Кэтрин Корр, Элизабет Корр

Корона когтей

Katharine and Elizabeth Corr

A Crown of Talons

© Katharine and Elizabeth Corr, 2021

© Алиева З., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

δεινή τις ὀργὴ καὶ δυσίατος πέλει,

ὅταν φίλοι φίλοισι συµβάλωσ᾽ ἔριν.

Неисцелим и страшен гнев встает,

Когда вражда людей сшибает близких.

Еврипид «Медея», ст. 520–21, в пер. Иннокентия Анненского

Пролог

Зима заключила мое королевство в ледяную клетку.

Весь последний месяц валит безжалостный снег: без конца падают с неба ледяные перышки, до того плотно, что через них невозможно пролететь. Стеклянный восьмиугольник в большом зале скрипит под его белоснежным весом. Но этим вечером, хотя бы на время, облака рассеялись, и под холодным свечением звезд жители Серебряной Цитадели отмечают праздник зимнего солнцестояния, Глубокую Тьму, первое солнцестояние моего правления. Сосновые поленья потрескивают в каминах. Благовония смешиваются с ароматом вкусностей, которыми завалены столы. Жареная оленина, все еще шипящая, только с вертела; зимние коренья, брошенные в пряную муку и поджаренные в подсоленном масле; сливовый пирог с сахарной глазурью и тридцать или более прочих блюд. Тысячи свечей пылают в вычурных хрустальных канделябрах во тьме этой долгой морозной ночи.

Наряженная в золотое платье, с венком из золота и бриллиантов в волосах, я танцую с Ароном, со своим кузеном и соправителем. С мужем, по крайней мере, хотя бы на словах. Вокруг меня слуги и придворные, и каждый из них поклялся мне в верности. Многие из них клялись мне в любви. Но в переговаривающейся толпе мои мысли и чувства посвящены только одному человеку. Человеку, который последние три часа игнорировал меня и заигрывал с другими.

Каждой улыбкой и каждым взглядом Люсьен Руквуд вонзает в мое сердце очередной кинжал.

Арон пользуется тем, что музыка затихла, чтобы податься вперед и прошептать мне:

– Ты выглядишь уставшей.

– Я плохо спала, – отвечаю я. Мне не спалось неделями. Жестокость этой зимы навлекла на мой народ недуг и страх перед голодом. Я устала сидеть взаперти, из-за ужасной погоды не в силах взлететь в небо. И я устала от защитников и дворян, через которых правлю. От их упрямого сопротивления реформам, которые мы с Ароном хотим провести, чтобы предоставить нашему бескрылому населению надежную защиту. От их слепой веры в то, что Зигфрид и Таллис, сводные брат с сестрой из Олориса, которым практически удалось захватить трон, больше не представляют угрозы просто потому, что никто не знает, где они. Я ни на день не могу забыть об обещаниях Таллис, о том, что она с братом вернется, чтобы отомстить мне и Арону. Что весь Соланум будет расплачиваться за наше неповиновение…

У меня множество причин, чтобы волноваться…

Но, по крайней мере, этим вечером любые другие заботы поглотила моя тоска по Люсьену.

Я кружусь, вычерчивая шажки и повинуясь оборотам менуэта, и стараюсь не смотреть на мужчину, который был – столь недолго – моим любимым. Прошло три месяца, но всякий раз, когда я думаю о той единственной ночи, которую мы провели вместе, или о нашей последней встрече, мое сердце разрывается. Люсьен покинул двор сразу после моей коронации. Он вернулся неделю назад, но только из-за солнцестояния. Потому что я сама пригласила его на празднование. Фактически настояв, чтобы он явился.

– Адерин? – Арон приподнял светлую бровь; танец закончился, и кузен застыл в ожидании ответа на вопрос, который я не услышала. Он вздыхает. – Я спросил, хочешь ли ты еще раз станцевать или отдохнуть?

Я замечаю бескрылых музыкантов, их смычки застыли над струнами в ожидании моего решения. Замечаю наблюдающую за мной богато разодетую знать.

– Я отдохну.

– Как тебе угодно, – Арон целует мне руку, и я покидаю танцпол. Он подходит к своей сестре, Одетте, и приглашает ее на танец. Как только музыка начинает играть, я возвращаюсь к своему месту на помосте и позволяю себе взглянуть на Люсьена. Его волосы переливчатого иссиня-черного цвета, цвета крыла ворона, в которого он может обратиться, отросли и достают до края воротника. Но в остальном он мало изменился. Все по-прежнему красив и широкоплеч. Он даже одет в ту же серую шелковую тунику без рукавов, что и в тот вечер, когда мы впервые сюда прибыли меньше полугода назад, хотя кажется, будто прошла целая жизнь. Жизнь, в которой я была лишь защитницей доминиона Атратис, надеялась узнать, кто убил маму, и выжить среди интриг дядиного двора. Жизнь, в которой Люсьен был всего лишь моим клерком.

Но сейчас… Сейчас я королева Соланума. И Люсьен кажется еще дальше, чем когда-либо.

Еще одна пауза между танцами. Арон все еще с Одеттой, так что я делаю глоток глинтвейна из кубка, который слуга поставил у моей руки, собираю в кулак всю храбрость и встаю, пробираюсь по залу туда, где стоит Люсьен, разговаривающий со своей партнершей по танцу. Придворные расступаются и кланяются, когда я прохожу мимо. Темные стражники в тяжелых доспехах, охраняющие зал, вытягиваются в струнку, а домашняя прислуга – теперь облаченная в серебристые и голубые одеяния моего дома Сигнус Атратис – опускает глаза. Но Люсьен, кажется, не замечает моего приближения. Он разговаривает и громко смеется, пока женщина, с которой он был, не кланяется и не отступает.

– Ваше Величество, – он опускает голову. Его лицо спокойно, но его темные глаза смотрят твердо и блестят слишком ярко. – Да проведет вас Творец сквозь морозную зиму.

Знакомое выражение лица. Это его первые слова мне с тех пор, как он попросил покинуть его комнату, как я объявила о браке с Ароном. Слова, которые холодны, как зима. И все же я надеялась на что-то большее после того, кем мы были друг для друга. Я проглатываю разочарование и заставляю себя улыбнуться.

– Я рада вновь видеть вас при дворе, лорд Люсьен. Не окажете ли вы мне честь стать моим партнером в следующем танце?

Его лицо вспыхивает – удивлением или раздражением, я не понимаю, – но он не может отклонить мою просьбу. Он предлагает мне руку, и я кладу на нее ладонь, стараясь не обращать внимания на всплеск желания в животе. Он ведет меня обратно в центр зала.

Пока оркестр готовится, наступает пауза, и мы ждем, пока соберутся остальные танцоры. Люсьен не предпринимает никаких попыток заговорить. Только оглядывает зал, словно ему скучно, и я начинаю ненавидеть тишину.

– Как ваш отец?

Люсьен окидывает меня быстрым взглядом.

– Он здоров, благодарю вас.

– А ваша мать, ваш брат?

– Весьма неплохо.

Снова тишина, оркестр все еще возится. Я не могу задать единственный вопрос, на который действительно хочу получить ответ: простил ли он меня. Но его тон и поведение говорят, что нет. Платье и диадема на мне отяжелели от унижения, пригвоздив меня к полу, и я высказываю единственную пришедшую в голову ясную мысль.

– Должно быть, во время полета из Атратиса вы попали в первую снежную бурю. Надеюсь, вы не столкнулись ни с какими трудностями.

Он бросает на меня до того презрительный взгляд, что к моим щекам приливает кровь.

– Я здесь, и я невредим. Какие, по-вашему, у меня могли возникнуть трудности?

Зазвучала музыка, прервав мою агонию, но как только мы начинаем танцевать, во мне вспыхивает гнев. Я хочу встряхнуть его, спросить, какой еще, по его мнению, у меня был выбор. Напомнить ему, что я вышла за Арона, чтобы спасти королевство. Чтобы спасти самого Люсьена. Но я молчу. Вместо этого я сосредотачиваюсь на своих шагах, жалея о том, что заставила Люсьена вернуться ко двору.

Я знаю, за нами наблюдает Арон.

Наконец, танец подходит к концу. Я сбегаю от Люсьена, прежде чем он успевает завершить поклон, в сторону высоких окон, на террасу. Мне нужен воздух – чистый, прохладный, не душный от древесного дыма и запаха воска. Но не успеваю я дойти до окон, как тяжелые двери в дальнем конце большого зала распахиваются. Из коридора доносятся крики. Темные стражники, охраняющие зал, устремляются туда.

– Адерин! – Арон спешит ко мне, протягивая руку. Вместе мы отступаем к помосту, другие стражники становятся перед нами. На поясе Арона висит меч, и я жалею, что у меня нет своего. Оба моих церемониальных меча в покоях.

Долго ждать не приходится. Один из капитанов стражи бежит к нам через бальный зал.

– Величества…

– Говори, Эмет, – Арон подзывает мужчину ближе. – В чем дело?

– Дворянство из королевства Селонии.

Соседствующая страна, довольно близкая, чтобы долететь. Дружелюбная, как я думала. Мое сердце бешено колотится.

– Вторжение? Зигфрид начал атаку?

– Нет, моя королева, – капитан медлит. – Они утверждают, что случилось восстание. Что бескрылые Селонии восстали, что столица, королевский дворец и множество городов охвачены огнем. Дворянство здесь в поисках убежища, – он жестом указывает за спину. – Те, кто выжили.

Бескрылые захватили власть во всей стране? Слово «невозможно» было готово слететь у меня с языка. Но я не могла не верить своим собственным глазам. Люди, некоторые в мантиях, некоторые все еще обнаженные после обращения, толпились в бальном зале. Некоторые прихрамывали, многие были ранены. Женщина с длинными, спутанными рыжими волосами зажала одной рукой лицо, между ее пальцев струилась кровь.

Мужчина, который, кажется, был их предводителем, упал на колени.

– Милосердия… – к его груди прижат маленький ребенок, закутанный в мантию. – Мы молим вас о милосердии и пристанище…

Соланумские слова, но с таким сильным селонийским акцентом, что я не сразу понимаю смысл. Его речь прерывается частыми, мелкими вздохами.

Одна из моих придворных проталкивается вперед – Нисса, леди Свифтинг. Кузина Люсьена.

– Что с моим женихом? Где лорд Бастьен?

Мужчина глядит на нее с недоумением.

– Бастьен из Верна, – повторяет Нисса. – Где он?

– Надеюсь, позади. Нас разделили… – ребенок в его руках начинает извиваться и плакать, его пронзительный плач заставляет меня содрогнуться от сочувствия. Я собираюсь шагнуть вперед и забрать у него ребенка, но вдруг пальцы Арона обвивают мое запястье. Чтобы защитить меня или напомнить о моем положении, не знаю. Вместо этого Нисса помогает ему поставить ребенка на пол.

– Арон…

Он кивает и кладет руку мне на плечо перед тем, как повернуться, чтобы начать отдавать приказы. Необходимо позаботиться о пострадавших. Но я видела в его глазах свои собственные страхи: Соланум вот-вот погрузится в еще бо́льшую неопределенность. В еще бо́льшую опасность.

Я оставляю Арона распоряжаться слугами и приглашать лекарей. Я королева, моя роль – править, контролировать. Так что я быстро прохожусь между ранеными, тут и там роняя слова утешения, призывая к терпению свое дворянство. Как и у леди Ниссы, у некоторых здесь есть семья и друзья в Селонии, но я не хочу, чтобы кто-то в ярости улетел и был убит. Я напоминаю им о живучей натуре Соланума, о бурях, которые мы уже пережили. Но я знаю – каждый здесь знает – земля под нашими ногами меняется. Нравится нам это или нет.

Наконец я понимаю, что моя работа закончена. Уже в моих покоях служанки помогают мне выбраться из тяжелого платья, снимают с меня диадему, браслеты и кольца, которые меня сковывали. Они уходят. Обнаженная, одна я выхожу на личную посадочную платформу, которая спрятана за королевскими апартаментами. Я использую ее из удобства и чтобы не обнажать изуродованную спину чаще необходимого. Мне нужно почувствовать ветер под своим телом, раствориться во всепоглощающей радости полета. Чтобы быть как можно ближе к звездам, которые горят над вершинами окрестных гор. Погружаясь в холодную воду озера, я отдаюсь силе, которая всегда ожидает меня под кожей. Я позволяю себе преобразиться из человека в лебедя: волосы превращаются в перья, мышцы смещаются, а кости утончаются и светлеют.

Через несколько секунд я оказываюсь достаточно высоко, чтобы объять взглядом Серебряную Цитадель и город Фарн, который ее окружает. Дом Сигнус правит здесь более двухсот лет; сама Цитадель была построена намного раньше. Отсюда, с высоты, этот символ нашей власти кажется нерушимым. Вечным. Неизменным.

Но это иллюзия, не более. Старый мир увядает вместе с Селонией, охваченной огнем. Если мы ничего не предпримем, боюсь, сгорит и Соланум.

Глава первая

Мы медленно, вытянутым кругом, прохаживаемся по залу совета, почти как в танце. Проходим круг за кругом от решетчатых окон на одном конце комнаты, отделанной деревом, до огромного каменного камина на другом конце. Арон, я и наши главные королевские советники; лорд Корвакс, лидер Собрания – сообщества, в которое входят дворяне по рангу ниже защитника, и сами четыре защитника. Только четыре, потому что я являюсь защитницей как Атратиса, доминиона, в котором выросла, так и защитницей Олориса, доминиона, которым ранее управляла семья Зигфрида Редвинга, по крайней мере, сейчас. По закону, защитником Олориса должен быть Зигфрид, а не я. Но это было до того, как он попытался захватить корону. До того, как убил собственного отца, как мы потом выяснили, чтобы облегчить себе путь к власти.

Трость лорда Корвакса стучит по покрытому ковром полу, невольно отсчитывая время. Встречи обычно проводятся именно так, чтобы мышцы наших ног не ослабли, учитывая то, сколько времени мы проводим в небе. Секретарь носится по кругу со скоростью кометы, делает заметки и напоминает нам при необходимости о вопросах, для обсуждения которых мы здесь собрались.

Нам не нужно напоминать о революции в Селонии. Поток прибывающих дворян не ослабел и спустя две недели после того происшествия на праздновании солнцестояния.

– …и, похоже, некоторые направились прямиком к друзьям и семьям в доминионы. Сюда добралось большинство из летающих, – леди Финч, хранительница Цитадели, вздыхает и качает головой. – Цитадель переполнена, Ваши Величества. Мои люди пытаются найти место для вновь прибывших в город, но тогда встает вопрос провизии…

Я вопросительно смотрю на управляющего поместными землями. Он строит кислую физиономию.

– Снегопад перекрыл все главные дороги. Боюсь, зерновые из Ланкорфиса, в которых мы нуждаемся, поедают амбарные крысы.

Длинный перечень бед продолжается. Селонийцы, которые не смогли лететь из-за тяжелых ран – а их много, – начали прибывать в наши портовые города на лодках. Некоторые принесли с собой болезни. Число погибших никому не известно.

Тэйн, защитник Фениана, пускается в нудное и кровожадное описание того, что он хотел бы сделать с бескрылыми мятежниками Селонии, если бы только мог до них добраться. Я унимаю свое раздражение, изучая богато расписанный потолок. На нем запечатлены мифологические сценки: война между птицами, людьми и творениями Жар-птицы, которые могли принимать обе формы – нами, – ради мира и процветания. Интересно, не иронизировал ли над сюжетом бескрылый художник, расписавший потолок? Наконец Тэйн вынужден сделать паузу, чтобы перевести дух, и я ухватываюсь за эту возможность.

– Мечты о реванше – это прекрасно, лорд Тэйн, но реальность редко бывает такой же приятной, как фантазия. И я не разрешу вам действовать, пока мы не разберемся с тем, что же происходит в Селонии. Скайн соберется через два дня, чтобы определиться с дальнейшими действиями.

– Но что насчет слухов, Ваше Величество? Волнения в бескрылых городах, тайные собрания и заговоры… – Тэйн выпучивает глаза. – Неужели мы не сделаем ничего, чтобы защитить себя?

– Слухи, милорд, это не факты. Вы можете представить какие-нибудь доказательства?

Тэйн задет, но не отвечает.

– Что ж. Любые акты возмездия против нашего бескрылого населения будут сурово наказаны, – свадебный подарок моей подруги Летии, кусок камня удачи из Атратиса, в форме пера, лежит у меня в кармане. Я крепко его сжимаю. Приподнимаю подбородок и вглядываюсь в круг лиц. – Я ясно выразилась?

Раздаются одобрительные возгласы, некоторые недовольны. Бескрылые, включая Летию, не имели права голоса и власти, только на тех местных собраниях, которые разрешались в каждом доминионе. Когда соберется Скайн, я надеюсь снова поднять вопрос об обеспечении им представительства, но сейчас я об этом упоминать не собираюсь. В первый раз, когда я это предложила, идея была сразу же отвергнута; я поняла, что лучше не давать дворянству времени на подготовку возражений.

– Лорд Флетч, какие у нас еще остались вопросы?

Серокожий советник, младший член гусиных семей, перебирает бумаги и поджимает оранжево-розовые губы.

– Гм… есть предложение награды за информацию, которая поможет поймать Зигфрида из Олориса и бывшую королеву Таллис, его сводную сестру.

Лорд Пианет, наш главный секретарь, излагает план: выделить деньги и развесить объявления с изображениями Зигфрида и Таллис на каждой городской площади, предложить вознаграждение за полезную информацию.

Мои советники продолжают молча расхаживать, пока Арден, защитник Дакии, не поднимает руку.

– Разве это необходимо? Прошло почти четыре месяца, а мы так и не нашли их следов. Во всех благородных домах в королевстве был проведен обыск. Олорис был перерыт. И все равно ничего. Скорее всего, они были убиты, – он просто отмахивается от них и кривит губы в улыбке. – А если нет, то у них нет средств, чтобы представлять реальную угрозу. Я думаю, нашим деньгам найдется лучшее применение.

– Верно, верно, – добавляет лорд Тэйн. – И вряд ли правильно поощрять бескрылых доносить на дворянство.

Арон, который весь совет молчал, так резко останавливается, что леди Виржиния, защитница Ланкорфиса, почти врезается в него.

– Должен ли я напомнить вам, лорд Тэйн, что именно эти дворяне – убийцы и предатели, и относиться к ним будут соответственно? – Он не повышает голос, но нельзя не заметить в его тоне опасной резкости. Тэйн меняется в лице и бормочет, что согласен. Арон продолжает:

– И мы не нуждаемся в вашем одобрении, лорд Арден. Награда будет финансироваться короной. Наша цель сегодня – просто держать вас в курсе насчет того, как мы поступим, чтобы привлечь предателей к суду.

– Конечно, Ваше Величество, – лорд Корвакс мягко кланяется. – Собрание всецело поддерживает вас в этом.

– Поддерживает, но не финансирует, – замечаю я.

Корвакс продолжает:

– Я уверен, единственная забота лорда Ардена в том, чтобы избавить Ваши Величества от ненужного беспокойства.

Арон не удостоил его замечание ответом. Спустя мгновение лорд Пианет спрашивает, остались ли еще нерешенные дела. Патрус, защитник Бритиса – потому что я еще не придумала, как законно сместить его, – поднимает руку.

– Если мы говорим об угрозах королевству, то позвольте напомнить совету, что вопрос о королевском престолонаследии еще не решен. Возможно, Их Величествам было бы разумно объявить наследника, поскольку в их семье нет детей королевской крови. Пока что.

Он многозначительно смотрит на мой плоский живот своим единственным оставшимся глазом; второго я его лишила, когда он пытался меня похитить.

Мы с Ароном переглядываемся. Мы знаем, что при дворе ходят слухи о природе нашего союза. Мы поженились, чтобы уберечь трон от рук Зигфрида, а королевство – от гражданской войны, без притязаний на что-либо кроме родственной привязанности. Арон знает, что я была влюблена, как и влюблена сейчас, в Люсьена. Когда-то он тоже был в него влюблен.

Я делаю глубокий вдох, чтобы сказать Патрусу, что именно он может сделать со своим предложением, но Арон обнимает меня за талию и говорит первым.

– Вопрос о престолонаследии скоро будет решен, лорд Патрус. Но, будьте уверены, что бы ни случилось, следующим правителем Соланума вы не станете, – Арон одаривает его широчайшей улыбкой, но без тени веселости. – Так что вам совершенно незачем беспокоиться об этом. Теперь можете покинуть нас.

Все откланиваются, круг распадается, и спустя мгновение в зале совета мы с Ароном остаемся одни.

– Зачем ты это сказал, Арон? Теперь все будут считать, что я беременна, и очень скоро станет ясно, что нет. Я как раз собиралась сказать ему…

– Я догадываюсь, что ты хотела сказать, – он слегка улыбается, и в его больших зеленых глазах я вижу нежность. – И, поверь мне, я полностью разделяю твои чувства. Патрус чудовище. Каменный дракон был бы лучшим защитником; по крайней мере, он убивал бы людей только для выживания, а не ради удовольствия. Но мы должны действовать осторожно, Адерин. Мы с тобой вдвоем знаем, что Зигфрид и Таллис вернутся, и когда они вернутся, нам понадобится поддержка всех дворян, которых мы только сможем заполучить. Мы должны уважать законы. Ты хочешь все изменить, и я понимаю, почему. Но мы не можем допустить тирании, – он подходит и прислоняется к окну, кладет руку на раму. – Я достаточно насмотрелся на тиранию во время правления своего отца.

Конечно же, он прав. Я действительно хочу изменений. Это одна из причин, по которой я сказала «да» Арону и трону. Я хочу продолжить работу, которую моя мать начала еще в Атратисе. То, что жизнь бескрылых: образование, свобода – абсолютно все должно зависеть от правящего ими дворянства и его прихотей, было неправильным. Мне вспоминаются слова Люсьена: он уподобил правительство Соланума прогнившей системе. Тогда я не была с ним согласна. Я знала слишком мало, чтобы понять, говорил ли он правду. Но теперь… я не хочу революции. Я не хочу кровопролития. Но все должно измениться.

Я просто не знала, что все будет настолько… сложно.

Я никогда не рассказывала Арону о другой своей мечте – бросить вызов законам, править как кузены, а не как муж и жена. Чтобы стать свободной и быть с Люсьеном. Если Люсьен когда-нибудь меня простит.

Арон все еще глядит в окно. Теперь, будучи королем, он выбирает ткани, вышитые богаче, но его верность черному никуда не делась; он считает, что отсутствие руки в темных одеждах менее заметно. Сейчас на нем черные кожаные брюки и сапоги, черная бархатная туника поверх тонкой льняной рубашки – разительный контраст со светлыми волосами и пейзажем за окном. Снова густо валит снег, пряча обычно открывающийся отсюда вид на фьорд. Падающие снежинки завораживают, но это еще один день без полетов и езды верхом. Я мягко касаюсь его плеча.

– Мне нужно встретиться с Летией, поэтому прошу меня извинить…

– Вижу, Люсьен все еще при дворе, – Арон смотрит на меня украдкой, вопросительно приподняв брови. – Все такой же невероятно красивый, как и всегда.

Так вот о чем он размышлял?

– Верно. Думаю, у него здесь друзья, которых он давно не видел: двоюродная сестра Нисса, тетушка, другие, – я пожала плечами. – Я не просила его остаться, Арон. Я не забыла об обетах, которые мы дали.

– Как и я. Пожалуйста… – он предлагает мне свою руку, – позволь мне проводить тебя обратно в покои.

Интересно, счастлив ли Арон? Считает ли он, что трон стоил того: жизни, проведенной в дружбе и любви, когда дружба может перетечь в любовь, но без какой-либо страсти.

Конечно же, я его об этом не спрашиваю. Просто замечаю этот еще один невысказанный вопрос между нами.

Мы выходим из зала совета, и снегопад становится все плотнее. Арон бы никогда не признался, но я уверена, часть его радуется такой погоде. Сколько это ни продлится, он не один привязан к земле.

Мы подходим к королевскому залу для аудиенций и слышим громкие голоса, доносящиеся из соседней гостиной. Голоса легко узнаваемы: Летия, мой клерк, горничная и лучшая подруга – моя сестра по любви, хоть и не по крови, – и леди Крамп, «советница», навязанная мне Собранием.

Арон поджимает губы, пытаясь не рассмеяться.

Я вздыхаю.

– Это твоя вина. Ты убедил меня согласиться на то, чтобы эта женщина была рядом.

В отличие от большинства дворян, которые проводят при дворе, по меньшей мере, два года, прежде чем достичь совершеннолетия, у меня не было связи с Цитаделью вплоть до прошлого лета. Леди Крамп должна давать мне советы по королевскому поведению. Учить меня, как быть королевой, хотя у нас с ней очень разные представления о том, что именно значит быть королевой.

– Я чувствую себя с ней… – я морщусь, подыскивая нужные слова. – Представь себе, как кто-то берет ржавый гвоздь, кусок шифера и скребет одним по другому, снова, снова и снова, пока тебе не захочется кричать. Вот как я себя с ней чувствую.

– Вот как себя чувствуют рядом с ней все. Но в конечном счете оно будет того стоить.

Арон наклоняется и шепчет мне на ухо, зная, как я полагаю, о слугах, застывших у двери.

– Она связана почти со всеми благородными семьями королевства. Просто потерпи ее еще несколько месяцев. Как я уже говорил, нам нужна поддержка.

Я прищуриваюсь.

– Хорошо. Но ты можешь пойти со мной… – я указываю на дверь зала для аудиенций. – И помочь разобраться.

– Я бы с удовольствием, дорогая. Но уверен, в комнате меня дожидается что-то, что требует неотложного внимания, – он начинает пятиться. – Бумажная волокита. Или еще что-нибудь.

Я упираю руки в бока.

– Ты ее боишься.

Арон улыбается, пожимает плечами и отвешивает безупречный поклон.

– Я знаю, ты сможешь, моя королева, – он с ухмылкой разворачивается.

Тупая головная боль, окольцевавшая мой правый глаз, вонзается из-за раздражения прямо в череп.

Но этого было не избежать.

Слуги распахивают передо мной двери.

Летия стоит перед одним из диванов, прижимая книгу – кажется, мой ежедневник – к своей груди. Напротив нее сидит леди Крамп, скрестив руки на груди и открыв рот в ужасе.

– Что здесь происходит?

Леди Крамп делает глубокий реверанс.

– Прошу прощения, Ваше Величество. Мы с госпожой Летией как раз беседовали.

– Это правда? – Я смотрю в сторону Летии. – Все в порядке?

Летия, вспыхнув до самых корней своих пепельных волос, выдает «нет» одновременно с леди Крамп, которая говорит «да».

Я поворачиваюсь к своей подруге.

– В чем дело?

– Она хочет, чтобы я отказалась от должности твоего клерка. Она говорит, что дворянам не подобает просить о приеме у бескрылой женщины. Она говорит, что я не заслуживаю такой чести ни по рождению, ни по образованию…

Я оглядываюсь на вторую женщину.

– Летия бывала со мной на уроках с тех пор, как ей исполнилось двенадцать. Вы считаете меня необразованной?

Крамп выдавливает улыбку, хотя не может скрыть презрения во взгляде.

– Ни в коем случае, Ваше Величество. Я лишь хотела подчеркнуть, что о королеве судят по ее окружению. Хотя нет никаких сомнений в навыках госпожи Летии как вашей личной служанки, должность клерка исконно, – она придает этому слову такой вес, что оно превращается в камень, в оружие, которым можно выбить из кого-то жизнь, – занимал дворянин.

Этого от нас и ждали. Она устремляет взгляд в потолок – привычка, это знак, что она собирается сделать заявление.

– Служащий высокого ранга должен иметь хорошие связи с влиятельными домами и семьями, свободно передвигаться по двору и служить мостом между монархом и дворянами… Такой клерк может только повысить статус того, кому он служит.

– Похоже, у вас есть на примете кто-то конкретный.

Мое замечание на мгновение сбивает леди Крамп с толку. Мшистый цвет ее кожи – она из многочисленных семейств голубей – становится темно-зеленым.

– Выбор персонала, разумеется, зависит от вас, Ваше Величество. Но если у вас больше никого нет на примете, то моя старшая дочь скоро вернется ко двору. Я уверена, для нее будет большой честью служить Вашему Величеству.

Свое предложение она сопровождает еще одним реверансом и фальшивой улыбкой.

Летия возле меня напрягается. Я хочу указать леди Крамп, что я не согласна заменить свою подругу. Если уж на то пошло, я хочу прогнать ее со двора, отправить обратно в болота Бритиса, где она сможет проповедовать о традициях и статусе своим несчастным иждивенцам.

Но Арон прав. Нам нужна поддержка. Нам нужно время, чтобы убедить дворянство в том, что наши планы на будущее королевства осуществимы. Поэтому я стискиваю зубы и улыбаюсь леди Крамп такой же фальшивой улыбкой, как и она мне.

– Благодарю вас, леди Крамп. Как всегда, вы показываете свежий взгляд. Я обязательно обдумаю ваши слова. Вам больше не нужно будет говорить с Летией на эту тему.

Крамп недоуменно морщит лоб, пытаясь понять, что я имею в виду.

– У меня так болит голова, – продолжаю я. – Леди Крамп, не будете ли вы так любезны послать за врачом, когда будете уходить?

Ей ничего не остается, кроме как снова сделать реверанс и уйти. Как только я убеждаюсь, что она покинула мои апартаменты, я поворачиваюсь к Летии.

– Мне очень жаль.

– Это не твоя вина. Эта женщина – подлая, ревнивая стукачка. Молоко свернется, если она пролетит в трех размахах крыльев от сыроварни, – подруга вздыхает. – Хотя, я думаю, она права.

– Конечно, она не права, – я на мгновение хватаю Летию за облаченную в перчатку ладонь; сила, которая позволяет нам трансформироваться, которая остается у нас под кожей даже в человеческом облике, делает любое наше прикосновение опасным для большинства бескрылых. Я видела, как дворяне в гневе жгли кожу слугам. Однажды мой дядя, последний король, заставил и меня это сделать. – Ты хороший клерк, Летия. Не позволяй ей сбить тебя с толку.

– Я не сомневаюсь в себе. Но когда дворяне приходят ко мне просить о встрече с тобой… – она опускает взгляд и качает головой. – Я видела, как они на меня смотрят. Как будто они… они унижены только тем, что разговаривают со мной. – Она снова поднимает глаза, но теперь они грустны. – Словно у меня болезнь, которую они боятся подхватить.

От прилива гнева и сожаления у меня перехватывает дыхание.

– Я все изменю, Летия. Обещаю.

Я просто не знаю, когда. Или как именно.

– И если Крамп еще хоть раз заговорит с тобой подобным образом, я швырну ее в темницу, и неважно, насколько у нее хорошие связи.

– Не делай этого. Я не хочу усложнять тебе жизнь, – она открывает ежедневник, и несколько минут мы вместе сидим на диване – близко, но не касаясь друг друга, – и проходимся по моим встречам на ближайшие несколько дней. Но могу сказать, что ее мысли заняты не послами и не торговыми делегациями, которыми заняты страницы, кривым почерком Летии отмечены их имена и назначения.

– О чем ты думаешь?

– О переменах, – она складывает уголок одной из толстых страниц. – В Селонии все изменилось.

– Это правда. Но ведь ты же не хочешь…

– Нет, конечно, нет.

Между нами воцаряется тишина.

– Летия, – спрашиваю я, наконец. – Ты хочешь домой? Ты же знаешь, что можешь уехать, когда только захочешь, – в страхе перед ее ответом мой желудок скручивается в узел. У меня есть Арон и Одетта, и я их полюбила. У меня появились друзья среди молодой знати. Но с тех самых пор, как мне исполнилось одиннадцать, после убийства матери, когда Летия стала моей компаньонкой, я проводила с ней, по крайней мере, половину дня. Без нее моя жизнь не была бы жизнью.

И все же я должна предоставить ей выбор. Прошлой весной, когда мы покидали замок Мерл, нам казалось, что это всего на шесть недель. Что это не навсегда.

Летия колеблется, но только на секунду.

– Нет, – решительно качает она головой. – Я не оставлю тебя, Адерин. И, кроме того, – озорной юморок блеснул в ее глазах, – лорд Ланселин все еще платит мне за то, чтобы я была твоей компаньонкой. А это хорошие деньги.

Я ухмыляюсь.

– И тебе все еще весело, я надеюсь.

Она пожимает плечами и смеется.

– Ну, ты уже давно не рисковала жизнью. И хотя я сомневаюсь, что это продлится долго, я не против, чтобы волноваться чуть меньше.

Ее голос звучит легко, но я знаю, что скрывается за ее словами. Несмотря на все усилия наших врачей, на шее Летии до сих пор остается ожог, повторяющий очертания ладони Зигфрида.

Месть ничего не решает. Увидев, как погибает убийца моей матери, я не обрела покой, на который так надеялась. Что бы я ни сделала с Зигфридом, это не исцелит Летию. Но я обязана его найти. По крайней мере, я обязана остановить его, чтобы он не причинил такую же боль другим.

Приходит мой врач с настойкой ивы от головной боли. Когда он уходит, Летия помогает мне сменить шелковое платье на тунику с длинными рукавами из кожи и на брюки и высокие сапоги. Я иду в новый тренировочный зал в попытке потратить немного энергии, в попытке сделать что-нибудь – что угодно, – чтобы отвлечься от утренних разборок с моим секретарем и леди Крамп. Я научилась владеть мечом после того, как потеряла способность менять форму. Пускай эта сила и вернулась ко мне, я продолжала тренироваться; не знаю насчет Таллис, но Зигфрид умеет обращаться с клинком.

К моему приходу комната полна народу; бесконечный снегопад заставляет многих дворян искать другие развлечения. Но в толпе здесь не только знать. Это единственное место в Цитадели, где летающие и бескрылые – по крайней мере, привилегированная их часть – находятся на равных. Тренировочный зал Арон увеличил после нашей коронации, но он находится под управлением и надзором темных стражников. Сами они бьются на мечах и метают топоры, но теперь позволяют и дворянам пользоваться этим местом, предлагают советы по технике и решают исход спорных поединков. Несмотря на двести мирных лет в Солануме, умение владеть мечом некоторыми все еще ценится, хотя слишком многие презирают его как навык, необходимый только бескрылым. Но сами стражники не станут сражаться с дворянами. Исключением является Арон; когда он лишился руки, почти три года назад, темные стражники стали его друзьями и обучили, и он все еще дорожит этой дружбой. Я обыскиваю большой зал с высоким потолком в поисках его стройной фигуры.

Эмет – красивый, медноволосый, самый близкий друг Арона из темной стражи – подходит ко мне и почтительно кивает.

– Мадам, – в этой комнате не используются никакие титулы. Никаких упоминаний о доме или звании.

– Добрый день, Эмет. Мой муж здесь?

– Нет. Но есть поединок, который вот-вот закончится, если хотите партнера для тренировок. – Он вручает мне тренировочный меч с затупленным лезвием и острием и ведет мимо мишеней для топоров, туда, где двое мужчин, оба тяжело дышат, оба в поту, отдают друг другу честь. Одного я не знаю. Он среднего роста, мощного телосложения, с темными глазами и собранными сзади серебристыми волосами, наверное, они ниже плеч. Эмет бормочет, что этот человек – один из дворян, бежавших из Селонии; на одной из его скул виднеется запекшаяся рана.

Его противник – Люсьен.

Темные волосы коротко подстрижены, так что он снова стал похож на моего Люсьена. Люсьена, о котором я все время думаю. Мое сердце, предательское сердце, бьется быстрее.

Эмет делает шаг вперед.

– Джентльмены, если кто-то из вас настроен на еще один поединок, то эта леди ищет партнера.

Незнакомец слегка прищуривается, бросая на Эмета недоверчивый взгляд, но делает широкий поклон в знак своего согласия. Люсьен, немного поколебавшись, кивает. Даже слегка улыбается; интересно, пытается ли он извиниться за свое поведение в нашу последнюю встречу? Но затем он идет вперед. Словно выбор уже сделан. Словно я обязана выбрать его даже после того, как он столь презрительно обошелся со мной на балу в честь солнцестояния.

– Этот джентльмен, – я указываю на незнакомца, – будет достойным противником, я полагаю.

Люсьен застывает. Сжимает губы и отворачивается от меня.

Я отказываюсь смотреть ему вслед.

Эмет уже разбросал по полу свежий песок. Седовласый незнакомец отдает мне честь и с легкой улыбкой на губах поднимает меч. Я делаю глубокий вдох и обнажаю свой меч в ответ. У меня нет времени беспокоиться о Люсьене или о чем-то другом; как только мы встаем в позиции, незнакомец нападает.

Я отражаю без колебаний, быстро взмахивая левой рукой вверх и блокируя лезвие его клинка своим; мы на миг встречаемся взглядами, и я поражаюсь решимости и сдержанной ярости, которые в нем ощущаю. Он снова бросается на меня, но я быстрее; я успеваю увернуться и начинаю контратаку, нанося удар за ударом. Он делает шаг назад, тяжело дыша, и я вижу, что удивила его. Очевидно, он не ожидал, что я буду – или смогу – так хорошо сражаться. Мы кружим, переводя дыхание, но мой противник вскоре снова набрасывается. Он пытается использовать против меня свой рост и превосходящую силу, и я вздрагиваю, когда мышцы моих рук и ног протестуют против огромной силы его атаки. Рядом собирается несколько зрителей. Я не обращаю на них внимания. Хотя у меня меньше опыта при дворе, чем у большинства моих придворных, здесь мало кто – за исключением Арона – сражается так же хорошо, как я. Я не собираюсь терпеть поражение от этого селонийского беженца.

Когда он вновь нападает, я слегка опускаю меч, надеясь, что он подумает, что вынудил меня обороняться. Моя хитрость срабатывает. Он подходит ближе; думает, что это конец, что победа за ним.

Но он ошибается. Я приземляюсь на колени, вытягиваюсь на земле, чтобы оказаться под его клинком. Быстро перекатываюсь на бок. А потом одним молниеносным движением сшибаю его с ног. Мой противник падает навзничь, кряхтя от силы удара и взметая в воздух частицы песка и пыли. Прежде чем он успевает прийти в себя, я вскакиваю на ноги и втыкаю острие клинка прямо ему в грудь.

– Сдаетесь, сэр?

Он глядит на меня, и удивление в его глазах быстро сменяется раздражением. Но в следующее мгновение он уже широко улыбается.

– Конечно, моя госпожа. Отлично… отлично сыграно.

Прежде чем зрители расходятся, раздаются негромкие аплодисменты. Мой противник поднимается с земли и кланяется мне.

Я киваю в ответ, с трудом дышу, с дрожью возвращаю тренировочный меч Эмету и сжимаю пальцы. Покрытая шрамами кожа на спине начинает саднить; я месяцами не сражалась так рьяно. И все же изо всех сил стараюсь сдержать улыбку.

Незнакомец отвешивает еще один поклон и коротко улыбается.

– Я очень рад встретить столь достойную противницу, – у него приятный акцент. – Можно? – он протягивает мне руку; целует мои пальцы, когда я кладу свою ладонь в его. – Разрешите предложить вам еще один поединок? Я был бы благодарен такому развлечению.

– Благодарю, но, боюсь, у меня назначена важная встреча, – я отхожу назад.

Люсьен стоит рядом с нами, прислонившись к стенке, наблюдает за мной и хмурится.

Повинуясь внезапному порыву, я поворачиваюсь к незнакомцу.

– Может быть, в другой раз, когда мы будем свободны, – я тепло улыбаюсь ему. – Могу я узнать ваше имя?

– Конечно. Верон, – он не говорит мне о своем доме – Эмет, очевидно, объяснил ему правила.

– Что ж, благодарю, Верон. Я провела время с удовольствием, – снова улыбаюсь, склоняю голову и ухожу.

Я больше не оборачиваюсь и не смотрю, чем занят Люсьен.

Оставшаяся часть дня забита куда большим количеством встреч. У меня нет времени на отдых до самого окончания ужина, после которого я смогу остаться с Летией наедине в своей гостиной. Она вяжет, а я сижу, свернувшись калачиком, в углу одного из диванов. В моих руках книга – занятная история о том, как юная девушка открывает новый мир и сталкивается со всеми его чудесами, и, хотя я смотрю в текст, совсем не читаю. Мои мысли блуждают, убаюканные щелканьем спиц и потрескиванием поленьев в камине. Я мечтаю о другом будущем, полном приключений и путешествий, где нет обязательств. Пока стук в дверь не возвращает меня в реальность.

На пороге стоит один из одетых в синее с серебром слуг.

– Если вы позволите, Ваше Величество, леди Нисса Свифтинг просит минуту вашего времени.

Лицо у него деревянное, но я слышу, как позади него раздается чье-то неровное дыхание – Нисса?

– Хорошо, – я киваю Летии, она берет свое вязание и отходит на край комнаты, замерев в ожидании, когда заходит другая женщина. Лицо Ниссы покрыто пятнами, а глаза – опухшие от слез. Я догадываюсь, что произошло.

– Лорд Бастьен?

Она кивает.

– Его тело нашли на побережье в Итане. По словам лекаря, он потерял слишком много крови, на нем было столько ранений, а еще… – она судорожно глотает, – они отрезали ему одно ухо… – ее голос прерывает новый поток слез, и она закрывает руками лицо.

– Мне очень жаль, Нисса. Ваша мать знает? Позвольте мне послать за ней слугу. Или лорда Люсьена. Пожалуйста, скажите, чем я могу вам помочь, что вам необходимо.

– Месть, – тихо раздается это слово, но в следующее мгновение она сжимает руки и падает передо мной на колени, ее голос дрожит. – Кровь за кровь, вот чего я желаю. Я умоляю вас как ваш верная подданная и ваша кузина, помогите дворянам Селонии вернуть то, что у них отняли. Пошлите войска против бескрылых, утвердивших там свое правление. Заставьте их заплатить за отнятые жизни.

– Пожалуйста, Нисса, поднимитесь, – я чувствую, как покалывает обнаженная кожа на моей шее; я практически ощущаю, как Зигфрид и Таллис наблюдают за мной из темных углов комнаты в ожидании, что я совершу ошибку. Сделаю то, что поставит королевство под удар.

– Ситуация довольно сложная.

– Нет, не сложная, – она заставляет себя выпрямиться, сбивчиво дыша. – Мы должны подавить это восстание, Ваше Величество, – ее руки сжимаются в кулаки. – Или оно разрастется, и Соланум падет, а наша кровь потечет по улицам Фарна.

Нисса смотрит на Летию и наклоняется вперед с красным лицом.

– Дело бескрылых – служить, а не править. Не общаться с королями, как с равными…

– Довольно! – я вскидываю подбородок и позволяю голосу прозвучать с холодом.

– Вы забываетесь, леди Свифтинг. От горя вас покинул рассудок.

Нисса смотрит на меня с таким гневом, что мне интересно, не собирается ли она ударить меня. Но проходит момент; она начинает всхлипывать и, спотыкаясь, падает в ближайшее кресло.

– Летия…

Моя подруга все понимает. Она спешит к двери и отдает распоряжения слугам. Я расхаживаю взад и вперед во время ожидания, но не пытаюсь заговорить с Ниссой. Мне нечего ей сказать.

Наконец в дверь снова стучат. Мать Ниссы, Виржиния из Ланкорфиса, здесь, как и Люсьен. Он помогает Виржинии поднять дочь из кресла, и обе женщины уходят, мать Ниссы бормочет на ходу извинения.

Летия игнорирует Люсьена.

– Я пойду и прослежу, чтобы служанки согрели вашу постель, Ваше Величество, – она делает реверанс и уходит в мою спальню, закрыв за собой дверь.

Впервые за последние три месяца мы с Люсьеном остаемся наедине.

Глава вторая

Мы глядим друг на друга, и ропот невысказанных мыслей и чувств заполняет мне рот. Тишина сгущается, пока не становится удушающей. Пока не становится до того тяжелой, что может выдавить воздух из моих легких. Если я не заговорю, то задохнусь.

– Мне очень жаль, – первые слова вырвались наружу, и мне стало легче дышать.

– Вам жаль?.. – вопрос Люсьена пронизан презрением.

Я колеблюсь.

– Я имею в виду лорда Бастьена. Ваша кузина была убита горем.

– О, – Люсьен отворачивается и смотрит на огонь. – Что вам сказала Нисса?

– Она может рассказать об этом вам лично, если пожелает. Вы проследите, чтобы врач осмотрел ее?

Я хочу верить – я должна надеяться, – что взгляды и желания Ниссы, как и ее горе, со временем смягчатся.

Он не отвечает. Просто продолжает смотреть на пляшущие языки пламени, а я смотрю на него, поглощенная тем, как отблески огня краснеют на его губах и превращают его кожу в золото. Я помню ту ночь. Ночь, когда он лежал в моих объятиях, позолоченный светом свечей, когда мое тело дрожало от его прикосновений. Понемногу желание вытеснило все здравые мысли. Совершенно того не желая, я протягиваю к нему руку.

– Люсьен…

– Тетя говорит, что вы предлагаете вознаграждение за информацию о Таллис и Зигфриде.

Я опускаю руку.

– Да. Я не прекращу охоту на них. Обещаю.

Люсьен чуть не умер от рук Таллис. Он бы умер, если бы я не успела вовремя его спасти, если бы я в прямом смысле не отбилась от стражей, пытавшихся его убить. Наш вид быстро излечивается. Ранения, кроме самых тяжелых, быстро заживают. Вероятно, на нем больше нет следов кнута, которым его истязали. Но ведь он не мог забыть о том, что я сделала?

На каминной полке стоит украшение – лебедь, сотканный из стеклянной пряжи. Свадебный подарок от посла из Риски. Люсьен поднимает его и крутит в пальцах так, чтобы на нем заиграл свет.

– А что же Селония? Мы будем вторгаться в поддержку их знати?

– Скайн соберется послезавтра. Но мне бы не хотелось. Надеюсь, нам удастся избежать конфликта, – я вспоминаю то, что мои советники рассказывали мне о Селонии. – Тем более, вполне возможно, что их знать получила по заслугам…

– Вы меня удивляете.

– Почему?

– Кажется, сегодня вы были очень довольны селонийской знатью, – он ставит стеклянного лебедя на маленький столик у камина. – В частности, одним селонийским дворянином.

Я чувствую, как краснею, когда улавливаю смысл его слов.

– Я сражалась с ним один раз, Люсьен. И я не понимаю, почему вас это должно волновать…

– Но короля может это волновать, – его губы кривятся в насмешливой улыбке. – Вы сказали мне, что мы не можем быть вместе из-за вашего обещания Арону. Ваша приверженность брачным обетам ослабевает, миледи? Или ваши слова были не более чем ложью? Способом смягчить правду: я никогда не имел для вас значения. Или, вернее, я мало что значил для вас. Я для вас ничто по сравнению с короной.

На какой-то миг я слишком потрясена, чтобы ответить ему. Но только на миг.

– Как вы можете так говорить? Как вы можете быть таким жестоким, когда точно знаете, что значите для меня? – я с трудом сглатываю. – Я вас не узнаю, Люсьен. И начинаю сомневаться, знала ли я вас хоть когда-нибудь.

Он широко раскрывает глаза и делает шаг вперед.

– Адерин…

Я отрицательно качаю головой.

– Убирайтесь.

– Но я не…

– Убирайтесь!

Люсьен на миг колеблется, прежде чем стремительно выйти из комнаты. В спешке он бьется о маленький столик; стеклянный лебедь соскальзывает с гладкого дерева на гранитный очаг.

Я спешу к камину и падаю на колени. Лебединые крылышки сломаны. А когда я поднимаю его, пытаясь собрать отколотое, он трескается еще сильнее. Разваливается в моих руках на кусочки.

Это был такой пустяк. У меня не было причин так переживать. Но я начинаю плакать и не могу остановиться.

Я плохо сплю. Мне снится Люсьен. Каким-то образом в моих кошмарах он становится лордом Бастьеном: я вижу искалеченное тело Люсьена, лежащее на скалистом берегу Итана. И Нисса, превратившаяся в Таллис, смеется надо мной и ведет армию на Цитадель. Я смотрю, как она сражается и убивает Арона, прежде чем снова впадаю в беспамятство. Когда я наконец просыпаюсь с затуманенным взглядом, солнце ярко светит из разрывов в шторах моей спальни. Я приподнимаюсь, потягиваюсь и дергаю за колокольчик рядом с кроватью.

Вскоре в комнату входит моя служанка Фрис и делает реверанс.

– Доброе утро, Ваше Величество. Могу я раздвинуть шторы?

– Пожалуйста. Который сейчас час?

– Без четверти пять, Ваше Величество. Гм… – она нервно заламывает руки. – Госпожа Летия велела вас не беспокоить. Потому что сегодня День красных угольков.

Конечно. Сегодня никаких дел не будет. Никаких банкетов. Я встаю с постели и подхожу к высоким окнам с ромбовидными стеклами, выходящим на сады Цитадели и горы за ней. Солнечный свет, отражающийся от снега, слепит меня, но я вижу внизу людей, расчищающих тропинки между голыми деревьями. И когда я открываю окно, воздух кажется немного теплее, чем в последнее время, бледно-голубое небо соблазняет меня высунуться в окно, чтобы ощутить солнечный свет на лице. Фрис стоит рядом с моим халатом.

– Спасибо, Фрис. Принесешь мне завтрак, ладно? – Я подпрыгиваю на цыпочках, мне не терпится сбежать из Цитадели, пусть даже всего на пару часов. – И попроси Летию встретиться со мной в конюшне. Я думаю, мы можем рискнуть и вывести лошадей.

После завтрака я надела новый костюм для верховой езды – зеленую тунику и такую же длинную юбку из тонкой светлой шерсти, сотканную в Дакии, – и велела оседлать мою лошадь Хенгу. Путь к конюшням лежит через великолепный вестибюль Цитадели. Моя кузина Одетта, одетая в белый бархат, с распущенными белокурыми локонами, разговаривает с молодым дворянином, имени которого я не помню. Когда я прохожу мимо, она отворачивается от него и окликает меня.

– Кузина, ты идешь в храм? Почтенные сестры поют службу огню, – она вздыхает. – Бедная Нисса.

Наверное, сестры поют по лорду Бастьену. Последний полет жениха Ниссы еще не назначен, но служба позволит желающим зажечь свечу за возвращение его души. Я колеблюсь. Если Нисса там, я, вероятно, последний человек, которого она захочет видеть.

– Возможно, позже. Сейчас я собираюсь покататься. Но если хочешь прогуляться со мной…

Одетта берет меня под руку, и мы пересекаем холл.

Арон рассказывал мне о ее кошмарах: что Зигфрид, или Таллис, или они вместе вернутся. И в этот раз ему удастся убить ее. И хоть она и заняла себя, погрузившись в проекты по улучшению жизни бескрылых в Фарне, и говорит, что счастлива, я не могу не заметить бледности ее лица. Как она похудела. Я прерываю ее на моменте описания нового здания больницы.

– Кузина, ты действительно здорова? Ты ведь расскажешь мне, правда? Если есть хоть что-то…

– Со мной все в порядке, Адерин. Честно. У меня наконец-то появилась цель. Сколько бы я ни убеждала себя, что люблю Зигфрида, что хочу выйти за него замуж, я никогда не хотела быть королевой, – она сжимает мою руку. – Знаешь, почему я так много времени проводила в полете? Чтобы не думать о будущем, которое меня ждет. Но сейчас… – она пожимает плечами. – Обо мне можешь не беспокоиться. Я рассказывала тебе, что мы наняли первого учителя для новой школы?

Она переводит тему разговора. Вскоре после этого мы расходимся; Одетта идет на встречу с несколькими пожилыми дворянами, чтобы обсудить постройку больницы для бескрылых, и я иду к конюшне одна. Летия ждет меня. Конюхи, которых предупредили обо мне, заперли рабочих лошадей в стойлах; присутствие оборотней в лучшем случае пугало их. Арон единственный из известных мне дворян обучил лошадь слушаться его. Но моя Хенга надежна, и чувствует себя со мной комфортно. Она вскидывает голову и фыркает, когда я приближаюсь, пытаясь вырваться от держащего ее конюха.

– Успокойся, Хенга. Мы сейчас поедем, – я надеваю перчатки, беру яблоко из ближайшего хранилища и протягиваю ей на ладони; я не рискну прикоснуться к ней или погладить, как бы мне того ни хотелось. Пока Хенга наслаждается яблоком, я с помощью балки сажусь верхом. Летия подводит свою лошадь, Васту, и мы идем по дороге, ведущей от задних ворот Цитадели к фьорду. Два темных стражника, тоже верхом, следуют за нами на некотором расстоянии. Необходимая, но неприятная мера предосторожности.

Полуденное солнце светит ярче, и заметна небольшая оттепель. Земля промерзла, но с деревьев капает вода. Время от времени слышится приглушенный стук падающего с крыш и ветвей снега, а ближе к краю фьорда легкий ветерок доносит голоса бескрылых рыбаков, осматривающих повреждения своих лодок после нескольких недель штормов и бездействия. Кто-то поет, хотя я не могу разобрать слов. Я поворачиваюсь к Летии, чтобы сделать несколько замечаний о рыбацких лодках в гавани Мерл. Но моя подруга, кажется, отвлеклась. Она смотрит пустыми глазами на затылок Васты, кусая губу.

– Летия? Что случилось?

– О… ничего, – она откидывает свои светло-пепельные волосы за спину. – Я просто подумала, что мы слишком давно не устраивали скачки. С тех пор, как покинули Мерл прошлой весной.

Она права, мы ездили верхом чуть ли не каждый день, пока я не стала королевой. Но даже тогда мы исследовали местность не более чем рысью. Мы не устраивали скачек с того самого дня на пляже под замком Мерл, когда песчаный крот напугал Хенгу, и та скинула меня. В тот же день я встретила Люсьена. В тот же день меня чуть не убил каменный дракон, у которого, как я позже узнала, мой отец добыл яд, которым отравили короля.

Летия снова морщит лоб; витает в своих мыслях и точно не думает о каменистой, заснеженной тропе перед нами.

– Пожалуйста, скажи мне, что тебя беспокоит. Это Нисса? То, что она сказала вчера вечером? Или… – я колеблюсь. – Или Люсьен?

Я рассказала ей о том, что выдал Люсьен, и Летия разозлилась. Разозлилась настолько, что мне пришлось приказать ей не следовать за ним и не вступать в спор.

– И то, и то, пожалуй, – она вздыхает. – Горе и утрата меняют людей. Так говорила моя бабушка.

Впереди нас ждет поляна, окруженная темными елями и падубами. Поваленный ствол дерева преграждает путь, и мы замолкаем, чтобы сосредоточиться на прыжке через препятствие. Неугомонные от слишком долгого пребывания в конюшне, Хенга и Васта перелетают через ствол так высоко и быстро, что заставляют меня ухмыльнуться. Но Летия едва улыбается.

Я подталкиваю ее локтем.

– Значит… что-то серьезнее, чем Нисса и Люсьен, беспокоит тебя. И дело не только в отсутствии скачек.

Я украдкой смотрю на Летию. Она ссутулилась в седле.

– Один из темных стражников разбил тебе сердце? Если так, просто скажи мне его имя. И как бы ты хотела, чтобы его казнили.

Это заставляет ее рассмеяться. Она протестующе качает головой.

– Мое сердце пока в целости.

– Что же тогда? Если ты мне не скажешь, ты знаешь, я воображу что-то похуже.

Она поворачивается в седле, чтобы взглянуть на меня.

– Хорошо. Не сердись, Адерин, но я больше не хочу быть твоим клерком.

Не то, что я ожидала услышать. Я поднимаю брови.

– Это из-за леди Крамп?

– Отчасти. Я ненавижу леди Крамп. Но она лишь говорит то, что у всех остальных на уме.

– Это неправда…

Теперь Летия окидывает меня недоверчивым взглядом.

– Нет, это правда. И, может быть, мне должно быть все равно, но мне не все равно. Я устала. Я устала целыми днями иметь дело с людьми, которые меня презирают. Если бы при дворе было больше бескрылых в таком же положении…

– Но ведь есть врачи, стражники, советники…

Летия слишком сильно дергает поводья, и Васта фыркает. Моя подруга останавливает лошадь, и я тоже. Наше морозное дыхание повисает в зимнем воздухе.

– Здесь много врачей и стражников, и дворяне к ним привыкли. И эти бескрылые счастливы, когда делают работу, которую не хотят делать. Но бескрылый никогда не был клерком королевы, – она гладит Васту по шее, успокаивая. – Я не хочу быть экспериментом, Адерин. Это слишком тяжело.

На расстоянии вытянутой руки от нас растет падуб. Я срываю одну из сморщенных от мороза ягод, пытаясь вспомнить, спрашивала ли я Летию о том, хочет ли она быть моим клерком, или просто поставила ее в известность.

– Я просто думала… Я хотела, чтобы люди увидели, как ты важна для меня. Что ты больше, чем просто служанка.

– Знаю, подруга моя, знаю, – посмеивается Летия. – Ни ты, ни я не занимаемся тем, о чем мы мечтали в детстве. Помнишь?

– Да, – воспоминание заставляет меня улыбнуться. – Первое, что ты мне сказала, – это то, что хочешь стать знаменитой портнихой. А я хотела стать исследовательницей.

Оставшись взаперти в замке Мерл после смерти матери, я могла глядеть на мир только с помощью карт и книг. Я вглядываюсь в лицо Летии.

– Ты будешь счастлива, если я найду другого клерка?

Она кивает.

– Тогда я так и сделаю.

Мы вновь возвращаемся к езде. Только медленно: деревья теснятся друг к другу, закрывая небо, и мне приходится низко наклоняться к шее Хенги. Внезапно тропинка обрывается, и я, прищурившись, смотрю на кристально яркий фьорд перед нами. Вода волнуется от ветра и блестит на солнце. Отсюда мы можем глядеть на устье и море, башня видна дальше, она выглядывает из воды ближе к Цитадели. Мы с Летией были заперты там Зигфридом; ночь, которую никто из нас не хочет вспоминать. Мы останавливаемся у кромки воды. Два темных стражника ждут на берегу.

В море виднеются рыбацкие лодки, цвета их парусов образуют что-то вроде радуги на фоне заснеженных гор. Я глубоко вдыхаю свежий воздух.

– Здесь очень красиво.

– Так и есть. Хотя не так красиво, как в Атратисе.

Мысли разбегаются, возвращая меня обратно в зимний Мерл. Бури хлестали водой, превращая соленые брызги в туман, пока серое море и серое небо не сливались практически в одно целое. Более тихие дни, когда бледное солнце окрашивало покрытые инеем сады в серебро. Ночи, когда снегопад приглушал все звуки в замке… А потом Летия возвращает меня в реальность.

– Фрис рассказала мне кое-что странное, – замечает она. – Насчет ее кузины.

Фрис была моей служанкой два последних года. Став королевой, я послала за ней и еще несколькими служащими в Мерл; Летии нужна была помощь, и я предпочла окружить себя своими людьми, а не шпионами, которых леди Крамп могла бы попытаться мне навязать. Фрис трудолюбивая и приятная, но у нее есть склонность к эпическим историям по поводу ее обширной семьи.

– Это та кузина, подруга которой услышала неземной крик на пляже? Или кузина, которая держит трактир в Окцифине и клянется, что ее эль был проклят речными призраками?

– Нет, это другая кузина. Она живет в Нижнем Фарне.

– О, – в худшем случае, Нижний Фарн – это что-то немыслимое. Битком забитые дворы в ближайшем к фьорду районе – это переполненные трущобы, полные болезней, нищеты и смерти. Мы с Ароном разработали программы, направленные на улучшение жизни жителей, но прогресс идет медленно. – Ей нужна помощь в переезде?

– Нет, дело не в этом. Она беременна. А отец ребенка… – она замолчала, закусив нижнюю губу.

– Он уклоняется от своих обязательств? Я могу дать ей денег. Послать врача.

– Он исчез. Но перед уходом сказал ей, что не совсем бескрылый. К тому же он не был дворянином, не умел обращаться. Утверждал, что он другой.

– Как это? – я приподнимаю бровь. – Дай угадаю: волшебный?

– Нет. Человек, но не такой, как ты или я. Другой вид людей.

Я отрицательно качаю головой.

– Другого вида не существует. Вероятно, он придумал историю, чтобы впечатлить ее и затащить в постель. Он не первый человек, который плетет такую чушь. И определенно не последний.

– Но Фрис говорит, что он рассказывал ее кузине в подробностях, – внезапный порыв ветра отбрасывает волосы Летии с плеч. – Что он прибыл с Безгроших островов, с севера Фениана, и что есть много других людей, подобных ему, и что дворяне не могут их обжечь; они каким-то образом невосприимчивы к их прикосновениям. Он утверждал, что они великие воины, намного сильнее обычных людей. Она говорит, что у него был на плече символ, знак, который, по его словам, носят все его люди. – В ее голосе слышится тоска. – Подумай об этом, Адерин, о целой расе людей, обладающих сверхчеловеческой силой. Может быть, если это правда, они могут помочь тебе. Помочь найти Зигфрида и Таллис. А раз уж они не умеют летать, то, может быть, и нам, бескрылым, предложат помощь – заступятся за нас, будут на нашей стороне. И тогда, может быть, Собрание наконец одобрит твою просьбу. И дворяне начнут видеть в нас таких же людей, как и они сами.

В рассказе кузины Фрис есть что-то такое, что не дает мне покоя, отголосок того, о чем я читала или слышала. Но это невозможно: Безгрошие острова даже не заселены. Я открываю рот, чтобы напомнить Летии об этом факте, чтобы сказать, что как бы ни была печальна ее ситуация, кузину Фрис просто обманул этот человек, а она поверила, потому что хотела верить.

И все же, если эта история может дать Фрис, Летии и всем остальным бескрылым хоть какую-то надежду, за которую можно зацепиться, зачем мне ее отнимать? Мы даем им совсем мало. Я обещала Летии, что для бескрылых все изменится, но не изменила.

– Может быть, в этом что-то есть. Я посмотрю, что смогу выяснить.

Очередной порыв ветра приносит с собой капли дождя. Позади нас, на севере, собираются темные тучи. Массивная гранитная громада Серебряной Цитадели, ее башни и стены еще пару мгновений поблескивали на солнце, прежде чем погрузиться во мрак. Я вздрагиваю и поворачиваю лошадь обратно.

На следующее утро я готовлю список дворян – в котором абсолютно точно нет дочери леди Крамп, – которые могли бы заменить Летию на посту моего клерка. Но сегодня, скорее всего, времени на собеседования не будет. Скайн собирается на обсуждение критического положения в Селонии, и вскоре после завтрака я должна буду одеться по этому случаю. Надев перчатки, чтобы защитить свою кожу от моей обжигающей силы, Фрис помогает мне облачиться в серое парчовое атласное платье, такое же мрачное, как и мое настроение. Когда ряд пуговиц, извивающийся вниз по моей спине, застегнут, а волосы заколоты, Летия надевает мне на шею ожерелье монарха. Золотые звенья из замысловато тисненых переплетающихся петелек изображают изогнутые шеи лебедей. Она заколола мои черные волосы и надела мне на голову золотой обруч, украшенный огненно-красными драгоценными камнями, которые символизировали власть. Ожерелье тяжелое и давит мне на грудь, а обруч немного тесноват; это трофей из предыдущего правящего дома, и обруч не был сделан лично для меня. Но я твердо решила носить эти украшения. Сегодня мне нужно, чтобы все точно помнили, кто я.

Мы с Ароном встречаемся в зале для аудиенций, который находится между нашими покоями, и направляемся в тронный зал. Гул голосов Скайна – и только Скайна, так как галерка закрыта, – затихает, когда мы входим и направляемся к помосту в конце комнаты. Арон подводит меня к богато украшенному резьбой и позолотой трону, прежде чем сесть рядом со мной; короли и королевы Соланума всегда правили парами, и здесь достаточно места для нас. Ниже расставлены стулья для защитников, а дальше – поменьше и пониже – стулья для членов Собрания. Это, может быть, и совет, но не встреча на равных.

Я киваю четверым присутствующим защитникам. Двадцать восемь членов Собрания во главе с лордом Семпером Корваксом занимают свои места после защитников. Но есть еще два пустующих места и два незнакомца, застывшие рядом. Одного я узнаю: Верон, мой партнер по фехтованию двухдневной давности. Другой очень похож на него – хотя выше, немного стройнее и моложе, думаю, ровесник Арона, – должно быть, его брат. Они уставились на меня, и я вспоминаю, что никогда не называла ему своего имени.

– Ваши Величества, почтенные защитники, лорды и леди Собрания, – лорд Корвакс снова встает. – Позвольте представить вам лорда Верона Гардьен из Гира, и его брата лорда Валентина, оба из дома Фалько Гир. Их Светлости недавно бежали из Селонии.

Селонийские дворяне кланяются Арону и мне, низко опускаясь, вытягивая руки назад в имитации крыльев, – правильный жест при первой встрече с правящим монархом, и неуверенно оглядывают стол, направляясь к пустым стульям. Они едва успевают устроиться на своих местах, как Патрус из Бритиса встает.

– Я надеюсь, лорд Корвакс объяснит нам всем, почему посторонние были приглашены в качестве свидетелей Скайна без предварительного разрешения защитников?

– Они здесь потому, что я пригласил их, милорд из Бритиса. – Арон скрещивает ноги и холодно глядит на Патруса, презрительно приподняв бровь. – Мне кажется, нет смысла обсуждать то, что произошло в Селонии, не выслушав тех, кто там присутствовал, не так ли?

Патрус краснеет, бормочет что-то неразборчивое и затихает.

– Если ни у кого больше нет комментариев, – я обвожу взглядом присутствующих, надеясь, что выгляжу так же уверенно, как Арон, – предлагаю позволить нашим гостям высказаться. Я бы хотела знать, как это произошло. В докладах из Селонии до солнцестояния не было сказано ни о каких слухах о восстании.

Верон встает и кивает Арону.

– Я должен поблагодарить Ваше Величество за эту возможность и еще больше за то, что вы предоставили нам убежище, лекарства и еду. Некоторым из моих людей повезло меньше: они бежали в страны, которые мы считали своими друзьями, но оказались не приняты.

– Ваши люди? – спрашивает Арон. – Вы претендуете на лидерство?

– Да, к сожалению, – из-за эмоций акцент Верона усиливается. – Как я понимаю, мой кузен, король, и вся его семья были казнены. Даже дети были утоплены в озере перед дворцом…

Он отворачивается, но я вижу, как на его сжатых руках выступают жилы.

– По праву трон Селонии, или точнее, то, что от него осталось, принадлежит мне. Меня не было при дворе, когда вспыхнуло восстание, но присутствовал мой брат. Если вы позволите ему выступить перед вами… – Арон согласно кивает, и Валентин встает.

– Что ж… – он прочищает горло и проводит пальцем под воротником туники. – Думаю, все началось с голода. Урожай в этом году был плохой, даже хуже, чем в прошлом. Была… – он поворачивается к брату и произносит какое-то слово на селонийском.

– Зараза? – предлагает Верон.

– Да. Зараза была на том, что вы называете вощеной пшеницей, урожай, на который полагаются бескрылые. Стало известно, что некоторые дворяне, в том числе члены королевской семьи, собирали вощеную пшеницу, чтобы продать ее за границу. Но затем рано наступила зима, выпал снег, и цены на древесину в городах…

– Какой в этом смысл? – Тэйн из Фениана рычит, хлопая себя ладонью по бедру. – Бескрылые всегда страдают. Это их удел. Вы здесь, чтобы рассказать нам о восстании и страданиях людей благородной крови.

Валентин вспыхивает.

– Вы не поняли, милорд. Страдания бескрылых привели к страданиям дворян. По крайней мере, – он бросает взгляд на брата, – я так думаю. – Он делает паузу, но Верон молчит. – Все же, раз вы хотите, я расскажу вам только факты. Люди начали умирать от голода в большом количестве. Те, кто не умер от голода, погибали от мороза. Смертей было так много, что кладбища забились, и тела оставляли на улицах. Разразилась чума. И среди всех этих страданий король… – он слегка посмеивается. – Король отправился в свое зимнее убежище и оттуда издал приказ о повышении налога для бескрылых.

– Налога? – спрашиваю я. – Чтобы оказать помощь бедным?

– Нет. Чтобы они платили за брак своего старшего сына.

Бесчеловечность и глупость такого поступка должны быть очевидны даже для самых тупоголовых из собравшихся здесь дворян; когда я оглядываю Скайн, большинство смотрит в пол.

– И что же произошло? – тороплю я. – Полагаю, были протесты против этого налога?

– Гораздо хуже, – Валентин слегка поворачивает голову, как будто внезапно замечает темных стражников, стоящих по краям комнаты. – Королевские гвардейцы – сами бескрылые, несмотря на свое привилегированное положение, – повернулись против правителя, который так мало заботился о подобных им. Они начали восстание. И оттуда… – он делает глубокий вдох. – То, что начиналось как стремление к справедливости, быстро превратилось в жажду мести. Ярость бескрылого большинства, когда она наконец обрушилась на нас, не удалось сдержать. Ходят слухи, что представители за пределами Селонии поощряли худшие бесчинства толпы. Так это или нет, но большая часть страны была в скором времени напоена кровью. Мы едва спаслись.

Валентин садится.

Интересно, ждет ли такое будущее и нас, если мы не предпримем мер, чтобы его предотвратить.

Арден из Дакии качает головой.

– Летающие правят; бескрылыми управляют, – цитирует он законы. – Так было всегда, а в Селонии их ничуть не меньше, чем у нас. Бескрылые прячутся после первого же нашего прикосновения. Я не понимаю, как селонийская знать позволила подобному случиться.

– Вы не слушали, лорд Арден? – рявкаю я. – Да, мы можем сжечь бескрылых одним прикосновением пальца. Но они превосходят нас числом. Если мы потеряем верность тех, кого используем в качестве стражников, если бескрылые готовы умереть за свою свободу…

– Они готовы, – перебивает Валентин. – Мы уничтожили бесчисленные тысячи этих людей, но желающих занять их место всегда было больше. По крайней мере, – он проводит рукой по лицу, – в Селонии было. Я не могу сказать, как все обстоит здесь.

Наступает тишина. Некоторые из Скайна хмурятся, неловко ерзают на своих местах; возможно, беспокоятся о бескрылых обитателях своих собственных владений и доминионов?

Верон наблюдает за мной, облокотившись на подлокотник кресла и подперев подбородок рукой.

– Вы согласны с мнением своего брата, лорд Верон?

Он слегка пожимает плечами.

– Мой брат говорит то, что считает нужным. Что касается меня, я согласен с тем, что недавнее отношение с бескрылыми было самоубийственным и излишне жестоким. Но насилие, которое мы получили в ответ…

Я жду, но он не продолжает.

– А эти иностранные представители, о которых вы говорите, лорд Валентин, – спрашивает Арон. – Те, что якобы поощряют жажду крови толпы, откуда они?

– Мы обладаем скудной информацией. Большинство говорит, из Фрайанландии, во что я могу поверить, – тон Валентина презрителен. Я не удивлена – в прошлом году ходили слухи о возможном конфликте между Фрайанландией и Селонией, – но прежде, чем я успеваю задать вопрос, он добавляет: – Хотя некоторые говорили о вмешательстве со стороны Соланума…

– Невозможно. Мы бы никогда не допустили этого. – Я говорю твердо, но, по правде говоря, понятия не имею, что могут предпринять Зигфрид и Таллис или те, кто их тайно поддерживает. Я прижимаю кончики пальцев к вискам, пытаясь отогнать начинающуюся головную боль. Все ведет к ним. Пока они на свободе, мы с Ароном не можем рассчитывать на твердую поддержку, что бы ни говорили нам в лицо дворяне. Но без полной поддержки поймать их становится все труднее и труднее.

Зигфрид и Таллис преследуют меня, я и ни на секунду не верила, что они мертвы.

Королевский советник откашливается.

– Если позволите, Ваши Величества? – я киваю в знак согласия, и он продолжает. – Как раз перед тем, как собрался Скайн, я получил письмо от посла из Фрайанландии: наследный принц желает встретиться с нами.

– Желает встретиться? – бормочет Арон. – Какое совпадение.

Мы все глядим на Верона.

Он пожимает плечами.

– Стервятники начали кружить вокруг падали. Они предложат союз, объединить силы и направить их с миссией милосердия на Селонию. Во всяком случае, так они это будут называть.

Я отрицательно качаю головой.

– Соланум не будет участвовать во вторжении. Я не позволю втянуть королевство в чужую войну, – взгляды собравшихся вокруг стола говорят мне, что большинство из Скайна согласны со мной. Или мне кажется. Но Тэйн из Фениана задумчиво смотрит на селонийцев, словно взвешивая, что можно выиграть и что потерять, если впутаться в проблемы наших соседей.

И если он первый задумался о выгоде войны, то не он последний; Соланум пару сотен лет назад владел большими путями Селонии, и я знаю, что среди дворян до сих пор есть считающие, что мы должны попытаться их вернуть.

Вспышка головной боли заставляет меня вздрогнуть.

Арон, должно быть, заметил. Он говорит что-то Верону и Валентину на селонийском, и я жалею теперь, что не выучила этот язык. Арон склоняет к братьям голову, прежде чем добавить:

– Скайн вновь соберется послезавтра. Вас уведомят о времени.

Вот и все: никаких извинений, никаких объяснений. Несмотря на мои «уроки» от леди Крамп, он справляется со своей королевской ролью гораздо лучше меня. Этому трюку он научился у своего отца. Арон был рожден, чтобы стать королем, и всегда желал править. Кажется несправедливым, что из-за потери руки он должен полагаться на меня в борьбе за свой трон.

По пути от помоста мы проходим мимо изъеденного временем пьедестала из темного камня. Именно здесь должна была находиться древняя Корона Когтей – королевский символ Соланума, выставленный на всеобщее обозрение. То ли она была украдена, то ли уничтожена Таллис, но корона пропала, и это пустое пространство глазело на меня, изнывая, как выбитый зуб. Постоянное напоминание о том, что Арон и я были недостаточно быстры в тот день, когда претендовали на трон; что мы потеряли то, что успешно охранялось до нас длинной чередой правителей.

Возможно, она годилась разве только к моей коронации, которая в результате оказалась неполной. Лишь имитацией реальности. Я уверена, многие из моих дворян все еще думают, что я лишь девчушка, играющая в королеву.

Я отворачиваюсь от пустого пьедестала и выхожу из тронного зала.

* * *

В тот же день мы с Ароном вновь встречаемся в тренировочном зале. Хоть тренировки и были его идеей, он все же кажется раздраженным. Его гнев действует на его же концентрацию, и я быстро выигрываю первый поединок. Во второй схватке он справляется лучше, в конце концов вырывая меч у меня из рук и приставляя острие своего клинка к моему подбородку. Но его настроение становится все хуже. Летия говорит мне, что слышала, как он огрызался на своего камердинера за то, что тот неправильно заколол пустой рукав его туники, а за обедом ругался на слугу, который помогал ему резать мясо. Когда мы наконец остаемся одни в гостиной, я останавливаю его, прежде чем он успевает пожелать мне спокойной ночи.

– Подожди, Арон. Пожалуйста, скажи, что случилось?

– Что случилось? – он колеблется на мгновение, прежде чем издать резкий смешок. – Да ничего. Кроме этого, – он хлопает по пустому рукаву своей туники. Довольно сильно, чтобы заставить меня вздрогнуть.

– Боль снова усилилась? – я замолкаю, думая о Скайне в то утро. – Или это из-за меня, из-за того, что ты должен сам по себе быть королем, но я…

– Нет! – он обрывает меня и начинает вышагивать по ковру. – К тебе это не имеет никакого отношения. Или к короне. И в любом случае это совершенно нелепо, – он замолкает, вздыхает и трет переносицу. – И это не имеет значения, потому что я женат. Но если бы не был – кому бы я был нужен, Адерин? Калека, бескрылый, как я… Какой еще дворянин взглянет на меня?

Я не знаю, что сказать. Он подносит ладонь к одному глазу, затем к другому.

– Не обращай внимания. Я устал.

– Мой дорогой Арон… – я касаюсь его пальцев. – Не говори подобных слов. Может, ты и не можешь летать, но ты умен и красив, и в тебе больше истинного благородства, чем такие, как Патрус и Тэйн, могли бы себе вообразить. Больше благородства, чем они могли бы вместить…

Раздается стук, двери открываются, и в комнату врывается Фрис. Я встаю перед Ароном, заслоняя его.

– Фрис, не сейчас!

– Но, Ваше Величество… – ее голос дрожит от страха.

– Что случилось?

– Летия. Ее обвинили в измене.

Фрис глотает слезы.

– Ее арестовали.

Глава третья

– Арестовали? – я выругиваюсь настолько грубо, насколько умею. – Где она?

– Я подумала, может… – Фрис запинается, глядя на Арона. – Я подумала, может, Ваши Величества захотят позвать кого-нибудь…

– Нет. Я сам с этим разберусь, – Арон и я следуем за Фрис из королевских покоев, растерянные слуги и стражники следуют за нами по пятам. Она ведет нас в южное крыло Цитадели, на верхний этаж, и я понимаю, куда мы идем: в Солнечную камеру, в то самое место, где Зигфрид допрашивал Люсьена.

Темные стражники, дежурящие снаружи, вытягиваются по стойке смирно, когда мы оказываемся рядом.

– Откройте дверь.

Они мгновенно повинуются, и я вихрем врываюсь в комнату.

Летия стоит между двумя другими стражниками со связанными перед собой руками. Лорд Пианет, наш главный секретарь, сидит за столом. Перед ним разложены бумаги, а у плеча стоит клерк. Он охает при нашем появлении и так быстро вскакивает, что опрокидывает стул.

– Ваши Величества…

– Что, во имя Жар-птицы, вы делаете? – я поворачиваюсь к стражникам Летии. – Отпустите ее. Сейчас же!

Они подпрыгивают, чтобы выполнить мою команду, и я спешу к своей подруге.

– Ты ранена?

– Нет. Они нетуго завязали веревку, – она хмурится. – К счастью, для них.

– Ваши Величества, – Пианет вышел из-за стола. – Пожалуйста, позвольте мне объяснить.

По центру противоположной стены стоит тяжелое дубовое кресло. Я сажусь и подзываю Арона и Летию, чтобы они встали рядом. Приказав всем, кроме лорда Пианета, выйти.

– Ну что?

– Ваши Величества… – он замолкает, теребя золотой значок, висящий на шее. – Прошу прощения, если я оскорбил вас и превысил свои полномочия. Я, как всегда, забочусь о безопасности и благополучии Ваших Величеств, а также о безопасности…

– Перейдите к главному, Пианет, – бормочет Арон, – пока я не пожалел, что назначил вас.

Старик кивает.

– Тогда я буду краток, мы получили доказательства заговора бескрылых против трона, план свержения монархии.

– Связан с революцией в Селонии? – спрашиваю я.

– Ну… – он смотрит в потолок. – Не совсем. Сами доказательства несколько устарели. В руки леди Яра Флит, мелкой землевладелицы из Дакии, попало несколько писем, когда ее люди взимали смертный сбор с бескрылых постояльцев.

Я слышала об этой традиции: родовитые землевладельцы ходят по домам своих умерших бескрылых постояльцев и отбирают самые ценные вещи в качестве своего рода «компенсации» за потерю рабочей силы. Мои родители запретили смертные сборы в Атратисе.

Пианет продолжает.

– Она передала письма одному из моих людей. Но, пускай письма и старые, их адресант известен, – он берет со стола лист бумаги и просматривает его. – Цитирую, «уже близок с королевой, кого никогда не заподозрят, кто может нанести удар, когда меньше всего этого ожидают». Госпожа Летия показалась мне очевидным подозреваемым для допроса.

– Значит, вы ждете до поздней ночи и заставляете стражников тащить моего клерка в этот… этот зал суда, чтобы предъявить ей эти нелепые обвинения? – я крепко сжимаю подлокотники кресла, пытаясь хоть как-то контролировать свой гнев. – Вы оскорбляете меня, милорд. Госпожа Летия, может быть, и бескрылая, но она еще и моя подруга. Ее преданность не подлежит сомнению. И я не допущу, чтобы ее обесчестили таким образом.

Арон кладет руку мне на плечо; меня сдерживает ее тяжесть.

Пианет тем временем уже неуклюже опустился на одно колено.

– Я прошу прощения, моя королева. Мое единственное оправдание заключается в том, что я считаю, что есть реальная опасность для вашей жизни. В последние дни до нас дошли и другие слухи о готовящемся покушении. Но, очевидно, мой страх за вашу безопасность заставил меня… – он опускает голову еще ниже, – поступить опрометчиво.

Я смотрю на Летию. Она раскраснелась, крепко сжала губы и уставилась в пол. Арон наклоняется и шепчет мне на ухо:

– Пианет переусердствовал. И в данном случае явно ошибся. Но я не сомневаюсь в его преданности.

Я вздыхаю. Верность – слишком большая редкость, чтобы мы с Ароном могли позволить себе растрачивать ее.

– Где была арестована госпожа Летия, Пианет?

– Кажется, в зале для прислуги, Ваше Величество.

– Тогда завтра вечером в это же время я бы хотела, чтобы вы пошли в зал для прислуги и публично извинились перед ней за эту ужасную ошибку. Кажется, это вполне справедливо.

Пианет кивает.

– Как вам будет угодно, Ваше Величество. Мое единственное желание – служить.

Я уже слышала эти слова от своего дворецкого Ланселина, от Люсьена и других. Слишком рано делать вывод, являются ли они в устах Пианета чем-то большим, чем просто слова.

Я заставляю себя говорить спокойнее.

– В данном случае я не могу оправдать ваши действия, лорд Пианет. Тем не менее я благодарю вас за то, что вы старались уберечь нас с королем, – я встаю и поворачиваюсь к Арону. – Ты желаешь что-нибудь добавить, супруг?

– Только то, что я хотел бы лично изучить эти письма. Принесите их мне утром, Пианет. Можете оставить нас.

Затем Арон, Летия и я остаемся одни. Моя подруга делает глубокий, дрожащий вдох и проводит тыльной стороной ладони по глазам.

– Прости, Летия… – уже второй раз за два дня мне приходится перед ней извиняться. – Ты довольна тем, что я сказала Пианету? Хочешь, чтобы я…

– Единственное, чего я хочу от тебя, Адерин, – это чтобы ты сдержала свои обещания. Пианет достаточно честен, я не сомневаюсь, но он считает, что бескрылым доверять нельзя. И пока в этой стране ничего не поменяется… – У нее перехватывает дыхание, – прошу прощения, Ваше Величество. Выдался длинный вечер.

– Конечно, – я протягиваю к ней руку, но она без перчаток, и я не смею рисковать даже малейшим прикосновением. – Иди и отдохни. Фрис поможет мне с приготовлениями ко сну.

Она уходит, и я уже собираюсь последовать за ней, как Арон останавливает меня.

– Адерин, я думаю, нам следует серьезно отнестись к тревогам Пианета. Он ошибается насчет Летии, но это не значит, что твоей жизни ничего не угрожает.

Я уже знаю, что Таллис и Зигфрид убьют меня, если им представится такой шанс. И теперь, похоже, мне угрожает бескрылый убийца. Я вздрагиваю и обхватываю себя руками.

– И?

– И я хочу, чтобы ты мне кое-что пообещала. Что ты останешься в Цитадели. Никаких полетов и езды верхом, пока мы не узнаем больше.

Сидеть взаперти в Цитадели?

– Этого я пообещать не могу.

– Почему нет? Ты сидела взаперти из-за плохой погоды. Чем эта ситуация отличается?

– Так есть. Погода – это одно, но не выходить отсюда просто из-за слухов, чтобы все подумали, что я боюсь… – мое тело напрягается. – Я не могу застрять здесь, Арон. Я знаю, что я нужна тебе живой, чтобы остаться королем, но…

– Дело не в этом. Я же говорил тебе раньше: дело не в короне, – в глазах кузена на мгновение вспыхивает гнев. Потом он вздыхает. – Я люблю тебя, Адерин. Ты же знаешь, что это так, – он берет меня за руку. – Если ты не хочешь оставаться взаперти, то, по крайней мере, будь осторожнее?

Я киваю.

Он колеблется, и на мгновение мне кажется, что он хочет обнять меня. Но он этого не делает. Просто кланяется и провожает меня из комнаты.

Я знаю, что Арон избегает прикосновений ко мне. Я знаю, что причиной этому то, что он не хочет ставить меня в неловкое положение, учитывая суть нашего брака. Но, по правде говоря, я жажду контакта с людьми. И я не могу сказать ему об этом, не могу попросить его обнять меня за плечи, потому что он тоже может почувствовать себя неловко. Не то чтобы мы об этом говорили. Мы существуем в танце один на один без оговоренных правил, в котором самое большее, что позволено, – это случайное прикосновение его пальцев к моим или тяжесть моей руки на его руке.

Я молча возвращаюсь в свою комнату, думая о Люсьене и тепле его кожи. Думая о словах Летии. И пока все не поменяется… Что она дальше собиралась сказать? Что Соланум может пойти по тому же пути, что и Селония? Что может произойти революция? А если она права – что тогда? Что бы сделали мятежники с ней, бескрылой спутницей королевы, которую они пытаются свергнуть? Стоит ли мне отослать ее подальше от двора, чтобы она была в безопасности?

Я засыпаю, так и не получив ответов на свои вопросы.

Следующие несколько дней я летаю или же катаюсь верхом и с Летией, и с Ароном, как обычно. Но беру с собой больше стражников и добавляю к своему костюму для верховой езды пояс с мечом; что бы я ни говорила Арону, разговоры Пианета о заговорах заставляли меня нервничать. Даже трансформация не может полностью подавить острое напряжение, покалывающее в позвоночнике. Но убийцы не появляются. Люди Пианета не находят никакой новой информации. Постепенно я начинаю расслабляться. Несмотря на снег, все еще сугробами лежащий в садах Цитадели, на клумбах начали появляться тонкие серебристо-зеленые кончики фростфизера. Я вспоминаю лето и розарий своей матери в Мерле, возвращаясь с полета, и нахожу на своем столе записку от Арона. Я направляюсь в его комнату, не переодеваясь. Арон, развалившись на подоконнике и свесив одну ногу, смотрит на фьорд, но когда я пересекаю комнату, он отодвигается, освобождая место рядом с собой.

– Что случилось? – я сажусь и поджимаю под себя ноги.

– О, ничего срочного. Я просто хотел сообщить, что мы получили еще одно письмо, от посла из Фриана, – он морщится, словно надкусил недозрелую сливу. – Он хочет срочно встретиться с нами, чтобы обсудить плачевное положение дел в Селонии и рассказать своему господину об опасениях наследного принца, который считает, что нужно предпринять что-то еще, чтобы помочь селонийской знати.

– Его опасениях, серьезно? – принц Эорман стал фактическим правителем Фрайанландии несколько месяцев назад, когда заболел его отец. С тех пор ходят слухи о его планах расширить сферу влияния Фрайанландии, если не его фактические границы. – Я устала играть в игры. Давай встретимся с послом. Давай спросим его, не приютил ли Эорман Таллис и Зигфрида.

– Давай не будем, – Арон поднимает руку ладонью вверх. – Зигфрид действительно провел некоторое время при дворе Фриана, и у Пианета там все еще есть люди, пытающиеся установить, не было ли более поздних контактов. Если мы выдвинем обвинения без доказательств, мы можем подвергнуть их риску.

– Думаю, да, – я делаю глубокий вдох, пытаясь справиться с раздражением от нашего бездействия. – Если это все, то…

– Есть еще кое-что. Я пригласил лордов Верона и Валентина отобедать с нами сегодня. В тринадцатом часу.

– Но сегодня День красных угольков… – я не могу скрыть своего разочарования. Я думала, что смогу провести обед с Летией. – Они согласились?

– Всего лишь неофициальная трапеза, только для нас четверых. Мы отобедаем в зале для аудиенций, – глаза Арона сияют. – Я не знал, но, оказывается, Валентин чуть не потерял руку из-за травмы. Он рассказывал мне, как это его изменило и как он заинтересовался строительством… – он слегка краснеет. – Кроме того, дружба с ними может оказаться полезной, если Верон однажды станет править в Селонии.

– Сейчас это кажется маловероятным. Но это хорошая мысль.

Арон постукивает пальцами по колену, как будто у него на уме что-то другое, поэтому я медлю.

– Что ты наденешь, как думаешь?

Его вопрос заставляет меня приподнять брови.

– Я не знаю. Наверное, что-нибудь простое. Я спрошу Летию, – он пробудил во мне любопытство, Арон редко обращает внимание на одежду. – А что?

– Просто интересно. Я попросил портного сшить мне новую тунику, – он вскакивает и идет в свою гардеробную. На передней стенке шкафа висит зеленая бархатная туника почти такого же цвета, как и его глаза. Тонкая серебряная нить извивается замысловатым узором по всей передней части туники, но, в отличие от большинства вечерних костюмов, у этой есть рукава. Портной ловко протянул узор так, чтобы он не прерывался, когда пустой рукав Арона будет заколот.

– Что думаешь? – Арон ждет, глядя в мою сторону с волнением, но он не может так волноваться из-за меня. Он хочет произвести впечатление на Верона или на Валентина? – Не слишком? Я мог бы надеть и что-нибудь другое. Ты же знаешь, как некоторые из старых дворян относятся к тем, кто чересчур старательно одевается в День красных угольков…

– Ты король, Арон. Ты можешь носить все, что тебе нравится, – ткань туники оказывается очень мягкой. – Она прекрасно сшита. Цвет тебе подойдет, я не удивлюсь, если ты установишь новую моду на длинные рукава по вечерам. Ты будешь выглядеть очаровательно, – облегчение на его лице заставляет меня улыбнуться. Я мягко толкаюсь в его плечо своим, – увидимся вечером, милорд.

– Адерин…

– Что?

– Вопрос о том, стоит ли нам помочь селонийской знати вернуть свои земли… – Арон опускает взгляд и трет носком сапога заштопанный кусок ковра.

– Я думала, ты согласился с тем, что мы не должны рисковать и втягивать королевство в войну? – я выпрямляюсь. – Ты слышал, как лорд Валентин описывал происходящее в Селонии. Как думаешь, как откликнется наше бескрылое население, если мы поможем селонианской знати вернуться домой, чтобы они могли и дальше морить голодом свой собственный народ?

– Я не говорю, что мы должны это сделать, но я… – он вздыхает и снова смотрит на меня. – Если ты хочешь, чтобы наши дворяне согласились на настоящие реформы, а не просто позволить слугам учиться читать или открыть школу, тогда, возможно, будет лучше проявить больше сочувствия к селонийцам, чем на самом деле хочется. Помни, ты теперь королева.

Он разговаривал с леди Крамп?

– Имеешь в виду, мне стоит следить за своим языком?

– Я имею в виду: будь добрее, – он улыбается мне наполовину шутливо, наполовину умоляюще. – Пожалуйста?

Мой гнев угасает.

– Я постараюсь. Ради тебя.

Остаток полудня я провожу с Летией за чтением или игрой в дуэль. Мы так часто вместе играли и так хорошо знаем ходы друг друга, что игра занимает целую вечность. К тому времени, как я наконец ловлю ее орла, у меня остается всего полчаса на то, чтобы переодеться. Но Фрис торопливо облачает меня в простое шелковое вечернее платье, такое же бледно-зеленое, как только что распустившийся лист бука. Летия оставляет мои темные волосы распущенными, лишь подхватив несколько прядей одним серебряным гребнем. Я вхожу в зал для аудиенций с опозданием всего на несколько минут.

Наши гости уже там, стоят у камина с Ароном.

– Лорд Верон, лорд Валентин, спасибо, что присоединились к нам.

Оба кланяются, и Верон добавляет:

– Для нас большая честь быть здесь, Ваше Величество.

Арон ведет нас к столу, который слуги заставили едой. Никакого мяса в этот день, зато скумбрия и картофельный пирог, вареный лосось с зеленым соусом, салаты, запеченные в тесте овощи, хлеб, сыры и несколько различных видов тортов и пудингов. За едой мы беседуем на общие темы. Местные продукты, вина, различия в ландшафте между Соланумом и Селонией. Я описываю эксперименты инженеров в Фениане по созданию механического насоса, работающего на пару. Все это кажется очень… неестественным. Верон, в частности, кажется напряженным. Часто мы с ним молчим, пока остальные болтают. Когда Арон встает, чтобы показать Валентину несколько мечей, вывешенных на стенах вокруг нас, я поворачиваюсь к Верону.

– Пожалуйста, не чувствуйте себя обязанным оставаться, если устали, – он не отвечает мне; нахмурив брови, он пристально смотрит на своего брата и становится еще строже, когда Валентин смеется над каким-то замечанием Арона. Поглощенность Верона дает мне возможность рассмотреть его чуть внимательнее. Его волосы не чисто серебристые, а серебристые пряди, смешанные с бледно-золотыми; у него темно-синие глаза, почти фиолетовые. Без сомнения, он красив. Но неодобрительное выражение его лица, когда он наблюдает за братом, заставляет меня задуматься, не уступает ли его нрав по приятности его лицу. Я говорю громче. – Может показаться странным, что Арон пригласил вас на обед, если брать во внимание, какой сегодня день, но мой муж желает быть гостеприимным.

Верон переключает свое внимание на меня.

– Бесспорно, – он пожимает плечами. – Всем нам нужно есть.

Его тон звучит насмешливо. Я хочу напомнить ему, что он гость в моем королевстве, незваный гость, зависящий от моей щедрости к одежде, которую он носит, и кровати, в которой он спит; но, как напомнил мне Арон, я королева. И я пообещала, что постараюсь. Поэтому я закрываю рот, стараясь не высказать своих мыслей, и, повернувшись спиной к Верону, беру свой бокал вина и подхожу к окну. Луна убывает; в небе за Цитаделью висит неровный круг, добавляя блеска горным вершинам и темным водам внизу.

Я стояла у другого такого же окна, в другую ночь, с Люсьеном. Он так и не покинул Цитадель. Я думаю о комнатах и коридорах, гадая, где Люсьен, что он делает, пока голос Верона не возвращает меня в реальность.

– Простите меня, Ваше Величество, – он стоит около моего плеча. – Моя скорбь по родине делает меня… безрассудным.

Я наклоняю голову, не особо доверяя своему языку.

– Обед выдался приятным, – продолжает он, – но все напоминает мне о том, как сильно отличается – отличалась – Селония от Соланума. Еда. Вино. Дело в том, что вы можете говорить о своих бескрылых, как об изобретателях. Все это так странно, – он натянуто смеется. – До вчерашнего дня я даже не знал, что вы здесь истинная правительница и что король правит по вашему праву. В Селонии у нас нет – не было – женщин у власти. Никаких женщин-стражниц – тех, кого вы зовете защитницами. Никаких женщин, занимающих такие должности, как ваш клерк. Определенно нет королевы, которая стояла бы выше всей знати королевства.

А я думала, что это Соланум сопротивляется переменам… Верон наблюдает за мной, ожидая ответа, поэтому я заставляю себя сказать что-то более или менее нейтральное.

– Тем лучше для меня, что я не родилась в Селонии.

– Но селонийские женщины находятся под защитой. Никто не ждет, что они будут сражаться или утомлять себя политикой, – он слегка улыбается. – Ни одна селонийская женщина не умеет обращаться с мечом, как вы. Они управляются с домашними делами и считают этого достаточным.

Я собираюсь спросить, узнал ли он это от самих селонийских женщин, но он продолжает.

– Хотя, надо сказать, Селония во многих отношениях пленница своего прошлого, – его взгляд возвращается к брату, который снял со стены один из мечей и взвешивает его в руке, восхищаясь мастерством. – А иногда наше наследство – скорее бремя, чем радость.

Неужели он ничему не научился после восстания, которое заставило его бежать из дома? Что бы там ни думали Арон и леди Крамп, я не могу стоять здесь и молча соглашаться с ним.

– Если наследство для вас тяжкое бремя, я предлагаю вам отказаться от него. Какой смысл цепляться за традиции, которые больше не служат ни вам, ни вашему народу? – Он немного отстраняется, широко раскрыв глаза, но я продолжаю: – Ваш брат говорил о реформах, призванных помочь бескрылым. Почему бы не добиться их? Почему бы не улучшить жизнь и дворянам, если вы в состоянии?

Верон хмурится, и уголки его рта опускаются, на его лице ясно читаются сомнение и недовольство.

– Возможно, вы и правы, – наконец бормочет он. – По крайней мере, частично. Но перемены разрушительны. Даже если завтра я сяду на трон Селонии, мне придется убедиться, что цена того стоит. Я знаю селонийскую знать. Если я предложу им свободное, но неизведанное будущее, большинство будет цепляться за старые пути просто потому, что это их пути. Боль прошлого, по крайней мере, знакома.

Я думаю о бесконечно расстраивающих дебатах, которые мы с Ароном уже провели с защитниками и Собранием по поводу внесения поправок в законы.

– Верно.

Верон вздыхает.

– Как бы то ни было, я не правитель Селонии. А может, и никогда им не стану. Но мой первый долг по-прежнему перед теми, кто следует за мной. Я сделаю все, что смогу, чтобы вернуть им дом. Чего бы мне это ни стоило, – он опускает взгляд, покачивая вино в бокале. – Конечно, вы это понимаете. Цена лидерства. Жертвы, которые могут потребоваться, – когда он снова смотрит на меня, в его глазах появляется намек на приглашение. Поговорить или что-то еще?

Я напрягаюсь, гадая, не рассказал ли ему кто-нибудь о Люсьене, не предположил ли он, что мой брак – фикция.

– Что вы имеете в виду?

Моя резкость заставляет его покраснеть.

– Только то, что вы слишком молоды, чтобы править королевством. Это большая ответственность, – он проводит рукой по волосам, улыбаясь с грустью. – Например, сложно справиться с наплывом беженцев-дворян или чем-то в этом роде. И я полагаю, что дворяне Соланума довольно твердо стоят на своем…

Мне не нужно напоминать о моей молодости и неопытности, особенно тому, чье королевство лежит в руинах.

– Я уже успела понять, лорд Верон, что судить по внешности опасно, – воспоминание о Зигфриде – улыбчивом, ласковом, злобном Зигфриде – иголками впивается в кожу. – Его Величество и я в состоянии решить проблемы, стоящие перед нашим королевством. И я считаю нашу молодость преимуществом. Мы осмеливаемся мечтать о другом мире и не боимся пытаться воплотить его в жизнь, – слишком поздно я вспоминаю о леди Крамп и пытаюсь смягчить тон. – Я бы посоветовала вам не недооценивать нас.

Верон отворачивается от меня, сжав губы в узкую линию. Я благодарна Валентину за то, что он выбрал именно этот момент, чтобы повесить меч обратно на стену; он и Арон присоединяются к нам у окна.

– Какой меч, брат! – глаза Валентина блестят. – Такое равновесие и такая легкость. – Он поворачивается ко мне. – Из вашего личного доминиона, насколько я понимаю, Ваше Величество?

– Верно. Вам нравится фехтовать?

– Не очень, – он засовывает руки в карманы и бросает взгляд на брата. – Но я восхищен тем, как они выкованы. Восхищен тем, как изготовляются вещи в целом.

– В Атратисе есть несколько прекрасных оружейных мастеров. Может быть, вы захотите навестить их?

– С удовольствием, – он с энтузиазмом кивает, но вскоре его улыбка исчезает, и он снова смотрит на Верона. Я понимаю, что хоть он и ровесник Арона, но и вполовину не так самоуверен, как мой кузен. – Если у нас будет время до возвращения в Селонию.

Высокие часы на другом конце комнаты отбивают час.

– Уже поздно, – бормочет Арон. – Я уверен, вам обоим нужно отдохнуть. – Он дергает за ближайший колокольчик, и тут же входят слуги и начинают убирать со стола.

– Благодарю за сегодняшний вечер, – Верон кланяется Арону. – Благодарю вас за гостеприимство. А что касается нашего разговора, то он был весьма поучительным, – он одаривает меня улыбкой. – И приятным. Надеюсь, мы сможем вновь поговорить и вскоре снова сразимся.

Я замечаю, что несколько дней после обеда Арон показывает Валентину Цитадель; очевидно, наш гость интересуется архитектурой и историей этого сооружения. Мне приходит в голову мысль, что архивариус Цитадели и его каменщик смогли бы успешнее короля провести подобную экскурсию. И все же Арон, кажется, собой доволен. Но я не вижу старшего брата Валентина, пока не замечаю его в углу длинной галерки дождливым утром почти через неделю после нашего обеда. Верон спорит с другим изгнанником, худощавым стариком с красными кругами вокруг глаз и оранжевой кожей стервятника. Они прерываются, когда я прохожу мимо. Оба улыбаются и кланяются, но враждебность в глазах старика заставляет меня вздрогнуть.

Я забываю о наших гостях, когда добираюсь до своих комнат. Лорд Пианет ждет меня в приемной с бескрылым человеком, судя по одежде, купцом низшего ранга. Человек стоит сгорбившись, уставившись в ковер, прижимает к груди шляпу, а Пианет объясняет, почему он здесь: он видел на рынке в Хите объявление о награде за информацию, которая может помочь поймать Зигфрида и Таллис, и пришел рассказать.

Я сажусь и безуспешно пытаюсь погасить искру возбуждения, от которой учащается пульс.

– Не хотите ли присесть?

Мужчина бросает на Пианета испуганный взгляд, но повинуется, присаживаясь на краешек ближайшего стула.

– Насколько я понимаю, вы живете в Хите?

Он сглатывает.

– За пределами, Ваше Величество. Деревня Бичин.

– А вы?..

– Патер Крэксби, Ваше Величество. Агент господина Фингейла, торговец янтарем и драгоценными камнями, – он снова замолкает.

Пианет громко фыркает.

– Просто расскажи Ее Величеству, что ты видел, Крэксби.

– Ну… – Крэксби ерзает на стуле, стараясь отодвинуться как можно дальше от Пианета. – Я был в Вобан-в-Марке, за янтарем… – Он смотрит на меня, и я киваю, показывая, что понимаю. Мой отец позаботился о том, чтобы я была в курсе всех возможных фактов и цифр, касающихся Атратиса. Я знаю, что янтарь – один из наших основных экспортных товаров, что большая часть торговли проходит через Вобан, а сам город разделен: он находится на границе между Селонией и Фрайанландией. – Ну, – продолжает Крэксби, – я согласовывал условия следующей партии с импортерами. Мэррон и Компания; они находятся в Северном Вобане, на улице вдоль пристани. Я глядел в окно на корабли, пока они проверяли документы. Комната находилась на втором этаже, так что оттуда открывался хороший вид. Я наблюдал за толпой; город был оживлен, переполнен селонийскими беженцами из Южного Вобана. И тут я увидел его. То есть Зигфрида Редвинга. – Он бросает взгляд на чашку с водой, которую слуга поставил на стол рядом.

– Пожалуйста… – я указываю на чашку.

Крэксби осушает ее.

– Он был на улице прямо подо мной, разговаривал с большим седовласым парнем, одетым как моряк, с заплетенными в косу волосами, – Крэксби дотрагивается до своих волос, – и в брезентовой куртке. Оба указывали на корабли.

– Вы уверены, что это был он?

– Да, Ваше Величество. Дул свирепый ветер. На нем был плащ, но я разглядел под ним богатую одежду. И хотя седовласый мужчина был в перчатках, на нем перчаток не было. Так что могу сказать, что он был дворянином. А потом с него сорвался капюшон, и как только я увидел его лицо, я все понял, – он обращается к Пианету. – Я изучал рисунки на рынке. Все мы в Атратисе хотим помочь Ее Величеству, поскольку она, если можно так сказать, одна из нас.

Пианет выглядит так, словно не знает, как проглотить это замечание, поэтому я тепло улыбаюсь Крэксби.

– Спасибо. Как давно это было?

– Три недели назад, Ваше Величество. Я не мог добраться сюда быстрее. На обратном пути в Хит дул встречный ветер, а потом после зимы дороги стали очень плохи. Не то чтобы они были хороши раньше… – он замолкает, слегка задыхаясь.

Я помню комментарии Люсьена прошлым летом о дорогах Соланума: их не поддерживают в хорошем состоянии, потому что ими пользуются только бескрылые.

– Вы правы, Крэксби. Дороги плохие. Надеюсь, со временем мы сможем их улучшить. Еще один вопрос: корабль, на который они показывали, вы знаете, куда он направлялся?

– Я не был точно уверен, что это был за корабль. Но я стоял прямо напротив Атратской пристани…

Мой собственный доминион – я прижимаю руку к груди, делаю вдох, чтобы замедлить бешено колотящееся сердце.

– Лорд Пианет, пожалуйста, соберите королевский совет как можно скорее и пошлите письмо лорду Ланселину в замок Мерл, сообщите ему, что Атратис находится под угрозой и что он должен предпринять все необходимые действия.

Слова Крэксби доказывают, что Зигфрид и его сводная сестра не просто исчезли. Достаточно доказательств, чтобы убедить мое непокорное дворянство, что пришло время подготовить королевство к войне.

Крэксби поднялся со стула и протянул небольшой сверток.

– Это… подарок, Ваше Величество, от моего господина. Он хотел, чтобы я заверил вас в его вечной преданности.

Я разворачиваю мягкую кожу и обнаруживаю большой, красиво вырезанный огненный камень. Королевский дар; полагаю, что бескрылые так же, как и дворяне, обеспокоены последствиями селонийской революции.

– Из Фениана, я полагаю?

Крэксби кивает.

– Там лучшие из них. Я привез его из Фениана прошлым летом.

Когда он кланяется и начинает пятиться назад, в моей памяти всплывает кузина Фрис.

– Крэксби, когда вы бывали в Фениане, вы слышали истории о каких-нибудь странных людях, которые не являются ни бескрылыми, ни знатью?

Мужчина нерешительно смотрит на Пианета.

– Вы можете свободно высказываться.

– Ну… – он тяжело сглатывает и мнет в руках поля шляпы, – я слышал такие истории. Но я их никому не рассказываю. И не верю им, в том числе. – Он выпрямляется, словно снова стоит на твердой земле. – Народ на севере Фениана говорит много всякой чепухи.

Крэксби и Пианет уходят. Я расхаживаю по гостиной, прислушиваясь к буре, бушующей за окнами, и гадаю, где же сейчас Зигфрид.

Дождь идет весь день. Ближе к вечеру, не в силах улечься, я спускаюсь в уединенный сад на крытой западной стороне Цитадели. Одетта, облаченная в мантию, встречает меня в прихожей. Вода с ее мокрых волос капает на мраморный пол.

– Ты летала в такую погоду, кузина?

– Я только что вернулась из Ланкорфиса. Я отправлялась навестить Ниссу, чтобы попытаться убедить ее вернуться ко двору, – Нисса отправилась в замок Сенаида на последний полет своего жениха и с тех пор была там.

– Безуспешно, как я понимаю.

Моя кузина качает головой.

– Но она дала мне прядь своих волос, – она дотрагивается до мешочка, висящего на шее, – и попросила принести его в жертву в святилище. Вчера должна была состояться их свадьба. – Одетта шмыгает носом. – Было так грустно, когда она говорила об этом; с каким нетерпением они ждали этого, насколько радостным должен был быть день свадьбы… – она замолкает, сжимая в руке мешочек.

Размышляет ли она о свадьбе, которая должна была состояться у них с Зигфридом? Или о моей свадьбе с Ароном, тайной и поспешной, устроенной ради безопасности королевства и спасения жизни Люсьена? Возможно, да. Я кладу руку ей на плечо.

– Мне нужно немного покоя. Я подожду, пока ты переоденешься, и пойду с тобой.

Спустя полчаса мы вместе входим в святилище. По высокому куполообразному пространству разносится отголосок пения. У входа стоит бронзовое блюдо на треноге; я задерживаюсь, пробегая пальцами по сухим лепесткам роз, пуская их сладость в воздух в ожидании, пока глаза привыкнут. Святилище сегодня тусклое, освещено только двумя масляными лампами и слабым дневным светом, который просачивается сквозь кольцо высоких витражей. Наконец мне удается разглядеть почтенных сестер в галерке над главным алтарем. Их церемониальные сюртуки обшиты перьями, сорванными, как однажды сказала мне няня, с их собственных преображенных тел. Пока мелодия сплетается вокруг нас, Одетта пересекает мозаичный пол и идет в свою любимую боковую часовню, кладет локон волос Ниссы на маленький алтарь. Некоторые волосы уже превратились в перья, как это обычно бывает у нашего вида. Пока моя кузина молится, я бреду туда, где на подставке раскрыта книга литаний [1] за этот месяц. Сегодняшняя литания находится в самом верху второй страницы: Не забывайте и о том, что листья дуба, прячущие и желудь, и орла, приносят жизнь в один день и смерть – в другой.

Так и есть, я полагаю. И если это так для дубов, то еще более верно для людей. Я вспоминаю свою зарождающуюся дружбу с Зигфридом и ту легкость, с которой он скрывал свои истинные намерения.

Последняя фраза респонсория [2] эхом разносится по святилищу, и сестры выходят с галерки. Одетта присоединяется ко мне.

– О чем задумалась, Адерин?

– О правде. О лжи. Как трудно бывает порой отличить их друг от друга, – я указываю на огромную мозаику, украшающую потолок святилища. Это изображение Творца в форме Жар-птицы, которая вылетает из звезды. – Даже здесь… ты веришь в буквальную истину всего, чему нас учили?

Одетта проследила за моим взглядом, глянула вверх и поджала губы.

– Если ты спрашиваешь, верю ли я, что земля на самом деле образовалась из перьев Жар-птицы, а море – из ее крови, то нет. Но я верю, что может существовать что-то или кто-то, кто мудрее и добрее нас. По крайней мере, я на это надеюсь.

– Я тоже, – я бросаю последний взгляд на литании. – А ты знала, что Зигфрид посещал Фриан? Арон сказал об этом.

– Зигфрид? – ее рука скользит к шее. – Многие дворяне проводят время за границей.

– Сегодня утром ко мне приходил человек. Купец из Атратиса. Он видел Зигфрида в Вобане три недели назад. Только Творцу известно, где он сейчас, – я замолкаю, не желая делиться с Одеттой своими опасениями, что Зигфрид уже вернулся в Соланум. – Но Таллис… должно быть, ее прячут во Фриане. Может быть, мне самой туда съездить? – Одетта начинает говорить, но я не хочу слышать ее возражений. – Или, может быть… может быть, нам следует пригласить сюда принца Эормана, а потом… – я пожимаю плечами, – схватить его. Держать его в заложниках, пока он не выдаст Таллис.

– Адерин, ты не можешь…

– А почему бы и нет? Обезопасить королевство, обуздать дворянство, заставить их изменить законы, а потом…

Свобода. Вернуться домой в Атратис, если захочется. Быть с Люсьеном.

По мраморному полу раздаются шаги. За нами идет крупный мужчина, судя по одежде, дворянин, хотя я его не узнаю. Он кланяется. Колеблется, будто не знает, пройти ли ему мимо меня к алтарю или заговорить со мной.

Но я слишком тороплюсь обсудить свой план с Ароном, чтобы ждать. Я киваю мужчине и иду к двери.

– Одетта, ты не могла бы…

Ее крик перебивает мои слова.

– Нож, Адерин! У него…

Глава четвертая

Лезвие опускается, блеснув острием, и вонзается в мою взметнувшуюся руку; горячие струйки боли расцветают прямо на моей коже. Мужчина наносит Одетте удар, отбрасывает ее в сторону, снова поднимает нож, хватает меня за платье и притягивает ближе. Я вырываюсь, едва слыша крики Одетты, пытаюсь вырвать ткань из его рук. Мой поворот лишает его равновесия, и я отползаю назад. Но он встает снова. И продолжает наступать. Продолжает прорезать ножом воздух, пока я не упираюсь лопатками в стену. Он прижимает меня к камню и приподнимает мой подбородок лезвием. Я пытаюсь оттолкнуть его, но он слишком тяжелый – я не могу ничего сделать.

Он держит маленький пузырек прямо перед моим лицом. Большим пальцем поднимает пробку и прижимает ее к моему рту.

– Выпей. Или умрешь.

Я плотно сжимаю губы, издавая стон. Вдалеке слышны крики и топот. Колокол Цитадели тревожно звенит.

Мужчина сильнее прижимается к моей раненой руке. Агония затуманивает мое зрение, я прерывисто дышу; если это продлится еще дольше, мне придется открыть рот и закричать…

– Пей, черт бы тебя побрал, или я… – он оглядывается, ругается и заносит нож.

Его хватают другие руки, оттаскивают от меня, и я снова могу дышать. Но не могу пошевелиться. Я просто стою и смотрю, как темные стражники ставят незнакомца на колени и прижимают его к земле, одно лезвие топора упирается ему в горло, другое – в затылок. Его руки оказываются мгновенно скованы за спиной.

Две почтенные сестры в развевающихся мантиях спешат ко мне.

– Ваше Величество, вы ранены?

Я сглатываю.

– Рука. Больше ничего, – я баюкаю раненую конечность, схватившись за предплечье и тяжело дыша, стискиваю зубы от боли. – А где принцесса?

– В безопасности, Ваше Величество, – это Эмет, любимый капитан Арона. – Предупредив нас, она отправилась на поиски короля, но я послал с ней двух стражников, – он мотает головой в сторону стоящего на коленях дворянина. – Каков будет приказ?

Я смотрю на своего несостоявшегося убийцу. Каким бы ни был его ранг, он напал на корону. Согласно законам, я могла бы казнить его здесь и сейчас, без суда. Одно слово, и два топора, которые сейчас заставляют его молчать, отрубят ему голову. Я могла бы приказать стражникам повесить его на арене и оставить тело на съедение настоящим воронам. Но я не хотела осквернять святилище. Но и не хотела бы пренебрегать законом.

Кроме того, я хочу знать, кто он и почему пытался убить меня.

– Отведите его в подземелье, – где-то в Святилище хлопает дверь. – Обыщите Цитадель – целиком. Убедитесь, что в наших стенах нет никого, у кого нет веской причины здесь находиться. И возьмите с собой этот флакон, – маленькая бутылочка, которую принес мужчина, лежит рядом, опрокинутая набок. Немного жидкости растеклось по полу, но сосуд не выглядит пустым. – Если у нас есть алхимик в Цитадели или в Фарне, может быть, кто-нибудь сможет выяснить, что это такое.

Эмет кивает, приказывает стражникам увести пленника и зажимает флакон между большим и указательным пальцами. Одна из сестер подходит ближе.

– Я послала сестру Ганну убедиться, что врачей вызвали, Ваше Величество, но если вы позволите… – она осторожно берет меня за руку, и я понимаю, что истекаю кровью. Темно-синий рукав почернел от крови; она сочится сквозь пальцы, когда я сжимаю руку. Капли падают на полированный каменный пол. Сестра снимает палантин с шеи, осторожно отводит мои пальцы и делает тугую повязку. – А теперь обопритесь на меня, и мы отведем вас в ваши апартаменты.

Я хочу отказаться от ее помощи, но волна головокружения заставляет меня передумать; я испытываю облегчение, когда она берет на себя часть моего веса и выводит меня прочь из святилища, Эмет кружит вокруг нас, словно встревоженный родитель.

Арон с обнаженным мечом встречает нас снаружи, другие стражники и члены нашего двора следуют за ним по пятам.

– Адерин! Где он?

– На пути в подземелье. Я попросила… – у меня кружится голова, и я спотыкаюсь. Сестра рядом со мной пошатывается, когда я заваливаюсь на нее.

Арон ругается, пытаясь удержать меня локтем, не выпуская из рук меча.

– Черт побери! Я не могу… Мне никто не поможет?

Слуги с носилками уже проталкиваются сквозь толпу, но прежде чем они успевают добраться до нас, вперед выскакивает Люсьен.

Арон снова ругается себе под нос.

Я успеваю только произнести «нет». Люсьен заключает меня в объятия и шагает к лестнице.

– Расслабьтесь, Ваше Величество. Я держу вас.

Не могу сопротивляться; я позволяю глазам закрыться, а голове – опуститься ему на плечо. Позволяю разуму вместо нападения думать о других временах, когда он держал меня в своих объятиях вот так. В первый раз после того, как он спас меня от каменного дракона на пляже в Мерле. Во второй раз, когда он нес меня к своей кровати. Кажется, я усмехнулась, потому что он бормочет:

– Что смешного?

Я не знаю, и Люсьен не настаивает на ответе.

Вскоре мы добираемся до приемной комнаты. Одетта и Летия уже там, ждут вместе со слугами и врачами. Люсьен несет меня в зал для аудиенций.

– Где…

– Вот. На… диван, – при мысли о том, что он отнесет меня в спальню, мне снова хочется смеяться, и я задаюсь вопросом, не впадаю ли в истерику. Он осторожно кладет меня на диван. Когда врачи толпятся вокруг меня и начинают разрезать рукав, чтобы добраться до раны, я слышу, как Одетта приказывает всем уйти.

К счастью, несмотря на потерю крови, порез чистый и неглубокий. Врачи промывают рану и наносят ароматическую мазь, которая немного снимает боль. И все же мне приходится кусать кожаный ремешок и цепляться за Одетту, пока они зашивают рану. Когда все кончается, врачи уходят, а я лежу на диване в халате, мне кажется, я могу проспать целый месяц. Летия удалилась отдохнуть; она собирается посидеть со мной ночью на случай, если у меня поднимется температура. Одетта наливает нам обоим по чашке шоколада, когда заходит Арон.

– Как ты? – его лицо, кривящееся в сочувственной гримасе, наводит на мысль, что он стоял за дверью, пока работали врачи.

– Бывало и хуже, – это правда. Я не очень хорошо помню боль, причиненную ястребами, когда те напали на меня и мою мать. Или боль от иглы, когда сшивали мою разорванную кожу. Но ужас моего долгого выздоровления я помню достаточно хорошо. Тошнотворный страх каждый раз, когда ко мне приближался врач. Мои руки сводило судорогой после каждого осмотра оттого, как крепко я сжимала простыню под собой.

Арон неловко улыбается и сжимает мое здоровое плечо.

– Мне очень жаль.

– Не стоит. Это не твоя вина.

Он опускает взгляд.

– Но что я за король, если не могу предотвратить убийство моей королевы в самом сердце Цитадели?

– Ты хороший король, – отвечает Одетта.

– Она права, – я улыбаюсь ему. – Я всегда говорила, что ты хороший.

– Но другие не согласятся. Они скажут, что это снова доказывает, что мы слишком слабы, чтобы защищать Соланум, – он вздыхает. – Ты же знаешь, что они так скажут.

– Вот почему мы должны действовать, – я извиваюсь на шелковых подушках под собой, пытаясь найти более удобное положение. – Мы знаем, что Зигфрид был в Вобане. Возможно, сейчас он не там, но я уверена, что Таллис все еще во Фрайанландии. Давай пригласим сюда наследного принца и заставим выдать ее.

Одетта в отчаянии шепчет мое имя, а Арон хмурится.

– Заставим?

– Посадим его под домашний арест, – он уже качает головой, поэтому я добавляю: – Несмотря на страх лорда Пианета по поводу заговора бескрылых, человек, который напал на меня, дворянин. Мы должны заставить Зигфрида и Таллис показаться, Арон. Мы не можем просто сидеть и ждать, пока кого-то из нас убьют… – я замолкаю, вздрагивая, когда моя попытка сесть прямо отзывается болью в руке.

– Прямо сейчас, – говорит Одетта, – ты никуда не пойдешь. – Она толкает меня обратно на диван.

Арон согласно кивает.

– Давайте сначала выясним, какую информацию можно вытащить из той твари, которую только что бросили в подземелье, – он распрямляет свои длинные ноги и встает. – А пока отдохни. Выздоравливай. Я обещаю рассказать тебе, как только будет что рассказать. Хочешь, чтобы я… – его перебивает стук в дверь, и он раздраженно фыркает: – Ну, что еще?

Слуга в синей мантии кланяется.

– Лорд Руквуд просит краткой аудиенции, Ваши Величества, – я вижу Люсьена, притаившегося позади в приемной.

– Неужели, Руквуд? – спрашивает Арон. – Ты думаешь, сейчас самое время для светского визита?

Слуга колеблется, пока Арон не вскидывает руку.

– О, хорошо. Впусти его.

Люсьен кивает Арону, но обращается ко мне.

– Простите, я бы не побеспокоил вас, если бы вы спали. Но я не мог успокоиться, просто расспросив слуг, – его темные глаза изучают мое лицо. – Я должен был сам убедиться, что вы не серьезно ранены, Адерин.

– Адерин? – рявкает Арон. – Ты подданный моей жены, Руквуд, и тебе не помешало бы это помнить, – его губы кривит неприличная усмешка, напоминающая мне то, как он смотрел на Люсьена, когда мы впервые прибыли в Цитадель. – Отныне ты будешь обращаться к королеве «Ваше Величество». Я ясно выразился?

– Совершенно ясно, – Люсьен скрещивает руки на груди и краснеет. – Ваше Величество.

– Зачем ты… – рука Арона тянется к рукояти меча, когда Одетта вскакивает и кладет руку ему на плечо.

– Брат…

Тон Одетты мягок, в то время как я с радостью накричала бы и на мужа, и на бывшего любовника – я слишком устала, чтобы в это ввязываться. Но я понимаю, что чувствует Арон. Люсьен взял меня на руки и понес, потому что Арон не мог этого сделать, да еще на глазах у стольких людей. Арон знает, что если я умру или потеряю способность летать, или наш брак распадется, то он снова станет просто бескрылым принцем. Человеком, не имеющим никакого значения. Бесполезным.

– Это всего лишь рана, лорд Руквуд, моя рука заживет через несколько дней. Однако я очень устала. Благодарю вас за заботу и за помощь, оказанную сегодня.

Мой официальный тон производит желаемый эффект. Люсьен отшатывается, смотрит на меня, отвешивает дрожащий поклон и выходит, не сказав больше ни слова.

Желание побежать за ним слишком сильно, чтобы сопротивляться ему было просто. На глаза наворачиваются слезы. Я не могу смотреть на своих кузенов.

– Я хочу спать.

Арон идет за Фрис, а Одетта помогает мне подняться с дивана.

– О, Адерин… – она больше ничего не говорит, но сочувствия в ее голосе достаточно, чтобы заставить меня заплакать.

Вскоре я уже лежу в постели. Арон входит в спальню, гладит меня по руке и шепчет на ухо:

– Мне очень жаль, что я вышел из себя. Но спасибо, дорогая. То, что ты сказала Руквуду… Я знаю, чего тебе это стоило.

Я уже почти сплю, поэтому не отвечаю. Моя последняя трезвая мысль – о Люсьене: не отослать ли его подальше от двора. Мне никогда не хотелось причинить ему боль. И все же все, что мы сейчас делаем, это раним друг друга колкостями.

Врачи правы. Когда через несколько дней повязку с моей руки наконец снимают, кожа вокруг пореза оказывается розовой и сморщенной, но не воспаленной. Мне дают другую мазь, чтобы ускорить заживление, поручают не превращаться еще неделю и советуют не переутомляться за работой. Но в остальном, как мне сказали, я абсолютно здорова. По крайней мере, физически. Мази и бинты не могли уменьшить мою тревогу, когда я сидела, прислушиваясь, пытаясь уловить малейший звук движения поблизости. Засыпала я только тогда, когда наконец проваливалась, измученная, в глубокий, полный кошмаров сон. Летия и Фрис с трудом могли разбудить меня утром. И все же, несмотря на робкие советы Фрис, несмотря на бодрые комментарии Летии, которые та вставляла между чихами, поскольку, похоже, простудилась, я ничего не говорю своим врачам. Вместо этого, как только врачи уходят, я поднимаюсь наверх, чтобы присоединиться к Собранию в зале совета.

Арон спешит вперед.

– Моя дорогая, тебе незачем здесь находиться, тебе нужно отдохнуть.

– Врачи дали мне разрешение. И я хочу находиться здесь; разве ты не собирался сегодня допросить моего потенциального убийцу?

Он кивает.

– Стражники сейчас приведут его, – он наклоняется ближе и шепчет мне на ухо: – Ты уверена, Адерин? Что хочешь его видеть?

– Я уверена, – я подхожу к окну в дальнем конце комнаты. И прежде чем успеваю рассмотреть посадочную платформу, выступающую во фьорд, двери открываются и впускают пленника. Его сопровождают четыре темных стражника, запястья скованы тяжелыми железными кандалами, прикованными к железному ошейнику, застегнутому на шее. Мы собираемся в широкий полукруг, когда его приводят и ставят перед нами.

На нем уже не та богатая одежда, в которой он был в святилище. Вместо этого на нем мантия. Черная ткань испачкана темными пятнами свежей крови, там, где металлический ошейник натирал шею. Его прямые волосы пепельного цвета, кожа темно-серая; наверное, какая-то ветвь рода вороновых. Он хмуро смотрит на нас.

– Кто вы?

– Тирс, лорд Худ.

– Из Селонии?

Командир темной стражи сверяется со свитком, переданным ему секретарем совета.

– Нет, один из наших, Ваше Величество. Младшая ветвь дома Корникс Лиат. У него небольшое поместье на западе Олориса.

– Как вы проникли в Цитадель, лорд Худ?

– Это было нетрудно, – голос у него грубый, резкий, как карканье ворона. – Я вручил свое удостоверение гостевому мастеру и сказал, что у меня есть прошение, которое я должен представить Вашим Величествам. Он дал мне комнату.

Лорд Пианет откашливается.

– Гостевой мастер, следуя протоколу, сообщил мне о прибытии Худа. Но у нас не было причин для подозрений. Я уже предложил леди Финч, – он жестом указал на хранительницу Цитадели, – пересмотреть наши правила.

– А почему, лорд Худ, вы хотели меня убить?

Он пожимает плечами, поправляя железный ошейник на шее, несмотря на боль, которую он, должно быть, причиняет.

– По двум причинам. Во-первых, от вашей монархии Олорису ничего хорошего не будет. У нас нет защитника, и мы все знаем, что вы собираетесь присоединить Олорис к короне.

– Вы ошибаетесь. Какова вторая причина?

– Мне нравится быть на стороне победителя, а победит Таллис. Рано или поздно, – он жестом указывает, насколько это в его силах, на леди Яффл, самую старшую участницу Собрания от Олориса. – Спросите у нее. Она должна знать об исчезновениях. Люди моего ранга, мелкие землевладельцы с пустых болот Олориса – я уже сбился со счета, сколько их исчезло за последние два месяца. Никто не говорит об этом, но мы все знаем правду. Я вызвался добровольцем, но у лорда Зигфрида есть средства, чтобы подчинить других своей воле. А Таллис… Я слышал, что она делает с теми, кто ей перечит. Пролить благородную кровь для нее – все равно что отравить крыс. Она хочет корону, и ей безразлично, что нужно сделать, чтобы получить ее.

– Да защитят нас крылья Жар-птицы, – бормочет Виржиния из Ланкорфиса.

Худ переводит на нее налитый кровью взгляд.

– Поберегите свои молитвы. Я не последний, кого Зигфрид и Таллис заставят пойти против вас.

Арон поворачивается к командиру темной стражи.

– С кем имел дело сам Худ?

– Он назвал нам имя, – командир широко разводит руками, – но женщина оказалась посредником, как и человек, который ее инструктировал. Мы еще не поймали кого-нибудь, обладающего реальной информацией. – Он указывает на одного из стражников, который раскрывает руку в перчатке, чтобы показать маленький флакон, который держал Худ. – Мы все еще не знаем, что это. Мы ничего не смогли из него вытянуть.

Я подхожу ближе к Худу.

– Это зелье Зигфрида, не так ли? То, которое он давал мне в небольших количествах, чтобы заставить трансформироваться. То, которое он собирался подарить принцессе Одетте, чтобы навсегда превратить ее в лебедя.

Позади меня один из советников задыхается от негодования. Другой ругается. Но Худ только смеется.

– Как скажете, – от его вони у меня сводит живот.

Арон вздыхает.

– Ну, если лорд Худ не желает сотрудничать, я предлагаю заставить его выпить зелье, чтобы мы могли посмотреть, какой эффект оно окажет.

Серая кожа Худа приобретает восковую бледность. И все же он рычит на Арона:

– Лучше так, чем умереть от ваших рук, вы, ничтожный калека.

Губы Арона сжимаются, но он просто говорит:

– Однако я не жестокий человек, – он кивает стражникам. – Сначала освободите его. И расстегните застежку на мантии.

Они повинуются, три стражника вытаскивают топоры, а один снимает ошейник и кандалы. Худ тяжело дышит, но стражник с флаконом не колеблется. Он откидывает крышку, подносит флакон к губам Худа и вливает содержимое ему в рот, а потом быстро отступает.

В комнате воцаряется тишина. Все ждут.

Ничего не происходит. Худ начинает смеяться, но смех перерастает в паническое удушение, и он хватается за горло. Или пытается. Его плечи скручиваются, кожа на руках начинает растягиваться и рваться. Он откидывает голову назад и кричит, когда перья пронзают его плоть. Ноги его подгибаются, а череп удлиняется.

Я отворачиваюсь и закрываю глаза, когда по горлу поднимается желчь. Его крики все звучат и звучат, пока не становятся криками гигантского грача. Когда я снова смотрю, человек, который стоял там, исчез.

Несколько моих советников бормочут молитвы. Виржиния держит руки перед лицом, скрестив запястья: древний жест, отгоняющий зло. Командир темной стражи прижимает руку ко рту, как будто его вот-вот вырвет.

Первым заговорил лорд Корвакс.

– Это не выглядело… естественно.

Он прав. Это было слишком медленно. Слишком мучительно жестоко.

Худ хлопает крыльями и клюет сброшенный халат.

Арон жестом указывает на бескрылых стражников, ожидающих по краям комнаты, и они постепенно приближаются, пока не оказываются в пределах пары размахов крыльев огромной птицы. Будучи так близко к преображенному дворянину, стражники должны уже корчиться на полу в агонии. Арон хмурится.

– Вы ничего не чувствуете?

Ближайший качает головой.

– Нет, Ваше Величество. Ничего.

Пианет приближается к огромному грачу. Худ пронзительно кричит и снова хлопает крыльями, пытаясь улететь подальше.

Пианет качает головой.

– Я думаю… я думаю, он исчез. Я не чувствую ни мыслей, ни личности. Лишь путаница. И страх.

Один за другим мы закрываем глаза, отдаваясь мысленным ощущениям. Находясь в полете, мы можем общаться друг с другом без слов. Дворянин в человеческом облике все еще может ощущать мысли преображенного дворянина. Но сейчас нет ничего. Никакого подобия человечности.

Его сила, позволяющая менять форму, была будто выдрана из него. Вместе с разумом.

– Чудовищно, – говорит кто-то. Раздается ропот согласия. Я содрогаюсь, когда понимаю, какой была бы моя судьба, если бы Худ преуспел.

Внезапно птица начинает каркать и хлопать крыльями, вертя головой из стороны в сторону, словно стараясь найти выход, и щелкает клювом в сторону стражников поблизости.

– Откройте балконные двери! – Арону приходится перекрикивать грача, но стражники слышат его; еще мгновение – и огромная птица, хлопая крыльями, летит через фьорд к морю.

Я поворачиваюсь к ближайшему слуге: – Принесите нам, пожалуйста, вина. И позовите врача. – Один из стражников истекает кровью от царапины, нанесенной клювом Худа. Я делаю паузу, ожидая, когда мое сердцебиение замедлится. На лицах моих советников я вижу ту же смесь шока и ужаса, что и у меня. Арон берет меня за руку.

– Правильно ли мы поступили, отпустив его? – спрашиваю я. – А если он на кого-нибудь нападет?

– Настоящие грачи питаются падалью. Подозреваю, что Худ не найдет себе достаточно пропитания, чтобы прожить долгую жизнь.

Леди Яффл, представительница Олориса, стоит неподалеку. Я поворачиваюсь к ней.

– Сколько, леди Яффл?

Ее глаза расширяются.

– Ваше Величество?

– Худ сказал, что вы должны знать о похищениях, поэтому я спрашиваю вас. Сколько моих подданных захватила Таллис? У скольких из них зелье Зигфрида отняло человечность?

Зеленоватая кожа женщины темнеет под моим пристальным взглядом, а другие советники подходят ближе, ожидая ее ответа.

– Он… он, должно быть, лгал. Я не знаю ни о каких похищениях.

– У него не было причин лгать, – голос Арона холоден. – Так мы можем спросить почему? – он оглядывается на совет. – Почему тот, кто утверждает, что представляет доминион Олорис, кто жаждал титул защитника, не знает о том, что происходит внутри его доминиона? Если только, леди Яффл, вы просто не пожелали поделиться информацией…

– Что ж… – Яффл сжимает руки. – По правде говоря, Ваше Величество, я не была в Олорисе со времен снежных бурь. А если брать во внимание празднование солнцестояния и требования моих собственных владений, вряд ли можно ожидать, что я…

Арон замолкает, вынимает перо из пальцев кружащего рядом секретаря и делает пометку в книге, которую тот держит.

Дворянка наклоняет голову вперед и судорожно сглатывает.

– То есть я встречусь с другими представителями Олориса и немедленно начну расследование, Ваши Величества. Я могу только извиниться за отсутствие надзора…

– Мне нужны ежедневные отчеты о вашем прогрессе, – Арон делает еще одну пометку в книге, прежде чем добавить: – Начиная с сегодняшнего дня.

Леди Яффл уходит, оставив целое болото заверений и незаконченных фраз, слуга возвращается с вином, и вскоре мы возобновляем заседание совета, образуя новый круг. Я уверена, что после появления Зигфрида и нападения Худа мои советники должны согласиться начать подготовку Соланума к войне. Но моя уверенность здесь неуместна. Они все еще движимы сомнениями, беспокойством о цене, уверенностью в том, что Зигфрид и Таллис не смогут напасть на целое королевство. Кто-то предполагает, что мобилизация конгрегаций – объединенных сил бескрылых и дворян, составляющих армию, – когда у нас нет очевидной цели, выставит нас слабаками и параноиками. И тогда Патрус из Бритиса кланяется Арону и говорит своим самым елейным голосом:

– Конечно, можно было ожидать такого поспешного и несвоевременного поступка от покойного короля, вашего отца. Но, несмотря на молодость, Ваше Величество часто проявляли мудрость, которой, к сожалению, недоставало королю Албарику.

Я жду, что Арон взорвется от гнева. Или принизит Патруса до размеров одного из его кислотных комментариев. Но вместо этого он открывает рот, снова закрывает, меняется в лице и, наконец, смотрит на меня.

– Возможно, лучше быть осторожными, моя королева. Чтобы скрыть наши приготовления как можно дольше, пока мы не соберем больше улик. Давайте договоримся пока отложить сбор армии.

Неужели Арон не понимает, что Патрус манипулирует им?

Патрус кашляет, прикрывая рот рукой, но я уверена, что за этой рукой прячется ухмылка. Мне хочется закричать на него, приказать выйти из комнаты. И, возможно, мне следует. Возможно, мне следует бросить вызов своим советникам и приказать собрать армию, несмотря на их возражения.

Но мой дядя Албарик провел достаточно времени, крича на людей. В итоге он все равно оказался мертв.

– Господин Пианет, – ровность моего голоса удивляет даже меня, – пожалуйста, напишите принцу Эорману Фрайанландскому и пригласите его к нам. – Я бросаю взгляд на Арона, провоцируя его вмешаться.

Глаза Пианета расширяются, но он кивает.

– Я позабочусь об этом, Ваше Величество. Вы собираетесь заключить союз с Фрайанландией, чтобы вторгнуться в Селонию?

– Нет. Я хочу сделать то, что сказала в Скайне. Мы продолжим оказывать помощь селонийской знати, как и сейчас, но на этом все, – я оглядываю круг советников. – Я бы попыталась заключить мирный договор между знатью Селонии и ее бескрылыми, но у них нет причин нас слушать. Возможно, если бы мы провели некоторые реформы, предложенные королем и мной в отношении бескрылых в Солануме, мы могли бы говорить с ними обоснованно. Но, как бы то ни было…

Лорду Корваксу и другим членам Собрания, по крайней мере, хватило порядочности смутиться.

– На сегодня достаточно.

Отпущенные стражники и советники гуськом выходят из комнаты. Я замечаю, что по другую сторону двери маячит Валентин. Вероятно, в ожидании Арона. Прежде чем я успеваю уйти, Арон хватает меня за руку.

– Адерин…

– Ты должен был поддержать меня, супруг, – я выдергиваю пальцы из его хватки. – Валентин говорил, что любит строить. Возможно, он сумеет построить тебе хребет, – я выхожу из зала совета, не дожидаясь его реакции.

Простуда Летии не проходит. Следующие несколько дней она оказывается прикована к постели, за ней присматривает одна из горничных, а мы с Фрис, как можем, обходимся без нее. Я снова пишу Ланселину в Мерл, прося его укрепить оборону замка, и приказываю лорду Пианету поручить клеркам изучить законы; древние законы Соланума достаточно расстроили мои планы, но я надеюсь, что где-то мы найдем лазейку, которая позволит монархам в обход Скайна мобилизовать конгрегации. Я также прошу его поручить одному из своих джентльменов расследовать дело Патруса из Бритиса. Я на своем опыте убедилась, какой Патрус двуличный ублюдок, как он стремится любыми средствами добиться власти. Он пытался похитить меня, чтобы заставить выйти за него замуж, и ходят настойчивые слухи, что он убил других своих жен. Я уверена, он действует против нашей монархии, мне просто нужны доказательства.

Зима все еще держит королевство в своих тисках, но, по крайней мере, снега больше нет. Ночью много звезд, и стоит мороз, дни ясные и чистые, но воздух так холоден, что царапает горло. Солнечный свет не улучшает моего настроения. Я не могу трансформироваться из-за поврежденной руки, а езда в одиночку – я не разговариваю с Ароном – не особенно приятна. Как-то раз я иду в тренировочный зал, но ухожу, когда вижу там Арона, фехтующего и смеющегося вместе с Валентином. Вместо этого я направляюсь в обнесенные стеной сады Цитадели. По дороге я размышляю о Таллис и словах Худа, пока она почти не мерещится мне за голыми деревьями. Но это Верон. Он присел на краешек клумбы, разглядывая тонкие серебристые листья цветка фростфизера. Я быстро сворачиваю на другую дорожку.

Но, думаю, он меня увидел; вскоре он окликает меня.

– Ваше Величество…

– Милорд Верон, – я жду, пока он догонит меня, и два темных стражника, которые следуют за мной, отступают чуть дальше. – Я не хотела вас прерывать.

– Вы этого не сделали. И мне будет приятна ваша компания. Мои мысли… – он пожимает плечами. – Они не очень хорошие компаньоны.

Некоторое время мы бродим по саду. Он спрашивает у меня названия различных растений, и я отвечаю то, что знаю. В конце концов, я чувствую себя обязанной пригласить его сопроводить меня в королевские покои, чтобы немного подкрепиться. Слуги приносят пирожные и горячие напитки; как только они уходят, я возвращаюсь к теме, которую мы обсуждали за обедом у Арона.

– Итак, милорд, теперь, когда вы пробыли в Солануме немного дольше, вы все еще находите, что он очень сильно отличается от Селонии?

– Возможно, это все не так странно, как я думал. Я привыкаю к вашим обычаям, и ваша еда больше не вызывает у меня… – он прижимает руку к животу.

– Боль в животе? Спазмы?

– Да, их, – он впервые смеется, и я замечаю, как на его щеках появляются ямочки. – И я вижу, что вы, соланумцы, не так уж сильно отличаетесь от нас.

– Но вы, конечно, встречались раньше с дворянами из Соланума? – я вспоминаю Зигфрида и его путешествия. – Вы никогда не бывали здесь, когда были моложе?

– Ну, я, кажется, однажды встречался с соланумским послом, – он делает паузу и наливает себе еще одну чашку шоколада. – Я думал о том, что вы сказали, – об улучшении положения. Ваша мать была защитницей, не так ли? И пыталась многое улучшить, судя по тому, что мне рассказывали.

Смена темы сбивает меня с толку, но его интерес меня радует. Я начинаю описывать некоторые улучшения, которые моя мать сделала в Атратисе. Школы и больницы для бескрылых. Благотворительная помощь тем, у кого трудные времена. Местные законы защищают тех, кто работает в нашей растущей оловянной промышленности. Он слушает, и я описываю все больше изменений, которые Арон и я хотим ввести по всему королевству.

Я замолкаю, когда понимаю, что вот-вот расскажу о бескрылом Собрании, плане, о котором никто, кроме Арона, еще не знает. Верон предлагает мне продолжить, но я отрицательно качаю головой.

– Нет, я уверена, что наскучила вам, – селонийский аристократ кажется надежным, но я уже совершала ошибку, доверяя людям, которые этого не заслуживали. – Прошу простить меня.

– Мне нечего прощать. Вы любите свое королевство и особенно свой Атратис. Ваш энтузиазм… – он разводит руками, словно подыскивая нужное слово, – очарователен. – Он наклоняет голову. – Я уважаю вас за это, – улыбка исчезает из его глаз. – Я люблю Селонию точно так же. Нет ничего, чего бы я ни сделал ради своей страны. Надеюсь, вы понимаете.

Я не сразу отвечаю; я не уверена в том, что именно он хочет донести. В любом случае, я не стану давать обещания, которые могут стоить жизни моим подданным. Но я должна кое-что сказать.

– Надеюсь, вы сможете вернуться домой. Но вам и вашим людям здесь рады, милорд, останетесь ли вы здесь на месяцы, годы или навсегда.

Он выдерживает мой взгляд – надеялся ли он на большее? – но потом откидывается на спинку стула и снова улыбается.

– Мой брат будет рад это услышать. Я не уверен, что смогу вернуть его в Селонию, даже если мне удастся отвоевать часть Селонии у моих бескрылых соотечественников.

– Но если вы попросите его вернуться с вами, чтобы помочь восстановить…

– О, он, конечно, присоединится ко мне. Хотя я не уверен, что его сердце так же будет желать этого, – он снова бросает на меня испытующий взгляд, прежде чем встать. – Я больше не буду злоупотреблять вашим временем. Жаль, что я не захватил с собой вечерний наряд, когда бежал из Селонии, и теперь должен пойти к портному, если не хочу опозориться на балу на следующей неделе. Насколько я понимаю, это важное событие?

– Ох. Да, он проводится каждый год в честь окончания Войны Хищников, – мне почти удалось забыть об этом. Сейчас мне совсем не хочется танцевать с Ароном, и я собираюсь провести большую часть вечера, наблюдая, как Люсьен бессовестно флиртует с красивыми аристократками. Но я вряд ли смогу объяснить это Верону. – Значит, вы будете на балу?

– Конечно. Может быть, сейчас и пик кризиса, но это не повод пренебрегать условностями приличного общества, – он внезапно улыбается, и ямочки вновь появляются на его щеках. – И я надеюсь, вы окажете мне честь потанцевать со мной. Я надеюсь, что в бальном зале вы будете двигаться так же грациозно, как и с мечом в руке.

Я чувствую, как горят мои щеки, и надеюсь, что Верон этого не замечает.

– Благодарю вас, буду рада.

Он берет мою руку и, к моему удивлению, целует ее.

– До встречи.

Глава пятая

За два дня до бала, ближе к вечеру, когда мы с Летией сидим в гостиной, входит лорд Пианет с ответом принца Эормана на наше приглашение. Принц отклонил приглашение, сославшись на плохое здоровье отца, но прислал подарок: драгоценную брошь и еще одно личное письмо, адресованное мне. Все еще держа брошь в руке, я вскрываю второе письмо и читаю его вслух.

«Моя дорогая мадам, я полагаю, что Фрайанландия и Соланум могли бы, так или иначе, вступить в достойное общее будущее. Но я должен с кем-то построить это будущее. Надеюсь, это будете Вы. Контракты, которые больше не пригодны для пользования, могут – должны быть – разорваны, и тогда Вы поймете, что помощь с прилагаемыми условиями лучше, чем вообще никакой помощи. Эта брошь выполнена в виде традиционного фрианского любовного узла и может быть разделена на две части. Пришлите мне половину, и я буду знать Ваш ответ».

Пианет фыркает.

– Принц, должно быть, был пьян, когда писал это.

– Не согласна. Все довольно ясно. Он хочет объединить королевства, женившись на правительнице Соланума, и ему все равно, кто это – я или Таллис. Так же ему все равно, кому известно о его амбициях. Контракт, на который он ссылается, – это мой брачный контракт с Ароном. Если я каким-то образом разорву брачные узы и соглашусь выйти за него замуж, он поможет мне поймать Таллис. Или отдаст ее. А если я откажусь… – я протягиваю письмо Пианету, который, нахмурившись, изучает его. – Покажите его Собранию. Может, они все еще думают, что я… как там сказал лорд Патрус? – параноик. Вы уже нашли что-нибудь полезное в законах?

Он слегка пожимает плечами.

– Пока нет, Ваше Величество. Но хотя основные положения законов хорошо известны, на самом деле существует много второстепенных положений, к которым не обращались долгие годы. Я надеюсь, что мы найдем что-нибудь, что послужит нашей цели.

Пианет уходит, а я бросаю брошку в корзину для бумаг.

Летия восклицает.

– Адерин!

– Что? Я не надену от него никакого подарка.

– Но его можно продать, чтобы помочь бедным, – она достает брошь из корзины и разглядывает ее, поворачивая так, чтобы разноцветные драгоценные камни оказались на свету. – Он такой красивый.

Ее очарование заставляет меня улыбнуться, успокаивает гнев, заставлявший меня расхаживать по ковру.

– Тогда он твой. Оставь себе.

– Ты уверена?

– Конечно, – но даже наблюдая за радостной Летией, я не могу отделаться от беспокойства и мыслей, что мне делать дальше. Я бреду к высоким арочным окнам, выходящим в сад, тереблю кольца на пальцах. Очевидно, Эорман слишком хитер, чтобы попасть ко мне в руки. Но теоретически ничто не мешает мне пригласить себя во Фриан. Или, может быть, мне следует отправиться в Вобан с отрядом преданных дворян и попытаться выманить оттуда Зигфрида. Если он все еще там.

Я должна что-то сделать.

Люсьен попадает в поле моего зрения на тропинке между узловыми садами. Он медленно расхаживает, в одной руке сжимая письмо, а другой то и дело проводя рукой по иссиня-черным волосам. Должно быть, он уже какое-то время здесь. Как обычно, когда он особенно волнуется или отвлекается, его волосы в беспорядке. Я отступаю от окна, пока он меня не заметил. Его беспокойство, вероятно, не имеет ко мне никакого отношения. Я не видела его и не разговаривала с ним с того дня, как на меня напали. Но чувство вины за то, как я отмахнулась от него, ползет у меня холодком по коже между лопатками.

Летия все еще разглядывает брошь, разбирает ее и снова собирает. Прежде чем я приехала в Серебряную Цитадель, Люсьен провел два года при дворе Фриана, прикомандированный к нашей дипломатической миссии; интересно, дарил ли он кому-нибудь любовный узел? Был ли кто-то еще до меня.

Прежде чем я успеваю передумать, я спешу к своему столу, пишу записку с просьбой Люсьену прийти ко мне до обеда и вручаю ее Летии.

– Ты отдашь это слуге Люсьена? – она удивленно поднимает брови, и я добавляю: – Мне нужно кое-что спросить у него о его пребывании во Фрайанландии. Я не могу разговаривать с ним на людях. Я не хочу обидеть Арона.

Совершенно верно. Но я так же сыта по горло попытками сделать все правильно. Стараться соответствовать ожиданиям каждого. По причине или без, но я должна увидеть Люсьена.

Когда Летия возвращается, она помогает мне одеться к вечернему банкету. Я выбрала платье без рукавов из розового водянистого шелка с закрытым вырезом и серебряным поясом на бедрах, усыпанным темно-розовыми росинками кристаллов. Летия вплетает узкую серебряную ленту с большим количеством росинок кристаллов в мои заколотые волосы. Я говорю себе, что выбрала это платье, потому что оно новое и хочу посмотреть, как оно смотрится. Мне почти удается поверить в собственную ложь.

Люсьен приходит точно в назначенное время; его глаза расширяются при виде меня. Он останавливается на пороге моей гостиной.

– Входите, милорд. Закройте за собой дверь.

Он повинуется.

– Вы посылали за мной, Ваше Величество?

– Да, Люсьен. Не хотите присесть?

– Я предпочитаю стоять, если Ваше Величество не возражает.

– Как пожелаете, – я прочищаю горло. – Итак… я пригласила вас сюда, потому что хочу, чтобы вы рассказали мне все, что помните о своем пребывании во Фрайанландии.

– Все?

– Все, что касается Зигфрида. С кем встречался, куда ходил. Как он себя вел.

Люсьен отводит глаза, глядя прямо перед собой.

– Рассказывать почти нечего. Пока я был там, он приезжал дважды, насколько мне было известно, и оставался несколько недель. Он посещал придворные приемы, но из-за нашего неравенства в рангах я не сидел рядом с ним. Я не знаю, с кем он встречался, и у меня было мало возможностей наблюдать за его поведением. Я сожалею, что не могу помочь вам. Надеюсь, Ваше Величество сумеет получить более подробную информацию из другого источника.

Его холодная вежливость режет меня так же эффектно, как клинок лорда Худа. Она обжигает еще сильнее, потому что я не могу его винить.

Я снова предпочла ему Арона, а он явно не понимает – или не хочет понять – почему.

– Пожалуйста, Люсьен. Должно же быть что-то, что вы помните…

– Я бы помог, если бы помнил, Ваше Величество. Но, как я уже сказал, я не знаю ничего существенного, – в его голосе слышится презрение. – И, уверен, у вас предостаточно других верных придворных, чтобы расспросить их.

– Серьезно? – раздражение прогоняет мое чувство вины. – Желаете, чтобы я упала на колени и умоляла вас о помощи? Я уверена, что Таллис, по крайней мере, должна быть во Фрайанландии. Если я отправлюсь туда, чтобы поймать ее, а сама приманкой…

Он взмахивает рукой и презрительно восклицает:

– Смешно.

– Тогда, может, предложите мне, что делать? Если моя идея нелепа, помогите мне. Расскажите мне, что вы помните о своем пребывании там. Или предложите какой-нибудь другой способ покончить с этим кошмаром, – он не отвечает. – Нет. Вы предпочли потратить свою энергию на то, чтобы причинить мне боль, тогда как я думала, что именно вы должны знать, что поставлено на карту.

– Конечно, я знаю, – губы Люсьена кривятся в гримасе. – Вы думаете, Одетта единственная, кто боится их возвращения? Неужели вы думаете, что я не знаю, что поставлено на карту? Думаете, что я не сделаю все, что в моих силах, чтобы помешать им?.. – он замолкает, прерывисто дыша, и щурится. – Кто угодно мог расспросить меня о Фрайанландии. Зачем вы на самом деле попросили меня прийти сюда в этот вечер, Ваше Величество?

Во рту у меня пересохло. Я наливаю немного воды из кувшина на одном из боковых столиков и делаю глоток. Люсьен хмуро смотрит на меня.

– Когда я в последний раз видела вашего отца, лорд Руквуд, он сказал мне, что ожидает вашего возвращения в Атратис. Почему вы остались при дворе?

– Почему? – он качает головой, отворачиваясь. – Потому что, несмотря на то, что вы сделали, несмотря на все, я понял, что быть вдали от вас – пытка. Худшая пытка, чем быть рядом с вами, но не иметь возможности даже прикоснуться, – смеется он. – По крайней мере, я думал, что это худшая пытка. Но теперь я вижу, что вынужден не только смотреть на вас с Ароном, но и молча сносить ваши оскорбления, просто чтобы он почувствовал себя лучше…

– Клянусь Жар-птицей, чего вы от меня ждали? – я отшатываюсь от него и начинаю ходить взад и вперед по комнате. – Вы же знаете, как ненадежно его положение. Вы же знаете, сколько он выстрадал из-за травмы. А потом вы буквально силой врываетесь в зал для аудиенций, чтобы напомнить ему, что вы способны на то, на что не способен он.

– Я беспокоился о вас!

– Вы беспокоились? Потому что с тех пор, как я вышла замуж за Арона – кстати, чтобы спасти вам жизнь, – вы ведете себя так, будто вам невыносимо находиться рядом со мной. Если вы так меня любите, Люсьен, тогда почему вы так старательно отталкивали меня в последние недели?

Мы стоим лицом к лицу и смотрим друг на друга. Сердце бешено колотится в груди. Я не знаю, хочу ли я поцеловать его или ударить.

– Вы не ответили на мой вопрос, – голос Люсьена хриплый. – Почему я здесь?

Я могла бы солгать, но румянец, поднимающийся по моей груди и шее, выдал бы меня.

– Потому что я хочу вас, черт бы вас побрал. Потому что я не могу перестать думать о вас. Потому что я все время вспоминаю ту единственную ночь, которую мы провели вместе, и…

Он резко обнимает меня и целует: губы, подбородок, шею, грудь, снова и снова. Он вытаскивает шпильки из моих волос, вплетает пальцы в длинные пряди и прижимается губами к моим, углубляя поцелуй. И я не могу сопротивляться; я крепко прижимаю его к себе и проталкиваю руки под его тунику, впиваясь ногтями в обнаженную кожу его спины, утопая в волне желания, жадно целуя его, пока едва могу устоять на ногах.

– О, Люсьен…

Я прислоняюсь к его плечу и закрываю глаза, а он прижимает меня к себе, жмется щекой к моей макушке и обнимает. Моя кровь горячо стучит в венах. Под ладонью я чувствую быстрое ответное биение сердца Люсьена. Словно и не было последних месяцев, и мы снова вместе в комнате Люсьена, знаем, что нам придется столкнуться с Зигфридом и Таллис, но верим, что мы, по крайней мере, сможем встретиться с ними вместе.

– Клянусь Жар-птицей, Адерин, пожалуйста, скажите мне, что мы снова можем быть вместе. Должен же быть какой-то выход. Я люблю вас… Я нуждаюсь в вас… слишком сильно. Я не могу… – он обхватывает руками мои щеки, приподнимая лицо, чтобы снова поцеловать и задержаться в таком положении. – Я не хочу так жить.

И я тоже. Я знаю, что обещала Арону, но наш брак на самом деле не брак. Он быстро превратился в тюрьму. Хотя Арон добрый и благородный, он не любит меня как жену. И никогда не полюбит. Конечно же, если Люсьен и я будем осторожны, если мы сохраним это в секрете, чтобы Арон не пострадал или не опозорился, я смогу быть с тем, кого я люблю, и не разрушить все.

Часы отбивают тридцать минут. Я высвобождаюсь из рук Люсьена и делаю шаг назад, позволяя себе смотреть на его раскрасневшуюся кожу, горящие черные глаза, губы.

– Мы найдем способ, Люсьен. Но мы должны быть осторожны – никто не должен знать. А Арон…

– Я тоже не хочу причинять ему боль. Я найду место, где мы сможем встретиться, где нас никто не сможет найти. Место только для нас.

Я встаю на цыпочки, чтобы поцеловать его, прижимаюсь губами к его губам, как будто могу каким-то образом поглотить часть его, унести ее с собой, пока мы вновь не окажемся рядом. Но время идет вперед.

– Вы должны идти. Мы с Ароном скоро встретимся и пойдем в большой зал, вам нельзя здесь быть.

Он кивает, поднося руку к моему лицу.

– Я отправлю сообщение через Летию, – он проводит пальцами по своим волосам, бросая на меня немного печальный взгляд, как будто понимает, что его попытка привести себя в порядок не увенчалась успехом. Он поправляет тунику и уходит. Я подбираю шпильки с пола, подхожу к большому зеркалу, висящему в дальнем углу комнаты, и изучаю свое лицо. Мои волосы спутались в клубок. Я быстро снимаю серебряную ленту, провожу расческой по верху – они должны лежать на плечах – и закрепляю ленту, как только могу, не переставая надеяться, что румянец исчезнет с моей кожи до прихода Арона. Через несколько минут я беру одну из своих книг по астрономии и начинаю читать главу о кометах, стараясь замедлить пульс и успокоить беспорядок в мыслях. Особенно стараюсь не думать о Люсьене.

Не успеваю я дочитать до второй страницы, как раздается стук в дверь.

– Король готов, Ваше Величество, – слуга ждет у двери, готовый закрыть ее за мной.

– Спасибо, – я откладываю книгу, встаю и разглаживаю юбки. В приемной ждет Арон, изучая одну из картин, украшающих стены. Он предлагает мне руку, но ничего не говорит, пока мы спускаемся в большой зал.

Молчание Арона продолжается весь ужин. Он хмуро смотрит в свою тарелку, тычет ножом в еду и почти не произносит ни слова, если только не требуется еще вина. У меня пропадает аппетит. Я думаю о том, что Арон видел, как Люсьен выходил из моих покоев, что он уже догадался, что у меня на уме. А может, он просто не простил меня за то, что я назвала его бесхребетным. Однако по мере того, как продвигается ужин, я уже не уверена, что плохое настроение Арона связано со мной. Я замечаю, что он смотрит на стол, за которым обычно сидят Верон и Валентин, хотя в этот вечер их нет.

Но Арон не хочет объяснять мне свое настроение, и на этот раз я не спрашиваю. Я встаю из-за стола так быстро, как только могу, и убегаю в длинную галерку, где пытаюсь избавиться от желания, которое гудело в моем теле с тех пор, как Люсьен поцеловал меня. Это не помогает. Когда я во время разговора с лордом Корваксом ловлю себя на мысли, как долго мне придется ждать, чтобы снова быть с Люсьеном, я прошу у всех прощения и направляюсь спать.

Мысли о Люсьене все еще преследуют меня. Хотя я лежу в безмолвной темноте своей комнаты с закрытыми глазами, я не могу заснуть. Мой разум отказывается умолкать.

Я вздыхаю, сбрасываю одеяло и снова встаю.

Сегодня ночью луны нет, и небо над моей частной посадочной площадкой полно звезд и изломано с одного края зубчатой черной массой гор. Воздух достаточно холодный, чтобы заставить меня дрожать, но я освобождаюсь от своей ночной рубашки и вхожу в холодную воду, у меня перехватывает дыхание, когда вода поднимается к моим ногам. Затем все остальные ощущения захлестывает знакомый порыв трансформации: волосы становятся перьями; кости светлеют, одни укорачиваются, другие удлиняются; неизбежно приходит боль, когда покрытая шрамами кожа моей спины растягивается и вновь формируется. Став лебедем, я мгновение скольжу по озеру, прежде чем взмыть вверх.

Небо вокруг Цитадели спокойно. Я делаю длинную медленную петлю, пересекаю фьорд, избегая города, затем поворачиваю и лечу вдоль подножия гор обратно вглубь страны. Над лесом я глубоко дышу, наслаждаясь смешанным запахом сосновой смолы и распускающимися по ночам цветами зимней розы. И в полете я обретаю покой. Каждый взмах крыльев, кажется, уносит меня все дальше от моих человеческих проблем. Теперь я понимаю эти истории: истории о дворянах, которые настолько увлекаются простыми удовольствиями преображенного состояния, что, в конце концов, полностью отказываются от своей человечности.

Я почти слышу, как море зовет меня, когда я начинаю спускаться.

Я успела немного отвлечься. Вернувшись в свою человеческую форму, усталая душой и телом, я выхожу из озера, надеваю ночную рубашку и иду внутрь, не потрудившись вытереться. После сравнительной яркости звездной ночи в вестибюле, что соединяет мою комнату с посадочной площадкой, темно. Я иду на ощупь, когда звук дыхания заставляет меня замереть.

– Адерин.

– О, Арон, – я прижимаю руку к своей колотящейся груди, пытаясь прогнать образы Зигфрида и Таллис – или какого-нибудь другого безликого убийцы – выходящих из тени. – Ты меня напугал.

– Мне жаль.

Внезапно вспыхнувший свет заставляет меня зажмуриться; Арон зажег пламя масляной лампы, стоящей на моем прикроватном столике. Он босиком, в одной расстегнутой рубашке и темных брюках.

– Что ты здесь делаешь?

– Я не мог уснуть.

– Я тоже, – я скользнула в постель и натянула одеяло. – Поэтому решила полетать… – Даже в свете лампы, хоть он и пытается это скрыть, страдание на лице Арона слишком очевидно, чтобы я могла притвориться, что не замечаю. – Прости, – если не считать той ночи, когда Летию арестовали, он почти никогда не говорил со мной о несчастном случае, который стоил ему руки. Я никогда не слышала, чтобы он жаловался на постоянный дискомфорт. Но я знаю, что он, должно быть, скучает по полетам. Я скучала, когда потеряла способность к трансформации, хотя и пыталась убедить всех – включая себя, – что это не так. – Иди сюда, – я взбиваю подушки и похлопываю по кровати рядом с собой.

Он немного колеблется, потирая затылок, пожимает плечами и садится на кровать, закинув длинные ноги на покрывало.

– Ты хочешь поговорить? – спрашиваю я. Глупый вопрос, иначе зачем бы он здесь оказался? Но я не знаю, как еще начать разговор.

– Да, – я думаю, он упомянет Люсьена, но вместо этого он говорит:

– Пианет показал мне письмо от Эормана, – я должен был поддержать тебя на заседании совета. Прости меня.

– Конечно. И я сожалею о том, что сказала про Валентина. О том, что ты бесхребетный. Это было… гадко.

Он смеется.

– Я это заслужил.

– Но это неправда. Ты один из самых храбрых людей, которых я знаю. Патрус просто манипулировал тобой.

– Я знаю. Я знал тогда, но… – он пыхтит и проводит рукой по лицу. – До того, как я потерял руку, до того, как меня лишили права наследования, я ходил на заседания королевского совета и Скайна. Я часто наблюдал, как отец запугивает и унижает людей, и думал: «Я буду другим, когда придет моя очередь». Я покажу им, что король может быть сильным, но не жестоким. – Губы Арона кривятся в легкой улыбке. – К сожалению, все вышло не совсем так, как я планировал. – Он придвигает свою руку ближе к моей, пока наши пальцы не соприкасаются. – Я не хочу быть таким, как мой отец, Адерин. Но мне страшно. Страшно, что меня посчитают слабым. Страшно снова стать бесполезным. Поэтому я обдумываю каждое решение, которое принимаю, и это утомительно. Ты, должно быть, заметила.

– Нет, не заметила, – я меняю позу, чтобы оказаться лицом к нему. – Честное слово, Арон, ты всегда кажешься таким уверенным. Таким уверенным в себе, – я пожимаю плечами. – Ну, помимо того раза, когда ты поддался Патрусу. Но никто, наблюдая за тобой, никогда не усомнится, что ты рожден править. А я… – я вздыхаю и беру с прикроватного столика свой камень удачи. – Я новенькая во всем этом. Я все еще нащупываю свой путь.

– У тебя это получается гораздо лучше, чем ты думаешь, Адерин. И ты должна доверять своим инстинктам. Они верные, – Арон берет камень удачи из моих пальцев и рассматривает его. – Я разговаривал с Валентином кое о чем. Просто чтобы рассмотреть альтернативы, понимаешь? И он думает, что ты права. Что мы должны действовать, собирать армию. Он предложил вторгнуться во Фрайанландию…

– Надеюсь, мы сможем найти какой-то промежуточный путь между бездействием и вторжением в страну, – Арон все еще вертит в руках камень удачи, поэтому я добавляю: – И если ты беспокоишься о письме Эормана, то не стоит. Даже если бы можно было расторгнуть наши брачные обеты, я бы никогда не бросила тебя, чтобы выйти за него замуж. Я бы так с тобой не поступила.

– Я знаю, что ты этого не сделаешь. Ты порядочный человек, Адерин, – он улыбается мне. – Но ты еще и, возможно, самый упрямый лебедь, которого я когда-либо встречал, что говорит о многом, если брать во внимание нашу семью. Только пообещай, что не полетишь во Фрайанландию искать Таллис в одиночку. Мы вместе найдем выход. Договорились?

Я улыбаюсь ему в ответ и киваю.

– Договорились.

Арон опускает камень обратно в мою ладонь.

– А теперь ложись спать.

Только когда он ушел, я поняла, что сказала. Я пообещала, что не предам его, присоединившись к Эорману. Но как насчет Люсьена?

Я гашу лампу, гадая, насколько же на самом деле я порядочная.

Арон не единственный, кто беспокоится о том, что я умчусь во Фрайанландию. На следующее утро, расчесывая мне волосы, Летия неожиданно заговаривает о Фрис, когда мы выбираем, какое платье мне надеть на завтрашний бал.

– Вместо того чтобы пускаться в какие-то безумные интриги, тебе следовало бы расспросить Фрис об отце ребенка ее двоюродной сестры, – говорит она. – Вообще-то тебе следует попросить Фрис привезти ее кузину в Цитадель, а потом ты сможешь поговорить с ней сама, – она смотрит на меня в зеркало и прищуривается. – Ты забыла, что я тебе говорила? Об отце ребенка и о том, что он утверждает…

– Нет, нет, я не забыла, – торопливо перебиваю я. – Он не дворянин и не похож на обычных бескрылых. Он совсем другой человек, по крайней мере, так он говорит, – я вздыхаю. – Хотелось бы ему верить. Нам действительно не помешали бы союзники. Еще я спросила у купца из Атратиса. Он сказал, что слышал подобную историю в Фениане, хотя и не верит ей. Но у меня не было времени разузнать что-нибудь еще.

– Тем больше причин поговорить с ней, – Летия морщится, проводя расческой по особенно непослушной пряди.

– Ой!

– Прости, но что, во имя Творца, ты делала со своими волосами? Вчера вечером, когда я одевала тебя к ужину, они не были так спутаны.

Я вспоминаю пальцы Люсьена в моих волосах и опускаю взгляд.

– Ничего. Отправлялась летать, вот и все. Тогда ты спросишь Фрис? Договоришься о времени, когда ее кузина встретится со мной? – моя просьба напоминает мне еще одну вещь, которую я не сделала. – И я обещаю, что начну вести собеседования, чтобы найти клерка, который будет вести мои записи. Прошел месяц, ты должна была мне напомнить.

– В последнее время тебе было о чем подумать. Но сейчас я пойду и поговорю с Фрис, – Летия заканчивает заплетать мне волосы и скручивает их в пучок. Она наклоняется к моему уху. – И можешь передать Люсьену, что если он снова так разлохматит твои волосы, то потом будет целый час их распутывать.

В зеркале я вижу, как мое лицо пылает красным, а Летия подмигивает и смеется. Она выскакивает из комнаты прежде, чем я успеваю придумать, что сказать в ответ.

Позже в тот же день мы с Ароном отправляемся верхом на прогулку. Завтра национальный праздник, и Бал Победы должен стать одним из самых важных событий года. Общественные залы Цитадели переполнены слугами, вносящими последние штрихи в приготовления; я рада, что могу избежать суеты. Арон молчит, откинув голову, чтобы ощутить солнечный свет на лице, пока мы медленно пробираемся по нижним склонам. Но, по крайней мере, он выглядит счастливым. Полагаю, что то, что его расстроило – может быть, ссора с Валентином? – разрешилось. Мы молчим, разглядываем первые весенние почки, а потом, у конюшни, Арон поворачивается ко мне.

– На случай, если я забуду упомянуть об этом завтра, ты не должна думать, что не можешь танцевать с Люсьеном. Из-за меня, я имею в виду.

– Я действительно не думала об этом, – ложь; с тех пор, как мы поцеловались вчера, я мало о чем думала, кроме Люсьена, и почти решила, что будет безопаснее, если мы не будем танцевать вместе на балу. – Но все равно спасибо. Мне бы этого хотелось.

Он соскакивает, передает поводья ожидающему конюху и останавливается, наблюдая, как его лошадь ведут обратно в стойло.

– Нет никаких причин этого не делать. В конце концов, это всего лишь танец, – только когда он ушел, я поняла, что он говорил больше сам с собой, чем со мной. Возможно, он думает о своем собственном выборе партнеров для танцев. О Валентине? Они проводят много времени вместе. Может быть, я просто принимаю желаемое за действительное, но, может быть, мы с Ароном найдем способ быть счастливыми. Даже если не друг с другом.

Разрешение Арона и тот факт, что теперь мы снова разговариваем, означают, что, когда настает мой час одеваться к балу, я жду его с таким же нетерпением, как и неделю назад. Фрис постепенно становится все увереннее в собственном вкусе, и им с Летией требуется какое-то время, чтобы перестать спорить о моем наряде. Но у меня больше свободного времени, чем я думала: достаточно времени, чтобы постоять перед зеркалами в своей гардеробной и полюбоваться собой.

Новое модное платье из Риски. Голубой шелковый наряд до колен, с бриллиантовыми пуговицами на корсете, надетый поверх длинного, с квадратным вырезом, серебристого атласного нижнего платья. Синий цвет точно такого же оттенка, как вспышка яркого цвета на крыле сойки. На мою голову Фрис надевает бриллиантовую диадему, которую Арон подарил мне в честь нашей свадьбы – она принадлежала его матери. Подарок напоминает мне о наших свадебных клятвах, и чувство вины, которое мне пока удавалось прогнать, гремит своими цепями. Но Арон попросил меня надеть диадему. Я хочу угодить ему, насколько это в моих силах.

На Ароне новая туника из серебристого атласа с зелеными полосами, на голове серебряная корона, усыпанная изумрудами. Он кажется довольным, когда я делаю ему комплимент. Ясно, что сегодня вечером мы вдвоем очень тщательно подбирали наряды, но любое мимолетное беспокойство о том, не слишком ли хорошо мы одеты, рассеивается, когда я вижу большой зал. Меня ослепляет огромная витрина с позолоченной серебряной посудой, высокие хрустальные вазы с экзотическими цветами, украшенные драгоценными камнями костюмы моих придворных. Нерушимый мир Соланума со времен Войн Хищников имел свои преимущества.

Если сегодня вечером в наших рядах и прячутся враги, то они, несомненно, устрашены этой демонстрацией богатства и власти. Либо так, либо они больше, чем когда-либо, жаждут заполучить его.

Оркестр на галерке настраивается на первый танец, и мы с Ароном занимаем свои места. Люсьен тоже там, танцует с аристократкой из Ланкорфиса, но когда он улыбается мне, я понимаю, что мне незачем ревновать.

Первая половина бала проходит в сверкании красок и света. Я больше раза танцевала с Ароном, с Одеттой и с Ниссой Свифтинг, она вернулась из замка Сенаида и уже не носит траурный черный. Я танцую вольту с Люсьеном, наслаждаясь каждым взлетом в воздух, каждым мгновением, когда его руки крепко обнимают меня за талию.

И потом церемониймейстер называет следующий танец – квадру, танец для четырех человек. Арон трогает меня за плечо.

– Может, присоединимся к Верону и Валентину?

Тэйн Фенианский и его сын, Грейлинг Рен, направляются в нашу сторону, так что я быстро соглашаюсь.

Я не очень хорошо знаю квадру; первые несколько минут мне приходится концентрироваться на относительно сложной последовательности шагов, прыжков и поворотов. Но по мере того, как я обретаю уверенность, я переключаю внимание на партнеров по танцу. Я обнаруживаю, что Верон танцует так же, как и сражается: двигаясь так энергично, словно музыка всегда кажется ему слишком медленной. И все же, несмотря на всю свою энергию, он, кажется, не получает удовольствия. Его рот плотно сжат, а на лбу вертикальная морщинка, и взгляд устремлен вниз. Я понимаю, что он слушает разговор Арона и Валентина.

– …ты действительно думаешь, что сможешь меня научить? – спрашивает Валентин, когда мы вчетвером подходим к центру нашего квадрата, касаемся друг друга правыми руками и ходим по кругу по часовой стрелке.

– Это потребует времени и терпения и от вас, и от лошади, но да, я уверен, что смогу, – Арон улыбается. – Верховая езда дала мне свободу, которую, как я думал, я потерял. Совершенно иной опыт, нежели полет, но я хотел бы поделиться им с вами. Я спрошу хозяина конюшни, если… – я пропускаю конец фразы, когда мы снова расходимся, и мы с Вероном смотрим друг на друга. Мы сжимаем правые ладони вместе и делаем шаг вперед, слегка поворачиваясь и кружась достаточно близко, чтобы я могла прошептать:

– В чем дело, милорд?

Верон удивленно смотрит на меня.

– Ваше Величество?

– Вы выглядите разочарованным.

Слабый румянец окрашивает его щеки.

– В Селонии мужчины не танцуют вместе.

– Но мы же не в Селонии.

– Я в курсе. Но ведь это правда, не так ли…

Он замолкает, когда танец возвращает нас в строй вместе с Ароном и Валентином. Арон смеется, его глаза сверкают.

– Значит, вы научились строить лодку и технически умеете плавать, но никогда не были на воде?

Валентин тоже смеется, хотя, кажется, смеется над собой.

– Наш отец… – он замолкает, когда мы вчетвером кланяемся друг другу и меняем направление. – Наш отец категорически не одобрял дворян, ведущих себя как бескрылые, что…

Мы снова разделяемся на пары. Верон сжимает мою руку чуть крепче, чем кажется необходимым.

– Это правда, не так ли, – бормочет он, – что ваши законы о браке допускают вещи, которые не разрешены в других странах?

– Наши брачные законы допускают, что люди не любят по правилам и предписаниям. Люди могут свободно вступать в брак с тем, с кем пожелают.

Кроме меня, конечно. Я мельком замечаю Люсьена в другом конце зала и решаю, что не хочу, чтобы этот спор с Вероном испортил мне вечер. В любом случае, квадра заканчивается. Вернувшись на исходные позиции, мы вчетвером отвешиваем друг другу последний поклон. Музыка замирает.

– Пойдемте, лорд Верон. Сегодня я не буду с вами ссориться. Вместо этого позвольте мне познакомить вас с одним соланумским обычаем, который, я полагаю, вам понравится: пирог с пылающим сахаром.

Арон и Валентин, продолжая болтать, уже направились к длинной галерке, где были расставлены закуски. Верон колеблется, глядя им вслед, но лишь на мгновение.

– Конечно, – он улыбается и предлагает мне руку. – Это большая честь для меня.

Когда я просыпаюсь поздно утром, мое горло болит от многочасового громкого разговора. Тем не менее я улыбаюсь, когда вытягиваю руки и ноги, занимая как можно больше места в своей удобной, пахнущей лавандой кровати. Люсьен танцевал со мной предпоследний танец. Он воспользовался случаем, чтобы сказать мне, что слышал, что я ищу нового клерка, и что он хотел бы иметь возможность подать заявку на эту должность, если она еще свободна. Я чувствую, что мы на пороге возвращения к нашим прежним отношениям, к тому короткому, но прекрасному моменту после того, как перестали понимать друг друга и до того, как Зигфрид и Таллис все испортили.

Я все еще думаю о Люсьене – каким красивым он был прошлой ночью, о тепле его взгляда, когда наши глаза встречались, – когда Фрис и Летия входят в мою спальню с завтраком, они рассказывают, что кузина Фрис ждет в моей приемной.

Она немного похожа на Фрис: те же волнистые каштановые волосы, тот же слегка вздернутый нос, хотя она изящна и хороша там, где у моей служанки сильные и резкие черты. Фрис представляет ее.

– Это Аккрис, Ваше Величество. Моя первая кузина, двоюродная с отцовской стороны.

Аккрис встает со стула, и я понимаю, что она на позднем сроке беременности.

– Пожалуйста, сидите на месте. Хотите воды или горячего отвара?

Она качает головой, глядя на Фрис.

– Тебе не нужно беспокоиться, Аккрис. Просто передай Ее Величеству то, что сказала мне. Об отце ребенка.

Аккрис ерзает на стуле, положив одну руку на свой раздутый живот.

– Его зовут Прайден. Я думала, что он родом из Фарна, потому что он был такой хороший и красивый и носил меч. Хотя он не был похож на торговцев. Даже богатые боятся – боятся дворян, боятся стражников. Но Прайден, похоже, никого не боялся, – в ее голосе слышится та же интонация, что и у людей, с которыми я столкнулась в Нижнем Фарне прошлым летом. Она вздыхает. – Но он был не из Верхнего Фарна, потому что, если бы он был оттуда, мой отец бы уже нашел его. Он сказал мне, что приехал из места под названием Гален и навещал кого-то в Цитадели.

– И он сказал вам, где находится это место?

– Фениан, сказал он. Сказал, что это пятый Безгроший остров.

– Пятый? Вы точно уверены?

Она кивает, и я подхожу к атласу, стоящему на подставке в углу комнаты, и открываю страницу с изображением доминиона Фениан.

– Но здесь всего четыре Безгроших острова.

Аккрис выпячивает подбородок.

– Пятый, сказал он. И он рассказал мне, что его народ называется Покаянным, потому что он получил особый дар от Творца, что означает, что они не могут быть сожжены ни одним дворянином, – она переводит дыхание и бросает взгляд на Фрис. – При всем уважении к Вашему Величеству, конечно.

Я изучаю карту. Есть что-то за Сиадой, четвертым из Безгроших островов, что-то прямо на краю карты. На краю света. Но это не место – это естественный непроницаемый барьер. Пламя погребального костра. Сама мысль о том, что за ним что-то есть, абсурдна. Как и вся история Аккрис. Я барабаню пальцами по толстому пергаменту атласа.

– У него была метка…

Ее голос выводит меня из задумчивости.

– Что за метка?

Аккрис запускает руку в сумку, которую носит с собой, и достает листок бумаги.

– Я нарисовала его на случай, если Ваше Величество пожелает взглянуть. Он сказал, что все его люди были им помечены.

Фрис приносит мне бумагу. Аккрис разрисовала страницу, видимо, вырванную из книги литаний – часто единственной книги, которую можно найти в домах бедняков. Изображение, которое она набросала, – это что-то вроде герба: рука, вытянутая ладонью вверх, с узором из точек над ней. Нарисовано грубо, и я не узнаю этого символа. И все же ее история мне кое-что напоминает…

– Он не сказал, кого навещал в Цитадели?

– Нет. Хотя говорил он так, словно это был мужчина. Ваше Величество…

Я отрываю взгляд от бумаги.

– Я не лгу. У меня нет причин лгать, – Аккрис снова вздергивает подбородок. – Моя семья позаботится обо мне и ребенке. Так что мне ничего не нужно. Но Фрис сказала, что это может быть важно.

– Благодарю вас, Аккрис, – я снова хмуро смотрю на символ на бумаге. – Надеюсь, Фрис права.

– И я тоже, – добавляет Летия, когда они с Фрис провожают Аккрис. – Мне бы хотелось познакомиться с этим Прайденом. Должно быть, это здорово – никогда не бояться…

Я запираю эскиз Аккрис в своем столе, стараясь не обращать внимания на тоскливые нотки в голосе Летии. Стараюсь не думать о том, как тяжело ей, должно быть, дружить со мной.

Следующие несколько часов я провожу, перебирая книги на полках в надежде найти хоть какие-то доказательства, кроме рассказа Аккрис и рассказов Патера Крэксби, что этот Прайден не просто лжец. Сильные, хорошо вооруженные люди, которым мы, знать, не можем причинить вреда, могут оказаться именно теми союзниками, которые нам нужны. Но бесконечные страницы вызывают головную боль вместо просветления. Либо мой изголодавшийся по сну мозг слишком туп, либо я обманываю себя, потому что хочу, чтобы симпатичный любовник Аккрис говорил правду. В конце концов я выругиваюсь, расправляю затекшие плечи, бросаю книги, разбросанные по ковру, и выхожу на прогулку.

Может быть, из-за вчерашнего бала или из-за туманного дождя в саду мало людей. Я бездумно брожу по пустым гравийным дорожкам, пока не заворачиваю за угол и не вижу Валентина, сидящего на той же каменной скамье, где я сидела и разговаривала с Зигфридом в прошлом году.

Он плачет.

Глава шестая

Я колеблюсь. Но он выглядит таким несчастным.

– Лорд Валентин? В чем дело? Я могу чем-нибудь помочь?

Он вскакивает, смахивая слезы с лица.

– Ваше Величество, простите меня. Я… я…

Скамейка сырая, но и мои юбки тоже. Я сажусь. Валентин отходит, возвращается, снова садится и опускает голову на руки.

Я жду мгновение, глядя на его сгорбленную спину, пытаясь решить, что именно я должна сказать. Сколько я должна гадать.

– А вы… – я прочищаю горло. – Вы поругались с Ароном?

Он делает глубокий вдох, но не поднимает головы, чтобы взглянуть на меня.

– Нет. Почему вы так думаете? Почему вы думаете, что я… – он замолкает. Но прежде чем я успеваю объясниться, он добавляет: – Это Верон. Верон и прочее.

– Ох. Извините. У меня никогда не было родных брата или сестры. Но… братья и сестры ссорятся, не так ли? Летия мне как сестра, и мы с ней ссоримся. А Арон и Одетта – они не часто ссорятся, но когда ссорятся… я бы описала это словом «взрыв».

Он улыбается.

– Хотел бы я на это посмотреть.

– Это довольно весело.

Мы замолкаем, Валентин смотрит на письмо, которое вытащил из кармана.

– Пожалуйста, Валентин. Скажите мне, что случилось. У вас плохие вести?

– Это? – он вертит письмо в пальцах. – Нет, это письмо, которое я должен отправить. Верон попросил меня написать кое-что. Это просто… – бормочет он что-то по-селонийски. – Я думаю, вы сказали бы «перо, которое склоняет чашу весов». Я сидел здесь, злился на брата, а теперь еще и чувствую себя виноватым. Виноватым в том, что я все еще жив, чтобы злиться, в то время как другие, с которыми я вырос, мертвы или пропали без вести. Виноват, что, несмотря на везение, чувствую себя в ловушке. Как будто слишком много… – фыркает Валентин. – Не могу подобрать подходящее слово. Но я как будто не могу дышать. Вы понимаете?

– Да, – я смотрю на серую гранитную громаду Цитадели. – Да, я понимаю.

– Мой брат ждет от меня многого. Требует жертв. Но я не такой, как он. Он одержим, – он вздыхает и, нахмурившись, поворачивается ко мне. – Он говорит о долге, но правда в том, что Верон хочет вернуть Селонию прежней. Иногда мне кажется, что он пожертвовал бы чем угодно или кем угодно, чтобы заполучить ее.

– Я уверена, что ваш брат любит вас. Он, должно быть, хочет, чтобы вы были счастливы, даже если сейчас его отвлекают другие соображения.

– Возможно, – Валентин не выглядит убежденным. Он снова вертит письмо в пальцах и хмурится. – Почему вы только что спросили меня о… о Его Величестве?

– Ну… я знаю, что вы с Ароном стали друзьями за последние несколько недель. Я просто хотела узнать, не было ли у вас разногласий, – я разглаживаю влажные юбки. – Я знаю, что Арон иногда бывает немного… язвительным.

– Нет, – он качает головой. – Его Величество всегда был добр и великодушен. Такой добрый. И если бы было возможно…

Я жду, но он не заканчивает фразу.

– Если бы что было возможно?

Он улыбается, хотя это выглядит искусственно.

– Ничего. Приятное сновидение, вот и все. От которого, – он встает, держа в руке письмо, – скоро нужно будет пробудиться. Благодарю вас за терпение и совет, Ваше Величество, – он краснеет и дергает себя за мочку уха. – Если вы согласитесь никому не рассказывать о нашем разговоре…

Я кладу свою руку поверх его и коротко сжимаю.

– Я не скажу ни слова, – я вижу облегчение на его лице. Я задумываюсь, не посидеть ли мне с ним еще немного, но мой желудок ворчит, напоминая мне, что я должна устраивать обед для посла из Риски и ее мужа. – Извините, Валентин, у меня назначена встреча. С вами все будет в порядке?

Валентин кланяется мне.

– Конечно. Но, пожалуйста, позвольте мне проводить вас внутрь. Как только я отнесу это письмо Верону на утверждение, я планирую провести вторую половину дня в библиотеке. У вас прекрасная коллекция книг. И ваш летописец был очень полезен…

Я не обращаю внимания на конец его предложения, потому что внезапно вспоминаю, почему история Аккрис о человеке, который не является ни бескрылым, ни дворянином, показалась мне знакомой, когда Летия впервые упомянула о ней в то холодное утро в Туле.

Это потому, что я читала о ней в библиотеке.

В ближайшие несколько дней у меня не появляется времени разобраться с этим открытием. На южном побережье Атратиса недалеко от Уичинга нашли тело морского капитана, и оно подходит под описание Крэксби, этого человека видели разговаривающим с Зигфридом. Я лечу в тот район вместе с лордом Пианетом, чтобы встретиться с местной знатью и побудить их пересмотреть линию защиты. Когда я вернулась, лорд Пианет сообщил мне, что его клерки обнаружили закон пятисотлетней давности, который позволяет монархам взимать прямой налог со всех дворян «для защиты». Из контекста ясно, что налог предназначался для финансирования сети крепостей, из которых была построена только одна. Но слова в законах всегда важнее дел, а формулировки достаточно расплывчаты, чтобы мы могли использовать их в своих целях. Мы с Ароном вызываем четырех защитников и сообщаем им, что если они не прикажут дворянам в своих доминионах начать созывать конгрегации и готовиться к войне, то мы обойдем их и Скайн и введем прямой налог на всех дворян по нашему выбору. Наша угроза срабатывает почти сразу. Мы встречаемся с Собранием и при поддержке защитников, как бы они этого ни хотели, добиваемся их согласия на финансирование поставок оружия и других материалов. Мы поручили Виржинии из Ланкорфиса позаботиться о том, чтобы призыв был проведен быстро; королевство так долго пребывало в мире, что, боюсь, мы стали слишком самонадеянными.

Посреди всего этого я улучаю несколько минут наедине с Люсьеном. Он дважды приходил ко мне в покои, но когда леди Крамп сообщила мне, что королевы не принимают молодых неженатых дворян поздно вечером, я поняла, что кто-то из моих стражников или слуг был не слишком осмотрителен. Или же за мной шпионят. Люсьен говорит, что нашел место, где мы можем спокойно встретиться: пустой домик на дальнем конце фьорда, там, где он переходит в море. Но нам придется лететь туда, а у меня сейчас нет на это времени. Мы стараемся встречаться изредка в самых дальних уголках сада и не оставляем надежды.

Наконец, все готово, насколько это возможно. В первое же утро, закончив со всеми делами, я иду в библиотеку с рисунком Аккрис в кармане.

Книга, о которой напомнил мне ее рассказ, все еще там, прикована цепью к одному из высоких дубовых книжных шкафов «Сказки о бескрылом из Олориса» Гульвинга Франта. Я достаю ее, сажусь за стол под полками – за тот же самый стол, за которым сидела прошлым летом, когда впервые заглянула в эту книгу, – и начинаю листать страницы. Просмотрев примерно треть, я нахожу начало истории, которую помню лишь наполовину. Она недлинная, и детали, какими бы они ни были, не совсем соответствуют рассказу Аккрис. В версии Франта мистические бескрылые называются Гифенами, а не Покаянными. Их тайник – это земля, наполненная сокровищами, расположенная где-то на «севере», под которым Франт явно имел в виду север Олориса, а не север Фениана. Но, как и Аккрис, Франт придает большое значение как их невосприимчивости к прикосновениям знати, так и необычной силе. Он описывает эту историю как очень древнюю: «миф, который пересказывался в течение многих сотен лет, еще до Войны Хищников». Его веселый тон ясно дает понять: он уверен, что это не более чем миф. И я почти наверняка согласилась бы с ним, если бы не иллюстрация.

Я разворачиваю клочок бумаги с рисунком Аккрис рядом с картинкой в книге. Печать не очень хорошего качества, и потому мне приходится наклонить книгу, чтобы поймать свет из окна и вглядеться в страницу. Но через несколько мгновений я уже уверена. Эти два изображения практически идентичны.

Я снова рассматриваю иллюстрацию. Конечно, это не просто совпадение: древний мифический символ, зафиксированный пятьдесят лет назад в Олорисе, теперь вновь появляется вырезанным на теле человека из совершенно другой части страны.

Возможно, в истории Аккрис что-то есть. Или, может, близость Зигфрида свела меня с ума. Я вызываю летописца, приказываю ей снять с книги цепь – в том, чтобы быть королевой, есть свои плюсы, – и возвращаюсь с книгой в свои покои.

Сегодня вечером банкета не будет. Я вздыхаю с облегчением; я устала от споров и вежливости. Вместо этого я ужинаю с Ароном и Одеттой. Это первый раз, когда мы втроем остаемся наедине. Мы избегаем упоминаний о войне, Зигфриде или Таллис и говорим о домашних делах. Школа для бедных бескрылых в Фарне и больница, которая все еще строится; вероятность того, что Атратис наконец выиграет в поединке с копьями, который состоится через пару дней; растущая и очевидная преданность лорда Блэкбилла Одетте. Я начинаю размышлять о героических подвигах, которые мог бы предпринять Блэкбилл, чтобы наконец завоевать руку Одетты, и Арон нелестно сравнивает его с одной из собак, которых бескрылые держат в качестве домашних животных. Одетта делает резкий намек на один из прошлых любовных романов Арона, но в остальном она воспринимает наши поддразнивания шутливо и с добротой. Она слишком хорошо воспитана, чтобы пытаться отомстить, несмотря на возможности, которые предоставляет ей сложный характер моих отношений с Ароном.

Наконец, мы обсуждаем главный вопрос, когда Одетта, зевая, уходит к себе. Хотя даже тогда это происходит случайно. Мы с Ароном говорим об Эйрии, заброшенной крепости в горах к северу от Цитадели, единственной, построенной по тому древнему закону, который нашел Пианет. Я изучаю старое описание, которое Арон нашел в книге, размышляя, целесообразно ли – или даже возможно – вновь ввести этот закон, когда Арон говорит:

– Валентин думает, что под Цитаделью есть заброшенные тоннели.

– Что? – я смеюсь. – Почему?

– Ты же знаешь, он интересуется архитектурой. Он нашел несколько старых карт, спрятанных в библиотеке, которые были сделаны после того, как Сигнус I захватил власть. Он считает, что этот дворец был построен на вершине более древнего сооружения.

Я знаю, что есть нижние уровни Цитадели, которые лежат безлюдные, заполненные гниющими сокровищами; Зигфрид однажды привел меня туда. А наши подземелья исчерчены сетью длинных тоннелей.

– Полагаю, это вполне возможно. Может быть, вам стоит заняться расследованием?

– Мы так и сделали. Мы взяли с собой несколько человек Эмета и прошли так далеко, как только смогли, пока не стало опасно. Обвалившиеся потолки и так далее, – он замолкает, наливая себе еще ликера «Феннифлауэр», обхватывает рукой дымящуюся чашку и глядит в медовую жидкость. – Я знаю, ты в курсе, что он мне нравится, Адерин. Тебя это беспокоит?

Я вырываю лепесток из цветочной композиции, стоящей посреди стола, и держу его над пламенем свечи, стараясь не обращать внимания на внезапное бурление в животе.

– Нет. С какой стати? Тебе позволено испытывать симпатию к людям.

Мы вместе смотрим, как лепесток завивается, чернеет и, наконец, сморщившись, превращается в пепел.

– Я думаю… – Арон подпирает подбородок рукой, все еще глядя на пламя. – Я думаю, что это становится чем-то большим, чем просто симпатия, по крайней мере, для меня, – вздыхает он. – Верон сердится на брата. Я подозреваю, что он думает, что наша дружба может перерасти в нечто большее и для Валентина тоже.

– Значит, в Селонии запрещено любить свой пол?

– Не по закону. Не одобряется. Препятствуют. Но более важно то, что Валентин помолвлен.

– О, – я помню письмо, которое Валентин должен был написать. – С женщиной, я полагаю.

Арон кивает, поднимая на меня взгляд.

– Брак по расчету: дама богата. Или была до революции. Теперь никто не знает, жива она или мертва. Они послали в Селонию за информацией, но не получили никаких известий. И все же Верон считает, что Валентин обязан с честью вернуться в Селонию, пока есть хоть малейшая возможность, что она еще жива. И если она жива, то жениться на ней.

– А Валентин не хочет. Особенно с тех пор, как он встретил тебя, – я вздыхаю. Слезы Валентина, конфликт с братом, о котором он упомянул, но не объяснил, – все это теперь становится понятным. Было бы все по-другому, если бы они с Ароном встретились несколькими месяцами раньше?

Следующие слова Арона заставляют меня моргнуть.

– Во время исследования подземелий Цитадели мы с Валентином на мгновение остались одни. Мы повернули назад, а стражники еще не последовали за нами. Он поцеловал меня.

Только один раз? Я не могу сосчитать, сколькими поцелуями я обменялась с Люсьеном за последнее время. Похороненная глубоко вина заползает ко мне на плечо, шипит на меня, она счастлива и зла одновременно. Арон задумчиво смотрит на свою чашку. Но я не могу оставить его в покое.

– И что? Тебе понравилось?

Он фыркает от смеха.

– Конечно, мне понравилось. Это было… – у него перехватывает дыхание. – Это было как я себе и представлял, – он трет глаза большим и указательным пальцами. – Я скажу Валентину, чтобы он отправился с братом, если тот покинет Соланум.

– Но почему? Может быть, у него нет ничего, к чему было бы возвращаться.

– В Солануме ему нечего делать, – Арон гасит перед собой пламя, – у меня есть жена и королевство, о котором я должен заботиться. Я обещал тебе, что не забуду клятв, которые мы дали. И Валентин переживет.

Я вспоминаю молодого селонийца, плачущего под дождем, и удивляюсь тому, что Арон так уверен в этом.

– Переживет?

– Конечно. В конце концов я оправился после Люсьена. И после леди Трессы Скоплинг тоже, – наверное, он заметил, как я приподняла брови, потому что добавил: – Я потерял руку и право на наследство, а она вдруг потеряла интерес к моему обществу. Чуть позже она вышла замуж за младшего брата лорда Ардена и теперь живет в очень уютном поместье в Дакии.

– Отвратительная женщина. Если она когда-нибудь вернется ко двору, возможно, мы сумеем найти предлог, чтобы снова прогнать ее.

– Я ценю твое желание отомстить за мою оскорбленную честь. Но я хочу сказать, что Валентин оправится. Может быть, он найдет счастье со своей невестой, если она еще жива. И со временем я тоже оправлюсь.

Так он говорит. Но все эти рассуждения не могут скрыть боли в его глазах.

Сидя там, в тусклом свете свечей, я почти решаюсь рассказать Арону о Люсьене. Предложить нам найти способ быть счастливыми. Спросить, наступит ли конец света, если станет известно, что король и королева любили друг друга как кузены, как милые друзья, а не как муж и жена. Но Арон встает и звонит в колокольчик, чтобы слуги убрали со стола, и момент проходит. Он пожелал мне спокойной ночи и оставил думать о Люсьене и обещаниях, которые я дала им обоим.

Я засыпаю, думая о том, как мне сохранить верность обоим этим мужчинам, которых я люблю так по-разному.

В течение следующих двух дней я становлюсь не лучшей собеседницей. Ко всему придираюсь, теряю самообладание и на всех огрызаюсь. Даже на Летию. Я знаю, почему это делаю; ночью в одиночку, лежа в постели, я думаю о Валентине и о плане Арона отослать его, и сравниваю это с моим собственным планом тайно проводить как можно больше времени в объятиях Люсьена. Сравнение съедает мой покой, как червяк съедает яблоко.

И все же я не думаю, что смогу отказаться от него.

А потом Арон делает мне подарок. Он ждет меня в гостиной, когда я возвращаюсь с обеда: это мамин телескоп. Тот, который Патрус сломал в прошлом году, когда напал на меня в моих покоях. Арон его починил. Лучше, чем починил; записка, сопровождающая подарок, говорит, что я должна была получить его в солнцестояние, но Арон отправил телескоп в Риску, где изготавливают лучшие телескопы, чтобы установить более сильные, современные линзы, и работа заняла больше времени, чем ожидалось. К нему прилагается сделанная на заказ латунная подставка и зеленый кожаный футляр. Сгорая от нетерпения испытать его, я выношу телескоп на посадочную платформу и направляю на Луну.

Это все, о чем я мечтала. Детали, которые я вижу через новые линзы – долины и равнины, – заставляют меня отыскать альбом для рисования и попытаться запечатлеть все, что я вижу.

Только через час, когда я иду убрать на место письмо Арона, я понимаю, что не заметила второй страницы.

«Я думал о нашем разговоре и о нашем будущем. Браки по договоренности не редкость. Как и браки между кузенами. Возможно, когда непосредственная угроза нашему трону будет устранена, нам следует подумать о том, может ли наш собственный брак со временем стать чем-то большим, чем он есть сейчас. Ради нас самих, а также ради блага королевства. Хотя иногда ты можешь сомневаться в этом, но я хочу, чтобы ты была счастлива. Твой любящий муж, Арон».

Письмо выпадает из моих рук на пол, увлекая с собой мое сердце. Арон думает обо мне и королевстве, а я думаю только о Люсьене…

Вина перестала шептать. Она ревет у меня в ушах, как море в середине зимы.

Летия приходит помочь мне раздеться, но я ее прогоняю. Я распахиваю смежные двери своих комнат и, пока луна поднимается все выше, я прохаживаюсь по ним снова и снова в надежде, что если буду думать достаточно долго, то найду другое решение, отличное от того, которое мне предлагает моя совесть.

И, конечно же, не нахожу.

Арон достаточно страдал последние годы. Даже если его рассуждения неверны, даже если он слишком заботится о том, что может подумать наше дворянство, в конце концов я признаю правду. Я не могу быть той, кто заставит его еще больше страдать.

Я жду, пока в Цитадели воцарится тишина, прежде чем покинуть королевские покои, отпуская стражников, которые должны были сопровождать меня. В последний раз я заходила в комнату Люсьена, когда мне пришлось сказать ему, что мы с Ароном женаты и не можем быть вместе. Я с трудом могу поверить, что иду туда сегодня вечером, чтобы сказать ему то же самое снова.

Когда я тихонько стучу, я почти надеюсь, что он уже спит. Но дверь открывается, и появляется Люсьен. Его темные волосы растрепаны, на нем только брюки – ни рубашки, ни ботинок, глаза широко раскрыты от удивления. Он хватает меня за руку и втягивает внутрь.

– Адерин, – он улыбается мне. – Что вы здесь делаете? Не то чтобы я не рад видеть вас, миледи, – он целует мою ладонь и внутреннюю сторону запястья, и мой желудок переворачивается, – но я думал, что мы попытаемся сохранить это в секрете. Я как раз собирался ехать в наш домик…

Это объясняет его лаконичность в одежде. Наверное, он собирался выпрыгнуть из окна своей комнаты и преобразиться при падении; я уже видела, как он это делал, и не сомневаюсь в его мастерстве.

Он протягивает мне письмо.

– Я собирался попросить Синсела доставить это вам утром.

Я быстро просматриваю содержимое – в записке говорится, что он уехал и предлагает встретиться с ним в домике через два дня – в День красных огоньков – и провести день вместе. Мое сердце бешено колотится, когда меня обдает жаром. Я так сильно хочу сказать «да».

Люсьен ходит по своей комнате, роется в грудах книг и одежды – он определенно самый неопрятный человек, которого я знаю, – собирая кожаную сумку.

– Я уже пару раз был в домике и взял кое-какие припасы. Пытался сделать его комфортнее, – он смотрит на меня, и я удивляюсь слабому румянцу, который расцвел на его щеках. – Там, конечно, есть колодец, очаг и кровать, но больше ничего. Надеюсь, вы не будете разочарованы.

Я сминаю его записку в кулаке. Я должна сказать ему. И это должно произойти сейчас.

– Люсьен… – я с трудом выговариваю это слово – я почти шепчу. Но кое-что в моем тоне, полагаю, говорит достаточно. Люсьен останавливается и смотрит на меня, краска отливает от его лица. Долгое мгновение мы молчим.

– Но вы сказали… вы сказали, что мы найдем способ. Вы согласились с тем, что мы можем быть вместе. Что мы должны быть вместе.

– Я знаю, – я хочу обнять его, поцелуями прогнать боль из его глаз. Но я не могу пошевелиться. – Я знаю, что сказала. И я не шутила. Но теперь дело дошло до этого… Я… Я не могу так обидеть Арона. Я не могу быть по-настоящему счастлива с вами, если это заставит его страдать. Мне очень жаль.

При упоминании имени Арона Люсьен рычит и сметает с кровати кожаную сумку и ее содержимое.

– Будь проклят Арон. Он сделал это с нами. Ему нет дела до боли, которую он причинил. И все же вы говорите, что не хотите причинить ему боль? – он отрицательно качает головой. – Подумайте, Адерин, мы заслуживаем счастья. А Арон даже не узнает…

– Но я буду знать. Даже если он никогда не узнает, как я могу смотреть ему в глаза? Как я могу знать, что он лишает себя счастья из-за клятв, которые мы дали, а я за его спиной высмеиваю те же самые клятвы? – я смахиваю слезу, которая ползет по моей щеке. – Это неправильно, Люсьен. Я люблю вас. Я всегда буду любить вас. Но я не могу жить во лжи. Неужели вы не понимаете? В конце концов это уничтожит нас.

На лбу Люсьена пульсирует вена. Сквозь стиснутые зубы он шипит на меня:

– Вы не можете жить во лжи? И все же вы можете лгать мне снова и снова? – в несколько шагов он сокращает расстояние между нами и хватает меня за плечи, тряся. – Это действительно из-за Арона? Или правда в том, что вам нравится мучить меня, Адерин? Нравится видеть, как я всецело покоряюсь вашей воле, как часто вы можете передумывать, прежде чем я сломаюсь?

– Это неправда! Вы же знаете, что это не так, – я прижимаю руки к его груди, пытаясь оттолкнуть его, но его хватка слишком крепка. – Люсьен, вы делаете мне больно…

– Не больше, чем вы делаете больно мне, – он притягивает меня ближе, его полные слез глаза изучают мое лицо. – Вы любите меня, Адерин, я знаю, что любите, – его голос срывается. – Вы любите меня…

Он прижимается губами к моим губам, яростно целуя меня, одной рукой держит меня за затылок, другой прижимает меня к своей груди.

И я замираю. Разрываюсь между желанием – потому что я люблю его, буду любить, что бы он ни говорил и ни делал, – и отвращением к этому неожиданному насилию.

Люсьен начинает целовать мою шею, и я задыхаюсь.

– Пожалуйста, перестаньте…

Он замирает – смотрит на меня полными ужаса глазами – выпускает меня…

– Отпусти ее, – Арон стоит в дальнем конце комнаты, его меч обнажен и направлен на Люсьена. – Я сейчас снесу тебе голову с плеч и не хочу, чтобы моя жена видела это.

Люсьен отступает от меня, тяжело дыша. Он дрожит и смотрит на меня, а не на Арона.

– Мне очень жаль. Я не знаю, что со мной… Я не хотел… – застонав, он падает на колени. – Пожалуйста, Адерин… Пожалуйста, простите меня, – он продолжает стоять на коленях, как будто ждет, когда Арон выполнит свою угрозу.

– Ну что? – Арон поворачивается ко мне, приподняв одну бровь. Голос у него жесткий и холодный. – Мне убить его?

– Конечно, нет.

Он усмехается.

– Как вам будет угодно, миледи. Вставай, Руквуд. – Люсьен повинуется, проводя дрожащей рукой по волосам. – Возможно, ты удивишься, узнав, что я пришел сюда не для того, чтобы прервать… – Арон переводит острие меча с Люсьена на меня и обратно, – что бы тут вы ни начинали. Вместо этого, как человек, который привык считать тебя своим другом, и явно ошибочно считавший, что обязан тебе чем-то, я пришел спросить тебя об этом, – он убирает меч в ножны, достает из-за пазухи пачку бумаг и бросает ее на кровать.

Люсьен смотрит на сверток, но не делает ни малейшего движения, чтобы поднять его.

– Давай, – подталкивает его Арон. – Открывай Люсьен тянется за бумагами и снимает обертку. Сначала медленно, но потом с чем-то, похожим на отчаяние, он просматривает лист за листом.

– Клянусь Творцом… Где вы их достали?

Арон садится за стол Люсьена и скрещивает ноги.

– Вряд ли это имеет значение. Важен не источник, а содержание этих писем. Проклятье, не правда ли? – он смотрит на меня. – Ты помнишь тот бескрылый заговор, который раскрыл Пианет? Тот самый, который по ошибке заставил его обвинить Летию? Оказывается, дело касалось не только бескрылых.

Я хватаюсь за спинку стула, стоящего рядом со мной, и опираюсь на нее. Что там говорил Пианет? Что в заговоре замешан кто-то близкий мне, кто-то, кого никогда не заподозрят, кто может нанести удар, когда меньше всего этого ожидают…

Арон барабанит пальцами по столу, наблюдая за Люсьеном.

– Когда Адерин сказала тебе, что она станет королевой, тебе не пришло в голову сказать ей, что ты планируешь революцию?

– Но я не был… Я желал реформ, а не кровопролития, – Люсьен прикусывает губу, снова просматривая письма. – Я ушел, когда понял, что они задумали. Я написал им, сказал, что больше не хочу иметь к этому никакого отношения… – но каких бы доказательств он ни искал, их там нет. Рассыпавшиеся листы бумаги падают на пол. – Вы должны мне поверить. Адерин, я бы никогда не причинил вам боли, – он закрывает глаза и хмурится, словно от муки. – Я имею в виду…

Я помню его слова, сказанные мне, когда мы впервые отправились в Серебряную Цитадель много месяцев назад. Он настаивал на том, чтобы я никому не доверяла, в том числе и ему. И я помню, как он надиктовывал письмо в саду посреди ночи. Сомнение заставляет меня молчать.

Арон откашливается.

– Рискну констатировать очевидное, Руквуд: когда я вошел, ты причинял ей боль.

Люсьен отшатывается и, раскачиваясь, идет к столику, на котором стоят графин и бокалы. Он наливает себе бокал вина, проливая половину. Осушает его за один раз.

– И что теперь?

– Я не причиню тебе вреда. И не буду публично разоблачать тебя. Но я собираюсь изгнать тебя.

– Со двора? – спрашивает Люсьен. Он облокотился на стол, склонив голову.

– Нет, из Соланума. Навсегда.

– Что? – ужас развязывает мне язык. – Нет, Арон. Пожалуйста…

Арон поворачивается ко мне, смотрит с жалостью и презрением.

– Моя королева, все факты говорят о том, что лорд Руквуд был замешан в измене. Если я отнесу эти письма Собранию, ты знаешь, каков будет результат.

Казнь. Изгнание семьи Люсьена. Я закрываю лицо руками, пытаясь думать. Такой удар убьет лорда Ланселина.

– Даже ты, Адерин, должна согласиться с тем, что я милосерден.

Люсьен делает шаг в нашу сторону.

– Если мне суждено быть изгнанным, так тому и быть. Но освободите Адерин от ее клятв. Позвольте ей уйти со мной.

– Отпустить ее? – Арон встает. – Монархи Соланума женятся на всю жизнь, Люсьен, ты же знаешь. Только смерть может отменить наши обеты. А что касается того, чтобы она ушла с тобой, поклявшись мне, то об этом не может быть и речи…

Когда Люсьен и Арон начинают спорить, я сосредотачиваюсь на стене между окнами: новый королевский герб дома Сигнус Атратис – моего дома – блестит серебряной нитью на фоне темно-синей шерсти. На левой руке у меня кольца – коронационное кольцо, кольцо Атратиса и обручальное кольцо – тяжело давят на пальцы.

Я не могу отказаться от будущего, за которое боролась. Даже ради Люсьена. Ради человека, которого я не уверена, что знаю.

– Достаточно, – мой голос заставляет обоих мужчин замолчать. Я выпрямляюсь, ослабляя хватку на спинке стула. – Я ваша королева. Я не собственность, за которую можно бороться. И мне не нужно разрешение ни от кого, даже от моего мужа, чтобы прийти или уйти.

Арон поворачивается на каблуках и подходит к окну. Но я вижу его лицо, его страдание, отражающееся в стекле.

– Конечно, вам стоит поступать так, как хочется.

Люсьен с улыбкой направляется ко мне.

– Нет, Люсьен.

– Но… – Он замолкает, хмурится. Его рука опускается. – Значит, для вас это так много значит? Быть королевой.

– Если бы был другой способ, я бы им воспользовалась. Но вы прекрасно знаете, что Собрание не позволит Арону править без меня.

– Собрание позволит Арону жениться на другой и править вместе с ней. Они не настолько слепы, чтобы рисковать тем, что трон опустеет…

– Вы слепы, Люсьен, – я сжимаю кулаки, когда разочарование сковывает мой позвоночник. – Сознательно слепы. Собрание когда-нибудь отступало от законов? – он не отвечает.

– Нет. Скайн окажется втянут в борьбу за мое место, и либо Таллис, либо Эорман нападут. Зигфрид, скорее всего, уже здесь. Если я уйду, королевство падет. Вопрос только в том, когда.

Его лицо застывает.

– Так вот оно что? Вот как все закончится? – Я киваю. – Может быть, это и к лучшему.

– Изгнан? Один?

Я беспомощно развожу руками.

– Закон – это закон, так говорят старейшины.

Он отрицательно качает головой.

– Никогда не думал, что услышу, как вы цитируете мне это изречение.

– А я никогда не думала, что вы замешаны в заговоре против короны. Против меня, Люсьен. Как вы могли? Как вы могли хранить такие секреты? – Люсьен открывает рот, как будто собирается сказать что-то еще. Но вместо этого он пятится, пока его ноги не упираются в край кровати, падает и роняет голову на руки.

Гнев, который поддерживал меня, растворяется в горе.

– Люсьен… – я протягиваю к нему руку. Но я ничего не могу сказать или сделать, чтобы помочь. Арон проходит мимо меня и открывает дверь.

– Мы должны оставить его в покое, Адерин. Руквуд, у тебя есть два дня, до рассвета солнца второго, чтобы привести дела в порядок. Приходи ко мне в седьмом часу, чтобы мы могли договориться о твоем содержании, – он замолкает, затем добавляет: – Что бы ты ни думал обо мне, Люсьен, я не хочу, чтобы ты голодал.

Арон берет меня за руку и выводит из комнаты. Ему приходится: я ослеплена слезами.

Я больше не вижу Люсьена. К вечеру следующего дня он исчезает.

Глава седьмая

Следующие несколько дней напоминают мне о прошлом годе, когда умер мой отец. В каком-то смысле они еще хуже. Как сказал мне Арон в первый день моего приезда, в Серебряной Цитадели нет секретов. Кажется, все при дворе знают, что Люсьена изгнали. Они не знают, почему, но пытаются угадать, надеясь на какой-нибудь скандал; они наблюдают за мной и ждут.

Поэтому я притворяюсь. Я делаю вид, что мне все равно. Я делаю вид, что все точно так же, как было. Если я говорю слишком громко, или слишком быстро, или выгляжу бледнее обычного, я надеюсь, что люди не заметят. Или что если они и заметят, то спишут на тот факт, что четыре защитника получили по письму от Таллис. В них им предлагались различные вознаграждения за то, что они бросят Арона и меня в темницу и публично объявят, что поддерживают ее. Конечно, все они клянутся, что по-прежнему верны нам, но настроение Арона становится еще мрачнее.

Я не сказала ему, зачем пришла в комнату Люсьена в тот вечер, а он и не спросил. Мы не разговариваем друг с другом без крайней необходимости. Одетта знает правду – я слишком люблю ее, чтобы она плохо думала обо мне, – но ее доброта и жалость раздражают меня. Кроме Летии, которая осуждает и Арона, и Люсьена, но понимает меня достаточно хорошо, чтобы знать, что после этого я не захочу говорить об этом, единственный человек, с которым я могу расслабиться, – это Верон. Он не знает Люсьена и, несмотря на мои прежние подозрения, похоже, ничего не знает о нашей истории. Когда он говорит, что у меня усталый вид, я отвечаю, что темные круги под глазами – следствие государственных дел, и он принимает мои слова за чистую монету. Кроме того, я ожидаю, что он скоро уедет. Лорд Пианет сообщил мне, что селонийцы наняли лодку, чтобы доставить припасы на один из островов у их побережья; они создают базу, с которой попытаются отвоевать свои земли. Тем временем прогулки или полеты с Вероном становятся приятным развлечением. Он слишком занят своими заботами, чтобы совать нос в мои.

Через две недели после отъезда Люсьена мне снова снится дурной сон: я нахожусь в Цитадели, но все двери заблокированы, а все обитатели, кроме меня, мертвы, – и это лишает меня сна до рассвета. Окна в моей комнате открыты, но, несмотря на ветер, колышущий занавески, в спальне кажется душно. Я встаю и набрасываю на плечи плащ.

Как обычно, у моих комнат дежурят два стражника. Я прошу одного из них сопровождать меня; вместе мы направляемся к двери, которая ведет к крепостным валам, массивным наружным стенам, защищающим комплекс Цитадели от гор позади.

Тропинка, идущая по верху крепостного вала, уводит меня и мою стражу прочь от главной громады Цитадели. Здесь я могу дышать, но дует коварный ветер; он налетает сильнее, толкая меня, заставляя одной рукой вцепиться в плащ, а другой опереться о шершавый гранитный парапет справа. Парапет тянется над моей головой, его верхняя часть выступает, как гребень волны. Слева от меня низкий парапет, а за ним – отвесный спуск к арене, конюшням и турнирным полям.

Иногда каменный массив прерывается тем, что стражники называют глазка́ми: узкими горизонтальными щелями, расширяющимися к внутренней части стены. Когда стена поворачивает на юго-запад, между дворцом и нижними склонами гор, я останавливаюсь, чтобы заглянуть в ближайшее из этих отверстий. Горы постепенно превращаются из черных в серые, но я не вижу леса и скал, постепенно проявляющихся перед рассветом. Я мысленно представляю себе карту королевства. Летия, с ее даром собирать сплетни, вчера получила известие от слуги из Бритиса: Патрус приказал перенести все содержимое одного из своих домов – того, что стоит вдоль границы Бритиса и Атратиса, – в другое поместье, расположенное глубже в его доминионе. Я уверена, как никогда, что первая атака придется на Южный Атратис.

Я слышу крики гусей, перекликающихся друг с другом, когда они летят над полосами тумана, которые цепляются за горные вершины. Дворяне, как правило, общаются молча во время полета, переключаясь с мысли на мысль, так что это, вероятно, настоящие гуси. Возможно, но не точно. Я вглядываюсь в серые облака, вспоминая зелье Зигфрида и ужас насильственного превращения лорда Худа, и гадаю.

Порыв ветра сильнее всех прочих треплет мою одежду и грозит сбить с ног. Я жалею молодого стражника, дрожащего, несмотря на тяжелые доспехи, и возвращаюсь внутрь.

Но, кажется, нет никакого смысла возвращаться в постель. Вместо этого я пишу лорду Ланселину, передавая информацию Летии и прося его еще раз пересмотреть оборонительные сооружения вокруг нашего южного побережья, прошу ускорить укрепление портовых городов и сбор припасов и оружия. Я пишу записку лорду Пианету с просьбой допросить Патруса, а также пишу приказ командиру темной стражи, чтобы дома ближайших родственников Таллис были обысканы во второй раз.

Созыв конгрегаций продвигается так быстро, как только возможно, но ничего из того, что мы с Ароном делаем, не кажется достаточным. И все это время меня преследуют мысли о Люсьене.

Как только бьет второй час, я вызываю Фрис и посылаю одну из моих служанок за гостевым мастером. Он пожилой и медлительный; я уже одета и почти доела свой завтрак к тому времени, как он добрался до зала для аудиенций.

– Ваше Величество, – он низко кланяется. – Мое единственное желание – служить.

– Благодарю вас, гостевой мастер. Скажите, лорд Грейлинг Рен сейчас в Цитадели?

– Лорд Рен… – он сосредоточенно закрывает глаза. – Да, конечно, Ваше Величество. Его Светлость вернулся из Фениана три дня назад. Но защитник Фениана…

– Да, я знаю, что лорд Тэйн здесь, – властный отец вряд ли будет полезен, но бесхребетный сын, может. – Отправьте записку лорду Рену.

Гостевой мастер щелкает пальцами своему помощнику, у которого наготове карандаш и бумага.

– Ее Величество передает свое почтение и просит его присутствовать в зале для аудиенций… – я собираюсь добавить, как только это будет ему удобно или что-то в этом роде, но я бы предпочла, чтобы лорд Рен нервничал, а не чувствовал себя комфортно. – На этом все, – подчиненный спешит к моему столу и запечатывает записку; еще мгновение – и он выбегает из комнаты, чтобы доставить ее.

Моя формулировка производит желаемый эффект. Менее чем через полчаса лорда Рена, слегка запыхавшегося, вводят в зал для аудиенций.

– Ваше Величество, – он сглатывает и кланяется. – Вы посылали за мной.

– Да, посылала, – я отпускаю слуг. – Все. Теперь мы можем говорить свободно.

По моему приглашению он становится рядом со мной, и мы несколько минут молча ходим по комнате. Волосы Рена блестят от пота.

– Итак, милорд, – наконец начинаю я, – вы, я полагаю, хорошо знакомы с историями и фольклором Фениана?

Его глаза расширяются – он явно не ожидал такого вопроса, но он кивает.

– Что вы можете рассказать мне о Покаянных?

– Покаянных? – Рен бросает на меня быстрый взгляд; он подозревает, что я смеюсь над ним. – Это детская сказка, не более.

Я жду, надеясь, что он почувствует себя обязанным заполнить тишину.

И он чувствует.

– Это история, которую рассказывают бескрылые, – на ходу он сцепляет руки. – История о народе, скрывающемся на далеком севере, который почему-то не бескрылый и не знатен, а нечто среднее. Мерзость, – поспешно добавляет он, – если это правда.

– И?.. – подталкиваю я.

– И… бескрылые говорят об их обиталище, как о каком-то священном месте. Полном чудес и богатств. Хотя они не скажут, где он, даже если вы… – Рен делает жест, как будто что-то хватает. Или кто-то. Румянец заливает его желтоватые черты. – Я спрашивал об этом слугу, когда был ребенком. Но он ничего не мог мне сказать. Потому что это неправда, как очевидно.

Спрашивал? Я предполагаю, что Рен пытался вытянуть ответ из несчастного слуги, прикоснувшись к нему. Я сохраняю нейтральное выражение лица, скрывая отвращение.

– Интересные истории мы сами себе рассказываем.

Он кивает головой.

– Да, Ваше Величество.

– А теперь поправьте меня, если я ошибаюсь, – я морщу лоб, изображая человека, пытающегося вспомнить, – но разве ваш отец в какой-то момент… о, когда это было…

– Не мой отец… – Рен выплевывает слова, и краска исчезает с его лица так же быстро, как и появилась. – Моя бабушка, Грейла, организовала экспедицию. Просто чтобы продемонстрировать свою преданность короне. Она думала… Она думала, что эти Покаянные могут быть угрозой, если в этих историях есть хоть капля правды. Но она ничего не нашла. Никаких чудовищных тварей. Никаких следов жизни, – он делает паузу. – Как вы узнали, Ваше Величество? – румянец грозит снова появиться. – Я имею в виду…

Конечно, не знала. Самые могущественные семьи имеют обыкновение скрывать некоторые из своих деяний – что-нибудь особенно предательское или нелепое – от официальных хроник. Но дом Сигнус Фенис издавна имел репутацию вечно бедствующего. Я отчетливо помню фразу своего отца: «правители Фениана растрачивают свое богатство, как сильно разведенное вино». Нетрудно было представить себе, что один из защитников, отчаянно нуждаясь в деньгах, искал легендарную страну сокровищ, которая якобы находится в пределах их собственных владений.

Однако я не собираюсь говорить Грейлингу Рену, что это была просто счастливая догадка. Я останавливаюсь и смотрю ему в лицо.

– Напомните мне, милорд, как называется местность, которую искала ваша бабушка?

Он смотрит на меня, у него дергается веко. Без сомнения, он пытается понять, что именно я знаю, почему спрашиваю и что он должен мне сказать. Или о чем должен лгать.

Еще мгновение – и он вздыхает, опускает глаза и бормочет:

– Безгрошие острова, Ваше Величество. Все четыре.

– Благодарю вас, лорд Рен. На этом все.

Он кланяется и направляется к двери, ведущей обратно в приемную.

– Гм, Ваше Величество…

– Да?

– Мой отец… я бы предпочел, если бы… То есть, если бы вы были так добры…

Его лицо исказилось в агонии смущения и тревоги; я не могу не чувствовать жалости к нему.

– Мы мило поболтали, лорд Рен, вот и все. Но если ваш отец спросит, вы можете сказать ему, что я подумываю назначить помощника леди Финч, своего рода заместителя хранительницы Цитадели.

Я не сказала, что подумываю о его назначении. Но этого достаточно. Лорд Рен снова краснеет, произносит пару невнятных фраз благодарности и пятится прочь из комнаты.

Оставшись одна, я снова принимаюсь расхаживать по помещению, стараясь подавить возбуждение, которое вспыхнуло у меня в животе. Да, информация Грейлинга Рена связана с историей, которой поделилась кузина Фрис. Но все равно это может быть пустышкой. Вероятнее всего, ничем особенным. Я слишком давно не проводила подобных исследований, чтобы пытаться вычислить вероятность существования скрытого убежища, занятого какими-то… измененными, улучшенными бескрылыми людьми. Но шансы не имеют значения. Только бескрылые ничего не выиграют, если Таллис и Зигфрид захватят трон. Если есть хоть малейшая возможность существования этих Покаянных, то именно среди них я должна искать союзников.

Кроме того, как я уже выяснила, истории иногда оказываются правдой.

Перед ужином я посвящаю Одетту в свои тайны. Она не смеется надо мной. Тем не менее очевидно, что она не придает большого значения моим доказательствам. Ведь они состоят из старой истории, свидетельских показаний бескрылой женщины из Фарна – подтвержденных только в общих чертах бескрылым мужчиной из Атратиса – и Грейлы с ее неудачной экспедицией. Она как можно мягче намекает, что Грейла наверняка нашла бы этих Покаянных, если бы они действительно существовали. Но когда я упоминаю о том, что Аккрис настаивала на том, что ее любовник был не с одного из четырех известных Безгроших островов, а с пятого, неоткрытого острова, Одетта замолкает, поджимая губы и теребя пальцем прядь светлых волос.

– По ту сторону пламени погребального костра?

– Вот об этом я и подумала.

– Это невозможно, – она отрицательно качает головой. – Ты там не была, Адерин. Я была. Пламя красивое, но и ужасное. Опасное. Если тебе нужны истории, построенные на силе пламени погребального костра, то их много.

Я наклоняюсь вперед в своем кресле.

– Мне нужно что-то сделать, Одетта. Я не могу просто сидеть здесь и ждать, пока начнется война или второй лорд Худ попытается убить меня, – образ Люсьена, выходящего из тени с ножом в руке, врывается в мой разум. Я отталкиваю его. – Кроме того, что, если Покаянные действительно существуют? Если бы я могла найти их, убедить присоединиться к нам… Ты уже летала на Фениан раньше. И твои навигационные навыки лучше моих. Лучше многих. Ты бы отправилась со мной?

Моя кузина колеблется.

– Ты беспокоишься за Арона, не так ли?

– Я не хочу оставлять его здесь одного, без нас обеих.

Я понимаю почему. До того, как Арон стал королем, он был принцем, который больше не мог летать и был лишен наследства, игнорируемый или открыто высмеиваемый многими дворянами, которыми он теперь управляет.

– Арон будет не совсем один. У него есть Эмет и другие друзья из темных стражников. И Валентин, конечно.

Легкий румянец окрашивает кожу Одетты.

– Я не была уверена, что ты… – она разглаживает юбки на коленях. – Арон сказал мне, что собирается уговорить Валентина уйти вместе с другими селонийцами.

– Я знаю. На данный момент я не в восторге от Арона, но я все же думаю, что Арон и Валентин должны наслаждаться обществом друг друга, пока могут. А если я приглашу Верона тоже полететь со мной на север…

Одетта улыбается.

– Ты хороший человек, Адерин.

Я пожимаю плечами.

– Ты отправишься с нами? Мы ненадолго улетим.

– Да. Я буду рада приключениям и смене обстановки, даже если мы ничего не найдем. Кроме меня и Верона, кого еще ты рассматриваешь?

– Ниссу Свифтинг. Ей нужно отвлечься. Один или два джентльмена лорда Пианета. И, возможно, если ты не возражаешь, лорд Блэкбилл, поскольку я думаю, что он попытается последовать за вами, приглашен он или нет. Я наблюдала за ним и поняла, что он смотрит на тебя точно так же, как Тэйн Фенианский смотрит на свой обед.

Одетта удивленно поднимает бровь.

– И как же это?

– Ну, кузина, словно он совершенно без ума от тебя.

Одетта смеется, и впервые с тех пор, как Люсьен ушел, я тоже.

Еще пару дней, и мои приготовления завершаются. Мы должны лететь ночью в Рогаллин, город на границе между Ланкорфисом и Фенианом, за пределами которого у семьи Ниссы есть поместье. Оттуда еще один ночной полет доставит нас к морю на самую северную оконечность Фениана: так называемые Вспаханные земли. Верон, кажется, рад сопровождать меня, Нисса – чуть меньше, но ни один из них не отказывается. Помимо Одетты, единственный человек, который знает, куда мы направляемся, – это Виржиния из Ланкорфиса, поскольку я предпочитаю спросить у нее разрешения, прежде чем войти в одно из ее поместий.

Я все еще ничего не сказала Арону. Но я должна.

Я иду к нему после обеда, за день до того, как надеюсь улететь на север. Мой план состоит в том, чтобы попросить его прокатиться со мной верхом и тогда рассказать об истории Аккрис и экспедиции, которую я организовала, пока мы будем за стенами Цитадели. Он мог бы лучше воспринять эту новость, занимаясь одним из своих любимых дел. Если нет, то он, по крайней мере, сможет отвести душу, отпуская настолько дерзкие саркастичные замечания, какие только захочет, не переживая, что кто-нибудь нас подслушает. Но когда я вхожу в его гостиную, Арон не один. Он стоит там с лордом Пианетом, лордом Корваксом, командующим темными стражниками, и с тремя дворянами из моего доминиона – Атратиса.

Я перевожу взгляд с одного на другого.

– Что случилось?

– Произошел… инцидент, в Хите прошлой ночью, – Арон смотрит на Пианета. – Мне очень жаль, Адерин.

Хит. Оживленный порт в Атратисе. Я сжимаю пальцами камень удачи в кармане.

– Насколько все плохо?

– Судостроительный завод сгорел дотла. Здания, строящиеся корабли… Почти все.

– Несчастный случай? – спрашиваю я. Хотя уже знаю ответ.

Пианет качает головой.

– Похоже, что нет, Ваше Величество. К счастью, тревога была поднята прежде, чем кто-либо пострадал. Но это тяжелый удар со стратегической точки зрения, и это удар по экономике.

Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. Это только начало?

– Я должна немедленно отправиться в Мерл. Мы должны…

– Нет, – Арон делает шаг вперед, протягивая руку. – Ты не можешь. Это слишком опасно.

– Я должна. Я не останусь здесь, пока мой доминион под угрозой. Мерл хорошо защищен, там я буду в безопасности.

Один из атратских дворян поворачивается к Арону.

– Прошу вас, Ваше Величество…

Арон щиплет себя за переносицу.

– Я не хотел тебе говорить. Ты и так уже достаточно натерпелась за последнее время. Но Хит был не единственным местом, где вчера ночью произошло нападение.

– Мерл? – шепчу я.

Он кивает и быстро добавляет:

– Атака была отбита. Лорд Ланселин в безопасности. Но были и жертвы, и большие разрушения.

Я стою совершенно неподвижно; внутри меня внезапно появляется скол, как будто что-то треснуло. Если я буду двигаться слишком быстро, если поддамся порыву ярости и крикам, остановиться будет невыносимо болезненно.

Арон берет меня за руку.

– Мне очень жаль. Я просто пытаюсь защитить тебя, – он всматривается в мое лицо. – Скажи что-нибудь, Адерин.

– Я все равно полечу.

– Но… неужели ты не понимаешь? Это опасно. Другие могут отправиться и сообщить нам.

– Я не нуждаюсь в защите, Арон, – я вырываю свои пальцы из его хватки. – Мне нужно… Мне нужно, чтобы Таллис и Зигфрид были заточены в моих темницах. Или чтобы их головы торчали на пиках моих зубчатых стен. – Я впиваюсь ногтями в ладони. – Я лечу в Мерл. Лорд Пианет, вы будете сопровождать меня – вы и те, кто, по вашему мнению, может помочь.

Пианет бросает взгляд на Арона, но он не пререкается.

– Как вам будет угодно, Ваше Величество. Когда мы отправляемся?

– Как можно скорее. В течение часа.

– Это ошибка, – говорит Арон. – Но, конечно, делай что хочешь, – он отходит от меня. Но все же я слышу его шепот. – Как ты всегда и делаешь.

Я посылаю записку Одетте, откладывая нашу экспедицию на север, но до встречи с теми, кто должен сопровождать меня на посадочной платформе Цитадели, у меня не оказывается времени, чтобы увидеться с ней. Верон тоже там, и сначала я думаю, что это просто совпадение, что он улетает в другой пункт назначения – на остров, с которого они, возможно, планируют вернуть Селонию. Но он сказал мне, что вызвался добровольцем, чтобы отплатить за наше гостеприимство. Я машинально благодарю его, но мои мысли заняты домом. Каждое мгновение промедления невыносимо; я взмываю в воздух с чем-то вроде облегчения, страшась того, что могу там найти.

Серый полдень быстро переходит в сумерки. Вскоре мы уже летим в звездном свете, просачивающемся сквозь разрывы облаков. Мои крылья отмахивали километр за километром, пока мое царство: горы, поля, леса, озера, города – проносилось внизу. Из Собственности Короны через Северный Бритис, а затем на юго-запад через Атратис к побережью.

Простор полета успокаивает мой разум, притупляет часть беспокойства, которое я носила, словно вторую, слишком тугую кожу, большее количество недель, чем могу вспомнить. Восход Луны застает нас высоко над городом Бриндл Берн, процветающим фермерским поселением на равнине Бриндлфолл. Я отвлекаюсь от боли в крыльях и легких, пытаясь вспомнить все, что я когда-либо знала о городе: население, источник богатства, землевладение. Это не занимает много времени. Мои крылья начинают замедляться, и я начинаю дрейфовать ниже, когда ко мне подкрадывается усталость.

Пока горизонт не показывается, и я не вижу океан, мерцающий между прядями тумана, и свой дом на его скалистом мысу.

Несмотря на поздний час, на территории замка кипит жизнь. Люди чинят стены, заколачивают окна и перетаскивают вещи – обломки сломанной мебели, я полагаю, – в барьер, который формируется на клочке земли, соединяющей Мерл с остальной частью королевства. Ворота, которые стояли там, похоже, были разрушены. Как я ни вглядываюсь, я не вижу никаких следов известняковой статуи лебедя и лебеденка, которая стояла рядом с ними. На зубчатых стенах стоят вооруженные стражники, над замком кружат преображенные дворяне, повсюду горят факелы, отбивающиеся от теней. Дворяне выстраиваются перед нами, когда мы приближаемся. В одной из них, большой пестрой сове, я узнаю Пелиас Фезершоул, женщину, которая арендует одно из моих поместий неподалеку.

«Пелиас, где лорд Ланселин?»

«Полагаю, в главном зале, Ваше Величество. Но…»

Я направляюсь к посадочной платформе, не дожидаясь конца ее мысли. Мои спутники следуют за мной. Я меняю форму, беру мантию у ожидающего слуги и спешу внутрь. Здесь, по крайней мере, повреждения не кажутся слишком серьезными. Разбитое окно, несколько пропавших гобеленов, пара поврежденных картин, которые были сложены у стены. Ничего такого, что нельзя было бы исправить.

Но на пороге большого зала я резко останавливаюсь.

Его невозможно узнать. Кошмарная версия места, где я выросла. Стены и потолок почернели от дыма, штукатурка и деревянные панели потрескались или сгорели полностью. Лохмотья длинных бархатных занавесей развеваются на изогнутых железных столбах. Все, что осталось от окон, – это искореженный свинец, окаймленный несколькими зазубренными осколками цветного стекла. Я прижимаю руку ко рту и стараюсь сдержать подступившие к глазам слезы.

Ланселин сидит, сгорбившись, на полуобгоревшем дубовом сундуке, спиной ко мне. Подойдя ближе, я замечаю в его руках карандаш и блокнот. Но он не пишет. Он смотрит на пустой камин.

– Милорд…

Он вздрагивает. Приподнимается и кланяется.

– Ваше Величество, – его кожа и волосы перепачканы пеплом, а на правой руке повязка. – Простите меня, – он жестом указывает на опустошение вокруг нас.

– Мой дорогой друг… – я обнимаю его за шею, как делала это в детстве, не заботясь о том, что подумают мои придворные. – Как я могу винить вас за все это, – я смахиваю слезу, бегущую по щеке. – Я просто рада, что вы в безопасности. Сколько?..

– Двадцать два убитых, восемьдесят пять раненых. Хотя не все из них, как ожидается, выживут. Впрочем, могло быть и хуже: нас предупредил о нападении уцелевший после пожаров в Хите. Длинная галерка используется в качестве лазарета, – он проводит дрожащей рукой по лицу. – На нас напали наемники, и дворяне, и бескрылые. Их корабли прибыли незадолго до рассвета, – это объясняет разрушения в Хите; они хотели убедиться, что у нас не будет кораблей, чтобы преследовать их. – В конце концов мы их прогнали. Они бежали к своим кораблям, а затем – в туманные берега. Но мы действовали недостаточно быстро, – Ланселин вздыхает и оглядывает зал. – Такое бессмысленное разрушение. Как будто они знали, куда ударить, чтобы причинить нам наибольшую боль. Библиотека. Гостиная комната вашей матери. Ваша комната…

Я крепче сжимаю его руку, но не спрашиваю Ланселина, что именно случилось с моей комнатой. Я не думаю, что смогу вынести это.

– А как насчет поместий и деревень вокруг Мерла? Были ли другие нападения?

– Я разослал пажей и всадников. Все, кроме одного, уже доложили. Никаких следов врага, хотя я приказал всем прибрежным поместьям и городам вызвать подкрепление.

– Паж, который не вернулся, куда его послали?

Ланселин делает глубокий прерывистый вдох.

– Хэтчлендс.

Поместье Ланселина. Дом Люсьена.

Я с трудом сглатываю.

– Кто там, Ланселин? – Он опускает взгляд.

– Моя жена. Мой младший сын, Савьер, конечно.

Я жду, наблюдая, как мой дворецкий мечется между чувством вины и страхом. Пока он не добавляет:

– И Люсьен. Я знаю, что это было неправильно, миледи. Измена. Но что бы он ни сделал… он все еще мой ребенок.

Я уже отступаю от него.

– Но они знают, Ланселин. Таллис и Зигфрид знают, что он значит для меня. Если они найдут его там…

– Подождите, Ваше Величество… – но я не останавливаюсь ни перед Ланселином, ни перед лордом Пианетом. Я должна добраться до Хэтчлендса.

Даже с воздуха я узнаю дом по рисунку, который Люсьен хранил в своей комнате в Цитадели. Я летела быстро, чтобы добраться сюда, опережая всех, кто следовал за мной, доводя себя до изнеможения. Но сейчас я колеблюсь, кружа вокруг дома и парка, раздумывая, снижаться ли мне на посадочную площадку или выбрать менее видное место. Интересно, почему дом выглядит таким… заброшенным. Свет не падает из окон. Никаких слуг на посадочной платформе.

Но, возможно, в этом нет ничего удивительного. Нет никаких признаков нападения, и до рассвета еще несколько часов; все домочадцы могут спать в своих постелях. Паж, посланный Ланселином, мог задержаться. Я могла бы просто вернуться в Мерл. Но Ланселин захочет знать, что его семья точно в безопасности.

И я не могу быть так близко к Люсьену и не попытаться увидеть его.

Я наклоняюсь и расправляю крылья, ловя ветер, чтобы замедлиться, спускаюсь к озеру, которое занимает большую часть платформы. Расправив перья, я пару минут плаваю в воде, но не могу успокоиться. Вдоль стены, которая идет от платформы к главному входу на первый этаж, висят крючки с мантиями; я перевоплощаюсь, выхожу из воды и прикрываюсь.

Дверь в дом оставлена без присмотра и не заперта. Я вхожу в холл и оглядываю все вокруг: мраморный пол, обшитые деревянными панелями стены, лестница, ведущая на галерку. Никакой мебели, кроме круглого стола, недавно отполированного – в воздухе витает сладкий запах пчелиного воска, – и длинных часов с маятником, стоящих в углу. Его ровное тиканье едва нарушает тишину. Даже мое дыхание кажется слишком громким.

Люсьена нигде нет. Никого нет. Есть комнаты, выходящие в коридор; все они погружены в темноту, но у двух приоткрыты двери. Я подкрадываюсь к ближайшей из них, когда кто-то шепчет мое имя.

– Адерин.

Люсьен стоит на галерке второго этажа, освещенный лунным светом, льющимся через большое окно над входной дверью. Мой пульс учащается. Но прежде чем я успеваю заговорить, он прикладывает палец к губам и жестом приглашает меня следовать за ним. Когда я начинаю подниматься по лестнице, вздрагивая при каждом скрипе половиц, Люсьен поднимается по следующей лестнице на третий этаж. Он ждет, пока я поднимусь, затем сворачивает в дверь слева. К тому времени, как я поднимаюсь по второй лестнице, он уже в конце ряда смежных комнат; я вижу его силуэт на фоне другого большого окна.

Почему он не позволяет мне догнать его?

Ускорив шаг, я спешу через комнаты к окну. Комната, в которую я вошла, пуста, тупик. Я медленно поворачиваюсь, озадаченная, удивляясь, как Люсьен каким-то образом испарился. До тех пор, пока мое внимание не привлекает гобелен, висящий на одной из стен; он колеблется, как будто его колышет ветерок. И действительно, когда я отдергиваю гобелен, в стене появляется маленькая дверца. А дальше – каменная лестница, спиралью уходящая наверх.

– Люсьен?

– Здесь, наверху.

Теперь он говорит громче. Я иду на звук его голоса и вхожу в круглую комнату, стены которой почти полностью стеклянные. Единственная прочная секция обрамляет еще одну маленькую дверь, за которой, как я полагаю, ступени, ведущие на крышу. Мы стоим в башне маяка – дома у моря часто строятся такими. Маяки выше зданий, которые они освещают, в окнах башен есть ниши, в которые вешают масляные лампы, чтобы направлять преображенных дворян домой. Лампы сегодня не горят, но лунного света, пробивающегося сквозь стекло, вполне достаточно.

Люсьен, наконец, ждет меня.

– Адерин, – он наклоняет голову, но больше не делает никаких движений. – Что вы здесь делаете? – в его голосе слышится сдерживаемое напряжение, но он не улыбается и не сердится. Кажется, он не обеспокоен тем, что я обнаружила его здесь, где ему не положено быть. Насколько я могу судить, на его лице написано безразличие.

– В Мерле произошло нападение. И в Хите. Ваш отец… – я прижимаю руку к груди в тщетной попытке унять учащенное биение сердца. – Он беспокоился о вас. О вас, вашей матери и о брате, – Люсьен по-прежнему ничего не говорит. Просто наблюдает за мной, презрительно приподняв брови. Мои ногти впиваются в ладони, когда я делаю шаг вперед, – он послал пажа, но ответа не получил…

Наконец Люсьен опускает взгляд.

– Я знаю о нападениях. И о паже.

– Вы знали? Тогда почему вы не отослали его обратно в Мерл?

Он отходит от меня к большому дубовому сундуку, стоящему у изогнутой стены, поднимает крышку сундука и жестом указывает внутрь.

Голос Арона, говорящий мне, что я совершаю ошибку, эхом отдается в моей голове. Люсьен прислонился к стене, скрестив руки. Я подхожу к открытому сундуку и заглядываю внутрь.

– О, клянусь Жар-птицей… – мальчик лежит, свернувшись калачиком на дне сундука. Мертвый: его невидящие глаза смотрят в пустоту, а руки уже скрючены в когти. На шее у него кожаная веревка. Я пытаюсь освободить его, но прикосновение его кожи – холодной, как талая вода, – заставляет меня вздрогнуть и отдернуть руку. Я заставляю себя попробовать еще раз. На этот раз веревка развязывается, открывая его должностную эмблему: герб Атратиса.

Люсьен не двигается.

– Как? – я хочу зажать уши руками, чтобы заглушить подозрение, которое хохочет в моей голове. – Пожалуйста, скажите мне, что это были не вы…

– Верно, – голос доносится из-за моей спины. – Это была я.

Там, на лестнице, одетая в такую же темную мантию, как и я, стоит Таллис.

Глава восьмая

Прошло всего несколько месяцев с тех пор, как я видела ее в последний раз. Едва ли мне хватит времени, чтобы забыть холодную красоту ее лица или то, как ее серебристые волосы разделены единственной черной прядью. Но все же я сомневаюсь в том, что видят мои собственные глаза. Как она может быть здесь с Люсьеном?

Если только… если только она не взяла в заложники семью Люсьена. Она приехала сюда после нападения на Мерл, нашла Люсьена, взяла в заложники его мать и брата, убила пажа. Это единственное объяснение пустому дому, ее присутствию и странному поведению Люсьена.

Таллис, похоже, безоружна, как и я. Но она одна, а нас двое, и у Люсьена за поясом кинжал.

Я поворачиваюсь к нему.

– Быстро… остановите ее, пока она…

Слова застревают у меня на языке.

Люсьен уже вытащил кинжал. Он направляет его на меня.

– Люсьен, я знаю, что она угрожает вам.

Его взгляд не дрогнул. Как и его клинок. Я немного отступаю, подняв ладони. Пробую снова.

– Я знаю, что у нее должна быть твоя мать или твой брат. Но вместе мы можем…

– Вы ошибаетесь, Адерин, – когда Таллис подходит к нему, Люсьен качает головой. – Моя семья в полной безопасности. А вы, напротив, нет.

Я не могу дышать. Это невозможно. И… и нелепо. Подумать только, даже на одну минуту, что Люсьен вступит в союз с женщиной, которая пыталась замучить его до смерти…

Безумные теории тут же начинают бурлить в моей голове: это самозванец, а вовсе не Люсьен, или Таллис заставляет его притворяться, или я вижу галлюцинацию…

Я бы с радостью поверила в любую из теорий или всем сразу. И все же Таллис улыбается Люсьену совершенно естественно. Кивает в знак согласия.

– Очень хорошо, лорд Руквуд. Я вижу, вы человек слова. А теперь объясните ей, насколько она ошибается. Скажите ей, зачем вы здесь.

– Я здесь по собственному выбору, по собственной воле. На меня не оказывают никакого давления. Я здесь для того, чтобы доказать свою преданность Таллис.

– Таллис? Я не понимаю.

– Ха, – он улыбается мне. – Как вы думаете, кто сказал наемникам, как добраться до судостроительного завода в Хите? Как вы думаете, кто описал лучший способ напасть на Мерл?

– Нет. Нет, вы не могли…

Он скрипит зубами.

– Как вы думаете, кто набросал для них план замка, кто сказал им уничтожить комнаты, которые вы любите больше всего?

Я смотрю на него, онемев, слишком потрясенная, чтобы двигаться или говорить, пока смех Таллис не развязывает мне язык.

– Вы – ублюдок, – я отрицательно качаю головой. – Двадцать два человека погибли в Мерле. И за что? Потому что Арон разоблачил вас как предателя? Потому что я задела вашу гордость?

Люсьен делает выпад вперед, и кончик его клинка оказывается на расстоянии перышка от моей шеи.

– Уязвленная гордость? Так вы это называете? Арон пытался меня убить. Ибо что такое изгнание из дома и семьи, как не бесконечная смерть? А вы… – кинжал чуть опускается, и что-то похожее на сожаление мелькает на его лице. Но оно исчезает в одно мгновение. И его голос, когда он говорит, царапает меня, словно когтями. – Вы ясно дали понять, Адерин, что я для вас ничего не значу. Что моя семья, несмотря на годы службы вашему дому, ничего для вас не значит. Поэтому я отвечу тем же и отдам свою верность тому, кто вознаградит меня и моих близких, – прежде чем я успеваю среагировать, он хватает меня за волосы свободной рукой, тянет мою голову назад, я задыхаюсь от боли, и кладет свой клинок поперек моего горла. – Я уже говорил вам однажды, чтобы вы мне не доверяли. Вы должны были слушаться. Мне убить ее, Таллис?

– Это довольно заманчиво, не правда ли? – Таллис подходит к Люсьену и кладет руку ему на плечо, заставляя опустить клинок. Она поворачивается ко мне, и я вижу торжествующий блеск в ее глазах. – Но убить ее здесь и сейчас, лорд Руквуд, гораздо милосерднее, чем она того заслуживает. Где же триумф? Кроме того, перерезать ей горло кажется таким… скучным. У меня есть для нее кое-что гораздо более изысканное.

Люсьен отходит от меня, и я спотыкаюсь, хватаясь за оконную раму рядом, прижимая одну руку ко рту, желудок переворачивается.

– И когда же? – спрашивает он.

– Когда мы отнимем у нее все. Когда она увидит, как все, кто ей дорог, страдают и умирают. Когда я снова сяду на свое законное место на троне Соланума, тогда… тогда мы закуем ее в цепи и этого изувеченного принца, за которого она вышла замуж, прямо на арене, и каждый дворянин в королевстве станет свидетелем их провала и казни, – она делает паузу. – Посмотрите на меня, Адерин.

Я не могу найти в себе силы ослушаться.

– Смерть ждет тебя. Публичная смерть, полная боли и унижения, – она одаривает меня дружелюбной улыбкой. – Ты попытаешься избежать ее, но тебе этого не удастся. Пойдем, Люсьен.

Вместе они направляются к маленькой двери, ведущей на крышу.

– Ты не победишь, – мой голос слабый, но достаточно громкий, чтобы заставить их замолчать. – Твое злое деяние разоблачено. Твое и Зигфрида. И если я умру, если мы с Ароном падем, на наше место встанут другие.

Она пожимает плечами.

– Тогда они тоже умрут. Видишь ли, Адерин, в этом разница между мной и тобой. Между мной и почти… ну, вообще-то, всеми. Вы все такие… озабоченные. Стремитесь угодить, стремитесь поступить правильно. Или, по крайней мере, выглядите так. И поэтому, когда вам нужно нанести удар, вы колеблетесь – даже Зигфрид. Увы, мой брат иногда слабее, чем мне хотелось бы. Но я точно знаю, чего хочу, и только это имеет значение. Королевство будет моим. Мне действительно все равно, скольких своих подданных мне придется убить по пути, – еще одна яркая улыбка. – Я всегда могу найти еще.

Она отворачивается, и они проходят через дверь – Люсьен не оглядывается, и я слышу, как в замке поворачивается ключ.

Их предосторожности излишни. Мои ноги, которые дрожали с тех пор, как Люсьен приставил к моему горлу нож, подкашиваются. Я не смогла бы последовать за ними, даже если бы захотела.

Где-то рядом раздается голос. Я моргаю, и меня охватывает ужас: я ничего не вижу…

Ракурс меняется. Я вспоминаю, где нахожусь, и понимаю, что морской туман накатил с воды, окружив башню маяка панцирем тумана, погрузив комнату в полную темноту.

Кто-то зовет меня по имени.

– Здесь… – в горле и во рту пересохло; я сглатываю, облизываю губы и делаю еще одну попытку. – Я здесь, наверху.

Из-под лестничного пролета появляется лампа, ее свет болезненно яркий. Слишком яркий, чтобы разглядеть, кто её держит.

– Адерин, вы ранены…

Верон. Он стоит на коленях рядом со мной, обнимает меня руками, а я рыдаю, вцепившись в его халат, плачу так сильно, что едва могу дышать. Он похлопывает меня по спине, бормоча что-то на селонийском, и позволяет мне плакать до тех пор, пока я не становлюсь слишком измученной, чтобы продолжать.

– Вы ранены?

Я отрицательно качаю головой.

– Что же тогда?

Я не хочу описывать агонию предательства Люсьена, пытаться сравнить боль от его слов, пронзающих мое сердце, с болью, причиненной ястребами, которые разорвали мне спину. Поэтому я обращаюсь к фактам.

– Люсьен был здесь. Он был с Таллис. Он… Это он привел их в Хит. И Мерл.

Верон тихо ругается.

– Если бы только мы прилетели раньше. Мы почти сразу же последовали за вами, но туман задержал нас. Слава Творцу, вы невредимы. Пойдемте.

– Подождите, вон там, в сундуке, лежит тело. Паж, которого прислал Ланселин…

Рука Верона крепче обнимает меня за плечи.

– Я скажу Пианету, но мы должны вытащить вас отсюда. – Он вешает керосиновую лампу на крючок перед ближайшим окном, чтобы свет рассеивался, и смотрит на меня. – Вы можете идти?

– Да. Да, конечно, – краем мантии я вытираю лицо и заправляю влажные волосы за уши.

– Лучше, – Верон слегка улыбается и хватает меня за плечи. Встав, он протягивает ко мне руки и поднимает меня на ноги. – Пойдемте. Давайте найдем остальных.

Верон ведет меня обратно к посадочной платформе Хэтчлендса, позволяя мне опереться на него. Зажжены два факела, свет расплывается красными пятнами в густом тумане; в этом свете мы видим двух людей Пианета, один из которых спешит позвать остальных, обыскивающих дом.

Я жду молча, прислушиваясь к приглушенному туманом шуму волн на пляже далеко внизу, смутно осознавая, что Верон тихо разговаривает с остальными, собравшимися на платформе.

– Ваше Величество…

Лорд Пианет стоит рядом со мной.

– Вы знаете?..

– Да. О Таллис, о лорде Руквуде и паже. Хэтчлендс, как вы, возможно, знаете, совершенно пуст, слуги и семья исчезли. Я предлагаю, учитывая час и то, как далеко мы все улетели, вернуться в Мерл и…

– Нет. Я хочу домой, – я понимаю, и под домом подразумеваю Цитадель. Люсьен осквернил единственное место, где, как я думала, я всегда буду в безопасности. Я не могу вернуться в Мерл. Не сейчас.

– Что ж… – лорд Пианет постукивает носком ботинка по каменным плитам. – Я должен посоветовать вам отказаться от полета, Ваше Величество. Вы устали, и лететь так далеко в таком состоянии… Но у меня есть маленький домик прямо через границу в Южном Ланкорфисе. Мы могли бы добраться туда без особого риска, отдохнуть несколько часов, а затем вернуться в Цитадель.

Покрытая шрамами кожа на спине болит от того, что я летела так далеко и так быстро, и я не в том состоянии, чтобы спорить.

– Хорошо, – я вновь вслушиваюсь в море, а Пианет предпринимает все меры, которые он считает необходимыми. Когда он говорит мне, что пора, я перевоплощаюсь и следую за ним в небо.

Я не помню ни полета, ни того, как добралась до дома Пианета. Я не помню ничего из того, что я делала в течение нескольких часов, которые мы провели там. Хотя предполагаю, что, должно быть, я спала после физического истощения или после чего страшнее. Тем не менее, несмотря на отдых, мой разум и чувства остаются мутными, и я мало что осознаю, пока не оказываюсь на посадочной платформе Серебряной Цитадели, щурясь на солнце, поднимающееся над фьордом.

Арон ждет меня. Как бы я ни была погружена в печаль, даже я могу сказать, что он в ярости. Он держит себя в руках, пока мы на людях, но как только мы добираемся до моих комнат, он приказывает служанкам покинуть мои покои. Летия стоит на своем, пока я не отпускаю ее; я слишком устала, чтобы пытаться избежать гнева Арона. Она колеблется, говорит, что будет ждать в соседней комнате, и закрывает за собой дверь.

Арон поворачивается ко мне.

– Клянусь Жар-птицей, Адерин, о чем ты думала? Неужели ты настолько утратила всякое чувство приличия, рассудка… риска, чтобы лететь в дом, где, как тебе известно, спрятан Люсьен? – он быстро расхаживает взад и вперед, движимый гневом. – Тебе известно, в какой измене он уже замешан. Ты же знаешь, что у него мало причин любить меня, каковы бы ни были его чувства к тебе. Достаточно того, что эта одержимость Люсьеном так затуманила твой разум, что ты бросилась к нему, не думая о последствиях. Но потом еще и отдаешься во власть Таллис… – он качает головой, ругается и пинает ногой стул, стоящий слишком близко. – Они могли убить тебя, Адерин. И что тогда станет с королевством, которое ты поклялась защищать?

Он напоминает мне Люсьена после того, как я рассказала ему, как связалась с Зигфридом. В горле образуется болезненный комок.

– Мне очень жаль.

Он со злостью смотрит на меня.

– Это был Люсьен, Арон. Я думала, он в опасности. Откуда мне было знать, что именно он поймает меня в ловушку? Что Люсьен… – я подношу пальцы к шее, ощущая на коже рубец, оставленный острием его клинка. – Но теперь я понимаю. Что он больше не любит меня. Я имею в виду, что он меня ненавидит, – я дрожу под тонкой мантией, которая все еще на мне, и опускаюсь на ближайший диван. – Тебе больше не нужно беспокоиться о моих чувствах к Люсьену.

Арон замедляет шаг, останавливается и садится рядом со мной.

– Мне жаль, что он причинил тебе боль, Адерин. Больше, чем ты думаешь, – он берет меня за руку. – Но, по крайней мере, теперь мы знаем, что Атратис будет первым полем битвы. Мы отправим подкрепление из других доминионов: бескрылые конгрегации, дворянские компании и корабли с других судостроительных заводов. Я снова открыл Эйрийскую крепость, ее ремонтируют и достраивают. Тебе нет нужды возвращаться в Мерл, – при упоминании о доме моего детства перед глазами все расплывается. Мысленно я снова в разрушенном зале. – Пожалуйста, обещай мне, что с этого момента ты останешься в Цитадели, пока все не закончится, – его голос мягче, нежнее. – Пожалуйста, Адерин, я не знаю, как еще защитить тебя.

Я хочу обещать то, о чем он просит. Оставаться там, где безопасно, позволять другим направлять наши силы, чтобы мне не приходилось думать или чувствовать больше, чем это необходимо. Но, несмотря на все, что произошло, я все еще королева Соланума. И я не могу прятаться в тени, пока пламя предательства Таллис и Зигфрида разгорается все ярче. Кроме того, я не забыла о своем плане улететь на север. Мы нуждаемся в союзниках больше, чем когда-либо, и если Покаянные действительно существуют, то я намерена найти их.

– Я не могу этого обещать, Арон. Есть кое-что, что я должна сделать…

Он выпрямляется. Отпускает мою руку.

– Вижу. Значит, ты твердо решила быть убитой?

– Нет, я…

– Мы еще поговорим об этом позже, – он крадется к двери. – Может быть, Летия сумеет тебя образумить.

Как только Арон уходит, входит Летия. Она берет со спинки дивана накидку, оборачивает ее вокруг моих плеч и протягивает мне носовой платок.

Я понимаю, что снова плачу.

– Мерл, Летия. Я не могу поверить, что они сделали с нашим домом. То, что Люсьен позволил им сделать.

– Бедная моя Адерин, – бормочет подруга. – Если бы сейчас здесь был Люсьен Руквуд… – она приближает губы к моему лбу, почти что целуя. – Я попрошу служанок приготовить тебе ванну. Потом еда и постель. И может быть, завтра станет лучше.

Завтра лучше не становится. Ни на следующий день, ни через два дня. Я выполняю все формальности, посещая встречи с лордом Пианетом и другими своими советниками, как и обычно, но моя решимость сделать что-то значимое, чтобы противостоять угрозе Таллис и Зигфрида, тает. Мои планы найти Покаянных не движутся с места. Вместо этого я накапливаю свое горе, заставляя себя вспоминать о Люсьене, вспоминать каждую минуту с ним, снова и снова переживать тот момент, когда он спросил Таллис, должен ли убить меня. И этот Люсьен, созданный из моих воспоминаний: я разговариваю с ним. Обрушиваю на него ярость. Прижимаю его к себе, как будто я могу каким-то образом выковать другую реальность из чего-то столь же нематериального, как туман.

На четвертое утро после моего возвращения Фрис, как обычно, приносит мне завтрак, и я замечаю, что ее глаза покраснели и опухли, и понимаю, что она плакала.

– Фрис? В чем дело?

– Ни в чем, миледи, – краткость ее ответа удивляет меня. Она отворачивается и начинает прибираться в спальне, раздвигая шторы с такой силой, что один из крючков срывается с тяжелой ткани.

– Пожалуйста. Скажи мне, что случилось.

Она глубоко вздыхает, достает из кармана носовой платок и вертит его в руках.

– Я только вчера узнала, Ваше Величество. Мой брат Краэль был ранен во время нападения на Мерл. Он умер.

Мой желудок сжимается; я отодвигаю тарелку с едой в сторону.

– О, Фрис. Мне очень жаль. Я могу что-нибудь сделать? Не хочешь ненадолго вернуться в Атратис?

– Нет, благодарю вас, миледи. Сейчас Краэлю уже ничем не помочь, – она вытирает глаза платком, шмыгая носом. – И мой долг быть здесь. Вам еще что-нибудь нужно?

Я чувствую, как румянец ползет по моей шее. Может быть, Фрис винит меня в нападении на Мерл, а может, и нет. Она смотрит на меня и, кажется, знает правду: с тех пор, как я вернулась в Цитадель, я только и делала, что думала о Люсьене. О его предательстве. О том, как сильно я все еще скучаю по нему. Мне и в голову не приходило, что могут быть и другие, скорбящие так же сильно, как я.

Мне стыдно за себя.

– Положи мне, пожалуйста, одежду, Фрис. И отправь одну из горничных за Одеттой.

Траур по Люсьену ничего не даст. Я не буду продолжать оплакивать его, пока мой народ страдает.

Он не стоит моих слез.

Одетта все еще согласна лететь со мной на север в поисках Покаянных, она готова поговорить с остальными, кто собирался присоединиться к нам. Я прошу лорда Пианета назначить двух джентльменов для сопровождения, хотя и не говорю ему, куда мы направляемся. А Арону я вообще ничего не говорю. Учитывая обещание, которое он пытался вытянуть из меня раньше, я не могу себе представить, что он поддержит этот план. Потому что мы должны будем покинуть Цитадель в поисках мифического народа, который якобы живет на острове, который, по-видимому, не существует.

Я должна была догадаться, что он все равно узнает.

Мы с Одеттой сидим в моей гостиной, изучая карты и обсуждая места посадки, когда в комнату входит Арон.

– Когда именно ты собиралась рассказать мне об этой маленькой экспедиции, супруга? Или я просто проснусь однажды утром и обнаружу, что вы с сестрой исчезли? – он смотрит на нас, подняв брови, на его щеках появляется румянец.

Мы с Одеттой переглядываемся.

– Арон, – начинает она. Но он игнорирует ее и машет мне рукой.

– Атратис подвергся нападению. А теперь мы получили сообщение, что Эорман из Фрайанландии вводит флот в гавани у нашего побережья. Мы на войне, Адерин, если это ускользнуло от твоего внимания. Королева не бросает свой трон, чтобы отправиться на какую-то…

– Перестань говорить мне, что делает или не делает королева! С меня довольно твоих лекций и лекций леди Крамп. Поиск потенциальных союзников – это единственное, что я могу сделать прямо сейчас.

Вчера я встречалась с королевским советом; собираются конгрегации, укрепляется оборона, но мы до сих пор не обнаружили укрытие наемников, напавших на Атратис.

– Меня не будет несколько дней, Арон, вот и все. И каким бы безумным ты ни считал мой план, если есть хоть малейший шанс, что эти Покаянные где-то там…

Он вскидывает руку и презрительно восклицает:

– Смешно. Хотя ты, кажется, не рассматривала возможность того, что, если эти существа действительно существуют, они скорее предпочтут убить тебя, чем помочь. Тебя и мою сестру, – он сердито смотрит на Одетту. – Отправьте джентльменов Пианета на эту безумную охоту на драконов. Пусть они рискуют.

Арон имеет в виду дворян, тайно нанятых Пианетом, дворян, которые вынуждены работать на корону, потому что у них больше нет ни земель, ни дохода, чтобы прокормить себя, и мы можем платить им.

– Но кто из джентльменов сможет договориться о союзе? Если эти люди действительно существуют, я сомневаюсь, что они связаны с нами узами верности. Нам придется убедить их поверить нам. А что может быть лучше, как не пойти к ним самой?

Арон сжимает челюсти.

– Одетта, пожалуйста… ради меня, останься здесь. Это приключение ничего не даст и может стоить всего. – Он выпрямляется. – Я запрещаю тебе ехать.

– Запрещаешь мне? – Одетта упирает руки в бока. – Ты мне не родитель, Арон. И если ты еще не понял, мы летим не одни. И летим на другой конец королевства, туда, где опасность, – она скрещивает руки на груди и выпячивает подбородок. – Если Адерин летит, то и я тоже.

Арона трясет.

– Прекрасно. Как ты уже говорила, Адерин, ты – королева. Можешь тратить свое время по своему усмотрению. Но если что-то случится с моей сестрой, я возлагаю на тебя, – он тычет в меня пальцем, – ответственность.

Он поворачивается на каблуках.

Но я больше не могу сдерживаться.

– Ты говорил, что я всегда делаю то, что хочу, Арон. Но это не так. Если бы я делала то, что хотела, ни один из нас не был бы на троне. И мы бы не поженились. Я была бы в Мерле, с Люсьеном…

Я задыхаюсь, как только слова слетают с моих губ, вспоминая письма, которые нашел Арон, доказательства того, что Люсьен собирался восстать, даже когда вел меня в свою постель.

Арон вздрагивает, но выходит из комнаты, так и не оглянувшись.

Арон больше не упоминает об экспедиции ни при мне, ни при Одетте, но со мной он почти не разговаривает. Наши приготовления почти завершены. Единственное, чего я жду с нетерпением, – это прибытия Ланселина из Атратиса. После предательства Люсьена оставить Ланселина во главе богатейшего доминиона королевства, даже в качестве моего дворецкого, было невозможно. Его поместили под неофициальный домашний арест в Цитадели; единственная компенсация тому унижению, которое он испытает, – это надежда, что, по крайней мере, здесь он будет в безопасности. Несмотря на чувство срочности, которое гложет меня, я не могу уйти, не увидев его.

Через два дня после моей ссоры с Ароном Ланселин добирается до Цитадели, хотя я не знаю, как ему удалось лететь. Как только я вхожу в его комнату, я понимаю, что мой дворецкий – тень того человека, которого я видела в Мерле после нападения. Он совсем ссутулился, темная кожа обрела пепельный оттенок, а глаза… Он смотрит на меня, но не видит.

– Ланселин… Мне так жаль. По поводу Люсьена. По поводу всего. Нет никаких известий о местонахождении вашей жены или другого сына?

Он качает головой и отодвигает от себя свечу, которая горит на столе.

– Должно быть, Люсьен их где-то прячет. Если они пошли с ним силой или по собственной воле… – он нащупывает печать дома Сигнус Атратис, которую так долго носил на шее. – Я должен вернуть это вам.

Я беру ее у него, глядя на знакомые очертания.

– Я знаю, что вам придется сделать, – бормочет он. – Я понимаю, что вам, возможно, придется его убить.

Его комментарий заставляет меня замолчать. Я думала о том, чтобы схватить Таллис и Зигфрида. О приказе их казнить. Но я пока не могу заставить себя подумать о том, чтобы сделать то же самое с Люсьеном.

Возможно, Ланселин чувствует, насколько мне некомфортно.

– Он выбрал свою сторону, Адерин. Люсьен будет опасным противником. Вы не должны рисковать, проявляя к нему милосердие, – мой дворецкий откашливается и отворачивается от меня. – Если он действительно способен предать свой доминион и свой народ, чтобы встать на сторону женщины, которая их уничтожит, то он не заслуживает пощады.

– Но… он все еще ваш сын, Ланселин.

– Уже нет. После того, что он сделал… – он еще больше сгорбился в кресле. Горе, которое он излучает, заразительно. Отчаяние оседает на моей коже, как снег, меня пробирает холод сильнее, чем любой настоящий мороз.

– Мне нужно идти, милорд, но я вернусь через несколько дней. Летия придет к вам, так что, если вам что-нибудь понадобится…

– Благодарю вас, Ваше Величество, – он берет со стола книгу и начинает переворачивать страницы. Но когда я оглядываюсь, как раз перед тем, как закрыть дверь, книга уже лежит у него на коленях, а он снова смотрит в никуда.

На востоке показываются первые звезды, и шесть моих спутников ждут меня на посадочной платформе. Летия тоже там. Она в перчатках, и я на мгновение беру ее руки в свои.

– Будьте осторожны, Ваше Величество. Надеюсь, вы найдете то, что ищете.

– И я тоже, моя дорогая подруга, – я кладу ей в руку камень удачи. – Пока я не вернусь.

Она отступает в безопасную Цитадель. Я задерживаюсь еще на минуту, гадая, придет ли Арон попрощаться с нами. Но он этого не делает. И я больше не медлю.

Время пришло.

Не успели мы отдалиться, как Верон задал мне вопрос:

«Это верный путь? Вы сказали, что мы летим в Олорис».

Тишина меняется – я чувствую любопытство остальных моих спутников. Все, кроме Одетты, ждут моего ответа.

«Боюсь, я солгала, милорд. Мы летим на север».

Первый ночной полет доставляет нас в Рогаллин Мэнор за пару часов до рассвета. На посадочной платформе горят лампы, и я едва могу разглядеть двух тяжело одетых бескрылых, ожидающих в дальнем конце рядом с кучей мантий. Леди Виржиния прислала записку, оповестив слуг о приезде своих друзей; они знают, что мы дворяне, но не более того. В этом путешествии мы не будем использовать указания на ранг или семью. У всех нас с собой непромокаемый пакет, в котором лежит набитая мехом мантия, пара легких сапог и кинжал – все для исследования Вспаханных земель. Лорды Лин и Пир, два джентльмена Пианета, несут свертки побольше, в которых, как я подозреваю, дополнительное оружие. Мы приземляемся, принимаем человеческий облик и снимаем свертки с шеи, слуги спешат вперед с мантиями. Я не привыкла летать с грузом; мышцы у основания черепа покалывает, боль растекается вниз по позвоночнику и плечам. Мы следуем за слугами в увешанный гобеленами вестибюль и обнаруживаем еще одного слугу, одетого в золотисто-зеленую ливрею дома Сигнус Ланкорфис.

– Леди Нисса, – он кланяется. – Добро пожаловать обратно в Рогаллин. Ваша комната приготовлена, а для ваших друзей – гостевые комнаты на втором и третьем этаже. В каждой комнате вы найдете одежду на выбор, – его взгляд быстро скользит по нам, задерживаясь на узлах, которые мы сжимаем в руках. – Если джентльмены пожелают пройти со мной на третий этаж…

– Спасибо, Глиск. Дамы и Верон, вы последуете за мной?

Мы молча поднимаемся по покрытой ковром лестнице на следующую площадку. Отсюда Нисса ведет Одетту, Верона и меня по узкому коридору, а Глиск и остальные продолжают подниматься. Она указывает на дверь.

– Это моя комната. Комнаты для гостей – те три двери в конце.

– Спасибо, Нисса. Отправляйтесь отдыхать. Мы можем позвонить, если нам что-нибудь понадобится.

Она кивает и исчезает в своей комнате, а мы идем дальше. Одетта прощается у соседней двери. Две другие комнаты расположены напротив друг друга и разделены окном, вделанным в боковую стену коридора. Я ненадолго останавливаюсь, пытаясь разглядеть, что может скрываться в темноте за домом, но до рассвета еще почти час. Все, что я вижу, – это мое собственное отражение, разбитое на осколки освинцованными стеклами. Шея все еще болит; когда я отворачиваюсь от окна, внезапный укол боли заставляет меня вздрогнуть.

– Клянусь Жар-птицей, мне нужно стать сильнее. Спокойной ночи, Верон.

– Подождите… – все еще стоя у меня за спиной, он кладет свой сверток и опускает руки мне на плечи. – Я думаю, что смогу облегчить ваш дискомфорт. Можно?

– Если вы думаете, что это поможет.

Он начинает разминать мои мышцы, крепко массирует через тонкую ткань мантии, надавливая кончиками пальцев, чтобы ослабить напряжение, не причиняя мне боли. Мои плечи опускаются, когда боль ослабевает. Это ощущение настолько приятно, что я заставляю себя положить свою руку на его, чтобы остановить.

– Спасибо, Верон. Это очень… помогло. Как вы этому научились?

– Наш отец заставлял нас с Валентином упражняться в переноске тяжелых грузов во время полета. Мы научились заботиться о боли и травмах друг друга.

Я пристально смотрю на него.

Он смеется, его темные глаза щурятся.

– Все было не так плохо, как кажется. А умение перевязывать раны или просто сделать комфортно – полезный навык.

– Верно, – между нами воцаряется молчание. Затягивается. – Ну что ж, спокойной ночи.

Верон берет меня за руку.

– Я почувствовал вашу грусть, когда мы летели. Ваш разум был окутан… – он поморщился, – серостью.

Я не знаю, что сказать. Это риск, на который мы идем, когда летим с другими. Сила, которая позволяет нам общаться через разумы, также открывает наши чувства другим. Я надеялась, что спрятала свое горе достаточно глубоко, чтобы скрыть его. Но, видимо, нет.

– Верон, я…

– Я хотел бы помочь вам снова почувствовать себя лучше, Адерин. Если я могу что-нибудь сделать, чтобы успокоить вашу боль или помочь вам забыть свою печаль, хотя бы ненадолго, я надеюсь, вы скажете мне, – он подносит мою руку к губам и целует пальцы.

Я с трудом сглатываю.

– Спокойной ночи, Верон. И… спасибо, – отдернув руку, я спешу в свою комнату. Поспешно ложусь в постель, стараясь не обращать внимания на одиночество, на внезапную тоску по физическому удовольствию, которая неожиданно и нежеланно шевелится у меня в животе.

Глава девятая

Я просыпаюсь поздно, но до заката и нашего второго полета еще много часов. Все, кажется, на взводе; Лин и Пир о чем-то спорят, и даже Одетта разговаривает резко – по ее меркам, – когда обращается к лорду Блэкбиллу. Я ищу уединения в садах, но разглядывание неба не помогает тьме наступить быстрее. Загнанная внутрь шквалистым дождем, я прячусь в комнате, которая, кажется, обставлена для чтения и музыки; там пахнет лавандой и старыми книгами. Но я не одна: Верон сидит за клавесином, изучает ноты на подставке перед собой, медленно водит руками по клавишам. В этой жалобной мелодии есть что-то знакомое, словно воспоминание, если бы я только могла ухватиться за него.

Верон замечает, что я стою у двери. Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но он зовет меня.

– Останьтесь, пожалуйста, я нашел кое-что, что может вас заинтересовать.

Он протягивает мне нотную книгу: это сборник песен, скрепленный золотой застежкой и усыпанный драгоценными камнями. В правом верхнем углу первой страницы есть надпись.

Виржинии из Ланкорфиса от Ротбарта и Диандры Атратской с радостными пожеланиями в этот праздник Жар-птицы. Далее следует дата: летнее солнцестояние, за год до смерти моей матери. Я провожу пальцами по потемневшим от времени чернилам. Почерк принадлежит Ланселину; он, должно быть, вручил этот подарок. С нотами в правой руке я пытаюсь подобрать мелодию.

Я сбиваюсь после первых нескольких тактов. Но когда замирает последняя нота, я вдруг вспоминаю отца, который сидел и играл именно это произведение, а мама пела. Образ в моем сознании – это определенно комната в Мерле. Кажется, в западной гостиной, хотя сейчас у нас там нет инструментов, да и вообще во всем замке. Возможно, мой отец убрал их после смерти матери. Это похоже на него – закрыть или уничтожить то, что он больше не мог видеть.

Верон отошел от инструмента и начал расхаживать по комнате.

– Это напоминает мне дом. У нас есть такая комната, комната для чтения, музыки и приятной беседы. Или, по крайней мере, была. Кто знает, что от нее осталось теперь? – он проводит пальцем по струнам позолоченной арфы, стоящей в углу. – Раньше я наслаждался такими днями.

– Мне понравилось слушать, как вы играете. Вы очень талантливы.

Он смеется и качает головой.

– Я мало практикуюсь. Но это не помешало мне немного отвлечься.

– Отвлечься?

– Представить, что революции не было, – он возвращается к тому месту, где я стою. Подходит ко мне вплотную. – Что я вернулся домой с музыкой, книгами и красивой женщиной, с которой можно поговорить.

Кровь приливает к моим щекам под его пристальным взглядом.

– Верон…

– Если бы я встретил вас – или кого-то вроде вас, – кого-то, кто вдохновил бы меня на правильные поступки, укрепил бы мою волю, тогда, возможно, все было бы по-другому. Я мог бы быть счастлив, – он осторожно берет нотную тетрадь из моих пальцев, и я понимаю, что держу ее между нами, как щит.

– Надеюсь, вы все еще будете счастливы. Уверена, это возможно.

– Так много из того, чего я хочу, невозможно, – он подносит одну руку практически к моему лицу, как будто собирается приласкать меня, – мое сердце бьется быстрее, и все, о чем я могу думать, это Люсьен, и как он целовал меня, и как я обещала провести остаток своей жизни с Ароном, не целуя и не обнимая никого больше…

Верон вздыхает, поворачивается к клавишам и играет несколько нот.

– И все же у меня есть долг перед моим народом. Этого должно быть достаточно.

Я киваю, испытывая одновременно облегчение и разочарование.

– Да, – эхом повторяю я его слова и говорю их себе же. – Долга должно быть достаточно.

– Кстати, куда мы полетим? Дальше на север?

– Да. Самая северная оконечность Фениана. Во Вспаханные земли. – Он хмурится, и я добавляю: – Это значит истерзанные. Израненные. Давным-давно в Солануме шла великая война, когда королевство захватил Вильм Бастард. Дворяне и бескрылые Северного Фениана отказались подчиниться даже после того, как Вильм был коронован в Серебряной Цитадели. В отместку он вспахал землю солью и перебил все население. Реки были красными от крови. По крайней мере, так сказано в истории, – я вздрагиваю, вспоминая слова Таллис, сказанные мне в Хэтчлендсе, ее готовность убивать любой ценой. – Конечно, есть и другие истории. Что земля пуста, потому что она слишком близко к пламени погребального костра. Что пламя сводило людей с ума, пока они не бросались в море…

– А как только мы окажемся там?

– Все зависит от того, что мы найдем.

Он приподнимает бровь, выжидая. Затем качает головой и вздыхает, когда становится ясно, что я больше ничего не скажу.

– Вы мне не доверяете.

– Дело не в вас, Верон, – я кладу руку ему на плечо, вспоминая слова Люсьена, сказанные мне прошлым летом. – Кто-то однажды сказал мне, чтобы я никому не доверяла. Чем дольше я живу, тем лучше понимаю этот совет. Думаю, если я хочу остаться в живых, мне нужно следовать ему.

– Если жизнь – это все, чего вы хотите, то да, возможно. Но совершенно никому не доверять… это значит жить в одиночестве, даже если тебя окружают люди, – он проводит рукой по своим серебристым волосам жестом, который напоминает мне Люсьена. – Я знаю, каково это, – пауза, – Адерин.

– Да?

Верон вдруг улыбается, но улыбка слишком яркая, слишком натянутая.

– Если бы только у нас был кто-то, кто бы сыграл для нас. Мне очень понравился наш танец на балу. Пойдемте, – он кланяется и протягивает руку, – не хотите ли потанцевать со мной, хоть и без музыки? Кто знает, представится ли нам еще такая возможность.

Быстро меняющееся настроение Верона сбивает меня с толку. Меня это немного тревожит. Интересно, что он на самом деле собирался мне сказать, прежде чем передумал.

– Я не в настроении танцевать, Верон. И я уверена, что будут и другие случаи…

– Пожалуйста? – он смотрит на меня, все еще протягивая руку. В его голосе слышится отчаяние.

Поэтому я киваю.

– Хорошо, – сделав формальный реверанс, я беру его за руку. – Что будем танцевать?

– Думаю, чакону [3]. Что-нибудь минорное, в соответствии со временами, – Верон начинает тихонько напевать медленную, грустную мелодию, и мы двигаемся в такт танцу.

Но моя голова забита другим: мыслями о моем будущем, если я выживу. Я думаю о письме, которое Арон оставил мне с телескопом, о его предположении, кем мы можем стать друг для друга, и о том, захочет ли он этого, учитывая то, как мы ссорились. О Летии и Одетте и о том, вступят ли они в брак и покинут ли Цитадель.

Возможно, Верон прав. Возможно, мое будущее – одиночество.

Наш танец заканчивается. Не обращая внимания на воображаемого Люсьена, который преследует меня, я встаю на цыпочки и нежно целую Верона в губы, убегая прежде, чем он успевает отреагировать.

Я не вижу Верона до тех пор, пока через пару часов мы не собираемся на посадочной платформе с узлами на шеях. Одетта и Пир – уроженец Фениана и член семейства бакланов – стоят чуть в стороне, обсуждая маршрут. Я подхожу к кузине и сжимаю ее руку.

– Готова?

– Да, – она повышает голос, обращаясь к остальным. – Мы с Пиром договорились, что будем держаться как можно дальше к западу от побережья, избегая земель в распоряжении защитников, и немного повернем в глубь острова, как только пройдем Дирг. Держись поближе. Штормы у северного побережья Фениана частые и смертельно опасные.

Мы отдаем свои одежды закованному в броню слуге и преображаемся. Поместье Рогаллин вскоре теряется в темноте позади нас.

Одетта была права, когда предупреждала нас. В течение следующих нескольких часов ветер усиливается до штормового, и мы вынуждены несколько раз менять курс. Шторм, от которого мы стараемся улететь, превращает море и волны в массу вздымающихся белых гребней. Волны скребут и разбивают на своем пути скалы и стены гавани, оставляют позади крошево.

Мне жаль людей, оказавшихся на пути волн, но мы не можем свернуть и помочь им; слишком много сил уходит лишь на то, чтобы пробиться сквозь бушующий ветер. Мы летим в молчаливом строю, прислушиваясь к указаниям Одетты, по очереди занимая передние ряды, чтобы у каждого была возможность отдохнуть хотя бы немного в восходящем потоке воздуха, который доходит до летящего позади. К тому времени, как мы достигаем торфяных болот на южной границе Вспаханных земель, все мое тело болит: каждая мышца, каждая косточка, каждое перо.

Но постепенно небо светлеет, являя пейзаж под нами: беспорядочное нагромождение валунов, чахлых деревьев и разбитых плит известняка, пересеченных ручьями, которые струятся из скалистых расщелин. Я начинаю искать береговую линию, за которой лежат четыре Безгроших острова. А за самым дальним из них – пламя погребального костра.

Одетта сказала, что я узнаю погребальный костер, как только увижу.

Она права.

Мерцающий свет прорезает горизонт передо мной, заполняя поле зрения. Все мои спутники, даже Одетта и Пир, видевшие его раньше, изумленно восклицают. Одетта ведет нас вниз, к бухте, где скальная отмель образовала лагуну. Она накреняется и теряет высоту, скользя по утесам, замедляя спуск, резко поворачивая в последнюю минуту в тень за высоким выступом. Мы приземляемся на небольшой водоем. Преображаемся. Но, несмотря на усталость, никто не ложится. Мы торопливо одеваемся и спускаемся на пляж.

Верон, стоя рядом со мной, бормочет что-то по-селонийски.

– Что это значит?

– Это значит… красиво. Величественно, я полагаю. Я, конечно, знаю эту историю – погребальный костер Жар-птицы, горящий на краю земли до конца времен. Я даже видел картины. Но реальность…

– Весьма, – я не могу оторвать взгляда от открывающегося вида. Нити яркого голубого и зеленого пламени вспыхивают из моря, постепенно исчезая в космосе. Они тянутся слева направо, насколько я могу видеть. Четыре острова – темные силуэты, лежащие на фоне цвета драгоценных камней.

– Хоть и опасно, – говорит Пир. – Вы чувствуете это? Пламя взывает к нашей крови. Как магнит; если вы подойдете слишком близко, не сможете убежать. А потом… – он разжимает руки и издает свистящий звук. – Сгорите, – его оранжевое лицо расплывается в улыбке.

Пир прав: у меня под кожей покалывает что-то, чего раньше не было.

– А что лежит по ту сторону?

– Это никому не известно. Через него нельзя пройти, как я уже сказал. Пламя простирается глубоко под водой, также оно слишком высоко, чтобы перелететь. И никакого разрыва. Непрерывный огненный круг…

Мы все зачарованно смотрим на пламя. Пока Нисса не оседает и не натыкается на Лин.

– Извините, я просто так устала…

– Нам нужно отдохнуть хотя бы немного. Должно быть, уже почти рассвело, – и когда я говорю это, солнце встает, и пламя погребального костра перестает быть просто стеной изменчивого света. Трудно разглядеть. Но какое это имеет значение, если мы чувствуем его присутствие? Мы возвращаемся в темноту бухты, каждый занимает место на песке и ложится. Сон приходит быстро.

Я просыпаюсь от яркого дневного света и ясного голубого неба над головой. Вершины окружающих нас утесов освещены солнцем, хотя здесь, у их подножия, мы все еще в тени. Волны набегают на берег, перемежаясь с постоянным шумом водопада, падающего в лагуну. Над лагуной кружат настоящие чайки. Они хлопают крыльями, когда я поднимаюсь. Я потягиваюсь – мое тело одеревенело от полета и от лежания на твердом, влажном песке, – делаю глубокий вдох, морщу нос; воняет водорослями. Большинство еще спит, но Одетта сидит, закутавшись в мантию и обхватив руками колени, и смотрит на море. Я натягиваю мантию и присоединяюсь к ней.

– Ты спала?

Она кивает.

– Я проснулась совсем недавно. Какой у нас план?

– Найти что-нибудь поесть. Затем начать искать на островах признаки жизни. Может быть, обыщем и береговую линию материка, если у нас будет время. Аккрис утверждает, что ее возлюбленный говорил о пятом острове, но… – я жестом указываю на непроницаемый барьер пламени погребального костра.

Одетта берет раковину и вертит ее в пальцах.

– А ты не думала о том, как долго мы будем искать?

– Два дня. Самое большее – три. Мы здесь отрезаны от мира, и если на Атратис снова нападут, я хочу знать. Кроме того, у нас нет настоящего убежища, и я не знаю, насколько трудно будет найти еду. Я не стану рисковать чьей-либо жизнью из-за слухов и мифов, но, возможно, мы обнаружим что-то, что упустили Грейла и ее люди. Символ, например, герб или что-то в этом роде, такой носил на руке любовник Аккрис, – рисунок Аккрис и страница из книги Франта спрятаны в маленьком кожаном мешочке, висящем у меня на шее; я сжимаю его в руке, как талисман. – Мы пройдем столько, сколько сможем за три дня, а потом вернемся.

– А если мы ничего не найдем?

– Хуже, чем раньше, не станет, – я встаю и стряхиваю песок с мантии. – Ты не разбудишь остальных? Я пойду купаться к водопаду.

Два дня приходят и уходят. Мы пролетаем над всеми четырьмя островами и исследуем каждый взмах крыла до побережья, образующего северную границу Вспаханных земель. Но ничего не находим. Ни домов, ни посевов, ни рыболовных сетей. Ни одного символа, услужливо вырезанного на вершине утеса. Ничего, похожего на следы ног, как бы низко мы ни пикировали. Я знаю, что остальные чувствуют мое растущее отчаяние. Я не могу остановить свои мысли, раскачивающиеся, как маятник, на юг, к Цитадели и дальше к Атратису, беспокоюсь о том, что может произойти. Когда мы возвращаемся в бухту в конце второго дня поисков, я закутываюсь в мантию и сижу в одиночестве и размышляю.

Одетта садится на песок рядом со мной.

– Тебе надо что-нибудь поесть. Пир готовит рыбу.

– Я не голодна.

Кузина вздыхает, но не настаивает. Пару минут мы сидим молча, глядя на пламя и прислушиваясь к тихому приливу.

– Адерин, – шепчет она, – дай мне еще раз взглянуть на рисунок Аккрис. – Я достаю сложенные страницы из сумки и передаю их Одетте. Она наклоняет их так, чтобы на них падал свет. – Эти точки над рукой… Может быть, это созвездие?

Я забираю у нее листки бумаги и, прищурившись, смотрю на них. Между рисунком Аккрис и страницей, вырванной из книги Франта, есть разница, которую я раньше не замечала. Точки, которые Аккрис нарисовала над рукой, выглядят случайными, тогда как те, что на иллюстрации… – я задыхаюсь. – Думаю, ты права. Это Кость желаний. Аккрис не знала, на что она смотрит, поэтому неправильно нарисовала, – я вскакиваю, хватаю Одетту за руку и притягиваю к себе. – Это самое северное созвездие. Оно окружает пламя костра, поэтому очень тусклое – его можно увидеть, только если знать, куда смотреть, – но теперь я знаю, что ищу, и мне требуется всего несколько мгновений, чтобы заметить неяркую дугу звезд, составляющих созвездие. – Там…

Мое возбуждение исчезает, когда я указываю кузине на Кость желаний.

– Впрочем, это не имеет никакого значения. Мы ничего не нашли.

Мы с Одеттой смотрим на темную громаду Сиады, четвертого и самого далекого острова, который, кажется, лежит почти под созвездием Кости желаний.

– Может, они вымерли, – говорит Одетта. – Может, именно поэтому мы не можем их найти.

Я качаю головой, вспоминая раздутый живот Аккрис.

– По крайней мере, один из них живее всех живых, – я складываю рисунки и кладу их обратно в сумку. – У нас есть еще один день. Возможно, мы не можем их найти, потому что ищем в нужном месте, но не в том направлении. Завтра мы вернемся на Сиаду и обыщем ее пешком.

– Пешком?

Одетта встревожена, но я киваю.

– Чего бы они еще там ни умели, никто не говорил, что эти Покаянные умеют летать.

Этой ночью я почти не спала. У нас есть всего несколько часов до того, как мы снова полетим на юг, поэтому я бужу своих спутников, как только небо начинает светлеть, и мы летим на Сиаду. Мы приземляемся у кромки воды на северной стороне острова, рядом с мерцающим барьером пламени костра, и надеваем мантии и сапоги.

– Вы чувствуете это? – Одетта вздрагивает. – Здесь еще хуже. Больно.

Мы все киваем и потираем руки или лица, потому что действительно немного больно. Как будто пламя проникает нам под кожу, пытаясь что-то вытянуть из нас. На мгновение я задумываюсь, не произошла ли наша способность к трансформации от пламени погребального костра, не пытается ли пламя вернуть ее. Плотнее закутавшись в мантию, я хватаю Одетту за руку, но она сопротивляется, все еще глядя вперед.

– Моя мать сказала мне, что видеть пламя погребального костра – дурное предзнаменование. Она сказала, что именно поэтому Фениан так беден и болен – люди прокляты, потому что живут слишком близко, – глядя на меня через плечо, она спрашивает. – Ты думаешь, это правда, Адерин?

– Я думаю, это просто сказка. История, которую кто-то выдумал, чтобы чувствовать себя лучше. Способ объяснить несчастье или дать надежду, что несчастья можно избежать. Способ… вернуть некий контроль, я полагаю, – я вздыхаю. – То же самое, что и история о Покаянных в книге Гульвинга Франта. Не все правда. Пойдем, – я указываю на вершину, которая возвышается над темной пещерой на склоне холма. – Оттуда нам будет хорошо видна земля.

Мы бодро тронулись в путь и начали подниматься; местность была каменистая и неровная, полная неожиданных ям, наполовину скрытых кустарником с острыми иглами, которые росли повсюду. Мои руки и кисти вскоре покрываются царапинами. Наши ботинки скользят по покрытым лишайником камням. Мы их снимаем. Прежде чем мы достигаем вершины, Верон толкает меня локтем и указывает в небо на востоке.

– Взгляните.

На горизонте собираются грозовые тучи.

– Пир, сколько у нас времени?

Пир щурится, пытаясь оценить расстояние между штормом и островом.

– Он движется быстро. Возможно, нам следует пролететь оставшийся путь.

Лин качает головой.

– Мы не сможем приземлиться, если земля будет покрыта еще большим количеством этой проклятой дряни, – он кряхтит и ругается, вырывая свою мантию из хватки одного из колючих кустов. – Здесь никто не может жить. Это… – он замолкает, глядя на меня, и его смуглая кожа становится еще темнее.

Безнадежно? Бессмысленно? Все смотрят на меня. Первые капли дождя падают на нас, приближается буря, и я отворачиваюсь. Это пустынное место среди камней и колючек не дает возможности спрятаться от правды: я не найду здесь союзников. Надежда, за которую я цеплялась, исчезает. Моя челюсть болит, когда я стискиваю зубы. Пытаясь сдержать слезы разочарования, которые ослепляют меня, пытаюсь проглотить проклятия, которые хочется кричать поднимающемуся ветру.

– Адерин? – звучит голос моей кузины.

Но я не могу ответить. Я не могу позволить им услышать отчаяние, страх и горе, которые, как мне казалось, я спрятала…

Одетта хватает меня за плечо.

И ее прикосновения достаточно. Это напоминает мне о том, кто я. О моих обязанностях. Я не могу сломаться. Ни здесь, ни сейчас.

Мой пульс замедляется. Я делаю глубокий вдох, вытираю слезы с лица и поворачиваюсь к остальным.

– Давайте подождем в пещере, пока пройдет дождь. А потом полетим домой, – никто не отвечает, но они все равно следуют за мной.

Мы успеваем укрыться в пещере как раз вовремя, загнанные внутрь раскатом грома. По крайней мере, здесь достаточно места; пещера уходит прямо в склон холма, а ее потолок исчезает в тени над головой.

– Лин, вы ведь взяли свечи? – мой голос неожиданно громко отдается эхом.

Лин достает из мешка на шее трутницу и несколько свечей и зажигает фитили, но они лишь углубляют темноту. Дождь обрушился стеной, заслонил море, громко плещущееся о каменный пол. Вместе мы пробираемся дальше. Достаточно далеко, чтобы увидеть, что, хоть пещера и сужается к своего рода естественной арке, конца не видно.

– Тоннель?

– Может быть, – отвечает Лин. Он пробует пол ногой. – Склон не слишком крутой. Мы могли бы пройти немного дальше, если желаете.

Пока остальные пытаются устроиться поудобнее, собирая мох и папоротники из расщелин скал, чтобы развести костер, мы с Лином медленно идем вперед. Пламя наших свечей мерцает, откуда-то дует легкий ветерок.

Стены в этой части пещеры более плоские и лишены растительности. Я провожу кончиками пальцев по поверхности скалы, нащупываю длинные, правильные порезы, которые могли быть сделаны лезвием стамески. Выступающий прямоугольник, который мог бы быть основанием колонны. Возможно, арка все-таки не естественного происхождения. Я поднимаю свечу повыше, и что-то бросается мне в глаза.

– Лин… – он подходит и встает рядом со мной. – На что это похоже, по-вашему?

– Трудно сказать… может, щит? – он наклоняет голову, щурится, потом идет к противоположной стене. – Гм… Там, наверху, кажется, еще один. Странно…

Я всматриваюсь, чтобы разглядеть детали резьбы – если это она. Возможно, это не имеет никакого отношения к Покаянным. И даже если это так, остатки того потерянного общества, которое когда-то жило на этой бесплодной скале, мне не нужны. Мы пролетели над Сиадой; весь остров – это валуны и заросли ежевики. Если этот тоннель когда-то и вел в более гостеприимное место, то место это давно потеряно.

И все же мне хотелось бы побольше света. Я крадучись пробираюсь вперед, увлекаемая тоннелем…

По пещере разносится крик. Я поворачиваюсь, но что-то – кто-то – падает на меня, сбивая с ног и выбивая свечу из руки.

– Засада! – ревет Лин, роняя свечу и отталкивая нападавшего от меня. Но там еще несколько фигур – больше, чем я могу сосчитать в тусклом свете, – прыгающих с веревок, каким-то образом закрепленных наверху. Я могу только разглядеть Лина и Пира, обнаживших мечи, они прорубают себе путь к выходу из пещеры, пытаясь помочь остальным. Пир поворачивается, выдергивая свой клинок из чьей-то ноги, и кричит, чтобы я превращалась в птицу.

Но я не уйду одна.

Блэкбилл зовет Одетту – или кого-то другого, не разобрать – и сражается с одним из нападавших, пока второй не наносит ему удар по голове. Нащупав маленький нож в мешочке, висящем у меня на шее, я карабкаюсь на выступ скалы и осматриваю пещеру.

– Одетта? – я нигде не вижу свою кузину. – Одетта…

Человек в капюшоне бросается на меня с мечом. Я спрыгиваю со скалы и хватаю обнаженную кожу его запястья, ожидая, что он закричит, а мое прикосновение испепелит его кожу.

Но он этого не делает. Просто хватает меня за другую руку свободной рукой, сжимая так сильно, что становится больно. Мы сражаемся, его клинок приближается к моему лицу, пока я не ударяю его между ног, и он отшатывается. Раздается пронзительный крик: Нисса, из носа которой хлещет кровь, прижата к стене врагом, но прежде чем я успеваю дотянуться до нее, кто-то прорезает мечом воздух передо мной, и Пир снова кричит мне, чтобы я изменила форму, а Верон…

Без предупреждения Верон преображается.

Это, кажется, не причиняет вреда нашим нападающим – если они бескрылые, то, стоя так близко к преображенному дворянину, они должны корчиться на полу и кричать, – но это их просто шокирует. Их внимание приковано к бьющимся крыльям Верона и злобно загнутому клюву. Только на мгновение, но этого достаточно. Я бросаюсь на ближайшего ко мне человека, отправляю его клинок в полет, а его самого оставляю распростертым на земле. Хватаю меч. Спешу поставить ногу ему на грудь и острием меча упираюсь в шею.

– Сдавайтесь, или он умрет!

Ближайшие ко мне фигуры в масках отступают. Наконец я вижу Одетту.

Но у ее горла нож, а руки связаны.

Я ничего не могу сделать. Я роняю украденный меч. Лин и Пир кладут оружие и поднимают руки, в то время как Верон снова принимает человеческий облик и поднимает с пола свою мантию. Блэкбилл поддерживает Ниссу; она зажимает нос, кровь все еще сочится сквозь пальцы. Нападавшие толкают нас друг к другу, угрожая острием меча.

– Огни, – звучит голос человека, который явно привык командовать.

Некоторые люди в масках вытаскивают трутницы и свечи. Я моргаю от внезапного яркого света, прикрывая глаза от пламени. Когда я оглядываюсь, напротив меня стоит медноволосая женщина. На ней доспехи, каких я никогда раньше не видела; отблески свечей отражаются на нагруднике и нарукавниках, которые, кажется, сделаны из перекрывающих друг друга радужных чешуек. Остальные стаскивают маски, открывая взору мужские и женские, пожилые и молодые лица. Но у всех, кроме женщины, которая, кажется, ведет их, на щеках нарисовано созвездие Кости желаний, и их кожа мерцает в тусклом свете.

– Кто ваш предводитель? – рычит медноволосая женщина. Никто не отвечает, и Одетта вскрикивает, когда тот, кто держит ее, еще сильнее дергает ее голову назад. – Ответьте мне.

– Вы, предательская мразь, – рычит Лин. – Если вы думаете, что Таллис спасет вас от…

– Вы думаете, мы дворяне? – женщина сплевывает на пол. – В последний раз спрашиваю: кто ваш предводитель?

Страх покрывает мою кожу жабьими бородавками, но я зашла так далеко, и, если эта женщина та, за кого я ее принимаю, то я пришла за ней. И я не стану рисковать Одеттой. Я крадусь вокруг высокой фигуры Верона.

– Я их предводительница. Кто вы?

– Можете звать меня Дамарин. Я возьму одного из вас на допрос. Это можете быть вы или она.

– Допрос с последующим чем?

– Все зависит от того, что мы выясним, – она пожимает плечами. – Я ничего не обещаю. Мы можем вернуть вас сюда и позволить вам уйти. А может, и нет.

Мы в меньшинстве, и мы окружены. На самом деле выбора и нет.

– Хорошо, – я делаю шаг вперед, и Одетту освобождают.

– Ваше Величество, нет… – Лин двинулся ко мне, но был остановлен двумя мечами, нацеленными в грудь.

– Ох… – Дамарин ходит вокруг меня, – королева, не так ли? Свяжите ее. А остальных я оставлю здесь под стражей, пока мы не решим, что с вами делать. Если вам дорога жизнь этой женщины и ваша собственная, не пытайся сбежать. И не пытайтесь следовать за ней, вы потеряетесь в мгновение ока. Там, в темноте, лабиринт тоннелей и ущелья – она усмехается. – А еще в этих тоннелях и ущельях живут существа. Раш, – она кивает на одну из пожилых женщин, – свяжи им ноги, но не причиняй вреда, пока они будут сотрудничать.

Один из людей Дамарин дергает меня за запястья и крепко связывает их веревкой. Еще один затыкает мне рот; грубая, кисловатая на вкус ткань заставляет мой желудок вздрогнуть. По крайней мере, моя мантия скрывает то, как дрожат мои колени. Дамарин берется за другой конец веревки и идет вперед. Я поворачиваюсь вполоборота, пытаясь в последний раз взглянуть на своих друзей, но она двигается слишком быстро. Если я не последую за ней, то упаду.

– Адерин, – зовет Верон, – не дайте им… – его крик обрывается стоном боли, словно его ударили. Неужели стражники Дамарин уже ослушались ее приказа? Я оглядываюсь через плечо, натягивая веревку.

Но уже слишком поздно. Мы прошли через арку в конце пещеры. Изгиб тоннеля скрыл Верона и остальных от моего взгляда.

Дамарин ругается и дергает за веревку, снова таща меня вперед. Мне приходится спешить, чтобы не отстать, и когда свет угасает, мои ноги ступают на такое количество острых камней в песчаном полу, что я жалею о сброшенных ботинках. Еще несколько минут мы идем в каких-то сумерках. Но потом тропинка сворачивает еще левее.

Нас поглощает тьма.

Глава десятая

Глаза оказываются бесполезными.

Это не ночная тьма, освещенная каким-то слабым мерцанием звезд, даже когда они скрыты облаками. Это отсутствие света, какого я никогда не видела. Тяжелая, удушающая пустота. Ослепшая, я прислушиваюсь. К шагам Дамарин. К звону капающей на камень жидкости. К отдаленному ворчанию, которое могло быть шумом моря, бьющегося об остров, или чем-то совершенно иным. К собственному неровному дыханию.

Наше путешествие в темноте все продолжается и продолжается.

Кажется, мы спускаемся. По крайней мере, вначале. Затем пол выравнивается, и Дамарин снова ускоряется. Сиада не так велика, чтобы нам потребовалось больше трех-четырех часов, чтобы пройти весь остров. И все же попытки вести счет своим шагам оказываются тщетными. Как бы я ни была слепа, я теряю счет времени, направления, расстояния, всего. Мои ноги устают. Я начинаю натыкаться на невидимые препятствия: спотыкаюсь о камни или теряю равновесие в какой-нибудь заполненной водой колее. Каждый раз Дамарин проклинает мою неуклюжесть. Каждый раз она дергает за веревку, чтобы поднять меня, снова и снова, пока мои запястья не начинают болеть. Холодный воздух, пропитанный серой и вонью морских водорослей, обжигает мне горло, и я боюсь, что задохнусь с кляпом во рту. А что, если Арон был прав, и Покаянные – если это они – просто хотят убить меня? Может быть, Дамарин ждет подходящего момента, чтобы отпустить веревку, исчезнуть и оставить меня здесь одну. Возможно, таков был ее план с самого начала. Я буду блуждать в темноте, пока не упаду и не сломаю себе шею или не умру от обезвоживания и голода.

Сначала шепот тихий. Едва различимый, на грани слышимости. Но по мере того, как он становится все громче и настойчивее, я понимаю, что он зовет меня, хотя и говорит на незнакомом мне языке. Зовет меня, зовет в тень.

Я замедляю шаг. Веревка ослабевает, и на мгновение я паникую, что Дамарин оставила меня, пока не чувствую ее пальцы на своем лице. Она вытаскивает кляп.

– Выпейте, – вода хлещет мне в рот и по подбородку, и я глотаю столько, сколько могу.

– Пожалуйста, где…

– Никаких вопросов, – кляп снова оказывается у меня во рту. Дамарин дергает за веревку и снова толкает меня вперед. – Если услышите голоса, не обращайте на них внимания.

Я стараюсь. Я пытаюсь сосредоточиться на глухом стуке сапог моей похитительницы по каменному полу пещеры. На быстрый стук своего сердца. Но это трудно. Еще два раза, по крайней мере, мы останавливаемся, и она дает мне воды. Каждый раз, когда мы снова начинаем идти, становится все труднее это делать. Шепот возвращается, громче, чем раньше, и паника затуманивает мой разум. Передо мной вздымаются образы из прошлого. Мой дядя, король Албарик, его кожа гниет от яда, созданного моим отцом и введенного Зигфридом и Таллис. Сам отец приказал мне на последнем издыхании остаться в Мерле. В моей галлюцинации он снова оживает, он ругает меня слабым и дрожащим голосом.

«Ты видишь, что случилось, Адерин, что ты потеряла, и все из-за того, что не послушалась…»

Но потом видение меняется, и мой отец становится Ароном, он держит Одетту за руку и выплескивает на меня свой гнев.

«Ты безрассудна, Адерин, безрассудна и эгоистична! Я умолял тебя не уходить, но ты не послушалась, а теперь уже слишком поздно…»

И, к своему ужасу, я понимаю, что Арон и Одетта – не более чем бледные, измазанные кровью трупы, лежащие в разрушенном тронном зале Цитадели. Они распростерты на мраморном полу вместе с Летией, Ланселином и всеми остальными, о ком я когда-либо заботилась. Они все мертвы, и виновата в этом я. И там, на самом троне, в центре этого надругательства, сидят Таллис и Зигфрид и улыбаются, высмеивая мою вину и безутешное горе.

Что я наделала? Пришла в это место, рискуя всем своим королевством из-за слухов и желаний… Голоса позади меня все еще шепчутся. Но сейчас, по сравнению с кошмарами впереди, они кажутся мягкими и успокаивающими, обещающими легкое забвение. Меня снедает одно желание: вырвать веревку из рук Дамарин и побежать навстречу голосам. Бежать в темноту, обнять любую судьбу, которая меня ждет, потому что я не могу сопротивляться ни секунды дольше…

Свет возвращается. Только слабый отблеск дневного света, разгоняющий тьму в дальнем конце тоннеля, но достаточно яркий, чтобы у меня заболели глаза. Голоса увядают и исчезают так же, как и моя потребность следовать за ними. Дамарин позволяет мне остановиться. Я приваливаюсь к стене, задыхаясь, дрожа, вся липкая от пота. Она вытаскивает кляп у меня изо рта и вкладывает бутылку с водой в мои связанные руки. Я быстро осушаю ее и оглядываюсь на тоннель, из которого мы только что вышли.

– Что… что это было?

Дамарин мрачно улыбается.

– Значит, вы их слышали?

– Голоса – да. Кому они принадлежат? – я вглядываюсь в темноту, почти ожидая увидеть что-то чудовищное, скрывающееся в тени.

– Призракам тех, кто умер здесь, предположительно, призывают других разделить их судьбу. Лично я думаю, что это просто темнота и недостаток воздуха играют с нами злую шутку, – ее взгляд падает на мои окровавленные запястья. – Пойдемте, нам еще далеко идти. Я развяжу вас, как только мы окажемся над землей. Не раньше.

– Наверняка мы не можем до сих пор находиться под Сиадой, – говорю я. – Она не такая уж большая…

– А мы и не находимся, – она отворачивается, и я понимаю, что другой конец веревки обвязан вокруг ее талии.

– Мы возвращаемся на материк?

– Больше никаких вопросов! – она грозно машет кляпом у меня перед носом. Мы идем еще около получаса в тишине, пока тоннель круто не поднимается и не выходит в пещеру, полную прохладного воздуха и дневного света. Он кажется огромным по сравнению с узкими тропинками, по которым мы шли. Песчаный пол уступает место траве, когда мы выходим на склон холма.

Далеко внизу блестит и колышется в лучах солнца море.

– Где мы находимся?

– За пламенем погребального костра.

– Это невозможно.

Дамарин указывает, направляя мой взгляд на линию искаженного пространства дальше по морю. Она не лжет: я чувствую под кожей едва уловимое движение пламени. И пока я смотрю, золотое послеполуденное солнце пробивается сквозь разрывы облаков и освещает слабые, призрачные фигуры на дальней стороне пламени. Сиада и другие острова. Мы шли почти весь день и прошли прямо под водой.

– Добро пожаловать на Гален, пятый из Безгроших островов.

Дамарин тянет меня прочь от моря, к низкому зданию с торфяной крышей, частично скрытому за деревьями. Снаружи дежурят два стражника; еще два уже приближаются к нам с копьями наготове. Дамарин приветствует их на языке, которого я не понимаю.

– Ну что ж, – она снова переходит на язык Соланума, вытаскивает шпильки из пучка медных волос на макушке, и они падают на плечи тяжелыми волнами, – сегодня вечером вы останетесь здесь. Тот, кто должен решить вашу судьбу, доберется до нас только завтра…

– Завтра?

Карие глаза Дамарин расширяются.

– Вы разочарованы? Неужели так жаждете смерти, если это то, что вас ждет?

Я устала, мои ноги и запястья кровоточат, но ждать еще один день, не зная, в безопасности ли мои друзья на Сиаде, не зная, что происходит в Цитадели… Я уверена, что Дамарин не позволит мне лететь туда, где находится их правитель. Но в дальнем конце хижины пасутся лошади.

– А мы не можем поехать верхом?

Моя похитительница изумленно смотрит на меня.

– Так значит, это правда? Я читала отчеты: бескрылый король и королева, которая укрощает лошадей, но я им не поверила… – она выхватывает кинжал и приставляет к моему горлу. – Если вы не какой-нибудь щенок из дома Сигнус Фенис, охотящийся за сокровищами, то кто же вы? Правду, имейте в виду. Мы знаем, что вы два дня стояли лагерем на материке и что-то искали.

Я делаю глубокий вдох.

– Мой спутник не лгал. Я королева Соланума. И защитница Атратиса. Меня зовут Адерин. И если вы та, на кого я думаю, я искала вас. Я здесь, чтобы попросить вас о помощи.

Впервые Дамарин смеется.

Меньше чем через час – я взяла немного еды и воды, но отказалась ото всех предложений отдохнуть – Дамарин, я и два стражника едем в сердце Галена. Мои руки развязаны, запястья вымыты и перевязаны, и ничто – теоретически – не мешает мне трансформироваться и улететь. Но, как говорит Дамарин, мне некуда лететь.

Хотя есть много мест, куда бежать. Гален – не Сиада, не бесплодная скала. Он огромен. Со спины моего скакуна я вижу фермы, деревни и скопления зданий вдалеке, которые могут быть большими поселениями или даже городами. Дорога змеится вниз с холма в широкую долину, а оттуда проходит через деревни и города. Куда бы я ни посмотрела, земля полна людей: согнувшись в полях, они выдергивают сорняки, гонят овец по пастбищам, продают товары с рыночных прилавков, чинят соломенные крыши, чистят ступени, болтают группами возле таверн. Дети играют среди деревьев и на зелени. Пока что Гален напоминает мне плодородные нагорья центрального Атратиса.

Но это Атратис прошлого. Атратис из книг по истории. Кроме кузнечных горнов, я не вижу никакой промышленности. Никаких водяных колес. Никаких машинных отделений. Святилищ с куполообразными крышами тоже нет. Вместо этого в каждом поселении, кажется, есть узкое каменное здание, увенчанное башней, и на нем изображена Жар-птица. Когда мы проезжаем мимо, кто-то окликает Дамарин, они обмениваются обрывками новостей или говорят обо мне. Я почти уверена, что слышала слово «эорлдрит» несколько раз. Их язык звучит дразняще близко к местному диалекту Соланума, на котором говорят люди из Фениана, но недостаточно похоже, чтобы я могла что-то понять. Когда я спрашиваю Дамарин, что значит эорлдрит, она отвечает, что это слово для дворян и полезное оскорбление, но дальше объяснять не хочет.

Когда тени удлиняются, мы едем по изрытой колесами главной дороге так быстро, как только нам позволяет это Дамарин. Пока что мы, похоже, направлялись к большому, обнесенному стеной городу на дальнем конце долины. Но до него еще далеко, и Дамарин меняет направление. Мы сворачиваем с главной дороги и едем по травянистой тропинке через узкий участок леса, пока не оказываемся перед замком, частично встроенным в склон холма.

Стражники в ливреях, но без знакомого мне герба преграждают нам путь. Мы натягиваем поводья и останавливаемся. Когда Дамарин здоровается с человеком, который кажется капитаном – они пожимают друг другу руки в каком-то приветствии, – я оглядываюсь. Рядом расставлены мишени; группа стражников, мужчин и женщин, упражняется с длинными луками, легко сгибая тяжелые деревянные пруты и посылая стрелу за стрелой, которые глухо попадают в цель. Я зачарованно смотрю на это; я никогда раньше не видела стрельбы из лука. В Солануме запрещены луки. Согласно законам, даже обладание ими карается смертью. Все это место, кажется, хорошо организовано, от людей, работающих в садах и кузницах вокруг замка, до команд, выгружающих припасы из небольших лодок на реке, огибающей край холма. Отдельное ли это королевство? Может ли оно стать седьмым доминионом Соланума, если его жители захотят?

Дамарин прерывает мои размышления.

– Наша правительница внутри, ей сообщили о нашем прибытии.

Мы пересекаем подъемный мост и входим в замок. Слуги берут лошадей, и я следую за Дамарин внутрь, через ряд соединенных башен и вверх по двум лестничным пролетам. Я пытаюсь стряхнуть грязь с мантии, пока мы идем, и представляю, как ужаснулась бы Летия, если бы увидела меня сейчас. Эта мысль заставляет меня слегка улыбнуться и успокаивает дыхание.

Этот замок совсем не похож на Серебряную Цитадель или Мерл. Есть охрана, но нет слуг в форме. Мебель в комнатах, через которые мы проходим, простая деревянная – добротно выполненная, но простая. На полу валяется тростник. Ни штор, ни ковров, ни мягких диванов. Это как шаг назад во времени.

Дамарин открывает дверь и вводит меня в маленькую беленую комнату. У одной стены располагается низкая кровать и узкая деревянная подставка с одним ящиком, на котором стоит большая миска и кувшин с водой. Горячей водой – от нее поднимается пар.

– Вы можете умыться здесь и переодеться в свежую одежду, если хотите, – она указывает на высокий шкаф в углу комнаты. – Скоро за вами придет слуга.

Я смотрю в маленькое зарешеченное окошко; полдень угасает в радужных сумерках.

Дамарин, должно быть, почувствовала мое нетерпение.

– Моя мать не любит спешки, Адерин из Соланума. Вам не мешало бы вспомнить об этом при встрече с ней.

Ее мать? Но Дамарин исчезает прежде, чем я успеваю задать ей вопрос; с другой стороны двери скрипит засов. Я в ловушке. И хотя я здесь по собственной воле, даже несмотря на то, что прилетела сюда вопреки совету Арона, мне страшно.

Мысленно возвращаясь к своим друзьям, взятым в заложники на Сиаде, я снимаю мантию, умываюсь, расчесываю волосы гребнем из слоновой кости, который нахожу в ящике, и изучаю содержимое шкафа. Это не занимает много времени. Я выбираю более короткую из двух льняных рубашек с длинными рукавами, сверху зеленое платье без рукавов и закрепляю на талии веревочным поясом. Кожаный мешочек с рисунком Аккрис и страницей из книги Франта все еще висит у меня на шее. Затем я сажусь на кровать, стараясь не обращать внимания на покалывание грубого белья, обдумывая, что сказать матери Дамарин. Два вооруженных стражника отпирают дверь, прежде чем я успеваю придумать что-нибудь убедительное.

Они ведут меня в помещение, которое похоже на главный зал. Потолок с балками из какого-то темного дерева возвышается над побеленными стенами, почти полностью покрытыми большими гобеленами. Я узнаю изображение на одном из этих гобеленов, который висит на дальней стене: рука, вытянутая ладонью вперед, с созвездием Кости желания над ней. Знак Покаянных. Большую часть пола занимают четыре длинных дубовых стола, один из которых расположен на самом верху, а три других – по всей длине комнаты. Женщина сидит в большом кресле – практически, но не совсем, троне – в центре верхнего стола. Перед ней лежат кипы бумаг и что-то похожее на карту. Дамарин там. Она сменила чешуйчатые доспехи, тунику и бриджи на красновато-коричневое шелковое платье до щиколоток, которое подчеркивает медь ее волос, из украшений на ней золотые цепи и браслеты. Она разговаривает с женщиной в кресле; когда я вхожу в комнату, она наклоняется через стол и постукивает пальцем по карте. Обе смотрят вверх, когда стражник бьет концом копья по каменным плитам.

Глава одиннадцатая

Когда я просыпаюсь в следующий раз, солнце уже высоко поднялось над нашим лагерем на побережье Фениана. Кто-то рядом жарит рыбу. Я протираю сонные глаза и иду туда, где мои спутники уселись вокруг костра.

– Адерин, ты проснулась, – Одетта протягивает большой лист. – Я оставила тебе немного.

– Спасибо, кузина.

Я умираю с голоду после вчерашнего. Какое-то время я концентрируюсь на еде – здесь есть цветы утесника, жареный корень кровохлебки и листья стелларии, благодаря умению Пира добывать пищу. Но, в конце концов, бессвязный разговор остальных иссякает; они ждут, когда я закончу и расскажу им, зачем мы пришли сюда и что я обнаружила.

Я объясняю, как могу. Между всеми воцаряется недоверие; Лин и Блэкбилл по колено погружаются в волны и всматриваются в море, надеясь хоть мельком увидеть Гален сквозь барьер пламени погребального костра. Я думаю, они бы усомнились в моем здравомыслии, если бы сами не видели Покаянных.

Нисса и Одетта задают много вопросов о людях и о том, как они живут.

Я не могу сказать им многого. Они высказывают различные предположения о том, как заставить Покаянных сотрудничать с нами. Все это я отвергаю как бесчестное и непрактичное: дворяне не могут добраться до Галена иначе, как через тоннель, который легко защитить. И я не знаю, что пламя погребального костра может сделать с обычными бескрылыми. После того, как мы проговорили около часа – и Лин в пятый раз говорит, что бескрылый не может хорошо управлять государством, – я завершаю дискуссию.

– Нам нужно вернуться в Цитадель. Теперь, когда мы обнаружили то, что намеревались найти, я не думаю, что нам так уж нужна секретность. Мы могли бы лететь назад…

– Но вам нужно как следует отдохнуть, Ваше Величество, – Лин качает головой. – Мы с Пиром должны охранять вас. Достаточно того, что вы одна отправились в это гнездо коварных ведьминых детенышей. Покаянных, или как они там себя называют, – его рот кривится в гримасе. – До Цитадели путь неблизкий. Почему бы не вернуться в Рогаллин, сначала переночевать там? – он мотает головой в сторону Пира. – Он делает все, что в его силах, но мне, например, не помешала бы приличная еда. А в Рогаллине мы могли бы собрать новости…

– Я не согласен, – перебивает его Верон. – Несомненно, будет лучше лететь прямо в Серебряную Цитадель. Нам нельзя задерживаться, – настойчивость в его голосе удивляет меня.

– При всем моем уважении, милорд… – по тону Лина становится ясно, что он считает селонийца ничуть не лучше Покаянных. – Это не вам решать.

Я поднимаю руку.

– Лин, пожалуйста… Верон, есть ли какая-нибудь причина, по которой вы хотите скорее добраться до Цитадели? – он колеблется, поднимая разбитую ракушку и вертя ее в пальцах.

– Нет, никаких причин. Я полечу туда, куда вы захотите, – эти слова сопровождаются улыбкой, но она кажется немного натянутой. Возможно, он беспокоится о своем брате.

– Возможно, это не займет много времени, – замечает Одетта, – если мы направимся через Пепельный перевал и подлетим к Цитадели с юга. Гораздо безопаснее, чем лететь через горы в это время года. Мы избежим прибрежных штормов на пути к Рогаллину, и с этого направления ветер будет дуть нам в спину, – она сжимает мою руку. – Я уже чувствую себя виноватой из-за того, что бросила Арона. Если мы сможем вернуться домой немного раньше…

– Тогда решено: мы сразу возвращаемся домой. Если вылетим скоро, то, возможно, сможем даже спать сегодня в своих постелях.

В течение получаса мы убрали следы костра, завернули наши одежды и ножи обратно в узлы и преобразились.

Когда мы летим над утесами, я бросаю последний взгляд на бесконечный мерцающий танец пламени погребального костра, искривляющего солнечный свет и бросающего слабые радуги на волны.

Одетта права: ехать верхом на ветре, а не бороться с ним, гораздо легче. Мы проходим над замком Тарсиг, крепостью защитников Фениана, когда послеполуденное солнце отбрасывает длинные косые тени на розовый вереск, покрывающий холмы Тарсига. Я позволяю себе отпустить мысли, расслабиться в ритме полета, отдыхать в простых физических ощущениях: порыв ветра по моим перьям, пустота вокруг. Мы приближаемся к перевалу через горы, и я чувствую, как холодный воздух скатывается с их вершин. Ветер становится быстрее на перевале, и мы тоже; стремительная скорость опьяняет, и радостное возбуждение моих спутников наполняет мой разум, когда Одетта поворачивает и ведет нас широким кругом вокруг западных предгорий Серебряных гор обратно в Собственность Короны. Луна начинает подниматься. Тонкий полумесяц постепенно прорезает горизонт, пока не становится нам маяком.

Мы почти дома.

Теперь я узнаю озера и города под нами. Мы пересекаем реку Арджент и начинаем поворачивать на север. Как только мы добираемся до реки Фарн, Серебряная Цитадель появляется впереди.

Странно, замок не так ярко освещен, как я ожидала. Но, может быть, сейчас уже слишком поздно.

«Одетта, как долго мы летим?»

Моя кузина, летящая в первых рядах, не отвечает.

«Одетта?»

«Что-то не так».

Я ускоряюсь, чтобы лететь рядом с Блэкбиллом и прямо за Одеттой. На мгновение я попадаю в поток ее мощных крыльев; быстро перестраиваю свои собственные взмахи крыльев, так что мы выходим из фазы, выравнивая воздушный поток. Но Блэкбилл понимает намек и отступает назад, позволяя мне дрейфовать влево и занять его позицию у плеча Одетты.

«Кузина, ты уверена?»

Я пытаюсь подсчитать дни и часы, гадая, не потеряла ли я каким-то образом счет времени, не прилетели ли мы к концу Дня красных угольков или к какому-то более торжественному случаю.

«Поверь мне, Адерин. Я прожила здесь всю свою жизнь. Что-то не так…»

В голосе Одетты слышится паника. И когда мы подлетаем ближе, и я понимаю, что посадочная платформа погружена во тьму, я ощущаю то же самое чувство беспокойство. Что-то не так.

Флаг с гербом Сигнус Атратис все еще развевается на верхней южной башне. Но ветер доносит какие-то крики…

«А как насчет частной посадочной платформы? – спрашивает Верон. – Той, что за королевскими покоями?»

Одетта меняет курс, чтобы провести нас вокруг Цитадели к моим комнатам.

Я останавливаю ее.

«Одетта, поменяйся со мной местами».

«Но, Адерин, мы должны быстрее попасть внутрь и найти Арона…»

«Пожалуйста. У меня есть идея».

Я чувствую несогласие в ее сознании, но она замедляется, позволяя мне обогнать ее, и дрейфует обратно в восходящий поток, созданный моими взмахами крыльев. Я даю себе время привыкнуть к силе ветра в этом положении, к отсутствию какой-либо поддержки со стороны другого дворянина впереди меня, затем снова меняю курс, ведя нас через территорию Цитадели, направляясь к озеру в дальнем конце садов. Тому самому озеру, где Зигфрид впервые дал мне зелье, которое позволило мне снова летать. Обычно там пусто; надеюсь, так и будет.

Я приземляюсь на поверхность озера, расправив крылья, используя ветер и воду, чтобы остановиться. Остальные приземляются в озеро или рядом с ним, и мы преображаемся. Одеваемся. Я оглядываю круг выжидающих лиц. У всех нас есть ножи, но меч в руке лучше бы успокоил панический ритм моего пульса.

– В огороде есть дверь, которая ведет на нижние уровни замка. Я предлагаю войти туда и пробраться в помещения темных стражников. Там мы сможем получить информацию и определенно заберем больше оружия.

Лин кивает.

– Я знаю эту дверь. Но если опасность существует, мы с Пиром должны идти первыми. Позвольте нам обойти Цитадель по крылу и доложить вам.

– Но если на вас нападут… если за вами проследят…

– У нас обоих есть опыт в маскировке и уходе от преследования. Простите меня, моя королева, но за последние несколько дней вы достаточно рисковали. Вы слишком важны для меня, чтобы позволить вам войти в Цитадель, не зная, что находится за стенами. Его Величество и главный секретарь Пианет сказали бы то же самое.

Я вздыхаю.

– И я полагаю, что было бы хорошо, если бы один из вас смог найти способ приземлиться незамеченным, разузнать все и встретиться с нами в помещениях темных стражников.

– Адерин… – в голосе Одетты слышится отчаяние.

– Остальные подождут, пока луна не поднимется над горами. После этого мы войдем внутрь. С вами или без вас.

Лин и Пир кланяются, снова трансформируются и устремляются к Цитадели.

Я принимаюсь расхаживать по берегу озера, напрягая слух, чтобы расслышать звук приближающихся шагов, через каждые несколько мгновений проверяя, как движется восходящая луна. Одетта смотрит в небо; в какой-то момент я замечаю, что Блэкбилл обнимает ее за плечи.

Нисса тоже ходит взад-вперед, заламывая руки. Ее мать в Цитадели. Или была, когда мы уходили. Верон сидит в стороне, сгорбившись под мантией и опустив голову. Похоже, он молится.

Ни Летия, ни Арон не умеют летать. Ни у первой, ни у второго нет возможности легко сбежать. Но они умны. Находчивы. Они найдут выход, если до этого дойдет. С ними все будет в порядке.

Это то, что я постоянно себе повторяю. Мой разум отгоняет мысль, что это может быть неправдой.

Я снова смотрю на горы. Луна плывет над ними, вокруг нее чистое черное пространство. Одетта поворачивается ко мне.

– Мы можем идти?

Я киваю. Но прежде чем мы решаемся, с противоположной стороны к Цитадели появляется Лин, приземляется и трансформируется.

– Пир?

– Он внутри. Трон пытались захватить; я боюсь, что темные стражники были разбиты. В вестибюле и тронном зале много убитых и раненых – как дворян, так и бескрылых, – и я видел стражников, одетых в цвета дома Сигнус Бритис.

– Патрус, – я крепко сжимаю нож. – Клянусь Жар-птицей, лучше бы вязальные спицы, которые я воткнула ему в глаз, убили его. Вы видели короля? Кто-нибудь еще сопротивляется?

– Я видел битву вокруг святилища – темные стражники сражались с теми, у которых не было знаков отличия, – и мне показалось, что в восточных башнях идет бой. Я не знаю, где Его Величество, но Пир ищет его.

– Пойдемте, – я оглядываюсь. – Верон?

Он все еще сидит у озера, но когда я зову его, он встает и присоединяется к нам. Его лицо осунулось – наверное, он беспокоится о брате, – но у нас нет времени на слова утешения.

По крайней мере, сады пусты. Спрятав руки в темные одежды и подняв капюшоны, мы как можно тише проходим между изгородями и бордюрами, держась в тени деревьев. Ближе к центру Цитадели я слышу крики, вопли, звон разбитого стекла, когда кто-то – лебедь, но я не знаю, кто именно – разбивает одно из окон большого зала и скрывается в темноте. Одетта берет меня за руку и крепко ее сжимает.

Пока мы идем, я перебираю в уме возможные варианты. Неужели Патрус действует в одиночку? Неужели он решил, что настало время жатвы, и он воспользовался моим отсутствием? Планировал ли он атаку? Или он работает с кем-то еще? Таллис и Зигфрид или принц Эорман? Это объяснило бы людей без знаков отличия. Или Патрус и другой защитник объединились против нас? Могли ли бескрылые из Фарна, наконец, восстать?

Если только… если только это не дело рук Люсьена.

Окна восточных башен взрываются, и пламя уходит в ночь. Я задыхаюсь, прикрывая рот рукой, когда желчь поднимается к горлу. Там апартаменты для придворных и приезжих дворян. Ланселин там…

Кто-то выпрыгивает из окна – кричит, горит, беспорядочно преображается из человека в птицу и обратно. Крик смолкает, когда он ныряет во фьорд.

Мы с Одеттой бежим.

Мы уже у огородов. Здесь получается только идти по гравийным дорожкам между клумбами; и каждый шаг отдается эхом в окруженном стеной пространстве. Мы добираемся до двери в дальнем конце, останавливаемся – никаких звуков погони, – открываем дверь, спешим в маленький вестибюль и дальше по коридору, освещенному только маленькими высокими окнами, который ведет на первый этаж Цитадели. В дальнем конце коридор разделяется на три хода.

Я колеблюсь. Я была здесь всего один раз, и это было, когда мы с Ароном мчались, чтобы остановить казнь Люсьена. Одна дорожка ведет в прихожую, другая – на кухню, третья – в караульное помещение.

– В какую сторону?

Крик боли прорезает тишину, заставляя меня подпрыгнуть, и лязг металла о металл эхом разносится по центральному коридору. Это, должно быть, путь на первый этаж. Лин жестикулирует.

– Думаю, сюда.

Мы спешим по правому коридору, держась поближе к дверям, ведущим в кладовые, на случай, если нам понадобится где-то спрятаться. Стараемся пробираться быстро и тихо. Арсенал уже разграблен. Мой желудок сжимается, и я слышу, как Ниссу рвет; в комнате воняет кровью, и дымом, и экскрементами. Бо́льшая часть оружия исчезла, а на каменных плитах валяются трупы. Два темных стражника, три других, один облачен в цвета Сигнус Бритис. Я прошу всех и Блэкбилла прикрыть тела темных стражников своими плащами и обыскать остальных, чтобы разузнать хоть что-то полезное. По крайней мере, Пир ждет нас. Он ранен: кровь из раны на голове стекает по его лицу.

– Какие новости?

– Я нашел капитана темной стражи. Его оставили умирать, но он был еще жив… еще, – он делает паузу, чтобы осушить чашку воды, которую Лин где-то нашел. – Нападение началось во время вечернего банкета. Патрус и его последователи застали стражников врасплох и открыли ворота Цитадели силам, ожидавшим снаружи.

– Во главе с кем?

– Здесь Таллис и Зигфрид, – рядом с собой я слышу резкий вздох Одетты. Но, по крайней мере, он не упомянул Люсьена.

– А Арон? Где король?

– Он не знал. Ранее Его Величество приказал всем отступить к Эйрии. Но когда капитан видел его в последний раз, он… – Пир ругается и вытирает кровь, попавшую в глаз, – он сражался прямо перед королевскими покоями.

– Мы должны найти его, – Одетта уже идет к двери, Блэкбилл следует за ней. Я хватаю ее за руку.

– Так и сделаем. Но Арон благоразумен, и Пианет нашел бы способ вытащить его – он, вероятно, уже в Эйрии. Почему бы вам с Блэкбиллом не отправиться прямо туда, а остальные будут искать в Цитадели.

Одетта не боец, и я боюсь, что страх парализует ее, если она действительно столкнется с Зигфридом.

Она отрицательно качает головой.

– Нет. Я останусь с тобой.

– Но, Одетта, пожалуйста…

Ее губы складываются в ту же упрямую линию, которую я больше привыкла видеть на лице Арона.

– Ты же знаешь, какой он: он не уйдет, пока не исчезнет надежда удержать Цитадель. Он не смог бы вынести, если бы люди думали, что он не был… – она замолкает, прерывисто дыша, – что он недостаточно силен. Я не уйду, пока не буду уверена, что он в безопасности.

– Хорошо. Но держись подальше. И если мы попадем в беду, обещай мне, что ты преобразишься и улетишь.

Я получаю что-то вроде кивка. Определенно, большего обещания я не получу.

– Пир, ты в состоянии идти с нами?

– Да. Это всего лишь поверхностная рана.

Я бросаю взгляд на Ниссу. Она стоит, прислонившись спиной к стене, обхватив себя руками, и смотрит на трупы в другом конце комнаты.

– Я уверена, что вашей матери здесь нет, Нисса. Она сбежала в Эйрию или в Ланкорфис. Вы должны полететь и найти ее.

Она неуверенно смотрит на меня.

– Но… я должна остаться и помочь…

– Летите в Эйрию. Если другие защитники там, попросите их послать весть в свои доминионы, если они еще этого не сделали, к лидерам своих конгрегаций. Те, кого послали в Атратис, должны повернуть назад, мы должны собрать силы, чтобы отвоевать Цитадель. Затем летите и поднимите силы, которые сможете получить в Ланкорфисе. Верон, вы полетите с ней?

– Мне нужно найти брата. Если Арон все еще здесь, то…

Я его понимаю.

– Тогда Блэкбилл?

Молодой лорд смотрит на Одетту.

– Идите, – говорит она. – Я присоединюсь к вам, как только удостоверюсь, что Арон в безопасности. И, Блэкбилл, – Одетта берет его лицо в свои ладони и целует, в ответ он поднимает руки, чтобы обнять ее, – летите быстро, летите прямо, любовь моя, и да направит вас Творец.

Блэкбилл целует ее в ответ, кланяется мне и протягивает руку Ниссе.

– Пойдемте, миледи.

Они уходят, спеша обратно тем же путем, каким мы пришли.

Одетта смотрит им вслед, а мы начинаем обыскивать комнату в поисках оружия, которое еще не забрали. Я нахожу меч; он не очень хорошо сбалансирован, но лезвие острое. Я крепко сжимаю его и мечтаю о мамином мече. Но он в моих комнатах. Или был. Интересно, увижу ли я его когда-нибудь снова.

Все готовы. Мы направляемся к ближайшей лакейской лестнице, как называет ее Летия; оттуда мы можем попасть прямо на второй этаж, не рискуя попасть в вестибюль или на главную лестницу.

Конечно, Таллис могла знать о существовании этих путей, но я не уверена, что она размышляла, как слуги обходили Цитадель.

Лин приоткрывает дверь и смотрит вверх. Как и коридоры первого этажа, в башнях с лестницами для прислуги есть небольшие окна через равные промежутки. Достаточно, чтобы подсветить путь, но слишком высоко, чтобы нас увидели.

Он оглядывается на нас через плечо.

– Думаю, все чисто. Хотя… – он хмурится и понижает голос до шепота. – Кто-то плачет…

Мы начинаем путь вверх. Я пытаюсь представить себе, где мы находимся. Башня, в которой мы сейчас, кажется, соединяется с длинной галеркой на втором этаже; я помню, как слуги входили и выходили через дверной проем, скрытый деревянными панелями. Но я не знаю точно, где мы выйдем на втором этаже. Надеюсь, где-нибудь в тихом месте.

Источник плача совсем рядом. Сразу за дверью первого этажа мы видим девушку-горничную, судя по ее серой униформе. Она сидит на ступеньках, обняв колени, плачет и раскачивается взад-вперед. Увидев Лин, она открывает рот, чтобы закричать, но он приставляет меч к ее шее.

– Молчи! – шипит он.

Я присаживаюсь перед ней на корточки.

– Мы не причиним тебе вреда, но ты должна вести себя тихо. Понимаешь?

Ее глаза расширяются, когда она узнает меня. Она кивает.

Лин опускает меч.

– Хорошо. Ты видела короля?

Она отрицательно качает головой. Подавляет рыдание.

– А как же госпожа Летия, моя горничная?

– Да, Ваше Величество. Она была с темным стражником на кухне. Они говорили людям идти в подземелья. Но когда захватчики ворвались через двери, я… Я убежала… – она заливается слезами.

– Ты видела, что случилось с Летией? Она сбежала?

– Я не знаю… Я не… – она снова начинает всхлипывать, и я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не схватить ее и не встряхнуть.

Одетта кладет руку мне на плечо. Я заставляю себя сделать глубокий вдох. Сосредоточиться на том, что Летия была не одна.

– Тебе надо убираться отсюда. Иди прямо вниз – оружейная пуста. Оттуда можно попасть в огороды. Задние ворота за конюшнями, возможно, пока не охраняются, – это не похоже на план, но я не знаю, что еще предложить. В отличие от дворян, бескрылые обитатели замка не могут трансформироваться и перелетать через высокие стены. Эта девушка в ловушке здесь так же, как и Летия; я достаточно хорошо знаю историю, чтобы быть уверенной в том, что делают вторженцы с теми, кто не может убежать. Я протягиваю ей рукоять ножа. – Возьми это. И поторопись.

Она выхватывает нож из моей руки и бежит вниз по лестнице.

Мы продолжаем подниматься.

Вскоре мы оказываемся у двери, ведущей на второй этаж. Лин жестом велит нам отойти и прижимается ухом к темному дереву. Поворачивает ручку, чуть приоткрывает дверь и заглядывает в щель. Снова закрывает.

– Коридор, ведущий в королевские покои. Все тихо. Есть тела, но, насколько я могу судить, ни одного живого. Я предлагаю вернуться тем же путем, каким мы пришли, и…

Одетта протискивается мимо меня.

– Я не оставлю своего брата, – ее голос почти переходит в рыдание.

Прежде чем Лин успевает остановить ее, она уже в дверях и в широком коридоре, устланном ковром.

Факелы вдоль стен все еще горят. Пока Лин и Верон стоят на страже в коридоре, а Пир наблюдает за лестницей, по которой мы поднялись, Одетта и я идем искать Арона.

Мертвецы здесь уже давно – кровь на ковре темная – и принадлежат они обеим сторонам. Темные стражники, члены моего двора, несколько не помеченных знаком наемников Таллис. Но Арона, к счастью, среди них нет.

– Должно быть, он сбежал, Одетта. Надо было проверить конюшню, там ли его лошадь.

– Но он может быть и внутри, – она указывает на двойные двери в конце коридора, ведущие в приемную.

– Он не позволил бы себе оказаться в такой ловушке… – перебивает Лин. – Здесь слишком тихо, мне это не нравится. Нам надо убираться отсюда.

– Одетта…

– Мы можем проверить другие комнаты, а затем вылететь с посадочной площадки за твоей комнатой. Это не займет много времени, – она сцепляет руки вместе. – Умоляю тебя, Адерин. Даже если он мертв, мы не можем оставить его здесь.

– Лин, – тихо позвал Пир, – кто-то спускается по лестнице.

У нас нет выбора. Переступая через тела, Верон открывает двери в приемную. Как только мы все оказываемся внутри, Лин и Пир запирают двери и ставят перед ними комод.

Помещение погружено в темноту. И все же в окна проникает достаточно света, чтобы мы смогли увидеть еще погибших: двух горничных в сером и третью женщину в темном платье, с каштановыми волосами, выбивающимися из-под льняного чепца.

Пока остальные идут проверять зал для аудиенций, я опускаюсь на колени рядом с ней. Осторожно переворачиваю ее на спину, чтобы убедиться в том, чего я уже боюсь.

Фрис.

Ожоги покрыли и изуродовали ее лоб волдырями. Ей перерезали горло. Я вижу зияющую рану, покрытую коркой засохшей крови.

Она была безоружна и в любом случае не умела обращаться с оружием. Она ни для кого не представляла опасности. Зачем кому-то делать это с ней?

На мне нет перчаток, но она не пострадает от прикосновения. Я закрываю ей глаза так осторожно, как только могу, учитывая дрожащие руки. Шепчу, как сильно мне жаль. Бормочу строки, которые запомнились из Благословения Мертвых.

Но она не услышит меня, а у меня нет времени горевать.

Пир присел рядом со мной.

– Я осмотрел покои Его Величества. Их обыскали, но там никого нет, – он бросает взгляд на Одетту. – Никого живого или мертвого.

Я касаюсь лица Фрис на прощание и встаю.

– А как же Летия? А Ланселин? – я бросаю взгляд на Верона. – А как же Валентин?

Лин качает головой.

– До сих пор нам везло. Шансов на то, что мы обыщем Цитадель, найдем их и не попадемся, практически нет. Вы должны думать о том, что лучше для королевства, Ваше Величество. Мы должны уйти, пока еще можем. Те, кто еще не сбежал… – он пожимает плечами и разводит руками в жесте сожаления.

Я знаю, что он прав. Но повернуться спиной к тем, кого я люблю, бросить их…

Верон берет меня за руку.

– Пойдемте, – шепчет он. – Надежда еще есть.

Все, что я могу сделать, это кивнуть в знак согласия.

Лин торопит нас через открытую дверь в зал для аудиенций; теперь между нами и посадочной площадкой лежат только моя гостиная и спальня. По-прежнему никаких признаков погони, никаких звуков сражений. Я начинаю думать, не потеряли ли Таллис и Зигфрид слишком много последователей, не отступили ли они, не покинули ли Цитадель.

Лин поднимает руку, заставляет нас ждать, пока проверяет дверь в гостиную, затем снова манит нас вперед. Занавески в гостиной развеваются на ветру, дующем из одного из высоких окон: стекло разбито. Здесь еще больший беспорядок. Мои книги разбросаны по полу, страницы вырваны. Сломанная мебель валяется на полу, а картина с изображением замка Мерл, висящая на одной из стен, изрезана на ленты.

Я могу назвать только трех людей, которые ненавидели бы меня настолько, чтобы сделать это: Таллис, Зигфрид и Патрус. Один из них, должно быть, был здесь. Я игнорирую тоненький голосок в глубине своего сознания, который шепчет имя Люсьена.

Лин стоит у последней двери, той, что ведет в мою спальню. Он прислушивается, приоткрывает ее, манит нас вперед, как и прежде. Он входит, за ним Верон и Одетта. Облегчение пузырится в моих венах, вызывая головокружение. Одетта поворачивается ко мне.

– Как ты думаешь, Адерин, они схватили Арона? Или ты действительно думаешь, что он сбежал?

Я открываю рот, чтобы ответить. Но ей отвечает не мой голос. Искусственное освещение – довольно яркое, чтобы ослепить нас после темноты – вспыхивает, и дверь за нами захлопывается. Я разворачиваюсь, поднимаю меч, прикрываю глаза свободной рукой, щурясь, чтобы разглядеть фигуру за светом.

– Отчаянно пытался спастись бедный бескрылый принц, – голос скользит по моей коже, как лед. – Но в конце концов оказался в ловушке. Так же, как и вы.

Фигура приближается. Золотисто-русые волосы, голубые глаза, та же очаровательная улыбка, которую я помню.

Зигфрид.

Глава двенадцатая

Пир прыгает передо мной, как и Лин, с мечом в одной руке и кинжалом в другой, ревет и бросается на Зигфрида. Но далеко ему не уйти: из тени выскакивают новые дворяне и одолевают его, хватая оружие и заламывая руки за спину. Верона быстро обезоруживают. Я хватаю кузину за руку и притягиваю к себе, когда в комнате становится светлее и появляются другие – по меньшей мере десять мужчин и женщин с мечами и темными фонарями.

Тишину заполняют быстрые, прерывистые вздохи Одетты.

Зигфрид передает свой фонарь кому-то другому и подходит ближе.

Достаточно близко, чтобы я увидела сморщенный шрам, оставленный кольцом Таллис, которое рассекло его щеку. Должно быть, он подхватил заразу, и теперь это стало постоянным напоминанием о ее ярости, ведь он не убил Одетту перед тем, как они бежали из Цитадели прошлой осенью.

Он полностью облачен в пластинчатые доспехи, не покрыта только голова.

– Ты, – он указывает кинжалом на Пира, все еще стоящего перед нами с мечом наготове, – убирайся с дороги.

Пир не двигается.

Зигфрид вздыхает, – серьезно? – он жестикулирует, и три его последователя приближаются к Пиру с поднятым оружием.

Лин вскрикивает, когда один из мужчин, держащих его, прижимает острие кинжала к его шее. – Тебе не победить, Адерин. Но если ты будешь счастлива видеть, как гибнут твои люди…

– Пир, – приказываю я, – опусти меч.

Он повинуется. Двое мужчин приближаются, чтобы схватить его. В поле моего зрения появляется еще один. Люсьен.

Зигфрид смеется, а я задыхаюсь и отшатываюсь, не в силах скрыть свое смятение. Я вглядываюсь в лицо Люсьена, отчаянно надеясь отыскать какой-нибудь намек на то, что он не с ними, намек на сожаление с его стороны. Но выражение его лица так же бесстрастно, как и в Хэтчлендсе, когда он стоял рядом с Таллис и предлагал убить меня.

– Обезоружь ее, Руквуд.

Не сводя с меня глаз, Люсьен протягивает ладонь за моим мечом. Гнев вспыхивает в моем животе, превращая боль в груди во что-то более острое. Я не знаю, как мне выбраться отсюда.

Люсьен в доспехах, и даже несмотря на то, что он стоит так близко ко мне, на меня нацелено слишком много клинков, у меня нет возможности заколоть его.

Но будь я проклята, если собираюсь облегчить ему задачу. Я плюю ему в лицо – еще один тихий смех Зигфрида, хотя Люсьен едва реагирует – и бросаю свое оружие на пол. Люсьену приходится наклониться, чтобы поднять его.

– Хорошо, – Зигфрид снимает перчатки. – Руквуд, найди мою сестру и лорда Патруса. Скажи им, что они у нас. И пригласи их присоединиться ко мне. Думаю, мы будем на посадочной платформе королевы.

– Как пожелаете, лорд Зигфрид, – Люсьен кланяется и выходит из комнаты, даже не взглянув на меня.

Зигфрид оглядывает комнату.

– Такое приятное место. Моей сестре всегда нравилась эта комната. Я уверен, что ей и господину Руквуду здесь будет очень удобно, – он улыбается мне. – Люсьен и моя сестра очень сблизились за последние несколько недель. У нее было много мужчин, но он может стать ее любимчиком.

Он ждет, жадно наблюдая за моей реакцией. Но я ему не верю. Или же я так долго размышляла о предательстве Люсьена, что ничто из того, в чем его обвиняют, уже не может меня удивить. Улыбка Зигфрида исчезает, а взгляд становится хмурым.

– Выведите их наружу. Не стоит пачкать ковер кровью.

Когда его люди повинуются, он хватает меня за запястье.

– И не пытайся трансформироваться. Если только не хочешь, чтобы Арон страдал еще больше, чем сейчас.

Одетта стонет и закрывает лицо руками, но я не могу ей помочь; нас с ней разделяют, когда хватают и выгоняют наружу, угрожая ножом. Я пытаюсь оглядеться и определить, кто на нас напал: там пара лордов из Бритиса, еще три из Олориса. Остальных я не знаю. Но это дает мне некоторую надежду, что другие доминионы все еще верны Арону и мне.

По крайней мере, на какое-то время. Пока мы живы.

Как только мы достигаем посадочной площадки позади моих апартаментов, все пятеро выстраиваемся в линию, окруженные нашими врагами. Все они обнажили оружие, ближайшие клинки почти касаются нашей кожи, большинство врагов в доспехах. Двое из них несут факелы. Ветер треплет плащи и волосы, взбивает поверхность искусственно созданного озера, пока его воды, окрашенные в багровый цвет огнем, все еще пылающим в восточных башнях, не становятся похожими на языки пламени.

Смогу ли я убежать, если преображусь? Возможно. Неожиданность могла бы дать мне достаточное преимущество, чтобы избежать нацеленных на меня мечей. Но это означало бы оставить Одетту. Она не пойдет за мной, даже если сможет. Она не бросит Арона.

Зигфрид медленно вышагивает перед нами. Он останавливается перед Вероном.

– Ты, должно быть, правитель того, что осталось от Селонии. Мы разберемся с вами позже, – он машет рукой, и два его последователя выводят Верона из строя и ставят отдельно. – А теперь, остальные, снимайте мантии.

– Ты не посмеешь.

Я крепко сжимаю мантию. Для дворянина принудить другого дворянина раздеться не противоречит законам, но – даже больше, чем прикосновение к бескрылому человеку без согласия, – считается актом, совершенным только вопреки древнему обычаю: аморальным, нецивилизованным, чем-то, о чем мог бы додуматься только тот, кто обладает низменным и испорченным умом.

– О, я посмею, – отвечает Зигфрид. – Снимите их, или это сделает кто-нибудь другой.

– Я не позволю тебе… – вмешательство Верона вознаграждается тем, что один из его похитителей бьет его кулаком в живот. Он сгибается пополам, кряхтя от боли.

Зигфрид смеется.

– Как великодушно. Но на вашем месте, лорд Верон, я бы промолчал.

Несколько человек вокруг нас неловко переминаются с ноги на ногу, глядя в сторону или в землю.

– Милорд, неужели… – бормочет маленький седовласый человечек.

– Я сказал – молчать! – рявкает Зигфрид холодным от ярости голосом. Он хватает мужчину – кажется, члена семьи чаек – и толкает его вперед.

– Если только ты не хочешь присоединиться к ним? – мужчина качает головой и бормочет извинения.

Зигфрид отталкивает его. Он снова поворачивается ко мне.

– Делай, что тебе велят, – женщина, которая стоит ближе ко мне, прижимает острие клинка к моей спине.

– Ты отпустишь Лина и Пира? Они здесь только из-за меня. Они ничего тебе не сделали.

– Ты не в том положении, чтобы торговаться, Адерин. Больше спрашивать не буду.

Я протягиваю руку и расстегиваю три застежки, так медленно, как только могу. Снимаю мантию с плеч. Позволяю ей упасть на землю, благодарная за относительное укрытие ночи. Мой инстинкт просит прикрыться, но я отказываюсь доставлять Зигфриду удовольствие, он не увидит унижения, от которого горит моя кровь. Вместо этого я выпрямляюсь, поднимаю подбородок и со злостью смотрю на него.

Он медленно обходит меня по кругу, прежде чем снова повернуться ко мне лицом.

– Я и забыл, какая ты красивая, Адерин. За исключением этих ужасных шрамов на спине, конечно. Жаль, что ястребам не удалось прикончить тебя, когда они убили твою мать. Учитывая то, что ждет тебя впереди, для тебя было бы гораздо лучше, если бы они это сделали.

Я впиваюсь ногтями в ладони, стараясь не реагировать на его насмешки. И все же, хоть он и ублюдок, он улыбается.

– И все остальные. Ваши мантии. Сейчас же.

Три моих спутника следуют моему примеру. Зигфрид продолжает расхаживать по комнате, пока не останавливается перед Одеттой.

– Моя прекрасная невеста, – он вытирает одну слезу, бегущую по ее лицу, – у нас есть незаконченное дело, не так ли?

Я вижу, как Одетта сглатывает.

– Я никогда не выйду за тебя замуж, Зигфрид, – ее голос дрожит, но она говорит четко.

– О, я говорю не о браке, – Зигфрид проводит пальцами по шее Одетты, затем указывает на шрам на щеке.

– Ты помнишь, как все закончилось? Я разочаровал сестру. Я не собираюсь повторять эту ошибку.

Я осознаю слишком поздно. Я предупреждающе кричу Одетте, пытаясь оттолкнуть ее с пути, прежде чем женщина позади меня хватает меня за волосы и дергает назад.

Это происходит почти как в замедленной съемке. Я вижу расцвет осознания в глазах Одетты, когда Зигфрид вытаскивает меч из-за пояса и хватает ее за руку. Слышу ее отчаянные крики, когда она пытается вырваться.

Она начинает превращаться в лебедя, и на мгновение я надеюсь…

Но она недостаточно быстра. Он вонзает лезвие ей под ребра и обхватывает свободной рукой, пока она борется с ним, задыхаясь от боли. Пока, в конце концов, не перестанет сопротивляться.

Зигфрид выдергивает клинок, тяжело дыша, и отпускает ее.

Мгновение Одетта стоит, подрагивая, зажимая рану, черная кровь течет в темноте по ее рукам, животу и ногам. Но когда она, шатаясь, идет вперед и произносит мое имя, падает на колени. Ее глаза поднимаются вверх, как будто она смотрит на высокие вершины гор, и ветер подхватывает ее волосы, ставшие серебристо-золотыми в свете горящей Цитадели, и развевает их по плечам, как перья. Или как саван. Еще больше крови сочится из уголка ее рта, и она широко раскидывает руки, словно пытаясь в последний раз взлететь…

Она падает на пол и замирает.

– Одетта? Одетта! – я снова и снова выкрикиваю ее имя, пытаясь вырваться из рук женщины. Она не может быть мертва. Она не может быть…

Но моя кузина не двигается. Не моргает. Теперь ей остался только Последний полет.

Я не могу оторвать взгляд от тела Одетты. Смутно я осознаю, что Лин и Пир кричат на Зигфрида, пытаясь дотянуться до него. Но я не хочу кричать на него. Пока нет. Я просто хочу обнять свою кузину и расправить ее согнутые конечности.

– Пожалуйста… – я пытаюсь повернуть голову к Зигфриду, несмотря на то, что женщина вцепилась мне в волосы. – Пожалуйста, позволь мне подойти к ней.

Он смеется.

– Ты просишь меня об одолжении?

– Да. Ради Творца, Зигфрид, во имя всего, что мы считаем священным, я умоляю тебя: позволь мне позаботиться о ней.

Смех затихает. Он бросает быстрый взгляд на своих последователей, затем кивает.

– Тогда быстро.

Женщина отпускает меня, хотя и держит острие меча у моей спины. Я опускаюсь на колени рядом с телом Одетты. Ее мантия все еще лежит на полу рядом; я расстилаю ее, насколько у меня получается, и перетаскиваю ее тело на нее. Выпрямляю ее ноги. Просовываю руки в прорези по бокам. Я ничего не могу сделать со все еще кровоточащей раной на ее животе, поэтому застегиваю мантию. Кровь на моих руках, коленях, повсюду. Прежде чем расчесать ей волосы, я стараюсь стереть ее с пальцев. Наконец я приподнимаю ее голову, устраиваю под ней капюшон мантии, как подушку, и закрываю ей глаза. И все это время я разговариваю с ней ласково, извиняясь, вперемешку с бесполезными признаниями в любви.

– Мне так жаль, моя дорогая Одетта, я так… Ну вот, так-то лучше, теперь тебе будет теплее, и волосы, твои прекрасные волосы… Прости меня, умоляю тебя… О, Творец, пожалуйста, пускай это будет неправдой, пускай… Моя дорогая Одетта, мне так жаль…

Начался холодный, сильный дождь. Он смешивается с моими слезами.

– Милорд, – снова заговорил Люсьен. Он резко останавливается, его темные глаза широко раскрыты, он смотрит на Одетту и меня.

– Где моя сестра? – спрашивает Зигфрид. – Руквуд?

Люсьен снова обращает свое внимание на Зигфрида.

– В большом зале, с лордом Патрусом. Она просит, чтобы вы привели к ней королеву – я имею в виду пленницу.

Зигфрид вздыхает.

– Хорошо, – он мотает головой в сторону Лина и Пира. – Они больше не нужны. Убейте их.

– Нет… – мой крик тонет в стоне Лин, когда человек позади него вонзает меч ему в живот.

Лин сжимает торчащее лезвие, глядя на него с неверием, прежде чем рухнуть, застонав от боли, когда его вытаскивают. Пир выхватил меч у одного из наших пленителей. Но он падает замертво, зарубленный несколькими клинками, прежде чем успевает воспользоваться им.

Я крепко зажмуриваюсь, и в голове у меня вновь утро этого дня: я на пляже в Фениане смотрю, как Пир готовит рыбу, пока Лин спорит с ним о каком-то моменте военной истории, а Одетта улыбается, протягивая мне лист, который она использовала вместо блюдца.

– Я оставила тебе немного…

Но я не смогла спасти ее. Я не смогла спасти ни одного из них.

Кто-то – Зигфрид? – хватает меня за руку и пытается рывком поднять. Я сопротивляюсь – я не хочу оставлять Одетту, не здесь, не так, – но он проводит лезвием мне по спине, заставляя меня вскрикнуть от боли и шока.

– Это было предупреждение, Адерин. В следующий раз я воспользуюсь острием. А теперь вставай и следуй за мной.

Когда мы возвращаемся внутрь, Люсьен хватает мою мантию с земли и набрасывает мне на плечи.

То ли Зигфрид не видит этого, то ли не хочет ссориться с любимчиком сестры.

Я закутываюсь в мантию. Хотя, будь я посмелее, я бы бросила ее обратно в лицо Люсьену. Его жалость вызывает у меня отвращение.

Что же мне теперь делать?

Я пытаюсь думать, хотя мой разум все время возвращается к трем телам на посадочной платформе, как компас к магниту. Если Арон жив – если, – он не проживет долго. Как только Таллис схватит меня, она убьет его. Она сказала, что сделает это. Она заставит меня смотреть, как он умирает; он, и Ланселин, и Летия тоже. Если она их уже поймала. Я должна остаться в живых. Чтобы спасти любого из тех, кого я люблю, я должна бежать. Но как я могу оставить Одетту?

Мы возвращаемся в спальню, Верон идет рядом со мной. Он выглядит так, словно его сейчас стошнит; его кожа бледна, как кость, даже в красном мерцающем свете лампы. Пока я смотрю, его рвет, он ковыляет ко мне и опирается на мои плечи. Его рот совсем близко от моего уха. Он шепчет какое-то слово, и я, кажется, слышу «окно»…

Один из наших похитителей проклинает его и снова поднимает. Я смотрю прямо перед собой, не глядя на него. Пытаюсь решить, то ли Верон только что предупредил меня, то ли предложил план. Окно… Он хочет, чтобы мы прыгнули?

Мы подходим к двери, ведущей в гостиную. Впереди и позади меня люди с мечами, но – на мгновение, пока мы шагаем через узкое пространство самого дверного проема – рядом со мной не оказывается никого, кроме Верона.

Сейчас или никогда.

Поэтому я бегу, перескакивая через разбросанную мебель, мое сердце бьется так сильно, что я едва могу дышать. Я направляюсь к одному из больших разбитых окон моей гостиной. Я не думаю, что смогу это сделать. Я не хочу оставлять Одетту. Но должна попытаться.

Кто-то идет за мной по пятам; Верон, я надеюсь. Я ускоряюсь, смаргивая слезы, не обращая внимания на боль, которая пронзает мою левую ногу, на меч, который со стуком падает на пол рядом, и на выкрикиваемые приказы позади. Единственное, что сейчас имеет значение – это открытое ночное небо за пустой рамой. Верон равняется со мной, срывает с себя мантию и перепрыгивает через подоконник.

Я не хочу оставлять Одетту. Но если я буду колебаться, то пропаду. Поэтому я прыгаю…

Остатки стекла царапают мне кожу, но я уже снаружи. И падаю. Кувыркаясь к скалистым берегам фьорда, пока трансформация не охватывает меня, а ветер не подхватывает крылья, унося меня вверх и в сторону гор.

Я не одна.

Большой серебристо-рыжий кречет летит рядом: Верон.

«Вы все поняли. Я не был уверен. А затем, в последний миг, подумал, что вы не прыгнете».

«Я едва поняла».

«Куда мы полетим? Они наверняка будут преследовать нас…»

Частная посадочная платформа почти под нами. Сможем ли мы унести тело Одетты вдвоем?

Верон, должно быть, почувствовал мое колебание.

«Мы будем слишком медлительны, чтобы сбежать, Адерин. Простите».

Он прав. Оглядываясь назад, я уже вижу Зигфрида, стоящего у другого открытого окна. Похоже, он стягивает с себя доспехи. Не все умеют трансформироваться при падении, но, похоже, Зигфрид умеет.

«Нам нужно добраться до Эйрии. Летим быстро».

«Как если бы восемь крылатых орлов преисподней были у нас за спиной».

Мы ускоряемся. Мчимся к горам, надеясь оторваться от Зигфрида и остальных, кто охотится за нами, летим в узких проходах, лежащих между игольчатыми вершинами. На востоке небо светлеет, приближается рассвет. Но тень в этих ущельях слишком глубока, чтобы рассеяться.

Верон следует за мной, когда я кручусь, ныряю и скольжу над скалистыми вершинами и под нависающими ледяными утесами. Мы летим все выше и выше в горы, сквозь воздух, пахнущий зимой и забытыми местами, мчась навстречу рассвету. До тех пор, пока Верон не начинает слишком медленно поворачивать. Он вскрикивает от боли, когда его крыло ударяется о каменный выступ.

«Слишком близко».

«Нам еще предстоит пройти длинный путь; мы должны пересечь вершины и полететь прямо к Дакии. Вы видите преследователей?»

Он пикирует подо мной, переворачивается и отлетает немного назад, прежде чем повторить маневр, чтобы вернуться на свое место в восходящем потоке от моих крыльев.

«Зигфрид и еще один человек все еще следуют за нами».

«Черт…»

Я пытаюсь заставить свои крылья биться быстрее. Вход в Эйрию находится на дальней стороне гор; если есть хоть малейший шанс, что Зигфрид еще не обнаружил, где он находится, я не должна провести его туда.

Но мои плечи горят, и я слышу, как хрипят мои легкие из-за разреженного морозного воздуха, чувствую, как снижаюсь… Из темноты ущелья, лежащего под нами, взлетают вверх вороны. Их четыре, их широкие черные крылья над головой кажутся кусочками глубокой ночи на фоне сумеречного неба.

«Имя и семья! Имя и семья!»

Их голоса в моей голове оглушают меня.

«Адерин, Сигнус Атратис…»

Я слышу, как Верон называет себя.

«Ваше Величество, – отвечает одна из ворон, – мы думали, что вы заблудились».

«Нас преследуют…»

Мне не нужно больше ничего говорить. Вороны покидают меня и набрасываются на Зигфрида и того, кто его сопровождает. Верон и я меняем курс, чтобы помочь, но там мы не нужны. Стычка короткая. Наши охотники становятся добычей; они пытаются сопротивляться, но перевес не на их стороне, раненые, они разворачиваются и улетают. Вороны гонят их достаточно далеко к Цитадели, чтобы они не попытались вернуться.

Мы перегруппировываемся и в измученном молчании летим к Эйрии. Вороны ведут нас дальше через сердце гор; я испытываю облегчение от того, что могу следовать за ними, не концентрируясь на окружающем. Я не хочу думать о том, что осталось позади. Или что будет дальше. Пока длится наше путешествие, я прячусь в свое тело, стараясь не чувствовать ничего, кроме движения крыльев и ледяных кристаллов, срывающихся с горного склона и падающих на мои перья.

Но этот момент спокойствия и изоляции не может длиться вечно. Вороны взбираются все выше, петляя между зубчатыми шпилями скал, образующих вершины двух самых высоких гор. Равнины Дакии лежат перед нами, окутанные волочащимися завитками тумана.

Мы начинаем спускаться, пересекая склоны и овраги, пока не достигаем нижних предгорий Серебряных гор. Здесь есть огромные расщелины, в основном заполненные валунами. Вороны летят ниже, ведя нас в одну из них, чуть шире остальных. Я слышу шум и журчание реки, бегущей по дну расселины.

Но я не вижу ворот, скрытых в глубокой тени высоких стен, пока они не оказываются прямо передо мной.

На реке была построена плотина, образовавшая пруд с наполовину замерзшей водой – глубокой, черной и достаточно холодной, чтобы у меня перехватило дыхание. Пока остальные падают на каменистую землю у воды, я приземляюсь там, осторожно перевоплощаюсь и плыву в сторону. Здесь еще нет бескрылых – я не знаю, сколько часов может пройти, пока не прибудет первый из них, – поэтому другие дворяне спешат вперед от ворот со свежими мантиями.

Я с благодарностью беру одну. Заворачиваюсь в ее тепло. Мои спасители стоят рядом, осматривая раны и синяки, нанесенные Зигфридом и его последователем.

– Вы сыновья лорда Корвакса, не так ли? – я протягиваю к ним руки. – Не знаю, как вас благодарить, без вас мы бы сюда не добрались. Пожалуйста, скажите мне, вы серьезно ранены?

Все они кланяются, и один – лорд Бран Призрачная Стрела, старший из четверых, кажется, – говорит:

– Всего пара царапин, Ваше Величество. Мы рады, что смогли помочь. Король приказал установить наблюдение на случай, если вы…

– Король? – я с трудом сглатываю. – Арон здесь? Но как? Зигфрид сказал нам, что его схватили.

Призрачная Стрела качает головой.

– Он продолжал сражаться в Цитадели, руководя сопротивлением так долго, как только мог, пока мой отец и лорд Пианет не попросили его уйти. Они и еще несколько человек привезли его сюда.

– Слава Творцу.

Облегчение настолько сильно, что мне хочется плакать. Я прижимаю ладони к глазам, понимая на следующем вдохе, что мне придется рассказать Арону, что случилось с его сестрой.

Я помню наш последний разговор перед полетом на север. Он предупредил меня, что я подвергаю Одетту риску.

Я почти забыла о присутствии Верона, пока не услышала его голос.

– Вы знаете, что случилось с моим братом – Валентином из Фалько Гир? Он должен был быть с другими селонийцами…

– Я слышал, как мой отец говорил о них, – отвечает Призрачная Стрела. – Те, кто еще не покинул королевство, собрались в доме в Фарне, когда предатель Патрус открыл ворота Цитадели. Его Величество, кажется, был предупрежден о нападении. Я уверен, он заставил их быть настороже.

– Мы должны пойти к Арону.

Я делаю шаг вперед и вздрагиваю, когда рана на моей левой ноге, больше не онемевшей от холода, отзывается болью. Верон предлагает мне руку – кажется, ему удалось избежать битого стекла во время нашего побега, – и я медленно ковыляю в ворота Эйрии.

В свете факелов мое окружение напоминает мне тоннель, который ведет к Галену, но Эйрия, хотя и основана на сети пещер, намного больше его. Проходы и пещеры в отвесном склоне горы были соединены и расширены в одних местах и закрыты в других, чтобы обеспечить защиту огромной крепости, почти незаметной с воздуха. Убежище, встроенное в гору.

За первыми воротами есть узкий проход, который ведет ко вторым воротам. За ними тоннель расширяется в огромную пещеру. Здесь есть проходы, вдоль которых в скале вырублены кладовые. Шахты, ведущие вверх по склону горы, обеспечивают вентиляцию и небольшое количество естественного света. Родник пузырится из трещины в дальнем конце пещеры; он падает в широкий мраморный бассейн, прежде чем оттуда направляется в овраг, который делит пол пополам. Очевидно, Арон тщательно подготовился.

Некоторые кладовые заполнены бочками с едой и напитками, другие – оружием и доспехами, дровами, свечами, мантиями и одеждой. Одна большая комната, кажется, отведена для медицинских целей; я мельком вижу кровати, установленные внутри, в то время как дворяне ждут в очереди снаружи.

Повсюду люди, собравшиеся небольшими группами: кто-то стоит, кто-то лежит на полу и спит. Когда я ковыляю мимо, меня узнают. Раздаются шепотки удивления и облегчения, и мое продвижение замедляется; некоторые из моих придворных хотят поговорить со мной, задать мне вопросы, или рассказать о своих неудачах, или поделиться своим горем. Но я не могу задерживаться.

Чем больше я слышу, тем отчаяннее мне хочется добраться до Арона и выяснить, насколько плохо наше положение.

Мы проходим через другой тоннель и входим в большое, гулкое пространство, так же частично освещенное фонарями, дополняющими узкие лучи света из вентиляционных отверстий высоко над нами. Отсюда расходятся другие тоннели. В дальнем конце пещеры есть что-то, похожее на каменный стол, вокруг которого разговаривает группа людей. Они оборачиваются, когда мы входим. Я узнаю некоторых из моих советников, членов Собрания, Арден из Дакии и Виржинию из Ланкорфиса. Валентина тоже. Верон что-то бормочет себе под нос. Они бегут к нам, Арон впереди.

– Адерин, клянусь Жар-птицей… – он видит мое лицо. Останавливается. Его улыбка тает. – А где Одетта? Где моя сестра? – я не могу вымолвить ни слова. Арон хватает меня за плечи. Трясет. – Где она?

– …прости меня, Арон. Зигфрид…

Его рука опускается.

– В плену? Или… или мертва?

– Мертва.

Он просто стоит, уставившись на меня.

– Мне очень жаль. Если бы я могла спасти ее, если бы я могла остановить его… Я не хотела оставлять ее там, Арон. Мне так жаль…

Я повторяю свои извинения, прекрасно понимая, что мои слова бесполезны. Но я не знаю, что еще делать. Арон все еще смотрит на меня, как будто не понял, что я ему сказала.

– Пожалуйста, Арон, – я подношу руку к его лицу, – скажи что-нибудь…

Он делает долгий, прерывистый вдох.

– Что случилось?

– Мы искали тебя. Мы подумали, что ты можешь быть в ловушке в королевских покоях или можешь быть ранен. Но мы не нашли тебя и уже собирались уходить, когда… – я хмурюсь и прижимаю пальцы к вискам. – Они ждали нас. Должно быть, кто-то сказал им, что меня нет в Цитадели. Патрус, или – или… – я не могу заставить себя произнести имя Люсьена. – Они вытащили нас на посадочную площадку позади моих апартаментов, а потом… – мой желудок сжимается. – Мне очень жаль…

– Почему ты не отослала ее? Ты отослала сюда Ниссу и Блэкбилла. Почему ты не заставила ее уйти?

– Я пыталась, но она отказывалась. Она не хотела покидать Цитадель, пока не убедилась бы, что тебя там нет. А потом Зигфрид сказал нам, что ты попал в плен, и пригрозил причинить тебе боль…

Он со стоном отворачивается, закрыв лицо ладонью.

– Нет, нет!

Рядом у стены аккуратно сложены мечи и щиты. Арон взревел, схватил меч и начал бешено размахивать клинком, скидывая остальное оружие с грохотом на каменный пол, разрезая веревку, на которой висел ближайший фонарь. Он падает, и лужа пылающей нефти растекается по земле.

Я хватаю Арона за руку и тяну его назад, подальше от пламени.

– Пожалуйста, перестань… – Он выдергивает руку и поворачивается ко мне.

– Это ты во всем виновата! – его лицо искажено яростью, и он отбрасывает меч. – Она была добра и любила тебя, и ты этим воспользовалась. Ты уговорила ее покинуть Цитадель. Уехать с тобой в твою бессмысленную экспедицию, хотя я умолял ее остаться. Она должна была быть со мной, Адерин, – он стучит кулаком в грудь. – Я бы отослал ее, как только началось нападение. Зигфрид никогда бы не прикоснулся к ней. Она все еще была бы жива…

– Одетта решила пойти со мной, потому что была смелой и любила авантюры. А если бы она осталась, то с тобой подверглась бы тому же риску. Ты же знаешь, что без тебя она никогда бы не вернулась в безопасное место.

Арон смотрит на меня, тяжело дыша, его зеленые глаза остекленели от непролитых слез.

– Мы поссорились, когда я видел ее в последний раз. Я ушел прочь. Я даже не успел с ней попрощаться…

Мое сердце болит за него, болит так, словно его раздавили кольчужной перчаткой. Я протягиваю руку и провожу пальцами по тыльной стороне его ладони.

Он резко отстраняется от меня.

– Не прикасайся ко мне.

Верон протискивается между нами.

– Это не вина Адерин, Ваше Величество. Я был там: она сделала все, что могла, чтобы спасти Одетту. Если вы ищете виноватого, вините Зигфрида. Только не вашу жену.

Арон толкает селонийца в грудь.

– Не вмешивайтесь! Вы гость в нашей стране, не более.

Руки Верона сжимаются в кулаки. Прежде чем он успевает ответить, Валентин обнимает Арона за плечи.

– Довольно, Верон. Разве ты не видишь, что он обезумел? – он отводит Арона в сторону и ведет из пещеры.

– Но, Арон, – я начинаю хромать за ним, – пожалуйста…

Он не оборачивается, но я чувствую на себе взгляды всех остальных. Слышу невысказанные вопросы: что с Летией, с Ланселином, с Фрис? А как же Лин и Пир?

«Ты действительно сделала все, что могла?»

«Сколько еще людей последуют за тобой на смерть?»

Я не знаю, что ответить.

Глава тринадцатая

Виржиния из Ланкорфиса обнимает меня за плечи.

– Пойдемте, Ваше Величество…

Я стряхиваю с себя оцепенение.

– Нет. Мне нужно поговорить со всеми. Понять, что произошло.

– Верно. Но сначала вам надо поесть.

Возможно, что-то в ее голосе напоминает мне мою мать. Или, может быть, я просто слишком устала, слишком подавлена горем, чтобы спорить.

Следующие несколько часов проходят как в тумане. Приносят еду, воду и горячий отвар, но только закончив есть, несмотря на то, что Виржиния убеждала меня отдохнуть, я настояла на встрече со своими советниками, чтобы получить отчет о нападении и его последствиях. Я все еще королева, по крайней мере, сейчас, поэтому должна вести себя как королева. Даже если это всего лишь игра. Присутствующие описывают шок от предательства, панику, последние отчаянные схватки. Никто не остался невредимым. Ясно, что погибло бы гораздо больше людей, если бы Арону не сообщили, что готовится нападение на Цитадель. Но даже лорд Пианет, похоже, не знает, откуда взялись эти сведения. Королевство разделено пополам: Бритис и большая часть Олориса выступили в поддержку Таллис и Зигфрида, в то время как Фениан, Дакия и Ланкорфис остаются верными нам. На Атратис, мой Атратис, лишенный вождя, заявила права Таллис. У нас пока нет информации о том, подвергся ли он новому нападению. Я пытаюсь представить себе, как развалины замка Мерл, дома моего детства, будут переданы одному из ее сторонников. Возможно, Люсьену. Но как бы я ни старалась, я, кажется, ничего не чувствую. Я уже ошеломлена потерей.

Ланселин не сбежал из Цитадели. Тэйн из Фениана мертв.

Во второй раз я рассказываю о своей встрече со Покаянными. Про их существование слушают скептически, поэтому я рада, что Верон, по крайней мере, выжил, чтобы подтвердить их невосприимчивость к нашим прикосновениям. Но, учитывая сомнительный исход моей встречи с Жакет, все это больше похоже на интересную историю, чем на что-то конкретное.

Кроме того, как Дамарин найдет нас, даже если она убедит свою мать прислать помощь?

Нисса трясет меня за плечо.

– Адерин? Вы заснули…

Я потираю лицо и оглядываюсь. Я все еще сижу за каменным столом в главном зале, но остальные, кто был со мной, разошлись. Остался только Верон.

Все болит, кроме пульсирующей ноги.

Моргая, я смотрю на Ниссу.

– Вы благополучно вернулись. Вы и Блэкбилл.

– Да, – она колеблется, – мне очень жаль, Адерин. Возможно, если бы мы остались…

– Это бы ничего не изменило. Он бы и вас убил. По крайней мере, Блэкбилла. Он мог бы оставить вас в живых, чтобы поторговаться, – я протягиваю руку и пытаюсь массировать плечи. – Как он? Он знает?

Нисса понимает, что я говорю о Блэкбилле и смерти Одетты.

– Он знает. Ему сказал лорд Корвакс. Я посидела с ним немного, но он растерян. Он не хочет верить, что это правда, – она отрицательно качает головой. – Время поможет. Немного.

Конечно, ей должно быть это известно.

– Пойдемте, вам надо позаботиться о ноге.

Я смотрю вниз. Моя левая нога покраснела и распухла, Верон и Нисса ведут меня, поддерживая, в маленькую комнату высоко в комплексе, достаточно высоко, чтобы в скале было закрытое ставнями отверстие, которое можно принять за окно. В комнате нет ничего, кроме набитого соломой матраса и фонаря, но, по крайней мере, она уединенная. Нисса идет за одной из почтенных сестер, которые служат целительницами в отсутствие наших бескрылых докторов. Несмотря на боль в ноге, матрас достаточно мягкий, особенно учитывая, что я не спала с тех нескольких часов, что провела на пляже в Фениане, и я изо всех сил стараюсь держать глаза открытыми. Верон сидит, скрестив ноги, на полу рядом со мной.

– Вы бы предпочли, чтобы я ушел?

Я отрицательно качаю головой. В действительности шансы Летии и Ланселина выжить и сбежать из Цитадели невелики. Почти все, кто мне дорог, либо мертвы, либо пропали без вести. И я помню обещание Таллис, данное мне той ночью в Хэтчлендсе: она убьет меня, но только после того, как заберет у меня все и заставит смотреть, как страдают и умирают те, кого я люблю… Несмотря на постоянный гул голосов, доносящийся из главных пещер, я никогда не чувствовала себя более одинокой.

– Побудьте со мной немного… – я потираю глаза. – Вы говорили со своим братом?

– Да. Он все еще с Ароном. Мы полагаем, что остальные мои люди сбежали на базу, которую мы устроили на Тесалисе.

– Вы с Валентином должны присоединиться к ним. Уходите, пока еще есть время. Возможно, когда-нибудь вы сможете вернуться, – я пытаюсь представить себе будущее Верона, в котором он укрепит мир в Селонии и станет лучшим королем, чем те, кто был до него. Я не могу себе представить никакого будущего.

Вой, полный агонии, пронзает Эйрию – кажется, одного из раненых оперируют, – и я возвращаюсь на посадочную платформу, слушая крики умирающих Одетты, Лина и Пира в своей голове, не в силах им помочь. Острие горя пронзает мое оцепенение. Я перекатываюсь на бок, прижимаю ноги к животу и крепко обнимаю их, а по щекам текут слезы.

Верон говорит что-то по-селонийски, потом добавляет:

– Мне жаль. Мы стали свидетелями слишком многих смертей, – он смахивает слезу и приглаживает мои волосы. Целует меня в щеку.

Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него. Колеблюсь. Но боль от всего, что произошло, слишком велика для меня, чтобы вынести ее в одиночку. Я поднимаю подбородок, и он прижимается своими губами к моим. Целует меня глубоко, и мое тело начинает расслабляться.

– А теперь отдыхайте, Адерин.

Я перестаю бороться с усталостью и закрываю глаза. По-моему, слышу, как он вздыхает. Я чувствую, как его пальцы касаются моей щеки, а рука ложится на мою.

– Я не полечу на Тесалис, – бормочет он едва слышно. – Я останусь здесь. Я должен довести дело до конца…

Я начинаю гадать, что он имеет в виду, но конец моей мысли растворяется во сне.

Во сне я снова в Мерле. Мой дом не пострадал, и Летия с Ланселином тоже там. Как и мои родители, поэтому я понимаю, что это не реальность. Я нахожу маму в ее розовом саду, и могу сидеть рядом с ней и рассказывать ей об Одетте и Люсьене, а она обнимает меня и говорит, что все будет хорошо…

Я не хочу ее отпускать.

Некоторое время я лежу неподвижно с закрытыми глазами, пытаясь уцепиться за ощущение материнских объятий.

Но это длится недолго. Комковатый соломенный матрас подо мной, ветер, стонущий за пределами Эйрии, заставляют меня окончательно проснуться.

Я одна в маленькой, освещенной лампой комнате. Нога у меня забинтована, к каменной стене прислонен костыль; наверное, кто-то обработал мою рану, хотя я ничего не помню. Сквозь щели в ставнях видно темное ночное небо.

Я смотрю на каменный потолок и выбираю Верона как наименее ужасную тему для мыслей. Его приглашение в Рогаллин было довольно ясным. Он мне нравится. Он даже вызывает у меня желание. Некоторое время я обдумываю возможность затащить его в свою постель. В этом были бы свои плюсы. Своего рода месть как Люсьену, так и Арону. Мысль о том, что я могу потеряться в его объятиях, забыть о Таллис, об Одетте, обо всем на свете, – еще большее искушение. И какая разница, начнут ли люди сплетничать? Возможно, через несколько дней мы все умрем.

Но, несмотря на все мои доводы и оправдания, что-то меня удерживает. Наверное, стыд. Или нежелание использовать его.

Или тот факт, что, несмотря на все, что сделал Люсьен, несмотря на то, что это жалко, унизительно и абсурдно – я все еще люблю его.

Я не могу продолжать отношения с Вероном. Думаю, мне следует сказать ему об этом в ближайшее время.

Я поворачиваюсь на бок и пытаюсь снова заснуть.

На следующее утро я отправляюсь на поиски Арона. Нисса ведет меня в свою комнату. Я стою за дверью и умоляю его поговорить со мной. Умоляю его что-нибудь сказать, даже если все, что он может мне сказать, – это упреки.

Он не отвечает.

Я вызываю оставшихся в живых советников и пытаюсь, поскольку мне нужно что-то делать, решить, что делать дальше.

В течение следующих нескольких дней мы посылаем гонцов в верные доминионы, чтобы сообщить новости о нападении и просить поторопиться. Мы слушаем донесения разведчиков, посланных наблюдать за Цитаделью, и начинаем строить разные планы. Планируем нападение на Цитадель, если дела пойдут хорошо; и осаду Эйрии, если дела пойдут плохо. Патрус, я уверена, знает, где находится Эйрия. Скоро он поделится этой информацией с Таллис. Песнопения почтенных сестер, читающих литании и поющих Благословения Мертвых, фоном сопровождают любую деятельность. Слишком многие из тех, кто бежал из Цитадели, умерли от ран.

Арон начинает посещать наши собрания, хотя и говорит со мной как можно меньше. Его щеки ввалились, бледность стала еще более заметной, чем обычно. Я прошу Валентина следить за тем, чтобы он хоть немного ел каждый день. Иногда в глубокой темноте ночи мне кажется, что я слышу, как он плачет.

Еще три дня, и начинают прибывать небольшие группы бескрылых: темные стражники и слуги, сбежавшие из Цитадели. Их меньше, чем я надеялась, хотя некоторые, по-видимому, бежали в другие места, в города и деревни в Собственности Короны, а некоторые пытаются присоединиться к бескрылым компаниям, которые были подняты в доминионах. Арон тщетно ищет Эмета, своего лучшего друга из темной стражи. Я тоже хожу по главной пещере, задерживая дыхание каждый раз, когда мелькают пепельные волосы, молясь, чтобы это была Летия.

Но каждый раз это не она.

Я стараюсь перестать надеяться, потому что разочарование с каждым разом причиняет мне все большую боль.

Но однажды вечером, через одиннадцать дней после того, как я сбежала от Зигфрида, одна из молодых служанок, которые раньше помогали Фрис и Летии, все-таки приходит, и ее приводят в мою комнату.

– Кора! – я почти забываюсь и беру ее за руки. – Я так рада тебя видеть. Ты цела и невредима?

– Да, Ваше Величество, – она качает головой и оглядывает мою комнату, поджав губы из-за устроенного в ней беспорядка. – И поскольку я вижу, что Ваше Величество никого не ждет, я почту за честь убраться здесь, – в ее карих глазах вспыхивает яростный огонек. – Эта Таллис злая женщина. Она и ее последователи, – она шмыгает носом и смаргивает слезы. – Я видела, что они сделали с Фрис. Она пыталась помешать им войти в ваши комнаты. У них не было причин убивать ее.

– Таллис безнравственна, Кора. Но я надеюсь, что однажды мы отомстим. За Фрис и за всех, кто погиб, – я сдерживаю горе, которое всегда ждет, чтобы затопить меня. – Ты видела Летию в Цитадели или по дороге сюда?

– После нападения – нет. Я проветривала вашу постель, когда зазвонил колокол. Вбежала Летия, сунула мне в руки мешок и сказала, что, если случится что-то действительно плохое, я должна идти прямо в подземелье. Но зачем мне идти в подземелья? Там, внизу, нет выхода.

Она права, но она второй человек, который сказал мне, что Летия отправляла других туда. Интересно, что разузнала моя подруга, пока я была в Фениане? Может быть, это спасло ее.

– Как тебе удалось сбежать?

– Я пряталась в зале для аудиенций. За одним из гобеленов есть забитое окно. Вот как я увидела, когда Фрис… – она подносит руку к горлу. – А потом я побежала, как только смогла. Я прошла через конюшни, – она поднимает сумку и протягивает мне. – Но я все равно принесла ее.

– Спасибо, Кора, – я узнаю эту сумку: Летия сшила ее как-то зимой из старого желтого платья, выцветшего и вышедшего из моды. Она вышила соломенный атлас алыми розами, потому что хотела ускорить приход весны. Я крепко сжимаю сумку. – Спасибо. Пожалуйста, пойди поешь и отдохни. Сегодня вечером мне ничего не нужно.

Когда Кора уходит, я закрываю дверь и высыпаю содержимое сумки на кровать.

Летия спасла некоторые из наших сокровищ. Я переворачиваю их, рассматривая сквозь слезы, затуманившие зрение. Ее любимые вязальные спицы. Роман, который брат однажды прислал ей на праздник Жар-птицы. Диптих, который Ланселин подарил мне на восемнадцатилетие, с изображением замка Мерл на одной стороне и портретом меня и моих родителей на другой. Яркая брошь из Фриана, которая так понравилась Летии несколько недель назад. И маленький кожаный мешочек. Внутри два кольца. Кольцо, принадлежавшее защитнице Атратиса, моей матери, и мое коронационное кольцо. Я взвешиваю их на ладони, прежде чем кинуть обратно в сумку. Я не сумела защитить свой доминион и потеряла трон. Я не заслуживаю носить ни то, ни другое.

А может, и никогда не заслуживала.

На следующее утро я просыпаюсь рано. У меня болит голова, поэтому я одеваюсь и спускаюсь через Эйрию туда, где хранятся медикаменты. Кроме тех, кто стоял на страже, никто не проснулся, но мне удалось найти пузырек с настойкой ивы на одной из полок. Я кладу его в карман и иду в главную пещеру, где бьет ключ, чтобы напиться. Приняв лекарство, я остаюсь там, прислонившись к мраморному тазу и слушая, как вода журчит о камень.

Пока меня не отвлекают голоса, доносящиеся из соседнего коридора. По-моему, голоса говорят на селонийском. Но даже если я не понимаю слов, я могу сказать, что говорящие сердиты. Любопытствуя, я на цыпочках подкрадываюсь ближе, ныряя в одну из неглубоких складских ниш, которые тянутся вдоль этого коридора.

Голоса принадлежат Верону и его брату. Я почти не видела Верона с тех пор, как мы поцеловались. Наверное, я избегала его, а может, мы избегали друг друга. Возможно, он передумал и решил улететь, но не хотел мне говорить. Это имело бы смысл, если бы они с Валентином спорили именно об этом: об ожиданиях Верона относительно будущего Валентина и о привязанности Валентина к Арону.

Я уверена, что это так. Я уже собиралась вернуться в главную пещеру, когда Валентин заговорил на моем родном языке.

– Я против этого, Верон. Я против всего этого, – его голос низкий, но такой грубый от ярости, что у меня перехватывает дыхание. – После того, что ты мне рассказал, я предпочел бы остаться здесь в качестве одного из них. Я буду говорить на их языке, предложу им свою верность и, если понадобится, умру вместе с ними. Лучше умереть, чем жить, зная, что мой родной брат – убийца!

Пауза; все, что я слышу, – это взволнованное дыхание Валентина.

– Значит, ты меня предашь? – спрашивает Верон.

– А ты как думаешь?

Шаги удаляются. Один из братьев ушел дальше в Эйрию. Мгновение спустя я слышу, как Верон ругается. Он кричит вслед Валентину, снова ругается и шагает в мою сторону. Я прижимаюсь к стене, надеясь, что тени будут достаточным укрытием, а он не заметит меня в таком состоянии.

Верон проходит мимо меня и направляется к главной пещере.

Я колеблюсь, но недолго. В некоторых нишах есть оружие. Я меняю пузырек в кармане на кинжал и спешу за Вероном.

Он пересекает пещеру, направляясь, по-видимому, к главному выходу. Я бегу, чтобы догнать его, замедляясь, прежде чем подойти к нему, стараясь, чтобы наша встреча выглядела случайной.

– Милорд Верон…

Он поворачивается, удивленно моргая.

– Ваше Величество. Я… я не мог уснуть. Подумал, что свежий воздух может помочь.

– Могу я присоединиться к вам? Мы можем немного прогуляться по оврагу.

Он делает глубокий вдох, прежде чем ответить.

– Конечно, – в его глазах блестит настороженность. И все же он предлагает мне руку. Оказавшись снаружи, я веду его дальше по ущелью. В такую рань высокие скалистые стены пропускают лишь слабый тусклый свет. Мне приходится пробираться среди валунов, которые тянутся вдоль края пенящейся, стремительной реки.

Когда мы оказываемся невидимыми из Эйрии, я поворачиваюсь к Верону.

– Адерин… – он кладет руки мне на плечи. Он думает, что я привела его сюда, чтобы поцеловать.

– Почему Валентин назвал вас убийцей? Что происходит?

Он отшатывается от моих слов, отдергивает руки, но тут же спохватывается и кривит губы в подобии улыбки.

– Вы это слышали? – Верон неуверенно смеется. – Мой брат сердится на меня. И возможно… – он пожимает плечами, – возможно, он прав.

– Это как-то связано с Ароном? Валентин винит вас в том, что случилось с Одеттой и остальными? Или Таллис захватила кого-то из ваших людей?

Еще одно пожатие плечами. И я впервые замечаю темные тени под его глазами.

– Валентин во многом винит меня.

– Но вы же не убийца…

Он наклоняется, чтобы поднять камень. Швыряет его в реку.

– Вы в этом уверены?

Сомнение, холодное и внезапное, скользит по моей спине.

– Вы совсем меня не знаете, Адерин. Вы не знаете, на что я способен, – Верон качает головой и отворачивается. – Хотя я и пытался вам сказать, – он снова смотрит на меня. – Я сделаю все, что угодно, чтобы вернуть моим людям их дом.

Мое сердце бьется так быстро, что меня тошнит.

– Что вы сделали?

– То, что должен был сделать! – рявкает он, его внезапный гнев заставляет меня отступить. – Фрайанландия угрожает вторжением, а вы отказываетесь сделать что-то большее, чем предоставить нам убежище, а между тем у моего народа нет ничего. Ни дома, ни средств к существованию, ни будущего. Ничего, – он делает глубокий вдох. – Я слышал, как вы говорили о своей любви к Атратису. Вы такая же, как я. Валентин называет это предательством, но вы поступили бы точно так же, если бы до этого дошло.

Словно зажгли свечу. Или кусочки головоломки сошлись вместе. В моей голове внезапно встают на свои места мелкие детали. Как Верон пытался уговорить нас спуститься на посадочную площадку за моими покоями, хотя я не помню, чтобы когда-нибудь говорила ему, что такое место существует. Дело в том, что Зигфрид узнал его и велел молчать. Мне вспоминаются слова Крэксби: его замечание о том, что фрианская сторона Вобана была полна селонийцев со времен революции.

Эорман не укрывал Таллис. Они с братом были при селонийском дворе…

Я сглатываю подступающую к горлу желчь.

– Вот почему вы не хотели, чтобы мы провели ночь в Рогаллине, вот почему вы так стремились, чтобы мы немедленно вернулись в Цитадель: на случай, если люди леди Виржинии получат известие о вторжении. Вы не хотели, чтобы они предупредили нас. Вы должны были доставить нас прямо к Зигфриду, – Верон не смотрит на меня. – Что они вам обещали? – он не отвечает, и я толкаю его. – Скажите мне!

– Как только они займут трон, они помогут мне вернуть Селонию. И тогда мы заключим союз против Фрайанландии. Они обещали мне, что я смогу заполучить и вас.

– Вы… – я поднимаю руку, чтобы ударить его, но он хватает меня за запястья.

– Послушайте меня, Адерин: вы не сможете победить. Таллис слишком сильна. Слишком… безумна. Если вы хотите положить конец этому кровопролитию, если вы хотите спасти себя и Арона, вы должны отказаться от короны и подчиниться ей…

– Подчиниться? Вы что, с ума сошли? – я тщетно пытаюсь освободиться от его хватки. – Вы хотите, чтобы я предала свой народ? Подчинилась тому, кто разрушит королевство, кто уже поклялся убить меня?

– Я смогу защитить вас.

Идея настолько нелепа, что я смеюсь.

– Вы видели, что сделал Зигфрид. Как именно вы собираетесь меня защищать?

– Но я не знал, что Зигфрид собирается убить Одетту и остальных, – он повышает голос. – Клянусь. Как только все закончится, я отвезу вас в Селонию. Там вы будете в безопасности, – он притягивает меня ближе. – Я позабочусь о вас. И, может быть, со временем…

– Что? Вы думаете, если меня отдадут вам как трофей, как собственность, то, в конце концов, я вас полюблю? Ваш брат прав: вы убийца. И вы такой же сумасшедший, как Таллис. Я никогда не смогу полюбить такого, как вы. Вы мне отвратительны.

Глаза Верона сужаются.

– Я нравлюсь вам достаточно сильно, чтобы целоваться со мной, – его хватка на моих запястьях становится сильнее, и он тяжело дышит, его рот искривился от боли и ярости. На мгновение – достаточно долгое, чтобы страх пробежал по моим венам и превратил в лед мою кровь, – я задаюсь вопросом, переживу ли это.

Река сильно шумит. Услышит ли кто-нибудь, если я закричу?

Я пинаю его в голень. От неожиданности он ослабляет хватку, давая мне возможность выдернуть левую руку и выхватить его кинжал из-за пояса.

Но я не направляю его на него. Повинуясь инстинкту, я поворачиваю лезвие на себя, впиваясь в мягкую плоть своей груди.

– Тогда вам лучше убить меня. Потому что это единственный способ доставить меня в Селонию – мертвой. Я никогда не подчинюсь Таллис. И я никогда не подчинюсь вам. Убейте меня сейчас, и, может быть, у вас будет время сбежать. Ваш брат, возможно, уже рассказал Арону о том, что вы сделали.

Капелька пота стекает по щеке Верона, когда он смотрит на меня. Его хватка на моем другом запястье ослабевает. Я отстраняюсь и толкаю его так сильно, как только могу, заставляя споткнуться. Он теряет равновесие на каменистой осыпи и скользит, пока не оказывается наполовину в реке, наполовину на берегу. Но он не пытается встать. Просто лежит, опершись на локоть, обхватив голову руками.

Я достаю из кармана свой кинжал и встаю над ним.

– Вы ошибаетесь, Верон. Я не такая, как вы. Я бы умерла за Атратис, но не стала бы заключать договор с самим адом, чтобы спасти его. А что касается Арона и меня – мы приютили вас. Мы предложили вам дом, мы дали вам возможность обрести другое будущее. Правда, мы не помогли вам бороться за вашу любимую Селонию. Но вам никогда не приходило в голову, что Селония, которую создали вы и ваши собратья-дворяне, не стоит того, чтобы ее спасать?

Он не отвечает. Не смотрит на меня.

– Поднимайтесь на ноги. Мне стоит убить вас там, где вы лежите, но мы пойдем к Арону. Это он потерял свою сестру из-за вашего предательства. Если он хочет получить взамен вашу жизнь, я не стану его останавливать.

Верон подполз к берегу реки, плеснул немного воды на лицо и с трудом поднялся.

– Я готов.

Я провожаю его, угрожая острым ножом, обратно по ущелью, но как только мы приближаемся к Эйрии, я прячу оружие в карман. В голове у меня уже складывается план, и я не хочу привлекать к себе или Верону никакого внимания. Эмет, если он жив, еще не добрался до Эйрии, но его лейтенант, Денби, среди темных стражников у ворот.

– Где король?

– Полагаю, в своих покоях, Ваше Величество.

– Отправьте к нему одного из ваших людей и попросите его прийти в башню. Скажите ему… скажите, что я хочу показать ему кое-что важное. Сообщение, которое мы получили, – надеюсь, я напустила достаточно морока, чтобы запутать любого, кто слышит, но не настолько, чтобы Арон проигнорировал мою просьбу. – И я хотела бы, чтобы вы сопровождали нас.

Денби отдает приказ одному из стражников, и тот поспешно уходит. Он идет в ногу со мной.

В башню можно попасть по наклонному коридору, ведущему вверх и обратно к воротам. Обставлена комната скудно, но она уединенная. Я велю Верону сесть на один из двух свободных стульев. Как только Денби зажигает лампу и закрывает ставни на грубо высеченном окне, я прошу его привязать запястья Верона к подлокотникам кресла. Лейтенант широко раскрывает глаза от удивления, но не оспаривает мой приказ, а Верон не сопротивляется. Наконец я посылаю Денби за вином, хлебом и сыром и прошу его подождать снаружи.

Вскоре в комнату входит Арон. Его взгляд скользит от меня к Верону и обратно.

– Адерин? Что происходит?

– Ты уже видел Валентина сегодня утром?

– Нет, – кровь отхлынула от его лица. – Хотя он подсунул мне под дверь записку с просьбой поговорить. Он написал, что должен кое в чем признаться… – он прислоняется спиной к двери, вцепившись в ручку, словно это единственное, что удерживает его на ногах. – Что случилось? Что они сделали?

– Только не Валентин, – Верон наклоняется вперед, его голос настойчив. – Мой брат ничего не знал до вчерашнего вечера. Я решил, что пришло время раскрыть свои планы, но его реакция была… – он смеется, хотя его голос дрожит. – Это так благородно, мой маленький брат. Он бы разбудил вас прошлой ночью и рассказал все, если бы я не воспользовался той малой любовью, которую он сохранил ко мне, и не задержал его, – он закрывает глаза, словно от боли. – Пожалуйста, что бы вы со мной ни сделали, пощадите моего брата.

Арон не отвечает. Он подходит и встает рядом со мной. Тянется, чтобы взять меня за руку, не говоря больше ни слова. Верон обрисовывает нам точную степень своего предательства, начиная с того момента, когда он впервые встретил Таллис и Зигфрида при королевском дворе в Селонии, и до сегодняшнего дня.

Под конец Верон откидывается на спинку стула.

Арон отпускает мою руку и начинает расхаживать по узкой комнате. Его голос, когда он наконец заговаривает, дрожит от гнева.

– Вы приходили к нам просить убежища, и все это время… Я жалею, что не прогнал вас. Лучше бы я никогда вас не видел, – гортанный звук, издевательский смех, вырывается из его горла. – И подумать только, мы поверили, что Фрайанландия укрывает их, – он присел на корточки перед Вероном. – Посмотрите на меня.

Верон отвечает недостаточно быстро; Арон наносит ему удар наотмашь по лицу.

– Я сказал, посмотрите на меня, черт бы вас побрал!

Верон медленно поднимает глаза, чтобы встретиться взглядом с Ароном, из его нижней губы течет струйка крови.

– Может, и Зигфрид убил мою сестру, но вы ему помогли. И если это последнее, что я сделаю как король, я заставлю вас заплатить, – Арон выпрямляется и идет к двери, чтобы позвать стражу.

– Подожди…

Он оглядывается на меня.

– Адерин, если ты собираешься просить пощады…

– Нет. Я бы убила его здесь и сейчас, если бы это послужило нашей цели, – я достаю из карманов кинжалы. – После того, что случилось с Одеттой и остальными, я хочу вонзить эти ножи ему в грудь…

Верон напрягается, собираясь с духом.

– И я бы так и сделала, не задумываясь, – у меня трясутся руки. Я осторожно кладу кинжалы на стол. – Но что, если есть способ использовать его? Способ использовать его отношения с Зигфридом в наших собственных целях?

Арон отпускает дверную ручку.

– Продолжай.

– Верон, будет ли Зигфрид по-прежнему доверять тебе, даже если вы сбежите со мной?

Он кивает.

– Думаю, что да. Таллис жаждет крови, жгуче, всепоглощающе жаждет власти, способна влиять на умы людей через желание и страх. Зигфрид стремится к власти не меньше, но он более рационален в своем подходе. Он планирует каждую деталь, каждый возможный исход. Именно он поставил Таллис и ее наемников в вестибюле, а людей из Бритиса – на верхушках башен, на случай, если вы решите приземлиться там, а не на частной посадочной платформе. Он сказал мне, что если что-то пойдет не так, и вы сбежите, то я должен последовать за вами и притвориться, что сбежал вместе с вами, пока он не найдет способ схватить вас. Конечно, я не должен был предлагать вам спастись, но я чувствовал себя виноватым, увидев, что Зигфрид сделал с Одеттой и остальными… – он отворачивается от меня. – И все же вскоре я пожалел о своей минутной слабости. Когда я случайно поранился во время нашего полета сюда, это была не случайность. Когда прилетели вороны, я уже собирался притормозить. Сказать вам, что я не могу лететь дальше. Я был совершенно уверен, что вы не бросите меня наедине с Зигфридом.

Мой желудок сжимается, когда я понимаю, как близко я была к катастрофе.

– Вы – ублюдок, – я чувствую руку Арона на своей спине, он выказывает поддержку.

Верон не смотрит на меня.

– Мне очень жаль. Все, чего я когда-либо хотел, – это сделать лучшее для своего народа.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь сосредоточиться.

– Ну и что теперь? Зигфрид ждет от вас вестей?

– Да. Я должен собрать информацию о ваших планах, а затем вернуться в Цитадель, прежде чем они пойдут осаждать Эйрию.

Я поворачиваюсь к нему спиной.

– А что, если мы его отпустим? Он мог бы скормить Зигфриду ложную информацию.

– Например, какую? – спрашивает Арон.

– Что ж… Предположим, он скажет, что мы договорились о встрече где-то поблизости, с Эорманом из Фрайанландии? Чтобы убедить его присоединиться к нам против Таллис. Если Зигфрид считает, что сможет устроить нам засаду, он воспользуется ею, как думаешь?

Арон проводит пальцами по подбородку.

– Возможно. Мы должны сделать это убедительно. Что мы можем предложить Эорману в обмен на его помощь?

– Брак, – бормочет Верон.

На лице Арона мелькает раздражение.

– Что?

– Эорман хочет еще одно королевство. Дешевле получить его замужеством, чем вторжением.

– Но он не может жениться на Адерин.

Верон вздыхает.

– Таллис и Зигфрид знают, что ваш брак… необычен.

Арон скрипит зубами и смотрит на меня.

– Полагаю, мы можем поблагодарить Люсьена за это? – к счастью, он не ждет моего ответа. Меньше всего мне хочется обсуждать Люсьена. – Продолжайте.

– Они вполне могут поверить, что Адерин после бегства Люсьена будет искать кого-то, кто сможет подарить ей детей. Способ закрепить наследственность. И я думаю, что смогу убедить их, что это правда, если приду к ним в гневе.

– Я не понимаю, – Арон оглядывается на меня. – С чего бы Верону сердиться?

– Он рассердится, потому что Зигфрид и Таллис уже пообещали ему меня после того, как убьют тебя, в качестве своего рода… – я поднимаю бровь, – награды.

– Что? Помочь занять мой трон, а потом сделать мою жену своей наложницей? – Арон оскаливает зубы и делает шаг к Верону, протягивая руку за одним из кинжалов. – Просто позволь мне убить его сейчас…

– Подожди, Арон, пожалуйста, – я хватаю его за руку. – Ты можешь сделать с ним все, что захочешь, после того как он нам поможет, – я поворачиваюсь к Верону. – Вы ведь знаете, что они не сдержат своего обещания, не так ли? Если у них будет шанс, они убьют меня. И вас, я полагаю. Неважно, насколько преданным вы себя считаете. Они, вероятно, вторгнутся в Селонию.

Он опускает голову еще ниже.

– Я был в отчаянии, Адерин. Что еще мне оставалось делать?

– Может быть, поговорить с бескрылыми людьми в Селонии? Может быть, не сейчас, но через год – когда они устанут от кровопролития. Есть вещи, которые вы могли бы им предложить – ваш опыт работы в правительстве. Ваши знания о мире. Вы могли бы попытаться решить некоторые проблемы неравенства в вашем обществе, которые в первую очередь подтолкнули ваших бескрылых к восстанию. Или вам никогда не приходило в голову, что ваш король встретил свой конец потому, что просто не годился для правления?

Верон молчит.

– Как ты думаешь, Арон? Если нам удастся заманить Зигфрида, или Таллис, или даже их вместе в выбранное нами место, возможно, мы сможем задушить зло в его истоке.

– Отруби голову, и тело зачахнет?

– Это идея. Не думаю, что Бритис или Олорис продолжат сражаться без них.

Мы смотрим на Верона.

– Если мы сделаем это, – говорит Арон, – и вы предадите нас, я сам убью Валентина.

Верон резко вскидывает голову.

– Но… я думал, вы любите его.

– Я люблю его, – голос Арона одновременно мягкий и резкий, как кремневый нож, завернутый в шелк. – Но я также люблю свою страну. И я люблю свою жену, что бы вы ни думали о природе наших отношений. Так что поверьте мне: если вы причините еще больший вред моему королевству или тем, кто мне дорог, за последствия расплатится ваш брат.

Глава четырнадцатая

Верон снова падает в кресло.

– Я понимаю. Я не дам Таллис и Зигфриду никакой дополнительной информации о вашей деятельности здесь, и я скажу им только то, что вы хотите от меня. Клянусь Жар-птицей и жизнью моего брата.

Из прохода доносятся громкие голоса. Арон открывает дверь, а я хватаю кинжал.

– Ваше Величество, – говорит Денби, – лорд Валентин настаивает на том, чтобы ему позволили увидеться с вами.

– Впусти его.

Денби отступает в сторону, и Валентин ныряет в комнату, закрывая за собой дверь.

Он осматривает сцену. Бледнеет.

– Вы собираетесь убить его…

– Нет, – я кладу кинжал на стол. – Не то чтобы он этого не заслуживал.

Валентин тяжело сглатывает и поворачивается к Арону.

– Простите меня. Я бы пришел к вам вчера вечером, но…

Арон хлопает Валентина по плечу.

– Вы любите своего брата. В этом нет ничего преступного.

– Но то, что он сделал… – Валентин вздыхает и проводит обеими руками по волосам. – Что вы собираетесь с ним сделать?

– Он собирается нам помочь.

– Вы ему доверяете? – недоверчиво спрашивает Валентин.

– Больше он нас не предаст. Он поклялся вашей жизнью.

Арон выдерживает взгляд Валентина, пока селониец не отводит взгляд и не шепчет:

– Так и быть.

Арон вызывает Денби.

– Лорда Верона стоит держать под арестом, но я не хочу, чтобы это стало очевидным для кого-то еще. Валентин, вы пойдете с ним? Нам с королевой нужно кое-что обсудить.

Еще мгновение, и мы с Ароном остаемся одни. Он подходит к маленькому столику и наливает два стакана воды. Он протягивает мне один, берет другой и садится в кресло, которое освободил Верон.

– Ты сядешь и поговоришь со мной, Адерин?

Я киваю и придвигаю другой стул поближе, изучая его лицо. За последние несколько дней он сильно исхудал. Если бы Одетта могла видеть его налитые кровью темные глаза, его небритый подбородок, она едва узнала бы своего красивого, привередливого брата; еще одна жизнь, которую сломали Зигфрид и Таллис.

– Мне очень жаль, Арон. Если бы я могла заставить Одетту уехать, улететь в Эйрию, я бы так и сделала. Я знаю, что несу ответственность. Я знаю, что она была там только из-за меня. Я должна была найти способ спасти ее…

– Нет, – перебивает он, – это я должен извиниться. Это Зигфрид убил мою сестру. Он и Таллис. Я ни за что не должен был винить тебя. Но я был зол. Я так разозлился, что не смог сдержаться. Я не хотел себя сдерживать. Потеря сестры… это была… это была мука, какую я никогда не испытывал. Ничто не сравнится с этим. Даже тот день, когда произошел несчастный случай, когда мне оторвало руку…

Слезы заставляют его замолчать, беспрепятственно сбегая по щекам. Я жду, пока он немного придет в себя.

– Я не знаю, как жить без нее, Адерин. Она всегда была рядом со мной. Заступилась за меня. Утешала меня. Я думал, она всегда будет такой. Я будто… – он смотрит на мерцающую лампу, – не нахожу себе места. Плыву по течению в мире, который я больше не узнаю.

Я протягиваю руку через небольшое пространство, разделяющее нас, и хватаю его за плечо, но ничего не говорю. Кроме банальностей, какие слова я могла бы произнести, что утешить его?

Арон шмыгает носом и передает мне свой стакан, вытирая слезы с лица. Когда он протягивает его обратно, его взгляд падает на мое запястье, на синяки, которые начинают там расцветать.

– Верон? – спрашивает он.

Я киваю.

– Сволочь.

Я слегка улыбаюсь.

– Но ублюдок, который, очевидно, любит своего брата. И я полагаю, что он чувствовал ответственность за свой народ, – я делаю глоток воды. – Может быть, он не совсем прогнил. Возможно, он просто сделал неправильный выбор.

– Возможно.

Мы замолкаем. Интересно, Арон тоже думает о Люсьене? О выборе, который мы все сделали.

– Я… – я подыскиваю слова. – Я была не в своем уме, когда вернулась домой после того, как застала Люсьена с Таллис в Хэтчлендсе. Я уже горевала о его потере, прежде чем отправилась туда. А потом, когда я поняла, что он сделал… Думаю, я винила тебя, хотя не должна была. Возможно, горе и гнев сделали меня безрассудной, – я думаю о своем решении совершить экспедицию на север независимо от того, что скажет Арон или кто-либо из моих советников. Неужели я просто хочу, чтобы все было по-моему? Хочу доказать всем, что я королева, чем бы Таллис ни угрожала, и что, будучи королевой, я имею право делать все, что захочу? Я вспоминаю своего дядю, отца Арона, и его уверенность в том, что он выше закона и обычаев, и мне становится дурно. – Я знаю, что сказала тебе обидные слова, Арон. И мне очень жаль.

– Думаю, мы вдвоем можем этим похвастаться, – отвечает он, – ни один из нас не был в лучшей форме за последние несколько недель.

Я киваю.

– Это действительно так.

– Ты расскажешь мне все, что случилось? Я до сих пор не знаю всех подробностей об этих Покаянных, или как они там себя называют. И я хочу знать… Я хочу знать о своей сестре, – его пальцы сжимают стакан, пока он не начинает дрожать. – Как она умерла. Все.

– Я расскажу тебе все, что ты захочешь. Но могу я спросить тебя кое о чем?

– Конечно.

– Ты действительно убьешь Валентина, если Верон предаст нас?

– Если он действительно невиновен, как утверждает Верон? – он отрицательно качает головой. – Нет. Я не Зигфрид. И не мой отец. Но, надеюсь, Верон этого не знает, – его взгляд снова скользит по моим запястьям. – Ты только что говорила о неверном выборе. Неужели все это было ошибкой, Адерин? Наш брак? Ты и я пытаемся править Соланумом вместе? Было бы лучше для королевства, если бы мы позволили Ардену из Дакии и Тэйну из Фениана претендовать на трон и сражаться между собой?

– Нет. Началась бы гражданская война, вот и все. И это только облегчило бы жизнь Таллис. Кроме того, ты лучший король, чем любой из них. Ты хотя бы попытался помочь бескрылым начать какие-то реформы.

– Бескрылые, возможно, не согласятся, – уголок его рта слегка приподнимается. – Но ты не можешь отрицать, что для нас так было бы лучше. Если бы я помог тебе освободить Люсьена, а потом отпустил тебя…

– Что сделано, то сделано, Арон, – я не хочу думать о Люсьене. Даже слышать его имя – это как… как вонзать заостренное перо в едва зажившую рану. – Хорошо это или плохо, но мы в этом деле вместе. Лорд Руквуд сделал свой выбор. И мы все должны жить со своим, – я ставлю стакан и смотрю на свои руки. С тех пор, как умер мой отец, это самое долгое время, когда я не ношу кольца, которое указывает на мой статус. Кольцо защитницы, принадлежавшее моей матери, и кольцо монарха, которое я получила на коронации, в моей комнате, но я не могу заставить себя надеть их. Кольцо, которое Арон подарил мне в честь нашей свадьбы, где-то в Цитадели.

Так или иначе, для меня все потеряно.

Но иногда потеря бывает и приобретением. На моих пальцах нет колец, определяющих, кем я должна быть: королевой, защитницей, дочерью, женой.

Впервые с тех пор, когда я увидела, как умерла моя мать, а отец запер меня в Мерле, я свободна от ярлыков.

Мы с Ароном больше никому не рассказываем об обмане, который планируем. Верон может быть единственным шпионом среди нас, но мы не можем быть уверены. Поэтому планы мы строим втайне. На это уходит три дня недосыпания, но в конце концов мы придумываем уловку, которая, как мы надеемся, останется незамеченной. Мы решаем, что Таллис и Зигфрид скорее поверят в то, что я предала Арона, чем в то, что Арон готов отступить. Сами одержимые властью, посчитают ли они, что и Арон, и я одинаково крепко держимся за трон? Итак, Верон вернется к Зигфриду и попытается выманить его, рассказав о своем «открытии»: что я собираюсь покинуть Арона, чтобы заключить союз с Эорманом Фрайанландским. Я надеюсь, что Люсьен повторил Таллис то, что сказал мне в лицо: что я хочу корону больше, чем его.

Возможно, конечно, что Эорман уже предложил Таллис свою поддержку. Однако Эорман предан только самому себе; если бы я предложила ему более выгодную сделку, он бы ее принял. Я это знаю, и Таллис тоже.

Мы подумываем подделать письмо от Эормана, чтобы поддержать наш обман, но поскольку у нас нет примеров его почерка, чтобы его скопировать, нам приходится отказаться от этой идеи. Надеюсь, что Верон будет убедителен. И что Зигфрида и Таллис легко убедить.

Примерно через час после того, как план завершен, уверенность заставляет меня чувствовать себя на размах крыльев выше, чем я есть. Но это ненадолго. Чем ближе мы к отъезду Верона, тем больше трудностей я предвижу. Что, если Зигфрид ему не поверит? Что, если он поверит ему, но пошлет других, чтобы напасть на нас, в то время как он и Таллис останутся в безопасности в Цитадели? В тот день, когда Верон должен уехать, я провожу большую часть своего времени, бродя по пещерам и коридорам Эйрии. Я не могу отвлечься от постоянно растущего списка вещей, которые могут пойти не так. К вечеру я выматываюсь. Я иду в свою комнату, сажусь на матрас и размышляю. Чуть позже входит Кора в тонких кожаных перчатках. Она расчесывает и заплетает мне волосы, потом садится, скрестив ноги, рядом с лампой и начинает зашивать дыру в платье, которое я только что сняла. Я знаю, что она любит быть занятой; она говорит, что это избавляет ее от беспокойства о будущем.

Но уже поздно, и я хочу, чтобы меня оставили в покое.

– Не беспокойся о чистоте, Кора.

Не похоже, чтобы кто-то из нас сейчас выглядел лучше остальных. Одежда, хранящаяся в Эйрии, общая, простая, универсальная и регулируется завязками. Поскольку я невысокого роста и худощавого телосложения, завязкам предстоит много работы.

Я с сожалением вспоминаю свою одежду в Цитадели – без сомнения, теперь ее носит Таллис. Мою одежду и мои драгоценности.

– Кора, передай мне, пожалуйста, сумку Летии.

Она повинуется. Я просовываю руку внутрь и достаю брошь Эормана, фрианский узел любви. Он блестит в свете лампы. Я вздыхаю, поскольку часть напряжения, которое я несла с собой, уходит из моих мышц.

На полу рядом со мной горит свеча; я подношу ее поближе, чтобы рассмотреть драгоценности на своей ладони. В центре броши находится гроздь солнечных камней цвета льняного семени. Они окружены и разделены петлями из изумрудов и рубинов, с внешним ободком из аметистов. Все это оправлено в золото. Я переворачиваю брошь, пытаясь разглядеть механизм, с помощью которого украшение можно разделить на две части. Я улыбаюсь, вспоминая, как Летия играла с ним, сидя на диване, разбирала и складывала, как пазл…

Хитрость прячется в нажатии на два рубина одновременно. Центральная часть с солнечными камнями и изумрудами падает мне на колени, оставляя внешнюю часть с аметистами и рубинами. Я возвращаю его в сумку. Взяв свечу, я сжимаю в руке остатки броши и спешу по коридорам в комнату, которую Верон делит с Валентином.

Я поднимаю руку, чтобы постучать, но Верон в темном халате открывает дверь. Заплаканное лицо брата виднеется лишь на мгновение, прежде чем Верон выходит в коридор и закрывает за собой дверь.

Я напрягаюсь. Немного отхожу. Это первый раз, когда я остаюсь наедине с Вероном с тех пор, как он последовал за мной к реке.

Он вздыхает.

– Я не причиню вам вреда, Адерин. Я дал вам слово, – он оглядывается на дверь. – Я только что попрощался с братом.

Это объясняет слезы Валентина и боль, глубоко запечатлевшуюся на лице Верона. Чтобы развеять подозрения, Верон не вернется в Эйрию после разговора с Зигфридом и Таллис. Мы не увидим его до назначенного дня засады.

Раскрыв ладонь, я показываю ему брошь.

– Я принесла кое-что, что может помочь вам в путешествии, – в конце этого прохода большое помещение, где спит множество людей. Я не слышу ничего, кроме странного храпа. Тем не менее я понижаю голос и подзываю Верона поближе, на всякий случай. – Мне дал это Эорман. Это часть броши, называемой фрианским любовным узлом. Он сказал, что если я отправлю ему половину, он поймет, что мне нужна его помощь.

Верон берет брошь и держит ее между большим и указательным пальцами. Даже в тусклом свете единственной свечи она прекрасна.

– Полагаю, он хотел получить что-то взамен?

– Чтобы я избавилась от Арона и вышла за него замуж. Сделала его королем Соланума. Я же говорила вам: история, которую вы собираетесь скормить Зигфриду, совсем не ложь. Скажите ему, что вы принесли доказательство того, что я готова выйти замуж за Эормана и что Эорман должен спустить на воду те корабли, которые он строит, чтобы поддержать меня.

Верон слегка улыбается.

– Я так и сделаю. Но как вы…

– Летия, моя подруга, прислала это мне, – я осторожно касаюсь броши указательным пальцем, надеясь, что она знает, что я думаю о ней и не верю, что она мертва. – Она как будто знала, что брошь мне понадобится. Возможно, судьба наконец встала на нашу сторону.

– Возможно. – Он развязывает узел и кладет в него брошь.

– Не пройдете ли вы со мной еще немного? Арон предложил мне уйти через нижний вход; Денби и другие его люди охраняют его сегодня ночью.

Вместе мы спускаемся вниз по пещерам и тоннелям Эйрии. Хотя он и попросил меня составить ему компанию, Верон не пытается заговорить. Он смотрит прямо перед собой, нахмурившись, поглощенный тем, что происходит у него в голове. В тишине мои мысли устремляются к Дамарин. Я беспокоюсь о том, убедила ли она свою мать помочь нам, когда обнаруживаю, что мы достигли нижнего входа.

Денби и еще один стражник стоят у дверей, они готовы отодвинуть засовы и опустить подъемный мост. Мы сейчас внизу, у подножия гор, и река, которая течет через ущелье мимо верхнего входа, становится здесь широким естественным барьером, глубокая и быстрая как раз по другую сторону нижних ворот.

Я уже собираюсь пожелать Верону удачи, когда он говорит:

– Вы можете попросить… Вы присмотрите за Валентином, пока меня не будет? Кажется, мы только и делали, что спорили с тех пор, как сбежали из Селонии. Но все, что я делал, все, что я говорил, я думал, что это к лучшему. Я всегда хотел только защитить его. Как только я доставлю вам Зигфрида, пожалуйста, отошлите его. Отправьте его в безопасное место на нашу базу на Тесалисе. И убедитесь… – он проводит пальцем по медной жилке в стене рядом с нами. – Убедись, что он помнит, что я забочусь о нем.

Что-то в голосе Верона заставляет меня вздрогнуть.

– Вы сами ему напомните, когда вернетесь к нам.

Он слегка улыбается и качает головой.

– Я не знаю. Я чувствую, что меня здесь больше не будет. Я читал сегодняшние стихи из литаний и…

– И что?

– Неважно, – он выпрямляется и вешает мешочек на шею. – Наверное, я неправильно перевел. Я не так хорошо читаю на вашем языке, как говорю.

Наверное, на моем лице отразились сомнение и растерянность. Он берет мою руку, целует ее и снова улыбается – но на этот раз настоящей улыбкой, той самой, которая впервые заставила меня испытать к нему симпатию: широкой, с ямочками на щеках, и полной жизни. – Что бы ни случилось, клянусь, вы можете доверить мне эту миссию.

Смазанные маслом болты отодвигаются. Двери открываются, и внутрь врывается холодный ночной воздух, несущий шум реки и аромат какой-то сладкой ночной травы. Верон протягивает Денби свою мантию, напрягает мышцы плеч и ступает на подъемный мост.

Я не часто стояла и наблюдала, как кто-то преображается ночью. Возможно, именно поэтому красота обращения до сих пор привлекает меня. Мягкое сияние, окутывающее кожу. Жидкость перетекает из одной формы в другую. То, как руки внезапно превращаются в перья. Я наблюдаю, как Верон превращается из мужчины в красивого серебристо-рыжего кречета.

Он поворачивает голову назад, чтобы посмотреть на меня, прежде чем расправить крылья и взлететь в темноту.

Я пожелала Денби спокойной ночи и поплелась обратно в свою комнату. В моей ладони зажат листок бумаги; по крайней мере, так мне кажется. Его оставил Верон, когда целовал мне руку. Я жду, пока останусь одна за закрытой дверью, прежде чем прочитать.

Рукописное послание. Скопировано с литаний, судя по строфе и стихотворной ссылке в начале строки. Я прочла его. Сняла верхнюю одежду, легла в постель и снова встала прочесть.

«Весна возвращается, но ласточки все нет. Ее забрала зима, ее путешествие закончилось в холодном звездном свете».

Неужели Верон действительно боится, что не сможет вернуться? Или он не хочет этого делать? Я бросаю бумагу в пламя лампы и смотрю, как горят его слова.

До предполагаемой свадьбы с Эорманом осталось пять дней. Достаточно, чтобы Верон добрался до Цитадели и рассказал свою историю Зигфриду и Таллис, но недостаточно, чтобы они послали кого-нибудь во Фрайанландию, чтобы подтвердить его историю. И все же, кажется, это довольно много времени, чтобы убить Верона. Довольно много времени, чтобы беспокоиться о том, что он убит. Теперь, когда Верон ушел, я решаю довериться еще большему количеству людей. Оставшиеся в живых защитники и члены королевского совета одобряют этот план за одним исключением: они хотят, чтобы я оставалась в безопасности в Эйрии, в то время как другие рискуют своими жизнями. Я могу сказать, что Арон тоже согласен с этим. Но я отказываюсь. Я уверена, что Зигфрид, если он придет, будет искать меня. Мое присутствие может быть единственным, что убедит его, что это не ловушка. Я подчеркиваю, что у нас есть только один шанс. Напоминаю им, что сказано в законах: монарх должен быть первым в полете и последним в отступлении. Спрашиваю их, какой королевой я была бы, если бы отказалась рисковать жизнью ради своего королевства.

Чего я им не говорю, так это того, как сильно хочу быть той, кто сразит Зигфрида. Я сомневаюсь, что его смерть принесет мне покой. Но покой – это уже не то, на что я надеюсь.

Мои советники сдаются, и мой план утверждается без изменений.

С этого момента я оставляю большую часть деталей Арону. Тот факт, что он не может участвовать в засаде, приводит его в бешенство. Он направляет свое раздражение на подготовку, стараясь, чтобы все были проинструктированы до деталей, пытаясь убедиться, что мы все готовы – насколько это возможно – к тому, что Зигфрид и Таллис могут предпринять.

Я часами упражняюсь в фехтовании на мечах, оттачивая технику, представляя себе различные способы убить Зигфрида. Но в остальном моя роль не требует детального планирования.

Я должна стать приманкой. Я просто должна остаться в живых.

Я не забыла просьбу Верона. На следующий день после его отъезда, когда у меня есть свободная минутка, я иду искать Валентина. Его нет в крошечной комнате, которую он делил с братом. Я блуждаю по разным пещерам, высматривая проблеск серебристо-золотых волос, пока не натыкаюсь на него в одной из пещер для хранения, рядом с нижними воротами. Он стоит в дальнем конце пещеры спиной ко мне. На полу рядом с ним стоит фонарь, и он, кажется, касается стены пещеры, но при звуке моего приближения оборачивается. В руке у него нож.

– Ваше Величество… – он опускает клинок и выпрямляется. – Вы меня напугали.

– Мне жаль, – я улыбаюсь. – Я искала вас. Я обещала вашему брату присмотреть за вами. А Арон сейчас так занят. Я подумала, что вам может быть одиноко.

Он откашливается, и даже в свете лампы я вижу, что он краснеет.

– Я уже говорил с Ароном… То есть с Его Величеством, но хочу сказать и вам: если вам будет спокойнее, если я буду под стражей… – он пожимает плечами. – Я бы это понял. В Селонии – в той Селонии – и меня, и Верона, вероятно, уже казнили бы.

– Я не хочу запирать вас, Валентин. Вы не сделали ничего плохого. Просто быть родственником Верона – это не преступление. – Он смотрит на меня так, словно не уверен, стоит ли мне верить, поэтому я меняю тему. – Что вы делаете?

– Мне было интересно, что находится за этой стеной.

– Разве это не конец пещеры?

– Нет, посмотрите сюда. Он поднимает фонарь.

Если приглядеться внимательнее, то можно увидеть что-то вроде неглубоких трещин, бегущих по поверхности скалы. Потом я понимаю, что смотрю не на трещины, а на стыки – как будто куски скалы скреплены между собой каким-то цементом. Это возведенная стена, а не естественная. Я провожу кончиками пальцев по поверхности, ощущая легкую разницу в текстуре камня и цемента.

– Как странно. Интересно, зачем кому-то понадобилось ее строить?

– Возможно, для безопасности. Может быть, пол за ней обвалился. Хотя здесь я чувствую сквозняк. Вот, пощупайте, – он направляет мою руку к тому месту, где осыпался цемент, и, как я подозреваю, помогло этому острие его ножа.

– Дует легкий ветерок.

– Да. Интересно, это еще один тоннель? И если да, то куда он ведет? Куда-то под гору, судя по направлению.

– Тут обитают змеи, – бормочу я.

– Что?

– Это то, что обычно пишут на старых картах, – способ обозначить неизвестное. До отъезда из Мерла я много времени проводила за изучением карт.

Он смотрит на меня краем глаза.

– Вы думаете, там что-то есть?

Нотка тревоги в его голосе заставляет меня рассмеяться.

– Нет. Монстры все на виду, и похожи они на нас, – я прижимаю ладонь к таинственной стене. – Давайте откроем проход. Я попрошу добровольцев помочь вам. Людям будет полезно чем-нибудь отвлечься, пока мы ждем.

Я не стала уточнять, чего мы ждем. Теперь перед нами только два пути: смерть или победа. Запертая в темных пределах Эйрии, я начинаю думать, что конец не может наступить довольно быстро, каким бы он ни был.

Клаустрофобия, неуверенность и страх – мощная смесь. В течение следующих нескольких дней между дворянами и бескрылыми вспыхивают споры и драки. Большинство людей в Эйрии не знают, что мы с Ароном запланировали. Но почему-то все, кажется, чувствуют, что приближается какой-то перелом. Я провожу большую часть своего времени, прогуливаясь по пещерам и разговаривая с людьми, я пытаюсь дать им уверенность, которую сама не ощущаю.

Мы созываем совет и приказываем тем, кто обладает властью, придумать всем дело или задачу, чтобы люди отвлеклись от ограниченного рациона и недостатка дневного света и пространства. Это немного помогает. Тем не менее я стою за воротами в день засады с чувством облегчения – уйти от кипящего котла Эйрии, наконец-то сделать что-то, даже если я рискую своей жизнью.

Нас тридцать, и мы ждем, чтобы преобразиться. Небольшая группа, легко спрятавшаяся в выбранном месте. Мы надеемся, что этого будет достаточно, чтобы справиться с противниками. Арон отбирал тех, кто лучше всех владел мечом, в основном молодых дворян, мужчин и женщин того же возраста, что и мы. Блэкбилл там, жаждет отомстить за смерть Одетты. Некоторые из них потеряли родителей во время нападения на Цитадель и только что унаследовали свои поместья. Интересно, может быть, я смотрю на семена нового двора: группа дворян, преданных мне и Арону, не получивших власти от отца Арона. Но чтобы иметь двор, надо быть королевой. В данный момент вероятность того, что мы с Ароном снова сядем на трон Соланума, слишком мала, чтобы о ней думать.

Сам Арон стоит рядом со мной, отдавая последние распоряжения.

– …так что просто оставайся с сыновьями лорда Корвакса, и если тебе покажется, что дела идут плохо, тогда ты должна пообещать мне, что…

– …преображусь и улечу, предоставив дело остальным, – я беру его за руку. – Да, да. Я знаю.

Он смотрит на меня сверху вниз, в его зеленых глазах мелькает веселье.

– Никакого героизма, Адерин. Пожалуйста?

– Я постараюсь вести себя хорошо. Если ты пообещаешь то же самое.

Веселье исчезает.

– Я не смогу геройствовать. Застрял здесь, словно…

– Потом, я имею в виду. Если меня схватят… – я крепче сжимаю его руку. – Не надо рисковать. И чем бы они мне ни угрожали, не сдавайся. Продолжай сражаться, пока можешь.

– Так и сделаю.

Я собираюсь попрощаться, сказать ему, что увижу его снова через несколько часов. Но вместо этого я делаю то, чего еще никогда не делала. Я делаю шаг вперед, обнимаю его, закрываю глаза и кладу голову ему на грудь. Его тело застывает от удивления. Затем его рука обнимает меня, и я чувствую короткое прикосновение его губ к своей макушке.

– Ты единственная семья, которая у меня осталась, Арон. Оставайся в безопасности, – я ослабляю хватку и смотрю на него. – Я скоро вернусь. Обещаю.

– Я буду ждать. – Он смотрит на небо; солнце начинает опускаться к горам. – Пора.

Я снимаю мантию и протягиваю его Арону; узел с другой мантией уже висит у меня на шее. Остальные вокруг меня тоже раздеваются, занимая позиции у реки или рядом с ней. Вода холодно пенится вокруг моих ног, когда я пробираюсь вброд, нащупывая ступнями каменистое русло.

Достаточно глубоко. Я раскидываю руки, поднимаю голову и закрываю глаза…

Несомая ветром, почти невесомая, я один раз облетаю Эйрию. Арон стоит, подняв руку в прощальном жесте. Я опускаюсь низко над ним в последнем молчаливом прощании, а затем отправляюсь в сторону равнин Дакии.

Глава пятнадцатая

Полет, кажется, занимает меньше времени, чем когда мы пробовали маршрут две ночи назад. Солнце все еще виднеется, истекая кровью на горизонте, когда мы прибываем в небольшую лесистую долину, которую Арон и я выбрали в качестве места для моей фиктивной встречи с Эорманом. Это к западу и немного южнее от Эйрии, где Серебряные горы превратились в округлые холмы. Я приземляюсь на небольшой, заросший сорняками пруд, меняю форму и выхожу. Кроме мантии и другого одеяния, в моем узелке лежит старая, немного помятая, но очень богато украшенная корона; Арон нашел ее среди других обломков, которыми была набита Эйрия, и отполировал. Его цель – подчеркнуть очевидное. Чтобы привлечь внимание нападающих ко мне, заставить их думать, что они видят то, что нам хочется, чтобы они видели. По той же причине лорд Шрайк, самый близкий по телосложению и цвету кожи к Эорману, надел на свои темные волосы отполированный серебряный венец, а леди Финч достала толстую книгу – заброшенный и изъеденный червями сборник стихов, который сегодня вечером будет Книгой Обрядов.

Должно быть, это выглядит так, будто я собралась выходить замуж.

Наше оружие уже здесь, перевезено прошлой ночью и спрятано в подлеске. Я не могу рисковать поясом с мечом – итак довольно неприятно будет разрывать свободно сшитые швы туники, если мне придется превращаться в спешке, – поэтому я вонзаю свой клинок в землю перед собой и бросаю на него мантию.

Бран Призрачная Стрела, старший из сыновей лорда Корвакса, подходит ко мне.

– Вы готовы, Ваше Величество?

– Думаю, да, – я провожу пальцами ног по прохладной траве. Эта низменность защищена; нас окружают спелые почки звездных цветов, покачивающиеся на зеленых усиках – ранние признаки лета, которых все нет в равнинах. – Надеюсь, они придут вовремя.

Он улыбается.

– Когда они прибудут, мы будем их ждать. Все мои братья поблизости.

– Благодарю вас.

Когда Призрачная Стрела скрывается среди деревьев, лорд Шрайк занимает позицию напротив меня, а леди Финч встает между нами. Четыре других дворянина идут прямо за нами, исполняя роль свидетелей и стражников. Мы все стараемся не смотреть в небо, стараемся не выглядеть так, будто ждем нападения.

Лорд Шрайк хмуро смотрит на нависающие ветви.

– Мы будем в большей опасности на открытой местности.

Я подавляю желание закатить глаза; мы с Ароном уже не раз обсуждали это с Шрайком.

– Но мы хотим заставить их трансформироваться, милорд. Напасть на них, как только они изменят свою форму, – я протягиваю руку. Он берет книгу, и леди Финч открывает ее, словно читает.

Осталось уже недолго.

Что я буду делать, если придет Люсьен? Если мне придется смотреть, как один из моих людей убивает его? Если мне придется напасть на него, чтобы защитить себя или другого от его клинка? Я думаю, что смогу это сделать. Но легче остановиться на Зигфриде. Представить его с мечом у шеи. Или пронзенным там, где у людей сердце.

Где-то в тени настоящий дятел начинает сверлить ствол дерева, быстрый стук его клюва контрастирует с глухим стуком моего пульса. Я пытаюсь замедлить дыхание. Расслабить мышцы. Но в то же время я напрягаю слух, прислушиваясь к свисту вытесненного воздуха, который сигнализирует о приближении преображенного дворянина.

Должно быть, уже почти пора.

Я смотрю, как верхушки деревьев исчезают в темноте, когда дневной свет уходит.

Должно быть, пришло время.

Если только они не придут. Если только Верон не потерпел неудачу, или не предал нас, или…

Широкие крылья бьют в воздухе над нами, кружа, ищут способ добраться до нас или место для посадки. Мы приседаем, вскидываем руки, изображаем удивление. Держим мечи спрятанными. Дворяне приземляются на другом краю долины, где земля свободна от деревьев, образуя вокруг нас неровный круг. Они спешат вытащить мантии и оружие из узелков, которые несут. И бегут к нам.

Их не больше двадцати. Я не вижу Таллис, но Зигфрид там. Зигфрид, а рядом с ним Верон.

«Подожди, – говорил мне Арон. – Подожди, пока не увидишь выражения их лиц».

В последнюю минуту я выдергиваю меч из земли и обвожу им широкую дугу, пока лезвие не впивается в плечо бегущего на меня человека.

Он кричит, и долина взрывается.

Дворяне, прячущиеся среди деревьев, бросаются вперед, обрушиваясь на нападающих с тыла. Они, в свою очередь, паникуют, понимая, что попали в ловушку, разрываясь между борьбой и бегством. Некоторые сразу же пытаются вернуться на открытые участки, где могли бы трансформироваться. Мои люди отпускают их, наша цель – Зигфрид.

Нельзя допустить, чтобы он сбежал.

Я наблюдаю за битвой с небольшого расстояния, под защитой Брана и Фэйна Призрачной Стрелы. Мое неучастие было согласовано – по логике вещей, я слишком важная персона, чтобы рисковать. К сожалению, логика не мешает мне чувствовать себя бесполезной. Я сжимаю рукоять меча, вглядываясь в сгущающуюся темноту, пытаюсь понять, что происходит. Трудно отличить друга от врага. Крики раненых или умирающих звучат одинаково, на какой бы стороне они ни находились. Я потеряла Зигфрида из виду; думаю, он спрятал свои светлые волосы под капюшоном мантии. Но мы окружили их. А нас слишком много; захватчики из Цитадели не смогут пробиться наружу. Один за другим они либо падают под нашими мечами, либо поворачиваются и убегают.

Два других брата Призрачной Стрелы находятся в самой гуще схватки. Я чувствую, как напряжение исходит из моих спутников, как пар вырывается из котла. Они наклоняются вперед, сосредоточившись на том, что происходит впереди.

Зигфрид выскакивает из тени деревьев рядом с нами и вонзает меч в бок Фэйна.

Фэйн вскрикивает и спотыкается. И все же он вовремя поднимает меч, чтобы отразить следующий удар Зигфрида. Я поднимаю свой собственный клинок и бегу вперед, но Бран встает передо мной, отталкивает меня с дороги и бросается на Зигфрида. Он не дотягивается до него: Зигфрид оттаскивает Фэйна вверх и бросает его на пути брата, заставляя Брана бросить оружие, чтобы поймать его. Не останавливаясь, Зигфрид ранит Брана в ногу, выхватывает меч и отбрасывает его в сторону.

Затем, подняв меч, он шагает ко мне. Улыбка. Точно так же он улыбался мне, когда выходил из темноты Цитадели, когда запирал нас с Летией в башне на озере, когда рассказывал, как умрет Люсьен. Улыбка хищника, ослепленного своим высокомерием, уверенного в том, что он всегда одерживает верх.

Я сглатываю комок в горле и переступаю с ноги на ногу, готовясь встретить его атаку. Бран изо всех сил пытается встать на ноги, крича мне, чтобы я бежала. Я не обращаю на него внимания. Зигфрид обошелся мне слишком дорого. И теперь он заплатит.

Зигфрид делает выпад. На его лице мелькает удивление – я отражаю его первую атаку, удивлен, что не смог мгновенно обезоружить меня? Мы обмениваемся шквалом ударов. Он начинает хмуриться.

Я вспоминаю, что он никогда не видел, как я дерусь, и расплываюсь в улыбке.

– Я же говорила, что убью тебя, Зигфрид.

– Думаю, нет. Ты… – он хмыкает, когда мой клинок рассекает кожу на его предплечье, – ты должна знать свое место.

– Мое место, – я снова бью его, и он прижимает свободную руку к боку, – над твоим мертвым телом, ублюдок.

Зигфрид сильнее и тяжелее, но я быстрее. Лучше.

Я ждала этого момента месяцами. Лорд Пианет и остальные замечают, что происходит, и с криками бегут к нам, а удары меча Зигфрида становятся все более дикими и отчаянными. Он тоже перемещается, крадучись, чтобы быть ближе к открытой местности на краю долины.

Но я не позволю ему сбежать.

Я борюсь быстрее, заставляя его отступить, полностью сосредоточиться на защите. Он отступает снова и снова, пока я не выкручиваю клинок и не вырываю меч из его руки.

Он падает на колени, и я думаю, что он собирается сдаться, молить о пощаде.

Но это уловка. Когда я приближаюсь к нему, он ныряет под мой клинок, полосует рукой по моему бедру и перекатывается на ноги. Кажется, он ударил меня или пытался ударить – боли нет. Пока я не замечаю, что моя одежда порвана, и не вижу узкое лезвие кинжала, рукоять которого спрятана в руке Зигфрида. Чувствую, как по коже струится теплая кровь. Шок замедляет меня. Прежде чем я успеваю среагировать, нога Зигфрида касается моей груди, и я отлетаю назад, теряя хватку на собственном мече, когда падаю на землю.

Я встаю на четвереньки и начинаю искать в подлеске свой клинок. Но Зигфрид уже держит меч в руке и поворачивается ко мне, когда Бран, хромая, идет вперед и бьет Зигфрида по ногам.

Недостаточно. Зигфрид не падает. Он начинает атаковать Брана, нанося удар за ударом, а я все еще не могу найти свой меч…

Но прямо передо мной большой камень. Я поднимаю его обеими руками, напрягаясь под тяжестью, подхожу ближе к Зигфриду и швыряю ему в спину. Зигфрид бросается вперед, приземляется на руку с мечом и кричит – треск кости заставляет меня заскрежетать зубами.

Бран прижимает его к земле и опускается на колени, хватаясь за раненую ногу и задыхаясь.

Еще мгновение, и Пианет с остальными добегают до нас. Бран встает и, прихрамывая, возвращается к брату, а Пианет поднимает нападавшего на ноги. Правая рука Зигфрида вывернута под странным углом, как будто плечо сломано или вывихнуто. Он вскрикивает от боли, когда Пианет отрывает полоску ткани от его халата и связывает ему руки за спиной.

– Не беспокойтесь, Ваша Светлость, – бормочет Пианет, – мы скоро положим конец вашим мучениям.

Я спешу туда, где Бран сейчас ухаживает за своим братом.

– Насколько все плохо?

– Я еще не уверен…

Фэйн в сознании, но он сжимает свой бок и делает тугие, неглубокие вдохи, будто пытается не расширять грудную клетку.

Бран разрывает мантию Фэйна пополам и начинает делать импровизированную повязку.

– Ваше Величество, – это лорд Шрайк, истекающий кровью из-за пореза на голове, но в остальном, по-видимому, невредимый. – Победа за нами. Больше не с кем биться.

Я провожу тыльной стороной ладони по лбу, позволяя плечам расслабиться, а дыханию замедлиться.

– Слава Жар-птице. Возьмите кого-нибудь из наших людей и убедитесь, что поблизости нет никого, кто мог бы последовать за нами. Но не заходите слишком далеко. Нам нужно… – я вздрагиваю, когда порез на бедре начинает жечь, – нам нужно разобраться с Зигфридом и убраться отсюда.

– Вы ранены, миледи?

– Всего лишь царапина, – надеюсь… я еще не осматривала рану, но мне кажется, что она больше не кровоточит.

Шрайк кланяется. Пока он идет перевоплощаться, я улучаю момент, чтобы оглядеть поле боя. Тут и там члены нашей группы добивают тех из врагов, кто слишком тяжело ранен, чтобы выжить; милосердие, действительно. Мы не можем нести их, и я не оставлю их здесь медленно умирать. Последний мучительный голос замолкает. В долину возвращается что-то вроде покоя. Я возвращаюсь туда, где охраняют Зигфрида. Вряд ли он сможет взлететь с таким плечом, но Пианет не рискует; четыре клинка нацелены на шею Зигфрида, готовые нанести удар, если он попытается трансформироваться.

– Доложите?

– Восемь убитых среди наших врагов плюс несчастные, с которыми только что покончили. Мы устроим погребальный костер из тел и оружия, – он указывает назад, на верхний край долины, где обнажается скальная порода; я могу только разглядеть пару фигур в плащах, нагромождающих ветки на большую кучу. – Среди наших людей нет смертей. Несколько ран. Лорду Фэйну Призрачной Стреле срочно нужна медицинская помощь.

– Он может лететь?

Пианет кивает.

– Его братья тоже так думают, с их помощью.

Я оглядываю собравшихся вокруг.

– Где господин Верон?

– Пропал, миледи. Полагаю, он вернулся в Цитадель вместе с теми, кто бежал.

Зигфрид, окровавленный, оскалив зубы, шипит на меня:

– Моя сестра поймет, что он предал нас. Она заставит его страдать за его… – удар одного из мечей заставляет его замолчать.

Зачем Верону рисковать и возвращаться в Цитадель? Мне нужны тишина, безопасность и пространство, чтобы подумать об этом. Но прежде чем я смогу вернуться на Эйрию, мне нужно кое-что сделать.

– Верон выбрал свой путь. И мы не можем терять времени. Я больше не потерплю, чтобы кто-то приносил жизнь в жертву этому… существу, – рядом лежит поваленный ствол дерева. – Приведите его.

Зигфрид борется, ругается и плюется, когда его тащат к стволу дерева и ставят на колени.

Все знают, что будет. Мы с Ароном заранее обсудили это со всеми членами Собрания в Эйрии. Мы все согласились.

И все же во рту у меня пересохло. Я вожу языком по губам. Прочищаю горло и мысленно подбираю правильные слова.

– Зигфрид Редвинг из дома Сигнус Олорис, бывший когда-то защитником Олориса, ты был признан судом своих товарищей виновным в измене королевству и короне. Герб твоего дома будет вычеркнут. Имя твоего дома будет опозорено. А ты сам, – я делаю глубокий вдох, решив не позволить голосу дрогнуть. – А ты сам будешь казнен немедленно, в соответствии с законами. Так говорят старейшины.

Голоса вокруг эхом повторяют мои последние слова.

Зигфрид смеется и поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня.

– Делай, что хочешь, Адерин. Ты думаешь, что победила, но это не так. Смерть идет за тобой, – он плюет на меня. – Ты скоро встретишься со своей драгоценной Одеттой. И с Летией, своей бескрылой любимицей, – он ухмыляется, видя шок на моем лице. – Разве ты не знала, что я замучил ее до смерти после того, как ты бросила ее в Цитадели?

Летия…

Я хватаю его за волосы, упираясь коленом в поврежденное плечо, заставляю его поднять голову. Он стонет от боли, когда ярость и горе вспыхивают в моем нутре, и я чувствую, как мои черты искажает гнев.

– Будь у меня больше времени, я бы отрезала тебе язык за то, что ты осмелился произнести их имена. Я бы содрала с тебя кожу с перьями за каждую жизнь, которую ты погубил. Все муки ада, которые ждут тебя, никогда, никогда не будут такими, каких ты заслуживаешь, – я делаю шаг назад и вытираю руку о мантию. – Отрубить ему голову.

Лорд Пианет срывает с Зигфрида мантию. Леди Финч кладет одну ногу ему на спину и наклоняется так, что он примыкает шеей к стволу дерева. Шрайк, только что вернувшийся, протягивает Пианету топор, принесенный сюда вчера.

Пианет поднимает топор высоко над головой. Зигфрид сыплет проклятиями, проклиная королевство, Арона, меня…

Глухой удар. Хлещет кровь, брызгая на всех, кто стоит рядом, окрашивая воздух металлическим привкусом. Голова катится по траве, оставляя еще больше кровавых следов.

Мой желудок сжимается. Но дело сделано. Зигфрида наконец-то заставили замолчать.

Я сплевываю на землю, чтобы избавиться от привкуса смерти во рту.

– Принесите голову. Арон заслуживает его увидеть.

– Может, добавим тело к погребальному костру? – спрашивает Пианет.

Я хочу сказать «нет». Сказать им, что Зигфрид не заслуживает такого внимания. Что было бы более уместно позволить волкам съесть его. Но если Таллис придет искать его – а я уверена, что она придет, – лучше оставить ее в сомнениях. Чтобы она хоть на короткое время задумалась, не держим ли мы Зигфрида, чтобы торговаться.

– Да. Он может стать жертвой призраков тех, кого мы потеряли. Пусть горит.

Шрайк и еще один человек берут топор и тащат тело к погребальному костру. Пианет заворачивает голову в мантию. Братья Призрачная Стрела проверяют, способен ли Фэйн трансформироваться, и тогда костер поджигают. Остальные меняют форму и поднимаются в небо.

Под нами вспыхивает пламя, и мертвецы начинают превращаться в пепел.

Мы возвращаемся медленно: лорд Фэйн слаб, и даже те, кто не ранен, измучены. Новость об убийстве Летии подобна плотному туману, который выжидает момента, чтобы поглотить меня; если я позволю себе думать об этом, я совершенно потеряюсь. Вместо этого я прячу свое горе и цепляюсь, пока могу, за месть, которую получила взамен. По крайней мере, никто не пытается нас преследовать. По мере того как мы удаляемся от долины, я начинаю расслабляться, несмотря на раздражение от травмы. Тем не менее в своем сознании я слышу, как все вздыхают с облегчением, когда в поле зрения появляются ворота Эйрии.

Они следили за нами. Еще до того, как мы приземляемся, ворота открылись, и другие дворяне выбежали с факелами, мантиями и кувшинами воды. Я замечаю двух почтенных сестер, ожидающих, чтобы помочь раненым; они берут лорда Фэйна под свою опеку.

Я приземляюсь на реку и снова принимаю человеческий облик.

– Здесь, – это Арон, он стоит на берегу реки и протягивает мне мантию. Я заворачиваюсь в нее. Потом он обнимает меня – теперь уже без неловкости – и говорит, как он рад, что я вернулась. Кто-то протягивает мне чашку с водой; я осушаю ее и прислоняюсь к Арону, когда мы входим в Эйрию.

– Все собрались в главной пещере, – говорит он, – но прежде чем мы туда доберемся, скажи мне: ты ранена? Мы кого-нибудь потеряли? А Зигфрид и Таллис…

Я смеюсь. Несмотря на смерть Летии, несмотря на то, что нам не удалось схватить Таллис, осознание победы над ее сводным братом проносится по моим венам потоком неистового восторга.

– Вопросы потом. Сначала я хочу тебе кое-что показать, – толпа расступается, ожидая, пока мы пройдем через пещеру. – Помоги мне забраться на стол.

Арон, уловив мое настроение и ухмыляясь, вскакивает на каменный стол и тянет меня за собой.

Боль пронзает мою раненую ногу и заставляет меня немного споткнуться.

Арон поддерживает меня.

– Ты ранена?

– Царапина, и все.

Пианет передает мне сверток, который он нес.

– Люди Соланума, – гул голосов стихает, когда я начинаю говорить. – Этой ночью мы нанесли первый удар в битве за возвращение нашего королевства. Те, кто вызвался защищать вас, сражались храбро, и никто не погиб. – Раздаются радостные возгласы. – Наши враги потерпели поражение. Многие были преданы огню. А тот, кто вел их, – я тянусь к свертку, подавляя отвращение, хватаю голову Зигфрида за волосы и повышаю голос, – мертв. – Когда я поднимаю отрубленную голову высоко в воздух, пещера взрывается одобрительным ревом как дворян, так и бескрылых.

– Вино, – заказывает Арон. – Вино для всех. Сегодня вечером мы празднуем!

Я заворачиваю голову Зигфрида обратно в мантию и возвращаю ее Пианету.

– Что мне с этим делать, Ваши Величества? – ему приходится перекрикивать шум людей, приветствующих и поздравляющих друг друга.

Я смотрю на Арона, приподняв брови.

– Пусть все, кто хочет, поглядят, – говорит он, – многие здесь потеряли друзей и семью из-за жестокости Зигфрида. Затем сбросьте с какой-нибудь высокой скалы. Птицы могут выклевать его дочиста.

– Как вам будет угодно, мой господин, – Пианет кланяется и уходит.

Арон сжимает мое плечо, наклоняясь ближе, чтобы я могла услышать его сквозь громкое пение.

– Не могу поверить, что ты это сделала.

– Все эти многочасовые уроки фехтования наконец-то оказались полезными. Но я должна рассказать тебе о… Летии… – я прижимаю пальцы ко лбу, когда очередная волна боли вызывает у меня головокружение.

Арон обнимает меня.

– Адерин?

– Ничего страшного… Зигфрид полоснул мне ногу, но… – еще один мучительный всплеск, достаточно сильный, чтобы я задохнулась и схватилась за раненое бедро, но на этот раз боль не утихает. А Арон изо всех сил старается поддержать меня. Я слышу, как он зовет на помощь, когда я выскальзываю из его руки и падаю…

Я просыпаюсь в своей комнате под приглушенные звуки продолжающегося праздника. В углу стоит стул. Арон сидит на нем и читает. Он закрывает книгу, а я вздыхаю и поворачиваюсь на бок, чтобы взглянуть на него.

– Ты чувствуешь себя лучше?

– Думаю, да, – моя нога перевязана, но все еще болит. – Что случилось?

– Потеря крови и истощение, говорят целители. Ты проспала почти весь день, но мне обещали, что беспокоиться не о чем.

– Хорошо. – Я сажусь, натягивая одеяло на плечи.

– Лорд Бран описал мне, что произошло. Он утверждает, что кричал на тебя, чтобы ты преобразилась и сбежала, но, очевидно, у тебя был внезапный приступ глухоты, – он поднимает бровь, хотя на его губах все еще играет улыбка. – Я так рад, что взял за правило просить тебя не совершать героических поступков.

– Я не собиралась драться с Зигфридом, Арон. Но я должна была. Никогда в жизни мне так не хотелось причинить кому-нибудь боль. И после того, что он сказал о Летии…

– Пианет рассказал мне. Мне очень жаль.

Я шмыгаю носом и вытираю слезу.

– Не могу поверить, что ее больше нет. С тех пор как мне исполнилось двенадцать, мы едва ли провели день порознь… – на мгновение я задерживаю дыхание, отстраняясь от бездны горя, зияющей передо мной. – Давай поговорим о чем-нибудь другом. Пожалуйста.

– Конечно. Я думал о доминионах. Нам придется переселить два из них, когда все это закончится. Бритис и Олорис.

– Я буду рада избавиться от Патруса. Разве у лорда Ковакса нет владений в Бритисе? Возможно, мы сможем передать этот доминион его семье.

Арон кивает.

– Они определенно доказывают, что заслуживают этого. А лорд Бран превосходит Патруса во всех отношениях. Умный, храбрый, красивый… – он печально улыбается. – Мне бы очень хотелось влюбиться в него, но думаю, что между тобой и Валентином моя жизнь и так достаточно сложна.

– А Валентин знает, что его брат не вернулся?

Арон скрещивает ноги и постукивает пальцами по обложке книги.

– Я коротко с ним поговорил. Он не знает, почему Верон ушел и где он. Хотя, думаю, можно предположить, что он вернулся в Цитадель, – он смотрит на меня. – Ты ему доверяешь?

Я пожимаю плечами.

– Возможно, Таллис имеет над ним какую-то дополнительную власть; полагаю, она могла бы взять под стражу кого-то из его людей. Но он сдержал свое слово. Он привел Зигфрида в долину, – последнее, о чем просил меня Верон перед отъездом, – это довериться ему. Несмотря на его исчезновение, часть меня все еще хочет ему верить.

Арон встает.

– Ты достаточно хорошо себя чувствуешь, чтобы присоединиться к вечеринке?

– Да. Дай мне одеться, и я пойду за тобой.

Празднование продолжается до самой ночи; каждый нуждается в отдыхе после стольких дней неопределенности и беспокойства, после стольких страданий. Меня просят снова и снова пересказывать историю моей схватки с Зигфридом. Но моя рана и горе догоняют меня. Я оставляю Арона наслаждаться импровизированным танцем и иду спать.

Но не для отдыха. Мне снится казнь Зигфрида. Или не Зигфрид: в половине случаев голова, лежащая у моих ног, темноволосая, а не белокурая.

Я поднимаю ее, и на меня смотрят мертвые глаза Люсьена.

Я не удивлена, что на следующее утро не чувствую себя отдохнувшей, но я ожидала, что нога будет болеть не так сильно. Вместо этого мне становится еще хуже. Я снова посылаю за докторами. Назначается другая мазь вместе с эликсиром, и рана перевязывается заново.

Новое лекарство приносит некоторое облегчение. Я пытаюсь вернуться к нормальной жизни. Мы с Ароном и нашими советниками начинаем планировать штурм Цитадели, как только из Ланкорфиса и Дакии будут присланы новые силы. Это кажется очевидным следующим шагом, хотя мы все сжимаемся при мысли о количестве крови, которая неизбежно будет пролита. Арон предлагает Валентину уехать, присоединиться к остальным своим соотечественникам на острове, который обустроили под базу. Меня не удивляет, что Валентин отказывается. Он смотрит на Арона с такой теплотой в глазах, что Арон с тревогой смотрит на меня, думая, не делает ли меня несчастной явная привязанность, возникшая между ними. Он уверяет меня, когда мы остаемся наедине, что наши брачные клятвы все еще священны, что после поцелуя, которым они обменялись на нижних уровнях Цитадели, его отношения с Валентином не пересекали границ дружбы. Но я говорю ему, что мне было бы все равно, если бы это было так. Я рада за них обоих. Рада, что они нашли хоть какое-то утешение в эти безутешные дни.

Но мой собственный комфорт недолговечен. Через четыре дня после моего возвращения в Эйрию, четыре беспокойные ночи спустя, воспаление не только вернулось, но и распространилось дальше. Я не могу правильно согнуть колено. Вызывают еще врачей. Они поджимают губы и довольно бодро разговаривают со мной.

И только когда я слышу, как Арон допрашивает их за дверью моей комнаты, я слышу слова «яд».

Отравленный клинок.

Теперь я понимаю последние слова Зигфрида, сказанные мне перед казнью: и – Ты думаешь, что победила, но это не так. Смерть идет за тобой…

Еще несколько часов я нахожусь в ясном сознании. К вечеру меня охватывает лихорадка. Я начинаю терять счет времени, дрейфуя в море зелий и дурных снов. Иногда я дрожу от холода, ноги мерзнут, а зубы стучат так сильно, что я не могу говорить. Иногда я горю, обливаюсь потом, губы трескаются и пересыхают. Они переводят меня в большую комнату высоко в Эйрии, с широким окном, чтобы я могла дышать ветром с гор. Но я не чувствую себя комфортно. Совсем. Боль в ноге становится такой сильной, что мне хочется впиться ногтями в кожу, вырвать рану, которая мучает меня, если бы только я могла добраться до нее через бинты.

Со мной всегда кто-то есть. Некоторые из моих посетителей живые. Нисса, или Кора, или Валентин, или Арон.

Некоторые из них мертвые. Одетта. Летия. Моя мать.

Кто бы ни был со мной, я прошу их пообещать, что они не позволят врачам отрезать мне ногу – несмотря на мучения. От моей способности преображаться зависит судьба нашей монархии: выстоит она или падет. И я боюсь, что не смогу летать с одной ногой. Все обещают. Но я не уверена, что могу им доверять. Я не знаю, настоящие ли они.

Зигфрид приходит злорадствовать, сидит в углу комнаты и ухмыляется мне в виде мертвой головы.

Мой мозг распадается, а тело терпит неудачу. Я улавливаю обрывки разговора. Иногда я понимаю, хотя больше не могу сформулировать слова, чтобы ответить. Однажды днем или ночью – я не знаю, когда именно, – Арон сидит со мной, держа меня за руку, когда стражник приносит ему новость: корабли, плывущие вниз по реке Дакрис, приближаются к Серебряным горам.

«Покаянные, – вот что я хочу сказать. – Может быть, Покаянные наконец-то пришли нам на помощь. Отправьте кого-нибудь узнать», – но мои губы не могут произнести ни слова.

Яд Зигфрида лишил меня языка. Я могу только стонать.

Арон отсылает стражника, находит где-то прохладную влажную тряпку и кладет мне на лоб.

– Моя бедная Адерин, врачи готовят новую настойку на основе различных трав, которая, как они надеются, принесет некоторое облегчение. Ты понимаешь меня? – Когда я смотрю на него, он качает головой и отводит взгляд. – Хотел бы я знать, как тебе помочь.

Свет в комнате угасает, и тени пугают меня, но я не могу попросить Арона зажечь еще свечи.

Я хочу Летию. Я хочу увидеть ее снова, только в последний раз, прежде чем тьма поглотит меня. Я хочу сказать ей, как сильно я ее люблю.

Но я думаю, что для этого уже слишком поздно.

Глава шестнадцатая

Огонь свечей. Я чувствую его сквозь веки. Огонь свечей и прохладный ветерок, который ласкает мое плечо и заставляет меня слегка дрожать. Я меняю позу и ощущаю тяжесть на своем теле.

Одеяла?

Или саван? Меня завернули в простыню и положили на погребальный костер в лодку. Потому что думают, что я действительно мертва. Возможно, свет, который я ощущаю, – это пламя, зажженное, чтобы поглотить мое тело…

Я задыхаюсь и приподнимаюсь на локте, тошнота скручивает мои внутренности, я слишком напугана, чтобы смотреть.

– Адерин… – со мной кто-то есть. Я чувствую, как чья-то рука сжимает мое плечо. – Адерин, успокойся.

Возможно, я уже мертва.

Или это галлюцинации.

Потому что это невозможно, но человек, который говорит со мной – он звучит почти так же, как…

Люсьен.

Я открываю глаза. Люсьен стоит в комнате, склонившись надо мной. Я пытаюсь отползти от него, позвать на помощь, но слишком слаба – он зажимает мне рот рукой, прежде чем я успеваю издать хоть звук.

Кора спит в кресле в углу, но даже не шевелится, когда я обхватываю его руку и пытаюсь вырваться.

Мои конечности с таким же успехом могли быть набиты пухом.

– Пожалуйста, Адерин, клянусь, я не причиню вам вреда. Я обещаю… – его голос низкий, умоляющий.

Я перестаю сопротивляться, слишком измученная, чтобы продолжать.

Он убирает руку от моего рта – медленно, на случай, если я попытаюсь закричать, наблюдая за мной все это время, – и обнимает меня за плечи. Прижимает меня к себе, кладет мне за спину еще одну подушку. Внезапная близость – он снова нежно обнимает меня – заставляет меня затаить дыхание. Но Кора все еще не просыпается. Усадив меня на подушки, Люсьен берет чашку со столика рядом с кроватью.

– Вот. Я принес вам эликсир. Выпейте, и побыстрее, – он подносит горько пахнущую жидкость к моим губам.

Разве он не знает, что яд Зигфрида лишил меня дара речи? Я отрицательно качаю головой.

Люсьен опускает чашку.

– Послушайте, я сделал все, что мог, чтобы залечить рану на вашей ноге, но вы должны выпить это. Это уймет боль. И я обещаю, что тогда вы сможете отдохнуть.

Он говорит о сне или смерти? Он здесь, чтобы избавить меня от страданий? Я крепко сжимаю губы.

Люсьен вздыхает.

– У вас нет причин доверять мне, я понимаю. У вас есть все основания ненавидеть меня после того, что случилось в Мерле и Цитадели. Но я пытаюсь спасти вас, – он качает головой. – Я мог бы сказать вам правду, но вы мне не поверите. И у меня не так много времени. У вас не так много времени, – он щиплет себя за переносицу и снова вздыхает. – Вы чувствуете себя лучше, не так ли?

Я мысленно ощупываю свое тело, размышляя. Нога все еще болит. Сильно. Но это тупая боль, а не та агония, которую я испытывала раньше. Я устала, но я чувствую. Я могу думать. Так, может быть, лихорадка тоже прошла? Если только все это не сон. Какая-то частично ясная прелюдия к смерти, в которой мой мозг и мои чувства сговариваются рассказать мне историю, которую я хочу услышать.

Что Люсьен не предал меня. Что он все еще заботится обо мне. Что он любит меня.

– Давайте, – Люсьен снова подносит чашку ближе, его темные глаза полны мольбы. – Если не ради себя, то ради королевства. Еще есть надежда.

Если это сон, то он предпочтительнее реальности. Я открываю рот, и Люсьен – иллюзия это или нет – помогает мне выпить из чашки. Осушить ее. Когда все кончено, он дает мне немного воды, чтобы очистить рот от привкуса, убирает лишнюю подушку и поправляет одеяло. Разглаживает волосы на подушке, слегка мне улыбаясь. Его пальцы дарят прохладу и нежность моей коже. Мне удается поднять к нему руку. Он берет ее. Закрывает глаза и прижимает ее к темной щетине на щеке. Наклоняется, чтобы поцеловать меня в лоб.

Я делаю глубокий вдох. Он пахнет так же, как я помню: живой зеленью, широкими просторами и снегом на горах.

– А теперь спите, моя дорогая Адерин.

Я снова пытаюсь поднять руку, но те немногие силы, что у меня есть, похоже, иссякают. Все, что я могу сделать, это согнуть пальцы. Слабое движение. Но Люсьен – Люсьен моего воспаленного воображения, ибо эта слабость наверняка означает, что моя жизнь уходит, – все еще понимает. Он кладет мне руку на живот, но не отпускает.

– Не бойтесь. Я не оставлю вас. Не раньше, чем вы уснете.

Небольшая милость, учитывая, что я молода и не готова умереть.

Но лучше, чем ничего.

Две вещи приводят меня в сознание: яркий свет и звуки пения. Но на этот раз я не боюсь. Я открываю глаза…

Я все еще жива. Если только загробная жизнь не очень похожа на Эйрию. Жива и смотрю на солнечные лучи, просачивающиеся сквозь плохо пригнанные ставни. Кора здесь, тихо ходит по комнате, напевая себе под нос, и вытирает пыль. Еще один признак того, что я не сплю: ни одна из галлюцинаций до сих пор не выполняла домашнюю работу. Я шевелю пальцами ног под одеялом. С облегчением обнаруживаю, что у меня все еще есть обе ноги. Мое раненое бедро болит, но мои мышцы чувствуют, что они должны работать. По крайней мере, в теории. Кора начинает посыпать пол сладким укропом. Его аромат поднимается и смешивается с ароматом лаванды и бледно-голубых речных роз, которые поникли в кувшине на столе рядом со мной. Она поворачивается к моей кровати. Ахает и роняет корзину, которую держит.

– Миледи, да благословит меня Жар-птица! Я позову Его Величество…

– Подожди… – хриплый, но все же мой собственный голос. – Подожди, Кора, – я начинаю кашлять, в горле так пересохло, что больно. – Вода… – Кора моргает, отряхивается и достает из кармана перчатки. Надев их, она наливает мне чашку воды. Я в силах заставить себя сесть, чтобы выпить ее.

– Спасибо. Еще? – я протягиваю ей чашку дрожащими руками, и она снова наполняет ее. Я быстро осушаю ее снова. – Как… как долго?

– Ну… – она смотрит в потолок и начинает считать на пальцах. – Сегодня двенадцатое число лавра, а с тех пор, как спала лихорадка, прошла почти неделя. А вы заболели за две недели до этого…

Почти три недели. Я указываю на ставни.

– Открой их, пожалуйста.

Она кусает нижнюю губу и смотрит в пол.

– Кора?

– В данный момент мы не должны открывать ставни, миледи. Почему бы мне не принести вам отвар? Или супа?

Что-то случилось. Хотя Кора явно не хочет говорить мне, в чем дело.

Я отрицательно качаю головой. Откидываюсь на подушках.

– Просто… помоги мне одеться.

На это у меня уходит некоторое время. Руки и ноги у меня словно перья, совсем нет сил; умывание, одевание и причесывание так утомляют меня, что потом приходится вновь садиться. Кора все время болтает, рассказывая мне, какое облегчение испытывают врачи, и как я бормотала во сне, но до сегодняшнего дня так и не просыпалась. В конце концов я готова, и как только я немного ем, я чувствую себя сильнее. Кора достает мне трость и настойчиво следует за мной, пока я медленно спускаюсь в главную пещеру.

Сначала я слышу голоса: звонкий тон лорда Корвакса на фоне гула. Скайн, или то, что от него осталось, похоже, на собрании, и большинство остальных жителей Эйрии – благородных и бескрылых – пришли, чтобы посмотреть. Когда я спускаюсь по лестнице, вглядываясь в море голов, я замечаю Валентина, стоящего рядом с центральным кругом, слегка наклонившегося вперед, сосредоточенны на том, что говорят. Все так сосредоточены, что сначала мне приходится похлопать по плечу одного из аристократов в углу комнаты, чтобы заставить его пошевелиться. Но слух о моем внезапном прибытии опережает меня. Толпа расступается, освобождая мне место. Дворяне приветствуют меня, бескрылые выкрикивают благословения; удивление – самая очевидная эмоция в их голосах, но также я слышу и облегчение.

Круг из Скайна распадается, и Арон шагает вперед.

– Адерин, ты проснулась… – он берет мою руку и целует. – Но почему меня не вызвали? – он хмуро смотрит через мое плечо на Кору. – А врачи, конечно…

– Со мной все в порядке, Арон. Я могу поговорить с врачами позже. Скайн собрался. Очевидно, у нас есть неотложные дела.

Арон вздыхает.

– Полагаю, раз ты уже покинула комнату… – он берет меня за руку и ведет вперед, и я впервые вижу незнакомку, стоящую в дальнем конце круга. Одетая в доспехи из странной полупрозрачной чешуи поверх кожаной туники, брюк и сапог, с медными волосами, собранными в пучок, она выглядит точно так же, как и тогда, когда я впервые увидела ее.

– Дамарин! – я расплываюсь в широкой улыбке. Это, вероятно, не очень по-королевски, но леди Крамп здесь нет для того, чтобы упрекать меня, и мне действительно все равно. – Когда вы сюда добрались? И как? И почему, – я бросаю взгляд на Арона, – мне никто не сказал?

– Ты только что проснулась. Когда именно я должен был тебе сказать? – он улыбается, но на его лице появляются новые морщины беспокойства. – Полагаю, нет никакого смысла предлагать тебе вернуться в свою комнату, моя королева?

– Абсолютно никаких, – я протягиваю руку; Дамарин пересекает круг, и мы хватаем друг друга за предплечья – тот же жест приветствия, который она показала мне на Галене.

– Я пришла, Адерин, как и надеялась. И я привела с собой отряд людей, хотя нас может не хватить, чтобы помочь вам, – она оглядывается через плечо. Сорок или около того мужчин и женщин, все высокого роста, все одеты, как Дамарин, вооружены мечами и длинными луками, стоят в дальнем конце пещеры.

– Добро пожаловать, все вы. Я рада видеть вас здесь. Хотя я сожалею, что не смогла поприветствовать вас в Серебряной Цитадели, как хотела.

– Мы получили известие о падении Цитадели от наших агентов, – Дамарин хватает меня за плечо. – Я сожалею о ваших страданиях. Насколько я понимаю, трое из тех, кто был с вами на Галене, пропали.

– Убиты, – я вздрагиваю, тела Одетты, Лина и Пира появляются перед моими глазами, даже когда я стою в переполненной пещере. Моя болезнь не затуманила ясности этого воспоминания. – Мы частично отомстили, по крайней мере.

– И ты чуть не поплатилась за это жизнью, – вставляет Арон. – Может быть, позже нам стоит снова собрать Скайн…

– Нет. Кто знает, сколько времени у нас осталось? Ставни закрыты, а Дамарин говорит, что не сможет нам помочь… Что случилось, Арон?

Лорд Корвакс делает шаг вперед.

– Если позволите, Ваши Величества? – Арон машет рукой, и Корвакс откашливается. – Леди Дамарин и ее люди, – Дамарин закатывает глаза, услышав, что он добавил титул, – прибыли примерно десять дней назад, приплыв из Северного Фениана. На тот момент у нас в Эйрии была одна община из Фениана, три из Ланкорфиса и две из Дакии. Затем, не желая тревожить Ваше Величество, примерно восемь дней назад…

– Не нужно с ней нянчиться, Корвакс, – перебивает его Арон. – Мы в осаде. Наемники Таллис разбили лагерь у нижних ворот, а дворяне патрулируют над главными. Вот почему мы не смеем открывать ставни. У нас нет возможности привезти еще солдат или еще еды. Запасы на исходе. Да, и Арден из Дакии сбежал.

– Он присоединился к Таллис?

– Нет, судя по довольно плохо написанной записке, которую он любезно оставил. Он удалился в замок Гвельф и отзывает дакийские конгрегации, которые все еще находятся в поле. Очевидно, его первой заботой остается благополучие его собственного народа.

Я вздыхаю.

– Он ждет, пока будет ясно, кто победит.

Арон кивает. Берет мою руку в свою.

– Есть еще кое-что.

– Под «еще кое-что», я полагаю, ты подразумеваешь «хуже»?

– Дворяне над главными воротами сбрасывают… ракеты, – его рот кривится от отвращения. – Отрубленные головы. Таллис, очевидно, поняла, что мы убили Зигфрида. Она казнила пленников в отместку.

Я крепко держу руку Арона, благодарная за поддержку трости.

– Кто?

– Те немногие, которых мы нашли, были изуродованы до неузнаваемости, – гул недовольства со стороны зрителей заполняет пещеру. – Но у них во рту были послания. Полоски бумаги, – он хмурится и встряхивает головой, словно пытаясь прогнать навязчивый образ. – Угрожают новыми казнями, если тебя не выдадут.

Неужели так все и закончится? Моя жизнь за жизнь моих подданных? Я делаю глубокий вдох.

– Возможно…

– Ни в коем случае, – хватка Арона усиливается. – Даже не думай об этом. Это ты придумала план поимки Зигфрида. Ты и нас выведешь отсюда.

Лорд Корвакс делает шаг вперед.

– У вас есть полная поддержка Скайна, Ваше Величество.

Я киваю, благодарная за то, что отложила этот выбор в сторону, по крайней мере, на время.

– Тогда давайте продолжим. Что вы там обсуждали? – Я сажусь на стул Пианета – у меня начинает болеть нога, – а для него находят другой.

Наша надежда, как объясняет Корвакс, зависит от тоннеля, который Валентин обнаружил под пещерами Эйрии. Теперь точно известно, что тоннель продолжается под горами в направлении Цитадели. Но остаются два вопроса: где именно он закончится и сможем ли мы расчистить его до того, как закончатся наши запасы или войска Таллис попытаются прорваться внутрь. Альтернатива – двусторонняя атака на тех, кто нас осаждает, неизбежно приведет к большим человеческим жертвам.

– И у нас нет достаточного количества людей, чтобы одержать победу, – добавляет Пианет. – Даже с помощью отряда Дамарин.

– Наша помощь предложена, но не обещана, – вмешивается Дамарин. – Адекватное вознаграждение еще не найдено. Именно это мы и собирались обсудить, Адерин, когда вы присоединились к нам.

Лорд Корвакс чуть не вздрогнул, когда Дамарин во второй раз назвал меня по имени.

– Леди права. Мы как раз собирались начать переговоры о помощи, которую они предлагают, и о том, что можно разумно ожидать взамен, – он делает ударение на слове разумно, что, кажется, еще больше охлаждает прохладный воздух пещеры.

Я бросаю взгляд на Арона. Его челюсти сжаты, как будто он предвкушает драку. Я поудобнее устраиваюсь в кресле.

– Хорошо. Тогда давайте начнем.

Скайн спорит еще два часа, не приходя ни к какому соглашению, и конца этому не видно. Я пытаюсь посредничать в особо язвительном споре между Браном Призрачной Стрелой, Грейлингом из Фениана и Виржинией из Ланкорфиса, когда Арон, наконец, выходит из себя, кляня все и угрожая призвать древние полномочия, данные монарху в законах, чтобы принять законы во время кризиса без согласия Собрания или защитников. Три спорщика тут же чувствуют себя неловко – особенно Бран, словно его упрекает отец, – и просят прощения.

– Что же нам делать? – спрашивает Арон, проводя рукой по густым светлым волосам. – Я больше не могу этого выносить. Соберемся завтра снова?

Я потягиваю воду, стоящую у моего локтя, и оглядываю пещеру. Там по-прежнему полно обитателей Эйрии, хотя сейчас они в основном сидят на полу. Без богатой одежды и драгоценностей трудно отличить дворян от бескрылых. Не то чтобы эти две группы абсолютно смешались. Но у каждого на этот раз одна и та же цель: выжить для себя и для Соланума. Соланума, который они все еще признают, который они все еще могут защищать с честью. Возможно, никогда не будет лучшего момента, чтобы добиться того, чего я действительно хочу. Я почти вижу другое будущее, дразняще парящее за пределами моей досягаемости, готовое стать реальностью, если я смогу завладеть достаточным количеством сердец. Я молча взываю к матери, прося о вдохновении, хватаюсь за трость и поднимаюсь на ноги.

– Члены Скайна. Друзья. Дворяне Соланума. Оглянитесь вокруг. Посмотрите на своих бескрылых соседей, наблюдающих за нашими дискуссиями, так же озабоченных их результатом, как и вы. И тех из Галена, кто пришел сюда добровольно, предлагая нам свою силу. Из места, о существовании которого мы даже не подозревали несколько недель назад. Мир изменился, нравится нам это или нет, в Солануме не меньше, чем в Селонии. Мы не можем вернуться к тому, как все было. Я, например, не хочу, – я медленно поворачиваюсь лицом ко всем тем, кто наблюдает за мной, стараясь смотреть в глаза как можно большему количеству людей. – Я готова рискнуть жизнью ради вас и нашего королевства. В свою очередь, я призываю Скайн принять обязательную клятву: что король и я будем свободны вести переговоры о договоре с Галеном так, как сочтем нужным, что из бескрылых будет сформировано их собственное Собрание с равным представительством в Скайне, и что все законы будут рассмотрены для пересмотра. – Когда вокруг меня вспыхивает буйство голосов, я поднимаю руку и жду, когда вернется тишина. – Разве королевство не должно быть подобно дереву, которое растет и живет? Или должно быть похоже на насекомое, попавшее в смолу этого дерева? Прекрасно сохранившееся, неизменное, мертвое. Это выбор, стоящий перед нами. Жизнь или смерть. – Валентин слегка кивает. Моя рука находит руку Арона, и я переплетаю свои пальцы с его. – Селония выбрала смерть. Я бы не хотела, чтобы Соланум совершил ту же ошибку. Через два дня мы празднуем Торжество Птенцов. У вас есть время до рассвета, чтобы сделать свой выбор. Пойдем, супруг. Дамарин. Мы будем ждать решения Скайна.

Когда уровень шума снова поднимается, мы с Ароном покидаем пещеру.

Мы втроем поднимаемся в башенную комнату. Арон, кажется, обустроил ее как свое личное пространство; здесь комфортнее, чем я помню. Такой комфорт, какой может быть в Эйрии: три лампы вместо одной, травы, разбросанные по полу, вино и еда, разложенные на столе, шерстяные одеяла, обтягивающие жесткие стулья. Я опускаюсь на один из них, не в силах подавить стон, потирая все еще заживающую рану на ноге.

– Я тебе не сочувствую, – бормочет Арон, наливая мне вина. – Ты должна быть в постели.

– А еще я должна быть королевой. Сейчас это гораздо важнее.

Он закатывает глаза.

– Вина, Дамарин?

– Да, благодарю вас.

Как только все трое усаживаются, Арон поднимает свою чашку.

– Тост за упрямых дворян Соланума, которые скорее потеряют головы, чем передумают.

Дамарин мрачно улыбается.

– Я слышала, что случилось в Селонии.

– Вы знали об этом еще до моего прибытия на Гален, не так ли? – судя по выражению ее лица, я права. – Как? И как вы догадались прийти сюда? Как вы вообще нас нашли?

– Я же говорила, что у нас есть агенты на материке. Сеть семей среди вашего бескрылого населения, которым можно доверять, которые передают наше доверие от одного поколения к другому. Среди ваших темных стражников есть несколько человек; они послали весточку на север после того, как Цитадель пала перед Таллис.

Я кружу рубиновую жидкость вокруг чашки.

– Ваш брат. Тот, что сбежал из дома, тот, кого навещал Прайден… Он ведь темный стражник, не так ли?

Лицо Дамарин темнеет.

– Как вы узнали?

– Просто догадка, вот и все. Вы все хорошие бойцы. А стражники занимают особое положение при дворе. Больше возможностей передвигаться по Цитадели и королевству.

Она поднимает свою чашку и улыбается мне.

– Хорошая догадка. Но я все равно не назову вам его имени, – а не проверив, есть ли на нем отметина, я не смогу сказать, он ли это; кожа Дамарин все еще имеет очень слабый блеск, но ничего похожего на то мерцание, которое я наблюдала на Галене. Ничего такого, чего бы я не заметила, если бы не ожидала увидеть. Возможно, это побочный эффект ее удаленности от костра.

Выражение лица Арона становится жестче.

– Значит, верность темных стражников разделилась; они утверждают, что служат вам так же, как и нам?

Дамарин делает глоток вина, прежде чем ответить.

– Скажу больше, их любовь к Солануму охватывает и вас, и их собственный род. Они высоко отзывались о вас как о мудром короле и человеке, желающем улучшить судьбу всех граждан Соланума, – она наклоняет голову. – И вы им нравитесь, Ваше Величество.

Арон поднимает бровь.

– Я польщен.

– Так и должно быть, – добавляю я. – Они нам нужны, – я продолжаю массировать ногу, вспоминая споры во время Скайна. – Дамарин, сколько мы должны пообещать, чтобы вы согласились помочь нам в битве? Мы с Ароном можем разрешить Галену торговать с материком. И мы можем предложить вам землю для поселения либо в Собственности Короны, либо в Атратисе. – Дамарин попросила землю в малонаселенной области Северного Фениана, но Грейлинг – новый защитник после смерти своего отца – наотрез отказался. – Но нам понадобится Скайн, чтобы добиться чего-то большего.

– Письменных обязательств по земле и торговле пока будет достаточно, – отвечает Дамарин. – Но вы должны сдержать обещания.

Я зеваю и падаю в кресло, когда усталость давит мне на веки.

– Мы не собираемся вас обманывать, – мне не нужно объяснять дальше; Арон и Дамарин знают так же хорошо, как и я, что мы ничего не можем сделать, не победив Таллис первыми.

Но если мы победим ее, что тогда? Как только мир будет восстановлен, и мы с Ароном вернемся в Серебряную Цитадель… Я изучаю мерцающее пламя лампы на столе рядом. В благородных семьях, особенно когда речь идет о большом наследстве, кузены нередко вступают в брак. Поэтому я пытаюсь представить себя с Ароном в роли его жены – на самом деле, а не только на словах. Представить только, как я укладываю его в свою постель. Ради королевства, ведь нам нужен наследник. Ради себя самой, потому что теперь я знаю себя достаточно хорошо, чтобы понимать, что не могу прожить свою жизнь в одиночестве. Но даже если бы Арон захотел, я не могу удержать этот образ в своем сознании. Мой кузен превращается в Люсьена, как бы я ни старалась.

Арон наблюдает за мной; румянец поднимается и разливается теплом по моей шее и щекам.

– Пойдем, – он ставит мою чашку на стол и протягивает мне руку. – Ты чуть не уснула.

– А где Дамарин?

– Ушла спать. То, что ты как раз и должна сделать.

Я позволяю Арону вытащить меня из кресла, но качаю головой.

– Через минуту. В последнее время я достаточно времени провожу в своей комнате. – Я смотрю на пальцы Арона, вплетенные в мои, и принимаю решение.

– Потом – если будет потом – я хочу, чтобы вы с Валентином были вместе. Независимо от того, изменим мы законы или нет.

Арон опускает взгляд.

– Но как? По закону, мы женаты до тех пор, пока живы. И пока мы женаты… – он качает головой. – Я не откажусь от клятвы, которую дал. Я не брошу тебя. Даже если Валентин согласится быть со мной на таких условиях…

– Мы обещали любить друг друга. Я действительно люблю тебя, Арон. Вот почему я хочу, чтобы ты был счастлив.

– Но подумай, Адерин: ты же знаешь, что для тебя все будет по-другому. Для женщин оно всегда так. Наши вельможи могут не заметить, что я открыто беру Валентина в любовники, даже если он иностранный принц, даже если они будут возмущены его влиянием. Но как королева… – Арон вздыхает. – Я не знаю. Монархи Соланума правят как супружеские пары. Даже если законы изменятся, останемся ли мы правителями? Неужели ты думаешь, что я откажусь от короны?

– Конечно, нет, – я поднимаю свободную руку и кладу ее ему на щеку. – Мы можем не пережить того, что нас ждет, а если и переживем, то я не знаю, как будет выглядеть наше будущее. Но я хочу, чтобы ты был счастлив. Я хочу, чтобы у тебя был мужчина, которого ты любишь, и корона. Меньшего ты не заслуживаешь.

Арон некоторое время молчит. Потом спрашивает меня:

– А как же ты?

– Со мной все будет в порядке, – мое заявление звучит неубедительно даже для моих собственных ушей.

Арон обнимает меня за плечи, притягивая к себе, чтобы я могла положить голову ему на грудь. Интересно, что происходит в пещере внизу?

– Надеюсь, я сказала достаточно, чтобы убедить их.

– Это была хорошая речь, Летия гордилась бы тобой. Чтобы отказать тебе в просьбе перед лицом бескрылых и Покаянных… Они должны быть сумасшедшими.

– Я хотела спросить тебя… – я отстраняюсь, чтобы посмотреть ему в лицо. – Как я до сих пор жива?

Я знаю, что хочу от него услышать: что это тайна. Что я была на грани смерти, когда затем внезапно чудесным образом выздоровела. Потому что тогда есть шанс, что Люсьен действительно пришел ко мне в темноте. Что он спас меня.

– О, – брови Арона приподнимаются. – Что ж, я отправил двух джентльменов Пианета к целителям в Риску, как только тебя охватила лихорадка. Они вернулись с травами и новым режимом лечения. Вскоре тебе стало лучше. Я думаю, если мы выживем, то должны основать медицинскую школу. Возможно, не одну, а центр в каждом доминионе, где…

Арон продолжает описывать свой план, но я не обращаю на него внимания. Все, о чем я могу думать, – это Люсьен, и то, как он казался настолько реальным: прикосновение его губ к моему лбу, тяжесть его руки на моей. Но если Арон говорит правду – а почему бы и нет? – тогда Люсьен был просто еще одним из снов, которые преследовали меня последние несколько недель. Я не могу остановить слезы, катящие по моим щекам.

– Адерин, почему ты плачешь? Тебе больно? Мне позвать врачей? – Арон с тревогой смотрит на меня.

– Нет. Просто…

Он вздыхает.

– Все еще Люсьен? Я сидел с тобой, когда жар спал. Ты с ним разговаривала…

Что я могу ему сказать? Что мне кажется, будто я снова потеряла Люсьена? Я отрицательно качаю головой.

– Пожалуйста, просто обними меня.

Когда Арон снова обнимает меня, я зарываюсь лицом в его тунику и отдаюсь своему горю.

На следующее утро я просыпаюсь немного отдохнувшей, благодарной за быстрое исцеление, которым славится наш вид. Но моя раненая нога все еще окоченелая; по совету лечащего врача я провожу большую часть дня, прогуливаясь по лестницам и пещерам Эйрии. Повсюду небольшие группы людей. Дворяне обсуждают требования, которые я им предъявила. Бескрылые гадают, что решит Скайн. Кожа между лопатками покалывает от взглядов моих подданных, когда я прохожу мимо. Липкий воздух Эйрии становится еще тяжелее от тяжести ожидания.

Когда я замечаю Валентина в углу одной из пещер, я ухватываюсь за возможность отвлечься. Он сидит, скрестив ноги, на полу, заткнув уши пальцами – гул разговоров эхом отдается под высоким каменным потолком, – и изучает что-то, похожее на старую карту. Когда я останавливаюсь перед ним, он смотрит на меня и улыбается, немного неуверенно.

– Не хотите прогуляться со мной, милорд? Я хотела бы посмотреть, как продвигается ваш тоннель.

– Конечно, – он берет стопку бумаг, лежащую у ног, и мы спускаемся на нижние уровни. Два темных стражника играют в карты при свечах; они вскакивают и отдают честь, когда мы входим в пещеру за нижними воротами. Стена в конце исчезла. Вместо нее возникли черное пространство и ветер, который заставляет лампы стражников мерцать, несмотря на стекло, защищающее пламя. Половина пещеры заполнена горным оборудованием: кирками, деревянными подпорками, мотками веревки, ведрами и еще лампами. Валентин зажигает одну из них и ведет меня в темноту.

В свете фонаря видна широкая ровная дорога, просверленная в скале и уходящая от нижних ворот в гору. Воздух сух, холоден и полон пыли; земля наполняет мои ноздри и обволакивает мой язык. Глубина тишины заставляет меня дрожать. Я придвигаюсь ближе к Валентину.

– Сегодня никто не работает над тоннелем? – я напрягаю слух, ожидая услышать слабое эхо металла о камень.

– Люди работают все время, посменно, но они слишком далеко, чтобы их можно было услышать. Пять часов быстрой ходьбы, не меньше, – вздыхает он. – И мы еще не соединили этот тоннель ни с одним из тех, что проходят под Цитаделью.

Я думаю о расстоянии между Цитаделью и Эйрией и об огромном весе гор над ними.

– Не могу поверить, что кто-то смог создать такую штуку.

Валентин прижимает ладонь к гладкой каменной стене; в этом жесте есть что-то почти благоговейное.

– Я тоже ничего не понимаю. Никто в Селонии не смог бы сделать такой тоннель. Арон говорит, что в Солануме тоже неизвестна эта технология. Но, очевидно, когда-то известна была. И все же этого места нет ни на одной из карт, которые я нашел. Его конструкция и назначение были забыты много веков назад.

– Вы наткнулись на что-нибудь опасное? – я вглядываюсь в темноту, когда строчка из литаний всплывает на поверхность моей памяти.

«Вы скованы из ветра и воды, а в крови вашей бурлит огонь, но в земле есть тайны, которые вы не можете постичь».

Валентин с улыбкой качает головой.

– Никого не съели. Во всяком случае, пока нет. – Голоса позади нас привлекают мое внимание: группа мужчин с фонарями и кирками проходит мимо, приветствуя Валентина и кланяясь мне. – Следующая смена, – комментирует Валентин, когда они исчезают дальше в тоннеле. – Есть надежда, что сегодня мы сможем расчистить участок рухнувшей крыши. Я нашел карту подземелий в вашей библиотеке перед нападением, и Арон говорит… – он замолкает и опускает взгляд.

– Знаете, я не возражаю.

Он снова смотрит на меня, но выражение его лица скептическое.

– Честно, – я касаюсь его руки. – Я знаю, как Арон к вам относится. Я полагаю – надеюсь, – что его отношение взаимно.

– Да, – он тяжело сглатывает. – Но я понимаю, что между нами больше ничего не может быть. Арон придерживается своих брачных обетов. Он дает мне все, что может, и я… я доволен.

Печаль и тоска в его глазах выдают ложь в его словах, хотя я не сомневаюсь, что он верит, что говорит правду.

– Я люблю Арона, Валентин. Я хочу, чтобы он был счастлив. Так что, пожалуйста, не отчаивайтесь. Многое может измениться.

– Возможно, – он слегка улыбается. – А пока у меня есть свой тоннель. – Он протягивает мне пачку карт, которую держит в руках. – Видите, на том верхнем листе? Кажется, на ней видна шахта, ведущая вниз из подземелий.

Я беру карты и всматриваюсь в лист, на который указал Валентин. Он был сложен, и чернильные линии – не более чем темные складки. Слишком блеклые, чтобы я могла быть уверена в том, что вижу. И все же моя бедная Летия собиралась отправиться в подземелья…

Но если она добралась бы до них, то не нашла бы выхода. Я возвращаю карты Валентину и протираю глаза, пытаясь прогнать воспоминания о той ночи в башне во фьорде, запахе горящей кожи Летии, когда Зигфрид схватил ее за шею.

– Спасибо. Я думаю, что хотела бы сейчас вернуться на верхние уровни.

– Конечно, – в глазах Валентина читается беспокойство, но он не спрашивает меня.

Мы прошли всего несколько шагов, когда я услышала шаги позади нас.

– Возвращающаяся смена? – спрашиваю я.

– Слишком рано для этого. Возможно, кто-то из них что-то забыл.

Шаги становятся громче. Догоняют нас. Кто бы это ни был, он бежит. Я оглядываюсь через плечо и вздрагиваю.

Валентин, нахмурившись, поднимает лампу повыше.

– Валентин, – шепчу я, – ваш меч. – Наши враги за стенами Эйрии, поэтому каждый имеет право носить оружие в любое время. Валентин кладет карты и лампу на пол у края тоннеля, и мы прячемся в тени.

Свет другой лампы освещает изгиб тоннеля чуть позади. Свечение становится точкой света, когда тот, кто держит лампу, поворачивает за угол. Две фигуры, я полагаю. Хотя трудно сказать наверняка в темноте, кто это был.

Я крепче сжимаю рукоять меча, когда шаги замедляются.

– Смотри, – говорит одна из фигур, и мне приходится прикусить губу, чтобы не задохнуться. – Здесь кто-то побывал…

Женский голос. Один я знаю почти так же хорошо, как свой. Но это невозможно. Должно быть, у меня галлюцинации. Возможно, последние два дня были не более чем вызванным лихорадкой бредом расстроенного ума…

Женщина приближается. Она входит в круг света, отбрасываемый лампой Валентина, и наклоняется, чтобы рассмотреть пачку карт.

Если бы шок не лишил меня голоса, я бы выкрикнула ее имя. Летия.

Глава семнадцатая

Я не могу говорить. Но я могу двигаться. Я выхожу из тени, и Летия видит меня…

– Адерин… – она прижимает руки ко рту, и ее глаза наполняются слезами. – Это действительно ты? До нас дошли слухи, что тебя убил Зигфрид…

– Я думала, ты пропала. А потом Зигфрид сказал мне… – у меня перехватило дыхание, – он сказал, что замучил тебя до смерти. Во имя Творца, скажи мне, что ты не призрак…

– Она не призрак, Ваше Величество, – вторая фигура опускает лампу, чтобы я могла ясно увидеть лицо: Эмет, друг Арона и любимый капитан стражников. Он обнимает Летию за плечи. – Она из плоти и крови.

– О, моя дорогая сестра…

Я роняю меч, когда мы с Летией бежим навстречу друг другу. На краткий миг обнимаем друг друга за плечи, смеясь и плача одновременно. Валентин и Эмет улыбаются нашему восторгу.

– Как это могло случиться? – спрашиваю я сквозь слезы.

– Мы все объясним, – отвечает Летия. – Но я так голодна, Адерин. Мы шли часами – днями, – и с тех пор, как была взята Цитадель, у нас был скудный рацион.

Это объясняет ее впалые щеки и то, почему платье болтается на ней так свободно. Я бросаю взгляд на Эмета. Он тоже похудел. Но что действительно поражает меня в первый раз, так это яркая медь его волос, цвет его глаз и очень слабый блеск, который свет лампы придает его коже.

– Конечно, мы поднимемся наверх, у вас будет еда и все необходимое, а потом вы сможете ответить на все вопросы лорда Валентина. Но сначала… Эмет, я хотела бы пожать вам руку, если позволите. Пожалуйста, сними перчатку.

Карие глаза Эмета расширяются, но он делает, как я прошу, снимает перчатку и протягивает руку.

Я кладу свою руку в его, и он сжимает ее пальцами.

Ничего не происходит. Ни жжения, ни крика. Как я и предполагал, он один из Покаянных.

– Это сестра меня выдала? – спрашивает Эмет.

– Нет. Но я только сейчас поняла, как вы на нее похожи.

У Летии отвисла челюсть, когда она уставилась на наши руки.

– Но… но…

– Пойдем, – я улыбаюсь ей. – Нам есть о чем поговорить. – Я вывожу их из тоннеля. Тишина. Моя Летия вернулась из смерти в жизнь, и радость моя так глубока, что, если я заговорю, она может меня утопить.

Нас в комнате в башне шестеро, и этого достаточно, чтобы чувствовать себя немного тесновато. Летия и Эмет все еще ковыряются в тарелках – они рады разнообразию блюд кладовых Эйрии, которыми заставлен длинный стол. Дамарин сидит на подлокотнике кресла брата, положив руку ему на плечо. Рядом со мной Летия. Время от времени мы смотрим друг на друга и смеемся, и я знаю, что она чувствует тот же избыток счастья, что и я. Арон и Валентин, расспросив Эмета о его внезапном появлении, снова изучают свои карты.

Валентин был прав. Подземелье, через которое я прошла в прошлом году, подземелье, где был заключен Люсьен, является частью гораздо более старой структуры. Но только часть. Эмет заверил нас, что то подземелье, каким бы большим я его ни считала, не идет ни в какое сравнение с тем, что находится внизу, долгое время скрывающимся от знати на верхних уровнях Цитадели. Похоже, что темные стражники, по крайней мере, с тех пор, как стало известно о восстании в Селонии, готовили этот нижний уровень под убежище. Арон не очень хорошо воспринял это откровение, пока Эмет не заметил, что стражники также напомнили Арону о существовании Эйрии. Когда Патрус из Бритиса открыл двери Цитадели наемникам Таллис, именно на этот нижний уровень темные стражники попытались направить бескрылых слуг Цитадели, спасая как можно больше. Когда стало ясно, что немедленного изгнания Таллис не будет, они начали искать другой выход и нашли верхний конец тоннеля, другой конец которого обнаружил Валентин.

– Итак, – Арон постукивает пальцем по карте, – вся верхняя часть теперь свободна?

– К сожалению, нет, – отвечает Эмет. – Крыша тоннеля сильно повреждена. Но мы открыли узкий проход, достаточно широкий, чтобы в него мог пролезть человек. С того места мы шли почти целый день, прежде чем нашли ваших шахтеров – должно быть, вчера. Им показалось более разумным продолжать работать, а мне – сообщить вам новость, – он тепло улыбается Летии. – Летия отчаянно хотела найти королеву.

– Брат, – спрашивает Дамарин, – сколько их собралось в этом твоем убежище?

– Всего около двухсот. А может, и больше. Но большинство из них – слуги, не обученные обращению с оружием. Там двенадцать наших людей и еще шестьдесят семь стражников, – он бросает взгляд на Арона. – Мы понесли тяжелые потери, Ваше Величество.

– Мне очень жаль, друг мой. Но теперь, с фактором внезапности, с добавлением стражников и знати, которые у нас здесь есть, и людей Дамарин… – Арон замолкает. – Ваших людей, я полагаю. – Он откидывается на спинку стула и подпирает подбородок рукой. – Я все еще досадую, что вы не доверились мне настолько, чтобы сказать правду.

– Но что я мог сказать, милорд? – отвечает Эмет. – Все, что я вам скажу, выдаст существование не только Галена, но и других, подобных мне, живущих в Солануме. Я доверяю вам, но не доверял вашему отцу. Если бы вы случайно проговорились…

– Понятно. Мой отец умер не очень хорошим человеком, каким бы он ни был в начале своего правления, – Арон дергает свободную нитку на своей тунике. – Валентин сказал мне, что королевская гвардия в Селонии начала там революцию. Я знаю, что здесь были, по крайней мере, зачатки заговора, в котором участвовали дворяне и бескрылые, а возможно, и стражники, – он смотрит на меня, и я вспоминаю Люсьена и письма, которые он написал, письма, которые привели к его изгнанию. – Нам когда-нибудь угрожала реальная опасность?

– Я могу судить только по полученной информации, милорд, – Эмет слегка краснеет и поджимает губы, словно обдумывая, сколько, вероятно, ему следует раскрыть. – Многие стражники были недовольны обращением с бескрылыми во время правления вашего отца. Включая меня. Но когда вы с леди Адерин претендовали на трон… – он пожимает плечами. – Вы знаете, что стражники уважают вас, и многие относятся к вам с любовью. Кроме того, два моих соотечественника были при селонийском дворе. То, что они рассказали мне о кровопролитии там, заставило меня решительно воспрепятствовать такому насилию, если я был на то способен.

Валентин напрягается.

– Ваши друзья помогали мятежникам в Селонии?

– Они не пытались остановить их, милорд, – глаза Эмета сузились. – Но зачем им это? То, что они там видели – то, как обращались с бескрылыми… турнирные лошади в конюшнях Цитадели используются и то лучше, – его лицо смягчается. – Мы на одной стороне, сражаемся с общим врагом. И благодаря Их Величествам у Соланума, по крайней мере, есть шанс избежать участи Селонии.

– Давайте, – Арон встает, – я люблю вас обоих и хочу, чтобы вы были друзьями. – Когда Валентин и Эмет пожимают друг другу руки, он добавляет: – Благодаря особым талантам народа Галена и таланту Валентина в инженерном деле, я надеюсь, что мы вместе победим Таллис и построим новый Соланум. Пусть Жар-птица дарует нам удачу и немного времени.

– Мы добавляем наши молитвы к вашим, – говорит Дамарин. – Могу я украсть своего брата? Он еще не поприветствовал своих товарищей из Галена.

– Конечно, – Арон хлопает Эмета по плечу. – Я рад, что вы снова рядом со мной, Эмет. – Он ухмыляется. – И рад, что мне больше не нужно беспокоиться о том, чтобы не причинять вам боль.

Когда Эмет и Дамарин уходят, Летия широко зевает.

– Ты, должно быть, очень устала, – на спинке стула лежит одеяло; я набрасываю его ей на плечи. – Ты хочешь лечь спать?

– Может быть, через минуту, – она снова зевает. – Но я хотела сказать тебе еще кое-что. А лорд Валентин…

Я поворачиваюсь на стуле лицом к подруге, поджимая под себя ноги.

– В чем дело, Летия?

– Кое-кто из стражников по ночам уходит, чтобы подслушать новости. Таллис будет коронована в святилище в следующее новолуние.

– И?

– Ну… – у Летии на коленях тарелка, она ковыряет хлеб, крошит. – Законы, Адерин. Она должна выйти замуж, прежде чем стать королевой, так же как вы с Его Величеством должны были сочетаться браком.

Мое сердце начинает биться сильнее. Я напрягаюсь; если она скажет мне, что Таллис собирается выйти замуж за Люсьена, я не могу позволить себе реагировать.

Но Летия на меня не смотрит. Она поворачивается к Валентину.

– Простите, милорд, но она собирается выйти замуж за вашего брата.

Румянец исчезает со щек Валентина. Он подходит к закрытому ставнями окну и встает к нам спиной.

– Не могу поверить. Чтобы мой собственный брат опустился до такого, – он роняет голову на руки. – Я его совсем не узнаю.

Никто из нас не заговаривает. Наблюдение за мучениями Валентина вызывает эхо в моем теле; тень предательства Люсьена проносится по моей коже, как пламя. И все же Верон рискнул тем, что мы узнаем, и так быстро и свободно играет жизнью своего брата…

– Возможно, здесь кроется нечто большее. Возможно, на него оказывалось какое-то давление. Возможно, его заставляют.

Валентин горько усмехается.

– Возможно. Или он думал, что я уйду отсюда. Может быть, он хочет стать… – он выплевывает фразу на селонийском, которую я не понимаю. Я смотрю на Арона, ожидая перевода.

– Он имеет в виду, что Верон ищет собственной выгоды, – поясняет Арон. Он подходит к Валентину и кладет руку ему на плечо. – Он помог нам, а теперь снова помогает Таллис, чтобы… манипулировать ситуацией. Добивается своих целей. Вот в чем смысл, насколько я могу понять.

Я вспоминаю все, что Верон говорил мне о своих целях, о своем долге перед оставшимися в живых селонийскими дворянами. И конечно, он не ожидал, что мы когда-нибудь узнаем о свадьбе.

Валентин опустился на одно колено перед Ароном. Он вынимает меч из ножен на боку и протягивает ему.

– Моя жизнь – расплата. Я не буду так бесчестен, умоляя о помиловании. Я просто прошу у вас прощения и предлагаю взамен свое.

– Валентин, любовь моя… – вздыхает Арон и отталкивает рукоять меча. – Обязательно нужно так драматизировать?

Я почти смеюсь над смесью шока и облегчения на лице Валентина.

– Но… но вы говорили…

Арон возвращается к столу и наливает себе вина. Я не знаю, скрывает ли он свое веселье, или его задевает убежденность Валентина в том, что он охотно пожертвует им. Я подзываю стоящего на коленях селонийца.

– Вставайте, Валентин. Никто не собирается вас убивать. Почему вы должны быть наказаны за преступления вашего брата? Вы действительно думаете, что Соланум, такой… нецивилизованный?

– Но после всего, что сделал Верон… – он встает. – Не думаю, что последний король Селонии проявил бы такое понимание. На самом деле, я знаю, что он не проявил бы.

– Это одна из многих причин, почему я не хочу, чтобы Соланум закончил так же, как Селония. – Небо за ставнями – то немногое, что я вижу сквозь щели, – темнеет. – Как ты думаешь, Арон, сколько осталось?

– Я бы сказал, что у Скайна есть еще десять часов или около того, чтобы принять решение к тому сроку, который ты им дала.

Десять часов до изменения хода истории.

Летия заснула. Я посылаю за Корой, и она ведет ее в мою комнату, где в маленькое пространство втиснут второй матрас; в Эйрии не хватает комнат, но даже если бы они были, я хочу проводить с ней как можно больше времени.

В конце концов Валентин возвращается в тоннель. Арон и я остаемся ждать одни.

Он оставляет поцелуй на моей макушке.

– Что ты собираешься делать? Читать? Съешь немного того, что оставили Эмет и Летия. – Он зажигает пламя масляных ламп. – Или мы могли бы сыграть в дуэль.

– У нас нет набора.

– Ошибаешься, моя дорогая. Леди Финч обнаружила один в складской комнате, он был на дне бочонка с ржавыми кольчужными рукавицами. – Он подходит к ларцу, стоящему в углу комнаты. – Вот. Может, сыграем?

Деревянный ящичек, который он протягивает мне, очень старый – крышка покорежена и плохо сидит, – но когда я заглядываю внутрь, все части на месте, а надрезанная доска все еще достаточно прозрачна. Я достаю одного из орлов и улыбаюсь ему.

– Я собираюсь победить. Ты ведь это знаешь, верно?

Арон отвечает мне улыбкой.

– Не будь так уверена. Валентин научил меня некоторым приемам. В конце концов, я могу тебя удивить…

Игра проходит довольно приятно, и если кто-то из нас думает о Таллис или Скайне, то никто хотя бы не упоминает. В какой-то момент мы, должно быть, заснули, завернувшись в одеяла и неудобно свернувшись калачиком на стульях с жесткими спинками, потому что мне снится сон, когда приходит слуга, чтобы разбудить меня. Во сне я вижу Люсьена, его руки, ласкающие мою кожу, его губы, нежно скользящие по моим. Я сажусь, отталкиваю образ и заставляю себя вспомнить реальность: острый и холодный клинок Люсьена у моей шеи, когда он спрашивает Таллис, должен ли он убить меня.

Лорд Пианет ждет за дверью.

– Что ж?

– Скайн принял решение, Ваше Величество.

Я посылаю слугу за Летией, прежде чем бужу Арона; после обещаний, которые я дала ей, что все изменю, я хочу, чтобы она стала свидетелем этого момента. Даже если мои надежды ни к чему не приведут. Арон моргает, одурманенный сном, но я заставляю его понять, что произошло, и мы следуем за Пианетом обратно в главную пещеру. Снаружи все еще темно, но пространство снова заполнено людьми. Летия там, ждет с Корой прямо за кругом Скайна. Лорд Корвакс, опираясь не только на посох, но и на руку одного из сыновей, делает шаг вперед.

– Скайн рассудил, Ваши Величества. И мы пришли к выводу, что вы правы: если мы не изменимся, то можем потерять все. Поэтому, как уполномочили вы, защитники и Собрание, мы дадим Жар-птице обязательную клятву в присутствии этого Собрания, что после поражения Таллис мы согласимся на создание Собрания бескрылых, равного по статусу этому Собранию, и что мы пересмотрим законы и внесем необходимые изменения, чтобы отразить… – он колеблется лишь на миг. – Чтобы отразить эту новую реальность, в которой мы оказались.

Лорд Пианет указывает на большой квадрат пергамента, лежащий на каменном столе. Лорд Корвакс ковыляет вперед, берет перо, лежащее рядом с пергаментом, и подписывается. Один за другим все остальные члены Скайна делают то же самое, пока не остается только почтенная мать, Арон и я, которые должны подписаться. Мы добавляем наши имена – и только наши имена, поскольку королевская печать вернулась в Цитадель, – и Пианет показывает бумагу всем. Раздаются аплодисменты. Сначала только единичные хлопки, но затем аплодисменты эхом разносятся по высокой пещере.

Я заключила сделку с народом Соланума. Будущее, на которое я надеялась с тех пор, как согласилась выйти замуж за Арона и претендовать на трон, находится в пределах моей досягаемости.

Но Таллис все еще стоит на моем пути.

Вскоре после окончания нашей встречи над Эйрией разразилась буря. Гром, эхом разносящийся по пещерам, не дает мне уснуть, но, по крайней мере, маловероятно, что Таллис начнет атаку в такую погоду. В конце концов ветер стихает, и мне удается поспать несколько часов. Но наше положение слишком критическое, чтобы позволить себе долго отдыхать. Кроме того, из-за болезни, а теперь еще и из-за осады я уже почти месяц не преображалась и не летала. Моя сила роится под кожей, зудя от желания быть использованной. Я уверена, что многие из знати чувствуют то же самое; как только я встаю, Эйрия заполняется людьми.

Как только я получаю донесения капитанов стражи о состоянии осады, мы с Летией спускаемся к нижним воротам и входу в тоннель. Здесь собралось больше людей, чем где-либо еще. Разбивая обломки, смешивая цемент или доставляя припасы шахтерам, каждый хочет помочь ускорить наш доступ к Цитадели. Валентин говорит, что добровольцев больше, чем дел, которыми их можно занять.

Он и Арон вместе с Эметом, Дамарин, Пианетом и леди Финч стоят вокруг импровизированного стола, заваленного картами и списками.

– Миледи, – Арон целует меня в щеку. – Как ты себя чувствуешь?

– Достаточно хорошо. Как идут дела?

– Чтобы полностью очистить тоннель – говорит Валентин, – нам нужно пять дней. Может быть, шесть.

– Так долго? Я думала, теперь связь с Цитаделью установлена…

Валентин широко разводит руками.

– Нам еще нужно расчистить, по меньшей мере, десять скальных пролетов, и… – он наклоняется ближе, повышая голос, когда несколько человек поблизости начинают растирать камни в порошок, – укрепить крышу тоннеля. Наши люди работают изо всех сил.

– Я знаю. Но люди, запертые под Цитаделью, голодают. А потом – коронация Таллис. Я уверена, что она попытается захватить Эйрию перед ней, – я бросаю взгляд на Арона. – Она захочет начать правление с нашей смерти, если сможет.

– Адерин… – бормочет Летия.

– Это правда. – Мои советники отворачиваются или вертят в руках разбросанные по столу бумаги, но никто мне не возражает. – Нам нужно удвоить бдительность. Можем ли мы увеличить число стражников? Найти какой-нибудь способ укрепить оборону вокруг нижних ворот?

Мы договорились, что число стражников на каждом месте будет увеличено за счет добавления Покаянных воинов, а стена будет построена из щебня, принесенного из тоннеля, чтобы разделить пещеру за нижними воротами и дать нам дополнительную линию обороны. Нижние ворота – самое слабое место Эйрии. Сами ворота древние и массивные, но над ними нет окон, из которых открывается вид на землю прямо перед воротами, и никаких дополнительных ворот за ними.

Как напоминает мне Летия, и так оно и есть, осаждающие не проявляют никакой активности к решительным действиям. Но я все равно беспокоюсь. В ту ночь, прежде чем лечь спать, я точу лезвие ножа и сплю с ним под подушкой.

Меня будит шум: грохот, отражающийся от выдолбленных скал Эйрии. Я приподнимаюсь на локте, пока Летия возится с трутницей. В темноте я слышу ее учащенное, паническое дыхание.

Свеча вспыхивает как раз в тот момент, когда с потолка сверху снова доносится грохот.

– Гром? – спрашивает Летия.

Я качаю головой, стягиваю ночную рубашку и натягиваю тунику и легинсы.

– Нижние ворота. Таран или…

Еще один шквал, усиленный теперь слабыми криками, воплями. Летия зажимает уши руками.

В мою дверь долбят.

– Ваше Величество… – в дверях появляется Фэйн Призрачная Стрела. – Меня послал отец. Началось.

В Эйрии воцаряется хаос. Пока Летия и Кора помогают увести от ворот тех, кто не может сражаться, вокруг каменного стола в главной пещере собирается военный совет: большая часть знати, несколько капитанов темных стражников и Дамарин с ее отрядом. Эмет уже у нижних ворот руководит обороной.

– Что бы они ни швыряли в ворота, – говорит Пианет, – похоже, они остановились. Могли ли они сдаться?

– Вряд ли. Что вы видели, лорд Призрачная Стрела? – спрашивает Арон.

Бран, старший сын Корвакса, рискнул и вылетел наружу, но был ранен. Он прижимает к боку пропитанную кровью тряпку.

– Они построили какое-то устройство на противоположном берегу реки, напротив нижних ворот.

– Катапульта?

– Что-то в этом роде, но вместо камней он стреляет в двери большими болтами. Наверное, железо. Армия наемников по ту сторону стоит наготове.

– А главные ворота?

– Похоже, большинство дворян, патрулировавших этот район, отошли к нижним воротам, – он хмурится. – Я не знаю, почему…

– Благодарю вас, милорд, за то, что рискнули собой, – я протягиваю ему руку. – Если мы выживем, доминион Бритис будет вашим, защитник. – Бран задыхается и падает на одно колено, когда лорд Корвакс начинает благодарить меня.

Я обрываю его.

– Если мы выживем, лорд Корвакс. Призрачная Стрела, вы можете описать болты?

– Они выглядели как… иглы, – он рисует пальцем какую-то фигуру. – С глазницами на одном конце.

У меня сводит живот.

– Они не собираются ломать ворота. Они собираются привязать веревки и выдернуть их из петель. Используют их, чтобы перекинуть мост через реку.

Пианет бледнеет.

– Нам нужно больше людей у нижних ворот… – Новый звук заглушает его слова: ужасный, мучительный скрежет дерева о металл. Я закрываю уши руками, когда Пианет повышает голос, чтобы его услышали. – Ваши Величества, вам следует укрыться, пока еще есть…

Конец его предложения теряется, когда невыносимый грохот наполняет воздух пылью. Мы все вытаскиваем оружие и бежим к нижним воротам. Крики, вопли, лязг клинков становятся все громче и громче, пока проход не расширяется и пещера не оказывается перед нами.

Одни ворота уже пали и перекрыли реку. По ней рассыпались наемники Таллис, все закованные в тяжелые кожаные доспехи.

– Дамарин! – мне приходится кричать, чтобы привлечь ее внимание. – Ваши лучники могут помочь?

Она кивает. Выкрикивает команду своим людям на родном языке. Покаянные рассредоточились в поисках точек обзора, подтягиваясь на естественные выступы в стенах пещеры, и начали стрелять в ряды наемников. Я жду достаточно долго, чтобы увидеть, как первые стрелы находят свою цель, прежде чем отправиться на поиски Эмета.

– Что происходит? Мы можем оттеснить их и поднять ворота?

Он делает глубокий вдох, вытирая струйку крови со лба.

– Мы не можем выйти наружу, Ваше Величество. Над воротами низко летают дворяне. Бескрылые стражники одеты недостаточно хорошо, чтобы противостоять их силе. Мы не можем… – он морщится. – Мы не можем подобраться достаточно близко, чтобы воспользоваться топорами.

Теперь я понимаю, почему наемники одеты так. Броня замедляет их, но также защищает от дворян, патрулирующих небо над ними.

– Стрелы? Ваши люди защищены от знати. Они могли бы обеспечить прикрытие для охраны?

Он пожимает плечами.

– Может быть. – Мы рассматриваем массу тел в пещере. Наемник бросается между ближайшими стражниками – я поднимаю меч и упираюсь ногами как раз вовремя, чтобы он налетел на мой клинок. – Нам нужно добраться до ворот…

Арон сражается рядом, спина к спине с Валентином. Я принимаю решение.

– Если сможете добраться до Арона, скажите ему, что я ухожу.

Эмет понимающе кивает и снова бросается в бой. Я поворачиваюсь, ища поблизости других дворян.

– Блэкбилл, соберите всех, кого сможете, встретимся у верхних ворот. Нам нужно идти за дворянами…

Через несколько минут десять человек собрались у главных ворот. Шум битвы здесь переходит в глухой рев. Мне не требуется много времени, чтобы объяснить, что происходит.

– Вопросы?

Нисса поднимает руку.

– Если Покаянные стреляют в сторонников Таллис, как они узнают, что в нас стрелять нельзя?

– Мы еще не знаем, подействуют ли стрелы на преображенного дворянина, может быть, есть причина, по которой луки запрещены законами, но это может быть просто еще один закон, который не служит никакой реальной цели, – я замолкаю, вспоминая бескрылого человека, которого прошлым летом сожгли за то, что он владел луком и стрелами. – Просто… не подходите слишком близко. Наша цель – разделить дворян, не дать им скоординировать атаки на людей внизу. Отогнать их обратно к Цитадели, если сможем.

Все кивают. Мы снимаем одежду, стражники приоткрывают ворота, и мы выскальзываем наружу.

Огромный одноглазый лебедь пикирует вниз, едва не задевая Блэкбилла передним краем крыла.

Патрус. Даже в своей человеческой форме я чувствую, как ненависть и страх борются в нем.

Мы спешим преобразиться и подняться в воздух.

«Идите, – звучит у меня в голове голос Блэкбилла, – я позабочусь о нем и присоединюсь к вам».

Теперь в облике огромной сороки Блэкбилл ныряет на Патруса, широко расправив крылья и растопырив когти, пронзительно вопя. Остальные летят к нижним воротам.

Знать не ожидает нападения сверху. Мы падаем на них, разбросав всех, темные стражники издают неровные крики радости, когда им впервые удается оттеснить некоторых наемников назад через импровизированный мост. Но наши враги быстро перегруппировываются. Я понимаю, что нам придется сражаться в ближнем бою, и паника вспыхивает в моем животе. Я никогда не делала этого раньше, никогда не использовала свой клюв, крылья и вес в качестве оружия против другого дворянина…

«Но ты должна, ты ведь знаешь».

Голос не принадлежит ни одному из моих спутников. Это голос моей матери, доносящийся из моей памяти сквозь годы.

«Думай…»

Когда на нас напали ястребы. Ястребы, которые убили ее. Даже тогда я пыталась сопротивляться. Я могу сделать это снова.

Баклан преследует Ниссу. Все ближе и ближе. Блэкбилл вернулся к нам – на мгновение я задаюсь вопросом, что случилось с Патрусом, – но Блэкбилл слишком далеко, чтобы помочь ей. Я набираю высоту, накреняюсь, набираю скорость. Лечу вниз, пока не врезаюсь левым крылом в шею баклана. Удар на мгновение ошеломляет меня, но я прихожу в себя как раз вовремя, чтобы увидеть, как тот, потеряв контроль, кувыркается в небе. Я вижу, как Покаянный лучник снизу прицеливается и пускает стрелу вверх…

Стрела замедляется, приближаясь к дворянину. Наконечник начинает светиться красным, пробивая себе путь сквозь силу, окутывающую трансформированное тело аристократа; я полагаю, это трение нагревает металл. Я задерживаю дыхание, ожидая, желая, чтобы стрела летела вперед…

Наконечник стрелы пронзает крыло баклана. Он кричит от боли, падает с воздуха и исчезает в бушующем внизу сражении.

Мой восторг испарился, когда следующая стрела, нацеленная в серую цаплю, вспыхнула пламенем и распалась, не долетев до цели. Но, по крайней мере, теперь мы знаем: Покаянные могут ранить и убить обращенных дворян. Если смогут подобраться достаточно близко. И мы знаем, почему старейшины запретили луки в первую очередь: когда они увидели, что ими можно сделать, тот факт, что они помогали бескрылым охотиться за пищей, стал совершенно неуместным.

Я чувствую, как по нашим врагам пробегают волны недоверия и смятения. Подталкиваемые вверх лучниками, проталкивающимися через сломанные ворота, они теперь слишком далеко, чтобы помешать темным стражникам вклиниться в ряды наемников, которые, в свою очередь, спотыкались в своих громоздких доспехах. Я и мои спутники гоним их по небу.

Серая цапля, кажется, старается не встревать в стычки, летит медленно, избегая прямого столкновения.

Я присматриваюсь. Как только кто-нибудь из нас приближается к цапле, ворон, темная тень на фоне ночного неба, бросается вниз, чтобы прогнать нападающего. Я сама делаю два финта в сторону цапли, выхожу в вираж и меняю курс в последнюю минуту. Оба раза ворон преграждает мне путь. Заставляет меня отступить.

Он летит бесшумно, но я подхожу достаточно близко, чтобы уловить форму его мыслей. Оттенок отчаяния.

Это Люсьен. А это значит, цапля, которую он защищает, должно быть, Таллис.

Это мой шанс. Если я смогу сбить ее или, по крайней мере, загнать достаточно низко, чтобы один из лучников Дамарин всадил стрелу ей в сердце…

Все это может закончиться.

Я должна попытаться добраться до нее. И если для этого придется пройти через Люсьена Руквуда, так тому и быть.

Я не могу рисковать, рассказывая товарищам о своем плане, на случай, если кто-то из наших противников подслушает. Вместо этого я жду.

Держусь поближе, пока не вижу, как Блэкбилл подлетает слишком близко к цапле. По сигналу Люсьен падает сверху, чтобы атаковать. Я меняю курс, пролетаю под Люсьеном и быстро набираю высоту, пока не ловлю его крыло своим. Он кричит, теряя контроль, но я не жду, чтобы увидеть, что произойдет.

Я поворачиваюсь и бросаюсь к Таллис.

Она улетает.

Я знаю, что она направляется к Цитадели, но не могу позволить ей добраться туда. Я лечу быстрее, сокращая расстояние между нами с каждым взмахом крыльев, используя каждое дуновение ветра.

И поначалу это работает. Я приближаюсь к ней. Я начинаю чувствовать ее гнев. Надежда разгорается ярче в моей груди.

Но я не могу сократить разрыв. Болезнь ослабила меня. Боль в крыльях становится постоянным жжением, которое я не могу игнорировать. Я задыхаюсь, пытаясь набрать в легкие побольше воздуха.

Мы почти у Цитадели.

Я должна отпустить ее. Я начинаю замедляться и разворачиваться…

Серебряный кречет появляется из ниоткуда, налетает на меня с вытянутыми когтями, толкая обратно к Цитадели.

«Не сопротивляйтесь мне, Адерин, я не хочу причинять вам боль».

Верон.

Я пытаюсь подняться, нырнуть на него, как на баклана, но слишком устала, чтобы набирать высоту. Я снова и снова разворачиваюсь. Теперь его поддерживает второй дворянин, сова; каждый раз, когда я пытаюсь сбежать, они заставляют меня вернуться на прежний курс.

Я снова теряю высоту.

«Сдавайтесь, Адерин. Приземляйтесь в Цитадели, пока не поздно».

Темные воды фьорда уже недалеко. Но если я там приземлюсь, то наверняка утону. Я слишком устала, чтобы спасаться.

Измученная, я падаю с неба и ныряю к одному из декоративных озер на территории Цитадели. Бьюсь об воду. Врезаюсь в каменный край озера. Возвращаюсь в человеческую форму. Но у меня не осталось сил, чтобы выплыть. Мои пальцы соскальзывают с мокрого мрамора, и вода смыкается над головой…

Глава восемнадцатая

– Давайте… дышите… – мое горло горит огнем.

– Дышите… – кто-то шлепает меня между лопаток, раз, два – снова и снова, пока я не начинаю кашлять, втягивая воздух в легкие, когда меня рвет водой.

Я заставляю себя сесть. Дрожу. Вытираю воду с глаз, убираю мокрые волосы с лица и пытаюсь сосредоточиться, несмотря на звенящую боль в голове.

– Адерин… – Верон, тяжело дыша, осел на землю рядом со мной. Вокруг нас стражники, некоторые с факелами. В красноватом свете видны знаки отличия Сигнус Олорис. Их мечи обнажены. Один из них протягивает Верону мантию.

– Дайте и ей тоже.

– Я принес только одну, господин.

– Тогда отдайте ей свой плащ.

Стражник колеблется.

– Отдайте, черт бы вас побрал.

Мужчина снимает с плеч плащ и бросает его мне. Ткань грязная, пахнет потом и древесным дымом. Тем не менее я натягиваю плащ, прижимая его к своей влажной коже.

Верон, стоя в мантии, показывает на меня.

– Ведите ее, – он шагает к Цитадели.

Ближайший стражник приставляет острие меча к моему горлу.

– Вставайте. Протяните руки.

Даже если я трансформируюсь, у меня не хватит сил сбежать. Я повинуюсь, и он сковывает мои запястья железными кандалами.

Мы идем.

Мои похитители ведут меня мимо темного святилища в главный вестибюль. В хрустальных канделябрах горят свечи, но в этот час ночи вокруг мало людей, которые могли бы засвидетельствовать мое унижение. Стражники загоняют меня в тронный зал. Когда я иду босиком по черно-белому мраморному полу, я вспоминаю, как впервые вошла в эту комнату: шепот ярко одетых придворных, стук посоха гостевого мастера, Люсьен за моим плечом, когда я шла к помосту и огромному лебедю, изображенному на витражном стекле, в окне наверху.

Но теперь многие окна разбиты и заколочены досками, комната пуста, если не считать стражников, и вместо моего дяди, Таллис сидит одна на темном, покрытом позолотой троне.

Верон стоит рядом с ней.

Мои стражники останавливаются и немного отступают, оставляя меня одну перед врагом.

– Отличная работа, лорд Верон, – Таллис сходит с помоста и направляется ко мне. Ее волосы завязаны сзади, и она переоделась в платье из темно-зеленого шелка с глубоким вырезом. Изумрудные серьги моей матери свисают с мочек ее ушей. Я прикусываю щеку изнутри, стараясь не показать своего огорчения; восторг в глазах Таллис, когда она протягивает руку и касается одной из сережек, говорит мне, что я потерпела неудачу. – Ну, Адерин. Все кончено. Твои друзья в Эйрии могут пережить эту ночь, но они не смогут победить. А теперь у нас есть ты…

– У тебя ничего нет. Они не сдадутся.

– О, я надеюсь, что они не сдадутся. Я не собираюсь отказываться от тебя. И не собираюсь оставлять их в живых, – она улыбается мне. – Публичная смерть, полная унижений, – разве не это я тебе обещала? И ты явилась как раз к моей коронации, – улыбка исчезает, сменяясь усмешкой. – Я заставлю тебя пожалеть о том, что ты сделала с моим братом.

За моей спиной по мраморному полу раздаются шаги. К трону приближаются трое вельмож. Один из них Люсьен. Он сжимает правую руку.

Отлично. Надеюсь, я ее сломала.

– Миледи, попытка завершить осаду провалилась. Наемники бежали или были убиты…

– Довольно! – рявкает Таллис, свирепо глядя на него. Она возвращается на помост и начинает расхаживать взад-вперед. – Ты не видишь, кто стоит передо мной, лорд Руквуд. Узурпатор и убийца, Адерин из Атратиса. Захвачена лордом Вероном после того, как ты позволил ей ускользнуть.

– Я был ранен, миледи, – бормочет Люсьен. – Но я послал за ней в погоню еще одного. Я подумал, что в данных обстоятельствах лучше остаться и понаблюдать за исходом сражения.

– Да, да. Все твои оправдания очень разумны, но они раздражают меня. Тебе повезло, что твоя служба до сих пор была… – она пожимает плечами, – надлежащей, – ее взгляд скользит ко мне. – Ты не собираешься вернуть ей долг?

– Миледи?

– Она причинила тебе боль, Руквуд. Опозорила тебя перед всеми. Ты должен желать мести.

Люсьен медленно поворачивается и впервые смотрит на меня. Его лицо искажено болью и усталостью, но я не жалею его. Я дрожу, но стараюсь скрыть это, поднимая подбородок и цепляясь за новость, которую Люсьен проговорил: Эйрия не упала. Арон и остальные пока в безопасности. Работы по тоннелю могут продолжаться.

Он подходит и встает передо мной. Он поднимает руку и бьет меня по лицу так сильно, что я спотыкаюсь. Тяжелые наручники, от которых мой вес несбалансирован, заставляют меня растянуться на полу.

Таллис смеется.

У меня из носа идет кровь. Она брызжет на белый кафель подо мной.

– Пока достаточно, – говорит Таллис. – Я устала. Верон, можешь проводить меня в мои покои. Руквуд, посади ее в темницу.

Стражники снова окружают меня.

Таллис делает паузу.

– Что случилось с Патрусом? Он должен был предупредить нас, что если они попытаются уйти через верхние ворота…

– Мертв, – отвечает Люсьен. – Он пытался бежать вместе с нами, когда мы поняли, что все потеряно. Но, полагаю, он уже был ранен. Во всяком случае, он был недостаточно быстр. Последнее, что я видел, это как его разрывали на части сорока и поморник… – лорд Блэкбилл и один из родственников лорда Лина, я полагаю. Я почти улыбаюсь.

– Жаль, – замечает Таллис, когда они с Вероном выходят из зала.

Люсьен хватает меня за руку и тянет вверх, поворачивая лицом к главным дверям. Укол клинка в спину толкает меня вперед.

Запертая в маленькой неосвещенной камере, я теряю счет времени. Каждые несколько часов – я думаю – стражник приносит хлеб и воду, и на несколько минут решетка в двери открывается, чтобы немного света от факелов упало в мою камеру. В остальном темнота полная.

Хоть я и слепая, но все равно кое-что слышу. Плакали в основном обитатели других камер. Я слышу крики боли тех, кого пытали, достаточно громкие – несмотря на толстые каменные стены, чтобы меня вырвало, и я закрыла уши. С сырого потолка капала вода. Я уверена, что крысы, которые обычно здесь водятся, пропали, изгнанные моей силой, но мой разум рисует ужасы в темноте. Кажется, я слышу, как они шуршат по грязной соломе, устилавшей пол моей камеры. Чувствую, как их зубы впиваются в мои ноги, как их хвосты хлещут по моим ногам.

Я забиваюсь в угол комнаты и пытаюсь молиться, но слова, которые я знала всю свою жизнь, ускользают от меня.

По крайней мере, истощение означает, что я иногда сплю. Или мне так кажется.

Наверное, я спала, когда дверь открылась, и кто-то вошел с факелом и установил его в скобу на стене. Свет болезненно яркий; я прикрываю глаза и щурюсь, но все равно не вижу, кто это.

– Адерин…

Верон.

Он присел передо мной на корточки. Я прикована цепью за лодыжку, но руки свободны. Я бью его кулаком в лицо.

Он хрюкает от боли, но не отстраняется и не пытается отомстить.

– Оставьте меня в покое.

– Не могу. Я должен отрезать вам волосы.

Моя рука тянется к длинным спутанным локонам.

– Почему?

– Я не знаю. Почему Таллис вообще что-то делает?

– Вы женитесь на ней. Конечно, вы должны знать.

Он замолкает. Вздыхает.

– Давайте, – он протягивает мне руку. – Вы должны встать. Пожалуйста, не усложняйте ситуацию, Адерин.

Я колеблюсь. Думаю о том, чтобы сразиться с ним: выцарапать ему глаза или схватить ножницы, которые он держит в руке, и вонзить их ему в сердце.

Но что толку от этого? Даже если он будет лежать мертвый на полу камеры, я все равно буду заперта здесь. Я поднимаюсь на ноги.

Верон приподнимает мои волосы с плеч, берет пальцами несколько первых прядей и отрезает их на уровне моей челюсти. Пока он работает, в комнате стоит тишина, если не считать мягкого щелчка ножниц.

Это всего лишь волосы. Но я не могу остановить слезы, которые катятся по моим щекам.

– Вот… можете снова сесть.

Когда я возвращаюсь в свой угол, Верон начинает собирать пряди темных волос в сумку. Я полагаю, он должен доказать ей, что выполнил поручение. Когда все кончается, он смотрит на меня сверху вниз.

– Вы должны были согласиться пойти со мной, Адерин. Я мог бы защитить вас. К этому времени вы уже были бы надежно спрятаны на Тесалисе. Как только я женюсь, как только все это закончится и у меня снова будет моя родина, я отвезу вас в Селонию и дам вам там дом. Я мог бы навещать вас… – он наклоняет голову, чтобы заглянуть мне в лицо. – У меня сердце разрывается, когда я вижу вас в таком состоянии.

– Я понимаю. Вы пришли навестить меня и ожидали, что я покажу вам, насколько я благодарна вам за то, что вы спасли мне жизнь, – я подтягиваю ноги ближе к телу, прижимая их к себе. – У вас нет сердца. Вы сказали, что мы можем вам доверять.

– Вы не понимаете, – он понижает голос. – Я сделал все, что мог. Скрывал, что мог. Но после того, как вы убили Зигфрида… Было трудно убедить Таллис, что я их не предавал. Я должен защищать свой народ. У нее слишком много моих родичей, запертых в здешних башнях. И она поклялась помочь мне вернуть Селонию, как только мы будем коронованы…

– Она использует вас, Верон. Как только она заберет у вас все, что сможет, она убьет вас. И если она поможет вам вернуть Селонию, то только для того, чтобы забрать и ее, – я закрываю глаза и отворачиваюсь от него. – Убирайтесь.

Он встает.

– Через минуту я вас покину. Но, пожалуйста, скажите мне, где мой брат. Вы отправили его в Тесалис после смерти Зигфрида?

– Сначала скажите мне, сколько я здесь пробыла и сколько осталось до коронации Таллис.

Он отвечает не сразу. Я жду.

– Руквуд принес вас сюда почти три дня назад. Моя свадьба с Таллис состоится на рассвете через четыре дня. Наша коронация состоится сразу после.

Три дня. И что же сказал Валентин? Минимум пять дней, чтобы расчистить тоннель. А потом еще больше времени, чтобы расставить людей, готовых к атаке, на позиции.

– Мой брат? – напоминает Верон.

– Он в Эйрии, с Ароном. Или, по крайней мере, был. Я видел, как они оба сражались у нижних ворот. Не знаю, выжили ли они.

Верон произносит что-то по-селонийски – вероятно, проклятие – и размахивается, чтобы ударить кулаком по стене камеры.

– Вы не позволите ему уйти?

– Он отказался уходить. Они с Ароном любят друг друга. Валентин был там, когда мы узнали о вашем запланированном браке. Он сказал нам, что не узнает вас.

Верон снова ругается, выплевывая на меня свою ярость, поднимая кулак, и я поднимаю руку, чтобы отразить удар.

Но удар на меня не рушится. Когда я снова смотрю, Верон стоит, опустив голову и закрыв лицо рукой. Он шмыгает носом и опускает руку.

– У меня нет выбора, Адерин. Я не могу изменить курс. Не сейчас.

– Тогда нам больше нечего сказать друг другу.

Верон задерживается на мгновение, ковыряя мох, растущий на стене. Хватает факел и уходит.

Тьма, мягкая и удушливая, как земля, снова хоронит меня.

Верон больше не навещает меня, но навещает Таллис. С ней служанка, бескрылая девушка, несет большой ушат, полный сухих листьев. Агарика; я узнаю этот запах и точно знаю, на что он способен. Я наблюдала, как Зигфрид использовал крошечные колючки листьев, полные кислотного яда, чтобы покончить с убийцей моей матери. Я видела повреждения, нанесенные коже Люсьена, когда он был заключен здесь. Я отступаю в угол своей камеры.

Когда служанка ставит ушат и расстегивает кандалы на моей лодыжке, Таллис улыбается мне.

– Сними плащ, Адерин, и ложись на пол.

Я плотнее закутываюсь в плащ.

– Нет.

Она вздыхает.

– Ты такая предсказуемая, – без предупреждения она поворачивается и сжимает обеими руками голову горничной. Девушка потрясенно ахает.

– Может, мне сжечь ей уши?

Запах паленых волос наполняет камеру. Я спешу выполнить приказ Таллис, когда девушка начинает кричать.

– Пожалуйста, отпусти ее!

Таллис отпускает служанку, и та опускается на пол, раскачиваясь взад-вперед и тихо плача.

– Хорошо. Окажешь мне хоть малейшее сопротивление, Адерин, и я снова причиню ей боль, – она натягивает пару тяжелых кожаных перчаток, зачерпывает горсть листьев агарики и рассыпает их по мне. Моя кожа начинает зудеть, а затем жалить, когда крошечные колючки агарики высвобождают свою кислоту. – А теперь расскажи мне, что именно ты сделала с моим братом.

Я стискиваю зубы.

– Мы отрубили ему голову.

– Нет, нет. Начни раньше, – она добавляет еще листьев к небольшому сугробу на моем торсе. – Начни с того момента, когда он приземлился.

Боль нарастает, но я стараюсь сосредоточиться, надеясь, что чем быстрее расскажу, тем быстрее все закончится.

– Он приземлился и преобразился, они побежали к нам, и… и… – я глотаю воздух и вонзаю ногти в щели между камнями мостовой. – Сначала он сражался с остальными, а потом… а потом… – но даже когда я бормочу свою историю, Таллис продолжает опрокидывать на меня еще больше листьев, пока моя кожа не начинает гореть, и я корчусь от боли, и ей приходится снова угрожать служанке, чтобы удержать меня. До тех пор, пока я не смогу больше этого выносить. Я запрокидываю голову и кричу.

Таллис смеется.

– Теперь можешь вставать.

Я забираюсь обратно в угол камеры, хватаю грязный плащ и набрасываю его на плечи.

– Почему?.. – от этой муки у меня перехватывает дыхание.

– Потому что могу. Я же сказала, что заставлю тебя заплатить, Адерин. Но ты только частично описала смерть моего брата. Мы продолжим спустя некоторое время. Интересно, будет болеть больше или меньше на покрытой шрамами коже твоей спины? – она мотает головой в сторону горничной. – Пойдем. Если только не хочешь остаться здесь.

Я осталась одна, съежившись и плача, и не в силах ничего сделать, чтобы помочь себе. Боль постепенно утихает, но Таллис верна своему слову. Она возвращается снова и снова, и каждый раз с ней бескрылый человек, чтобы заставить меня повиноваться, и каждый раз она заставляет меня начать рассказ о засаде и смерти ее брата, и я никогда не заканчиваю. Я вся покрыта крошечными красными рубцами и волдырями, которые жгут мою кожу, как горячий пепел. Я больше не прикована, но это не помогает. Я не могу думать, не могу спать, вообще не могу отдыхать.

Когда дверь моей камеры снова открывается, я пугаюсь. Это страх, который испытывают бескрылые все время, когда они рядом с нами? Интересно, сколько раз я смогу выдержать наказание Таллис, прежде чем буду молить о смерти.

Но фигура, вставляющая факел в подставку, не Таллис.

Когда мои глаза привыкают к свету, я понимаю, что это Люсьен. Он несет ведро и узелок в камеру и закрывает за собой дверь.

Мои грудь и живот сжимаются при мысли о новой пытке, причиненной тем, кого я когда-то любила. Я провожу языком по потрескавшимся губам.

– Она послала вас мучить меня?

– Нет. Нет, моя дорогая Адерин.

– Не называйте меня так. Не смейте.

– Пожалуйста, я пришел, чтобы помочь вам, – он протягивает ко мне руки.

Я отталкиваю их.

– Лжец. Не прикасайтесь ко мне.

Он отпрянул.

– Но разве вы не помните? Я пришел в Эйрию после того, как Зигфрид отравил вас…

– Лжец! Это был сон. Я разговаривала во сне, и кто-то рассказал вам. Вы просто пытаетесь обмануть меня. Оставьте меня в покое.

– Нет, Адерин. Это было наяву. Единственный момент реальности во всем этом долгом кошмаре. С тех пор как меня изгнали, я брожу сквозь тени, только наполовину очнувшись. Только наполовину живой, – он проводит пальцами по волосам жестом, который я так хорошо помню.

Но это всего лишь игра. Должно быть. Неужели после всего, что он сделал, он всерьез рассчитывает, что я ему поверю?

– Я знаю, что совершала ошибки. Но я не идиотка. Первый совет, который вы мне дали, – никому не доверять. В каком возможном мире я стала бы доверять вам сейчас? – я брыкаюсь, отталкивая его от себя. – Клянусь Жар-птицей, Люсьен… Неужели вы думаете, что я забыла, что случилось в Хэтчлендсе, когда вы приставили нож к моему горлу? Или в тронном зале всего несколько дней назад, когда вы ударили меня так сильно, что…

– Потому что я не мог рисковать тем, что Таллис узнает правду! – он стонет и хватается за голову. – Пожалуйста, Адерин, – он снова понижает голос, – вы должны мне поверить. Там, в тронном зале… Я не мог вам помочь. Она начинает что-то подозревать, – наклонившись, он начинает развязывать узел. – Вот, давайте я вам докажу. Я принес воды, чтобы вы умылись, и мантию, и немного крема, который целители дали мне в прошлом году… – принюхиваясь, он проводит рукой по лицу. – Я должен был вытащить вас раньше, но я не знал, что она использовала агарику… – его голос срывается. – Клянусь, я не знал. Пока Верон не сказал мне. Я никогда не прощу себе всего, что вы пережили. Никогда.

Верон? Зачем ему рассказывать Люсьену, что со мной происходит? Почему его это волнует? Люсьен предлагает мне чистую мантию. Я ее не беру.

– А как насчет тех, кто погиб в Мерле, Люсьен? А как насчет людей, которые все еще умирают здесь? А как же Лин, Пир и Одетта?

Он вздрагивает при упоминании моей кузины.

– У меня не было выбора…

– Именно это и твердит мне Верон, бесчестный мерзкий негодяй. И вы ничуть не лучше.

Люсьен хватает меня за запястье, когда я пытаюсь ударить его.

– Но я могу все объяснить! Это была идея Арона…

Я перестаю пытаться отстраниться от него.

– Арона?

– Да, – он отпускает меня. Поднимает руки ладонями вверх, успокаивая. – Клянусь, я все объясню. На следующее утро после моего изгнания, перед тем как я покинул Цитадель, Арон предложил мне выбор: постоянное изгнание или шпионаж. Я должен был присягнуть на верность Таллис и рискнуть всем, чтобы снабдить его информацией о ее планах. Шанс доказать свою преданность и очистить свое имя.

– За всем этим стоял Арон? – я меняю позу так, чтобы оказаться лицом к лицу с Люсьеном, несмотря на вспышку боли в измученной коже. – Он знал и ничего не сказал? Почему он позволил мне продолжать думать, что…

– Потому что я заставил его поклясться, что он не откроет правду ни одной живой душе. Было достаточно трудно убедить Таллис принять меня. Если она когда-нибудь увидит нас вместе, то должна будет поверить, что вы меня ненавидите. Это я придумал, чтобы он сказал вам, что вы разговаривали со мной во сне, когда были больны, и…

– Нет, – я качаю головой, думая о бесчисленных несостыковках. – Откуда вы могли знать о яде? Как вы вообще меня нашли? Вы не знали об Эйрии…

– Но я это сделал! – он умоляюще наклоняется вперед. – До падения Цитадели я поддерживал связь с Ароном через сеть джентльменов Пианета. И мы договорились о месте, где можно оставлять сообщения, если ничего не получится; Арон обо всем подумал. Когда вы не пришли в себя, он оставил сообщение с просьбой помочь. Мне удалось определить тип яда и найти противоядие.

Я колеблюсь, изучая его лицо.

– Тогда почему бы не дать Арону противоядие?

Люсьен опускает взгляд.

– Он сам этого хотел. Но… если было слишком поздно спасать вас… если вы умирали… – он замолкает, закрывая лицо руками. Когда он снова смотрит на меня, по его щеке катится слеза. – Я должен был попытаться увидеть вас в последний раз. Поэтому Арон сдался. Хотя мы знали, что должны заставить вас поверить, что это сон.

Я хочу ему верить. Но все же на его счету так много смертей.

– Нападения на Хит и Мерл…

– Они уже были запланированы. Я сделал все, что мог, чтобы предупредить людей. По крайней мере, я смог сказать Арону, что штурм Цитадели неизбежен, хотя и не знал о роли Патруса. Я всегда буду жалеть, что не смог сделать большего, – он придвигается ближе, протягивая одну руку, медленно, словно я дикий зверек, который может убежать при любом резком движении. – Если мы выживем, я не жду прощения. Или снисхождения.

Эти слова я сказала ему, когда призналась, что доверяла Зигфриду и отдала себя – и свой доминион – во власть этого монстра.

– Пожалуйста, – добавляет он, – позвольте мне помочь вам.

Слишком тускло, чтобы я могла ясно прочесть выражение глаз Люсьена. Я думаю, что лучше быть замученной до смерти Таллис, чем пережить еще одно предательство от его рук. Но я здесь одна. И больше не к кому обратиться. И мне так хочется, чтобы он говорил правду…

Возможно, боль заставляет меня бредить. Я вытягиваю пальцы, почти что ожидая, что Люсьен исчезнет, и я снова окажусь в пустоте темной камеры.

Но я прикасаюсь к нему, и он настоящий, и он улыбается мне. Слабая, неуверенная улыбка. Достаточно, однако, чтобы напомнить мне о Люсьене, в которого я влюбилась. Я сжимаю его руку, и он вздыхает с облегчением.

– У нас мало времени. Надо быстро смыть остатки агарики с вашей кожи…

Я стягиваю вонючий плащ стражника, присаживаюсь на корточки рядом с ведром и начинаю плескать водой на свою израненную кожу. От облегчения я чуть не плачу. В конце концов, я беру ведро и выливаю оставшуюся воду себе на голову. Люсьен протягивает мне полотенце, хотя от малейшего прикосновения к коже я вздрагиваю.

– Крем действует быстро, – Люсьен достает из свертка небольшой глиняный кувшин. – Может… – он замолкает, опуская взгляд. – Может, намазать немного вам на спину?

Я не уверена, что хочу, чтобы он прикасался ко мне. После всего, что произошло, всего, что он сказал и сделал, это кажется слишком… интимным. Но я в отчаянии. Поэтому я киваю и зачерпываю немного крема себе в руки.

– Хорошо, но одновременно поговорите со мной. Где Ланселин? Он еще жив?

– Да, – Люсьен начинает растирать крем по моим плечам и спине. – Пока что мой отец жив. Но его дух сломлен. Его вера в мою измену, как настоящую, так и фальшивую, повергла его в отчаяние. Он не хочет со мной разговаривать. Он даже не смотрит на меня, – его голос дрожит от боли.

– Мне очень жаль, Люсьен.

– Я сам навлек это на себя. Я решил принять участие в заговоре против короля Албарика, хотя и знал, что это приведет к кровопролитию. Я видел, что в королевстве все должно измениться. Я просто не знал, что еще делать.

Я понимаю. Вот почему я претендовала на корону в первую очередь: потому что я думала, что могу изменить ситуацию.

Люсьен протягивает мне чистую мантию из свертка, лежащего у его ног.

– Нам пора идти.

– А как же стражники?

– Я подсыпал им в эль снотворное, – он передает мне факел и берет меч, последнюю вещь в узле. – Я не собираюсь просить вашего доверия, Адерин. Я постараюсь его заслужить. – Открыв дверь, Люсьен проверяет, свободен ли коридор, и выводит меня из камеры.

Мы спешим по длинным коридорам подземелий, пробегая от одной камеры к другой. Люсьен говорит мне, что каждая набита людьми – аристократами и бескрылыми, – которые оказали реальное или воображаемое сопротивление смене режима Таллис. Их слишком много, чтобы мы попытались освободить их всех. Интересно, недалеко ли мы от входа в тайное убежище Эмета, но я не знаю, как его найти, а даже если бы и нашла, я не собираюсь вести туда Люсьена. Он прав: я ему не доверяю. Еще нет.

У ворот в подземелья мы пробираемся мимо распростертых тел храпящих стражников и оставляем факел. Мы не направляемся к посадочной платформе – слишком велик риск быть обнаруженными, хотя Люсьен говорит мне, что сейчас середина ночи. Вместо этого мы поднимаемся на первый этаж и проходим через служебные помещения: кухни, кладовые, склады белья и так далее. По крайней мере, Люсьен идет уверенно, стараясь выглядеть так, как будто делает что-то само собой разумеющееся. Я, со своей неровной стрижкой и слишком длинной мантией (наверное, одной из тех, что принадлежали Люсьену), опускаю голову и цепляюсь за его тень. Мы видим лишь горстку слуг. Они останавливаются и кланяются. Люсьен и я игнорируем их, как они и ожидали.

К тому времени, когда мы подходим к тяжелой дубовой двери, ведущей в огород и на свободу, мое сердце колотится так сильно, что у меня перехватывает дыхание.

Люсьен поворачивает ручку. Хмурится. Дергает дверь взад-вперед.

Она не открывается.

– Она заперта, – он проводит рукой по замочной скважине, по верхней части дверного косяка и наклоняется, чтобы осмотреть пол. – Я не понимаю. Я проверял три раза – ключ всегда был здесь…

На этом уровне нет другого выхода в сад. Есть окна, расположенные высоко в стенах, но даже если бы мы могли добраться до них, они зарешечены.

– Мы можем взломать дверь? – шепчу я. – Или вернуться назад, мимо подземелий и через помещения темных стражников?

Люсьен толкает дверь плечом. От удара по каменным коридорам разносится эхо, но дверь не поддается.

– Она слишком тяжелая… – он постукивает пальцами по ноге. – Таллис поставила наемников там, где раньше были темные стражники. И я не знаю точно, как долго будет действовать снотворное зелье; стражники в подземельях могут скоро проснуться и обнаружить, что вас нет.

– Тогда в вестибюль. Лестница, ведущая во внутренний двор…

Он кивает и берет меня за руку. Мы торопливо поднимаемся по одной из лакейских лестниц. Когда мы подходим к двери, ведущей в вестибюль, Люсьен снова проверяет, свободен ли наш путь.

– Насколько я могу судить, вокруг никого нет.

– Он прав. Хотя люстры горят, как обычно, огромное пространство пусто. Из угла, где мы стоим, скрытые колонной, я вижу богато украшенные ворота, за которыми главный путь к посадочной платформе, и одну из дверей, ведущих в большой зал. Двери в тронный зал справа от нас. Вместе с длинной галеркой эти пространства, расходящиеся от вестибюля, являются центром Цитадели. Но вокруг полная тишина: ни шагов, ни приглушенных разговоров. Даже не слышно потрескивания поленьев в камине. Место кажется практически заброшенным.

Ступени, ведущие к конюшням и дворам, находятся на противоположной стороне вестибюля от того места, где мы стоим. Всего двенадцать размахов крыльев, хотя расстояние зияет передо мной, как бездна.

Люсьен крепче сжимает мою руку, и мы начинаем пересекать холл – торопясь, но стараясь не выглядеть так, будто спешим. Хотя мы босиком, каждый шаг, кажется, звенит по мраморному полу.

И все же я думаю, что мы справимся. Во дворах могут быть бескрылые – конюхи или ночные носильщики, – но они не смогут остановить наше преображение. И тогда мы сможем сбежать в Эйрию. Присоединиться к Арону и остальным.

Люсьен ускоряет шаг. Мы почти на самом верху лестницы…

Раскат смеха, холодного и пронзительного, разрывает тишину.

Позади нас, на балконе второго этажа, который проходит через вестибюль над дверями в тронный зал, стоит Таллис. И не только Таллис: ее окружают стражники и придворные.

Мы бежим к лестнице, но не успеваем подняться на третью ступеньку, как снизу на нас набрасываются вооруженные стражники. Люсьен поднимает свой меч и тащит меня вверх по лестнице и обратно в вестибюль как раз в тот момент, когда еще больше стражников врываются в ворота, ведущие к посадочной платформе.

Мы в ловушке.

– Вам некуда идти, – Таллис наблюдает. – Я бы посоветовала тебе бросить меч, Руквуд. Мои наемники не так дисциплинированны, как темные стражники, но у них есть определенный опыт, когда дело доходит до убийства людей.

Стражники, окружающие нас, придвигаются ближе. Люсьен медленно поворачивается, словно ищет слабость, которой можно воспользоваться.

Но это безнадежно. Их слишком много.

– Люсьен… – я качаю головой.

Он смотрит на меня долгим, мучительным взглядом и бросает меч.

– Подведите их поближе, – приказывает Таллис. Острия мечей упираются нам в спины. – Правда, Руквуд, я так… – она качает головой и вздыхает. – Я так разочарована в тебе. После всего, что я тебе обещала. Разве у тебя не было Атратиса и головы твоего изгнанника, чтобы насадить на пику над стенами замка Мерл? А теперь у тебя ничего нет. Глупец. Предатель.

– Глупа ты, Таллис, если веришь, что когда-либо могла соблазнить меня предать свою страну и своих друзей, чтобы последовать за тобой. Ты здесь предательница. Ты и все, кто стоит на твоей стороне.

Таллис снова смеется.

– Я уже давно знаю, что кто-то снабжает врага информацией. Я даже подозревала своего жениха, – она делает знак Верону, который стоит чуть позади нее, уставившись в пол. – Но он предал тебя, даже когда ты думала, что он помогает тебе предать меня. А теперь, полагаю, мне придется решить, что делать с вами двумя…

Леди Крамп протискивается вперед.

– Казнь, миледи. Кровавое жертвоприношение на арене, чтобы очистить Цитадель от их предательства и положить начало вашему правлению, – она не смотрит на меня, но в ее голосе слышится злорадство. – Чтобы отпраздновать коронацию настоящей королевы.

– Отличная идея. Мой жених просил подарить ему Адерин в качестве свадебного подарка, но как бы мне ни хотелось видеть ее рабыней, это лучше. Все согласны?

Дворяне вокруг нее с разной степенью энтузиазма дают свое согласие.

– Хорошо, – Таллис выпрямляется. – Адерин из дома Сигнус Атратис, формально защитница Атратиса, и Люсьен из дома Коракс Ансерис, настоящим вы осуждены судом ваших товарищей за измену мне, законной королеве, и приговорены к смертной казни. Гербы ваших домов будут вычеркнуты. Имена ваших домов будут опозорены, – она перегибается через балкон, стиснув зубы. – Твое правление, Адерин, каким бы оно ни было, будет вычеркнуто из записей. Как если бы тебя никогда не существовало. Словно ты погибла во время нападения, которое убило твою мать, как и следовало. На рассвете мы с Вероном поженимся. Поэтому вас казнят завтра утром, во время подготовки к нашей коронации. Уберите их с моих глаз.

Нас с Люсьеном ведут обратно в подземелья. Через несколько минут я уже в плену у тьмы, из которой он помог мне выбраться совсем недавно.

По крайней мере, поскольку все остальные камеры заняты, Люсьен со мной. Он кладет руки мне на плечи и дрожит.

– Мне так жаль, – бормочет он. – Я подвел вас.

– Нет. Это моя вина. Я должна была остановить ее. Я должна была спасти королевство. Но я отказалась почти от всего, что мне действительно было дорого, и я видела, как умирали те, кого я любила, и все еще умирают. Возможно, леди Крамп была права. Я никогда не была настоящей королевой.

– Вы ошибаетесь, Адерин, – ярость в голосе Люсьена удивляет меня. – Вы должны видеть себя такой, какой вас видят другие: храброй, умной, доброй… прирожденной быть предводительницей. Моя жизнь не имеет значения. Но я должен был… я должен был спасти вашу. Вы королева, в которой нуждается Соланум. Вы всегда были нужны. После того как вы с Ароном поженились, я не должен был мешать…

Я чувствую что-то вроде капель дождя на своей руке и осторожно поднимаю руку, чтобы смахнуть его слезы.

– Не плачьте, Люсьен. Еще есть надежда. Арон спасет нас, если сможет.

– Нет. Нападение на Цитадель не будет успешным. Стены слишком хорошо укреплены.

– Все еще есть надежда, – повторяю я, пытаясь заставить себя поверить в эту ложь, легкую банальность, чтобы притупить страх, который угрожает парализовать меня. Пытаюсь вселить хоть какую-то надежду в Люсьена, не выдавая плана Арона. Он и Валентин знают запланированную дату коронации Таллис. Конечно, тоннель должен быть почти готов. Конечно, наши силы должны быть почти на месте…

– Интересно, сколько у нас времени, – бормочет Люсьен.

– Я не знаю. Но если у меня осталось всего несколько часов, я рада, что провожу их с вами.

Его хватка на моих плечах усиливается.

– Вы все еще… Возможно ли, что вы все еще любите меня после всего, через что я заставил вас пройти?

Я прижимаю руку к его сердцу, чувствуя быстрый ритм его крови.

– Я пыталась ненавидеть вас. Я заставляла себя думать о том, что вы сказали, о том, что вы сделали, о том, как ваш нож прижимался к моему горлу, – он стонет, и я поднимаю обе руки вверх и беру его лицо в ладони. – Но это не помогло. Все это время… Я никогда не переставала любить вас. И никогда не перестану.

– О, Адерин… – он притягивает меня в свои объятия, крепко обнимает, шепчет мое имя и покрывает мое лицо поцелуями. – Я позволил себе немного на это надеяться, когда вы захотели взять меня за руку той ночью в Эйрии. Но это казалось таким невозможным… Вы преследовали меня во сне и наяву, но я думал, что потерял вас.

Я обнимаю его за шею, прижимаясь к нему.

– Вы мне тоже снились. Мне снилась ночь, которую мы провели вместе. Когда Зигфрид предположил, что вы с Таллис стали любовниками…

– Никогда. Я не смог бы этого сделать. Даже ради спасения собственной шкуры.

Я немного отстраняюсь от него, колеблясь.

Но мое будущее хранит в себе ужас и мало что еще. Я почти наверняка умру через несколько часов. Времени на сомнения не осталось. Или сожаления.

– Снимите мантию и расстелите ее на полу, – я слышу слабый вздох Люсьена, но он отпускает меня, и я чувствую движение воздуха, когда он расстилает ткань на грязной соломе камеры. Его рука находит мои. Он ведет меня, пока я не встаю на колени. Я расстегиваю свою мантию, накрываю ею нас, как одеялом, и ложусь рядом с ним.

– Адерин… моя единственная любовь. – Когда он скользит рукой вниз по изгибу моей талии и обнимает меня за спину, я поднимаю свой подбородок к его губам и теряю себя – свой страх, свою боль – в его объятиях.

Глава девятнадцатая

– На ноги, – стражник в тяжелых перчатках хватает Люсьена за руку и поднимает. Другой нацеливает копье ему в грудь, а третий приставляет острие меча к моей груди.

– Адерин… – Люсьен пытается повернуться ко мне, поскольку его руки грубо скованы за спиной, но стражник, держащий его, дергает его вперед, и они вдвоем выгоняют его из камеры.

– Подождите… – толчок третьего стражника заставляет меня замолчать.

Люсьен ушел. И я не знаю, увижу ли его когда-нибудь снова.

Входит еще один стражник.

– Приведите ее.

Я закутываюсь в мантию и встаю на ноги, прежде чем стражник успевает схватить меня. Он хмыкает, указывая на дверь.

Я иду между своими тюремщиками по длинным коридорам подземелий. Пол подо мной, кажется, постепенно поднимается вверх, но я понятия не имею, где нахожусь в этом лабиринте тоннелей и комнат, пока мы не оказываемся в помещении с окнами, и я моргаю от яркого дневного света. Мы рядом с ареной.

Стражники останавливаются, и один из них открывает дверь. Я делаю глубокий вдох, сжимаю кулаки, стараясь унять дрожь в ногах, готовясь к любым пыткам, которые могут меня ожидать, и переступаю порог.

Вокруг меня клубится облако ароматного розового пара. Он поднимается из ванны, стоящей в центре комнаты. Рядом с ней стоят две горничные в сером, обе в перчатках.

Стражник толкает меня вперед.

– Вали дальше.

Одна из горничных подходит к стражнику и мотает головой.

– Вас здесь не должно быть, – она упирает руки в бока. – Это неправильно. Вам лучше уйти, а то я все расскажу госпоже Петри.

Госпожа Петри была – и остается, я полагаю, – экономкой Цитадели. Я встречалась с ней только один раз: строгая женщина, которая не терпит никаких отклонений от своих правил. Я не очень удивлена, что угроза горничной сработала. Стражник ворчит и ругается, но идет ждать снаружи со своим напарником. Как только дверь закрывается, одна из служанок делает реверанс.

– Ваше Величество… мы не хотели. Но они угрожали нам, и… и… – она бросает взгляд на другую, младшую девочку – ей едва ли больше пятнадцати, – которая шмыгает носом и трет глаза. На ее руке большое пятно обожженной, покрытой волдырями кожи. Кто-то из дворян схватил ее.

– Все в порядке, пожалуйста, не плачь, – я оглядываю комнату, но не вижу ничего, кроме ванны, стопки полотенец и чего-то, похожего на платье на спинке стула. Окна, как и во всех комнатах для бескрылых, маленькие, зарешеченные и слишком высоко расположены, чтобы из них что-либо можно было увидеть. – Что я должна делать?

– Вы должны принять ванну, Ваше Величество. А потом оденетесь, и затем…

Младшая горничная начинает всхлипывать.

– Присмотри за ней. Я и сама могу помыться.

Сняв мантию, я опускаюсь в горячую воду, морщась, когда она жжет мою все еще больную кожу. Ванна маленькая, и вода доходит мне только до пояса – наверное, чтобы мне было труднее, если я попытаюсь утопиться, – но есть мыло и кувшин, чтобы ополоснуть волосы. То, что от них осталось. Я не тороплюсь. Но горничные ждут с полотенцами, то и дело поглядывая на дверь, и, в конце концов, я не могу больше тянуть. Я беру полотенце и выхожу.

– Что мне надеть?

Старшая горничная берет платье со стула.

Оно красное. Как платье, которое было на мне, когда умер мой отец, как платье, которое Зигфрид заставил меня надеть на банкет в честь дня жениха. Тогда я поклялась, что больше никогда не надену красное.

Платье сшито из тонкого шелка. Без рукавов, с вырезом, открывающим всю мою спину и шрамы, которые я всегда старалась – когда не трансформировалась – скрыть. Юбка длинная, но разрезана до бедер с обеих сторон, так что, когда я шагаю, видно мои ноги.

Я понимаю. Я одета так по той же причине, по которой мне отрезали волосы. Мало того, что я должна быть принесена в жертву. Таллис хочет лишить меня достоинства.

Слишком скоро дверь открывается, и я возвращаюсь к своим стражникам.

Они косятся на меня. Тот, что в тяжелых перчатках, заламывает мне руки за спину и связывает их. Они выводят меня на залитую солнцем арену.

Первое, что я замечаю, это сеть кабелей, натянутых между Цитаделью и отвесной зубчатой стеной напротив, и между высокими заборами, которые образуют две другие границы арены, создавая решетку, которая закрывает от нас небо. Даже если бы я смогла каким-то образом освободиться от наручников на запястьях и трансформироваться, я не смогла бы улететь. И если кто-то попытается помочь нам извне, они не смогут до нас добраться. Небо огорожено веревками.

Бескрылые обитатели Цитадели толпятся молча вдоль внешней стороны ограды. Позади них стоят стражники с обнаженными мечами. Я вижу два каменных столба, с которых, как обычно, свисают кандалы и цепи, только теперь у основания каждого столба лежат кучи хвороста.

Значит, мы должны сгореть.

На краю арены есть платформа, которой раньше не было. Стражники ведут меня к передней части платформы; отсюда я вижу, что большинство придворных Таллис стоят на балконе, который нависает над ареной. Сама Таллис сидит в кресле на платформе. Я полагаю: она переживает, что веревочная сеть будет мешать ей смотреть на наши страдания. На ней платье из серебристого атласа с длинным шлейфом, который струится вокруг ее ног, а на голове – хотя коронация еще не состоялась – древняя Корона Когтей, ее круг острых каменных когтей блестит на солнце. Около дюжины стражников окружают ее, все в тяжелых кожаных перчатках, которые позволяют им прикоснуться к нам, хотя бы ненадолго, все вооружены мечами или топорами – вместе с несколькими дворянами. Верон, тоже одетый в серебристый атлас, – один из них.

Люсьен стоит на коленях на траве перед помостом. На нем нет ничего, кроме темно-красных брюк, а руки связаны за спиной, как и у меня. Он смотрит, как стражник толкает меня на колени рядом с ним.

– Адерин…

– Молчать, – рявкает Таллис. Один из стражников, стоящих поблизости, разворачивает хлыст и хлещет Люсьена по спине. Люсьен мычит от удара, но не кричит.

Таллис встает.

– Жертвоприношение предателя для освящения нового царствования – древняя традиция, к сожалению, в последнее время почти забытая. Сегодня начинается не только новое царствование, но и восхождение нового дома. Вполне уместно, что конец дома Сигнус будет отмечен смертью двух человек, разделяющих его испорченную родословную.

Дворяне начинают аплодировать. Так, в конце концов, делают и бескрылые.

– И все же, – Таллис машет рукой, призывая к тишине, – я милосердна. Поэтому я предлагаю вам выбор, предатели, – она снова садится и машет рукой в сторону двух каменных колонн. – Вы видите мучения, которые приготовили для вас. Быть сожженным заживо, полностью осознавая страдания другого. Но есть альтернатива. Я знаю, что некоторые дворяне, включая моего дорогого убиенного брата, носят меч как альтернативу более благородной, чистой силе, которую мы носим в собственных телах, – ее голос повышается. – Но вы, как я понимаю, пали так низко, что сражались с другими дворянами в королевских пределах Цитадели якобы для собственного развлечения, а на самом деле для развлечения бескрылых стражников, которых следовало бы научить знать свое место, – Таллис делает глубокий вдох, ослабляя хватку на подлокотниках кресла.

Я бросаю взгляд на Верона. Румянец на его лице, плотно сжатые губы показывают, что он не забыл нашу дуэль. Сегодня на нем нет пояса с мечом.

– Итак, – продолжает Таллис, – раз вы развлекали их, вы можете развлекать и меня. Вы будете сражаться друг с другом до смерти. Если кто-то из вас не будет достойно конкурировать, вы будете сожжены. Если кто-то из вас сдастся или попытается найти легкую смерть, оставшийся в живых будет сожжен, – она откидывается на спинку стула и скрещивает ноги. – Какую смерть вы выбираете?

Мы с Люсьеном смотрим друг на друга. Я не хочу с ним сражаться. Я не могу себе представить, как можно причинить ему боль. Но, чтобы сжечь…

Время еще не стерло из моей памяти, как Патрус сжег человека в прошлом году. Крики. Запах обожженной плоти. Мой желудок сжимается.

– Меч. Я выбираю сражение.

Губы Таллис дергаются вверх.

– Как пожелаешь.

По ее сигналу один из стражников приближается и снимает веревки, связывающие наши руки. Я потираю запястья и сгибаю пальцы, морщась от прилива крови. Стражник протягивает мне меч. Он тяжелее, чем я привыкла держать, с зазубренным краем. Но все равно острый.

Люсьен изучает свой меч, пробно размахивая им в воздухе.

Ради него я должна попытаться убить его. Ради моего же блага я должна надеяться, что он попытается убить и меня.

Таллис берет конфету с блюда, стоящего у ее локтя, и кладет ее в рот.

– Начинайте.

Никто из нас не поднимает оружия.

– Начинайте! Я не буду повторять.

Я поднимаю меч, одними губами произношу: прости меня, и атакую.

Люсьен не ожидал от меня такой прыти. Он блокирует мой выпад, но в то же время отшатывается назад. Я использую свое преимущество, атакуя снова, все время пытаясь решить, должна ли я целиться в его сердце, чтобы закончить все быстро. Пытаясь заставить себя поверить, что я когда-нибудь смогу всадить свой клинок ему между ребер…

Я наношу удар, и острие моего меча рассекает грудь Люсьена, как спелый плод.

Таллис хлопает в ладони и смеется, а Люсьен задыхается, прижимая свободную руку к ране. Кровь струится между его пальцами.

Опустив клинок, я тянусь к нему.

– Люсьен… мне очень жаль…

– Нет, – рычит он на меня сквозь стиснутые зубы. – Вы должны продолжать сражаться… – Он бросается на меня, заставляя отступать, пока я парирую удар за ударом, пока не ныряю ниже, чтобы прицелиться ему в живот. Недостаточно быстро. Он отступает и тычет мечом мне в плечо…

От боли у меня перехватывает дыхание. Я падаю на колени, когда он выдергивает клинок.

Люсьен тяжело дышит и выглядит так, словно его вот-вот стошнит.

– Поднимите меч. Продолжайте сражаться.

Моя правая рука бесполезна. Кровь течет из раны на плече, капая с пальцев на траву.

К нам приближаются двое стражников.

– Адерин…

В его глазах столько мольбы.

Я хватаюсь за меч и, шатаясь, поднимаюсь на ноги. Поднимаю лезвие. Снова и снова опускаю его по широкой дуге, пока Люсьен уступает мне дорогу.

Похоже, Таллис все еще наслаждается. Толпа, наблюдающая за нами, постепенно замолкает.

Я продолжаю атаковать. Но недели болезни и дни пыток в Цитадели ослабили меня. Моя рука болит под тяжестью меча, дыхание прерывается от боли в раненом плече, а слезы на глазах мешают видеть.

Люсьен крутит меч. Вырывает у меня из рук оружие. Я пошатываюсь, и он ловит меня. Направляет конец своего меча под мои ребра.

Я пристально смотрю на него. Поднимаю пальцы, чтобы коснуться его заплаканного лица.

– Заруби ее насмерть! – кричит Таллис. Она сидит на краешке стула, глаза ее сверкают. – Заставь ее страдать, Руквуд, или страдай сам…

– Позвольте мне… Позвольте мне взять мой меч, – я пытаюсь освободиться от его хватки, но Люсьен качает головой. – Я собираюсь покончить со всем. Я не могу больше смотреть, как вы страдаете. Я не могу заставлять вас страдать.

– Нет, она вас сожжет…

Призрак улыбки.

– Я смирился. Если есть что-то после этой жизни, значит, я скоро увижу вас. Если нет… я люблю вас, моя дорогая Адерин.

Он целует меня и отводит руку…

Слишком поздно. Стражники хватают нас, обезоруживают Люсьена и растаскивают в стороны. Они начинают тащить нас к каменным столбам, в то время как два других стражника зажигают факелы от жаровни, которая стоит рядом. Я борюсь в руках своих мучителей, пытаясь дотянуться до их незащищенных лиц, чтобы сжечь их прежде, чем они сожгут меня…

Крики и звон металла, бьющегося о металл, эхом отдаются от темных арок, ведущих в подземелья и помещения темных стражников.

Стражники медлят.

– Закуйте их в цепи! – кричит Таллис. – Сейчас! Я приказываю вам…

Стрела пролетает мимо моего лица и вонзается в одного из стражников, державших меня. Он стонет. Падает на землю.

Таллис смотрит, широко раскрыв рот и глаза.

Арон шагает через ближайшую арку, обнажая меч.

– Все кончено, вероломная сука, – его голос разносится по арене. – Это последний раз, когда ты причиняешь боль тем, кого я люблю, – даже отсюда я слышу, как задыхается Верон. Рот Арона кривится в усмешке, когда Таллис поворачивается к нему лицом. – Лучше тебе самой покинуть трон, тиран, прежде чем тебя оттуда сбросят.

Крик ярости Таллис заглушает внезапный шум, разливающийся по арене, когда люди высыпаются из арки. Темные стражники и лучники из Галена сражаются с наемниками и разношерстной гвардией из Бритиса и Олориса.

Повсюду вспыхивают бои. Стрела вонзается в спину стражника, борющегося с Люсьеном. Верон выхватывает меч у стражника и спрыгивает с платформы в гущу наемников Таллис. Я протягиваю назад свою здоровую руку и впиваюсь пальцами в плоть стражника, все еще держащего меня, пока его кожа не покрывается волдырями, он кричит и отпускает меня. Схватив его топор, я вонзаю его в ногу аристократки – кажется, одной из родственниц Патруса, – когда она бросается на меня с клинком.

Преображенные дворяне появляются в небе над Цитаделью и начинают нападать на тех, кто расположился на балконе; некоторые из них бегут внутрь, чтобы спастись, некоторые начинают стаскивать с себя одежду, чтобы изменить форму. Леди Крамп нападает на одну из Покаянных, крича от разочарования и шока, когда ее прикосновение оказывается не в силах поставить бескрылую женщину на колени.

И Таллис…

Ее нигде не видно.

– Адерин, ты ранена… – Арон стоит рядом со мной с мечом в руке. Он тяжело дышит, кровь сочится из пореза на виске, но он выглядит более живым, чем за последние недели. – Эмет, отведи королеву в безопасное место…

– Нет! Мы должны найти Таллис. Мы должны покончить с этим. Нельзя допустить, чтобы она снова сбежала.

Арон осматривает переполненную арену, когда из-за заборов раздаются крики – бескрылые повернулись к стражникам позади них.

– Там… – Эмет указывает на маленькую дверь у основания зубчатой стены. Таллис стоит перед ним с топором темного стражника в руке. – Эта дверь надежно заперта. Она пытается срезать замок… – он поворачивается, чтобы отразить удар меча олорийского дворянина, и вонзает свой меч в живот мужчины. – Дамарин! Приведи ее вниз…

Но Дамарин, отвлеченная криком Эмета, сбита с ног одним из наемников Таллис, а Люсьен…

Люсьен кричит. Он упал на колени, схватившись за лицо, а человек перед ним поднял меч…

Верон кричит и бросается в атаку, отбрасывая нападавшего Люсьена в сторону и отправляя жаровню в полет. Сухое дерево, сложенное у одной из каменных колонн, начинает пылать.

Вокруг меня бушует битва, крики и вопли оглушают меня, и повсюду трава окрашивается кровью. Я хочу пойти к Люсьену, но Таллис рывком распахнула дверь в бойницу…

– Иди… – Арон сует мне в руку свой меч и берет меч мертвого олорийца. – Покончи с этим. Я позабочусь о Люсьене…

Покончить с этим. С этими словами я нахожу в себе силы бежать.

За дверью – крутая, тесная лестница, чуть шире моих плеч, ведущая к проходу вдоль верхней части зубчатой стены. Лестница в основном в тени, если не считать света, проникающего через дверной проем и падающего через несколько узких щелей в стенах через большие промежутки. Я начинаю подниматься, не дожидаясь, пока глаза привыкнут.

Таллис далеко впереди меня.

Но я думаю… я думаю, что догоняю ее. Она борется с юбками и шлейфом своего платья, спотыкаясь через каждые несколько шагов; похоже, она сгребла объемистую ткань в свои руки и пытается удержать вместе с топором.

Платье, которое я ношу, платье, предназначенное для того, чтобы унизить меня, совершенно не мешает.

Я сжимаю рукоять меча. Бегу еще быстрее. Стискиваю зубы от боли в плече, от судорог в бедрах и жжения в легких.

Таллис проклинает меня и швыряет топор в мою сторону, а я прижимаюсь к стене…

Топор пролетает мимо меня, безвредно отскакивая от каменных ступеней.

Она смотрит на меня, ее лицо бледное, как луна в тусклом свете. Она поворачивается и бежит к двери наверху лестницы. Вырывается на вершину зубчатой стены и пытается закрыть дверь за собой.

Но я слишком близко. Я пробиваюсь сквозь проем.

Таллис бежит к двери, ведущей обратно в Цитадель, пытаясь разорвать лиф платья, чтобы преобразиться.

– Не в этот раз, ты, дьявольское отродье… – Я бросаюсь вперед, прыгаю на шлейф ее платья и заставляю ее растянуться. Корона Когтей соскальзывает с ее головы и катится по каменной дорожке.

Таллис поворачивается и пытается отползти от меня, подтягивается вверх и хватается за низкий парапет, окаймляющий дорожку. Цепляется за железные кольца в камне, те, что удерживают веревочную сеть арены. – Отпусти меня! Отпусти меня! – ее рот кривится в оскале. – Ты предательница своего рода, ты позор, ты…

Я прижимаю острие меча к ее подбородку, заставляя ее запрокинуть голову.

– Достаточно.

– Ты смеешь нападать на свою королеву? – она смеется. – Я могла бы сделать Соланум великим. Он мог бы стать центром империи. Но теперь он падет, как и Селония. И это будет твоя вина. Ты неудачница, Адерин. И ты умрешь неудачницей. Ты и эта бескрылая тварь, за которую ты вышла замуж.

Краем глаза я вижу, как ее правая рука вытаскивает из кармана нож…

Я делаю шаг назад и опускаю меч по широкой дуге. Лезвие впивается в ее предплечье, рассекая мышцы и кости, а также веревку под ними, пока не царапает камень парапета. Отрубленная конечность падает на пол. Кровь брызжет мне на ноги и начинает струиться ручьями между камнями мостовой. Таллис пошатывается. Воет от боли, цепляясь за культю оставшейся рукой, пока кровь пропитывает ее серебристый корсаж.

– Нет! Нет… что ты… что ты наделала?

– Я превратила тебя в одну из тех, кого ты ненавидишь, в одну из бескрылых. Скажи мне, моя королева, как ты себя чувствуешь? – я поставила ногу на парапет рядом с ней и приставила меч к ее сердцу, заставляя себя смотреть ей прямо в глаза. – Это было за Одетту и за Арона. А это… за всех бескрылых Соланума и за всех дворян тоже. За всех, кому ты когда-либо причинила боль. За всех нас.

Ее глаза расширяются, когда я вонзаю клинок ей в грудь. Когда я вытаскиваю меч, Таллис поскальзывается и падает назад. Долгое мгновение она лежит на сети веревок, тянущихся от парапета, и смотрит на меня. Но в сети образовалась брешь, и она не может за нее зацепиться. Она проваливается сквозь веревки и падает с вершины зубчатой стены вниз, на арену далеко внизу. Ее тело задевает пылающее дерево возле каменной колонны. Пламя подскакивает вверх, когда ее юбки загораются, и она начинает гореть.

Она кричит – высокий, пронзительный крик агонии прорезает шум битвы, а после растворяется в реве огня.

Таллис мертва.

Меч выскальзывает у меня из руки, и я падаю на колени, меня снова и снова тошнит, пока то немногое, что осталось в желудке, не извергается наружу. Я отползаю как можно дальше от стены, подальше от рвоты, крови и отрубленной конечности Таллис. Я сажусь спиной к парапету. Закрываю глаза.

Я знаю, что должна вернуться. Или, по крайней мере, искать укрытие на лестнице; внизу все еще бушует бой, а я здесь одна и беззащитна.

Но я слишком устала, и мне слишком больно, чтобы я могла двигаться. Если я дышу слишком глубоко, от мучительной боли в раненом плече выворачивает живот. А если я вернусь и обнаружу, что Люсьен мертв, или Арон…

Лучше подождать здесь. Кто-нибудь скоро найдет меня, кто-нибудь из моих друзей или врагов.

Прямо сейчас, я не думаю, что меня это волнует.

– Адерин? – я узнаю этот голос. Но здесь тепло и мягко. Удобно. Я не хочу открывать глаза и возвращаться. Непокорные дворяне, Люсьен и Арон сражаются, или Таллис…

Но Таллис мертва. Я помню, как ее тело падало с вершины зубчатой стены, ее серебряные юбки ловили ветер, как широкие белые крылья лебедя. И Люсьен, и Арон…

– Адерин, моя дорогая…

Арон склонился надо мной, сидя на краю моей кровати. Моя собственная кровать: я снова в королевских покоях. Он вздыхает с облегчением и улыбается мне.

– Ты проснулась.

– Да, – улыбаюсь я ему в ответ. – Ты жив.

Он кивает, слегка нахмурившись.

– Со времени битвы прошло четыре дня; сейчас двадцать шестой день лавра. Как много ты помнишь?

– Я сражалась с Таллис. Убила ее. А потом… – на мгновение я снова в этом моменте, меня тошнит, руки скользкие от крови, шершавые каменные плиты крепостного вала твердеют под моими ладонями. Я отрицательно качаю головой. – После этого ничего особенного. Где Люсьен? И Летия, и Ланселин? Пожалуйста, скажи мне, что они живы?

– С Летией все в порядке, она почти не отходила от тебя последние несколько дней. Ланселин болен, мы нашли его в подземельях, – но он поправляется, особенно после того, как я увидел его и объяснил роль Люсьена во всем этом. А сам Люсьен… Он ранен, но жив…

– Ранен? Как? – я начинаю подниматься. – Где он?

Арон мягко опускает меня обратно на матрас:

– Осторожно, плечо зашито. Рана хорошо заживает, но нельзя делать резких движений. Люсьен вернулся в свою комнату, за ним ухаживают, – он сжимает мою руку. – Он немного изменился. Но он будет жить, Адерин. С ним все будет в порядке. Ты скоро сможешь его увидеть.

Я прислушиваюсь; на каминной полке тикают часы, и в открытое окно влетает птичье пение, наполненное свежим летним ароматом. Ни криков, ни стука меча о меч. Мир.

– Значит, мы победили?

– Да, моя королева, – Арон подносит мою руку к губам и целует. – Мы победили. Надо еще кое-что подчистить. Остатки наемников Таллис бежали на юго-запад; их флот все еще стоит на якоре у Воробьиных островов. Но младший брат Люсьена, который, как оказалось, был заключен в сторожевой башне в Хите, возглавляет отряд из Атратиса, чтобы захватить корабли. А Арден из Дакии, которому вдруг очень захотелось быть полезным, направляет погоню за наемниками по суше. Несколько дворян, которые поддерживали Таллис и Зигфрида, бежали, и Эорман из Фрайанландии – к всеобщему удивлению – предложил им убежище.

Я вздыхаю.

– Полагаю, в какой-то момент нам придется иметь с ним дело.

– В конечном итоге. Но шпионы лорда Пианета донесли мне, что кое-кто из фрианской знати не слишком доволен поведением принца. Возможно, они разберутся с ним за нас. Что же касается дворян, которых мы уже захватили или которые сдались, то они в темницах. Вместе с горсткой бескрылых, которые их поддерживали, – он поднимает бровь. – Придется провести судебный процесс.

– Полагаю, что да. И я полагаю, что справедливость восторжествует. Но давай будем милосердны, если сможем. Давай попробуем защитить королевство, не потеряв при этом самих себя. – Я меняю позу, пытаясь найти удобное для плеча положение. – А как насчет тех, что в Эйрии? И… всех остальных? – я нервничаю, когда спрашиваю о Валентине, раз уж на то пошло.

– Эйрия опустела. Хотя я думаю, что с этого момента мы будем поддерживать ее в хорошем состоянии, на всякий случай. И Валентин, – он улыбается, радость озаряет его лицо, – Валентин тоже здесь, и невредим, и он герой этого часа благодаря своему тоннелю. – Его улыбка исчезает. – Хотя мы добрались до тебя как раз вовремя. Верон сказал мне…

– Верон?

– Да, – Арон, должно быть, увидел вопрос в моих глазах, потому что добавил: – Он под домашним арестом, со сломанной ногой. Когда мы пробивались на арену, и Валентин был рядом со мной, я мельком увидел лицо Верона… Ну, скажем так, он очень хотел перейти на другую сторону – снова – и сражаться за нас, – он качает головой и слегка улыбается, – мы должны решить, что с ним делать. Я подозреваю, что казнить его было бы не лучшим решением для моих отношений с его братом, как бы это ни развивалось.

– Я полагаю, мы отпустим его и будем надеяться, что он решит работать с теми, кто сейчас правит Селонией, а не против них. Хотя с этого момента я буду очень внимательно следить за ним.

– Согласен. Кстати, он рассказал мне о том, что Таллис сделала с тобой. В подземельях, а потом на арене. Когда я думаю о том, что могло бы случиться, если бы мы прибыли на несколько минут позже…

– Но ты прибыл вовремя, так что не думай об этом, – я похлопываю его по руке и ободряюще улыбаюсь. По правде говоря, я до сих пор не могу говорить о подземельях или о том, как это едва не закончилось катастрофой. Память слишком свежа. – Сколько мы потеряли? Сколько наших людей погибло?

Арон вздыхает и качает головой.

– Слишком много. Виржиния из Ланкорфиса погибла при нападении на Эйрию. Леди Финч, лорд Шрайк, Бран Призрачная Стрела…

Список продолжается, и к горлу подступает комок. Так много людей, которых я полюбила. И бедная Нисса, потерявшая не только жениха, но и мать.

– Лорд Корвакс тяжело болен, – продолжает Арон. – У него случился припадок, когда принесли тело Брана. Связано с сердцем, я полагаю. Но я видел его и сказал ему, что мы почтим лорда Брана как защитника в его последнем полете. И я подумал, что вместо него мы могли бы отдать Бритис его брату Фэйну.

– Конечно. А как насчет Покаянных?

– Три убитых. Эмет ранен, но выздоравливает. С твоего согласия я назначил Дамарин официальным представителем на острове Гален. Леди Яффл, оставшаяся в живых участница Собрания из Олориса, возражает.

– На каком основании?

Арон поджимает губы, в его зеленых глазах мелькает насмешка.

– Когда я спросил ее об этом, она, кажется, сама не знала…

Я улыбаюсь.

– Значит, на данный момент война окончена, но у нас все еще есть политика.

– О да. Она все еще у нас…

Раздается стук в дверь. Арон помогает мне сесть.

– Входите.

Валентин входит в комнату и кланяется, говоря что-то по-селонийски.

– Он говорит: пусть Жар-птица благословит тебя и принесет тебе скорое выздоровление на своих золотых крыльях, – Арон снова ухмыляется и берет Валентина за руку, притягивая его достаточно близко, чтобы поцеловать. – Валентин помогает мне практиковаться в селонийском.

– Возможно, когда-нибудь он научит и меня.

– Сочту за честь, Ваше Величество.

– Пожалуйста, Валентин. Зовите меня Адерин. Или кузина, если хотите.

Он снова кланяется, улыбаясь мне.

– Хорошо, кузина.

Дверь открывается, впуская Летию, а за ней Кору с подносом, нагруженным едой. От пикантного запаха, поднимающегося от накрытых блюд, у меня текут слюни. Летия широко распахивает дверь и многозначительно делает реверанс Арону и Валентину.

– Если вы не возражаете, милорды, Ее Величество должна поесть, а потом отдохнуть. Время посещений закончилось.

На этот раз я не склонна спорить.

Прошла неделя, а я все еще не видела Люсьена. Его врачи сказали мне сначала, что он не может принимать посетителей, а потом, что он не хочет. Поэтому мне пришлось набраться терпения. До Праздника Жар-птицы, летнего солнцестояния, осталось всего три недели, и мы с Ароном надеемся закончить большую часть ремонта Цитадели к празднику. Но сегодня вечером Люсьен должен присоединиться ко мне в тронном зале, где мы с Ароном должны получить благодарность от Скайна. Очевидно, они хотят оказать нам честь. Чтобы заверить нас, что они также будут соблюдать клятву, данную в Эйрии.

Волнение пузырится под моими ребрами, когда мое сердце набухает. Собрание для бескрылых, пересмотр законов… Я стараюсь не думать слишком сильно о том, что это может означать для Арона и Валентина. Для меня.

Летия и Кора пытаются найти платье, которое налезет на громоздкие бинты на моем плече. В конце концов мы останавливаемся на вечернем платье из тафты без рукавов в градуированных оттенках зеленого. Увидев свои волосы в зеркале в первый раз, я еле сдерживаю слезы. Но Летии удается исправить то, что натворил Верон. Она укладывает мои растрепанные волосы. К тому времени, как Летия надевает мне на голову изящную золотую филигранную диадему, я немного смирилась со своей новой внешностью.

– Ты прекрасно выглядишь, Адерин.

Я изучаю отражение Летии в зеркале, когда она стоит позади меня.

– И ты тоже. – Она сбросила несколько килограммов, по-другому уложила пепельно-светлые волосы и, похоже, перестала пытаться скрыть ожог на шее платьями с высоким воротом. Она выглядит немного старше и серьезнее.

Мы все были помечены последними месяцами, так или иначе.

А потом она улыбается и снова становится моей подругой детства, моей сестрой.

– Вот. Ранний подарок тебе на День рождения, – она кладет что-то на туалетный столик: мой атратский камень удачи.

– Ты нашла его! – я беру резное зеленое перо и верчу его в пальцах. – Ты потрясающая, Летия, – я почти забыла, что завтра мне исполняется девятнадцать. Прошел почти год с тех пор, как я покинула Атратис в качестве новой защитницы, чтобы узнать, кто убил мою мать.

– Есть еще кое-что, – она протягивает мне маленький кожаный мешочек, и я высыпаю его содержимое на ладонь: кольцо Атратиса, мое коронационное кольцо и обручальное кольцо. – Я подумала, что ты захочешь их надеть.

Мгновение я колеблюсь, затем надеваю все три кольца на пальцы. Жена, защитница, королева. На этот раз их вес меня не беспокоит.

Раздается стук в дверь. Летия открывает.

– Адерин, лорд Руквуд ждет в гостиной.

Я снова смотрю в зеркало, странно нервничая.

Моя подруга смеется.

– Иди. Осталось немного. Мы с Корой будем здесь, если понадобимся.

Я делаю глубокий вдох и вхожу в открытую дверь.

Люсьен стоит у книжного шкафа. Он поворачивается, когда я вхожу, и улыбается мне с теплотой в одном из своих темных глаз. А другой… Я прикладываю ладонь к груди. Я думала, что знаю, чего ожидать. Арон рассказал мне, что случилось: глаз был потерян, поврежден безвозвратно, когда стражник ударил Люсьена по лицу. Но видеть сейчас пустую глазницу, прикрытую повязкой… это разбивает мне сердце.

– О, Люсьен…

– Адерин… Не плачьте, – он смахивает слезы, которые текли по моим щекам. – Это, – он показывает на отсутствующий глаз, – это пустяки. Просто скажите, что вы меня прощаете, – его лицо морщится. – Когда я ударил вас мечом в плечо, мне хотелось умереть. Я бы проткнул себя собственным клинком, если бы это не означало оставить вас там с Таллис, – он смеется, хотя я слышу напряжение в его голосе. – А я-то думал, что уже достаточно причинил вам боли…

– Вы пытались спасти меня, Люсьен. Я знала это, даже несмотря на боль. – Я хватаю его за плечо. – Мне нечего прощать. Главное, что мы оба живы. Целы.

– Вы правы, – он смотрит вниз, вплетая свои пальцы в мои. – Боль утихает. Но шрамы, боюсь, останутся навсегда.

Я улыбаюсь ему и провожу пальцами по линии его подбородка.

– У меня спина вся в шрамах, вы же знаете. Когда вы впервые увидели их, вы сказали мне, что я не должна пытаться их прятать. Что они доказали мою силу, – одна мысль заставляет меня нахмуриться. – Так вот почему вы не хотели меня видеть? Из-за своего лица?

– Может быть. Немного. Но больше всего меня беспокоило то, что… – он замолкает.

– Что? – подталкиваю я.

Он делает глубокий вдох.

– Я знаю вас, Адерин. Вы сильная. Вы проведете остаток своей жизни, сражаясь за то, что правильно. Поэтому я хочу, чтобы вы знали, что я тоже сильный. Возможно, мое тело больше не будет целым. Но я все еще достаточно силен, чтобы быть здесь, рядом с вами, если вы этого захотите. И даже когда мое тело откажет, моя любовь к вам останется. – Люсьен медленно опускается на одно колено. – Мое сердце полностью принадлежит вам. Так будет всегда. Даже если мы не можем быть вместе так, как хотим. Я помню, что вы говорили о том, чтобы сдержать клятву, данную Арону. И я хочу, чтобы вы знали: я все понимаю.

– Теперь, когда Скайн согласился пересмотреть законы, мы с Ароном надеемся, что сможем достичь какого-то компромисса – каким-то образом мы сможем продолжать править вместе и при этом быть счастливыми. Арон любит меня, но его сердце принадлежит Валентину, – я сжимаю руку Люсьена. – А что касается вашего сердца, я бы предложила вам взамен свое, мой дорогой. Но оно уже ваше.

Люсьен целует мои пальцы, встает и прижимает меня к себе. Я кладу голову ему на грудь. Впервые за несколько месяцев я чувствую себя в полной безопасности.

Колокол Цитадели начинает звонить, созывая Скайн. Я отстраняюсь и смотрю в лицо Люсьену.

– Кстати, я думаю, что смогу полюбить повязку на глазу. Хотя… – я наклоняю голову, хмурясь, – я не знаю…

Его брови взлетают вверх.

– Что? Неправильный размер? Или цвет…

Я отрицательно качаю головой.

– Я просто не думаю, что она идет вам так же, как Патрусу, вот и все.

Он разражается смехом.

– Думаю, теперь вы должны меня поцеловать.

Я поднимаю подбородок, и он прижимает свои губы к моим, и мы целуемся с такой силой, что у меня слабеют ноги, а сердце колотится в груди. Пока Летия где-то позади нас громко не прочищает горло.

– Пора, Ваше Величество. Мы с лордом Руквудом встретимся в тронном зале.

– Удачи, – шепчет Люсьен и выходит из комнаты вслед за Летией.

Я разглаживаю юбки. Расправляю плечи. Арон уже ждет в зале для аудиенций, который соединяет наши апартаменты. Он предлагает мне руку, и мы вместе спускаемся в вестибюль и входим в тронный зал, переполненный бескрылыми и Покаянными, а также дворянами. Крики и аплодисменты звенят в летнем вечернем воздухе, когда мы возвращаем Соланум дому Сигнус, когда Корону Когтей несут впереди нас на бархатной подушке и ставят ее на колонну рядом с двойным троном.

Корона наконец-то вернулась на свое место.

И я, кажется, тоже.

Эпилог

Шесть месяцев спустя

Летия сажает маленькую белокурую девочку, дочь своего брата, в седло Васты.

– Держись крепче, Мерин, – и запрыгивает сзади. Она замолкает, глядя на меня сверху вниз, и между ее бровями появляется едва заметная складка. – Не опаздывай, Адерин. Посол из Риски прибудет сегодня днем, и ты знаешь, что должна подписать торговые соглашения с Галеном, прежде чем завтра полетишь обратно в Цитадель.

Я делаю реверанс, говорю:

– Да, миледи, – и показываю Летии язык, отчего Мерин хихикает. Я улыбаюсь ребенку. – Передай тете, что я рада тому, как серьезно она относится к своим обязанностям, – Летия представляет Атратис на новом Собрании, и лорд Ланселин готовит ее принять должность следующего дворецкого. – Но ей не о чем беспокоиться. Если я не знаю, как себя вести, я всегда спрашиваю – что бы сделала леди Крамп? А потом я делаю наоборот.

Летия заливается смехом.

– Тогда увидимся позже, Адерин. Давай же, Васта, – всадники тронулись, Летия кричит через плечо: – Не опаздывай…

Я возвращаюсь к созерцанию открывшейся передо мной картины: замок Мерл, дом моего детства, его стены и скалистый мыс, на котором он стоит, окрашенный в багровый цвет поздним полуденным солнцем. Хенга, волоча поводья, жует несколько оставшихся сочных листьев морского хохолка, растущего в скалах неподалеку. Дневной свет скоро угаснет. Холодный ветерок теребит разорванную юбку моей мантии, напоминая, что сейчас зима, несмотря на голубое небо над головой. Летия права: наверное, мне следует вернуться в замок.

И все же я задерживаюсь, когда тени удлиняются, убаюканная волнами, ритмично омывающими черный песок под моими ногами. Я помню, как играла на этом пляже с Летией. Ездила здесь верхом с ней. Вспоминаю одну прогулку: в тот день, когда меня сбросила лошадь и чуть не съел каменный дракон. В тот день я впервые встретила Люсьена Руквуда.

Обратившись вороном, он убил дракона. Обратившись человеком, он поднял меня и отнес в безопасное место. Игнорируя мои протесты. Он принял меня за одну из бескрылых, за простого ребенка. Он стал посмеиваться надо мной, когда я сказала ему, что на самом деле защитница, что он вторгся на мою землю.

«Если вы защитница Атратиса, то я принцесса».

Это воспоминание заставляет меня улыбнуться. Я решила, что он высокомерен. Пренебрежителен. Возможно, готов убить меня. Он говорил мне, что я безрассудна, и за все время нашего знакомства я часто думала, что он ненавидит меня. Не так давно он приставил клинок к моему горлу.

И все же через несколько дней мы наконец отпразднуем нашу свадьбу. Впервые за тысячу лет законы были если не переписаны, то, по крайней мере, изменены. Мы с Ароном расторгли наш брак и теперь правим бок о бок, как двоюродные братья и друзья. Мой первенец, в конце концов, унаследует наш трон, и он – или она – сможет править в одиночку, если таково будет его – или ее – желание. Указ, обязывающий монарха состоять в браке, отменен.

Я кладу руку на живот, гадая, каково это – быть матерью. Пока нет, но однажды…

Пара рук скользит вокруг моей талии, и Люсьен целует меня в щеку.

– О чем вы думаете, миледи?

Я поворачиваюсь в его объятиях. Я уже привыкла к его повязке на глазу и шраму, пересекающему скулу; это сочетание делает его больше похожим на плутоватого пирата, чем на супруга королевы. Но мне это даже нравится. И он все еще мой Люсьен. Я целую его, наслаждаясь мягким теплом его губ.

– Я думала о том дне, когда мы впервые встретились, принцесса.

– Я помню. Я ведь спас вас, правда? – ухмыляется он. – Первое из многих спасений…

– Я думаю, мы вместе внесли свою долю в мое спасение.

– Не могу не согласиться, моя королева… – он крепче обнимает меня. – Пойдем в Хэтчлендс. Сейчас там никого нет. Мои брат и отец здесь, мать при дворе… – он подмигивает. – Подумать только, сколько пустых спален…

– Мы не можем этого сделать, Люсьен. Сегодня вечером у меня дипломатический прием. А завтра мы должны вернуться в Цитадель на свадьбу Валентина и Арона. А потом снова сюда, а потом…

Он заставляет меня замолчать поцелуем.

Когда мы расстаемся, я смотрю на него.

– Это было чрезвычайно приятно. Но и совершенно несправедливо.

– Но я хочу, чтобы вы принадлежали мне. – Он вздыхает. – Я знаю, что вы королева. И защитница. И я собираюсь поддержать вас в этих делах. Это моя роль. Я просто… – прижавшись лбом к моему лбу, он запускает пальцы в мои волосы. – Я хочу жениться прямо сейчас. Я хочу, чтобы остаток моей жизни с вами начался прямо сейчас.

– Еще несколько дней, и все. Свадьба Арона в Цитадели, наша собственная свадьба здесь, а потом коронация, – действительно, повторная коронация, но с древней Короной Когтей, которую украла Таллис. – А потом две недели в полном нашем распоряжении до празднования солнцестояния, – я прижимаюсь к его груди. – Полагаю, мне скоро надо возвращаться. Летия будет ждать.

– Полагаю, надо, – приподняв за подбородок, он снова целует меня и вздыхает. – Я просто хотел побыть с вами наедине, хотя бы недолго, – он делает паузу, поглаживая меня по щеке. – Вы выглядите грустной, Адерин.

– Я буду скучать по Летии, вот и все. Я рада, что у нее появились новые обязанности, что ее наконец-то признают. Но это означает, что ей придется большую часть времени оставаться в Мерле.

– Вам просто нужно убедиться, что в вашем расписании есть место для частых визитов. Вы должны поговорить об этом со своим новым клерком. Вообще-то, я поговорю с ней об этом, – он целует мне руку. – Вы присматривайте за королевством, моя королева, а я буду присматривать за вами.

– О… – мы отскакиваем назад, когда волна омывает наши ноги. – Прилив переменился. Мне лучше вернуться в замок.

– Увидимся там. Вот… – Люсьен колеблется, но лишь на мгновение, прежде чем снять мантию и повязку. – Вы не возражаете? Это избавит меня от необходимости носить их.

– Конечно, нет. Но не превращайтесь слишком близко к Хенге. Я не хочу гоняться за ней по пляжу.

Мой красавец жених ухмыляется, бежит дальше по влажному песку и, когда заходящее солнце золотит его кожу, приседает и превращается из человека в великолепного ворона с переливчатыми перьями. Он хрипло прощается и взлетает в небо.

Я отворачиваюсь и иду к Хенге, все еще поглощенной своей закуской.

Интересно, когда я вернусь сюда? Времена меняются, как для королевств, так и для людей. Отныне моя жизнь будет занятой. Будет другой.

Но люди, которых я люблю, важнее, чем места. Летия будет работать в Атратисе, Люсьен всегда будет в Хэтчлендсе, а Арон и Валентин, возможно, проведут некоторое время в Селонии. Но вместе мы найдем способ заставить все работать. Точно так же, как дворяне, бескрылые и Покаянные находят способ жить бок о бок. Способ, несмотря на свои различия, стать одним народом.

Так же, как я нахожу способ, я надеюсь, быть и Адерин, и правительницей королевства. Возможно, не той правительницей, которую все ожидали видеть на троне, но тем не менее правительницей.

Народ Соланума теперь действительно мой народ.

А я их королева.

Благодарности

Мы живем в Солануме – по крайней мере, в своих головах – большую часть последних двух с половиной лет, поэтому наша первая благодарность будет посвящена команде «Hot Key» за то, что она позволила нам поделиться нашей фантазией о лебединых перевоплощениях со столькими читателями. Мы были очень рады, что нашли такое замечательное издательство для наших книг. Особая благодарность нашему блестящему и проницательному редактору Карле Хатчинсон; Талии Бейкер, Саше Бейкер и Мелиссе Хайдер за редактирование и корректуру; Эми Льямбиас, Молли Холт и всем сотрудникам отдела маркетинга и рекламы; Александре Олден и Стиву Ньюману за вторую красивую, захватывающую дух обложку; Салли Тейлор за иллюстрации и карту Соланума; и, конечно же, Эмме Мэтьюсон за то, что она разглядела потенциал в нашем творчестве в первую очередь.

Спасибо (как всегда) нашему фантастическому агенту Клэр Уилсон из RCW, в сопровождении опытной Сафаи Эль-Уахаби, за постоянное руководство и поддержку.

Спасибо Вику Джеймсу за дружбу и веселье, а также за то, что он так полюбил «Корону когтей». Спасибо также авторам YA, которые были очень добры и нашли нам прекрасные цитаты о лебедях: Бекс Хоган, Мишель Кенни, Изабель Стрихач, Холли Рейс, Мэри Уотсон, С. М. Уилсон и Джошуа Виннинг.

Наконец, мы хотели бы выразить огромную благодарность всем замечательным авторам, продавцам книг, блогерам, влогерам и инстаграмерам, которые так полюбили «Лебединый трон» и «Корону когтей», что поделились этой любовью с другими читателями. Последний год был не самым легким для всех, и на момент написания этой книги пандемия еще не закончилась. Но каждый раз, когда мы заходим в книжный магазин и видим там наши книги, каждый раз, когда кто-то, кто наслаждался чтением «Лебединого трона», отмечает нас в «Твиттере» или в посте в «Инстаграме», это напоминает нам о том, что жизнь может быть сказочной. Спасибо.

Примечания

1

Литания (лат. litania от греческого греч. λιτή, означающее «молитва» или «просьба») – молитва, состоящая из повторяющихся коротких молебных воззваний.

2

Респонсорий – повторяющаяся строфа (рефрен), которую община поет в ответ на строфу, исполненную солистом, а также обозначение такого песнопения.

3

Чакона – средневековый танец карнавального характера в оживленном темпе. Традиционно танец исполнялся в сопровождении пения и игры на кастаньетах. Перейдя в XVII веке в придворный балет Франции, чакона приобрела медленный темп, церемонный характер.

Content

Кэтрин Корр, Элизабет Корр
Корона когтей

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Эпилог

Благодарности

Примечания