – говорила Валентина Петровна, – Дмитрий, как и обещал, пришел на спектакль, и теперь мы будем выступать в его клубе.

Саша кивнула, соглашаясь. Говорить она не могла. Может, все же подняться в номер? Объяснить все…

– Вообще, жаль, что нам не удалось сегодня с ним встретиться, – Святослав Аркадьевич взял в руки сумки, – проститься. Очень приятный молодой человек.

– Да, так обидно разминулись, он уехал буквально пятнадцать минут назад.

Уехал… Как… уехал? Дима уехал?!

Не помня себя, не замечая удивленных взглядов, Саша кинулась к двери и выбежала на улицу…

Там на парковке была только машина Снежаны и такси.

Вот и все.

Саша стояла около цветников, безучастно наблюдая за тем, как грузят вещи в багажник такси Святослав Аркадьевич и Валентина Петровна, а потом машина тронулась с места. По тротуару неспешно шла Марина Георгиевна.

Все как во сне. Все как не с ней.

Дима не мог уехать не попрощавшись. Не мог.

Но уехал.

Она позволила Марине Георгиевне отвести себя обратно в гостиницу. Даже что-то отвечала и вынула обещанную открытку, старательно делая вид, что сличает почерки. Они и вправду казались одинаковыми. Саша согласилась с предложением показать эти записи эксперту-графологу[5].

Они сидели во дворике за столом, где еще вчера Саша сидела с Димой. И так же шелестела листьями старая липа, и так же цвели золотые шары, и забытую лейку до сих пор никто не убрал. Все как тогда.

Только Дима уехал. И она уже не дотронется пальцем до его морщинки на переносице. Не разгладит ее.

Наверное, Сашу должен был тронуть разговор с Мариной Георгиевной, ведь все эти совпадения поразительные. И в другой ситуации она обязательно пришла бы в возбуждение от сделанных открытий, от возможности связать прошлое и настоящее. А если речь и правда идет о ее прапрабабушке? Это не могло не волновать.

Но сегодня Саша была не в состоянии воспринимать что-либо, даже очень-очень важное.

Дима уехал не попрощавшись.

– Мы знаем, что дочь Мария перебралась в Москву… Сашенька, с тобой все в порядке? – заволновалась Марина Георгиевна.

– Да… да, все в порядке. – Саша закрыла глаза и сглотнула, прогоняя готовые политься слезы. – Просто очень устала за эти дни. Я согласна, что надо провести экспертизу почерков, спрошу у мамы про родственников в Москве, как мы и договаривались. Все это кажется невероятным.

– И ты даже не представляешь, насколько Любовь Николаевна была необычной женщиной. Мы мало что о ней знаем, документов почти совсем не осталось, но даже то, что известно, – удивляет. Я вчера тебе показывала фотографию. На ней две девочки, они ровесницы и воспитывались в семье как сестры. А вместе с тем известно, что у Чигиревой был только один ребенок. Вторая – воспитанница. Предположительно, побочная дочь мужа. И Любовь Николаевна воспитала обеих. Когда мужа разбил паралич, а это точно установлено из сохранившегося номера газеты, она взяла управление мыльной мануфактурой на себя. Представляешь, сколько в этой женщине было силы и великодушия?

– А почему вы об этом не рассказываете на своих экскурсиях?

– Ах, милая, – улыбнулась Марина Георгиевна, – люди приезжают сюда отдохнуть, и мы дарим им романтичный миф о создании мыла. Язык цветов, посвящение аромата любимому человеку – это все гораздо красивее, чем разбитый параличом изменивший муж.

Прощание

Конец XIX века

1

Известие о том, что с Петром Гордеевичем случился удар, Любовь Николаевна приняла стойко. Теперь на ее руках оказались не только двое детей, но и беспомощный муж. И дела.

Чигирева привезли из Москвы в крытом экипаже, осторожно перенесли в дом. Вся правая сторона его тела была парализована. Говорить он не мог, только мычал. И лишь глаза на застывшем лице, живые, что-то ищущие и пытающиеся сказать глаза – были прежними.

– Все хорошо, – сжала Любовь Николаевна здоровую руку мужа, – все будет хорошо.

Петра Гордеевича положили на высокую кровать. В этой кровати и протекала теперь вся его жизнь. Если погода была хорошая, солнечная – переносили в сад, под яблони. Раз в месяц из Москвы приезжал доктор, проверить больного. Любовь Николаевна ухаживала за мужем самоотверженно. Она сразу поняла, что это расплата за совершённый грех и любовь к другому мужчине. Небо наказало за краткое счастье, лишив права роптать. Вечерами она сидела около Петра Гордеевича и пела ему. Ведь он так любил ее пение. Она пела и видела, как из глаз на неподвижном лице текут редкие слезы. Тогда Любовь Николаевна брала маленький платочек, вытирала глаза мужа и шептала:

– Ну, будет, будет…

Дела, конечно, уже не были в таком расцвете. Любовь Николаевна, не обученная производственным тонкостям, взять на себя управление кирпичным заводом не могла. Во многом пришлось положиться на управляющего. Однако и полностью упустить дело из рук было нельзя, потому все отчеты и новости несли Петру Гордеевичу, зачитывали вслух, а он уже либо соглашался с предложениями, либо нет. Это научились понимать по его морганию и издаваемым звукам. Худо-бедно, но завод продолжал приносить прибыль, хоть и не такую, как прежде. А вот торговля пришла в убыток. Всем известно: раз нет твердой руки – приказчики проворуются. Перешедшие по договору московские лавки Рысакова пришлось продать, а вырученную сумму положить в банк под проценты.

– Тогда у нас всегда будут деньги, и девочкам останется, – говорила Любовь Николаевна мужу.

Петр Гордеевич согласился, только взглядом при этом показал на младшую – Машеньку. Мол, ей пойдут. А старшую – Леночку – будто и не замечал. Как привезли его тогда с Москвы, так больше и не смотрел на нее, а если порой и взглянет, то коротко… недобро. Трудно было разгадать эмоции на больном лице, но Любовь Николаевна была уверена, что Петр Гордеевич отвернулся от старшей дочери и часто закрывал глаза, когда она приходила поласкаться, погладить его здоровую руку.

В чем причина этого охлаждения, Любовь Николаевна не знала, только случившаяся перемена не приносила ей радости.

«Родную дочь от себя гонит, – думала она, – настоящую гонит, а мою привечает».

И радоваться вроде должна была, что принял Машу, что за родную считает, но старшую невзлюбил, и от того вина перед мужем не проходила. Неправильно все это. Любовь Николаевна старалась исправить положение, уделяла внимание Леночке, выходила в город гулять с обеими. А разница-то в возрасте между девочками меньше двух месяцев. Знала, как шепчутся за ее спиной, обсуждают. Осуждают. И не надоедает ведь судачить о чужой жизни. Любовь Николаевна шла с девочками, не боясь сплетен и пересудов. Последние годы научили ее быть сильной. Здоровалась на улице со знакомыми, терпеливо отвечала на вопросы о здоровье Петра Гордеевича, рассказывала про новые, выписанные из-за границы цветы и сворачивала в мыльную лавку, которую открыла недавно на Никольской улице. Лавка пользовалась большим успехом у городских модниц. Ничего в этой женщине со строгим лицом не напоминало ту мечтательную нежную даму, которой Любовь Николаевна была когда-то. Мечтать стало некогда. С хозяйством бы управиться, мужу дни продлить, детей на ноги поставить, найти время для мсье Жиля.

Мыловарня продолжала работать, а француз навсегда осел в Воздвиженске.

К уже имеющемуся саду, где выращивались цветы для получения масел, за городом была куплена новая земля, гораздо большей площади. Настоящее поле, огороженное высоким забором, там высаживались пионы, лаванда, мята. Жители Воздвиженска поначалу считали это чудачеством, а потом привыкли, тем более что в лавке продавалось мыло не хуже французского, ароматное, разноцветное. Да и флакончики с духами появились. Именно в мыловарне с прилегающим к ней садом Любовь Николаевна находила себе отдых. Она продолжала выписывать книги про растения и запахи, читала легенды, придумывала названия для новых сортов мыла, пыталась сама создавать ароматы. Беседы с мсье Жилем приносили радость и успокоение усталой, обремененной чувством огромной вины душе.

– Я думаю добавить сюда фиалку.

– Ни в коем случае! Мадам, фиалка – это юность. Это молодость.

– Каждая женщина мечтает остаться молодой.

– Но фиалка смешна на сорокалетней женщине! Вы готовите благоухание зрелости, вы же сами об этом сказали.

– Фиалка прекрасна. Жаль, что мы не можем вырастить ее у нас, давайте выпишем масло из Франции.

– Фиалку нельзя добавлять в эти духи! Вы убьете аромат!

– Но ведь мы даже еще не пробовали, мсье Жиль. Давайте сначала добавим, а потом уже решим – подходит она или нет.

– Вы очень упрямая женщина, мадам. Мы попробуем, и не получится. Куда вы потом денете это масло?

– Мы сделаем фиалковое мыло, и оно разойдется, вот увидите.

– Ну, хорошо, – вздохнул парфюмер, – ваша взяла. Только знаете, из корня ириса получают отличное масло, которое пахнет фиалкой. И оно намного дешевле. На вашу авантюру лучше потратить его.

– Я была уверена, что вы меня поддержите, дорогой мсье Жиль. – Звонкий поцелуй в щеку заставил парфюмера смутиться, и он с ворчанием удалился в сад.

2

Жизнь подарила ей еще одну встречу с Надеждиным. Это случилось после смерти старухи Шелыгановой. Вскоре выяснилось, что бездетная купчиха распределила свое имущество по родственникам, деньги завещала монастырю, а дом в Воздвиженске – племяннику. Дом надо было продавать, и Надеждин приехал в город.

Он увидел ее на улице, Любовь Николаевна шла с двумя девочками. Одна была со светлыми волосами, другая – с темными. Обе в шляпках и клетчатых легких пальто.

Она мало изменилась, только в лице появились сосредоточенность и несвойственная ранее суровость.

Стоял сентябрь, теплый, солнечный, кроны деревьев только-только набирали желтизну. За два дня в Воздвиженске старые знакомые ввели Надеждина во все городские дела, и он знал, что одна из девочек – родная дочь Любови Николаевны, а вторая – воспитанница.

Он смотрел, как они шли – все трое, о чем-то разговаривали, остановились перед витринами со сладостями, и то далекое лето на даче и ее последующий осенний приезд в Москву казались придуманными. Неужто все это было? С ним? И вот эта женщина, уводящая девочек в мыльную лавку, когда-то была его? Надеждин до сих пор помнил ее запах, и голос, и манеру вертеть на тонких пальцах кольца.

А сестра все надеялась на скорую женитьбу. Но он знал, что жить с чужой женщиной в одном доме не сможет. Все женщины казались ему после Любови Николаевны чужими. Да и она теперь… Надеждин не стал ждать семейного выхода из лавки, развернулся прочь.

И все же они встретились, потому что Любовь Николаевна тоже его заметила и, оставив девочек с мсье Жилем, вышла на улицу, догнала медленно удалявшийся мужской силуэт.

– Андрей Никитич.

Он остановился, но посмотрел не сразу. Некоторое время стоял, словно не верил. Она ждала.

– Здравствуйте, Любовь Николаевна, – наконец ответил Надеждин, повернувшись.

Она встретилась с его глазами. У их дочери были точно такие же.

Любовь Николаевна подмечала все случившиеся с ним перемены – и уже тронутые легкой сединой виски, и две складки около уголков рта, и морщины, начавшие пересекать высокий лоб.

Как ты жил эти годы без меня? Вспоминал?

– Как вы живете?

– Все так же. Преподаю. У вас, я знаю, произошли перемены.

– Да.

Они снова перешли на «вы», между ними опять было то непреодолимое расстояние, которое сократилось лишь на несколько месяцев, чтобы стать самым ярким событием в жизни обоих, ослепить, опалить, а потом увеличиться до огромного уже навсегда.

И все же это были не чужие люди. Они не смогут стать друг другу чужими. Оба чувствовали это и, не сговариваясь, пошли в сторону городского сада, того самого, с которого все началось.

– Как ваши ученики? Такие же хулиганы и фантазеры?

– Не без этого. И знаете, в них столько жизни и интереса, что они не позволяют мне стареть.

– Да, понимаю, – откликнулась она.

Под ногами лежали первые упавшие листья. Предвестники скорых холодов.

– У вас теперь тоже есть свои ученицы. Ведь дети для родителей своего рода ученики.

Любовь Николаевна улыбнулась:

– Пожалуй. Две ученицы. И они не дают ни скучать, ни стареть…

– Справляетесь?

– Приходится.

– Я слышал о несчастье, случившемся с вашим мужем…

– Не будем об этом, – оборвала Надеждина Любовь Николаевна. – Петр Гордеевич жив, и это главное. Я благодарна Богу, что он с нами и даже продолжает заниматься делами… насколько это возможно.

– Да-да, конечно, простите. – Надеждин пожалел, что начал эту тему. Не следовало.

Не должен любовник, пусть и бывший, говорить о муже. Но в такой ситуации слова поддержки и участия показались ему нужными и важными. И будто поняв побудившие его мотивы, Любовь Николаевна дотронулась до мужской руки, слегка ее сжав.

Прикосновение отбросило в прошлое. Он не ожидал его, не надеялся… и все на мгновение стало вдруг как прежде, как тогда…

– Я скучал, – слова слетели сами. – Я не забыл.

– Я тоже, – едва уловимо прошептала в ответ она и отняла руку.

Они остановились в дальнем углу сада и только тогда повернулись друг к другу лицом.

– Я хотела вам сказать, – немного сбивчиво начала Любовь Николаевна, – я хотела вам сказать спасибо за все то, что с нами случилось. Это было неправильным, но таким счастливым и настоящим, что… Наверное, все же чуточку правильным. Каждый из нас должен был вернуться в свою жизнь, это неизбежно. Я несвободна, у меня долг перед мужем и семьей… Тогда… – Она крепко сцепила руки в перчатках и продолжала говорить, на этот раз торопливо, боясь, что он ее прервет и она не скажет всего, о чем хотела. – Тогда я постоянно думала о жизни, о счастье, мучилась, все пыталась понять, в чем оно заключается. А у каждого оно свое. Один счастлив, ворочая миллионами, другой – найдя копейку на водку, третий – пошив новый костюм. Нельзя ко всем подходить с одним общим счастьем, понимаете? Счастье одного совсем не подходит для счастья другого. Мое – в деле, которым я занимаюсь. Мне кажется, я нашла свое дело, оно меня увлекло и заставило жить, вот так, чтобы дышать. Мне теперь трудно очень, но интересно. Вот тогда, когда вы приезжали в Воздвиженск и рассказывали про свои уроки, я думала: передо мной стоит счастливый человек, он нашел свое дело, свое место в жизни. И я вам завидовала. А теперь… теперь, кажется, такое дело появилось и у меня.

– Понимаю, – медленно проговорил Надеждин. – Я рад.

– А еще бывает счастье такое, которое длится лишь миг, но очень яркий, когда дышать невозможно. Оно слепящее, как если посмотреть на солнце. И от этого счастья остается потом только память. Но память, которая на всю жизнь. Вот. Такое счастье подарили мне вы.

Любовь Николаевна закончила свою речь, и теперь оба молчали. Она кончиком узкого ботинка старалась поддеть кленовый лист, Надеждин следил за ее попытками. Сентябрьское солнце еще припекало.

– Мы ведь с вами больше никогда не увидимся, – медленно проговорил он, одновременно осознавая истинность этих слов.

– Я знаю. Потому и решилась сказать все.

Она оставила лист в покое, подняла глаза и протянула ладонь:

– Я вас не забуду.

Он в последний раз поцеловал ее руку. Она в последний раз пожала его пальцы. Это была очень долгая минута, вмещающая в себя тысячи других минут, часов, месяцев и даже лет.

Каждый пытался запомнить друг друга навсегда, каждую черточку и вот это прикосновение.

– Мне пора, Андрей Никитич. Прощайте.

– Прощайте, Любовь Николаевна.

Ее тонкий силуэт еще долго был виден на дорожке аллеи.

3

Всю ночь Любовь Николаевна промучилась без сна, вспоминая встречу и свои слова, которые теперь, в темноте, казались глупыми.

«Зачем я все это ему наговорила? Опять про счастье… – думала она, ворочаясь. – Болтала без умолка. Это от волнения. Он про детей начал говорить и не знал, не знал ведь, что та девочка, которую видел, – его дочь».

Она мучилась и от сказанных слов, и от того, что не сказала ему про Машу, и наконец решила, что напишет письмо и, может быть, даже вложит в послание фотографию дочери.

Утром Любовь Николаевна открыла шкатулку, в которой хранилась брошь. Это был единственный раз в жизни, когда она ее надела. Надела для того, чтобы сделать фотографию. К своему походу Любовь Николаевна готовилась тщательно: белая блузка с кружевами, новая юбка, красиво уложенные волосы. Девочек нарядила. Снимок с одной Машей будет выглядеть слишком подозрительно.

В итоге был сделан портрет Любови Николаевны с детьми. Фотографическая карточка получилась на редкость удачной.

А вот сама идея с отправкой письма и портрета – очень глупой. Зачем? Для чего? Что она подумала бы на месте другого человека, получив такое послание? Оскорбилась бы. Что же подумает он? Никуда не годные мысли приходят по ночам и мучают.

Любовь Николаевна сидела в своей комнате, рассматривала фотографию и старалась успокоиться.

Все вернулось, и теперь только время способно заставить опомниться, она это точно знала. Только время направит жизнь на прежний путь, оставив в сердце память, ту самую, о которой она рассказывала Надеждину.

Любовь Николаевна макнула перо в чернильницу и, перевернув карточку, написала на обороте: «Не стоит ворошить прошлое, его надо хранить». Именно так.

Потом она посмотрела на открытку и подумала, что еще пара таких записей – и получится целый дневник. Дневник ее жизни.

Любовь Николаевна убрала свое прошлое вместе с брошью, открыткой и фотографией в шкатулку, надежно заперев его на ключ.

– Только время… – тихо бормотала она, разговаривая сама с собой. – Надо постараться как-то пережить первую пору, а потом ничего, уляжется. Будет полегче… обязательно…

А следующей весной Любовь Николаевна посадила свои первые кусты сирени.

Понедельник. Продолжение

Саша шла домой. Бесконечный, изматывающий день подошел к концу. Ощущение – что к концу подошла жизнь.

Сейчас еще несколько шагов, потом подъезд, лестница, дверь – и можно будет уединиться и вволю наплакаться.

Там наверняка неприбранная кровать. Это все, что осталось от Димы.

Саша открыла дверь ключом, зажгла в коридоре свет и устало присела на пуфик. Сил не было даже разуться. По щекам заструились уже ничем не сдерживаемые слезы. Она вдруг поняла, что не может заставить себя подняться и пройти в комнату. Потому что придется смотреть на кровать. При этой мысли Саша всхлипнула и закрыла лицо руками. Плакать тихо не получилось, сдерживаемая целый день боль требовала освобождения, она вырывалась, выплескивалась наружу вместе с рыданиями.

– Саша, Сашенька, что случилось?

Теплые руки коснулись плеч, знакомый взволнованный голос прозвучал совсем рядом. Саша отняла ладони от лица.

– Т-т-ты?

– Я.

– Ч-ч-что ты тут делаешь? – Язык совсем не слушался.

Хотела спросить, как он здесь оказался, но вспомнила, что сама оставила утром ключи.

– Готовил ужин. Подумал, ты наверняка голодная придешь. Что случилось, скажи?

– Я думала, ты уехал. – Она потянулась к Диме, обняла его за плечи и снова заплакала, не стесняясь, вздрагивая всем телом.

– Ну что ты, – шептал он на ухо, сидя рядом и гладя ее по голове. – Как я мог уехать? Разве я теперь тебя оставлю?

– Не оставишь? – всхлипывая, спросила Саша.

– Ни за что.

– Я так испугалась, что ты уехал, что теперь совсем все, понимаешь? Совсем все… Это очень страшно.

– Очень, – согласился он.

– А я жить с тобой хочу, я ребенка родить хочу, я люблю тебя.

Он прижал Сашу к себе крепко-крепко и ждал, когда закончатся слезы. Гладил по голове, целовал волосы и шептал много важного про то, что тоже очень любит, и что у них все впереди, и он увезет ее с собой, и у них обязательно будут дети. Обязательно.

– Правда? – шмыгая носом, спрашивала она.

– Конечно, правда.

Прошло немало времени, прежде чем Саша поднялась на ноги, сняла туфли и прошла в ванную умыться, а потом заглянула на кухню. Только там она почувствовала, как вкусно пахнет.

А на столе – тарелки, приборы, бутылка вина и два высоких бокала. Саша подняла крышку со сковороды и с удивлением посмотрела на Диму:

– Мясо? Отбивные? Ты умеешь готовить?

– Я многому научился, – улыбнулся он, и она смотрела, как собираются морщинки в уголках любимых глаз.

– И я важнее машины? – Глупый и животрепещущий вопрос.

– Машина была отремонтирована еще в субботу до обеда, – прозвучал тихий серьезный ответ. – Я остался здесь из-за тебя.

Снова защипало в глазах. Неужели это правда? Неужели они начинают все сначала, вместе? И где-то там, в груди, где бьется сердце, зародилась сумасшедшая надежда и отчаянная вера в счастье.

Саша закрыла сковороду крышкой и обняла себя руками:

– Дима, мне очень страшно.

– Почему?

Он подошел, обнял со спины, как вчера на берегу, и переплел свои пальцы с ее.

У него были теплые руки, а у нее ледяные, и он поднес их к своим губам и стал дуть, отогревая.

Саша закрыла глаза. Это ведь не сон?

– А вдруг у нас снова ничего не получится? Говорят, дважды в одну реку не входят.

– А мы войдем в другую, – пообещал Одинцов. – Мы оба поумнели на три года.

Эпилог

Он любил утро. Любил просыпаться раньше, смотреть, как она спит, и гадать, какие сны видит.

Саша спала на соседней подушке, а утреннее весеннее солнце светило в окно последнего, пятнадцатого этажа, который «у самого неба», и где-то там, внизу, на улице, слышался шум автомобилей. Город проснулся.

Сегодня будильник не прозвенит, сегодня выходной и можно было бы выспаться, но Одинцов точно знал, что еще минут десять, и в комнату вбежит Любочка, удобно устроится между родителями и начнет радостно щебетать. День дочери всегда начинался с улыбки и веселья. Эта ее способность к радости не переставала удивлять Дмитрия. Наверное, такое возможно только в детстве, когда мир кажется огромным и разноцветным, полным ежедневных открытий.

Хотя в зрелом возрасте тоже случаются удивительные открытия. Например, такое, которое произошло пять лет назад, благодаря старинной броши. Конечно, никто тогда не остановился в начавшихся поисках, хотелось идти дальше, узнать больше.

Осенью Саша вместе с Димой ездила на несколько дней в Тверь. Родители встретили гостей радушно, они были очень рады примирению и признались, что всегда считали случившееся расставание большой ошибкой. Саша рассказала про музей мыла и брошь, а также о том, как через старую открытку возникла связь между их семьей и Воздвиженском. Про Воздвиженск мама ничего сказать не могла, этот город никогда не упоминался в разговорах, а вот прабабушка в молодости жила в Москве и переехала в Тверь перед самой войной. Это обстоятельство очень заинтересовало Марину Георгиевну, она нашла агентство, которое специализируется на поисках родственников и составлении генеалогического древа семьи. Была проведена огромная работа, изучались архивные документы, в результате все отрывочные детали сошлись в единую картину, и предположение подтвердилось – Саша действительно оказалась прапраправнучкой Любови Николаевны Чигиревой. Марья Петровна Чигирева после революции, разграбления кирпичного завода и мыльной мануфактуры бежала в Москву, устроилась там портнихой, а в страшных тридцатых, спасаясь от доносов, подозрений и клейма «бывшей», уехала в Тверь. Потому никто никогда в семье и не упоминал прошлое – боялись. Осталась только брошь, как память о далеких и почти вычеркнутых из биографии временах.

Что случилось со второй девочкой – воспитанницей Любови Николаевны, выяснить не удалось.

Саша рядом зашевелилась и перевернулась на другой бок. А из соседней комнаты уже слышалось пение. Одинцов улыбнулся. Теперь в его семье жили две поющие женщины.

Каждый месяц Саша устраивала концерты и выступала сама. Программы были разные, и почти каждая из них предусматривала совместное пение солиста и зрителей. Оказалось, такие вещи невероятно сплачивают людей, делают их одной общей командой, придают вечерам какое-то особенное тепло.

Идея со спектаклями тоже прижилась.

Более того, вот уже почти пять лет, как игровые детские представления Святослава Аркадьевича прочно вошли в программу клуба. А еще на периодической основе устраивались вечера чтения, где частым гостем был актер с прекрасным баритоном. Оканчивались такие мероприятия обычно веселыми и дружескими чаепитиями-посиделками.

Людям действительно не хватает общения. Обычного, живого, искреннего. Клуб стал настолько популярен и востребован, что в ближайшие два месяца планировалось открытие второго в другом районе Москвы.

Оглядываясь назад, Одинцов видел, какой долгий путь был пройден от идеи до ее воплощения. Порой даже не верилось, что так много удалось сделать. Впереди ждали новые планы и придумки, и рядом находились единомышленники.

Возвращение Саши стало для Ромы настоящим сюрпризом. А еще большей неожиданностью – ее работа администратором клуба на первых порах, пока не нашли замену. Им не сразу удалось найти общий язык, но четкое разграничение обязанностей и фронта работ, когда никто никому не мешает, каждый занимается своим делом и решает собственную задачу, сгладило шероховатости первых месяцев. Теперь это действительно была команда.

Никто лучше Саши не мог подготовить помещение к мероприятию, придать ему нужную атмосферу через какие-то самые обычные мелочи. В такие моменты Одинцов всегда вспоминал свежие букеты в фойе маленькой гостиницы, вазы с конфетами, готовность выслушать постояльца и предложить ему чай во дворике. Саша привнесла с собой в клуб ощущение уюта.

Однажды, после показа старого немого кино, когда началось обсуждение увиденного с обязательным чаепитием, она рассказала о другом фильме, который видела несколько лет назад на празднике в Воздвиженске, а затем и удивительную историю про брошь, музей мыла и старинную мануфактуру. Так возникла идея устроить групповую поездку на три дня в древний провинциальный город. С размещением проблем не возникло. «Дом Чигирева» в лице управляющей Кристины с радостью забронировал номера для столичных гостей, а Михаил Витальевич позже по телефону заверил, что с нетерпением всех ждет и лично проконтролирует работу кухни, а потом полчаса рассказывал об успехах малолетнего сына. Все надеялись, что майские праздники порадуют погодой, потому что программа планировалась насыщенная: прогуляться по улицам, осмотреть достопримечательности, устроить пикник на берегу реки и, конечно же, заказать экскурсию в музей. Там теперь был отдельный стенд, посвященный потомкам Любови Николаевны Чигиревой. А два года назад возникла идея создать новое мыло, тем самым обозначив связь веков. Над идеей совместно работали Марина Георгиевна и Саша. Обе увлеклись составлением ароматов, перепробовали множество разных вариантов, пока не выбрали окончательный. Базовую ноту решили оставить прежнюю – сирень. К ней добавили нежность ириса и ванильную сладость гелиотропа. На красивой упаковочной коробочке была изображена веточка пятилепестковой сирени, а само мыло получило название «Счастливое».

– Главное, – говорила Саша, – в счастье и удачу поверить. И они обязательно придут.

Они оба верили, шагая по жизни вместе и крепко держась за руки.

Пережив долгий период одиночества и переосмысления, Саша и Дима теперь точно знали, какое место занимают в их жизни семья и дом.

Пять лет назад они начали все сначала, осторожно, внимательно, прислушиваясь друг к другу. И находилось время для совместных прогулок и вечеров, разговоров, смеха, гостей и кино. Им было хорошо вместе, настолько, что при мысли «не случись тогда поломка машины – не произошла бы встреча в гостинице» становилось страшно обоим. И это заставляло их только крепче держаться за руки.

А потом родилась Любочка, обозначив новый отсчет в жизни.

Пение в соседней комнате закончилось, и через секунду Одинцов услышал звук шлепающих детских ног по коридору. Вот и будильник идет.

Дочка появилась в спальне в обнимку с большим плюшевым зайцем, который уже давно потерял презентабельный вид, но не перестал быть лучшим другом. Любочка его кормила, воспитывала, лечила микстурами от кашля и укладывала спать.

– Это мы, – оповестила дочка родителей.

Саша открыла глаза и улыбнулась:

– Привет.

– Доброе утро, доброе утро! – пропела Любочка, старательно проговаривая звук «р», который научилась произносить всего несколько дней назад.

– Здравствуй, Счастье, – Одинцов распахнул руки, и дочка, крепко держа зайца, побежала, чтобы удобно устроиться в самой середине кровати – между мамой и папой.

День начался.

Сноски

1

Музыкант, обычно пианист, сопровождающий своим исполнением немые фильмы.

2

М. Цветаева.

3

Малый театр.

4

Пока, красавица (ит.).

5

Специалист по почерку.

Content

Наталья Литтера
Пять лепестков на счастье

Четверг

Жена и любовница

1

2

3

4

5

6

Пятница

В чем счастье?

1

2

3

4

5

Суббота

Любовь

1

2

3

4

5

Воскресенье

Развязка

1

2

3

4

5

Понедельник

Прощание

1

2

3

Понедельник. Продолжение

Эпилог

Сноски