Дэвид Роберт Граймс

Неразумная обезьяна

Почему мы верим в дезинформацию, теории заговора и пропаганду

Матильде, Дэнни и Лоре – за вдохновение, идеи и поддержку

© David Robert Grimes, 2020

© А. Анваер, перевод на русский язык, 2021

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2021

© ООО “Издательство Аст”, 2021

Издательство CORPUS ®

Пролог

Станислав Петров на первый взгляд ничем не напоминает хрестоматийного героя: его имя не на слуху, и оно не украшает многочисленные монументы. Тем не менее есть причины утверждать, что благодаря этому человеку, этому малоизвестному русскому все мы до сих пор живы.

Вы спросите, почему? Что ж, я охотно отвечу. 26 сентября 1983 года подполковник Станислав Петров, офицер войск советской противовоздушной обороны, нес службу в бункере, расположенном в Московской области, в секретном городе Серпухов-15. В этом бункере располагалась станция слежения “Око”, задачей которой было раннее оповещение о возможной ракетной атаке. “Око” бдительно следило за вероятным противником. Время стояло тревожное. Холодная война была в самом разгаре; развертывание американских ядерных ракет привело Кремль в ярость. Никогда еще напряженность в отношениях между США и СССР не достигала такой степени враждебности. Всего несколько недель назад Советы сбили южнокорейский пассажирский самолет. Погибли все 269 человек, находившиеся на борту, и среди них американский конгрессмен.

После того как президент Рейган объявил Советский Союз “империей зла”, отношения между двумя странами стали балансировать на грани войны; в коридорах власти уже шли кулуарные разговоры о реальной перспективе ядерного конфликта. Трудно даже вообразить себе всю разрушительную мощь, бывшую тогда в распоряжении каждой из двух соперничавших держав. В первой половине двадцатого века физики открыли секрет слияния ядер, поняв, откуда берется колоссальная энергия звезд. За несколько десятилетий США и СССР потратили огромные средства на практическое применение этого феномена – отнюдь не ради блага человечества, а ради создания ядерных арсеналов, способных стирать с лица земли целые города. После применения такого оружия не было бы никаких победителей, остались бы лишь выжившие.

И вот на всем этом невеселом политическом фоне на станции слежения в Серпухове-15 взвыл в то хмурое сентябрьское утро сигнал тревоги, оповестивший о том, что на территорию Советского Союза летят американские ракеты. Немыслимое стало реальностью; ядерная война стала неотвратимой. Станислава Петрова долго готовили к такой ситуации, и инструкции были вполне ясными: незамедлительный доклад вышестоящему командованию о начале войны. Ответ был предсказуем: русские выпустят навстречу американским ракетам тучу ядерных боеголовок. Советский Союз будет уничтожен, но вместе с ним погибнет и Америка. В этом обмене ударами две сверхдержавы нанесут удар по каждой стране мира, чтобы лишить преимуществ любого соперника, который, уцелев, мог бы надеяться захватить власть над ядерным пепелищем.

Петров отчетливо представлял себе это мрачное будущее. Понимал он и то, что, когда его рапорт дойдет до верховного командования, советские военачальники не станут терять время на долгие раздумья и примут решение об ответном ударе возмездия. Каждая секунда промедления давала американцам все больше преимуществ, и этот факт, естественно, не ускользнул от офицеров дежурной смены. Они считали, что времени на размышления нет – настал момент решительных действий. Но в этой страшно напряженной ситуации Петров принял иное решение. Он связался с дежурным офицером и сообщил, что “Око” выдало сигнал ложной тревоги. Подчиненные Петрова пришли в ужас, но он был командиром и право решать принадлежало ему одному. Теперь оставалось только ждать: был ли подполковник прав – или через несколько минут все они погибнут в пылающем аду.

То, что мы все живы и вы читаете эти строки, есть доказательство того, что Петров не ошибся. Рассуждения его были просты и изящны: если бы Соединенные Штаты решились нанести удар, то мощь его была бы колоссальной. Американцы наверняка попытались бы сокрушить противоракетную оборону противника, ошеломить его – в надежде стереть врага с лица земли. Американцы, естественно, не могли не понимать, что Россия ответит ударом на удар, и поэтому атака была бы устрашающих масштабов. Жалкие пять ракет, зафиксированные системой слежения, не укладывались ни в какую разумную стратегию. Мало того, наземные радары не засекли никаких целей. Взвесив все за и против, Петров пришел к выводу, что наиболее вероятной причиной является сбой в работе системы. Как выяснилось впоследствии, рассуждения Петрова были вполне корректными – зловещие боеголовки, увиденные “Оком”, оказались не чем иным, как отражением низких облаков, принятых датчиками системы за ракеты.

Настойчивость Петрова, проявленная в умении сначала думать, а потом действовать, отвратила ядерную катастрофу и уничтожение человечества. По идее, весь мир должен был чествовать его как героя. Однако же ему объявили выговор – по надуманному поводу: он якобы неправильно оформил документальное обоснование своих действий в критической ситуации. Много лет спустя Петров вспоминал, что эта задача была в тот момент просто невыполнима: “Одной рукой я держал телефонную трубку, а другой работал с селектором внутренней связи; третьей руки у меня не оказалось”. Конечно, в действительности русское военное командование было обескуражено отказом суперсовременной системы и желало найти виноватого. Поняв, что его используют как козла отпущения, Станислав Петров пережил нервный срыв. Через год он уволился со службы и перешел на работу в научно-исследовательский институт. Помимо высшего советского военного командования, никто не знал ни о поступке подполковника, ни о предотвращении им ядерной катастрофы. Мир услышал о Петрове только в 1998 году. Но даже после этого он остался прежним скромным человеком, до самой своей смерти (в 2017 году) утверждавшим, что он всего лишь делал свое дело. Возможно, это и так, однако подумайте, что могло произойти, если бы на месте Петрова оказался человек, не склонный к рефлексии.

Но это был отнюдь не единственный случай, когда холодная война едва не превратилась в войну горячую. За два десятилетия до описанного случая, 27 октября 1962 года, в самый разгар кубинского ракетного кризиса, возникла еще более тревожная ситуация. В то время, когда Хрущев и Кеннеди лихорадочно вели переговоры, стараясь предотвратить войну, в Северной Атлантике, в океанских глубинах, разразился кризис, о котором не было известно лидерам обеих сверхдержав. Корабли ВМС США обнаружили советскую подводную лодку Б-59, которая, чтобы уйти от наблюдения, погрузилась настолько глубоко, что потеряла связь с внешним миром. Экипаж подлодки, преследуемой американским авианосцем “Рэндольф” и одиннадцатью эсминцами, в течение нескольких дней не мог выйти на связь с Москвой. Никто на борту не знал, началась ли война, и не понимал, что делать.

В попытке заставить подлодку всплыть для опознания американцы принялись бросать за борт глубинные бомбы; русские – что совершенно неудивительно – восприняли эти действия как акт войны. Находившиеся на борту трое старших офицеров – капитан подводной лодки Валентин Савицкий, замполит Иван Масленников и начальник штаба бригады подводных лодок, капитан второго ранга Василий Архипов – непрерывно совещались, решая, как следует поступить. В случае отсутствия связи с Москвой командир имел полномочия реагировать на угрозы и право применить единственную торпеду с ядерной боеголовкой, входившую в корабельный арсенал. Американские преследователи об этом не знали и продолжали охоту за осажденной подлодкой.

Атмосфера на борту Б-59 была удручающей. Отказала система кондиционирования воздуха, температура поднялась до 50 градусов Цельсия, превратив лодку в финскую баню. Повысилось содержание углекислого газа, стало не хватать кислорода – все это никак не способствовало принятию разумных решений. Подходил к концу запас питьевой воды; экипаж получал по одному стакану воды в сутки. Глубинные бомбы продолжали падать, и находившийся на борту офицер разведки Вадим Орлов позже вспоминал: “Это было то же самое, что сидеть в железной бочке, по которой кто-то непрерывно колотил кувалдой”. В этом аду капитан Савицкий пришел к выводу, что война началась. “Наверху наверняка бушует война, а мы прячемся на дне. Нам надо ударить. Мы погибнем, но не посрамим честь флота”, – сказал он и отдал приказ нацелить на “Рэндольф” торпеду Т-5 с зарядом 15 килотонн.

Масленников согласился с доводами командира. Устав предписывает, что решение об атаке требует согласия капитана и замполита. Однако должность Архипова как начальника штаба бригады ставила его в положение, равное положению командира лодки Савицкого. Для использования атомной торпеды требовалось согласие всех трех командиров. Савицкий и Масленников высказались за удар, и теперь бремя решения целиком и полностью легло на широкие плечи Василия Александровича Архипова. Он сказал, что атомная торпедная атака превратит “Рэндольф” в пар и этот акт станет первым выстрелом Третьей мировой войны. Ни в Кремле, ни в Белом доме не знали о том, что офицеры-подводники в этот момент принимали самое ответственное в своей жизни решение. Говоря словами историка Артура Шлезингера-младшего, “это был не только самый опасный момент холодной войны. Это был самый опасный момент в истории человечества”.

Для Архипова такое тяжелое положение было не в новинку. Всего за год до этого, когда он служил на подводной лодке К-19, у ее атомного реактора отказала система охлаждения. Для того чтобы предотвратить расплавление реактора, Архипов и его экипаж сумели соорудить и запустить импровизированную систему охлаждения. Во время работы экипаж, включая и Архипова, получил невероятно высокую дозу радиации. Но цель была достигнута – реактор уцелел и лодка осталась на плаву. Этот инцидент получил неприятную огласку на флоте, но все знали о мужественном поведении Василия Архипова, и офицер пользовался большим уважением сослуживцев. И вот теперь, глядя в глаза двум командирам, Архипов запретил торпедную атаку. Он отклонил все пылкие аргументы, сказав, что пуск Т-5 означал бы неизбежность тотальной ядерной войны. Еще Архипов добавил, что принимать такое решение без согласования с командованием и не имея представления об обстановке – безумие; он решил всплыть на поверхность и связаться с Москвой.

Архипову удалось убедить товарищей в своей правоте. К этому моменту в Белом доме узнали о событиях в Северной Атлантике, и авианосной группе был отдан приказ о прекращении инцидента. Б-59 смогла беспрепятственно вернуться на базу. Лишь много позже в Москве и в Вашингтоне удосужились признать и то, насколько близко к пропасти подошел в тот момент мир, и то, что именно хладнокровие Архипова предотвратило Армагеддон. Десятилетия спустя директор архива Службы национальной безопасности США Томас Блэнтон выразил это одной короткой фразой: “Парень по имени Василий Архипов спас мир”.

Но хотя ни Петров, ни Архипов так и не получили признания, какого они заслуживали, человечество находится перед ними в неоплатном долгу. В их действиях можно выделить нечто общее – помимо того, что оба они предотвратили вселенскую катастрофу. В ситуациях, когда над всеми властвовали распаленные эмоции, два этих офицера сохранили поразительную способность к критическому мышлению и сумели – в буквальном смысле слова! – спасти мир. Испытывая невероятное нервное, физическое и психологическое напряжение, они смогли руководствоваться логикой, умением взвешивать вероятности и разумным мышлением. Именно благодаря этому мы сегодня находимся здесь. Вероятно, нам самим не выпадет шанс отвести угрозу ядерной катастрофы, однако же мы обязаны кое-чему научиться у двух невоспетых русских героев: чрезвычайно важному умению критически мыслить в любой ситуации.

Введение

От абсурда к злодеянию

Китай пятидесятых годов являл собой страну стремительных перемен. После с трудом завоеванной победы коммунистическая партия была преисполнена решимости превратить аграрное общество в модернизированную коммунистическую утопию. Для этого председатель Коммунистической партии Китая Мао Цзэдун подготовил дерзновенный план: план “Большого скачка”. Мао считал, что стране необходима коллективизация сельского хозяйства и полный пересмотр политики. Первым делом следовало уничтожить вредителей – мух, досаждавших людям, комаров, разносивших малярию, и крыс, распространявших чуму. В эту компанию самых страшных вредителей совершенно неожиданно попал скромный и незаметный евразийский воробей. Эта безвредная птичка не разносила никаких болезней, но зато склевывала посеянное крестьянами зерно. Власти смогли найти и политическую аллегорию: воробьи – это буржуазия, эксплуатирующая пролетариат. Птицы были объявлены “публичными животными капитализма”, и в 1958 году началась “Великая воробьиная кампания”, целью которой стало полное уничтожение пернатых врагов революции.

В “Пекинской ежедневной народной газете” был напечатан недвусмысленный приказ: “Все должны принять участие в битве… мы должны проявить поистине непреклонное революционное упорство”. Этот призыв к оружию был услышан: один только Пекин выставил на войну с воробьями трехмиллионную армию. Из студентов создали команды стрелков, которых учили отстреливать воробьев, уничтожать их гнезда, разбивать яйца и убивать птенцов. Другие же студенты в это время били колотушками по кастрюлям, создавая жуткую какофонию, которая отпугивала птиц и не давала им садиться на землю. Несчастные создания, выбившись из сил, падали замертво. Воробьи в панике целыми стаями бросились искать хоть какое-то убежище; например, они пытались спастись на территории польского посольства в Пекине, сотрудники которого отказались впустить в дипмиссию толпу. Но этот отказ не сыграл никакой роли, потому что китайцы, неистово бившие в барабаны и кастрюли, окружили здание плотным кольцом. Это безумие продолжалось два дня, а потом польским дипломатам пришлось лопатами выгребать с территории посольства птичьи трупики. В течение года было убито около 1 миллиарда воробьев. Этот вид в Китае практически вымер.

Однако архитекторы данного уничтожения не учли важную экологическую роль простого воробья. Вскрытие убитых птиц показало, что их главным источником питания были не семена, а насекомые. Нельзя сказать, будто никто этого не предвидел: ведущий орнитолог Китая Чжэн Цзосинь предупреждал, что воробьи играют очень важную роль в уничтожении вредителей. Но Чжэн навлек на себя гнев Мао; ученого объявили “реакционером”, невеждой, заставили учиться заново и приговорили к принудительным работам. В конечном счете в 1959 году партия опомнилась и вернулась к реальности, но колоссальный ущерб природе уже был причинен. Воробьи являлись единственными естественными врагами саранчи, и в их отсутствие произошло ее взрывоподобное размножение. По всей стране саранча безнаказанно уничтожала урожай. Китаю пришлось импортировать воробьев из Советского Союза. Но урожая уже было не вернуть, а другие катастрофические решения, принятые в рамках политики Большого скачка, усугубили ситуацию. Результатом всего этого стал Великий китайский голод, длившийся с 1959 по 1961 год. По разным оценкам эта трагедия унесла от 15 до 45 миллионов жизней ни в чем не повинных людей.

Эти ужасы, эта высочайшая смертность очень ярко иллюстрируют отсутствие критического мышления и сурово предупреждают о том, что может произойти, если не задумываться заранее о вероятных последствиях предпринимаемых действий. Мао и его соратники поддались видимой простоте политического силлогизма “Надо что-то делать; уничтожение воробьев – это что-то; следовательно, это надо делать”. Однако действие, совершенное лишь ради него самого, вовсе не гарантирует достижения успеха. Недаром говорят, что дорога в ад устлана благими намерениями; плохо продуманные действия могут привести к неожиданным и устрашающим результатам. Всепоглощающее стремление партии к модернизации ослепило ее руководство до такой степени, что оно не смогло разглядеть опасность и проигнорировало предупреждения ученых, призывавших к осторожности. Страшный голод в Китае – это пример того, что может случиться, когда критическим мышлением пренебрегают.

Умение мыслить, рассуждать и делать выводы является одним из наших самых ценных навыков и, вероятно, лучшей характеристикой нашего биологического вида. Судя по всему, именно в этом умении и заключается секрет нашего успеха. В некоторых отношениях наше господство над планетой представляется удивительным и неожиданным. Как вид мы не производим особо сильного впечатления: мы всего лишь безволосые двуногие высшие обезьяны, к тому же не обладающие большой физической силой. Мы не умеем так ловко лазить по деревьям, как наши кузены мартышки. По своим физическим данным мы не идем ни в какое сравнение с мощными красавцами-хищниками. В своем естественном состоянии мы привязаны к земле, так как не умеем ни летать, ни долго держаться на воде (и тем более под водой). Нашим самым ценным достоянием является килограмм с небольшим студенистого вещества, заключенного в защитную черепную коробку. За время, прошедшее с того момента, когда человечество сделало свои первые робкие шаги по нашей планете, именно уникальный человеческий мозг позволил нам занять господствующее положение на Земле. Мозг компенсировал нам слабое развитие клыков и когтей.

Сложная игра химических и электрических сигналов в наших головах дала начало всему, что делает нас людьми. Благодаря нашей способности мыслить и делиться своими мыслями с другими мы получили нетленные сокровища: язык, эмоции, общество, музыку, науку и искусство. Способность к общению и безграничное умение мыслить позволили нам совершать невиданные подвиги. Наш разум помог нам преобразить окружающий мир, изменить природу согласно нашей воле. Нами движут – и всегда двигали – любопытство, глубокое мышление и безудержное стремление исследователя. Мы постоянно испытываем ненасытную потребность во все новых и новых открытиях, мы хотим познать окружающий нас величественный мир и отыскать наше место в необъятной огромности вселенной. Мы пересекли глубочайшие океаны, раскрыли тайны атома и даже сумели вырваться за пределы притяжения нашей планеты. Эти черты отражены в самом названии нашего вида – Homo sapiens, то есть человек разумный: оно говорит как о намерениях, так и о сути нашего биологического вида.

Но при всех великих достоинствах нашего ума мы видим массу примеров неверных суждений. Несмотря на впечатляющий инструмент мышления, коим нас снабдила природа, мы часто делаем ошибки – от самых банальных до фатальных. Эти ошибки преследуют нас на протяжении всей многострадальной истории человечества, но именно теперь необходимость понимать, где и как мы можем допустить промах, обрела первостепенную важность. Никогда еще не оказывались мы в такой зависимости от шарлатанов и глупцов, никогда еще с такой легкостью не становились жертвами вредных медицинских советов, ложных новостей и ядовитой пропаганды. Эти проблемы не новы, но масштаб их разительно изменился. Мы живем в эпоху, когда доступ ко всей сокровищнице человеческого знания находится у нас буквально на кончиках пальцев. Но парадокс заключается в том, что именно эта свобода в доступе к информации позволяет дезинформации, жульничеству и обману распространяться быстрее и дальше, чем когда-либо в прошлом.

Однако не стоит впадать в отчаяние – тот самый человеческий разум, который может делать промахи, обладает и уникальной способностью учиться на своих ошибках. Если мы обнаруживаем, в чем мы заблуждаемся, то можем одолеть последствия ошибочного мышления. Если мы хотим принимать здравые решения, несмотря на оглушительную какофонию из полуправды и откровенной лжи – этот эквивалент грохота кастрюль и котелков времен китайской воробьиной кампании, – то нам надо во что бы то ни стало научиться отличать полезные сигналы от паразитного шума, чтобы осознавать, когда именно вползает в нашу голову ложное мышление. Сложность задачи поначалу может обескураживать, но не стоит забывать о нашем чрезвычайном преимуществе: о способности к критическому мышлению. Существует много определений такого мышления, но мы приведем только одно из них, данное “Оксфордским словарем английского языка”: “Критическое мышление – это объективный анализ и оценка предмета, направленные на формирование суждения”.

Аналитический аспект здесь чрезвычайно важен. Если мы научимся прослеживать путь каждого утверждения до его логического конца, то сможем приходить к более надежным заключениям, чем дозволяют нам инстинкт или интуиция. Куда более трудная задача – это подвергнуть такому анализу наши собственные мнения, которые мы прикладываем к чужим убеждениям. В суждениях нам следует руководствоваться убедительными доказательствами и свидетельствами и быть готовыми отвергать неверные идеи и мнения, независимо от того, насколько они нам приятны. Вопрос заключается не в том, нравится нам конечный вывод или нет, и не в том, укладывается ли он в нашу картину мира; важно, вытекает ли результат из доказательств и логики, или нет.

Такие рассуждения жизненно необходимы, ибо наши представления о мире неизбежно искажены. Шведский статистик и врач Ханс Рослинг наблюдал по всему миру тысячи людей, которым он задавал объективные вопросы обо всем на свете – от проблем здравоохранения до нищеты. В процессе этих опросов ученый неизменно сталкивался с тем, что, независимо от уровня интеллекта или образования, люди потрясающе плохо ориентируются в окружающем мире. Мы придерживаемся впечатлений, несовместимых с объективными данными, и часто эти впечатления внушают даже больше пессимизма, чем реальное представление о ситуации. По мнению Рослинга, такое положение складывается из-за того, что, формируя впечатления, мы склонны полагаться на сведения, почерпнутые из средств массовой информации; он замечает по этому поводу, что “формирование картины мира по сообщениям СМИ – это то же самое, что формирование мнения о человеке на основании отпечатка его стопы”. Конечно же, средства массовой информации не исчерпываются традиционным триумвиратом телевидения, газет и радио. Многие из нас сегодня ищут информацию в интернете, по большей части в социальных сетях. Эта система коммуникации представляет собой дом без привратника, информационное поле без регламентации, ограничивающей деятельность традиционных СМИ, и поэтому в ней намного легче пускают корни ложь и фальсификация.

Мы, надо сказать, не очень сильно искушены в распознавании лжи. В 2016 году ученые Стэнфордского университета протестировали способность учащихся средних школ, колледжей и университетов оценивать достоверность различных статей. Итоги исследования, пользуясь словами его авторов, можно охарактеризовать как “безрадостные” и “угрожающие существованию демократии”. По результатам исследования выяснилось, что учащиеся легко впадали в заблуждение, принимая сомнительные источники за надежные и будучи неспособными даже понять, что им следует предпринять для оценки добросовестности источника. Одного только простого факта, что сайт “приглажен и отполирован” или что сообщение прочитано и одобрено множеством людей, было достаточно для того, чтобы одурачить этих аборигенов цифрового медийного пространства. Например, бакалавров Стэнфордского университета направляли по ссылкам на статьи об однополых браках, опубликованные Американской педиатрической академией (авторитетной профессиональной организацией) и Американским педиатрическим колледжем (известной гомофобной группой, занятой разжиганием ненависти). Удручает то, что студенты посчитали обе эти организации одинаково авторитетными и уважаемыми, не дав себе труда поискать сведения за пределами сайтов или выполнить элементарную проверку фактов.

По некоторым оценкам, приблизительно 59 процентов статей, гуляющих по социальным сетям, рассылаются людьми, которые их не читали. Чтение статьи требует труда, а рассылка материала на основании его привлекательного заголовка вызывает социальное одобрение и приносит массу лайков без малейших интеллектуальных затрат. Этот социальный компонент очень важен: в большей степени, чем традиционные СМИ, рассылки информации в Сети вызывают чрезмерный негатив. В проведенном журналом Science в 2014 году исследовании было показано, что аморальные поступки, о которых люди узнают из Сети, вызывают у них большее возмущение, чем поступки, о которых они узнают из теленовостей или газет. Причина отчасти заключается в том, что производители “контента” и владельцы платформ используют рассылки и возможность “поделиться” как источник дополнительного дохода. Даже традиционные, респектабельные и серьезные издания – доходы которых некогда зависели именно от достоверности информации – были вынуждены “оседлать” интернет, так как продажи бумажных экземпляров резко снизились. Но что может гарантировать массовость рассылки? Правильно, сильные эмоции. В проведенном в 2017 году журналом PNAS (Proceedings of the National Academy of Sciences / “Труды Национальной академии наук США”) исследовании было показано, что использование эмоционально-морализаторского языка в значительной степени помогает проникновению политического содержания в социальные сети. Но такой подход превращает нас в машины возмущения, в существа, отбирающие самые захватывающие сюжеты, независимо от их истинности или общественной значимости.

Разделенное с другими возмущение сродни катарсису, однако оно не ведет к принятию разумных и важных для жизни решений. Чаще такой подход дробит нас по образцу родоплеменных общин: сильные чувства могут порождать иллюзию какого-то реального дела, но вся подобная деятельность с большей вероятностью ограничивается пределами неких идеологических групп, а не преодолевает эти пределы. Участие в хоровой проповеди приносит нам удовлетворение, но само такое действие является чисто перформативным, то есть не выходит за пределы слов. Гнев – не слишком сложная эмоция; это призма, преломляющая сложные ситуации и проблемы в обманчиво простые бинарные отношения черного и белого и превращающая сложные натуры либо в хрестоматийных героев, либо в гротескных злодеев. Накапливается все больше данных о том, что упадок традиционных СМИ приводит к тревожной фрагментации информации. Выбирая адекватные источники информации, мы можем конструировать для себя любую картину реальности по нашему желанию. Но мы не способны объективно исследовать всю доступную нам информацию: мы отбираем то, что подтверждает наши предрассудки и прежние убеждения, исключая все, что может им противоречить. Как говорил Пол Саймон, “человек слышит то, что он хочет слышать, и отметает все остальное”. Сиюминутная природа современного дискурса означает, что мы в первую очередь жаждем быстроты, а не истины, и реагируем, не рассуждая.

Окончательный результат должен вызывать у нас серьезную озабоченность. В 2018 году в Science была опубликована статья с результатами обширного исследования, в ходе которого ученые изучали изуродованную ткань современного дискурса. В работе были проанализированы 126 тысяч новостных сюжетов за период с 2006 по 2017 год. Чтение этого документа отрезвляет. Независимо от метода оценки, становится ясно, что в изложении новостей доминируют ложь и непроверенные слухи, не имеющие ни малейшего отношения к истине: “Ложь распространяется значительно дальше, быстрее, глубже и шире, чем правда во всех категориях информации; этот эффект выражен в политических новостях больше, чем в новостях о терроризме, природных катастрофах, науке, городских легендах или финансах”. Степень эмоциональной окрашенности является – как и всегда – надежным предиктором широты распространения информации, а лживые статьи состряпаны так, чтобы вызывать отвращение, страх и неприкрытый гнев.

Ложные истории питают недоверие и поляризуют общество в невиданном ранее масштабе. Более того, эта ложь устойчива и плохо поддается искоренению; во всяком случае для развенчания мифа требуется гораздо больше усилий, чем для его первоначального внедрения в умы. Это обстоятельство явно не ускользнуло от внимания пропагандистов всего мира, которые пользуются преимуществами интернета для распространения всяческих подозрительных информационных материалов. Россия под руководством Владимира Путина проявила небывалый интерес к этому новому фронту и добилась на нем больших успехов. Следы русского вмешательства обнаруживаются по всему миру; это вмешательство целенаправленно оказывает дестабилизирующее влияние на страны, считающиеся враждебными, подогревая внутренние противоречия и взаимное недоверие. Недоброй славой пользуется, например, Агентство интернет-исследований в пригороде Санкт-Петербурга, где небольшая армия троллей засоряет социальные сети, сея рознь и влияя на общественное мнение всего мира. В совместном докладе разведывательного сообщества США указано, что президентские выборы 2016 года в США характеризовались массивным вмешательством России, а проведенный впоследствии анализ позволил предположить, что этих согласованных пропагандистских усилий было достаточно для того, чтобы изменить конечный результат выборов. Похожие признаки вмешательства были в том же году обнаружены во время британского референдума по поводу выхода из Евросоюза, а в 2017 году это повторилось во Франции, во время президентской гонки.

Удручающая истина заключается в том, что подобные техники, при всей их циничности, являются невероятно эффективными. Корпорация РЭНД[1] называет такую модель “русским пропагандистским шлангом”: большой объем, многоканальность и беспощадность. Несмотря на то, что преподнесенный материал не имеет никакой связи с объективной реальностью и логикой, скорость и повторяемость сообщений привлекают наше внимание. Новости кажутся более убедительными, когда они поступают из множества источников и ведут к одним и тем же умозаключениям – даже если сами утверждения абсолютно непоследовательны и бессвязны. Принцип заключается не в том, чтобы убедить, а в том, чтобы ошеломить нас противоречивыми сведениями и ввести, как сомнамбул, в состояние пассивной апатии. Соединенный эффект всех этих методик оказывает сильнейшее влияние на наши убеждения, на то, во что мы верим. Это опасное состояние – в свое время Вольтер предостерегал, что “те, кто может заставить вас поверить в абсурд, может заставить вас совершить злодеяние”.

Управление стратегических служб США полностью согласилось с этим высказыванием Вольтера почти двести лет спустя. Изданный Управлением в разгар Второй мировой войны психологический портрет Адольфа Гитлера представляет собой достаточно убедительный документ. Читаем:

Его главное правило: не позволять публике успокаиваться; никогда не признавать свои ошибки или неправоту; ни в коем случае не допускать, что у врагов может быть что-то хорошее; никогда не оставлять места альтернативе; сосредоточиваться в каждый момент только на одном враге и обвинять его во всем плохом, что в этот момент происходит; люди скорее поверят в большую ложь, чем в малую, и если вы будете повторять ее достаточно часто, то рано или поздно в нее поверят.

Доклад Управления не просто рисует портрет самого омерзительного и страшного диктатора в истории: в этом описании схвачена суть, план действий любой тирании. Диктатура может процветать, лишь уничтожив способность к критическому мышлению, лишь пользуясь нашими предубеждениями и эксплуатируя врожденные недостатки нашего познавательного аппарата. Гитлер был лживым и умелым оратором, интуитивно знавшим то, что психологи называют эффектом иллюзорной истины: нашу склонность верить в истинность информации в результате ее бесконечного повторения. Определенно, Гитлер был не первым, кто это понимал: Наполеон Бонапарт, как говорят, заметил однажды, что “есть только одна риторическая фигура, имеющая серьезное значение, а именно – повторение”. Наука указывает нам, что элементарное повторение лжи не просто вводит нас в заблуждение относительно предметов, в которых мы плохо разбираемся: в отдельных случаях оно может заставить нас принять вымысел, несмотря на то, что мы знаем верный ответ.

То, что наши представления о реальности могут быть с легкостью искажены, является удручающим и печальным фактом, подтверждаемым современной нам политикой. Все это наносит фундаментальный вред не только нашему пониманию окружающего мира, но и прочности социальных связей, социальной цельности. Настойчивая, всепроникающая ложь уничтожает наше доверие к обществу, к его институтам и друг к другу, и слишком часто пустоту, образованную подозрениями и недоверием, заполняет злостный обман. Вдобавок мы, как биологический вид, столкнулись с трудными вызовами, требующими обдуманных действий – от стремительно наступающего изменения климата и возрождения геополитики холодной войны до надвигающейся катастрофы, связанной с устойчивостью бактерий к антибиотикам. Никогда еще в человеческой истории наши действия не имели таких долговременных последствий.

При всей изощренности нашего ума мы всего лишь сентиментальные животные. Мы – неразумные обезьяны, приверженные спорным истинам и склонные к бездумным реакциям. Мы создали орудия разрушения невообразимой мощности и сделали их доступными капризам весьма психологически неустойчивых персонажей. Как заметил выдающийся биолог Эдвард Уилсон, реальная проблема человечества заключается в том, что мы обладаем “палеолитическими эмоциями, средневековыми институтами и божественными технологиями”.

Конечно, любой из нас разделяет какие-то заблуждения или придерживается спорных убеждений. Но мы даже не можем вообразить, насколько глубоко искажают они наше восприятие. Идеи не существуют в изоляции, так же как убеждения не существуют в вакууме. Вся информация, с которой мы сталкиваемся, формирует то, что Уиллард Куайн назвал “сетью убеждений”. Наши идеи тесно переплетены между собой, и согласие даже с одним сомнительным убеждением может привести к раскручиванию спирали воздействий на все остальные наши понятия и концепции. Взяв для примера развенчанный миф о том, что вакцинация приводит к аутизму, философ Алан Джей Левиновиц рассуждает:

Для того чтобы добавить идею о том, что “вакцины вызывают аутизм” в свою сеть убеждений, нам придется ослабить уверенность в [авторитете науки] и усилить веру в идеи более высокого порядка, дабы получить взамен адекватное альтернативное оправдание. Тем, кто следит за дебатами вокруг вакцинаций, очень хорошо знаком весь набор оправдательных убеждений высшего порядка: натуральное лучше синтетического; ученые выполняют заказ “Большой Фармы”; ведущим СМИ нельзя доверять; вы сами лучше всех знаете, что полезно для вашего организма.

Эти слова можно приложить и к теории заговоров: вера в одну теорию заговора тесно коррелирует с верой в другие такие же теории. Как только человек поддается обаянию конспирологии, он тут же начинает видеть повсюду лишь коварные махинации.

Все это ведет к поляризации и разделению общества. Сама по себе демократия очень хрупка – мы все обитатели одного мира, и если мы не можем прийти к согласию относительно самых простых, базовых фактов, то как же нам справиться со стоящими перед нами проблемами? Решение заключается в усвоении критического мышления, являющегося фундаментом научного метода, который предусматривает порождение идей и их строжайшую проверку. Те идеи, которые выдерживают критическую проверку, временно принимаются, те, которые ее не выдерживают, отбрасываются, невзирая на все их изящество. По сути, в этом подходе нет ничего уникально научного; здесь мы имеем дело всего лишь с научным контекстом более общей стратагемы, предусматривающей проверку идей, а не слепое следование им. Это означает, что критический подход не ограничивается научными вопросами: аналитическое мышление можно приложить ко всем сферам – от решений, касающихся нашего благополучия или выбора страховой компании, до решений, касающихся предотвращения глобальной катастрофы. Умение мыслить научно дает нам в руки инструменты, необходимые для оценки утверждений, которые сыплются на нас как из рога изобилия, и для умения отличить разумные утверждения от подозрительных. Самое же важное заключается в том, что научное мышление позволяет распознавать сомнительные аргументы и манипулятивные техники.

Такой подход не только дает возможность принимать лучшие решения. Он является фундаментальным условием сохранения нашей свободы; критическое мышление помогает не оставить камня на камне от демагогии. В 1995 году великий итальянский писатель и философ Умберто Эко в своем эссе перечислил 14 признаков любой фашистской идеологии. Хотя его заключения были выведены из наблюдений за историческими авторитарными режимами, нас не может не тревожить то обстоятельство, что сейчас мы видим возрождение многих из этих признаков в современных популистских политических движениях. Главным признаком подобной идеологии является гнусное презрение к интеллекту и прославление иррациональности, сопряженное с очернением критического мышления. Эко замечает, что для фашистских и подобных им движений

…мышление является формой кастрации. Следовательно, культура попадает под подозрение, поскольку она отождествляется с критическим подходом. Симптомом ур-фашизма всегда является недоверие к интеллектуальному миру – от приписываемого Герингу изречения (“Когда я слышу слово культура, моя рука тянется к пистолету”) до частого использования таких выражений, как “дегенеративные интеллектуалы”, “яйцеголовые”, “псевдоинтеллектуалы”, “высокомерные снобы” и “университеты – это рассадники красной заразы”.

То, что такие движения имеют целью задушить критическое мышление и очернить тех, кто его придерживается, не вызывает удивления. Общество, требующее доказательств и опровергающее лживые заявления, общество, осведомленное о двуличной тактике, обладает иммунитетом в отношении популистского арсенала жаждущих власти тиранов. Такое аналитическое мышление для нас не вполне естественно – оно требует рефлексии, а не реакции, и ценит истины выше быстроты. Такое мышление не является врожденным, но ему можно научиться.

Зачастую кажется, будто рациональность – это побочный продукт интеллекта, но на самом деле между интеллектом и рациональностью почти нет корреляции. Люди с высоким IQ в такой же мере страдают иррациональностью (неспособностью мыслить и вести себя рационально, несмотря на наличие достаточных для этого умственных способностей), как и люди, не обладающие столь высоким интеллектом. Однако способность к рациональности, в отличие от IQ, можно быстро улучшить. В 2015 году была опубликована интересная статья о работе, в ходе которой исследовали подверженность людей предрассудкам и пристрастиям при принятии решений. После этого некоторым испытуемым продемонстрировали видеофильмы с объяснением их логических ошибок, а затем предложили поиграть в интерактивную игру, помогающую избавиться от предрассудка или пристрастия. Столкнувшись с похожими проблемами несколько месяцев спустя, те, кто прошел курс обучения, редко повторяли прежние ошибки и с большим успехом выявляли спорные утверждения.

Как ученому мне выпала редкая удача: я годами тренировал свое аналитическое мышление. Даже теперь я все еще учусь новому, исправляю старые ошибки и избавляюсь от прежних заблуждений. Как популяризатор науки я имею честь и удовольствие беседовать с самыми разными людьми об их понимании науки и медицины, узнавая многое об их интересах, опасениях и заблуждениях. Последние несколько лет я посвящаю немало времени попыткам внести ясность в спорные вопросы, занимающие общество: от мифов о раке и изменении климата до вакцинации и генномодифицированных организмов. Я был свидетелем темной стороны искаженной логики и иррациональности: теорий заговора, бессмысленных кампаний и даже напрасных смертей. Из всего этого должно извлечь уроки, усвоение которых позволит нам стать хоть немного более проницательными.

Работая над этой книгой, я ставил себе целью освещение основных причин наших ошибок, исследование того, как каждый из нас может использовать аналитическое мышление и научный метод для улучшения не только своей жизни, но и нашего мира. Наверное, было бы глупо и излишне амбициозно надеяться охватить все эти проблемы в одной работе, но я все же полагаю, что мой скромный вклад поможет осветить проблемы и способы мышления, которые позволяют нам не сбиваться с пути. В мои намерения не входило писать учебник – ведь наглядные рассказы оказывают на нас более глубокое воздействие, чем сухие факты, – и поэтому каждая рассмотренная нами тема будет проиллюстрирована яркими, порой странными, но абсолютно правдивыми сюжетами (от смешных до трагических), почерпнутыми из истории и современности многих стран.

Книга разделена на шесть основных частей, каждая из которых посвящена одной общей теме. “I: Лишение разума”. В этом разделе будет рассмотрена наша способность к мышлению и суждению. Это одно из самых драгоценных достояний человека, но, тем не менее, иллюзия логики может привести к ужасающим последствиям.

“II: Чистая и простая истина?” Здесь мы коснемся нескончаемого потока аргументов, обсуждений и дебатов, которые ежедневно и ежечасно обрушиваются на нашу голову; мы попробуем разобраться в том, как пустая риторика искажает нашу способность ясно мыслить, делает нас уязвимыми жертвами демагогов и шарлатанов.

“III: Лазейки разума”. В этом разделе я расскажу об изъянах нашего представления о самих себе. Наши мысли, эмоции, память и чувства намного более податливы и изменчивы, чем мы себе представляем; мы попытаемся исследовать скрытые предубеждения, психологические ухищрения и нарушения восприятия, которые могут приводить нас к неверным умозаключениям.

“IV: Ложь, наглая ложь и статистика”. Этот раздел посвящен статистике и числам, насквозь пропитавшим наш современный мир; мы увидим, как можно неверно или искаженно толковать числа, с которыми мы сталкиваемся, и как лжецы пользуются нашей статистической неграмотностью.

В формировании наших восприятий огромную роль играет то, как и где мы черпаем информацию. Средства массовой информации оказывают на нас большее влияние, чем мы думаем. “V: Мировые новости”. В пятом разделе мы увидим, как то, что мы “духовно потребляем”(от телевидения до социальных сетей), формирует наше восприятие; как легко можно впасть в заблуждение благодаря выбранным нами самими источникам.

И, наконец, “VI: Свеча, горящая во мраке”. Здесь мы сосредоточимся на критическом мышлении и научном методе, а также на том, как можно пользоваться этими инструментами для просвещения мира. В главах этого раздела мы выявим тонкую грань, отделяющую науку от лженауки, убедимся в чрезвычайной мощи скептицизма, а также попробуем понять, как толика критического мышления улучшает качество наших решений, а подчас даже может спасти мир.

Я далек от желания настаивать на непогрешимости ученых; ничто не может быть более далеким от правды. Мы обычные люди и подвержены тем же заблуждениям, каким подвержен каждый человек. Мы неизбежно совершаем ошибки, но и умеем учиться на них. Аналитическое мышление и научный метод сами по себе не являются исключительной собственностью науки – они принадлежат всем нам. Ученые не должны уподобляться Олимпийским богам-небожителям; они – наследники Прометея, стремящиеся поделиться со всеми добытым ими огнем. Мы живем в эпоху, когда отделить сигнал от белого шума стало невероятно трудно, но абсолютно необходимо; мы живем в мире, где мифы и манипуляции угрожают задушить истину, и я искренне убежден, что никогда еще не было настолько важно овладеть аналитическим мышлением буквально всем людям – художникам и бухгалтерам, полицейским и политикам, врачам и конструкторам. Начнем же мы с самого фундаментального свойства человека – с его разума.

Раздел I

Лишение разума

“Тот, кто не желает думать – упрямец; тот, кто

не может – глупец; а тот, кто не осмеливается – раб”.

Уильям Драммонд

Глава 1

Неприличное предложение

Как бы странно это ни звучало, но средневековое папство было гнездом политических интриг, достойных пера Джорджа Мартина. Однако даже по весьма причудливым стандартам того времени очень немногие странные и страшные события истории католической церкви могут сравниться с абсурдностью действа, происшедшего в январе 897 года. Его местом стал судебный зал величественного римского собора Святого Иоанна Крестителя на Латеранском холме, где новый папа Стефан VI метал громы и молнии в своего предшественника Формоза, обвиняя его в вероломстве, подкупах и других грехах. Но, несмотря на тяжесть обвинений, Формоз отвечал на все тирады ледяным молчанием. Еще бы: ведь папа Формоз умер за девять месяцев до этого судилища.

Тем не менее полуразложившийся труп, облаченный в папское одеяние, сидел на троне, а спрятанный за ним перепуганный дьякон должен был отвечать на обвинения от лица покойника. Папа молчал, и это молчание было истолковано обвинителями как признание вины. Стефан объявил, что невиновный всегда может ответить на обвинения и защитить себя. Таким образом, вина Формоза была доказана. Стефан не стал терять время – он тут же проклял умершего и велел отрубить ему три пальца правой руки, чтобы тот никогда больше не смог благословлять верующих, если бы даже ожил (что было бы немалым успехом реаниматологии).

Голый труп Формоза протащили по улицам Рима и бросили в Тибр. Позже монахи извлекли тело из реки, и очень скоро мертвый Формоз стал для римских граждан предметом поклонения. Весь этот сюрреалистический кошмар вошел в историю под названием “Трупного, или Жуткого синода”, Synodus Horrenda; в результате общество отвернулось от Стефана[2]. Конечно, Стефан не был законченным идиотом – истинный мотив этого судилища был чисто политическим. Извращенную логику использовали для оправдания омерзительного действа, придав видимость рациональности суду, лишенному всякой справедливости. Нельзя сказать, что это помогло Стефану: в августе 897 года его самого бросили в тюрьму и задушили в камере. Позже церковь без лишнего шума отменила damnatio memoriae (“проклятие памяти”) в отношении Формоза, признав это решение политическим, а не основанным на благочестии, и мудро позволив этому отвратительному инциденту исчезнуть в море забвения. Но из данного случая можно извлечь важный урок: вот до какого извращения доводит порой иллюзия разумности суждения!

Наша способность рассуждать является главной и наиболее очевидной отличительной чертой рода человеческого. Мы – рассуждающие животные, одаренные умением сознавать этот факт. Каждый из нас сталкивается в жизни как с абстрактными, так и с осязаемыми концепциями, учится на уроках прошлого и планирует будущее. И в основе всего этого находится наша способность к разумному суждению – искра, освещающая самые темные уголки, куда может добраться наш разум. Но при всех блистательных достижениях и подвигах, на какие способен наш мозг, он все же не является безотказной машиной, и мы часто совершаем ошибки – как явные, так и скрытые. Психологи Ричард Нисбетт и Ли Росс замечают по поводу этого вопиющего противоречия, что “одним из старейших философских парадоксов является очевидное противоречие между величайшими триумфами и драматическими провалами человеческого ума. Тот же организм, который походя решает логические проблемы, недоступные самым мощным компьютерам, часто совершает ошибки в простейших суждениях о повседневных событиях”.

Мало обладать мощным мозгом. Его надо тренировать и обучать в мере, достаточной для того, чтобы справляться с непонятными и сложными ситуациями. Давайте проведем не вполне корректную аналогию с компьютером: даже самая мощная машина не может работать без адекватного программного обеспечения. Сравниться по архитектуре и сложности с нашим мозгом не может ни один компьютер, но мышление выходит за рамки чисто интуитивного процесса, так как ему (мышлению) необходимо учиться. Ущербное мышление – это путь к неверным умозаключениям. “Мусор в данных, мусор на выходе”. Это мантра нынешних специалистов по информационным технологиям, но возникла она отнюдь не сегодня. Чарльз Бэббидж, отец вычислительной техники, в середине девятнадцатого века говорил с горечью: “«Умоляю вас, мистер Бэббидж, скажите, если вы введете в машину неверные числа, то может ли она дать правильный ответ?» У меня просто нет слов для того, чтобы описать ту кашу, которая должна быть в голове человека, задавшего этот вопрос”.

Люди, разумеется, не компьютеры, а нечто совершенно от них отличное. Хотя мы способны на невероятно глубокое мышление, тем не менее, принимая быстрые решения, мы опираемся на инстинктивные методы. Например, мы, вероятно, будем судить об опасности какого-то предмета на основании его сходства с известным нам из опыта источником опасности. Такие практические приемы, называемые эвристическими, встроены в нашу центральную нервную систему от рождения. Эти короткие пути не всегда оптимальны и не всегда приводят к верным решениям, но они “годятся” для большинства ситуаций, а главное, не требуют большого объема дорогостоящих когнитивных усилий. Еще важнее то, что подобные решения принимаются инстинктивно, причем настолько, что мы даже не замечаем те цепочки рассуждений, которые приводят к конечному выводу. Эта импульсивность сослужила людям добрую службу, сохраняя нам жизнь в течение всей доисторической эпохи нашего существования, когда быстрота принятия решений часто была вопросом жизни и смерти.

Проблема, однако, заключается в том, что большая часть важных решений, принимаемых нами теперь, требует более тонкого мышления. Эвристический подход при всей его полезности часто оказывается совершенно непригодным для решения проблем, с которыми нам приходится сталкиваться. Касается ли эта проблема геополитики или здравоохранения, при ее решении мы не можем полагаться на подсознательные инстинкты, и рефлекторный подход в таких ситуациях почти неизменно ведет к катастрофе. Большинство спорных вопросов, с которыми мы как вид сегодня имеем дело, не допускает черно-белого подхода и прямолинейных решений. Чаще всего эти проблемы представлены спектром оттенков серого, а их решение требует компромиссов. Для основной массы наиболее животрепещущих проблем современности редко существуют очевидные оптимальные решения, и их принятие всегда является плодом размышлений и коррекции в свете поступающей новой информации.

К счастью, в нашем распоряжении есть нечто большее, чем простые рефлексы и внутреннее чувство: мы умеем мыслить аналитически, пользоваться информацией, логикой и воображением для формирования выводов и умозаключений. В малом масштабе мы делаем это регулярно – ведь в обыденной жизни мы непрерывно принимаем решения, выбираем пути и способы, планируем будущее. Но несмотря на то, что мы можем гордиться своей логикой и рациональностью, мы, тем не менее, не застрахованы от ошибок, к которым у нас нет врожденного иммунитета. Неверные шаги в процессе мышления преследуют нас всю нашу историю, а логические изъяны могут быть настолько сложными, что их весьма трудно устранить. Вдобавок есть множество свидетельств того, что иллюзия логики часто убаюкивает нас своей ложной достоверностью и ведет к выработке неверных концепций – даже в тех случаях, когда аргументы являются абсолютно некорректными и грешат структурными ошибками. Примеры таких ошибок весьма многочисленны во всех сферах человеческой деятельности – от политики до медицины, и они могут очень дорого нам обходиться, приводя к репрессиям, страданиям и ущербу, нанесенному как нам самим, так и миру, в котором мы живем.

Это отнюдь не академические рассуждения: несмотря на то, что наш разум сделал нас такими, какими мы сегодня являемся, мы продолжаем страдать от превратностей присущего нам извращенного мышления. Сегодня нам приходится сталкиваться с отнюдь не тривиальными вызовами: мы вынуждены противостоять сложным проблемам, постоянно оценивая вероятность рисков и благоприятных исходов буквально во всех областях жизни – начиная с лечения болезней и кончая политикой правительства. Мы (как общество) сталкиваемся также и с монументальными экзистенциальными вопросами – от угрожающих нам климатических изменений до эпидемий и глобального конфликта. Единственный шанс избежать катастрофы – это использовать способности нашего разума, чтобы с их помощью искать и находить прагматичные конструктивные решения всего этого широкого спектра проблем, и если мы хотим справиться со всем этим, то не имеем права позволить себе сомнительную роскошь искаженного мышления. Но как, собственно говоря, можно отличить обоснованное суждение от его низкопробной имитации?

Этот вопрос занимал любознательные умы на протяжении многих веков: древнегреческие философы посвятили массу времени и усилий исследованию структуры логики. Их открытия стали – и остаются до сих пор – основанием математической логики. Эта фундаментальная область имеет сугубо практическое применение и, кроме того, обладает теоретическим изяществом, а на ее положениях базируются все виды деятельности – от работы сетевых поисковиков до полетов в космос, доставки пиццы или работы скорой помощи. Строгость логики важна не только для кабинетных ученых и инженеров – она есть основа риторической аргументации, с которой нам приходится сталкиваться ежедневно; кроме того, она является инструментом, используемым нами для формирования умозаключений во всех мыслимых сферах жизни.

Для наших целей мы определим аргумент как последовательность рассуждений, ведущих к заключению. Если порочна сама структура логических построений, то мы имеем дело с ошибкой суждения, именуемой формальной ошибкой. Полное рассмотрение потребует обращения к абстрактным математическим выкладкам, но мы ограничимся лишь некоторыми сущностными идеями. Для того чтобы аргумент был корректным, он должен иметь (а) валидную структуру и (б) корректные посылки. Валидность можно определить как структуру или скелет аргумента. Классический пример мы находим у Сократа, которого считают отцом западной философии:

Посылка 1: Все люди смертны.

Посылка 2: Сократ – человек.

Заключение: Следовательно, Сократ смертен.

Это пример заблуждения нераспределенной середины (non distributio medii), когда вывод прямо вытекает из посылок. Любопытно, что до наших дней не дошло ни одно из сочинений самого Сократа[3]; наши знания о его трудах почерпнуты из записей Ксенофонта и Платона. То, насколько верно эти переложения отражают его философию и описывают ли они реального человека или идеализированную фигуру, является предметом споров, а сам ореол тайны вокруг этого древнего грека давно получил название “проблемы Сократа”. Наверняка мы знаем только одно: в 399 году до новой эры он был приговорен Афинским полисом к смерти и отравлен отваром болиголова. Все остальные исторические свидетельства очень скудны. Но если отвлечься от казни, то сам аргумент показывает, что смерть великого философа была неизбежной. Для того чтобы аргумент был валидным, необходима правильность логической структуры – когда посылки непосредственно приводят к заключению. Рассмотрим пример с бессмысленными посылками:

Посылка 1: Греческие философы – путешествующие во времени роботы-убийцы.

Посылка 2: Сократ – греческий философ.

Заключение: Следовательно, Сократ – путешествующий во времени робот-убийца.

При всей нелепости этого утверждения логика его безупречна: если согласиться с посылками, то из них с неопровержимостью следует именно такой вывод. Понятно, что одного только корректного логического синтаксиса недостаточно; для того чтобы дедуктивное суждение было верным, необходимы валидная логика и истинные посылки. При таких прямолинейных примерах может создаться впечатление, что оценка верности суждений дело весьма простое. Увы, это не всегда так – дьявол, как обычно, прячется в деталях. Именно формальные ошибки, являющиеся простыми и очевидными ошибками в логической структуре, делают аргумент непригодным. Некоторые аргументы такого рода могут быть удивительно темными, ловко встроенными в демагогическую риторику. Вспомним аргументы, использованные папой Стефаном против его умершего предшественника:

Посылка 1: Невиновный сумеет защитить себя.

Посылка 2: Формоз не смог защитить себя.

Заключение: Следовательно, Формоз виновен.

Заключение здесь выводится из утверждения, не имеющего под собой никакой почвы. Существует масса причин, по каким невиновный человек не может себя защитить. Невиновный может прикрывать чужие преступления или отказывается признать неправедный суд. Возможно даже, что невиновный попросту мертв, как это было в случае Формоза. Эта логическая ошибка называется отрицанием антецедента, или ошибкой инверсии. Только на основании того, что X влечет Y (“невиновный человек себя защитит”), ошибочно допускают, что отсутствие X влечет за собой отсутствие Y (“Формоз не смог защититься, значит, он виновен”). Несмотря на поверхностное впечатление безупречной логики, она в данном случае страдает внутренним изъяном. Греческие философы продемонстрировали опасности ошибки инверсии еще в античные времена, но это не остановило ее сомнительное использование теми, кто должен был видеть данные опасности лучше других, – например, папой Стефаном.

Проблема логических ошибок, подобных этой, заключается в том, что они часто приводят к кажущимся разумными заключениям, маскируя более серьезные вещи. Для того чтобы выявить такую ошибку, надо дать себе труд порассуждать. Например, можно поменять местами причину и следствие: если нам говорят, что из X следует Y, то представляется вполне разумным предположить, что эта зависимость работает в обе стороны и из Y следует X. Обратимся еще раз к Сократу:

Посылка 1: Все люди смертны.

Посылка 2: Сократ был смертным.

Заключение: Следовательно, Сократ был человеком.

На первый взгляд эти утверждения кажутся превосходными – вывод вполне согласуется с простым здравым смыслом, а посылки представляются разумными. Но хотя заключение и верно, аргумент некорректен, ибо у нас нет никаких причин считать, что если из X следует Y, то из Y следует X. Такой логический ляп называют утверждением консеквента, или ошибкой конверсии. Это на удивление широко распространенная ошибка, потому что в результате такое неверное утверждение может привести к вроде бы верному выводу из весьма шаткой логической структуры. Однако “точные попадания” подобных рассуждений являются лишь делом слепого случая. Структура аргумента всегда не валидна, даже если она ведет к кажущемуся приемлемым результату; заменив в вышеприведенном примере “людей” “собаками”, мы получим такие же корректные посылки, но они приведут нас к ложному заключению:

Посылка 1: Все собаки смертны.

Посылка 2: Сократ был смертным.

Заключение: Следовательно, Сократ был собакой.

Или возьмем более предметный пример:

Посылка 1: Париж находится в Европе.

Посылка 2: Я нахожусь в Европе.

Заключение: Следовательно, я нахожусь в Париже.

Возможно, это абсолютно верно в отношении 2,1 миллиона жителей Парижа, но ложно в отношении подавляющего большинства из 500 миллионов человек, живущих в Европе. В данном случае утверждение консеквента приводит к выводу о том, что люди, живущие в Дублине, Лондоне, Берлине, Брюсселе или во множестве других европейских населенных пунктов, на самом деле находятся в Париже, огромными толпами атакуют метро и выстраиваются в гигантские очереди у подножия Эйфелевой башни. То, что вывод верен в отношении парижан, – дело случая. Но именно потому, что подобные рассуждения могут попадать в цель, их довольно часто используют в спорах, несмотря на их сущностную порочность.

Ошибку конверсии легко заметить в таких примерах, какие были приведены выше, но их можно применять более тонко и не так прямолинейно, и тогда даже относительно проницательный человек может пасть жертвой замаскированного мошенничества. К замаскированной версии утверждения консеквента часто прибегают в рекламе предметов роскоши – от духов до спортивных автомобилей. На рекламных плакатах такого рода изображены, как правило, успешные и привлекательные люди. Логика подобного сценария заключается в том, что всякий, кто покупает данный предмет, автоматически становится социально и сексуально привлекательным. Однако те из нас, кому приходилось видеть полного человека средних лет за рулем спортивного автомобиля, признают, что этот вывод ложен и неверен.

Если оставить в стороне такой мотив как тщеславие, то мы увидим, что примененная ошибка конверсии может создать иллюзию правдоподобия абсолютно неверного аргумента. 11 сентября 2001 года исламские экстремисты, действуя организованно и согласованно, захватили четыре американских пассажирских самолета. Борт, выполнявший рейс 11 компании “Американ Эйрлайнс” (American Airlines), врезался в северную башню Всемирного торгового центра между 93 и 99 этажами на скорости 790 км/час. Спустя считанные минуты самолет, выполнявший рейс 175 компании “Юнайтед Эйрлайнс” (United Airlines), протаранил южную башню на скорости 950 км/час между 77 и 85 этажами. Сила ударов была такова, что обе башни окутали клубы густого черного дыма, а затем там начал бушевать пожар, повредивший несущие конструкции настолько, что они не выдержали нагрузки. В 10.30 обе башни рухнули на глазах у объятого ужасом человечества.

В другом месте террористы, захватившие самолет, выполнявший рейс 77 компании “Американ Эйрлайнс”, направили его на Пентагон. Пассажиры рейса 93 компании “Юнайтед Эйрлайнс”, проявив потрясающее мужество и пожертвовав жизнью, обезвредили террористов; самолет, целью которого преступники избрали политическое сердце Вашингтона, упал и разбился возле города Шансквилл (Пенсильвания). Когда дым над руинами Торгового центра рассеялся, под развалинами обнаружили тела 2 996 человек – жертв крупнейшей террористической атаки на территории США. Мир содрогнулся от беспримерной дерзости этого нападения на самую могущественную страну, навсегда запечатлев в своей памяти величественный контур Башен-близнецов, этого погибшего символа нашего культурного самосознания.

Но еще до того, как рассеялся дым и осела пыль, начали рождаться и всплывать конспирологические версии случившегося. После этого неслыханного злодеяния, в отсутствие легких и простых ответов на вопрос о том, как такое могло случиться, образовавшуюся пустоту бросились заполнять ревностные и пылкие сторонники теории заговоров. Смутные предположения превратились в артикулированные слухи, а следом возникли стройные и логически связные повествования. Одни утверждали, будто температура горения авиационного топлива недостаточно высока для того, чтобы расплавить стальные балки и опоры. Другие говорили, что башни рухнули под действием направленного взрыва. Личности истинных “злодеев” варьировали в зависимости от предрассудков и предубеждений “верующих”. Кто-то твердил, будто атаку допустили, чтобы нажить политический капитал. Другие уверяли, что это была операция американского правительства, третьи видели за случившимся руку Моссада. Находились и те, кто настаивал, что все эти события были не чем иным, как инсценировкой: самолеты, мол, были замаскированными ракетами или даже голографическими изображениями, миражом, долженствующим одурачить свидетелей, видевших трагедию воочию или по телевизору.

То, что началось с высказанных маргиналами сомнений, стало раскручиваться с поистине поразительной быстротой. После событий 11 сентября настало время процветания для сайтов любителей конспирологии. Уже через год, в 2002-м, участники марша протеста в Сан-Франциско гневно скандировали, что за этим преступлением стоит сам президент Джордж Буш. Ролики YouTube о всевозможных версиях заговора пользовались бешеной популярностью. Один такой документальный фильм, “Разменная монета” (Loose Change), набрал миллионы просмотров. Его популярность вышла за пределы цифрового мира, побудив журнал Vanity Fair объявить этот фильм первым в истории интернет-блокбастером. Появившиеся в огромном количестве теории о том, как все было на самом деле, часто противоречили друг другу, но сходились в одном: официальным сообщениям доверять нельзя. С манхэттенского пепелища движение “правдоискателей” вползло в общественное сознание.

То, что эти идеи нашли в массах широкий отклик, вполне объяснимо. В них было какое-то мрачное приободрение, они придавали смысл жуткой бойне, которая просто не укладывалась в голове. Если события 11 сентября послужили запалом, то топливом, питающим разгоравшийся огонь, стало вторжение в Ирак в 2003 году. Слабые попытки администрации Буша связать террористический акт с режимом Саддама Хусейна выглядели беспомощными и едва ли не оскорбительными, так как не было никаких доказательств связей иракского диктатора с Аль-Каидой. Утверждения о том, что Саддам располагал оружием массового поражения, оказались ложными. Вторжение в Ирак не пользовалось в мире популярностью: против войны выступили Канада, Франция, Германия и Россия. 15 февраля 2003 года в более чем 600 городах мира прошли антивоенные манифестации, в которых, по разным оценкам, приняли участие от 10 до 15 миллионов человек. Это были самые массовые протесты в истории. Неуклюжие объяснения администрации Буша только лили воду на мельницу поборников конспирологии.

Море гнева дало новые силы сторонникам мифов о трагедии 11 сентября. В 2001-м мне было семнадцать лет, и я, едва поступив в университет, сразу присоединился к акциям протеста против войны. Осенью я начал учиться, и я отлично помню одного вызывавшего наше восхищение студента, который сумел убедительно соединить все звенья казавшихся разрозненными событий. По его словам, башни были уничтожены направленным взрывом, а этот взрыв послужил предлогом для вторжения в Ирак. Усама бен Ладен был американским агентом, а Саддам Хусейн – невинным козлом отпущения, под управлением которого иракский народ процветал; вот только Америке понадобилась его нефть. И этот “студент-проповедник” был отнюдь не одинок: подобным россказням, буквально затаив дыхание, внимали восприимчивые люди по всему миру. Они казались такими привлекательно ясными, они все объясняли и вселяли уверенность. Но тем не менее такие истории были и остались сущим вздором, который легко рассыпается даже при кратком ознакомлении с истинным положением вещей.

Возьмем для примера один живучий ложный слух: горящее авиационное топливо не может расплавить стальную балку. Да, все верно, топливо состоит главным образом из керосина, температура горения которого равна 815 градусам Цельсия, а сталь плавится при температуре около 1510 градусов Цельсия. Но одно то, что правдоискатели цепляются к этому фактику, показывает всю глубину их невежества: они не знают, что с повышением температуры сталь быстро теряет свою прочность и механическую устойчивость. При 590 градусах прочность стали уменьшается на 50 процентов от исходной. При температуре горения, которая наблюдалась в башнях-близнецах, сталь сохраняет лишь 10 процентов своей первоначальной прочности. В том огненном аду структура стали ослабла и не выдержала нагрузки. Это обстоятельство в сочетании с массивным разрушением здания послужило катализатором, и этажи схлопнулись, сложившись в стопку, как блины на сковородке; причем надо учитывать и то, что разрушение ускоряется с добавлением каждого следующего обрушенного слоя. Стали не надо было плавиться, чтобы вызвать разрушение всего здания, – она просто не выдержала нагрузки, и об этом без устали говорят инженеры и твердят профессиональные издания.

Схлопывание потолков привело к выдавливанию в стороны огромных объемов дыма и воздуха; попутно – в направлении сверху вниз – разбивались стекла. Горящий керосин потек по лестницам и по лифтовым шахтам, из отверстий и разбитых окон стали выплескиваться языки пламени и дым. Они распространялись сверху вниз, что могло создать иллюзию направленного взрыва, который якобы и послужил причиной разрушения зданий. Но на самом деле направленные взрывы всегда работают в направлении от земли – снизу вверх, а не наоборот. В любом случае, это потребовало бы закладывания тонн взрывчатки, которую надо было незаметно пронести в здание.

С этой критической точки зрения столпы веры, на которые опирается мнение правдоискателей, должны попросту рассыпаться в прах. Исчерпывающие исследования катастрофы, проведенные многочисленными агентствами и научными изданиями – такими как Федеральное агентство чрезвычайных ситуаций, Национальный институт стандартов и технологий и журнал Popular Mechanics (и это еще неполный список), – опровергли практически все утверждения сторонников теории заговора. Комиссия по расследованию пришла к выводу, что атаками руководил Мохаммед Атта, который, как и остальные террористы, был членом Аль-Каиды бен Ладена. Комиссия, кроме того, заключила, что Саддам Хусейн и Ирак не имели никакого отношения к трагедии 11 сентября – к большому огорчению политиков, настаивавших на несуществующей связи для оправдания вторжения.

Вероятно, я был бы более восприимчив к историям о направленном взрыве, если бы мой отец, инженер-строитель, не проявил потрясающего терпения, объясняя мне причины обрушения башен. Если бы я не рос в Саудовской Аравии (где родились 15 из 19 террористов) и не был свидетелем ужасов, творимых фундаменталистами-ваххабитами, то, вероятно, я сомневался бы в том, что такая религиозная ненависть вообще возможна. А если бы не мое знакомство с Ираком, то, наверное, я тоже считал бы Саддама простодушным козлом отпущения, не сознающим собственной жестокости.

На мое счастье, я был осведомлен о контексте, и меня не перестает удивлять то упрямство, с каким движение правдоискателей продолжает относиться к сообщениям и доказательствам, которые не оставляют камня на камне от их позиции. Движение конспирологов по-прежнему и мощное, и сплоченное: приблизительно 15 процентов населения Америки убеждены в том, что это дело рук спецслужб, а половина американцев уверена в том, что все следующие администрации скрывали полную правду о том, что произошло 11 сентября. Неужели даже теперь, спустя много лет после атаки, эта позиция вообще может казаться кому-то здравой? Многое здесь объясняется вольным приложением ошибки конверсии: при полной уязвимости конспирологических теорий эта уловка действует как бог из машины для незаметного добавления вздора в утверждение. Несмотря на то, что гипотезы, предлагаемые правдоискателями, были исчерпывающе опровергнуты, они (правдоискатели), вопреки всем доводам, продолжают настаивать на своей правоте, используя беспроигрышную версию ошибки конверсии:

Посылка 1: Если имеет место сокрытие правды, официальные власти будут опровергать все, что способствует ее раскрытию.

Посылка 2: Власти опровергают наши утверждения.

Заключение: Следовательно, имеет место сокрытие правды.

Такое логическое ухищрение превращает вопиющее отсутствие обоснованности подобных утверждений в причудливый подкрепляющий аргумент. Совершенно неважно, сколько авторитетных и независимых агентств и специалистов опровергло утверждения конспирологов, – ведь та же самая ущербная логика используется и для ниспровержения авторитетов. Быстрый поиск в Google дает список буквально тысяч сайтов, в которых “официальные сообщения” о трагедии 9/11 отвергаются на основании именно такой ущербной логики. Кажется, что искатели “правды” подписываются под своим мнением, не осознавая собственного невежества. Это касается не только трагедии 9/11 – любое параноидное мировоззрение можно, разумеется, обосновать, если отбросить по-настоящему убедительные аргументы и искренне ухватиться за ошибку конверсии. Как мы увидим в следующих главах, это заблуждение лежит в основе практически всех конспирологических теорий[4]. Логика, используемая для обоснования таких внутренне пустых аргументов, придает налет интеллектуальности эмоциональному или идеологическому спору. Несмотря на полное отсутствие сущностного содержания, эти аргументы могут использоваться для возражения против аргументов, основанных на фактах, что часто и делается.

Опровержение таких мифов – сизифов труд: на месте одной отрубленной головы этой гидры тут же появляется новая. Как заметил по этому поводу социолог Тед Гёрцль, “когда мнимый факт опровергается, конспирологический мем часто просто заменяет его другим таким же фактом”. Ошибка конверсии служит щитом от признания реальности, тотемом, призванным сохранить веру, невзирая на самые мощные доказательства, ее опровергающие. Интересным в этом отношении является живучее убеждение в великом научном заговоре – например, многие верят, что фармацевтические компании скрывают средства излечения рака или что климатические изменения – это ложь, пропагандируемая учеными; 7 процентов американцев убеждены, что никакой высадки на Луну не было, а еще больше людей уверено, что вакцинация – это коварный заговор власть имущих. Общим для всех этих выдумок является твердое убеждение в том, что ученые принимают участие в массовом обмане. Всякий, кто имел возможность наблюдать ученых вблизи, найдет это мнение смехотворным, потому что привести ученых к согласию – это практически то же, что согнать кошек в послушное стадо.

Мне приходилось много раз сталкиваться с такими верованиями за время моей работы по распространению научных знаний. Эти ложные убеждения с регулярностью часового механизма материализуются в отношении предметов, относительно которых общественное восприятие не совпадает с мнением науки. Когда я пишу на такие темы, как вакцинация, ядерная энергия, фторирование воды, онкология или климатология, то основной стратегией маргинальных элементов становится стратегия “подсадной утки”: оппоненты настаивают на том, что я – скрытый агент, услуги которого оплачивают заинтересованные фирмы и компании. На самом деле это вздор, простое повторение ошибки конверсии (“подсадная утка сказала бы так; следовательно, автор – подсадная утка”), которое используется таким образом, чтобы обвинитель мог отбросить информацию, противоречащую его позиции, но не признать, что эта позиция может оказаться ошибочной. Меня всегда поражало вездесущее проникновение конспирологических взглядов и их эффективное влияние на способность общества понимать суть научных данных. Этот интерес побудил меня написать в 2016 году статью о живучести конспирологических воззрений, где я попытался оценить, возможен ли в принципе такой массовый заговор ученых: сумело бы НАСА имитировать посадку на Луну, или смогли бы ученые дружно поддержать обман относительно глобального потепления? Простейшая математическая модель приводит к однозначному выводу: даже если все заговорщики умеют держать язык за зубами, масштабные заговоры не имеют практически никаких шансов оставаться тайной на протяжении длительного времени.

Результат был неудивительным: заговоры, конечно, случаются, но удержать крупный заговор в тайне практически невозможно. Об этом еще в 1517 году предупреждал Макиавелли, который писал, что “многие [заговоры] были раскрыты и раздавлены в самом начале, а если какой-либо из них оставался тайной, будучи известен многим людям, то это можно считать великим чудом”. Двумя столетиями позже Бенджамин Франклин выразился еще более кратко: “Три человека могут сохранить тайну, если двое из них мертвы”.

В нашу эру всепроникающих связей удерживать что бы то ни было в секрете стало еще более трудно. Тем не менее мой вывод сотряс главный постулат конспирологического дискурса. Через несколько часов после публикации я сделался героем писем, блогов и видеоклипов, авторы которых злобно утверждали, будто мое предположение об отсутствии научного заговора само по себе доказывает, что я являюсь его частью. Это просто образцовый пример ошибки конверсии, утверждения консеквента. Мой опыт в этом отношении не уникален – argumentum ad conspiratio (аргумент к конспирации) является типичным обвинением, которым бросаются сторонники конспирологических теорий, когда сталкиваются с теми, кто опровергает их утверждения. Люди, предъявляющие такие обвинения, отрицают противоречащую их мнению информацию, не дав себе труда разобраться в ней хотя бы на элементарном уровне, так как желают избежать когнитивного диссонанса, который может возникнуть при признании противоречия. За это стыдно вдвойне, потому что, как мы увидим, сами противоречия могут очень многое сказать о нашей реальности.

Глава 2

Доведение до абсурда

Представьте, что вам кто-то сказал, будто сталь легче воздуха. Вы станете возражать; еще бы, ведь будь это правдой, сталь парила бы в воздухе, как семена одуванчиков на ветру. Не проводя никаких измерений и взвешиваний, мы знаем, что этого просто не может быть. Автомобили не надо привязывать к вбитым в землю колышкам, а военные корабли не ведут себя, как воздушные шарики.

Если бы мы поверили в такое утверждение, то возникло бы непримиримое противоречие между ним и тем, что мы наблюдаем в реальности. Очевидная абсурдность высказывания приводит к тому, что мы его отвергаем. В этом суть философского понятия reductio ad absurdum (доведение до абсурда), в котором посылки отвергаются, потому что приводят к непреодолимому противоречию. В этом отношении противоречия чрезвычайно полезны, они говорят нам, что мы ошиблись в наших допущениях или рассуждениях. Выдающийся математик Г. Харди описывал их как “гамбит, намного более изящный, нежели гамбит шахматный; шахматист может предложить жертву пешки или даже фигуры, а математик может предложить пожертвовать игрой”[5].

Формальные свойства математики имеют весьма любопытное происхождение, а первооткрывателем их стал Пифагор Самосский – одна из самых противоречивых исторических личностей. Прошло больше двух с половиной тысяч лет после его смерти, но имя Пифагора до сих пор живет в названной в его честь теореме о прямоугольных треугольниках[6]. Что же касается реального древнегреческого ученого Пифагора, то он был сложным и чудным человеком – столько же мистиком, сколько и математиком, оставившим нам в наследство любопытное духовное учение и незаурядное самомнение. Более напоминавший Рона Хаббарда, нежели Г. Харди, он основал религиозную секту своего имени – секту пифагорейцев. Подробности их верований были, разумеется, искажены за много лет и веков, и теперь мы можем судить об учении пифагорейцев лишь по немногим сохранившимся фрагментам. Известно, например, что они верили в метемпсихоз – греческую версию реинкарнации. Согласно Ксенофану, Пифагор был однажды напуган собачьим лаем, который он принял за голос своего умершего друга, возродившегося в образе пса. Последователи философа-математика воздерживались от мяса и рыбы, то есть были первыми известными из письменной истории вегетарианцами. По совершенно непонятной причине Пифагор испытывал отвращение к бобам и запрещал своим ученикам прикасаться к ним. Истинные причины этого запрета теряются в тумане веков, но версий существует несколько. По одной из них бобовым приписывали свойство священной связи с жизнью, по другой – Пифагор считал, что, испуская кишечные газы, человек теряет часть своей души.

В Самосе Пифагор жил в скрытой от любопытных глаз пещере, а именитые горожане советовались с ним по важным общественным вопросам в школе, которую он сам назвал “Полукругом”. Пифагор много времени провел в Египте, где на него оказали большое влияние символизм и загадочные обряды высшего египетского жречества. Свою школу Пифагор основал в греческой колонии, в Кротоне, где прозелиты давали клятву сохранять тайну, после чего становились членами общины. Прогрессивность пифагорейцев заключалась в том, что в свои ряды они принимали и женщин. Символизм играл в жизни общины выдающуюся роль: любой посвященный, который безрассудно решался показать чужакам почитаемые пифагорейцами священные изображения, бывал жестоко наказан.

Членам общины строжайше запрещалось мочиться, стоя лицом к солнцу, или проходить мимо осла, лежавшего на дороге. Тем не менее влияние Пифагора значительно и до сих пор, как утверждает Бертран Рассел в “Истории Западной философии”:

Пифагор является одним из наиболее интересных и одновременно загадочных людей в истории… коротко его можно описать, как комбинацию Эйнштейна и миссис Эдди[7]. Он основал религию, главным догматом которой было переселение душ и греховность употребления в пищу бобов. Вера эта воплотилась в религиозном ордене, который кое-где стал проникать в государственную власть и устанавливать правила жизни, пригодные разве что для святых. Но нераскаявшиеся грешники жаждали бобов, и рано или поздно в таких полисах вспыхивали мятежи.

Если оставить в стороне неортодоксальные положения пифагорейской веры, то объединяла последователей Пифагора философия, наполнявшая математические явления религиозным значением: числа источали божественность, а в отношениях между ними скрывались тайны космоса. Параллель с религией не является натяжкой: после открытия доказательства 47-го положения Евклида пифагорейцы принесли в ритуальную жертву быка. Они искали эзотерическое значение в гармонии чисел и из всех своих верований превыше всего ценили мистическую пропорцию. Пифагорейцы верили, что все числа можно выразить особым отношением, единственной дробью с присущими ей внутренними мистическими свойствами. Например, число 1,5 должно быть сведено к сущностному отношению 3/2, или 1,85 к 37/20. Ту же логику следовало прикладывать и в отношении целых чисел; например, 5 можно свести к простой дроби 5/1.

Числа, которые можно представить в виде простых дробей, называются рациональными. Для пифагорейцев основу веры составляло то, что все числа можно представить именно в такой форме, и рациональность чисел была скалой, на которой зиждилась их духовная философия. Казалось, сама природа подтверждала их правоту: Пифагор и его последователи проявляли глубокий интерес к музыке, наблюдая возникновение гармонии при укорочении вибрирующей струны на определенную долю. Это можно продемонстрировать на хорошо настроенной гитаре: дерните открытую струну, и пусть она звучит. Теперь прижмите струну к грифу на середине ее длины, на отметке 12-го лада. Звук станет на одну октаву выше, чем при звучании открытой струны, так как частота колебаний увеличится в два раза. Если на электрогитаре вы прижмете струну в 24-ом ладу, то длина звучащей струны уменьшится еще вдвое, и в результате звук будет выше уже на две октавы. Это метафизическое знание о мелодике и гармонии укрепляло уверенность в божественном происхождении упомянутых отношений. Не было никаких оснований оспаривать божественную нумерологию – для последователей Пифагора все сущее было числом, и все сущее было совершенно.

Но даже самая красивая теория может рухнуть под натиском безобразной реальности. Опровержение пифагорейской философии явилось не от внешних врагов, а от верного ученика. О жизни Гиппаса из Метапонта известно очень мало, но имеющиеся скудные сведения заставляют думать, что это был преданный пифагореец, который даже в мыслях не допускал возможность оспаривать очевидность рациональности.

Существуют разные версии рассказа о том, как именно он нанес серьезную рану пифагорейской философии, но чаще всего цитируют работу Гиппаса о квадратном корне из 2. Это число имело особую важность для Пифагора. Рассмотрим единичный квадрат, длина каждой стороны которого равна 1. Согласно знаменитой теореме, длина диагонали этого квадрата равна в точности √2. Это значение имело для Пифагора особую важность, ибо, хотя приблизительное значение составляло 1,414, вывод точного мистического соотношения был не очевиден. Несомненно, пифагорейцы очень старались вывести такое рациональное значение: 99/70 отличается от истинного ответа меньше, чем на 1/10000. Дробь 665857/470832 дает еще большее приближение, отличающееся от истинной величины не более чем на одну триллионную долю. Но простого приближения было недостаточно; надо было получить точное, единственное соотношение, чтобы подтвердить правильность веры. Однако решение в руки не давалось. Воспользовавшись красивой аргументацией, Гиппас представил беспощадное и краткое доказательство того, что поиск точного отношения – абсолютно бесплодная затея. Первым делом Гиппас предположил, что такая несократимая дробь существует, то есть, √2 = P/Q.

Следующим шагом стало избавление от корня, и так как действие в одной части уравнения требует выполнения такого же действия в другой части для сохранения равносильности, Гиппас возвел в квадрат обе части уравнения и после перестановки получил следующее уравнение: 2Q^2 = P^2. На первый взгляд это уравнение мало помогает делу, но Гиппас заметил то, что – в силу своей тривиальности – прежде игнорировалось: P^2 ровно в два раза больше, чем Q^2. Но P^2 может быть четным числом только в том случае, если четным числом является P, а значит, его можно обозначить как 2К. Но вернувшись к нашей предыдущей записи, мы получаем 2Q^2 = (2K)2 = 4K^2 и, таким образом, можем утверждать, что Q^2 = 2K^2. Снова использовав тот же довод, мы можем утверждать, что Q, по необходимости, является четным числом. Но этого не может быть, так как мы уже определили, что дробь P/Q является несократимой, а отношение двух четных чисел всегда является сократимой дробью. Следовательно, мы пришли к неразрешимому противоречию. Это был поразительный вывод: просто предположив, что совершенное соотношение существует, Гиппас показал, что это допущение приводит к абсурду.

Единственным выходом из противоречия было заключить, что для выражения корня квадратного из 2 не существует рационального числа, то есть – не существует красивого и магического целочисленного соотношения. На горизонте замаячил демон иррациональности, потрясший веру до основания; святости божественной пропорциональности был нанесен сокрушительный удар. Мало того: последовательное применение метода – доказательства от противного – показало, что √2 не является дьявольским исключением, единственной аномалией, для существования которой можно было придумать рациональное обоснование. Наоборот, новый метод доказательства позволил обнаружить и новый класс чисел – чисел, непредставимых в форме точного соотношения и названных иррациональными. Вдобавок, словно для того, чтобы окончательно уязвить пифагорейцев, та же логика привела и к другому открытию: множество иррациональных чисел бесконечно больше, чем множество всех рациональных чисел[8].

Этим своим впечатляющим интеллектуальным подвигом Гиппас вовсе не снискал любви и уважения общины. Легенды по-разному рассказывают о его судьбе, о том, как обошлись с ним оскорбленные последователи Пифагора, и нам очень трудно отделить истину от апокрифов. Но точно известно, что дерзость Гиппаса, осмелившегося осквернить рай пифагорейской общины с помощью ее же собственного инструментария, вызвало ярость секты, и она осудила Гиппаса, обвинив его в нарушении благочестия. Если верить дошедшему до нас рассказу, Гиппас был приговорен к наказанию, предусмотренному за подобное преступление: к утоплению в море. Но хотя пифагорейцы и смогли убить этого человека, они оказались не в состоянии отменить реальность, которую тот открыл. Со временем иррациональность чисел размыла сам фундамент того, что они считали священным. Конечно, математическое понятие иррациональности отличается от ее расхожего определения: “отсутствие разумной логики в словах и действиях”. Но забавная абсурдность описанной ситуации заключается в том, что слепая приверженность пифагорейцев к рациональности была иррациональной, а признание существования иррациональности было единственным рациональным решением!

Противоречия бесценны, потому что предупреждают нас о том, что происходит нечто неправильное. Правда, мы – во вред самим себе – обладаем великолепной способностью игнорировать противоречия. Подумайте: мы буквально купаемся в симфонии невидимого света. Наш глаз воспринимает лишь ничтожную долю электромагнитного спектра, но этот спектр охватывает все цвета, все образы, доступные нашему взгляду. Электромагнитные волны – основа всех типов излучения: от знакомого нам видимого света, озаряющего наш мир, и радиоволн до рентгеновских лучей, совершивших революцию в анатомических исследованиях и терапии рака. В эру беспроводной связи наши телефоны и роутеры, в которых используются все преимущества микроволнового излучения, способны в мгновение ока, по мановению кончиков наших пальцев, предоставить нам всю сокровищницу человеческого знания. Но возможна ли в мире, где стали вездесущими мобильные телефоны и Wi-Fi, связанная с ними угроза нашему физическому здоровью?

Если бегло просмотреть соответствующие сайты интернета, то ответ, вероятно, будет положительным. Многие сайты живо и цветисто убеждают нас в том, что от пользования мобильными телефонами возрастает риск рака мозга. На других сайтах столь же красноречиво говорится о том, что телефоны и роутеры нас “варят”. Некоторые консультативные агентства подчеркивают опасность Wi-Fi и предлагают – за необоснованно большую плату – пакет услуг, минимизирующих этот риск. Есть и такие, кто утверждает, будто гигантские телекоммуникационные компании и производители телефонов скрывают опасность радиочастотного излучения. Один такой индивид в 2017 году подал иск к Калифорнийскому министерству здравоохранения с требованием публикации сведений о воздействии радиоволн на здоровье. Самое удивительное, что суд этот человек выиграл. Но, вероятно, самым известным источником, питающим подобные утверждения, является доклад организации BioIniative Report. В Сети этот доклад был впервые опубликован в 2007 году под звуки фанфар вездесущих СМИ, а затем дополнен и снова опубликован в 2012 году. Доклад представили публике как добросовестное исследование группы ученых и специалистов здравоохранения. Смелые выводы не оставляют места никаким сомнениям: радиочастотное излучение вызывает мириады расстройств, в том числе непомерно повышает риск рака.

Однако не спешите выбрасывать мобильный телефон и не вырывайте из стены кабель роутера. Стоит для начала заметить, что этот вывод находится в вопиющем противоречии с огромным массивом научных данных. Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) утверждает, что “не установлены какие-либо неблагоприятные эффекты воздействия мобильных телефонов на наше здоровье”. Онкологический институт Великобритании отмечает, что имеющиеся к настоящему времени данные показывают: “маловероятно, будто мобильные телефоны повышают риск опухолей мозга или рака иных типов”. Если бы угроза была реальной, то на фоне повального использования мобильных телефонов в течение последних двадцати лет мы наблюдали бы всплеск онкологической заболеваемости. Однако в масштабном эпидемиологическом исследовании эта зависимость отсутствует: исследование, проведенное в 13 странах (INTERPHONE), не обнаружило причинной связи между использованием телефонов и заболеваемостью такими распространенными опухолями головного мозга, как глиобластома и менингиома; кривая доза-ответ не демонстрирует корреляции между этими двумя переменными. Такое же по масштабу исследование, проведенное в Дании, не выявило очевидной связи между использованием мобильных телефонов и заболеваемостью раком. Использование мобильных телефонов в Америке возросло практически с нуля в 1992 году до почти 100-процентного использования в 2008-м, но проведенные исследования не указывают на повышение заболеваемости глиомой.

Таким образом, имеющиеся к настоящему времени данные противоречат гипотезе о том, что использование мобильных телефонов приводит к повышению риска рака. Но откуда в таком случае возникла путаница? Отчасти это связано с двусмысленностью термина “излучение”: само это слово живо напоминает о радиации. Недостаточное понимание сути процессов приводит к мрачной ассоциации с радиоактивностью. Это злосчастное объединение двух понятий и есть причина тревоги, хотя излучение – это всего лишь передача энергии в среде или вакууме. В контексте электромагнитного излучения так называют пакеты электромагнитной энергии, движущиеся в пространстве со скоростью света. Электромагнитный спектр состоит из всех возможных частот электромагнитного излучения, а количество переносимой энергии прямо пропорционально частоте. Хотя мы воспринимаем как видимый свет лишь ничтожную долю спектра, мы тем не менее можем считать электромагнитное излучение потоком световых частиц (фотонов) с различными энергиями.

Некоторые фотоны обладают энергией, достаточной для того, чтобы отрывать электроны от атомов и разрывать химические связи. Это делает электромагнитное излучение соответствующей частоты способным повреждать ДНК, что действительно может привести к раку. Свет, обладающий достаточной энергией для того, чтобы высвобождать электроны из связей с атомами, называют ионизирующим излучением. Такое излучение и впрямь может причинить вред здоровью. Но даже это, по всей видимости, вредное свойство электромагнитного излучения высокой энергии может иметь полезное применение; например, обузданное рентгеновское излучение используется для уничтожения раковых клеток (такой метод лечения называют рентгенотерапией). Вырванный из контекста, этот факт может вызывать у людей тревогу, порождая закономерный вопрос: если свет можно использовать для разрушения клеток, то не может ли длительное использование средств беспроводной связи вызывать повреждения ДНК и в конце концов приводить к раку?

Эта озабоченность понятна, но она зиждется на непонимании того, как невероятно широк на самом деле электромагнитный спектр. Современные средства связи, такие как Wi-Fi и телефонные сети, используют микроволновую область спектра, с частотами между 300 мегагерц и 300 гигагерц; то есть фотоны этого излучения обладают низкой энергией. Для сравнения укажем, что фотон видимого света, обладающий самой низкой энергией (с длиной волны около 700 нм, где нанометр равен одной миллиардной части метра), несет энергию в 1430 раз большую, чем энергия самого мощного фотона радиочастотного излучения (длина волны 0,1 см). Микроволновое излучение, применяющееся в телефонах и роутерах, ни в коем случае не является ионизирующим и абсолютно неспособно повреждать ДНК. Поэтому нет ничего удивительного в том, что мы не наблюдаем повышения онкологической заболеваемости от воздействия микроволнового излучения – ведь оно не обладает достаточной мощностью для того, чтобы повреждать клетки организма.

Если вы теперь (совершенно разумно!) поинтересуетесь, как совместить эти данные с апокалиптическими утверждениями BioInitiative Report, то я коротко отвечу, что никак, потому что эти утверждения – мусор. Этот доклад, по форме составленный как научный документ, на самом деле им не является. Его текст не был придирчиво изучен экспертами; его не рецензировал ни один серьезный специалист. Кричащие заголовки в СМИ и тревога публики вызвали интерес научного сообщества, и оно не оставило от доклада камня на камне. Медицинский совет Нидерландов постановил: “Доклад BioIniative Report не является объективным и взвешенным отражением современного состояния научных знаний”. Такое же мнение было высказано комитетом Европейской Комиссии, Австралийским центром по изучению биологических эффектов радиочастот, Институтом электротехники и электроники и Французским агентством экологической безопасности и профессиональной медицины. Красной нитью через эти критические отзывы проходило одно важнейшее утверждение, четко сформулированное Немецким федеральным ведомством радиационной защиты: “BioInitiative Report пытается объединить воздействие на здоровье высокочастотных и низкочастотных полей, что технически невозможно”.

Если обобщить сказанное, то можно сделать вывод, что авторы доклада совершили недопустимую фундаментальную ошибку. Для того чтобы подкрепить свои алармистские утверждения, они воспользовались известным разрушительным действием высокочастотного ионизирующего излучения и представили дело так, словно это действие присуще и неионизирующим радиочастотам, заявив по существу следующее:

Посылка 1: Все радиочастотные излучения являются электромагнитными излучениями.

Посылка 2: Некоторые типы электромагнитного излучения вызывают рак.

Заключение: Следовательно, радиочастотное излучение вызывает рак.

Это просто образцовый пример ошибки нераспределенной средней посылки (non distributio medii), которую совершают, когда “среднюю” посылку нашего силлогизма (утверждение, встречающееся в обеих посылках, но не в заключении) не помещают эксплицитно в определенный класс распределения с помощью уточнения “все” или “ни один”. Мы видим, что “некоторые” электромагнитные излучения вызывают рак, но это не явное распределение (не эксплицитная дистрибуция). Заключения, выведенные согласно такой логике, являются несостоятельными. Это более отчетливо видно на нарочито показательном примере:

Посылка 1: Все древнегреческие философы умерли.

Посылка 2: Джими Хендрикс умер.

Заключение: Следовательно, Джими Хендрикс был древнегреческим философом.

В среднем утверждении констатируют состояние “быть мертвым”, общее для обеих посылок. “Быть мертвым” эксплицитно не распределяется; этим понятием определяется больше людей, чем все древнегреческие философы и Джими Хендрикс. Без такого распределения заключение неизбежно будет ошибочным. Конечно, распределение можно ввести, изменив первую посылку, например, так: “Все умершие были древнегреческими философами”. Это придаст силлогизму логическую состоятельность, но он все равно останется неверным, так как исходит из абсурдной посылки. В зависимости от структуры, заблуждение нераспределенной середины похоже на ошибки инверсии и конверсии, рассмотренные нами выше. Вариации этой темы вольно и непринужденно используются брутальными политиками. Например: “Коммунисты выступают за высокие налоги. Мой оппонент выступает за высокие налоги; следовательно, мой оппонент коммунист”.

Доклад BioInitiative Report отличался такой же двусмысленностью: в нем разные типы излучений были смешаны, что и привело к ложному выводу. Этот доклад лишен всякой научной ценности, но тем не менее он до сих пор путает и вводит в заблуждение общество и даже ученых, которым следовало бы лучше разбираться в таких вопросах[9]. В 2017 году в респектабельном научном журнале была опубликована статья, утверждавшая, будто радиочастотные электромагнитные излучения вызывают не только рак, но и аутизм. Эта статья попала ко мне и к психологу Дороти Бишоп. Помимо того, что Дороти блистательный литератор, она еще и член Королевского общества и является специалистом по нарушениям речевого развития. Утверждение статьи об аутизме привело Дороти в ужас, который дополнил мое недоумение по поводу содержавшихся в статье биофизических ошибок. Что же было источником этого достойного лишь сострадания научно-фантастического сочинения? Естественно, BioInitiative Report. Ведущим автором этой никуда не годной статьи была не кто иная, как Синди Сейдж, главный разработчик, вдохновитель и организатор написания пресловутого доклада. Сейдж не имела никакого отношения к науке, но руководила консалтинговой фирмой по вопросам экологии, которая занималась уменьшением воздействия на людей радиочастотных излучений. Странно, но никто не задумался о конфликте интересов.

Статья привлекла внимание СМИ, и нас с Дороти атаковали журналисты, просившие дать комментарии. После того как мы указали на присущие работе недостатки, большинство изданий предпочло не связываться с этой историей. Так бывает часто – я давно обнаружил, что иногда самый большой вклад, который может сделать ученый в понимание обществом какой-то проблемы, – это помочь журналистам зарубить подобные статьи, пока они не посеяли ненужную панику. Однако не все издания оказались такими совестливыми. Daily Express с характерными для этой газеты тонкостью и изяществом дала такой заголовок: “Могут ли беспроводные технологии причинить ТЯЖКИЙ ущерб здоровью вашего ребенка?”

Это явилось следствием редакторской ошибки: обозреватели газеты должны были бы отметить, что единственное свидетельство, представленное в обоснование пугающего утверждения, взято из дискредитированного доклада, и отмести его буквально с порога. Но недосмотр в каком-то месте цепи подготовки материала придал одиозному паникерству флер научной респектабельности и вдохнул в него новую жизнь. Дороти и я тут же указали на допущенную ошибку и ее потенциальный вред. К чести редакции, ее сотрудники признали свой промах и попросили нас написать подробное опровержение. Однако мы пошли еще дальше и не только опровергли приведенные в статье высказывания, но и дали рекомендации обозревателям и редакторам по поводу “опознавательных знаков” лженауки. Очень печально, что при отсутствии даже теоретической возможности вреда от радиочастотного электромагнитного излучения его мнимое воздействие на здоровье продолжает будоражить умы. Но если даже некоторые ученые попадаются на удочку подобных нелепиц, то вполне объяснимо, что эта тема продолжает сильно беспокоить публику[10].

Существует несколько тесно связанных между собой грубых логических ошибок, которые могут сбить нас с верного пути, – таких, например, как утверждение дизъюнкта, когда допускают, что два условия не могут существовать одновременно. Вот тривиальный пример: “Этот зверь либо собака, либо млекопитающее. ➔ Этот зверь собака. ➔ Следовательно, это не млекопитающее”. Эта последовательность явно ошибочна, потому что два варианта не исключают друг друга. Если же два положения полностью противопоставлены друг другу, то никакой ошибки не будет. Так, насколько мы знаем, невозможно быть одновременно живым и мертвым[11]. Соответственно, высказывание “Джими Хендрикс либо жив, либо мертв. ➔ Джими Хендрикс не жив. ➔ Следовательно, Джими Хендрикс мертв” не утверждает дизъюнкт, так как эти два утверждения не могут быть справедливыми одновременно.

Ошибка дизъюнкции часто встречается в полемических спорах: “Либо вы не правы, либо я не прав. ➔ Вы не правы. ➔ Следовательно, я прав”. Это всего лишь пустое бахвальство, потому что в реальности оба утверждения могут быть абсолютно ложными. Такую формальную ошибку сплошь и рядом совершают политики в своих дебатах, когда ругань в адрес оппонента ошибочно принимается за правильность позиции говорящего. На самом деле на говорящем всегда лежит бремя доказательства его собственной правоты, а простое выискивание в аргументах оппонента несоответствий – реальных или воображаемых – отнюдь не подкрепляет позицию говорящего.

С этой ошибкой тесно связана другая: положительный вывод из двух негативных посылок – утвердительный вывод из отрицательной посылки. Это тот тип ошибочного рассуждения, к которому может прибегнуть самовлюбленный музыкальный критик с целью самовозвеличения: “Я это не слушаю. ➔ Люди с хорошим вкусом это не слушают. ➔ Следовательно, у меня хороший вкус”. Даже если в этих субъективных посылках содержится объективная истина, гипотетический критик ничем не подтверждает свой вывод.

Эта дурная логика служит опорой ханжеским умам, давая им иллюзорное основание критиковать и порицать других. Вариации этой ошибки часто носят оттенок морализаторства: праведность говорящего, так сказать, “возвышается” за счет некорректного мышления. В основе подобного морализаторства лежит глубоко укоренившаяся убежденность некоторых людей в том, что, нападая на других за их – часто мнимые – моральные грехи, они косвенным образом укрепляют свою позицию. В этом нет абсолютно ничего нового – казнь была некогда публичным спектаклем, по ходу которого осужденного хулили с показным благочестием. Эта отвратительная показуха, к счастью, ушла в прошлое в большинстве стран мира, что вроде бы дает повод заключить, что мы переросли это низкое и ничтожное состояние. Увы, выплескиваемая в интернете ярость быстро выводит нас из этого заблуждения. Здесь, в Сети, скучное, навязчивое ханжество неизбежно проявляется при малейшем нарушении того морального порядка, который находится в данный момент, как говорится, в тренде.

Это явление настолько распространено, что его примеры удручающе многочисленны. Возьмем для примера один, но очень показательный и поучительный случай – смехотворное преследование Линдси Стоун. В 2012 году Стоун работала в некоей некоммерческой компании, которая оказывала помощь взрослым людям с проблемами в обучении. Линдси прекрасно справлялась со своими обязанностями, ее любили и уважали коллеги, у нее было много друзей, с которыми она охотно обменивалась веселыми снимками. Нам всем знакома следующая невинная шутка: человек, стоя под какой-то запрещающей надписью, позирует на камеру, притворяясь, будто нарушает запрет. Например, он может притвориться, что дымит сигаретой под табличкой “Здесь не курят”. Чаще всего при виде такой фотографии никто и бровью не ведет. Это всего лишь легкомысленная сценка, в которой нет ни малейшего злого умысла. Однако когда Линдси подобным образом пошутила во время посещения Арлингтонского национального кладбища в Виргинии, реакция последовала незамедлительно. Линдси сфотографировалась под плакатом с призывом соблюдать тишину, притворяясь, будто она кричит и ругается.

Случилось то, что очень характерно для нашей цифровой эпохи: фотография, предназначенная для горстки друзей, быстро распространилось в Сети. Не зная контекста, критически важного для понимания “оскорбительной” фотографии, всякий, кто ее видел, давал волю пылающей ярости. Стоун, сама того не желая, затронула национальный нерв. Америка, пожалуй, обожает своих военных больше, чем какая-либо другая страна; любая критика, даже мнимая, может возбудить нешуточные страсти в общенациональном масштабе. Фотография разлетелась по интернету, подняв волну возмущения по поводу неуважения к погребенным на кладбище солдатам. Из-за выдернутого из контекста снимка Стоун мгновенно стала объектом ненависти и парией. Не меньше 30 тысяч человек решили непременно ее отыскать, и, конечно, она была найдена.

Хор обличавших и оскорблявших заходился в неистовом безумии. Никто не сочувствовал Стоун: она не только потеряла работу – на нее посыпались угрозы убийства или изнасилования за ее абсолютную аморальность. Совершенно объяснимо, что Линдси впала в тяжелую депрессию; охваченная тревогой, она стала бояться выходить из дома. В стадном мозге виртуальной толпы, в его глубине, таилась никем не замеченная логическая неувязка – нечто настолько извращенное, что вся эта свора смогла легко оправдать угрозы насилием в отношении безобидной молодой женщины и упиваться ее падением, оставаясь при этом твердо убежденной в своем моральном и нравственном превосходстве: “Она лишена моральных устоев. ➔ Я нападаю на нее. ➔ Моральная правда за мной”.

Высказываясь по поводу моббинга, психолог Джоан Фриденберг пишет, что “большинство людей в толпе нападающих считают свои действия полностью оправданными кажущейся безнравственностью и развращенностью жертвы, по крайней мере до тех пор, пока их не призывают к ответу, например, в суде или в ходе журналистского расследования, когда они начинают относиться к делу с некоторой долей обдумывания”. Мнимая праведность толпы может быть оправдана только в том случае, если жертва в ее глазах предстает злодеем, достойным ненависти и уничтожения, – и, таким образом, стремление к извращенной справедливости часто принимает анималистическую форму, с полным превращением жертвы в животное в глазах толпы. Как замечает Фриденберг, “полное отсутствие ответственности делает толпу преступной”.

Выводя утвердительное заключение из отрицательных посылок[12], мучители Стоун искренне верили, что с чем большим пылом они осуждают ее мнимое преступление, тем большими праведниками становятся. Стоун, по всем нравственным меркам, не была чудовищем; она достойный человек, преданный делу помощи инвалидам. Хотя есть масса свидетельств того, что проступок Стоун был чистой случайностью, поведение улюлюкающей орды было бы столь же отвратительным, даже если бы Стоун действительно намеренно оскорбила память павших героев. Да и будь она ужаснейшим из людей, оскорблявшие ее существа все равно не стали от этого лучше. Тот, кто безнаказанно орудует вилами, не становится героем.

Возможно, очернение несчастной женщины внушало этой стае ощущение морального превосходства, но ее умозаключения были лишь ханжеской иллюзией, нанизанной на извращенную логику. Подобно всем сетевым бурям, яростный хор очень скоро забыл о человеке в эпицентре травли и нашел себе новую жертву, но для несчастных, на которых обрушилась эта поистине тотемная ненависть, ущерб может оказаться непоправимым[13].

Я бы проявил недопустимую недобросовестность, если бы не упомянул некую очевидную вещь: в то время как в основании рассмотренных нами примеров лежат логические ошибки, человеческой природе присущ еще один порок, который отвечает за неправильность суждений. Обычно мы мыслим не так, как мыслят математики и логики, а мотивация следовать шаткому мышлению часто проистекает из чего-то более глубинного, чем простое непонимание. Как мы увидим в следующих главах, чем сильнее мы привержены своим взглядам, тем с большей легкостью готовы ухвтиться даже за абсолютно неадекватные суждения, если они добавляют видимость достоверности нашему мировоззрению. На все мы сначала реагируем эмоциями и только потом ищем интеллектуальное подтверждение нашим первоначальным чувствам. Вместо того чтобы воспринимать противоречия, мы ведем себя, как разъяренные пифагорейцы, стремящиеся раздавить все, что противоречит милым их сердцу идеалам. Печальная реальность заключается в том, что мы скорее являемся существами реагирующими, чем существами рефлексирующими. Это приносит всем нам огромный вред, поэтому для того, чтобы принимать разумные решения, нам надо избавляться от порочного мышления – даже если для этого мы должны покончить с нашими красивыми теориями.

Глава 3

Non sequitur

Мы глубоко общественные животные, и мало что влияет на нас так сильно, как мнения других людей. Мы опираемся на чужой опыт, пользуемся рассказами и эпизодами из жизни как психологическими вехами, сокращающими наши блуждания в этом мире со всеми его неопределенностями. Живые рассказы и эмоционально окрашенные сообщения об истинных происшествиях влияют на принятие нами решений как на уровне сознания, так и подсознательно. Но оружие это обоюдоострое: такие живописные повествования могут сделать наглядными наши суждения, но одновременно они могут скрыть или исказить жизненно важную информацию и сделать наше суждение абсолютно ложным. Эта грань отражена в другом наименовании аргумента к случаю из жизни – ошибка обманчивой живости, или анекдотическое свидетельство.

Информация, почерпнутая из чужих примеров и случаев, невероятно уязвима, так как ведет к ложноположительным заключениям; вводящие в заблуждение “хиты” способствуют ложному восприятию действительности. Баснословные лотерейные выигрыши, чудесные исцеления от смертельных болезней, триумфы неудачников – все это служит сюжетами для захватывающих историй, но подобные случаи запоминаются именно в силу своей необычности, а отнюдь не потому, что содержательно иллюстрируют некий базовый тренд. Если мы делаем слишком далеко идущие выводы из таких сказочных историй, то это грозит логической ошибкой – иногда с катастрофическими последствиями.

Для наглядности возьмем в качестве примера рекламу: это поможет нам увидеть, каким образом эксплуатируется наша врожденная подверженность воздействию личных мнений. Часто это делается посредством свидетельств или отзывов, в которых потребители до небес превозносят какой-либо товар или услугу. Такие отзывы очень эффективно влияют на мнения других потребителей, так как слухи, распространяемые из уст в уста, порождают чувство доверия и привлекают к покупке намного больше новых простофиль, чем просто объективная похвала. Одним из разительных примеров такого рода является отталкивающее поведение компании Consumer Pharmaceutical Advertising, занимающейся изготовлением массовой рекламы лекарств по заказу всех желающих. По этическим соображениям эта практика законодательно запрещена в подавляющем большинстве стран мира, с двумя примечательными исключениями – Соединенные Штаты и Новая Зеландия, где по телевизору можно увидеть рекламу каких угодно лекарств (от антидепрессантов до средств от эректильной дисфункции), перемежающуюся рекламой модных брендов одежды и овсяных хлопьев для завтрака.

К участию в рекламных роликах такого рода часто привлекают пациентов, подробно рассказывающих о том, как данное лекарство изменило их жизнь к лучшему, а также врачей, превозносящих достоинства обсуждаемых препаратов. Типичным примером может служить кампания по пропаганде липитора, лекарства, снижающего уровень холестерина в крови и производимого компанией Pfizer. В ходе этой кампании к рекламе был подключен Роберт Джарвик, которого представили публике как изобретателя искусственного сердца. Джарвик, честно глядя в камеру, сообщал нам, что “то, что я врач, не означает, что я забочусь о своем холестерине”. Далее он говорит о том, как лекарство позволило ему снизить уровень холестерина в крови. После этого реклама сменяется фотографией, на которой Джарвик, щеголяя спортивной фигурой, плывет в гребной лодке через озеро. На эту прекрасно оформленную рекламу компания Pfizer потратила умопомрачительную сумму в 258 миллионов долларов – по большей части на ролики с участием Джарвика. Между тем все это предназначалось зрителям, не ведавшим о том, что Джарвик ни одного дня своей жизни не работал врачом и потому не имел права рекомендовать какие бы то ни было лекарства.

Когда комитет по энергетике и торговле Палаты представителей начал расследование, Джарвик был вынужден признать, что не принимал рекламируемое лекарство до начала рекламной кампании, в которой он участвовал. Мало того, бывшие коллеги Джарвика, работавшие с ним в университете штата Юта, под присягой заявили, что изобретателями искусственного сердца были Виллем Колф и Тецудзо Акуцу, а вовсе не Джарвик. Припертая к стенке фирма Pfizer перестала показывать ролики с участием Джарвика в 2008 году, но, несмотря на это, кампания оказалась весьма эффективной: исследование, проведенное Национальным центром изучения потребления, показало, что липитор занял ведущие позиции на рынке лекарств, снижающих уровень холестерина, а доход от его продаж в 2007 году составил 12,7 миллиарда долларов. Более того: 41 процент зрителей был убежден, что липитор лучше альтернативных дженериков, несмотря на то, что эти столь же эффективные лекарства продавались вдвое дешевле, чем липитор. Особенно красноречивым, однако, является тот факт, что 92 процента респондентов ответили, что им нравилась реклама и что они находили слова Джарвика весьма убедительными. Кстати, впоследствии выяснилось, что в лодке был вовсе не Джарвик, а его более мускулистый и брутальный двойник.

Такое происходит нередко. В нашу информационную эпоху, когда сетевая реклама стала стандартом торговых сайтов, главной проблемой является обилие ложных сведений и подставных лиц. Торговля в интернете запятнана сомнительными свидетельствами. В сфере доходных кустарных промыслов написание подложных хвалебных отзывов уже стало доброй традицией. Сила личных свидетельств такова, что в ситуацию пришлось вмешаться организациям по стандартам торговли многих стран; Американская федеральная торговая комиссия ввела специальные нормы права для борьбы с ложными свидетельствами и отзывами еще в 2009 году. Тем не менее их трудно внедрить в судебную практику в силу ползучей природы и запутанного законодательства в отношении деятельности в интернете.

Очень легко подделать систему сетевых рейтингов. В 2017 году ресторан “Хижина в Далвиче” оказался первым в рейтинге лондонских ресторанов на сайте TripAdvisor. Он неизменно занимал верхние строки рейтинга среди 18 139 зарегистрированных заведений общественного питания; реклама утверждала, что в этот ресторан очень трудно попасть, ибо там всегда зарезервированы все места. Те, кто восхвалял неведомый никому ресторан, просто не знали, что никакой “Хижины” на самом деле не существует и никогда не существовало, – это была “утка”, состряпанная писателем Убой Батлером, вдохновленным своим немалым опытом написания платных отзывов о ресторанах, в которых он никогда в жизни не был. Словом, надо всегда помнить о принципе caveat emptor (“Покупатель, смотри в оба!”) и не попадаться на удочку даже самых хвалебных отзывов.

Эту проблему нельзя назвать новой; с тех пор как люди начали болеть, всегда находились субъекты, клятвенно уверявшие заболевших в целебных свойствах волшебных эликсиров – от молока ослицы до медвежьей желчи. В течение всей писаной истории человечества везде, где страдали от разных недугов, появлялись шарлатаны, радостно эксплуатировавшие больных и их болезни ради личного обогащения. Невероятная многочисленность этих одиозных мерзавцев во все века подтверждается богатством относящейся к ним терминологии, имеющей самую разнообразную этимологию. Французское слово “шарлатан” известно с семнадцатого века: так уничижительно называли тех, кто театрально и напыщенно “впаривал” людям на улицах сомнительные лекарства. Английское слово quackery существует по меньшей мере два столетия и происходит от голландского слова quacksalver – “человек, торгующий вразнос мазями”.

Термин “змеиное масло” сегодня воспринимают как пренебрежительное и уничижительное название товаров, распространяющихся изготовителями фальшивых или сомнительных лекарств. Но изначально так называли отвар, который делали из настоящих змей; это лекарство снискало широкую популярность во время строительства первой трансконтинентальной железной дороги, связавшей Айову с Сан-Франциско. Строили ее с 1863 по 1869 год. Для осуществления этого гигантского предприятия со всего мира были собраны рабочие, которым предстояло уложить три тысячи километров железнодорожного пути. Это был тяжелый, изнурительный труд с большой нагрузкой на спину, и не удивительно, что многие люди страдали от болей в спине и суставах. Среди рабочих существенную долю составляли китайцы; они-то и предложили своим товарищам лекарство, которое, как они клялись, помогает от всех болезней: змеиное масло. Китайцы активно продавали масло своим американским коллегам, и легенды об исцеляющей силе этого снадобья стали множиться и распространяться.

Слухи о змеином масле стремительно разнеслись по стране, причем каждый рассказчик прибавлял к прежним и собственные хвалы. Прожженные западные предприниматели сразу почуяли бездонный рынок, и очень скоро возникла целая империя ловких проныр, производившая этот продукт. Вооружившись приемами красноречия провинциальных актеров и цирковыми эффектами, они вовсю использовали восторженные отзывы подставных лиц[14] из рядов слушавшей их публики, чтобы довести всеобщее возбуждение до нужного градуса; продажи были просто ошеломляющими, несмотря на то, что не было никаких доказательств эффективности квази-лекарств, а все суждения об их пользе основывались на отдельных случаях и слухах[15]. Одним из самых талантливых продавцов змеиного масла был самопровозглашенный “Король гремучих змей” Кларк Стэнли, мошенник с весьма курьезной биографией. Кларк утверждал, что в течение 11 лет был ковбоем и в награду за уроки меткой стрельбы его якобы взял в ученики некий загадочный знахарь Хопи, живший в аризонской глубинке. Именно там, как говорил Стэнли, он познал чудесную силу змеиного масла. С помощью одного бостонского аптекаря он принялся лично всучивать свой товар восхищенной публике по всей стране. Надо сказать, что публика эта была весьма и весьма многочисленной: Чикагская Всемирная ярмарка 1893 года стала крупнейшим публичным мероприятием из всех, когда-либо проведенных в Америке, и, естественно, Стэнли не мог упустить такой шанс. Он мастерски разыгрывал роль удалого пограничного колониста, поражая зрителей тем, что на их глазах убивал гремучих змей. Затем он выжимал из их мертвых тел какую-то жидкость, утверждая, что эта жидкость обладает свойствами чудодейственного эликсира, панацеи от всех хворей и недугов.

Бизнес процветал. На каком-то этапе его бурной деятельности у Стэнли было несколько домов и земельных участков и он хвастался, что в год убивает до 5 тысяч гремучих змей, чтобы удовлетворить спрос. Но вскоре звезда удачливого дельца стала клониться к закату: в 1906 году правительство Соединенных Штатов приняло закон о чистоте пищевых продуктов и лекарств, чтобы сдержать захлестнувшую страну волну мошенничества с панацеями от всех скорбей. Тем не менее Стэнли продолжал свою деятельность до 1916 года, пока химики-аналитики не исследовали наконец его хваленую панацею и не обнаружили, что она состоит главным образом из более прозаичных элементов: минерального масла и терпентина. В чудесном лекарстве Стэнли не было ни капли змеиного масла. Оштрафованный на 20 долларов за вводящую в заблуждение рекламу, Стэнли растворился в безвестности, а самим словосочетанием “змеиное масло” стали обозначать любой якобы чудодейственный, излечивающий от всех болезней эликсир. Даже сегодня, в эпоху строгого лекарственного контроля и жестких стандартов отпуска лекарственных средств, рынок метафорического змеиного масла остается весьма внушительным; чудодейственные средства от всех мыслимых хворей имеют бешеный успех, подогреваемый бесчисленными свидетельствами очевидцев и толпами истинно верующих, у каждого из которых в запасе множество историй о поразительных исцелениях.

В этой связи стоит недвусмысленно и прямо сказать о том, о чем мы до сих пор говорили обиняками. Основополагающая проблема со всеми формальными ошибками заключается в следующем: один неверный шаг в логической цепочке рассуждений делает несостоятельным весь аргумент в целом. Это означает, что все формальные ошибки можно отнести к классу non sequitur, то есть к высказываниям, где из посылки не следует заявленный вывод (non sequitur и означает “из этого не следует”). Любой шаг non sequitur в логике содержит в себе заведомо ложный аргумент. Особенно проблематичными являются выводы, сделанные на основе отдельных случаев. В конце концов, если говорить о лечении змеиным маслом, то возникает искушение заключить на основании положительных отзывов, что, возможно, у этого лечения все же есть какие-то достоинства. Многие целебные снадобья такого рода являются в лучшем случае неэффективными, не приносящими явного вреда. Однако на темном конце спектра можно найти “лекарства”, которые причиняют вред – либо непосредственно, либо тем, что отсрочивают профессиональное врачебное вмешательство.

Живописные, цветистые истории сеют панику и поддерживают эпидемии не в последнюю очередь потому, что участие в рассказах о них живых людей захватывает воображение намного сильнее, чем сухая статистика. Это очень понятная человеческая склонность – обращать основное внимание на графически наглядные специфические отдельные случаи, пренебрегая базовой информацией, которая помогла бы лучше разобраться в том, насколько показательным – или необычным – является данный отдельный случай. В логике это называют ошибкой базового уровня; этот термин отражает нашу склонность делать выводы на основании единичного примера, не оценивая всю сопутствующую реальность. Опора на единичный случай может усугубить проблему, так как в состоянии непропорционально сильно завладеть нашим вниманием.

Это не всегда очевидно – наблюдение, лишенное контекста, может незаметно заставить сделать ошибку в определении причинно-следственных связей и пропустить non sequitur. Возьмем, например, тот факт, что заболеваемость раком значительно возросла в течение двадцатого и в начале двадцать первого века. Эту истину невозможно отрицать: в двадцатом веке примерно у каждого третьего человека диагностировали ту или иную злокачественную опухоль. Согласно совсем свежим оценкам, заболеваемость продолжает возрастать, и теперь у половины из нас есть шанс заболеть онкологическим заболеванием в течение жизни. Это тревожная информация, и в лихорадочных попытках найти козлов отпущения многие спешат возложить вину на все что угодно – от генномодифицированных продуктов питания до вакцинации[16]. Даже подкованные в науке люди могут впасть в эту ересь и начать искать виновных.

Но окружающая нас среда не сделалась более токсичной. Мы просто стали жить дольше. В действительности сроки выживаемости при раке теперь намного больше, чем раньше, и продолжают увеличиваться благодаря усовершенствованию диагностики и лечения. Рак – это болезнь преимущественно пожилого возраста, причем возраст является тут отдельным и самым значимым фактором риска. Избавившись от громадного числа инфекционных болезней, оставив в прошлом повальную антисанитарию и ужасные эпидемии, которые отравляли жизнь нашим предкам, мы теперь стали жить дольше. Очевидный рост заболеваемости онкологическими заболеваниями, как ни парадоксально это звучит, является симптомом успехов общественного здравоохранения. Тем не менее, если рассматривать факт увеличения заболеваемости раком как изолированную проблему, можно прийти к выводам, которые полностью противоречат истинному положению вещей.

Здесь, правда, надо оговориться: если единичные случаи и эпизоды часто оказываются сомнительными и двусмысленными, то как в таком случае мы добываем достоверные данные? Ученые предупреждают, что множество разрозненных сведений не являются данными. Как это понимать? В конце концов, единичный случай, если он адекватно представлен, может дать нам некоторые полезные сведения об исходах функционирования всей системы. Например, мы знаем, что люди выигрывают в лотереи. Однако рассказы о единичных случаях не могут сообщить нам, насколько такие исходы репрезентативны или распространены. Иногда проблема заключается в том, что реально необходимая нам информация остается невидимой, а доступная информация о множестве отдельных случаев лишь маскирует истинную ситуацию. Особенно яркий пример можно позаимствовать из истории Второй мировой войны, когда американские и японские летчики соперничали за господство в небе над Тихим океаном. Смертельные схватки на больших высотах происходили постоянно с большими потерями обеих сторон. Для того чтобы прекратить эту бойню, аналитический центр ВМС решил выяснить закономерности попаданий в фюзеляжи истребителей, чтобы выявить их слабые места.

Аналитики изучили данные по поврежденным самолетам и картировали расположение и степень повреждений от пулевых попаданий. Отметины равномерно распределялись по всей поверхности корпуса, но странным образом отсутствовали в двух местах – фонаре кабины и в месте расположения двигателя. Там повреждений было меньше всего. Инженеры решили оставить эти части машин в прежнем виде и добавить дополнительную броню в другие места. Но один статистик по имени Абрахам Вальд понял, о чем говорит отсутствие повреждений фонаря кабины и двигателя, и представил совершенно иную историю. Дело, по его мнению, заключалась в том, что истребители, получившие попадания в фонарь кабины и в двигатель, огненными шарами падали в море и были, следовательно, недоступны анализу. Это прозрение не оставило камня на камне от результатов кропотливой работы и привело к противоположному выводу.

Такие ошибки называют ошибками выживших. В подобных случаях люди непреднамеренно опускают ситуации, оставшиеся незамеченными, и основывают свои выводы только на успешных эпизодах. В профессиях, для которых характерна мощная конкуренция, такая ошибка часто появляется в рассказах о неудачниках – например, о миллиардере, генеральном директоре крупной компании, которого в свое время выгнали из школы, или о музыканте-самоучке, вопреки обстоятельствам ставшем великим. Имплицитно в этих случаях подразумевается, что достичь такого успеха может каждый, но упускается из виду огромная роль, которую играет везение оказаться в нужное время в нужном месте. В подобных случаях людям отказывает способность замечать множество столь же талантливых людей, оказавшихся на обочине этих профессий, – так же как были пропущены важные данные о пробоинах в истории с догадкой Абрахама Вальда.

Здесь мы имеем дело с еще одним упражнением в сомнительной логике, которое тесно связано с ошибкой случая из жизни и иногда неотличимо от нее. Однако если ошибка обманчивой живости – это машина, то ошибка неполноты данных, или ошибка сбора вишен, – это двигатель, толкающий ее вперед. Ошибка сбора вишен – это избирательное использование свидетельств с целью отклонить или проигнорировать детали, которые противоречат утверждению говорящего или отрицают это утверждение. Обсуждаемые свидетельства могут варьировать по типам и масштабу; это может быть тщательно подобранная совокупность поддерживающих утверждение фактов или свидетельств, с которыми мы сталкивались при рассмотрении ошибки. Еще хуже, когда имеет место избирательная фиксация только на тех данных, которые гармонируют с предрассудками и пристрастиями говорящего, и игнорирование того, о чем говорят данные на самом деле.

Это очень трудная проблема в публичном дискурсе – вечная ловушка на пути тех, кто пытается донести научные истины до широкой публики. В таких разных темах, как альтернативная медицина и климатические изменения, те, кто имеет личный интерес, могут попробовать обойти научный консенсус, обратившись к экзотическим сведениям из невыносимо шумного, трескучего мира недостоверных данных, заполонивших наш мир, даже если эти сомнительные данные никоим образом не согласуются с добросовестными доказательствами, научным анализом и качественными данными. Нам непременно надо понять, что не все свидетельства и доказательства, не все эксперименты являются равноправными и что могут потребоваться сложные инструменты и методы для того, чтобы вскрыть отношения причины и следствия. Ошибка сбора вишен – это механизм, посредством которого поддерживается вера перед лицом неопровержимых фактов, сокрушающих веру. Для того чтобы представить этот механизм в действии, нам надо лишь вспомнить о популярности всякого рода экстрасенсов и ясновидящих.

Фантастические истории о нечеловеческих способностях экстрасенсов известны достаточно широко: все мы слышали сенсационные рассказы об их якобы сверхъестественных талантах. Однако если мы подвергнем эти истории тщательному методическому анализу, то получим совершенно иную картину. Классический пример имел место в 1997 году, когда Ричард Уайзман и Дональд Уэст предприняли исследование, в ходе которого выставили против группы самопровозглашенных экстрасенсов группу студентов-выпускников, дав обеим группам задания расследовать детали давно раскрытых преступлений и ответить на вопросы относительно деталей этих преступлений. С этим заданием группа экстрасенсов справилась ничуть не лучше, чем группа студентов последнего курса; исход угадывания нюансов преступлений был чисто случайным в обеих группах. И это отнюдь не единичный эпизод, выпадающий, так сказать, из общего ряда успехов, ибо в контролируемых условиях строгого эксперимента ни один экстрасенс так и не смог достоверно продемонстрировать свои способности. И вполне логично, что Национальная академия наук США в своем докладе 1988 года заявила по этому поводу: “На основании научных исследований, проведенных за последние 130 лет, можно утверждать, что не получено никаких научно обоснованных данных о существовании парапсихологических феноменов”.

Но рынок парапсихологических услуг продолжает цвести пышным цветом. В США приблизительно 60 процентов опрошенных респондентов согласились с тем, что “некоторые люди обладают экстрасенсорными способностями”, а 23 процента британцев признались, что прибегали к услугам экстрасенсов. Быстрый поиск в Google дает огромный список медиумов, ясновидящих и экстрасенсов, конкурирующих за первые места в поисковике. Так как им удается нас убедить? Ответ, мне думается, заключается в том, что их, прямо скажем, противоречащая здравому смыслу популярность целиком и полностью основана на тщательно отобранных случаях и, конечно, на продуманном сборе вишен. Экстрасенс будет бравировать удачами и замалчивать промахи, поддерживая иллюзию своего ясновидения. Как мы увидим, экстрасенсам помогают психологические слепые пятна и статистическая неграмотность их почитателей, но ключевой элемент здесь – это неприкрытый сбор вишен.

Те, кто преуспел в этом ремесле или умеет сочинять впечатляющие рассказы о необычайных случаях, могут создать себе достаточно прибыльный бизнес. Это может показаться безвредной торговлей индульгенциями (в крайнем случае какой-нибудь циник пробурчит несколько слов о дураках, которые по собственной воле расстаются с деньгами), но многие экстрасенсы и ясновидящие делают свои деньги на горе и тревогах. Люди чаще всего обращаются к экстрасенсам, когда их мучает неопределенность. Конечно, совет экстрасенса может оказаться обыкновенной банальностью, но иногда он способен причинить сильный вред. Вспомним Сильвию Браун, которая с 1974-го до самой своей смерти в 2013 году была известнейшим экстрасенсом Америки. У этой звезды дневных телевизионных передач самым значимым даром был талант к бесстыдной саморекламе – россказням о собственных сверхъестественных успешных достижениях, в частности, о том, как она, будучи внештатным консультантом полиции, раскрыла несколько запутанных преступлений. На самом же деле из 35 полицейских дел, в которых Браун участвовала сама, информация, которую она сообщила, в 21 случае оказалась слишком туманной для того, чтобы быть полезной. Что касается остальных 14 случаев, то и полицейские, и члены семей потерпевших настаивали на том, что помощь Браун не сыграла в деле никакой роли.

Но самой Браун это нисколько не помешало; она продолжала как ни в чем не бывало выступать по национальному телевидению, занимаясь резонансными случаями, связанными с поиском пропавших людей. Например, когда в 1995 году близ Сан-Диего пропала 23-летняя Холли – дочь Гвендолин Крюсон, – отчаявшиеся родственники обратились за помощью к Браун. Появившись на экране телевизора, Браун уверенно изрекла, что Холли жива и работает стриптизершей в Голливуде. Люди, обретя надежду, с удвоенной энергией возобновили поиски, но они оказались безуспешными. Останки Холли идентифицировали в 2006 году: труп нашли девятью годами раньше, однако опознать в этой “неизвестной женщине” Холли удалось лишь по записям стоматолога, у которого она лечилась. По данным вскрытия смерть наступила вскоре после того, как девушка ушла из дома. Состряпанная Браун история не имела ничего общего с реальностью.

Но деятельность ясновидящей тем не менее продолжилась. Например, когда в 2002 году пропала Линда МакКлелланд, Браун в дневном телешоу сказала ее зятю, Дэвиду Репаски, что его тещу похитил человек с инициалами “М. Дж.”, но скоро она будет найдена живой. В 2003 году тело МакКлелланд было обнаружено в двух милях от дома, а судебно-медицинская экспертиза установила, что она была убита не кем иным, как Дэвидом Репаски! Трудно было промахнуться сильнее. Вдобавок Браун очень часто выказывала холодную черствость в отношении отчаявшихся и убитых горем родителей. Когда шестилетняя Опал Джо Дженнингс была в 1999 году похищена у подъезда родного дома, Браун хладнокровно констатировала, что девочка жива, но увезена преступниками в японский город Кукоуро, где ее принудили к занятиям проституцией. Когда же в 2004 году были, наконец, найдены останки Опал, то эксперты доказали, что она погибла от травмы, нанесенной тяжелым предметом через несколько часов после исчезновения. Кстати, не вздумайте тратить силы на поиски Кукоуро – такого города просто не существует.

С каждым новым дерзанием популярность (а также доходы) Браун росли как на дрожжах. Она стала завсегдатаем имевшего огромную аудиторию ток-шоу Монтеля Уильямса, поражая зрителей грандиозными пророчествами, и со временем начала зарабатывать по 3 миллиона долларов в год, требуя 750 долларов за двадцатиминутную телефонную консультацию. Окруженная толпой восторженных поклонников, верующих в ее дарования, Браун продолжала хладнокровно и беззастенчиво заниматься манипуляциями на эмоциях. “Знания” Браун касались и медицины. Есть небольшой, но поразительный видеосюжет, в котором ясновидящая общается с женщиной, которую беспокоят боли в животе после перенесенной хирургической операции. Браун убеждает женщину в том, что хирурги оставили в ее животе какой-то металлический предмет и что надо сделать МРТ всего тела. Возможно, такое предложение звучит разумно, но стоит при этом вспомнить одну маленькую деталь: магнитно-резонансный томограф – это огромный магнит, способный вырвать из тела любой металл. В оправдание Браун можно заметить, что такое исследование действительно освободило бы женщину от инородного тела в животе.

Это всего лишь несколько примеров из многолетней деятельности, результаты которой потрясают почти стопроцентной неточностью. Хотя сама Браун утверждала, что ее пророчества сбываются в 87–90 процентах случаев, объективный анализ ее “работы” в шоу “Монтель Уильямс” показывает результативность, стремящуюся к нулю. Браун отвергала критику в свой адрес неопровержимым доводом: “Только Бог никогда не ошибается”. Этот ответ свидетельствует о такой твердолобости, что, пожалуй, Браун после некоторой полировки вполне могла бы служить дверным молотком. Невероятная популярность, помноженная на беспрецедентную наглость, вызывает у почитателей восхищение, а у скептиков – бессильную ярость. Был момент, когда она изъявила готовность принять вызов иллюзиониста и научного скептика Джеймса Рэнди, предложившего Браун миллион долларов, если она сможет на его условиях продемонстрировать собственные способности. Браун не раз заявляла, что легко выиграет это пари, но тем не менее постоянно, до самой своей смерти находила отговорки, уклоняясь от демонстрации. О способностях Браун к ясновидению красноречиво говорит еще один факт: когда-то Браун уверенно предсказала, что умрет в 88 лет, но умерла она в 2013 году в возрасте 77 лет. Это было еще одно ложное предсказание.

Печально, что Сильвия Браун отнюдь не одинока. Телевизионный экстрасенс Джон Эдвард потерял весь свой апломб, не выдержав тест Джеймса Рэнди. Дерек Акора, звезда телешоу Most Haunted, попался в силки, расставленные для него психологом Кьяраном О’Киффи, который спровоцировал его на контакт с духом некоего “Крида Кефера” (Kreed Kafer), вымышленного персонажа, само придуманное имя которого представляло собой анаграмму из Derek – Faker (то есть, Дерек-обманщик). В Великобритании широкой известностью пользуется пресловутая Салли Морган, проявившая незаурядное упорство, когда ее обвинили в обмане. После одной недостаточно раболепной статьи о ней Морган подала иск в суд на иллюзиониста Пола Зенона, требуя с него возмещения морального вреда на сумму 150 тысяч фунтов. Президент образовательного фонда Джеймса Рэнди Д. Грот, удивленный такой смехотворной суммой иска, заявил, что Морган могла бы потребовать с фонда миллионы долларов, если бы ее способности были истинными. Грот ехидно заметил, что “стоит поинтересоваться, верит ли сама Салли Морган в сверхъестественные способности Салли Морган?”

Однако, несмотря на все эти мелкие неприятности, с банковскими счетами и толпами поклонников у ясновидящих и экстрасенсов все в полном порядке. Но почему, если все достижения экстрасенсов – плод чистой случайности, так востребованы их услуги? Все дело в уже упомянутом феномене сбора вишен. Любое предсказание может случайно сбыться, и экстрасенс будет все время опираться на этот и подобные случаи, стараясь не вспоминать о неудачах. Причем удачи ему добиться достаточно легко, если, к примеру, он прибегнет к старому как мир трюку, используемому и фокусниками, читающими мысли, и экстрасенсами. Трюк этот называют холодным чтением: экстрасенс, менталист, гадалка и любое лицо подобного рода черпает свои – да-да, бесспорно, сверхъестественные! – знания, просто анализируя язык тела, выражение лица, манеру одеваться, возраст и особенности речи. На основании этих признаков можно делать выводы с достаточно высокой вероятностью, и в случае попадания экстрасенс продолжает развивать именно эту тему, стараясь увести разговор от своей неудачной догадки. Если все сделано правильно, то у публики и у самого объекта создается иллюзия предварительного знания, и для того, чтобы закрепить успех, экстрасенс использует все случаи прошлых “попаданий”.

Экстрасенс может защититься от обвинения во лжи с помощью техники “радужного спектра”, когда клиенту выдают банальную оценку, наделяющую его сразу двумя взаимоисключающими качествами. Например: “В принципе вы позитивны и оптимистичны, но бывают моменты, когда и вас охватывает печаль”. Такое заключение верно в отношении практически всех людей, но оно усиливает авторитет экстрасенса в глазах внушаемых клиентов. Наибольшим успехом, однако, пользуется тактика “пальбы из всех орудий”, когда на клиента обрушивают поток самой разнообразной и расплывчатой информации в надежде случайно хотя бы один раз попасть в цель. Подобное высказывание может звучать приблизительно так: “Я вижу человека, умершего от болезни сердца; может быть, отца или опекуна… деда, дядю, двоюродного или родного брата… я ясно вижу здесь сердечную боль”. Такой подход практически обречен на успех: простое перечисление родственников мужского пола почти гарантирует угадывание – главным образом потому, что не менее половины мужчин в западном мире умирает от сердечных заболеваний.

Здесь кроется главная трудность этой проблемы: в подавляющем большинстве случаев экстрасенсы опираются на свои удачи, распевающие сладкими, как у сирен, голосами, и выбирают самые спелые вишенки, привлекая внимание клиентов именно к ним. Но все это иллюзия – какими бы впечатляющими ни казались результаты, они воплощают ошибку типа non sequitur, которой экстрасенс пользуется для убеждения клиента в своих паранормальных способностях. Точно так же и чужие свидетельства и отзывы могут заставить нас поверить в нечто совершенно невозможное, но надо помнить, что мы отказываемся от дара мышления, когда позволяем манипулировать собой с помощью такой бессодержательной тактики. Если мы хотим наилучшим образом оценить эффективность лекарства или какой-либо образ действий, то нам не следует целиком и полностью полагаться на чьи-то благоприятные отзывы.

В предыдущих главах мы рассмотрели некоторые из наиболее часто встречающихся ошибок, связанных с логической структурой аргумента. Естественно, существуют и более скрытые и изощренные формы искажения аргументов, но рассмотренные выше встречаются чаще всего. Здесь мы сосредоточились на аргументах, являющихся несостоятельными вследствие нарушения их внутренней логической структуры. Если выражаться более формальным языком, то мы сосредоточились на валидности линии рассуждений. Однако для того чтобы аргумент был состоятельным, он требует не только стройной синтаксической конструкции, но и чего-то большего. В математической логике аргумент может быть признан корректным только в том случае, если структура валидна, а посылки верны.

Следует учитывать, что к сомнительным выводам приводят не одни лишь логические ошибки: как мы уже видели на примере путешествующего через время греческого философа (он же робот-убийца), структура аргумента может быть логически безупречной, но если неверны посылки, то спорным оказывается и заключение. Такие ошибки называют неформальными ошибками. Поскольку же посылки могут быть – и бывают – двусмысленными, их можно использовать в качестве троянского коня для вывода сколь угодно сомнительных умозаключений. Коварство неформальных ошибок велико, и они распространены столь широко, что жизненно важно уметь распознавать их разрушительное влияние. Соответственно, этому вопросу будут посвящены несколько следующих глав.

Но прежде чем двигаться дальше, мы разберемся с важнейшей леммой (логической подпоркой), которую никак нельзя пропустить: один тот факт, что аргумент содержит логическую ошибку, не означает, что вывод неверен. Какая ирония! Ведь объявление вывода некорректным на основании логической несостоятельности аргумента само по себе является ошибкой из разряда non sequitur! Действительно, нет ничего удивительного в том, чтобы сделать правильный вывод на основании ошибочных рассуждений, а логически необоснованное предположение не всегда ведет к некорректным утверждениям. Такая ошибка называется argumentum ad logicam (аргумент к логике – утверждение, что верный вывод невозможно получить неверным доказательством, то есть “ошибка ошибки”). Можно привести вот какой несколько причудливый пример: вообразите, будто ваш друг верит в то, что нельзя совать руку в огонь, потому что однажды он так поступил и впоследствии потерял ключи от дома. Вы будете абсолютно правы, если с порога отметете этот аргумент как пример ошибки non sequitur, но не соглашаться с выводом будет недальновидно, так как совать руки в огонь – это не самый лучший образ действий, если, конечно, руки у вас не огнеупорны.

Это обстоятельство, о котором надо всегда помнить: бывает очень легко развенчать некорректный аргумент, но требуется куда больше проницательности для того, чтобы оценить само утверждение, невзирая на шквал критики. Другими словами, корректные выводы могут быть упакованы в несостоятельные рассуждения. Это становится особенно наглядным и ясным, если мы познакомимся с тем, как риторика может вводить нас в заблуждение. Для того чтобы разобраться в этом вопросе, нам придется омочить ноги в океане неформальных ошибок и исследовать коварные способы манипуляции этими ошибками нашего мышления.

Раздел II

Чистая и простая истина?

“Чистая и простая истина редко

бывает чистой и никогда простой”.

Оскар Уайльд

Глава 4

Дьявол в деталях

Если вам когда-либо приходилось страдать от простуды, то, вероятно, вы слышали совет какого-нибудь заботливого друга принимать витамин C, чтобы избавиться от изматывающих симптомов. Эта устоявшаяся вера в целебные свойства аскорбиновой кислоты опирается на авторитет неожиданной фигуры – великого интеллектуала Лайнуса Полинга. Это был эрудит и энциклопедист, интересы которого охватывали буквально все сферы науки – от квантовой химии до структуры ДНК. Не меньше впечатляют и его собственные достижения: он и доныне остается единственным человеком, лично получившим две Нобелевские премии, – по химии за 1954 год и Премию мира за 1962 год. Другой нобелевский лауреат, Фрэнсис Крик, один из первооткрывателей структуры ДНК, назвал Лайнуса Полинга “отцом молекулярной биологии”. В одной из своих лекций, прочитанной в шестидесятые годы, Полинг признался, что его заветная мечта – прожить еще двадцать пять лет, чтобы стать свидетелем прогресса науки. Вероятно, это высказывание было бы забыто как случайное, если бы в аудитории не присутствовал человек по имени Ирвин Стоун. Очень скоро Стоун направил Полингу письмо с рекомендацией принимать эликсир долголетия: 3 000 мг витамина C в сутки.

Кто-нибудь более циничный пренебрег бы этим советом как весьма подозрительным и попахивающим откровенным шарлатанством. Но Полинг решил не осторожничать и всерьез последовал совету Стоуна. После этого Полинг сообщил о своих ощущениях: он почувствовал прилив энергии и стал простужаться реже, чем раньше. Преисполнившись энтузиазмом, Полинг начал постепенно увеличивать дозу витамина и в конечном счете стал принимать 18 граммов аскорбиновой кислоты в сутки – совершенно невероятное количество. Короче говоря, он сделался настоящим фанатиком и написал первый том своих сочинений по этому предмету, озаглавленный “Витамин C и простуда”, в котором вознес хвалы достоинствам мегадоз витаминов. Книга имела большой успех, и люди бросились накупать огромные количества витамина C. В некоторых местах продажи витамина в течение года возросли в десять раз. Дело дошло до того, что предложение в аптеках перестало успевать за спросом. Бодрящая новость о том, что витамин C поможет избежать тягот простуды, облетела Америку, а следом за ней и весь мир: еще бы – ведь принимать аскорбиновую кислоту советует не кто-нибудь, а дважды лауреат Нобелевской премии!

Правда, фанатичная убежденность Полинга была мало обоснована реальными доказательствами. Не считая нескольких восторженных отзывов, не было никакого убедительного и разумного объяснения того, почему мегадозы витамина C должны приносить ощутимую пользу. В язвительной рецензии на книгу Полинга, опубликованной в “Журнале Американской медицинской ассоциации” в 1971 году, практикующий врач Франклин Бинг упрекнул Полинга в распространении утверждений, не подкрепленных доказательствами, и посетовал на то, что “к несчастью, многие невежественные люди поверят в идеи, пропагандируемые автором”. Бинг и сам, вероятно, не предполагал, сколько правды окажется в его словах и каким живучим окажется миф. Последующие исследования не выявили данных в поддержку основных тезисов Полинга, так как дозы, превышающие 10 граммов, действуют не лучше плацебо. Но все это не охладило Полинга; наоборот, его советы становились все более настойчивыми и универсальными. Он опубликовал еще несколько книг, уверяя читателей в том, что витамины являются панацеей, излечивающей все на свете – от рака и змеиных укусов до СПИДа.

Но и после того, как стали множиться доказательства ошибочности его суждений, Полинг продолжал упорствовать и даже предсказал, будто те, кто регулярно принимает высокие дозы витаминов, проживут в среднем на тридцать пять лет дольше и без старческих болезней. Сам Полинг умер в 1994 году[17], однако его идеи по поводу витамина C дожили до наших дней и не проявляют никаких признаков скорого исчезновения. Но надо раз и навсегда уяснить, что большие дозы аскорбиновой кислоты не только не приносят никакой пользы – врачи вообще не рекомендуют их принимать! Побочные эффекты от такого приема – это избыточное газообразование и понос (что побудило некоторых слишком уж увлеченных скатологией людей задаться вопросом, а не была ли повышенная активность Полинга, о которой он рассказывал, связана в основном с активностью его кишечника). И чего точно нельзя отрицать, так это того, что именно благодаря непререкаемому авторитету Полинга миф, во-первых, укоренился, а во-вторых, продолжает существовать по сей день.

По большей части подобные недоразумения объясняются тем, как именно мы понимаем термины и концепции. Из всех наших определяющих характеристик язык, возможно, является самой уникальной и значимой. На заре человечества мы были наделены, по странной прихоти эволюции, речевым аппаратом, позволившим нам говорить, и ментальной способностью переводить мысли в слова. Эта способность является главной для любого человека, хотя язык и перегружен неточностями и двусмысленностями. Слова, которыми мы пользуемся, богаты разными значениями и смысловыми оттенками, и поэзия, юмор и театральное искусство как раз и опираются на эти прекрасные аморфные свойства языка. Однако такое его “непостоянство” может маскировать самые разнообразные погрешности, а гибкость употребления тех или иных слов и понятий иногда сильно облегчает введение людей в заблуждение. Туманная природа некоторых концепций дает почву для путаницы, и одним из таких вводящих в заблуждение слов является слово “эксперт”.

Мы часто склоняемся перед мудростью экспертов, позволяя им направлять наши суждения. Например, мы, как правило, следуем указаниям врачей в вопросах, касающихся медицины, и это разумная позиция, так как мы понимаем, что врачи получили в данной области надлежащую подготовку. Но ситуация не всегда оказывается столь определенной: как показывает пример Полинга, опыт в одной области не обязательно предполагает опыт или даже здравый смысл в другой. Аргумент к авторитету вступает в игру в тех случаях, когда авторитетная поддержка призвана оправдать то или иное умозаключение. Но существует серьезная и часто непреодолимая проблема, касающаяся непогрешимости самой фигуры эксперта. Например, политики могут быть экспертами в каких-то аспектах политики и демократии, однако их суждения будут различаться в зависимости от идеологии, которой каждый из них придерживается. Мнение даже вроде бы очевидного авторитета вполне может оказаться спорным, так как “эксперт” – это довольно расплывчатый термин, который трудно трактовать однозначно. Если, например, вопрос касается неких этических проблем, то мы, скорее всего, получим от разных экспертов совершенно различные советы – в зависимости от того, призовем ли мы в эксперты священника или философа.

Даже в упомянутом выше медицинском примере есть большое поле для субъективности. Конечно, доверять дипломированному врачу обычно разумно, но представители альтернативной медицины тоже склонны к авторитетным высказываниям, хотя и не имеют ровно никаких оснований для своих утверждений. Однако даже некоторые квалифицированные врачи подписываются под недоказанными или развенчанными идеями. Очевидный и неоспоримый авторитет может пасть жертвой ошибки из-за неадекватного знания, предрассудка, нечестности и даже простого стадного чувства. Опора на авторитет часто оказывается ненадежной, в особенности если доступные экспертные суждения сами по себе являются спорными – например, предсказания экономистов часто противоречат друг другу, несмотря на то, что все эти специалисты получают в принципе одинаковое образование[18].

Аргумент к авторитету является классическим случаем неформальной ошибки. Она возникает, когда в посылке аргумента содержится вольная или невольная неточность или погрешность; ошибка в таких случаях происходит, несмотря на безупречную логику рассуждений. Что именно “не так” в посылках может варьировать в очень значительной степени: посылка может быть слишком слабой для данного вывода, или может быть высказана слишком двусмысленно, или в ней может содержаться ложное обобщение. Язык дает нам необозримое число способов для самовыражения, но столь же идеально он служит цели сокрытия сомнительных смыслов под покровом пустого красноречия. Аргументы к авторитету опираются, как правило, на монолитную, неизменную интерпретацию опыта. Однако такой подход рушится, когда быстро раздвигаются границы знания.

В сороковые годы девятнадцатого века венгерский врач немецкого происхождения Игнац Филипп Земмельвейс стал заведующим акушерским отделением Центральной Венской больницы. В то время, когда Земмельвейс прибыл в Вену, увеличение числа внебрачных беременностей привело к прокатившейся по Европе волне детоубийств. Для того чтобы ее остановить, по всему континенту начали поспешно открывать бесплатные медицинские учреждения для незамужних матерей. При Центральной Венской больнице появились две такие клиники. Все это происходило задолго до открытия антибиотиков, и деторождение было делом достаточно рискованным. Многие матери умирали после родов от инфекционных осложнений. Как ни странно, несмотря на то, что две венские акушерские клиники были очень похожи, в одной из них смертность от родильной горячки была намного выше, чем в другой. Этот факт был хорошо известен будущим матерям, и они умоляли поместить их во вторую клинику и были готовы рожать даже на улице, лишь бы не попасть в страшную первую клинику.

Эта непостижимая разница в смертности не давала Земмельвейсу покоя, но, по крайней мере поначалу, его попытки разобраться в причинах успеха не имели. В 1847 году, производя рутинное патологоанатомическое вскрытие, коллега Земмельвейса Якоб Коллечка случайно порезался скальпелем, после чего заболел и умер. Страшная смерть друга подсказала Земмельвейсу долго ускользавшее решение: мучительные симптомы, наблюдавшиеся у Коллечки, были идентичны симптомам болезни, уносившей жизни рожениц, которых безуспешно пытался лечить Земмельвейс. Проанализировав причины смерти Коллечки, Земмельвейс заключил, что источником инфекции были разлагающиеся органические вещества: болезнь переносили трупные частицы. Это предположение подкреплялось разницей в смертности между двумя клиниками, секрет которой Земмельвейсу до тех пор разгадать не удавалось. Он выяснил, что врачи первой клиники в свободное от лечения женщин время оттачивали хирургическое мастерство на трупах в морге. Ради проверки своей гипотезы Земмельвейс ввел неукоснительное гигиеническое правило: обработку рук раствором хлорной извести для того, чтобы смыть с них трупные частицы и избавиться от зловония смерти. После этого смертность в первой клинике резко пошла вниз и в течение месяца сравнялась со смертностью в более безопасной второй клинике. Заболеваемость родильной горячкой стала беспрецедентно низкой.

Однако, невзирая на неоспоримый успех проведенного Земмельвейсом эксперимента, медицинский истеблишмент принял его нововведения в штыки. Да, медицина девятнадцатого века стояла на пороге новой эры, но врачи старой школы продолжали исповедовать древние концепции, истово веруя, что все болезни являются следствием дисбаланса четырех “гуморов” – крови, желтой желчи, слизи и черной желчи. Соответственно, роль врача заключалась в восстановлении нарушенного равновесия при помощи, например, кровопускания. Многие врачи продолжали находиться под дурманящим влиянием античных учений и имели весьма смутное представление о научном методе. Такое положение дел вело к тому, что в медицине царило господство сильных личностей с безапелляционными суждениями, а многие лечебные манипуляции зиждились на ритуалах, а не на строгих доказательствах.

Открытие Земмельвейса не только бросило вызов традициям этой школы, но и оскорбило многих врачей, которые почувствовали себя уязвленными: какой-то сопливый выскочка посмел заподозрить их в том, что они недостаточно чисты! Некоторые же просто отмахнулись от выводов Земмельвейса, утверждая, что человек, оспоривший медицинские авторитеты, априори не может быть правым. К 1865 году у Земмельвейса, под влиянием неприятия его методов работы, стали проявляться признаки душевного расстройства. Он начал злоупотреблять спиртным и писать злобные письма своим противникам, причем каждое следующее письмо было язвительнее предыдущего. В гневе он называл акушеров “безответственными убийцами” и “невеждами”. Такое поведение повредило его положению и оттолкнуло от него здравомыслящих, не столь догматичных врачей. В возрасте 47 лет Земмельвейса поместили в психиатрическую лечебницу.

В те времена психиатрия была озарена светом научного поиска в еще меньшей степени, чем гинекология. Земмельвейса одевали в смирительную рубашку и обливали ледяной водой. После попытки бегства его жестоко избили. Спустя всего две недели Земмельвейс, по мрачной иронии судьбы, подхватил инфекцию и умер, покинутый и забытый почти всеми. На его похоронах присутствовала лишь горстка родственников и близких друзей[19]. Преемник Земмельвейса с презрением отменил все его нововведения, уверенный в том, что ошибается всякий, кто выступает против авторитетов. Смертность снова взлетела до небес. Потребовалось несколько десятилетий для того, чтобы понять, что мытье рук и вправду спасает жизни, но за это время великое множество молодых женщин заплатили за невежество страшную цену.

Жуткую историю Земмельвейса часто приводят как наглядный случай использования аргумента к авторитету. В какой-то степени это верно, но реакция современников на открытие ученого была не столь примитивной, как многие себе сейчас представляют. Земмельвейс был далеко не первым, кто предложил мыть руки хлоркой, хотя, конечно, его наблюдение оказалось очень ценным. Тем не менее его гипотеза о том, что все болезни возникают от заражения трупными частицами, была в корне неправильной. Пройдут еще годы, прежде чем Луи Пастер откроет существование микроорганизмов, но даже во времена Земмельвейса было уже известно, что универсальная модель болезни очевидно неверна. Также была не слишком понятна сама суть его открытия, а душевное расстройство ученого отнюдь не помогало прояснению истины. Научная достоверность была поставлена под вопрос упрямым стремлением Земмельвейса считать, что у всех болезней только одна причина. Он отрицал воздушно-капельную инфекцию, хотя даже тогда всем было ясно, что эта позиция ошибочна. В довершение всего резкая (пускай и зачастую объяснимая) реакция на критику отнюдь не способствовала принятию остальными врачами точки зрения Земмельвейса.

Вы можете спросить, зачем я рассказываю сейчас эту историю. Ответ будет двояким: во-первых, она хорошо известна и есть некоторые свидетельства о том, что Земмельвейс – во всяком случае иногда – действительно выступал против авторитетов. Во-вторых, и это даже важнее, нюансы и подробности случая Земмельвейса отлично иллюстрируют еще более опасный и живучий порок мышления и суждения. Главная ошибка Земмельвейса заключалась в том, что он приписал всю сложность и многогранность заболеваний одной-единственной причине. Упорное стремление видеть все через упрощающую линзу сделало многие его выводы ложными. История Земмельвейса беспощадно демонстрирует еще одну частую и вредную погрешность: заблуждение единственной причины, или ошибку редукции.

Желание найти универсальную причину для множества явлений вполне закономерно. В нас от природы заложено стремление к простым объяснениям, простым историям, в которых причина и следствие четко очерчены и понятны. Однако в сложных переплетениях реальности такое положение дел является скорее исключением, чем правилом. Возможно, именно благодаря нашей жажде всеобъемлющих, легко воспринимаемых объяснений столь привлекательна для нас ошибка единственной причины, хотя, как правило, такие суждения либо абсолютно ошибочны, либо настолько упрощают действительность, что становятся абсолютно бесполезными. Тем не менее наше стремление отыскивать смысл в белом шуме означает, что мы всегда будем прибегать к подобным суждениям, невзирая на их полную пустоту и бессодержательность. Эта ошибка давно набила оскомину в политическом и информационном дискурсе, когда идеологически запрограммированные властители дум предлагают простые объяснения и решения для сложных явлений, якобы не понимая того, что зачастую сложившееся положение дел имеет множество конкурирующих причин и усугубляющих факторов. Ошибка редукции может стать проводником самых вредоносных социальных и политических измышлений, цена которых временами становится устрашающей.

В 1918 году, на исходе Первой мировой войны, высший эшелон германской армии – Главное командование сухопутных войск (Oberste Heeresleitung, OHL) – получил де-факто диктаторские полномочия. К концу весеннего наступления на Западном фронте командованию германской армии стало ясно, что война практически проиграна. Видя неизбежность поражения, OHL быстро передало номинальную власть усеченному парламенту. В условиях гражданского правления начались переговоры о перемирии, которые и положили конец войне. Однако ноябрьское перемирие 1918 года вызвало невероятное замешательство в среде националистического правого крыла германского истеблишмента; как могло случиться полное уничтожение могучей имперской военной машины? Смятение еще более усугубляли унизительные условия Версальского мира, по которым вся вина за развязывание войны была возложена на Германию.

Поражение немецких армии и военно-морского флота, бывших гордостью страны, и непомерная финансовая цена проигранной войны были восприняты военными как неслыханное унижение. Многие армейские руководители просто отказывались признавать множество разнообразных причин, приведших Германию к военному поражению. Из пепла уязвленной национальной гордости и сложных реальностей кровопролитной войны родился страшный миф: поражение Германии наверняка стало результатом подрывной деятельности предателей, окопавшихся в тылу; эти предатели давно вынашивали заговор, имевший целью разрушить Германию изнутри. И многие люди искренне поверили в этот миф, в том числе даже те, кто должен был лучше других знать истинное положение вещей. Одним из них оказался генерал Эрих Людендорф[20]. Обедая в 1919 году с британским генералом, сэром Нилом Малкольмом, Людендорф, утратив сдержанность, горячо и сбивчиво высказался о причинах, по которым за год до этого германская армия была принуждена к миру и фактически уничтожена. Неистово пытаясь самооправдаться, Людендорф постоянно возвращался к старой песне о том, что военных предал тыл. Историк Джон Уиллер-Беннетт так описывает разговор двух генералов:

Малкольм спросил его: “Вы хотите сказать, генерал, что вас ударили в спину?” Глаза Людендорфа загорелись, и он вцепился в эту фразу, как собака в сахарную кость. “Ударили в спину? – повторил он. – Да, именно так; нас ударили в спину”. Так родилась легенда, которая с тех пор окончательно никогда не умирала.

Поддавшись логике этого ошибочного откровения, Людендорф превратился в ведущего проповедника теории Dolchstosslegende, мифа об ударе в спину. Эта удобная выдумка позволяла возложить вину на коварных тайных вредителей и была с готовностью подхвачена многими представителями немецкого общества. Личности этих “подлых мерзавцев” варьировали в зависимости от пристрастий и предрассудков верующих: большевики, коммунисты, пацифисты, профсоюзные деятели, республиканцы, евреи, а иногда и все они вместе взятые. Эти сказки звучали сладкой музыкой для ультранационалистов, вторя символизму оперы Рихарда Вагнера “Гибель богов”, в которой Хаген поражает Зигфрида копьем в незащищенную спину. Первые демократические лидеры Веймарской республики, подписавшие перемирие, были заклеймены оголтелыми правыми реакционерами как “ноябрьские преступники”. Эта ярость оказалась по-настоящему глубокой и неподдельной: один из подписавших Компьенское перемирие политиков, Маттиас Эрцбергер, был в 1921 году убит членами ультранационалистической организацией “Консул”, а годом позже его судьбу разделил министр иностранных дел Веймарской республики Вальтер Ратенау.

Конечно, упрощенное объяснение катастрофы предательством было лишено всякого основания, и его полностью опровергли ученые как внутри, так и вне Германии. Но полное отсутствие достоверности редко является препятствием для веры в простые истории, укоренившиеся в общественном сознании. Верующие в миф хватались за любые мнимые случаи предательства, совершенного некими гнусными элементами. Например, Курт Эйснер, журналист еврейского происхождения, был обвинен в измене за организацию забастовки на военном заводе в 1918 году и в 1919-м погиб от руки националиста. При этом Людендорф не мог не знать, что та забастовка не оказала никакого влияния на поражение Германии. К 1918 году Германия исчерпала все свои резервы и была уже фактически сломлена. Однако признание того обстоятельства, что поражение страны объясняется целым рядом сложных причин, не соответствовало вселяющей чувство уверенности простоте, которую преподносила теория удара в спину. Но эта легенда давала верующим в нее и еще кое-что: они получали козла отпущения. Из выдумки, призванной спасти лицо германского генералитета, родилось нечто весьма ядовитое: невероятно вирулентный штамм антисемитизма и глубоко укоренившаяся политическая ненависть. И эта извращенная альтернативная история нашла для себя харизматичного глашатая – молодого австрийского подстрекателя по имени Адольф Гитлер.

Гитлер решительно ухватился за миф об ударе в спину и отдался ему без остатка, ловко вплетя его в собственные растущие антисемитские и антикоммунистические убеждения. В “Майн Кампф” он приписал поражение Германии вредоносному влиянию международного еврейства и марксистских элементов. Нацистская пропаганда клеветнически объявила демократическую Веймарскую республику, уничтоженную самими нацистами, проводником предательства, “болотом коррупции, дегенеративности, национального унижения и беспощадного преследования честной «национальной оппозиции»”. Согласно нацистской пропаганде, это были четырнадцать лет господства евреев, марксистов и “культурных большевиков”. Когда Гитлер в 1933 году пришел к власти, миф об ударе в спину стал не просто мнением, а краеугольным камнем ортодоксальной нацистской идеологии, которую в качестве непререкаемой истины принялись вбивать в головы школьников и взрослых граждан. Самым яростным нападкам подверглись евреи, названные нелояльными элементами, предавшими Германию изнутри. Это обвинение, в свою очередь, стало лицензией на дегуманизацию: при Гитлере нацисты навесили на граждан-евреев ярлык паразитов и предателей.

Подогретая мифом дегуманизация была фундаментом и причиной невиданного в истории по своим масштабам массового уничтожения невинных людей. К 1945 году, к концу Второй мировой войны, нацистское государство хладнокровно и обдуманно убило около 11 миллионов человек, из которых 6 миллионов были евреями. Это было то, что нацисты называли “окончательным решением”, а мы теперь называем Холокостом. Убийства такого масштаба просто невозможно осмыслить; можно лишь сказать, что это еще одно ужасное напоминание о том, насколько малой становится цена человеческой жизни, когда душой народа овладевают зловещие россказни. Мы никогда до конца не поймем извращенную логику, использованную для оправдания такого геноцида, и не должны сами впадать в ошибку редукции, стараясь получить ответы на эти ужасающие вопросы. Но необходимо признать, что редукционистские объяснения сыграли зловещую роль и в бессердечном превращении евреев и многих других в козлов отпущения, и в распространении предрассудков среди самих злодеев и их соучастников.

Ошибка единственной причины бывает разных видов; вероятно, самая убедительная из них – это ложная дилемма, или ложная дихотомия. В таких случаях утверждают, что существует только выбор между двумя крайними мнениями, даже если мнений на самом деле существует множество. Несмотря на свою внутреннюю бессодержательность, ложная дихотомия с успехом используется демагогами, сужающими спектр возможностей до двух. Если аудитория поведется на эту упрощающую ловкость рук, то оратор сумеет легко представить возможные исходы альтернативно – либо как желательные, либо как ничтожные. В итоге ложная дихотомия поляризует людей, уменьшая шансы на компромисс. Макиавеллизм, коварство этого приема заключается в том, что он может заставить противников и колеблющихся присоединиться к оратору, чтобы не упасть в глазах окружающих. В подобной дихотомии содержится следующий подтекст: те, кто не согласен с предложением оратора безоговорочно, неявным образом (а иногда и совершенно в открытую) причисляются к врагам.

Этот пустой вздор обладает мощной убеждающей силой и поистине магнетической способностью направлять мышление доверчивой публики в нужное оратору русло. Следует помнить, что данный прием имеет долгую историю применения его политиками, причем прибегали к нему люди самых разнообразных политических взглядов. Владимир Ленин, выступая в 1920 году, заявил: “Мы абсолютно честно говорим здесь о борьбе пролетариата; каждый человек должен сделать выбор – либо присоединиться к нам, либо встать на сторону наших противников. Любая попытка избежать этого непременно закончится фиаско”. В совершенно иной политической вселенной, восемь десятилетий спустя, президент Джордж Буш-младший воспользовался тем же приемом на объединенной сессии Конгресса США после трагедии 9/11. Весь мир тогда услышал следующее: “Вы либо с нами, либо с террористами”. Несмотря на то, что Ленин и Буш с презрением отнеслись бы к политике друг друга, ирония состоит в том, что оба, не испытывая ни малейших угрызений совести, прибегли к откровенной риторической лжи, чтобы заглушить все мнения, кроме полярно противоположных.

Давнее и постыдное наследие ложных дилемм до сих пор производит сильное и удручающее впечатление; историческими примерами можно было бы заполнить не только эту мою книгу, но и множество других. Например, пьеса Артура Миллера “Суровое испытание” посвящена событиям времен процесса по делу Салемских ведьм. Но написана она была в 1953 году и является блестящей аллегорией на истерию, связанную с разразившейся тогда антикоммунистической паникой. В пьесе заместитель губернатора Дэнфорт допускает именно такую ошибку, когда предупреждает, что “человек может либо согласиться с судом, либо стать обвиняемым по этому делу; третьего не дано”. Вне политики ложные дилеммы используются в эмоционально окрашенных спорах, когда кто-то, желая настоять на своей точке зрения, прибегает к порочной логике при наличии других обоснованных позиций в интервале между крайностями.

Ложная дихотомия по самой своей природе является антитезой рационального дискурса и может стать питательной средой для экстремизма. Внутренняя поляризация, присущая ложным дилеммам, способна помешать прагматичному решению и перечеркнуть конструктивный диалог. Привлекательность ложной дихотомии заключается в ее способности сжимать спектр возможных исходов, оставляя лишь простое противопоставление взаимоисключающих крайностей; этим объясняется притягательность такой дихотомии для деспотов, тиранов и демагогов. Но я с сожалением вынужден отметить, что разлагающее влияние ложной дихотомии со временем не ослабевает и она до сих пор с утомительной предсказуемостью используется во многих сферах. Социальные сети просто изобилуют этим феноменом. Все мы неоднократно наблюдали, как сложные темы, по поводу которых существуют самые разнообразные обоснованные взгляды, пропускаются через примитивное сито, в результате чего в дискурсе остаются только две диаметрально противоположные интерпретации и спектр мнений на интернет-форумах становится курьезно бимодальным.

Нетрудно понять привлекательность ошибки редукции: такой подход предлагает простое, успокаивающее объяснение сложных явлений, поддерживая и усиливая иллюзию понимания. Ложная дихотомия гарантирует людям уютный плед и служит оберегом в нашем противоречивом и путаном мире. Между тем потребность понимать причины и следствия является первым и основным отличительным признаком человека; это вечное стремление было двигателем развития и интеллектуального совершенствования нас как вида на протяжении тысячелетий. Именно эта потребность позволила людям добыть огонь и сформулировать законы квантовой механики. Без неудержимой тяги к пониманию мы были бы лишены огромных пластов искусства и науки. Однако же при всем нашем стремлении к пониманию мы слишком часто становимся жертвами ложных причинно-следственных связей, использующих невнятный язык наших суеверий, ритуалов и даже религий. Как мы увидим в следующей главе, иногда бывает весьма трудно отличить причину от следствия и можно легко заплутать – к нашей всеобщей беде.

Глава 5

Дым без огня

Мы, люди, обладаем неистребимой тягой к предрассудкам и суевериям. Неважно, какими разумными и рациональными мы себя считаем, – все равно лишь очень немногие из нас не испытывают трепета, проходя под лестницей, или не чувствуют страха, разбив зеркало. Кое-кто даже избегает встреч с животными или с числами, которые мы считаем приносящими несчастье. Страх перед числом тринадцать (трискедекафобия) распространен настолько, что в некоторых отелях отсутствуют тринадцатые этажи и тринадцатые номера. В нашу защиту можно сказать, что суеверие не является чисто человеческой чертой: великий психолог Б. Скиннер показал, что мы разделяем эту черту с некоторыми другими видами, например, с самыми обычными голубями.

Свои выводы Скиннер сделал на основании опытов с классическим условным рефлексом. В ходе этих экспериментов птицы получали вознаграждения через неравные промежутки времени с помощью несложного механического устройства. После множества таких случайных вознаграждений любознательные птицы уверовали в то, что некоторые аспекты их поведения приводят к появлению даров, и усвоили довольно сложные ритуалы для ускорения этого процесса. Голуби легко обучались условным рефлексам, устраивая сложные танцы с тем, чтобы умилостивить могущественного и капризного бога еды. Действия эти были изощренными и сложными и регулярно повторялись птицами, жаждавшими вознаграждения. Вот как описывает это сам Скиннер:

Одна птица приучилась обходить клетку против часовой стрелки. Она успевала совершить два – три круга между кормежками. Другая постоянно прижимала голову к верхнему углу клетки. Третья выработала “кивательный” ответ. Она делала вид, что прячет голову за невидимый барьер, а потом снова ее поднимала. Две птицы раскачивались, как маятники… Еще один голубь приучился делать вид, будто клюет несуществующие крошки, совершая соответствующие движения, но не прикасаясь к полу.

За плечами Скиннера великое множество впечатляющих научных открытий, но, читая вышеприведенный отрывок, трудно отделаться от впечатления, что вершиной карьеры очень многих людей является возможность “делать голубей суеверными”. Для Скиннера это было явным доказательством того, что соответствующее поведение закрепляется: когда голуби исполняли свой ритуал, их вознаграждали. Вероятно, голуби не задавали себе вопросов о надежности их системы; им просто казалось, что она работает. Но не стоит слишком строго судить птиц за их заблуждение – в конце концов, люди постоянно делают абсолютно то же самое. Сложные ритуальные танцы, исполнявшиеся голубями Скиннера, во многом являются прямыми аналогами человеческих плясок для вызывания дождя, которые веками практиковались племенами, обитавшими в Америке, Европе и Азии. Такие ритуалы прочно вплетены в ткань нашего общества, и тому есть веские причины. Мы, люди, зоркие наблюдатели, одаренные способностью делать выводы из своих наблюдений, и эта способность долго и хорошо нам служит.

Бесспорно, стремление связывать два и более разных феномена искони присуще человеку, но один только факт, что одно событие предшествует другому, сам по себе отнюдь не означает, будто первое событие тянет за собой второе. Часто бывает нелегко определить, есть ли причинно-следственная связь между двумя наблюдаемыми событиями и не является ли такая хронологическая последовательность всего лишь случайностью. Однако ошибка вывода о том, что некое событие произошло непременно как результат события предшествующего, распространена чрезвычайно широко. Класс неформальных ошибок, возникающих из-за неверной трактовки причинно-следственных отношений, обозначают как принцип post hoc ergo propter hoc (“после этого – значит, вследствие этого”), который с поистине латинской краткостью формулирует саму суть ошибки. Подобные вводящие в заблуждение ошибки являются весьма притягательными, так как предлагают исчерпывающее объяснение причинности, игнорируя тот факт, что простая последовательность событий не является гарантией причинно-следственной связи.

Возьмем для примера такой бич человечества, как малярию – болезнь, преследующую людей на протяжении тысячелетий. В 400 году до н. э., задолго до того, как эта болезнь получила свое современное название, Гиппократ рассуждал о ее причинах, утверждая, будто малярия возникает от дурного воздуха болотистых местностей. Учитывая, что Гиппократ считается отцом медицины, а врачи всего мира по сей день дают клятву его именем, нам, вероятно, не стоит удивляться тому, что его влияние отбросило длинную тень на воззрения многих поколений медиков. Римские врачи тоже отмечали, что эта болезнь склонна поражать тех, кто селится близ топей и болот, а из них еще чаще заболевают те, кто имеет обыкновение выходить из дома по ночам. Это было весьма ценное наблюдение, особенно по меркам античной медицины. Бывали, впрочем, и примеры магического подхода. Например, римский врач Квинт Серен Саммоник просил больных одиннадцать раз писать на амулете слово “абракадабра”, отсекая от него при каждом написании последнюю букву. Такой талисман должен был послужить исцелению.

Предполагаемая связь между сыростью и заболеванием оказалась весьма живучей и подкреплялась мнением многих поколений врачей. Связь эта отражена и в укоренившемся наименовании болезни: малярия в переводе с итальянского означает “дурной воздух”. Только в 1880 году французский военный врач Шарль Луи Альфонс Лаверан открыл возбудителей малярии в крови больного, а спустя всего несколько лет, в 1887-м, еще один военный медик, англичанин Рональд Росс, служивший в Индии, продемонстрировал, что паразитов, вызывающих малярию, могут переносить комары, – этот способ заражения оказался при малярии преимущественным. Поскольку комары ведут ночной образ жизни и размножаются в стоячей воде, то предположенная древними связь между ночными прогулками у болот и заболеваемостью оказалась верной. Но в целом умозаключение было абсолютно вздорным. Заболевание вызывается не дурным воздухом, а паразитами, передаваемыми через укусы комаров, которые обитают и размножаются у воды.

Несмотря на то, что связь между малярией и стоячей водой была истолкована неверно, вывод оказался во всяком случае безвредным. Возможно, что благодаря ему были – хотя и случайным образом – спасены многие жизни, так как врачи советовали держаться подальше от мест, где комары сохраняли и распространяли инфекцию. То же самое можно сказать и о рекомендации Земмельвейса мыть руки. Эта рекомендация, при всей ошибочности ее обоснования, спасла многих молодых матерей. Но это все же счастливая случайность – чаще происходит нечто другое: неверное объединение событий приводит к тяжелым последствиям. Не многие вещи иллюстрируют это лучше, чем отвратительная и достойная презрения паника, вызванная вымышленной связью между вакцинацией и аутизмом, которая разразилась в конце девяностых – начале двухтысячных годов. Вакцинация, наряду с употреблением чистой воды и обязательностью соблюдения правил гигиены, является уникальной, спасающей жизни профилактической мерой. Несмотря на это, у инокуляции и вакцинации с самого начала было множество серьезных противников. В 1772 году одна из проповедей преподобного Эдмунда Мэсси носила весьма характерное и поистине очаровательное название: “Опасная и греховная практика инокуляции”. Священник утверждал, что болезни суть наказания от Господа; следовательно, предупреждение оспы – это “дьявольское действо”, равнозначное кощунству.

Иные выступали против вакцинации из чисто субъективных соображений телесной неприкосновенности или от полного непонимания того, как работает иммунизация. Такое противостояние часто дискредитировало себя само; в 1873 году в Стокгольме сопротивление вакцинации, подкрепленное опорой на религию и превратно понятые представления о правах личности, привело к тому, что охват вакцинацией составил жалкие 40 процентов в сравнении с 90 процентами в остальных регионах Швеции. Но это упрямство было забыто, когда в следующем году произошла массовая вспышка оспы: стоило эпидемии приблизиться к своему пику, как люди начали массово вакцинироваться. По крайней мере в Стокгольме жестокая реальность опасной болезни положила конец самодовольству граждан.

В Европе девятнадцатого века каждая такая вспышка была немалым испытанием – в год оспа уносила 400 тысяч жизней, причем из выздоровевших треть теряла зрение. Заболевшие покрывались наполненными гноем пустулами, которые после вскрытия оставляли обезображивавшие рубцы. Болезнь не щадила никого, поражая и принцев, и нищих. Среди бесчисленных жертв смертоносных ударов оспы можно назвать английскую королеву Марию II, австрийского императора Иосифа I, испанского короля Луиса I, русского царя Петра II, шведскую королеву Ульрику-Элеонору и французского короля Людовика XV.

К началу двадцатого века новые знания в области иммунологии позволили создать вакцины от болезней, которые косили человечество с незапамятных времен. Их жуткий список венчала натуральная оспа, которая к 1959 году регулярно убивала по 2 миллиона человек в год. В том же году мир впервые предпринял серьезные усилия по иммунизации против оспы. К 1979-му вирус был полностью искоренен; в настоящее время он существует лишь в нескольких режимных вирусологических лабораториях. В пятидесятые годы были созданы вакцины против таких некогда распространенных болезней, как полиомиелит и корь, что позволило спасти огромное количество жизней и перевело многие страдания в удел воспоминаний. К 1994 году оба американских континента стали свободны от полиомиелита; к 2002 году то же самое произошло в Европе.

Правда, во многих отношениях вакцины пали жертвами своего собственного успеха. Воспоминания о страшных проявлениях этих болезней начали стираться в общественном сознании. Мы не видим больше людей с лицами, обезображенными оспой, не видим калек, изуродованных полиомиелитом. Из нашего совместного опыта исчез призрак детей, убитых корью, оглохших от нее или перенесших необратимые поражения головного мозга. По мере того как риск становится менее очевидным, абстрактным, страх перед болезнью уступает место самоуспокоенности. Люди забывают о том, насколько глубоко вакцинации изменили к лучшему наш мир[21]. Большую часть двадцатого века общество в целом одобряло вакцинации, если не считать маргиналов, которые не принимали иммунизацию. Но эта когорта изнывала где-то на периферии, в бессильном гневе приписывая вакцинации все мыслимые болезни. В основном эти утверждения были настолько фантастическими, что их можно было спокойно игнорировать[22]. На закате двадцатого века молодым родителям уже не надо было тревожиться о том, что их дети могут умереть в младенчестве, как это случалось с их не столь уж далекими предками. Выживание стало практически гарантированной данностью – но зато теперь у людей появились новые страхи.

Главным их содержанием сделалась растущая озабоченность по поводу нарушений развития. В конце двадцатого века среди детей наметилась тенденция к росту заболеваемости аутизмом, и это привело родителей в ужас. Признаки расстройств спектра аутизма, как правило, проявляются вскоре после того, как ребенку сделали первые прививки. В глазах некоторых это означает неприятную и опасную связь – а может, аутизм вызван иммунизацией? Никаких убедительных медицинских данных, подкрепляющих это мрачное предположение, получено не было, но зато есть данные, которые ему прямо противоречат. Эта ложная связь, вероятно, была бы постепенно оттеснена на периферию общественного сознания, если бы не неуемная активность печально известного британского гастроэнтеролога Эндрю Уэйкфилда.

В 1998 году Уэйкфилд и соавторы опубликовали в авторитетном журнале “Ланцет” небольшую статью об исследовании 12 больных детей с аутизмом; в этой статье авторы утверждали, что ими был открыт комплекс кишечных симптомов, которые сочетаются с аутизмом. Авторы назвали это расстройство аутистическим энтероколитом, а затем, уже в ходе обсуждения статьи, высказали чисто спекулятивное предположение: мол, не исключено, что эти изменения связаны с вакцинацией от кори. Это было мимолетное утверждение, лишенное какой-либо подтверждающей информации. В нормальных условиях данная шаткая гипотеза была бы отброшена как безосновательная, но Уэйкфилд сделал не вполне обычный ход – он созвал пресс-конференцию. Не будучи скован правилами ведения строгой научной полемики, Уэйкфилд объявил, что ему удалось обнаружить связь между введением вакцины от кори, свинки и краснухи и аутизмом и что эта тройная вакцина небезопасна. Его заявление послужило спусковым крючком кампании, которую развернули люди, уже давно встревоженные ростом заболеваемости аутизмом.

По крайней мере поначалу громкое заявление Уэйкфилда произвело слабое воздействие на общественный дискурс. Утверждения его противоречили множеству куда более убедительных данных. Журналисты, профессионально освещавшие положение дел в науке и медицине, оказались достаточно прозорливыми для того, чтобы распознать недобросовестность заявления и поставить заслон на пути распространения саморекламы Уэйкфилда. Однако упрямые и убежденные противники вакцинаций сумели протолкнуть историю в мейнстрим, обойдя научную журналистику и подсунув ее более доверчивым репортерам в обертке историй из жизни. Невежественные в медицине журналисты выступили от имени озабоченного тревогами простого человека и начали красноречиво увязывать симптомы аутизма с прививками, укрепляя впечатление об их причинно-следственной связи. Для активистов движения против вакцинаций, которым как воздух требовалась всеобщая паника, это был просто дар божий: к 2002 году приблизительно 10 процентов всех научно-популярных статей, опубликованных в Соединенном Королевстве, были посвящены вакцине от кори, свинки и краснухи; при этом 80 процентов этих статей написали люди, не имеющие никакого отношения ни к науке, ни к медицине. Врач и писатель Бен Голдакр кратко и емко охарактеризовал абсурдность сложившейся ситуации: “Мы все вдруг стали получать сведения и советы по поводу сложнейших проблем иммунологии и эпидемиологии от тех, кому прежде было свойственно рассказывать о происшествиях с селебрити по дороге на званые обеды”.

Такое вопиющее несоответствие между реальным научным опытом и заголовками сенсационных статей было весьма показательным; представители научно-популярной журналистики прекрасно знали о давней склонности организаторов кампаний против прививок неверно толковать данные научных исследований и достаточно хорошо владели научной методикой для того, чтобы развенчать мифологию Уэйкфилда. Когда добросовестные обозреватели писали о вакцине КСК, они, как правило, особо подчеркивали, что достоверных данных о благотворном влиянии вакцинации более чем достаточно, в то время как данных о связи вакцинации с аутизмом на самом деле не существует вовсе. Однако на фоне шумной и крикливой кампании “в защиту” несчастных детей разумные голоса представителей научного сообщества, настаивающих на том, что прививки спасают бесчисленные жизни, тонули в оголтелом лае и в водовороте паники. Как гласит известная поговорка, бумага не краснеет, и полная научная несостоятельность журналистов, знаменитостей и общественных деятелей, вовлеченных в распространение панических настроений, не была замечена публикой. Средства массовой информации начали склоняться на сторону Уэйкфилда и его соратников; газета “Телеграф” льстиво назвала его “поборником прав пациентов”, совершенно при этом игнорируя единодушные утверждения медицинского сообщества о безопасности и эффективности вакцинации.

Такой мощный всплеск “праведного негодования” привел – и это было неизбежно – к удручающим последствиям. В течение буквально нескольких месяцев число вакцинаций в Западной Европе резко пошло на убыль. Сложилась невероятно опасная ситуация. Особенно контагиозной (заразной) является корь, так как она распространяется воздушно-капельным путем и не заболеть ею очень трудно. Каждый больной, в свою очередь, является источником заражения для 12–18 человек. Причем тяжела не только сама корь: она может вызывать побочные эффекты и осложнения, в том числе глухоту и поражения головного мозга. Корь смертоносна; каждый год она убивает до 160 тысяч человек. Прививка от кори спасает более миллиона жизней в год, но поводов для самоуспокоения нет. Вирус кори весьма устойчиво сохраняется в популяции, и поэтому необходим коллективный иммунитет для того, чтобы корь не стала эндемичным заболеванием. Индивиды, обладающие иммунитетом, образуют своего рода противопожарный барьер (“брандмауэр”), защищающий тех, кто не может быть вакцинирован по медицинским показаниям, – маленьких детей и людей, страдающих определенными заболеваниями, исключающими иммунизацию. Для такой вирулентной инфекции, как корь, доля иммунизированного населения должна составлять не меньше 94 процентов.

Благодаря легковерному и в высшей степени непорядочному поведению многих средств массовой информации сомнительные измышления Уэйкфилда получили широчайшее распространение. В итоге риск вакцинации оказался непомерно преувеличен[23] – вопреки гигантскому объему данных, доказывающих безопасность и невероятную эффективность прививок. В Великобритании, эпицентре прививочного конфликта, число иммунизаций снизилось на 62 процента. Вспышки необычайно вирулентной болезни, бывшие прежде большой редкостью, стали теперь обыденным явлением. В Ирландии, в Дублине, снижение частоты вакцинаций создало идеальные условия для вирусного реванша. В результате трое детей умерли, а у нескольких развились необратимые осложнения.

Достойным уважения исключением на фоне повального безумия СМИ стал журналист-расследователь Брайан Дир. Дир скептически отнесся к пронзительным воплям противников вакцинации, сознавая, что заявления Уэйкфилда прямо противоречат громадному массиву научных данных. В 2004 году Дир опубликовал свидетельства о том, что Уэйкфилд получил 55 тысяч фунтов стерлингов от юристов, стремившихся завладеть сведениями, которые позволили бы им вчинить иск в отношении производителей вакцины. Уэйкфилд пренебрег научной этикой и не заявил об этом потенциальном конфликте интересов. Дир также представил неопровержимые доказательства того, что Уэйкфилд подал заявку на патент альтернативной вакцины КСК и был осведомлен о результатах работы своей собственной лаборатории, которые абсолютно не соответствовали его публичным утверждениям. Журнал “Ланцет” признал, что в статье Уэйкфилда присутствовали “фатальные ошибки”; в ответ Уэйкфилд подал на Дира в суд за клевету. Это была достаточно прозрачная и неуклюжая попытка сдержать вал доказательств его (Уэйкфилда) недобросовестности. К счастью для всех, Уэйкфилд недооценил упорство Дира, который опубликовал новые серьезные свидетельства двуличного поведения Уэйкфилда. К 2006 году Дир сумел доказать не только то, что утверждения Уэйкфилда не имели никакой ценности, но и то, что он, помимо всего прочего, получил 465 563 фунта стерлингов от судебных адвокатов, которые надеялись, что ему удастся отыскать доказательства вредоносности вакцины КСК. В конечном счете Уэйкфилд был вынужден отозвать иск и оплатить все издержки.

Это был погребальный звон по культу Уэйкфилда. Британский Генеральный медицинский совет инициировал тщательное расследование, а “Ланцет” дезавуировал статьи Уэйкфилда после обнаружения в них признаков научной недобросовестности. В апреле 2010 года Дир показал, что Уэйкфилд фальсифицировал свои данные. Месяцем позже комитет Генерального медицинского совета признал Уэйкфилда виновным в серьезных нарушениях профессиональной этики и в недопустимых действиях в отношении детей с задержкой развития. Уэйкфилд был исключен из врачебного реестра, а Дир опубликовал сведения о том, что Уэйкфилд планировал продажу фиктивных свидетельств о заболеваниях, что должно было приносить ему годовой доход в 43 миллиона фунтов. Падение Уэйкфилда с высот медийного Олимпа и превращение его в медицинского парию совершилось. Профессор Фиона Годли, редактор “Британского медицинского журнала”, описала самую суть возмутительного поведения Уэйкфилда, не стесняясь в выражениях:

Кто совершил это мошенничество? Нет сомнения, что это был Уэйкфилд… [Он] имел все возможности либо повторить и подтвердить свои исследования, либо признать их ошибочность. Он отказался от обеих возможностей. Он отказался последовать примеру десяти своих соавторов, которые отозвали интерпретацию результатов работы, опубликованной в 2004 году, и отказался признать их недостоверность. Вместо этого он, несмотря на то, что был лишен всех своих профессиональных и научных званий, продолжает настаивать на собственной правоте. Его поведение по-прежнему создает угрозу общественному здоровью, угрозу, раздуваемую однобокими репортажами и неэффективной реакцией правительства, ученых, медицинских журналов и медицинских специалистов.

Аутистический энтероколит оказался мифом, результаты работы были невоспроизводимы, а все ее выводы подкреплялись лишь ложными данными Уэйкфилда[24]. Тем не менее при всем обилии доказательств, которые неизбежно привели к выводу о явном мошенничестве Уэйкфилда, многие до сих пор тянутся под его знамена, убежденные в том, что аутизм их детей стал следствием вакцинации против кори, свинки и краснухи. Мощнейшим аргументом в их глазах выглядит тот факт, что спустя какое-то (не одинаковое для всех) время после вакцинации у детей появились признаки аутизма. Это типичная логическая ошибка – post hoc ergo propter hoc – в ее страшной крайности. При всей простоте данного объяснения из его посылки абсолютно не следует предложенный вывод. Повышение заболеваемости аутизмом не имеет ничего общего с вакцинацией, а самая очевидная причина заключается, вероятнее всего, в расширении диагностических критериев аутизма. Манифестация аутизма после прививок тоже не вызывает особого удивления: аутизм проявляется в раннем детстве, и его характерные симптомы – нарушение способности к общению – обычно дают знать о себе к двух- или трехлетнему возрасту, то есть вскоре после иммунизации. Ошибочное приложение к этой последовательности отношения причинности оказалось достаточным для придания достоверности искусственно раскрученной панике.

Пик паранойи, связанной с вакциной против кори, свинки и краснухи (КСК), миновал в начале двухтысячных, но пострадали от этого сумасшествия не только дети – его жертвами пали и взрослые. Родители, напуганные вакцинацией, стали отказываться делать защитные прививки своим детям, и этот страх начал медленно расползаться по всему миру. Эти дети росли без иммунизации, в обстановке сниженного популяционного иммунитета с вполне предсказуемым результатом для Европы и Америки. В 2011 году в Европе были зарегистрированы 26 тысяч случаев кори с девятью смертельными исходами. Были госпитализированы 7 288 больных. К 2018 году заболеваемость корью возросла до 82 596 случаев в год. В 2012 году в Великобритании заболеваемость достигла пика за двадцатилетний период, а в 2013 году произошла вспышка кори в Уэльсе – там заболели 1200 человек, из которых один умер. В Ирландии в 2010 году было 443 случая, что в два раза превышало показатели предыдущего года. В Северном Корке уровень вакцинации снизился до антирекорда – 26,6 процента.

В недавнем прошлом в Америке не наблюдали заболеваний корью, но теперь болезнь стала эндемичной. В 2014 году в 27 штатах было зафиксировано 677 случаев, то есть столько же, сколько за предыдущие двадцать лет. В следующем году один больной заразил по меньшей мере 150 человек в Диснейленде, и власти заявили, что “виной вспышки 2015 года стали частые отказы от вакцинации”. В начале 2019 года Нью-Йорк превратился в арену самой крупной вспышки кори за последние десятилетия. Ее жертвы – это результат былой паники по поводу вакцинаций. ВОЗ меланхолично констатирует, что в этом явлении нет ничего нового: “Борьба с антипрививочными настроениями была большой проблемой еще во времена Дженнера[25]. Лучший способ борьбы – это без устали опровергать лживые измышления, предоставляя при любой возможности научно обоснованные данные. Однако это легче сказать, чем сделать, потому что противники в этой кампании играют не по правилам науки”.

Масштаб проблемы оказался таким грандиозным, что в 2019 году ВОЗ впервые в истории объявила отказ от прививок входящим в десятку ведущих угроз состоянию здоровья мира. Позволю себе повторить, что паника, связанная с вакциной СКС, подкреплялась тем обстоятельством, что вакцинация иногда предшествовала первым проявлениям аутизма. Это случайное совпадение активисты антипрививочного движения использовали для того, чтобы внушить наивным людям ошибочное суждение типа post hoc ergo propter hoc и подогреть массовые деструктивные настроения. Последствия, с которыми мы сталкиваемся по сей день, красноречиво напоминают о том, какими бедствиями чревато дефектное мышление. Но в этой панике был и еще один элемент, способствовавший раздуванию страхов: культурный дух нашего времени. Оглядываясь на то, что произошло, мы с вами можем удивиться несоразмерности страха перед гипотетическим риском аутизма и страха перед теми ужасами, которых позволяют избежать прививки.

Ответ, на мой взгляд, лежит на поверхности: для родителей начала двухтысячных картины эпидемий и рассказы о детях, умерших или ставших инвалидами от кори, не были частью культурной памяти, частью культурного лексикона. Научные исследования и усилия органов здравоохранения привели к настолько резкому снижению заболеваемости, что упоминание о вирусе кори не вызывало тревожного резонанса в душах родителей. А вот аутизм, напротив, так часто обсуждался в СМИ и на кухнях, что стал элементом народной культуры. В журналах и газетах из номера в номер печатали душещипательные истории о том, с какими вызовами приходится сталкиваться детям с аутизмом, и о возможных причинах очевидного роста заболеваемости аутизмом. Увлекшись этими спекуляциями, журналисты забыли об одном обыденном, но очень важном факте: за предыдущие годы были значительно расширены диагностические критерии аутизма и те дети, которые всего несколько лет назад считались бы умственно отсталыми, теперь были отнесены к группе больных из спектра аутизма. Ребята, которых раньше помещали в специализированные учреждения, делая их практически невидимыми для общества, внезапно оказались в центре всеобщего внимания. Идея “аутизма” стала доступной широкой публике, а идея о пагубности эпидемий кори до публики не дошла. Концептуальная “доступность” исказила восприятие и привела к трагическим последствиям.

Этот феномен придания большего веса легко доступной или свежей информации известен под названием эвристики доступности. На самом деле выносить суждение, опираясь на наглядные и ясные примеры, которые легко вспоминаются, – это значит выбирать путь наименьшего сопротивления. Данный феномен основан на следующем допущении: если что-то вспоминается первым, то это “что-то” и есть самое важное или, по крайней мере, более важное, чем какое-либо альтернативное объяснение. Чем легче вспомнить информацию, тем большее значение мы ей придаем. Это по сути искажает наше мнение в пользу недавней информации или врезавшихся в память примеров. Однако сам тот факт, что какая-то информация свежа или хорошо запомнилась, не делает ее истинной, так же как ни одно выведенное из этого умозаключение не может считаться гарантированно правильным. Встревоженным родителям было легче вспомнить пугающие истории об аутизме, чем подумать о смертях, вызванных корью, несмотря даже на то, что опасность кори во много раз превосходит опасность несуществующего риска аутизма.

Предубеждение доступности – это всего лишь один тип ментального срезания углов из целого семейства эвристических подходов. Иногда причина заключается в том, что быстроту мы ценим выше качества. Если речь идет о выживании, то в быстроте есть определенные и неоспоримые преимущества. Предположим, что мы находимся в диком лесу и вдруг слышим шорох в кустах. Скорее всего, не произошло ничего страшного: возможно, ветер прошуршал листвой, вспорхнула птичка или пробежала лиса. В зависимости от того, где именно мы находимся и что нам известно об этом месте, мы, вероятно, можем прикинуть, какова причина шороха. Но, как правило, мы этого не делаем – наше сознание, подстегнутое чувством опасности, переходит к действию. Подобное поведение может спасти нам жизнь, если, например, под кустом притаилась ядовитая змея.

Принятие такого решения и осуществление реакции происходят настолько быстро, что нам кажется, будто мы делаем это без участия мышления. Эти правила поведения являются эвристическими, они призваны сохранять нам жизнь за счет обхода осмысленного принятия решения, когда ошибку допускают из предосторожности. Такой путь, конечно, несовершенен, и работает он, как автопилот. Психолог Даниэль Канеман подразделяет наше мышление на две различные категории: систему 1 и систему 2. В классификации Канемана системе 1 соответствует быстрый, интуитивный и автоматический ответ; наоборот, система 2 предусматривает более медленное и более аналитическое мышление, в котором доминирует разум. Эти системы дополняют друг друга: логическое мышление требует расхода мыслительной энергии, а эвристический подход спасает нам жизнь. По словам Канемана, “в этом сущность интуитивной эвристики: оказываясь перед необходимостью трудного решения, мы реагируем на более простую дилемму, даже не замечая этой подмены”.

Эвристика не только защищает нас от змей – она лежит в фундаменте нашего мышления. Даже если мы мыслим аналитически, мы все равно используем элементы обеих систем – настолько глубоко внедрена эвристика в стиль наших рассуждений. Канеман и его коллеги идентифицировали множество ее типов, которые играют важнейшую роль в нашей способности к умозаключениям. Проблема заключается в том, что вывод умозаключений из быстро припоминаемых примеров может легко привести к серьезным ошибкам. Обычно мы отчетливее всего вспоминаем не репрезентативные с точки зрения рационального содержания случаи, а наиболее эмоционально окрашенные примеры. Люди драматически переоценивают риск смерти от терроризма и насилия, опасно недооценивая таких более вероятных убийц, как болезни сердца или инсульт. Короче говоря, если мы опираемся в своих суждениях только на эвристику, то рискуем делать неверные умозаключения и в конце концов впадаем в заблуждения. Цитируя Канемана, “эвристика очень полезна, но иногда приводит к тяжелым и системным ошибкам”.

Интуитивное эвристическое мышление действительно может быть быстрым, но одновременно оно грозит многими ловушками и подводными камнями. Возьмем для примера простой вопрос, приведенный Канеманом в его книге “Мышление быстрое и медленное”. Бейсбольный мяч и бейсбольная бита вместе стоят 110 долларов, при этом бита стоит на 100 долларов дороже мяча. Сколько стоит мяч? Интуитивно большинство людей не задумываясь отвечают: 10 долларов. Но это неверный ответ, так как тогда бита будет стоить 110 долларов, а вместе мяч и бита будут стоить 120 долларов. Правильный ответ мы получим, если прибегнем к алгебре. Если x – это стоимость биты, а y – стоимость мяча, то мы получим систему двух линейных уравнений:

x + y = 110

x – y = 100

Сложив эти уравнения, мы получим 2x = 210, откуда следует, что стоимость бейсбольной биты, x, равна 105 долларам. Отсюда мы выводим, что мяч стоит 5 долларов. Если вы расстроились, то напрасно – как утверждает Канеман, такую ошибку делают даже очень умные люди:

Несколько тысяч университетских студентов брались отвечать на этот вопрос, и результаты оказались шокирующими. Более 50 процентов студентов Гарварда, Массачусетского технологического института и Принстона давали интуитивный, то есть неверный ответ. В менее рафинированных учебных заведениях доля неправильных ответов составляла до 80 процентов… многие люди слишком самоуверенны и склонны слишком сильно доверять своей интуиции. Видимо, они считают умственные усилия неприятными и всеми силами стараются их избегать.

Мы говорим об опоре на интуицию и инстинкты, но автоматические реакции просто не годятся для решения любых задач, требующих хотя бы грана анализа и рассмотрения нюансов. Неприятная реальность заключается в том, что при столкновении с необходимостью принятия решения наша имплицитная вера в быстрый ответ и ощущение собственной правоты часто уводят нас в сторону от истины, причем иногда – с опасными последствиями. Мы должны соблюдать невероятную осторожность, делая заключения о причинно-следственной связи на основании ограниченных данных, и остерегаться скоропалительных, ничем не подтверждаемых выводов. Вопреки расхожей древней мудрости, дым часто бывает и без огня. Трагедия заключается в том, что, занимаясь поиском призрачного огня, мы часто собственными руками разжигаем адское пламя.

Глава 6

Природа зверя

На свете есть мало вещей, которые порождали бы в обществе такое же напряжение, как иммиграция. Во всем мире в некоторых городских кварталах существует ощутимый страх перед опасностью быть поглощенными и подавленными чуждыми пришельцами. Этот предположительный пришелец необязательно должен быть чужеземцем – подобные страхи касаются и граждан собственной страны, но иной этнической или расовой принадлежности. В этом отношении Соединенные Штаты, страна с очень непростой расовой историей, является, пожалуй, самым наглядным примером. Рабство послужило той искрой, которая воспламенила огонь Гражданской войны. Хотя победа Авраама Линкольна привела к эмансипации 4 миллионов черных американских рабов, они даже и после освобождения часто подвергались остракизму и дискриминации: их оттесняли на обочину общества. В течение многих десятилетий после окончания Гражданской войны в США была узаконена расовая сегрегация и ограничение избирательного права, делавшие афроамериканцев гражданами второго сорта и объектом невыносимого угнетения.

Зарождение в пятидесятые годы движения за гражданские права дало надежду на построение более совершенного мира. 28 августа 1963 года Мартин Лютер Кинг-младший, выступая перед 250 тысячами своих сторонников у подножья памятника Линкольну, выразил надежду на то, что настанет день, когда о людях “будут судить не по цвету их кожи, а по моральным качествам”. Не прошло и десяти лет, как были приняты законы об избирательном праве и о гражданских правах, согласно которым расовая дискриминация или насилие на расовой почве стали преступлениями на федеральном уровне. Прискорбно, что доктору Кингу было не суждено дожить до этого: в 1968 году он был убит. В начале семидесятых газеты полнились удивлением и радостью: “Неужели наступила эпоха пострасового общества, исполнилась мечта Кинга об обществе, в котором расовая принадлежность перестанет быть роковым предначертанием, а предрассудки, обусловленные уровнем меланина в коже, станут реликтом времен невежества и отсталости?” Избрание Барака Обамы президентом США в 2008 году вызвало волну оптимизма; казалось, что наконец-то наступила эра пострасового общества.

Увы, это был всего лишь один из случаев, когда желаемое принимают за действительное. Прежние настроения, в некоторой степени сдерживаемые законодательным принуждением, на самом деле никуда не делись. Их просто научились лучше скрывать. На посту президента Обаме приходилось в течение всего срока сталкиваться с расизмом – как скрытым, так и совершенно явным. Быстро явилась на свет конспирологическая теория, согласно которой Обама родился в Кении, а следовательно, его пребывание в Белом доме незаконно. Сторонники этой гипотезы утверждали, что свидетельство о рождении Обамы подделано, а сам он тайно исповедует ислам. Это была достаточно грубая попытка дискредитировать президента и представить его “неамериканцем”. К чести Обамы надо сказать, что отнесся он к этим обвинениям соответственно – с характерным для него юмором. Но нашлись и те, кто в принципе не желал смириться с признанием того факта, что этот успешный черный мужчина мог быть “истинным американцем”. И самым шумным проповедником теории о неамериканском происхождении Обамы оказался, несомненно, Дональд Трамп – звезда телевизионных реалити-шоу.

Когда в 2016 году Трамп вступил в президентскую гонку, он оседлал конька откровенного, оголтелого расизма и ксенофобии. Он занимался очернением иммигрантов и сделал возведение защитной стены на границе с Мексикой краеугольным камнем своей предвыборной кампании. Главный месседж его агитации заключался в том, что все беды Америки проистекают от иммигрантов и чужаков, и он, Трамп, непременно вышвырнет их вон. В прогрессивном обществе подобные заявления перечеркнули бы все шансы такого кандидата на избрание, однако эта откровенная ксенофобия пришлась по вкусу белым националистам, которые начали выползать из всех щелей, поняв, что теперь можно откровенно заявлять о своем расизме. Дэвид Дюк, бывший лидер Ку-Клукс-Клана, поддержал Трампа, твердя с восторгом, что “он вернет нам нашу страну”. Кампанию Трампа вел Стив Бэннон, сайт которого, “Брейтбарт”, сделал своей центральной темой белый национализм. Трампа поддержали сторонник превосходства белой расы Ричард Спенсер и только что народившееся тогда движение “альтернативных правых”. Неонацистские группировки и белые националисты по всей стране открыто восхваляли Трампа. Симпатии таких союзников должны были, по идее, стать для него поцелуем смерти, но в ноябре 2016 года Трамп выиграл президентские выборы в США – к вящей радости белых националистов и к великому огорчению всех остальных.

Тем временем ситуация накалилась и по другую сторону Атлантики. В 2016 году, в преддверии референдума о выходе Британии из Европейского Союза, пресса сообщала об увеличении числа преступлений на почве ненависти. Отрицательное отношение к иммиграции было, пожалуй, единственным безусловным показателем того, что этот человек проголосует за “Выход”. Кампания сопровождалась неприкрытой ксенофобией. Найджел Фараж, демагогический лидер Партии независимости Соединенного Королевства, опубликовал антиммигрантский плакат, на котором изображена очередь темнокожих людей, стоящая на пограничном контрольно-пропускном пункте. Эта лживая картинка якобы иллюстрировала следствие членства Великобритании в ЕС. Член лейбористской партии, политик Джо Кокс была ранена выстрелами из пистолета и ударами ножом и через несколько часов скончалась; напавший на нее преступник выкрикивал националистические лозунги. На суде он, в оправдание убийства ни в чем не повинной молодой женщины, заявил, следуя извращенной логике, что Кокс поддерживала иммигрантов и членство в Европейском Союзе, а значит, была “коллаборационисткой” и “предательницей” интересов белых людей.

Белый национализм, увы, не новость, он широко распространен в Америке, Европе и России. Всех белых националистов объединяет теория, согласно которой белые люди – это раса, обладающая общей этнической и культурной идентичностью, каковую необходимо сохранить. Эти индивиды верят, что мультикультурализм, низкая рождаемость среди белого населения и приток небелых иммигрантов представляют серьезную угрозу. Некоторые идут еще дальше, считая, что расовая интеграция – это хитрая уловка, чтобы завладеть странами с белым большинством и осуществить там то, что эти люди называют “белым геноцидом”. Убеждение в превосходстве белой расы основано на распространенном мнении о том, что белые превосходят другие расы в интеллекте, искусстве, наследственности и в других качествах. Сообщество белых всячески превозносится и описывается как культура, осажденная фундаментально чуждыми пришельцами. К сожалению, от этого невозможно отмахнуться, как от чего-то маргинального и незначительного. В конце 2017 года Центр политических исследований Виргинского университета провел в США широкомасштабное исследование, призванное оценить расовую напряженность в Америке. Результаты неприятно поразили авторов: 31 процент респондентов согласился с утверждением о том, что “Америке следует защитить и сохранить свое белое европейское наследие”, а 39 процентов опрошенных согласились с утверждением о том, что “в настоящее время белые люди в этой стране подвергаются притеснениям”.

Как и большинство прочно устоявшихся мифов, страх перед иммигрантами содержит зерно истины, пусть даже и полностью извращенной. Это верно, что рождаемость в Европе значительно снизилась, но данный факт не вызывает удивления и вовсе не является признаком “угнетения белых”. По всему миру рост грамотности женщин напрямую связан с применением противозачаточных средств и снижением уровня рождаемости. Также уровень образованности коррелирует с уменьшением числа детей, которых готова родить женщина; этот показатель обозначается как общий коэффициент фертильности. Подобный эффект проявляется повсеместно, и его трудно не заметить. К примеру, в Гане у женщин, окончивших среднюю школу, общий коэффициент фертильности равен 2–3, в сравнении с 6 у необразованных женщин. Так что же можно сказать об опасениях, высказываемых многими противниками иммиграции и связанных с тем, что приток малообразованных иностранцев приведет к вытеснению местных жителей?

Боязнь того, что численность мигрантов может превзойти численность местного населения, отнюдь не нова. Подобная паника наблюдалась в Америке в шестидесятые годы девятнадцатого века, когда высокая рождаемость среди иммигрантов (тогда это преимущественно были ирландцы) вызвала опасения, будто иностранцы скоро размножатся так, что превзойдут численностью местных уроженцев. Проницательный читатель, учитывающий саму историю возникновения и становления Соединенных Штатов, вероятно, усмотрит забавную иронию в отношении белых американцев девятнадцатого века (да и нынешнего века тоже) к иммигрантам. В любом случае эта тревога не имела под собой никакой почвы, так как уже во втором поколении рождаемость среди мигрантов существенно снизилась, приблизившись к местной норме. Это неудивительно, так как социально-экономические и образовательные факторы оказывают на рождаемость куда более сильное воздействие, чем врожденная маскулинность мигрантов.

Но еще более любопытным является то обстоятельство, что, судя по документам девятнадцатого века, ирландцы считались тогда чуждой расой – а ведь сегодня эту идею сочли бы просто безумной! Данная любопытная демаркация порождает серьезные и содержательные вопросы: что же такое, собственно говоря, раса, и о чем она может “поведать”? Если вспомнить, сколько крови на протяжении столетий было пролито при обсуждении этой проблемы, то можно простить людей, думающих, будто раса – это понятие, имеющее измеримое и объективное основание. Но, как бы удивительно для многих это ни прозвучало, с научной точки зрения понятие расы не имеет никакого смысла. Единство человеческой жизни на нашей планете представлено одним видом: Homo sapiens. В генетическом отношении люди отличаются друг от друга минимально – в среднем последовательности ДНК одинаковы у всех людей на 99,9 процента. По мнению ученого Майкла Юделла, “генетические методы не поддерживают разделение людей на различные расы”[26]. Вера в то, что есть “существенные” генетические или характеристические черты, определяющие особенности этнических групп, не имеет под собой никакого научного основания. На самом деле существует множество данных о том, что генетические вариации внутри этнических групп являются более выраженными, чем вариации между группами. Генетические характеристики могут быть связаны с определенными популяциями, но эти характеристики никоим образом нельзя считать исключительными именно для данных популяций. Линии демаркации проводятся абсолютно произвольно и не подкрепляются объективными научными данными. С научной точки зрения “раса” – термин настолько же туманный, насколько и бесполезный. Для того чтобы понять, почему это так, нам придется разобраться с признаком, который объединяет всех поклонников превосходства европеоидной расы: с цветом их кожи.

Белая кожа – это архетипический признак европейцев или арийцев. Тем не менее эта сравнительно простая мутация произошла относительно недавно и в ее основе лежит сложный комплекс причин. У первых людей, пришедших в Европу из Африки около 40 000 лет назад, была темная кожа, которая давала неоспоримые преимущества в широтах с высокой инсоляцией. Темная кожа являлась нормой для людей, населявших Центральную Европу 8 500 лет назад. На далеком севере этого континента естественный отбор начал оказывать предпочтение людям с более светлой кожей. В человеческих останках, датированных временем 7 700 лет назад и обнаруженных археологами при раскопках в г. Мутала (Швеция), были найдены гены SLC_24A_5 и SLC_45A_2, которые отвечают за депигментацию и более светлый оттенок кожи, а также ген HERC_2/OCA_2, отвечавший за появление голубых глаз и светлых волос. Эти мутации были благоприятны в условиях низкой освещенности и способствовали максимальному синтезу витамина D. В тот же период люди приобрели способность пить молоко, что позволило лучше усваивать витамин D.

В течение многих столетий область распространения населения с белой кожей была ограничена самой северной частью Европейского континента. Это разделение просуществовало до прибытия с Ближнего Востока первых земледельцев и скотоводов, в генофонде которых присутствовали гены как темной, так и светлой кожи. Они успешно смешались с местными племенами охотников и собирателей, и со временем кожа всех европейцев стала более светлой. Вариант гена SLC_24A_5, бывший до этого большой редкостью, стремительно сделался более частым и распространился по континенту всего лишь около 5 800 лет тому назад. Не будучи исключительным признаком, белый цвет кожи “воцарился” в Европе не сразу – для этого потребовалось смешение множества разнообразных групп, так что спектакль, устраиваемый белыми расистами, которые носятся со своей расовой чистотой, является по меньшей мере малопривлекательным заблуждением.

Реальность заключается в том, что между нами очень мало различий. Страх быть вытесненным изобличает невежество людей, не понимающих, что в реальности все мы близкородственны между собой, если не считать незначительных генетических вариаций внутри единого вида. Кроме того, увеличение нашего генетического многообразия – благотворный факт, позволяющий избавляться от распространения вредоносных рецессивных признаков. Муковисцидоз, например, может передаваться потомству, только если оба родителя являются носителями мутантной копии соответствующего гена. В островной ирландской популяции такая мутация имеет место у одного из 19 человек. Следствие этого – самая высокая в мире заболеваемость муковисцидозом. Исключительно внутривидовое скрещивание очень вредно для выживания, и обойти его можно только за счет разнообразия населения. Мы всегда были любопытным, склонным к промискуитету биологическим видом – и эти наши черты всегда служили нам добрую службу. “Белая раса”, при всех благих намерениях ее защитников, является фикцией, а превосходство белой расы является лишь прикрытием для высокопарных и патетических утверждений о связи с весьма спорным славным прошлым.

Здесь я ненадолго отвлекусь, чтобы ответить на частые критические замечания. На мои слова можно возразить, что если раса является бессодержательной и бессмысленной концепцией, то как объяснить очевидную разницу в интеллекте между этническими группами? В США много писали о якобы имеющем место умственном превосходстве евреев-ашкенази, которые набирают в тестах высокие баллы IQ. Также есть мнение, будто афроамериканцы набирают меньше баллов, чем белые. Однако в данном случае мы имеем дело с невероятной путаницей: результаты тестов на определение коэффициента интеллектуальных способностей в огромной мере зависят от социальных и образовательных факторов. Особенно важно полноценное питание – например, недостаток йода в рационе ребенка снижает его IQ в среднем на 12 пунктов. Социальные факторы и уровень образования родителей также влияют на величину IQ. В Америке черные семьи до сих пор питаются хуже, а образовательный уровень их ниже, чем питание и образование более состоятельных белых семей.

Расовое отставание по показателям IQ резко сократилось на протяжении всего нескольких десятилетий – слишком резко и быстро для того, чтобы приписать это достижение генетике. Поразительный пример – Кения: за период между 1984 и 1998 годами средний показатель IQ в этой стране вырос на 26,3 пункта. Этот рост говорит о том, что улучшились питание, состояние здоровья и общая грамотность населения. Точно так же превосходные результаты проверки на IQ, демонстрируемые евреями, не являются следствием генетических особенностей – во время Первой мировой войны исследование IQ солдат-евреев дало весьма посредственные результаты. Анализируя те данные, психолог и специалист по евгенике Карл Бригам констатировал, что они “скорее, опровергают популярную убежденность в том, что всякий еврей обладает высоким интеллектом”. Но к началу Второй мировой войны, всего пару десятилетий спустя, IQ евреев был уже выше среднего. Это несовпадение показателей, впрочем, вряд ли удивило бы Альфреда Бине, одного из изобретателей теста на IQ, разработанного во Франции для выявления учащихся, которые испытывали трудности при усвоении школьной программы и нуждались в дополнительной помощи. С самого начала Бине подчеркивал, что интеллект многогранен и – под влиянием внешних факторов – его грани развиваются разными темпами. Бине был убежден в том, что интеллект динамичен, а не статичен. Естественно, не все разделяли эту точку зрения, и превращение теста из благородного посредника в средство дискриминации, должно быть, повергло Бине в отчаяние[27].

Развенчание расистских измышлений на эту тему обнажает вечный подводный камень, таящийся в глубинах человеческого мышления, и заставляет вспомнить о философских дебатах, сотрясавших общество на протяжении тысячелетий: дебатах о сущностной (эссенциальной) природе вещей. Трудно дать адекватное определение эссенциализма, не коснувшись богатой истории философской мысли, но простое рабочее определение гласит, что для каждой данной вещи, концепции или группы существует набор признаков, принципиально важных для этих предметов. Это очень древняя идея – мнение Платона о том, что все вещи имеют некую определяющую их сущностную форму, известно теперь как платонический идеализм. Аристотель придерживался сходного определения, которое лингвист Джордж Лакофф кратко обозначил таким образом: “Те свойства, которые делают вещь тем, что она есть, и без которых она перестает быть таковой”.

Эссенциализм очень полезен во многих сферах, и главная из них – математика. В математике определения играют важнейшую роль, а свойства данных совокупностей должны быть четко определены. Математик Джеральд Фолланд утверждал, что “согласно общепринятой истине, все математики являются платониками, по крайней мере в те моменты, когда они занимаются именно математикой”. Надо, однако, проявлять осторожность, используя такой стиль мышления за пределами четко очерченных границ; если в данной группе невозможно вычленить характеристическую “сущность” или природу, то тогда этот подход обречен на неудачу. Вместо того чтобы объективно охарактеризовать эти определяющие черты для многих реальных групп, люди зачастую, к большому несчастью, прибегают к простому утверждению о том, что определенные признаки являются сущностью рассматриваемой группы.

Как мы уже видели, многие расистские “обоснования” зиждутся на эссенциализме – например, утверждения о том, что расам от природы присущи низменные или возвышенные качества. При ближайшем рассмотрении, однако, становится ясно, что этих качеств либо попросту не существует, либо же они настолько туманны и всеобъемлющи, что их использование становится бессмысленным и бессодержательным. Правда, все эти рассуждения не могут остановить ужасы расовой дискриминации. Философские дебаты относительно эссенциализма очень интересны сами по себе, но мы ограничимся рассмотрением неформальных ошибок, имеющих отношение к какому-либо сомнительному признаку. Для того чтобы избежать путаницы, мы отнесем эти неформальные ошибки к классу аргументов от природы. Однако здесь важно отметить, что сама “природа” является достаточно зыбким понятием, позволяющим произвольно переставлять ориентиры, прикрываясь этой слишком общей концепцией.

Философ Энтони Флю приводит ставший классическим пример такого двусмысленного рассуждения:

Представим себе некоего шотландца, Хэмиша МакДональда, читающего утром свежий номер “Глазго Морнинг Геральд”. В газете он обнаруживает статью о том, что “брайтонский сексуальный маньяк подстерег свою очередную жертву”. Потрясенный, Хэмиш заявляет: “Ни один шотландец такого не сделает”. На следующий день Хэмиш читает ту же газету и находит статью о некоем уроженце Абердина (Шотландия), который совершил нечто такое, что на его фоне брайтонский маньяк выглядит просто рыцарем без страха и упрека. Этот факт доказывает, что Хэмиш ошибался в своем мнении, но признает ли он это? Едва ли. На этот раз он говорит: “Ни один истинный шотландец такого не сделает”.

Теперь этот феномен известен в литературе как ошибка типа “Ни один истинный шотландец”[28]. Конечно, сам по себе факт, что некто родился в Шотландии (или в каком-нибудь другом месте, это не столь важно), не исключает того, что этот человек может оказаться сексуальным маньяком, но вымышленный Хэмиш МакДональд в данном случае допускает, что существует некий характерный набор черт, которые присущи состоянию “быть шотландцем”, куда входит и убеждение в том, что шотландский мужчина не может оказаться насильником. Вместо того, однако, чтобы исправить неверное допущение, Хэмиш продолжает цепляться за свое неверное определение, отрицая неудобный факт.

Хотя этот пример является чисто гипотетическим, ошибка типа “ни один истинный шотландец” часто используется как для воззвания к некоей идее чистоты данной группы, так и для дискредитации объективной критики, вызванной недостойным поведением. Но давайте посмотрим, что получится, если мы слегка изменим пару терминов. Мы можем считать, что если есть “истинные шотландцы”, то существуют и “неистинные шотландцы”, которых мы назовем “антишотландскими элементами”. Но нельзя ли назвать “антиамериканскими элементами” “неистинных американцев”? Вот здесь мы выходим за рамки фарса и окунаемся в серьезную, вполне реальную политическую ситуацию. В сороковые годы позорная Комиссия палаты представителей Конгресса по расследованию антиамериканской деятельности, уподобившись средневековой инквизиции, буквально вынюхивала (зачастую призрачные) следы коммунизма в американской общественной жизни. Однако в самом названии комиссии можно усмотреть вопиющий пример ошибки типа “ни один истинный шотландец”: Америка издавна была густонаселенной и весьма разнообразной страной, и нет никакого противоречия в том, что можно одновременно быть американцем и интересоваться коммунизмом. Тем не менее комиссия преследовала всех, кто хотя бы в малейшей степени был затронут коммунистическим влиянием. Комиссия даже опубликовала черный список Голливуда, куда попали такие титаны, как Чарли Чаплин, Орсон Уэллс, Хэмфри Богарт и Лорен Бэколл. К счастью, в 1959 году она была распущена предыдущим президентом США Гарри Трумэном, который заявил, что никогда не видел ничего более антиамериканского, чем эта комиссия.

В относительно недавние времена ярлык антиамериканизма приклеивали ко всему на свете – от поборов за пластиковые пакеты до заключения коллективных договоров, – ошибочно трактуя эти действия как недопустимые для американцев. Так же как в случае других неформальных ошибок, в понимании того, используется ли в данной ситуации сомнительное рассуждение, невероятно важны нюансы и контекст. Ошибка типа “ни один истинный шотландец” возникает, когда определенным группам приписывают некий расплывчатый набор качеств, которые не являются непременным условием принадлежности к этим группам. Тем не менее если обсуждаемая характеристика действительно важна для членства в группе и может быть объективно определена, то она способна оказаться чрезвычайно существенной. Например, представим себе, что Хэмиш считает себя пацифистом, противником любых форм насилия. Так как пацифизм зародился именно в Шотландии, в Глазго, в 1901 году, то мы имеем полное право причислить Хэмиша к этому движению. Однако если вдруг Хэмиш выбежит на улицу Бьюкенена и начнет безо всякой причины бить всех встречных, то мы не ошибемся, сочтя его неистинным пацифистом, так как подобное поведение будет противоречить взглядам, которые он якобы разделяет.

С рассмотренной школой мышления тесно связана ошибка апелляции к природе. Согласно этой риторической тактике, любая вещь является априори хорошей, если она является “натуральной”, и плохой, если она “неестественна”, то есть не является натуральной. Такое рассуждение часто используется в сфере альтернативной медицины, в которой изготовители сомнительных снадобий распространяют свой товар, уверенно заявляя, что их продукция является “натуральной”, словно одно это делает ее лучше запатентованных медицинских средств. Оставим в стороне раздражающее отсутствие каких бы то ни было доказательств эффективности этих методов лечения и обратим внимание на то, что само по себе горделивое заявление о “натуральности” средств является внутренне пустым и бессодержательным. Даже не углубляясь в анализ самого весьма скользкого определения принадлежности того или иного продукта к миру натурального, можно видеть, что весьма сомнительным является логическое обоснование этих притязаний. Мы, вероятно, могли бы по доброте душевной определить как “натуральное” то, что возникает или происходит без вмешательства человека, но даже при таком нестрогом определении к натуральному можно отнести массу такого, что способно нас убить или искалечить – от черного паслена до вируса Эбола. Уран и мышьяк “натуральны”, но ни одному человеку в здравом уме не придет в голову посыпать ими салат. Упрощенное увязывание всего натурального со здоровьем или благом является логической ошибкой non sequitur, фатально утверждаемой двусмысленным прилагательным “натуральный”.

Тот же самый аргумент используется, когда прибегают к понятию “неестественного”. Например, с точки зрения католической церкви гомосексуальность считается глубоко неестественным состоянием бытия, каковое на торжественной латыни именуют peccatum contra naturam. Но и это всего лишь архетипический пример ошибки апелляции к природе, и она становится очевидной даже при беглом взгляде на мир природы. Гомосексуальное поведение встречается в животном царстве повсюду: оно документально подтверждено у более чем 1 500 видов животных – от жирафов и слонов до дельфинов и наших кузенов приматов. Хотя такое поведение не является определяющим и часто не мешает ухаживаниям за представителями противоположного пола, встречаются и особи, для которых характерно исключительно гомосексуальное спаривание.

Самым деструктивным вариантом аргументации от природы является вечно популярный argumentum ad hominem (аргумент к человеку). Argumentum ad hominem – это личные нападки, нападки на человека, нацеленные на его качества или на саму возможность ему доверять, а не на его аргументы. Если эти нападки не имеют отношения к аргументам оппонента, то такая тактика является пустой и бессодержательной. Она может выступать в различных вариантах, но самым распространенным способом является личное оскорбление или уничижение. Примеров риторики такого рода более чем достаточно, особенно в политической сфере, где ругань и оскорбления в адрес оппонента – весьма распространенная практика. В 2001 году публицист Кристофер Хитченс написал книгу “Суд над Генри Киссинджером”, где выдвинул множество обвинений в адрес бывшего государственного секретаря США. В списке обвинений фигурировали “военные преступления… преступления против человечества и… нарушения общего, обычного и международного права, в том числе заговоры с целью убийства, похищения и пыток”. Когда журналисты спросили Киссинджера, что он может ответить на эти обвинения, тот просто отмахнулся от них, сказав, что Хитченс – известный отрицатель холокоста. Будучи еврейского происхождения, Хитченс пришел в ярость от такого оскорбления, которое было цинично использовано Киссинджером для того, чтобы отвести от себя обвинения.

Однако аргумент ad hominem не всегда применяется столь же прямолинейно, очень часто его скрывают под слоями цветистой риторики, и требуются значительные усилия, чтобы добраться до истины. Нападки могут маскироваться под тонкие намеки, имеющие целью бросить тень сомнения на репутацию оппонента, или принимать вид манипуляций с аргументами, им представленными. Для того чтобы увидеть, насколько низко и бесчестно все это может выглядеть, мы вспомним одно из самых позорных судилищ в истории, а именно – папский суд над Галилео Галилеем, ставшим, по мнению многих, отцом классической физики. Галилей, как никто другой в его время, способствовал развитию и прогрессу науки, усовершенствовав, например, телескоп и узнав благодаря этому немало нового о Солнечной системе. Передовая техника и физические знания привели Галилея к неизбежному выводу о том, что Земля вращается вокруг Солнца, а не наоборот.

Идея была не нова: эта гипотеза, предложенная Николаем Коперником в качестве теоретической возможности, была опубликована незадолго до его смерти в 1543 году – но теперь Галилей убедился в ее истинности. Однако, признав истинность гипотезы Коперника, Галилей ступил на зыбкую и опасную почву: в семнадцатом веке библейские тексты не могли быть подвергнуты сомнению и, разумеется, никакой смертный не смел указывать на якобы содержавшиеся в них ошибки. (Из буквального прочтения Библии следовало, что именно Земля является центром Вселенной, вокруг которого обращаются все прочие небесные тела, а это полностью противоречило фактам, наблюдаемым Галилеем.) Надо еще вспомнить, что то было время религиозных войн и обострения социальных противоречий: подъем протестантизма в конце шестнадцатого века пошатнул безраздельное верховенство католической церкви. Для искоренения всех неортодоксальных религиозных воззрений была учреждена святая инквизиция – мощное орудие террора, призванное держать в повиновении богобоязненное население. Инквизиция прибегала к карательным и часто кровавым методам, а полномочия ее были практически неограниченными. Наказанием за ересь могло стать сожжение на костре, и ни священнослужители, ни ученые не были застрахованы от смерти в пламени. В 1600 году за свои еретические взгляды (в том числе и за убежденность в правоте Николая Коперника) был сожжен на костре монах, философ и математик Джордано Бруно. Нет никаких сомнений, что Галилей прекрасно знал о творившихся вокруг бесчинствах. Одного только обвинения в ереси было достаточно для того, чтобы опорочить обвиняемого и избавиться от необходимости выслушивать его неудобные аргументы. Осознавая все превратности тогдашнего религиозного и политического климата, Галилей умерил радикализм своих взглядов и выступил с осторожным предположением о том, что библейская поэтика, космогония и сказания могут быть восприняты метафорически, как талантливая аллегория, а не как сухое описание реальности.

Этой осторожной позиции оказалось недостаточно для того, чтобы защититься от всевидящего ока ревнителей веры. В 1615 году о гелиоцентрических взглядах Галилея стало известно инквизиции. Интерпретация Библии как аллегории была сочтена вольномыслием на грани ереси. Галилей предстал перед судом инквизиции в Риме, но его слова оказались обращены к глухим. В 1616 году святая инквизиция недвусмысленно осудила гелиоцентрическую модель как “глупую и абсурдную с точки зрения философии и как формально еретическую, ибо во многих местах она противоречит духу Священного Писания”. По распоряжению папы Павла V Галилею было строжайше запрещено “преподавать, защищать и отстаивать в любом виде, устно или письменно, мнение о том, что Солнце неподвижно покоится в центре мироздания, а Земля движется вокруг него”. Помимо этого, инквизиция запретила сочинение Коперника, посчитав его содержание оскорблением веры. Хотя вынесенное решение и было несправедливым, оно все же оказалось куда предпочтительнее какого-либо иного наказания, на которые не скупилась инквизиция.

Галилей благоразумно решил не вступать в дальнейший спор и замолчал почти на десять лет. В 1623 году его друг и почитатель кардинал Маффео Барберини был избран папой и принял имя Урбана VIII. Барберини поддержал Галилея в 1616 году, и его избрание, казалось, сулило свободу научных исследований. С разрешения нового папы Галилей смог наконец опубликовать свои взгляды на гелиоцентрическую систему – но с определенными условиями. Главным из них было следующее: Галилей обязывался предупредить читателя о том, что отнюдь не выступает в защиту гелиоцентрической модели, и представить в своем труде и альтернативные мнения. Урбан VIII настоял на том, чтобы в книгу были включены аргументы в пользу геоцентрической модели, согласно которой Земля неподвижно покоится в центре мироздания. В итоге вышедший вскоре “Диалог, касающийся двух основных систем мироздания”, несмотря на все ограничения, можно было счесть грандиозным успехом. Свои взгляды Галилей представил в виде разговора между Сальвати (гелиоцентриком), Сагредо (беспристрастным мирянином) и Симплицио (геоцентриком). Хотя в книге были вроде бы представлены оба взгляда, после ее прочтения у читателя не оставалось сомнений в том, какая из двух систем лучше.

Имя Симплицио (“простец”) уже содержало в себе плохо замаскированное оскорбление. Конечно, Галилей мог всегда сказать, что это имя было выбрано в честь философа шестого века Симплиция Киликийского, но намек на “простеца” был очевидным и явно не случайным. Ученый мастерски создал выразительный образ упрямого и недалекого Симплицио, в котором без труда угадывался оклеветавший Галилея консервативный философ Лодовика делле Коломб, вождь флорентийских недоброжелателей Галилея, в насмешку прозванных Галилеем и его сторонниками “лигой голубей”. Это был предел “подрывной деятельности” ученого: пощипать перышки безвредных, хотя и сварливых птиц. Однако выполнив обещание, данное Урбану, Галилей, сам того не желая, все-таки навлек на себя высочайший папский гнев, а заодно и гнев инквизиции. Верный своему слову, он честно включил в книгу папские аргументы в пользу верховенства Земли в устройстве небес, иногда даже просто в виде цитат. Но проблема заключалась в том, что Галилей вложил эти аргументы в уста Симплицио, глупость которого была очевидна для читателя.

Это навсегда отравило дружбу Галилея с папой. Продажа книги была немедленно запрещена, а Галилея снова доставили на суд инквизиции. На этот раз, однако, он был прямо обвинен в ереси – ему угрожали пытками и поместили под арест. В семнадцатом веке обвинить кого-то в ереси означало не только оскорбить этого человека, но и заклеймить его позором, запятнать его репутацию. То было время бесконтрольного разгула инквизиции, когда уничижительный эпитет “еретик” мог грозить утратой общественного положения и даже казнью, причем очень жестокой. Мало того: само обвинение в ереси уже было указанием на то, что еретик недостоин доверия, что его идеи не имеют никакой ценности. Нападая на Галилея как на заведомо бесчестного человека, запятнанного грехом, папство избавило себя от необходимости отвечать на реальные аргументы. Вместо того чтобы отстаивать свои взгляды и опровергать взгляды противной стороны, инквизиция попросту оклеветала ответчика, дискредитировав его клеймом еретика.

В 1633 году инквизиция повторила, что “предположение о том, что Солнце находится в центре мироздания и неподвижно покоится на месте, является абсурдным и ложным с философской точки зрения и еретическим по форме, ибо явно противоречит Священному Писанию”. Галилей воззвал к милосердию инквизиции, но было уже поздно: остаток дней ему пришлось провести под домашним арестом. Неприязнь папы и стигма еретика преследовали Галилея до самой смерти. После его кончины в 1642 году мстительный Урбан запретил хоронить ученого рядом с членами его семьи. Однако, несмотря на все потуги инквизиции очернить Галилея, всепобеждающая истинность гелиоцентрической модели взяла верх. Сочинения Галилея были изъяты из “Индекса запрещенных книг” в 1835 году, почти через двести лет после смерти великого физика.

Вариантом логической ошибки argumentum ad hominem является обмен репликами типа tu quoque (“ты тоже”), когда в ответ на аргумент оппонента его самого обвиняют в том же. Целью такого контробвинения является стремление выставить оппонента лицемером, но это не обязательно уничтожает сам аргумент. Например, заядлый курильщик может горячо отговаривать своих детей от этой пагубной и прилипчивой привычки, рассказывая о вреде курения. Подросток-сын может возмутиться такой очевидной двуличностью, убежденный в том, что привычка родителя обесценивает его наставления. Но это ошибка, потому что личная непоследовательность родителя не обесценивает сам аргумент – в данном случае доводы о том, что курение вредно, абсолютно верны, несмотря на то, что человек, высказывающий их, сам дымит так, что может посрамить печную трубу. Подобная тактика “отравления источника” заключается в использовании порочащей оппонента информации (истинной или вымышленной) для его дискредитации, даже если эта информация не имеет отношения к обсуждаемому предмету.

Но коли эти аргументы по самой своей природе так плохи, то почему они сохраняют присущую им привлекательность? Отчасти причина заключается в том, что мы по своей натуре такие же эссенциалисты, как математики. Люди склонны к тому, что социальные психологи именуют фундаментальной ошибкой атрибуции. Этот их вывод основан на наблюдениях, согласно которым мы придаем чрезмерное значение личностным характеристикам (намерениям и характеру) в действиях других людей, игнорируя при этом оценку сопутствующих внешних и внутренних факторов. Например, мы изначально уверены, что водитель, подрезавший нас на дороге, поступил так единственно в силу собственного эгоизма. Мы не склонны думать, что это, возможно, была чистая случайность или водитель спешил, потому что вез кого-то в больницу. И наоборот, когда мы сами ошибаемся, то склонны винить в этом обстоятельства – например, мы кого-то подрезали, потому что спешили на важную встречу.

Точно так же многие из нас игнорируют бедственное положение бездомных или обездоленных, убеждая себя в том, что, вероятно, у этих людей есть какие-то внутренние пороки и изъяны, и отгоняя неудобную мысль о том, что, возможно, виной всему социальные и экономические факторы, повлиять на которые у них не было ни малейшего шанса. Мы имеем большую склонность считать, что дурные поступки или везение других обусловлено тем, что эти люди изначально плохи, и не принимаем в расчет ситуационные факторы, которые могут играть в этом важную роль. Аргументами от природы слишком часто пользуются для удобной рационализации непростительного поведения и скудного мышления. Ошибки, связанные с такими суждениями, часто приводят к тому, что целые этнические группы получают каинову печать, а это, в свою очередь, может стать причиной кровавых и несправедливых притеснений. В конце концов, если вы хотите оправдать отношение к кому-либо как к недочеловеку, то ссылка на некий якобы присущий ему порок является мощным способом его дегуманизации.

В поисках адекватных решений проблем, с которыми мы сталкиваемся как биологический вид, нам следует всеми силами избегать рефлекторного эссенциализма. Люди и ситуации, в какие они попадают, часто бывают весьма сложными; упрощающие концепции “хороший” или “плохой” не годятся для полноценного описания ни людей, ни идей. Сталкиваясь с чужими мнениями или ситуациями, мы должны стараться избежать греха предвзятых, пристрастных суждений. Надо оценивать идеи по их содержательной ценности, а не мазать все без нужды одним миром. В противном случае мы превращаем решение сложных проблем в дешевый балаган, а людей, со всеми нюансами их характеров, сводим к двумерным фигурам ходульных героев или злодеев. Да и в любом случае это может стать стимулом быть добрее друг к другу в нашем безумно сложном мире, где живет множество людей с самыми разными взглядами.

Глава 7

Заманить и подменить

Книга “О происхождении видов путем естественного отбора” вышла в свет в ноябре 1859 года и неожиданно стала хитом (первый тираж – 1250 экземпляров – разошелся за один день). В ней Чарльз Дарвин представил миру высочайшее достижение научного мышления – теорию эволюции путем естественного отбора. В написанной для широкой публики книге была блестяще изложена идея о том, что биологические виды возникают и развиваются в течение длительного времени под давлением отбора со стороны окружающей среды. Эта гипотеза подкреплялась множеством доказательств, собранных во время экспедиций, и все они приводили к восхитительной, но смиряющей человеческую гордыню истине: невероятное разнообразие жизни на нашей планете возникло в результате происхождения от одного общего предка. Дарвин понял и открыл миру, что каждый вид – как ныне здравствующий, так и вымерший – является ветвью раскидистого древа жизни, ветвью, неразрывно связанной со всеми другими формами жизни на Земле. За многие десятилетия, прошедшие после публикации классического труда Дарвина, накопилось невероятное количество данных, подтверждающих справедливость теории эволюции.

Сегодня трудно переоценить значение и важность этой книги, поскольку она составляет фундамент современной эволюционной биологии. Теория Дарвина красива, изящна и сильна: в каждой популяции случайные мутации приводят к значительной вариабельности признаков у разных особей. Эти признаки часто наследственные, то есть передающиеся от родителей потомкам. При ужесточении конкуренции за пищу и ресурсы у менее приспособленных к окружающей среде индивидов снижаются шансы на выживание и размножение. Напротив, особи, лучше приспособленные к окружению, лучше и размножаются, передавая потомству свои признаки в следующих поколениях. Это и есть процесс естественного отбора, в результате которого постепенно, в течение длительного времени накапливаются вариации и усиливается дивергенция, что приводит к возникновению новых видов. Философ и биолог Герберт Спенсер назвал это “выживанием самых приспособленных”. И Дарвин, и еще один первопроходец теории эволюции, Альфред Рассел Уоллес, взяли этот термин на вооружение в надежде избежать превратного толкования, будто природа сама активно участвует в отборе.

Однако несмотря на то, что Дарвин и его современники изо всех сил старались избежать неверного понимания теории эволюции, ее лживые и запутанные интерпретации существуют и по сей день. В определенных кругах теорию эволюции неизменно считают спорной и даже ложной. К 1860 году в викторианском Лондоне естественный отбор стал темой жарких дискуссий, в ходе которых Дарвина упрекали за непонимание его теории другими. За вспышкой общественного интереса последовала мощная негативная реакция. Теория естественного отбора рассматривала человека как часть животного царства, а не как некое особое высшее существо. Это оскорбило религиозные чувства многих прелатов англиканской церкви, которые увидели в теории эволюции вызов, брошенный убежденности в участии Бога в процессе творения. Даже человек, некогда учивший Дарвина геологии, преподобный Адам Седжвик, с порога отмел гипотезу своего бывшего ученика, предупредив, что если его старый друг не признает безусловную истинность Библии, то они никогда не встретятся на небесах. Блестящие прозрения Дарвина вызвали неудовольствие и у его весьма могущественного врага – Ричарда Оуэна.

Оуэн считался одним из столпов британской науки; он и в самом деле был выдающимся анатомом и натурфилософом, к чьим несомненным достижениям можно отнести изобретение термина “динозавр” и основание Британского музея естественной истории. Несмотря на такие достойные похвалы свершения, человек этот был, однако, склонен к интригам и отличался мстительностью. Особенно отвратительно эти черты проявились в истории с неприкрытым обворовыванием и моральным уничтожением блистательного палеонтолога Гидеона Мэнтелла. Подстегнутый, судя по всему, ревностью к успехам этого ученого, Оуэн использовал свое высокое положение в науке для того, чтобы не допустить публикации новаторских работ Мэнтелла, а затем нагло присвоить себе его открытия. Когда Мэнтелл попал в дорожную аварию и его парализовало, Оуэн воспользовался ситуацией и украл другие заслуги несчастного, переименовав тщательно исследованные Мэнтеллом образцы на свой лад. Мэнтелл с прискорбием констатировал: “Какая жалость, что человек, обладающий неоспоримыми талантами, может быть столь подлым и завистливым”. Даже после того, как пристрастившийся к морфию и покинутый всеми Мэнтелл в 1852 году умер, Оуэн не прекратил оскорблять своего многострадального оппонента: он анонимно опубликовал некролог, в котором назвал Мэнтелла заурядным ученым, практически ничего не сделавшим для науки. Возведя на Мэнтелла эту клевету, Оуэн удалил из тела покойного фрагмент позвоночника и разместил его в экспозиции Британского музея.

Несмотря на то, что коллеги Оуэна были шокированы таким недопустимым поведением, он по-прежнему сохранял и свое могущество, и большие связи, что давало ему возможность навредить любому человеку, до которого он мог дотянуться. Сосредоточив свой гнев на Дарвине, Оуэн прибегнул к своему фирменному очернительству, напечатав в журнале Edinburgh Review анонимный обзор работы Дарвина, полный ядовитой злобы в адрес ее автора и (одновременно) самовосхвалений. По мере того как росла слава Дарвина, Оуэн проявлял все большую враждебность. Сам Дарвин почти слово в слово повторил характеристику, данную Оуэну Мэнтеллом: “Злобный, чрезвычайно злопамятный, умный; лондонцы говорят, что он сходит с ума от зависти, потому что о моей книге так много говорят… это очень больно, когда тебя ненавидят с такой силой, с какой Оуэн ненавидит меня”.

Пошатнувшееся здоровье Дарвина не позволяло ему отстаивать в дебатах достоинства своей книги и защищать ее от нападок своры клеветников, но его поддержали многие ученые и философы, не побоявшиеся выступить против клерикального мышления. Одним из таких ученых стал Томас Генри Гексли, превосходный анатом и человек, страстно мечтавший о всеобщем научном просвещении. Поначалу Гексли скептически отнесся к теории эволюции, но вскоре полностью проникся и красивой идеей Дарвина, и представленными им свидетельствами и доказательствами. После этого Гексли решительно и бескомпромиссно выступил в поддержку теории естественного отбора. Нежное “эго” Оуэна было глубоко ранено находчивыми возражениями и ответными ударами Гексли, и Оуэн перешел к мелочным уловкам. Неспособный что-либо противопоставить аргументам Гексли, Оуэн отмахнулся от него, как от “адвоката происхождения человека от некоей уродливой обезьяны”, преднамеренно задев чувствительность ортодоксальных викторианцев и вызвав их озлобление против Дарвина; таким образом, больной ученый сделался громоотводом для всех недовольных и обиженных теорией эволюции.

Со стороны Оуэна то была невероятная низость, призванная создать впечатление, будто человек произошел от наших двоюродных родичей, современных обезьян. Не надо обладать докторской степенью по эволюционной биологии, дабы понять, что это есть извращение того, что на самом деле провозглашал Дарвин. Теория естественного отбора сделала весомой идею о давнем общем предке обезьян и человека, но ни один дарвинист никогда не говорил о том, что люди произошли от современных обезьян. Оуэн прекрасно понимал, что его обдуманные инсинуации вызовут предсказуемую эмоциональную реакцию, для усиления которой он бесчестно придал им поверхностное сходство с реальными утверждениями Дарвина, чем ввел в заблуждение доверчивых и наивных. Такой подход добавил нападкам агрессивности, но полностью выхолостил их интеллектуальное содержание. Критики Дарвина дразнили его, увековечивая искажение сути трудов ученого своими карикатурами, на которых изображали Дарвина с телом обезьяны.

30 июня 1860 года в Оксфордском музее естественной истории состоялись печально известные дебаты между некоторыми выдающимися сторонниками и противниками теории естественного отбора. Оппозицию возглавлял епископ Оксфорда Сэмюель Уилберфорс. Этот человек был талантливым оратором, но многим не нравились его уклончивость и лицемерие; британский премьер-министр Бенджамин Дизраэли, высмеивая Уилберфорса как “елейного, скользкого” человека, придумал для него подходящее прозвище: “Мыльный Сэм”. Вечером накануне дебатов Оуэн инструктировал Уилберфорса, наставляя его в тактике дебатов. И одну хитроумную уловку в стиле Оуэна Уилберфорс таки использовал: в самый разгар дискуссии он задал Гексли весьма, с его точки зрения, каверзный вопрос, поинтересовавшись, происходит ли Гексли от обезьяны со стороны бабки или деда.

Гексли, которого современники недаром прозвали “бульдогом Дарвина”, буквально порвал Уилберфорса своим невозмутимым ответом: “Если… меня спросят, хочу ли я иметь своим дедом жалкую обезьяну или одаренного от природы человека, обладающего большими средствами и влиянием, но использующего свои средства и влияние для того, чтобы превратить в балаган серьезную научную дискуссию, то я без колебания выберу обезьяну”. После издевательской насмешки Уилберфорса и ответного выпада Гексли дебаты превратились в фарс. Кульминацией стал эксцентричный спектакль, устроенный бывшим спутником Дарвина в путешествии на “Бигле” адмиралом Робертом Фицроем, который, потрясая над головой огромной библией, заклинал аудиторию признать превосходство Бога над человеком[29].

Коварные методы Оуэна, стремившегося извратить аргументы Дарвина, являются классическим примером использования тактики подмены тезиса, или тактики соломенного чучела. В своей основе этот прием является типичной тактикой “заманить и подменить”, базирующейся на создании ложного впечатления, будто опровергаются аргументы оппонента, хотя на самом деле опровергают вовсе не их, а их упрощенную и извращенную замену. Начало дискуссии в стиле соломенного чучела напоминает выход фехтовальщика, демонстрирующего свое искусство на набитой соломой кукле, которую выдают за оппонента, способного парировать удары шпагой. Нет, конечно, никакой доблести в победе над куклой, и потому данный прием будет выглядеть более убедительным, если подменяющий тезис обладает поверхностным сходством с реальными аргументами оппонента. В такой подмене не всегда присутствует злой умысел – атака на соломенное чучело может стать следствием глупости и неадекватного смешения двух разных идей. Выдающийся математик и философ Бертран Рассел, упомянув эту частую проблему, однажды устало заметил, что “рассказ глупца о том, что говорит умный человек, никогда не может быть точным, ибо глупец подсознательно переводит то, что слышит, на понятный для себя язык”.

Подмена тезиса может использоваться и преднамеренно, и она занимает видное место в арсенале ораторского искусства. Извращенное представление аргумента позволяет с большей легкостью его опровергнуть, и примеров такой тактики великое множество во всех сферах общественной жизни. Для того чтобы найти примеры тактики соломенного чучела, достаточно раскрыть любую газету, или набраться терпения и послушать скучнейшие политические дебаты между представителями двух противоборствующих партий, или – храни вас господь! – погрузиться в бурлящий мир интернет-форумов. По самой своей сути подобные аргументы пусты и бессодержательны и рассыпаются в прах при первом же непредвзятом анализе. Тем не менее часто вред причиняется смешением обоснованных аргументов с эмоционально окрашенным искажением фактов, что вызывает у слушателей возмущение и бурное неприятие. Такое прискорбное смешение закрепляется в общественном сознании, а инстинктивная реакция исключает рациональное суждение.

Печально, что теория эволюции и до сих пор остается мишенью подобной пустой и бессодержательной риторики. За время, прошедшее после бурных дебатов 1860 года, множество неопровержимых доказательств подтвердило идеи Дарвина, и в настоящее время теория эволюции является фундаментальным принципом биологии, выдержавшим все испытания и нападки. Однако и сегодня, по прошествии ста пятидесяти лет, возражения в духе тактики соломенного чучела продолжают жить в религиозных сообществах, отвергающих теорию естественного отбора. Из-за невежества или злонамеренности продолжают звучать избитые вариации на тему “если люди произошли от обезьян, то почему до сих пор существуют обезьяны?”, несмотря даже на то, что теория эволюции не утверждает, будто человек произошел от современных обезьян или будто предковая популяция должна вымереть, чтобы уступить место новому виду. На периферии религиозного фанатизма, не озабоченного объективными фактами, эта ложь продолжает – несмотря ни на что – цвести пышным цветом. В 2007 году евангелисты Рэй Камфорт и Керк Кэмерон ошеломили научное сообщество своим заявлением о том, что теория эволюции неверна, потому что до сих пор не найдены ископаемые остатки таких гибридных животных, как крокоутка. В качестве доказательства авторы предъявили кое-как смонтированную фотографию гибрида крокодила и утки. Пожалуй, это глупейшая из всех мыслимых попыток подорвать доверие к теории эволюции, подкрепляющая высказывание Рассела о фундаментальной неточности “передачи глупцом того, что сказал умный человек”. Возмущенная реакция выдающегося эволюционного биолога и популяризатора науки Ричарда Докинза была вполне понятна, объяснима и адекватна; он – в полном соответствии и с моими воззрениями – сказал: “Если ваше понимание эволюции настолько искажено, что вы полагаете, будто мы должны надеяться обнаружить лягозьяну и крокоутку, то ваш сарказм, вероятно, достигнет космического масштаба в связи с отсутствием собакопотама и слонопанзе… а также миллионов других несчастных химер, полученных в результате скрещивания всех живых существ со всеми живыми существами”.

Как это ни печально, но бессодержательные аргументы именно такого калибра остаются главным оружием движения креационистов – и один этот факт многое говорит об интеллектуальном багаже противников эволюции. В 2001 году член палаты представителей Конгресса США от Луизианы Шарон Брум предложила принять резолюцию, в которой “дарвинистская идеология” трактуется как расистская:

Поскольку законодательство штата Луизиана решительно осуждает все проявления и всякую идеологию расизма, постольку оно отвергает главную концепцию дарвинистской идеологии, согласно которой определенные расы и классы людей являются по своим врожденным свойствам выше других, и тем самым осуждает эту философию в той мере, в какой она используется для оправдания и одобрения расизма.

Конечно же, это полное извращение и уничтожение представленных Дарвином убедительных аргументов. Такие подстрекательские заявления, к несчастью, широко применяются сторонниками движения противников эволюции; эти заявления целенаправленно взывают к эмоциям и грешат фальшивыми ассоциациями[30]. Тактика соломенного чучела всегда огорчает и выводит из равновесия тех, против кого она направлена, но этим ее вред не ограничивается. Если лживый аргумент достаточно провокационен, то его можно использовать, чтобы вымазать дегтем невинных людей или вывести из-под критики сомнительные аргументы.

Возьмем, к примеру, коноплю, которую уже много тысячелетий используют как для получения удовольствия, так и в лечебных целях. Конопля известна нам с незапамятных времен, но, несмотря на это, мало найдется веществ, вызывающих столь же ожесточенные дискуссии. В интернете циркулируют совершенно безумные утверждения о ее чудодейственных лечебных свойствах и волшебной эффективности практически при всех мыслимых болезнях. Коноплю рекламируют как панацею от рака, а также как действенное средство против эпилепсии и аутизма. Если отбросить в сторону всю эту кучу “свидетельств”, то выяснится, что сведения о конопле как о панацее находятся в вопиющем противоречии с действительностью. В 2017 году Национальная академия наук опубликовала обзор 10 тысяч исследований, посвященных эффективности лечебного применения конопли и ее производных. Были обнаружены надежные обоснования применения конопли и ее производных в трех случаях. Во-первых, были получены веские доказательства того, что тетрагидроканнабинол (главное психоактивное вещество, содержащееся в конопле) может уменьшать тошноту и рвоту, вызванные химиотерапией злокачественных опухолей. Этим противорвотным свойством пользуются в клинической практике уже несколько десятилетий. Были также найдены подтвеждения реальной эффективности конопли в лечении хронической боли, а также в лечении спазмов, сопутствующих рассеянному склерозу. Тем не менее принимать эти выводы можно лишь с некоторыми оговорками. Тетрагидроканнабинол не всегда хорошо переносится больными, и в некоторых случаях он может усугубить рвоту, а не уменьшить ее проявления. Поскольку существуют более безопасные и более эффективные противорвотные и обезболивающие лекарства, то к ТГК прибегают лишь тогда, когда неэффективными оказываются другие проверенные лекарства.

Но что же, однако, можно сказать о сообщениях об умопомрачительных и универсальных исцеляющих свойствах каннабиса – сообщениях, захлестывающих весь мир? Упомянутое исследование громит их в пух и прах. Вопреки массе преувеличенных свидетельств, объективные данные об эффективности применения конопли в иных клинических ситуациях являются скудными и неубедительными. Авторы не смогли найти весомых доказательств того, что конопля полезна при лечении синдрома дефицита внимания и гиперактивности, эпилепсии, болезни Паркинсона, синдрома раздраженного кишечника и расстройства аппетита при СПИД. Доказано, что нет абсолютно никаких данных относительно пользы конопли в лечении и тем более излечении рака. Шон Хеннеси, один из авторов исследования, указывает на пропасть между доказательствами и верой, утверждая, что “большинство причин, по которым люди используют марихуану в медицинских целях, не связаны с реальными благотворными эффектами растения”. Для убежденных сторонников медицинского применения конопли относительно скромная и ограниченная эффективность ее использования не является препятствием к ее обожествлению.

Миф о том, что “конопля лечит рак”, оказался на удивление живучим; словно зомби, ковыляет он по миру и по интернет-сайтам, распространяя эту фикцию. Внушающие нешуточную тревогу посты о том, что конопляное масло или экстракт тетрагидроканнабинола излечивают рак, кочуют по социальным сетям. Подобные сайты нацелены на группы поддержки пациентов, на беззащитных и уязвимых онкологических больных и на членов их семей. Эти пустые заверения восторженно поддерживаются целым сонмом подставных лиц, которые своими хвалебными отзывами “доказывают” чудодейственную противораковую эффективность конопли: мол, высокие дозы тетрагидроканнабинола убивают раковые клетки в чашках Петри. Да, это верно, но совершенно несущественно. Убить клетки просто; культуру раковых клеток можно с легкостью уничтожить многими средствами – от кислоты и нагревания до хлорной извести. Проницательный читатель, однако, уже догадался, что человеческий организм – это не чашка Петри. Так что на сегодняшний день нет ни одного доказательства эффективности конопли в лечении злокачественных опухолей. Однако живучесть подобных фантазий настолько велика, что Британский центр исследования рака и Национальный онкологический институт были вынуждены потратить много сил на борьбу с этим мифом.

В лучшем случае такая реклама скрывает под псевдонаучным флером полный вздор, несовместимый с настоящей наукой. Но в худшем случае подобные россказни могут нанести серьезный вред пациентам, находящимся в зоне риска. Несмотря на широкое распространение онкологических заболеваний, общество до сих пор плохо информировано об этом предмете и предпочитает избегать разговоров о раке или же говорить о нем с почтительным трепетом и используя эвфемизмы. Впрочем, подавляющее большинство людей вспоминает о раке только тогда, когда это непосредственно касается их самих либо их близких. Хотя современные методы диагностики и лечения стали за последние десятилетия куда совершеннее, людей – по вполне понятным причинам – пугают сами методы вмешательства, такие как лучевая терапия, химиотерапия или иммунотерапия. Когда пациент наиболее уязвим психологически, “натуральный” эликсир, лишенный побочных эффектов, кажется настолько соблазнительным, что здоровый скептицизм отступает. Но еще хуже то, что утверждения шарлатанов сеют недоверие больных к врачам и ученым. Для того чтобы сохранить веру в чудодейственные средства, люди, положившиеся на них, стараются возместить недостаточную обоснованность своей позиции убежденностью в махинациях “Большой Фармы”. Хочется, конечно, отмахнуться от этих взглядов, ибо здесь попахивает безумием, но, как мы увидим ниже, распространены они очень широко.

Неизбежным результатом принятия всей этой фикции за чистую монету является отношение к ученым и врачам как к водевильным злодеям, достойным лишь ненависти и презрения. Хуже того: сладкие сказочки о чудесном исцелении навязываются людям так энергично и напористо, что многие больные прекращают предписанное врачами лечение, а это стоит и будет стоить им жизни. Могу засвидетельствовать это на моем собственном опыте. В 2016 году в парламент Ирландии был представлен законопроект, в котором на первый взгляд всего лишь предлагалось разрешить применение препаратов конопли в медицинских целях, – и это при том, что их и прежде отпускали в аптеках по рецептам. При более внимательном чтении стали, однако, ясны истинные цели предлагаемого закона: беспрепятственная доступность этих лекарств для лечения тех заболеваний, в отношении которых эффективность конопли не доказана. Более того: предлагаемый закон объявлял коноплю лекарством, одновременно исключая ее из списка лекарств, отпуск которых подлежит законодательному регулированию. По сути этот законопроект можно сравнить с котом Шрёдингера: с одной стороны, каннабис – это лекарство, но с другой – на него не распространяются обычные для лекарств регулирование или контроль.

Подобная небрежность сразу возбудила подозрение тех, кто обладает склонностью к научному мышлению. Любое биологическое или медицинское воздействие с большой вероятностью будет потенциально сопровождаться вредными побочными эффектами, и каннабис в этом отношении не уникален. Несмотря на то, что конопля относительно безвредна, есть данные о том, что при регулярном ее потреблении возрастает риск психических расстройств, в частности, шизофрении. Эти эффекты чаще проявляются у детей и подростков, что, разумеется, отрицательно сказывается на учебе и способности к социальной адаптации. Вопреки расхожему заблуждению, привыкание к каннабису весьма возможно, а злоупотребление им распространено очень широко среди тех, кто употребляет его в больших дозах и начиная с раннего возраста. В свете этих данных настойчивое стремление авторов законопроекта обойти законодательное регулирование доступности каннабиса явно говорит о какой-то скрытой мотивации. Закон, при всей его озабоченности медицинским применением конопли, должен был стать троянским конем, с помощью которого кто-то пытался протащить через парламент декриминализацию употребления каннабиса в качестве рекреационного наркотика. Такое подозрение еще больше усиливалось оттого, что дозы каннабиса в законопроекте приводились в унциях, а не в принятых в медицине миллиграммах, а те, кому предназначался каннабис, именовались потребителями, а не пациентами.

Возможно, все это и не так плохо – есть множество аргументов в пользу легализации каннабиса. Однако совершенно недопустимо и непорядочно прибегать для этого к опасным и вводящим в заблуждение ложным медицинским аргументам. Замаскировав свои истинные цели призывом усовершенствовать медицинское законодательство, авторы законопроекта присоединились к всемирной армии не вполне здоровых поклонников каннабиса. Мало того: сама тональность кампании в поддержку проекта отдавала, мягко говоря, безответственностью. Призывая к участию в митинге за поддержку нового закона, организаторы (объединившиеся под лозунгом “Люди важнее доходов”) выпустили плакат, где утверждалось, что препараты каннабиса излечивают рак. Людей призвали делиться в социальных сетях историями об эффективности каннабиса, и – кто бы сомневался! – рассказы о чудесных исцелениях посыпались как из рога изобилия. То, что ни один из этих случаев не был подтвержден какими-либо объективными данными, а многие были и вовсе опровергнуты, нисколько не охладило теплый прием, оказанный публикой всем этим басням. Один из популярных мемов 2017–2018 года – это рассказ некоего Дэвида Хиббитта, который якобы излечился от рака конопляным маслом. Энтузиасты постили сообщение об этом и пересылали его друг другу, не зная, что еще в 2016 году Хиббитт не то что не излечился, а умер от рака.

Движущей силой кампании – как на митингах, так и в прессе – стали душераздирающие обращения страждущих. На первых полосах многих изданий появилась история о бедственном положении матери, которая не могла достать конопляное масло для своей больной дочери. Эту историю использовали для обоснования необходимости скорейшего принятия нового законопроекта – вопреки тому, что нет абсолютно никаких доказательств эффективности конопляного масла в лечении обсуждаемого заболевания. За всей этой бурей сочувствия и возмущения никто даже не вспомнил о том, что конопляное масло считается пищевой добавкой и невозбранно продается во всех магазинах здорового питания Ирландии. По мере развертывания публичной кампании сюжет об “исцелении от рака” все глубже проникал в общественное сознание. Роберт О’Коннор, глава исследовательского центра Ирландского онкологического общества (ИОО), устало заметил по этому поводу: “Где бы я теперь ни появился, меня все время спрашивают, действительно ли каннабис и конопляное масло излечивают рак. Эти ложные утверждения настолько заполонили СМИ и социальные сети, что стали догмой в умах многих и многих людей, и это несмотря на то, что исследования четко и недвусмысленно показывают, что эта догма не соответствует действительности”.

Вполне предсказуемым, однако от этого не менее удручающим, было то, что главной мишенью благонамеренных, но обманывающихся поборников поражающих воображение рассказов об опухолях, исчезающих под действием каннабиса, сделались уязвимые и внушаемые пациенты. Однако специалисты из ИОО и другие онкологи уверенно заявляли, что все эти сообщения – фальшивки. Так как введение общества в заблуждение продолжалось, я обратился во многие издания с разъяснениями о том, почему эти призывы подозрительны. Я написал несколько статей в Irish Times и в Spectator, опровергнув некоторые утверждения, высказанные авторами законопроекта и его сторонниками в Сети; в этих статьях я убеждал людей руководствоваться доказательствами, а не пустыми декларациями. Ирландский парламент учредил межпартийную комиссию для оценки законопроекта; решение комиссии обнародовали в июле 2017 года. Содержавшиеся там выводы были не в пользу предлагавшегося законопроекта: в решении комиссии приводилось множество юридических обоснований, а также перечислялись возможные непредсказуемые политические последствия и отсутствие гарантий в отношении нелегального использования каннабиса. Отрицательный отзыв получили и медицинские заключения, представленные авторами предложенного закона. Комиссия единодушно отклонила законопроект, заявив, что его целью была “декриминализация потребления конопли в той же мере, как и ее применение в медицинских целях”.

Такой вывод не оставил от законопроекта камня на камне; эта ядовитая смесь невежества и откровенного двуличия даже не была представлена на рассмотрение парламента. Вместо того чтобы проанализировать выводы парламентской комиссии, член движения “Люди важнее доходов” Джино Кенни начал метать громы и молнии, утверждая, что комиссия “саботировала” законопроект, и обвиняя ее членов в предвзятости. По социальным сетям пронесся шквал нападок со стороны поборников законопроекта, которые обрушились на наиболее видных членов парламентской комиссии. Особенно тяжко пришлось Кейт О’Коннелл, которую – поскольку она фармацевт – обвинили в сговоре с призрачной “Большой Фармой”. Как это, к сожалению, часто бывает в социальных сетях, многие комментарии в отношении Кейт были пропитаны ядовитой мизогинией.

Те же фанатики обвинили О’Коннора и ИОО в том, что они – пешки фармацевтической индустрии, выставив их отвратительными злыми троллями, которые противятся благородному делу – применению конопли в лечении рака. Я тоже не сумел избежать гнева интернета – мне были приписаны самые низменные мотивы, а упреки и оскорбления лились неиссякаемым потоком. Не обошлось и без тени аморфной “Большой Фармы”, хотя по образованию и специальности я не фармацевт, а физик. Самым обидным стало, однако, шаблонное обвинение в том, что наша критика – это свидетельство отсутствия сострадания к больным и презрение к их страданиям. Появилась масса анонимных персонажей, называвших критиков законопроекта саботажниками, стремящимися задушить на корню чудесную и сулящую страждущим исцеление революцию; дело было представлено так, будто те, кто не поддерживает законопроект, равнодушны к больным. Это было полное извращение смысла как того, что мы на самом деле говорили и имели в виду, так и тщательно взвешенных выводов комиссии, отклонившей законопроект. В действительности законопроект, если бы его приняли, не только не защитил бы пациентов, но и создал бы для них реальную угрозу. Для того чтобы опорочить комиссию и ее выводы, сторонники движения “Люди важнее доходов” пустились во все тяжкие, убеждая публику в том, что каннабис – это новая панацея. Стараясь опровергнуть возражения против законопроекта, его сторонники пытались отвести внимание от того факта, что проект и сам по себе являлся опасным, порочным и безграмотным. Вместо этого они повесили мишень на тех, кто предлагал адекватные решения, и направили праведный гнев верующих в коноплю именно на них.

Единственным положительным следствием этого скандала стал серьезный разговор о волне экзотических методов лечения, захлестнувшей СМИ и обрушившейся на уязвимых и внушаемых пациентов. Чтобы попытаться хотя бы приостановить эту вакханалию, Кейт, ваш покорный слуга и другие люди начали работать над законопроектом, который смог бы защитить онкологических больных от подозрительных видов лечения. Неизбежные последствия не заставили себя ждать. Стоило нам лишь объявить о своем намерении, как из всех щелей тотчас полезли подставные лица, заговорившие о достоинствах каннабиса в частности и об альтернативной медицине в целом – как о “средствах подавления рака”. Это послужило поводом для нового потока оскорблений, вынудивших Кейт удрученно заметить: “Очевидно, в политике невозможно избежать нападок. Но в этом случае уровень злобности был просто… феерическим”[31]. Подобный полемический подход действительно обладает поистине дьявольской сокрушительной силой. Он не только размывает границу между пустой руганью и конструктивной критикой, но и гарантирует демонизацию любого, кто способен сказать, что король голый. В этом отношении кампании в поддержку шарлатанов опасны вдвойне, и для нас очень важно найти средства защиты от них.

Большинство рассмотренных нами до сих пор неформальных ошибок были вариациями на тему ошибок причинности. Эти логические несуразности могут по праву занять место в Парфеноне ошибок, так как проявляются в бесчисленных формах. Нам стоит рассмотреть класс неформальных ошибок, основанных на гибкости определений и посылок, которая позволяет придать им ложный вид строгости. Самый простой способ сделать это заключается в утверждении абсолютно логичной истины, которая по существу является чистой тавтологией. Рассмотрим для примера следующее высказывание:

“Люди – млекопитающие; следовательно, люди – млекопитающие”. При первом же взгляде на него становится ясно, что это плохой аргумент, так как говорящий начинает с вывода, которым этот же вывод и подтверждает. Такое бессмысленное мышление называют мышлением по кругу.

Несмотря на то, что это может показаться тошнотворно очевидным, такой ход рассуждений имеет весьма почтенную историческую родословную. Для примера можно взять аргументы, касающиеся истинности религиозных текстов; эти аргументы были рождены по законам подобной удобной, но пустой круговой логики. Данный порок давно поразил авраамические религии. С самого возникновения иудаизма религиозные схоласты твердили, что Тора является нерушимым Божьим словом, потому что так сказано в Торе. Это пустое суждение было с энтузиазмом подхвачено религиями, возникшими из иудаизма. Для того чтобы найти библейский пример, достаточно взглянуть на второе послание апостола Павла Тимофею (3:16), которое гласит: “Все Писание богодухновенно и полезно для научения, для обличения, для исправления, для наставления в праведности”. Этот пассаж, если отбросить его многословность и велеречивость, можно без потери смысла перефразировать так: писание истинно, потому что оно вдохновлено Богом, потому что так написано в писании. Вероятно, в душе верующего это пробуждает сильные чувства, но более придирчивому читателю тут чудится некоторое пустословие. Точно так же Коран утверждает, что откровение священного текста пророку Мухаммеду доказывает его божественное происхождение. Независимо от того, существует Бог или нет, такое круговое рассуждение ничего собой не подкрепляет.

Богословские примеры относительно прозрачны, но круговое мышление может быть завуалировано синонимами и сложным построением фраз, а это уже требует расшифровки. Особенно часто мы сталкиваемся с ошибкой, известной как “предвосхищение основания”[32]. Когда говорящий прибегает к предвосхищению основания, он помещает вывод, который требуется доказать, в посылку аргумента – и все вместе превращается в тавтологию. Предвосхищением основания нередко злоупотребляют в глубинных идеологических дискуссиях – в частности, при обсуждении взглядов, достойных порицания с точки зрения говорящего. Но вернемся, однако, в современность и присмотримся к риторике вечных споров об абортах. Самый распространенный аргумент противников абортов строится согласно следующей логике: “Аборт – это убийство. Убийство противозаконно. Следовательно, и аборт противозаконен”. Это утверждение может показаться убедительным для тех, кто и так изначально убежден в незаконности абортов, но как аргумент подобное утверждение безнадежно порочно. Вывод о том, что аборты должны быть вне закона, делается на основании заявления о том, что это убийство, хотя факт убийства сомнителен. Вывод данного аргумента содержится в его посылке, в которой без всякого обоснования и доказательства объявляется, что аборт – это убийство. Если допустить, что предпосылка верна, то все утверждение представляется безупречно последовательным, но на деле это всего лишь пустое и бессодержательное круговое умствование.

Эти примеры приводят нас к очень важному вопросу – к вопросу о неудобных темах. Мы коснулись самых распространенных неформальных ошибок мышления, но нам пора ненадолго остановиться, чтобы рассмотреть нечто общее, проходящее красной нитью через все рассмотренные нами примеры: тему борьбы между логикой и верой. Влияние веры на мышление – это важный и уместный вопрос, который мы пока обходили стороной. Несомненно, ошибку в рассуждениях может допустить даже нейтральный, но излишне доверчивый наблюдатель, однако куда чаще причиной ошибки служит исходная мотивация. В некоторых случаях логическая ошибка становится следствием обычного недопонимания, но нельзя сбрасывать со счетов возможность того, что вера способна вредно влиять на умение отчетливо мыслить. Не пропускаем ли мы в этом случае аргументы через искажающую линзу, предпочитая соглашаться с теми, кто поддерживает наши предвзятые взгляды? Не склонны ли мы к некорректным суждениям, если они подкрепляют постулаты веры, которые нам дороги? И если да, то является ли это обдуманным действием или результатом неосознаваемой нами реакции? Если мы на самом деле хотим понять трудности, с которыми сталкивается мышление, то мы не имеем права рассматривать логику в отрыве от всего комплекса conditio humana[33]. Для того чтобы по-настоящему понять, почему мы ошибаемся, нам придется исследовать те человеческие черты, которые неизбежно оказывают на всех нас сильное влияние.

Раздел III

Лазейки разума

“Наши собственные главные недостатки мы первыми

замечаем в других и последними их прощаем”.

Летиция Элизабет Лэндон

Глава 8

Бен Ладен Шрёдингера

Начало двадцатого века в России стало временем жесточайшей гражданской смуты. В результате Октябрьской революции 1917 года большевики создали первое в мире коммунистическое государство. Эта гигантская трансформация сопровождалась созданием политического вакуума, заполнять который с вожделением бросились жаждавшие власти и зачастую абсолютно беспринципные люди. Иосиф Сталин, без сомнения, имел полное право занять выдающееся место в этой галерее негодяев. Его непомерные амбиции были ясно видны больному Владимиру Ленину, вдохновителю революции и главе советского правительства. Встревоженный Ленин обличил Сталина и рекомендовал на роль своего преемника Льва Троцкого. Но, несмотря на это, после смерти Ленина в 1924 году Сталин смог оттеснить всех соперников и сосредоточил в своих руках огромную власть. Троцкий был отправлен в изгнание и в конце концов по приказу Сталина убит в Мексике ударом ледоруба по голове. Жестокость Сталина подробно описана в исторической литературе, а вот судьба другого амбициозного персонажа той эпохи, Трофима Лысенко, известна куда меньше.

Страстью Лысенко была не политика, а агрономия. Пока его ровесники делали революцию, Лысенко в Киеве изучал семена пшеницы под руководством своего наставника Николая Вавилова. Главной целью их научной деятельности было исследование условий, позволявших получать высокие урожаи пшеницы. Эта проблема быстро получила политическую окраску, так как новые русские лидеры начали осуществлять ускоренный переход от аграрной экономики к индустриальной. Богатые “кулаки” были уничтожены как “классовые враги”, а их плодородные земли передали коллективным хозяйствам. Неумелое руководство со стороны советской власти привело к вспышкам массового голода по всей России. В 1928 году Лысенко заявил, что нашел способ во много раз увеличить урожайность пшеницы за счет процесса, который он назвал “яровизацией”. Это заявление сладкой музыкой отозвалось в ушах вождей коммунистической партии, и ее рупор, газета “Правда”, начал превозносить Лысенко. Партийная пропаганда с восторгом хваталась за воодушевляющие истории об изобретательных рабочих, решавших за счет одной только своей сообразительности сложные практические проблемы, и агроном из простой крестьянской семьи, не получивший формального научного образования, но сумевший превзойти буржуазных ученых, оказался для коммунистической верхушки просто даром небес. Лысенко был осыпан наградами и званиями – как партийными, так и научными; он быстро занял довольно высокое место и в партийной иерархии. Похвалы были преждевременны: отсутствие подлинно научной подготовки вылилось в плохо контролируемые и недобросовестные эксперименты. Лысенко не смог придать убедительности своему образу героя, даже прибегнув к фальсификации данных и откровенному мошенничеству.

Однако подозрительные результаты никак не сказались на восхвалениях, которые продолжались, несмотря ни на что. Лысенко по-прежнему оставался неприкасаемым любимцем партии. В конце концов он и сам уверовал в свои дутые заслуги и принялся настаивать на том, что обработанные в процессе яровизации семена могут унаследовать поистине чудесные свойства; например, ржи под силу превратиться в пшеницу, а пшенице – в ячмень. Эти откровения привели в ужас биологов, так как измышления Лысенко основывались на давно опровергнутой многими экспериментами теории эволюции Ламарка. Согласно этой устаревшей теории, организм мог передавать потомству приобретенные признаки. Скажем, растение, с которого удаляли листья, могло якобы давать потомство из лишенных листьев растений. Биолог Джулиан Хаксли заметил как-то, что “если бы эта теория была верна, то все еврейские мальчики давно рождались бы без крайней плоти”.

В отличие от Лысенко, большинство русских ботаников и биологов получили образование еще до революции. Они были прекрасно знакомы с дарвиновской теорией эволюции, которая давала куда более правдоподобное объяснение тому, что наблюдали ученые, и тому, что выдержало проверку самыми тщательными опытами. Русские исследователи знали и об идеях Грегора Менделя, и об экспериментах на плодовых мушках, в которых была выявлена единица наследственности – ген. Однако ослепленный своим политическим возвышением Лысенко не собирался пасовать перед учеными. Будучи не в состоянии опровергнуть их наблюдения, он прибегнул к нападкам ad hominem. В 1935 году он сравнил тех, кто не принял его идеи, с теми, кто не принимал марксизм: заклеймил биологов как “любителей мух, но ненавистников людей”. После этого выпада Сталин первым зааплодировал, крикнув: “Браво, товарищ Лысенко, браво!”

Эта похвала ободрила Лысенко настолько, что он, пользуясь явным покровительством Сталина, объединил свои сельскохозяйственные идеи с идеями коммунистическими. Первой и главной мишенью Лысенко стала генетика; согласно советской интерпретации марксистской доктрины, характер человека должен был кардинально измениться просто от самого факта жизни при коммунизме. Эти приобретенные улучшения будут якобы переданы дальнейшим поколениям, что и станет апофеозом создания героического “нового советского человека”. В политическом плане это было куда более “удобное” убеждение, чем его альтернатива – убеждение в том, что черты и признаки человека формируются под действием неизменного генетического кода, что, разумеется, исключает возможность превратить рожь в пшеницу. Таким образом, Лысенко отверг работу Дарвина о конкуренции в ходе естественного отбора, объявив саму идею антикоммунистической.

В Европе уже шла Вторая мировая война, когда Лысенко с благословения Сталина приступил к чистке ученых, выступивших против его великих замыслов. Его учитель и наставник Вавилов был по надуманному обвинению арестован и приговорен к смертной казни, которую затем заменили на тюремное заключение. В 1943 году он умер в тюрьме от голода. В 1941 году нацистская Германия напала на Россию, и начавшаяся кровопролитная война на время заморозила крестовый поход Лысенко против науки. В 1945 году Советский Союз вышел из войны победителем, заплатив при этом страшную цену в 27 миллионов жизней. Несмотря на то, что Лысенко сохранил свое немалое влияние в партии, некоторые ученые нашли, однако, в себе мужество выступить с критикой его диктатуры. Проведенные исследования показали, что результаты его опытов были либо ошибочными, либо прямо сфальсифицированными. Опасаясь за свое положение, Лысенко обратился за поддержкой к Сталину, пообещав увеличить урожайность пшеницы в десять раз. Невзирая на массу данных о том, что это попросту невозможно, Сталин поддался величию дутого пролетарского гения и направил на поддержку Лысенко всю мощь советской государственно-политической машины.

Почувствовав себя совершенно неуязвимым, Лысенко в 1948 году объявил генетику “фашистской наукой” и “буржуазным извращением”. Политбюро ЦК ВКП (б) объявило о запрете генетики как научной дисциплины на всей территории СССР; отныне единственной “политически верной теорией” стала лысенковщина. Партийное постановление редактировали лично Лысенко и Сталин. Все генетические исследования были запрещены, а дискуссии по этому поводу объявлены вне закона. По всему СССР биологов и генетиков увольняли со службы, а их работа подвергалась публичному осуждению. Около трех тысяч ученых были арестованы, казнены либо отправлены в ГУЛАГ или тюрьмы. Настоящих генетиков, биологов и врачей заменили некомпетентные лизоблюды, верные Лысенко. И, что еще хуже, безграмотная сельскохозяйственная политика Лысенко обрекла страну на вспышки голода[34].

Железная неумолимость, с какой все эти меры проводились в жизнь, полностью парализовала научный дискурс. Сталин умер в 1953 году, но пришедший ему на смену Никита Хрущев тоже лично симпатизировал Лысенко. И только после смещения Хрущева в 1964 году научный истеблишмент России смог наконец взять реванш и перейти в наступление. На общем собрании Академии Наук СССР физик-ядерщик[35] Андрей Сахаров обвинил Лысенко в “постыдном отставании советской биологии, авантюризме, диффамации, увольнении, арестах и смерти многих истинных ученых”. Одновременно с этими эмоциональными обвинениями стали появляться доказательства того, что Лысенко и его соучастники фальсифицировали и подтасовывали данные.

Без политической поддержки могущественных властителей карточный домик лысенковщины тотчас рухнул, не выдержав натиска подлинно научного анализа. Удушающему влиянию Лысенко на советскую науку был положен конец. Государственная пресса, которая прежде превозносила гений Лысенко, теперь на все лады проклинала его. Лысенко был уволен со всех постов, отправлен в отставку и умер в безвестности в 1974 году. Культ его личности резко затормозил развитие генетики, биологии и медицины в Советском Союзе, а мирная кончина вопиющим образом контрастировала с мученической гибелью ученых, уничтожение которых он санкционировал ради воплощения своих безумных и преступных идей. Дело Лысенко было, по словам ученого Джеффри Била, “самой необычной, трагической и в определенном смысле абсурдной научной битвой в истории”.

Но судьба Лысенко – это нечто большее, чем история гордыни одного человека; она многое говорит нам о человеческих свойствах в целом. Сущностная причина преклонения перед делами Лысенко заключается в том, что они были созвучны идеологическим установкам. Это преклонение несет на себе все характерные черты издавна присущей человеку ошибки, известной как подтверждение предвзятости, когда вместо критической оценки имеющихся данных их целенаправленно интерпретируют так, чтобы подтвердить уже утвердившиеся убеждения. Это направляемая эмоциями и внутренне пристрастная форма принятия решений. Она требует невероятно строгого стандарта проверки всех данных, противоречащих исходной вере, но некритично принимает даже шаткие свидетельства в пользу идей, согласующихся с идеологической потребностью. Вместо того чтобы рационально оценить все данные, которые могут подтвердить или опровергнуть убеждение, мотивированное мышление использует предвзятость и отбирает те доказательства, которые подкрепляют то, во что мы и так верим, отбрасывая все, что нас расстраивает и выводит из равновесия.

Мотивированное мышление тесно связано с предвзятостью подтверждения, то есть с нашей склонностью искать, запоминать и встраивать информацию способом, который согласует ее с нашими убеждениями и с нашим мировоззрением, сводя при этом к минимуму противоречащую им информацию. Идея о том, что в нашем сознании присутствует некий внутренний привратник, фильтрующий информацию, отнюдь не нова; за четыре века до рождества Христова греческий историк Фукидид заметил: “Человечеству в высшей мере свойственно уповать на беззаботную надежду, к которой оно стремится, и использовать самодержавный разум для того, чтобы отбросить в сторону то, что его не привлекает”. Это наблюдение было подтверждено многими психологами в двадцатом веке, когда они начали формально исследовать нашу масштабную способность баюкать себя удобными фикциями. За приверженность ложным, пускай и удобным, ценностям нам приходится платить высокую цену, так зачем же и почему мы это делаем?

Этот вопрос привлек внимание психолога-новатора Леона Фестингера, который постулировал, что одновременное следование двум или более противоречащим друг другу убеждениям в отношении какого-то предмета может привести к ментальному возбуждению, к психической ажитации. Эту ажитацию Фестингер назвал “когнитивным диссонансом”, дискомфортом, испытываемым человеком, когда он сталкивается с информацией или действиями, которые вступают в конфликт с привычной информацией или с устоявшимися действиями. Столкнувшись с такой информацией, мы пытаемся избавиться от дискомфорта. Мы можем смириться с тем, что наши прежние воззрения были порочны и неполны, и, подобно идеальному ученому, пересмотреть свои взгляды в свете новых данных. Но смена идеологических пристрастий стоит непомерных когнитивных усилий; гораздо более легкий выбор – это отрицание реальности во имя сохранения веры и убеждений. В парадигме Фестингера мотивированное мышление является механизмом избавления от дискомфорта, вызванного конфликтом разнородной информации; этот механизм “мотивирует” нас принять успокоительную ложь и отвергнуть тревожную реальность.

Эта идея пришла Фестингеру в голову в начале пятидесятых годов, и он принялся искать способ проверить свою гипотезу. Неожиданно его внимание привлек заголовок в местной газете: “Город получил пророчество с планеты Кларион: бегство от потопа”. В статье шла речь о культе, созданном чикагской домохозяйкой Дороти Мартин, которая верила в то, что установила связь с некой планетой Кларион и регулярно получает оттуда сообщения. Дороти механически их записывала – до тех пор, пока инопланетяне не известили ее о том, что 21 декабря 1954 года наступит конец света. Прежде Дороти участвовала в движении дианетики Рона Хаббарда (которое позже было переименовано в сайентологию), но затем решила воспользоваться его методами, заимствованными из второсортных фильмов, и основать собственный культ с той же эстетикой. Получив такую важную весть, Мартин объявила, что накануне конца света в небе появятся летающие тарелки; их увидят истинно верующие, которые будут духовно переселены на Кларион, когда Землю уничтожит великий потоп. Движение Мартин было занято поиском духовной ясности и спасения и потому получило соответствующее название – “Искатели”.

Специфическая природа веры “искателей” сделала их особенными на фоне других апокалиптических сект США. Мартин представила свою веру в ультимативной форме – ее можно было либо принять целиком, либо не принимать вовсе. Секта Мартин не занималась прозелитизмом и не пропагандировала свою веру в СМИ. Тем не менее Дороти Мартин была окружена небольшой группой последователей, которые так истово уверовали в ее пророчества, что отказались не только от своего социального статуса и материального достатка, но и, в некоторых случаях, от супругов и семей, чтобы следовать за ней. Оценив представившуюся уникальную возможность изучить, как именно сильная вера ведет себя при столкновении с неопровержимыми доказательствами, ее подрывающими, Фестингер и его коллеги попросили нескольких студентов присоединиться к “искателям” и понаблюдать изнутри, что станется с верующими при столкновении с неизбежным развенчанием их веры.

В декабре 1954 года “искатели” начали готовиться к надвигавшейся гибели мира. Они нервно ожидали очередного сеанса связи с планетой Кларион, каковой и состоялся в 10 часов утра 20 декабря; в послании было сказано, что верующие спасутся и вознесутся в космос. Надо только предварительно удалить с тела все металлическое, ибо металл может повредить летающие тарелки; после этого все проволочные каркасы лифчиков, застежки и металлические украшения были послушно выброшены. В тот же день пришло несколько новых сообщений, содержавших пароли, произнеся которые, спасенные смогут ступить на борт космических кораблей. Члены группы заучивали наизусть пароли и отзывы, убежденные, что это поможет им пережить гибель мира. В 11.15 вечера Мартин велела своим последователям надеть зимнюю верхнюю одежду, и ближе к полуночи верующие собрались в одном месте и стали, тесно прижавшись друг к другу, молча ждать спасения.

Однако когда пробило полночь, ничего не произошло. Часы на стене показывали пять минут первого, но на других часах было только без пяти двенадцать. Нервозность нарастала. Верующие решили, что правильны те часы, которые отстают, и стали дожидаться момента, когда и вторые часы пробьют полночь. Но спасение не пришло и тогда, когда сошлись большая и маленькая стрелки вторых часов. В комнате нарастало мрачное беспокойство – катаклизм должен был наступить в семь утра, а спасателей всё не было! Около трех часов ночи группа принялась читать и перечитывать пророчество, ища в нем какие-то скрытые, не замеченные прежде символы. Но все попытки хоть как-то рационализировать происходящее оказались тщетными, и это стало ясно даже самим “искателям”. К четырем часам кто-то уже плакал, а кто-то впал в равнодушное оцепенение, не справившись с неимоверным напряжением. Но это уныние длилось недолго, ибо в 4.45 Мартин созвала своих единоверцев и вручила им только что полученное с Клариона послание, каковое гласило:

И постановлено на сей день, что есть только един Бог на земле, и он в тебе, и его рукой написала ты эти слова. Могущественно слово его – и словом его спасены вы, – ибо вырваны вы из пасти смерти и никогда более не будет низведена сила ее на эту землю.

“Искатели” впали в экстаз, убежденные, что именно они своей верой спасли Землю от ее мрачной участи. Ловкой рационализацией они отбросили ложное пророчество прочь, нарисовав себе славную картину подвига. Развернув прежнюю позицию на 180 градусов, они стали красноречивыми проповедниками своей веры и отныне всячески старались привлечь к себе внимание СМИ.

Стоит упомянуть, что “искатели” были не первыми и не последними фанатиками, чья вера после неисполнения пророчеств только усиливалась. Участники движения миллеритов, верившие во второе пришествие Христа в 1844 году, назвали неисполнение пророчества “великим разочарованием”. Но и это фиаско было удачно рационализировано: к 2010 году у адвентистских церквей, прямых наследниц движения миллеритов, по всему миру насчитывалось 22 миллиона последователей. То, что люди после обрушения их догмата веры зачастую становятся еще более истовыми верующими, может показаться нам странным, но это именно то, что предсказали Фестингер и его коллеги. В их основополагающем труде о вопросах веры “Когда не сбывается пророчество” перечислены пять условий, необходимых для того, чтобы это произошло:

1. Вера должна быть глубокой и искренней, она должна быть важна для действий и поступков, то есть определять то, что делает верующий, или как он себя ведет.

2. Верующий человек должен отдать вере всего себя; то есть ради своей веры он обязан предпринять какие-то важные и необратимые действия, после которых нет пути назад. Чем более важными являются такие действия и чем труднее отыграть их назад, тем больше будет такой человек предан своей вере.

3. Вера должна быть достаточно конкретной и в достаточной степени связанной с реальным миром, так, чтобы какие-либо реальные события могли недвусмысленно ее опровергнуть.

4. События, неоспоримо опровергающие веру, должны произойти, и верующий должен их признать.

5. Каждый верующий должен иметь социальную поддержку… [Если] верующий является членом группы глубоко убежденных людей, которые могут поддерживать друг друга, то вера может сохраниться, а верующие будут пытаться проповедовать или убеждать людей, не принадлежащих к этой группе, в том, что их вера истинная.

Позже Фестингер кратко подытожил эти положения содержательным наблюдением, согласно которому “человека с убеждениями трудно изменить. Скажите ему, что вы с ним не согласны, и он отвернется от вас. Покажите ему факты или цифры, и он опровергнет ваши источники. Если же вы будете взывать к логике, он просто не поймет, что вы хотите ему сказать”. Такая неспособность понимать доводы поражает не только религиозных людей: напрасные споры по поводу изменений климата имеют ту же порочную логику. Ощущение того, что климатические изменения трудно поддаются научному объяснению, распространено очень широко, но оно ошибочно – ученые единодушно согласны в том, что мы, люди, являемся тем биологическим видом, который весьма энергично воздействует на климат. Отчасти пропасть между ощущением и реальностью обусловлена многолетним искажением этой реальности в СМИ; данную проблему мы рассмотрим в следующих главах. Механизм такого воздействия известен на протяжении более ста лет: французский ученый Жозеф Фурье выдвинул гипотезу антропогенного влияния на климат еще в 1827 году, а эффекты углекислого газа и других тепличных газов были экспериментально продемонстрированы ирландским физиком Джоном Тиндаллом в 1864 году.

Мы должны удивляться не тому, что люди могут воздействовать на климат, а тому, как быстро они это делают. Древние ледниковые пласты содержат сведения о температурах и атмосферных явлениях на протяжении сотен тысячелетий, и поэтому ученые могут делать выводы о современных темпах потепления; они, бесспорно, в сотни раз выше, чем были в древности. Особую тревогу вызывает вот какой факт: в то время как в древности не было такого момента, когда концентрация углекислого газа достигала бы 300 частиц на миллион (ppm), мы в сентябре 2016 года преодолели порог в 400 ppm, и есть все основания полагать, что в следующем десятилетии данный показатель превысит 600 ppm. Причина этого не может быть природной. За происходящее несет ответственность человечество, и мы не избежим ее, даже если будем упрямо твердить, будто эта концентрация не имеет никакого отношения к человеческой деятельности: дело в том, что двуокись углерода (CO_2), выделяемая при сжигании ископаемого топлива, отличается характерными химическими признаками, которые указывают на нас как на виновников с той же неотвратимостью, с какой отпечатки пальцев на спусковом крючке пистолета изобличают взятого на месте преступления убийцу. Неизбежный вывод заключается в том, что мы сами, своими руками, разрушаем мир, в котором живем.

Доказательства тому практически неоспоримы, и все же есть немало людей, утверждающих, что это не так. Самопровозглашенные “климатические скептики” с презрением отметают убедительные свидетельства самого факта климатических изменений или настаивают на нашей к ним непричастности. Однако эти отрицатели намеренно искажают и подменяют понятия. Научный скептицизм есть неотъемлемая часть исследования, необходимая для того, чтобы понять, подкрепляется ли та или иная гипотеза фактами. Но климатические скептики попросту игнорируют эмпирические данные, которые делают их позицию шаткой. Это не скептицизм; это чистой воды нигилизм, то есть антитеза критического мышления. Я называю таких отрицателей климатических изменений нигилистами, а не скептиками – в полном согласии с мнением научного сообщества. Национальный центр научного образования также считает, что под нигилизмом можно в том числе понимать и необоснованное сомнение или беспочвенное отторжение.

Однако отсутствие всякого научного обоснования ничуть не мешает этой честной компании несведущих диванных экспертов. Они распространяют свои комментарии по всему миру, стараясь принизить и опорочить науку о климате. Климатологи очень и очень часто становятся мишенями их нападок, как и журналисты, сообщающие об открытиях ученых. Ограничься это страстное, клокочущее презрение маргинальным миром интернет-форумов, все было бы не так страшно, но беда в том, что такое же отношение к науке начинает проникать и в прессу. Редакционная политика множества таблоидов является откровенно нигилистической. Особенно отличается на этом поприще газетная империя Мердока, которая с особой яростью отрицает реальность.

Раскол по вопросам климата наиболее бросается в глаза в политике, причем нигилисты с удручающей частотой начинают занимать по всему миру высшие государственные должности. В 2009 году австралийский премьер-министр Тони Эбботт объявил климатические изменения “полной ерундой”. В Великобритании сторонники Партии независимости Соединенного Королевства и даже некоторые консерваторы пытаются преуменьшить значение климатических изменений. Несомненно, однако, что сильнее всего политический нигилизм в этом отношении проявляется в Соединенных Штатах, где проведенное в 2016 году исследование показало, что треть членов Конгресса является климатическими нигилистами. Республиканская партия – это уникум среди всех консервативных партий мира, ибо она откровенно заявляет о своем отрицании климатических проблем. Некоторые республиканцы, такие, к примеру, как сенатор Джим Инфоу[36], утверждали даже, что заявления о климатических изменениях – это заговор ученых, жаждущих получить гранты на исследования. Однако самой экстравагантной является, пожалуй, позиция республиканского президента Дональда Трампа, настаивающего на том, что глобальное потепление – это заговор китайцев, стремящихся подорвать американскую промышленность.

Как же нам, учитывая всю весомость научных доказательств, опровергающих эти измышления, ответить на вопрос, почему они отличаются такой живучестью и пользуются явной и непоколебимой поддержкой? По наивности мы, пожалуй, могли бы предположить, что дело в недопонимании сложившейся ситуации. (Ведь неуклонное повышение среднегодовой температуры действительно может парадоксальным и необъяснимым образом прерываться короткими вспышками холода.) С подобным недопониманием можно справиться очевиднейшим образом: более ясно, более четко и как можно чаще перечислять детали научных исследований. Проблема, однако, заключается в том, что такой наш благонамеренный подход основан на предположении, будто все дело в информационном дефиците и будто публика делает свои выводы на основании баланса доказательств. Но, как мы уже видели, если мотивация активного и энергичного протеста носит идеологический характер, то разумный и спокойный подход неизбежно терпит неудачу.

В последнее время становится все более очевидным, что наука отвергается не по разумным мотивам, а по мотивам идеологическим. Климатический нигилизм чаще присущ людям политически консервативным, придерживающимся традиционных ценностей. Роль идеологии в принятии или отрицании научной климатологии привлекла внимание ученого Стефана Левандовского и его коллег. В своей статье с поразительным названием “НАСА сфабриковало высадку на Луну – следовательно (климатическая) наука – это обман: анатомия мотивированного отторжения науки” они утверждают, что поборники конспирологического мышления склонны отвергать все научно обоснованные доводы, в то время как те, кто отличается идейным консерватизмом или следует мировоззрению адептов свободного рынка, склонны отвергать лишь такие научные данные, которые предполагают регулирующее властное вмешательство, например, данные климатологии.

Эта закономерность проявляется настолько часто и регулярно, что характерные для того или иного политика взгляды могут служить предиктором его климатического нигилизма. Нет, таким образом, ничего удивительного в том, что избиратели и политики, не верящие в изменение климата, группируются в консервативной части политического спектра и отличаются обостренной верой в идеологию свободного рынка. Есть и еще одно свидетельство, позволяющее предполагать, что чем безогляднее некто верит в свободный рынок, тем больше шансов, что он будет оспаривать глобальное потепление[37]. Например, люди, не верящие в возможность регулирования рынка, воспринимают само существование климатических изменений как вызов своей идеологии. Если они не являются нигилистами, то согласие с тем, что деятельность человека может иметь последствия для других людей, представляет для них когнитивную трудность, вынуждающую их исправлять нюансы личной философии. Для многих более простым способом приглушить интеллектуальный дискомфорт является уход в откровенное отрицание с игнорированием неопровержимых доказательств, вступающих в конфликт с укоренившимися убеждениями, или с нападками на них.

Климатические изменения колеблют глубокую веру тех, кто придерживается идеологии абсолютно свободного рынка. Дело в том, что согласие с тем, что климатические изменения являются рукотворными, влечет за собой согласие с нивелирующими эти изменения действиями, необходимость которых неумолимо вытекает из первого признания. Но такой демон регулирования по-настоящему страшит многих либертарианцев. Учитывая, что климатические изменения касаются всех и каждого, согласны они с этим или нет, нерегулируемое использование природных ресурсов посягает на чужие права собственности, что делает его идеологическим эквивалентом нарушения. Следовательно, рушится карточный домик прав собственности. Столкнувшись с этой идеологической дилеммой, некоторые поборники свободного рынка разрешают неизбежный когнитивный диссонанс простым отрицанием существования климатических изменений, а не признанием того факта, что аксиому, которой они придерживались, следует пересмотреть.

Стоит в этой связи заметить, что я вовсе не призываю отказаться от оправданной озабоченности и права задавать вопросы. Вопрос о том, как наилучшим образом справиться с глобальным потеплением, является невероятно сложным, и потому необходим честный, откровенный и, возможно, болезненный разговор на эту тему. Идеологическая слепота в отношении изменения климата поражает не только поборников свободного рынка. Однако конструктивное решение будет найдено лишь в случае признания реального положения вещей: непризнанные проблемы решить нельзя! Но нигилисты не способны преодолеть даже первый барьер на пути к решению – они просто отбрасывают проблему в сторону, исключая тем самым полноценный диалог. Чрезвычайный накал протестов говорит сам за себя – уподобляясь сторонникам культа НЛО, люди, выступающие против признания глобального потепления, не хотят или не могут допустить изменения своих взглядов под давлением доказательств. Уже сама их ярость свидетельствует о том, что такая позиция является эмоциональной, а не разумной. Неспособные обосновать свои воззрения, они прибегают к ругани и крикам, стараясь заглушить своих оппонентов с неудобными взглядами и изгнать реальность из своей безукоризненной и совершенной идеологии. Будет очень печально, если их упрямый напор приведет к серьезным последствиям для будущего нашей родной планеты.

Трудно переоценить влияние идеологических шор на наше восприятие мира, однако попытки количественно оценить это влияние предприняты были. Печально известен опыт, проведенный в 2013 году в Йельском университете; в ходе этого эксперимента Дэн Кахан и его коллеги просили испытуемых решить абсолютно нейтральную проблему – подумать, может ли определенный кожный крем устранить сыпь. Испытуемым предъявляли приведенную ниже таблицу и просили сказать, эффективен крем или нет.

Для того чтобы правильно ответить на этот вопрос, надо проявить немного сообразительности. Интуитивно люди зачастую выбирают наибольшее число, и такие доверчивые испытуемые отвечают, что крем полезен. Более проницательные обращают внимание на то, что число людей, употреблявших крем, более чем вдвое превышает число пациентов, которые им не пользовались. Следовательно, для правильного ответа надо оценить соотношение. Использовали крем 298 человек (223 + 75), а не использовали 128 (107 + 21). В группе использовавших крем улучшение наступило в 223/298 (или приблизительно в 75 процентах) случаев, а ухудшение в 25 процентах (75/298). В контрольной группе приблизительно в 84 процентах (107/128) наступило улучшение, а в 16 процентах – ухудшение. При таком анализе становится ясно – в противоположность интуитивному допущению, – что крем не улучшает состояние пациентов.

Однако испытуемые не знали, что на самом деле психологов интересовал более насущный вопрос, нежели польза косметического средства. Испытуемых, согласно их политическим взглядам, скрытно разделили на консерваторов и либералов. Нейтральный вопрос о креме оказался трудным для многих: неправильный ответ дали 59 процентов участников эксперимента. Выявив математически одаренных испытуемых, психологи задали им другую задачу, и на этот раз вопрос касался проблемы, угрожающей расколом американского общества, – проблемы связи преступности и свободной продажи оружия. Испытуемым была предъявлена такая же таблица, как в случае с кремом, с рандомизированными данными, которые в одном случае говорили о том, что контроль за оборотом оружия снижает преступность, а в другом – что повышает. Обе задачи – на этот раз в политизированном виде – были случайным образом распределены между либералами и консерваторами.

Когда ответы были проанализированы, выяснилась поразительная вещь: математические способности перестали быть предиктором успешности решения задачи. Либералы прекрасно справлялись с заданием, когда в нем предполагалось, что контроль над оборотом оружия снижает преступность, но, сталкиваясь с данными о том, что этот контроль приводит к повышению преступности, теряли свои математические способности и чаще давали неправильный ответ. Консерваторы повели себя точно так же, но они давали неправильные ответы, что называется, с точностью до наоборот: правильно отвечали на вопрос, если из задания следовало, что свободный доступ к оружию снижает преступность, но переставали справляться с заданием, если из данных следовал противоположный вывод. Еще более тревожным было то обстоятельство, что уровень математических способностей не перевешивал влияние политических убеждений – в среднем те, кто обладал хорошими математическими способностями, с большей вероятностью отвечали правильно, когда вывод совпадал с их идеологической позицией.

Итоги исследований Кахана развенчивают идею о том, что причиной разногласий по вопросам науки и технологии – или же политики и объективных данных – является недостаток информации. Скорее из результатов исследования можно заключить, что идеологические мотивации искажают саму способность к мышлению. Но почему так происходит? Гипотеза Кахана заключается в том, что люди обладают склонностью к мышлению, защищающему идентичность: “Стремясь избежать диссонанса и отчуждения от ценимой ими группы, индивиды подсознательно сопротивляются фактологической информации, которая угрожает декларируемым ими ценностям”. Мы не отделяем наши убеждения от своей самости – в какой-то степени наши убеждения нас формируют. Соответственно, существует мощный психологический императив, охраняющий и наше представление о самих себе, и наши отношения с теми, кто разделяет те же идеи и мировоззрение. Нам невероятно трудно отделить наши идеи от ощущения собственной самости – и часто, слишком часто это обрекает нас на фанатичную верность неверным представлениям и на нежелание рассматривать альтернативы, угрожающие самой нашей глубинной идентичности.

Если это кажется вам странным, то подумайте, какие последствия ожидают человека, отвергающего свою идентичность с группой, к которой он принадлежит, и отказывающегося от основополагающих, не подлежащих обсуждению убеждений и допущений, присущих этой группе. Мы обладаем склонностью держаться внутри эхокамеры мнений и идеологий, отражающей наши собственные мнения и идеологии. Это особенно верно для эмоционально окрашенных предметов – таких как религия, политика или убеждения. В этих сферах коллективная верность определенным взглядам настолько укрепляет приверженность неким идеям, что они становятся неоспоримыми и ортодоксальными. За любое отклонение от этих идей можно заплатить непомерно высокую социальную и личную цену, включая остракизм. Обсуждение вопросов веры и убеждений часто грозит обвинением в предательстве и риском стать парией.

Любопытно, что когнитивный диссонанс может быть в какой-то мере избирательным. В опубликованной в 2012 году статье ученые Кентского университета сообщили, что сторонники теории заговоров обладают удивительной способностью придерживаться одновременно двух взаимоисключающих убеждений. В одном исследовании было показано, что чем сильнее испытуемые верили в то, что принцесса Диана инсценировала свою смерть, тем больше они верили и в то, что она была убита. В другом исследовании точно так же было обнаружено, что чем сильнее испытуемый верил в то, что Усама бен Ладен был мертв к тому моменту, когда спецподразделение США атаковало его базу в Пакистане, тем глубже было их убеждение в том, что он остался жив. Каким-то образом сторонники теории заговора обладали способностью принять существование своеобразного “бен Ладена Шрёдингера”: этот бен Ладен мог одновременно существовать и в живом, и в мертвом состоянии. Причина, по которой это не вызывало у самих испытуемых внутреннего конфликта, заключается в непоследовательности их собственных убеждений. До тех пор, пока существует миф заговора, их мировоззрение остается защищенным[38]. Ученые пришли к выводу, что “природа конспирологического убеждения подкрепляется не самими конспирологическими теориями, поддерживающими друг друга, но более широкими убеждениями, поддерживающими конспирологические теории как таковые”.

Тревожная реальность состоит в том, что люди склонны верить в то, что представляется им идеологически близким, и отсеивают информацию, которая вступает в неразрешимый конфликт с их глубинными убеждениями и верой. Мы все в той или иной мере поражены этим пороком и должны отчетливо сознавать его наличие, если надеемся его преодолеть. То, что мы считаем обдуманной, рациональной позицией, может на деле не быть таковой – часто это всего лишь эмоционально окрашенное решение, рядящееся в тогу, заимствованную у рационального мышления и неразрывно слившуюся с тканью наших глубинных представлений о самих себе. Именно это заставляет нас упорно сопротивляться изменениям образа мыслей, даже если к этому нас побуждают неопровержимые факты. Как заметил однажды Джонатан Свифт, “мышление никогда не излечит человека от неверного мнения, каковое никогда не приобретается в результате мышления”.

Однако в конечном счете следование иррациональным убеждениям для нас губительно. Будь то проблема глобального изменения климата, политика в области здравоохранения или даже большая политика, мы – во всех этих случаях – должны оценивать доступную информацию критически, не прибегая к идеологическим линзам, искажающим наше восприятие. Мы можем твердо придерживаться каких-то убеждений, но реальности нет ровным счетом никакого дела до того, во что мы верим. Если же мы настаиваем на примате идеологии над объективной реальностью, то тем самым подвергаем опасности себя и других.

Глава 9

Память остается

“Память есть сокровищница и хранительница всех вещей”.

Марк Туллий Цицерон

“Память – это иллюзия и ничто больше. Это огонь,

который надо постоянно поддерживать”.

Рэй Брэдбери

В уголовном судопроизводстве большое значение придают показаниям свидетелей. Воспоминания тех, кто присутствовал на месте преступления, оказывают сильное воздействие на присяжных. Часто эти показания служат неопровержимыми доказательствами, позволяющими осудить или, наоборот, оправдать подозреваемого. Однако доверие, каковое мы оказываем таким свидетельствам, может быть обмануто. Не говоря уже о реальном риске ошибки при опознании, свидетели с завидной регулярностью реконструируют фрагменты информации, строя связный, но неверный сюжет. Каждый из нас обладает склонностью хранить информацию в таком виде, чтобы она имела для нас смысл. Эти личные схемы формируются в зависимости от нашего собственного опыта, принадлежности к определенной культуре и даже от предрассудков. Подсознательно мы изменяем наши воспоминания о событиях и их последовательности так, чтобы они соответствовали этим факторам. Этот процесс протекает настолько гладко, что мы даже не замечаем, как именно это происходит. Мы воспринимаем свои воспоминания как нечто, полностью соответствующее реальности, хотя как объективные свидетельства они могут быть фундаментально искаженными. Группа Innocence Project, выдвинувшая проект реформы судопроизводства, обнаружила, что ошибочные свидетельские показания являются причиной 73 процентов неправомерных обвинительных приговоров.

Это положение не является результатом умышленного обмана, ибо это порочность самого процесса запоминания. Обстоятельство, что показания разных свидетелей часто противоречат друг другу, коренится в той же фундаментальной гибкости памяти. Но почему дело обстоит именно так? К счастью, причуды памяти издавна вызывали живейший интерес неврологов; в частности, об этом предмете очень подробно писал Оливер Сакс. В своей автобиографии он рассказывает о пережитом им страхе, когда во время налета немецкой авиации во дворе их дома взорвалась зажигательная бомба, едва не уничтожившая все вокруг. Через некоторое время после публикации книги старший брат Сакса сказал Оливеру, что его самого в то время не было в Лондоне, а живописные подробности взрыва он узнал из его (брата) письма: рассказ произвел на юного Оливера неизгладимое впечатление и каким-то образом вплелся в ткань его собственной памяти:

Это большое и сильное огорчение – осознать, что некоторые из самых дорогих нашему сердцу воспоминаний никогда в жизни не имели места или происходили с другими людьми. Подозреваю, что многие восторженные и воодушевляющие переживания, которые кажутся мне подлинно моими, возникли из чужих внушений, которые, повлияв на меня – осознанно или подсознательно, – были затем мною забыты.

Переживания Сакса отнюдь не уникальны. Существует концепция, согласно которой память является надежным хранилищем записей обо всем, что происходило раньше: хранилищем всех наших переживаний, эмоций и событий, на основе которых формировалась наша личность. Но правда заключается в том, что какой бы достоверной ни казалась нам наша память, содержащиеся в ней воспоминания суть всего лишь приближения, которые постоянно переписываются и размываются, искажаясь и изменяясь со временем. Наш разум обладает фантастической склонностью к перетасовке происшедших событий и к изменению сюжетов, он приукрашивает случившееся и упрощает последовательности. Наша память – это не магнитофонная пленка с раз и навсегда запечатленными на ней событиями, и она является невероятно удобным объектом манипуляций, причем манипулировать ею можем как мы сами, так и другие люди.

Такая текучесть памяти может стать поистине удручающей, если решительно этому не противостоять. Например, для меня 2007 год выдался очень богатым на разные события, сильно повлиявшие на мое ближайшее окружение. Чтобы создать отдушину, позволившую бы пережить этот хаос, я стал вести подробный дневник, куда заносил сведения обо всех происходивших тогда событиях. Несколько лет спустя мы с моим другом стали вспоминать те бурные месяцы – будучи писателем, друг хотел написать художественный вариант воспоминаний о тех событиях, сделав их фоном сюжета своей книги. Горя желанием помочь, я начал рыться в дневнике, чтобы освежить воспоминания, и меня страшно удивило, насколько мои записи отличались от наших воспоминаний. Дневник в той или иной степени противоречил воспоминаниям о событиях и их хронологии, не говоря уж о том, что не совпадали даже сами наши с другом воспоминания! Мне стало очень любопытно, и я поднял архив старых электронных писем и сообщений того времени. Они подтвердили точность дневниковых записей, но привели меня к весьма неприятному заключению: наша память независимо от нас реструктурирует детали и с течением времени меняет последовательность событий.

Эта уязвимость памяти может, конечно, удивлять, но, как красноречиво констатировал исследователь памяти Кристофер Френч, “все наши воспоминания суть не что иное как реконструкция, и эта реконструкция в той или иной степени всегда будет грешить искажениями”. Цепочки воспоминаний настолько хрупки, что в них могут внедриться и ложные воспоминания. Известная исследовательница проблем памяти Элизабет Лофтус продемонстрировала это свойство памяти в эксперименте с условным названием “Потерялся в супермаркете”. В серии своих опытов Лофтус и ее сотрудники исследовали вопрос о том, можно ли внедрить в реальные воспоминания абсолютно вымышленное событие. Ученые собрали о каждом испытуемом рассказы родственников о событиях его раннего детства. Разговаривая с испытуемыми, исследователи вставляли в эти правдивые истории какое-нибудь ложное воспоминание – например, о том, как участник эксперимента совсем маленьким потерялся в огромном магазине, был найден неким пожилым человеком и возвращен родителям. Несмотря на то, что это событие было вымышленным от начала до конца, 25 процентов испытуемых не только поверили в его истинность, но и стали припоминать детали, убежденные в том, что именно так все и было. Подобные ложные воспоминания – вовсе не исключение. В других экспериментах было показано, что до 37 процентов испытуемых трактуют ложные воспоминания, индуцированные исследователями, как реальные и добавляют к ним собственные придуманные детали.

Более того, если фальсифицированное воспоминание сопровождается другими, якобы подкрепляющими его свидетельствами, то масштаб ложных воспоминаний и их подробностей стремительно увеличивается. В одном эксперименте его участникам предъявляли сфабрикованные фотографии, на которых они – детьми – находились в гондоле воздушного шара. Такое подкрепление драматически увеличивало число испытуемых, которые вспоминали дополнительные детали этого придуманного полета. Тут, конечно, не надо усматривать попытку испытуемых сознательно и целенаправленно обмануть экспериментатора: происходившее было следствием способа, каким мы интерпретируем и строим наши воспоминания. Лофтус формулирует это так: “Память – это не прибор для воспроизведения видеозаписей, на котором вы просто проигрываете сохраненные изображения; она скорее напоминает страницу Википедии, в которую вы можете вносить изменения, но, что еще важнее, изменения могут вносить и другие люди”.

Мысль о том, что самые дорогие нашему сердцу воспоминания могут меняться – не только нами, но и другими, – способна вызвать нешуточную тревогу, но эта идея подкрепляется добросовестными научными данными. Огромное влияние на нашу память оказывают социальные факторы. Один из таких феноменов называют конформностью памяти (когда воспоминания одного индивида влияют на воспоминания другого). Я сошлюсь на известный пример. Свидетелей убийства министра иностранных дел Швеции Анны Линд перед вызовом на допрос поместили в одной комнате. Вопреки данной им инструкции, они обсуждали свои версии происшедшего, заражая воспоминания друг друга предвзятостью. Когда убийца, Михайло Михайлович, был наконец опознан благодаря кадрам с видеокамеры наблюдений, выяснилось, что описания свидетелей даже отдаленно не напоминали его реальную внешность. Несмотря на то, что показания свидетелей выглядели вполне связными, на деле они оказались совершенно иллюзорными.

Наши воспоминания искажаются также под влиянием сильного стресса. В ходе одного весьма информативного исследования было показано, что отлично подготовленные солдаты, помещенные в условия лагеря для военнопленных, постоянно путались, когда позднее им предлагали узнать своих надзирателей. Это говорило о том, что участники эксперимента после перенесенного испытания не могли надежно реконструировать свои воспоминания.

Однако самый разительный пример неудачи в распознавании воспоминания как ложного был связан с фрейдистской концепцией о вытесненных воспоминаниях. В 1973 году канадский психиатр Лоуренс Паздер принял новую пациентку, Мишель Смит, в своей частной клинике в провинции Виктория. В течение трех лет психоаналитические сеансы проходили вполне обыденно, но в 1976 году, после выкидыша, Мишель впала в тяжелую депрессию, и сеансы стали более интенсивными. Под большим секретом она сообщила Паздеру, что ей явно нужно кое о чем ему рассказать, но она никак не может вспомнить, о чем именно. Во время одного из следующих сеансов Смит вдруг начала неистово кричать, а затем, после 25 минут непрерывного крика, внезапно заговорила с интонациями пятилетнего ребенка. Паздер, заинтригованный таким необычным поведением, решил докопаться до истины и прибегнул к относительно новому в те годы методу психотерапии – к гипнотической регрессии.

Введение в гипноз резко изменило ситуацию: вскрылись все вытесненные и подавленные до тех пор воспоминания. То, что рассказала Мишель, было поистине шокирующим. Мишель поведала, что мать с пяти лет привлекала ее к участию в сатанинском культе, где девочку регулярно подвергали страшному и невообразимо гнусному насилию. В состоянии транса ее подавленные воспоминания раскрылись и зажили своей жизнью, дополняясь все новыми и новыми деталями. Смит рассказала, что ее запирали в клетку и в ходе отвратительных церемоний мучили и насиловали. Она рассказывала, что видела, как люди убивали младенцев, а потом омывались их кровью; а затем и ее саму сделали объектом жуткой оргии, которая продолжалась 81 день и в ходе которой ее насиловали во имя дьявола. После этого старейшины секты стерли память Мишель и залечили шрамы на ее теле.

Паздер, верующий католик, не усомнился в рассказах Мишель. Он был настолько захвачен открывшейся страшной картиной, что провел с ней еще 600 сеансов, стараясь с помощью гипнотической регрессии узнать как можно больше. Увлечение историей пациентки стало причиной разрушения его брака: между ним и Смит начался бурный роман. В 1980 году они опубликовали печально известную книгу “Мишель вспоминает”, посвященную свидетельствам Смит о том, что Паздер назвал “ритуальным насилием”. Несмотря на чудовищное содержание, книга быстро стала бестселлером. Религиозные и евангелические круги рассматривали книгу как доказательство разгула сатанинских культов в Америке. Адвокатские конторы и суды оказались завалены исками о ритуальных преступлениях. Когда вал выдвинутых обвинений буквально захлестнул Соединенные Штаты, Паздера вознесли до небес как эксперта, который заговорил о наличии сатанинских сектах даже в Ватикане.

Однако – при всем поднявшемся ажиотаже и массе кричащих газетных и журнальных заголовков – этому делу недоставало взгляда здорового скептика. Вначале Паздер заявил, что за насилием в отношении Мишель Смит стояла церковь Сатаны, но отказался от своих слов после того, как против него подал судебный иск Антон ЛаВей, основатель церкви Сатаны[39]. Более того, откровения Мишель прямо опровергаются множеством свидетельств. СМИ очень быстро выяснили, кто такая Мишель Смит; оказалось, что ее мать, Вирджиния Проби, умерла от рака, когда Мишель была еще подростком. Вопреки утверждениям, опубликованным в “Мишель вспоминает”, реальная миссис Проби была заботливой и сострадательной женщиной. Отец Мишель, Джек Проби, смог доказать ошибочность большей части обвинений и высказал намерение подать в суд на издателей книги, которые в итоге отказались от планов ее экранизации.

После самого беглого анализа яркие воспоминания Смит рассеялись как дым. Вдобавок в книге были совсем уж чудные детали – например, утверждения, будто Иисус и архангел Михаил заглушили память девочки до “подходящего момента”. Казалось бы, такие странные подробности должны были возбудить большие подозрения. Но вместо этого эмоциональный рассказ глубоко врезался в коллективную душу страны, и хор негодующих голосов продолжал вопить, что в США царит настоящий разгул ритуального насилия. Это извращение логики и способности к здравым суждениям дошло до того, что книгу “Мишель вспоминает” начали иногда использовать как учебное пособие для подготовки социальных работников. Многие сотрудники правоохранительных органов и органов социальной защиты уверовали в реальность сети злодейских сект и стали проявлять невероятную бдительность в отношении одиозного призрака ритуального насилия (ПРН).

Учитывая подобное начало, мы не должны удивляться тому, что неизбежно последовало. Стали регулярно возникать россказни об организованном насилии в стенах дошкольных учреждений, и каждая новая история была страшней предыдущей. В 1982 году прокуроры объявили о разоблачении группы ритуальных педофилов в округе Керн в Калифорнии, где 60 детей показали, что над ними совершались акты насилия; по этому делу было вынесено 36 приговоров. В 1984 году очередь дошла до Центра дневного пребывания детей в Феллс-Экрсе (штат Массачусетс); обвинения основывались на показаниях детей, утверждавших, что, среди прочего, их насиловали ножами, хотя экспертиза не обнаружила никаких следов этого; также дети утверждали, будто в особой секретной комнате их избивали роботы и клоуны. По всей Америке шли процессы о ритуальном насилии, и эта вакханалия продолжалась до начала девяностых годов. Например, в 1991 году дети в Оук-Хилле (Техас) свидетельствовали, что подвергались сексуальному насилию со стороны сатанистов в белых балахонах, которые вдобавок заставляли их расчленять кричащих младенцев.

Абсолютно невероятные обвинения из уст этих детей вроде бы подтверждали опасения тех, кто искренне верил в призрак ритуального насилия. СМИ тоже не выказывали особого сомнения, и во всех этих случаях обвинительные приговоры штамповались, невзирая на полное отсутствие каких бы то ни было объективных доказательств. Однако многим людям это не казалось чем-то важным и необходимым. Ведь, в конце-то концов, какие были у детей причины лгать? У них, рассуждали уверовавшие, не могло быть придуманных воспоминаний со столь достоверными, графически четкими сексуальными деталями. Для того чтобы распутать эту головоломку, нам придется обратиться к одному из самых позорных и прискорбных событий, ставшему, можно сказать, архетипическим для всей этой сатанинской паники: к суду над семейством Мак-Мартинов в 1984 году.

Эта семья владела и управляла дошкольным учреждением в престижном районе Манхэттен-Бич в Калифорнии. В 1983 году некая Джуди Джонсон уведомила полицию о том, что ее сын, посещавший детский сад МакМартинов, подвергся развратным действиям как со стороны ее бывшего мужа, так и со стороны воспитателя Рэя Бакки (сына администратора детского сада Пегги МакМартин-Бакки и внука учредительницы детского сада Вирджинии МакМартин). Джонсон также обвинила сотрудников дневного дошкольного учреждения в скотоложстве и вдобавок заявила, что Рэй Бакки мог летать. Полицейские допросили Бакки и обнаружили – вот же странность! – что он твердо стоит обеими ногами на земле. Никаких доказательств в подтверждение обвинений Джонсон найдено не было. Тем не менее следователи разослали письма родителям почти двухсот детей, где предположили, что с детьми плохо обращались и что их насиловали. Получив такие письма, родители принялись с пристрастием расспрашивать своих малышей, упоминая некоторые конкретные детали; не исключено, в частности, что они спрашивали, не связывал ли их Бакки.

История получила оглушительный резонанс. В течение нескольких недель сотни детей были опрошены сотрудниками благотворительной организации Children’s Institute International (Международный институт детства, МИД), причем этот институт, которым руководит социальный работник Ки МакФарлейн, пользовался весьма своеобразной методикой опроса детей. А именно: сотрудники МИД высказывали предположения о якобы имевших место событиях, откровенно призывая малышей играть роли и притворяться, – в надежде, что это поможет “разговорить” детей, рассказывающих о пережитом. Какими бы похвальными ни были намерения, опрос больше походил на гипнотическое внушение, которое могло привести к сколь угодно фантастическим результатам. Давайте ненадолго отвлечемся и ознакомимся с техникой опроса, использованной сотрудниками МИД:

Опрашивающий: Ты можешь вспомнить изображения голых людей?

Ребенок: (Отрицательно качает головой: “нет”).

Опрашивающий: Ты не помнишь вот эту часть?

Ребенок: (Отрицательно качает головой: “нет”).

Опрашивающий: Почему ты не хочешь хорошенько подумать? Подумай, ладно? Возможно, ты что-нибудь вспомнишь.

…

Опрашивающий: Ты видишь детей на этой фотографии? Каждый из них приходил сюда и говорил с нами. Удивительно, правда?.. Эти дети приходили к нам, и мы обнаружили, что они знают много грязных тайн этого садика. Они пришли к нам и все нам рассказали. Они помогли нам выяснить, что здесь происходило…

Опрашивающий: Как насчет голой кинозвезды? Ребята, вы помните эту игру?[40]

Ребенок: Нет.

Опрашивающий: Все помнят эту игру. Давай посмотрим, может, и ты ее вспомнишь.

Если оглянуться назад, дело представляется совершенно очевидным. По сути, опрашивающие просто заставили юных свидетелей дать ложные показания, либо отвергая отрицательные ответы детей, либо внушая им свои идеи. Малыши, внушаемые от природы и всегда стремящиеся угодить взрослым, изо всех сил старались давать такие ответы, которых от них ждали. Хуже того – внушение пробуждало в детях ужасающие воспоминания о событиях, каких они никогда не переживали. Такая методика опросов является глубоко порочной, и ее использование заставляло детей говорить все более шокирующие вещи. Но все это не интересовало ни тех, кто искренне поверил в истории о калифорнийском садике, ни некритично настроенные СМИ. А ведь высказывания детей попросту противоречили здравому смыслу и выглядели чудовищно гротескными! В рассказах фигурировали потайные подземные ходы, где совершалось насилие, а также летающие ведьмы. Другое приукрашивание – полеты на воздушном шаре – были словно бы позаимствованы из работ Лофтус. Один из детей даже опознал насильника на показанной ему фотографии актера Чака Норриса.

Весной 1984 года Вирджиния МакМартин, Пегги МакМартин-Бакки и Рэй Бакки вместе с еще несколькими сотрудниками детского сада предстали перед судом по обвинению в насилии; подсудимым были предъявлены обвинения по 321 эпизоду в отношении 48 детей. Слушания продолжались два года. Обвинение в лице прокурора Лэйла Рубина предъявило суду потрясающий образец классического призрака ритуального насилия. За это время главные действующие лица расследования обвинений в сатанинском насилии, Мишель Смит и Лоуренс Паздер, встретились с детьми и помогли им нужным образом сформулировать свидетельства. СМИ, освещавшие процесс, откровенно поддерживали сторону обвинения и, несмотря на полное отсутствие вещественных доказательств, выступали за суровый приговор. В 1986 году первая истица, Джуди Джонсон, страдавшая шизофрений, умерла от алкоголизма. Показания детей были противоречивы, безусловно внушены взрослыми, и окружной прокурор назвал позицию обвинения “невероятно слабой”. Он отменил уголовное преследование всех фигурантов, за исключением Рэя и Пегги МакМартин-Бакки. В 1990 году с них также были сняты все обвинения. К этому времени Бакки провели – без приговора – в тюрьме пять лет.

Суд тянулся семь лет и обошелся в 15 миллионов долларов, но в результате судьи даже не смогли вынести приговор. Это был один из самых дорогостоящих судебных процессов в истории США. Репутация детского сада оказалась настолько подорвана, что его пришлось закрыть и ликвидировать, а затем и снести. Никаких подземных ходов обнаружено не было. Дети взрослели и отзывали свои показания, говоря, что давали их под давлением опрашивавших. После просмотра видеозаписей опроса британский психолог Майкл Мэлони осудил его методику, назвав ее принудительной и директивной и заключив, что “многие детские высказывания в ходе опроса явились выражением мнения опрашивавших, а не воспоминаниями самих детей”. Истинное насилие, которому подверглись эти дети, заключалось не в сатанизме, а во внушении ложной памяти с помощью спорных и сомнительных методик.

Единственным полезным следствием всего этого кошмара стало понимание необходимости пересмотра методов получения показаний у юных свидетелей и признание того факта, что детям можно внушить ложные воспоминания, даже руководствуясь лучшими намерениями. Ажиотаж вокруг книги “Мишель вспоминает”, на которой было построено здание теории о воспоминаниях в состоянии гипнотического транса, угас, а сама теория была отвергнута по мере накопления данных о том, что она основана на чистейшей фикции. При всей ужасающей несправедливости, с какой суд и общество обошлись с семьей МакМартинов, им, можно сказать, повезло больше, чем другим, – тем, кого захлестнули валы паники и страха перед призраком ритуального насилия. В ходе подобных судебных процессов в восьмидесятые и девяностые годы по таким же надуманным и фальшивым обвинениям были осуждены сотни людей. Несмотря на то, что многие из этих обвинений были сняты, а приговоры отменены, в тюрьмах до сих пор томятся десятки людей, осужденных за не совершенные ими преступления.

Все сказанное не должно отвлечь нас от невероятной пользы памяти или заставить думать, будто ее искажения, которые свойственны всем нам, в какой-то степени сродни злонамеренному обману. Наша наклонность к конфабуляциям (ложным воспоминаниям) является непременной частью человеческого чувственного опыта. Это, разумеется, не значит, что любой рассказ о каком-то событии априори является искаженным; это лишь значит, что такую возможность надо всегда иметь в виду. Данный щекотливый аспект часто и совершенно неизбежно всплывает в судебных процессах, касающихся таких преступлений против личности, как жестокое обращение или сексуальное насилие, когда единственными доказательствами служат свидетельские показания и имеют место разные, не совпадающие одна с другой версии. Во многих случаях конфликт обусловлен нечестностью одной из сторон, но неудобная правда заключается в том, что иногда воспоминания могут быть либо просто неточными, либо возникшими в результате постороннего влияния. При выяснении последовательности событий нередко возникают трудности, даже если ни одна из сторон не имеет намерения лгать.

Неудивительно, что это вызывает бурную реакцию: мы так привыкли к простой дихотомии между правдивым рассказом и злонамеренной ложью, что совершенно пренебрегаем серым туманом ненадежной памяти. Специалист по памяти Элизабет Лофтус лично выступила в качестве эксперта по оценке свидетельских показаний в нескольких громких судебных процессах, неустанно подчеркивая неосязаемый характер нашей памяти. Ее квалифицированные суждения, несомненно, предотвратили много судебных ошибок, но у большого количества людей это вызвало сильное недовольство. Как следствие, Лофтус неоднократно угрожали судом и физической расправой. За мужество и принципиальность в отстаивании научных взглядов перед лицом невежества и опасности Элизабет Лофтус была удостоена премии Мэддокса “За здравый смысл в науке”. Несмотря на все эти трудности и угрозы, Лофтус и другие исследователи памяти настойчиво и неустанно доказывают, что наше сознание может легко и непринужденно исказить любое воспоминание буквально до неузнаваемости и под влиянием даже небольшого внушения вплести в его ткань самую темную ложь[41].

Регрессия и иные методы гипнотического внушения были полностью дискредитированы как метод раскрытия памяти; было показано, что они лишь стимулируют и кристаллизуют ложные представления и фантазии. Тем не менее гипнотическая регрессия остается в некоторых кругах опасно популярной и продолжает применяться, несмотря на приносимый ею вред. Неуклюжие попытки приложения этого давно опровергнутого способа “извлечения воспоминаний” до сих пор вызывают в семьях серьезные и ненужные трения. Вот что говорит Кристофер Френч:

У меня три чудесные дочки – два подростка, а одна уже взрослая молодая женщина. Я едва ли могу представить себе что-то более страшное, чем ситуацию, когда одна из них, возможно, обратится к психотерапевту с какой-нибудь распространенной психологической проблемой вроде тревожности, бессонницы или депрессии, а после консультации обвинит меня в сексуальных домогательствах к ней в раннем детстве, о которых она “вспомнит” во время сеанса. И несмотря на то, что я с абсолютной достоверностью знаю, что все это неправда, есть шанс, что никакие мои слова не смогут переубедить моих возможных обвинителей.

И это отнюдь не гипотетическое предположение: во всем мире существуют группы поддержки жертв ложных воспоминаний. Однако наша память может заблудиться и сбиться с пути даже на уровне повседневной, обыденной жизни, без каких-либо эффектно разыгранных регрессий, и мы с вами не имеем права недооценивать силу воздействия внушения на наш податливый разум. Вспоминается зловещее редактирование исторических документов, описанное Оруэллом в книге “1984 год”:

Ежедневно и чуть ли не ежеминутно прошлое подгонялось под настоящее. Поэтому документами можно было подтвердить верность любого предсказания Партии; ни единого известия, ни единого мнения, противоречащего нуждам дня, не существовало в записях. Историю, как старый пергамент, выскабливали начисто и писали заново – столько раз, сколько нужно. И не было никакого способа доказать потом подделку[42].

Сама идея о редактировании наших ментальных хроник с помощью какого-то внешнего агента представляется поистине ужасающей. Определенно, у нас есть основания опасаться влияния средств массовой информации и социальных групп на нашу память и восприятие действительности. Силы влияния СМИ, социального давления и незаметного внушения вполне достаточно для искажения воспоминаний и впечатлений. Но еще более страшной является мысль о том, что и без внешних влияний наша память отличается такой же недостоверностью, как газеты из романа Оруэлла – она столь же запятнана ошибками и откровенными вымыслами. Память невероятно важна для нашего существования, но мы должны остерегаться считать ее непогрешимой. Поступать так равноценно тому, чтобы становиться на шаткие мостки, рискуя утонуть.

Глава 10

Кинжал, измышленный воображеньем

Наше сознание – это инструмент расчетов и рассуждений, а наши органы чувств – привратники на пути всего, что мы воспринимаем. Нас окружают мириады звуков, световых раздражителей, вкусов, запахов и осязательных стимулов, которые наш мозг с легкостью отсеивает. Не задумываясь об этом сознательно, мы отличаем пение птицы от треска горящего полена; отличаем прикосновение холодной стали от прикосновения шершавого дуба, а наш взор видит разницу между океанскими волнами и тучами на горизонте. Наши восприятия – это входы, при помощи которых мы строим наше просчитанное представление о мире, эффективно просеивая все данные и отличая полезные сигналы от бессмысленного шума.

Но оправдана ли наша непоколебимая уверенность в правильности наших ощущений? То, что органы чувств могут нас обманывать, едва ли может кого-то удивить. Это давно известный факт – знаменитый монолог Макбета о призраке кинжала говорит именно об этом; хрестоматийный злодей рассуждает о природе того, что он видит:

Что в воздухе я вижу пред собою?

Кинжал! Схвачу его за рукоять.

А, ты не дался! Но тебя я вижу!

Иль ты, зловещий призрак, только взору,

А не руке доступен? Иль ты

Лишь детище горячечного мозга,

Кинжал, измышленный воображеньем?

Но нет, я вижу, чувствую тебя,

Как тот, что мною обнажен[43].

Двойственная природа нашего восприятия была частой темой у Шекспира, который в своих пьесах целенаправленно придавал истинной природе призраков и видений известную двусмысленность. Шекспир использовал паранормальные явления как драматургическое средство для отражения ненадежной природы наших ощущений, однако нельзя забывать, что глубокая и подлинная вера в сверхъестественное долго господствовала в человеческом обществе. Вся его история изобилует рассказами о паранормальных явлениях – от похищения инопланетянами до астральных встреч с божествами. Очень живуча вера в то, что покойники могут общаться с живыми и влиять на них спустя много лет после смерти: истории о навязчивых преследованиях, видениях и эфирных посланиях с того света можно услышать во всех уголках земного шара, у любых народов и от представителей самых разнообразных культур.

Сама вездесущность этих рассказов и легенд дает повод поставить наше повествование на паузу: хотя большинство подобных историй являются откровенным вымыслом или симптомом галлюцинаторного расстройства, так бывает отнюдь не во всех случаях. Многие из нас знакомы с рассказами вполне искренних и честных людей об их встречах с духами… да, возможно, вы и сами их видели. Несмотря на то, что нам известна ненадежность человеческого восприятия, чрезвычайная детализация рассказа о такой встрече, прозвучавшего из уст трезвого здравомыслящего человека, может разрушить наши сомнения. Пусть даже человеческие органы чувств несовершенны, но каким образом нашему изощренному уму удается вводить нас в заблуждение таким специфическим и убедительным путем? Для того чтобы разобраться с этой головоломкой, нам следует больше узнать о восприятии и посмотреть, как можно его запутать и обмануть.

Часть ответа заключается в том, что мы, люди, очень любим искать закономерности (выражаясь по-научному, паттерны) даже в тех случаях, когда их нет. Во время разгула спиритуализма корреспондент популярного журнала Scientific American спросил Томаса Эдисона о том, можно ли использовать его изобретения для общения с мертвыми. Эдисон, изобретатель фонографа, не чуждый саморекламе, ответил, что если духи в состоянии оказывать влияние, то электрический записывающий аппарат наверняка сможет уловить их голоса лучше, чем любое другое приспособление. Доходящий до фетишизма интерес к спиритуализму угас в начале двадцатого века, но сама идея общения с духами не умерла, а лишь впала в анабиоз. Уже после изобретения магнитофона, в пятидесятые годы двадцатого века, она пережила свое второе рождение, и отцом этого нового увлечения спиритизмом стал фотограф Аттила фон Салаи, который начал записывать на пленку якобы имевшие место контакты с усопшими; эти голоса были названы феноменами электронных голосов (ФЭГ).

Интерес к ФЭГ, влитый в культурный мейнстрим, и сегодня остается опорой для поклонников паранормальных явлений. Но хотя они и интерпретируют с энтузиазмом какофонию статического электричества как послания с того света, реальность заключается в том, что в этих посланиях нет ничего такого, чего нельзя было бы объяснить интерференцией волн либо выдачей желаемого за действительное. С точки зрения психологии в основе данного явления лежит так называемая апофения, или, в переводе на обычный язык, вычленение закономерностей в потоке случайных данных. Та же апофения “виновата” в появившихся после вхождения в нашу жизнь бытовых магнитофонов сказках о том, что в эстрадной музыке, если ее проигрывать в обратном направлении, можно уловить некое скрытое послание. В итоге любители проигрывать музыку задом наперед любопытнейшим образом разделились на два лагеря: первый лагерь – это молодые музыканты, располагавшие избытком свободного времени, а второй – морально обеспокоенные граждане из числа религиозных правых, убежденные в том, что в роке зашифровано какое-то дьявольское послание.

Но это была (пускай и поразительная) попытка с негодными средствами. Начнем с того, что расположить последовательность звуков так, чтобы при их проигрывании в обратном направлении получился некий связный смысл, безумно трудно. Тем не менее возникли легенды о зловещих историях, заложенных в записи многих популярных рок-музыкантов; например, если песню группы “Лед Зеппелин” “Лестница в небо” проиграть задом наперед, то можно, мол, услышать мрачный рассказ о злобной демонической силе: “там стоял сарай, где он заставлял нас страдать, этот гнусный дьявол”. В хите “Квин” “Еще один повержен в прах” энтузиасты выявили зашифрованное восхваление радостей марихуаны[44]. Сила апофении такова, что с ее помощью человек при легком дополнительном внушении может вычленить из какофонии мнимое осмысленное содержание.

Несмотря на то, что моральная паника по поводу скрытых посланий была всего лишь мелким причудливым примечанием на полях истории, она может служить напоминанием о времени, когда ей поддались наиболее паранойяльные представители евангелических сообществ. Я приведу один пример, который очень наглядно демонстрирует мощь этой веры: примечательный и прискорбный во всех отношениях суд над британской металлической группой “Джудас Прист”. Одни из первых представителей тяжелого металла в Британии, музыканты этого ансамбля выпустили за всю историю существования группы более 50 альбомов, пользовавшихся огромной популярностью. Среди этих альбомов есть появившийся в 1978 году альбом Stained Class с синглом под названием Better by You, Better than Me – песней, ставшей причиной больших неприятностей группы. Произошли они спустя много лет и в другой части света. Двое подростков из штата Невада, Джеймс Вэнс и Рэй Белкнеп, которые как-то вечером в 1985 году слушали, изнывая от зноя пустыни, альбом “Джудас Прист”, по совершенно необъяснимой причине приставили к своим головам дула ружей и спустили курки.

Белкнеп скончался на месте, а Вэнс выжил и умер только три года спустя от передозировки наркотика. Убитые горем родители горели желанием наказать виновных в бессмысленной гибели мальчиков и в конце концов нашли козла отпущения, который позволил оставить в стороне всю сложность причин, толкнувших молодых людей на самоубийство. Родители обратили внимание на увлечение погибших детей группой “Джудас Прист” и прониклись убеждением, что песня этой группы могла стать катализатором самоубийства. Однако дело осложнилось тем, что ни в одной песне группы не удалось найти ни прямых, ни косвенных призывов к самоубийству. Тем не менее один из учителей школы, где учился Вэнс, утверждал, что мальчик винил во всем песню “Джудас Прист”. Родители и их адвокат решили, что в тексте содержался скрытый призыв к самоубийству, который можно было услышать при обратном проигрывании записи – якобы это было зловещее повторение приказа: “Сделай это!”

Такое заявление стало ошеломляющей новостью прежде всего для самой группы, члены которой уверяли, что никаких призывов к самоубийству в их композициях нет и никогда не было. Семья Вэнса тем не менее настаивала на том, что может это подтвердить и что песня на подсознательном уровне содержала приказ их мальчикам покончить с собой. Отбросив неизбежные в таком случае сомнения, член Верховного Суда Джерри Карр Уайтхед счел, что повод для иска обоснован. Мало того – он запутал все еще больше, когда объявил, что любое зашифрованное и адресованное подсознанию послание не подпадает под действие первой поправки к конституции. Дело против “Джудас Прист” было окончательно прекращено лишь в августе 1990 года. В комментарии, написанном для Skeptical Inquirer, психолог и свидетель защиты Тимоти Мур разъяснил и то, почему некоторые люди слышали определенное высказывание, и, что еще важнее, то, насколько легко можно стать жертвой манипулирования, если подпасть под влияние призрачных императивов:

Восприятие – это активный процесс построения. Следовательно, люди часто видят и слышат то, к чему они изначально предрасположены, то, что они хотят услышать (или то, что им внушили). Внимательное прослушивание десятков изолированных и усиленных фрагментов из трехминутной записи позволяет вычленить из потока звуков несколько членораздельных слов или фраз, которые никогда не показались бы членораздельными человеку в нормальном психологическом состоянии. Представляется удивительным скорее то, что подобные “открытия” делаются так редко.

Апофения не ограничивается слуховыми феноменами – она способна исказить восприятие любой модальности. Поскольку зрение играет фундаментально важную роль в нашей интерпретации окружающего мира, нет ничего удивительного в том, что мы особенно сильно предрасположены к восприятию зрительных иллюзий. Психологический феномен, заключающийся в восприятии известного изображения там, где его на самом деле нет, называют парейдолией. Как в высшей степени общественные существа мы самой природой предрасположены к распознаванию лиц и фигур. И большинство из нас (если не считать тех, кто страдает болезнями из спектра аутизма) приписывает этим лицам определенные “эмоции”.

Это может показаться бредовым абсурдом, однако данная способность так важна для нас, что мы пользуемся ею абсолютно инстинктивно. Парейдолия издавна служила важным художественным приемом. В знаменитой, написанной в 1566 году, картине Джузеппе Арчимбольдо “Юрист” лицо на портрете скомпоновано из рыбы, курицы и птенца. Леонардо да Винчи также призывал художников использовать погрешности восприятия для улучшения работы: он, например, давал советы о том, как следует смотреть на каменные стены:

Вы увидите сходство с множеством ландшафтов, обрамленных горами, реками, скалами, деревьями, обширными равнинами, долинами и холмами, сопоставленными в самых разнообразных сочетаниях. Увидите вы и славные битвы, живые позы странных фигур, выражения лиц, костюмы и бесконечное число других вещей…

Леонардо, глядя на кладку стен пятнадцатого века, отчетливо сознавал, что это лишь канва для его мощного художественного воображения, – так мы сегодня, развлекаясь, всматриваемся в очертания облаков на небе в летний день. Но парейдолия не всегда осознаваема и не всегда очевидна. Когда корабль НАСА “Викинг-1” в 1976 году достиг Марса, на одной из сделанных им в регионе Кидония фотографий обнаружилось изображение человеческого лица. Немедленно возникли гипотезы о руинах некоего древнего инопланетного храма, свидетельствовавших о существовании и гибели марсианской цивилизации. Однако “Лицо на Марсе” оказалось иллюзией, результатом низкого разрешения фотографической аппаратуры “Викинга”. Когда был сделан снимок с более высоким разрешением, выяснилось, что оно – всего лишь плоская вершина горы. Правда, это нисколько не смутило армию теоретиков-конспирологов, которые до сих пор утверждают, что НАСА злонамеренно скрывает данные об инопланетной жизни.

Для искренне верующих людей случайные сочетания пятен могут представляться маленькими чудесами. Простое перечисление предметов, на которых проступали лики религиозно значимых фигур, заняло бы остаток этой книги, но впечатляет даже неполный список: пятна смолы на деревьях, застывший воск свечей и клубок спагетти, напоминающие лик Христа, наплыв на дереве, напоминающий обезьяньего бога (индийского Ханумана), кучки пыли, складывающиеся в имя Аллаха, и даже сэндвич с сыром, на котором запечатлелся лик девы Марии.

Слева: “Лицо на Марсе”, сфотографированное “Викингом-1” в 1976 году.

Справа: Снимок того же участка поверхности Марса, сделанный с более высоким разрешением с борта станции Mars Reconnaissance Orbiter; видно, что мнимое лицо оказалось всего лишь горой с плоской вершиной (© NASA).

Однако это все случаи мнимых паранормальных явлений, когда не проанализированные ошибки восприятия могут приводить к ложным выводам. С самой зари человеческой цивилизации, с тех незапамятных времен, когда люди только начали рассказывать друг другу истории, их персонажами частенько становились призраки, демоны и разнообразные неземные создания. Вера в этих сверхъестественных существ сохраняется и теперь, спустя несколько веков после начала Просвещения. Опрос 2017 года показал, что 50 процентов респондентов верят в призраков, а проведенное агентством Pew в 2015 году исследование выявило 18 процентов респондентов, не сомневавшихся, что они лично встречались с привидениями. Было бы непростительной грубостью отмести все эти рассказы как злонамеренный обман, а самого обилия случаев и личных переживаний множества людей вполне достаточно, чтобы на время заглушить скептицизм.

Нет также никаких оснований считать, будто встречи с привидениями – это удел ветреных и легкомысленных особ: вскоре после Второй мировой войны великий Уинстон Черчилль посетил Белый дом. Отмокнув в ванне после выпитого виски и бесчисленного множества выкуренных сигар, сэр Уинстон, пошатываясь, отправился в спальню, где лицом к лицу столкнулся с призраком Авраама Линкольна. Сохранив, несмотря на наготу, свое обычное хладнокровие и чувство юмора, бывший премьер-министр успел произнести: “Добрый вечер, мистер президент; кажется, вы застали меня не в лучшем виде”, прежде чем призрак растаял в воздухе. Циник может объяснить эту встречу чрезмерным количеством шотландского виски или же склонностью Черчилля несколько приукрашивать свои талантливые устные рассказы. Но, независимо от правдивости этой истории, мы можем утверждать, что значительная доля людей уверена в том, будто им приходилось встречаться с духами умерших.

Очень часто такие переживания случаются вскоре после потери близкого человека. Когда мне было семнадцать лет, неожиданно умер мой дядя, которого я очень любил. Он так часто нас навещал, что комнату для гостей мы называли комнатой Майкла. Однажды вечером, вскоре после его смерти, я углом глаза заметил фигуру, поднимавшуюся по лестнице в ту самую комнату. Хотя умом я понимал, что это невозможно, я немедленно ассоциировал эту фигуру с Майклом и едва подавил желание окликнуть его. Такие рассказы встречаются нередко; восприятие “тени человека” на периферии поля зрения (такие тени называют “черными массами”) – явление универсальное и очень распространенное. Многие подобные случаи объясняются простой парейдолией, но поражает она не всех одинаково: люди, верящие в паранормальные феномены, с большей вероятностью приписывают целесообразность случайным композициям. В одном исследовании такие люди видели “шагающую” фигуру в случайных сочетаниях светящихся точек куда чаще, чем скептически настроенные испытуемые. В других экспериментах с регистрацией активности головного мозга с помощью функциональной МРТ при демонстрации случайно движущихся фигур люди, склонные к вере в паранормальные явления, выказывали усиленную активность в областях мозга, связанных с намеренными действиями, то есть приписывали некие мотивы случайным движениям на экране.

Хотя все это и позволяет – во всяком случае отчасти – объяснить живучесть веры в сверхъестественное в человеческом обществе, любой уверовавший может вам возразить, что подобные объяснения не помогают справиться с ощущением чужого присутствия, каковое характерно для многих рассказов о навязчивом преследовании. Очень часто ощущение присутствия бесплотного духа настолько отчетливо, что жертва твердо убеждена в том, будто это не простая ошибка в распознавании. Присутствие это часто бывает пугающим и кажется зловещим да вдобавок возникает в таких местах, где людей и без того могут преследовать мрачные предчувствия – например, на кладбищах, в заброшенных домах или в темных подвалах, которые не зря используются авторами готических романов для описания жутких сцен. Согласно многим народным поверьям, всякий, кто встречается с привидениями, не только видит эфирный призрак, но и испытывает безошибочное чувство его присутствия и безотчетный страх.

Таких историй великое множество – как описанных в литературе, так и рассказанных непосредственными очевидцами. Но какими бы захватывающими ни были эти сказки, существует куда более приземленное объяснение неотвязного и устойчивого ощущения присутствия: наш мозг стремится придать какую-то стройность хаотичным, противоречащим друг другу сигналам. Ощущение присутствия часто оказывается симптомом шизофрении или эпилепсии. Результаты исследований позволяют предположить, что эти ощущения могут быть результатом сенсорно-моторного рассогласования, то есть нарушения связи между тем, что мы воспринимаем сознанием, и тем, что ощущает наш организм. Имеющиеся данные говорят за то, что при этом синдроме имеет место поражение лобной и теменной коры. Эти участки отвечают за осознание самости и за интеграцию внутренних и внешних стимулов, с которыми нам приходится сталкиваться. Подобный эффект можно имитировать у абсолютно здоровых добровольцев. В одном из экспериментов специально сконструированный робот помещался за спиной испытуемого, у которого на глазах была повязка, и в точности копировал все его движения. Как правило, испытуемые сообщали о странных ощущениях: им казалось, что их трогают за спину, причем это ощущение не было галлюцинаторным. Однако если робот повторял движения испытуемых с задержкой около половины секунды, то людьми овладевало беспокойство и у них возникало ощущение присутствия. Оно было столь неприятным, что многие испытуемые просили прекратить эксперимент.

Люди, оказывающиеся в экстремальной ситуации, часто склонны испытывать чужое присутствие. О факторе “третьего человека” впервые рассказал полярный исследователь сэр Эрнест Шеклтон – после того как он и участники его группы ощутили присутствие бестелесного существа на последнем этапе их антарктической экспедиции. Этот феномен особенно характерен для альпинистов, марафонцев, лиц, переживших кораблекрушение, а также мореходов-одиночек. Во время своего одиночного восхождения на Эверест британский альпинист Фрэнк Смит был настолько уверен в реальности галлюцинаторного невидимого партнера, что предложил ему кусок пирога во время обеда. “Синдром третьего человека” часто возникает вследствие монотонной деятельности и физической изоляции и столь же часто сочетается с темнотой и огромными открытыми пространствами. Это ощущение провоцируется сильным холодом, полученной раной, голодом и жаждой. Сильное утомление тоже может вызывать видения, ибо длительное отсутствие сна приводит к нарушению деятельности органов чувств, а значит, и восприятия. Знаменитый летчик Чарльз Линдберг так вспоминал свои отчетливые галлюцинации во время полета в Париж:

Весь фюзеляж за моей спиной был наполнен призрачными существами – смутными силуэтами, прозрачными движущимися фигурами, которые вместе со мной летели в аэроплане… они разговаривали между собой, давали мне советы по полету, обсуждали курс, подбадривали меня и говорили важные вещи, недоступные в обыденной жизни.

Наш мозг – это гудящий улей, наполненный взаимодействующими электрическими и химическими сигналами; вот почему мы столь уязвимы, когда происходит искажение восприятия при нарушениях этой электрической или химической передачи. Галлюцинации являются одним из типов таких нарушений и вызываются целым спектром причин. Гипнагогические галлюцинации – это слуховые и зрительные восприятия, возникающие, когда человек засыпает или просыпается. Мимолетные образы, бестелесные голоса и даже тактильные ощущения, появляющиеся на грани сна и бодрствования, встречаются достаточно часто и, как правило, воспринимаются как иллюзорные. Эдгар Аллан По писал о фантазиях, которые он ощущал “только на грани засыпания, понимая, что происходит”.

Меньше удовольствия доставляет феномен сонного паралича, который сопровождается обычно более мрачными галлюцинациями. В фазе сна, называемой фазой быстрых движений глаз, наше тело обездвиживается. Это состояние называют мышечной атонией; ее назначение – не допустить двигательной реакции на сновидения. Но атония может дать сбой, и в результате возникает сомнамбулизм (снохождение). Другой парасомнией является совершение во сне половых актов (секс-сомния). Намного реже, к счастью, наблюдаются случаи совершенных в состоянии сна убийств – как правило, членов семьи. Совершенно удивительная история произошла с французским детективом Робером Ледрю, который в 1880 году расследовал убийство на пляже близ Гавра. Убийца оставил на песке след ноги с отсутствующим большим пальцем. Увидев эту улику, Ледрю понял, что убийцей скорее всего является он сам. Коллеги-полицейские усомнились в этой версии, но поверили в нее, когда оставили Ледрю в камере с пистолетом и всю ночь за ним наблюдали. Он действительно встал с постели и воспользовался оружием. По суду Ледрю был оправдан, но его сослали в деревню со строгим предписанием спать одному в запертом доме. Это было, конечно, намного разумнее, чем оставлять его по ночам наедине с огнестрельным оружием.

Сонный паралич развивается, когда человек просыпается, но мышечная атония, характерная для состояния сна, еще не прошла. Несчастный, несмотря на то, что пребывает в ясном сознании, не способен ни шевелиться, ни говорить. Это состояние длится обычно от нескольких секунд до нескольких минут и сопровождается ужасающим ощущением присутствия нападающего злоумышленника. У некоторых это ощущение осложняется гипнагогическими галлюцинациями: человек слышит демонические голоса и чувствует сдавленность в области грудной клетки, словно этот злодей лежит на нем и не дает дышать. Как давний страдалец, не понаслышке знакомый с перемежающимся сонным параличом, могу засвидетельствовать, что это страшно неприятная вещь, очень тягостная, несмотря на то, что я отчетливо понимаю, что происходит.

Вероятно, именно сонный паралич является причиной появления самых древних и универсальных легенд о демонах – инкубах и суккубах. Эти гнусные создания нападают на сонных людей и насилуют их, пользуясь беспомощностью жертв. Под тяжестью демонов жертвы не могут сопротивляться. Истории об этих чудищах встречались во все времена и на всех континентах; инкубы с давних пор фигурируют в летописях и устных рассказах – начиная с шумерских рукописей, датированных 2400 годом до н. э., и книги Бытия и заканчивая, к примеру, кобылой из германского фольклора, которая скачет по груди спящего, наводя страшные сновидения (отсюда слово nightmare, “ночная кобыла”). Прототипы инкубов существуют во всем мире – от южноафриканского зловредного человечка токолоша до турецкого джинна Карабасана. Поскольку наши предки не знали об искажениях восприятия, обусловленных сонным параличом, можно легко понять, почему эти явления воспринимались как паранормальные и вставали в один ряд с другими культурологическими представлениями, включающими в себя инкубов или каких-то иных неземных существ. Многовековая вера в таких созданий служит доказательством того, какое большое значение придаем мы нашим восприятиям, априори считая их безошибочными, – хотя на самом деле это отнюдь не так.

Изменения восприятия под действием разных химических веществ наблюдали уже в античной древности, когда люди начали принимать галлюциногенные средства, вызывавшие вроде бы реальные, но на самом деле абсолютно сюрреалистические видения. В культуре американских индейцев психоактивным веществом пейотль, содержащимся в кактусе рода Лофофора, пользовались для вызывания видений, которые затем толковались как общение с высшими силами. В религии индейцев уичолей пейотль даже стал главным божеством. Гораздо более страшным является непреднамеренное употребление галлюциногенных веществ. Отравление спорыньей происходит после употребления в пищу хлеба из ржи, зараженной грибом Claviceps purpurea; к тяжелым симптомам вызванного им отравления относятся судороги и ужасающий психоз. Эти отравления часто встречались в Средние века и назывались в Европе “огнем святого Антония” (название было дано из-за сильнейшей жгучей боли в конечностях, а также потому, что имя этого святого носил монашеский орден, который пытался заботиться о жертвах отравления). Современный галлюциноген диэтиламид лизергиновой кислоты (ЛСД) получен из того же гриба, а его психоделические эффекты известны настолько хорошо, что повторяться, пожалуй, не стоит.

Внезапная отмена приема некоторых средств также может привести к нарушениям восприятия. Белая горячка (delirium tremens) – это быстрое наступление спутанности сознания по причине прекращения приема алкоголя, после чего организм доблестно пытается восстановить гомеостаз, иначе говоря – устойчивое состояние внутренней среды организма. Часто у тех, кто оказывается жертвой мучений, вызванных белой горячкой, возникают устрашающие слуховые и зрительные галлюцинации, в связи с чем это страдание нередко называют алкогольным бредом. Люди, злоупотребляющие метамфетамином, частенько видят ужасные фантомы, когда на периферии их поля зрения появляются пугающие человеческие тени. Как правило, это происходит при длительной бессоннице у лиц, “подсевших” на метамфетамин и отказавшихся от его употребления. Как и при “синдроме третьего человека”, отсутствия сна в сочетании с приемом амфетамина оказывается достаточно для того, чтобы убедить даже самого уравновешенного человека в истинности присутствия страшных незнакомцев.

Восприятие податливо, а не абсолютно; оно легко поддается внешним влияниям. Мало того – наши предубеждения и предвзятые суждения тоже формируют восприятие и даже могут влиять на физические реакции, которые протекают незаметно для нашего сознания. Всплеск интереса к спиритизму, наблюдавшийся с середины девятнадцатого века, основывался на догмате о том, что мертвые обладают способностями и желанием говорить с живыми. Конечно, такое общение редко бывало непосредственным: в высшем обществе тогда резко возрос спрос на медиумов, вооруженных множеством эзотерических техник общения с усопшими и обладавших способностями к актерской игре. Одной из наиболее убедительных демонстраций влияния духов было “столоверчение” – вид спиритического сеанса, во время которого участники сидели вокруг круглого стола, а стол этот попеременно наклонялся к тем или иным буквам алфавита, расставленным по его краю, и записывал призрачные послания с того света. Для уверовавших это служило бесспорным доказательством сохранения духа умершего после смерти. Был даже постулирован механизм столоверчения: действие эктенической силы, порожденной эктоплазмой и духовной энергией.

Но убеждало это далеко не всех. Например, Майкл Фарадей, великий британский физик, проявлял в отношении эктенической силы немалый скептицизм. Большой мастер эксперимента, Фарадей решил проверить, действительно ли столоверчение имеет какую-то материальную основу, и постарался, исключив все переменные, исследовать и альтернативные объяснения. Используя деревянные и резиновые прокладки, он увеличил сопротивление движениям стола, однако это не помогло: стол по-прежнему двигался. Дальнейшее исследование вопроса привело Фарадея к выводу о том, что – вопреки убеждению во вмешательстве неких причудливых сверхъестественных сил – столоверчение есть результат “ложно-непроизвольных мышечных усилий”. Эфирное, “бесплотное” вращение столов не требовало сверхъестественной причины: для этого вполне хватало многовековой расположенности мужчин и женщин к самообману.

Надо сказать, что Фарадей был не одинок в своих отчаянных усилиях. Хорошо спланированные и тщательно проведенные эксперименты французского химика Мишеля Эжена Шеврёля забили последний гвоздь в гроб спиритизма. Вклад Шеврёля в науку был многогранен, и его имя по праву выгравировано в числе других 72 великих имен на конструкциях Эйфелевой башни. Этот выдающийся ученый и мыслитель, подобно Фарадею, последовательно боролся с шарлатанством и в середине девятнадцатого века обратил пристальное внимание на три главных инструмента спиритизма: столоверчение, волшебную лозу и магические маятники. В статье, опубликованной в 1854 году, Шеврёль объяснил, как непроизвольные и подсознательные реакции могут стать причиной магических с виду движений. Если человек, державший лозу, осознавал происходящую реакцию, то она прекращалась и воспроизвести ее уже не удавалось. В том же году врач Уильям Карпентер ввел термин “идеомоторный ответ”, описывающий именно этот феномен.

Идеомоторный рефлекс лежит в основе и другого известного спиритического трюка – так называемого автоматического письма, когда рукой пишущего помимо его сознания, по некоему мистическому каналу, управляет отдаленный источник. В процессе автоматического письма пребывающий в состоянии транса медиум записывает послания духов, управляющих его рукой из потустороннего мира. Чудо автоматического письма буквально магнетизировало многих представителей британского высшего общества, но Чарльз Артур Мерсье к их числу не принадлежал. Мерсье был психиатром, у которого недоставало времени на пустяки, но тем не менее он потратил много сил на разоблачение медиумического транса. Обратив особое внимание на автоматическое письмо, он показал, что единственным по-настоящему любопытным аспектом автоматического письма является один из вариантов идеомоторного акта. В 1894 году Мерсье на страницах “Британского медицинского журнала” убедительно развенчал допущение о том, что рукой медиума водят потусторонние духи, и прямо заявил, что “нет никакой нужды привлекать для объяснения данных феноменов действия духов, и призвание таких сил для объяснения феномена говорит лишь о недостатке ума или о невежестве”.

Изучение подсознательных мышечных движений идеомоторного рефлекса показало, что в основе чудесных событий конца девятнадцатого – начала двадцатого века нет никакой мистики, а есть лишь опьяняющая смесь иллюзии с откровенным мошенничеством. Разумеется, идеомоторный рефлекс может стать причиной добросовестной ошибки, однако такие случаи тонут в океане шарлатанства. Популярные медиумы той поры пользовались ярмарочными трюками, стараясь привлечь как можно больше публики и прибегая для этого к весьма хитроумным приемам. Примером может послужить история медиума Мины Крэндон. Она всегда работала нагой, выделяя “эктоплазму” из влагалища. Но на самом пике славы Мина была разоблачена как мошенница фокусником и цирковым артистом Гарри Гудини, обожавшим выводить медиумов на чистую воду. Он считал их бессовестными манипуляторами и пользовался своими навыками иллюзиониста, чтобы разоблачать их фокусы, посещая спиритические сеансы под прикрытием и в сопровождении агентов ФБР. Гудини был настолько последовательным противником спиритизма, что его сделали арбитром в комитете, созданном журналом Scientific American. Этот комитет предлагал довольно большую премию тому, кто сможет продемонстрировать свои сверхъестественные способности. Между прочим, премия так до сих пор никем и не получена.

Страсть Гудини к разоблачению шарлатанов сделала его непопулярным в кругах спиритуалистов и даже стоила ему дружбы с сэром Артуром Конан Дойлем, создателем отважного и непобедимого Шерлока Холмса. Дойл истово верил в спиритизм, и эта вера стала еще глубже после гибели в Первую мировую войну его сына. К большому огорчению Гудини, Дойл, несмотря на все разоблачения, остался непоколебим, и это вбило клин в отношения между ними. Даже после безвременной смерти Гудини Дойл продолжал утверждать, что тот и сам обладал некими сверхъестественными способностями.

Огромный массив научных опровержений теоретически должен был бы сокрушить все спиритические практики, от лозоходства до говорящих досок, но этого не произошло, и спиритизм по-прежнему остается частью нашего культурного сознания. И хотя идеомоторный феномен известен уже без малого двести лет, безграничные способности человека к нескончаемому повторению старых ошибок и очевидное неумение на них учиться грозят тем, что мы в любой момент можем пасть жертвами прежних иллюзий, но в новой упаковке.

Вот вам особенно позорный пример: в 2013 году бизнесмен Джим МакКормик сумел продать иракской армии наборы рамок для обнаружения заложенных бомб – этот абсолютно неэтичный плагиат доброй старой лозы. Еще одной бесславной строкой, появившейся в идеомоторном каталоге в том же 2013 году, стал C-Fast, механическая “волшебная лоза” для мгновенного выявления заболеваний печени. Эта заявка была разнесена в пух и прах организацией Síle Lane of Sense About Science[45] – как методика “внушающая надежду и ничего более”. Однако какими бы наглыми ни были эти деяния, они меркнут перед лицом трагических последствий веры в подобные замшелые иллюзии. Я, в частности, имею в виду концепцию “Облегченной Коммуникации” (Facilitated Communication, FC). Согласно предложенной ОК методике, оператор помогает человеку водить рукой по экрану или клавиатуре компьютера, и в итоге такой человек якобы получает шанс общаться с близкими. Для семей больных с нарушенной способностью к коммуникации смутные обещания, данные разработчиками методики, стали синонимом прорыва – несмотря на то, что никаких доказательств представлено не было. К концу восьмидесятых годов надежда полностью возобладала над опытом и здравым смыслом – потрясающие истории о том, как ОК раскрывает вербальные способности глубоких аутистов и больных с тяжелым слабоумием, стали общим местом, а россказни о случаях чудесного исцеления заменили собой любые доказательства. Буквально за сутки дети, страдавшие тяжелой умственной отсталостью, становились талантливыми поэтами и научными гениями, а в некоторых случаях даже публиковали книги под руководством своих фасилитаторов (то есть тех, кто обеспечивает коммуникацию, делая ее удобной и легкой для участников).

Однако со временем первоначальный энтузиазм, с которым была встречена методика ОК, испарился, ибо – что было неизбежно – начали накапливаться тревожные сигналы, предупреждавшие о том, что мы имеем дело с лженаукой. К 1991 году в более чем 40 исследованиях было показано отсутствие каких-либо свидетельств эффективности методики и появилось множество данных о роли оператора и о признаках идеомоторного рефлекса. Как выяснилось, операторы вовсе не высвобождали мысли своих подопечных, чтобы поместить их на экран монитора, а записывали туда собственные соображения. Так же как в истории с паникой по поводу сатанинских издевательств над детьми, можно было изначально предугадать дальнейший ход событий. Стало ясно, что появление зловещих рассказов – лишь дело времени; так оно и вышло: операторы принялись обнародовать сообщения своих жертв-инвалидов об имевшем место жестоком обращении и насилии. С удручающей предсказуемостью последовал ряд арестов, основанных на подобных, с позволения сказать, “свидетельствах”. Особо заинтересовала СМИ история шестнадцатилетней Бетси Уитон, страдавшей выраженным аутизмом с немотой. Через своего оператора, Джейнис Бойнтон, Бетси сообщила: “Отец заставлял меня держат его пениссс [sic!]”. Вскоре после этого она начала раскрывать детали насилия, какое якобы учиняли в ее отношении многие члены семьи.

Решив удостовериться в истинности этих утверждений, логопед Говард Шейн и психолог Дуглас Хаулер создали простой, но эффективный тест: они использовали аппарат, с помощью которого можно было независимо и одновременно демонстрировать изображения Бетси и ее оператору, причем Бетси просили идентифицировать увиденный ею предмет. В некоторых сериях опыта (о чем не знала Бойнтон) ей и Бетси демонстрировали разные изображения. В каждом случае Бетси сообщала о том предмете, какой видела не она, а Джейнис – и это было неопровержимое доказательство того, что коммуникацию осуществляла не Бетси, а Бойнтон[46]. Случившееся выглядело весьма прискорбно, и, конечно же, Бойнтон разоблачили. Казалось бы, это должно было положить конец ОК, но (что не редкость для историй с псевдонаучным шарлатанством, предлагающим немедленное исцеление) методика ОК умирать отказалась. Хаулер, который раньше и сам верил в ОК, остро осознал, что даже такие сокрушительные доводы не смогут пошатнуть убежденность коммуникаторов: “Мы получили неопровержимые доказательства того, что операторы контролируют действия своих подопечных. До нас начало доходить, что влияние операторов может привести к психологическим травмам. ОК стала частью их системы убеждений, важной частью их личности”.

Предупреждения Хаулера оказались поистине пророческими: пьянящие посулы ОК до сих пор держат мертвой хваткой отчаявшихся родителей, убежденных, что они и впрямь общаются со своим ребенком. Многие предпочитают иллюзию коммуникации суровой правде о том, что, возможно, их ребенок не достиг уровня умственного развития, достаточного для общения, и именно поэтому ОК продолжает пользоваться безоговорочной поддержкой многих людей. Недавний обзор, посвященный этой теме, с сухой лаконичностью констатировал: “Весьма вероятно, что ОК будет и дальше убеждать родителей и практикующих врачей в своей эффективности”.

“Облегченная коммуникация”, обладая такой же научной достоверностью, как доска Уиджи или волшебная лоза, собирает свою жатву и по сей день. Вероятно, самым печальным и тревожным является случай, происшедший в 2015 году с Анной Стабблфилд, которая лечила одного своего пациента с тяжелой умственной отсталостью методом ОК; в судебных отчетах этого человека обозначили инициалами Ди. Джей. Анна очень быстро убедилась в том, что ее подопечный не страдает слабоумием и что он – гений, признавшийся ей в любви. Последовательность зловещих событий в конце концов привела к половой связи, на которую Ди. Джей из-за своего слабоумия был просто не в состоянии дать согласие. По умственным способностям Ди-Джей не только не был гением – он не превосходил в этом отношении годовалого ребенка. Самое трагичное в данной истории то, что даже после обвинительного приговора Стабблфилд продолжала верить в эффективность ОК, будучи не в состоянии понять, что любовные словесные излияния Ди-Джей на самом деле были не чем иным, как проекцией ее собственных фантазий, порожденных подсознанием.

Во всем этом есть один очень важный момент: мы обычно склонны полагаться на наш личный опыт и часто отбрасываем все другие варианты, хотя суровая правда жизни заключается в том, что мы не должны всегда и на все сто процентов доверять нашей памяти и нашим восприятиям и считаться только со своими личными впечатлениями. Несмотря на то, что мы можем и не иметь намерения ввести кого-либо в заблуждение, реальность существования искаженного восприятия означает, что для начала мы обязаны исключить все альтернативные объяснения. Ни одно повествование, ни один рассказ нельзя считать абсолютно устойчивым к вредным влияниям как окружающего, так и нашего собственного внутреннего мира. Такова истина.

Глава 11

Большие надежды

В окажете мне огромную любезность, если позволите провести маленький эксперимент. Взгляните на следующие высказывания и оцените, насколько они верны в отношении вас. Для удобства можете выставить баллы: 0 – это высказывание вас не характеризует вовсе, 5 – это высказывание полностью соответствует вашим качествам.

1. Вы испытываете потребность в том, чтобы другие люди любили вас и восхищались вами.

2. Вы склонны критически относиться к себе.

3. У вас есть много скрытых возможностей, которые вы так и не использовали себе во благо.

4. У вас есть некоторые личные слабости, но вы способны их нивелировать.

5. У вас были трудности с половой идентификацией.

6. Дисциплинированный и уверенный с виду, на самом деле вы склонны волноваться и чувствовать неуверенность.

7. Временами вас охватывают серьезные сомнения, приняли ли вы правильное решение или совершили неправильный поступок.

8. Вы предпочитаете некоторое разнообразие, рамки и ограничения вызывают у вас недовольство.

9. Вы гордитесь тем, что мыслите независимо, вы не принимаете чужих утверждений на веру без достаточных доказательств.

10. Вы поняли, что быть слишком откровенным с другими людьми – не слишком мудро.

11. Иногда вы экстравертны, приветливы и общительны, иногда же – интровертны, осторожны и сдержанны.

12. Некоторые из ваших стремлений довольно нереалистичны.

13. Одна из ваших главных жизненных целей – стабильность.

Насколько хорошо эти оценки соответствуют вашим качествам и вашему характеру? Если они кажутся вам сверхъестественно точными, то вам надо подумать, не стали ли вы целью какого-нибудь циничного маркетингового исследовательского проекта. Но будьте спокойны: любая видимость глубокого знания вашего характера абсолютно иллюзорна. То, что вы сейчас проделали, имеет весьма любопытное историческое происхождение. В 1948 году психолог Бертрам Форер составил список личностных оценок для своих студентов. Студенты читали его наедине с собой, так же, как вы, а для точности им предложили проставить баллы соответствия – от 0 до 5. Студентов впечатлила точность знания их внутреннего мира, и средний балл оказался равен 4,26.

Студенты, правда, не знали, что Форер раздал всем совершенно одинаковые “анализы”, без разбора собрав выдержки из популярных гороскопов, – это был тот самый список качеств, который вы только что прочли. Эксперимент был первой научной демонстрацией эффекта Форера – наблюдения, согласно которому люди склонны придавать большое значение описаниям личностных черт, которые, как им кажется, специфичны именно для них, хотя на самом деле эти описания размыты и неопределенны в такой степени, что подходят большинству людей. Подобные незавершенные высказывания известны под названием высказываний Барнума, в честь основателя легендарного цирка, известного мистификатора Р. Т. Барнума[47].

Дальнейшие исследования позволили выявить еще один нюанс – людей намного легче одурачить, если они верят в авторитет того, кто их оценивает, и убеждены, что эти тесты составлены специально для них. Очень красноречив тот факт, что важно также содержание оценок, причем люди с большей охотой верят в положительные, а не в отрицательные высказывания о себе. Особенно информативный эксперимент был проведен учеными, которые составили точные оценки испытуемых, а затем добавили к ним общие высказывания Барнума. Когда испытуемым предложили выбрать наиболее точное описание их личности и характера, большинство выбрало хвалебные высказывания Барнума; то было торжество тщеславия над реальностью.

Этот аспект эффекта Форера имеет большое значение для объяснения нашей коллективной склонности цепляться за давно дискредитированные идеи. Астрология – вера в то, что движение планет и звезд влияет на человеческую судьбу, – находилась (и находится) под огнем критики как античных, так и современных ученых. Еще в двенадцатом веке философ и врач Маймонид без обиняков отверг эту концепцию, устало заметив: “Астрология – это болезнь, а не наука”. Это высказывание можно вложить в уста и современных выдающихся ученых. Наука не принимала астрологические прогнозы на веру и предпринимала многочисленные попытки оценить астрологические предсказания. В каждом, без единого исключения, случае предсказания астрологов были не более достоверны, чем простое случайное гадание.

Несмотря на недостаток доказательств, вера в астрологию остается прочной и незыблемой. И сегодня, спустя несколько столетий после начала Просвещения, газетные полосы заполнены астрологическими прогнозами, каковые являют собой образчики высказываний Барнума, развенчанных Форером в его знаменитом тесте. Нет никакой случайности в том, что любые астрологические прогнозы и предсказания носят льстивый, угождающий характер. В 2010 году 45 процентов американцев были согласны с тем, что астрология это “вид науки” или просто “наука”. Весьма забавно, но было показано, что преданные поборники астрологии клянутся, будто связанные с ними прогнозы отличаются высокой точностью, даже если это не так.

Как бы устрашающе это ни звучало, но факт остается фактом: существует процветающий рынок финансовой астрологии, где эту лженауку применяют для решения вопроса об инвестициях. Банкир Джон Пирпонт Морган держал у себя в штате персонального астролога. Моргану приписывают фразу “Миллионеры не пользуются услугами астрологов, а миллиардеры пользуются”. Эта невероятная практика продолжается по сей день: ведущий технический аналитик Банковской корпорации Гонконга и Шанхая в 2000 году заявил, что “некоторые штатные астрологи дают неверные прогнозы, но другие делают достаточно точные предсказания”, а в еще одном европейском банке заявили, что корреляция между астрологическими и банковскими событиями просто “поражает”. Это не может не пугать, если учесть влияние на экономику масштабных банковских кризисов.

Для того чтобы доказать, насколько бесполезна финансовая астрология, Британская ассоциация по содействию науке провела в 2001 году эксперимент, в ходе которого финансовому астрологу, рядовому инвестору и пятилетнему ребенку дали по 5 тысяч фунтов с тем, чтобы они вложили их в ценные бумаги, руководствуясь индексом FTSE 100. Очень показательно, что наибольшие потери понес именно астролог. Самое интересное и одновременно тревожное заключалось в том, что ребенок, который выбирал вложение абсолютно случайным образом, получил доход больший, чем инвестор или астролог. Оставив в стороне невероятную гипотезу о том, что ребенок был финансовым гением, мы можем рассматривать такой результат как демонстрацию полного отсутствия способностей у астрологов – и, вероятно, у профессиональных инвесторов. Ранее мы уже обсуждали феномен парапсихологии, адепты которой используют поощрительные банальности, прибегая при этом к “радужной уловке”, то есть объединяя в одном высказывании самые противоречивые черты, эвентуально присущие личности; например: “Вы добры и сострадательны, но если вас предают, то ваши гнев и возмущение не знают границ”. Несмотря на внутреннюю бессодержательность этих характеристик, имеющиеся данные подтверждают, что многие люди охотнее идентифицируют себя именно с такими пустыми хвалебными описаниями, а не с заключениями, соответствующими их истинному психологическому портрету. Медиум же, используя подобные высказывания, может направить реакцию клиента в нужное русло и прочитать всю его подноготную, создавая при этом впечатление, будто он, медиум, обладает неким неосязаемым тайным знанием, хотя в действительности он не знает о клиенте ровным счетом ничего. Соединенный эффект таких трюков может быть весьма убедительным, и современные маги, читающие в цирке чужие мысли (например, Деррен Браун и Йен Роуленд), используют эту технику для того, чтобы у зрителей возникла вера в умение артиста проникнуть в чужую психику и жизнь, – и это несмотря на то, что сами “маги” откровенно говорят об отсутствии у них каких-либо сверхъестественных и мистических способностей!

“Высказывания Барнума” – отнюдь не единственный заповедник паранормальности. Великолепной питательной средой для создания подобного эффекта являются и личностные тесты. Вероятно, самый убедительный пример такого рода – это тест “Индикатор типа Майерса-Бриггса” (MBTI / ИТМБ), обожаемый во многих учреждениях. Он предназначен для оценки психологической способности испытуемого принимать решения, и используют его и при определении профпригодности, и для личностного усовершенствования, и даже в семейном консультировании. Однако энтузиазм, с каким его издавна применяют, совершенно не оправдан. Проведенные исследования указывают на то, что ИТМБ обладает низкой результативностью и не способен оценивать то, на что претендует. Вдобавок он отличается плохой воспроизводимостью, так что один и тот же человек, пройдя тестирование дважды, может спустя всего несколько дней получить абсолютно иной результат. Критики этого индикатора сосредоточились в основном на неопределенной и туманной природе вопросов, так как они – согласно эффекту Форера – предрасполагают к ответам, в которых содержатся позитивные качества. Дефекты ИТМБ оценил специалист по психометрии Роберт Хоган, который сказал: “Большинство психологов, занимающихся вопросами личности, считают ИТМБ чуть более информативным, чем изящные китайские печенья с предсказаниями”.

Эффект Форера объясняет, почему мы тяготеем ко всему, что указывает на личностное значение в случайном шуме, и почему мы склонны примерять к себе самые общие характеристики. Но еще более любопытной чертой человеческой психологии является тот недавно открытый факт, что ожидания и верования и сами по себе могут формировать наши представления о реальности. Ничто не демонстрирует эту странность лучше, чем эффект плацебо, – когда пациент отмечает улучшение самочувствия на фоне приема пустышки вместо активного лекарства. Эффект облегчения боли является архетипическим примером. Стоит в связи с этим вспомнить проведенный в 1996 году эксперимент, в ходе которого участникам смазывали местным анестетиком триварикаином указательный палец одной руки, а палец второй руки оставляли нетронутым. Потом пальцы зажимали в тисках, а испытуемые оценивали уровень боли в обоих пальцах. Вполне предсказуемо, что палец, обработанный местным анестетиком, болел меньше. Однако триварикаин был “ложным лекарством” – смесью воды, йода и масла. В той или иной степени мы все подвержены эффекту плацебо, и самого ожидания улучшения зачастую хватает для того, чтобы оно действительно наступило (пусть и не слишком заметное).

Несмотря на то, что в “лекарстве” отсутствуют какие-либо фармакологически активные ингредиенты, эффект плацебо может повлиять даже на объективные физиологические показатели. В другом исследовании было показано, что чем более масштабным является фиктивное вмешательство, тем более эффективным оно представляется. Например, ненужные внутривенные инъекции или даже хирургические операции кажутся пациенту более действенными, чем сахарные шарики. В этом отношении плацебо является самосбывающимся пророчеством и доказательством силы воздействия надежды на улучшение. Однако важно понимать, что эффект плацебо – это лишь субъективное ощущение, а вовсе не свидетельство мистического преобладания духовного над материальным, и невозможно вылечить болезнь, выдавая желаемое за действительное. Ощущение улучшения может помочь при банальной простуде или легком недомогании вроде ломоты в костях либо небольшой головной боли, но оно не в состоянии заменить медицинское вмешательство в более серьезных случаях. Этичность применимости плацебо в медицине является предметом ожесточенных споров. Как мы увидим в следующих главах, многие кажущиеся эффекты плацебо поддаются объяснению, если обратить внимание на соответствующие статистические данные.

Само слово “плацебо” взято из перевода Библии на латинский язык, сделанного святым Иеронимом, и означает “я понравлюсь”. В средневековой Франции существовал обычай, согласно которому семья умершего раздавала щедрые дары плакальщикам. Это привлекало на похороны массу мнимых родственников и откровенных мошенников, разыгрывавших безмерную скорбь в расчете на денежное вознаграждение или по крайней мере на еду. Эти паразитические действа получили очень широкое распространение: плакальщиков, распевавших строку из святого Иеронима: placebo Domino in regione vivorum (“угожу Господу в царстве живых”), можно было встретить почти повсеместно. Их стали пренебрежительно называть “плацебопевцами”. Очень скоро этот термин перебрался через Ла-Манш; подобный отвратительный льстец ярко и выпукло описан в “Кентерберийских рассказах” Джеффри Чосера. В эпоху донаучной медицины вмешательства с помощью плацебо (наряду с другими способами лечения) считались вполне эффективными; француз Амбруаз Паре, выдающийся врач и хирург пятнадцатого века, полагал, что долг врача – это Guérir quelquefois, soulager souvent, consoler toujours (“Исцелять иногда, облегчать часто, утешать всегда”)[48].

Эффектом плацебо можно объяснить живучую популярность множества бессмысленных или бесполезных методов лечения – от наложения рук и иридологии до краниосакральной терапии и тому подобного. Эти виды лечения не имеют под собой никакого физиологического обоснования, но в некоторых случаях создают иллюзию облегчения. Таким образом, может создаться впечатление, будто эти методы исцеления – всего лишь безвредное знахарство: в конце концов люди столетиями покупали змеиное масло у откровенных мошенников или чудодейственные эликсиры у добросовестно заблуждавшихся невежд, зачастую рассматривая это как потакание собственному безобидному капризу. Увы, альтернативные целители часто пытаются заменить научную медицину и даже предупреждают своих клиентов об опасности медицинского лечения. Поскольку же альтернативные целители – это, как правило, люди без специального образования, они нередко пропускают симптомы опасных заболеваний и вдобавок дискредитируют работу профессиональных врачей. Это не раз приводило к гибели как взрослых пациентов, так и, что самое трагичное, детей, родителей которых удалось убедить в преимуществах альтернативной медицины. Подобными примерами можно заполнить целые тома; на сайте www.whatstheharm.net есть описания тысяч случаев, когда пациенты умирали или серьезно заболевали после вмешательства альтернативных целителей.

Хуже того: многие из таких целителей являются закоренелыми противниками жизненно необходимых вакцинаций; в одном исследовании, посвященном деятельности гомеопатов, было показано, что 83 процента из них побуждали пациентов отказываться от иммунизации в пользу своих дорогих и бесполезных пилюль от малярии и кори. Это очень опасно, абсолютно незаконно и совершенно бессмысленно. Страх, который люди испытывают перед побочными эффектами фармакологических средств, вполне понятен и обоснован. Но это, однако, ничуть не улучшает качество альтернативных средств, которые являются всего лишь замысловатыми плацебо, не способными вылечить ни одно серьезное заболевание. Повторяю: альтернативная медицина является в лучшем случае бесполезной, а в худшем – попросту вредной, причем не только с медицинской точки зрения, но и из-за ее пренебрежительного отношения к науке. Убеждая своих клиентов верить в заблуждения, поборники альтернативной медицины одновременно внушают им неверие в гигантский прогресс, достигнутый за последнее столетие в сфере понимания нами окружающего мира и, в частности, того, как работает наш организм.

Современное понимание применения плацебо пришло на заре научной медицины. Сам термин был введен в медицину в 1920 году, когда Т. Грейвс опубликовал в “Ланцете” статью о вроде бы бесполезных вмешательствах, которые тем не менее “производят реальный психотерапевтический эффект”. Ученые быстро поняли, что превосходным способом проверки эффективности новых лекарств является разделение участников клинического испытания на две группы, одна из которых получает подлежащее проверке лекарство, а другая – плацебо. При анализе результатов можно определить, оказывает ли исследуемое соединение какое-либо действие, помимо чистого внушения; именно так работает плацебо-контролируемое клиническое исследование двойным слепым методом (то есть в условиях, когда ни врач, ни пациент не знают, что именно назначено – плацебо или действующее лекарство). В настоящее время это золотой стандарт исследования эффективности всех новых лекарств.

Плацебо-эффектом можно объяснить благотворное воздействие множества неактивных веществ. Но можно ли наблюдать противоположный эффект? Может ли человек быть убежден в том, что данное вмешательство принесет ему вред, несмотря на то, что это действие абсолютно доброкачественно? Ответ будет утвердительным. Если человек в достаточной мере верит, что какое-то вмешательство или лекарство для него вредно, то тот же психологический механизм приведет к негативной реакции на инертное соединение. Это извращенное по отношению к плацебо действие называют эффектом ноцебо, и ученые считают, что этот эффект является даже более мощным, чем эффект плацебо. Подобно своему антиподу, слово “ноцебо” тоже имеет латинское происхождение: “Я причиню вред”. Хотя этот термин появился лишь в шестидесятые годы двадцатого века, саму концепцию использовали еще в шестнадцатом столетии, когда церковные власти давали людям, предположительно страдавшим бесовской одержимостью, фальшивые священные реликвии: если одержимый неистово реагировал на подделку, то его состояние считали обычным умопомешательством, никак не связанным со сверхъестественными силами.

Современный вариант этого феномена мы наблюдаем на примере электромагнитной гиперчувствительности (ЭМГ). Страдающие этим расстройством рассказывают об аллергии на электричество или электромагнитное излучение (ЭМИ), которая проявляется удивительно разнообразными симптомами – утомляемостью, расстройствами сна, общим недомоганием и кожными высыпаниями. Подобные симптомы истощают организм, ибо мало есть в современном мире вещей столь же вездесущих, как электромагнитные волны, – это, например, и видимый свет, освещающий наш мир, и сигналы радиостанций, вещающих на всю планету. Здоровью тех, кто страдает ЭМГ, наносят вред именно средства современной связи. Вера в ЭМГ сильна и подлинна; везде существует множество групп, поддерживающих эту веру. И нет недостатка в сомнительных гуру, охотно высказывающихся об опасностях электромагнитной гиперчувствительности, но не забывающих при этом проталкивать какое-нибудь змеиное масло.

Вера в ЭМГ настолько глубока, что многие страдальцы предпринимают активные правовые действия: скажем, в Санта-Фе группа активистов попыталась добиться официального запрета общественных точек доступа в Wi-Fi по причине их вредоносного действия на здоровье. В 2014 году одна семья в Массачусетсе вчинила иск школе, в которой учился ее сын, полагая, будто Wi-Fi в школе стал причиной его заболевания. Особенно трагический случай произошел в 2015 году. Тогда родители пятнадцатилетней Дженни Фрай утверждали, что ЭМГ довела их дочь до самоубийства, и даже организовали кампанию за запрещение Wi-Fi в школах Великобритании. В том же году суд во Франции постановил, что жертвы ЭМГ могут претендовать на инвалидность. Такие больные часто стараются переселиться из мест, соседствующих с источниками их страданий. Города, где из-за проводимых там астрономических исследований или по военным соображениям созданы зоны радиомолчания, например, Грин-Бэнк в Виргинии, осаждают толпы страдающих ЭМГ, стремящихся найти облегчение. На этой почве у них часто возникают конфликты с местными жителями.

Нет никаких сомнений, что эти люди действительно плохо себя чувствуют, но, несмотря на утверждения, будто причиной их мучений является ЭМИ, объективные факты говорят за то, что здесь преобладает психосоматический компонент. Самые достоверные свидетельства были получены в ходе следующих провокативных исследований: людей, страдающих гиперчувствительностью к ЭМИ, подвергали воздействию различных его источников, а потом регистрировали реакцию. В итоге выяснилось, что пациенты не могли отличить реальные источники излучения от муляжей. Фальшивые устройства, не излучавшие никаких волн, тем не менее запускали болезненные реакции, и объяснялось это лишь убеждениями испытуемых. Соответственно, пациенты не жаловались на какие-либо недомогания, когда действительно подвергались действию ЭМИ, но не знали об этом. Такой результат был подтвержден во многих исследованиях, показавших, что ЭМГ не имеет ничего общего с ЭМИ и что недуг носит чисто психологический характер. В докладе ВОЗ относительно ЭМГ, проникнутом безусловным сочувствием к страдальцам, содержится совершенно однозначный вывод: “Симптомы несомненно реальны и варьируют по тяжести. ЭМГ, независимо от причины, может стать причиной инвалидности больного. Тем не менее ЭМГ не обладает достоверными диагностическими критериями, и нет никаких научных данных, связывающих ЭМГ с экспозицией к ЭМИ”.

С точки зрения физика (даже если предположить, что ЭМГ не является артефактом ноцебо), микроволновые фотоны – поистине странные подозреваемые. Мы уже видели, что их энергия в тысячи раз меньше энергии фотонов видимого света. Но фиксация страха на микроволнах как на предположительной причине ЭМГ представляется еще более поразительной, если учитывать, что предметом опасений является обычная микроволновая печь! Микроволновые печи нагревают пищу в результате процесса, называемого диэлектрическим нагреванием. Молекулы воды представляют собой диполь, на одном конце которого сосредоточен положительный заряд, а на другом – отрицательный. В электрическом поле молекулы воды принимают положение, совпадающее с направлением этого поля. Типичная бытовая микроволновая печь излучает фотоны с частотой приблизительно 2,45 гигагерца. Это означает, что частицы меняют направление электрического поля 2,45 миллиарда раз в секунду, заставляя молекулы воды непрерывно переориентироваться в осциллирующем электрическом поле. При этом молекулы воды хаотично сталкиваются друг с другом, что сопровождается трением молекул и выделением тепла, которое и разогревает пищу. Этот механизм объясняет, почему микроволновые печи безопасно и эффективно разогревают вещества, содержащие воду, но неспособны разогреть предметы, лишенные воды.

Данное полезное свойство микроволновой энергии, к несчастью, стало питательной средой для различных инсинуаций; появилось множество сомнительных гуру, которые утверждают, будто приготовленная в микроволновых печах еда вредна, ибо она подвергается облучению. Но это нонсенс: микроволны нерадиоактивны. Они не “облучают” еду, а разогревают ее за счет энергии колебаний. Невежественная экстраполяция порождает ненужную тревогу: если микроволновые печи могут жарить мясо, то наши Wi-Fi-роутеры и мобильные телефоны поджаривают нас? Этот страх тоже основан на недоразумении, ибо выход энергии в наших электронных устройствах в тысячи раз меньше, чем в микроволновых печах: типичный бытовой роутер потребляет энергию в пределах меньших, чем 100 милливатт. В самом деле: печи специально сконструированы так, чтобы концентрировать высокоэнергетическое микроволновое излучение с помощью особых волноводов (магнетронов) и отражательных камер. Таких излучений и приспособлений нет и не предусмотрено в наших коммуникационных электронных устройствах[49].

Несмотря на эти факты, громадный поток устрашающих высказываний об опасностях Wi-Fi и мобильных телефонов сильно искажает наше восприятие риска. Очень плохо, что мы, вроде бы недурно знакомые с современными технологиями, чаще всего не имеем даже элементарного понятия о том, как они работают. Именно сочетание двух этих факторов приводит к тому, что микроволновое излучение становится причиной ноцебо-эффекта. То обстоятельство, что ЭМГ является скорее психосоматическим, а не физиологическим расстройством, не делает его менее мучительным для больного, даже если он ошибочно толкует причину своих мук. Печально, что страдающие этим эффектом ноцебо люди отвергают все данные о том, что их недуг имеет психологическую причину. Вместо того чтобы поверить добросовестной науке, они цепляются за россказни самопровозглашенных авторитетов и часто отметают все разумные доводы, либо считая их следствием заговора, либо вследствие невежества. Например, глава британского движения “Электрочувствительность” Сара Дэкри заявляет: “Финансируемая государством наука не является надежным индикатором истинной заболеваемости. У этой науки есть веские причины скрывать от общества правду”.

Как мы уже видели, такие причитания встречаются удручающе часто. Конспирологические заявления – это удобное и безопасное отступление в привычный мир предвзятости и предубеждений вместо попытки заново оценить ситуацию. Эффект ноцебо лежит в основе множества других разнообразных заболеваний. Подходящий пример – это вечные нападки сомнительных специалистов на фторирование воды. Несмотря на то, что за несколько десятилетий данная практика показала свою полную безопасность и высокую эффективность в предупреждении стоматологических болезней, во всем мире существует множество громогласных ее противников, утверждающих, что фтор является причиной едва ли не всех болезней на свете. Здесь мы тоже видим отчетливые признаки эффекта ноцебо; в 1992 году в Финляндии агрессивные протесты жителей города Куопио вынудили местный совет запретить фторирование водопроводной воды. Однако ради эксперимента городские власти пошли на хитрость. Фторирование воды прекратили не в назначенный и объявленный заранее день, а несколько позже. Наблюдение показало, что люди жаловались на плохое самочувствие только тогда, когда считали, что в воде есть фтор – независимо от того, был ли он там на самом деле. Вот вам еще одно доказательство самообмана, вызванного ожиданием!

Естественно, это до боли знакомая история: движение против вакцинации обосновывает свою позицию рассказами об отдельных случаях осложнений иммунизации – и в таких случаях эффект ноцебо тоже поднимает свою отвратительную голову. Вы можете вполне резонно спросить, как и почему люди остаются убежденными приверженцами сомнительных утверждений и не прислушиваются к мнению экспертов, упорно и целенаправленно их разоблачающих. Отчасти это можно объяснить живучестью конспирологии, но свою роль тут играют и когнитивные иллюзии. В напечатанной в 1999 году великолепно озаглавленной статье “Не сознающее себя невежество: как трудности в распознавании собственной некомпетентности ведут к завышенной самооценке” психологи Дэвид Даннинг и Джастин Крюгер описывают, как люди с низкими способностями или с отсутствием базовых знаний в определенной области начинают оценивать свои когнитивные способности и знания выше, чем они того заслуживают.

Эффект Даннинга-Крюгера наиболее отчетливо проявляется в движении против вакцинации; в исследовании, отчет о котором был опубликован в 2017 году, испытуемых просили оценить их знания об аутизме относительно профессионального медицинского знания об этом заболевании. Затем испытуемых спрашивали, в какой мере они согласны с тем, что между вакцинациями и аутизмом существует причинно-следственная связь. Результат оказался поистине удручающим: 62 процента тех, кто хуже всего представлял себе суть аутизма, считали, что знают о нем больше, чем врачи, и 71 процент тех, кто был согласен, что прививки – причина аутизма, был уверен в своем знании предмета.

В социальной психологии такие результаты известны под названием иллюзорного превосходства – переоценки собственных способностей в сравнении со способностями других людей. В связи с этим на память приходят слова Бертрана Рассела о том, что “фундаментальной причиной проблем современного мира является то, что глупцы обладают чувством петушиного превосходства, а интеллектуалы полны сомнений”. Вероятно, в этом кроется основная причина того, почему абсолютисты и фундаменталисты всех мастей забирают львиную долю симпатий в общественном восприятии и преобладают в нем. На самом деле тотальная объективность – это идеал, которого нам редко удается достичь. Наши надежды и ожидания неизбежно формируют восприятие и реакцию. Наша склонность прислушиваться к гадалкам, ворожеям и астрологическим гороскопам является отражением потребности в самоутверждении, и простого внушения эффекта – положительного или неблагоприятного – часто достаточно для запуска инстинктивной реакции.

Все мы – пускай даже бессознательно – являемся в высшей степени общественными животными, и это влияет на нас сильнее, чем можно предположить. Наши ожидания и надежды, в огромной мере формирующие наше восприятие, сами по себе формируются не только окружающими нас людьми, но и тем, что “заражает” нас извне. В частности, на нас оказывают огромное воздействие СМИ, реклама и другая информация, которую мы потребляем, – и это вовсе не простое совпадение, что страхи перед вакцинацией достигают пика, когда о ее вреде начинают писать популярные газеты и журналы, или что ЭМГ и боязнь фторированной воды усиливаются под влиянием разлагающих лженаучных сетевых блогов.

Конечно, мы живем в эпоху цифровых данных, и числа оказывают невероятно сильное влияние на наше восприятие. Ежедневно нас бомбардируют цифрами, статистическими выкладками и трендами, из которых, как предполагается, мы можем вынести суждение об окружающем нас мире. Это, безусловно, необходимо для нашего благополучия, но по самой своей биологической сути мы – нумерофобы, а ведь иногда даже самые очевидные тренды скрывают коварные и опасные ловушки. Насколько важно это влияние, и как оно может подвести нас к опасным ошибочным выводам? Это сложный, но важный вопрос, и мы рассмотрим его в нескольких следующих главах.

Раздел IV

Ложь, наглая ложь и статистика

“Политики используют статистику так же, как пьяница —

фонарный столб: для опоры, а не для освещения”.

Эндрю Лэнг

Глава 12

Случайные встречи

Писательница, журалист и драматург Мэрилин вос Савант[50] – женщина с поразительно красноречивой фамилией – прославилась своим интеллектом[51]; с 1986 по 1989 год, согласно книге рекордов Гиннесса, вос Савант удерживала титул человека с самым высоким в мире IQ. В конце концов эта категория рекордов была из книги изъята, поскольку стало ясно, что используемые для определения уровня интеллекта психометрические тесты абсолютно ненадежны, но никто и так никогда не сомневался в высоких умственных способностях вос Савант. Ее слава позволила ей вести еженедельную колонку в журнале Parade, где читатели предлагали ей решать логические задачи и отвечать на сложные вопросы. В 1990 году Крейг Уайтекер из Мэриленда задал Мэрилин следующий вопрос:

Предположим, что вы участвуете в телевизионной игре, по ходу которой вам предоставляется выбор – открыть одну из трех дверей. За одной дверью находится автомобиль, а за другими двумя – козы. Предположим, что вы выбрали дверь № 1, но ведущий, который знает, где стоит автомобиль, просит вас не спешить и открывает дверь № 3, за которой находится коза. Ведущий говорит вам: “Вы не хотите открыть дверь № 2?” Выгодно ли вам сменить выбранную дверь?

Этот странный вопрос был несколько видоизмененным заданием, которое получали участники телевизионного шоу Let’s Make a Deal, когда ведущий Монти Холл ставил их перед подобным выбором – сменить решение или остаться при своем мнении. Действительно, если остаются две двери, то шансы угадать дверь с автомобилем составляют 50 на 50, и разве это важно – изменит свое мнение участник или нет? Но Савант дала иной ответ. Она ответила, что самая выгодная тактика – сменить дверь. Редакцию захлестнул поток яростных писем, авторы которых уличали Мэрилин в невежестве. Из более чем 10 тысяч писем приблизительно 1000 были написаны людьми с докторской степенью, в том числе математиками и другими учеными. В этих письмах Мэрилин сурово укоряли за пропаганду математического невежества.

Но вос Савант была права: смена двери после того, как ведущий открыл одну из них, действительно повышает шанс участника на выигрыш до 2/3; если же участник останется при своем первоначальном мнении, то шансы выиграть уменьшатся до 1/3. Дай себе критики вос Савант труд разобраться в вопросе глубже, они узнали бы, что эту “проблему Монти Холла” поставил и решил в 1975 году статистик Стив Селвин. Но каким образом может быть верным такой странный ответ? Представим себе, что автомобиль находится за дверью A. Если вы первоначально выбрали эту дверь, то Монти обнаружил бы козу за дверью B или C. Если вы измените свое решение, то проиграете. Но представим себе, что вы сначала выбрали дверь B: Монти откроет дверь C, и если вы измените свое решение, то выиграете. Точно так же, если вы выберете дверь C, то открыта будет дверь B, и изменение решения снова принесет вам выигрыш. То есть в двух третях случаев изменение стратегии становится выигрышным.

В представленной матрице выигрышей представлены все возможные случаи, и в двух третях их изменение первоначального выбора приводит к выигрышу. Это выглядит абсурдным, потому что интуитивно мы чувствуем, что изменение выбора не играет в вероятности выигрыша никакой роли. Если вы считаете результат озадачивающим, то не переживайте: вы оказались в хорошей компании. Как и авторы гневных писем в журнал Parade, известный математик Пал Эрдёш тоже долго сомневался в истинности решения вос Савант – до тех пор, пока его не убедила компьютерная имитация решения проблемы Холла. Сегодня проблема Монти Холла приводится как хрестоматийная в учебниках по теории вероятностей, но тем не менее, как мы видим, продолжает сбивать с толку в том числе и специалистов. Поразительно, но эксперименты с голубями показывают, что даже эти птицы быстро усваивают стратегию изменения выбора, находя ее оптимальной. Поведение птиц являет собой разительный контраст с поведением людей, по поводу чего экспериментаторы сухо отметили: “Повторение процедуры с участием людей показало, что люди не принимают оптимальной стратегии даже при интенсивном обучении”.

Наша врожденная способность искать и находить закономерности во всем, с чем мы сталкиваемся, является одной из важнейших для выживания вида способностей. Стремление придать смысл окружающему нас миру и ненасытное любопытство привели нас к созданию цивилизации, великим открытиям и покорению физического мира. Но этот тонкий инстинкт может полностью отказать нам в помощи, когда в повседневной жизни мы сталкиваемся с шумными и хаотичными нагромождениями разнородных элементов. В мире неопределенностей теория вероятностей и статистика, если ими мудро пользоваться, позволяют, подобно острому лезвию, отсекать реальность от иллюзий. Случайные события можно понимать как вероятности, как область, фундаментально важную для всех видов деятельности, – начиная с планирования городов и квантовой механики и заканчивая медицинскими и экономическими исследованиями. Несмотря на использование статистики в таких сложных областях, зарождение этих методов имело место из-за весьма приземленной мотивации, а именно – из-за стремления выигрывать в азартные игры. Человечество увлекается ими тысячи лет, но вплоть до семнадцатого века капризы игры в кости считались выходящими за рамки человеческого понимания; неисповедимые пути удачи целиком зависели от воли богов. Сама идея о том, что исход можно предсказать с определенной степенью точности, казалась безумной и даже святотатственной.

Возможно, так бы оно все и осталось, если бы вопрос, заданный в 1664 году эксцентричным французским писателем шевалье де Мере, не заинтриговал величайших интеллектуалов Франции семнадцатого века – Блеза Паскаля и Пьера де Ферма. Паскаль в конечном счете разрешил проблему де Мере, доказав, что выпадение одной шестерки при четырех бросках одной кости немного более вероятно (51,77 процента), чем выпадение по крайней мере одной пары шестерок при 24 бросках двух костей (49,14 процента). Великие умы предреволюционной Франции тратили свои недюжинные способности на подсчет шансов обогащения, которого так жаждали завзятые игроки. Исследование игры в кости привело к рождению теории вероятностей, возникшей, таким образом, благодаря непритязательной салонной игре. Но, как мы уже видели, наше восприятие настроено на поиск закономерностей, а следовательно, мы склонны неверно трактовать стохастические, или случайные, события. По-настоящему случайные события не обладают “памятью” о предыдущих исходах, однако человеческая склонность к экстраполяции результатов наблюдений часто приводит нас к ошибочным выводам.

Возьмем для примера лотерею. Если она проводится честно, то выпадение чисел 1, 2, 3, 4, 5 и 6 настолько же вероятно, как и выпадение любой другой комбинации. Тем не менее интуитивно мы считаем такую последовательность маловероятной и избегаем ее. Точно так же, если при честном бросании монеты двадцать раз подряд выпадает решка, то мы надеемся, что уж на двадцать первый раз “точно” выпадет орел, несмотря на то, что вероятность все равно остается равной 50 процентам[52]. Это убеждение называют ошибкой игрока, и она часто доводила людей до разорения. Но, слава всевышнему, мы не полностью отдаем себя на милость инстинкта – полезного, но порой и вводящего в заблуждение: человеческая любознательность за прошедшие века привела нас к созданию инструментов, позволяющих отличать шум от полезного сигнала.

В двадцать первом веке статистическая и вероятностная информация пропитала все поры общественной жизни – от маркетинга и медицины до результатов спортивных состязаний и прогнозов погоды. Статистика сохраняет свою привлекательность благодаря своей кажущейся интуитивности. Но этот флер простоты часто оказывается обманчивым, скрывающим тонкости, которые могут опровергнуть все наши выводы и расстроить наши планы. Непрозрачность статистики и широко распространенная математическая безграмотность позволяют многим несведущим людям неверно интерпретировать статистические тренды. Хуже того: эти же два обстоятельства предоставляют мошенникам и темным дельцам возможность манипулировать нами, используя статистику для подтверждения ложных аргументов. Подобные манипуляции вредят нам как сообществу, и циничное отношение к статистике вызывает у нас вполне объяснимую симпатию; недаром такой популярностью пользуется саркастическое замечание о трех степенях нечестности: “ложь, наглая ложь и статистика”, которое приписывают множеству великих остроумцев – от Оскара Уайльда до Марка Твена.

Хотя этот цинизм понятен и объясним, все же отношение к статистике как к троянскому коню, внутри которого скрывается ложь, равносильно выплескиванию вместе с водой ребенка; статистик Фредерик Мостеллер заметил по этому поводу: “Конечно, очень легко лгать с помощью статистики, но еще легче лгать без нее”. Это, несомненно, так – при правильном применении статистические инструменты трудно переоценить; статистика обнажает скрытые тренды, которые могут ускользать от внимания самых проницательных людей. Эта мощь статистических методов сделала их незаменимыми во всех сферах – от медицины до политики. Но если мы хотим получать пользу от статистики, то должны знать и о ловушках, в которые мы можем попасть при работе со статистическими данными. Особенно часто числовой информацией злоупотребляют в спорах. Нам стоит совершенствовать собственное понимание статистики, если мы не хотим пасть жертвами невежества или мошенничества.

Самое большое достижение статистики – это представление жизненных явлений в числовой, количественной форме (что, безусловно, является отличным подспорьем в нашем зыбком и неопределенном мире). Однако, к сожалению, в отсутствие адекватного контекста и понимания сути метода результаты статистических исследований могут дезориентировать и вводить в заблуждение. Для того чтобы проиллюстрировать любопытную природу статистики и вероятности, мы возьмем противоречащий интуиции пример, иллюстрирующий оба аспекта ошибок.

Представьте себе, что вы сдаете анализ на ВИЧ-инфекцию, который, как вам сказали, обладает точностью 99,99 процента. Результат анализа оказывается положительным. Какова вероятность того, что вы – носитель инфекции? Инстинкт подскажет большинству из нас, что мы почти наверняка больны, но это неверно. Правильный ответ: шанс, что у вас СПИД, равен в большинстве случаев 50 процентам. Если вас смущает этот вывод, то утешьтесь тем, что вы не одиноки. Большинство людей, в том числе профессиональные медики, приходит от такого странного утверждения в замешательство.

Частотное дерево, демонстрирующее надежность анализов на ВИЧ для (а) когорты низкого риска и (б) для когорты высокого риска.

Этот любопытный результат находит объяснение в теореме Байеса – математическом обосновании комбинации условных вероятностей. Теорема показывает, как ветвятся вероятности, и, в частности, сообщает нам, что вероятность заболевания ВИЧ при получении положительного результата анализа зависит не только от этого результата, но и от того, насколько в целом велика вероятность заболеть ВИЧ. Несмотря на то, что сам анализ почти совершенен, его точность зависит от другого условия, а именно – от априорной вероятности того, что у пациента вообще есть вирус. Мы не станем углубляться в формальное доказательство теоремы Байеса, так как это выходит за рамки настоящей книги и лишь напугает тех, кто незнаком с математическими символами. Однако логику теоремы понять легко, как легко и ее проиллюстрировать, несмотря на то, что истина прячется за парадоксально выглядящими статистическими выкладками.

Вернемся, однако, к нашему примеру. Каким образом тест с чувствительностью 99,99 процента может показать, что у человека с положительным результатом вероятность заболевания равна всего 50 процентам? Для человека из группы низкого риска вероятность заболеть СПИДом равна приблизительно 1:10 000. Теперь представьте себе, что 10 000 человек из этой группы низкого риска приходят сдавать анализ на ВИЧ. Один из них носитель ВИЧ, и результат его анализа практически наверняка окажется положительным. Но среди оставшихся, в связи с малой неточностью теста, один результат окажется ложноположительным. Таким образом, мы получим два положительных результата, лишь один из которых будет истинно положительным, – а это означает, что у пациента с положительным результатом вероятность заболевания равна именно 50 процентам.

Важно понимать, что такой удивительный результат не говорит о неадекватности самого анализа: в нашем примере тест отличается невероятной точностью. Главное заключается в том, что вследствие малой заболеваемости условная вероятность намного ниже той, какую мы ожидаем. На самом деле априорная вероятность того, что данный конкретный пациент инфицирован, неразрывно связана с достоверностью результата. Предположим, что тот же анализ делают людям из когорты высокого риска, например наркоманам, вводящим себе внутривенно героин. Частота инфицированности в этой группе равна приблизительно 1,5 процента. Снова представим себе, что анализ сдают 10 000 таких пациентов. В этой когорте у 150 человек тест окажется положительным ввиду истинной инфицированности. Из оставшихся 9 850 пациентов приблизительно у одного результат будет ложноположительным. Вероятность заражения при положительном результате в этой группе уже не равна 50/50 – в данном случае вероятность будет равна 150/151 или 99,34 процента, то есть намного больше, чем у пациента из когорты низкого риска.

Сценарии для случаев низкого и высокого риска можно для наглядности представить в виде частотного дерева, изображенного на рисунке. Разница между этими сценариями весьма велика, и на ней надо остановиться подробнее. Мы имеем полное право спросить: зачем нужна такая стратификация? Почему в одной группе тест дает вероятность, разительно отличающуюся от вероятности в результате того же теста в другой группе? Инстинктивно мы чувствуем, что здесь что-то не так, но мы ошибаемся: тест одинаков в обоих случаях, и его точность не может избирательно улучшаться или ухудшаться в зависимости от принадлежности пациента к той или иной группе. Реактивы не обладают ясновидением, и чувствительность теста остается равной 99,99 процента для любого пациента. Главное заключается в следующем: теорема Байеса показывает, что одной голой информации о результате недостаточно для правильного вывода – последний всегда зависит от других вероятностей. Вероятности часто оказываются условными, и голые численные данные, лишенные контекста, подлежат тщательному анализу.

Все это служит иллюстрацией того факта, что, несмотря на кажущуюся интуитивную природу вероятности и статистики, их мнимая простота скрывает многослойную сложность, которую легко упустить из виду. В итоге мы можем сделать абсолютно ошибочные выводы, а сомнительные выводы и неверная интерпретация статистических данных часто имеют катастрофические последствия. Рассуждения, приводящие к неверным заключениям, любопытны не только своей бессодержательностью с точки зрения науки или тем, что демонстрируют “математическую ловкость рук”: мы живем в эпоху, когда статистическая информация служит основой принятия решений во всех вообразимых сферах деятельности – от науки до политики, экономики и всего, что располагается между ними. Такое повсеместное проникновение статистики и вероятности в нашу действительность означает, что они часто причастны к вопросам жизни и смерти, будь то лечение болезней или работа правительства.

Следовательно, само наше существование может зависеть от вывода верных заключений из вероятностной информации. Если при этом люди – особенно те, кто должен разбираться в этих вопросах, – делают ошибки, то цена их может оказаться очень высокой. В первые месяцы кризиса, связанного со СПИДом, до изобретения антиретровирусных лекарств, положительный результат анализа на носительство ВИЧ считался равнозначным смертному приговору. Безоглядная вера в достоверность анализов на ВИЧ вызывала у многих врачей чувство ложной уверенности, и едва ли не всем пациентам говорили, что они наверняка больны, хотя это было неправдой. Немудрено, что многие впадали из-за этого в депрессию или пускались во все тяжкие – из-за ложноположительного результата, вероятность которого была достаточно высока!

Есть и еще одна сфера, в которой вероятность может решить судьбу человека: юриспруденция. Долг жюри и судей – определить степень виновности подсудимого. Для того чтобы прийти к верному выводу, судьям и присяжным приходится разбираться с массой статистической информации, которой их заваливают обвинители и защитники. В любом состязательном процессе обе стороны имеют закрепленное законом право в интересах клиента предоставлять суду статистическую информацию. С помощью этой информации присяжных пытаются склонить в ту или иную сторону. Однако как мы видели на примере с анализами на ВИЧ-инфекцию, представленные числовые данные сами по себе практически ни о чем не говорят и могут не только натолкнуть присяжных на неверные выводы, но и заставить их вынести вердикт, полностью противоречащий реальности. От статистики есть огромная польза, но в отсутствие поясняющей информации она способна не помочь, а, наоборот, запутать.

Для того чтобы показать, к каким трагическим последствиям может привести такая некомпетентность, мы рассмотрим скандал, связанный с профессором, сэром Роем Мидоу. Мидоу – выдающийся британский педиатр, прославившийся знаменитой статьей о синдроме Мюнхгаузена. Этот человек, посвященный в рыцари за вклад в педиатрию, одно время оказывал сильное влияние на социальных работников и на Национальное общество по противодействию жестокому обращению с детьми. Его знают также как автора максимы, получившей название “закона Мидоу”: “Одна внезапная детская смерть – это трагедия; две детские смерти вызывают подозрение; три смерти должны считаться убийством до тех пор, пока не будет доказано противоположное”.

Однако склонность Мидоу искать во всем игру темных сил была результатом его статистической некомпетентности, и его математическая безграмотность рушила чужие жизни. Нигде это не проявилось так очевидно, как в чудовищном испытании, которое в конце девяностых годов пришлось пережить Салли Кларк. Салли и ее мужа Стива (оба супруга были адвокатами) постигло страшное несчастье – в результате синдрома внезапной детской смерти они лишились двоих маленьких сыновей. Первый сын, Кристофер, потерял сознание и умер, когда ему было одиннадцать недель. Второй сын, Гарри, скончался при похожих обстоятельствах в возрасте восьми недель. В обоих случаях Салли была с детьми одна. На телах Кристофера и Гарри обнаружились следы травм, вызванных, вероятно, отчаянными попытками Салли реанимировать мальчиков. Для зарождения подозрения этого оказалось достаточно.

Невероятное горе семьи Кларк было усугублено предъявлением обоим супругам обвинения в убийстве. Со Стива – в связи с отсутствием улик – обвинения были сняты, но судебное преследование Салли государственный обвинитель прекратить отказался. Мидоу – который в то время считался ведущим специалистом Великобритании по жестокому обращению с детьми – был вызван в суд в качестве свидетеля обвинения. Ввиду отсутствия прямых улик Мидоу использовал статистические данные о том, что в семье среднего класса, в которой супруги не курят, вероятность внезапной детской смерти составляет один случай на 8 543 ребенка. Мидоу подсчитал, что вероятность такого совпадения, как смерть обоих детей, составляла 1 на 73 миллиона. Выступая перед присяжными, Мидоу пояснил свою позицию на примере малой вероятности повторных побед на скачках:

Есть определенный шанс выиграть, если поставить на откровенного аутсайдера на Больших национальных скачках; скажем, его шанс равен 1 к 80, но вы поставили на него в прошлом году, и он выиграл; на следующий год вы ставите на другую лошадь при тех же шансах – 80 к 1, да, вы снова ставите – и снова выигрываете. Допустим, вы ставите в течение четырех лет при тех же шансах, и вероятность выигрыша уже равна 1 к 73 миллионам. Надо сказать, что вам очень сильно везло, но вероятность выигрыша, как я уже сказал, – весьма и весьма мала. То же самое можно сказать и об этих смертях. Каждое из этих событий маловероятно, а вместе они практически невозможны.

Сказано это было уверенно, цифры были недвусмысленны, доводы убедительны – казалось, Салли уличена. Неудивительно, что СМИ ухватились за этот пассаж обвинительной речи, посчитав утверждения Мидоу неопровержимым доказательством вины несчастной женщины. На основании свидетельства Мидоу Салли Кларк стала объектом всеобщей ненависти – пресса выставила ее отпетой злодейкой, безжалостной детоубийцей. Присяжные поддались общему настроению, и в результате Салли Кларк была признана виновной в двойном детоубийстве.

Тем не менее этот приговор возмутил профессиональных статистиков, и тому были веские причины: чтобы выдать вероятность, равную 1 к 73 миллионам, Мидоу просто перемножил вероятности двух якобы независимых событий. Такой подход оправдан, когда речь идет о подбрасывании монеты или вращении рулетки, где каждый следующий исход действительно не зависит от предыдущего. Но этот подход в корне неверен, если события не являются независимыми. Даже в конце девяностых годов из эпидемиологических исследований уже было известно, что синдром внезапной детской смерти связан с генетической предрасположенностью или с какими-то факторами окружающей среды. Это соображение делает смехотворное допущение о том, что эти две смерти независимы, попросту абсурдным; вероятности, на которых основывалось обвинение Кларк, были крайне сомнительными.

Но мало этого: помимо страшной некомпетентности Мидоу в вопросах статистики, убежденность присяжных, а также национальных СМИ в виновности Салли Кларк покоилась на статистической ошибке столь распространенной, что она даже получила особое название: ошибка прокурора. Давайте на мгновение представим себе, что данные Мидоу верны. Многие могли бы посчитать эти числа эквивалентом вероятности невиновности Салли – 1 к 73 миллионам. Но такой вывод абсолютно ничем не подкреплен. Конечно, случаи множественной внезапной детской смерти редки, но не менее редки и случаи материнского детоубийства. Для того чтобы оценить, какой из этих вариантов более вероятен, эти противоречащие друг другу объяснения – для определения их относительной вероятности – следует сравнить. В случае Кларк, если бы такой анализ был сделан, вероятность двух последовательных трагедий (смерти детей от СВДС) оказалась бы выше вероятности умышленного убийства, что и продемонстрировало бы внутреннюю порочность ошибки обвинителя.

Эта вопиющая несправедливость в отношении Кларк не осталась незамеченной. Королевское статистическое общество в своей резкой и всеобъемлющей отповеди раскритиковало злоупотребление статистикой со стороны обвинения и попросило лорда-канцлера тщательно разобраться в этом деле. Стивен Уоткинс, бывший тогда главным редактором “Британского медицинского журнала”, написал разгромную статью о неправильном применении статистики в данном случае, отметив, что “подсудимые заслуживают такой же защиты, как и дети”. Как ни прискорбно, эти протесты не были услышаны. Невозможно себе представить, что пришлось испытать Салли Кларк. Горе от смерти детей вкупе с вопиющей несправедливостью приговора за мнимое преступление оказали на нее ужасающее действие. Салли демонизировали в прессе, ее проклинали со всех амвонов. В камере ее мучили неотвязные ночные кошмары, а сокамерницы подвергли ее остракизму и за не совершенное ею преступление, и за то, что она была адвокатом и дочерью офицера полиции.

Тревожно, что это неслыханное попрание справедливости могло бы остаться безответным, если бы не самоотверженные действия горстки людей. Стив Кларк уволился из манчестерской адвокатской конторы и стал работать референтом по правовым вопросам в местечке неподалеку от тюрьмы, где отбывала срок Салли. Стиву пришлось продать дом, чтобы оплачивать гонорары адвокатов и судебные апелляции. Ему решила безвозмездно помочь Мэрилин Стоу, известный блестящий адвокат, которая, ознакомившись с делом, убедилась, что приговор в отношении Салли Кларк юридически ничтожен. Процесс оправдания Салли оказался долгим и мучительным: первая апелляция была отвергнута судьями, которые расценили доказательства статистической некомпетентности предыдущего суда как ловкий математический трюк.

В конечном счете только бульдожье упорство Стоу и ее неутомимость вынудили суд прислушаться ко второй апелляции. Проявив недюжинный детективный талант, Стоу обнаружила, что патологоанатом прокураторы Алан Уильямс во время вскрытия тела Гарри нашел в его организме колонию золотистого стафилококка. Эта инфекция могла сыграть роль в смерти ребенка, но в ходе первого судебного процесса данный факт не был представлен ни защите, ни следователям. Благодаря усилиям Мэрилин Стоу и Стива Кларка в 2003 году обвинение с Салли было снято. Второй апелляционный суд заключил, что манипуляция со статистическими данными запутала присяжных и безнадежно скомпрометировала суд: “Мы полагаем, что шокирующее своей живостью сравнение вероятности детоубийства с шансами выиграть на скачках, ставя на аутсайдеров, к которому прибегнул профессор Мидоу, оказало сильное воздействие на суждение присяжных”.

Оправдание Салли Кларк произвело эффект домино. Безупречная репутация Мидоу как практически незаменимого эксперта была сильно подорвана, и последовал пристрастный анализ его экспертных оценок на нескольких других судебных процессах. В результате из тюрем были освобождены еще несколько женщин, приговоренных к заключению на основании устрашающе вольного обращения Мидоу со статистикой. К моменту освобождения Салли провела за решеткой более трех лет; это дьявольское испытание сломило ее. Стив печально заметил, что “она никогда не оправится”. После освобождения она действительно так и не оправилась от горя, к которому присоединились и другие психические расстройства. Салли Кларк умерла в 2007 году от острой алкогольной интоксикации; жизнь ее была необратимо разбита отвратительной экспертизой и полным невежеством публики, не способной понять суть статистики.

Трагическая история Салли Кларк служит еще одним напоминанием о том, что числа имеют значение. Чрезвычайно важно понимать, что статистика в отрыве от контекста и сути обсуждаемой проблемы является прекрасной питательной средой для возникновения путаницы. Очень грустно думать о тех судебных решениях, которые были приняты на основании сомнительных статистических данных, или о невинных людях, осужденных из-за математического невежества. Даже превосходная наука может оказаться сопряженной с чудовищными заблуждениями; вспомним, например, анализ строения ДНК и, соответственно, открывшуюся возможность прочесть тот код, которым записано строение и функции нашего организма. Исключительная достоверность результатов анализа ДНК в качестве доказательств в судебных делах часто воспринимается любителями как нечто безукоризненное, абсолютное и не могущее дать сбоев. Тем не менее, хотя и невозможно отрицать, что результаты анализа на ДНК являются мощным инструментом доказательства вины преступника, сам этот метод нельзя полагать полностью безупречным, и ошибки здесь возможны, так же как они возможны и в применении других методов научного исследования.

Подобно тому, как в рассмотренном нами выше примере с анализом на ВИЧ-инфекцию, верность заключения, выведенного на основании анализа ДНК, зависит от априорной информации о рассматриваемом случае. Представим, например, что на месте преступления найден фрагмент ДНК. Такое происходит в среднем один раз на миллион случаев. Если подозреваемый находится под стражей и обнаруживается совпадение его ДНК с образцом ДНК с места преступления, то это можно считать почти неопровержимой уликой, попаданием “в яблочко”. Однако если для обнаружения преступника нам приходится прочесать огромную базу данных о ДНК 10 миллионов человек, то мы скорее всего отыщем с десяток таких “попаданий” – но это будут по большей части просто совпадения. Теорема Байеса требует, чтобы – для оценки вероятности виновности – были учтены не только результаты теста, но и частота положительных результатов и объема выборки, в которой брали образцы. Таким образом, информационная ценность данного отрезка ДНК зависит от источника этой ДНК: взяли ли ее у одного конкретного человека – или нашли в результате прочесывания базы данных. Без такой информации присяжные рискуют впасть в “ошибку прокурора”.

Надо еще раз повторить, что это не говорит об ограниченности самой технологии, а лишь напоминает о необходимости правильно интерпретировать данные. Нельзя отрицать, что применение ДНК-тестов произвело революцию в судопроизводстве, но легкомысленные интерпретации приводили и приводят к вынесению неправосудных приговоров, и надо следить за тем, чтобы избегать ловушек, связанных с неверным применением теории вероятностей. Вероятность того или иного события может выглядеть почти достоверной, однако интуитивная простота часто оказывается абсолютно иллюзорной. Для того чтобы правильно понимать, что именно говорят нам числа, требуются контекст и вдумчивый анализ, и иногда верный вывод, к которому приводят числовые данные, может не совпадать с нашим первым и поверхностным впечатлением.

Парадоксальная природа статистики заключается в том, что очевидные на первый взгляд причины и следствия могут ввести нас в заблуждение, даже если данные, как нам кажется, поддерживают принятую нами гипотезу. Мы интуитивно считаем, что числа говорят сами за себя, но часто забываем, что они подчас требуют интерпретации.

Глава 13

Просеивание сигнала

В 1973 году колледжу Беркли в Калифорнии вчинили иск в связи с дискриминацией по половому признаку. Все доказательства, казалось, были налицо, как и все основания для обвинения. Из мужчин, подавших заявления на поступление в этот престижный университет, было принято 44 процента, в то время как для женщин этот процент был равен 35. Такой перекос казался очень подозрительным и вроде бы свидетельствовал о сексизме руководства университета. Было возбуждено судебное дело для расследования и противодействия этой предвзятости. Однако расследование привело к весьма любопытным выводам: когда данные о поступлениях абитуриентов были проанализированы по факультетам, выяснилось, что “на большинстве факультетов имело место небольшое, но статистически значимое пристрастие в пользу женщин”.

Как такое возможно? Ведь два эти утверждения явно противоречат друг другу! Если женщин принимали с той же (или даже несколько большей) вероятностью, что и мужчин, то почему этот факт не нашел отражения в первоначальной статистике? Решение этого парадокса станет очевидным, если наблюдатель попробует глубже разобраться в стратифицированных данных о поступлениях. В этих данных скрывалась закономерность, которая не была очевидной в простой “процентной” статистике. Мужчины в среднем чаще подавали заявление на факультеты с меньшей конкуренцией за места, например, на факультеты инженерного профиля, куда поступали почти все желающие. Женщины наоборот стремились поступить, к примеру, на факультет английского языка, где конкурс был несоизмеримо выше даже среди наиболее подготовленных абитуриентов.

Проблема в данном случае была не в гендерной дискриминации, а в наличии скрытой переменной (или путающей переменной) гендерного предпочтения в определенных специальностях, что исказило суммарный результат по оценке числа и доли отказов в поступлении по половому признаку. Как заметили авторы исследования, “количественная оценка пристрастий и предвзятости обычно является более трудной, чем представляется, а выводы иногда противоположны ожидаемым”. Все это отнюдь не отрицает вредоносную роль сексизма, и авторы специально оговаривают данный факт, отмечая, что “отсутствие явного предубеждения в системе приема студентов не дает основания для вывода о том, что гендерные пристрастия не проявлялись в ходе учебного процесса или при дальнейшем построении профессиональной карьеры”. Неожиданный результат исследования обусловлен так называемым парадоксом Симпсона – противоречащим интуиции феноменом, согласно которому очевидный тренд, наблюдаемый в отдельных группах данных, может исчезать и даже извращаться при объединении этих групп.

В настоящее время мы столкнулись с весьма любопытной и курьезной проблемой: хотя никогда прежде сбор данных не был столь же легким и простым, как сейчас, недопустимо упрощенная интерпретация доступной информации и трендов создает впечатление полного несоответствия реальности. Парадокс Симпсона часто дает знать о себе в сферах политики, социологии и медицины, и происходит это, когда отношения причины и следствия некорректно выводятся из частотных данных. Например, доля людей, умирающих в больницах, намного выше, чем доля людей, умирающих на почте, но было бы абсолютно недопустимо (и это, к счастью, абсолютно очевидно) делать из этого вывод о том, что почтовое отделение является более подходящим для лечения больных местом, чем больницы. Выведение причинно-следственных связей из статистических данных задача, как известно, очень трудная: единственная путающая переменная может привести неискушенного наблюдателя к полностью ложным выводам. Классический пример – это статистически достоверная связь числа смертей от утопления с ростом продаж мороженого. Эта связь абсолютно достоверна, но было бы очень странным допускать, что мороженое может привести к утоплению. Скрытая переменная здесь – теплая солнечная погода, которая увеличивает как продажи мороженого, так и число посетителей морских пляжей.

Из всех ловушек, в которые можно угодить при оценке статистических данных, самая распространенная – это ошибка, связанная с оценкой причинности. Мы уже встречались выше с логической ошибкой типа post hoc ergo propter hoc, но в контексте статистических данных эти ошибки не всегда столь же очевидны, как в риторике. Если ошибку в оценке причинной связи в ходе спора или дискуссии обнаружить относительно легко, то – из-за нашей коллективной математической неграмотности – в статистике такие ошибки часто проскакивают незамеченными. Несмотря на то, что публика часто обожествляет статистическую информацию и статистические тренды, она столь же часто забывает, что делать вывод о наличии причинно-следственных связей – занятие очень трудное. Как правило, решение подобной задачи осложняется присутствием множества скрытых переменных, и потому обнаружить причинную связь оказывается непросто (разумеется, при условии, что она вообще есть). Надо всегда иметь в виду старое предостережение: “Наличие корреляции не подразумевает причины”.

Для того чтобы отделить причину от следствия, порой требуются трудоемкие изыскания. Корреляция может, конечно, дать намек на связь, но парадокс Симпсона и существование скрытых переменных наглядно показывают, что с имеющейся информацией надо обращаться очень аккуратно. Неправильная интерпретация может породить неверные представления в умах несведущих людей. Статистик Дэвид Эпплтон и его коллеги приводят очаровательный пример, касающийся смертности среди женщин английской деревни Уикхэм; смертность оценили сначала в семидесятых годах, а затем еще раз через двадцать лет. При поверхностном взгляде на таблицы со статистическими результатами могло сложиться впечатление, что курение благотворно сказывается на долголетии, так как среди некурящих смертность за истекший период составила 43 процента, а среди курящих – всего 38 процентов. Однако этот странный результат испаряется, если учесть влияние парадокса Симпсона: когда все женское население разделили на возрастные группы, то выяснилось, что во всех группах курение отрицательно сказывается на здоровье и повышает смертность. Дело было в том, что курящие женщины, которых учитывали в первом наблюдении, были в среднем моложе, чем курящие, которых учитывали при повторном наблюдении. На таких примерах мы отчетливо видим, как небрежность может искажать истину, – особенно если такая манипуляция выполняется преднамеренно.

Ложные причинно-следственные связи обнаруживаются везде, но нельзя делать умозаключения на основании одной только корреляции, не исключив предварительно влияния скрытых переменных. Корреляция и сама по себе, даже в отсутствие путающих переменных, требует тщательного анализа для выявления истинной причины; можно, например, установить вполне отчетливую корреляцию между зонтами и дождем, но будет ошибкой объяснять дождь ношением зонтов. Ложные связи можно использовать для создания комических эффектов. Скажем, Тайлер Виджен находит тесную корреляцию между такими абсолютно не связанными между собой данными, как потребление сыра и удушение простынями ночью во сне, или между числом самоубийств и числом адвокатов в Северной Каролине. Бобби Хендерсон, основатель сатирического культа Летающего макаронного монстра, объявил, что пиратов надо награждать высшими регалиями и почитать как святых, потому что имеет место обратно пропорциональная зависимость между общемировым числом пиратов и среднегодовой общемировой температурой воздуха; значит можно утверждать, что пираты предупреждают развитие глобального потепления[53].

Здесь я сделаю небольшую паузу, так как боюсь, что невольно создал впечатление, будто статистические корреляции абсолютно бессмысленны. На самом деле ничто не может быть дальше от истины. Статистическую корреляцию можно рассматривать как важный элемент детективного сюжета. Представьте себе, что была совершена серия преступлений. Статистическая корреляция может показать, что подозреваемый каждый раз оказывался поблизости от места преступления. Само по себе это не является доказательством вины, но зато дает прекрасный повод для начала разработки этого человека. Точно так же, если нет никакой статистической связи между преступлениями и перемещениями какого-то человека, то его можно исключить из числа подозреваемых. Просто нам всегда надо помнить, что использование статистических методов должно быть корректным – то есть для начала следует избавиться от всех запутывающих влияний. Вернемся ненадолго к нашей детективной аналогии: вполне возможно, что при расследовании нескольких убийств выявится корреляция между перемещениями убийцы и перемещениями следователя, но – если нет веских оснований считать следователя серийным убийцей – было бы неразумно спешить обвинять последнего только на этом основании.

Для того чтобы избежать ложных умозаключений, статистическая информация должна быть тщательно проанализирована. Например, в середине девятнадцатого века в мышлении врачей продолжала господствовать теория миазмов (болезни якобы возникают вследствие дурного воздуха). Эта убежденность нашла свое выражение в кратком афоризме известного социального реформатора сэра Эдвина Чедвика, который говорил: “Всякий запах – это болезнь”. Как мы уже видели на примере малярии, вера в миазмы была всепроникающей и вездесущей и подкреплялась тем наблюдением, что вспышки болезни сопровождаются появлением зловонных испарений. Чедвик был либеральным защитником беднейших слоев населения Лондона и в 1842 году совершенно справедливо назвал санитарно-гигиенические мероприятия важнейшей задачей здравоохранения. Под его руководством Столичный комитет по проведению канализации начал постепенно усовершенствовать лондонскую канализационную систему; при этом было засыпано более 200 тысяч выгребных ям.

Любопытно, что хотя теория миазмов абсолютно неверна, реформы канализации на какое-то время укрепили веру в ее справедливость благодаря значимой – но и вводящей в заблуждение! – корреляции: вспышки холеры прекратились как раз там, где были ликвидированы выгребные ямы. Чем не подтверждение положения о том, что дурной воздух является разносчиком холеры и других заболеваний? Приблизительно в то же самое время та же самая убежденность во вредоносности миазмов привела к возрождению Парижа и усовершенствованию парижской канализации. Вспышки инфекционных заболеваний помогли оправдать усилия Жоржа-Эжена Османа, который перестроил Париж, превратив его из тесного, мрачного и темного города в настоящую европейскую столицу – просторную, с широкими бульварами, роскошными садами и разумной планировкой жилых кварталов, – что и сделало Город света таким, каким мы знаем его сегодня.

Но даже в то время находились люди, которым не нравилась теория миазмов. Одним из таких скептиков был лондонский врач Джон Сноу. К 1854 году модернизация канализационной системы еще не добралась до района Сохо, а быстрый приток новых жителей привел к огромной скученности населения. Выгребные ямы переполнились. 31 августа 1854 года на Броуд-Стрит был зафиксирован первый случай холеры. За три дня умерли 127 человек. Началась паника, и в течение следующей недели Сохо покинули три четверти его обитателей. К середине сентября 1854 года эпидемия убила 500 человек; смертность достигала 12,8 процента.

Хотя практически все тогда полагали главной причиной вспышки дурной воздух, Джон Сноу был с этим не согласен. С помощью преподобного Генри Уайтхеда он приступил к тщательному расследованию причин. Беседуя с переболевшими и проследив перемещения жертв холеры, Сноу смог выявить некоторые закономерности, позволившие установить связь между всеми случаями заболевания; источником заразы оказалась водоразборная колонка на Броуд-Стрит. Джон Сноу посчитал этот факт весьма странным: ведь, несмотря на то, что теория миазмов представлялась ему сомнительной, до открытия Пастером инфекционной теории эпидемических заболеваний оставалось еще семь лет. То есть в медицине девятнадцатого века существовал пробел в понимании механизмов распространения болезней. Тем не менее у Сноу, использовавшего передовые статистические методы и составившего подробную карту распространения болезни, злосчастная колонка вызвала серьезные подозрения.

Конечно же, в этом деле присутствовала скрытая путающая переменная. Оказалось, что не заболели ни местные монахи, ни рабочие местной пивоварни. Продолжая свое расследование, Сноу узнал, что монахи пили только пиво, которое сами и варили, а на пивоварне вся вода была ферментированной. Процесс ферментации (брожения) убивает холерные вибрионы, и это объясняет устойчивость монахов и пивоваров к болезни[54]. Были и другие странности; например, множество заболеваний со смертельным исходом наблюдали вблизи другой колонки, но Сноу смог выяснить, что тамошние жители предпочитали пользоваться колонкой на Броуд-Стрит, так как им нравился вкус ее воды. Все эти данные позволили с большой долей вероятности предположить, что именно колонка на Броуд-Стрит и была источником заразы. Местные власти, которых убедили доводы Сноу, удалили рычаг колонки, и вспышка холеры пошла на убыль.

Всего в ходе этой локальной эпидемии умерли 616 человек, но быстрая реакция Сноу и Уайтхеда спасла куда больше жизней. Необходимо отметить и роль, которую в этой истории сыграла наука: “карты заболеваемости” были основным элементом эпидемиологии – научной отрасли, концентрирующейся на медицинском внимании к встречаемости, распространенности и причинам болезни. Деятельность Сноу стала наглядной демонстрацией того, что даже очевидную корреляцию надо проверять и анализировать, чтобы не ошибиться с настоящим источником заражения. С точки зрения медицинской науки, вспышка холеры в Сохо – это похоронный звон по теории миазмов, так как расследование Сноу показало, что вода может быть переносчиком заразы – вопреки твердой прежней уверенности в том, что таким переносчиком может быть только дурной воздух. Открытие микроорганизмов всего несколькими годами позже вогнало, так сказать, последний гвоздь в гроб этой теории и открыло путь к современной медицине.

Много позже выяснилась истинная причина той вспышки холеры, и она оказалась весьма неприятной. Дело было в том, что колонка на Броуд-Стрит располагалась всего лишь на один метр выше старой выгребной ямы, откуда и проникали в воду, разнося болезнь по всей округе, опасные бактерии из фекалий. И тут я хочу сделать к вышеизложенной истории одно примечательное добавление, которое, впрочем, вряд ли удивит проницательных читателей, наблюдающих за действиями политиков. Как только непосредственная опасность была устранена, местные власти тут же принялись энергично опровергать все доказательства Сноу и снова прикрутили рычаг к колонке, проигнорировав реальную опасность повторной вспышки. Это отвратительное поведение было порождено пустой обидчивостью, а также политическим расчетом, ибо согласиться с выводами Сноу означало согласиться с возможностью фекально-оральной передачи инфекции. Очевидно, местная администрация посчитала, что это может шокировать общественность, продемонстрировав тем самым верность давнишнему обычаю политиков всех времен и народов придавать большее значение мнению публики, чем объективным данным, – и при этом причинять ей вред.

Подобное активное неприятие безрадостных статистических данных характерно не только для политиков, и с течением времени оно отнюдь не исчезает. Славное возвышение – и позорное падение! – звезды Кремниевой долины Элизабет Холмс произошло уже в наши дни. С ранней юности у Элизабет проявились незаурядные предпринимательские способности: еще учась в средней школе, она основала компанию, продававшую C++-компиляторы в китайские университеты. В 2004 году, в возрасте всего 19 лет, она бросила учебу в Стэнфорде и потратила деньги, предназначенные для обучения, на создание первоначального капитала второго своего предприятия. У этого стартапа были далеко идущие цели: революция в здравоохранении. Для того чтобы привлечь общественное внимание к своему начинанию, Холмс выбрала звучное название, составленное из двух слов: “терапия” и “диагноз”. В итоге родилось имя, которое со временем обрело печальную известность: “Теранос”.

Холмс быстро обзавелась знакомствами среди венчурных капиталистов, горевших желанием инвестировать в очередное многообещающее предприятие по производству медицинского оборудования. К концу 2004-го в портфеле инвестиций “Теранос” скопилось 56 миллионов долларов; к 2010 году инвесторам была обещана доля в размере 92 миллионов – и это несмотря на то, что компания работала в обстановке патологической секретности, даже без собственного сайта! Но так было задумано с самого начала. Холмс хотела, чтобы ее считали кем-то вроде “технологической ясновидящей”, беря при этом пример со Стива Джобса и подражая ему в том числе и в манере одеваться (она, например, носила водолазки с высоким воротом). Подобно Джобсу, она настояла на соблюдении высочайшего уровня секретности, запретив сотрудникам обсуждать между собой то, чем они занимались, даже если они работали над одной проблемой. Несмотря на эту секретность, деньги от инвесторов продолжали течь рекой, так как Холмс без устали нашептывала им о невероятных перспективах соблазнительной затеи, а именно – о создании простого теста, с помощью которого можно будет диагностировать целый ряд заболеваний по всего лишь нескольким каплям крови, что позволит избежать пункции вен – этого тяжкого наследия прошлого.

Холмс уверила инвесторов, что такие тесты быстры и надежны: всего одна капля крови – и компания “Теранос” гарантирует точную диагностику дюжины болезней! В совет директоров были привлечены такие политические титаны, как Генри Киссинджер и Уильям Перри. По мере того как росла привлекательность новой компании, совершалась и метаморфоза обожествленной Холмс: формировался почти религиозный культ ее личности. Деньги и престиж шли к ней рука об руку. Чем выше восходила ее звезда, тем громче пели ей панегирики популярные СМИ. Самоуверенное поведение Холмс и ее обещания фундаментально изменить лицо медицинской диагностики буквально зачаровали журналистов; о Холмс начали писать передовые статьи Forbes, Fortune, Wall Street Journal и Inc; в этих статьях Холмс именовали не иначе как “вторым Стивом Джобсом”.

К 2014 году стоимость “Теранос” достигла 9 миллиардов долларов. Так как сама Холмс владела 50 процентами акций, Forbes оценил ее личное состояние в 4,5 миллиарда долларов и назвал самой молодой в истории женщиной-миллиардером, самостоятельно сколотившей состояние. Холмс не просто обещала взорвать отрасль медицинской диагностики – она намеревалась сделать это, прикрывшись выбором потребителей. Холмс заключила договор с сетью универмагов Walgreens, где начали в розницу торговать диагностическими тестами. Докучливые юридические ограничения, препятствовавшие такому нарушению законодательства, были быстро обойдены – в 2015 году в Аризоне, не без участия самой Холмс, приняли дополнительный закон, согласно которому пациенты получили право заказывать диагностические тесты без назначения врача. Холмс была в восторге от нового закона, дававшего, по ее словам, “каждому доступ к собственному здоровью”. Однако более проницательные наблюдатели заметили, что этот закон открыл невиданные финансовые перспективы для компании “Теранос”, вознамерившейся производить тесты с помощью своего чудодейственного аппарата, предмета особой гордости Холмс: с помощью машины Эдисона.

Несмотря на безудержные славословия и феноменальные инвестиции в эту технологию, научное сообщество обуревали серьезнейшие сомнения. “Теранос” отказывалась раскрывать какие бы то ни было детали своих революционных тестов, утверждая, что это может навредить бизнесу. Но для ученых подобное объяснение было пустым звуком. В 2015 году Джон Иоаннидис в редакционной статье, опубликованной в “Журнале Американской медицинской ассоциации”, раскритиковал непрозрачность “тайного тестирования” и выразил озабоченность по поводу теоретических и научных основ этого широко разрекламированного проекта. По мнению Иоаннидиса, “главным мотивом тут представляется продвижение товаров и услуг, а не ознакомление с научными достижениями и открытиями”. Иоаннидис был не одинок в своем скептицизме: подобные опасения высказали и многие другие ученые. Вдобавок скоро выяснилось, что результаты машины Эдисона оказались настолько ненадежными, что “Теранос” пришлось воспользоваться оборудованием конкурентов. Эта новость произвела впечатление разорвавшейся бомбы. В дополнение ко всем неприятностям Холмс в Wall Street Journal – то есть в том же журнале, который всего за несколько месяцев до этого печатал хвалебные статьи о женщине-миллиардере, – появилось разоблачительное расследование лауреата Пулитцеровской премии Джона Каррейру.

“Теранос” заняла воинственную позицию, обвинив автора статьи в непрофессионализме и использовании наветов недовольных сотрудников компании. Но этого было явно недостаточно для убедительной, серьезной отповеди, и через пару недель ручеек бед превратился в бурный поток. В январе 2016 года “Центры оказания медицинской помощи и предоставления медицинских услуг” направили в адрес “Теранос” результаты инспектирования лабораторных мощностей компании, в ходе которого были вскрыты факты недопустимой неточности результатов анализов, “что с большой вероятностью могло создать угрозу здоровью и безопасности пациентов”. В том же году на “Теранос” были наложены санкции, в соответствии с которыми Холмс было запрещено владеть лабораторией или использовать ее для работы в течение двух лет. Дальнейшее расследование бросило тень сомнения и на другие результаты работы машины Эдисона, что заставило “Теранос” аннулировать большое число тестов. Бывший партнер, Walgreens, вышел из сделки и вчинил компании иск на сумму 140 миллионов долларов в качестве компенсации убытков от расторжения контракта.

Было начато и уголовное расследование – на основании убедительных свидетельств того, что компания “Теранос” умышленно вводила в заблуждение государственные органы и инвесторов относительно точности и надежности своего оборудования. Счастье изменило “Теранос”: компания, которая умудрилась успешно поменять законодательство Аризоны, сама стала объектом судебного преследования, возбужденного генеральным прокурором этого штата из-за “умышленного создания мошеннических законодательных актов и предоставления ложных данных” относительно аналитического диагностического оборудования. Сотрудники были быстро уволены, а лаборатории “Теранос” закрыты, что позволило Холмс избежать дальнейших проверок. К июню 2016 года Forbes решительно пересмотрел свои данные относительно капитализации “Теранос” и личного состояния Холмс. Они оказались равными нулю долларов, что, естественно, куда больше соответствовало действительности.

Машина Эдисона оказалась не чем иным, как механическим турком[55]; на первый взгляд это была высокая технология, а по сути – всего лишь дешевый салонный фокус. Об этой саге – со всеми ее обманами, некомпетентностью и высокомерием[56] – написано очень много, но у нее есть важная подоплека, о которой нам ни в коем случае нельзя забывать. Заоблачный взлет “Теранос” произошел в основном благодаря астрономическим суммам, которые сумела привлечь Холмс, но тревожные сигналы звучали много раньше. Наиболее серьезный из них – это обещание выполнять точные и надежные анализы с использованием ничтожного количества крови: существуют объективные и хорошо известные химические и физические причины, по которым работать с маленькими капельками крови очень трудно, и об этом твердили многие специалисты. Тем не менее все-таки была надежда, что создателям машины Эдисона удалось совершить рывок в технологиях анализа микроскопических количеств жидкости, и инвесторы позволили себя в этом убедить.

Но есть и более тонкие причины, по которым заявления “Теранос” должны были вызвать тревогу, и они являются еще более важными. При всей осведомленности прожженных инвесторов о высоких технологиях трехминутного разговора с профессиональным статистиком было бы достаточно для того, чтобы они насторожились. “Теранос” пыталась представить свой подход к диагностике, определяемый словами “пальба из всех орудий”, как достоинство, но в действительности эта идея была изначально обречена на неудачу. Почему? Ну, во-первых, надо признать, что медицинские анализы сами по себе редко позволяют точно и сразу установить верный диагноз; обычно анализы назначают, когда есть другие симптомы, указывающие на возможность искомого заболевания. Стремление выполнять скрининговые тесты до появления клинически явных симптомов выглядит очень привлекательно, однако с медицинской точки зрения такой скрининг часто оказывается бесполезным, а в отсутствие симптомов подобное тестирование может в лучшем случае ввести в заблуждение, а в худшем – причинить вред.

Для того чтобы понять, почему это так, будет полезным ввести два важных понятия. Первое понятие – это чувствительность, то есть мера того, насколько положительный результат является верным при его получении. По этой причине иногда говорят о “частоте истинно положительных результатов”: если в ходе выполнения какого-то анализа получают 100 положительных результатов, но только 90 из них являются истинными, то это означает, что чувствительность анализа равна 90 процентам. Обратным по отношению к чувствительности является понятие специфичности, определяемой как доля отрицательных результатов, оказавшихся истинно отрицательными; этот показатель называют “частотой истинно отрицательных результатов”. В идеале тесты должны быть на 100 процентов чувствительными (то есть давать только истинно положительные результаты) и на 100 процентов специфичными (то есть давать только истинно отрицательные результаты, не давая ложно отрицательных). Но, увы, наш мир от природы не идеален – даже самые высококачественные тесты не достигают этой цели; на практике тесты, позволяющие получать 90-процентную чувствительность и специфичность, считаются хорошими. Очень важно, что их нельзя оценивать изолированно: результаты, взятые изолированно, могут служить основанием лишь для подозрения, но не для окончательного суждения.

Мы сталкивались с таким примером выше, когда рассматривали тесты на ВИЧ, которые обладают практически идеальной специфичностью, то есть крайне редко дают ложноотрицательные результаты. Но, как мы уже видели, даже при такой высокой чувствительности, достигающей 99,99 процента, пятьдесят процентов положительных результатов в когорте лиц из группы низкого риска являются ложноположительными. Диагностическая сила любого теста должна оцениваться на основании чувствительности и специфичности, но надо в каждом случае тщательно интерпретировать эти показатели. Дело осложняется еще и тем, что эти параметры никак не связаны с распространенностью заболевания, а положительная или отрицательная предсказательная ценность теста зависит именно от того, насколько распространено данное заболевание, и для того, чтобы рассчитать этот показатель, надо применить теорему Байеса. В диагностике бессистемная, без учета множества факторов, стрельба по площадям картечью является внутренне порочной. В своей редакционной статье Элефтериос Диамандис очень доходчиво изложил суть проблемы:

Далекий от медицины человек, у которого в крови выявлена концентрация PSA около 20 мкг/л, скажет, что он с вероятностью 50 процентов страдает раком предстательной железы и что ему показана биопсия. Однако если несколькими днями ранее концентрация PSA в крови этого человека была равна 1 мкг/л, то шансы на рак у данного пациента практически равны нулю, а причиной повышения концентрации специфического простатического антигена является, вероятно, острый простатит – заболевание доброкачественное и поддающееся консервативному лечению. Наверное, мужчина, у которого оказывается положительным тест на беременность, будет несколько смущен, но опытный врач начнет прицельно искать рак яичка.

Холмс поставила своей амбициозной целью создание “демократизированного здравоохранения”, призвав пациентов самостоятельно делать себе анализы, но, поступив так, она проигнорировала солидное разумное основание, на котором врачи назначают те или иные анализы, а медицинское сообщество стремится сократить число скрининговых тестов. Чем шире забрасывают сеть скрининга, тем больше число ложноположительных результатов. Захватывающие посулы “Теранос” относительно того, что ее тестовые наборы позволят по одной капле крови диагностировать до тридцати заболеваний, плохи тем, что при таком числе независимых анализов все недостатки многократно усиливаются. Чтобы это проиллюстрировать, скажем, что если каждый тест обладает чувствительностью 90 процентов, то шансы получить хотя бы один ложноположительный результат на фоне выполнения 30 анализов возрастают до тревожных 95 процентов. Даже если нам удастся довести чувствительность каждого теста до практически идеального уровня в 99 процентов, в двадцати пяти процентах случаев будет выпадать один ложноположительный результат. Это и есть присущая множественным независимым тестам ограниченность, когда каждый дополнительный анализ уменьшает предсказательную ценность всей системы и “заглушает” полезные сигналы бесполезным шумом.

Даже если бы чудодейственная машина и на самом деле выполняла заявленные функции, все ее обещания были бы подорваны суровой статистической реальностью. Идея, что можно, не имея никакой предварительной информации, просто сделать анализы обширной когорте пациентов и использовать результаты для пророческого предсказания, абсолютно иррациональна. Машина Эдисона, не избавив больных от визита к врачу, сделала бы их рабами ненужного страха. Перст, указующий на виновного во введении в заблуждение пациентов, законодателей и инвесторов, конечно, направлен в сторону Элизабет Холмс, и нет сомнения в том, что многие ее заявления граничат с сознательным обманом. Однако же, судя по ее возражениям критикам, она и сама была жертвой некоего умопомрачения. Обвинять одну только Холмс в скандале с “Теранос” было бы неверно. Если бы инвесторы проявили должное внимание и задали себе нужные вопросы относительно ее предложений, то едва ли бы они клюнули на них. Здесь особенно уместна поговорка “глупцы быстро расстаются со своими деньгами”

Глава 14

Размер имеет значение

В октябре 2015 года все мясоеды мира получили весьма неприятное известие: обработанные мясные продукты канцерогенны. Daily Express кричала со своей первой полосы: “Бекон и сосиски вызывают РАК; есть эти продукты – то же самое, что КУРИТЬ”. Не желая отставать, The Guardian объявила, что “употребление обработанного мяса чревато таким же риском рака, как курение и асбестоз”. Эти заголовки появились после обнародования сногсшибательного пресс-релиза, опубликованного Международным агентством по исследованию рака (IARC) – отделом ВОЗ, занимающимся исследованием причин рака. В этом докладе говорилось, что употребление в пищу обработанного мяса повышает риск заболевания раком на 18 процентов; таким образом, эти продукты, наряду с курением и радиоактивным излучением, оказались среди канцерогенов 1 группы. В том же бюллетене было сказано, что красное мясо относится к группе 2А, то есть к группе веществ, являющихся “вероятно канцерогенными” для человека. Весть о том, что мясо так же опасно, как курение, вызвала всеобщий ужас.

Однако эти сногсшибательные заголовки были полной и несусветной чушью. Загадочная система классификации IARC основана не на степени риска, а на силе доказательства существования такого риска. Это означает, что некий фактор, приводящий к десятикратному увеличению риска заболеваемости, получает такое же место в классификации, как и фактор, который увеличивает риск в пренебрежимо малой степени. Такая классификация ничего не говорит о конкретной опасности какого-то фактора, а выражает лишь уверенность в том, что этот фактор может быть опасен. Агенты 1 группы – это вещества и факторы, относительно которых существуют убедительные доказательства их риска; к таким факторам относят курение, солнечный свет и алкоголь. Группы 2А и 2В, соответственно, включают факторы, которые могут вызывать рак “вероятно” и “возможно”. На обычный человеческий язык это можно перевести как ограниченный или сомнительный риск. Учитывая философские трудности доказательств отрицательной величины, группу 2 иногда называют эпидемиологической свалкой. На 2018 год единственным фактором группы 4 (который, вероятно, не является канцерогеном для человека) был признан капролактам, который применяют для пошива рейтуз для йогов.

Если все это выглядит глупым и противоречащим здравому смыслу, то только потому, что именно таковым оно и является. Как ученый, занимающийся исследованием рака, я понимаю, что за рассуждения стоят за этой стратификацией, но как популяризатор науки я проклинаю полное отсутствие дальновидности у людей, составивших классификацию, чреватую путаницей. Когда нормальному человеку говорят, что буквально всё – от работы в ночную смену до утренней чашки кофе – угрожает ему тяжелым и смертельно опасным заболеванием, так как является “возможно канцерогенным”, то он едва ли подумает, что это означает: “риск небольшой и недоказанный”. Как заметил научный обозреватель Эд Йонг, IARC “знаменита двумя вещами. Во-первых, они помешаны на идее тщательно классифицировать всё (буквально всё – от пестицидов до солнечного света), согласно способности вызывать рак, и скрупулезно подсчитывать риск. Во-вторых, они абсолютно не умеют внятно излагать свои данные”. Но оставим в стороне критику изложения и зададимся главным вопросом: насколько опасно обработанное мясо?

Для того чтобы ответить на него, нам придется для начала взглянуть на исходные данные. В Великобритании в течение жизни у 61 человека на 1000 населения развивается рак толстого кишечника. Среди тех, кто ест мало мясных продуктов, этот показатель равен 56 случаям на 1000 населения, а среди тех, кто ест их много, 66 на 1000. То есть среди плотоядных англичан показатель заболеваемости выше на 10 случаев на 1000, чем среди вегетарианцев. Возрастание относительного риска определяют как повышение риска в угрожаемой группе относительно риска в контрольной группе. Здесь мы имеем следующий расчет: (66–56)/56, то есть как раз те 18 процентов, которые указаны в пресс-релизе IARC. Другой способ оценить ситуацию – это рассчитать абсолютный риск. Разница между риском заболеть раком кишечника у мясоедов и у вегетарианцев равна 10/1000, что в точности равно 1 проценту. То есть риск заболеть раком кишечника у фанатичного мясоеда на 1 процент выше, чем у законченного вегетарианца. Естественно, что эта разница не внушает особой тревоги.

Способ, каким представляют статистические данные, в огромной степени влияет на то, как мы их понимаем, и зависит от эмоционального фона, на котором мы перевариваем полученную информацию. Это особенно верно в отношении информации, имеющей непосредственное отношение к нашему здоровью, заболеваемости и смертности; проницательные наблюдатели, читающие газеты, должно быть, давно заметили, что желтые таблоиды (а вместе с ними и некоторые респектабельные издания, которым следовало бы хорошенько все взвешивать) начали настоящий крестовый поход за упрощение полноты мироздания и за сведение его к дихотомии причин рака и простых способов его излечения. В статистике относительные величины более наглядны, чем абсолютные, хотя и содержат одну и ту же информацию. Поскольку величина относительного риска заболевания раком звучит более сенсационно, то бульварные издания о ней и пишут. Но подобные данные могут вводить неискушенного читателя в заблуждение, и потому лучше приводить сведения об абсолютном риске, так как это вызывает меньше затруднений и недопонимания у широкой публики.

Однако СМИ и органы ВОЗ – отнюдь не единственные виновники нашего внимания к относительному риску. Злоупотребление этими статистическими подходами весьма характерно для фармацевтического сектора, где производящие лекарства компании склонны оперировать относительной эффективностью препаратов, чтобы создать впечатление высокой эффективности своего продукта[57]. Представим себе, например, что проводится клиническое испытание с участием 2 000 пациентов с сердечно-сосудистыми заболеваниями. Тысяча человек получает плацебо, а вторая тысяча – новое лекарство. Если в группе плацебо в течение года случается пять инфарктов миокарда, а в группе, получающей истинное лекарство, – четыре инфаркта, то уменьшение абсолютного риска равно 1/1000, то есть 0,1 процента. Такие результаты не особенно впечатляют; предполагая, что эта разница не обусловлена счастливым стечением обстоятельств, врачи будут вынуждены признать, что для предотвращения одного случая инфаркта миокарда новое лекарство надо прописать тысяче человек. Учитывая огромную стоимость выпуска препарата на рынок, лучше представить эти же данные в виде величины относительного риска, который в данном случае равен 20 процентам. Естественно, врачи выберут второй способ предоставления данных.

Варианты манипуляций такого рода мы часто наблюдаем в экономике и политике, где статистику нередко используют для вводящих в заблуждение сравнений. Если дом стоимостью 200 тысяч фунтов падает в цене на 50 процентов, а в следующем году дорожает на 50 процентов, то можно на голубом глазу утверждать, будто цена дома вернулась к прежней величине. Но это явно не так – ведь в конце первого года дом будет стоить всего 100 тысяч фунтов! Следовательно, на следующий год повышение цены на 50 процентов приведет к тому, что дом будет стоить 150 тысяч фунтов, а это всего лишь 75 процентов от его первоначальной цены. Так произошло потому, что 50 процентов в данном случае надо вычислять от двух разных исходных величин. В одном случае исходной величиной была первоначальная, а в другом – сниженная цена дома. Суть в том, что проценты нельзя просто складывать и вычитать без понимания сути задачи, потому что проценты часто относятся к разным величинам.

Есть еще одна неопределенность, о которой я до сих пор избегал говорить, а именно – сложный вопрос о статистической значимости. Мы часто встречаемся с заголовками, которые, например, сообщают, будто нечто, считавшееся ранее безвредным, имеет статистически значимую связь с раком, или с утверждениями, будто определенная диета может снизить риск заболевания деменцией в статистически значимой степени. Но что это значит? “Значимость” – это, вероятно, одно из наиболее трудно понимаемых слов в науке, причем его часто не понимают и сами ученые. Представьте себе, что мы создали новое чудо-лекарство, которое, как мы полагаем, избавит от страданий больных мигренью. Наша гипотеза заключается в том, что это лекарство (назовем его агентом Х) снижает частоту приступов мигрени. С другой стороны, у нас есть и нулевая гипотеза, согласно которой нет никакой связи между приемом лекарства X и частотой приступов мигрени. Мы ставим эксперимент, разделив наших испытуемых на две группы. Одна группа получает лекарство, а вторая группа – плацебо. После завершения эксперимента нам надо ответить на два главных вопроса: действительно ли соединение X обладает эффектом, и можем ли мы отвергнуть нулевую гипотезу?

Для того чтобы ответить на эти вопросы, необходимо прибегнуть к статистике. Все мы невероятно разные – в обоих плечах исследования будут находиться люди, которые абсолютно по-разному реагируют на принимаемые ими вещества. В совершенном мире наша экспериментальная группа идеально бы представляла реальность, но поскольку мир несовершенен, а число испытуемых ограничено, рассчитывать на это мы не можем. Исключения в какой-либо одной или в обеих группах способны исказить средние значения, вводя в заблуждение экспериментаторов. Оба плеча могут отличаться друг от друга случайным образом, поэтому для того чтобы определить, является ли разница достоверной, нам надо применить статистические инструменты. Если применить эти инструменты адекватно, то они дадут нам превосходный результат, который позволит отличить полезный сигнал от шума и определить, существует ли на самом деле разница между группами. Результат можно считать статистически значимым, если мала вероятность того, что он возник случайно, – то есть скорее всего результат вполне реален. Важно понимать, что в данном случае статистическая значимость подразумевает, что лекарство производит какой-то эффект; это, правда, не обязательно гарантирует, что – как может на первый взгляд показаться непосвященному – эффект этот является существенным.

Но если ученые следуют таким строгим протоколам, то почему столь многие связи и тренды на деле оказываются неоднозначными или просто неверными? Очень часто вина лежит на ученых и врачах, которые не понимают сути обсужденных нами выше ошибок. В то время как авторитетные научные работы проходят фильтр тщательного рецензирования специалистами, статистически сомнительные утверждения могут проскакивать в остающиеся бреши и щели. Самым наглядным примером является здесь натуропатия, отрасль альтернативной медицины. Взяв на вооружение все что можно из других областей альтернативной медицины – от рефлексологии и гомеопатии до краниосакральной терапии, – натуропатия основывает свое учение на витализме, то есть на идее о том, что за здоровье и болезни отвечает некая эфирная жизненная сила. Эти идеи были давным-давно опровергнуты эмпирическими данными, и нет никаких надежных доказательств того, что натуропатическое лечение является хотя бы в какой-то мере эффективным. Но даже теперь, в научную эру, натуропатия, как это ни удивительно, остается весьма популярной. Отчасти причина заключается в том, что натуропатия ссылается на природу и на ошибочное представление широкой публики, будто ничто природное, ничто натуральное не может иметь побочных эффектов[58]. Предлагая простые формулы оздоровления и легкие ответы на трудные вопросы, натуропатия недооценивает как сложность медицины, так и сложность строения наших организмов.

Но любопытно тут другое: натуропаты настаивают, будто существуют научные доказательства того, что их методы лечения производят статистически значимый эффект на исход заболеваний. Однако если методы натуропатического лечения невозможно объяснить никакими правдоподобными механизмами и клиническими эффектами, то как могут сосуществовать эти взаимоисключающие друг друга утверждения? Ответ можно найти в тонкой природе понятия статистической значимости. Статистический подход проясняет результаты только в том случае, если исходные данные были хорошего качества, а анализ данных соответствовал ситуации и контексту. При безалаберном же применении результаты становятся бессмысленными. Все весьма немногочисленные исследования с положительным статистическим результатом, столь дорогим сердцу натуропатов, были плохого качества и проводились на небольших группах испытуемых. Это важно, так как в малых группах единственное значительное отклонение может исказить результаты анализа, поэтому чем меньше группа, тем менее надежными надо считать выводы. Примечательно, что преимущества натуропатии рассеиваются, когда исследуются большие группы испытуемых и когда улучшается качество статистического анализа – как, собственно, и следовало ожидать. В таких ситуациях выясняется, что широко разрекламированная статистическая значимость эффекта совершенно иллюзорна.

Благоприятные исходы можно объяснить эффектом плацебо, но, вероятно, более точно их можно описать как следствие регрессии к средним значениям[59]. Этим термином обозначают наблюдение, согласно которому в первом случае измерения результаты могут принимать крайние значения, а при последующих измерениях результирующие величины все в большей мере приближаются к средним значениям. Например, люди обращаются за медицинской помощью, когда симптомы болезни выражены в наибольшей степени. Это экстремальное состояние, но с течением времени оно возвращается к более или менее нормальному уровню. Однако многие больные упорно приписывают улучшение приему давно отставленного народного средства, совершенно при этом списывая со счетов феноменальные таланты собственной иммунной системы. Нобелевский лауреат Питер Медавар заметил, что “если человек (а) плохо себя чувствует, (б) получает лечение, от которого ему должно стать лучше, и (в) если ему действительно становится лучше, то никакая сила медицинской науки не заставит его поверить в то, что его здоровье восстановилось не благодаря лечению”.

Это высказывание иллюстрирует один недооцениваемый аспект научного исследования: не все исследования проводятся одинаково. Обнаружение статистической значимости не всегда говорит о получении искомого эффекта. Печально, что бессмысленная значимость результата часто обесценивает важные аспекты тех исследований, в которых статистический анализ играет первостепенную роль, – особенно в медицине и генетике. В 2005 году Иоаннидис написал провокационно озаглавленную статью “Почему большинство опубликованных научных данных неверны”, в которой содержатся поистине захватывающие выводы. В медицинских отраслях многие значимые результаты являются всего лишь продуктами плохого дизайна исследований, их недостаточного технического обеспечения, или же объясняются слишком малой численностью групп, что делает осмысленные выводы попросту невозможными. В своей работе Иоаннидис выделяет шесть индикаторов, о которых следует помнить, оценивая истинность любого сообщения:

1. Чем меньшим по объему данных является научное исследование, тем меньше вероятность получения верных данных. Если выборка мала, то снижается вероятность ее достаточной репрезентативности и повышается вероятность получения ложноположительных результатов. Именно этим пороком страдают данные натуропатических исследований, для которых характерны малые выборки и низкокачественный дизайн.

2. Чем ниже абсолютная величина эффекта, полученного в научном исследовании, тем меньше вероятность получения верного результата. Корреляция важна сама по себе, но важна также и величина эффекта. Величина эффекта – это мера выраженности феномена, полезная для решения вопроса о том, является ли выявленное отношение случайным или более существенным. Если величина эффекта мала, то сам эффект может быть просто случайным.

3. Чем больше число объектов исследования и чем слабее критерии наличия связей этих объектов в научной области, тем ниже вероятность того, что полученные результаты окажутся верными. Проще говоря, если эксперимент допускает множество разнообразных трактовок полученных результатов, то некоторые из них по чистой случайности могут оказаться ложноположительными. При большом числе возможных корреляций, доступных исследованию, очень легко впасть в искушение “собирать сливки”, то есть предпочитать те результаты, которые – возможно, случайно – демонстрируют возможную статистическую связь.

4. Чем больше гибкость дизайна, определений, исходов и методов анализа, примененных в научном исследовании, тем менее вероятна достоверность полученных результатов. Если ученый допускает вольности в определениях, то появляются лазейки для предвзятости и “отрицательный” результат можно мановением руки превратить в положительный.

5. Чем больше места в научном исследовании занимают финансовая заинтересованность и другие побочные интересы, тем меньше вероятность получения достоверных результатов. Особенно это касается биомедицинских исследований, где между учредителями и результатами часто возникает конфликт интересов, что порождает предвзятость. Как разъясняет Ионаннидис, конфликт интересов не обязательно должен быть финансовым: ученые не свободны от идеологических пристрастий, и это может повлиять на результат.

6. Чем более “горячей” является отрасль исследования (то есть если в отрасли работают многие коллективы, изучающие одну и ту же проблему), тем менее вероятным будет получение истинного результата. Это утверждение на первый взгляд противоречит здравому смыслу, но тем не менее оно верное и важное. В принципе, чем больше исследований проводится по одной теме, тем выше должно быть качество работы, но в реальности происходит противоположное, особенно если в этой области работают агрессивно конкурирующие друг с другом группы. В таких случаях решающим фактором становится время, и коллективы ученых стремятся как можно скорее опубликовать сырые данные, что приводит к повышению доли ложноположительных результатов. Иоаннидис и его коллеги обозначают эту фазу исследований “феноменом Протея”, так как для подобных случаев характерен быстрый переход от победных реляций к решительным опровержениям[60].

Эти тревожные и тщательно обоснованные наблюдения поднимают очень важный и неотложный вопрос: если большинство результатов научных исследований неверны, то какая вообще от них польза? Как сделать исследования осмысленными? В первую очередь надо отметить вот что: исследования, которые имеет в виду Иоаннидис, это не “все” исследования, а лишь работы, базирующиеся на “плохо обоснованной стратегии публикации окончательных результатов исключительно на основании единственного исследования, подкрепленного формальной статистической значимостью (как правило, величиной p-критерия, меньшей 0,05)”. Этот подход, несомненно, представляет собой большую проблему в тех областях науки, где выводы делаются с главной опорой на статистические корреляции (корреляции выуживаются из обширного числа разнородных данных). Однако эта проблема сходит на нет при хорошем планировании экспериментов, основанном на давно известных принципах. Например, феномены, зарегистрированные на Большом адронном коллайдере, подвергаются строгому статистическому анализу для полной уверенности в том, что новая элементарная частица действительно была обнаружена. Золотой стандарт пороговых величин статистической значимости в физике частиц настолько высок, что вероятность публикации ложноположительных результатов исчезающе мала.

Однако для медицины и биологии проблема, описанная Иоаннидисом, стоит чрезвычайно остро. В этих областях науки избежать сложных взаимодействий настолько трудно, что ученые прибегают к пробным исследованиям, “ориентированным на открытие”, а не начинают свою работу с отчетливого формулирования гипотезы. Такой подход прямо располагает к ложным открытиям – когда на первый план совершенно безосновательно выдвигают случайно полученные результаты. Суть проблемы заключается в произвольной природе установления граничных значений значимости, которые и обозначают как p-критерии. При величине p-критерия меньше 0,05 результат считается статистически значимым, и многие ученые просто рабски привязаны к этой величине. Но p-критерий никогда не предназначался для того, чтобы быть истинной мерой качества или тем более идеала! Биолог Рональд Фишер предложил этот критерий в двадцатые годы как удобный статистический признак того, что полученные данные заслуживают внимания[61].

В то время движение за математическую строгость статистики как раз набирало силу, и возглавляли его заклятые конкуренты Фишера польский математик Ежи Нейман и английский статистик Эгон Пирсон. Нейман и Пирсон формализовали такую концепцию как статистическая сила, но проигнорировали инновации Фишера. Нейман отвергал некоторые новшества Фишера как “в математическом смысле худшие, а не просто бесполезные”, а Фишер называл методы Неймана “ужасными для интеллектуальной свободы”. Остальные статистики, устав от междоусобной распри пионеров, объединили оба подхода. Правило Фишера просто внедрили в системы Неймана и Пирсона, и таким образом p-критерий получил ту важность, на которую вообще-то он никогда и не претендовал.

Это объединение привело к злоупотреблениям и недоразумениям; некоторые исследователи, глубоко зарывшись в данные, начинают наудачу искать статистически значимые зависимости, не думая об осмысленности таких связей и не оценивая, являются ли они обоснованными или чисто случайными. Член Королевского общества Дэвид Колкухоун уже давно раскритиковал тех, кто практикует такие вещи, точно и кратко заметив: “Функция теста на значимость заключается в том, чтобы уберечь вас от выставления напоказ собственной глупости, а не в том, чтобы сделать непригодный к обнародованию результат подходящим для публикации”. Был предложен даже весьма подходящий акроним для обозначения такого прочесывания данных – “Проверка статистической значимости гипотезы” (Statistical Hypothesis Inference Testing, SHIT). Без знания механизмов действия или основополагающих принципов относиться к корреляциям надо с осторожностью. Простое просеивание через сито статистики всевозможных тестов в надежде обнаружить post hoc значимых данных обычно действительно дает результат – правда, он чаще вводит в заблуждение, чем предоставляет полезную информацию. Как однажды заметил экономист Рональд Коуз, “если достаточно долго пытать данные, то они в конце концов признаются”. Вот только вряд ли такие данные будут надежными.

Итак, почему же все-таки ученые публикуют недостаточно обоснованные и спорные данные? Отчасти из-за того, что статистическая некомпетентность поражает не только неученых любителей. Но есть и другой, более удручающий фактор, базирующийся на иных мотивах: пристрастное отношение к публикациям и давление, оказываемое на ученых. Научные журналы редко склонны считать, что отрицательные результаты заслуживают публикации, а это вынуждает исследователей искать и находить связи между явлениями, рискуя тем, что они окажутся ложными. Такую политику журналов можно и нужно считать недальновидной. Отсутствие результата столь же ценно для наших знаний, как и значимо положительный результат. Намного полезнее знать, что данное лекарство не работает, чем прочитать в журнале неверное утверждение о том, будто оно эффективно.

Хуже того – в последнее время научное сообщество поразил тяжкий недуг, суть которого можно выразить известной максимой “публикуйся или умри”. Дело в том, что если ученый публикует мало положительных результатов, то его работу могут перестать финансировать – вознаграждение за количество в ущерб качеству грозит всем нам. По этой причине надо очень настороженно относиться к единичным исследованиям, особенно в области медицины и в других сферах, где более охотно рассматривают не механизмы, а корреляции. Статистически значимый результат еще не говорит о том, что он (результат) “реален”, и об этом надо всегда помнить.

Так получилось, что мы с Джоном Иоаннидисом занимались моделированием прессинга принципа “публикуйся или умри” и его влиянием на достоверность публикуемых научных данных. Итоги нашей работы нас нисколько не удивили. Мы показали, что господствующая в современной науке парадигма вознаграждает сомнительные результаты, оставляя в тени строго обоснованные исследования и тем самым лишь замораживая проблему. Наука держится на воспроизводимости; без нее результат не выдерживает критики. Соответственно, этот вопрос в последние годы стал обсуждаться более энергично.

Импульс обсуждению придали движения “Открытый доступ” и “Открытые данные”. Их организаторы призывают ученых представлять все результаты – и положительные, и отрицательные, – а также данные, использованные для обоснования выводов, чтобы к ним могли обратиться и другие исследователи.

Но существуют и другие мощные инструменты для сравнения нескольких исследований, в особенности если их результаты противоречат друг другу или разнятся технические средства их проведения. Одним из таких методов является метаанализ, который можно определить как исследование исследований, оценивающее их по качеству и облегчающее получение более ясной картины на основе всех доступных данных. Такой подход требует множества исследований, которые можно было бы сравнить и взвесить по их качеству и охвату, и именно поэтому результаты единичного исследования следует считать предварительными и подлежащими изменениям. Данные науки всегда являются временными и находятся в процессе непрерывного текучего изменения. Это не слабость, а жизненно важное коренное свойство, позволяющее исправлять ошибки; на этом стояла, стоит и будет стоять наука.

Итак, мы с вами уже рассмотрели несколько примеров того, как статистика и числа могут вводить нас в заблуждение и как логические ошибки могут сделать статистику абсолютно туманной и обманчивой. Голые цифры, лишенные контекста, способны произвести ложное впечатление, даже если сами по себе они точны, и могут потребоваться некоторая изощренность и умение задавать умные вопросы для того чтобы увидеть в этих числах тот месседж, который они на самом деле содержат. Статистика – мощный инструмент, но наша коллективная интерпретация статистических данных оставляет желать лучшего. Если мы действительно хотим получать пользу от статистики, нам следует не жалеть сил на то, чтобы улучшить наше понимание ее, а иначе мы неизбежно падем жертвой досадных заблуждений.

Злоупотребление статистикой может лить воду на мельницу любого демагога, позволяя ему извращенно интерпретировать факты и самоуверенно влезать в любой спор, прикрываясь мистифицирующим облаком мнимой числовой достоверности. Стоит хотя бы окинуть взглядом политическую арену, где политики громогласно и агрессивно жонглируют лишенными всякого контекста числовыми данными, высказывая набившие оскомину противоречивые соотношения и нисколько не заботясь о достоверности или обоснованной интерпретации этих чисел. Такой спектакль удручает, и мы вправе спросить: как можно этого избежать? На индивидуальном уровне есть только один выход: овладеть принципами правильного использования статистических данных и научиться распознавать злоупотребления статистикой. Наш же коллективный страх перед числами должен заставить нас опасаться возведения статистики в абсолют. У нас нет уверенности в нашей математической грамотности, и поэтому злоупотребления часто остаются незамеченными. Тем не менее основы, которые я изложил выше, вполне постижимы для каждого человека. Не надо быть экспертом, чтобы выявлять наиболее очевидные погрешности статистики, предъявляемой для общего пользования.

Существует также убедительное доказательство того, что статистику лучше понимают, когда ее представляют в реальных числах; такой подход называют сообщением естественной частоты. Например, если пациенту говорят, что при приеме данного лекарства побочные эффекты встречаются в 10 процентах случаев, то лучше прояснить контекст и добавить, что “в группе из 100 человек, получающих это лекарство, у десяти возникает определенный побочный эффект”. От такого представления статистических данных пользу получат даже профессионалы: шокирующе большое количество медиков неправильно вычисляет вероятность заболевания СПИДом (как мы видели в примере с теоремой Байеса), но это количество резко сокращается, когда ситуацию описывают в понятиях естественной частоты (как это представлено в виде ветвей дерева частот в главе 12). При таком представлении статистических данных врачи, их оценивающие, почти единодушно начинают получать верные результаты. Это обратно тому, что выходит, когда статистику представляют голыми числами без всяких комментариев.

Самый важный вывод, который следует из всего вышеизложенного, это признание того факта, что, несмотря на всю свою привлекательность, статистика содержит подводные камни, на которых можно “поскользнуться”. Повторная интерпретация чисел в контексте того, что они в действительности нам сообщают, – это шаг, сделать который мы часто забываем. В случае сомнения стоит задать несколько более глубоких вопросов о том, что на самом деле означает короткая отрывочная статистика и какие выводы из нее следуют. Без такой лакмусовой бумажки мы, ведомые математически безграмотными пастырями или идеологическими извращенцами, рискуем сбиться с пути.

Голые цифры, лишенные всякого контекста, говорят нам меньше, чем ничего, и часто становятся поводами для дутых сенсаций. Но в заблуждение нас вводит не только статистика сама по себе; дело может быть и в слепом доверии, которое мы оказываем источникам, откуда поступает статистическая информация. Стиль подачи информации часто формирует ее восприятие нами, а узнаём мы о статистических данных в основном из СМИ, так что было бы неправильно отрицать влияние на нас этого источника. Нам необходимо осознать роль влияния традиционных и нарождающихся средств массовой информации на наши представления об окружающем мире, если мы хотим оценить, насколько легко ввести нас в заблуждение, – и понять, как этого избежать.

Раздел V

Мировые новости

“Мне кажется, что газеты органически неспособны

почувствовать разницу между столкновением

велосипедистов и гибелью цивилизации”.

Джордж Бернард Шоу

Глава 15

Нарушение баланса

Когда пыль наконец осядет и будущие историки внимательно присмотрятся к началу двадцать первого века, то, вероятно, они ощутят некую причудливую притягательность тех странных событий, что были связаны с президентскими выборами 2016 года в США. Трудно назвать типичным соперничество между кандидатом демократов Хиллари Клинтон и выдвиженцем республиканцев Дональдом Трампом. 8 ноября 2016 года я был во Флориде, где в компании нескольких коллег наблюдал за ходом голосования по телевизору, сидя в баре города Айбор-Сити. Подобно большинству населения мира, мы ожидали увидеть, как Америка впервые за свою историю выберет президентом женщину. В конце концов она была несомненным фаворитом и куда менее противоречивой фигурой, чем ее оппонент. Но Флорида проголосовала за Трампа, и всеми нами овладело отвратительное ощущение того, что мы стали свидетелями беспрецедентной электоральной катастрофы. Рано утром результат был подтвержден официально. Вопреки всем ожиданиям Трамп выиграл президентскую гонку.

Отзвук, какой его победа вызвала во всем мире, без сомнения, будет занимать умы политологов в течение нескольких десятилетий. Конечно, пока еще рано оценивать все долговременные эффекты этого события, но поучительность истории выборов 2016 года очевидна уже сегодня. Клинтон была – относительно! – наиболее подходящим претендентом, так как имела богатый опыт участия в делах государственного управления. Выражаясь словами предыдущего президента Барака Обамы, “никогда еще не было мужчины или женщины, более способных служить в должности президента Соединенных Штатов Америки”. Несмотря на эту похвалу, надо сказать, что кампания Клинтон не была лишена изъянов: кандидата уличили в нарушениях при использовании частного почтового сервера в то время, когда она исполняла обязанности государственного секретаря. И все же ни у кого не было сомнений, что Клинтон готова придерживаться всех основных конституционных и политических норм, как это делали до нее практически все кандидаты на президентский пост.

Трамп, однако, не был обычным кандидатом. Он публично и откровенно выказывал презрение к таким нормам. Этот завсегдатай телевизионных реалити-шоу и бизнесмен весьма сомнительного свойства своим решением участвовать в президентской гонке немало удивил представителей политического истеблишмента. Все считали, что участие Трампа – это не более чем реприза коверного клоуна, самовлюбленного хвастуна, не обладающего какими бы то ни было политическими талантами. Его нападки на оппонентов были лишены даже грана приличий, он оскорблял их, не гнушаясь и откровенной клеветой[62]. Тем не менее, ко всеобщему изумлению, Трамп сумел стать кандидатом от республиканской партии.

С самого начала его кампания резко отклонилась от американских политических норм. Выступая с откровенно расистских позиций, он направил свой гнев на мусульман, латинос и цветных. Он не стеснялся прибегать к женоненавистническим высказываниям, называя раздражавших его женщин “тупыми блондинками” и “толстыми свиньями”; при этом он совершенно не реагировал на растущее число обвинений в сексуальных домогательствах. Трампа не потопили ни убедительные свидетельства о сомнительных махинациях в бизнесе, ни поддержка его такими откровенно расистскими организациями, как ККК, Американская нацистская партия и зарождающееся движение альтернативных правых. Не возымели никакого эффекта даже недвусмысленные указания на возможность предательского сговора с русскими агентами с целью их вмешательства в ход избирательной кампании. Для обычного кандидата подобные прегрешения обернулись бы катастрофой – но только не для Трампа. Он выходил из каждой такой передряги абсолютно невредимым, каждый раз стряхивая с себя ошметки скандалов.

На фоне неожиданного восхождения Трампа новостные агентства изо всех сил – насколько это было возможно – старались честно и беспристрастно описывать ход кампании. В нормальной ситуации СМИ, как правило, рассказывают об обоих кандидатах приблизительно одинаково, отмечая их сильные стороны, сравнивая их ошибки и стремясь сохранить объективность и подчеркнуть тот факт, что избирательная кампания – это выбор между двумя сравнимыми вариантами, двумя людьми, связанными одинаковыми правилами участия и придерживающимися одних и тех же стандартов. Но Трамп отказался подчиниться этому договору: его нападки становились все более личными, а ложь – все более чудовищной. В 2015 году комитет Пулитцеровской премии “ПолитФакт” присудил Трампу премию в номинации “Лжец года”, но это нисколько не улучшило положение. Трамп просто стал лгать еще больше, засыпая СМИ все новыми фейковыми заявлениями, которыми он оправдывал свои предыдущие высказывания.

Эти высказывания множились в геометрической прогрессии и становились все отвратительнее. Сложившаяся ситуация вынудила корреспондента The Guardian в США Алана Юхаса заметить: “Трамп лжет как устно, так и в твиттере; лжет хаотично, беспрерывно, иногда со злым умыслом, иногда противореча самому себе, а иногда и вообще без какой-либо очевидной причины”. Даже когда ложь президента была совершенно прозрачной и откровенной, СМИ все-таки чувствовали себя обязанными сообщать о высказанных им обвинениях, лишенных каких бы то ни было доказательств. На самом деле это была коварная стратегия, способствовавшая широкому, поистине безграничному распространению ядовитых идей среди восприимчивой аудитории. Никто уже не слышал отчаянных попыток опровергнуть заявления Трампа, и медийные комментаторы с опозданием пришли в ужас из-за торжества политики “постправды” – когда правят одни только эмоции и подтвержденные фактами возражения попросту игнорируются.

В отчаянной попытке перевести ситуацию в нормальное русло в совершенно ненормальной ситуации СМИ предоставили огромную часть эфирного времени безосновательным обвинениям. Это было еще более неудачным решением, так как попытка уравнять шансы покоилась на глупом допущении о том, что Клинтон и Трамп были эквивалентными кандидатами со сравнимыми недостатками. Неверно поняв суть беспристрастности, источники в СМИ начали представлять относительно мелкие скандалы, связанные с Хиллари, как проступки, сравнимые с чудовищными нарушениями Трампа. Это было на руку последнему, и он начал продвигать в СМИ образ “лживой Хиллари”. На последних стадиях избирательной кампании (увы, слишком поздно) СМИ поняли, что пытались нормализовать нечто уродливое и нормализации не поддающееся. В попытке представить гротескный спектакль неистового трамповского безумия как типичную политическую кампанию, а поведение Трампа – как зеркальное в отношении поведения Клинтон, СМИ непреднамеренно накинули на заявления Трампа флер легитимности.

Это была совершенно бесплодная затея – считать Трампа и Клинтон симметричными кандидатами, тогда как на самом деле их вообще нельзя было сравнивать. Трамп, разумеется, на все сто процентов использовал желание СМИ представить его в образе нормального политика, и если ему это шло на пользу, то Клинтон лишь вредило. В сентябре 2016 года колумнист New York Times экономист и комментатор Пол Кругман обвинил своих коллег в полной профессиональной непригодности:

Если Дональд Трамп станет президентом, то повинны в этом в большой мере будут новостные агентства. Я знаю, что некоторые (а я даже думаю, что многие) журналисты сейчас заняты тем, как бы сбросить с себя груз ответственности, но это абсурд, и я уверен, что они это понимают. Как говорит Ник Кристоф, если опросы показывают, что общество считает Хиллари Клинтон – в лучшем случае безобидную выдумщицу – менее заслуживающей доверия, чем патологический лжец, то это – prima facie – доказательство полного провала средств массовой информации.

СМИ в данном случае допустили классическую ошибку, которую специалисты называют ошибкой ложного баланса. Подобное случается, когда две противоположные позиции пытаются трактовать как одинаково подкрепленные доказательствами, хотя на самом деле это совсем не так. К примеру, некорректно, используя сходный признак двух людей, говорить об их эквивалентности. Это все равно что утверждать, будто нет никакой разницы, держать дома кота или тигра, исходя только из того, что оба они принадлежат к семейству кошачьих. Если какое-то одно положение подкрепляется массой доказательств, а другое лишено каких бы то ни было подкрепляющих фактов, то будет абсолютно некорректно уравнивать их на том лишь основании, что они противопоставлены друг другу. Такое противопоставление не делает их одинаково заслуживающими рассмотрения; к сожалению, этот нюанс очень часто упускают из виду, допуская появление в логических рассуждениях пробела, который с готовностью заполняют невежды или негодяи.

Подобный подход особенно ярко проявляется при освещении спорных вопросов или дебатов. Респектабельные СМИ гордятся тем, что в своих репортажах и аналитических колонках избегают пристрастий и предубеждений. Это, конечно, похвальная позиция, ибо честные и нелицеприятные дебаты жизненно необходимы здоровому обществу. Мы все предрасположены к тому, чтобы пользоваться “однобокими” источниками, и честное, происходящее прямо на наших глазах обсуждение трудных вопросов может вывести нас наружу, прочь из эхокамеры. К объективности должны стремиться все добросовестные редакторы, радиоведущие и писатели. Но беспристрастность ни в коем случае не подразумевает утверждение ложной эквивалентности. Если сила доказательств неопровержимо указывает в каком-то одном направлении, то упрямое уравновешивание обеих “сторон”, придание им равновеликой ценности неизбежно придает респектабельности самым чудовищным идеям и вздорным заявлениям. Ложное равновесие возникает при попытке представить противоположные взгляды более взвешенными, чем позволяют объективные свидетельства. Однако если свидетельства в пользу какой-то позиции являются практически неопровержимыми, то будет величайшей ошибкой трактовать противоположный взгляд как равно легитимный и заслуживающий внимательного рассмотрения.

Ложный баланс держится на иллюзии равноправия противоположных утверждений без настоящего учета доказательств, поддерживающих оба эти утверждения. Ложным балансом легко манипулировать даже при обсуждении объективных научных тем. Возьмем для примера такой предмет, как альтернативная медицина: несмотря на скудость доказательств ее эффективности, уверения отдельных пациентов в том, что альтернативная медицина оказалась для них благотворной, принимаются многими как обоснованное свидетельство, эквивалентное клиническим испытаниям и научным исследованиям, демонстрирующим отсутствие всякого эффекта, за исключением эффекта плацебо. Это нелепо и смехотворно, так как априорное допущение того, что хорошая журналистика требует рассмотрения двух взаимно противоположных взглядов в качестве одинаково убедительных и содержательных, просто не выдерживает критики, если все свидетельства и доказательства решительно указывают только в одну сторону. Для того чтобы правильно это оценить, требуется, конечно, определенный опыт, а для СМИ распознать различия между содержательной наукой и лженаукой – задача не из легких.

В результате даже при отсутствии у журналистов злого умысла или предвзятости мы с вами нередко сталкиваемся с печальными итогами подобной некомпетентности. Как вы помните, ложные утверждения Эндрю Уэйкфилда о КСК-вакцине стоили жизни невинным детям, но это было бы невозможно без поддержки, оказанной ему СМИ. Именно они представили панические слухи эквивалентом огромного массива научных доказательств, на фоне которых слова Уэйкфилда выглядят просто вздором. У меня нет ни малейшего намерения утверждать, будто за эти вредные и даже фатальные последствия ответственны одни только СМИ, но то, что выступающие против вакцинации активисты невозбранно эксплуатируют идеал беспристрастности для распространения безосновательного страха и паники, не может не беспокоить.

Этот скандал не научил нас практически ничему; ложный баланс все с той же удручающей регулярностью собирает обильную жатву на ниве научных проблем – и вопросы вакцинации тут не исключение: ведь многие до сих пор оспаривают ее необходимость. Даже Уэйкфилд, вдохновитель паники, связанной с КСК-вакциной, остался на плаву и снова рвется в бой. В 2016 году он опять оказался в эпицентре бурной дискуссии, когда разрекламировал документальный фильм, в котором утверждается, будто Центр по контролю заболеваний США скрывал данные о вреде вакцинации. По указанию Роберта Де Ниро этот фильм был даже включен в программу кинофестиваля “Трайбек”, что вызвало шквал критики. Но увы, в данном случае это несущественно, потому что для ложного баланса не существует плохой рекламы; любая реклама – это платформа для продвижения нужной повестки.

Одна региональная ирландская радиостанция попросила меня провести дебаты с самим Уэйкфилдом. Я стал убеждать журналистов не давать ему площадку для выступления, пояснив, почему это будет неверным шагом. Продюсер передачи, однако, проявил к этой затее большой интерес, сказав, что конкурирующая радиостанция готова предоставить Уэйкфилду эфирное время, в течение которого он будет один на один с симпатизирующим ему ведущим. Это был до безобразия примитивный ультиматум: Уэйкфилд в любом случае получал эфир, а получит ли он оппонента, зависело от меня. Я неохотно согласился участвовать в передаче – с условием, что предварительно выскажусь о том, почему предоставление ему площадки для пропаганды дискредитированных взглядов уже само по себе является ошибкой. Опыт этот оказался печальным и удручающим. Я сказал, почему утверждения Уэйкфилда не имеют никакой ценности, а он в ответ выдал трескучие фразы о чудовищном заговоре, частью которого я являюсь. Кульминацией стала длинная тирада разгневанного Уэйкфилда, и на ней я закончил свое участие в передаче. Продолжительность ее в записи была существенно сокращена; в результате вся дискуссия превратилась в словесную окрошку, причем мое замечание о ложном балансе в эфир вообще не попало.

При всей обескураживающей неудаче этого опыта он стал для меня ценным уроком: какими бы благородными ни были намерения, равноправное представление науки и лженауки в формате дебатов создает ложное впечатление, будто сама дискуссия имеет какое-то научное содержание. Такие дискуссии позволяют пустейшим декларациям, словно пиявкам, жиреть на легитимности добросовестных и подтвержденных теорий и свободно пропагандировать едва замаскированный вздор, выдавая его за научно обоснованное мнение, – и все ради циничного манипулирования доверчивыми людьми[63].

Ложный баланс не ограничивается использованием СМИ. Сравнительно недавно (по историческим меркам) рак легких был большой редкостью; в 1878 году из всех видов опухолей на него приходилось менее 1 процента. Это злокачественное новообразование было такой редкостью, что хирурги говорили, что шанс столкнуться с такой опухолью представлялся им один раз за всю профессиональную карьеру. Однако уже в начале двадцатого века заболеваемость раком легкого стала расти; к 1918 году заболеваемость среди других видов рака достигла 10 процентов, а к 1927 году – 14 процентов. Были выдвинуты самые различные гипотезы, объясняющие такой рост – от загрязнения воздуха до экологической катастрофы после Первой мировой войны, но ни одно из объяснений не было удовлетворительным, так как рост заболеваемости наблюдали и в странах, которых не коснулись никакие бедствия.

В то время курение сигарет не считали возможной причиной болезни: в эпоху, когда стал популярен призыв “назад к природе!”, эту привычку рассматривали как естественную, то есть не приносящую вреда здоровью. Этот порок приобрел огромную популярность после изобретения дешевых, крепких и массово производимых сигарет, которые позволяли затягиваться глубже, чем при курении традиционной трубки. Представление о безвредности курения сигарет отступало под давлением накапливавшихся данных очень медленно.

В 1929 году доктор Фриц Ликинт представил убедительные статистические данные, связывавшие курение с заболеваемостью раком легких; в 1939 году исследования Ликинта увенчались огромным научным трудом объемом 1200 страниц – эту книгу историк Роберт Проктор эпически описал как “наиболее всеобъемлющее научно обоснованное осуждение табака из всех, когда-либо опубликованных”. В томе содержалось важнейшее предостережение: курение связано не только с раком легких, но и с иными злокачественными онкологическими заболеваниями.

Стали появляться и другие работы, которые в унисон с анализом Ликинта доказывали, что курение является виновником тяжелых болезней; публиковались статистические корреляции, подтверждавшие, что курение сигарет может приводить к раку и что в табачном дыме обнаружены канцерогенные соединения; кроме того, сигаретный дым вызывал рак у лабораторных животных.

Доказательства начали разрастаться как снежный ком. К началу пятидесятых годов органы здравоохранения разных стран уже предупреждали потребителей об опасности курения сигарет. Казалось бы, это должно было положить конец курению, однако предостережения попросту проигнорировали и все осталось по-прежнему. Чарльз Камерон, директор Американского онкологического общества, печально заметил в 1956 году: “Если бы столь же тесная зависимость, какая была показана между заболеваемостью раком легких и курением, была выявлена между раком и потреблением, скажем, шпината, то ни одна живая душа не возразила бы против запрещения продажи шпината и его исключения из списка пищевых продуктов”.

Столкнувшись с неопровержимыми доказательствами токсичности их товара и растущим негативным отношением общества к курению, производители табачных изделий решили просто отвергнуть научные данные, не имея для возражений ничего, кроме пустословия и злобной ярости. Внутренний меморандум, появившийся в табачных компаниях в 1969 году, свидетельствует как о цинизме, так и о тактических приемах, к которым прибегали табачные монстры:

Нам ограничили возможности продаж – табачные изделия запрещено продавать в колледжах и в торговых автоматах. Нашу рекламу атакуют со всех сторон и по всем фронтам, мы теряем возможность рекламировать нашу продукцию… Мы должны посеять сомнение; это наше единственное средство противостоять “совокупности доказательств”, которая прочно поселилась в головах широкой публики. Также это является поводом начать дискуссию.

Надо отдать табачным компаниям должное: они избрали весьма эффективную тактику – их главным козырем стало сомнение. Когда в середине пятидесятых годов общественное мнение отвернулось от ведущих производителей сигарет, они обратились к профессиональным специалистам по пиару, чтобы эти истинные мастера своего дела научили их сеять семена сомнения. 4 января 1954 года в 400 газетах по всей Америке появились однотипные рекламные объявления. От первой строчки до шаткого вывода это пресловутое “Чистосердечное заявление” являет собой образчик незамутненного риторического трюкачества, пример словесной “ловкости рук”:

Недавние сообщения об экспериментах на мышах сделали очень популярной гипотезу о том, что курение сигарет каким-то образом связано с раком легких у людей. Признанные авторитеты, однако, подчеркивают:

1. Что проведенные за последние годы медицинские исследования указывают на множество возможных причин рака легких.

2. Что между медицинскими специалистами нет согласия относительно того, что может быть его причиной.

3. Что нет никаких доказательств, будто именно курение сигарет является одной из таких причин.

4. Что статистика, с помощью которой пытаются связать курение сигарет с заболеванием, может быть с равным успехом приложена к любому другому аспекту современной жизни. В действительности достоверность этой статистики сама по себе оспаривается многими учеными.

Стоит более подробно проанализировать эту тактику, ибо она отнюдь не канула в Лету. Несмотря на вроде бы разумное вступление, за тщательно проработанной игрой слов прячется многослойный злонамеренный обман. Это классический ложный аргумент: признание факта, что, возможно, результаты экспериментов на мышах могут иметь какое-то отдаленное отношение к раку легких у человека. Это ложь: эпидемиологические и лабораторные эксперименты отчетливо продемонстрировали несомненную причинную связь между курением сигарет и раком легких, поэтому упоминание о мышах является здесь отвлекающим маневром, призванным увести внимание читателя в сторону от веских доказательств существования этой связи именно у человека. Подобная притворная озабоченность выглядит еще более оскорбительной и низкой, если учесть, что впоследствии выяснилось, что табачные компании в ходе внутреннего расследования доказали канцерогенные эффекты курения еще до того, как медики начали проводить собственные эксперименты.

Пронумерованные тезисы, которые авторы попытались “продать” читателям, являют собой образцовый пример риторического мошенничества. Так как мы уже достаточно глубоко рассмотрели логические и неформальные ошибки, мы не станем тратить много времени на анализ первых трех позиций списка (четырех, если считать первой ссылку на авторитеты). Первый пункт – это превосходный пример отвлекающего аргумента, то есть аргумента, уводящего от сути рассматриваемого вопроса. В данном случае неважно, могут ли какие-либо иные причины вызывать рак легких; дело в другом: является ли курение сигарет фактором риска рака легких, а если да, то в какой мере. Здесь же мы видим лишь бесстыдную попытку отклонить, размазать и рассеять проблему. Пункт второй содержит явную ложь, так как медицинское сообщество абсолютно единодушно вынесло свой вердикт о вине сигарет, – собственно, как и специалисты самих табачных компаний. Да и третий пункт уже тогда, в 1954 году, полностью противоречил всем объективным данным. Обратите также внимание на то, что в этом пункте авторы легко и непринужденно поменяли “причину” на “причины”, употребив множественное число. Это смена в распределении предпосылок, которая делает аргумент ложным, даже если оба содержащиеся в нем утверждения по отдельности верны.

Последний пункт тоже ложен. Реальность заключалась в том, что первые подозрения насчет канцерогенности возникли как раз на основании тщательного статистического анализа. Скрупулезная работа Ликинта (и других ученых) позволила исключить влияние скрытых переменных. “Чистосердечное заявление” было нелепым маскарадом, проявлением неискренней озабоченности, циничной попыткой посеять семена сомнения и нейтрализовать консенсус подавляющего большинства членов научного сообщества. Его целью было создать в общественном сознании впечатление, будто аргументы за и против курения имеют одинаковую значимость. На самом деле перед нами попытка использовать как оружие ложный баланс; если по этому поводу и были какие-то сомнения, то они быстро развеялись после публикации внутреннего “меморандума”. Низкая тайная игра стала явной.

Эта бессовестная эксплуатация ложного баланса является типичным примером искусственно созданного противоречия – придуманного несогласия, имеющего целью сотворить неопределенность в отношении предмета, по поводу которого отсутствуют реальные научные споры. Для компаний, производящих сигареты, такая тактика и в самом деле оказалась эффективной, поскольку породила сомнения в неприемлемости курения, просуществовавшие много десятилетий и стоившие жизни миллионам людей. Но табачные компании были не единственными, кто прибегал к таким постыдным методам: когда появились данные, связавшие прием аспирина с синдромом Рейе (потенциально смертельное воспаление печени) у детей, производители, прибегнув к той же тактике, сумели на два года оттянуть включение соответствующего предостережения в инструкцию по применению лекарства. Точно так же, несмотря на то, что ультрафиолетовое излучение является хорошо известным канцерогеном, организации, подобные приказавшей долго жить ассоциации “Загораем дома”, старательно нивелировали мнения ученых по этому поводу.

Надо признать и осознать всю потенциальную мощь хорошо спланированной целенаправленной кампании, пропагандирующей сомнительные идеи и вещи. “Чистосердечное заявление” было детищем международной рекламной компании Hill + Knowlton, имеющей, что очень важно, любопытный послужной список. В октябре 1990 года, в преддверии войны в Заливе, некая плачущая гражданка Кувейта, о которой было известно только ее имя – Наира, – заявила, что своими глазами видела, как иракские солдаты вытаскивали больных детей из кислородных кювезов и бросали их умирать. Эти ужасные свидетельства несколько раз появлялись на первых полосах газет, а президент Джордж Буш упоминал о них как об эмоциональном оправдании вторжения. Только через два года после окончания войны, в 1992 году, журналисту Джону МакАртуру удалось выяснить, что “медсестра Наира” была на самом деле дочерью Сауда аль-Сабаха, посла Кувейта в США. Эмоциональные свидетельства оказались фальшивкой, состряпанной компанией Hill + Knowlton, исследования которой (исключительно циничные, но от этого не менее точные) показали, что риторика о жестокостях иракцев почти наверняка повлияет на американское общественное мнение[64].

Конечно, удобно было бы думать, что такая тактика является реликтом прошлых эпох и что теперь, когда мы поумнели и набрались опыта, подобное откровенное надувательство на нас не подействует. Однако даже сейчас, когда наука стала более убедительной, сеяние сомнений остается инструментом негодяев; невзирая на то, насколько верны и обоснованны свидетельства и доказательства, стороны, имеющие крупные интересы, могут подорвать доверие к любым высказываниям, используя тот же циничный modus operandi, каким воспользовались много десятилетий назад табачные компании. Однако идеологические убеждения, будь то политические или религиозные, могут обладать еще большей силой. Конечно, нет ничего предосудительного в том, чтобы придерживаться каких-то религиозных или политических взглядов или публично их отстаивать. Однако применение лживой тактики вместо честных аргументов для продвижения собственных интересов абсолютно неприемлемо. Ложный баланс часто вдохновляется именно этим – и превосходным примером являются тут махинации движения поборников разумного замысла.

Во многих религиях и верованиях сложная природа земной жизни представляется как доказательство присутствия замысла, обычно замысла божественного. Этот телеологический аргумент, или аргумент к замыслу, имеет долгую историю; самую раннюю из записанных версий обсуждал еще Сократ, но и в то время данная идея уже была древней. В Средние века креационизм был столпом христианской веры; этот постулат утверждался через слова апостола Павла. Христианский философ тринадцатого века Фома Аквинский даже выставил его как один из пяти логических аргументов в пользу бытия Бога. Для пропитанных богословием средневековых умов это было единственно возможное объяснение невероятного многообразия жизни, чудесной и величественной сложности, с какой все это существовало и работало. В обилии жизненных проявлений и в их изяществе люди видели отпечаток божественного мастерства великого ремесленника.

Несмотря, однако, на внешнюю привлекательность, логика таких воззрений изрядно хромает, и ее изъяны были на протяжении столетий вскрыты многими философами, включая, к примеру, шотландца Дэвида Юма. Последним козырем телеологической аргументации всегда выступало неисчерпаемое разнообразие природного мира, который, конечно же, не мог возникнуть сам по себе, без предварительного плана. Однако на закате девятнадцатого века эволюционная теория Дарвина ликвидировала потребность в какой-то внешней силе, способной на акт творения, и показала, что окружающий мир и его природа сами являются тем тиглем, в котором с течением времени дифференцируются старые и образуются новые биологические виды: сложность всего живого на Земле не нуждается в божественном мастере.

Сама эволюционная теория о Боге умалчивает, но для библейских буквалистов она до сих пор остается невыносимым оскорблением. В начале двадцатого века Америка была свидетелем растущего раскола между модернистами и фундаменталистами в Пресвитерианской церкви. Учение об эволюции стало истинным камнем преткновения, ибо фундаменталисты рассматривали теорию эволюции как непростительное отступничество, а, например, Уильям Дженнинг Брайан так и вовсе считал борьбу с ней своей личной вендеттой. Бывший член Палаты представителей, он трижды выставлял свою кандидатуру на президентских выборах от демократической партии. После третьего поражения он вновь обратился к вере, убежденный, что теория эволюции есть оскорбление Бога. Взгляды Брайана были достаточно маргинальны, и поддерживали его не многие. Воевать с собственной церковью он, разумеется, не мог, однако же его политического влияния достало, чтобы лоббировать свои идеи в конгрессе штатов. Несколько штатов послушно запретили преподавание теории эволюции на десятилетия; в штате Теннесси запрет был отменен лишь в 1967 году.

Конца образовательной цензуры должно было, казалось, хватить для разрушения твердыни креационизма. Видимо, так бы оно и случилось, если бы в середине восьмидесятых годов профессор права Филипп Джонсон внезапно – после драматичного развода – не уверовал, не пережил просветления и не создал движение Разумного замысла (РЗ). Слово “разумный” в названии звучит как оксюморон, так как это движение является все тем же старым добрым креационизмом, рядящимся в научные одежды. Тем не менее оно набирало силу, и в 1990 году его вожди основали “Институт открытия”, который должен был заняться “наукой, соответствующей христианским и теистическим убеждениям”.

Для достижения этой цели создатели движения и института разработали “стратегию клина”, который следовало вогнать в публичный дискурс. Их главной задачей было представить теорию эволюции как всего лишь одну из множества других теорий, а значит, настоять на правомерности признания их собственных идей как равно содержательных и достойных преподавания в учебных заведениях. Для людей доверчивых и ничего не подозревающих такая позиция могла показаться разумной: теория эволюции – это же “просто” теория, так, собственно, почему она претендует на особый статус? Однако само слово “теория” чревато двусмысленностью, а его значение зависит от контекста. В разговорном английском этим словом можно обозначить в том числе и простое предположение, иными словами – гипотезу. Однако в научном словоупотреблении термином “теория” обозначают лишь проверенную гипотезу, которая не только наилучшим образом объясняет все наблюдаемые данные, но и обладает, если можно так выразиться, “предсказательной” силой. Научная теория – это не некое предположение, это – нечто придирчиво проверенное и подкрепленное многочисленными свидетельствами и доказательствами. Эволюция – это “просто” теория в том же смысле, в каком “просто” теорией является теория об инфекционной природе заразных болезней или теория относительности: теория эволюция является общепринятым научным объяснением природных явлений, подкрепленным убедительными доказательствами.

“Институт открытия” весьма ловко объединил эти два разных определения, надеясь, что ложная эквивалентность послужит опорой для их религиозной философии. Кампания, проводимая под лозунгом “Учить искусству дискуссии”, была жестко раскритикована Американской ассоциацией за прогресс науки, потому что она призывала к сфабрикованному, искусственному диспуту, для которого нет ни малейших оснований. Еще бы! Ведь его организаторы утверждали, будто теория эволюции противоречива с научной точки зрения. Сведения о “стратегии клина” просочились в Сеть в 1999 году, но, несмотря на это, руководство школьного округа Довер одобрило преподавание в местных школах теории Разумного замысла – наряду с теорией эволюции. Это продолжалось до 2005 года, когда было принято судебное постановление об абсолютной недопустимости и неоправданности преподавания лжеучения на равных с научной теорией.

Казалось бы, за пределами Америки говорить о каких-то сильных позициях креационизма просто смешно, однако продолжающиеся “дебаты” относительно изменения климата являются типичным образчиком взятого на вооружение принципа насаждения сомнений. Убедительных доказательств в пользу того, что главной движущей силой климатических изменений является деятельность человека, более чем достаточно. Со времен начала индустриализации в атмосферу были выброшены миллионы тонн углекислого газа, и его пелена из года в год повышает температуру на поверхности нашей планеты. Несмотря на безусловный консенсус научного сообщества, отрицатели до сих пор пытаются посеять сомнения, для того чтобы скрыть тот факт, что их собственная позиция не выдерживает никакой критики. Отрицание климатических изменений – это не маргинальная вера; в отсутствие глобального потепления фанатично верит значительная доля населения. Отчасти причиной этого является ложный баланс. В то время как научные доказательства подлинности климатических изменений практически неопровержимы, в СМИ редко упоминают об этом реальном факте. Бойс Ренсбергер, директор центра научной журналистики Найта при Массачусетском технологическом институте, заметил по этому поводу, что “уравновешенная научная журналистика не означает приписывания равной значимости обеим сторонам спора. Она означает пропорциональное весомости доказательств распределение значимости”.

Печально, но ложный баланс в отношении климатологии давно стал позицией по умолчанию: обзор 636 статей, опубликованных в американских газетах между 1988 и 2002 годами, указывает на то, что в большинстве из них имело место одинаковое отношение к взглядам находящихся в меньшинстве отрицателей климатических изменений и тех, кто представлял мнение научного сообщества. Такая ситуация характерна, впрочем, не только для Америки. Даже Британская государственная телерадиокорпорация Би-Би-Си – знаменитая своими безупречными научно-популярными программами – лишена иммунитета к подобным ошибкам. В 2011 году в отчете о доверии бренду прозвучала критика Би-Би-Си за ее “преувеличенное и избыточное внимание к маргинальному мнению” относительно рукотворного влияния на мировой климат. В том же отчете было сказано, что, несмотря на огромное число научных свидетельств в пользу влияния человеческой деятельности на климат, в нескольких передачах Би-Би-Си наблюдалось слишком “прямолинейное соблюдение редакционного принципа беспристрастности”, в результате чего отрицатели климатических изменений получили очень много эфирного времени. В подобном же отчете за 2014 год было сказано, что основные выводы остаются прежними.

Конечным следствием такого положения дел является тот факт, что климатология (наука о климате) испытывает вредоносное влияние отсутствия согласия: хотя ученые оценивают ситуацию с климатом практически единодушно, многие люди убеждены, что климатология – наука более-менее противоречивая. В опубликованном в 2013 году исследовании говорилось, что общество уверено в том, будто доля ученых, согласных с антропогенным воздействием на климат, несколько превышает 50 процентов, хотя на самом деле она приближается к 100 процентам. Такие глубоко укоренившиеся сомнения препятствуют защите планетарной экологии, хотя, к счастью, в последние годы в этой области наметилось некоторое улучшение. В статье, опубликованной в 2017 году, констатируется: “вещательные СМИ и пресса всего мира стали охотнее придерживаться научных воззрений на климатические изменения”, однако, несмотря на это, отрицателям до сих пор предоставляется непропорционально много газетных полос и эфирного времени, и есть целые медийные ниши, где засилье отрицателей является поистине устрашающим. Чаще всего эти ниши находятся в колонках консервативных изданий, что совершенно не удивляет, если вспомнить об идеологически мотивированных суждениях тех, кто отрицает человеческий фактор влияния на климатические изменения.

Конечно, уравновешенную, сбалансированную журналистику можно только приветствовать и беспристрастность в ней весьма похвальна, но баланс этот должен быть пропорционален силе доказательств каждой из позиций. Это совершенно безрассудно – наивно рассматривать как равные попросту несопоставимые по весомости доказательств высказывания. В итоге происходит неоправданное возвышение ужасающих пустых идей до уровня идей хороших: ведь подобное делает нас восприимчивыми к нечестным и недопустимым манипуляциям. (Конечно, есть соблазн покритиковать журналистов за их постоянную вопиющую некомпетентность, но это было бы нечестно и в корне неправильно, ибо исчезни они – и все мы непременно окажемся во власти весьма сомнительных источников.)

Таким образом, традиционные СМИ должны играть критически важную роль в подаче правдивой информации и обоснованных точек зрения, особенно с учетом того, что способность придерживаться стандартов, когда дело касается проверки фактов и контроля качества, в современных фрагментированных медиасредствах практически отсутствует. Беспристрастность – это, несомненно, бастион, который должен защитить нас от натиска все более и более пристрастных источников. Однако чрезмерный интерес к ложному балансу подрывает сами основы этого бастиона, так как повышает риск придания давно опровергнутым и даже опасным маргинальным идеям видимости легитимности и привлечения к ним внимания публики. В конечном счете подобная софистика дробит наше единство и делает нас менее информированными.

Глава 16

Истории из эхокамеры

Предсказание будущего – задача не из легких. Сейчас мы с вами рассмотрим под этим углом американские президентские выборы 1936 года, соперниками в которых стали действующий президент Франклин Делано Рузвельт и губернатор Канзаса Альфред (“Альф”) Лэндон. Великая депрессия терзала страну уже долгих восемь лет, и положение оставалось весьма неустойчивым. Рузвельт выиграл выборы 1932 года благодаря своему “Новому курсу” и соответствующей экономической политике. Некоторые меры снискали ему популярность у избирателей – например, социальная защита и забота о безработных. Но при этом, проводя свои реформы, Рузвельт сталкивался с противодействием в Конгрессе и судах. Возражали ему и по фискальным вопросам; Лэндон даже обвинил Рузвельта во враждебности к бизнесу. Политические зубры пророчили гонку “ноздря в ноздрю”.

Основным среди изданий, соперничавших в прогнозировании исхода выборов, был Literary Digest, популярный еженедельный журнал, правильно предсказывавший исходы всех президентских выборов, начиная с 1920 года. Digest горел желанием не посрамить свою незапятнанную репутацию, но изменчивость настроений публики делала эту задачу очень и очень непростой. Редакция решила, что единственный способ точно предсказать исход – это опросить как можно большую по численности выборку населения. Преисполнившись бульдожьей решимости и упорства, журналисты задали вопросы беспрецедентному количеству людей – приблизительно 10 миллионам (примерно четверти тогдашнего американского электората). В августовском номере редакция уверенно утверждала, что результаты их опроса предскажут исход ноябрьского голосования “с ошибкой не более 1 процента при участии в голосовании 40 миллионов избирателей”. На вопросы редакции ответили 2,4 миллиона человек, и на этом основании Digest предрек практически неизбежный результат: на выборах победит Лэндон – он получит 57 процентов голосов, а Рузвельт проиграет, получив оставшиеся 43 процента.

Но история не согласилась с этим пророчеством. Лэндон не стал тридцать третьим американским президентом; мало того, он даже не смог приблизиться к своей цели. Зато Рузвельт, за которого проголосовали выборщики всех штатов за исключением Вермонта и Мэна, одержал убедительную победу. Но еще более любопытным является другой факт: именно такой исход выборов предсказал молодой статистик Джордж Гэллап, не имевший, что характерно, в своем распоряжении влиятельного журнала с его огромными возможностями. Гэллап сделал свое предсказание на основании опроса каких-то жалких 50 тысяч человек, то есть его выборка была в пятьдесят раз меньше, чем у соперников. Это вроде бы не лезет ни в какие ворота, особенно с учетом того, о чем мы говорили в предыдущих главах: чем больше выборка, тем точнее результат. Так что же за ошибку допустил журнал Literary Digest, когда вооружился невиданным числом опрошенных?

Причина расхождения прогноза и результата была малозаметной, но чрезвычайно важной. Для того чтобы набрать наибольшее число опрошенных, редакция воспользовалась тремя источниками: списком своих подписчиков, телефонным справочником и реестром автомобилей. Но здесь-то и была зарыта собака. Если человек входил хотя бы в один из этих списков, это означало, что он был богаче тогдашнего среднего американца. Дело осложнилось еще и тем, что не все из опрошенных согласились давать ответы. Таким образом, электорат оказался представлен огромной, однако же нерепрезентативной группой. Но, словно желая добавить редакции неприятностей, Гэллап предсказал и воздействие данного неблагоприятного фактора, и даже исход опроса, проведенного журналом, – причем опирался молодой статистик на те же самые источники! Ошибка Digest дорого обошлась изданию: тиражи стали падать, и в конце концов журнал бесславно прекратил свое существование. Гэллап же, напротив, пошел в гору, основав собственную компанию по изучению общественного мнения, – и она под названием “Институт Гэллапа” процветает до сих пор.

Главный урок, который можно извлечь из этой истории, для сегодняшнего дня, пожалуй, важнее, чем для далеких тридцатых годов. Восприятие реальности редакцией Literary Digest было изначально искажено: даже сумев создать колоссальную по численности группу опрошенных, журналисты не смогли понять, что выбранные ими люди не представляют генеральную совокупность избирателей. Разумеется, эта ошибка потянула за собой ворох связанных с нею проблем; часть из них мы уже видели на страницах книги: подтверждение предвзятости, искаженная выборка и даже, вероятно, принятие желаемого за действительное. Но если присмотреться повнимательнее, то станет понятно, что самая большая ошибка заключалась в следующем допущении: голоса выбранного сообщества являются репрезентативными для общего сценария. И в этом отношении провал редакции журнала является весьма поучительным. Все мы чувствуем себя комфортно, пребывая – случайно или по своей воле – в эхокамере идей, созвучных нашим собственным представлениям, и оставаясь при этом глухими к фактам, способным нарушить наш уют, – а ведь такое положение дел зачастую приводит к трагическим последствиям.

Эхокамеры в различных обличьях существуют издавна – будь то политически ангажированные газеты, навязывающие свою повестку, или предвзятые телевизионные шоу. Однако сегодня проблема стала не только острее, но и вредоноснее, чем раньше. Вам может показаться парадоксальным объяснение, согласно которому причина этого кроется в нашем безграничном доверии к интернету. Странно звучит, да? Ведь по наивности многие из нас думают, будто интернет допускает полную свободу самовыражения и дает возможность услышать голоса, которых мы никогда не услышали бы прежде, в эпоху более традиционных способов получения информации. Действительно – мы восторженно и с оптимизмом восприняли эту новую технологию, возникшую на наших глазах. Но реальность выглядит не столь радужно. Мы живем в эпоху алгоритмического фильтрования и целенаправленной рекламы, которые напрямую формируют информацию, скроенную, так сказать, по нашей мерке. Мы можем свободно и бесплатно пользоваться социальными медийными сайтами, но доходы этих сайтов зависят от рекламы, и они, что вполне естественно, направляют рекламу туда, куда им выгодно. Ну, а последним звеном такой пищевой цепочки являемся мы с вами.

Подобный образ действий можно охарактеризовать как подхалимаж, ибо менеджеры сайтов стараются польстить нам контентом и мнениями, которые мы почти наверняка воспримем благосклонно. Эти алгоритмы пропускают именно то, что мы хотим видеть, и предсказывают то, что мы найдем приемлемым, одновременно отсекая неприятную информацию, взгляды и идеи, выходящие за пределы наших комфортных пузырей. Алгоритмы настроены так, чтобы давать нам побольше того, что мы хотим видеть и слышать, и поменьше того, с чем мы не желаем иметь дело. Фильтрация, этот своего рода швейцар, очень сильно влияет на наше восприятие и усвоение информации, особенно если учесть, что, согласно свежим данным, социальные медийные ресурсы становятся для нас главным (а иногда и единственным) источником новостей. Интернет-активист Эли Паризер определил сложившуюся ситуацию как “фильтрующий пузырь” и раскритиковал социальные сайты за искусственное сужение интересов пользователей, так как последним предлагают “слишком много конфет и слишком мало моркови”. Имея 1,6 миллиарда активных пользователей, Фейсбук проводит широкомасштабное исследование, призванное оценить то, как именно происходит самостоятельный отбор информации. В данном случае речь идет о популярнейшем социальном сайте, бизнес-модель которого опирается на его способность охватывать рекламой огромную массу людей. Известно также, что Фейсбук обращается к данным своих пользователей для формирования нужных воздействий.

Интернет еще находится в пеленках, и сила влияния описанных феноменов остается пока малоизученной. Учитывая неоднозначность ситуации, я воздержусь от того, чтобы объявлять фильтрование информации великим социальным злом. Технология сама по себе не может быть ни злой, ни доброй; значение имеет то, как она используется в тех или иных приложениях. Действительно, бывают случаи, когда желательно предвосхитить интересы юзера. Например, металлург и фанат тяжелого рока получат разные результаты, если забьют в поисковик словосочетание “типы металла”, и эта стратификация позволит обоим сэкономить массу времени. Проблема возникает, когда мы используем социальные медийные средства в качестве барометра наших идей и мнений. Если отбирается только поддерживающая информация, а возражения отсекаются, то мы рискуем принять нашу поддержку в сети за поддержку в реальном мире, даже если наши идеи крайне неудачны или порочны. Такой подход чреват порождением коллективной формы подтверждения предвзятости, и тогда мнимая поддержка будет мало отличаться от аргумента к случаю из жизни. Это, как мы видели, очень шаткая позиция для принятия решений, и она имеет тенденцию приводить к неудачам.

Грубая природа этих фильтров зачастую создает нелепые и болезненные ситуации. Фейсбук продолжает оставаться самым популярным социальным сайтом, однако стремление очистить платформу от слишком “откровенных” вещей нередко вызывает к жизни неловкие решения, подрывающие репутацию самой платформы. Одним из безобразных примеров такого подхода стала реакция компании на статью 2016 года норвежского писателя Тома Эгелана о военных фотографиях, изменивших общественное мнение. В статье, среди прочих, был использован душераздирающий снимок “Ужас войны” (или “Напалм во Вьетнаме”) фотографа Ника Ута. На знаменитом фото 1972 года изображена страшно испуганная обнаженная девятилетняя девочка Ким Фук после напалмовой бомбардировки. Этот снимок произвел неизгладимое впечатление на наше культурное сознание и в 1973 году был удостоен Пулитцеровской премии по фотографии. Тупо, без какого-либо учета контекста, придерживаясь своих правил, Фейсбук удалил материал Эгелана, несмотря на всю историческую ценность снимка. Суровая отповедь журналистов и политиков Норвегии и других стран в конце концов заставили Фейсбук отменить запрет, но бессмысленные, глупые фильтры все равно остаются его огромной проблемой, а это часто приводит к блокировке материалов по таким вопросам, как грудное вскармливание, медицина и искусство, в то время как группы, сеющие ненависть, блокировке не подвергаются.

Возлагать вину за усиление тренда самоотбора только и исключительно на интернет-гигантов было бы ошибкой: эта тенденция пронизывает все интернет-пространство, так как является порождением нашего глубинного стремления окружать себя особой, подходящей сугубо нам реальностью. Несмотря на страхи перед вездесущими и принимающими за нас решения алгоритмами, изучение 10,1 миллиона профилей Фейсбука позволило обнаружить, что явно выраженные предпочтения того, что хотят видеть пользователи, влияют на отбираемый для них контент куда ощутимее, чем стандартная алгоритмическая сортировка, и являются мощным фактором, ограждающим их от противоположных мнений. По сути мы сами отбираем для себя подходящий контент. Разумеется, сетевые эхокамеры не могут быть намного более замкнутыми, чем эхокамеры нашего реального мира; просто в интернете эта тенденция доведена до крайности. В 2016 году в журнале Proceedings of the National Academy of Sciences был опубликован отчет об исследовании, в ходе которого обнаружилось, что ложная информация, в огромном количестве присутствующая в Сети, является следствием склонности пользователей “собираться в сообщества по интересам, что усиливает и питает подтверждение предвзятости, раздробленность общества и его поляризацию”.

Вообще-то нет ничего удивительного в том, что интернет-пользователи скапливаются в помогающих им самоутвердиться эхокамерах. То, что такое будет происходить, предсказали еще в далеком 1996 году ученые из МТИ Маршалл ван Альстин и Эрик Бриньольфссон. Они окрестили этот феномен кибербалканизацией, намекнув на раздробленность Балканского полуострова. В своей статье авторы констатировали, что зарождавшийся тогда интернет чреват сломом старых границ, и предупредили о потенциальной разрушительной изолированности и атомизации:

При индивидуализированном доступе и поисковых возможностях современных информационных технологий люди смогут сосредоточить свое внимание на профессиональных интересах, музыке и развлечениях, которые уже соответствуют их определенному профилю, или же смогут читать только те новости и аналитические материалы, которые соответствуют их изначальным предпочтениям. Люди, получившие возможность отсеивать материалы, не соответствующие их предпочтениям, будут образовывать виртуальные клики, изолируя себя от противоположных точек зрения, и тем самым укрепятся в своей предвзятости и предубеждениях. Интернет-пользователи смогут искать взаимодействия и общения с единомышленниками, придерживающимися точно таких же взглядов, а следовательно, перестанут доверять важным решениям, принимаемым людьми, чьи ценности отличаются от их ценностей. Эта добровольная балканизация и утрата навыка разделения опыта и ценностей может оказать вредное влияние на структуру демократических обществ, так же как и на работу децентрализованных организаций.

Это суждение, высказанное за много лет до явления массового интернета и возникновения социальных сетей, оказалось поистине провидческим. Конечным результатом стало формирование порочного круга: положительная обратная связь, возникающая из самоотбора, искажает восприятие и в еще большей степени отклоняет индивида от реальности. Возьмем для примера Твиттер. По условиям этого микроблога все записи на платформе являются по умолчанию публичными. Но это не предупреждает поддержания эффектов эхокамеры, ибо пользователи выбирают источниками информации твиттеры тех людей, за которыми они готовы следовать.

Реальность такова, что медийные каналы распределения информации изменились до неузнаваемости мгновенно. В прошлом информация рождалась в отделах новостей по всему миру, причем коллективы журналистов и редакторов работали над соблюдением стандартов и проверяли соответствие любого сюжета фактам. Эти усилия не всегда были успешными – безусловно, оставалось огромное поле для улучшений. Тем не менее при всех недостатках той традиционной модели она обеспечивала – в определенной степени – сохранение стандартов и качества журналистики. В традиционных средствах массовой информации сюжеты, мнения и материал получали огранку и, как правило, приводились в соответствие с контекстом. Но в течение всего нескольких коротких лет нового тысячелетия все драматическим образом поменялось.

Большинство из нас теперь черпает новости в Сети. Причем, как правило, мы получаем их не из цифровых вариантов традиционных газет или журналов, а путями, преломленными призмой социальных медийных сетей. В итоге мы становимся собственными кураторами и зачастую настроены выхватывать вершки, полностью лишенные какого бы то ни было контекста. Когда же мы превращаемся в “самих себе редакторов”, то приобретаем склонность укрепляться в наших предвзятостях, вместо того чтобы бросить им вызов. Редактируя свои собственные новости, мы склонны придавать большую значимость тому, что согласуется с нашим восприятием и уверяет нас в том, что наш взгляд на мир верен. При обилии доступных источников информации мы можем с легкостью подобрать десяток статей, излагающих убеждения, которых мы уже и без того придерживаемся, и вдобавок подкрепить их несколькими постами и видеороликами из YouTube. Вместо того чтобы получать информацию вместе с контекстом, мы по сути компилируем беспорядочный набор вырезок, подтверждающих то, что мы предпочитаем считать правдой, а не то, что на самом деле ею является.

Лишенные контекста и сдерживающих барьеров наиболее радикальные голоса двух противоположных краев спектра легко делятся на два противостоящих друг другу, четко разделенных лагеря. Любой предмет, рассматриваемый через такую редуцирующую линзу, приобретает черно-белые свойства: он может быть либо “хорошим” или “плохим”, либо “правильным” или “неправильным”. Конечно, как мы уже видели, такая дилемма часто оказывается ложной, так как предполагает игнорирование спектра мнений, которых придерживаются разные люди. Уже сам тот факт, что один человек имеет возможность по собственному желанию выбрать только те источники, которые согласуются с его взглядами, а другой – и тоже базируясь лишь на своих предпочтениях – выбирает иные источники, придает глубокую субъективность любому спору, препятствуя достижению любой формы согласия. Хуже того: эта разделенность бывает настолько глубокой, что исключает даже возможность договориться по поводу неоспоримых фактов и порождает еще большую поляризацию. Данная проблема была очень четко изложена в опубликованном в 2016 году докладе Колумбийской школы журналистики о воздействии социальных медийных средств:

Проверенные новости смешиваются с непроверенной информацией и частными мнениями. Слухи и сплетни носятся в воздухе и текут рекой. Мы называем это цифровой фрагментацией. Журналистские компании вынуждены урезать расходы, чем подрывают свою способность предлагать более достоверную информацию, снабженную контекстом и анализом. Одним из результатов цифровой фрагментации является поляризация. Не основанные на фактах мнения и слухи поддерживают поведение, принимающее форму быстрого решения типа “нравится” – “не нравится”… Люди могут утратить навык отличать информацию от мнения.

Наблюдение, выполненное исследовательской службой Пью, выявило, что 66 процентов миллениалов (людей, родившихся после 1985 года) черпают новости в первую очередь из социальных медиа. Еще более показательно, что около 40 процентов пользователей убирают из своих социальных медийных контактов пользователей с противоположными политическими мнениями – то есть можно утверждать, что мы не просто любим наши огороженные уютные садики, но и стрижем их так, чтобы они становились еще более единообразными. Откровенная склонность к подтверждению предвзятости ослепляет нас, лишая возможности слышать вполне уместные возражения и мнения других людей и погружая во все более вредящую нам ортодоксию. Причем эта проблема не ограничивается социальным медийным пространством – она поразила уже и поисковые системы, такие, к примеру, как Google, который применяет разнообразные алгоритмы для ранжирования страниц и при упорядочении ответов на запросы в немалой степени ориентируется на популярность. Поскольку у поисковиков есть огромный массив сведений о пользователях, базирующийся на содержании прежних запросов, они осмеливаются скармливать нам информацию, потакающую нашим капризам и прихотям, что еще больше усугубляет проблему.

Эхокамеры могут угрожать даже нашему физическому здоровью, и одним из возмутительных примеров такого рода является сообщество поборников альтернативной медицины. Мы уже упоминали сайт whatstheharm.net, на котором регулярно появляются душераздирающие истории о людях, пренебрегших эффективными видами лечения и павших жертвами соблазнов альтернативной медицины. Эхокамеры, переполненные подтверждениями предвзятости, могут заставить людей поверить в самые невероятные вещи. Для того чтобы убедиться, насколько опасным это может быть, достаточно взглянуть на особенно трагичные формы стадного мышления – скажем, на группу отрицателей СПИДа. Рассказ о том, как вирус иммунодефицита человека (ВИЧ) возник в джунглях Африки, а затем вызвал смертоносную пандемию, это самая пугающая часть истории. Происхождение ВИЧ до сих пор не вполне ясно, но теперь мы знаем, что этот вирус родственен своему собрату, который вызывает иммунодефицит у приматов Центральной и Западной Африки. Где-то на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков этот вирус преодолел межвидовой барьер и поразил охотников, либо укушенных шимпанзе, либо получивших инфекцию через кровь при разделывании туш убитых обезьян.

После того как инфекция проникает в организм нового хозяина, носитель поначалу не демонстрирует никаких симптомов. Затем медленно нарастающая вирусная нагрузка начинает поражать иммунную систему. За несколько лет жертвы постепенно теряют способность отражать те многочисленные иммунологические угрозы, с какими ежедневно сталкивается человек. В конце концов развивается синдром приобретенного иммунодефицита (СПИД), при котором число T-клеток кластера CD4+ падает до такого низкого уровня, что они уже не способны отбиваться от натиска оппортунистической инфекции и даже злокачественно перерожденных клеток. Инфекции поражают практически все органы и системы, и без лечения СПИД – это смертный приговор. В течение нескольких десятилетий ареал вируса был ограничен джунглями Африканского континента. Однако, с учетом длительного инкубационного периода, это, разумеется, не могло продолжаться вечно. Первые спорадические случаи были официально зарегистрированы в 1959 году в Бельгийском Конго; также болезнь была диагностирована у американского подростка, умершего в 1969 году. Самый распространенный штамм, HIV-1, попал на Гаити из Демократической Республики Конго приблизительно в середине шестидесятых годов. На рубеже 1968-го и 1969-го в США приехал с Гаити некий зараженный человек. Его не привлекшему в то время внимания путешествию было суждено стать судьбоносным, ибо именно этот единственный пациент породил почти все случаи ВИЧ-инфекции за пределами Африки к югу от Сахары.

Длительный латентный период заболевания способствовал его зловещей сохранности в популяции до тех пор, пока он не смог в ней укорениться. В июне 1981 года сотрудники Центра контроля заболеваемости были сильно озадачены пятью странными случаями в Лос-Анджелесе, где вроде бы здоровые юноши неожиданно заболели пневмонией, которая обычно встречается лишь у людей с сильно скомпрометированным иммунитетом. В течение нескольких следующих месяцев от оппортунистических инфекций, также характерных для подавленного иммунитета, начали умирать молодые гомосексуалисты. Внезапно стала распространяться саркома Капоши: опухоль, которая прежде встречалась исключительно редко, поразила теперь своими характерными красными узелками множество жителей США. Последовала лавина новых случаев, и в 1982 году болезнь окрестили GRID (gay-related immune deficiency, иммунодефицит геев); было у нее и еще одно достаточно выразительное название – гейский рак.

Однако всего через несколько месяцев оно уже перестало быть актуальным: случаи нового заболевания выявляли у внутривенных наркоманов, у больных гемофилией и у гаитянских иммигрантов. К 1983 году кризис затронул весь мир, и Центр контроля заболеваемости присвоил новому заболеванию его нынешнее наименование – СПИД. В январе того же года Франсуаза Барре-Синусси и Люк Монтанье из Пастеровского института в Париже представили выделенный ими ретровирус, поражавший T-клетки. Вирус был выделен из лимфатических узлов больного СПИДом. За это открытие оба ученых были впоследствии удостоены Нобелевской премии. Независимо от них такое же открытие совершил и американец Роберт Галло, показавший, что этот вирус может вызывать СПИД. Со временем вирус получил свое нынешнее название – вирус иммунодефицита человека, ВИЧ (HIV).

После того как была идентифицирована причина, началась настоящая охота за средствами лечения. Масштабы пандемии стали ясны 14 января 1986 года, когда Энтони Фаучи из Национального института аллергии и инфекционных заболеваний мрачно проинформировал Америку о том, что в США инфицированы более миллиона человек и что это число может удвоиться или даже утроиться в течение десяти лет. Коллективы ученых принялись наперегонки работать над поиском лекарства, и в 1987 году появилось первое средство от СПИДа – AZT.

Появление антиретровирусного препарата знаменовало собой решающий момент в борьбе против заболевания. Вначале некоторые ученые высказывали сомнения относительно того, действительно ли ВИЧ является причиной СПИДа, но доказательства накапливались весьма быстро, и в конце концов такая связь была признана научным сообществом неопровержимой. Из этого консенсуса было лишь одно исключение – Питер Дюсберг, выдающийся ученый, член Национальной академии наук США. Дюсберг утверждал, что ВИЧ безвреден, а СПИД является возможностью для наркоманов легально использовать попперс (алкилнитрит). Более того: не обременяя себя доказательствами и вопреки массиву опровергавших его слова данных, Дюсберг заявил, будто азидотимидин (AZT) сам может вызывать СПИД. Будучи членом НАН, Дюсберг воспользовался правом печатать нерецензированные статьи, чтобы продвигать эти ничем не подтвержденные взгляды. Хотя Дюсберг и злоупотребил своим правом, главный редактор уступил его требованиям, заметив, впрочем: “Если вы желаете сделать эти ничем не подтвержденные, неопределенные и пристрастные высказывания достоянием гласности и опубликовать их, пусть будет так. Но я не могу понять, как это сможет убедить научно подготовленного читателя”.

У Дюсберга не было никаких объективных подтверждающих данных, но он уповал на свою репутацию и недюжинное красноречие. Однако коллеги с легкостью разнесли все его громкие прокламации в пух и прах, превратив некогда уважаемого ученого в парию. Джон Мэддокс, редактор Nature, отверг требование Дюсберга печатать его бездоказательные статьи, заявив, что тот “лишился права требовать ответа – из-за собственных упражнений в риторике”. Но семена сомнения, посеянные Дюсбергом и ему подобными, дали обильные всходы в кругах поклонников альтернативной науки. Утверждения Дюсберга о том, что азидотимидин сам является причиной СПИДа, нашли отклик в душах тех, кто верил, будто бесчестные и жадные до денег компании “Большой Фармы” состряпали гнусный заговор; все это подогревалось слухами о том, что СПИД создали искусственно, для сокращения нежелательного населения.

Такого рода россказни весьма популярны до сих пор, и опровергнуть их никак не удается. Даже сегодня чуть ли не половина черных американцев верит в то, что ВИЧ – это искусственно созданный вирус, разработанный для уменьшения численности бедных, черных, геев и латиносов. Эти воззрения надо, разумеется, рассматривать в контексте: черные американцы долгое время были жертвами вопиющего социального неравенства, и потому среди них оказалось непропорционально большое число зараженных ВИЧ. Немудрено, что такая точка зрения живуча в наиболее сильно пораженных сообществах. Главная беда этих взглядов заключается не в абстрактных соображениях гносеологического характера, а в том, что они являются препятствием на пути эффективного лечения и профилактики, так как уверовавшие в злой умысел полагают, будто станут жертвами в любом случае, независимо от своих действий, и потому не склонны соблюдать профилактические меры.

Сообщество мужских гомосексуалистов оказалось – и до сих пор остается – наиболее многочисленной группой риска. В ходе сексуальной революции гейское сообщество становилось все более склонным к экспериментам: эти люди за год меняли партнеров в среднем одиннадцать раз. Обычная сексуальная практика гомосексуалистов также вела к повышению риска передачи инфекции, так как ткани заднего прохода легко повреждаются во время полового акта. Когда паника, связанная со СПИДом, достигла апогея, гомосексуалистов начали унижать и дискриминировать. Пока ученые не жалели сил для поиска средств остановить смертоносную эпидемию, Белый дом, который возглавлял тогда Рональд Рейган, по большей части игнорировал кризис, отвечая отказами на просьбы Центра по контролю заболеваемости о финансировании. К тому времени, когда Рейган наконец в 1987 году осознал меру бедствия, болезнь унесла почти 21 тысячу жизней. К моменту, когда Рейган в 1989 году покинул пост президента, умерших было уже 70 тысяч. Не исключено, что такая пассивность Белого дома свидетельствовала о токсичности царящих там умонастроений, а именно – о холодном пренебрежении судьбами тех, кто пострадал больше других. В довершение всех бед эта смесь широко распространенного невежества и откровенной гомофобии породила отношение к гомосексуалистам как к нечистым изгоям. Религиозные фанатики даже объявили СПИД чем-то вроде кармического воздаяния за пренебрежение Божьей волей, а популярный баптистский священник и телевизионный ведущий Джерри Фолуэлл заявлял, что “СПИД – это не просто божье наказание для гомосексуалистов, это божье наказание общества, которое терпит гомосексуалистов”.

Вполне объяснимо, что некоторые гомосексуалисты, столкнувшись с такой непримиримой враждебностью и ощущая свои потери более остро, чем представители других субкультур, решили отвернуться от научного консенсуса. Идеи Дюсберга заинтересовали, к примеру, одну небольшую по численности, но весьма громогласную группу людей. В 1992 году входивший в нее лондонский активист Джоди Уэллс основал Continuum, журнал, отрицавший научные взгляды на СПИД и утверждавший, что ВИЧ никак со СПИДом не связан. Уэллс искренне считал СПИД результатом заговора, а страх перед ним объяснял гомофобией. Continuum зашел так далеко, что поставил под вопрос сам факт существования ВИЧ. Сотрудники редакции отказывались признавать эффективность лекарств от ВИЧ и пропагандировали альтернативные способы лечения. Последний номер журнала вышел в 2001 году: связанные со СПИДом заболевания убили весь его редакционный состав.

Но редакторы и авторы Continuum не стали последними жертвами этого неверия: позже столь же бессмысленно погибли и многие другие видные отрицатели СПИДа. И, как это ни странно, их взгляды их пережили. Табо Мбеки занял пост президента Южной Африки в 1999 году и сразу начал проявлять нескрываемую симпатию к отрицателям СПИДа – несмотря на высокий уровень распространения ВИЧ среди населения его собственной страны. Все время своего пребывания у власти он упорно игнорировал советы ученых, полагаясь лишь на уверения отрицателей. Он отвергал даже антиретровирусные лекарства, не признавая их пользу для носителей ВИЧ-инфекции и называя медикаменты “ядом”. В полном согласии с логикой эхокамеры Мбеки назначил министром здравоохранения даму, придерживавшуюся столь же маргинальных взглядов, – Манто Тшабалала-Мсиманг. Она предалагала лечить СПИД не антиретровирусными препаратами, а чесноком, свеклой и лимонным соком. Этот поистине поразительный совет встревожил научное сообщество и всех здравомыслящих южноафриканцев и заставил их присвоить новому министру издевательский титул “Доктор Свекла”. В ответ на опасные решения правительства Мбеки пять тысяч ученых и врачей подписали Дурбанскую декларацию 2000 года, в которой единодушно заявили, что причиной СПИДа является ВИЧ, и подвергли дружной критике стремление южноафриканского правительства опираться на маргиналов-отрицателей.

Но власти ЮАР остались глухи ко всем предостережениям. Мало того: Мбеки еще и созвал научную конференцию, среди участников которой преобладали отрицатели СПИДа, включая самого Дюсберга. Научный консенсус был вновь проигнорирован; конференция высказалась за холистический и альтернативный подход к лечению и против антиретровирусных препаратов. Это упрямое нежелание слушать кого бы то ни было, кроме людей с такими же маргинальными взглядами, и полностью пренебрегать научной медициной обошлось ЮАР очень дорого: за время правления Мбеки в стране от СПИДа умерли по разным оценкам от 343 до 354 тысяч человек.

В этом и есть самая большая опасность эхокамеры: групповой консенсус не может отменить суровую реальность. Эхокамера – это верхоглядство и подтверждение предвзятости в чистом виде, и очень важно, чтобы мы, общаясь в своем социальном кругу, постоянно о ней помнили. Воспринятая от других мудрость не должна оставаться вне критики – ведь если мудрость истинна, она непременно устоит. Эхокамеры существовали во все времена и всегда были проблемой, но в эпоху интернета они опасно усиливают фрагментацию и неуклонную поляризацию современного мира. В наши дни любой человек, какими бы бесчеловечными, архаичными или вредоносными ни были его взгляды, сможет легко найти сообщество своих единомышленников.

То, что члены таких групп разделяют общие убеждения, часто создает у них ощущение социальной спайки, но зачем нужно это единство, если оно делает людей глухими, не дает им прислушиваться к реальности? Никакая информация не может существовать в вакууме, и для того чтобы лучше разобраться в вызовах времени, нам надо исследовать вопрос о том, как распространяется информация – и как она при этом искажается.

Глава 17

Машина злодейства

Для жителей коннектикутского городка Ньютаун 14 декабря 2012 года является зловещей и скорбной датой. В то утро двадцатилетний Адам Лэнза переступил порог начальной школы “Сэнди-Хук”. К тому моменту никому прежде не известный Лэнза уже успел застрелить из винтовки собственную мать и сразу после убийства пополнить свой арсенал ее самозарядным карабином. С помощью этого краденого оружия Лэнза проложил себе путь в школу. До того как пустить себе пулю в голову, он убил двадцать шести- и семилетних детей и шестерых учителей. Понадобилось меньше пяти минут, чтобы маленький городок изменился до неузнаваемости: Ньютаун стал эпицентром самой страшной стрельбы в школе за всю историю США.

Преступление было бессмысленным и беспричинным, Лэнза даже не разработал какой-то особый злодейский план – это был импульсивный жуткий поступок психически неуравновешенного молодого человека, потрясший страну и причинивший бесконечное горе множеству семей. Еще не успели остыть тела убитых, как одна из самых циничных и корыстолюбивых организаций США – Национальная стрелковая ассоциация – поспешила заявить, что свободный доступ к огнестрельному оружию не имеет никакого отношения к трагедии в Ньютауне[65]. В мгновение ока название школы, “Сэнди-Хук”, стало символом возобновившихся ожесточенных дебатов о целесообразности введения законов, ограничивающих продажу оружия. Такой поворот событий едва ли можно назвать неожиданным. Америка уже давно расколота в вопросе об отношении к оружию, и каждое новое массовое убийство наводит на эту проблему фокус общественного внимания. Никто и не сомневался, что бойня в Ньютауне приведет к очередному накалу страстей. Но ни один разумный человек не мог даже в страшном сне представить, на кого падет праведный гнев, – а пал он на потерявших детей родителей.

Стоило новости о страшном преступлении попасть на первые полосы газет, как завертелись шестеренки машины сторонников теорий заговора и родились абсолютно безумные выводы. Страдающие вечной паранойей и по обыкновению отвергающие официальную версию случившегося завсегдатаи интернет-форумов быстренько придумали собственную альтернативу: по их мнению, в школе “Сэнди-Хук” не было никаких убийств, а был заговор, имеющий целью склонить общественное мнение к более жесткому контролю над оборотом оружия. Вся трагедия – это фейк, изощренный прием для одурачивания легковерной публики. Большинству из нас подобная идея представляется настолько невероятной и извращенной, что мы даже не в состоянии вообразить ход мыслей, который мог бы привести к таким умозаключениям. И все же убежденность в том, что трагедия в школе была так называемым отвлекающим маневром, быстро пустила корни.

Теория заговора родилась и окончательно оформилась, когда рассказы о массовом убийстве появились во всех СМИ. Как мы уже видели, воспоминания очевидцев часто противоречат друг другу, а мелкие детали могут теряться в лихорадочной спешке горячих репортажей. Стремясь подтвердить свою версию, “правдоискатели” цеплялись к любым самым незначительным неточностям и ляпам, допущенным журналистами. Каждое несоответствие, пусть даже абсолютно мелкое, толковалось в пользу теории заговора. В хрестоматийном применении закона подтверждения предвзятости точный анализ был искажен до неузнаваемости, а зияющие пробелы в системе доказательств попросту игнорировались во имя сохранения веры. Спустя два дня после трагедии на YouTube уже появилось видео, в котором утверждалось, что стрельба в школе – всего лишь фейк. Это был только первый шаг авангарда неверующих, за которым последовали тысячи других.

Целое сообщество одинаково настроенных индивидов принялось прочесывать СМИ в поисках свидетельств того, что все это событие было обманом, имеющим целью лишить людей прав, дарованных второй поправкой к конституции. Эта извращенная логика воплотилась, например, в Орли Тайтце, который вопрошал: “Не был ли Лэнза опоен наркотиками и загипнотизирован кукловодами, превратившими его в машину для убийства и в повод для осуществления режимом его давней мечты лишить население права на самозащиту в случае неизбежного экономического коллапса?” Как это, к сожалению, часто случается, сомнительные сообщения СМИ, подкрепленные мнениями знаменитостей, породили дурно пахнущую, но обретшую незаслуженную популярность концепцию. Роль ее распространителя взял на себя известный радиоведущий и поборник теории заговоров Алекс Джонс; он играл эту роль со вкусом, предлагая оценить поистрепавшуюся логику своих суждений более чем двухмиллионной аудитории. Всего лишь через пять дней после трагедии в Ньютауне на популярном сайте Джонса InfoWars был задан вопрос, не является ли эта бойня “частью злокозненной, заранее задуманной программы”[66].

Эти обвинения, прикрытые фиговым листком честного расследования, были только началом. Очень скоро масса причудливых вариаций на ту же тему просочилась в интернет, и тут уже и речи не могло быть о простом заблуждении. Это были пугающие желчные и язвительные высказывания, порожденные самой внутренней логикой теории заговоров. Для подкрепления собственной версии “правдоискателям” пришлось представить родственников убитых детей отпетыми мошенниками. Безутешные родители, которых показывали в новостях, превратились из людей, заслуживающих безусловного сочувствия, в актеров, коварных сообщников гнусного правительства. Для тех, кто уверовал в такой сюжет, родители были уже не людьми, а худшими из предателей. “Правдоискатели” окрестили их “кризисными актерами”, навесив ярлык, соответствующий в современных условиях уподоблению Каину.

Нападки на осиротевшие семьи множились. Иногда их маскировали под вопросы, которые, впрочем, были недопустимыми и жестокими: ответы на них требовали детального восстановления картины гибели детей. Чаще, однако, эти нападки сводились к безосновательным утверждениям и безумным угрозам. Одной из мишеней стал Джин Розен, который под градом пуль укрыл в своем доме шестерых учеников и водителя школьного автобуса. Несмотря на проявленный героизм, Розен по-прежнему подвергается активной интернет-травле со стороны тех, кто считает его участником устроенной правительством операции прикрытия. После интервью, данного CNN Робби Паркером, человеком, потерявшим во время нападения дочь, к нему в Сети привязался некто под ником “Операция террор”, которому хватило наглости написать, будто скорбь Паркера была сплошным притворством.

Но оскорбления и брань не ограничились пределами интернета. Некоторые “правдоискатели” осмелились лично заявиться в Ньютаун, чтобы выступить там с обвинениями в адрес местных жителей. Спустя буквально несколько дней после трагедии в Ньютаун приехал субъект, выдавший себя за родственника Лэнзы и загрузивший в Сеть видеоролики, в которых, как он утверждал, содержатся доказательства того, что все обитатели города участвовали в обмане. Были и такие, кто писал злобные письма членам семей убитых детей. Учительница Виктория Сото героически погибла, прикрыв собой своих учеников. На ее сестру налетел на улице человек, который, достав фото покойной, потребовал, чтобы женщина призналась, будто никакой стрельбы не было, а самой Виктории никогда не существовало. В мае 2014 года с детской площадки похитили памятник убитым девочкам Грейс МакДоннелл и Чейз Ковальски. Не удовлетворившись этим вандализмом, мерзавец позвонил родителям Грейс и заявил, что смерть девочки была выдумана. В конце концов похитителя задержали, а памятник вернули на прежнее место.

Одним из самых вопиющих образчиков этой вакханалии фанатизма стала отвратительная травля Ленни Познера. До того ужасного зимнего утра сын Познера Ноа был жизнерадостным фотогеничным ребенком, который часто фотографировался с обожавшим его отцом. После смерти мальчика эти снимки сделались печальным напоминанием о безмерном человеческом горе, стоявшем за мрачной статистикой, и сильным образом в дебатах о контроле доступа к оружию. “Правдоискатели” поспешили объявить фотографии фейком, утверждая, будто их обнародовали ради манипулирования эмоциями публики. Мало того: появились совершенно абсурдные заявления о том, что никакого Ноа Познера вообще не было. Тогда, желая урезонить тех, кто начисто отрицал происшедшую в Ньютауне трагедию, несчастный отец выложил в Сеть фотографию свидетельства о смерти Ноа. Однако этот благородный порыв, который должен был пробудить в “правдоискателях” хотя бы крупицу сочувствия, пропал втуне. Верные своим убеждениям, “правдоискатели” объявили свидетельство подделкой и разразились гнуснейшими и унижающими человеческое достоинство оскорблениями. Родителей жертв засыпали ворохом электронных писем, им постоянно звонили, чтобы сказать очередную гадость, поиздеваться над памятью погибших детей или попросту объявить их смерть выдумкой. Для того чтобы окончательно сломить дух родителей, “правдоискатели” – причем совершенно безнаказанно – клеветали на них. Вот типичный пример из YouTube: “Пошел на… Ленни Познер”. И хэштег: “Ноа Познер – обман и педофилия”. Электронная почта Познера, как и почта многих других жертв трагедии, забита самыми невероятными обвинениями, но чаще всего там встречаются проклятия и оскорбления в адрес Ноа – невинного ребенка, который не сделал никому ничего плохого и чья короткая жизнь трагически оборвалась.

Столкнувшись с такой необузданной враждебностью, жители города проявили достойное восхищения присутствие духа. Устав от вала злобы, обрушившейся на них и их погибших детей (и нередко окрашенной в расистские и сексистские тона), Познер и другие родители учредили HONR – организацию, призванную “сделать общеизвестной преступную жестокость лжецов и, если это окажется необходимым, привлекать к уголовной и гражданской ответственности тех, кто по злому умыслу и публично порочит, подвергает нападкам и эмоциональному насилию жертв ужасающих трагедий и/или членов их семей. Мы, – говорят жители Ньютауна, – намерены считать этих негодяев лично ответственными за их действия в той мере, в какой это соответствует закону”. “Правдоискателями” называют и тех, кто отрицает трагедию 9/11, но корень “правда” в данных случаях совершенно неуместен: эти люди кричат, что ищут скрытую истину, но на деле лишь способствуют распространению той версии событий, которая соответствует их мировоззрению. Организация HONR не стала прибегать к политкорректности и назвала их так, как они того заслуживали: лжецами.

Ужасное двойное испытание, выпавшее на долю семей убитых в школе “Сэнди-Хук” детей и взрослых, представляется нечестным и абсолютно безумным не только жителям Ньютауна, но и всем тем, кто не подвержен влиянию мыльных пузырей теории заговоров, однако это еще и отрезвляющий пример того, каким темным и пугающим может оказаться эффект эхокамеры. Поодиночке люди всегда будут верить в самые странные вещи, но должна набраться определенная критическая масса единомышленников, прежде чем группа почувствует себя уверенно настолько, чтобы начать оправдывать насилие и травлю. Что касается лиц, лгавших о событиях в школе “Сэнди-Хук”, то их маргинальные взгляды нашли себе опору в интернет-субкультурах, в среде которых принято истово верить в заговоры. В этих герметичных пузырях никто не противостоял безумным воззрениям – напротив, их лишь поддерживали. Без серьезной критики обитатели таких пузырей слышат только свое собственное мнение, бессмысленно повторяемое сторонниками: это самоподдерживающаяся реакция, питаемая хором вторящих друг дружке голосов. Для того чтобы оценить такую ситуацию, нам следует понять суть проблемы источников. Интернет доставляет всю мировую информацию прямо к кончикам наших пальцев. Это, разумеется, удобно, но в результате по миру с поистине головокружительной скоростью распространяются и всяческие враки, и зачастую люди, не обладающие навыком критического мышления, оказываются неспособными отличить надежные источники от сомнительных.

Это отнюдь не одиночная и отнюдь не тривиальная проблема, а наша склонность искать и находить идеологические эхокамеры приводит к тому, что все эти проблемы питают и поддерживают друг друга. То, что случилось после событий в школе “Сэнди-Хук”, стало зловещим напоминанием об опасности недобросовестных источников. Несмотря на огромное число сообщений в СМИ об этом несчастье, они были с порога отметены сторонниками теории заговора, которые в принципе избегают того, что они презрительно называют медийным мейнстримом. Зато выдающиеся специалисты по теории заговоров Орли Тайтц и Клайд Льюис дали собственное совершенно гнусное объяснение случившемуся, а Алекс Джонс выступил как очень умелый пропагандист, когда проталкивал сюжет о том, что стрельба в Ньютауне была выдумкой (этот тезис стал лейтмотивом его сайта InfoWars). Организации HONR удалось все же привлечь Джонса к суду по обвинению в клевете, и он стал персоной нон грата для основных социальных медиа, которые отказались предоставлять ему платформу. Но аудитория, которой внутренне присуще недоверие к общепринятым источникам, поистине огромна, и поколебать ее веру практически невозможно, хотя чаще всего она безумна и беспочвенна. Именно такие люди упорно убеждают друг друга в том, что травить страдающих людей не только приемлемо, но и совершенно правильно.

Проблема заключается еще и в том, что сомнительные источники информации быстро превращаются в окуклившиеся эхокамеры, совершенно непроницаемые для реальности, которая одна могла бы охладить пыл верующих фанатиков. В такой среде самые одиозные идеи могут стать объединяющим евангелием, а наиболее гнусные деяния заслуживают громкой похвалы. Ищущие “правду” о трагедии в школе Ньютауна вовсе не уникальны: теории заговора всех цветов и оттенков находят себе убежище в очень сходных пузырях – от движения против вакцинаций до верующих в мнимость высадки на Луне. Такие “котлы конспирологии” существуют и в политическом дискурсе, в котором выбранные нами предвзятости искажают наше же восприятие. При всем социальном комфорте, каким нас обеспечивает подтверждающий наши взгляды источник, он и ему подобные могут быть в высшей степени вредоносными в долгосрочной перспективе, особенно если речь идет о психическом здоровье.

Наглядный пример – растущее в Сети число групп “таргетированных индивидов”: сообществ людей, убежденных в том, будто существуют тайные организации, которые следят за каждым нашим движением. В качестве доказательства члены этих групп утверждают, что слышат в голове голоса, говорящие им зловещие или тревожные вещи. В обоснование своих дискомфортных переживаний они утверждают, что являются жертвами тайного правительственного заговора с применением “энергетического оружия”, подопытными лабораторными крысами в экспериментах по управлению психикой. За последние несколько лет сообщество таргетированных индивидов значительно выросло; его члены даже создали сайт Mindjustice. org – зарегистрированную благотворительную организацию, которая хочет заставить правительство отказаться от использования этого гипотетического оружия. В YouTube и других интернет-сообществах распространяются многочисленные рассказы об эпидемии “группового преследования”.

Существует, однако, более обыденное, хотя и не менее печальное объяснение этим сенсациям: бредовые состояния и шизофрения. Этот феномен пока плохо исследован, но ученые Лоррен Шеридан и Дэвид Джеймс обнаружили, что за любым мнимым случаем группового преследования стоит тяжелое бредовое расстройство рассказчиков. Советовать этим людям обращаться за квалифицированной медицинской помощью – напрасная трата времени: в сообществе таргетированных индивидов господствует строгое правило – ни в коем случае не слушать психиатров. Еще более трагично то, что последователи этого культа считают, будто члены их семей, полагающие, что это чисто психологическая проблема, тоже участвуют в заговоре и потому им нельзя доверять. Ну, а усугубляет проблему огромное число сайтов, распространяющих подобные идеи. Шеридан печально замечает: “Не существует сайтов, на которых кто-нибудь попытался бы убедить таргетированных индивидов в том, что они заблуждаются. Они пребывают в своей замкнутой идеологии, как в герметичной эхокамере”.

Люди, подпавшие под власть этой идеи фикс, собираются на специализированных форумах, запираясь в изолирующих пузырях и цементируя свои бредовые заблуждения. Это, разумеется, перекрывает им доступ к психологической помощи, что, в свою очередь, зачастую грозит трагедией. 20 ноября 2014 года Майрон Мэй, прокурор из Нью-Мексико, вошел в библиотеку Флоридского университета и открыл беспорядочный огонь по читателям, застрелив трех человек, прежде чем сам погиб в перестрелке с полицией. Незадолго до этого Мэй выложил на YouTube предсмертную записку, в которой писал, какая это мука – быть таргетированной личностью. Он объяснил, что собирается стрелять по людям, чтобы привлечь внимание к сообществу таргетированных индивидов. Эта трагедия случилась через год после того, как Аарон Алексис убил 12 человек и ранил троих в вашингтонской штаб-квартире Командования военно-морских систем (Washington Navy Yard). До этой бойни Алексис жаловался на то, что является таргетированным индивидом и находится под постоянным воздействием “низкочастотных электромагнитных волн”. Важно отметить, что хотя подавляющее большинство жертв психозов никогда не проявляет склонности к насильственным действиям, им явно не стоит прислушиваться к хору тех, кто отговаривает их от обращения к врачу.

Суть вышеописанных явлений сводится к проблеме источника, а на самом деле – к нашим собственным предвзятостям и предубеждениям. Хотя интернет может обеспечить нам доступ ко многим разнообразным идеям, наша человеческая склонность к подтверждению предвзятостей делает нас охочими до сюжетов, укрепляющих нас в убеждениях, которые мы и без того уже разделяем, а не до тех, что показывают нам ущербность и пороки наших взглядов и суждений. Ну, а люди, держащие нос по ветру, явно не будут в убытке от того, что скармливают публике информацию, которую она желает потреблять.

Заглянем для примера на противоположно ориентированные политические сайты. Мы можем выбрать два крайних конца всего спектра. Выбираем сайт Либеральное общество. Первый же заголовок, который мы видим, гласит: “Вау! Сандерс только что жестко припечатал Трампа в прямом эфире! Трамп в ярости”. Этот заголовок, естественно, привлечет внимание и симпатии левого избирателя. На другом конце спектра выбираем сайт Консерватор101, где тоже используют нелепые трюки для привлечения внимания правой части электорального спектра. На этом сайте можно увидеть, например, следующий гиперболический заголовок: “У Нэнси Пелоси только что прямо на сцене произошел нервный срыв; иначе чем можно объяснить самое безумное высказывание за всю ее политическую карьеру?” Вроде бы на свете нет ничего более противоположного, чем эти два сайта. Каково же будет наше удивление, когда мы узнаем, что оба они созданы одной и той же флоридской компанией! В 2017 году сотрудники Buzzfeed[67], проведя специальное исследование, обнаружили, что некоторые сюжеты, подготовленные этой компанией, были созданы будто под копирку, если не считать заголовков и отдельных слов, призванных воспламенить политическую страсть у соответствующей аудитории. Причина этого откровенно цинична: крайне политизированные сюжеты пользуются популярностью в социальных медиа, а чем более эмоционально подан материал, тем выше шансы, что он будет прочтен и востребован. При большем числе просмотров большее число людей проглотит целевую рекламу, и, соответственно, тем больший доход получит материнская компания. Чаще всего эти сообщения и сюжеты берутся практически без изменений с сайтов новостных агентств и лишь слегка модифицируются для нужд целевых аудиторий, чтобы увеличить число просмотров и лайков.

К сожалению, это весьма и весьма распространенная практика. В исследовании, проведенном газетой New York Times в 2016 году, было показано, что “политические новости и изготовленные специально для Фейсбука удачно расположенные и умело оформленные таким образом, чтобы достичь внимания аудитории, заказные страницы, вписывающиеся в контекст новостной ленты”, являются главными источниками политической ангажированности, даже если эти материалы и имеют весьма шаткую связь с реальностью. Такой вывод нельзя назвать неожиданным: люди в высшей мере склонны к поиску и нахождению идеологических эхокамер, и компании тратят огромные деньги на то, чтобы сообщать публике сведения, которые подтверждают ее уже существующие предубеждения. Напыщенные заголовки и эмоционально окрашенные гиперболы, столь характерные для многих сайтов, отнюдь не случайны. Продукт, который они получают – это возмущение, а возмущение порождает ангажированность и вовлечение. Таким образом из гнева извлекается прибыль.

Эксплуатация политической поляризации – вещь и сама по себе чрезвычайно циничная, однако куда больше пугает легкость, с какой истеблишмент способен манипулировать имеющимися источниками или даже буквально создавать их из воздуха. Во время президентской кампании 2016 года в потоке пристрастной дезинформации о Хиллари Клинтон прослеживались явные следы вмешательства русской разведки. Да, разумеется, в этом потоке были и целенаправленные утечки, но наряду с ними была искусно выстроенная пропаганда, воздействовавшая на восприимчивую аудиторию всего политического спектра. Особенно сильной обработке подвергались оголтелые ультраправые, но не остались без внимания и левые, которым внушали, будто Клинтон такая же, как Трамп, то есть ничем не лучше его. Дезинформаторы явно стремились превратить часть левых в полезных идиотов, мантрой которых должен был стать лозунг “Никогда Хиллари!”

Крайне неприятно сознавать, что все эти разнообразные клише фабриковались российской разведкой с целью подрыва кампании Клинтон. Проведенное в 2015 году газетой New York Times расследование позволило достоверно выявить существование армии русских троллей, которые должны были выступать в социальных медиа якобы от лица настроенных в пользу Трампа американцев, а заодно распространять конспирологические теории, направленные против демократической партии. К 2016 году ЦРУ получило убедительные свидетельства русского вмешательства, а в январе 2017 года объединенная комиссия разведывательных агентств США доложила, что Россия по распоряжению Путина осуществила масштабную кибер-операцию. Вывод был однозначным: российская администрация пыталась повлиять на американские выборы, дискредитируя Клинтон и поддерживая Трампа. Для этого российские хакеры в течение длительного времени взламывали сайты демократической партии, а по социальным медиа и контролируемым русскими новостным платформам катился вал дезинформации. В частности, в докладе уделили особое внимание российскому телевизионному каналу RT America, который был назван “вещательным инструментом” Кремля.

В настоящее время, когда я пишу эти строки, скандал продолжается и его исход остается неясным. Однако мастерство России в проведении подобных хитроумных спецопераций не должно вызывать удивления. Дезинформация имеет длинную родословную, но в поистине гигантских масштабах ее начали использовать после модернизации средств массовой коммуникации. Этот термин возник независимо в русском и английском языках для обозначения содержания пропаганды, распространявшейся в Европе в преддверии Второй мировой войны, но Россия оценила огромный потенциал дезинформации еще в далеком 1923 году, когда в ГПУ (предшественник КГБ) был создан специальный отдел.

Дезинформация быстро стала неотъемлемой частью работы советской разведки и с образованием в пятидесятые годы КГБ превратилась в одну из разновидностей политической войны, сделавшись важнейшим компонентом доктрины “активных мероприятий”. Диапазон этих “мероприятий” был очень широк и включал в себя манипуляции средствами массовой информации, создание фиктивных организаций, фабрикацию подложных документов и даже – когда это требовалось для дела – убийства. Дезинформация стала сердцевиной советской разведки. Генерал-майор КГБ Олег Калугин описал связанную с ней деятельность как направленную “не на сбор информации, а на подрывные действия: активные мероприятия должны были ослабить Запад, вбить клин в западные союзы любого сорта (в особенности это касалось НАТО), посеять раздор между союзниками, подорвать репутацию Соединенных Штатов в глазах народов Европы, Азии, Африки, Латинской Америки и таким образом подготовить почву на случай начала реальных боевых действий”.

В годы холодной войны Советы виртуозно создавали напряженность в отношениях между западными союзниками. Особенно преуспела советская разведка в черной пропаганде: она фабриковала вредоносные материалы, выдавая их за творения своего противника и добиваясь их широкого распространения. “Операция Нептун”, например, была осуществленной в 1964 году попыткой использовать сфальсифицированные документы для обвинения ведущих западных политиков в сотрудничестве с нацистами. Конкретно эта попытка провалилась, но другие подобные уловки нередко приводили их авторов к успеху.

Главной целью дезинформации – и это неудивительно – были Соединенные Штаты. Любопытно, что на данном поприще США заметно отставали от России вплоть до 1980 года, когда Советы сфабриковали президентский документ, в котором говорилось, будто американская администрация поддерживает апартеид. Это ложное обвинение попало в американскую прессу и настолько потрясло президента Джимми Картера, что он потребовал от ЦРУ проведения тщательного расследования. В появившемся затем докладе содержались подтвержденные сведения о распространяемых русскими по всему миру фальшивках – в том числе о подложных документах, в которых утверждалось, будто Америка готова использовать ядерное оружие против собственных союзников. Однако же нельзя сказать, что этот доклад остановил поток дезинформации: когда Рональд Рейган начал кампанию за избрание на второй срок, председатель КГБ Юрий Андропов приказал всем работающим за границей офицерам КГБ (независимо от званий и занимаемых должностей) включиться в проведение активных мероприятий. В 1983 году КГБ проинструктировал весь свой находившийся в Америке оперативный состав относительно участия в движении против повторного избрания Рейгана. Каждая заграничная радиостанция получила указание популяризировать лозунг “Рейган – это война”. Однако Рейган, несмотря на все усилия советской разведки, одержал внушительную победу и был выбран на второй срок.

Хотя для Советов это предприятие и оказалось неудачным, они извлекли из него полезный урок: прямое вмешательство может быть затруднительным, а вот подрыв доверия к противнику с большой долей вероятности сулит успех. Мощным оружием являются конспирологические теории, и КГБ принялся изобретать изощренные конспирологические легенды, а затем распространять их в сочувствующих группах. Истинные масштабы этих мероприятий раскрыл бывший сотрудник архива КГБ Василий Митрохин, бежавший в 1992 году в Великобританию. Архив Митрохина – это подлинный кладезь информации о том, как советская разведка влияла на общественное мнение, умело насаждая нужные сюжеты с помощью убедительных первоисточников. Особенно популярной была серия повествований о Джоне Кеннеди, застреленном то ли агентами ЦРУ, то ли богатыми банкирами. Вполне естественно, что подобные сюжеты – снабженные преувеличенными или сфабрикованными доказательствами – распространялись среди групп, склонных к конспирологии. Эти же методы используются и в настоящее время. КГБ всегда видел в трудностях США большие возможности для себя и, например, сыграл на расовых противоречиях этой страны, когда сначала распускал слухи о том, что Мартин Лютер Кинг-младший был агентом американского правительства, этаким “дядей Томом”, а после его убийства уверял, будто убили его как раз агенты ЦРУ. Внутренняя противоречивость и непоследовательность этих легенд никого не интересовала: ведь самое главное – посеять семена раздора.

КГБ также нашел восприимчивую аудиторию для распространения слухов о том, что фторирование воды – это заговор власти, которая хочет сделать людей слабоумными, чтобы легче их контролировать; эта идея до сих пор циркулирует в определенных альтернативно мыслящих кругах. Очаровательная ирония ситуации заключалась в том, что одержимые страхом перед заговорами группы, поверившие в выдумку, невольно сыграли роль полезных идиотов в совершенно реальном заговоре.

Вероятно, самой гнусной и потенциально вредоносной из всех можно счесть операцию “Инфекция” – попытку советской разведки убедить общественное мнение, будто вирус СПИДа был рукотворным, созданным по распоряжению американского правительства для сокращения численности “нежелательного” населения. Мы уже упоминали об этой точке зрения, но, наверное, стоит рассказать и о том, как она распространялась. Первая ласточка появилась в 1983 году, когда одна просоветская индийская газета опубликовала якобы пришедшее в редакцию письмо от некоего “известного американского ученого”, утверждавшего, что вирус СПИДа был разработан в секретной лаборатории биологического оружия в Форт-Дет-рике. Однако это сообщение прошло незамеченным, и советская разведка поняла, что проблема заключалась в недостаточной популярности источника.

Для того чтобы исправить положение, эта утка была запущена снова в 1985 году, но на сей раз источником послужило лженаучное сообщение бывшего биофизика Якоба Сигала. В сообщении утверждалось, будто вирус СПИДа был синтезирован из фрагментов других ретровирусов, VISNA и HTLV-1. Далее Сигал уверял, что военные тестировали этот вирус на заключенных, в результате чего и произошло его распространение. Сигал был восточным немцем, но выдавал себя за француза, чтобы скрыть свою коммунистическую ориентацию. Это заявление произвело наконец желаемый эффект: к 1987 году новость была опубликована в более чем 80 странах на 30 языках – главным образом, в изданиях левой направленности. Распространение слуха покатилось по хорошо проторенной дорожке: впервые историю опубликовали за пределами СССР, а потом представили ее советскими СМИ как результат исследования зарубежных ученых. Для того чтобы объяснить, почему СПИД превалирует на Африканском континенте, московское радио заявило, будто проект вакцинации населения Заира был на самом деле целенаправленной попыткой инфицировать население Африки.

Поначалу операция “Инфекция” имела успех: она не только породила волну возмущения, направленного против США, но и отвлекла внимание от разработок в СССР химического и биологического оружия. Но хотя “Инфекция” стала удачей разведки, в прагматическом плане ее нельзя было назвать успешной. Проблема легенд такого рода заключается в том, что истинной реальности нет до них никакого дела – СПИД был реален, и Советский Союз не обладал в его отношении каким-то особым иммунитетом. В середине восьмидесятых вирус стал для СССР подлинным бедствием, заставив советских вирусологов искать помощи у своих американских коллег. По дипломатическим каналам американцы ясно дали понять, что помогут бороться со СПИДом только после прекращения кампании дезинформации. Несмотря на то, что администрация Горбачева вначале попробовала сорвать попытки американцев разоблачить ложь, масштабы проблемы были все-таки осознаны, и в 1987 году операцию “Инфекция” официально прекратили. В 1992 году российский премьер-министр Евгений Примаков принес извинения и признал, что КГБ сфабриковал эту историю ради того, чтобы посеять в США семена сомнения. Печально, что единожды посеянные слухи пускают корни, растут, мутируют, множатся – и в итоге, как мы видим, даже сегодня в мире довольно сильны позиции отрицателей СПИДа.

После распада СССР дезинформация “советского розлива” почти исчезла, но приход на вершину власти в России бывшего сотрудника КГБ Владимира Путина возвестил о том, что прежние мероприятия снова станут политическим трендом. Российские государственные СМИ, такие как Russia Today, являются по существу пропагандистскими каналами, но с недавних пор российская разведка организовала еще и “фабрики троллей”, на которых блогерам платят за засорение форумов и сайтов критическими в отношении Запада и апологетическими в отношении Путина комментариями, а также за распространение дезинформации. Существование таких групп стало особенно заметным после аннексии Россией Крыма в 2014 году, когда на конвейер были поставлены посты с резкой критикой политики Обамы и НАТО и сообщения, разжигающие антиукраинские настроения. В конечном счете их следы привели на фабрику троллей в Санкт-Петербурге.

Эффективность подрывной деятельности Путина, несомненно, надолго станет предметом оживленных дебатов, но нас в данном случае должна интересовать иная сторона дела. Мы все должны помнить об опасности сомнительных источников, тем более что попытки России вести подрывную деятельность против оппонентов не ограничиваются пределами США. Пропаганда по принципу “разделяй и властвуй” коснулась и выборов 2017 года во Франции, и разжигания антииммигрантских настроений в Германии и Швеции; также – по некоторым данным – киберподразделения российской разведки активно способствовали склонению общественного мнения Великобритании к выходу из Евросоюза. Это все тот же старый метод действий, хотя и с новым инструментарием; единственная разница заключается в том, что современные социальные медиа позволяют с большей, чем во времена холодной войны, легкостью распространять сомнительные убеждения[68].

За материалами, с которыми мы сталкиваемся в СМИ или в социальных сетях, часто стоят интересы власти или больших денег. Неважно, насколько соответствующим нашим воззрениям или шокирующим может быть такой материал, – мы в любом случае должны постараться проверить информацию, прежде чем разделить позицию автора. К счастью, это вполне нам по силам: например, уже давно существуют сайты, подобные www.snopes.com, которые внимательно следят за многими обманщиками; посещение таких сайтов может предотвратить вред от просмотра сомнительной информации. Кроме того, в Сети есть множество ресурсов, помогающих проверить фактологию, – хоть утверждения альтернативных целителей, хоть политические слухи.

Для того чтобы не стать носителем ложной информации и самому не попасть впросак, очень полезно помнить девиз Королевского общества: nullius in verba (“ничему на слово”). Этот девиз побуждает помнить о том, что на нас, и только на нас лежит бремя ответственности за определение истинности любых высказываний. Нельзя сразу соглашаться с чем-то лишь потому, что оно находит отклик в наших чувствах или вызывает у нас праведный гнев. Подача материала может обмануть нас намного легче, чем мы можем себе представить.

Глава 18

Дурное влияние

В жизни редко можно столкнуться с несчастьем, подобным тому, какое постигло писательницу Белл Гибсон. Оно лишило ее и здоровья, и привычного образа жизни. До 2015 года молодая австралийская писательница была источником вдохновения для многих и многих, ею восхищались как женщиной, победившей множественный рак, как смелым человеком, который отказался от помощи дипломированных врачей и справился с болезнью средствами альтернативной медицины и “натуральными” лекарствами. Презрев плохой прогноз, Гибсон отвергла врачебную помощь даже тогда, когда метастазы поразили ее кровь, головной мозг и матку; несмотря ни на что, она твердо рассчитывала выжить. Гибсон перенесла инсульт; у нее даже была клиническая смерть на операционном столе, но она все равно игнорировала пессимистические предсказания своих лечащих врачей. И наконец, несмотря на все мрачные прогнозы, Гибсон полностью поправилась.

Такой невероятный поворот событий, такое отважное поведение перед лицом смертельной опасности сделали Гибсон маяком надежды и укрепили ее известность и славу. Сотни тысяч онлайн-поклонников радовались ее успеху, а ее невероятное выздоровление стало сюжетом множества статей в СМИ и упоминаний в соцсетях. Гибсон воспевали в журналах Elle и Cosmopolitan, причем в последнем ее назвали “самой вдохновляющей женщиной из всех, о ком мы слышали в течение года”. Многие с нетерпением ждали появления ее “оздоравливающего” мобильного приложения и сборника кулинарных рецептов “Полная кладовая”. Издательства наперебой просили уступить им права на будущую книгу, а компания “Эппл” даже за свой счет свозила ее в Калифорнию на торжественную презентацию “умных часов”: снабженные приложением Гибсон, они принесли ей более 1 миллиона долларов.

Но во вдохновляющей истории этой женщины начали проступать странные пятна, которые очень скоро стали слишком заметны.

Первый тревожный звоночек прозвенел, когда обнаружились неясности в расходовании средств благотворительных фондов. Гибсон позиционировала себя филантропом и часто как бы вскользь проговаривалась о собранных ею огромных суммах, предназначенных для благотворительности. Когда в 2014 году агентство Fairfax Media начало расследование, то выяснилось, что пять претендовавших на помощь Гибсон организаций денег не получили вовсе, а еще двум достались куда меньшие суммы, чем те, о которых говорила “филантропка”. Из 300 000 австралийских долларов на благотворительные цели были потрачены всего 7 000, причем большую их часть выплатили только после того, как началось расследование.

Неприятные вопросы накапливались, и нимб над головой Гибсон все больше тускнел. Кое-кто осмеливался даже проявлять скепсис в отношении чудесного исцеления; раньше такого не бывало. Гибсон упорно отказывалась называть имена своих лечащих врачей. Вдобавок выяснилось, что на ее теле нет послеоперационных рубцов, а все подробности ее истории рассыпались, не выдерживая даже самых мягких и снисходительных вопросов. Вначале Гибсон достаточно хладнокровно реагировала на происходящее, давая понять, что врачи, возможно, ошиблись с диагнозом. Но подозрения множились, и в декабре 2014 года Гибсон, столкнувшись с множеством разоблачающих свидетельств и даже с угрозой судебного преследования, наконец признала, что вся ее история была сплошной выдумкой. Она никогда не болела раком, а значит, не могла от него и выздороветь.

Естественно, такое предательство вызвало яростную реакцию бывших обожателей. Гибсон на собственном опыте убедилась, что те, кто возводит кумира на пьедестал, обычно первыми и бросаются его свергать. СМИ, которые прежде превозносили ее до небес, отреагировали на обман с неподдельным возмущением. Однако их потрясение и негодование выглядели бы куда более впечатляюще, если бы до этого они сами не сотворили из Гибсон святую.

Без льстивых, поддакивающих статей Гибсон осталась бы в числе тех полубезумных фантазеров, что скармливают свои истории обитателям собственных эхокамер, верящим в истинность подобных глупостей; она никогда не превратилась бы в героиню мейнстрима и знаменитость – пусть и не первой величины. История Гибсон – это история алчности, высокомерия и наглости, – но ее бы попросту не было без поддержки некритично настроенных СМИ. Все ее россказни были раздуты журналистами, которые разнесли их по миру, не задав предварительно женщине хотя бы несколько коротких вопросов. Несмотря на то, что предупреждения об опасностях лженауки звучат чуть ли не из каждого утюга, ни один из журналистов, восхвалявших Белл Гибсон, не дал себе труда проверить ее заявления. Автор Cosmopolitan Лорен Сэмс, оправдывая свои славословия, сказала: “Рак пожирает людей, это катастрофа, такая окончательная, такая безнадежная, что было бы просто злодейством задавать его жертве какие-то вопросы о диагнозе”. Однако это не просто плохое оправдание – это попытка уйти от ответственности. Едва ли можно назвать жестокостью желание получить информацию о состоянии здоровья Гибсон или взять интервью у ее лечащего врача.

Почему эти вопросы так и не были заданы? Да потому, что Гибсон идеально вписывалась в продаваемый типаж! Журналистам требовалась некая воодушевляющая личность, отличающаяся поистине ослиной тупостью, некий образ, который полюбился бы пользователям социальных сетей и собрал множество лайков и просмотров. Короче, из Гибсон решили сделать селебрити. И вот тут мы непременно должны обратить внимание на один нюанс, касающийся влияния знаменитостей на общественное мнение. Да, история Гибсон была идеальна для продажи, но посмотрите, насколько недобросовестно и непрофессионально повели себя те издания, которые буквально вытолкнули заурядную Гибсон в мейнстрим! А ведь предостерегающие сигналы появились задолго до того, как раскрылся обман. К примеру, Гибсон утверждала, будто ее заболевание – это реакция на вакцину от рака шейки матки Гардасил. Но подобная чушь должна была сразу насторожить журналистов! Более того: Гибсон решительно отказывалась от медицинского лечения рака, считая такое лечение ненатуральным. Вместо этого она приписала свое выздоровление фруктовой диете, аюрведической медицине, краниосакральным методикам, кишечным ирригациям и терапии Герсона – все эти методы лженаучны, и ни один из них не обладает доказанной эффективностью в лечении злокачественных опухолей.

Некритичные позитивные мнения, высказанные без учета всего вышеописанного, были равносильны поддержке этих опасных и лживых утверждений. Понятен шок, испытанный многими в ходе разоблачения Гибсон, но тревожить должно и то, что абсолютно безграмотные и опасные медицинские советы смогли появиться на страницах журналов и в других популярных СМИ. Злодейским в данной ситуации является как раз утверждение, будто конвенциональное лечение рака можно заменить альтернативными методами и натуральным питанием – именно этот вздор проповедовала Гибсон, и именно этот вздор сообщали читателям многочисленные издания. Даже будь у нее и на самом деле это заболевание, подобные советы принесли бы только вред, потому что никаких свидетельств в пользу того, что ремиссия была вызвана каким-либо из этих средств, Гибсон бы привести не смогла.

Случай Белл Гибсон никоим образом не уникален; есть тысячи таких, как она, – тех, кто превозносит до небес достоинства лженаучной альтернативной медицины или диеты и с удовольствием получает от этого неплохой доход. Процветает индустрия “здорового образа жизни”, весьма туманной категории, охватывающей все на свете – от способов потери веса и оздоравливающих спа-салонов до альтернативной медицины. В целом оборот этой индустрии достигает 4,2 триллиона долларов, что почти в четыре раза превышает оборот фармацевтической промышленности. В отличие от фармацевтических препаратов, многие средства, предлагаемые фанатиками ЗОЖ, не обладают доказанной эффективностью, и тем не менее одна только альтернативная медицина приносит около 360 миллиардов долларов. Выступая под смутными лозунгами “здорового образа жизни”, вполне в духе Нью-эйдж отстаивая концепции холистического единства души и тела, поборники этого направления придерживаются упрощенной “натуральной” философии, полностью отдавшись на милость давно опровергнутых средств лечения и ложных теорий здоровья и болезни. Утверждения поборников альтернативной медицины могут быть насквозь лживыми, но они делают их авторов невероятно популярными. Некоторые адепты – это добросовестно заблуждающиеся верующие, искренне убежденные в том, что лекарства, которые они продают, и в самом деле эффективны, другие же являются бездушными и бессовестными шарлатанами, которые умело всучивают свое змеиное масло доверчивой и внушаемой аудитории.

Культ здорового образа жизни превосходно представлен в интернете, где бесчисленные гуру делятся с зачарованной публикой несусветной ахинеей, причем – что настораживает больше всего – многие из этих проповедников и сами не обладают навыками критического мышления. Примером тут может служить Вани Хари, выступающая под псевдонимом “Пищевая красотка” (Food Babe), – живописный персонаж Сети, получающий за свои ложные заявления о пищевой безопасности недурной доход. Некоторые заявления Хари вызывают здоровый смех, как, скажем, ее безапелляционное утверждение 2014 года о том, что воздух в самолетах опасен, так как не является чистым кислородом, а содержание азота в нем “достигает почти пятидесяти процентов”. Читатели, успешно окончившие среднюю школу, наверняка не забыли, что атмосфера Земли на 78 процентов состоит из азота, а дыхание чистым кислородом нанесло бы нашему здоровью непоправимый вред. Эта ошибка изобличает не только полное невежество Хари в предметах, которым она учит, но еще и ее неумение пользоваться Гуглом.

Хари – не единственный поборник здорового образа жизни на цифровом фронте. Микрокосмом этого рынка является Naturalnews.com, портал, на котором публикуется все, что можно подверстать под рубрику “альтернативное”, – от предложений сомнительных пищевых добавок и альтернативных лекарств до пропаганды грандиозных конспирологических теорий. Создатель этого портала Майк Адамс присвоил себе псевдоним “Воин здоровья”, что свидетельствует об отсутствии у него даже намека на чувство юмора и самокритику. Подобно всем прочим сайтам, подвизающимся на ниве альтернативного сохранения здоровья, Naturalnews с презрением относится к самым что ни на есть достоверным медицинским данным, и доля вымысла в его сообщениях всегда сильно превышает долю истины. Демонизация нужных и полезных мер, принятых в области государственного здравоохранения, плюс обвинения в заговоре – вот неизменная тема ресурсов, подобных Naturalnews. Все такие сайты обильно сеют страхи, используя порядком засаленный козырной туз давно опровергнутых утверждений, – от “вакцинация вызывает аутизм” до “нацисты с помощью фторидов контролировали сознание”. Такие истории появляются с поразительным упорством, хотя полностью противоречат реальности.

Неудивительно, что эти люди с большим подозрением относятся к научной медицине и то и дело разражаются истерическими гневными филиппиками в адрес “Большой Фармы” и ее всемирного заговора. Подобно другим сайтам такого рода, Naturalnews – питомник самых разнообразных вздорных мнений о раке и источник откровенной дезинформации. После смерти Патрика Суэйзи от рака поджелудочной железы Адамс громогласно заявил, что Суэйзи “разделил судьбу многих знаменитостей, убитых за последнее время лекарствами и химиотерапией”, и это достойное сожаления заявление полностью изобличает Адамса как человека, потрясающе невежественного[69]. Впрочем, заговоры чудятся ему повсюду: он отрицает СПИД, “разоблачает” события 9/11 и считает незаконным президентство Обамы. Немудрено, что он является убежденным противником генномодифицированных пищевых продуктов и находится сейчас под следствием из-за угроз в адрес ученых, занимающихся ГМО.

Было бы очень соблазнительно просто отмахнуться от Адамса как от маргинала, склонного объяснять все происками темных сил, но поступить так – значит недооценить мощную притягательность его портала: в 2015 году Naturalnews имел до семи миллионов уникальных просмотров в месяц, и, следовательно, тамошние россказни оказывают мощное воздействие на общество. Таким масштабом нельзя пренебрегать даже с учетом того, что это не самый популярный сайт, посвященный “натуральному лечению”. Сомнительное первенство принадлежит тут Джозефу Мерколе, владельцу сайта mercola.com, подлинной империи чуши.

Во многих отношениях Меркола опирается на те же лженатуральные методы, что и другие игроки этой команды: он ярый и громогласный противник вакцинации, старательно распространяющий панические настроения. Он тоже считает, что ВИЧ не вызывает СПИД; он поднимает на щит Тулио Симончини, который утверждает, что рак – это гриб и лечить его надо питьевой содой. Кроме того, Меркола пропагандирует магнитотерапию, гомеопатию и экстрсенсорную медицину. Как и другие подобные невежды, он продает оздоравливающие продукты, причем из-за незаконной рекламы четырех из них он уже получил предупреждения от FDA (Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов).

Несмотря на все проклятия, которыми Меркола и его соратники осыпают алчную “Большую Фарму”, сами они отнюдь не горят желанием признавать, что продажа чудодейственных средств приносит им неплохой доход. К примеру, Меркола с явной выгодой для себя издает глянцевый журнал, в котором бичует бесполезные или потенциально вредные продукты питания. В разгромном обзоре, выпущенном в 2010 году журналом Business Week, Меркола был подвергнут жесткой критике за агрессивный маркетинг и отсутствие уважения к покупателям. Авторы обзора с грустью констатировали, что “он продает оздоравливающие продукты и услуги так, что это вызывает воспоминание о печальной традиции торговли вразнос змеиным маслом в девятнадцатом веке”. Но это не отвратило покупателей, и в том же 2010 году Меркола получил 7 миллионов долларов чистой прибыли.

Если бы продавцы подобного вздора ограничивали свою деятельность маргинальными интернет-группами, то это было бы хотя и горько, но все же терпимо, однако, к сожалению, они весьма часто добиваются полос и эфира в респектабельных СМИ. История Белл Гибсон и льстивые отзывы о ней множества журналистов вплоть до самого ее разоблачения и краха явно свидетельствуют о том, что культ здорового образа жизни – это настоящий феномен мейнстрима. Успех Гибсон вовсе не уникален: дебютная книга Хари “Путь Пищевой красотки” (The Food Babe Way) стала в 2015 году хитом номер один в списке бестселлеров по версии New York Times и Wall Street Journal.

Вы, конечно, можете сказать, что я занимаюсь экстраполированием на основании определенного количества допущений. Мол, что с того, что СМИ ошиблись, когда превозносили какую-то старлетку? Разве может это подействовать на большинство людей? Неужели достойно обсуждения то, что некие маргиналы внушают своей узкой аудитории всякую ерунду? Что ж, это вполне резонные возражения. Вроде бы странно предполагать, будто бессодержательные и унылые монологи каких-то медийных персонажей могут реально повлиять на здоровье общества. Кого заинтересует псевдофилософская умственная жвачка личностей, больше озабоченных саморекламой, чем глубиной своих суждений? И тем не менее я могу доказать, что это не так, опираясь на совершенно неожиданный фундамент, а именно – на опыт телевизионных реалити-шоу.

Даже среди поклонников реалити-шоу этот жанр не считается особенно серьезным. Все передачи слегка отдают вуайеризмом, а темы, как правило, мелки и незначительны. И вот ради возбуждения зрительского интереса продюсеры придумали приглашать в студию каких-нибудь несносных или ужасно напыщенных персонажей, дабы потешить самолюбие публики, выстраивая шоу таким образом, чтобы выпятить худшие черты участников. Стоит отметить, что отношение к героям реалити-шоу нередко бывает ироническим и даже оскорбительным. Можно – что вполне извинительно – даже подумать, будто все эти люди были специально отобраны именно как объекты насмешек, как не осознающие своей нелепости марионетки, в сравнении с которыми зрители могут легко ощутить свое превосходство. Джейд Гуди, участница британской версии “Большого брата” 2003 года, являла собой образцовый пример исполнительницы подобной роли.

Стараниями желтой прессы и зрительской аудитории отсутствие у Гуди базовых знаний стало источником неистощимого веселья. Среди множества ляпов, допущенных Гуди, можно назвать следующие: уверенность, будто Рио-де-Жанейро – это какой-то человек, и удивление от того, что в Америке, оказывается, говорят по-английски. Несмотря на уничижительные заголовки в прессе, забавные манеры в сочетании с нахальством и непосредственностью надолго сделали Гуди героиней бульварных газет и пустых светских колонок. Однако в конце 2008 года тональность статей и передач изменилась – после того как у Гуди был диагностирован рак шейки матки. Период оптимизма длился, к сожалению, недолго: врачи сказали Джейд и ее семье, что болезнь запущена. В марте 2008-го Гуди умерла, оставив двух малолетних детей. Ей было всего двадцать семь лет.

Примечательно то, что произошло дальше. До этого случая в Великобритании очень редко брали мазки из шейки матки у молодых женщин. Однако после статей в СМИ, посвященных смерти Гуди, тренд переменился на противоположный. В марте 2009 года число обращений к гинекологам на 70 процентов превысило ожидаемое, а в период между установлением диагноза Гуди и ее смертью было взято 500 тысяч анализов сверх ожидаемого количества. Несмотря на то, что “звезду реалити-шоу” едва ли можно было в полном смысле этого слова считать знаменитостью, эффект оказался ощутимым. Он был заметен даже в страте женщин низкого социально-экономического статуса, которые обычно не реагируют на кампании, касающиеся медицинской тематики.

Такой всплеск скрининга, вероятно, спас много жизней, и нет сомнения, что сообщения о состоянии здоровья Гуди сыграли здесь определенную роль. Но известность – вещь преходящая, а любая история обладает силой эмоционального воздействия ровно до тех пор, пока она занимает общественное сознание. Таким образом, период полураспада нашего интереса напрямую связан с интенсивностью освещения события в СМИ. Эффект Гуди не стал исключением – впечатляющий пик обращений к гинекологам в 2009 году совпал с пиком числа статей, но к 2012 году количество исследований снизилось до прежнего уровня. К 2017 году, когда память о Гуди совершенно выветрилась из общественного сознания, число анализов на наличие рака шейки матки в Великобритании упало до уровня девятнадцатилетней давности.

Важно отметить, что на увеличение числа исследований повлияли именно статьи о знаменитости, а не сама по себе ценность скрининга. Число направлений на маммографию удвоилось на фоне страха, связанного с публикациями о раке молочной железы у Кайли Миноуг в 2005 году. Правда, по большей части эти направления выписывались врачами по требованию молодых женщин, среди которых скрининг часто дает ложноположительные результаты, что само по себе может принести большой вред. Широкое освещение в СМИ не эквивалентно более глубокому пониманию проблемы; подобно большинству типов рака, для рака молочной железы одним из самых мощных факторов риска является возраст, и болезнь поражает по большей части пожилых женщин. Как предупреждал Лесли Уокер из Онкологического института Великобритании, “искаженная информация в СМИ может породить панику среди молодых женщин и в то же время ввести в заблуждение пожилых, которые могут подумать, что старение не является важным фактором риска рака молочной железы”.

Любопытно, что у этого недоразумения есть исторический прецедент, и он тоже связан с раком молочной железы. В 1999 году немецкий журнал “Штерн” опубликовал заметку, в которой утверждалось, что раком молочной железы заболевает каждая десятая женщина. Статья сопровождалась фотографиями молодых женщин топлес, переживших заболевание; на снимках были видны послеоперационные рубцы. Это смелое заявление стало хитом, и его перепечатали многие популярные издания в разных странах. Очень скоро соотношение “один к десяти” прочно закрепилось в общественном сознании и стало использоваться на переднем крае борьбы за распространение знаний о данном виде рака.

Хотя технически это число и было верным, на самом деле оно лишь вводило людей в заблуждение. “Штерн” упустил из виду одну маленькую, но очень важную деталь: журналисты забыли упомянуть, что указанное ими соотношение касалось кумулятивного риска заболеть раком молочной железы к восьмидесятипятилетнему возрасту! Понятно, что к такому возрасту часть женщин может с большей вероятностью умереть от совершенно иных причин. Средний возраст, в котором диагностируют рак молочной железы, – 65 лет, но ляпсус, допущенный журналистами, заставил молодых женщин, у которых риск заболеть был крайне низким, переоценивать опасность; согласно данным одного исследования, число женщин молодого возраста, считавших, что они рискуют заболеть, возросло в двадцать раз. Есть веские основания полагать, что это искаженное восприятие реальности явилось результатом пристрастного журнального изложения: опрошенные в ходе исследования врачи утверждали, что риск заболеть раком молочной железы в 65 лет выше, чем в 40, однако только около 20 процентов женщин, принявших участие в опросе, были знакомы с этим фактом[70].

Для того чтобы в полной мере оценить силу влияния знаменитости на аудиторию, я предлагаю поговорить об Опре Уинфри – этом подлинном “голосе Америки”, чье авторское телешоу выдержало 25 сезонов. Ее влияние на общественное мнение, названное “эффектом Опры”, не имело и не имеет себе равных. На всем, к чему прикасалась Уинфри – от музыки до издательского дела, – оставался неизгладимый отпечаток ее потрясающей личности. Книги, которые она рекомендовала к прочтению, в течение ночи становились бестселлерами, а гостей своего шоу она делала знаменитостями. По некоторым оценкам, поддержка Опрой Уинфри Барака Обамы во время выборов 2008 года принесла ему на праймериз миллион дополнительных голосов. Благодаря своему кабельному каналу (Oprah Winfrey network) она и сегодня обращается ко множеству людей и вдохновляет их. Уинфри умна, либеральна, открыта и, что очень важно, нередко поднимает проблемы, которых избегают другие ведущие, и затрагивает важные вопросы, привлекая к ним внимание общественности.

И тем не менее явная слабость, питаемая Опрой к лженауке, заставляла ее приглашать на свое шоу некоторых проповедников поистине одиозных идей, что, разумеется, не могло не придать им респектабельности. За время существования передачи там неоднократно звучали медицинские рекомендации, которые иначе как дикими не назовешь. Мало того: часть из них была попросту опасна. Корыстным продавцам сомнительных идей и товаров не место в развлекательных ток-шоу! Недаром хирург и писатель Дэвид Горски, отдавая должное дарованиям телеведущей, все же сетовал, что “к великому сожалению, Опра практически не обладает навыком критического мышления, когда речь идет о науке и медицине… Никто, я повторяю, никто, не внушил веру в лженауку, шарлатанство и антипрививочное безумие большему числу людей, чем Опра Уинфри, которая занимается этим каждую неделю”.

Многие гости Опры пропагандировали давно дискредитировавшие себя теории о здоровье и болезнях. Например, активистка движения против вакцинации и модель “Плэйбоя” Дженни Маккарти была частым гостем программы и вела еженедельную колонку в популярном журнале Опры “О” и на ее сайте. Да даже дипломированные врачи, приходя к Опре, иногда продвигали совершенно несостоятельные с медицинской точки зрения взгляды. Скажем, Кристиан Нортроп поведала зрителям телешоу, что вакцина от человеческого вируса папилломы может убить, и посоветовала избегать этой прививки. А ведь скорее всего те, кто смотрел эту передачу, не знали, что советы Нортроп находятся в вопиющем противоречии с настоящими медицинскими рекомендациями. Или еще пример: та же самая Нортроп утверждала, будто астрология и карты таро являются достоверными диагностическими методами! Подобные безответственные советы потенциально смертельно опасны, но Нортроп они сходили с рук.

Шоу было смесью благонамеренной философии в духе Нью-эйдж и бессодержательных банальностей. Например, Опра очень хвалила книгу “Тайна”, называя ее поистине революционной. Главная идея этого произведения заключается в следующем: “сосредоточенное позитивное мышление может изменить жизнь в хорошую сторону – например, повысить благосостояние, улучшить здоровье и вообще сделать счастливым”. Стоило Опре порекомендовать эту книжку, как она тотчас появилась в списке бестселлеров New York Times, где и оставалась на протяжении следующих 146 недель. Силу позитивного мышления беспрестанно хвалили и в самой передаче. Но если перевернуть эту идею, то получится, что люди зачастую оказываются в тяжелых жизненных ситуациях единственно потому, что не умеют мыслить достаточно позитивно. Согласно такой логике, голодающие дети и те, кто страдает в зонах боевых действий, должны винить в этом только самих себя.

Применение самовнушения не обходилось без последствий. В 2007 году Ким Тинкхэм отказалась от предложенного ей лечения рака молочной железы и решила найти опору в позитивном мышлении и альтернативной медицине. Врачи настоятельно рекомендовали женщине сделать операцию, утверждая, что при ее раке это почти гарантированно сохранит ей жизнь. Но Ким, появившись в программе Опры, с восторгом рассказала о методике лечения, предложенной ей Робертом Янгом. Надо отдать должное Опре: она ответила Ким, что в случае рака позитивное мышление может завести куда-нибудь не туда. Это было еще мягко сказано – лечение Тинкхэм основывалось на давно опровергнутой теории о том, что причиной рака является повышенная кислотность желудочного сока. Янг в конце концов объявил, что Ким Тинкхэм полностью излечилась, и выложил на своем сайте ее тому подтверждение. Однако в декабре 2010 года пятидесятиоднолетняя Ким Тинкхэм умерла от рака молочной железы, а Роберт Янг сел в тюрьму за осуществление медицинской практики без лицензии.

Защитники Опры могут возразить, что это не “ее личные” взгляды, а взгляды тех, у кого она брала интервью. Тем не менее Опра и сама часто поддерживала идеи гостей, защищая их от критики и отстаивая некоторые весьма сомнительные утверждения; когда актриса и самозваная гуру Сьюзан Сомерс рекламировала в эфире “гормоны биологической идентичности”, Опра буквально засыпала ее похвалами и попробовала на себе странный с точки зрения медицины метод лечения. Она даже покритиковала профессиональных медиков за то, что они не проявляют должного уважения к этим сомнительным средствам, сказав: “Мы имеем право требовать для себя лучшего качества жизни… и врачам предстоит научиться уважать это право”.

У Опры есть еще один протеже, Мехмет Оз. Аудитория его “Шоу доктора Оза” насчитывает по всему миру 4 миллиона человек, а если к этому прибавить написанные им книги и журнальные статьи, то его, пожалуй, можно назвать едва ли не самым знаменитым медицинским профессионалом планеты. Несмотря на то, что отдельные его советы, касающиеся диеты и физических упражнений, являются вполне разумными, они базируются на утверждениях, которые не выдерживают никакой критики в свете научных данных. Оз является ярым проповедником альтернативной медицины и выступает в защиту гомеопатии, экстрасенсорных воздействий и сомнительнейших пищевых добавок.

Его шоу предоставляет трибуну продавцам самых одиозных советов и продуктов, в частности, Мерколе, которого Оз хвалит как “первопроходца холистической медицины”. Полную свободу дал он в своей передаче и мастеру квантового шарлатанства Дипаку Чопре, успев попутно вознести хвалы “Пищевой красотке” Вани Хари. Если же отвлечься от создания рекламы многочисленным экзотическим гостям и прислушаться к советам самого Оза, то мы увидим, что они поистине чудовищны. Исследование, проведенное “Британским медицинским журналом”, обнаружило, что 51 процент всех медицинских утверждений “Шоу доктора Оза” либо не поддерживаются научной литературой (36 процентов), либо полностью противоречат достоверным свидетельствам (15 процентов). У Оза есть многочисленная преданная ему аудитория, но за это ему приходится расплачиваться своей репутацией. Его много раз награждали премией Джеймса Рэнди Pigasus Award, которую регулярно присуждают адептам и пропагандистам отъявленного шарлатанства. В 2015 году врачи США направили коллективное письмо ректору Колумбийского университета, в котором осудили тот факт, что Оз числится в штате преподавателей, и обвинили последнего в “вопиющем отсутствии порядочности, что и позволяет ему пропагандировать шарлатанские методы лечения и целительства в интересах собственного обогащения”.

Несмотря на гнев, который Оз вызывает у коллег-врачей, влияние их протестов весьма ограниченно. В отличие от Оза, у большинства медиков нет в распоряжении медийной империи. Неважно, насколько хорошо аргументированными являются суждения его критиков: у них нет надежды возвысить свой голос настолько, чтобы перекричать созданный Озом информационный шум. Очень печально, что зачастую назойливого освещения в СМИ вполне достаточно для того, чтобы зацементировать дискредитировавшую себя идею в общественном сознании и сделать ее недоступной для критики. Выдающимся примером тут может служить весьма оживленный рынок “очищающих средств”, которые сулят детоксикацию (“детокс”) организма и абсолютно бесполезны с научной точки зрения. У нас в организме есть намного более дешевые и более эффективные инструменты очищения, а именно – печень и почки, которые замечательно отфильтровывают токсины. Продукты, продаваемые под маркой “детокса”, попросту не работают. Как грустно замечает Эдзард Эрнст, “термин был украден предпринимателями, знахарями и шарлатанами для того, чтобы под этим названием распространять всякую дрянь”.

Тем не менее продукты “детокса” и очищающие диеты успешно продаются, и ежегодный доход от их продаж составляет 5 миллиардов долларов. В “подогреве” рынка активно участвуют знаменитости. Особенно назойливо навязывают этот товар – как в печатных, так и в сетевых медиа – звезды женского пола. К примеру, эстрадная певица Кэти Перри поведала со страниц журнала Vogue всему миру, что своей сногсшибательной внешностью она обязана очищающей диете[71]. Актриса Гвинет Пэлтроу вообще доходит в своем информационном бюллетене Goop до крайностей, предлагая “очистители”, экзотические продукты и пищевые добавки по заоблачным ценам. Чаще всего дело сводится к полнейшей лженауке; откровенно вздорные советы Пэлтроу стали настолько назойливыми и частыми, что гинеколог и автор научных статей Джен Гюнтер завела на своем сайте специальный раздел для разоблачения глупостей и потенциально вредных рекомендаций, коими изобилует Goop – от обдавания влагалища паром до утверждений о том, что ношение лифчиков приводит к раку.

Один из примеров – это нефритовые яйца. Goop советует женщинам носить этот камень, размером с мяч для гольфа, в “йони” (санскритский термин для обозначения влагалища), чтобы увеличить энергию “чи” и “оставаться в форме”. Гюнтер в ответ пишет: “Позвольте мне дать вам бесплатный совет: не суйте во влагалище нефритовые яйца”. Несмотря на критику специалистов, Goop повысил ставки и с поистине ослиным упрямством озаглавил очередной пост следующим образом: “ (Еще) 12 причин начать практику с нефритовыми яйцами” – вероятно, потому, что альтернативный заголовок “12 (глупых) причин засовывать камни во влагалище” вряд ли можно было рассматривать как умный маркетинговый ход. Однако, несмотря на полную абсурдность самой идеи и на хор возражений со стороны возмущенных и обеспокоенных специалистов, объемы продаж нефритовых яиц нимало не снизились.

Как вы уже поняли, нет недостатка в знаменитостях, изо всех сил пытающихся запутать отношения общества с наукой и медициной, но, к счастью, есть и обратные примеры. В 1956 году Элвис Пресли в прямом телеэфире привился от полиомиелита, показав пример множеству избегавших вакцинации подростков. Писатель Роальд Даль, из-за кори потерявший дочь Оливию, выступил с трогательным и убедительным посланием в поддержку вакцинации. Такие актеры, как Алан Алда, проделали фантастическую работу в области популяризации науки. Хорошо это или плохо, но у знаменитостей есть трибуна и возможность влиять на людей, а уж как они используют эту трибуну – во благо или во зло – зависит от самих звезд.

Много интересного может поведать нам даже сам язык, которым пользуются альтернативные гуру. Отличный пример тут – Дэвид “Авокадо” Вульф. Он обрушивает на 12 миллионов своих подписчиков в Фейсбуке и воодушевляющие мемы, и призывы бойкотировать прививки, и рекламу подозрительных пищевых добавок. От многочисленного воинства других мошенников Вульфа отличает полнейшая абсурдность высказываний. Он, например, настаивает на том, что “шоколад – это октава солнечной энергии”. И такая словесная окрошка типична для “культурной среды” его и ему подобных. Иначе, чем бредом сивой кобылы (изумительный академический термин!), это не назовешь. Философ Гарри Франкфурт определяет бред сивой кобылы, как нечто, должное впечатлить, но не имеющее никакого отношения к истине. Псевдоглубокомысленный бред сивой кобылы органичен для сообщества фанатичных поборников здорового образа жизни. Исследования обнаружили, что утверждение, слепленное из впечатляющих выражений и скрепленное безупречным синтаксисом и цветистой терминологией, способно одурачить очень многих, несмотря на полное отсутствие в нем всякого смысла. Скажем, некоторые испытуемые находили особенно глубоким следующее изречение: “Цельность усмиряет бесконечные феномены”.

Как бы удручающе это ни звучало, все дело в том, что неоднократные повторения тех или иных слов делают нас более расположенными к их принятию. Идеи не столько воспринимаются мозгом, сколько поглощаются им. Ложные утверждения укореняются быстро. Ни новейшие, ни традиционные средства коммуникации больше не вправе, прикрываясь словами о благих намерениях, запускать в общество деструктивные сюжеты: им уже не удастся снять с себя ответственность за последствия. И, разумеется, поскольку мы теперь все чаще сами создаем и распространяем информацию, мы тоже должны брать на себя долю вины.

Рассказы об отдельных случаях и свидетельства очевидцев оказывают на нас непропорционально сильное влияние, а в какофонии современных медиа очень трудно отличить факт от вымысла. Но даже малая толика критического мышления может уберечь нас от манипуляций мошенников и от неприятностей. Натолкнувшись на некое высказывание, мы для начала должны поинтересоваться тем, насколько надежен его источник и не имеет ли он личной заинтересованности в распространении этого утверждения. Главное правило заключается в том, что надо настороженно относиться к примитивным, редукционистским объяснениям, когда речь идет о таких сложных предметах, как медицина, политика и наука. Пафосные заявления и соблазнительные посулы надо оценивать скептически – если, конечно, вам не предъявят неопровержимых доказательств их истинности. Короче говоря, когда что-то выглядит слишком хорошо, чтобы быть правдой, то скорее всего это неправда.

Надо непременно требовать от делающих громкие заявления людей подтверждения их истинности. К сожалению, это накладывает бремя на плечи потребителей, которые должны сами проявлять бдительность, но есть и те, кто готов оказать им тут содействие. Многие уважаемые профессионалы дают всем желающим советы о том, как распознать мошеннические утверждения; например, общественная некоммерческая организация Sense About Science проводит постоянную кампанию под похвальным девизом “Требуйте доказательств”, помогая людям проверять достоверность безапелляционных высказываний, касающихся практически всех областей, – от здравоохранения до публичной политики. Умение воздерживаться от оценки какого-то нарратива до того, как он получит независимое подтверждение, – это в высшей степени полезный навык, который, без сомнения, способен усвоить каждый из нас. Есть много данных о том, что аналитическое мышление помогает распознавать и отвергать псевдоглубокомысленные изречения в стиле бреда сивой кобылы, а стремление к рефлексии, а не к интуитивному восприятию любых высказываний помогает человеку выявлять и подавлять сомнительные инстинктивные устремления и склонности. Если мы действительно хотим пробиться сквозь вездесущий информационный шум и придать смысл окружающему нас миру, нам надо оттачивать аналитическое мышление и совершенствовать наши инструменты научного скептицизма. Для того чтобы это сделать, нам надо точно определить, что является наукой, а что нет.

Раздел VI

Свеча, горящая во мраке

“Наука – это способ попытаться не обмануться. Первый

принцип заключается в том, что ты не должен обманываться,

помня о том, что легче всего как раз обмануть самого себя”.

Ричард Фейнман

Глава 19

Грань науки

Nature – самый престижный в мире научный журнал. Именно это делает его освященные традицией страницы столь притягательными для представителей ученого сообщества. И вот в 1988 году в этом журнале появилось совершенно поразительное заявление одного французского иммунолога. Жак Бенвенист сообщил, что разводил растворы человеческих антител до практического их отсутствия в данном объеме растворителя. И что иммунные реакции все равно сохранялись – правда, при одном условии: раствор надо сильно встряхнуть. По мнению Бенвениста, это было доказательством того, что структура воды помнит о своем прежнем содержимом. Как он сам выразился, “это то же самое, что поболтать автомобильный ключ в реке, пройти по ней несколько миль, потом взять из реки несколько капель и с их помощью завести машину”. Некоторые назвали этот феномен “памятью воды”, но на самом деле у него есть намного более старое название: гомеопатия.

Предложенная Самуэлем Ганеманом в 1807 году центральная догма гомеопатии гласит, что в чем большей степени разведено некое средство, тем сильнее оно действует; это была антитеза научному наблюдению, согласно которому сила действия раствора прямо пропорциональна концентрации активного вещества. Гомеопатические растворы являются в высшей степени разбавленными, например при разведении C30 одна активная частица приходится на 1 миллион миллиардов миллиардов миллиардов миллиардов миллиардов миллиардов молекул воды. Получить такое разведение на Земле невозможно[72], поэтому ясно, что гомеопатические растворы просто не могут содержать активные ингредиенты. Сторонники гомеопатии возражают, что это неважно, поскольку вода “запоминает” все, что было в ней растворено. Но длительность памяти воды составляет всего около 50 фемтосекунд – то есть несколько миллиардных долей секунды[73].

Итак, законы физики делают данный феномен невозможным. Но что же с клиническими данными, подтверждающими эффективность гомеопатии? А с ними все очень просто: они полностью отстутствуют! Самого Ганемана, автора этой причудливой идеи, можно простить: существование атомов было окончательно доказано лишь век спустя. Но, учитывая наше знание современных химии и физики, до сих пор придерживаться позиций, столь далеких от реальности, по меньшей мере странно. Смертный приговор гомеопатии следовало подписать еще несколько десятилетий назад, однако новые наблюдения Бенвениста выдвинули науке настоящий ультиматум: либо его гипотеза неверна, либо все, что мы знаем о физике, придется переписывать с чистого листа.

Сложившаяся ситуация поставила главного редактора Nature сэра Джона Мэддокса перед нелегким выбором. Будучи физиком по образованию, он знал, что дать правдоподобное объяснение механизму действия гомеопатии невозможно. Но научные принципы не допускают отбрасывания каких-то данных только потому, что они не вписываются в традиционное мышление. Работу Бенвениста отдали на рецензию нескольким специалистам, и, несмотря на скептический настрой, ни один из рецензентов не нашел в ней ни очевидных методологических изъянов, ни признаков лженауки. Если Бенвенист был прав, значит он открыл нечто революционное, нечто, требовавшее внимательного изучения. Мэддокс решил пойти на компромисс: он опубликовал статью, сопроводив ее от имени редакции специальной “Оговоркой”, где было сказано об обязательном воспроизведении опытов Бенвениста независимыми исследователями. Однако предосторожность не помогла: публикация породила сенсацию, о которой кричали газетные заголовки по всему миру. Для адептов альтернативной медицины такое признание со стороны авторитетного научного издания выглядело как месть большой науке, которая всегда стремилась принизить их убеждения и веру.

Купавшийся во внимании прессы харизматичный Бенвенист в одночасье стал всемирной знаменитостью. Мэддокс же тем временем принялся собирать группу исследователей, которые помогли бы ему проверить данные Бенвениста. Химик Уолтер Стюарт уже имел за плечами опыт разоблачения научного мошенничества, и Мэддокс, естественно, вспомнил о нем в первую очередь. Еще одним членом группы должен был стать человек, профессионально разбиравшийся в разнообразных трюках. И выбор Мэддокса пал не на ученого, а на фокусника Джеймса Рэнди.

“Удивительный Рэнди” был превосходнейшим шоуменом, опытным иллюзионистом, десятки лет выступавшим на сцене; в семидесятые годы он даже совершил тур с легендарным Элисом Купером. Рэнди превзошел самого Гудини, когда на глазах у изумленной публики выбрался из зарытого в землю гроба. Подобно Гудини, Рэнди питал страсть к разоблачению шарлатанов и приобрел блестящую репутацию человека, способного раскрыть и объяснить любой фокус. Включение его в группу имело особый смысл – редакционные примечания, касающиеся опубликованных в Nature статей, появляются в журнале крайне редко. До этого подобное случилось лишь однажды, когда в 1974 году была опубликована статья о доказательствах экстрасенсорных способностей израильского иллюзиониста Ури Геллера. В тот раз именно Рэнди наглядно продемонстрировал, что для повторения подвигов Геллера не надо обладать никакими сверхъестественными способностями – важны только ловкость рук и… доверчивость ученых[74].

Взбудораженная пресса окрестила отбывшую в Париж троицу “охотниками за призраками”. Бенвенист настоял на том, чтобы опыт провела его ассистентка Элизабет Давена, так как эксперимент лучше всего получался у нее. Для работы были взяты два набора пробирок. В одних содержалась чистая вода – это был “контроль”, а в других – гомеопатические растворы антител. Как и ожидалось, гомеопатические растворы оказались необъяснимо активными. Но в эксперименте выявилось несколько недочетов. Один из них заключался в том, что он не был “слепым”: Давена всегда знала, имеет она дело с контролем или с раствором антител. Это означало, что на результат – вольно или невольно – могла повлиять предвзятость экспериментатора. Чтобы обойти это затруднение, Мэддокс распорядился “ослепить” эксперимент. С пробирок были удалены наклейки, и Стюарт придумал секретный код, позволявший отличить контрольные пробирки от пробирок с активными пробами. Код положили в конверт, а конверт, после того как Рэнди опечатал помещение, чтобы в него никто не смог войти, завернули в фольгу и, ради пущей сохранности, приклеили скотчем к потолку.

Приняв эти меры предосторожности, эксперимент повторили, но уже с необозначенными пробирками. Пытаясь разрядить напряженную атмосферу, Рэнди показал присутствующим несколько фокусов; этим, впрочем, он не смог расположить к себе Бенвениста, который с самого начала возражал против присутствия иллюзиониста. Результат должны были огласить в присутствии прессы ближе к обеду, и Бенвенист приготовил по этому случаю множество бутылок шампанского, которое на льду ожидало своего часа. После завершения эксперимента этикетки вернули на пробирки, чтобы расшифровать результат. По залу, где собрались ученые и корреспонденты, пробежал взволнованный шум. Но, к великому огорчению французских ученых, результат оказался обескураживающим. В условиях слепого проведения опыта никакого чуда не произошло. Статья была основана на заблуждении; некоторые из присутствующих от досады даже расплакались.

В докладе, представленном позднее группой Мэддокса, были перечислены и другие изъяны эксперимента; в частности, в лабораторном журнале ученые обнаружили серьезные статистические погрешности и невероятно поверхностную интерпретацию результатов. В своем докладе ученые воздержались от обвинения Бенвениста в мошенничестве, однако отметили потенциально вредное влияние источника финансирования – им оказался гигантский гомеопатический концерн “Буарон”. Печальная реальность заключалась в том, что члены группы Бенвениста настолько истово верили в гомеопатию, что с легкостью дали ввести себя в заблуждение, “сначала подготовив, а затем и создав иллюзию объективной интерпретации данных”.

Перед нами образцовый пример патологической науки, когда ученые, зачарованные пением сирен, выдающих желаемое за действительное, поддаются соблазну ложного, но заманчивого результата, – это, так сказать, научный вариант мотивированного суждения. Достаточно показательно, что Бенвенист пустился в риторические инвективы, вместо того чтобы честно признать ошибку: он назвал расследование Мэддокса “процессом Салемских ведьм”, а самого Мэддокса уподобил Маккарти. В полемическом раже он сравнил себя с Галилеем, забыв, что кардинальная разница между ними заключалась именно в том, что правота Галилея была подтверждена экспериментально, а результаты самого Бенвениста так и не были воспроизведены ни одной из многочисленных лабораторий. В настоящее время гомеопатия признана лженаукой, но до сих пор не перевелись поборники “научно обоснованной гомеопатии” – блистательный пример оксюморона, с упором на второй корень этого слова[75].

От фиаско Бенвениста уберегло бы применение бритвы Оккама. Этот практический прием позволяет, когда возможны множественные объяснения результатов наблюдения, выбрать вариант, который требует минимума дополнительных допущений; как правило, этот вариант оказывается верным. Для объяснения результата можно принять, что: (а) все известные физические и химические законы неверны или (б) эксперимент был проведен с погрешностями и некорректно. Хотя (а) и не является невозможным, его принятие означает необходимость объяснить, почему неверны все доказанные данные и подтвержденные теории. Напротив, вариант (б) требует признания лишь одного факта: эксперимент некорректен. Бритва Оккама – эвристический принцип и потому не абсолютен. Тем не менее при столкновении с множеством гипотез он дает достаточно надежный ориентир, указывая, где следует начинать поиск. Тот же принцип применяют в медицинской диагностике, где самое распространенное объяснение симптомов, как правило, оказывается более вероятным, чем некое экзотическое заболевание. Теодор Вудворд говорил своим интернам: “Когда вы слышите топот копыт, думайте в первую очередь о лошадях, а не о зебрах”. С его легкой руки “зебрами” на медицинском сленге стали называть необычные и редкие заболевания.

Скандал с памятью воды высвечивает нечто очень важное в самой природе науки. Наука и человеческая любознательность постепенно привели к тому, что невежество и страх перед окружающим нас миром были вытеснены знанием и восхищением красотой Земли и Вселенной. Современная медицина позволила нам вести более долгую и более здоровую жизнь, а наука дала возможность познать тайны природы. Но хотя без плодов учености человечество бы попросту погибло, существует опасный разрыв между нашей надеждой на науку и нашим пониманием того, что она из себя в действительности представляет. Для многих людей научный метод – это некая туманная концепция, на которую можно проецировать любые предрассудки; к примеру, апологеты религии часто настаивают, что наука зиждется на вере ровно в той же мере, как и их догматы. Субкультуры вроде движения против вакцинации вообще не в состоянии увидеть разницу между случайным сообщением и строгим доказательством. Медийные источники настолько однобоко восприняли постулат о необходимости представлять “обе стороны”, что нередко не отличают эмоционально окрашенные утверждения от надежных доказательств. Политики и законодатели постоянно попадают в затруднительное положение из-за неумения разобраться в тонкостях причин и следствий, что, к великому сожалению, часто приносит нам огромный вред.

Великий Карл Саган сокрушался: “Мы построили глобальную цивилизацию, самые важные элементы которой сильнейшим образом зависят от науки и технологии. Но мы также повели дело так, что почти никто не понимает, что такое наука и технология. Это рецепт катастрофы”. Горькое замечание Сагана – не гипербола, но и не безнадежная констатация неизбежного. Если общество обучится пониманию науки и критическому мышлению, это наверняка принесет огромную пользу всем и каждому. Однако заблуждений относительно науки существует великое множество: ведь едва ли не для большинства людей наука – это просто собрание фактов и чисел, компендиум банальных истин, что навязывали нам в школьные годы жрецы тайного культа, облаченные в лабораторные халаты. Но, как показывает история с Бенвенистом, ученые не безгрешны. Они могут впасть в заблуждение из-за мелких ошибок, соблазниться ложным результатом и даже поддаться на подкуп. Мы также видели, что не все исследования проводятся одинаково: какие-то работы выполняются с безупречным дизайном, с проверкой влияния посторонних факторов, а какие-то поражают своей небрежностью и применением неверной методологии.

Если вам кажется, будто это невозможно – знать, какому именно результату можно доверять, то помните: у науки есть одно прекрасное качество – она доверяет только методике. Само по себе исследование – это всего лишь отдельная точка данных. В идеале результат исследования должен быть верным, но (по многим причинам) это может оказаться не так. Единственное, что имеет значение, – это полная картина, слияние трендов при анализе всех результатов. Именно поэтому, например, так убедительны свидетельства в пользу влияния технологий на климат или данные о безопасности вакцин: результаты тысяч исследований и теоретических моделей неизменно приводят к одному и тому же заключению. Напротив, отрицатели климатических изменений или противники вакцинации, цепляющиеся за единичные или откровенно слабые исследования, демонстрируют сообразительность и вкусовщину, а не настоящий ум: специально отобранные изолированные исследования не могут противостоять всему массиву убедительных доказательств.

Наука – это не собрание неизменных фактов и священных догм; наука – это систематический метод познания. Ученые – не жрецы тайного знания, которым они нехотя делятся с непосвященными. Авторитет и почетные звания в конечном счете не имеют никакого значения; теории прославленных нобелевских лауреатов могут в одночасье быть опрокинуты опытом какого-нибудь скромного студента. Реальность ни на йоту не интересуется нашими предубеждениями или нашим эго. Научное знание всегда является временным, преходящим, а наше согласие с данными должно быть пропорционально силе и убедительности представленных доказательств. Новые открытия непрерывно совершенствуют наше понимание, а теоретические прозрения служат компасом для открытий, и это – и только это! – позволяет науке самой исправлять свои ошибки.

Даже титаны вынуждены склонять головы перед доказанными фактами. В конце девятнадцатого века люди стали свидетелями стремительного научного прогресса. Наш мир одну за другой раскрывал человечеству свои тайны, и выдающуюся роль в этом сыграл лорд Кельвин (урожденный Уильям Томсон). Колосс науки, Кельвин обессмертил свое имя в математической физике, термодинамике и электричестве. В рыцари он был посвящен за разработку прокладки трансатлантического телеграфного кабеля – труд, выходивший далеко за пределы теоретической науки. Международная шкала температур также названа его именем.

В конце первого десятилетия девятнадцатого века перед учеными встала очередная проблема: определение возраста Земли. Выдающийся геолог того времени Чарльз Лайелл утверждал, что Земля формировалась в ходе медленных процессов, а не внезапных катастроф, популярно описанных в священных текстах. На основании всех доступных им данных геологи предположили, что характерные особенности земной поверхности, возникшие под влиянием землетрясений и вулканической деятельности, связаны с геофизическими процессами, происходившими с приблизительно равномерной скоростью. Согласно такой гипотезе, возраст Земли представлялся весьма почтенным – сотни миллионов и даже миллиарды лет. Но к мысли о древности Земли склонялись не одни только геологи. В первом издании “Происхождения видов” Чарльз Дарвин подсчитал, что на выветривание Уилда, обширного мелового отложения в Южной Англии, потребовалось, вероятно, около 300 миллионов лет. Заинтригованный Кельвин направил свой мощный интеллект и всю силу математики на решение вопроса о возрасте Земли.

Кельвин исходил из того, что поначалу Земля представляла собой сферу из расплавленных горных пород. Поверхность планеты, обращенная к космосу, достигла постоянной температуры за пренебрежимо короткое время. Тепло, сохранившееся под поверхностью, медленно рассеивалось в космическом пространстве, проникая сквозь наружный слой, как это было показано французским физиком и математиком Жозефом Фурье в 1822 году. Гениальному Кельвину самой судьбой было уготовано искать тому подтверждение: в шестнадцатилетнем возрасте он уточнил некоторые расчеты Фурье. Уравнение теплопроводности четко определяет, как изменяется система с течением времени, а это позволяет вычислить время, прошедшее с момента образования системы, – если принять, что изначально она представляла собой расплавленную сферу. Кельвин тщательно изучил термодиффузию и точки плавления горных пород, чтобы рассчитать температурный градиент Земли. Вооружившись этими параметрами, он вычислил, что возраст Земли находится на шкале между 24 и 400 миллионами лет. Это соответствовало расчетам, сделанным ранее разносторонним немецким ученым Германом фон Гельмгольцем[76].

Обратив после этого свое внимание на Солнце, Кельвин предположил, что оно излучает энергию за счет гравитационного сжатия. Исходя из скорости, с какой Солнце излучает тепло, Кельвин оценил его возраст в 20 миллионов лет, что вошло в противоречие с геологическими данными, свидетельствующими о том, что Земля куда старше. Надо сказать, что Кельвин не симпатизировал геологии: некоторые геологи старой школы продолжали придерживаться взглядов, согласно которым Земля вообще не имела возраста, а это было несовместимо с законом сохранения энергии. Однако далеко не все геологи являлись профанами в теоретической физике, а многие молодые представители этой науки отличались достаточно прогрессивными взглядами. Они соглашались с тем, что мир должен иметь конечный возраст, но уважали фактологию не меньше, чем Кельвин уважал теорию. Разногласия между двумя выдающимися учеными – Кельвином и Дарвином – привели к тому, что Дарвин предпочел убрать упоминание о сроке, который потребовался для эрозии Уилда, из следующих изданий своей книги, ибо Кельвин ополчился на приведенную в “Происхождении видов” оценку как на абсурдную. Впоследствии Дарвин очень сетовал по поводу полученной им от одного из величайших людей эпохи резкой отповеди.

Тем не менее данные о более почтенном возрасте Земли продолжали быстро накапливаться. Теория и факты прямо противоречили друг другу, никак не желая совмещаться. Противоречия, однако, бывают полезны: они говорят нам об ошибочности фундаментальных допущений и указывают, где именно кроется ошибка. Пока Кельвин с нарастающим упорством настаивал на своей правоте, от его друга и ассистента Джона Перри ожидали каких-то разъяснений. Перри же повторял только: “Когда мои друзья, интересующиеся геологией, просят меня выступить с критикой расчетов лорда Кельвина относительно возраста Земли, я отвечаю, что это безнадежно – ожидать, что лорд Кельвин мог ошибиться в расчетах”. Перри не стал ничего пересчитывать, а решил сосредоточиться на допущениях Кельвина. И обнаружил в них логическую погрешность – настолько малозаметную, что прежде она не привлекала внимания: выводы Кельвина лишаются опоры, если предположить, что тепло не рассеивалось равномерно в результате диффузии, а циркулировало в расплавленном ядре. В то время физики уже знали механизм такой циркуляции – конвекцию; именно за счет конвекции тепло распространяется в жидкостях.

Учтя этот фактор, Перри заключил, что возраст Земли равен по меньшей мере двум или трем миллиардам лет. Перри, разумеется, рассказал своему учителю об обнаруженной им лакуне в логических рассуждениях, но разговор не задался: Кельвин то ли неверно понял слова ассистента, то ли вовсе их проигнорировал, и в итоге в 1895 году Перри опубликовал свои расчеты в Nature. Что же до расчетов самого Кельвина, то они – при всем их изяществе – были изначально искажены призраком некорректного допущения. Открытие Перри не только примирило геологию с математической физикой, но и позволило узнать нечто, казавшееся прежде совершенно невероятным: ядро Земли состоит из чрезвычайно сильно разогретой жидкости! Это был хотя и неожиданный, но абсолютно логичный вывод, не противоречивший ни геологическим данным, ни теории. Сегодня нам доподлинно известно, что наружный слой ядра Земли состоит из расплавленных железа и никеля и что движение этих жидкостей порождает магнитное поле Земли[77]. Менее чем через десять лет была открыта радиоактивность, а вскоре после этого Эйнштейн в специальной теории относительности показал, что масса и энергия эквивалентны. В 1920 году британский астроном Артур Эддингтон предположил, что звезды за счет слияния друг с другом мелких атомных ядер высвобождают огромное количество энергии, генерируя ее из массы. Сегодня этот феномен известен как термоядерная реакция: именно благодаря ей звезды, подобные нашему Солнцу, производят колоссальную энергию. Открытие этого механизма ставило крест на теории юного Солнца, да и остатки теории юной Земли рассеялись с наступлением новой эры в науке. Сегодня технологии, основанные на этих открытиях – например, радиометрический анализ, – позволяют нам довольно точно полагать возраст Земли равным 4,54 миллиарда лет.

Кельвин[78] был вооружен самыми лучшими теоретическими инструментами своего времени, а также интеллектом, позволявшим эффективно пользоваться ими, но статус выдающегося ученого не защитил его от ошибки. Этот статус не смог также воспрепятствовать примирению теории с наблюдениями. Изящное дедуктивное мышление, составившее основу этого примирения, не только разрешило противоречие, но и породило совершенно новое понимание природы нашей планеты. Но больше всего должно удивлять нас то, что никто и никогда не видел воочию расплавленное ядро Земли, – догадка о составе ядра органично родилась из синтеза эмпирических данных и теории. Именно так наука работает над своими ошибками; неважно, насколько изящна и мощна некая идея – если свидетельства ей противоречат, ее надо модифицировать или отбросить. Многие критикуют науку за то, что она очень переменчива и постоянно (из чистого каприза, как кажется многим критикам) меняет свои мнения. Но такие люди попросту не понимают саму суть научного метода: смена идей по мере поступления новых объективных данных – это не недостаток науки, а ее достоинство и основополагающее свойство.

Прекрасно, когда теория и эксперимент находятся в согласии друг с другом, – такая ситуация доставляет ученым большое удовлетворение; но неожиданный результат может означать, что нечто – возможно, нечто чудесное! – ждет своего открытия. Иногда открытие происходит по счастливой случайности, и тогда неожиданный результат мостит дорогу к революционным выводам. Многие явления, которые составляют основу современных технологий, были обнаружены благодаря аномальным феноменам – как их тогда расценивали. Открытие Антуаном Анри Беккерелем радиоактивности было связано с тем, что фотографическая пластинка оказалась засвеченной лежавшим рядом с ней куском урана; исследования Александром Флемингом пенициллина, спасшего жизни десяткам, если не сотням миллионов людей, начались с того, что, вернувшись из отпуска, он увидел, что случайно выросший в культуре стафилококков гриб убил бактерии; принцип нагревания веществ микроволнами впервые наблюдал инженер Перси Спенсер, который, подойдя близко к магнетрону, вдруг с раздражением обнаружил, что у него в кармане расплавилась только что купленная шоколадка. Любопытные экспериментальные данные способствуют появлению теорий, а глубокие теоретические прозрения стимулируют проведение экспериментов. Эти два аспекта науки – эксперимент и теория – одинаково важны и тесно переплетены друг с другом.

Но как определить, что какая-то вещь является научной? Что за таинственная грань отделяет науку астрономии от суеверий астрологии? Ведь обе эти дисциплины занимаются движениями небесных тел. Почему мы считаем лучевую терапию научным методом, а “рэйки” (исцеление путем прикасания ладонями) лженаукой, хотя речь в обоих случаях идет об “энергиях”? Если мы хотим провести надежную границу между разумным и смехотворным, между научным и лженаучным[79], интуитивного ощущения будет недостаточно. Один из ответов на этот вопрос мы найдем в весьма неожиданном источнике.

В 1919 году в Вене шла серьезнейшая борьба. Великая война окончилась, но блокада союзниками города продолжалась. Запасы продовольствия иссякали, и это спровоцировало волнения. Бавария и Венгрия были только что провозглашены советскими республиками, и австрийские коммунисты хотели примкнуть к центральноевропейскому коммунистическому блоку. Они запланировали восстание, но из этого ничего не вышло: венские власти заблаговременно арестовали всех его руководителей.

Коммунистическое восстание поднять не удалось, однако эстафету приняли социалисты, которые в июне вышли на улицы, протестуя против сложившейся в городе ситуации. Среди протестующих был и шестнадцатилетний Карл Поппер – один из верных сторонников марксистской социал-демократической рабочей партии Австрии (СДРПА). Во время протестов попытка коммунистов штурмом взять тюрьму и освободить своих товарищей привела к беспорядкам и столкновениям. В возникшем хаосе полиция открыла огонь по безоружной толпе; несколько человек были убиты. Это кровопролитие потрясло Поппера. Однако реакция СДРПА была близка к ликованию, что объяснялось искренней верой в марксистское учение, согласно которому классовая война и революция являются предвестниками коммунистического будущего, а гибель соратников – это неизбежные боевые потери. Но убийства, свидетелем которых стал Поппер, представили эту аксиому в совершенно ином свете, и он почувствовал себя неуютно в одной компании с догматиками, убеждения которых им прежде молчаливо принимались. Молодой человек, по его собственным словам, был “потрясен и признался себе в том, что не только некритично воспринял сложную теорию, но и не понял, что она неверна”.

У Поппера появилось множество вопросов касательно теории Маркса об историческом материализме. Исторический материализм настаивает на том, что вся человеческая история направляется исключительно материальными расчетами и соображениями. Маркс и его сторонники называли истмат наукой, но Поппер осознавал, что никакое научное учение не может быть настолько расплывчатым, чтобы с его помощью нельзя было объяснить факты, – если, конечно, вы не намерены делать символом прогресса кровавую бойню. Поппер оставался социалистом всю свою жизнь, но, поняв, что товарищи не разделяют его пацифизм и скептицизм по поводу высказываний Маркса, от марксизма отошел.

После короткого периода активного участия в политической жизни Поппер попробовал себя на многих поприщах – от строительства до изготовления мебели. В 24 года он стал учителем и создал внешкольный клуб для неблагополучных детей, которым руководил вместе со своей будущей женой Жозефиной Хеннингер. По Европе расползалась угроза фашизма; Попперы были вынуждены бежать из Вены. В изгнании внимание Поппера привлекли два популярных и авторитетных человека, идеи которых давно занимали венских интеллектуалов: Альберт Эйнштейн и Зигмунд Фрейд. Эйнштейн делал смелые предположения относительно природы реальности, полагая, что само пространство искривляется массой, в результате чего возникает сила, ощущаемая нами как гравитация. Его уравнения поля с большой точностью предсказали последствия этого, показав, в частности, что из-за гравитационной деформации свет будет “искривляться”, огибая такие огромные препятствия, как, например, Солнце; ученый даже вычислил степень этого искривления. В 1919 году Артур Эддингтон и его коллеги экспериментально подтвердили предсказание Эйнштейна, когда наблюдали отклонение света звезд под действием Солнца во время солнечного затмения. Это подтверждение принесло Эйнштейну всемирную известность. Фрейд был популярным среди представителей состоятельного среднего класса венским психотерапевтом; его слава зиждилась на его репутации отца психоанализа. В своей самой значительной работе “Толкование сновидений” Фрейд утверждал, что сновидения – это подсознательное исполнение желаний.

Так же как в случае с марксизмом, ярлык науки был приклеен к работам обоих этих людей. Однако многие предсказания, сделанные на основе идей Эйнштейна, представлялись слишком уж хрупкими и неточными. Тем не менее, несмотря на всю свою кажущуюся уязвимость, идеи Эйнштейна выдержали самую строгую экспериментальную проверку, чего нельзя сказать об идеях Фрейда. Однажды пациентка, часто видевшая во сне свою свекровь, которую она от всей души ненавидела и презирала, усомнилась в парадигме “исполнения желаний” Фрейда. Он же в ответ возразил, что женщина объявляет свое “истинное” желание ложным лишь для того, чтобы оспорить его, Фрейда, идею; то есть знаменитый психоаналитик не отказался от своей гипотезы даже перед лицом противоречащего ей факта. Эйнштейн, опираясь на свои идеи, делал конкретные и проверяемые предсказания, в то время как высказывания Фрейда отличались аморфностью и допускали модификации, позволявшие представить их верными уже задним числом. Идеи Эйнштейна были, так сказать, выставлены на тестирование, а идеи Фрейда были изолированы от критики. Новизна во взглядах Поппера на науку состояла в том, что он предложил отделять науку от лженауки с помощью понятия опровержимости: если можно предположить, что вероятен хотя бы один экспериментальный результат, противоречащий данной гипотезе, то она является научной.

Научная гипотеза должна приводить к конкретным предсказаниям, которые доступны проверке. Без этого идея не может считаться научной. Важно понимать, что из опровержимости следует не ложность самой гипотезы, а лишь то, что она может быть опровергнута, если окажется ложной. Например, утверждение “Во вторник в Нью-Йорке пойдет дождь” является опровержимым: если дождя не будет, то высказывание можно считать ложным. Утверждения же экстрасенса о том, что духи нашептывают что-то ему на ухо, не являются опровержимыми, несмотря на свою весьма вероятную ложность. Научные идеи испытываются на прочность, и, если веские доказательства противоречат гипотезе, то она пересматривается или отбрасывается. Строго говоря, это означает, что ни одну гипотезу нельзя считать “доказанной”. Идеи, выдерживающие критический анализ, в конце концов становятся теориями. Но и они требуют ревизии, если обнаруживаются противоречащие им факты. Закон движения Ньютона казался непререкаемым в течение 220 лет и безупречно предсказывал перемещения всех тел – от мельчайших до небесных. Но в 1905 году Эйнштейн показал, что законы Ньютона не действуют при скоростях, близких к скорости света, и это привело к коренной перестройке нашего понимания природы.

Опровержимость является фундаментальным свойством научного метода[80]. Следовательно, истинный ученый должен не только искать подкрепляющие его идею доказательства, но и активно проверять ее, испытывая на прочность. Поэтому, кстати, астрология и не является наукой – утверждения астрологов настолько туманны и неопределенны, что их нельзя проверить. Подобно психоанализу Фрейда, астрологические выводы можно интерпретировать как верные только постфактум. Научная же астрономия, напротив, дает только конкретные и тестируемые предсказания. Рэйки претендует на использование целебной универсальной энергии, но не представляет ни доказательства существования, ни даже определение этой “главной жизненной силы”. Можно возразить, что рэйки опровержимо, однако клинические испытания указывают на полное отсутствие его эффективности, а значит, сам метод следует считать не опровержимым, а попросту опровергнутым. А вот эффективность лучевой терапии подкрепляется множеством как теоретических, так и экспериментальных данных.

Идеи, не поддающиеся проверке, не имеют никакого отношения к науке, и те из них, что не выдерживают испытания добросовестным исследованием, должны быть отброшены. Но последователи лженауки нередко прибегают к особым оговоркам и случайным данным для того, чтобы объяснить слабость и несостоятельность своих убеждений. И тут, естественно, важную роль играет вера. Теория эволюции – это, например, наука: ее проверяемые утверждения выдержали великое множество экспериментов. Креационизм наукой не является, так как не способен на проверяемые предсказания; единственное, на что он способен, это на изложение религиозных “сказок просто так”[81]. Между наукой и верой существует одна чрезвычайно важная разница. В науке даже мелкое противоречие между данными может уничтожить сколь угодно красивую идею. Вера же – будь то религиозная, политическая или любая иная – требует, чтобы определенные аксиомы располагались вне области исследования, причем отбрасывание доказательств ради сохранения веры часто считается добродетелью.

К сожалению, нам не всегда легко отличить науку от лженауки. Многие сомнительные идеи рядились в украденную тогу науки, пытаясь облагородить абсолютную пустоту. Причем, как ни прискорбно, пасть жертвой сомнительных утверждений очень легко, а это наносит всем нам огромный вред. Но, хотя различение науки и не-науки является делом весьма непростым, существует несколько основных принципов, которыми можно воспользоваться при столкновении с чем-то, выдающим себя за науку. Вот далеко не исчерпывающий список:

• Качество доказательств: Научные утверждения подкрепляются подтверждающими данными и ясным описанием использованной методологии. Если же утверждение основывается на случаях и отрывочных свидетельствах, то это должно вызвать подозрение.

•Авторитетность: Научные утверждения черпают свою авторитетность вовсе не в том, что исходят от ученых. Принятие истинности научного утверждения проистекает из весомости доказательств, на которых зиждется утверждение. В противоположность этому, лженаучные утверждения часто основываются на личностях мнимых экспертов или гуру, а не на строгих доказательствах.

• Логика: При представлении аргумента должны быть логически связаны все его звенья, а не только некоторые из них. Погрешность, когда из одного утверждения не следует другое, заставляет предполагать, что выводы являются сомнительными. К упрощающим утверждениям, предлагающим одно-единственное объяснение сложных явлений и одно-единственное средство лечения для множества разнообразных заболеваний, тоже надо относиться скептически.

• Поддающееся проверке утверждение: Опровержимость крайне важна при оценке достоверности любого утверждения. Если невозможно в принципе доказать ложность идеи, то она не является научной. Точно так же наука зиждется на воспроизводимости. То, что невозможно верифицировать независимым воспроизведением, вероятно, является образчиком лженауки.

Совокупность доказательств: Гипотеза должна учитывать все доказательства и факты, а не только те, что ее подтверждают. Если утверждение соответствует всем имеющимся к настоящему моменту данным, то, как правило, это утверждение можно временно принять как истинное. Если, однако, утверждение противоречит ранее полученным фактам, то надо подумать о проверяемых причинах такой нестыковки.

• Бритва Оккама: Опирается ли утверждение на множество дополнительных утверждений и оговорок? Если альтернативная гипотеза лучше объясняет доступные данные, то следует привести сильные доказательства для обоснования дополнительных допущений.

• Бремя доказательства: Бремя доказательства для тех, кто доказывает истинность своего утверждения, всегда тяжелее бремени тех, кто его опровергает. Попытки “сбросить” это бремя являются признаком недобросовестной науки. Утверждения, которые зиждутся на оговорках, призванных оправдать недостаток доказательств (включая ссылки на заговор), являются признаками лженауки. Главное правило таково: если утверждения высказываются в духе поиска истины, то они скорее всего являются научными; утверждения скорее всего лженаучны, если высказываются в духе оправдания.

Эти пункты не являются заменой рассудочного мышления; это всего лишь вопросы, которые следует задать себе при столкновении с новыми утверждениями. Понимание этих основополагающих принципов науки чрезвычайно полезно даже в тех случаях, когда утверждения напрямую к науке не относятся. Вот что пишет об этом психолог Томас Гилович:

Поскольку наука пытается расширить пределы наших знаний, ученый постоянно натыкается на барьер невежества. Чем больше человек занимается наукой, тем больше он сознает глубину неизведанного и временную и преходящую природу известного. Все вместе это приводит к разумному скептицизму в отношении утверждений о том, каковы вещи или какими они должны быть.

Конечно, попытки досконально разобраться в том, заслуживает некое утверждение доверия или нет, могут показаться сизифовым трудом – ведь мы живем в эпоху, когда лженаучные декларации часто топят нас в океане своего вздора. В этом половодье полуправды многие – что вполне объяснимо – попросту погружаются в бездействие. Но перестать обращать на все это внимание значит ступить на путь сомнамбулы, ведущий к катастрофе; мы не сможем противостоять надвигающемуся призраку климатических изменений и великому множеству других вызовов, если поддадимся апатии. Горькое замечание Сагана объяснимо, но его пророчество не является обязательным к исполнению. Умение отличать научное от лженаучного необходимо, если мы хотим защититься от шарлатанов и дураков.

Глава 20

Возвышение карго-культа

Весьма бурной и насыщенной жизнью Ричарда Фейнмана всегда руководило любопытство. Будучи молодым физиком, Фейнман принимал участие в работах по Манхэттенскому проекту в Лос-Аламосе; чтобы развеять скуку долгих ночей Нью-Мексико, он вскрыл сейф и оставил там зашифрованное письмо. Понятно, что это вызвало нешуточную панику: по цехам предприятия, работающего над созданием атомной бомбы, разгуливал неведомый диверсант. Дело кончилось тем, что злоумышленник был обнаружен, и Фейнману пришлось на время переквалифицироваться в эстрадного барабанщика. Правда, после войны он стал выдающимся физиком-теоретиком, а в 1965 году получил Нобелевскую премию. Но, кроме того, Фейнман известен как блестящий педагог, умевший, помимо прочего, рассказывать занимательные истории. В одной из самых интересных из них говорилось об островитянах южной части Тихого океана и об их таинственном карго-культе.

Эта любопытная религия возникла в ходе Второй мировой войны на затронутых военными действиями островках Тихого океана, где туземцы Меланезии поколениями жили в счастливом неведении о технологиях огромного, чужого им мира. Но военные действия докатились – со всеми своими наступлениями и отступлениями – даже до домов островитян. Первыми в Меланезию прибыли японцы – на самолетах с медикаментами, продовольствием и оборудованием. Потом, довольно скоро, японцев сменили союзники, построившие на островах военные базы, и в Меланезии появились вещи, каких местные жители прежде не видывали. Некоторые солдаты даже делились ими с потрясенными туземцами. Когда война кончилась, солдаты и их грузы исчезли так же быстро, как появились.

В глазах части островитян солдаты и их карго (то есть грузы) приобрели поистине религиозные качества. Писатель Артур Кларк однажды заметил, что “любая значимо продвинутая технология неотличима от магии”, а так как религия сама по себе склонна требовать избирательного отступления от наблюдаемых законов природы, то едва ли стоит удивляться, что многие островитяне отнеслись к увиденным им непривычным предметам как к появившимся из иного, потустороннего мира. Это преклонение было ловко использовано местными “большими людьми”, которые устроили религиозный культ на месте оставленных белыми пришельцами строений. Так же как это бывает во всех религиозных сектах, верования варьировали в зависимости от пророков и географического положения, но все они сходились в том, что доставленный солдатами груз имел божественное происхождение. На просторах меланезийского мира вожди нового культа проповедовали, что истинно верующие будут вознаграждены джипами, едой и одеждой.

Для того чтобы задобрить богов, владевших, по мнению аборигенов, всеми этими сокровищами, островитяне усвоили их (богов) формы поведения, постепенно создав сложные стилизованные ритуалы. Островитяне сделали почти точные копии того, что они видели у военнослужащих: широкие травяные взлетно-посадочные полосы и наблюдательные вышки, а также высокохудожественные украшения, напоминавшие таинственные средства коммуникации и армейское снаряжение.

На острове Танна верующие ожидали возвращения бога, которого они называли Джоном Фрумом и который обещал вернуться с драгоценным грузом. Внешность его описывалась рассказчиками по-разному – одни говорили, что он белый, другие – что черный. Чаще всего он принимал облик солдата времен Второй мировой войны. Когда кинодокументалист Дэвид Аттенборо спрашивал верующих, как выглядел Фрум, ему отвечали: “Он такой, как ты”. “У него белое лицо”, “Он высокий человек”, “Он живет далеко на юге Америки”. Но, несмотря на истовую веру и приверженность реликвиям и ритуалу, груз больше не прибывал – посадочные полосы и вышки оставались заброшенными.

Верующие считали это капризом Фрума, хотя фундаментальная проблема заключалась в том, что островитяне просто механически скопировали эстетику технологии, с которой столкнулись, не понимая, какие идеи лежали в ее основе. По аналогии с этим феноменом Фейнман создал термин наука карго-культа – для описания феномена бездумного копирования внешних атрибутов науки при полном отсутствии приложения истинно научного метода. Он говорил, что осмысленная наука должна опираться на “научную цельность, на принцип научной мысли в сочетании с предельной честностью и способностью оглядываться назад. Например, если вы выполняете эксперимент, то должны сообщить обо всем, что может сделать результат недостоверным, а не только о том, что, по вашему мнению, делает его успешным”.

Озабоченность Фейнмана была вполне уместной: схожесть с наукой может маскировать в высшей степени сомнительные течения. Сама аура “науки” уже озарена – оправданно или нет – сияющим нимбом авторитетности и заставляет нас некритично принимать ее постулаты на веру. К несчастью, однако, внешняя оболочка может оказаться троянским конем, напичканным ложью. Подозрительные высказывания часто рядятся в заемные одежды истинной науки. И сегодня, когда мы наблюдаем такое обилие доступной нам информации, эта маскировка делает отделение мусорной “науки” от настоящего познания адски трудной задачей.

Если есть нечто, объединяющее все, чего мы касались до сих пор в настоящей книге, то, вероятно, это наблюдение, согласно которому мы, люди, являемся биологическим видом, изнывающим под бременем противоречий. Эта противоречивость распространяется и на науку: даже тот, кто ею пренебрегает, в конечном счете цепляется за нее, чтобы найти подтверждение собственным аргументам. Существуют научные журналы по гомеопатии, где восхваляются достоинства тех или иных ритуалов эффективного встряхивания воды, несмотря на то, что при самом поверхностном анализе гомеопатия обнаруживает свою несостоятельность. Хотя такие журналы и посвящены фикции, на первый взгляд они сильно напоминают настоящие научные издания, а статьи в них обильно пересыпаны цитатами и ссылками и перенасыщены сложным псевдонаучным жаргоном. Однако это внешнее сходство с наукой исчезает, если вспомнить тот факт, что поборники гомеопатии настаивают на отказе признавать объективные данные, противоречащие их вере. То есть в гомеопатических журналах полностью отсутствует базовая цельность, каковой непременно требует научный метод. Подобные журналы – яркие образчики карго-культа Фейнмана, которые создают жалкий муляж науки, далекий от науки настолько же, насколько далеки от настоящих самолетов муляжи, сооруженные тихоокеансками островитянами.

Причина этого отчасти заключается в том, что, хотя мы живем в мире, преображенном наукой и медициной, их достижения по большей части малопонятны и воспринимаются лишь на интуитивном уровне. Тем не менее успехи науки неоспоримы, и ее авторитет молчаливо признают даже те, кому это, так сказать, “против шерсти”. Последователи научного карго-культа никогда не были так многочисленны, как в наше время, – отчасти благодаря демократизирующей природе интернета, который максимально приблизил к нам всю мировую информацию. Но в итоге, к сожалению, по миру стремительно распространяются глупость и беззастенчивое вранье. Безмерное количество циркулирующей в интернете информации уже само по себе предупреждает о том, что просеивать и фильтровать ее – задача не из легких, и адепты научного карго-культа, вполне освоившись в этой стихии, процветают, имитируя внешние атрибуты авторитетности и респектабельности науки для того, чтобы продвигать свои сомнительные верования. Существуют сайты с внешне пристойной нормативно-справочной информацией и форумы, посвященные всем мыслимым темам и проблемам – от теории заговора с целью установления нового миропорядка до ароматерапии, – где самые невероятные, самые сумасбродные идеи представлены в наукообразном стиле, хотя научная ценность проповедуемых там теорий равна нулю.

Такое переодевание в тогу науки может – и это неудивительно – ввести несведущих в заблуждение, заставить их думать, будто те или иные утверждения вполне легитимны, особенно если они вызывают достаточно сильную обеспокоенность или преподносятся с соответствующим апломбом. Аспартам, распространенный подсластитель, применяющийся в диетических, не содержащих сахара, напитках, стал в 1995 году источником паники в связи с информацией, рассылаемой по электронной почте. В своих сообщениях доктор Нэнси Маркл сообщила о страшных побочных эффектах, выявленных участниками некой научной конференции, посвященной этому заменителю сахара. Среди побочных эффектов упоминались системная красная волчанка, рак, болезнь Альцгеймера и даже синдром Войны в заливе. Эти предостережения были написаны в полуформальном стиле и пересыпаны наукообразной терминологией и наспех подобранными ссылками. Получатели писем – скорее всего не зная об опасности принимать медицинские советы от отправителей спама – рассылали их дальше, своим друзьям и коллегам. Озабоченные получатели были одурачены наукообразной иллюзией, и даже уверения органов здравоохранения в том, что высказывания, содержавшиеся в письмах, были полным вздором, нисколько не повлияли на интенсивность пересылок. Не подействовали и сведения о том, что на самом деле доктор Маркл была креатурой небезызвестной шарлатанки Бетти Мартини, склонной к раздуванию общественной истерии. Даже сегодня этот миф остается намертво впечатанным в общественное сознание. В 2015 году компания Pepsi удалила аспартам из своих диетических напитков, уступив страху, что присутствие этого заменителя снизит объем продаж. Год спустя аспартам вернулся в пепси-колу, так как потребителям не понравился новый вкус напитка. Печально сознавать, что результаты многочисленных исследований тонут в оглушительном хоре последователей карго-культов, не способных отличить реальную науку от имитации[82].

Интернет реанимировал старые мифы, а наукообразная презентация сделала их распознавание на порядки труднее. Яркий пример – теория фторидного заговора. В этой сказке нет ничего нового; в классическом фильме Стэнли Кубрика “Доктор Стрейнджлав” ненормальный генерал Риппер был твердо убежден в том, что фторирование воды – это коммунистический заговор, в результате которого он стал импотентом (прекрасная пародия на движение против фторирования и на паранойю холодной войны!). К моменту выхода фильма на экраны – в 1964 году – эта конспирологическая идея уже изрядно поистрепалась; за прошедшие несколько десятилетий многочисленные научные исследования подтвердили, что фторирование воды – надежный и безопасный метод предупреждения зубного кариеса. Эти исследования и их данные должны были, по идее, превратить движение противников фторирования в крохотную сноску на страницах истории. Но не тут-то было. Эпоха интернета стала свидетелем возрождения старого, но, как оказалось, не забытого мифа. Тревожит то, что многие его положения представлены на наукообразных сайтах, где перечисляются всевозможные жуткие побочные эффекты фторирования – от рака до депрессии. Эти сеющие панику источники лишены всякой научности, что нисколько не мешает их популярности.

Я испытал это на собственном опыте. В 2013 году ряд ирландских оппозиционеров обратился в национальный парламент, требуя прекратить фторирование водопроводной воды. В своем обращении эти люди цитировали вполне по-научному звучащие предупреждения о самых зловещих последствиях приема фторидов – о болезни Альцгеймера, синдроме Дауна, депрессии, сахарном диабете и раке… и это еще далеко не полный список. Короткое расследование показало, что ужасающие новости оппозиционерам скормили самозваные эксперты с некоего маргинального сайта. Типичнейший пример “науки карго-культа”, материалы которой изобилуют лженаучными сентенциями, серьезными ошибками и извращенной логикой! Под маской научного исследования скрывается полное пренебрежение правилами научного метода. Но, несмотря на всю бессодержательность этой, с позволения сказать, работы, удручающее число журналистов и политиков оказалось не в состоянии отличить ее от множества по-настоящему научных работ, опровергающих такие гиперболические заявления.

В ответ я написал статьи для Irish Times и The Guardian, объяснив, чем плохи эти сообщения. Я также позволил себе поспорить с политиками, решавшими этот вопрос, рассказав, почему эти алармистские новости лишены всякой достоверности. Опубликованные статьи сделали меня одиозной фигурой в глазах маргинальных групп, и меня вполне предсказуемо обвинили во всех смертных грехах, приписав мне все – от низменных мотиваций до поддельного диплома об образовании. Обращение было в конечном счете отвергнуто парламентом, однако движение противников фторирования с удручающей регулярностью снова и снова поднимает голову не только в Ирландии, но и в других странах, где фторирование воды закреплено в законодательстве – в США, Канаде, Новой Зеландии и Австралии, – и каждый раз весь этот вздор заворачивают в научную обертку. Особенно угнетает то, что, либо по причине искреннего научного невежества, либо в циничной попытке заполучить на выборах голоса недовольных, нет недостатка в политиках, готовых принять лженауку за чистую монету[83].

“Наука карго-культа” часто служит лишь средством для продажи смехотворных и нелепых идей, сверкающих отраженным светом большой науки. Мало найдется научных отраслей, которые были бы столь же непонятны широкой публике и эксплуатировались столь же беззастенчиво, как квантовая механика. Этот удивительный раздел физики имеет дело с мельчайшими субатомными частицами; законы квантовой механики разительно отличаются от законов макромира, в котором мы обитаем. Многое в этой области противоречит интуиции и здравому смыслу; в мире квантовых частиц теряется грань между частицами и волнами: частицы обладают свойствами как собственно частицы, так и волны, что нашло свое выражение в корпускулярно-волновой теории. Хотя это и выходит далеко за рамки моей книги, нельзя не упомянуть о том, что квантовая механика породила несколько экзотических и даже, можно сказать, эзотерических идей. Одним из примеров является квантовая запутанность, при которой состояния частиц взаимосвязаны, даже если эти частицы разделены большим расстоянием. Второй пример – туннельный эффект, когда частица преодолевает потенциальный барьер, который – по законам классической физики – она преодолеть не может. Некоторые ученые даже утверждают, что на исход процесса может повлиять сам факт наблюдения. Эти чарующие явления очень далеки от нашего врожденного понимания природы мира. Квантовая физика поднимает глубокие научные и философские вопросы о природе реальности и о пределах нашего познания.

Печально, но существует целый рынок оздоравливающих средств и методик, на котором под прикрытием украденной у квантовой механики терминологии предлагают ее изуродованные до неузнаваемости высокие идеи. Квантовый мистицизм – это вера в духе Нью-эйдж, сводящая квантовую механику к некоему богу из машины, которого вытаскивают всякий раз для того, чтобы обновить и оживить любой старый вздор, добавляя видимость глубокомыслия совершенно пустым философствованиям. Как правило, это бессистемные банальности, высказанные с использованием терминов квантовой механики, но без реального понимания обсуждаемых явлений и к тому же приправленные бессистемной мешаниной из древних восточных философий. Это настолько утомило и взбесило физика Марри Гелл-Манна, что он назвал подобные поползновения “квантовым бредом”. Небезызвестный Дипак Чопра тоже не прочь прибегнуть к терминам квантовой механики для проталкивания сомнительной – но весьма прибыльной – философии, суть которой он излагает на страницах своих бестселлеров (например, “Квантовое исцеление”).

Особенно раздражающими эти злоупотребления наукой делает тот факт, что даже при беглом знакомстве с квантовой механикой становится понятно, что она приложима только к царству невероятно мелких (меньше атома) частиц. От внимания проницательного читателя, несомненно, не укрылось то обстоятельство, что человеческое существо несколько больше квантовой частицы; следовательно, неуклюжие попытки приложить квантовую механику к человеческим делам абсолютно бессмысленны.

Конечно, квантовое шарлатанство является откровенно жульнической попыткой снабдить некоторые верования в духе Нью-эйдж поддельным штемпелем научной подлинности, но опасный карго-культ проглядывает и здесь. Как говорил Фейнман, наука прежде всего требует цельности и неразрывно связанного с ней умения признавать слабость и ограниченность наших измерений и теорий. Со стороны ученых это отнюдь не идеализм или самобичевание: истинная наука невозможна без неукоснительного и добровольного учета любой альтернативной гипотезы, которая может лучше описать изучаемое явление. Вот почему требуются количественная оценка ошибок, понимание границ определенности и, самое главное, желание объективно обсуждать наши собственные теории и результаты. Этому, разумеется, может противиться наша тяга к определенности, и, чтобы изгнать демона неопределенности, мы зачастую отвергаем возможность ошибки или альтернативного объяснения. В своей книге “Автостопом по Галактике” Дуглас Адамс превосходно пародирует эту порочную фиксацию, так отзываясь о многочисленных ошибках путеводителя: “Путеводитель непогрешим и окончателен. Реальность кишит неточностями”. Ограниченное мышление, которое высмеивает Адамс, распространено, к сожалению, очень широко; оно настолько сильно, что может заместить практически религиозной верой дедукцию, каковой требует научный метод.

Когда те, кто должен хотя бы в силу своего положения понимать, что такое карго-культ, поддаются его влиянию, последствия могут оказаться трагическими. В феврале 1981 года в Вашингтоне, в собственной квартире недалеко от Капитолийского холма, жертвой тяжкого преступления стала молодая женщина. Преступником был мужчина с пистолетом. Он жестоко обошелся с жертвой: избил, изнасиловал в извращенной форме и оставил на месте преступления связанную и с кляпом во рту. Вдобавок насильник забрал из квартиры все ценные вещи. Женщина видела преступника при пробивавшемся сквозь задернутую занавеску тусклом свете уличного фонаря, расположенного довольно далеко от окна. Она поняла только, что нападавший был молодым, гладко выбритым черным мужчиной. Спустя несколько недель полицейский по какому-то пустяковому поводу остановил на улице 18-летнего Кирка Одома. Во время разговора полицейский достал словесный портрет насильника и спросил Одома, не замечает ли тот сходства между портретом и собой. Одом ответил, что сходства нет, и полицейский, еще раз сличив описание преступника с внешностью Одома, отпустил его. Однако через несколько дней полиция явилась по адресу, указанному Одомом, и арестовала его по обвинению в жестоком изнасиловании и грабеже. Обвинение было весьма шатким: словесный портрет, представленный жертвой, рисовал мужчину с не слишком темной кожей, в то время как Одом был очень темнокожим. Жертва, хотя и не совсем уверенно, опознала Одома на фотографии, но это одно не могло служить доказательством его преступления. Сама методика опознания была проведена не вполне корректно: лицо молодого, гладко выбритого Одома резко выделялось среди фотографий людей среднего возраста. К тому же, как мы уже видели, свидетельства очевидцев отнюдь не гарантируют точности. В довершение всего у Одома было превосходное, независимо подтвержденное алиби: в день совершения преступления он вместе со всей семьей был на дне рождения своей племянницы. Одом, безусловно, имел веские основания полагать, что обвинения будут с него сняты и этот кошмар закончится.

Однако, несмотря на скудость улик, у прокурора нашелся в рукаве козырной туз: клок волос, обнаруженный на месте преступления. В суде на трибуну вышел спецагент Майрон Шолберг. Он работал в подразделении ФБР, занимавшемся микроскопическим анализом волос, и, соответственно, представился как один из ведущих специалистов в этой отрасли криминалистики. Свидетельство Шолберга решило судьбу Одома: волосы, найденные в квартире жертвы, были неотличимы от волос Одома. Мало того: Шолберг заявил, что такое сходство встречается очень и очень редко и что за свою многолетнюю карьеру он сталкивался с подобным совпадением всего несколько раз. Для присяжных это был непререкаемый и авторитетный глас науки; апелляции Одома были отклонены как несостоятельные.

Одом провел в тюрьме двадцать два долгих и мучительных года. Даже после истечения этого срока он еще девять лет считался освобожденным условно и состоял на учете как совершивший сексуальное преступление. К физическим страданиям присоединились и моральные: из-за всех этих событий отношения Одома с дочерью, которой на момент его ареста не исполнилось еще и года, были очень напряженными. В судьбу Одома самым что ни на есть трагическим образом вмешалась всемогущая судебная экспертиза, а непрерывный показ фильмов о славной деятельности криминалистов, лихо разгадывающих самые запутанные преступления, заставил несчастного увериться в том, что оспорить приговор невозможно. (У этого феномена есть даже полуофициальное название: эффект судебно-медицинской экспертизы.) Однако в декабре 2009 года Общественная адвокатская служба (Public defender service) округа Колумбия смогла добиться оправдания и освобождения Дональда Гейтса. Этот человек провел в тюрьме двадцать восемь лет за изнасилование и убийство, которых он не совершал. Справедливость в его случае восторжествовала потому, что были признаны недостоверными, казалось бы, неопровержимые доказательства, а именно – криминалистические данные, в том числе результаты микроскопического анализа волос, то есть те же самые улики, что послужили основанием для осуждения Одома.

Отмена приговора Гейтсу привлекла внимание Сандры Левик, в свое время защищавшей Одома в суде. Левик, ставшая уже руководителем судебного отдела службы общественных адвокатов, не забыла о сомнительных уликах, на основании которых был осужден ее подзащитный. В феврале 2011 года – через тридцать лет после совершения преступления – Левик, в соответствии с законом округа Колумбия о защите невиновных, потребовала провести ДНК-тестирование. Из пыльных, давно опечатанных коробок с вещественными доказательствами были извлечены улики: испачканные спермой простыни, купальный халат и те самые пресловутые волосы. Когда по просьбе Левик было проведено повторное тестирование – с использованием современных методик, – то старые улики рассказали хотя и жуткую, но совсем другую историю. Выяснилось, что сперма на месте преступления принадлежала не Одому, а насильнику, который как раз отбывал наказание за очередное половое преступление. Анализ волос на митохондриальную ДНК полностью исключил причастность Одома к преступлению. Весь судебный процесс и вынесение приговора оказались чудовищным фарсом. В марте 2012 года Левик подала апелляцию с требованием отмены приговора Одому на основании его невиновности, и 13 июля 2012 года он, проведший большую часть жизни за решеткой, был полностью оправдан и реабилитирован – в день своего пятидесятилетия. Оправдание невиновного вызвало всплеск интереса к другим подобным случаям и заставило задаться неприятным вопросом: что же было не так с микроскопическим анализом волос?

Легко понять, почему присяжные оказались введены в заблуждение иллюзией научной точности. В 1977 году учебник ФБР на эту тему был буквально переполнен техническими терминами, а создатели микроскопического анализа волос похвалялись тем, что в течение одного только года 11 агентов выполняют 2 000 анализов и 250 раз выступают в судах. Но недочеты этого метода были хорошо видны тем, кто знал, куда смотреть. На конференции ФБР 1985 года в Виргинии руководитель научного подразделения лондонской полиции уже выражал свою озабоченность, говоря о “большой неохоте, с какой эксперты-криминалисты Великобритании исследуют волосы – из-за низкой или очень низкой достоверности анализа, на которую указывают многочисленные рядовые криминалисты страны”. На той же конференции нью-йоркский криминалист Питер Де Форест доложил о случае Одома и назвал выводы ФБР “в высшей степени вводящими в заблуждение” и не подтвержденными объективными данными. Несмотря на это, глава лаборатории ФБР Гарольд Дедмен[84] (очень подходящая фамилия для судебно-медицинского эксперта) настаивал на том, что ФБР “доверяет результатам сравнения волос”.

Но дело было именно в доверии! Отказ объективно взглянуть на недостатки метода являлся признаком ментального карго-культа, поразившего ФБР. К счастью, некоторые сотрудники ФБР не пожелали мириться с неизбежными судебными трагедиями. Агент Фред Уайтчхерст поднял тревогу в связи с сомнительными результатами применения методики, написав с 1992 по 1997 год 217 писем в вышестоящие инстанции. Однако эти письма не были приняты во внимание, потому что анализ волос позволял “выносить приговоры”. Возмущенный равнодушием ФБР и применением лженаучного метода в криминалистике, Уайтчхерст обратился в прессу и привлек к проблеме внимание встревоженных адвокатов. Эта настойчивость вкупе с усовершенствованием техники анализа ДНК привели к пересмотру многих приговоров.

В 2009 году Национальная академия наук обнародовала доклад, в котором содержался разгромный разбор того, что произошло: микроскопический анализ волос, поборником которого выступало ФБР, несмотря на всю свою наукообразность, оказался начисто лишенным основополагающей научной цельности. Для сравнения двух образцов и определения их идентичности нужна солидная, добротная статистика распределения типов волос в общей популяции. Так как этой статистики не существовало, то заявления ФБР о том, что совпадения являются “весьма редким феноменом”, были чистой воды фикцией. Эта “наука карго-культа”, напоминавшая бутафорию реальности, не имела какого-либо сущностного содержания; несмотря на все внешние признаки криминалистической науки, метод был лишь игрой в угадайку, по результатам которой людей отправляли в тюрьмы.

Через месяц после оправдания Одома министерство юстиции США и ФБР опубликовали совместный обзор приговоров, вынесенных на основании анализа волос; в подготовке обзора принимали участие сотрудники “Проекта невиновности” (Innocence Project) и Национальной ассоциации адвокатов по уголовным делам. Их доклад, увидевший свет в апреле 2016 года, вызывает оторопь: там говорится, что абсолютно недостоверные свидетельства подавляющим большинством судей были признаны правдивыми на основании микроскопического анализа волос. В 37 случаях подсудимых приговорили к смерти; девять человек из них к моменту публикации были казнены.

Проблема заключалась в том, что ФБР опиралось на лженаучную методику, выданную за легитимный криминалистический метод. Так же как в истории Салли Кларк, защита и присяжные были введены в заблуждение ярлыком научности, которым ФБР снабдило данный метод, и, ослепленные видимостью, оказались не в состоянии задать следствию ряд уместных вопросов. К моменту написания этих строк несколько приговоров были уже пересмотрены, но тысячи осужденных еще ждут своей очереди. Тем не менее, несмотря даже на неоспоримые данные о том, что эти тесты далеки от совершенства, многие их сторонники, демонстрируя свойственную фанатикам карго-культа едва ли не стопроцентную уверенность, утверждают, что такого просто не может быть. Сочащиеся отчаянием выдержки из доклада Национальной академии наук живо обрисовывают эту проблему как обусловленную нежеланием признать возможность ошибки или неопределенности в результатах криминалистической и судебно-медицинской экспертизы:

Некоторые представители криминалистического сообщества отказываются признавать, что точность результатов как в данных методиках, так и в других специфических дисциплинах криминалистики может быть далека от идеальной; эксперты свидетельствуют, что несогласие остается даже по поводу самой сути ошибок… Настойчивое стремление некоторых судебно-медицинских экспертов и криминалистов утверждать, что в их дисциплинах используется методология, обладающая совершенной точностью и не допускающая ошибок, затрудняет усилия по объективной оценке пользы отдельных дисциплин криминалистической науки.

Такие случаи, как рассмотренные в этой главе, напоминают нам, что чрезвычайно важно проводить различие между истинным научным поиском и бутафорией исследования. Отрадно, конечно, что общество в целом доверяет науке, но настоящая наука постоянно требует ревизии и задавания неудобных вопросов, потому что иначе она может превратиться в иллюзию или, что еще хуже, в аргумент к авторитету – то есть в полную противоположность научной цельности. Все научные утверждения должны быть абсолютно прозрачны и открыты для критического разбора; это основная цель рецензирования научных статей экспертами в той или иной области – процедуры, в ходе которой ученые отдают свою работу и полученные данные на нелицеприятный суд других – как правило, анонимных и независимых – исследователей. Этим последним ставится задача критически оценить рукопись и найти в ней слабые места, ошибки или логические пробелы, которые могут скомпрометировать выводы работы. Это очень трудоемкий процесс, но подобная тактика “адвокатов дьявола” совершенно необходима, когда требуется обнаружить все ошибки и нелепости и устранить их.

Усердная проверка идей и утверждений является важнейшей составляющей настоящей науки, но она полностью отсутствует в продуктах “науки карго-культа”. Псевдонаучные изыски карго-культа могут раболепно следовать научной эстетике, но не в силах добиться цельности, каковой требует подлинное научное исследование, а все, что предлагает “наука карго-культа”, не более эффективно, чем соломенные наблюдательные вышки островитян Тихого океана. Правда, эти макеты легко отличить от настоящих вещей, а вот разобраться в огромном объеме обрушивающейся на нас информации чрезвычайно трудно и еще труднее различить истину и фальсификации. В эпоху непрестанной информационной бомбардировки просеивание данных и отделение реального от иллюзорного стали важны, как никогда прежде. Для того же, чтобы осуществить такое просеивание, нам надо оттачивать скептицизм и аналитическое мышление. Это самые мощные инструменты, имеющиеся в нашем распоряжении, и именно с их помощью мы должны определять истинность навязываемых нам утверждений. Неважно, относятся ли они к сфере науки, политики или к какой-либо иной, – отделение полезного сигнала от информационного шума всегда осуществляется одними и теми же методами. Скептицизм просто бесценен, если мы не хотим, чтобы нас вводили в заблуждение или манипулировали нами.

Но вернемся к началу главы. Итак, на Земле до сих пор сохранились крошечные анклавы, где в первозданной чистоте продолжает процветать антропологический карго-культ. На том же острове Танна члены племени яоханен обожествляют совершенно неожиданную фигуру: принца-консорта королевы Елизаветы II Филиппа[85]. Если верить старой яоханенской легенде, сын горного духа, скитаясь по миру, пересек океан и женился на великой и могущественной женщине. Согласно пророчеству, мы, люди, со временем присоединимся к этой прекрасной паре. Как и приличествует легенде, она чем дальше, тем больше приукрашивается. Иногда можно услышать, что сын горного духа приходится братом Джону Фруму. Члены племени хорошо помнят об уважении, выказываемом колониальными властями британской королеве, из чего следует, что она-то и стала супругой сына горного духа. Такое рассуждение неизбежно ведет к тому, что принц Филипп – это и есть божество: сын горного духа во плоти; ну, а визит королевской четы на Вануату в 1974 году только укрепил туземцев в их вере. Узнав, что на Танне существует его культ, принц Филипп послал деревенским жителям свою официальную фотографию с автографом. В ответ островитяне отправили ему нал-нал – традиционную дубину для забоя свиней. Остается только гадать, применял ли принц Филипп этот предмет по назначению.

Глава 21

Здоровый скептицизм

В декабре 2012 года в Англии похитили ребенка. Пропавшему мальчику было семь лет, звали его Неон Робертс. Незадолго до этого он прошел курс лечения по поводу опухоли мозга (медуллобластомы), и теперь ему – для спасения жизни – требовалась лучевая терапия. Похитителем был не закоренелый преступник и не отпетый развратник-педофил, а – родная мать мальчика Салли Робертс. Салли ни за что на свете не желала давать согласие на лучевую терапию и отказывалась возить мальчика к врачам. Но время неумолимо, и те уже опасались, что задержка может угрожать ребенку гибелью. Так как мать не хотела соглашаться на лечение Неона, последовали юридические действия. Суд по делам семьи быстро пришел к заключению, что лучевая терапия необходима для спасения жизни больного ребенка. Однако смириться с этим Салли не смогла. Незадолго до Рождества она скрылась в неизвестном направлении вместе с Неоном; началась охота за матерью-похитительницей.

Полиция прочесала всю страну, и через четыре дня мать и ребенка обнаружили в Сассексе. Состоялось заседание суда; мнение медицинских специалистов было единодушным: без срочного врачебного вмешательства “очень, очень высока вероятность скорой смерти”. Но Салли настаивала на том, что ее сына исцелит альтернативная медицина; в подтверждение своих слов она цитировала целителей, которые убеждали несчастную женщину, что смогут справиться с опухолью множеством разных средств – от диеты до гипербарической оксигенации. Представители медицинского совета отчаянно пытались объяснить ей, что эти целители не могут представить ни единого доказательства эффективности своего лечения, что они даже не в состоянии выговорить слово “медуллобластома” и что все свои знания они черпают в интернете, а не в медицинской литературе. Решение Салли потрясло присутствующих: она отвергла все возражения и потребовала время для того, чтобы найти подходящие альтернативные методики для лечения Неона. При всем сочувствии к матери судья решил, что время слишком дорого. Лучевую терапию провели, невзирая на поданную Салли апелляцию.

Неон полностью поправился, однако Салли продолжала настаивать на своем: “Больные часто умирают у врачей, но, слава богу, сейчас многие из нас могут получить знания по интернету… есть много других возможностей, о которых мы ничего не слышали раньше, в которых нам отказывают”.

Крайне мало заболеваний ужасают людей так же, как рак. Он служит зловещим напоминанием о нашей бренности – напоминанием, вселяющим в нас глубочайший страх. Говоря об этой болезни, ее часто избегают называть или прибегают к эвфемизмам, хотя приблизительно половина из нас тем или иным образом сталкивается с этим вездесущим недугом. Убеждения, озвученные миссис Робертс, отнюдь не оригинальны: вера в то, что существуют надежные способы лечения рака, которым не дают хода ученые медики и фармацевтические компании, очень живуча. “Альянс в защиту природного здоровья”[86] жалуется, что “альтернативные способы лечения рака подавляются мейнстримом”, а сайт Naturalnews.com заявляет: “Онкологическая отрасль во всем мире ворочает капиталом в 200 миллиардов долларов в год. В этой отрасли есть много разных подразделений, которые мгновенно остались бы без работы, если бы этот поток денег иссяк при появлении известия о том, что появились более дешевые, менее вредные и более эффективные средства. «Большая Фарма» тогда попросту исчезнет”.

Это не маргинальные взгляды: по некоторым оценкам, 37 процентов американцев верят в то, будто FDA настолько крепко привязана к фармацевтическим компаниям, что душит и подавляет любые “натуральные средства” лечения рака. Вот каковы по мнению Роберта Бласкевича, специалиста по конспирологическим убеждениям, конспирологические представления о “Большой Фарме”: это “абстрактная сущность, состоящая из корпораций, регуляторов, неправительственных организаций, политиков, а зачастую и врачей, которые все имеют долю в триллионном фармацевтическом пироге”. Отнюдь не секрет, что фармацевтические компании могут загребать колоссальные прибыли и совершать, мягко говоря, неприглядные действия. Приведем лишь один пример: в 2012 году компания “Глаксо-Смит-Клайн” была вынуждена выплатить рекордные три миллиарда долларов как компенсацию за криминальные и гражданские нарушения, включая отказ от предоставления данных по безопасности лекарств и выплату откатов врачам за продвижение ее продукции. Эти факты подкрепляют огромное недоверие и сдержанное отношение к фармацевтической отрасли. У фармацевтических гигантов действительно достаточно наличности, и нам известно множество примеров их отвратительного поведения, причем нередко они вовлекают в свои махинации и врачей. Если вдруг будет открыто исцеляющее рак вещество, угрожающее сверхприбылям, многие с легкостью поверят в то, что забывшие об этике компании заткнут рот изобретателю и попытаются замолчать новое средство.

Конспирологические предположения и гипотезы лежат в основе немалого числа воззрений, и альтернативная медицина тут не исключение: ее поборники настаивают на том, что фармацевтическая промышленность стремится гнуснейшим образом опорочить доказательства эффективности средств альтернативной медицины (выше мы с вами уже рассматривали пример каннабиса). Быстрый поиск в интернете выдаст множество ссылок на якобы чудодейственные средства исцеления, включая кетогенные диеты, употребление соков и даже хлорную известь. Из той же оперы заявления о том, что рак – это современное рукотворное заболевание, придуманное для того, чтобы люди лечились и платили врачам и фармкомпаниям. Гуру альтернативной медицины часто отвергают химиотерапию и лучевую терапию как ядовитые и вредные методы лечения, убеждая пациентов делать выбор в пользу разного рода целителей. Например, знакомый уже нам Джозеф Меркола упорно старается очернить как современную терапию, так и фармацевтическую промышленность: “Эпидемия рака – это мечта «Большой Фармы»; только поэтому они ведут такую яростную борьбу с методами исцеления рака и стараются их замалчивать”[87].

Детали природного исцеления варьируют: иногда это чудодейственная диета или альтернативная терапия; иногда какие-нибудь всем известные травы или растения. Конкретная специфика абсолютно не важна, ибо все эти утверждения, так сказать, слеплены из одного теста. Верующие всегда настаивают на том, что фармацевтические компании якобы не желают патентовать обсуждаемые средства и изо всех сил стараются их очернить, опираясь на помощь и содействие медицинского истеблишмента. Этот сюжет невероятно соблазнителен и всеобъемлющ, но на деле все обстоит несколько иначе. Давайте проанализируем посылки:

• Посылка 1 – Существует исцеляющее лечение рака. Тут сразу возникает серьезная проблема, поскольку такое заявление изобличает удручающее невежество в отношении рака. Рак – это не какое-то одно заболевание, а огромное семейство злокачественных заболеваний, которые возникают вследствие неконтролируемого размножения мутантных клеток. Рак может возникнуть из клеток практически любого типа, а это значит, что прогноз и методы лечения могут существенно различаться. Но этим сложность не ограничивается: каждый рак уникален у конкретного больного именно потому, что возникает в результате мутаций собственных клеток пациента. Следовательно, идея о единственной “волшебной пуле”, способной вылечить все формы рака, имеющие разные причины, попросту взята с потолка. Данная посылка является редукционистской: она упрощает идею лечения до практически полной бессодержательности. Здесь мы имеем дело с заблуждением единственной причины, и его можно приложить как к заболеванию, так и к лечению.

• Посылка 2 – Лечение не принесет прибылей. Почему, собственно, любая фармацевтическая компания, находясь в здравом уме, будет подавлять разработку исцеляющего рак средства? Песни о том, что натуральное средство невозможно запатентовать, – это распространенная и расхожая фикция: “натуральное” происхождение не является препятствием для коммерциализации. Многие наши лекарства получены из соединений, обнаруженных в деревьях, травах и животных организмах. Весь фокус заключается в выделении и синтезе активного начала таким образом, чтобы его дозу можно было контролировать. Если бы куркума или витамин D излечивали рак, то фармацевтические компании наперегонки бы бросились выделять из них активные соединения и проверять их эффективность, не думая ни о каких заговорах. Универсальное средство излечения рака сделало бы его открывателей сказочно богатыми людьми, снискавшими славу, нобелевские премии и вечную благодарность человечества.

• Посылка 3 – “Большая Фарма” манипулирует заболеваемостью раком. Рак – отнюдь не новая болезнь: она преследует человечество практически с момента его возникновения. Признаки рака обнаруживаются у египетских мумий, которым больше трех тысяч лет. Около 400 года до н. э. Гиппократ уже различал доброкачественные и злокачественные новообразования. Врачи античности – незнакомые со вскрытиями – уподобляли выступающие над кожей опухоли клешням рака, откуда и возник латинский термин cancer. Как мы видели, рост заболеваемости раком является следствием улучшения общественного здоровья. Это ошибка non sequitur – считать, будто увеличение заболеваемости есть следствие чьих-то гнусных махинаций. Просто мы стали жить дольше и не умираем от таких напастей, как холера или оспа.

По зрелом размышлении можно понять, что основные положения рассказов о большом заговоре не выдерживают даже поверхностного беглого анализа. Истинно верующие, конечно, будут говорить, что вся наша информация лжива и инспирирована “Большой Фармой”. Но бритва Оккама режет глубоко: принять теорию мирового заговора – значит поверить в то, что миллионы акторов по всему миру согласованно работают уже в течение многих десятилетий, не заботясь ни о своих близких, ни о себе. Каждая фармацевтическая компания и каждый регулирующий орган – от самых мелких до гигантских международных – неизбежно должны быть вовлечены в эту аферу, направленную против человечества, и заведомо отказаться от доходов и почестей, какие принесет им открытие универсального исцеляющего средства. Это не только смехотворно и нелепо – это просто невыполнимо[88]. В реальности в медицинских исследованиях принимают участие врачи, ученые и регулирующие органы, и у каждого из этих звеньев разные роли и разные стимулы. Россказни конспирологов опираются на возможность превращения этой сложной экосистемы в некое монолитное “они”, в фантом, который можно обвинить в чем угодно. Альтернативная гипотеза, напротив, не требует таких сложностей: мирового заговора попросту не существует.

Но почему тогда все эти убеждения столь живучи? Циничный ответ заключается в том, что они просто бесценны для тех, кто проталкивает альтернативные методы лечения, пищевые добавки, курсы обучения, диеты и “здоровый образ жизни”. Вопли о всемирном заговоре – это особое средство защиты, позволяющее шарлатанам или глупцам отметать данные, противоречащие их голословным утверждениям, и отмахиваться от полной бесполезности распространяемых ими товаров. Для других теории заговоров привлекательны тем, что они дают простые ответы на трудные вопросы. Психологические исследования позволяют утверждать, что вера в теорию заговора тесно связана с потребностью в контроле. Иллюзия контроля над неопределенным миром вселяет уверенность: если человек верит в запрещенное средство исцеления, то он чувствует себя “защищенным” этим особым знанием. То, что вызывающая всеобщий страх болезнь является источником невнятного конспирологического мычания, едва ли может вызвать удивление. Хуже то, что подобные конспирологические россказни натравливают пациентов на врачей. Это искусственно нагнетаемое недоверие усугубляется альтернативными гуру, объявляющими медицинское лечение обманом и вымогательством. Последствия трагичны: проведенное в 2018 году исследование показало, что пациенты, поставившие на альтернативную медицину, с большой вероятностью отказываются от предложенного врачами лечения рака или соглашаются на него с большим опозданием, а в результате смертность среди них в течение пяти лет после установления диагноза увеличивается в два раза против ожидаемой.

Эта мрачная статистика[89] высвечивает нечто очень важное: сама наша жизнь может зависеть от способности оценивать утверждения, которые мы слышим. Конспирология, касающаяся рака, – это лишь наиболее вопиющий пример, но и помимо этого мы каждый день подвергаемся воздействию оглушительной какофонии дезинформации. Что еще хуже, самые неправдоподобные мифы вырастают из семян истины, искаженной пристрастиями и предвзятостью. Возьмем для примера дигидрогена монооксид – вещество, лишенное цвета и вкуса, которое обнаруживают в кислотных дождях, в отходах ядерного топлива и даже в тканях раковых опухолей. Это соединение наносит большой вред окружающей среде, вызывает эрозию почвы и ежегодно убивает более 360 тысяч человек. Вдобавок оно является мощным фактором коррозии металла. Тем не менее это вещество в больших концентрациях обнаруживается в пище и окружающей нас среде. Для борьбы с ним люди подписывали многочисленные петиции и подавали их в городские советы и парламенты по всему миру – от Калифорнии до Новой Зеландии. В результате проведенного в 2011 году в Финляндии опроса выяснилось, что 49 процентов респондентов были настроены в пользу ограничения ДГМО. Однако все эти законодательные инициативы, весь этот законотворческий пыл выглядят несколько странно, ибо у дигидрогена монооксида есть куда более распространенное название – вода.

Ни одно из негативных свойств воды, перечисленных выше, не является выдумкой; просто этот список вырван из контекста. Шутка насчет ДГМО обнажает проблемы, возникающие не только по причине научной неграмотности, но и по причине тенденциозного представления тщательно отобранной информации. Подобное выхолащивание фактов часто используется с куда более гнусными целями. Например, отрицателями глобального потепления нередко озвучивается тезис, что климат на Земле менялся всегда, – с прозрачным намеком на то, что угроза глобального потепления сознательно преувеличивается. Но никто и не оспаривает то обстоятельство, что климат изменялся; тревожит скорость – явно превышающая естественную, – с какой происходит в настоящее время это изменение. Скорость тут имеет значение: ведь есть большая разница между остановкой автомобиля в результате плавного торможения и в результате столкновения с кирпичной стеной. Представляя факты в отрыве от других фактов и от контекста, можно прийти к выводу, не имеющему ничего общего с реальностью.

Мы уже видели, что отрицание климатических изменений сильно мотивировано идеологически. Однако противоположный конец политического спектра тоже не свободен от подобного безумия. Наш углеродный след жизненно необходимо уменьшить, но львиная доля производства энергии сейчас сопровождается выбросом в атмосферу газов, создающих парниковый эффект. В отличие от энергии, получаемой из ископаемого топлива, производство ядерной энергии не сопровождается выделением углекислого газа и является весьма эффективным. Межправительственная группа экспертов по изменению климата (Intergovernmental Panel on Climate Change; IPCC) подчеркивает жизненно важную роль ядерной энергии в деле смягчения ухудшения климата – ведь по некоторым оценкам увеличение вдвое мощности атомных электростанций позволит предотвратить худшие последствия влияния на климат. Но, несмотря на все достоинства ядерной энергетики, многие организации зеленых твердо противостоят этой идее, повторяя как заклинание единственное слово: Чернобыль.

Ранним утром 26 апреля 1986 года на Украине был проведен обреченный на неудачу эксперимент, и название места, где это произошло, навсегда запечатлелось в мировом общественном сознании. “Идеальный шторм” некомпетентности, морального износа оборудования и пренебрежения техникой безопасности привел к двум колоссальной мощности паровым взрывам, силой которых был разрушен и подброшен вверх ядерный реактор весом 2 000 тонн, пробивший крышу энергоблока. Получив доступ к воздуху, вспыхнули раскаленные графитовые замедлители, пепел которых выпал на место взрыва в виде радиоактивных осадков.

Советская реакция на это несчастье оказалась поистине катастрофической. Один из вертолетов, которым была поставлена задача сбросить 5000 тонн смеси песка и бора, поглощающего нейтроны, столкнулся с подъемным краном и рухнул на землю[90]. Незащищенные пожарные сражались с этим адом, не подозревая об опасности. Не было предпринято никаких мер для нераспространения зараженных веществ по пищевой цепочке; самым опасным радиоактивным элементом был изотоп йода-131. Период его полураспада составляет всего восемь дней, но при приеме внутрь он быстро накапливается в щитовидной железе. Подобное влияние на здоровье можно было предотвратить элементарными профилактическими мерами, однако власти настаивали на том, что все в порядке, и в результате местные жители продолжали питаться зараженными продуктами. Эти миазмы отрицания, характерные для советской эпохи, могли бы испускаться неопределенно долго, если бы на следующий день следы радиоактивных осадков не были обнаружены в Швеции; это открыло миру глаза на масштаб происшедшей трагедии. Приказ об эвакуации был отдан лишь спустя 36 часов после взрыва; к этому времени тысячи людей уже получили высокие дозы облучения.

Эта самая страшная ядерная катастрофа в мировой истории на десятилетия стала опорой и знаменем антиядерной кампании, превратившись в очевидное доказательство разрушительного действия, присущего ядерной энергии. Слово Чернобыль – это синоним поставленной на поток смерти. Активисты Greenpeace утверждают, что катастрофа унесла 93 тысячи жизней. Страшные фотографии изуродованных мутациями детей и астрономические показатели онкологической заболеваемости в этом регионе навсегда остались запечатленными в нашей памяти. Чернобыль до сих пор ассоциируется с массовой гибелью людей.

Но… Это восприятие не вполне, мягко говоря, соответствует реальности. По горячим следам катастрофы Научный комитет ООН по воздействию атомной радиации (UN Scientific Committee on the Effects of AtomicRadiation; UNSCEAR), Всемирная организация здравоохранения и другие специализированные организации приступили к мониторингу состояния здоровья людей, подвергшихся воздействию радиации. В 2006 году, по прошествии двадцати лет после катастрофы, Чернобыльский форум доложил, что из числа пожарных, получивших огромные дозы радиации и отравившихся ядовитыми продуктами горения, двадцать восемь человек скончались от острой лучевой болезни. Пятнадцать человек погибли от рака щитовидной железы в результате попадания в организм большого количества радиоактивного йода. Несмотря на активный мониторинг, значимого роста онкологической заболеваемости или смертности не было выявлено даже среди сотен тысяч минимально защищенных рабочих, которые очищали и дезактивировали место аварии. В представленном в 2008 году докладе UNSCEAR говорится: “Нет никаких научно обоснованных свидетельств в пользу общего увеличения заболеваемости раком или смертности от него, как нет и свидетельств повышения заболеваемости незлокачественными поражениями, которые могли бы иметь связь с экспозицией к радиации”.

Совмещается ли этот вывод с нашим восприятием чернобыльской аварии как вселенской катастрофы? Отвечая коротко – нет, не совмещается. Продвигая свои интересы, многие организации не смогли удержаться от преувеличений и откровенной лжи. Душераздирающие фотографии изуродованных врожденными аномалиями детей, столь дорогие сердцу западных благотворительных организаций, появились не в связи с чернобыльской катастрофой; такие деформации с низкой частотой встречаются во всех популяциях, во всем мире – просто эти конкретные случаи были вырваны из контекста. Данные Greenpeace о чудовищной смертности, полученные ненаучными способами и путем безграмотной экстраполяции, заставили представителя ВОЗ Грегори Хартли заметить: “Всегда следует напоминать всем, зачем люди выдают такие оценки”. Принесение фактов на жертвенный алтарь идеологии не только мутит воду – оно приносит также и реальный вред. В 2006 году ВОЗ предупреждала, что “обозначение пораженного населения «жертвами», а не «уцелевшими» заставило этих людей считать себя беспомощными, слабыми существами, не способными никак повлиять на свое будущее. Это привело либо к избыточной осторожности и повышенной озабоченности своим здоровьем, либо к абсолютно бесшабашному поведению”[91].

Японская Фукусима стала центром всеобщего внимания по точно такому же поводу. В марте 2011 года землетрясение в Тихом океане вызвало образование чудовищной 15-метровой волны цунами, обрушившейся на японское побережье в районе Тохоку. Стена воды накрыла здание атомной электростанции в Фукусиме. Из-за воздействия воды заглох дизельный генератор системы охлаждения, в результате чего произошла небольшая утечка радиоактивных материалов. Развернувшаяся драма привлекла внимание всего мира; в газетах преобладали кричащие заголовки. На самом деле радиобиологические эффекты оказались относительно незначительными; от отдаленных последствий облучения погиб один человек, и нет никаких оснований полагать, что эта цифра изменится. Объем утечки радиоактивных материалов был настолько ничтожным, что он просто не мог оказать какое-либо заметное воздействие на здоровье. Не было также отмечено радиоактивного загрязнения пищи, выращенной в окрестностях Фукусимы. Но все эти факты нисколько не помешали тем, кто создал из Фукусимы антиядерный тотем и, вооружившись сомнительными лозунгами, развязал кампанию против атомной энергетики. Характерно, что о 16 тысячах человек, погибших от того страшного цунами, эти борцы не вспоминают.

Конечно, если взять атомную энергетику как таковую, то она не панацея. Конечно, в этой области есть определенные сложности, и, конечно, необходимо ограничивать воздействие отходов и не допускать их утечки. Тем не менее, по всем объективным меркам, ядерная энергетика экологически чиста, безопасна и невероятно эффективна. Агрессивное к ней отношение можно проследить до самого момента зарождения современного экологического движения, когда группы, подобные современному Greenpeace, выступали за запрещение испытаний ядерного оружия. На фоне призрака холодной войны в общественном сознании произошло прискорбное слияние ядерного оружия и ядерной энергетики. И оружие, и энергетику начали мазать одной краской, несмотря на то, что атомные бомбы и атомные электростанции работают на совершенно разных принципах: атомную электростанцию так же невозможно превратить в водородную бомбу, как бумажный самолетик в истребитель[92]. Сеяние панического страха перед ядерной энергетикой не только создает ложное впечатление преувеличенной опасности, но и застит нам контекст. Когда произошла авария на плотине гидроэлектростанции в Баньцяо в 1975 году, погибла 171 000 человек, а 11 миллионов пришлось переселить. Даже ветряные электростанции привели с девяностых годов к более чем 100 смертям. Эти трагедии вовсе не умаляют значение технологий; просто надо помнить, что любая форма получения энергии сопряжена с риском.

Приверженность к ископаемому топливу дорого обходится окружающей среде и нашему собственному здоровью. Оставив пока в стороне вопрос о влиянии двигателей внутреннего сгорания на климатические изменения, вспомним, что через загрязнение окружающей среды ископаемое топливо убивает около 5,5 миллиона человек в год. После Фукусимы правительство Германии уступило требованиям антиядерного движения и закрыло атомные электростанции. Вместо них начали строиться сильно загрязняющие окружающую среду тепловые электростанции. Япония также сократила объем своей ядерной энергетики, поднявшись в результате на второе место в мире по объему импорта ископаемого топлива. К 2017 году Германия стала европейским рекордсменом по выбросу в атмосферу углекислого газа и окиси углерода: из-за закрытия атомных электростанций в атмосферу ежегодно попадают дополнительные 80 миллионов тонн двуокиси углерода. Наоборот, Франция давно уже производит 78 процентов энергии за счет атомных электростанций, наслаждаясь чистейшим воздухом и самым низким уровнем загрязнения атмосферы углекислым газом среди развитых стран. Как бы мы этому ни противились, но единственной альтернативой догматическому противостоянию ядерной энергии является опора на углеводородное топливо, применение которого только ускорит климатические изменения. Если это “победа” экологов, то скорее всего пиррова.

Трудность данной проблемы заключается в том, что нежелание прислушиваться к фактам обрекает нас на выбор гибельного пути. Искажение реальности ради подкрепления своих убеждений уничтожает самую возможность разумной дискуссии, оставляя нас всех более разделенными и менее информированными. Мы никогда не сможем найти разумное решение наших проблем, если откажемся руководствоваться объективными фактами. Идеология, как и вера, имеет отвратительное обыкновение выдавать упрямство за добродетель и отбрасывать все, что хотя бы в малейшей степени не согласуется с ее (идеологии) догматами. Максима Вольтера “совершенное – враг хорошего” отражает ту истину, что идеальные решения есть далеко не всегда, а логически безупречное обоснование иногда заводит в идеологический тупик. Зачастую нам грозит опасность из-за неспособности к компромиссу или к адаптации. Как можем мы справиться с таким экзистенциальным вызовом как глобальное потепление, если кто-то попросту отрицает его наличие, а кто-то подрывает возможность борьбы с ним? Это то же самое, что находиться в горящем доме, где одна часть жильцов не желает признавать факт пожара, а другая наотрез отказывается вызывать пожарную команду.

Если мы хотим выжить и процветать, то наши мнения и убеждения должны развиваться в согласии с фактами. Мы можем обсуждать возможные решения проблем и даже спорить о способах достижения целей, но нам никогда не достичь их, если мы будем упрямо игнорировать реальность и подсовывать обществу свои ошибочные представления о ней. Мы имеем право на собственное мнение, но никак не на собственные факты. Нет ничего хорошего в том, что многие заблуждения относятся к сферам науки и медицины, но еще хуже то, что сомнительные высказывания и утверждения уродуют политический дискурс – как в интернете, так и вне его. Многие из нас комфортно существуют внутри уютных эхокамер, пользуясь источниками, которые лелеют наши предрассудки, а не противостоят им. Общество становится все более поляризованным, и в итоге отличать факты от вымыслов с каждым днем труднее. Одного этого достаточно, чтобы погрузить человека в апатию и цинизм. Но апатия – это наш главный враг: под ее заклятьем мы делаемся безвольными и излишне уступчивыми.

Тем не менее наше положение не безнадежно. Лучшей защитой от всех этих вызовов является та же добродетель, которая обеспечила успех человеческого рода: наш пытливый ум. Способность аналитически мыслить является мощным заслоном от напора вздора и глупости. В течение многих лет скептики и ученые, прикладывая героические усилия, разоблачали торговцев гнусными глупостями, в том числе грабителей-экстрасенсов и опасных психопатов. Но, вероятно, самым большим вызовом двадцать первого века является расцвет конспирологических теорий, поразивших буквально все сферы жизни – от политики до медицины. В этой книге мы познакомились с тем, как такой стиль мышления – в тысячах разнообразных форм – проникает в нашу жизнь и какой вред он может причинить. Небылицы, распространяемые пророками паранойи, поистине универсальны и крайне соблазнительны. Эти люди сеют на своем пути раздор и недоверие, все бесповоротнее разделяя нас и делая восприимчивыми к наносимому им вреду. Подобно вирусам, конспирологическое мышление быстро распространяется и мутирует, успешно сопротивляясь разуму.

Но существовать это мышление может, лишь подавляя разум; неудивительно, что конспирологический образ мыслей сочетается с низким уровнем аналитического мышления. Полученные к настоящему времени данные позволяют утверждать, что принятие таких убеждений тесно связано с экономной, интуитивной обработкой информации – с тенденцией к подчинению мышления “инстинктам”. Наоборот, мощное аналитическое мышление, сочетаясь с открытостью суждений, находится в обратно пропорциональной зависимости от веры в конспирологические теории, так как строгое мышление предрасположено к аналитической оценке любых утверждений – особенно утверждений нелогичных и лишенных фактического обоснования. Следовательно, люди, склонные к аналитическому мышлению, имеют гораздо меньше шансов пасть жертвами когнитивной предвзятости, с образчиками которой мы встречались на страницах этой книги. Но важно также помнить, что конспирологические теории – вовсе не каменные скрижали: исследования подтверждают, что распространение здравых мыслей уменьшает влияние конспирологических идей даже в группах, к ним склонных. Используя и развивая наши способности к аналитическому мышлению, мы можем освободиться от пут в том числе и самых вредоносных мировоззрений.

Для защиты от разрушительного воздействия ложной идеологии человек должен для начала осознать потенциальные ошибки своих рассуждений. На страницах этой книги мы исследовали множество ловушек, которых следует избегать – от логических и психологических до риторических и прочих. Знание о них – уже половина победы: получив представление о капканах и ловушках, жертвами которых мы можем стать, мы уменьшим вероятность попадания в них. Вторая составляющая успеха – это умение правильно применить полученные знания. Для того чтобы взвесить аргументы, необходимо проанализировать не только ход рассуждений, но и разобраться в посылках и допущениях. Подкрепляются ли они объективными данными – или держатся только на риторических уловках? Достоверны или, напротив, сомнительны сделанные выводы? Именно так мы поступали с конспирологическими идеями относительно терапии рака: показывали шаткость предпосылок, которая и позволяла нам отвергнуть утверждения шарлатанов. На примере страхов перед атомной энергетикой мы увидели, что популярное отношение к данной проблематике не может подменить собой критическое мышление.

Для того чтобы отвечать на трудные вопросы, с которыми нам приходится сталкиваться, необходимо пользоваться концепцией научного скептицизма. По сути, научный скептицизм означает умение задавать сущностные вопросы с целью определить, является ли или нет то, что нам представляют, разумным. Слово скептицизм происходит от греческого слова skeptomai – “тщательно исследовать”. Философ Пол Куртц определяет скептика как “человека, который желает поставить под сомнение любое утверждение и испытать его на истинность, требуя ясности определений, последовательной логики и адекватности свидетельств. Таким образом, применение скептицизма является неотъемлемой частью объективного научного исследования и поиска надежного знания”.

Скептицизм неотделим от научного метода, частью которого он выступает; это именно та линза, что помогает нам исследовать вселенную. Но вместе с тем скептицизм необходим для поддержания политического и общественного здоровья. Без скептицизма мы не сумеем усомниться в словах тех, кто находится у власти, и тех, кто хочет ее достичь. Не умея требовать доказательств или не понимая, из каких элементов состоит надежная информация, мы бессильны перед капризами демагогов, диктаторов и шарлатанов, которые стремятся использовать нас. Без здорового скептицизма мы становимся податливыми в отношении манипуляций, и тогда нас проще превратить в орудие для достижения самых низких и ужасных целей. Лишившись защиты от фанатизма, которую дает нам одно только аналитическое мышление, мы становимся легкой добычей для тех, кто желает нас обмануть. Вся наша история изобилует напоминаниями о том, насколько ужасными могут быть последствия этого.

Скептицизм требует от нас искать истину, а не обманывать себя успокаивающими фикциями. Скептицизм требует следовать за доказательствами и логикой на пути к выводам независимо от того, желательны для нас эти выводы или нет. Скептицизм отнюдь не всегда приносит радость: аналитическое мышление уничтожило множество священных коров. Но это единственный путь, ведущий к преодолению нашей подверженности ошибкам и умственной слепоте.

Итак, если мы встречаемся с каким-либо утверждением, то как нам приступить к его разбору в аналитической манере? Мы не можем принять его просто потому, что оно подтверждает наши прежние предубеждения; не можем мы также апеллировать к мудрости толпы, надеясь, что она оценит утверждение за нас. Нет, мы обязаны подвергнуть его самостоятельному анализу, чтобы определить, следует ли ставить на эту лошадь. Выражаясь словами Карла Сагана, “экстраординарные утверждения требуют экстраординарных доказательств”. По ходу всей этой книги мы исследовали множество аспектов, в которых надо разобраться, сталкиваясь с утверждением, относящимся к любой сфере нашей жизни – политической ли, научной или какой-то иной. Так как утверждение редко бывает прямолинейным и очевидным, надо задать в отношении его вопросы из следующего короткого списка:

Аргументация: Ведут ли посылки к представленному выводу – или в аргументации и рассуждении есть погрешности? Для достоверности суждения необходимо, чтобы все его звенья были органично, без швов связаны друг с другом. Неявное присутствие ошибки non sequitur говорит о том, что с аргументацией не все в порядке. Точно так же если следование представленным аргументам до их логических выводов позволяет вскрыть противоречие или абсурд, то с данным утверждением надо быть предельно осторожным. Очень важны и сами посылки: разумны ли они; выдерживают ли они анализ или рассыпаются в процессе проверки. Если посылки при их исследовании оказываются несостоятельными, то сделанный на их основании вывод можно, как правило, отвергнуть.

Риторика: Какого типа аргумент был использован? Авторитет сам по себе не является заменой свидетельств и доказательств; если цитируют высказывание авторитета, то должно быть приведено объективное обоснование справедливости цитаты. Заявления, сводящие сложные вещи к простым причинам, надо воспринимать с осторожностью, так же как и заявления, превращающие сложный спектр взглядов в искусственное бинарное противопоставление. Попытки представить в ложном свете позиции оппонентов должны отбрасываться сразу как негодные. Бремя доказательства любого утверждения лежит на его авторе, и подходы, основанные на уничижительных отзывах об оппонентах, ничего не доказывают.

Человеческие факторы: Какие предубеждения могут играть роль в разнице мнений? Никто из нас не свободен от эпизодов мотивированного суждения или подтверждения предвзятости. Необходимо в каждом случае разобраться, является ли позиция разумной или идеологически мотивированной. Не выдвигается ли аргумент на основе предвзято подобранной информации, чтобы поддержать частную точку зрения? Каждый из нас во многих отношениях является образчиком ненадежного повествователя; если представленные свидетельства являются субъективными или обрывочными, то в этом случае мы не можем не считаться с возможностью аберрации восприятия или памяти у говорящего.

Источники: Откуда взята информация? Взята ли она из надежного верифицируемого источника? Нельзя всерьез относиться к информации, если ее происхождение невозможно проследить до надежного источника. Информация, которую мы получаем, часто формируется под воздействием нашей эхокамеры или идеологии. Нам надо взять на себя труд определить, является ли информация правдивой или просто соответствующей тому, что мы хотели услышать. Отрывочные сведения для определения их ценности подлежат самой строгой проверке. Тот факт, что существует множество конкурирующих мнений, не означает, что каждое из этих мнений в равной мере разумно обосновано. Представление в количественной форме: Можно ли представить данное утверждение в количественной форме? Если информация представлена в числовой форме, то чрезвычайно важен контекст этой числовой информации. Статистика полезна, но ее можно использовать с целью манипуляции неискушенными людьми или для введения их в заблуждение. Надо непременно помнить о разнице между абсолютным и относительным риском и всегда сравнивать только однородные величины. И, разумеется, не следует забывать золотое правило: корреляция не подразумевает причинно-следственной связи.

Наука: Является ли утверждение проверяемым? Можно ли его сфальсифицировать – по крайней мере в принципе? Если утверждение производит впечатление научной гипотезы, то основана ли она на достойной внимания работе – или является образчиком карго-культа от науки? Если представлены научные данные, то отражают ли они согласованный взгляд – или это просто вырванные из контекста и тенденциозно подобранные факты? Являются ли подкрепляющие данные достаточно надежными и приводят ли они к представленному выводу? Если данные лучше объясняются иной гипотезой с меньшим числом посылок и условий, то следует вспомнить о бритве Оккама.

Это достаточно полезный набор вопросов, которые следует задать, познакомившись с новой идеей. Однако нет более важных объектов для критики, чем наши собственные идеи. Для того чтобы мыслить, как мыслит ученый, мы должны добровольно руководствоваться доказательствами и разумными суждениями, признавать ошибки и исправлять их. Следует принять, что все выводы и положения являются временными и подлежат изменению в свете новой информации. Это нелегко – как мы уже видели, мы настолько привязаны к собственным убеждениям, что подчас воспринимаем критику своих взглядов как личные нападки. Это порок, и с ним следует изо всех сил бороться.

Нас определяют вовсе не наши идеи. Они часто бывают ошибочными, и нет никакого стыда в том, чтобы усваивать новую информацию. Поступать так – похвально, а вот нежелание менять свои суждения, когда того требуют доказательства и факты, достойно всяческого порицания. Но мы, разумеется, не должны с легкостью отказываться от своего мнения, если для этого нет никаких серьезных оснований, – ведь постулаты, формирующиеся в спешке, часто бывают неверными. Так что воздерживаться от скоропалительных выводов – это нормально. Неопределенность неприятна, но надо научиться справляться с ней. Как сказал однажды Бертран Рассел, “пока люди не научатся удерживаться от суждений при отсутствии доказательств, они будут вечно сбиваться с пути самоуверенными пророками, и вполне вероятно, что их вождями станут либо невежественные фанатики, либо бесчестные шарлатаны. Терпеть неопределенность трудно, но трудно следовать и другим добродетелям”.

Надо отметить еще одну важную вещь: скептицизм не следует путать с дешевым цинизмом. Скептицизм – не рефлекторная реакция типа “я сомневаюсь в этом”, а скорее осмысленная фраза: “Почему мы так думаем?” Скептицизм – это открытый процесс, порождающий и стимулирующий дискуссию и взаимопонимание, а не средство их прекратить или уничтожить. Многие писатели и телеведущие, выставляющие себя “скептиками” в таких темах, как, к примеру, изменение климата или вакцинация, на самом деле сознательно и расчетливо подменяют понятия. Скептицизм требует, чтобы все утверждения считались недоказанными до того, как они будут подтверждены или опровергнуты. Отрицание же, напротив, является упрямым отказом принимать то, что уже давно и убедительно доказано. Самопровозглашенные “скептики”, противостоящие единодушному научному консенсусу, являются на самом деле чистопробными отрицателями, которые целенаправленно и обдуманно отказываются принимать неопровержимые доказательства, не согласующиеся с их позицией.

Я совершил бы непростительный грех, если бы оставил читателя в убеждении, будто наука существует только для того, чтобы опровергать вздор и бессмыслицу и расстраивать планы коварных шарлатанов. Конечно же, нет! Наука – это нечто неизмеримо большее; научный поиск – это горящий факел, разгоняющий своим светом тьму невежества и страха. Вселенная, в которой мы обитаем, намного более удивительна, чем та, которую мог бы придумать самый талантливый из фантастов. Возьмем, скажем, необходимые для жизни химические элементы: углерод, кислород, азот. Знание о том, что атомы этих элементов могли образоваться только в недрах массивных звезд, приводит к неизбежному выводу: атомы, составляющие нас, образовались миллиарды лет назад в термоядерном сердце взорвавшейся звезды и были выброшены на огромные расстояния в бескрайнюю вселенную. Мы – в буквальном смысле – порождения звездной пыли, явившиеся в мир из пепла сверхмассивных звезд. Разумная мысль не может душить и глушить; наоборот, именно она делает возможными открытия, о которых мы прежде не могли и мечтать, и именно мысль – то единственное, что стоит между нами и вечным мраком невежества.

Эпилог

Aime la vérité, mais pardonne à l’erreur

(Люби истину, но прощай ошибку)

Вольтер

Правильный выбор места битвы – дело, безусловно, очень важное, что наверняка подтвердил бы соавтор теории эволюции Альфред Рассел Уоллес. В январе 1870 года ему бросил перчатку журнал Scientific Opinion, на страницах которого появилась статья, приглашавшая всех желающих доказать, что земля круглая, а не плоская. Предложение исходило от Джона Хэмпдена, состоятельного религиозного фанатика, страстно одержимого буквальным толкованием Библии. Он был настолько уверен, что с помощью библейского текста сумеет доказать, что Земля плоская, что был готов щедро поделиться 500 фунтами с любым, кто сможет доказать его неправоту. Этот вызов мог показаться нелепым и смехотворным – то, что наш мир сферичен, было известно со времен греческой античности. Эратосфен точно вычислил длину окружности нашей планеты за триста лет до Рождества Христова, а кругосветные путешествия, регулярно совершавшиеся с шестнадцатого века, окончательно доказали шарообразность Земли. Уоллес в то время находился в стесненных финансовых обстоятельствах и потому заинтересовался предложенным пари. Он проконсультировался с геологом сэром Чарльзом Лайеллом – мол, стоит ли принимать вызов. “Определенно стоит, – ответил Лайелл. – Эти глупцы остановятся, только если увидят, как все устроено”.

Уоллес и Лайелл наивно полагали, что эти люди просто заблуждаются и их можно вразумить с помощью нескольких наглядных демонстраций. После обмена достаточно вежливыми письмами Уоллес и Хэмпден встретились в Норфолке, на берегу Старого Бедфордского канала. Предложенная экспериментальная проверка была весьма проста: на двух мостах, отстоящих друг от друга на 6 миль, Уоллес укрепил два столбика с метками на одинаковой высоте от уровня воды. На середине расстояния между мостами в канале был установлен шест, на котором была отметка на такой же высоте над водой. Если Хэмпден прав и Земля плоская, то все три отметки должны будут находиться на одной прямой при рассматривании их в телескоп. Если же поверхность Земли выпукла, то средняя отметка окажется выше отметок на мостах. Как и следовало ожидать, эксперимент подтвердил кривизну земной поверхности. Уоллес, правда, не знал о том, что Хэмпден хорошо подготовился к пари и выбрал арбитром в споре ярого креациониста, сторонника теории плоской Земли. Арбитр и Хэмпден придрались к каким-то деталям, и Уоллес пошел им навстречу и изменил условия эксперимента. Тем не менее Земля снова оказалась выпуклой, и Уоллес был объявлен победителем.

Однако победа оказалась безрадостной, ибо настоящие неприятности для него только начались. Хэмпден не согласился с решением и затеял долгую тяжбу, чтобы вообще аннулировать пари. Несколько судов Уоллес выиграл, но Хэмпден отказался платить, объявив себя банкротом. В конечном счете он совершенно обезумел и начал писать пропитанные ядовитой ненавистью письма. В частности, жене Уоллеса он сообщил: “Мадам, если однажды вашего треклятого вороватого мужа привезут домой с расколотым вдребезги черепом, то причина этого вам уже заранее известна. Передайте ему от меня, что он треклятый вороватый лжец и что ему не суждено умереть в своей постели, – это так же верно, как то, что его зовут Уоллес”. На клевету можно было не обращать внимания, но угроза убийством вышла за рамки допустимого английским правосудием, и Хэмпден отправился в тюрьму. Говоря словами Уоллеса, это дело

стоило мне пятнадцати лет непрерывной тревоги, нескончаемых тяжб и обвинений, да к тому же я еще и потерял несколько сот фунтов. И все это свалилось на меня из-за моего тупого невежества и по моей вине – невежества относительно факта, о котором так хорошо некогда сказал покойный профессор де Морган: “любителей дурных парадоксов”, как он их называл, никогда не удастся ни в чем убедить. А вина моя состояла в том, что я возжелал получить деньги, выиграв пари. Пожалуй, это самый прискорбный эпизод моей жизни.

Уоллес пережил этот печальный опыт задолго до появления спутниковых технологий, авиации и космических полетов, так что можно понять тех, кто предполагает, будто прогресс отправил убежденность в плоской форме Земли на свалку истории. Но не тут-то было – сторонники этого взгляда на мир живут рядом с нами и неплохо себя чувствуют, объединившись в сообщества, где их вера только укрепляется. На своих форумах, пытаясь объяснить, почему неправы ученые, опровергающие их картину мира, эти люди прибегают к геометрии (в том виде, в каком они ее понимают) и к феномену рефракции (опять-таки, в том виде, как они это понимают). И, в точном соответствии с наблюдением Уоллеса, не торопятся менять свои взгляды даже перед лицом неопровержимых доказательств.

В этом они не уникальны – например, очень трудно бороться с антипрививочными настроениями. В проведенном в 2014 году в Калифорнии исследовании было показано, что утверждения об отсутствии связи между КСК-вакциной и аутизмом совершенно парадоксальным образом еще больше повышают степень неприятия вакцинации среди родителей, которые и без того плохо относятся к прививкам. Таких решительных противников вакцинации рациональные объяснения делают еще более непримиримыми, еще более упорствующими в их заблуждениях[93]. Велико, конечно, искушение просто отмахнуться от подобных взглядов как от маргинальных, но нельзя забывать, что мы с вами живем в мире, где все взаимосвязано. В наше время мифы разлетаются по свету мгновенно, формируя картину окружающей нас действительности. Дезинформация и панические настроения, которые могут распространяться кем угодно, даже самыми что ни на есть маргинальными элементами, способны вызвать катастрофу чудовищного масштаба; с особой, ужасающей очевидностью это проявилось во всемирном кризисе доверия, связанном с вакциной против вируса папилломы человека (HPV / ВПЧ).

Вирусы спектра ВПЧ давно преследуют человечество, эксплуатируя самый, пожалуй, мощный наш движитель: наше ненасытное либидо. ВПЧ передается половым путем, и практически все сексуально активные взрослые люди являются носителями каких-то из более 170 известных штаммов этого вируса. Большая их часть безвредна или легко устраняется из организма иммунной системой. Однако некоторые варианты не столь доброкачественны; подтипы 16 и 18 могут привести к возникновению отдельных типов рака[94]. Приблизительно в 5 процентах случаев всех форм рака в мире причиной является именно вирус папилломы человека, причем этот вирус в 90 процентах случаев ответствен за рак шейки матки, а это значит, что “на его совести” 270 тысяч смертей в год. Вакцина ВПЧ стала истинным откровением, даром, способным изгнать из нашего мира этот страшный призрак, забыть о нем как о дурном сне. Гардасил, обеспечивающий защиту против наиболее патогенных подтипов ВПЧ, к 2007 году был лицензирован в более чем 80 странах. Результаты его применения превзошли все ожидания: к 2013 году заболеваемость ВПЧ среди американок в возрасте от 14 до 19 лет снизилась на 88 процентов. К 2018 году Австралия добилась почти полного искоренения вируса у молодых женщин благодаря вакцинации. Впервые в истории человечества нам удалось искоренить целое семейство злокачественных онкологических заболеваний.

Но, к сожалению, не существует вакцины от глупости. В Америке религиозные консерваторы изо всех сил препятствуют вакцинации от ВПЧ на том основании, что эта прививка будет способствовать половой распущенности. Их предположение о вакцине как о пропуске в мир необузданного секса не выдерживает даже поверхностной критики: все данные указывают на то, что половая активность в вакцинированных группах не увеличивается. Ирония проповеди воздержания вместо защиты заключается в том, что она (проповедь) просто не работает – подростки, которые слушают эти наставления, начинают половую жизнь в том же возрасте, что и их сверстники. Так или иначе, но у значительной части американских родителей идея о том, что у подростков есть половое влечение, вызвала такую тревогу, что они скорее готовы рискнуть детскими жизнями, чем поступить прагматично.

Однако старая как мир проблема антипрививочной активности чревата и другими, куда более серьезными неприятностями. Противники прививки немедленно начали приписывать Гардасилу массу побочных реакций, включая целую кучу туманных, непостоянных и чисто субъективных симптомов. Но все эти заявления не подкрепляются никакими эпидемиологическими данными: применение вакцины по всему миру сопровождалось проведением множества исследований и клинических испытаний, в которых приняли участие миллионы женщин. Это, разумеется, исключает возможность того, что некие редкие побочные эффекты остались незамеченными. Так что вакцина безопасна, хорошо переносится и весьма эффективна в профилактике инфекции вирусом папилломы. Но активисты антипрививочного движения никогда не интересовались реальностью – их занимает только идеология. Эта маргинальная, но весьма шумная свора отслеживает все громкие события и немедленно направляет огонь своего критиканства на политиков и родителей во всех сетевых медиа.

Последствия затеянной антипрививочниками кампании оказались тяжелыми. В 2013 году паника охватила Японию; ее кульминацией стало распоряжение министра здравоохранения, приостановливавшее применение вакцины. Последующее расследование быстро доказало, что у вакцины нет тех побочных эффектов, о которых говорили и писали активисты, но политический яд никуда не делся: охват прививками японских женщин снизился с 70 процентов в 2013 году до менее 1 процента в 2017 году. К 2014 году антипрививочные россказни заполонили датские СМИ; вслед за этим началась интенсивная лоббистская кампания со стороны групп, выступающих против вакцинации. Ситуация сильно осложнилась после подстрекательской телевизионной передачи, в которой было заявлено, что вакцина причиняет вред здоровью молодых женщин; эти обвинения сопровождались эмоциональными рассказами пострадавших, впечатление от которых не могли поколебать никакие факты и цифры. Самочинная диагностика “вакцинных поражений” распространилась, подобно эпидемии; в этих диагнозах мало кто сомневался, и потому охват вакцинированных стремительно упал с 79 до жалких 17 процентов.

В 2015 году паника докатилась до Ирландии. Я в то время работал в Оксфордском университете, но внимательно следил за событиями на родине. Я часто выступаю и пишу на темы, касающиеся вакцинаций и рака, поэтому не было ничего удивительного в том, что люди стали спрашивать мое мнение. Но меня внезапно атаковали многочисленные журналисты, которые задавали кучу вопросов о мнимых опасностях вакцинации против ВПЧ. Они наперебой повторяли очень мрачные вещи: вакцина содержит токсины, вакцина не была должным образом испытана, а ее тяжелые побочные эффекты скрывают лица, участвующие в заговоре врачей и фармацевтических компаний. Вероятно, самый важный урок, который следует извлечь из практического общения на научные темы, это вот какой: не всякая озабоченность является искренней. Нет ничего странного в том, что люди интересуются безопасностью вакцины, но фабриковать или эксплуатировать неуверенность общества с тем, чтобы потом сеять страх и панику, – это совсем другое. Хотя ситуация в Японии и Дании еще не стала достоянием англоязычных СМИ, услышанные мною претензии к вакцине несли на себе явственные отпечатки антипрививочной пропаганды[95].

Дело не только в том, что эти утверждения абсолютно не соответствовали действительности, – они даже не были новыми! Я распознал все тот же пыльный антипрививочный канон, все тот же зомбирующий миф, который продолжает существовать вопреки многочисленным опровержениям и разоблачениям. Эти россказни по-прежнему не упали в цене, пусть даже дороги они только сообществу единомышленников. Повторение старых аргументов сигнализирует о том, что вся эта показная озабоченность запятнана прикосновениями активистов антипрививочного движения.

Я отметил доказанную безопасность вакцины, подчеркнув, что вакцинация позволяет предупредить целое семейство онкологических заболеваний. У большинства журналистов после моих ответов пропало желание раздувать эту некрасивую историю; как я уже говорил выше, иногда лучшим вкладом ученого в понимание обществом какой-то проблемы будет уничтожение сомнительных идей в самом зародыше, пока они не успели вызвать волну паники, остановить которую очень трудно. Однако я опоздал: менее добросовестные издания уже распространили рассказ о группе с весьма характерным самоназванием REGRET (“Сожаление”; это аббревиатура, которая расшифровывается так: “Реакции и эффекты Гардасила, приводящие к тяжелой травме”). Группа претендовала на то, что представляет сотни молодых женщин, пострадавших от вакцины; причем, как утверждали члены “Сожаления”, многие из этих женщин прикованы к инвалидным креслам, а за некоторыми надо круглосуточно наблюдать, так как из-за невыносимых мучений они склонны к суициду. Группа была очень активна в сетевых медиа и засыпала обращениями политиков всего политического спектра.

Кроме того, эти люди обожали поднимать шумиху, желая попасть на первые полосы газет. В августе 2015 года они протестовали у здания в Голуэе, где проходил симпозиум Ирландского противоракового общества; кульминацией протеста стало тяжкое словесное оскорбление, нанесенное всемирно известному вирусологу, профессору Маргарет Стэнли. Впоследствии Стэнли говорила, что “никогда за всю профессиональную жизнь не сталкивалась с такой враждебностью, с такой ненавистью, как в тот раз”. Поток угроз даже вынудил ИПО принять меры безопасности – иначе продолжать симпозиум было бы невозможно. После развенчания мифа о вакцинации по радио и в прессе радиоведущая Кьяра Келли и я подверглись совершенно невыносимому прессингу. Мне было не впервой сталкиваться с подобным; кроме того, меня, к счастью, неизменно поддерживал университет. Кьяре же повезло куда меньше: на нее как на врача общей практики начали жаловаться в Медицинский совет Ирландии, обвиняя бог знает в чем и требуя провести строжайшее расследование. Вот что в итоге сказала Кьяра: “Мои пациенты никогда на меня не жаловались – до сих пор все разбирательства в медицинском совете были связаны с претензиями от людей, которых я никогда в жизни не видела. Но как бы ни было мне тяжело, я полна решимости противостоять этой антинаучной кампании”.

Если не брать во внимание тактику запугивания, то позиция неравнодушных родителей, ищущих ответы, вполне объяснима и не вызывает ничего, кроме симпатии. Первые репортажи были полны сочувствия и совершенно лишены журналистского скепсиса, хотя хватило бы даже беглого взгляда на публикации REGRET в Сети, чтобы понять: антипрививочный пафос группы был направлен не против одного только Гардасила[96]. Такая активность не могла не привлечь внимание: журналистка Сьюзен Митчелл спросила, может ли она поговорить с медицинскими специалистами, чтобы проверить сообщения REGRET и узнать, как конкретно расходуются значительные суммы пожертвований на лечение пострадавших от вакцинации. Столкнувшись с нежеланием журналистки раздувать непроверенные скандальные слухи, REGRET от ответа уклонилась.

Сеющий панический страх документальный фильм, показанный по ТV3 в конце 2015 года, оказал невероятно мощное воздействие на общественное мнение: охват вакцинацией, который достиг 86,9 процента в 2014 году, к 2016 году рухнул до 50 процентов. Для того, чтобы подбросить дров в костер сомнений относительно безопасности вакцины, политики буквально выстроились в очередь; один напыщенный ирландский сенатор настаивал на том, что “четырнадцатилетние девочки, как правило, не лгут”. Тот факт, что любой вредный эффект, приписываемый действию вакцины, можно куда более правдоподобно объяснить распространенными психологическими[97] и физическими заболеваниями, был попросту проигнорирован. Суд общественного мнения уже рассматривал вакцину не как лекарство, а как опасность.

В ответ Национальное ведомство иммунизации населения создало координационную группу, куда вошли представители заинтересованных организаций – от медицинских ассоциаций до родительских групп. Эта спешно сформированная коалиция начала рассылать родителям и медицинскому персоналу информационные письма и активно выступать в социальных сетях, дабы авторитетно противостоять лжи и фальсификациям. Министр здравоохранения и ведущие политики всемерно поддержали эту инициативу, неустанно повторяя заверения в безопасности и необходимости вакцинации. Столь единого фронта не было создано ни в Японии, ни в Дании. Но информация – это только часть сражения. Еще одна его составляющая – область эмоций.

Страх и неопределенность мотивируют людей очень сильно. Подавляющее большинство тех, кто отказывается вакцинировать своих детей, не являются закоренелыми и твердолобыми фанатиками антипрививочного движения – это просто родители, которые хотят поступить так, как лучше для их ребенка. Повестку дня оседлала относительно небольшая группка активистов – она-то и распространяет ложные, но ставшие уже привычными сведения о том, что вакцина небезопасна. Громогласные глашатаи антипрививочников эффективно эксплуатируют эмпатию людей, не знакомых с их тактикой. Желая якобы просто получить ответы, активисты движения собирают сочувственные отзывы, абсолютно игнорируя тот факт, что проведенные во всем мире – и не один раз! – исследования не подкрепляют их фантастические утверждения. Уловка-22 заключалась в том, что антивакцинные активисты обратили заявления членов координационной группы в свою пользу, заговорив о том, будто официоз не считается с их мнением, а система здравоохранения – это трясина ведомственных и финансовых интересов. Не зная, кому верить, не понимая, есть ли от прививки польза, родители предпочли массово уклониться от вакцинации своих детей. За всеми этими яростными перепалками сгинуло само зерно спора о вакцинации: о нем попросту забыли. Ведь выбирать надо было не между тем, есть или нет побочные эффекты от вакцинации, а между тем, защищать ли детей от реальной угрозы целого спектра онкологических заболеваний – или же беречь их от мнимого риска.

Но масштаб эмоций в отношении этого предмета достиг такого уровня, что даже сам факт выступления в защиту вакцинации в публичной сфере вызывал град яростных комментариев в социальных сетях – настоящую бурю личных оскорблений, намеков на коррупцию и, чаще всего, обвинений в бесчеловечности. Жестокая ирония заключается в том, что не может быть ничего более лживого, чем эта злостная клевета. Система здравоохранения руководствуется искренним желанием спасать жизни – ведь за каждым случаем смерти, отраженным в статистических отчетах, стоит трагедия осиротевшей семьи, потерявшей любимого человека. Открытое возмущение неравнодушных представителей научного сообщества объясняется наличием возможности с помощью вакцинаций предотвращать эти трагедии. Эмпатия универсальна – ни один приличный человек не нуждается в неких скрытых мотивах, чтобы спасать жизни и облегчать чужие страдания. Возникла острая необходимость в смене нарратива, так как надо было перехватить инициативу и исправить ситуацию.

Исследования, проведенные руководством службы здравоохранения, позволяют утверждать, что индивидуальным рассказам и свидетельствам вполне по силам формировать осознанное отношение к прививкам, а также то, что эмоциональные, хотя и ничем не подтверждаемые личные свидетельства из лагеря антирививочников вызывают более мощный отклик, чем сухое перечисление фактов. В августе 2017 года Служба здравоохранения запустила кампанию, в ходе которой молодые вакцинированные женщины призывали людей “защитить наше будущее”. В конце года, при соблюдении беспрецедентных мер безопасности, в Дублине состоялся симпозиум с участием мировых специалистов по искоренению вируса папилломы человека. Я выступил на этом форуме с сообщением о противодействии дезинформации, отлично при этом помня о том, что в других странах, пораженных кризисом недоверия, не наблюдалось пока никаких признаков успешного его преодоления. Нам оставалось только ждать, принесут ли принятые в Ирландии меры желанные плоды. В середине симпозиума были получены первые данные: охват вакцинацией достиг 62 процентов – это было обнадеживающее известие; стало понятно, что правильно адресованные обращения и в самом деле способны рассеять туман дезинформации.

Уничтожение токсического влияния сеятелей страха в обществе означало, что надо непременно лишать контроля над информацией тех, кто получал выгоду от страха. Однако, несмотря на то, что россказни о вреде вакцины были лишены всякого основания, эмоциональная, энергичная подача материала по-прежнему воздействовала на общественное сознание. Для того, чтобы окончательно переломить ситуацию, требовался чрезвычайно сильный рассказ, который открыл бы людям неприкрашенную правду о необходимости и пользе вакцинации. Службе здравоохранения не пришлось специально искать нечто подходящее; все получилось само собой. Лоре Бреннан было всего двадцать пять лет, когда у нее диагностировали рак шейки матки с метастазами. Столкнувшись с неблагоприятным прогнозом, она решила публично поделиться своим опытом, чтобы помочь другим. Лучшего сторонника нам было не сыскать. Красноречивая, харизматичная, красивая Лора стала настоящим антидотом облаку ядовитой лжи, окутавшему правду о вакцинации; слова Лоры услышала вся Ирландия:

В 24 года мне поставили диагноз рака шейки матки в стадии 2B. Я не теряла оптимизма, так как с этим можно было что-то сделать. Применение химиотерапии и облучения могло привести к излечению. Но через два месяца болезнь вернулась. Теперь у меня нет надежды на излечение; врачи могут лишь продлить мою жизнь. Не знаю, как у меня это получится, но я надеюсь, что родители услышат меня и убедят своих дочерей сделать прививку. Вакцина спасает жизни, она могла бы спасти и мою.

Честность и мужество Лоры мало кого могли оставить равнодушным. Она говорила о вакцине не как об опасности, а как о средстве предотвращения трагедии и, главное, не просто противостояла эмоциональным филиппикам голосистых антипрививочников, но и представляла то, чего у них не было, – научные факты. Кампанию Лоры подкрепили своими мнениями эксперты, оказав эмоциональному рассказу молодой женщины мощную поддержку, способную остановить сеятелей паники, позиция которых доминировала прежде в общественном сознании. До выступления Лоры в словах врачей и ученых отсутствовал столь необходимый гуманистический элемент, а ведь именно его и следовало противопоставить эмоциональному преимуществу сеятелей страха и паники; таким образом, мужество и душевная стойкость Лоры стали бастионом на пути потока дезинформации: Лора смогла сильными, берущими за душу словами донести до людей важность вакцинации. Этот подход оказался настолько эффективным, что международные органы здравоохранения в конечном счете взяли его на вооружение, и Лора оказалась на переднем крае всемирной кампании ВОЗ за повсеместное внедрение вакцинации от вируса папилломы.

Конечно, от этого антипирививочные подстрекатели не исчезли бесследно, но их позиции оказались поколеблены. В июле 2018 года основным докладчиком на очередной встрече был один из изобретателей вакцины Иэн Фрейзер; выступили там также Лора и я. Активисты REGRET устроили на улице акцию протеста, но прежней общественной поддержки у них уже не было. Впервые с тех пор как началась связанная с вакцинацией паника, журналисты, присутствовавшие на встрече, больше интересовались содержанием встречи, чем странными людьми на улице. Большую роль в этом сыграла история Лоры. Когда мы вышли из здания, нас окружила толпа протестующих, которые сыпали обвинениями и каверзными вопросами. Сохранив полное спокойствие, Лора ответила им: “Если бы я сделала прививку, у меня не было бы рака”. Возразить на это было нечего: ее рак вызвал штамм ВПЧ-16, против которого действует вакцина. Так что Лора сказала истинную правду.

Очень важно изменить образ мыслей, однако душевное состояние значит не меньше; мы с вами не интеллектуальные автоматы, а эмоциональные существа, которые сначала чувствуют, а потом думают. Все факты, аргументы и логика ничего не стоят, если нет контакта на эмоциональном уровне. История Лоры спасла больше жизней, чем самая лучшая подборка научных статей. Вклад этой молодой женщины в увеличение охвата населения вакцинацией был признан всеми – от ирландского Королевского колледжа врачей до ВОЗ; историю Лоры активно использовали в кампании в защиту вакцинации. Стойкое и мужественное поведение Лоры достойно всяческого восхищения, особенно принимая во внимание тот поток клеветы и даже грязных сексуальных намеков, с которым ей пришлось столкнуться. Вот что сказала мне Лора:

Это просто невероятно, что у нас есть вакцина, защищающая от рака. Дезинформация сильно расстраивает меня, потому что ведь это научный факт, что вакцина безопасна и спасает жизни. Если моя история изменит мнение хотя бы одного родителя насчет вакцинации, то это, возможно, убережет чью-то жизнь от ужаса, который приходится переживать мне. Я буду и дальше возвышать свой голос в надежде, что следующее поколение не будет страдать, как я и многие другие. У меня терминальная стадия рака, я умираю от него – от болезни, которую теперь можно предотвратить. Так почему вы не хотите защитить своего ребенка от этого? – вот вопрос, который должен задать себе каждый родитель.

Мне выпали честь и привилегия считать Лору своим близким другом. Она ушла от нас 20 марта 2019 года в возрасте 26 лет. Ее смерть вызвала всеобщую скорбь, обнажив трагедию, которую могла бы предотвратить вакцина. Кампания против вакцины от ВПЧ поднимает на поверхность множество набивших оскомину тем: торжество отрывочных сведений над фактами; влияние СМИ и социальных сетей на общественное восприятие; влияние мотивированного мышления. И все это еще раз напоминает нам: факты, доказательства и мышление несомненно очень важны, но не менее важна и эмоциональная составляющая. Для того чтобы менять мышление и чувства, мы должны прибегать не только к логичной аргументации, но и на эмоциональном, нутряном уровне объяснять людям, почему это имеет большое значение. Выступление Лоры сфокусировало внимание общественности именно на том, почему так важна вакцина. За 18 месяцев нашей кампании охват прививками увеличился на 20 процентов; своим бескорыстным сотрудничеством с органами ирландского здравоохранения и ВОЗ она оказала огромное влияние на весь мир – таково наследие этой великой женщины. Даже после смерти она продолжает спасать бесчисленное количество жизней[98].

Не следует забывать, что мы – общественные животные и что мнения и позиции окружающих нас людей оказывают на нас огромное влияние. Мы объединяемся в “племена”, спаянные общим мировоззрением – даже если это мировоззрение глубоко ошибочно. Например, поборники конспирологии склонны действовать в поляризованных эхокамерах, отгораживая их от других источников информации, так как это помогает сделать теорию более убедительной. Это не просто вера, не просто убеждение – это часть чего-то неизмеримо большего: идентичности, чувства причастности к сокровенному знанию и контролю, пусть даже все это не более чем иллюзия. Уверовавшие не только упрощают для себя сложности мира, но и повышают значимость собственного “я”. Исследования показывают, что такие люди считают себя членами группы избранных, возвышающихся над введенной в заблуждение массой и стремящихся выделиться из стада “баранов”. При этом не имеет значения, насколько образованными и опытными являются не согласные с ними – ультракрепидарий[99] всегда убежден в своей правоте и говорит с уверенностью, обратно пропорциональной знанию предмета, о котором идет речь.

Пребывание в окружении единомышленников укрепляет уверенность такого человека, ограждает его от критики. В этом тигле вера становится объединяющим элементом. Оспаривать даже отдельные детали доктрины рискованно – это грозит остракизмом и изгнанием из племени; те, кто находит в себе мужество отказаться от теории заговора, часто становятся объектами физического насилия со стороны прежних сотоварищей. Мрачная реальность состоит в том, что всегда существуют группы людей, настолько закоренелых в своем идеологическом фанатизме, что они становятся глухими и слепыми к любым фактам. Такое положение вещей может показаться безнадежным – ведь если есть люди, для которых свидетельства и доказательства ничего не значат, то как можно прийти с ними к консенсусу?

Это чувство отчаяния усугубляется всякий раз, когда отваживаешься погрузиться в водоворот комментариев, – но потом, впрочем, непременно убеждаешься в мудрости старой поговорки о пустой бочке, от которой много звона: анализ комментариев на сайте газеты The Guardian показал, что комментарии оставляют самое большее 0,7 процента читателей, а 17 процентов всех комментариев написаны 0,0037 процента всех читателей. Результаты другого анализа демонстрируют, что многие комментаторы не удосуживаются даже прочесть комментируемый ими материал. Такие крошечные, хотя и голосистые группки не могут представлять широкое общественное мнение; адское состояние сетевого дискурса создает впечатление, будто все его участники пребывают на войне, но на самом деле это лишь крайние случаи. Тот факт, что громче всех вопят наименее информированные персонажи, далеко не нов и отлично подтверждается горькими строками поэта Йейтса: “У добрых сила правоты иссякла, а злые будто бы остервенились…”[100]

Большинство из нас не ощущает себя в осажденной врагами крепости и не поддерживает поляризацию мнений. Конечно, всегда найдутся те, кто настолько сильно привержен своей религиозной или политической идеологии, что скорее проигнорирует реальность, чем пересмотрит свои взгляды; те, кто будет назло всему пропагандировать свой миф и ни за что не признает его ошибочность. Слепота сильнее всего поражает тех, кто не желает видеть; спорить с такими людьми – даром тратить время и силы. Но большинство из нас все же открыто для разумного общения и готово прислушаться к голосу разума и присмотреться к нюансам. Необходимость перемен не равна необходимости опрокидывать мир: от нас требуется лишь перевод разговора в русло доказательного мышления. Самое главное – уметь отличать надежную информацию от сведений, к которым надо относиться настороженно. Комментарии, сопровождающие мои статьи, часто приобретают вид гладиаторских боев между теми, кто согласен с содержанием, и теми, кто решительно не желает разобраться в представленных доводах. Однако выразители двух этих полюсов мнений не являются моей целевой аудиторией: я стремлюсь достучаться до молчаливого большинства, до тех, кто хочет понять, до тех, кто в хаосе сомнительных источников разыскивает что-нибудь приличное и надежное.

Нас часто убеждают в том, что мы живем в обществе пост-правды, в котором измышления затмевают правдивую информацию. Это вполне понятно и объяснимо: когда я пишу эти строки, мир еще не опомнился от победы Трампа и выхода Великобритании из ЕС. Обе кампании были пропитаны ложью, бессовестной пропагандой и распаляющими воображение фикциями. Но, невзирая на то, что такие события выбивают из колеи, людей все же не покинуло фундаментальное стремление к правде. Мы по-прежнему сохраняем способность к любопытству и тягу к пониманию. Главной трудностью в эру мгновенного получения информации является различение достоверного и сомнительного. Поскольку рефлекторные реакции преобладают над рефлексивными, бывает сложно мгновенно разобраться в том, что именно нам хотят сказать. Эта задача никогда еще не была такой важной и одновременно такой трудной. Сатирик Джонатан Свифт заметил: “Ложь летит, а истина, хромая, ковыляет следом, и поэтому, когда у людей открываются глаза, бывает уже поздно; розыгрыш удался, и вымысел возымел свое действие”. Для 1710 года это, пожалуй, было гиперболой, но теперь, три века спустя, его слова звучат как гениальное пророчество. Мы окружены плотной толпой пропагандистов, шарлатанов и глупцов, преисполненных решимости распространять свои сказки как можно шире и как можно быстрее. Если не сопротивляться их махинациям, мы станем беззащитными, будем принимать неверные решения – и в итоге все окончится катастрофой.

Первый шаг в этой борьбе связан с нами самими. Наше ощущение собственного “я”, чувство идентичности настолько тесно переплетено с нашими ценностями и убеждениями, что мы можем с легкостью упустить из виду одно очень важное обстоятельство: мы – не то же самое, что наши идеи. Мы как личности определяемся не верованиями и убеждениями, а лишь способностью мыслить. Человеку свойственно ошибаться, но он одарен способностью исправлять ошибки. Нет ничего постыдного в ошибке – постыдно отказываться признать и исправить ее. Мы должны приложить всю свою волю, чтобы принять новую информацию, при необходимости отказаться от своих прежних убеждений и веры и признать истину, даже если она нам неприятна. Майкл Маршалл из “Общества здравого смысла” предлагает:

Одна из самых важных вещей, которую надо принять и свыкнуться с ней, такова: в решении каких-то вопросов вы, вероятно, допускаете ошибки. Один из важнейших факторов в преодолении предвзятостей и в отказе от соблазнительных, но фальшивых идей – это победа над инстинктом, заставляющим нас страстно отстаивать то, что мы считаем истинным, вместо того чтобы по возможности объективно исследовать этот предмет. Спрашивайте с себя так же строго, как спрашиваете с других, особенно относительно тех взглядов, которые вы склонны защищать наиболее упорно. Вопрошайте себя, как вопрошали бы других; возможно, именно так сказал бы скептик Иисус.

Истинная правда заключается в том, что никто не может изменить образ мышления другого человека; изменить можно только свое собственное мышление, дав другим инструменты и свободу проделать то же. Движение к обществу, построенному на разуме и доказательствах, – марафон, а не спринт. Никакое событие не способно мгновенно опрокинуть укоренившиеся заблуждения или привести к такому же мгновенному просветлению. Это постепенный процесс, в ходе которого мы поглощаем новую информацию, исправляем ошибки и движемся к более информированному и осмысленному взгляду на вещи. Чтобы приблизить более сведущий, более здоровый и более уравновешенный мир, необходима дискуссия, – иначе нам никак не остановить вползающие в общество фальшь, лженауку и сомнительное мышление, которые рвут нас на части.

Мы давно, можно сказать – на интуитивном уровне, приняли, что дебаты – это арбитр, помогающий выяснить истину; однако победу в них часто одерживают не лучшие аргументы, а наиболее искушенные и лукавые ораторы. В словесных противостояниях риторическая ловкость или способность зажечь аудиторию нередко торжествуют над ясностью изложения и разумом. Сам процесс иногда вырождается в ложную дихотомию, сводящую весь спектр мнений к двум карикатурно противостоящим друг другу точкам зрения, – а это вынуждает нас принять одну из них и не искать истину, которая, возможно, окажется более сложной. Дебаты в таком случае ведут к поляризации и делают невозможными ни изменение мнения, ни компромисс да вдобавок превращают нас в менее информированных, чем прежде, людей.

Дебаты могут стать невольным союзником ложной эквивалентности; я уже потерял счет приглашениям на разнообразные шоу с “дебатами” о глобальном потеплении или о вакцинации. В таких случаях я говорю продюсерам, что это нонсенс, учитывая, что мы имеем дело с фактами, и что спорить на эти темы равнозначно тому, чтобы обсуждать само существование Гренландии. Политические экстремисты и фанатики злоупотребляют предоставленной площадкой, прекрасно понимая, что для них сама возможность публично заявить о своих одиозных идеях уже означает победу. Лженаучные и маргинальные группы буквально жаждут дебатов, ибо они придают оттенок легитимности самым бессодержательным убеждениям и утверждениям. Это не значит, что подобные темы не следует обсуждать, – как раз наоборот, такие обсуждения абсолютно необходимы. Это очень важно – понимать, почему изменения климата реальны, развенчивать страхи перед вакцинациями или разбираться в причинах возрождения политического экстремизма. Но в данном случае слово “обсуждение” должно быть взято в кавычки – поверхностная, заставляющая вспомнить об атмосфере кулачного боя природа дебатов вынуждает нас занимать жесткую позицию, которая не способствует ни пониманию, ни тем более взаимопониманию. Наоборот, дискуссия – это плавный, изменчивый процесс, в течение которого наши взгляды могут и должны изменяться. Данный подход к обсуждению диалектичен и побуждает нас оставаться на высоком интеллектуальном и гуманистическом уровне, спрашивая “Почему вы так думаете?” – или, пожалуй, задавая еще более важный вопрос: “Почему я так думаю?” Беседы, а не поединки меняют стиль и образ мышления и помогают исправлять ошибки – как собственные, так и чужие. Выражаясь словами Вольтера, “мы должны любить истину, но уметь прощать ошибки”.

Невероятно важно также и умение сопереживать. Мы рассказываем некие истории, чтобы разобраться в окружающем нас мире, и из нашего повествования сразу становится ясно, кто герой, а кто злодей. Мы склонны обожествлять и очернять, мы старательно делим людей и события по принципу “хорошие” и “плохие”. Но жизнь редко окрашивается в такие черно-белые тона. Мы все имеем недостатки, мы все – сложно устроенные существа; каждый из нас может придерживаться самых глупых идей. Эти идеи могут быть иррациональными, вредными и даже человеконенавистническими. Такова же наша привязанность к эссенциализму, в соответствии с которым мы навешиваем ярлыки на людей, а не на идеи. Мода на подсчет очков и баллов, которая определяет современный дискурс, приводит к бессмысленным интерпретациям разных позиций и часто полностью дегуманизирует оппонента.

Но победа над соломенными пугалами бессмысленна. Если мы и впрямь заинтересованы в полноценной дискуссии, то должны использовать принцип доверия, подразумевающий толкование аргументов оппонентов как рациональных и имеющих самую что ни на есть разумную интерпретацию. Такой образ действий заставляет нас учитывать точки зрения оппонентов, давая возможность либо обоснованно и логично возражать, либо менять свою точку зрения. Это не означает ни попустительства фанатизму, ни рационализации недоказуемого, а означает лишь строгость в отношении собственного мышления.

В конечном счете уничижение оппонента контрпродуктивно; очень немногие меняют свой образ мыслей в ответ на пренебрежение или дегуманизацию. В прошлом я и сам иногда прибегал к презрительному, высокомерному тону, о чем теперь, оглядываясь назад, весьма сожалею. Сейчас я стараюсь избегать такого поведения; оно может, разумеется, заслужить одобрение единомышленников, но одновременно способно оттолкнуть тех, кто мог бы получить огромную пользу от познаний, которыми я готов поделиться. Кроме того, любая проблема имеет множество нюансов, и никакое повествование не способно охватить их все. Маятник общественного мнения колеблется непредсказуемо, и те же люди, что сегодня возносят вас до небес, могут завтра сбросить вас с пьедестала. Любой из нас иногда заблуждается. Если мы и правда хотим создать лучший мир, то должны позволить другим свободно высказывать их взгляды и не сыпать в ответ оскорблениями – надо помнить, что мы сами тоже нередко нуждаемся в участии.

Однако великодушие не должно быть безграничным. Во-первых, описанные выше правила приложимы только к добросовестным дискуссиям: те, кто умышленно искажает реальность, едва ли изменят свою точку зрения, и дискуссии с такими людьми вряд ли будут конструктивными. Во-вторых, идеал открытой дискуссии никогда не должен быть прикрытием для ненависти или подавления. Мы не обязаны дискутировать с проповедниками человеконенавистнических взглядов, так же как мы не обязаны предоставлять трибуну тем, кто отрицает у других наличие фундаментальных политических и основных человеческих прав. Парадокс толерантности заключается в том, что безгранично толерантное общество в конце концов будет захвачено нетерпимыми фанатиками. Карл Поппер считал, что “поэтому мы должны во имя толерантности утверждать право не терпеть нетерпимое”.

Общество – хрупкая материя, она легко рвется заблуждениями или умышленно посеянными страхами. Мы все живем в едином прекрасном мире, и наши судьбы скованы связями, которые нельзя разрывать. У нас нет надежды улучшить положение вещей, если мы поддадимся заблуждениям и бессмысленному трайбализму. Те, кто подрывает нашу способность к мышлению, может вынудить нас отринуть реальность и создать вакуум, который тираны и шарлатаны заполнят ненавистью и ложью. Предостережение Вольтера о том, что люди, которые смогут заставить нас поверить в абсурд, смогут и довести нас до злодейства, сохраняет свою истинность и сегодня, но так же важен и вывод из этого афоризма: люди, которые смогут, злоупотребив доверием, бросить тень сомнения на общепринятые истины, смогут сделать нас восприимчивыми к любому злу. Будь то пропаганда, сеющая раздор, или дезинформация, распространяемая теми, кого идеология сделала слепыми к реальности, результат всегда один: раскол общества и отсутствие взаимного доверия. Разделенные, мы слабы и беспомощны, ибо в этом состоянии мы не можем сотрудничать в решении поистине глобальных проблем, стоящих перед нами.

Допустить отрицание фактов, свидетельств и разумных суждений – значит встать на край пропасти, приблизить трагедию. В Берлине есть немало берущих за душу памятников, напоминающих о варварстве нацизма, и, по моему мнению, самым печальным и многозначным является не самый известный из них. Часть брусчатки в центре красивой Бебельплац заменена стеклянной плитой, под которой расположен мемориал сожженным книгам. Именно здесь 10 мая 1933 года книги, содержание которых противоречило нацистской доктрине, были преданы огню. Сегодня это место служит напоминанием о тогдашнем безумии: под стеклом уходят глубоко вниз бесконечные ряды библиотечных стеллажей, на которых нет ни единой книги. Рядом с плитой начертаны слова поэта Генриха Гейне: Das war ein Vorspiel nur, dort wo man Bücher verbrennt, verbrennt man am Ende auch Menschen (“Это была лишь прелюдия; там, где сжигают книги, в конце концов начнут сжигать людей”).

Этот памятник в Берлине самым суровым образом предупреждает нас о том, какие темные и страшные последствия могут повлечь за собой пренебрежение правдой или даже ее уничтожение. Слова Гейне были написаны больше, чем за сто лет до захвата власти в Германии Гитлером. Поэт не мог предвидеть жестокости Третьего рейха, как не мог и знать, насколько буквально сбудется его предсказание. Но Гейне говорил о фундаментальной, основополагающей темноте тех, кто готов скорее уничтожить, стереть правду, чем принять ее. Да, непременно найдутся те, кто захочет подчинить нас себе путаницей и ложью, но мы гораздо более прочны и устойчивы, чем нам кажется. Даже сейчас, в эпоху, когда ложь и вымыслы распространяются быстрее и шире, чем когда-либо раньше, наше аналитическое мышление является бритвой, которая отсекает надежное и достоверное от смехотворного и нелепого. Этот процесс может показаться до ужаса трудоемким, и тогда возникнет искушение найти убежище в апатии. Но апатия – опасный враг: мы не сможем противостоять лжи, если не будем участвовать в борьбе с ней; мы не сможем строить лучший мир, если позволим надеть на себя путы инерции. Только наша воля и желание задавать вопросы – спрашивать “почему?” и “почему нет?” – защищают от тех, кто хочет ввести нас в заблуждение, чтобы манипулировать нами; они – компас, который выведет нас к верным решениям трудных проблем, стоящих перед человечеством.

А проблемы и в самом деле весьма остры, и их очень много – от изменений климата, устойчивости бактерий к антибиотикам и до геополитической нестабильности. Для того чтобы не спасовать перед ними, нам нужно мыслить, как ученым, думать, прежде чем действовать, руководствоваться в действиях разумом, а не эмоциями, и всегда исправлять свои ошибки. Достижение лучшего будущего требует от всех нас как мужества и сострадания, так и интеллекта. Мы, конечно, можем вести себя, подобно неразумным обезьянам, но стоит все-таки помнить, что люди наделены способностями, значительно превосходящими способности обезьян. Мы должны без страха отказываться от устаревших и плохих идей и принимать идеи новые и полезные. Мы должны прощать ошибки не только другим, но и самим себе. В конце концов, сумеем ли мы достичь процветания или погибнем, зависит от того, что мы выберем – учиться на своих ошибках или пасть замертво под их тяжестью.

Благодарности

Стóящие вещи редко делаются в одиночку. Лучшие научные работы – плод коллективного творения, и эта книга во многих отношениях именно такова. Ее написание стало возможным только благодаря опыту и поддержке большого числа разных людей.

Изложенные в ней истории подкреплены множеством научных, медицинских и психологических исследований, проведенных усилиями целого сонма ученых. Я очень благодарен за эти знания и надеюсь, что поступил правильно, предав их гласности. Там, где это было уместно, я цитировал оригинальные источники и рекомендовал заинтересованным читателям знакомиться с дополнительными материалами.

Я отдаю дань признательности моему агенту Патрику Уолшу, моему издателю Йену Маршаллу, а также Джону Эшу и Брайану Лангану за их неоценимые советы. Опыт и компетентность этих людей невероятно помогли мне при создании книги. Я благодарен Ричарду Докинзу за его весьма полезные комментарии; отдельно я хочу поблагодарить Саймона Сингха, ибо без его поддержки у меня едва ли хватило бы задора приступить к работе.

Я также благодарю многочисленных редакторов изданий, предоставивших мне возможность писать и говорить, – в частности, Irish Times, The Guardian, Sunday Business Post и BBC. Выражаю также мою признательность организации Sense About Science, которая оценила мою готовность немедля прийти на помощь, и это убедило меня продолжать выступать в защиту науки даже в неблагоприятных условиях. Дело в том, что часто подобная защита требуется именно в таких неблагоприятных условиях.

В течение многих лет мне сказочно везло с поддержкой моих научных занятий: меня окружали прекрасные коллеги, я учился у фантастических наставников. Мне бы хотелось, пользуясь случаем, принести мою благодарность Энде МакГлинн, Дэвиду Базанте и Майклу Партриджу – эти люди приняли участие во мне, когда я был еще молодым неоперившимся ученым; именно они определили мой путь и мой взгляд на то, что могут ученые предложить миру. Благодарен я также и университетам, где мне выпало трудиться – Оксфордскому университету, Университету Квинс в Белфасте и Дублинскому городскому университету, – как за прекрасные условия работы, так и за поддержку, когда в этой работе случались сбои.

Мне повезло и с друзьями, любящими науку, с коллегами, чья поддержка была для меня поистине бесценной. Это Анита Берн, Ронан Макманус, Роберт О’Коннор, Берни Квинн, Софи Кремен, Джен Кин, Леони Хиллард, Падрейг МакЛафлин, Энтони Уорнер, Сьюзен Митчелл, Дороти Бишоп, Кьяра Келли, Даниэла Роблс, Айлин О’Салливен, Тереза Ньюмен, Донал Бреннан, Майкл Маршалл, Дэвид Колхаун, Дэвид Горски и многие, многие другие, кого я не упомянул из-за ограниченности памяти или по недомыслию.

Есть, однако, самые близкие мне люди, которые всегда поддерживали меня, помогали оформлять мои идеи в слова и прощали мне ошибки и несдержанность. Таких людей настолько много, что я не могу упомянуть их всех, поэтому выражаю особую благодарность Матильде Эрню, а также Дэнни Мюррею, Лоре Бреннан и Грэхему Китли – за все, что я не в силах высказать. И наконец, самое важное: всем, что у меня есть, я обязан в первую очередь моей семье – моему поистине фантастическому брату Стивену и моим потрясающим родителям Патрисии и Брендану. Они сделали меня тем человеком, каким я нынче являюсь; без них эта книга попросту не могла бы появиться.

Библиография

Введение. От абсурда к злодеянию

H. Rosling. Factfulness. Flammarion, 2019.

U. Eco. Eternal fascism // New York Review of Books 22 (1995). [Эко У. Вечный фашизм. В кн.: Эко У. Пять эссе на темы этики / Перевод Е. Костюкович. М.: Corpus, 2012.]

S. Wineburg et al. Evaluating information: The cornerstone of civic online reasoning // Stanford Digital Repository (2016).

M. Gabielkov et al. Social clicks: What and who gets read on Twitter? // ACM SIGMETRICS Performance Evaluation Review 44, no.1 (2016): 179–192.

W. Hofmann et al. Morality in everyday life // Science 345, no.6202 (2014): 1340–1343.

W. J. Brady et al. Emotion shapes the diffusion of moralized content in social networks // Proceedings of the National Academy of Sciences 114, no.28 (2017): 7313–7318.

S. Vosoughi, D. Roy, S. Aral. The spread of true and false news online // Science 359, no.6380 (2018): 1146–51.

Office of the Director of National Intelligence. Assessing Russian activities and intentions in recent US elections, Unclassified Version (2017).

C. Paul, M. Matthews. The Russian “firehose of falsehood” propaganda model, Rand Corporation (2016): 2–7.

L. Hasher, D. Goldstein, T. Toppino. Frequency and the conference of referential validity // Journal of Verbal Learning and Verbal Behavior 16, no.1 (1977): 107–112.

T. Goertzel. Belief in conspiracy theories // Political Psycholog y (1994): 731–742.

K. E. Stanovich. Dysrationalia: A new specific learning disability // Journal of Learning Disabilities 26, no.8 (1993): 501–515.

C. K. Morewedge et al. Debiasing decisions: Improved decision making with a single training intervention // Policy Insights from the Behavioral and Brain Sciences 2, no.1 (2015): 129–140.

Глава 1. Неприличное предложение

R. E. Nesbitt, L. Ross. Human Inference: Strategies and Shortcomings of Social Judgement. Eaglewood Cliffs, NJ; Prentice Hall, 1980.

FEMA 403. World Trade Center Building Performance Study. Federal Emergency Management Agency, 2002.

K. D. Thompson. Final Reports from the NIST World Trade Center Disaster Investigation (2011).

J. McCain. Debunking 9/11 myths: Why conspiracy theories can’t stand up to the facts. Sterling Publishing Company, Inc., 2006.

T. Goertzel. The Conspiracy meme // Skeptical Inquirer, 35 (1) (2011).

D. R. Grimes. On the viability of conspiratorial beliefs // PloS one 11.1 (2016): e0147905.

Глава 2. Доведение до абсурда

G. H. Hardy. A mathematician’s apolog y. Cambridge University Press, 1992.

S. Singh. The code book: the evolution of secrecy from Mary, Queen of Scots, to quantum cryptography. Doubleday. 1999.

B. Russell. History of western philosophy: Collectors edition. Routledge, 2013.

The World Health Organisation. Electromagnetic fields and public health: mobile phones (2014).

INTERPHONE Study Group. Brain tumour risk in relation to mobile telephone use: results of the INTERPHONE international case-control study // International Journal of Epidemiolog y 39.3 (2010): 675–694.

P. Frei et al. Use of mobile phones and risk of brain tumours: update of Danish cohort study // British Medical Journal 343 (2011): d6387.

J. Schuz et al. Cellular phones, cordless phones, and the risks of glioma and meningioma (Interphone Study Group, Germany) // American Journal of Ep-idemiolog y 163.6 (2006): 512–520.

D. R. Grimes, D. V. M. Bishop. Distinguishing polemic from commentary in science: Some guidelines illustrated with the case of Sage and Burgio (2017) // Child development 89.1 (2018): 141–7.

J. Ronson. So you’ve been publicly shamed. Riverhead Books, 2016.

Глава 3. Non sequitur

J. A. Greene. “For Me There Is No Substitute”: Authenticity, Uniqueness, and the Lessons of Lipitor // American Medical Association Journal of Ethics, 12.10 (2010): 818–823.

United States Bureau of Chemistry, Service and Regulatory Announcements, Issues 21–30 (1917).

R. Wiseman, D. West. An experimental test of psychic detection // The Police Journal 70.1 (1997): 19–25.

D. Druckman, J. A. Swets. Enhancing human performance: Issues, theories, and techniques. National Academies Press, 1988.

Глава 4. Дьявол в деталях

F. C. Bing. The book forum // Journal of the American Medical Association (1971).

H. Hemila et al. Vitamin C for preventing and treating the common cold // Cochrane Database of Systematic Reviews (2013).

D. J. A. Jenkins et al. Supplemental Vitamins and Minerals for CVD Prevention and Treatment, Journal of the American College of Cardiology 71 (22) (2018).

J. W. Wheeler-Bennett. Ludendorff: The Soldier and the Politician // The Virginia Quarterly Review 14 (2): 187–202 (1938).

Глава 5. Дым без огня

B. F. Skinner. Superstition in the pigeon // Journal of Experimental Psycho-log y 38, (1948) 168–172.

B. Goldacre. Bad Science. London, Fourth Estate, 2008.

B. Deer. How the case against the MMR vaccine was fixed // British Medical Journal 342 (2011).

F. Godlee, J. Smith. Wakefield’s article linking MMR vaccine and autism was fraudulent // British Medical Journal 342 (2011).

F. E. Andre et al. Vaccination greatly reduces disease, disability, death and inequality worldwide // Bulletin of World Health Organization 86: 140–146 (2008).

D. Kahneman. Thinking, fast and slow. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2011.

Глава 6. Природа зверя

University of Virginia Center for Politics, Reuters/Ipsos/UVA Center for Politics Race Poll (2017).

D. Canning, S. Raja, A. S. Yazbeck. Africa’s demographic transition: dividend or disaster? // The World Bank (2015).

A. Rutherford, A Brief History of Everyone Who Ever Lived: The Stories in Our Genes. Weidenfeld & Nicolson, 2016.

T. C. Daley et al. ‘IQ on the rise: The Flynn effect in rural Kenyan children // Psychological Science 14 (3), (2003), 215–219.

S. Ritchie. Intelligence: All that matters. Hodder & Stoughton, 2015.

N. W. Bailey, M. Zuk. Same-sex sexual behavior and evolution // Trends in Ecolog y & Evolution 24.8 (2009): 439–446.

G. Galilei. Dialogue Concerning the Two Chief World Systems (1632).

Глава 7. Заманить и подменить

C. Darwin. On the Origin of Species (1859).

National Academies of Sciences, Engineering, and Medicine. The health effects of cannabis and cannabinoids: The current state of evidence and recommendations for research. National Academies Press, 2017.

Joint Committee on Health. Report on Scrutiny of the Cannabis for Medicinal Use Regulation Bill 2016. Houses of the Oireachtas, 2017.

Глава 8. Бен Ладен Шрёдингера

G. Beale. The cult of T. D. Lysenko: thirty appalling years // Science Journal (1969).

L. Festinger. When Prophecy Fails: A Social and Psychological Study of a Modern Group That Predicted the Destruction of the World. Harper-Torch-books, 1956.

M. R. Allen et al. IPCC fifth assessment synthesis report-climate change 2014 synthesis report (2014).

P. Diethelm, M. McKee. Denialism: what is it and how should scientists respond? // European Journal of Public Health 19.1 (2009): 2–4.

S. Weart. Global warming: How skepticism became denial // Bulletin of the Atomic Scientists 67.1 (2011): 41–50.

S. Lewandowsky, K. Oberauer, G. E. Gignac. NASA faked the moon landing – therefore, (climate) science is a hoax: An anatomy of the motivated rejection of science // Psychological Science 24.5 (2013): 622–33.

D. R. Grimes. Denying climate change isn’t scepticism – it’s “motivated reasoning” // The Guardian (2014).

D. M. Kahan et al. Motivated numeracy and enlightened self-government // Behavioural Public Policy 1.1 (2017): 54–86.

Глава 9. Память остается

National Research Council. Identifying the culprit: Assessing eyewitness identification. National Academies Press, 2015.

O. Sacks. Speak, Memory // New York Review of Books (2013).

E. F. Loftus, J. E. Pickrell. The formation of false memories // Psychiatric Annals 25.12 (1995): 720–725.

E. F. Loftus. Planting misinformation in the human mind: A 30-year investigation of the malleability of memory // Learning & Memory 12.4 (2005): 361–366.

N. Schreiber et al. Suggestive interviewing in the McMartin Preschool and Kelly Michaels daycare abuse cases: A case study // Social Inf luence 1.1 (2006): 16–47.

Глава 10. Кинжал, измышленный воображеньем

T. E. Moore. Scientific Consensus and Expert Testimony: Lessons from the Judas Priest Trial // Skeptical Inquirer, 20 (6) (1996).

O. Blanke et al. Neurological and robot-controlled induction of an apparition // Current Biolog y 24.22 (2014): 2681–2686.

J. A. Cheyne et al. Hypnagogic and hypnopompic hallucinations during sleep paralysis: neurological and cultural construction of the night-mare // Consciousness and Cognition 8.3 (1999): 319–337.

M. E. Chevreul. De la baguette divinatoire: du pendule dit explorateur et des tables tournantes, au point de vue de l’histoire de la critique et de la meth-ode experimentale. Mallet-Bachelier, 1854.

C. A. Mercier. Automatic Writing // British Medical Journal (1894): 198–199.

M. P. Mostert. An activist approach to debunking FC // Research and Practice for Persons with Severe Disabilities (2014): 203–210.

D. L. Wheeler et al. An experimental assessment of facilitated communication // Mental Retardation 31.1 (1993): 49.

M. P. Mostert. Facilitated communication and its legitimacy – Twenty-first century developments // Exceptionality 18.1 (2010): 31–41.

Глава 11. Большие надежды

B. R. Forer. ‘The fallacy of personal validation: a classroom demonstration of gullibility // The Journal of Abnormal and Social Psycholog y 44.1 (1949): 118.

S. Carlson. A Double-blind test of astrology // Nature 318, (1985), 419–425.

D. J. Pittenger. Measuring the MB TI… and coming up short // Journal of Career Planning and Employment 54.1 (1993): 48–52.

G. Montgomery, I. Kirsch. Mechanisms of placebo pain reduction: an empirical investigation // Psychological Science 7.3 (1996): 174–176.

E. Ernst. The attitude against immunisation within some branches of complementary medicine // European Journal of Pediatrics 156.7 (1997): 513–515.

G. J. Rubin, R. Nieto-Hernandez, S. Wessely. Idiopathic environmental intolerance attributed to electromagnetic fields (formerly “elec-tromagnetichypersensitivity”): An updated systematic review of provocation studies // Bioelectromagnetics 31 (1) (2010).

The World Health Organization. Electromagnetic fields and public health – Electromagnetic hypersensitivity (2005).

M. Lamberg, H. Hausen, T. Vartiainen. Symptoms experienced during periods of actual and supposed water fluoridation // Community Dentistry and Oral Epidemiolog y, 25.4 (1997): 291–295.

J. Kruger, D. Dunning. Unskilled and unaware of it: how difficulties in recognizing one’s own incompetence lead to inflated self-assessments // Journal of Personality and Social Psycholog y, 77 (6) (1999).

Глава 12. Случайные встречи

S. Selvin. A Problem in Probability (Letter to the Editor) // The American Statistician 29 (1): 67, (1975).

W. T. Herbranson, J. Schroeder. Are Birds Smarter Than Mathematicians? Pigeons (Columba livia) Perform Optimally on a Version of the Monty Hall Dilemma // Journal of Comparative Psycholog y 124 (1) (2010).

G. Gigerenzer. Reckoning with risk: learning to live with uncertainty. Penguin UK, 2003.

Royal Statistical Society. Royal Statistical Society concerned by issues raised in Sally Clark case (2001).

Royal Statistical Society. Letter from the President to the Lord Chancellor regarding the use of statistical evidence in court cases (2002).

S. J. Watkins. Conviction by mathematical error?: Doctors and lawyers should get probability theory right // British Medical Journal (2000): 2–3.

Глава 13. Просеивание сигнала

P. J. Bickel, E. A. Hammel, J. W. O’Connell. Sex bias in graduate admissions: Data from Berkeley // Science, 187.4175 (1975): 398–404.

D. R. Appleton, J. M. French, M. P. J. Vanderpump. Ignoring a covariate: An example of Simpson’s paradox // The American Statistician, 50.4 (1996): 340–341.

T. Vigen. Spurious Correlations. Hachette Books, 2015.

J. P. A. Ioannidis. Stealth research: is biomedical innovation happening outside the peer-reviewed literature? // Journal of the American Medical Association 313.7 (2015): 663–4.

E. P. Diamandis. Theranos phenomenon: promises and fallacies // Clinical Chemistry and Laboratory Medicine, 53 (7) (2015): 989–93.

Глава 14. Размер имеет значение

E. Yong. Beefing With the World Health Organization’s Cancer Warnings // The Atlantic (2015).

J. P. A. Ioannidis. ‘Why most published research findings are false’, PLoS medicine, 2.8 (2005): e124.

D. Colquhoun. An investigation of the false discovery rate and the misinterpretation of p-values // Royal Society open science, 1.3 (2014): 140216.

D. R. Grimes, C. T. Bauch, J. P. A. Ioannidis. Modelling science trustworthiness under publish or perish pressure // Royal Society open science, 5.1 (2018): 171511.

Глава 15. Нарушение баланса

P. Krugman. The Falsity of False Equivalence // New York Times (2016).

D. R. Grimes. Impartial journalism is laudable. But false balance is dangerous // The Guardian (2016).

D. Michaels, M. Jones. Doubt is their product // Scientific American, 292.6 (2005): 96–101.

M. T. Boykoff, J. M. Boykoff. Balance as bias: global warming and the US prestige press // Global Environmental Change, 14.2 (2004): 125–136.

British Broadcasting Corporation. Trust Conclusions on the Executive Report on Science Impartiality Review Actions (2014).

M. Bruggemann, S. Engesser. Beyond false balance: how interpretive journalism shapes media coverage of climate change // Global Environmental Change, 42 (2017): 58–67.

Глава 16. Истории из эхокамеры

E. Bakshy, S. Messing, L. A. Adamic. Exposure to ideologically diverse news and opinion on Facebook // Science 348.6239 (2015): 1130–2.

M. Del Vicarioet et al. The spreading of misinformation online // Proceedings of the National Academy of Sciences, 113 (3): 554–9, (2016).

M. Van Alstyne, E. Brynjolfsson. Electronic Communities: Global Villages or Cyberbalkanization? // ICIS 1996 Proceedings (1996): 5.

R. Gandour. Study: Decline of traditional media feeds polarization // Columbia Journalism Review (2016).

J. Maddox. Has Duesberg a right of reply? // Nature, 363.6425 (1993): 109.

Глава 17. Машина злодейства

E. Williamson. Truth in a Post-Truth Era: Sandy Hook Families Sue Alex Jones, Conspiracy Theorist // New York Times (2018).

C. Silverman. This Is How Your Hyperpartisan Political News Gets Made // Buzzfeed (2017).

D. R. Grimes. Russian fake news is not new: Soviet Aids propaganda cost countless lives // The Guardian (2017).

C. Andrew. The sword and the shield: The Mitrokhin archive and the secret history of the KGB. Hachette UK, 2000.

United States Department of State. Soviet Inf luence Activities: A Report on Active Measures and Propaganda, 1986–87 (1987).

Глава 18. Дурное влияние

B. Donelly, N. Toscano. The Woman Who Fooled The World: Belle Gibson’s cancer con, and the darkness at the heart of the wellness industry. Scribe US, 2018.

D. R. Grimes. Beware the snake-oil merchants of alternative medicine – your life could depend on it // Irish Times (2018).

L. Lancucki et al. The impact of Jade Goody’s diagnosis and death on the NHS Cervical Screening Programme // Journal of Medical Screening, 19.2 (2012): 89–93.

P. Cocozza. Whatever happened to the Jade Goody effect? // The Guardian (2018).

S. Chapman et al. Impact of news of celebrity illness on breast cancer screening: Kylie Minogue’s breast cancer diagnosis // Medical Journal of Australia, 183.5 (2005): 247–250.

D. Gorski. The Oprah-fication of medicine // Science-Based Medicine (2009).

C. Korownyk et al. Televised medical talk shows – what they recommend and the evidence to support their recommendations: a prospective observational study // British Medical Journal, 349 (2014): g7346.

J. Gunter. The Vagina Bible: The Vulva and the Vagina: Separating the Myth from the Medicine. Citadel, 2019.

G. Pennycook et al. On the reception and detection of pseudo-profound bullshit // Judgment and Decision Making (2015).

Глава 19. Грань науки

D. R. Grimes. Proposed mechanisms for homeopathy are physically impossible // Focus on Alternative and Complementary Therapies, 17.3 (2012): 149–155.

J. Maddox, J. Randi, W. W. Stewart. “High-dilution” experiments a delusion // Nature 334.6180 (1988): 287.

C. Sagan. The demon-haunted world: Science as a candle in the dark. Random House, 1995.

P. C. England, P. Molnar, F. M. Richter. ‘Kelvin, Perry and the age of the earth // American Scientist, 95.4 (2007): 342–349.

K. Popper. The Logic of Scientific Discovery (1959).

Глава 20. Возвышение карго-культа

R. P. Feynman. Cargo Cult Science // California Institute of Technolog y commencement address (1974).

The Irish Expert Body on Fluorides and Health. Appraisal of Human toxicity, environmental impact and legal implications of water f lu-oridation (2012).

National Research Council. Strengthening forensic science in the United States: a path forward // National Academies Press (2009).

Federal Bureau of Investigation. FBI Testimony on Microscopic Hair Analysis Contained Errors in at Least 90 Percent of Cases in Ongoing Review (2015).

Глава 21. Здоровый скептицизм

J. E. Oliver, T. Wood. Medical conspiracy theories and health behaviors in the United States // JAMA internal medicine, 174.5 (2014): 817–8.

D. R. Grimes. Six stubborn myths about cancer // The Guardian (2013).

S. B. Johnson et al. Complementary medicine, refusal of conventional cancer therapy, and survival among patients with curable cancers // JAMA oncolog y, 4.10 (2018): 1375–81.

United Nations Scientific Committee on the Effects of Atomic Radiation. “UNS CEAR 2008 report Vol. II.” Effects of ionizing radiation. Annex D: Health effects due to radiation from the Chernobyl accident. United Nations, New York, 2011.

The World Health Organization. Health effects of the Chernobyl accident: an overview (2006).

D. R. Grimes. Why it’s time to dispel the myths about nuclear power // The Guardian (2016).

V. Swami et al. Analytic thinking reduces belief in conspiracy theories // Cognition, 133.3 (2014): 572–85.

Эпилог

B. Nyhan et al. Effective messages in vaccine promotion: a randomized trial // Pediatrics, 133.4 (2014): e835 – e842.

D. Jolley, K. M. Douglas. The effects of anti-vaccine conspiracy theories on vaccination intentions, PloS one, 9.2 (2014): e89177.

G. Prue et al. Access to HPV vaccination for boys in the United Kingdom // Medicine Access@ Point of Care, 2 (2018): 2399202618799691.

B. Corcoran, A. Clarke, T. Barrett. Rapid response to HPV vaccination crisis in Ireland // The Lancet 391.10135 (2018): 2103.

D. R. Grimes. Anti-HPV vaccine myths have fatal consequences // Irish Times (2017).

S. Mitchell. REGRET’s regrettable behaviour // Sunday Business Post (2017).

R. Imhoff, P. K. Lamberty. Too special to be duped: Need for uniqueness motivates conspiracy beliefs // European Journal of Social Psycho-log y, 47.6 (2017): 724–34.

D. Crotty. The Guardian Reveals an Important Truth About Article Comments // The Scholarly Kitchen (2013).

K. Popper. The Open Society and Its Enemies, Volume 1, The Spell of Plato. Routledge, United Kingdom, 1945.

Примечания

1

Корпорация РЭНД (англ. аббревиатура от Research and Development – “Ис следования и разработка”) – американская некоммерческая организация, выполняющая функции стратегического исследовательского центра, который работает по заказам правительства США. – Прим. редактора. Дальнейшие примечания, кроме особо оговоренных, авторские.

2

Формоз был в конце концов реабилитирован и погребен с почестями в полном папском облачении, однако на этом его злоключения не прекратились. Много лет спустя жестокий и распутный папа Сергий III отменил прощение. Несколько источников сообщают, что Сергий даже приказал обезглавить труп – видимо, для верности. Истинность этих сведений подтвердить трудно, но Сергий своей жестокостью и развращенностью выделялся даже на фоне других, не отличавшихся нравственностью и милосердием, римских пап того времени. По словам одного из современников, Сергий был “негодяем, заслуживавшим веревки или костра”.

3

Существуют и иные типы суждений, например (самое важное!) индуктивное суждение, в котором посылки являются скорее доводами, чем абсолютными доказательствами утверждения. В этом случае утверждение является в первую очередь вероятностным, а не определенным. Мы здесь займемся, главным образом, дедуктивной логикой, но будем помнить и о других возможностях.

4

Однако это не только логическая ошибка. Во многих исследованиях было по казано, что теории заговора являются важнейшим элементом деятельности как левых, так и правых маргинальных групп, глубинно связанных с идеологией их последователей; психологические аспекты этого явления будут рассмотрены в следующих главах.

5

Однажды Харди заявил, что его труды не имеют практического приложения, чем он почему-то несказанно гордился. Судьба и история пошутили над Харди, чьи работы по теории чисел стали основой криптографии, от которой мы все зависим в нашу информационную эпоху. Этот вопрос замечательно освещен в книге Саймона Сингха “Книга шифров” (Singh, Simon. The Code Book).

6

Эпонимический закон Стиглера, описанный профессором статистики Стивеном Стиглером, гласит, что “ни одно научное открытие не носит имя своего настоящего автора”. Первый пример – теорема Пифагора, известная еще древним вавилонянам и египтянам. Отрадно, что сам Стиглер, проявляя несгибаемую последовательность, приписывает свой закон социологу Роберту Мертону. В математике действительно есть немало теорем, авторство которых приписано отнюдь не их открывателям. Многие такие случаи были задокументированы историком Карлом Бойером, что побудило математика Хьюберта Кеннеди предложить закон Бойера: “Математические формулы и теоремы, как правило, не носят имен своих первооткрывателей”. Кеннеди иронично заметил, что это “редкий случай закона, содержание которого подтверждает его собственную достоверность”. От такого утверждения греческие философы, пожалуй, потеряли бы покой и сон.

7

Мэри Бейкер Эдди, основательница Церкви Христа-Ученого и движения “Христианская наука”.

8

Это не фигура речи: на самом деле существуют разные типы бесконечности. Наименьшее множество – это множество натуральных чисел (1, 2, 3, …), представляющее собой “счетную” бесконечность. Множество действительных чисел (включающее и иррациональные) содержат бесконечно больше элементов и являются “несчетными”. Рассмотрение этого вопроса выходит за рамки настоящей книги, но есть одна интересная мысль, о которой непременно стоит упомянуть. Бесконечности анализируются отнюдь не интуитивно; самое малое по числу элементов бесконечное множество называют “алеф-ноль”; из его причудливых свойств можно выделить то, что алеф-ноль плюс или минус конечное множество дает в результате снова алеф-ноль. Этот факт породил шутку о теории чисел: “Алеф-ноль бутылок пива стоит на полке бара. Возьмем одну бутылку и пустим ее по кругу. Но на полке все равно останется алеф-ноль бутылок пива!” Жаль, что очень малó пересечение множества всех теоретиков чисел с множеством комиков.

9

Ниже мы увидим, как распространение паники привело к вере в повышенную чувствительность к электромагнитным полям.

10

В настоящее время, когда я пишу эти строки, та же утка была запущена в от ношении 5G-технологии, хотя и она тоже работает не на ионизирующих излучениях.

11

Здесь сразу вспоминается парадокс кота Шрёдингера, один из самых мало понятных мысленных экспериментов современной физики. Для того чтобы проиллюстрировать причудливую необычность квантовой механики, Эрвин Шрёдингер провел аналогию с котом в ящике, где находится источник радиоактивного излучения; вероятность того, что радиация убьет кота, равна 0,5. Если бы кот был настоящей квантово-механической сущностью, то он находился бы в наложении двух состояний – быть живым или быть мертвым, но попытка его наблюдения отправила бы его только в одно из этих состояний. Попытка Шрёдингера проиллюстрировать, насколько странной выглядела бы квантовая механика в приложении к макроскопическим объектам, была понята отнюдь не всеми. Надо, однако, отметить, что сам Шрёдингер никогда не предлагал, чтобы этого несчастного зомби из семейства кошачьих считали производным квантовой механики.

12

Как вы, должно быть, догадались, существует и логическая ошибка, обратная этой: отрицательный вывод из утвердительных посылок, когда негативное заключение выводится из двух утвердительных посылок. Это построение такое же ошибочное и строится по такому же образцу: “Либо вы правы, либо я прав. ➔ Я прав. ➔ Следовательно, вы неправы”.

13

Для того чтобы в полной мере ощутить, какую рану наносят людям, оказав шимся в эпицентре праведного гнева толпы, стоит почитать книгу Джона Ронсона “Итак, вас публично унизили” (Jon Ronson. So You’ve Been Publicly Shamed). Она на многое открывает глаза.

14

Эти подставные лица расточали похвалы предлагавшемуся эликсиру, бу дучи попросту подсадными утками, – вполне пригодный в данном случае термин.

15

Если эти средства были неэффективными, то спрашивается, почему они пользовались таким спросом? Отчасти ответ заключается в регрессии к среднему и в нашей человеческой склонности питать надежды, беспочвенность которых доходит до нас намного позже. В случае железнодорожных рабочих и змеиного масла дело, видимо, заключалось еще и в отсутствии альтернативы.

16

Существует великое множество заблуждающихся и злонамеренных лично стей, которые эксплуатируют эти базовые страхи с большой для себя выгодой; мы встретимся с некоторыми из них в следующих главах.

17

Сам Полинг умер в возрасте 93 лет, но витамин C едва ли сыграл роль в его долголетии; более вероятными причинами являются хорошее здравоохранение и здоровая наследственность. В этой связи мне вспомнилось, что в 2016 году я имел честь и удовольствие находиться в обществе патолога сэра Майкла Эпштейна на обеде выпускников оксфордского колледжа Вулфсона. В то время Эпштейну было 95 лет, но при этом он сохранял ясность ума и хорошую физическую форму. Когда один из выпускников спросил его, чем он может объяснить свои здоровье и долголетие, Эпштейн с улыбкой ответил: “Секрет в том, что надо правильно выбирать родителей”.

18

Играя роль адвоката дьявола, можно ли сказать, что и сама наука является ар гументом к авторитету? Как мы увидим ниже, на этот вопрос следует дать отрицательный ответ, хотя некоторые ученые при случае и эксплуатируют веру людей в науку, выступая с ложными утверждениями.

19

По другой версии, на похоронах ученого как раз присутствовали многие его коллеги-врачи, а вот родственников не было. На кладбище не пришла даже вдова, сославшись на то, что слишком слаба с самого момента госпитализации супруга. – Прим. редактора.

20

Эрих Фридрих Вильгельм Людендорф (1865–1937) – немецкий генерал от инфантерии (генерал пехоты), с начала 1916 г. фактически руководивший всеми операциями германской армии. – Прим. редактора.

21

Во время Первой мировой войны поэт и солдат Зигфрид Сассун описывал “холодное равнодушие, с каким большинство оставшихся дома относились к мучениям, которых они не видели и считали выдумками, но которые они даже не могли себе представить”. Сассун говорил о слепом безразличии к бойне, происходившей где-то далеко, вне их поля зрения, но я часто думаю о подобных чувствах и настроениях, когда сталкиваюсь с неприятием вакцинации.

22

К психологическим признакам активистов, выступающих против вакцина ции, можно отнести ошибки суждения, опору на отрывочные данные и снижение сложности мыслительных процессов. Распространено также конспирологическое мышление, когда критиков причисляют к группе, имеющей от этого материальную выгоду.

23

Это типичный пример “ложного баланса”, тему которого мы подробно рассмотрим в разделе V.

24

Не имеет никакого значения, что, по крайней мере вначале, Уэйкфилд направил свой гнев исключительно на вакцину КСК, выступая в защиту однодозовой специфической вакцины, которую он якобы тайно запатентовал. Соответственно, некоторые журналисты не поверили в то, что Уэйкфилд в принципе выступает против вакцинаций. Это было опасное заблуждение, ибо в основе утверждений Уэйкфилда лежало заявление о том, что “перегрузка вакциной” наносит вред здоровью детей, и ложность такого заявления была ясна с самого начала. Не имеет также никакого значения то, что многие активисты движения против вакцинации не позиционируют себя в качестве таковых, а прибегают к эвфемизмам, говоря, что они выступают за “безопасную вакцинацию”. Но это всего лишь семантическая игра – если кто-то выдвигает антипрививочные лозунги и при этом полностью игнорирует массу доказательств безопасности и эффективности вакцинации, то его едва ли можно назвать добросовестным человеком. Если вы оспариваете только научные данные, но даете зеленый свет случайным и отрывочным свидетельствам, то вы, очевидно, подтасовываете колоду фактов. Одни лишь реальные действия определяют, является ли человек антипрививочником (расистом, женоненавистником и т. д.) или нет: в этом отношении самоидентификация не имеет существенного значения. Позиция Уэйкфилда, его якобы неприятие только и исключительно вакцины КСК, была лишь троянским конем, с помощью которого он попытался протащить старый вздор о вреде прививок. В последние годы – что было вполне предсказуемо – он отбросил всякое притворство и открыто перешел в лагерь принципиальных противников вакцинации.

25

Эдвард Дженнер предложил свою вакцину в 1796 году.

26

Книга Адама Рутерфорда “Краткая история любого когда-либо жившего чело века” (Adam Rutherford. A Brief History of Everyone Who Ever Lived) дает удивительно полное представление об общности нашего генетического наследия.

27

Надо сразу оговориться: несмотря на то, что тест на IQ может стать орудием зло употреблений, сам по себе он является важным инструментом объективного измерения интеллекта. Весьма интересна в этом отношении книга Стюарта Ричи “Интеллект: все, что имеет значение” (Stuart Ritchie. Intelligence: All That Matters).

28

Не следует путать с термином “истинный шотландец”, каким обозначают людей, носящих килты без нижнего белья. На самом деле это просто стандартная военная форма. Когда говорят “Одет по-полковому” или “Одет по-военному”, то хотят намекнуть на отсутствие нижнего белья, так что не стоит смешивать два эти понятия.

29

У входа в музей, рядом с научной библиотекой Оксфорда, можно сегодня видеть мемориальную доску, установленную в память о тех знаменитых дебатах. В этом здании также размещается антропологический музей Питта Риверса, а вместе они составляют мою самую любимую выставочную площадку в городе, в которой эхо громовых речей великих ораторов соседствует с богатейшей коллекцией, в которой есть все – от ископаемых динозавров до высушенных человеческих голов.

30

Докинз напомнил мне, что в прежние времена на такие удары ниже пояса от вечали изысканной остротой современника Дарвина Бенджамина Дизраэли: “Кто такой человек – обезьяна или ангел? Господи, я на стороне ангелов!”

31

В настоящее время, когда я пишу эти строки, проект закона о рекламе лечения рака 2018 года проходит процедуру рассмотрения в Ирландском парламенте.

32

Примечание педанта: “Предвосхищение основания” – это логическая ошибка, которая в английском языке называется begging the question, что можно неверно трактовать как “напрашиваться на вопрос”. Из контекста обычно все становится ясно, но меня это все равно раздражает.

33

Сonditio humana – междисциплинарное понятие, описывающее условия че ловеческого существования. В переводе с латыни – “человеческая ситуация”, “человеческое условие”. – Прим. редактора.

34

Трагично, что многие идеи Лысенко были взяты на вооружение в Китае, что привело, среди прочих причин, к Великому китайскому голоду, о котором я писал во введении.

35

Любопытно отметить, что единственными учеными, которые могли без опас ных последствий критиковать лысенковщину, были физики. Историк Тони Джадт заметил по этому поводу: “Примечательно, что Сталин оставил в покое своих физиков-ядерщиков и никогда не подвергал сомнению и критике их расчеты и выводы. Возможно, Сталин был безумцем, но он не был глупцом”.

36

Джим Инфоу прославился тем, что в 2015 году принес на заседание Конгресса снежок, чтобы доказать, будто глобальное потепление – это блеф. Даже учитывая весьма своеобразное мышление климатических нигилистов, этот поступок был просто откровенной глупостью.

37

Все это осложняется макиавеллиевским лоббированием разных групп, что еще больше запутывает ситуацию; этим вопросом мы займемся в 15 главе.

38

Существуют психологические свидетельства того, что признание кон спирологических теорий тесно коррелирует с потребностью в контроле. Кроме того, в этом есть и элемент возвышения собственного “я”, благодаря которому конспиролог чувствует себя информированным лучше, чем его сограждане.

39

Здесь важно отметить, что, несмотря на многочисленные зловещие слухи, церковь Сатаны не практикует приписываемого ей насилия подобного рода. Сатанизм ЛаВея не имеет ничего общего с теистической трактовкой дьявола. Идеология церкви зиждется на индивидуализме, а наименование связано с еврейским значением этого слова: “Тот, кто выступает против”.

40

Позднее выяснилось, что этот вопрос намекает на известную калифорний скую детскую дразнилку: “Кто я, кто я? – Ты голая кинозвезда!” (Who you say you are? / you’re naked movie star!). Понятно, что у этой безобидной дразнилки нет никакой страшной подоплеки.

41

Здесь самое важное то, что в ложном воспоминании нет умысла на сознательный обман. Лофтус и сама рассказывала о своем личном ложном воспоминании, связанном с тем, что, когда она была подростком, утонула ее мать. Несколько лет спустя один родственник стал убеждать Элизабет, будто именно она (Элизабет) нашла тело, что позднее стало причиной очень тягостных воспоминаний о трагическом происшествии. Однако Лофтус смогла удостовериться в том, что это воспоминание было ложным; родственника удалось убедить в том, что он ошибся. В данном случае память подвела саму Лофтус – это говорит о великой силе внушения.

42

Перевод В. Голышева. – Прим. редактора.

43

Перевод Ю. Корнеева. – Прим. редактора.

44

Будучи фанатом тяжелого рока, я сам в юности убил массу времени на обрат ное прокручивание аудиозаписей, стараясь услышать запретное, но так ничего и не уловил, кроме какой-то невнятной тарабарщины. Вот и говорите после этого, что молодежь не умеет себя развлечь.

45

Síle Lane of Sense About Science – благотворительная организация, созданная в 2002 г. в Великобритании для популяризации в обществе научного мировоззрения. – Прим. редактора.

46

В оправдание Бойнтон можно сказать, что она поняла порочность метода ОК и согласилась с научными доказательствами.

47

Барнуму часто приписывают фразу: “На этом свете простаки рождаются каж дую минуту”, но нет никаких доказательств того, что он на самом деле ее произнес. Тем не менее склонность Барнума к обману публики стала сюжетом множества легенд. Мой любимый анекдот о нем следующий: когда посетители выставки начинали слишком уж толпиться вокруг экспонатов, Барнум приказывал вешать объявление: “Эгресс там!” Возбужденные посетители, не зная, что это такое, бежали в указанном направлении и оказывались на улице, ибо “эгресс” на латыни означает “выход”. Особую пикантность добавляет то обстоятельство, что Барнум велел брать плату за повторный вход, если одураченные посетители желали вернуться на выставку.

48

Несмотря на то, что Паре жил в эпоху донаучной медицины, он использовал научные подходы в оценке жалоб и строил план лечения на объективных достоверных признаках. Он изобрел несколько полезных хирургических инструментов и усовершенствовал военно-полевую медицину, в которой искусство врача часто оказывалось бессильным. Доходило до того, что солдаты иногда добивали своих тяжело раненных товарищей, чтобы избавить их от мук. Во время битвы под Миланом в 1536 году Паре осмотрел двух артиллеристов, получивших тяжелые пороховые ожоги. Когда он признался, что ничего не может для них сделать, один из стоявших рядом солдат обнажил кинжал и перерезал раненым глотки. Пришедший в ужас Паре начал бранить солдата, но тот ответил, что хотел бы, чтобы с ним в подобной ситуации поступили точно так же.

49

В любом случае интенсивность сферического фронта электромагнитного излучения из точечного источника обратно пропорциональна квадрату расстояния от этого источника – то есть на расстоянии двух метров от источника интенсивность излучения в четыре раза меньше, чем на расстоянии в один метр. На расстоянии трех метров интенсивность уменьшится в девять раз. Этот физический закон означает, что сила электромагнитного излучения источника становится ничтожно малой уже на довольно скромных расстояниях даже для открытых источников Wi-Fi.

50

Savant– эрудит (англ.).

51

Между прочим, вос Савант замужем за Робертом Джарвиком, с которым мы уже успели познакомиться выше.

52

Правда, вероятность выпадения решки двадцать раз подряд равна 1/1048576, и поэтому мы можем здесь поставить под вопрос честность самой монеты.

53

Несмотря на то, что это всего лишь преднамеренная пародия и сарказм, мы видим, что в таких странах как Сомали, где существует проблема пиратства, выброс углекислого газа в атмосферу очень низок, ниже, чем в более богатых странах. Скорее всего объяснение надо искать в нищете и отсутствии промышленности, но я бы с радостью воспользовался любым предлогом, чтобы повеселиться под знаменами пиратов шестнадцатого века.

54

Это очень важное наблюдение, касающееся качества воды: сомневаешься в ней – пей пиво.

55

Механическим турком назвали машину, созданную в 1770 году; эта машина якобы умела играть в шахматы. За почти 84 года своего существования она смогла выиграть у таких знаменитостей, как Наполеон и Бенджамин Франклин. Однако на самом деле это было всего лишь весьма хитроумное мошенничество: в недрах машины сидел спрятанный там игрок. В разные времена за машину играли самые выдающиеся мастера шахматной игры.

56

Права на создание фильма о “Теранос” были уже проданы.

57

В книге Бена Голдэкра “Плохая фарма” (Ben Goldacre. Bad Pharma) исследу ется вопрос о том, как фармацевтические компании проводят и оценивают клинические испытания лекарств.

58

По поводу гомеопатии отлично высказался комик и по совместительству быв ший физик Дара О’Бриэн: “Гомеопатия хороша тем, что ее лекарства невозможно передозировать, но зато в них, черт возьми, можно утонуть!”

59

Существуют достоверные данные в пользу того, что роль эффекта плацебо до статочно скромна и что регрессия к средним значениям имеет большее значение в кажущейся эффективности мнимых вмешательств.

60

Протей – сын Посейдона, божество “неуловимых морских перемен”. – Прим. редактора.

61

Так как этот раздел уже и без того перегружен техническими деталями, я решил не углубляться в рассмотрение природы p-критерия, определенного здесь как общий проверочный тест для суждения о том, может ли полученный результат иметь свойства, делающие его заслуживающим дальнейшего исследования.

62

В свое время Трамп был в первых рядах “разоблачителей истинного происхождения” Обамы, о чем шла речь в одной из предыдущих глав.

63

В 2017 году Уэйкфилду была присуждена премия общества гомеопатов Регентского колледжа в Лондоне. Вручение премии должно было сопровождаться показом его фильма, против чего мы резко протестовали. Отвечая на вопрос корреспондента The Telegraph, я не удержался от замечания о ложном балансе и сказал: “Уэйкфилд – давно разоблаченный продавец страха, чьи попытки представить себя Галилеем делают его самовлюбленным нарциссом и абсолютно бесчестным человеком. Либо по недосмотру, либо по умыслу, но предоставление трибуны мистеру Уэйкфилду является серьезной и прискорбной ошибкой, учитывая, что мы до сих пор полностью не оправились от вреда, нанесенного им здравоохранению. Его заявления не просто безосновательны – они были опровергнуты достоверными научными данными. Когда все доказательства указывают одно направление, никакие настоящие дебаты невозможны, однако прием такого печально известного человека как Уэйкфилд в стенах университета создает впечатление, будто в его утверждениях содержится крупица истины, которой там на самом деле нет вовсе”. В конце концов показ фильма был отменен.

64

Не довольствуясь манипуляциями общественным мнением с целью способствовать войне, унесшей тысячи невинных жизней, Hill + Knowlton употребила свои риторические таланты на такие восхитительные цели, как представление в выгодном свете Церкви сайентологов и помощь режимам, известным нарушениями прав человека, в улучшении их репутации. Эта же компания обеспечивала PR-акции уже знакомой нам “Теранос”. Конечно, Hill + Knowlton – это всего лишь одна PR-компания из многих, которые мастерски используют логические ошибки для того, чтобы вкладывать в общественное сознание идеи, не имеющие ничего общего с реальностью; это было бы смешно, если бы не помогало весьма эффективно манипулировать нами.

65

Заявление НСА нельзя назвать корректным. Имеющиеся на сегодня данные позволяют с практически стопроцентной уверенностью утверждать, что на самом деле доступ к огнестрельному оружию значительно повышает риск его использования в преступных целях и делает жизнь людей менее безопасной. Это отнюдь не новость для большей части мира, где доступ к оружию ограничен, но в Америке по данному поводу до сих пор идут споры и общественные дискуссии.

66

Тактика “Простого задавания вопросов” (Just Asking Questions, JAQ), при званная подавать самые дикие обвинения или самые фантастические спекуляции в форме вопросов, является настолько распространенной практикой насаждения извращенных представлений, что ее часто описывают ироничной аббревиатурой JAQ-ing off (“самоудовлетворение”).

67

Международный медиапортал, обозревающий широчайший спектр тем – от международной политики до телесериалов. – Прим. редактора.

68

Хотя Россия и является неоспоримым мировым лидером на этом поприще, другие страны тоже пытаются не отставать от нее. В 2000 году New York Times предположила, что ЦРУ использовало публикации в газетах ложных сообщений, имеющих целью повлиять на иранскую политику. При администрации Рейгана, в 1986 году, Соединенные Штаты использовали дезинформацию для подрыва позиций ливийского правителя Муаммара Каддафи, что побудило представителя государственного департамента Бернарда Калба подать в отставку в знак протеста против подобной практики.

69

Сам Суэйзи змеиное масло не выносил. В одном из интервью, данном им незадолго до смерти, он говорил о своем раздражении от вздора, которым его постоянно пичкали: “Если бы у кого-то действительно было это средство, то он был бы, во-первых, очень богат, а во-вторых, очень знаменит. Так что тем, кто мне его сулил, лучше бы заткнуться”. Мы все должны просто восхищаться Суэйзи.

70

Специфические заблуждения, касающиеся рака и других заболеваний молоч ной железы, подробно разобраны в превосходной книге Герда Гигеренцера “Учет риска” (Gerd Gigerenzer. Reckoning with Risk).

71

Диеты программ “детокса” являются бесполезными, но их надо отличать от детоксикации в форме назначения терапии хелирующими соединениями; эту терапию назначают пациентам с отравлениями тяжелыми металлами. В результате лечения хелирующий агент связывает металл и делает его безвредным. Это не надо путать с популярной разговорной формой “детокс”. К тому же надо надеяться, что Кэти Перри едва ли в ближайшем будущем станет жертвой отравления тяжелыми металлами.

72

В одной из моих статей я уже подсчитал, что для того, чтобы при разведе нии C30 раствор содержал одну молекулу действующего вещества, необходимо поистине циклопическое количество воды, превышающее массу Солнца в 15 тысяч раз, а его объем в 28 раз.

73

Учитывая, что вся вода на Земле – это часть замкнутой системы и каждая молекула воды за свою историю видела множество растворенных веществ, мы, наверное, должны быть благодарны жидкостям за их амнезию.

74

Время от времени Рэнди награждает Пигасом (крылатой свиньей) самых вы дающихся мошенников от паранормальности. Первую из присужденных наград назвали “трофеем Ури”.

75

Слово “оксюморон” (сочетание противоречащих друг другу понятий) имеет два корня. На древнегреческом оно выглядит так: ὀξύμωρον, где ὀξύς – это “острый”, а μωρός – “глупый”. – Прим. редактора.

76

Назвать Гельмгольца разносторонним, это значит выразиться очень мягко. В физике он оставил след в проблеме сохранения энергии, электродинамике и термодинамике. В медицине продвинул вперед учение о физиологии нервной системы, внеся огромный вклад в наши знания о зрении и слухе. Гельмгольц также много писал о философии науки и критиковал современное ему общество. Иногда кажется, что некоторые люди рождаются на свет только для того, чтобы все остальные чувствовали себя неудачниками.

77

В настоящее время этот факт считается окончательно доказанным, однако современники не оценили статью Перри по достоинству. Геофизическая модель, согласно которой Земля представляет собой сплошную твердую сферу, просуществовала до конца шестидесятых годов ХХ века! Часто говорят, что неточность расчетов Кельвина была обусловлена его незнанием радиоактивности. Это не так. Незнание радиоактивности привело к недооценке возраста Солнца, но к расчетам возраста Земли это не имеет никакого отношения. Даже если бы Кельвин ввел в свои расчеты тепловой эффект радиоактивного распада, это не смогло бы значительно повлиять на результат. Перри же заслуживает куда большего уважения, чем то, с каким относятся к нему историки науки.

78

Некоторые креационисты, поборники теории юной Земли, причисляют Кельвина к своей когорте. Однако они заблуждаются: Кельвин оспаривал ход и временные рамки эволюции, но не саму эволюцию. Кроме того, Кельвин оценивал возраст Земли в 20 миллионов лет, а не в смехотворные несколько тысяч. Он отвергал химическую модель Солнца именно по той причине, что она предполагает очень малый возраст Земли (около 10 тысяч лет).

79

В философии науки эту проблему называют проблемой демаркации. Многим ученым эти важные аргументы представляются скучными и лишенными какой-либо пользы. Говорят, что Ричард Фейнман заметил по этому поводу, что “философия науки настолько же полезна для ученых, насколько орнитология для птиц”. При всей дерзости Фейнмана он, однако, должен был бы первым согласиться с тем, что различение науки и не-науки является жизненно важным делом.

80

Философские концепции всегда являются спорными, и теория Поппера тут не исключение. По поводу проблемы демаркации написаны горы книг, но аргументы, представленные в них, как правило, со временем теряют свою актуальность. Предоставляю читателю копнуть глубже, если у него возникнет такое желание.

81

Автор намекает на сборник Р. Киплинга “Маленькие сказки (Сказки про сто так)” 1902 г. В этой книге, в частности, есть истории про гуляющую саму по себе кошку и слоненка, с помощью крокодила удлинившего себе нос. – Прим. редактора.

82

Наверное, вы не будете удивлены, узнав, что небезызвестный Джозеф Мер кола и его лженаучная империя безоговорочно поддерживают этот миф, утверждая, будто аспартам является “самым опасным веществом на рынке из всех, какие добавляют в пищу”.

83

Я разговаривал с несколькими провокаторами-политиками, так как был поражен тем, что они могут выступать на стороне мракобесов, хотя этот миф был вдребезги разбит Ирландским экспертным бюро по вопросам фторирования, а также государственными органами здравоохранения еще во время предыдущей фторидной паники десятилетием раньше. Невежество – не самое удачное объяснение; я подозреваю, что большинство политиков, поддержавших кампанию оппозиции, просто хотели нажить политический капитал, оседлав движение против фторирования. Готовность пожертвовать ради этого общественным здоровьем очень красноречиво говорит об их приоритетах.

84

Deadman – мертвец (англ.; прим. редактора).

85

Возведение принца Филиппа в божественное достоинство может сильно по забавить тех, кто наслышан о репутации этой, по его собственному выражению, “вздорной старой сволочи”, которая известна своими тупыми, непреднамеренно смешными или расистскими высказываниями, – причем иногда все это совмещается в одной фразе.

86

Эта же организация однажды попыталась очернить меня и опубликовала бюлле тень, в котором была такая строчка: “Он молод, он хипстер, у него длинные волосы”. Я понимаю, что в намерения этих людей входило выставить меня в смехотворном виде, но я взял да и напечатал их цитату на своей визитной карточке.

87

У сайта Мерколы намного больше подписчиков, чем у надежных научных источников, например, у Национального онкологического института.

88

Работая над проблемой конспирологических теорий, я решил оценить спо собность фармацевтических компаний и ученых “утаить” исцеляющее средство против рака. Как и можно было ожидать, математический анализ говорит о том, что даже если все вовлеченные в эту аферу проявят полное пренебрежение этикой, затея все равно будет обречена на провал.

89

Увеличение ожидаемой продолжительности и улучшение качества жизни происходят, по крайней мере отчасти, благодаря огромным вложениям в исследования, проводимые фармацевтическими компаниями, невзирая на все их пороки. Исследования и создание новых лекарств стоят страшно дорого, и большую часть своих доходов производители лекарств направляют на исследования. Это нисколько не оправдывает их неблаговидные дела, но рисует более сложную картину, а не портрет опереточных злодеев, каковыми часто изображают фармацевтические фирмы.

90

На самом деле вертолет, зацепившийся за трос подъемного крана, рухнул 2 октября 1986 г., когда участвовал в работах по возведению бетонного “саркофага”. – Прим. редактора.

91

Все это нисколько не умаляет трагедию напрасной гибели 43 человек от радиации. Возможно, что некоторые люди, подвергшиеся в 1986 году действию радиации, до сих пор страдают от его последствий, хотя время лечит все и вероятность этих страданий с каждым годом уменьшается. Из зоны поражения было эвакуировано 115 тысяч человек, и до сих пор из предосторожности вокруг Чернобыля сохраняется зона отчуждения диаметром 30 километров, несмотря на то, что тамошний уровень радиации уже давно намного ниже опасного. В отсутствие людей зона отчуждения превратилась в поразительный природный заповедник.

92

Страх перед словом “ядерный” настолько велик, что это слово убрали из на звания популярного диагностического исследования – магнитно-резонансной томографии, ибо данный метод основан на феномене ядерного магнитного резонанса.

93

Некоторые скажут, что это эффект “отдачи”, из-за которого иррациональная вера становится только сильнее перед лицом противоречащих ей фактов. Доказательная база эффекта отдачи имеет смешанную природу, но время от времени подобное поведение наблюдается и в тех случаях, когда оно обусловлено мотивированным мышлением. Между прочим, сам Уоллес тоже был не без греха – он резко выступал против вакцинаций; очередное свидетельство в пользу того, что блестящий ученый в какой-то одной отрасли науки может быть не в состоянии преодолеть идеологическую слепоту в другой.

94

Подтипы 6 и 11 вызывают генитальные бородавки, но вакцина защищает и от них.

95

Например, очень часто журналисты в своих вопросах упоминали токсичность алюминия. Эта давно опровергнутая выдумка выплыла на свет божий еще во время скандала с Уэйкфилдом: якобы ничтожное количество алюминия, содержащееся в вакцинах, может привести к аутизму. Оставим в стороне тот факт, что аутизм не является приобретенной болезнью и его невозможно “подхватить”; получается, что люди подвергаются опасности стать атипичными личностями всякий раз, когда открывают банку с соком. Надо еще особо отметить, что в вакцине против кори, свинки и краснухи нет даже следов алюминия.

96

Одна из матерей-основательниц хвастливо заявляла, что никогда не иммунизировала пять своих дочерей, а девочек, пострадавших от вакцин, всегда направляла на лечение к своему мужу-гомеопату.

97

Видимо, здесь сыграл свою роль ноцебо-эффект, во многом подобный панике, связанной с якобы вредоносным воздействием Wi-Fi, – особенно с учетом впечатлительности подростков.

98

Сейчас, когда я пишу эти строки, боль утраты еще очень остра. Все, кто любил ее, потрясены до глубины души – и я в том числе. Некоторое утешение я нахожу в том факте, что благодаря ее бескорыстию, благодаря ее самоотверженности другим не придется страдать, как страдала она, и многим людям не придется испытывать боль утраты, какую испытываем сейчас мы.

99

“Оксфордский словарь английского языка” определяет слово “ультракрепи дарий” как обозначение человека, который “высказывает мнения о вещах, выходящих за рамки его познаний или опыта”. Если существует какая-то формальная процедура закрепления собирательных существительных, то я бы скромно предложил заменить слово “ультракрепидарий” словом “твиттер”.

100

Строки из сонета У. Б. Йейтса “Второе пришествие”. Перевод Г. Кружкова. – Прим. редактора.

Content

Дэвид Роберт Граймс
Неразумная обезьяна
Почему мы верим в дезинформацию, теории заговора и пропаганду

Пролог

Введение От абсурда к злодеянию

Раздел I Лишение разума

Глава 1 Неприличное предложение

Глава 2 Доведение до абсурда

Глава 3 Non sequitur

Раздел II Чистая и простая истина?

Глава 4 Дьявол в деталях

Глава 5 Дым без огня

Глава 6 Природа зверя

Глава 7 Заманить и подменить

Раздел III Лазейки разума

Глава 8 Бен Ладен Шрёдингера

Глава 9 Память остается

Глава 10 Кинжал, измышленный воображеньем

Глава 11 Большие надежды

Раздел IV Ложь, наглая ложь и статистика

Глава 12 Случайные встречи

Глава 13 Просеивание сигнала

Глава 14 Размер имеет значение

Раздел V Мировые новости

Глава 15 Нарушение баланса

Глава 16 Истории из эхокамеры

Глава 17 Машина злодейства

Глава 18 Дурное влияние

Раздел VI Свеча, горящая во мраке

Глава 19 Грань науки

Глава 20 Возвышение карго-культа

Глава 21 Здоровый скептицизм

Эпилог

Благодарности

Библиография

Примечания