Плужников Константин Ильич

Забытые страницы русского романса

К. Плужников

Забытые страницы русского романса

ЛЕНИНГРАД «МУЗЫКА» 1988

782

П 40

ISBN 5—7140—0028—5

© Издательство «Музыка», 1988 г.

Сонет

Есть добрые сердца, есть светлые умы,

Они сияют нам, как утра блеск багряный;

В хаосе шумных дел, среди житейской тьмы,

Их голоса звучат торжественной осанной.

Уносит вечность всех под мрачный свод гробов,

Но непорочных душ и мысли и стремленья

Выбрасывает вал сурового забвенья

На берег бытия, как зерна жемчугов.

И вечно между нас их тени дорогие

Блестят, освящены дыханием времен,

И мы, певцы мечты, мы, странники земные,

Мы любим их завет — их вдохновенный сон.

К. М. Фофанов (1862—1911)

От автора

Замысел этой книги формировался во мне исподволь, возможно, со студенческих лет, когда мне пришлось соприкоснуться с учебниками, где о творческом наследии композитора рассказывалось сухим, формальным языком. Погружаясь в мир чарующих образов вокального мелоса, я сталкивался с такими проблемами, которые заставили мое воображение стремиться к самому главному — поэтическому одухотворению.

Основной лабораторией моего формирования как исполнителя, естественно, стал вокальный класс, где под руководством моего педагога я постепенно осваивал метод вокальной школы. Ведь никакие вопросы исполнительства не могут быть решены без правильного звукообразования, и только освоение навыков вокального мастерства приводит к вокально-звуковой свободе.

Предо мной было поставлено столько вопросов и задач, что я до сих пор ищу на них ответы — теперь уже со своими учениками. Заметили ли вы различие между стихотворением и тем, как оно звучит в романсе? Правомерны ли изменения, которые внес композитор в текст поэта? Можете ли вы к жизненным коллизиям стихотворения найти аналогии в своих душевных переживаниях? Что знаете вы о жизни, окружении поэта, его эпохе? Соприкасались ли как-нибудь поэт и композитор в жизни, в творчестве? Знаете ли вы, что композитор был первым интерпретатором своих романсов, что исполнял их не на концертной эстраде, а в кругу друзей, и это обусловило характер особой камерности, пронзительной искренности его романсов.

Исполнив в концертах множество раз какой-либо романс, записав его, я не могу считать, что нашел единственно верный характер вокальной интерпретации. Возвращаясь к нему постоянно, каждый раз нахожу что-то новое, убеждаюсь, что еще, к счастью, не остановился, еще расту!

Мне думается, что основы исполнительской культуры закладываются в стенах консерватории. Конечно, степень таланта студентов различна, но навыки правильного звукообразования — во многом зависят от педагогического направления. Нарушение же вокальных основ ведет к исполнительской беспомощности, поэтому тот, кто хочет посвятить себя пению, должен владеть арсеналом вокально-технических средств. Молодому певцу порой трудно отдать предпочтение в выборе — стать оперным певцом или посвятить себя камерной музыке. Естественно, что каждый человек, окончивший консерваторию, стремится в театр, но не многим удается стать значительным оперным исполнителем, так как сцена требует актерских данных. Я знаю многих оперных певцов не способных проявить себя на сцене в должном качестве. Когда же слушаешь их камерные концерты, поражаешься тому перевоплощению в музыкальном материале, который они исполняют.

Дело в том, что задачи камерно-исполнительского мастерства обязывают в небольшом временном пространстве описать целое событие, смену душевных состояний, все то, что заложено непосредственно поэзией в сочинении композитора. Особая трудность камерного исполнительства заключается в «акварельности» красок музыкального образа, что исключает работу над произведениями «малярной кистью». Техника камерного исполнительства должна быть доведена до тончайших оттенков динамики и управления голосовыми средствами. Конечно, если молодой исполнитель поставил перед собой задачу стать оперным певцом, он выработает другие методы работы. Но разве должен он отказать себе в том счастье, которое дает ему общение с камерными сочинениями!

Наблюдая за концертно-исполнительской практикой наших современных камерных певцов, я пришел к грустному выводу, что в их программах преобладают романсы Чайковского, Рахманинова, Даргомыжского, Глинки. Многие певцы не думают серьезно о своем репертуаре, часто одни и те же программы поют годами, нередко камерные концерты состоят из одних и тех же оперных арий. Пожалуй, только концерты И. Архиповой отличаются разнообразием: в ее исполнении звучат романсы таких композиторов, как Метнер, Гречанинов, Танеев.

В начале своей концертной деятельности я некоторое время тоже шел по проторенной дороге, то есть включал в программы апробированные произведения довольно часто исполняемых авторов — Глинки, Даргомыжского, Чайковского, Рахманинова, для первой пластинки также отобрал романсы Глинки и Даргомыжского.

Проходило время, менялись мои взгляды, ширился круг интересов, пополнялись новыми произведениями программы концертов.

Подлинный перелом я пережил, когда впервые и совершенно случайно столкнулся с русской вокальной литературой XVIII века и, испытав на себе все ее очарование, захотел как можно шире познакомить с ней слушательскую аудиторию. С этой целью мною были записаны на пластинки «Российские песни» Теплова, Дубянского, Бортнянского и Козловского, а также песни анонимных авторов. Постепенно идея пропаганды русской камерной музыки разрослась более широко, охватив творчество композиторов XIX и начала XX веков. Наибольшее внимание хотелось уделить именам мало известным, произведениям редко исполняемым. С тех пор эта идея не покидает меня, подготовлены к концертному исполнению и записаны на пластинку романсы Танеева, Аренского, Метнера, Гречанинова и др. Изучение всего этого материала — процесс трудный, увлекательный и... бесконечный.

Всякий исполнитель, стремящийся на филармонические подмостки, обязан помнить не только о художественном, но и о просветительском назначении камерных вечеров: знакомить аудиторию и с произведениями малоизвестными, а таких — великое множество. Разумеется, путь этот нелегок, ибо слушатели с большим удовольствием воспринимают произведения хорошо им известные и порой готовы еще и еще раз насладиться «заезженными» романсами, такими, например, как «Ямщик, не гони лошадей». Конечно, это крайний пример нетребовательности вкуса. Но неужели любители камерного пения должны знать Танеева лишь по романсу «Бьется сердце беспокойное», Аренского по двум-трем романсам? О Метнере же вообще долгое время предпочитали не вспоминать... Такое забвение — невосполнимая потеря в духовном, идейно-эстетическом воспитании наших современников. Речь идет о забвении не только музыки, но и прекраснейшей русской поэзии. Многочисленные стихотворения Апухтина, Бальмонта, Плещеева, Полонского, Фета, А. Толстого, Голенищева-Кутузова обрели вторую жизнь именно благодаря романсам.

Далеко не каждый обладатель большого и красивого голоса может решать задачи камерного исполнительства. Бывает так: певец технически достаточно «вооружен», легко берет высокие ноты, за что ему бурно аплодируют, но его исполнение не радует, оно монотонно, лишено оттенков. В самых лирических местах произведения — глаза пустые, фразировка невнятная, что обнаруживает полное непонимание содержания. Возможно, такой певец и любит петь, но он лишен представления о той большой и сложной задаче, которая выпала на его долю: сквозь призму своего искусства раскрыть творение поэта и композитора.

Путь к вершинам искусства нелегок, порой и исполнитель и слушатель оказываются неподготовленными к трудностям, но это не должно останавливать их в стремлении к большому и серьезному, постижение которого сопряжено с трудностями, требует напряжения всех сил. Ведь проще взять то, что лежит на поверхности, чем «с ломом и лопатой» добираться до глубинных пластов музыки.

Разумеется, если певец технически скован, то не может быть и речи о творчестве. Певец-профессионал владеет своим голосом так, что все арсеналы техники ему подвластны. Но при этом он еще не становится музыкантом. Понятие это включает в себя нечто большее, чем правильное звукоизвлечение. Необходима глубокая эрудиция: знание жизни, литературы и музыки в самом широком объеме. Поясню: вы решили исполнить романс Танеева и, возможно, профессионализм, наличие творческой интуиции позволяет вам сделать это хорошо. Но подлинный художник не остановится в пути, он будет в бесконечном процессе поиска обогащать свое воображение, исполнительскую палитру, он глубоко ознакомится со всем, что касается автора романса — с остальными романсами, произведениями других жанров этого композитора; изучит его биографию, круг интересов и общений и т. д. Не боюсь повториться: путь в глубины познания для истинного художника бесконечен, как и бесконечен интерес пытливого слушателя к исполнителю-художнику.

Меня давно интересовала эпоха рубежа ХIХ-ХХ и начала XX веков, когда все сферы культурной жизни России пришли в небывалое движение, на волне которого возникли новые проявления человеческого духа. Назову лишь некоторые: образование общедоступных художественных галерей (Третьяковской, музея Александра I), Художественного театра и театра Мамонтова, творчество Врубеля, Серова, Левитана и искусство Шаляпина, Собинова, Ершова, Комиссаржевской, пребывание в духовной атмосфере Толстого, Чехова, Горького, Римского-Корсакова, Рахманинова, Скрябина и надвигающихся революций. Тогда же наступает и небывалый поэтический «расцвет» — это и активизация творчества, и горячий интерес к поэзии как предшествующей эпохи (Фет, Тютчев, Плещеев, Полонский, Апухтин и др.), так и настоящей (Блок, Бальмонт, Брюсов и др.). Одним из выражений этого интереса было интенсивное романсовое творчество композиторов эпохи (как профессиональных, так и дилетантов), вдохновленное стихами этих поэтов (но преимущественно предшествующей эпохи и очень мало стихами Пушкина, Лермонтова), и как результат — расцвет концертно-камерного исполнительства.

Это вызывает, в свою очередь, появление любительских «организаций» под эгидой просвещенных меломанов и меценатов, при активном участии исполнителей, критиков, журналистов, например, «Кружка любителей русской музыки» М. С. и М. А. Керзиных, «Музыкальных выставок» М. А. Дейша-Сионицкой, «Дома песни» М. А. Олениной-д’Альгейм, «Вечеров современной музыки» и т. п., концерты которых утвердили совершенно особую форму исполнительства — камерную (до этого романсы исполнялись в основном оперными певцами, в дополнение к оперным ариям, с теми же вокальными приемами), с особой культурой пения, тончайшей нюансировкой, подробной психологической разработкой образов, состояний. Тем самым стимулировалось и композиторское творчество.

Все это имеет прямое отношение к Аренскому, Танееву и Метнеру, каждый из которых по-своему связан с этой эпохой, по-разному отразил ее в своем творчестве. Их романсы, сегодня в значительной мере забытые, широко звучали, были любимы и признаны. Задача этой книжки — вернуть их любителям музыки как важную часть нашего духовного наследия.

Делиться своими мыслями и наблюдениями я буду, имея в виду не только читателя, но и слушателя — к нему я обращаюсь, рассказывая о своем пути к композитору, к его вокальной лирике.

Танеев и его вокальная музыка

Начну с признания: по каким-то мне самому неведомым причинам в бытность мою студентом консерватории я не спел ни одного из романсов Танеева и представление о них, как и обо всем творчестве этого замечательного композитора, осталось чисто умозрительным. За его произведениями мне виделся суровый человек, со старомодной бородой и умными глазами — метр хоровой музыки и бог полифонии.

Настоящий интерес к творчеству Танеева появился в 1979 году, когда мне в театре предложили исполнить партию Ореста из оперы «Орестея». Впервые при ее подготовке пришло ощущение необычной грандиозности и величественности... К сожалению, театр отказался от идеи постановки этой оперы, но музыка оставила неизгладимый след на всю жизнь. Теперь арию Ореста даю своим ученикам как образец прекрасного монолога, благодаря которому средствами танеевской мелодики и гармонии можно выработать вкус к пониманию возвышенного.

Подлинное увлечение Танеевым началось с разучивания теноровой партии в его кантате на слова А. Хомякова «По прочтении псалма», которая была исполнена в 1975 году под управлением А. Дмитриева в Большом зале Ленинградской филармонии. Впервые удалось понять, что такое «философская лирика» и какое она может давать исполнителю (уверен, что и в равной степени слушателю) удовлетворение и наслаждение, да и может ли кто-нибудь не внять, остаться глухим к этико-гуманистическому призыву строк кантаты:

Мне нужно сердце чище злата

И воля крепкая в труде.

Мне нужен брат, любящий брата,

Нужна мне правда на суде!..

Внимательнейшим образом прочел я теперь главу о Танееве в учебнике по истории музыки, переписку Танеева с Чайковским, разыскал материалы о пребывании Танеева в имении Л. Н. Толстого в Ясной Поляне, совсем недавно прочел впервые опубликованный дневник С. А. Толстой. Особое внимание привлек круг общения Танеева (литературный, музыкальный). С консерваторских лет дружба с Н. Г. Рубинштейном, П. И. Чайковским, затем в Париже — пребывание в атмосфере дома Полины Виардо, беседы с И. С. Тургеневым, а также знакомство с известными французскими писателями и композиторами, назову лишь некоторых: Сен-Санс, Дюпарк, Форе, Гуно, Флобер, Ренан.

Вернувшись в Россию, Танеев поддерживает творческие контакты с Мусоргским, Бородиным, Римским-Корсаковым, Глазуновым, Лядовым, у него учатся Рахманинов, Скрябин, Глиэр, Метнер, Игумнов, Гольденвейзер, в концертах он аккомпанирует Дейша-Сионицкой, Лавровской, Собинову и другим. Скоро завоевав пианистическое признание, Танеев-композитор с самого начала творческого пути испытал горечь непризнания у значительной части критики. Его обвиняли в сухости, невыразительности мелодии, в главенствующем и подавляющем эмоцию интеллектуализме. Даже Чайковский упрекал своего любимого ученика в непонимании таких состояний, как одухотворенность и озарение, под влиянием которых создается истинно великое. Танеев был уверен, что зная законы композиции (а он их знал, как никто другой), то есть используя закономерности формы, гармонии, контрапункта, можно сочинять музыку. Но думается, что наряду с этим знанием Танеев обладал несомненным композиторским даром, ибо нельзя по одним лишь «законам» написать такое мощное произведение, как кантата «Иоанн Дамаскин», нельзя создать «Орестею» с изумительной сценой Эриний.

Однако сам композитор нередко был обуреваем сомнениями. Однажды во сне ему привиделся П. И. Чайковский и его музыкальные мысли «в виде живых существ, несущихся по воздуху», а под ними будущие поколения людей, в головы которых входят эти «живые и сияющие» мысли. Свои же собственные музыкальные мысли он увидел в античных одеждах «как ряд призраков, бескровных и безжизненных» — именно потому, что они создавались «с недостаточным участием, что в создании их было мало искренности». «Я припоминаю слова Л. Н. (Толстого) — о значении искренности в художественном произведении,— читаем в „Дневнике" Танеева,— и просыпаюсь, страшно потрясенный и начинаю рыдать, вспоминая о своем сне».

Сила переживаний Танеева, выраженная в этом рассказе-признании, глубоко меня взволновала.

Противоречивость мнений о композиторе не снимается и работами о творчестве Танеева такого авторитетного ученого, как Б. В. Асафьев. Так, в исследовании «Романсы С. И. Танеева», опубликованном вскоре после кончины композитора (Пг, 1916), темы его романсов Асафьев определяет как темы-понятия, которые «не насыщены трепетностью эмоций, не отличаются силой и яркостью, а служат как фундамент или, вернее, как тезисы... Отсюда же столь редкое наличие даже в романсах непосредственного ощущения горя или радости». Правда, он как бы защищает композитора, находя причину такой манеры сочинения в самой душевной природе Танеева — в «скромности мудрости», но по ходу самого исследования нередко, в том или ином плане или в целом, оценивает отрицательно многие его романсы. В другом своем труде — «Русская музыка: XIX и начало XX века», написанном в 1930 году, оценивая романсы Танеева как «очень интересную область в его творчестве», Асафьев подчеркивает: «Как и всем другим его сочинениям, им свойственны серьезность стиля и глубокомыслие, часто отнимающее у лирической музыки всякий отпечаток непосредственности и непроизвольности: слишком далеким представляется расстояние от жизненного впечатления, стимулировавшего творчество, до полной и окончательной фиксации идей». Далее его суждения кажутся более истинными, чем ранее: «Так сильно и органично его мышление, что как бы ни казалась отвлеченной и рассудочной найденная им форма, в результате она-то и служит всецело тому, чтобы чувство или эмоциональный тон музыки сохранили именно через нее всю свежесть и первозданность». И наконец, на мой взгляд, самое главное: «Сочинения Танеева, а в числе их и романсы его, подобны хорошим стихам, в которые надо неоднократно вчитываться, и каждый раз это ведет к открытию еще более главного, еще более важного в них, тогда как первое впечатление указывало только на мастерство, ум и строгость стиля».

Из сказанного должно быть ясно, что подойти к романсам Танеева «с наскока» невозможно, нужна большая предварительная работа. Меня, например, заинтересовал тот факт, что первый сборник романсов Танеева опубликован в зените его творческого пути — в 1905 году (соч. 17), и, таким образом, может сложиться впечатление, что жанр сольной вокальной музыки привлек композитора довольно поздно, в то время как в области хоровой музыки мастерские произведения создаются им уже в начале 80-х годов. На самом же деле Танеев писал романсы и в стенах консерватории, и после ее окончания, но, безмерно строго относясь к себе, не публиковал их. Возможно, причина была и в том, что один из первых его опытов в этом жанре получил достаточно суровый отзыв Чайковского.

Было это в 1876 году. Двадцатилетний Танеев приезжает в Париж с тем, чтобы познакомиться ближе с культурой и искусством Франции. В доме Полины Виардо, где он нередкий гость и участник музыкальных собраний, звучит много вокальной музыки: с исполнением сцен из опер, романсов выступает сама Виардо и ее ученицы, среди них и русские. Атмосфера эта не могла не подействовать на юношу: он сочиняет романсы на русские и французские тексты, а затем один из них — «Запад гаснет в дали бледнорозовой» на слова А. К. Толстого — посылает Чайковскому. И в ответном письме читает: «Романс Ваш в своем роде прелесть. Роскошь и богатство гармонии изумительные. Для пения, несмотря на теплую мелодию, он неудобен и поэтому никогда не будет популярным романсом[1]. ...Аполлон Вас к жертве еще не требует. А что потребует — это для меня несомненно. Несомненно и то, что быв требовательны, Вы явитесь во всеоружии таланта и знания».

Резкая оценка — «он неудобен и поэтому никогда не будет популярным» — оказалась для Танеева, по-видимому, решающей: в будущем он если и пишет романсы, то в печать их не отдает. Они известны лишь в предельно узком кругу семьи Ф. И. Маслова, в доме которого Танеев отдыхал летними месяцами (в имении Селище). Хозяин, страстный меломан, выпускал домашний юмористический журнал «Захолустье», в котором он сам и гости помещали свои рассказики, каламбуры, карикатуры, Танеев же был автором музыкального приложения и, в соответствии с характером журнала, писал (наподобие Даргомыжского, Мусоргского) музыкальные пародии, жанровые сценки, а также лирические романсы.

Помимо «захолустьинских» Танеев в этот же период написал романсы, приобретшие много позже большую известность— «Люди спят» (1877), «В дымке-невидимке» (1883) на слова Фета и «Бьется сердце беспокойное» (1883) на слова Некрасова. Но сам их, видимо, недооценил, так как в 1899 году опубликовал два романса, но других — «Венеция ночью» на слова Фета и «Серенада» на слова А. К. (соч. 9, № 1, 2 — оба для голоса с аккомпанементом мандолины и фортепиано), не представляющих, к сожалению, особой художественной ценности, потому и постарался об этой публикации забыть. Об этом можно судить по беседе, состоявшейся между М. С. Керзиной и Танеевым осенью 1903 года, когда он был приглашен участвовать в концерте «Кружка любителей русской музыки», посвященном памяти П. И. Чайковского. Танеев не только принял предложение, но с горячим энтузиазмом помогал в составлении программы и в репетициях. Более всего поразило Керзину то, как он репетировал с Собиновым романс Чайковского «Погоди». На первой репетиции ее удивило то, что Танеев совсем не говорил о содержании романса, но только следил, правильно ли артист поет, верно ли делает ударения, точно ли вступает, ритмично ли выдерживает все восьмые и четверти. На второй же репетиции Керзина была потрясена толкованием романса, пришла в восторг от того, что слышала «шепот берез» и ощущала «запах роз».

После концерта Керзина записала в дневнике и свое впечатление, и мнение виднейших критиков тех лет Н. Д. Кашкина и С. Н. Кругликова о столь совершенном исполнении, равное которому представить невозможно. При ближайшей же встрече Керзина обратилась к композитору с вопросом, нет ли у него своих романсов, что при таком чутком отношении к вокальной музыке предположить было совершенно естественно. Он ответил, что романсы есть, только «ненапечатанные». Танеев согласился принести свою рукопись, указав, что ему будет не только интересно, но и очень полезно послушать, как будут звучать романсы «в настоящих голосах», подчеркнув при этом, что исполнение их может состояться только в домашних условиях, а не в концерте.

Следовательно, если Танеев говорил о «полезности» для него прослушать в «настоящих голосах» свои романсы, он их продолжал сочинять, но, памятуя об отзыве Чайковского, по-прежнему сомневался, будут ли они исполнимы. Встретив поддержку и понимание в «Кружке любителей русской музыки», а затем с 1907 года в концертах М. Дейша-Сионицкой, Танеев вновь обращается к вокальному творчеству. Давалось оно ему, как можно предположить, без особого труда. Танеев писал, что романсы сочиняются им по-разному: «...иные сразу, как импровизация в уме или за фортепиано, другие возникают постепенно. Вчитываясь в (словесный) текст вокального сочинения, я записываю приходящую тут же на мысль музыку к тем или иным стихам <...> Обыкновенно первый набросок определяет характер всей пьесы, но иногда по мере обдумывания первоначальные мысли заменяются новыми и сочинение приобретает совсем другой характер, чем тот, какой первоначально представлялся воображению» (из «Мыслей о собственной творческой работе»).

Один из лучших своих романсов — «Когда, кружась, осенние листы» — Танеев написал как бы на одном дыхании, всего за 30 минут. Об этом мы узнаем из следующего рассказа М. Дейша-Сионицкой: «Это было во вторник 15 февраля 1905 года. Гостей было немного. Мы по обыкновению музицировали и говорили о разных разностях, романсах с удобным и неудобным текстом. Кобылинский-Эллис сказал, что у него есть хороший текст для романса, и продекламировал нам „Когда, кружась, осенние листы“ Сергею Ивановичу понравились эти стихи. Он нашел их легкими и звучными и сказал, что на такие стихи можно скоро написать музыку. Мы шутя спросили, можно ли написать в несколько часов. Он нам ответил: „Не часов, а минут. Хотите, я сделаю это сейчас же, не более как в 40—50 минут?“ Нас это страшно заинтересовало, и мы обещали ему сейчас же спеть, как он напишет. Сергей Иванович ушел в свою спальню, а минут через 25—30 он вынес нам романс. Романс был написан для сопрано и потому мне досталась честь его спеть».

В этом же 1905 году и появился в печати первый сборник из 10 романсов Танеева соч. 17, куда вошли сочинения разных лет: № 1 «Островок» на слова Бальмонта (из Шелли) был написан Танеевым в 1901 году, № 2 «Мечты в одиночестве вянут» и № 3 «Пусть отзвучит», оба на слова Бальмонта (из Шелли), написанные в 1895 году, в 1903 году подверглись редакции, возможно, после прослушивания их в доме Керзиных; № 5 «Не ветер, вея с высоты» на слова А. Толстого, написанный в 1877 году, редактировался в 1884, 1903 годах; № 7 «Ноктюрн» на слова Щербины претерпел три редакции (1878, 1903 и 1905). Два романса написаны в 1905 году непосредственно перед изданием: уже упоминавшийся «Когда, кружась, осенние листы» (№ 6) на слова Эллиса (из Стекетти) и «Блаженных снов ушла звезда» (№ 4) на слова Бальмонта (из Шелли). Тогда же были отредактированы романсы № 9 «Бьется сердце беспокойное» на слова Н. Некрасова, написанный в 1883 году, и № 10 «Люди спят» на слова А. Фета (редакции — 1877, 1894). Из ранее написанных романсов лишь один вошел в соч. 17 в первоначальном виде — № 8 «В дымке-невидимке» на слова А. Фета, написанный в 1883 году.

Таким образом, в соч. 17 входят произведения, создававшиеся на протяжении 28 лет, а затем, в годы 1909—1912, Танеев публикует 4 сборника романсов (только теперь они называются «стихотворениями») соч. 26, 32, 33, 34.

В большинстве своем романсы Танеева написаны для высокого голоса с большим знанием вокальных возможностей певца: удобны по тесситуре, в них учтены особенности певческого дыхания. В то же время, чтобы проникнуть в создание композитора, требуется большая и вдумчивая работа. Недостаточно выучить лишь два-три романса, необходимо, освоив хотя бы половину из опубликованных, находить в них постоянную пищу для размышления, работы воображения. И не только сама музыка, но и поэтический текст помогают в этом процессе внимательному исполнителю. Слово и музыка в романсах Танеева находятся в сложном взаимодействии. Асафьев считал, что он, «порабощая стих в угоду музыкальной форме, нарушал тем самым его цельность и стройность, но чтобы выиграл в цельности и стройности музыкальный замысел». Это противоречие музыки и слова, выявленное в процессе работы, может способствовать еще более тонкому и точному проникновению в замысел композитора.

Итак, следует понять сначала характер произведения в целом, его частей, затем работать над каждой фразой, понять образную роль фортепиано, затем поработать над текстом, вникнуть в замысел поэта и вновь вернуться к музыке. При всех условиях крайне важно также добиться полного единства певца и пианиста, как едины, например, смешиваемые на полотне художником две краски, рождающие в результате новый, отсутствующий в природе цвет. В вокальных классах консерватории редко дают романсы Танеева, обедняя тем самым музыкально-эстетический кругозор студентов. Работа над ними может принести неоценимую пользу в выработке вкуса к классической музыке. И не только к музыке. Еще один важный мотив для изучения произведений композитора — круг поэтов, к которым мы прикасаемся благодаря ему. Танеев прекрасно знал поэзию, со многими поэтами поддерживал дружеские отношения, и его отбор стихотворений далеко не случайный факт, а знак признания их художественной ценности. Привлекает внимание уже сам список имен авторов текстов кантат, вокальных ансамблей, хоров, романсов Танеева. Это — Державин, Жуковский, Языков, Пушкин, Лермонтов, Хомяков, Фет, А. К. Толстой, Тютчев, Майков, Некрасов, Кольцов, Полонский, Бальмонт, Ницше, Бодлер, Метерлинк, Данте и т. д. Нельзя не назвать и Эсхила, трагедия которого «Орестея» положена в основу одноименной оперы; готовясь к ее написанию, он изучал и других античных авторов: Софокла, Еврипида и других.

Разумеется, круг поэтов, стихотворения которых вдохновили композитора на сочинение романсов, значительно уже, но, тем не менее, показателен: XIX век представляют Некрасов, Щербина, Фет и А. К. Толстой, XX век — Бальмонт и Эллис, и между ними Полонский, на слова которого написано более всего произведений.

Открывают первый сборник романсов (соч. 17) четыре романса на слова П. Б. Шелли в переводе Бальмонта. Стоит отметить, что именно благодаря Бальмонту английский поэт стал известен русским читателям в полном объеме. Выполненные им к столетию со дня рождения Шелли (1792—1822) переводы оказались очень удачными: он полностью постиг и передал утонченно-поэтическую атмосферу лирических стихотворений Шелли, их своего рода «бесплотность» на грани музыкальности. Это и привлекло, мне думается, композитора. Все четыре романса погружают в сферу мечты, грез и красоты, хотя они и не равны по своим художественным достоинствам.

Так, первый — «Островок» — мало известен и исполнителям и слушателям. Причина кроется, возможно, в том, что и у тех и у других завоевал признание романс Рахманинова на этот же текст. В нем обаятельность и естественность мелодического высказывания, утонченная звукопись аккомпанемента идеально слились с созданием, поэта, и неизбежное сравнение двух произведений оказывается не в пользу романса Танеева. И прежде всего потому, что в его мелодии преобладают «сковывающие» эмоцию интонации, например, слово «островок» (тт. 3—4) поется по звукам уменьшенного трезвучия (восходящий мотив ми — соль — си-бемоль), встречающегося в таком же или завуалированном виде неоднократно. На словах «и безмятежный островок...» (тт. 25—27) — увеличенная кварта, звучащая совсем не «безмятежно», скорее — скорбно, она вызывает чувство дисгармонии слов и музыки. Однако поработать над этим романсом очень полезно, особенно в целях вокального тренинга: спокойный характер мелодии (без резких интервальных скачков), равномерный ритмический рисунок, близкий по характеру к колыбельной, способствуют выработке кантилены, основы основ хорошего вокала. Кроме того, отсутствие яркого мелодического начала заставляет исполнителя больше вдумываться, вчувствоваться в первооснову — поэтический образ стихотворения, а он — прекрасен!

Из моря смотрит островок,

Его зеленые уклоны

Украсил трав густых венок,

Фиалки, анемоны...

Но все же более подходящим для начала знакомства с вокальным творчеством Танеева я бы назвал романс «Пусть отзвучит» (соч. 17, № 3) на слова Шелли — Бальмонта.

Пусть отзвучит гармоничное нежное пенье,—

В памяти все еще звуки ревниво дрожат.

Постепенно аккорды фортепианной партии, как бы томясь в цветочном благовонии, вырываются ввысь, приводя к кульминации:

Светлые розы, скончавшись, тайной погребальной

Искрятся в пышных букетах, как в небе звезда.

Так романс погружает нас в мечты, воспоминания о былом. В поэтическом образе умирающих роз переданы отождествленные с природой человеческие чувства. Образ любимой, о которой скорбит поэт, «звучит» в нем гармоничным «нежным пением», и несмотря на вечную разлуку, в его сердце «убаюканный дремлет всегда». Трудностей вокально-технических в этом романсе нет: в целом небольшой диапазон (ре-диез — фа-диез), плавный мелодический рисунок, только звуковая палитра должна быть ровной и благородной, исполнять романс следует округлым лирическим звуком и лишь в кульминационной фразе — «искрятся в пышных букетах, как в небе звезда», ведущей poco a poco crescendo к фа-диез — можно придать голосу немного металлического блеска. Эта нота переходная у теноров, и задача педагога проследить, чтобы она не прозвучала белым звуком.

Вообще в этом несложном, на первый взгляд, романсе приковывает внимание тонкая мотивная связь (и разработка) мелодии и аккомпанемента. Например, основная тональность романса — ми мажор (в кульминационной фразе происходит краткое отклонение в до диез минор), как бы «затемнена» передающимися из голоса в аккомпанемент «стонущими» секундовыми попевками — не случайно автор выделяет их «вилками». Подголоски аккомпанемента динамизируют несколько статичную мелодию. В кульминационной же фразе характер аккомпанемента как будто меняется: в правой руке непрерывно динамически растущие аккордовые последовательности, а в левой — мерные октавные ходы, создающие, однако, впечатление особой мелодии, также динамизирующей фактуру. Ее крайние точки как бы уходят в даль пространства (от forte poco accelerando через diminuendo ritardando к piano): си субконтроктавы в левой и фа-дубль-диез в правой руке. И как следствие, певец и аккомпаниатор должны быть при исполнении этого романса идеально слитны, подтверждая таким образом мысль о «смешении» нескольких красок, создающих при этом новый прекрасный цвет.

Сравнивая романс Танеева «Не ветер вея с высоты» (соч. 17, № 5) с известным романсом Римского-Корсакова на эти же слова А. Толстого, я смело отдаю предпочтение первому из них. Первому — буквально, так как Танеев обратился к этому стихотворению Толстого много ранее Римского-Корсакова — в 1887 году, но опубликовал его только в 1905 году, в то время как вокальный цикл Римского-Корсакова «Весной», куда входит «Не ветер вея с высоты», был издан в 1898 году, и Танеев его, конечно, знал, но все же включил свою версию в первый сборник. Следовательно, был уверен в своей правоте. Не то с другим его романсом — «Колышется море» на слова Толстого, написанным в 1884 году: он остался в рукописях композитора, возможно, потому, что романс Римского-Корсакова на эти же стихи (входит в цикл «У моря», опубликованный также в 1898 году) казался ему убедительнее.

Наводит на раздумья и тот факт, что в сравнении с другими композиторами-современниками Танеев написал так мало сольных вокальных произведений на слова А. К. Толстого, деяния которого в литературе столь многогранны, что все их даже трудно объять.

Попробуйте только представить дистанцию от его трилогии драм («Смерть Иоанна Грозного», «Царь Федор Иоаннович» и «Царь Борис») до таких тонких лирических стихотворений, как «Средь шумного бала», «То было раннею весной», а между тем он еще и соавтор Козьмы Пруткова, автор романа «Князь Серебряный» и других произведений. Стихи Толстого своей задушевной теплотой, песенностью полюбились композиторам. Мусоргский, Чайковский, Рубинштейн, Римский-Корсаков, Аренский и многие другие написали на них более 70 романсов, некоторые из них звучат как народные песни, например «Колокольчики мои» Булахова. У исполнителей большую популярность приобрели романсы Чайковского на слова Толстого (соч. 6, 38, 47, 57), в особенности «Средь шумного бала», «Благословляю вас, леса» (из «Иоанна Дамаскина»). Таким образом, обращение Танеева к Толстому явилось как бы отражением атмосферы эпохи и привело к созданию в 1884 году такого грандиозного полотна, как кантата «Иоанн Дамаскин».

Кажется закономерным, что, «выложившись» до конца в столь концепционном произведении, композитор просто не мог более обращаться к «миниатюрам» этого поэта — он «передал» это право своему ученику и другу Антону Степановичу Аренскому...

Итак:

Не ветер, вея с высоты,

Листов коснулся ночью лунной...

Танеев написал на эти стихи изумительный вальс, общение с которым подобно живительному бальзаму: радостная мелодия заставляет улыбаться от соприкосновения с нею, лишь на миг (в средней части) сгущаются тучи, и вновь возвращаются радость, свет, любовь. Танеев даже допускает в этом романсе вольность по отношению к поэту. Он повторяет третью строку стихотворения «Моей души коснулась ты» и еще раз слова «коснулась ты», но совсем не для того, как мне кажется, чтобы выстроить музыкальную форму, но дабы подчеркнуть основное, что выражено поэтом — любовь.

Написан романс для среднего голоса, но достаточно уже развитого: исполняя его, певец может продемонстрировать свою обученность, но вокальный мелос никак не должен быть форсированным. То же и у пианиста: прикосновение к клавишам должно быть осторожным, и короткие пассажи шестнадцатыми в правой руке — воздушными.

Надо признаться, что в классе, занимаясь со своими студентами, я часто даю им произведения Танеева, в том числе и «Не ветер вея с высоты».

К наиболее популярным вокальным произведениям Танеева принадлежит романс «Когда, кружась, осенние листы» (соч. 17, № 6) на слова Л. Стекетти в переводе Эллиса[2]. Написанный, как мы помним, за 30 минут, он стал идеальным примером популярного в русской поэзии и в вокальной музыке жанра элегии. Асафьев считал его «прелестным», проникнутым «томной и сентиментальной элегичностью», родственным по стилю Глинке.

Романс начинается небольшим, но важным по смыслу вступлением из четырех тактов, мрачный тон половинных нот в левой руке фортепианной партии естественно подводит нас к стихам:

Когда, кружась, осенние листы

Усыпят наше бедное кладбище.

При исполнении этого романса всегда хочется слышать эти гулкие басы, а не разложенные трезвучия в правой руке, но в целом этот безыскусный аккомпанемент рождает тонкий звукоописательный эффект: так падают, медленно кружась, как в невесомости, листья осенью, когда воздух прозрачен и свеж, но уже по-предзимнему сумрачен. Несколько сентиментальные настроения поэтических образов настораживают. Поэтому следует представлять романс как скромную эпитафию и петь его предельно просто, без portamento и «подъездов» к нотам, ровным по тембру звуком, точно выполняя те минимальные отклонения от первоначального piano, которые подробно указаны в нотах — тогда исчезнет налет сентиментальной чувствительности, заложенной в стихотворении. Особенно придется поработать над исполнением фразы «Тогда укрась чело» и т. д., начинающейся pianissimo (dolce!) и приводящей к первой кульминации «То звуки песен, мною не допетых». Верно распределенное дыхание поможет подойти к этой точке и смягчить переход от фа-диез^2 — pp к соль^2— f в т. 17, для чего взять дыхание необходимо в конце предыдущего такта (перед «им согретых»). Первую кульминацию следует соразмерить заранее со второй, более важной для автора (т. 21 —«любви моей»), которую следует исполнять с подлинным душевным волнением (но не надрывом). Этот романс — яркий пример лаконичности и значительности содержания, и потому работа над ним, впевание должны быть особенно филигранными.

Всего четыре романса (а также «Серенаду» для смешанного хора и два хора для мужских голосов) Танеев написал на слова Фета, чрезвычайно популярного у композиторов последней трети XIX века поэта. Два из них — «В дымке-невидимке» (соч. 17, № 8) и «Люди спят» (соч. 17, № 10) — я пою в концертах, записал на пластинку, рекомендую для изучения своим старшекурсникам, так как считаю эти романсы чрезвычайно удавшимися композитору. Удивляет то, что он так мало написал на стихи Фета, в то же время этот факт сам по себе красноречив: особый колорит, прозрачная атмосфера, теплота и певучесть лирики Фета требовали от композитора таких же качеств. И они — были, но проявиться вовне им «разрешалось» нечасто.

К выдающимся откровениям отечественной вокальной лирики относится романс «В дымке-невидимке». Скупыми, строго выверенными средствами композитор рисует мечтательную, очищенную от приземленных чувств картину, «озвучивая» ее как художник-акварелист.

Романс не имеет вступления, что не часто встречается у Танеева,— его заменяет октавный повтор звука ля-бемоль, как будто композитор решил заранее не раскрывать всю прелесть мелодии:

В дымке-невидимке выплыл месяц вешний,

Цвет садовый дышит яблоней, черешней.

Две одинаковые мелодические фразы как бы вопрошают: я нравлюсь вам? На словах «Так и льнут, целуя, тайно и нескромно» тоже две одинаковые фразы, только вторая звучит на терцию выше, еще восторженнее, как бы убеждая: «Ну конечно же, конечно». Этот удивительный диалог проходит на протяжении всего романса. Простая, но выразительная фактура аккомпанемента целиком подчинена нежной, ласковой мелодии голоса, при повторении дублируемой пианистом; в конце же она вновь повторяется в фортепианной постлюдии, создавая впечатление невесомости, покоя, гармонии.

Нет сомнения, что расставив значительное количество различных обозначений (буквально в каждом такте), Танеев хотел приблизить этот романс к прозрачной ясности фетовских стихов, что, в свою очередь, требует от певца идеальной кантилены и естественности звуковедения, в то время как безыскусный этот романс исполняют иногда излишне сентиментально или искусственно драматизируя. Петь его следует без нажима, ровным, летучим, без резких смен тембра голосом так, чтобы сам он казался тонкой, пишущей акварелью кистью.

Для будущего интерпретатора этого романса небесполезно будет познакомиться с высказываниями о нем в музыковедческой литературе. Так, например, Асафьев ставит его в один ряд с романсами «Ноктюрн» на слова Щербины (№ 7) и называвшимся уже романсом «Люди спят», указывая на общее для них лирическое волнение, вызванное «ощущением близости любимого существа и соприкосновением через чувство любви и через обаяние весенней ночи с могучим жизненным инстинктом всей природы». Но далее следует совершенно несправедливое заключение: «Конечно, „В дымке-невидимке“ — неплохой романс, но в сравнении со стихами Фета, лаконичными, насыщенными,— музыка представляется только мило-видной, приветливой звуковой безделушкой». Критикует он композитора и за повторение и изменение слов сравнительно со стихотворением. У Фета «И тебе не грустно? и тебе не томно?», у Танеева — «И тебе не больно? (повтор) и тебе не томно? (повтор)» и т. д. В связи с повторами критик считает музыкальный замысел растянутым и задуманным «слишком независимо в отношении к тексту».

Выводы Асафьева кажутся тем более несправедливыми, что романс надолго пережил стихотворение Фета, вернее, продлил его жизнь в музыке. Надо заметить, что повторы фраз дают композитору возможность выстроить логику музыкального развертывания, а изменение слов, видимо, выявляет что-то глубоко личностное. Другой музыковед — В. А. Васина-Гроссман обнаруживает сходство мелодии этого романса с лирической темой I части Шестой симфонии Чайковского, в которых действительно совпадают направление и опорные точки. Романс был написан на десять лет ранее Шестой симфонии, и в этом сходстве прослеживается не влияние Чайковского на Танеева, как считает исследователь, а дыхание эпохи, общей для обоих композиторов. Танеев, глубоко любя и почитая творчество своего учителя и друга, сам, однако, всемерно боролся с подобным влиянием. Может быть, упреки в сухости, невыразительности его музыки и вызывались тем, что он отказался от открытой повышенной эмоциональности как несовместимой с теми «горними высотами», куда устремлялась его музыкальная мысль.

Особое место в наследии Танеева занимает единственный написанный им на слова Н. Некрасова романс — «Бьется сердце беспокойное» (соч. 17, № 9). По содержанию он исключителен, так как является одним из редких сочинений композитора, передающих состояние страстного волнения, порыва (композитор указывает в его начале темп и характер — Allegro vivace ed agitato и добавляет еще обозначение внутреннего состояния — appassionato). Импульсивное вступление на аккорде sf, затем энергичный взлет мелодии в первых фразах романса как нельзя более тесно слитны со стихами:

Бьется сердце беспокойное,

Отуманились глаза.

Дуновенье страсти знойное

Налетело, как гроза.

Октавные басы в партии рояля как бы повторяют спетые слова «налетело, как гроза». Оттенками f и sf подчеркнута взволнованность, которая не уходит, а напротив, растет на протяжении 20 тактов (с лишним), пока, наконец, голос не достигает кульминационного звука соль^2 в конце фразы «повторяю стансы страстные, что сложил когда-то ей» (т. 29). Перелом в настроении начинается с такта 41, когда в средней части прозрачные вокальные краски в сочетании с флажолетными звучаниями фортепиано в высоком регистре и поэтическим текстом рождают образы чарующей красоты:

Улетим с тобою вновь

В ту страну обетованную,

Где венчает нас любовь.

Окраска сменяется от темно-синего тона до лазурно-голубого цвета волны — «там лазурней небеса...».

Но реальность жизненных страстей побеждает: громовым ударом (уже ff, а не sf) начинается повтор первой части. Она как бы «усечена», так как ее вторая половина — это развернутое заключение, отданное фортепиано. Правда, последнюю, поистине отчаянную ноту вокальной партии фа^2 певец может тянуть все 14 тактов заключения (над ней композитором проставлено tenuto ad libium — держать по возможности), но технически это, к сожалению, невыполнимо.

Вообще, на протяжении всего романса происходит изнуряющая «схватка» певца с бесконечными переходными нотами тенорового голосового регистра, что может утомлять исполнителя, но, как следует поработав, можно добиться эластичности и органики исполнения этих нот.

Не отрицая эффекта, который производит на слушателя этот романс, сияющий, подобно сапфиру в диадеме вокальной лирики Танеева, следует сказать об особенном наслаждении, испытываемом самим певцом, в работе с этим материалом.

По-своему привлекателен и последний романс из соч. 17 «Люди спят» (№ 10). Кто знает акварельные произведения Пьера Огюста Ренуара, тот по достоинству оценит прозрачность красок, какими он написан. Сжатое вступление из четырех тактов с поющим верхним голосом выдает нам тайну будущих лирических томлений:

Люди спят; мой друг, пойдем в тенистый сад.

Мелодия, выражающая одновременно и сдержанность и волнение, погружает нас в атмосферу радости и нежности.

Люди спят, одни лишь звезды к нам глядят,—

продолжает исполнитель, словно переживая некое мгновение, которое пройдет и больше не повторится.

Да и те не видят нас среди ветвей

И не слышат, слышит только соловей...

Какой удивительный покой в музыке, он влечет нас все далее — к чудесной мелодии (в правой руке пианиста — тт. 15—16), всего из двух тактов: песнь соловья сменяется той тишиной, которая рождается меж взглядами влюбленных:

Да и тот не слышит: песнь его громка.

Оцепенение проходит, и несколько приглушенно, но более «реальным» звуком должны звучать слова: «Разве слышат только сердце да рука» — как вопрос повисает эта фраза в музыке, за которой следует авторское rutenuto на многозначительной паузе (т. 23). Но прочь сомнения: два человеческих существа переживают незабываемое мгновение своего бытия.

Слышит сердце, сколько радостей земли,

Сколько счастия сюда мы принесли...

Во всем романсе единственная фраза отмечена автором знаком f — «Что и ей от этой дрожи горячо». Последняя в ней гласная на ноте ре^2 тянется 2½ такта, за это время от f она должна быть сфилирована до шепота. В тишине и покое, с настроением задушевной мечтательности завершается этот замечательный романс.

Для исполнителя он не представляет каких-либо особых трудностей: средний диапазон (до-диез^1—фа-диез^2) — удобный подход к кульминации на словах «что и ей», на «ей» (фа-диез^2) голос прозвучит ярко, страстно, чтобы затем раствориться в блаженстве на слове «горячо». Романс как бы излучает сияние благодаря выдерживаемому с начала до конца ре мажору. Посвящен он замечательной певице Елизавете Андреевне Лавровской, которой Танеев аккомпанировал в домашних, консерваторских и «кружковых» концертах.

Второй сборник романсов соч. 26 был написан Танеевым с редкой быстротой — за первую половину августа 1908 года. Известна уникальная работоспособность композитора, о некоторых же сторонах творческого процесса узнаем из его «Мыслей о собственной творческой работе»: «Последние годы при сочинении мелких вещей я работаю сразу над целою их серией, переходя от одной пьесы к другой, что чрезвычайно ускоряет работу, и приступаю к детальной выработке не прежде, чем сделаны предварительные эскизы для целого ряда небольших сочинений». Так, надо думать, создавался и этот цикл романсов. Правда, слово «цикл» едва ли применимо здесь в том смысле, как, например, в отношении к циклическим вокальным произведениям Шуберта и Шумана. Объединяющим в каждом сборнике является принцип подбора поэтических текстов; так, в основе первого — стихи и переводы отечественных поэтов, для второго Танеев отобрал тексты иностранных авторов — от Алигьери до современных ему поэтов-символистов: № 1 «Рождение арфы», слова Т. Мура, № 2 «Канцона XXXII», слова Данте, № 3 «Отсветы», слова М. Метерлинка, № 4 «Музыка», слова Ш. Бодлера, № 5 «Леса дремучие», слова Ш. Бодлера, № 6 «Сталактиты», слова Ф. Сюлли-Прюдома, № 7 «Фонтаны», слова Ж. Роденбаха, № 8 «И дрогнули враги», слова X. Эредиа, № 9 «Менуэт», слова Ш. д’Ориаса, № 10 «Среди врагов», слова Ф. Ницше.

Переводы этих стихотворений принадлежат Эллису (из книги «Иммортели») и не потеряли своего значения до сих пор; главное же, благодаря Эллису многие имена были впервые представлены русскому читателю. В целом сборник романсов соч. 26 значительно выделяется из всего романсового наследия Танеева разнообразием образов, тематической широтой[3]. Впервые именно в соч. 26 появляются гражданственные мотивы, прямо или опосредованно отражающие прогрессивные идеи и события: это драматизированный монолог «И дрогнули враги» (позже— романсы на слова Полонского «Что мне она!» и «Узник» соч. 33, № 4 и 5), это и непревзойденный по гражданственности звучания, идеальному синтезу музыкальной и поэтической образности «Менуэт».

Открывает сборник один из лучших романсов Танеева «Рождение арфы».

Мы знаем целый ряд таких романсов в антологическом роде, например «Нереида» Глазунова, «Нимфа» Римского-Корсакова, «Муза», «Арион» Рахманинова. Так или иначе, они воспевают красоту и гармонию искусства.

Одно я чудесное знаю преданье,

У моря кудрявая нимфа жила...

— так начинается этот замечательный романс. Nómfai — «дева», в греческой мифологии божество природы, ее живительных и плодородных сил. В данном случае — нимфа моря, отсюда у композитора в фортепианной партии множество мелизмов, напоминающих переливы водяных струй. Вряд ли о художественных достоинствах этого произведения стоит говорить, они хорошо известны. Но не мешает лишний раз напомнить о красотах этого романса, это рассказ от лица исполнителя о рождении арфы, которая возникла из тела нимфы, а струны — из ее волос. Удивительная аллегория полна поэтического смысла:

Томилась бедняжка тоской ожиданья

И горькие слезы о милом лила.

Круг образов танеевских романсов о любви светел, в них нет трагических мотивов. Они полны жизненных сил, любования природой, раскрывают жажду жизни, а не замыкают ее во внутреннем страдальческом одиночестве (Исключение — романс «Сталактиты»). Даже если стихи навевают грусть, музыка своей динамичностью стремится преодолеть ее.

Волшебные переливы арфы придают торжественный характер заключительному разделу романса:

Пусть время несется, но с той же тоскою

Рокочет и стонет, и дышит струна.

Когда я до арфы дотронусь рукою,

Все та же печаль и любовь в ней слышна.

Трудность этого романса в длиннотах нот у вокалиста, которые, как бы застывая, обрамляются форшлагами фортепианной партии. Их удержание требует четкого распределения дыхания. Особого внимания требуют и длинные вокальные фразы, которые следовало бы исполнять на одном дыхании. Их три: «томилась бедняжка тоской ожиданья», «и горькие слезы о милом лила» и последняя — «но с той же тоскою рокочет и стонет, и дышит струна».

Вообще же, исполняя этот поэтический романс, певцу необходимо обрести такое возвышенное состояние души, при котором, «дематериализовав» голос, он уподобил бы его звучанию флейты Пана. Именно потому Танеев сочинил его для высокого голоса.

«Отсветы» (№ 3) —единственное произведение Танеева, связанное с именем чрезвычайно популярного как на Западе, так и в России в начале XX века поэта и драматурга М. Метерлинка. Его поэтика покоится на стандартных блоках идеалистической философии, что, например, нашло выражение в таком высказывании: «Наша смерть руководит нашей жизнью, а наша жизнь не имеет иной цели, чем наша смерть». Но этот подтекст стиха в переводе Эллиса завуалирован: природа отождествляется с человеческой душой, погруженной в мистическое созерцание.

Уже с началом вступления мы попадаем в мир смутных мрачных мечтаний:

Мне пучина ночных сновидений

Так страшна, так страшна, так страшна...

У Метерлинка безнадежное отчаяние владеет человеком, композитор же смягчает, высветляет чувство, например, сопровождая слова «страшна» мажорной гармонией (тт. 4—5). Фортепианная партия поначалу кажется сухой и невыразительной, но затем обращаешь внимание на неслучайные штрихи — ниспадающие октавные ходы, хрупкие ломаные гармонии. Проникаясь философией поэта-символиста, понимаешь, что сухость и кажущаяся невыразительность вокальной и фортепианной партий продиктованы пессимистическим характером стихотворения.

Исполнителю необходимо тщательно вдуматься, вчувствоваться в слова, иначе текст может превратиться в бессмыслицу. У Танеева тщательно проставлены оттенки, поэтому надо найти такие краски в голосе, которые точно ответят многочисленным градациям звука от pp до f, но при этом учесть, что большая часть произведения идет в пределах p, mp и mf. Есть трудности и интонационные и тесситурные (в диапазоне ре^1 — соль^2 мелодия звучит преимущественно во второй октаве).

Очень эффектное впечатление производит романс Танеева, на стихи Бодлера, «Музыка» (№ 4). Свой сонет Бодлер собирался назвать «Бетховен», во всяком случае, в нем отчетливо, и по содержанию, и по организации ритма, выражен пафос в духе Пятой симфонии Бетховена, запечатлен образ этой музыки. Уже вступление погружает нас в мир страстей поэта: музыка летит, как бы подчиняясь порывам ветра. В порывах ветра и волн рождается зовущая вдаль мелодия. Арпеджированный аккомпанемент с вкрапленными мелодическими попевками как бы подгоняет или разгорячает весь этот поток. Неожиданно он обрывается, и голос завороженно (как нередко у Танеева, на одной ноте) произносит: «Но вдруг затихнет все и в глубине пучин». В пленительной мелодии раскрывается боль и тоска поэта: «Сквозь блеск воды зеркальной я созерцаю вновь, безмолвный и печальный, отчаянье свое»; два последних слова фразы поются форте и с акцентированием каждого слога, что очень помогает выявить противоречие, неожиданный психологический поворот, заключенный в тексте поэта.

Две грани необходимо показать певцу: бури, неспокойствия и — покоя. Первое — полностью от поэта, второе — от композитора, он даже в конце дает пианиссимо. Я пою конец форте вопреки указанию Танеева — отчаяние не может быть спокойным. У Бодлера в поэзии нет покоя, но есть постоянная неудовлетворенность.

Подчеркиваю, для певца это далеко не простое произведение, в нем тесситурные трудности требуют серьезной вокальной подготовки. Они определенным образом способствуют созданию образа, ведь поэзия Бодлера — как натянутая струна, и композитор очень точно понял напряжение стиха поэта, но оно не должно сопровождаться чувством физической перегрузки — необходима полная свобода, чтобы с тем большей отдачей выразить душевный накал.

Из других романсов соч. 26 я выделяю последний — «Менуэт».

Глубоко продуманный план произведения, чеканная конструкция идеально служат воплощению содержания: в стилизованной форме галантного танца XVIII века композитор создал целую поэму об обреченности аристократии в период революции во Франции. Основанием тому послужило, во-первых, прекрасное знание («проживание»!) музыки эпохи, а, во-вторых, то, что двадцатилетний Танеев во время своего восьмимесячного пребывания в Париже в 1876—1877 годы не мог не вспомнить о толпе, штурмовавшей крепость-тюрьму на площади Бастилии. И есть еще третье основание — «Менуэт» создавался в период наступившей после революции 1905 года реакции в России, и тем более гражданственной вырисовывается фигура самого Танеева. Очень верны слова Асафьева о том, что в «Менуэте» композитор выразил «столько содержания, сколько не дадут несколько томов психологических, описаний и воспоминаний о Французской революции».

Два ритмоинтонационных антипода — галантный танец и революционная Ca ira — символизируют конфликт, развертывающийся в «Менуэте». Начинается «Менуэт» непринужденным изящным танцевальным движением; постепенно, сначала как бы невзначай, рокот фигураций в низком регистре фортепиано выявляет мотивно вычлененные интонации песни, выступающие предвестником чего-то непонятного, но грозного. Так нарушается безмятежность и светскость изысканного аристократического танца. Далее развитие приводит к среднему эпизоду, еще более взволнованному (Piú mosso agitato), где утверждается тема мятежной песни, символизируя тем самым грозное возмущение масс. В третьем разделе тема менуэта «сломана» альтерациями, «нервозным» аккомпанементом, в котором вновь, пока еще как бы в отдалении, слышен лейтмотив — предвестник грядущей гибели беспечно веселящегося общества. Особенно грозно он звучит после слов гадалки: «Сеньора, ваш конец — на плахе!..»,— как бы утверждая пятитактным заключением неизбежность сурового возмездия. Драматическое развертывание конфликта подчеркнуто тональным планом: от фа мажора в начале — к фа минору в конце, и исполнителю необходимо тембрально так «инструментовать» вокальную линию, чтобы показать голосом и изящество менуэта, и силу надвигающейся грозы и выделить особенно речь гадалки — то есть фактически исполнителю надо «разыграть» «Менуэт» по правилам драматической сцены.

Среди поэтических пристрастий Танеева одно из первых мест принадлежало Я. П. Полонскому (с ним его связывала и личная дружба), на стихи которого он написал 16 романсов и Двенадцать хоров a capella для смешанных голосов. (Правда, своим увлечением этим поэтом он никак не отличался от Даргомыжского, Чайковского, Рахманинова и других композиторов. Ими написано на слова Полонского около 80 романсов.)

Появление первого сборника «Стихотворений Я. Полонского для одного голоса с фортепиано» соч. 32 было вызвано горькой утратой — кончиной Пелагеи Васильевны Чижовой, няни композитора. Эта удивительная женщина, с колыбели взрастившая Танеева, по существу стала его второй матерью, домашним ангелом-хранителем. Именно она на протяжении многих десятилетий создавала ему условия для творчества — покой, добросердечный домашний уют. Пелагею Васильевну глубоко почитали все, посещавшие дом композитора. Замкнутому по натуре Танееву не свойственны были излияния собственных чувств и переживаний, тем более внимательно следует отнестись к романсам соч. 32. Их четыре: «В годину утраты», «Ангел», «Мой ум подавлен был тоской» и «Зимний путь». В каждом из них мы слышим глубокое горе. Безупречно хорошо, выражаясь словами Асафьева, написан романс «В годину утраты». «Музыка, красивая и привлекательно скромная, робко стушевывается до значения однообразного, почти бескрасочного фона с тем, чтобы оттенить самим характером декламации, чуть склоняющейся к причитанию, лишь в средней части переходящей на мгновение в пение, всю прелесть и чуткость поэтической мысли»,— писал он. Воспоминание о простой женщине из самой сердцевины крестьянской вызывает у композитора исконно русский музыкальный образ. В начало основной темы произведения вкраплены интонации причета. Этот штрих настолько колоритен, что певцу не следует утрировать «стон» специальными акцентами, а, напротив, стремиться к его лиризации, тем более, что колорит музыки быстро светлеет: скорбь преодолевается образами вечного обновления жизни (через смерть), весенней зелени, покрывающей могилы, и беззаботными голосами детей; философия народной жизни приводит нас к мудрой простоте мировосприятия. Песенность мелодии раскрывается в сочетании с простым фортепианным сопровождением.

Последний романс — соч. 32 «Зимний путь» — также сугубо русский по образному содержанию. Кажется, будто Танеев сам сочинил это стихотворение[4]. В зимнюю ночь под звон колокольчиков и скрип полозьев ему «мерещатся странные сны»:

Мне все чудится, будто скамейка стоит,

На скамейке старушка сидит,

До полуночи пряжу прядет,

Мне любимые сказки мои говорит,

Колыбельные песни поет...

И я вижу во сне, как на волке верхом

Еду я по тропинке лесной

Воевать с чародеем-царем

В ту страну, где царевна сидит под замком,

Изнывая за крепкой стеной.

Там стеклянный дворец окружают сады;

Там жар-птицы поют по ночам и клюют золотые плоды;

Там журчит ключ живой и ключ мертвой воды...

И не веришь и веришь очам!

Петь этот романс легко и приятно, так как по диапазону он годится для любого голоса, содержание же настолько родное, что никаких проблем интерпретации не возникает.

В качестве контрастного примера приведу романс из соч. 33 [5] (№ 3) «Поцелуй». Весьма необычный для Танеева романс. Бурную страсть, отчаянное волнение переживает герой стихотворения, мстящий своей любовью-ненавистью одной женщине за несостоявшуюся любовь других. Певцу надо передать четыре ипостаси любви. В начале и в конце романса — это настоящее:

И рассудок, и память, и сердце губя,

Я недаром, недаром так жарко целую тебя...

Далее в трех эпизодах герой рассказывает о первой своей любви, перед которой «был робок и нем», затем о той, что «обожгла без огня», и о той, что «убитая спит под могильным крестом».

На протяжении всего романса героем владеет, как мы понимаем, не чувство любви, а исступление отчаяния; лишь в одном эпизоде наступает короткое просветление: «щитом» была бы ему единственная любовь погибшей возлюбленной. Мы не знаем, виноват ли он, убита ли она горем или злодеем — здесь перед исполнителем раскрывается простор для деятельной работы воображения. Для каждого эпизода надо найти свой внутренний ритм, свое дыхание, но распределить силы таким образом, чтобы последний эпизод — возвращение к настоящему — прозвучал еще более взрывчато. Этого хочет и композитор, указавший возвращение к первому темпу, но общий характер (Molto agitato) —еще более взволнованный: здесь и подчеркивание слов (слогов) акцентами, частые смены нюансов в вокальной строке и в фортепианной партии, что должно усиливать общее состояние напряженного смятения. Это произведение требует длительной работы, так как оно сложно не только по содержанию, но имеет достаточное количество вокально-технических трудностей — «лихорадочное» синкопирование, неравномерное дробление фраз; в некоторых моментах тяжелые для интонирования скачки в мелодии требуют длительного впевания, и по-настоящему исполнить этот романс может лишь весьма зрелый певец. Самое главное в нем — это сохранить чисто динамический накал, который решает впечатление в целом.

В 1912 году Танеев опубликовал свой последний вокальный сборник под названием «Семь стихотворений Я. Полонского для одного голоса с фортепиано» соч. 34: № 1 «Последний разговор», № 2 «Не мои ли страсти», № 3 «Маска», № 4 «Любя колосьев мягкий шорох», № 5 «Последний вздох», № 6 «Ночь в Крыму», № 7 «Мое сердце — родник». Не все эти романсы интересны для исполнения, во всяком случае — для меня. Но не исключаю в дальнейшем за собой права «реабилитации», если сумею найти «ключ» к оставленным без внимания романсам.

Противоречивые чувства вызывает романс «Последний разговор», открывающий сборник.

В стихотворении Полонского нарисована расхожая ситуация — свидание в ночном саду, соловьиная песнь и безответное признание. Танеев строит свою композицию таким образом, чтобы снять все возможные привычные представления о романсах на эту тему. Романс достаточно сложен по музыкальной структуре, тональный и гармонический планы кажутся даже несколько искусственно выстроенными. Невольно соглашаешься с Асафьевым, подчеркнувшим, что мышление Танеева настолько «сильно и гармонично, что как бы ни казалась отвлеченной и рассудочной найденная им форма, в результате она-то и служит всецело тому, чтобы чувство или эмоциональный тон музыки сохранили именно через нее всю свежесть и первозданность».

Не следует забывать, что сочинялся этот романс не юным человеком, а умудренным композитором. В работе Танеева ярко ощущается знание того, как следует выразить то или иное эмоциональное и психологическое состояние. В результате появляется романс с совершенно особым обликом. Просто и естественно написан первый эпизод: спокойный аккомпанемент напоминает рисунок колыбельной, но никакой изобразительности в нем нет; фортепиано дает возможность полностью погрузиться в слово певца. Лишь в тактах 19—20 появляется выразительная перекличка голоса и фортепиано — как бы имитация соловьиной песни на фразе «и внимать ночному соловью». В последнем эпизоде на словах «с соловьиной песнею» возникает вариант этого мотива, который можно оценить как момент изобразительный.

В средней части и в заключительном эпизоде наблюдается явная перегрузка фортепианной фактуры, частые тональные отклонения и модуляции приводят нас к кульминации, которая как раз и приходится на заключительный эпизод. Композитору не хватает слов и, драматизируя образ, он повторяет в конце последнюю фразу: «С соловьиной песнею в устах». Но все же это повторение-нагнетание надо еще обыграть исполнительски, так как некоторая искусственность всего кульминационного эпизода дает себя знать. Композитором подробно указаны оттенки, штрихи как для певца, так и для пианиста, но все это напоминает холодную мозаику и останется таковым, если певец не найдет смыслового, человечного оправдания или доказательства.

Этот романс мне представляется созвучным Брамсу. Известно, что Танеев не любил этого композитора и в этом был солидарен со своим учителем Чайковским. Общих черт в Танееве и Брамсе достаточно много: мужественность свойственна им обоим; в их музыке отсутствует сентиментальность, их лирика — без излишней чувствительности (скажем так — высокая лирика, очищенная от «мирских» страстей) и, разумеется,— интеллектуализм как постоянная «приправа» музыки этих композиторов в любых жанрах. Может быть, я насильно соединяю в своем воображении два мною любимых имени. Но разве Брамс, как и Танеев, не берет вас за сердце, предоставляя возможность наслаждаться живительным воздухом бесконечно свежих модуляций, прекрасных неожиданностей и в то же время простотой, как, например, в романсе «О, если б путь обратный знать»?!

Не мог я пройти и мимо такого изящного романса на стихи Полонского, как «Маска» (соч. 34, № 3).

В этом романсе вальсовый характер связан конкретно с его содержанием. Место действия — «собрание», бал, где юноша встречает свою возлюбленную. Но встреча эта грозит им бедой:

О, во имя любви простодушной

Не снимай этой маски бездушной.

Я боюсь, друг мой милый, любя,

В этот миг я боюсь за тебя.

В непритязательном изящном романсе заключена своя драматургия, скрыт, пожалуй, целый сюжет. Герои любят друг друга, но обнаружить эту «простодушную» любовь — значит подвергнуть себя злой молве. Поэтому беззаботно исполнять это произведение нельзя, надо наполнить его душевным теплом и волнением, в мелодической линии выразительно оттенить переход от пения к речи. Например, подчеркивая значение слов, композитор прибегает к паузам во фразах: «Наконец она тихо сказала: я давно, я везде вас искала». У певца могут возникнуть трудности интонационного плана: так, опасны кульминационные фразы, утрировка в пении синкопированных окончаний фраз. Четко произнося слова, надо постоянно слышать аккомпанемент, сохраняющий танцевальный ритм (скрытый) и в речевых эпизодах. Романсы русских композиторов вальсового характера требуют целой исполнительской школы, поскольку очень велика их амплитуда — от «цыганских» надрывных до высокопоэтичных, как «Средь шумного бала» Чайковского, «Давно ль под волшебные звуки» Аренского или Метнера и т. д.

Совершенно иной по характеру романс «Последний вздох». Он так же написан на три четверти, но и следа танцевальности здесь не осталось. Трагическое содержание стихотворения — смерть любимого человека. Агония человеческих страстей передается поэтом в духе философского обобщения. Партия фортепиано и вокальная мелодия ведут как бы две линии: мелодия — страдание человека, теряющего дорогое существо, партия фортепиано — некое абстрактное, неживое начало. Перед певцом стоит довольно-таки трудная задача — преодолеть мелодические ассоциации с бытовым романсом, которые возникают в первых фразах: «Поцелуй меня... Моя грудь в огне... Я еще люблю... Наклонись ко мне». Следы «жестокого романса» узнаются и в «стонущих» секундах и в квинтах. Разумеется, материал Танеева намного интереснее, и к тому же аккомпанемент «помогает» завуалировать эти узнаваемые мелодические ходы. По содержанию этот романс перекликается с романсом Бородина на слова Пушкина «Для берегов отчизны дальной». Но если у Бородина — благородство страдания и единение даже в смерти, то у Танеева — несдерживаемое отчаяние (мелодия напоминает плач-причет), которое не снимается и мажорным заключением романса: от него должно остаться в памяти впечатление отчаяния, безысходности (иначе может произойти снижение, обесценивание выраженных в нем чувств-, и тогда будет прав Асафьев, считавший, что в этом романсе «сентиментально и бледно воплощается в звуке глубокая поэтическая идея»).

...11 марта 1915 года в Петрограде состоялась премьера последнего крупнейшего сочинения Танеева — кантаты «По прочтении псалма» на слова А. Хомякова. Тридцать лет пролегло между первой его кантатой «Иоанн Дамаскин» и этим произведением, ставшим по существу подлинным итогом его творчества; но главное другое — высота духовности автора в этой музыке такова, что подняться до этого уровня пока еще не удалось никому...

Через месяц с небольшим Танеев провожал в последний путь своего талантливейшего ученика А. Н. Скрябина — 16 апреля с ним прощалась Москва. Танеев шел в процессии с непокрытой головой. В последующие дни он чувствовал себя неважно. Но ни он сам, ни врач не предполагали рокового исхода болезни. Танеев пытался работать, 9 мая закончил «Колыбельную песню» на слова К. Бальмонта (из Шелли) для голоса с фортепиано, начатую еще в 1896 году. Она могла бы войти еще в первую тетрадь романсов соч. 17. «Колыбельной» суждено было стать творческим прощанием Танеева. Это одно из самых коротких его произведений, всего из 30 тактов, в нем — ясность, простота конструкции, лаконизм мудрости:

Не страшись перед судьбой.

Я, как няня, здесь с тобой...

Тот, кто знает скорби гнет,

Темной ночью отдохнет...

Одинокий больной человек дописывал «Колыбельную песню» в последние дни жизни, и невольно, может быть, и безотчетно в его воображении возникал образ няни, которая помогла бы ему, утешила, если была бы рядом с ним. Это произведение не детское — в нем выражено одиночество человека, прощающегося с жизнью. Возникает образ последней части «Песни о земле» Малера, где прощание с жизнью, как будто бы просветленное, на самом деле глубоко трагично.

6 июня 1915 года Танеева не стало. Вот как отозвался на смерть учителя С. В. Рахманинов: «Скончался Сергей Иванович Танеев — композитор-мастер, образованнейший музыкант своего времени, человек редкой самобытности, оригинальности, душевных качеств, вершина музыкальной Москвы... Его советами, указаниями дорожили все. Дорожили потому, что верили. Верили же потому, что, верный себе, он и советы давал только хорошие. Представлялся он мне всегда той „правдой на земле“, которую когда-то отвергал пушкинский Сальери...

Романсы Аренского

В 1984 году я напел на пластинку 16 романсов Аренского. Выбор их дался нелегко. «Пройдясь» впервые по всем его сольным вокальным произведениям (их более 70), я оказался в тупике: в большинстве своем красивые, непосредственно-искренние, они не задевали каких-то струн в душе, без которых, я знал, романсы у меня не зазвучат. Но не давала покоя тайна популярности композитора на рубеже XIX—XX веков. Широкой публике были известны его оперы, инструментальные и в особенности вокальные произведения: их пели Шаляпин, Собинов, Тартаков, Лавровская, Оленина-д’Альгейм, Кошиц, пели в залах Благородных собраний, на эстрадных сценах столиц, больших и малых городов. В последние годы жизни Аренский побывал с концертами во многих городах России и даже сам порой удивлялся силе восторгов, с которыми его встречали и провожали... Следовательно, его музыка была существенной частью русской духовной жизни, и причину этого я стал напряженно искать как в творчестве, так и в жизни композитора. Не буду пересказывать подробно его биографию. Отмечу лишь некоторые ее моменты.

В 1882 году после окончания Петербургской консерватории (по классу композиции Римского-Корсакова) с золотой медалью Аренский был приглашен в Московскую консерваторию в качестве преподавателя теоретических предметов и вскоре завоевал самую искреннюю любовь своих учеников — и как прекрасный музыкант, и как интереснейший и обаятельный человек. (Среди его учеников были Рахманинов, Скрябин, Гольденвейзер, Игумнов, Глиэр и многие другие известные в будущем музыканты.) Очень доброжелательно с самого начала отнеслись к нему и педагоги, в особенности С. И. Танеев, который становится и покровителем и другом Антона Степановича Аренского. Он пишет Чайковскому об Аренском как об очень талантливом молодом человеке, заботится о его здоровье и об исполнении его произведений. Нервный по натуре, неровный в работе Аренский писал «запоем» и музыку, и свои теоретические трактаты, но порой впадал в апатию, предавался «богемным» удовольствиям, и тогда Танеев старался вернуть его к нормальному образу жизни и дать импульс к творчеству. В одном из писем к нему, убеждая, что сочинять надо не только тогда, когда хочется, упрекая за бездействие, Танеев увещевал: «Мне хочется, чтобы ты... сбросил с себя поскорее твою теперешнюю апатию, отдалил препятствия, которые стоят у тебя на пути, и с юношескою энергией принялся за работу постоянную, тяжелую, но в конце которой стоит великая цель... познать и создавать истинно великое, истинно прекрасное» (5.V.1883).

В Московской консерватории Аренский прослужил с 1882 по 1892 годы и несмотря на то, что в этот период пережил тяжелое заболевание (в 1887 году был помещен в психиатрическую лечебницу), многое успел: написал оперы «Сон на Волге» (по либретто «Воеводы» Чайковского) и «Рафаэль», две симфонии и два квартета, две фортепианные и одну оркестровую сюиты, фортепианные пьесы, романсы. В 1889 году Аренский получил звание профессора, и по заслугам: в помощь ученикам консерватории он написал ряд учебных пособий — «Руководство к практическому изучению гармонии», «Руководство к изучению форм инструментальной и вокальной музыки», «1000 задач по гармонии» (используется и в наши дни). В то же время Аренский активно участвует в художественно-концертной жизни Москвы: выступает как дирижер (с хором, с оркестром), пианист, аккомпаниатор (наиболее часто — с замечательной оперной певицей, профессором Московской консерватории Е. А. Лавровской) — все это, безусловно, способствует его популярности. Под нескончаемые крики «браво» выступает Аренский и в Петербурге, куда он переехал, вернее, вернулся в 1895 году. В течение 6 лет он возглавляет капеллу, отнимающую много сил, и в 1901 году выходит в отставку с достаточно большой пенсией. Вот как описывал его последующую жизнь Н. А. Римский-Корсаков: «Работал по композиции он много, но тут-то и началось особенно усиленное прожигание жизни. Кутежи, игра в карты, безотчетное пользование денежными средствами одного из своих богатых поклонников, временное расхождение с женой и, в конце концов, скоротечная чахотка...» Мне кажется, что в этом «прожигании жизни» было подсознательное желание спрятаться от вскоре действительно нагрянувшего рокового недуга, сведшего его в могилу полным творческих сил и жаждой жизни. Правда, его лечили, но... Живя в Ницце, он больше времени проводил не на воздухе, а в Монте-Карло, за карточным столом — играл со страстью, про: игрывал и бросался за письменный стол, чтобы очередным сочинением покрыть карточный долг. Не знаю, читал ли Аренский Достоевского, но сам он как будто сошел со страниц «Игрока».

Однако за последнее десятилетие Аренский успел написать оперу «Наль и Дамаянти», балет «Египетские ночи», музыку к «Буре» Шекспира (к постановке в Малом театре), «Херувимскую» и еще ряд духовных произведений, также пользовавшихся любовью современников, многочисленные фортепианные и вокальные произведения. В эти же годы он совершает гастрольные поездки в Ригу, Харьков, Орел, Одессу, Саратов, Екатеринослав — везде принимают его с громадным успехом, с цветами, с памятными адресами, с шумными банкетами. Он удовлетворен своей растущей известностью, но увеличиваются периоды депрессии и творческой бездеятельности, его мучают обострения легочной болезни.

Трагические жизненные перипетии наложили своеобразный отпечаток на музыку Аренского, напоенную светом доброты и в то же время неизъяснимой печали — как в народной песне, воплотившей душу русского человека. Потому, наверное, многие мелодии композитора похожи на народные, а народные мелодии органично вплетаются в его сочинения, как, например, в Фантазии на темы Рябинина для фортепиано с оркестром.

Поначалу я подошел к романсам Аренского с представлениями, почерпнутыми в учебниках и популярных книжках. В них проводится мысль, что Аренский продолжает в своей вокальной музыке линию Глинки и близок Чайковскому, но я не нашел в ней ни строгости и стройности глинкинских романсов, ни драматизма, накала чувств романсов Чайковского. Разрешение моим сомнениям, поиску пришло совершенно неожиданно, во время разучивания для записи романсов Варламова, Алябьева, Гурилева — замечательной триады композиторов первой трети XIX века, современников Глинки. Я понял, что Аренский — их прямой наследник.

В свое время этих композиторов называли дилетантами, в отличие от Глинки, при жизни названного классиком. И это отпугивало от них серьезных исполнителей, не желавших «снижаться» до их уровня. Однако впоследствии стало ясно, что они тоже классики и что при всей несложности (простая форма, небольшой диапазон) исполнять их романсы по-настоящему могут немногие. Петь безразлично нельзя — каждый мелодический ход требует своего образного проживания, но и эмоциональный «перебор» недопустим.

Все это в равной степени относится и к романсам Аренского. Отмечу особенную его близость к Варламову. Это темы, образы, привлекавшие обоих композиторов: любовная лирика, мечты, надежды или лучше — упования, часто неопределенные, с оттенком невысказанной романтической печали. Это и близость их к интонационному пласту городского романса.

По многим причинам разучивать вокальные сочинения Аренского полезно: они возвращают нас к забытым страницам русской поэзии, их изумительная простота и сердечность будят в нас чувства искренности и доброты. На романсах Аренского полезно учиться пению, от которого и исполнителей и слушателей всячески отвращает современная музыка. В мелодике Аренского, как правило, нет неудобных интервальных скачков; напротив, «теснота» интервалов способствует плавности голосоведения, кантиленности пения. Речитативы также очень певучи. Интонировать их надо иначе, нежели песни «Светик Савишна» или «Семинарист» Мусоргского, так как даже целая фраза в романсе Аренского, звучащая на одной ноте, раскрывает не характер, но чувство, переживание, состояние героя. И, наконец, на романсах Аренского легко научиться пониманию формы, выразительных средств. Несложный по фактуре аккомпанемент позволяет певцу четко слышать смены тональностей, аккордов, подчеркивающих изменения эмоциональных состояний. Осознание формы, как правило, двух- или трехчастной, дает возможность точно выстроить шкалу оттенков, подойти к кульминации и к завершению.

Представляя произведения Аренского, я не придерживаюсь хронологического принципа, поскольку нет особого отличия между ранними и поздними романсами и не выявляется какой-либо эволюционный путь композитора в отношении к приемам сочинения. И к темам: он не изменяет излюбленным образам и выбирает стихи о любви, природе, красоте. Есть среди них и ряд психологических концепционных произведений, например «Поэзия» на слова Надсона (без номера соч.) — с этого романса, мне кажется, надо начинать знакомство с вокальной лирикой этого композитора.

Плавно, величаво, наполненно звучат первые фразы романса:

За много лет назад

Из тихой сени рая

В венке душистых роз

С улыбкой молодой...

Она сошла в наш мир...

Еще и еще раз перечитываю стихотворение, и вдруг оно для меня связалось с трагической судьбой поэта, столь гениального, сколь и несчастного, погибшего под ударами судьбы в 24 года. Он мог бы быть товарищем Аренского по консерватории — страстно любил музыку, повсюду возил с собой скрипку, играл на рояле и прекрасно пел. Несбыточной мечтой Надсона было расстаться с военной профессией и посвятить себя искусству... И вот он решил поведать нам, как пришла в мир поэзия и принесла с собою «гармонию небес и преданность мечте», но растоптаны в прах были надежды и мечты.

Аренский разделил стихотворение по смыслу на четыре четверостишия и каждому дал самостоятельную музыкальную характеристику: в первом возвышенно-прекрасное чувство владеет поэтом, во втором наступает кульминация «прекрасного» (в его четвертом стихе — «И был завет ее — служенье красоте» — чувство восторга переходит в уверенность). Но после мажорного звучания вдруг, как вихрь (Più mosso), врываются речитативные фразы третьего четверостишия:

Но с первых же шагов с чела ее сорвали

И растоптали в прах роскошные цветы...

Лирические краски сменились на драматические, голос здесь должен как бы «потемнеть», а напряжение четко артикулируемых согласных даст дополнительный эффект, когда слова вырастут в своем значении.

В последнем четверостишии возвращается в вариантном виде мелодия первого — чувства любви и муки окрашивают голос певца в страстно-взволнованные тона, в напряжении всех душевных сил исполнитель постепенно подходит к кульминации:

И дышит песнь ее огнем душевной муки,

И тернии язвят небесное чело

Эта кульминация — наивысшая, и певец должен помнить, что за ней — короткая завершающая фраза, поэтому исполнить ее надо так, чтобы и горе, и горечь сожаления, и сочувствия, выраженные в ней, одновременно воспринимались бы как заключение произведения.

В мир совершенно иных образов погружает нас прелестный романс Аренского «Давно ль под волшебные звуки» на слова Фета (соч. 49, № 5). Стихотворение вводит нас в атмосферу необычных, странных ситуаций: юноша вспоминает недавний бал, когда он был так счастлив с любимой, а вчера уже ей «пели песнь погребенья», и вот теперь в мертвенных бликах лунного света он вновь видит себя несущимся с ней в счастливом танце. Этот сон для героя стихотворения — жизнь, сама же жизнь — мираж, который хочется скорее забыть. По-видимому, Аренского глубоко трогали такого рода сюжеты. Так, в ранее написанном романсе «В тиши и мраке таинственной ночи» на слова Фета (соч. 38, № 1), состоящем из двух частей, в первой герой рассказывает об одинокой могиле и о знакомых очах-звездах, сияющих над ним в степной ночи, во второй — о сне наяву: любимая встала из гроба, и теперь они счастливы. Написан этот романс очень просто, прозрачно (посвящен он замечательному певцу И. В. Тартакову), но вместе с тем композитор находит различные краски для каждой части, главным образом вокальные: в первой части герой рассказывает о том, что он видит в «тиши и мраке» степи (короткие фразы, звучащие преимущественно в первой октаве); во второй части голос должен звучать по-другому — певуче, мечтательно и светло (первая и третья фразы длинные, полетные во второй октаве, в третьей фразе на кульминационной ноте соль^2 должен появиться некий «сладостный» оттенок). И это вовсе не противоречит как бы стесненно, горестно звучащим заключительным фразам фортепианного сопровождения, так как последний аккорд — мажорный, впрочем, как и весь романс.

Поделюсь еще одним наблюдением, вызванным также работой над романсом «Давно ль...». Много до него пролистал я сочинений, написанных Аренским в характере вальса,— «В дымке тюля» на слова неизвестного автора, «Вчера увенчана душистыми цветами» на слова А. Фета, «В садах Италии» на слова А. Голенищева-Кутузова и другие, но ни один не вызвал такого интереса, как этот. В его основе — две параллельно звучащие мелодии: одна в вокальной строчке, вторая — в партии фортепиано. Эту последнюю, вальсовую, Аренский услышал в исполнении садового оркестра (в нотах отмечено, что она заимствована), и родился своеобразный замысел: герой, вспоминая «волшебные звуки», по ходу рассказа о своей драме постоянно слышит их. Вокальная мелодия, сочиненная композитором, замечательно сливается с мелодией популярного вальса, звучащей у фортепиано. Она как лейтмотив сна, наваждения есть отправная точка решения палитры голосовых красок.

Выстраивать же драматургию романса следует только в контрастах: воспоминание — реальность. Так безмятежное прошлое переносит нас в настоящее, от трагичности которого мы в душе хотим отказаться. Это как у Лермонтова: «Я б хотел забыться и уснуть». Соответственно по-разному должен «озвучиваться» текст поэта — композитора: тепло и полетно поется первая строфа:

Давно ль под волшебные звуки

Носились по зале мы с ней?

Теплы были нежные руки,

Теплы были звезды очей.

Внезапно, как от удара (т. 33), вальсовое кружение останавливается, мелодия становится словно каменной:

Вчера пели песнь погребенья,

Без крыши гробница была.

Слова эти должны полниться драматизмом, а голос от прозрачного звучания перейти к мрачным (сомбрированным) тонам: звуковая палитра приобретает цвет стоячей темной воды, где дно пугает своей неизвестностью. Что это — пережитое или воображаемое? Решение зависит от исполнителя.

Несколько отвлекусь. Много раз приходилось мне петь партию Евангелиста в «Страстях по Иоанну» Баха, и каждый раз я задавал себе вопрос, видел ли трагедию сам или пересказываю ее с уст другого очевидца, и всегда решал эту проблему однозначно: я видел, знаю, могу об этом рассказать. И тогда речитативы преображались: от сухих констатаций фактов поднимались до подлинной трагедии.

Романс «Давно ль под волшебные звуки» любила исполнять в концертах замечательная певица А. В. Нежданова. К счастью, ее трактовка описана в воспоминаниях Д. Н. Журавлева: «В мерном покачивании вальса возникали первые звуки тоскливо-нежной мелодии, еще наполненной еле ощутимым оттенком недавно пережитого счастья... Середину этого романса Антонина Васильевна исполняла с неподражаемым драматизмом. Скорбно и как-то неподвижно в мрачном своем отчаянии звучали слова:

Вчера пели песнь погребенья,

Без крыши гробница была...

С горестным воплем звенело затем высокое си („Я спал“). Снова знакомые грациозные звуки вальса вызывали к жизни недавнее видение, и в бесконечной печали, без слов повторялся знакомый напев (артистка пела мелодию, проходящую в аккомпанементе этого романса)».

Отметим: в этой своей импровизации Нежданова, как чуткий интерпретатор, выступала «соавтором» Аренского. Это тем более интересно, что необходимость какого-то «призрачного пения» в романсе на это стихотворение остро ощутил Метнер, обратившийся к нему значительно позже Аренского, и вставил в свою музыкальную версию звуки, фразы, поющиеся закрытым ртом.

«Действие» многих романсов Аренского происходит ночью, и это понятно: романтика ночного пейзажа, мечты, свидания, разлуки — сама музыка; ведь не случайно мимо этих образов не прошел ни один поэт и ни один композитор, сочинявший в вокальных жанрах. Назову некоторые поистине упоительные романсы: Чайковского — «Нам звезды кроткие сияли» на слова Плещеева, «Ночь» на слова Полонского; Рахманинова — «Эти летние ночи» на слова Д. Ратгауза, «Ночь печальна» на слова И. Бунина и др.

Различен художественный уровень сочинений Аренского, вдохновленных «ночными» образами и переживаниями. Например, в романсе «Ночь» на слова неизвестного автора (соч. 17, № 4) собраны все атрибуты романсов этого рода: ночная тишина, сад, звезды, ароматы цветов, туман, «упоенья и ласки», «благовонная сирень» и соответственно безликая мелодия, достаточно банальная гармония в виде аккордов, арпеджий. Романс посвящен Е. А. Лавровской, думаю, она не очень сетовала на молодого композитора и при исполнении оживляла его музыку искренним чувством.

К этому же ряду относится романс «Мне снилось вечернее небо» на слова неизвестного автора (без номера соч.), только к «саду» прибавилась плачущая у окна девушка; простая сентиментальная мелодия, преимущественно в разговорном диапазоне — и учить и петь легко...

Совершенно иные романсы Аренского «ночной» тематики на слова А. Голенищева-Кутузова. Певцам-профессионалам хорошо известно имя этого поэта, прежде всего по произведениям М. Мусоргского, таким, как баллада «Забытый», вокальные циклы «Песни и пляски смерти», «Без солнца». Последний цикл посвящен самому поэту, которого Мусоргский представил В. В. Стасову как одного из наиболее ярких, не подверженных ничьим влияниям поэтов-современников. Но если Мусоргского в стихах друга привлекали гражданственные, социальные мотивы, то Аренского интересовали образы сугубо лирические. Гак, удались ему два «ночных» романса на слова Голенищева-Кутузова «День отошел» (соч. 44, № 4) и «Летняя ночь» (соч. 14, № 2).

Наиболее пленительный романс на «ночную» тему — «Летняя ночь». В стихотворении Голенищева-Кутузова ночь — таинственная, «прекрасная, живая», зовет «к любви и наслаждению»... Музыка исполнена полетности, струящегося света. Начальная интонация речевая: «Я видел ночь» — и далее легко и стремительно нанизываются как бы на одну нить фразы мелодии. Тому способствует и аккомпанемент из легких арпеджий, он лишь в средней части несколько меняется по характеру (в левой руке появляются выразительные имитации голоса, см. тт. 11 —14). В третьей части наступает кульминация:

...И я все шел и шел за ней вперед,

Объятый весь огнем и тенью.

Слово, «объятый» как бы зависает на соль-диез^2 — миг блаженства должен суметь воплотить здесь певец.

К одному из романсов Аренского я отнесся с особенным интересом — это «Знакомые звуки» на слова Плещеева (соч. 60, № 1), так как он посвящен моему любимому певцу — Леониду Витальевичу Собинову. Обратившись к письмам Собинова, чтобы найти какие-нибудь сведения об истории этого посвящения, я прочел в его письме к М. С. Керзиной из Кисловодска от 4 июля 1902 года: «Сюда послали Аренского, который жалуется на какой-то легочный процесс, и он чувствует себя далеко не важно. (...) Между прочим, сообщаю, что Аренский пишет мне романс на чудесные плещеевские слова». Показателен этот отзыв Собинова о Плещееве, возможно, после Фета, самом популярном у композиторов поэте: на его стихи написано более ста романсов, из них назову хотя бы такие шедевры, как «Ни слова, о друг мой», «Мой садик» Чайковского, «Сон», «Полюбила я на печаль свою» Рахманинова и т. д. И вот что удивляет: стихи Плещеева совершенно, по моему мнению, не звучат в чтении, но какие же удивительные по музыке поэмы-признания, исповеди сочиняли композиторы на их основе!

Что же касается романса Аренского, то он очень традиционен, и петь его надо, ставя задачу овладения приметами бытового романсового стиля.

По диапазону этот романс теноровый (ми-бемоль^1 — ля-бемоль^2), хотя и без использования крайних звуков этого голоса, обычен аккомпанемент: арпеджированный в основной теме (форма романса — «ложное» Rondo), аккордовый — в эпизодах, то есть ничего кроме поддержки партия фортепиано не выражает. И, как это характерно для Аренского, кратчайшее (в 1½ такта) вступление и заключение.

И все же, если вы решились разучить это произведение, то найдете в нем немало интересного. Вдумайтесь в начало, ведь именно звуки музыки разбудили в поэте целую гамму переживаний:

Знакомые звуки, чудесные звуки!

О, сколько вам силы дано!

Прошедшее счастье, прошедшие муки,

И радость свиданья и слезы разлуки —

Вам все воскресить суждено!

В соч. 60 пять из восьми романсов посвящены замечательной певице Е. И. Збруевой. В цитированном выше письме Собинова говорится, что он встретился с Аренским у Збруевой, отдыхавшей в Кисловодске со своей семьей. Композитор был с ней знаком еще как с ученицей Е. А. Лавровской по Московской консерватории, аккомпанировал им обеим в концертах. Возможно, эти пять романсов (все на стихи Фета) были написаны тоже летом 1902 года.

Збруева обладала редким голосом — контральто очень широкого диапазона. Разумеется, Аренский учитывал особенности ее голоса, и мы их можем представить по этим романсам.

«Вчера увенчана душистыми цветами» (соч. 60, № 4). Темп вальса придает этому романсу привольно-ласковый характер. Думаю, что только голос певицы, страстный, густой, мог обогатить живыми красками мелодию. Сказанное можно отнести к каждому из следующих романсов: «Нет, даже и тогда», «Страницы милые», «Сад весь в цвету» (соч. 60, № 5, 6, 7).

Из названных выделяется своим радостно-взволнованным характером «Сад весь в цвету». Не случайно его сравнивают по эмоциональному состоянию с такими шедеврами, как «День ли царит» Чайковского, «Весенние воды» Рахманинова (в нем можно слышать и банальное эхо этих романсов).

Безусловно хорош последний романс соч. 60 «Одна звезда над нами дышит». Он разнообразен по выразительным средствам: в первом и последнем разделах мелодия голоса в унисон дублируется в партии фортепиано, что усиливает ее эмоциональное напряжение, богаче гармония, выполняющая здесь содержательную функцию, а не только поддержки голоса — смены «холодных» аккордов рисуют звездное мерцание.

Но не обошлось и без арпеджированных «потоков»: в среднем разделе с их помощью передается волнение звезды, говорящей с поэтом.

Таким образом, можно прийти к выводу, что ни Собинов, ни Збруева, признанные корифеи оперного исполнительства, не вдохновили Аренского на что-либо сверхновое, оригинальное и он в каждом романсе повторял привычный «набор» выразительных средств салонного романса. Можно надеяться, что в исполнении замечательных певцов эти сочинения несколько «отрывались» от авторского оригинала.

Остановлюсь теперь на соч. 70, состоящем из пяти романсов на слова Т. Щепкиной-Куперник. Между ними много общего: они — о чаяниях обычного человека, любящего, мечтающего о счастье, но чувства и желания его — в пределах родного очага, даже тогда, когда он поет о красотах Италии. Это романсы, предназначенные не столько для концертного исполнения, сколько для наполнения художественным смыслом жизни тонко и требовательно чувствующего человека. Соответственно — неброские, но теплые, искренние мелодии, удобный для домашнего музицирования аккомпанемент. По отношению к этим романсам справедливы слова, сказанные о творчестве Аренского М. Ф. Гнесиным: «...милое у него действительно мило, а не только желает казаться таковым... Красивые и свежие гармонии, изящные и изящно изложенные мысли, искреннее повествование о своем несильном, но поэтичном упоении любовью и природой и нежные элегии — все это достаточно своеобразно у Аренского».

Первый романс соч. 70 — «Счастье». Он — об ожидании встречи, нетерпеливом гадании на лепестках сирени и счастье встречи с любимым. Написан романс бережным штрихом: скромная фактура аккомпанемента строится на выразительных сменах гармонии — они как меняющиеся блики заходящего солнца. Есть в этом романсе и мелодраматический эффект (в духе оперных): в тактах 25—30 реплики «ты здесь... о, счастье!» надо исполнять с чувством меры.

Следующий романс — «Осень» (соч. 70, № 2) — жемчужина среди русских вокальных элегий, форма его совершенна. Удивительным образом композитору удалась первая музыкальная фраза — «В осенний грустный день...» — почти речевая, но вскрывающая саму музыку чувствований поэта. Затем эта фраза повторяется на различных высотных уровнях, слегка варьируясь, и каждое ее возвращение — как прикосновение к чему-то трогательному и бесконечно дорогому. Вместе с тем, мелодическое движение от начала до конца идет как бы на одном дыхании, каждая фраза вырастает из предыдущей. Этому способствуют и ритмическое остинато аккордов в аккомпанементе, и короткие паузы между фразами — необходимые для дыхания, они должны быть незаметными. Правда, при переходе ко второй части (т. 17) две ферматы могут затормозить непрерывность движения — от исполнителя зависит сделать их «говорящими». В 18-м такте меняется фактура аккомпанемента (на непрерывное движение триолей), что усиливает эффект незначительной смены темпа (Poco più mosso), и голос должен здесь окраситься волнением:

Покинь душою мир

Осенней тьмы и скуки,

Припомни те чарующие дни...

И когда при возвращении tempo I (т. 31) в неизмененном виде, лишь на кварту выше, прозвучит знакомый мотив — «В осенний грустный день», он воспринимается как нахлынувшее вдруг прозрение: счастье ушло безвозвратно...

Как видим, Аренский предстает здесь певцом вечных вопросов, решаемых всеми, кому «ничто человеческое не чуждо».

Что дает нам это сочинение помимо ярких эстетических чувств? На первоначальном этапе обучения оно приучает будущего певца к экономному и равномерному распределению дыхания, к ровности вокального интонирования, логике фразировки, что является в сумме залогом профессионального развития. Задачей певца становится не бессмысленное извлечение никому не нужных звуков, а вокал как суть и средство воплощения содержания. Воспитывается и любовь к такого рода музыке, иначе от нее надо сразу отказаться, что, разумеется, обеднит творческую палитру певца.

Во многих романсах Аренского есть фразы (или слова), которые произносятся как бы «про себя», в воображении, в них — состояние души. Например, в драматическом романсе-балладе «Менестрель» на слова А. Майкова (соч. 17, № 1) такой «фразой-призраком» является рефрен «Молчите, проклятые струны», пропеваемый с разными оттенками в зависимости от поворотов сюжета. Узнав о любви дочери к менестрелю, король приказывает казнить его:

Погиб менестрель, бедный вешний цветок!

Король даже лютню разбил сам и сжёг.

И все равно слышит король, как «незримые струны звучат». «Молчите, проклятые струны»,— кричит он опять, и кажется, что он готов волосы рвать на голове в отчаянии от содеянного зла.

Совсем другой смысл имеет рефрен в «Колыбельной» (соч. 70, № 3). Там — злоба, отчаяние, любовь, проклятие; здесь — как бы в подсознании звучит неизменная мысль-чувство «Усни, мое сердце, усни». Одиночество поглощает человека, знавшего когда-то счастье, в сновиденьях лишь являются «прекрасные грезы». Романс, однако, не трагичен; по настроению — это элегическое созерцание прошлого. Соответственны и краски — мягкие, акварельные: простой прозрачный аккомпанемент в виде мягко покачивающихся «фигур» в левой руке и «пятна» аккордов в правой, рождающие свою скрытую мысль-мелодию. Пленяет особенная прелесть мелодии этого романса, скромной, как полевой цветок; в ней чередуются фразы, как бы застывающие на одной ноте, подобно неотвязно-мечтательной мысли, и фразы распевные, выдающие сердечное волнение. Последнее «усни» исполнитель должен увести в «сферу ирреального»: он слышит далекий голос — эхо — уже в небытии.

Подобный пример находим в романсе «Не плачь, мой друг» на слова Лонгфелло в переводе О. М-вой (соч. 38, № 4). Очень эмоциональный, концертный по характеру, он содержит смысловые кульминации на словах «прости... забудь» (тт. 11—15 и 35—38), по которым и должен выстраиваться весь исполнительский план. И тогда достаточно традиционный романс будет интересен для слушателей.

Соч. 70, № 4 «Небосклон ослепительно синий». Это один из «итальянских» романсов Аренского — о красоте природы и любви. С легким покачиванием лодки в лазурнобирюзовой воде ассоциируется фортепианная партия. Как на итальянских полотнах С. Щедрина, картина «оживает» на глазах: здесь и нежно-лазурная даль, и группы изящных пиний, и бело-розовый миндаль и, конечно, Везувий.

Со слов «Мы с тобой ласки трепетной полны, милый взгляд твой любовью горит» понимаем, что лодка — пристанище двух влюбленных. Природа помогает им обрести и осмыслить самые прекрасные, сокровенные чувства:

Слышу в волнах я дивные звуки,

Говорят мне о счастье они.

И лишь по последнему речитативу мы догадываемся, что все это — воспоминания:

Милый друг мой! В годину разлуки

Этот день, этот миг вспомяни!

Чтобы подчеркнуть значение слов, композитор оставляет для них прозрачную аккордовую поддержку. Петь и играть этот романс не только легко, но и увлекательно. Но и работать есть над чем: пианисту необходимо найти особое туше, так как у него не аккомпанемент, а как бы слегка вибрируемый, пронизанный зноем воздух, который и рождает мелодию. Каждый мотив ее — в пределах терции — поется завороженно.

Совсем по-другому, открыто страстно должны звучать эпизоды любовных излияний: мелодии их широко распевны, здесь только важно в моментах кульминаций не «снизиться» до надрыва.

Последний романс соч. 70 «Я на тебя гляжу с улыбкой» можно трактовать вновь как признание в любви:

Я на тебя гляжу с улыбкой,

Уста мои так горячи.

Пусть это будет хоть ошибкой.

Молчи, молчи!

Написан этот романс во всех отношениях несложно: хрупкий прозрачный аккомпанемент, округлые недлинные фразы у голоса в коротком диапазоне (фа^1 — соль^2), его можно спеть, что называется, «с листа». И — сразу забыть? Нет! Не забываем же мы красоту скромного подснежника, фиалки, неярких полевых цветов; так и здесь: чем скромнее краски, тем пристальнее надо рассматривать каждую деталь. С трепетным отношением можно спеть все эти затаенные «молчи» или прослушать многозначительные гармонические смены в тактах 12—15, и тогда эта «безделушка» превратится в шедевр, после которого можно петь и другие миниатюры Аренского, и «Я помню чудное мгновенье» Глинки.

Альбом соч. 70, составленный из романсов на стихи одного поэта, не является циклом, вместе с тем его пронизывают настроения меланхолической грусти, горестных сомнений, солнечной радости — все это есть в музыке. Пианист же и певец должны быть движимы единой целью — достичь идеала, и тогда каждый романс будет ступенькой к вершине.

В добавление к разобранному выше «итальянскому» романсу Аренского считаю необходимым назвать еще два — «В садах Италии» на слова А. Голенищева-Кутузова (соч. 64, № 2) и «Две песни» на слова А. Хомякова (соч. 27, № 5).

В первом из них, вальсовом по характеру, очевидны вокальные трудности: высокая тесситура являет свое право на владение ею, особенно часто встречаются ноты в переходном регистре. С 25-го такта на словах «Где красу юных пальм сторожит кипарис, где с землей небеса в темной неге слились» секвенционный взлет фраз буквально «запирает» дыхание. Потому вдох должен быть очень экономным. Считаю, что для тренировки дыхания высоким голосам разучивать этот романс полезно. По содержанию же он мало интересен.

Другой романс — «Две песни» — я часто пою в концертах и не устаю размышлять об этом произведении. В нем две части, что заложено в самом названии: первая — о прелести песни «полуденной страны», сладкой, «как томный свет любви». Она — из традиционно-песенных итальянизированных оборотов и кадансирований. Во второй речь идет о другой песне — «...то песнь родного края. Протяжная, унылая, простая». В ней горе, метели, «тихие напевы колыбельной», и композитор здесь изъясняется языком русской крестьянской песни: от нее почерпнул он и квинтовый «зачин» первой фразы, и кварто-квинтовую основу других фраз. Соответственно и певцу надо воспользоваться разными красками для двух таких разных образов: суметь, например, в тактах 42—43 переключиться с трехдольного размера на двудольный (в помощь ему фермата в т. 43), перестроиться эмоционально и, главное, найти в звучании голоса тембровое им соответствие.

Еще два романса на стихи Хомякова привлекли мое внимание: «Желание» (соч. 10, № 5) и «Певец» (соч. 27, № 3). «Выпадая» из привычного круга тем и образов лирики Аренского, они дают представление о его эстетикохудожественных исканиях. Так, в «Желании», раннем романсе, яркая концертность, праздничность (Allegro appassionato) музыкального материала продиктована провозглашаемой позицией поэта-композитора:

Хотел бы я разлиться в мире,

Хотел бы солнцем в небе течь,

Звездою в сумрачном эфире

Ночной светильник свой зажечь...

В романсе «Певец» утверждается вечное искусство певца: прошли века, «но не замолкли струны золотые, и сладкий глас певца по-прежнему звучал». Мощная, необычайно широкая по объему мелодия (до — до-бемоль^2) сопровождается на всем ее протяжении арпеджированными аккордами, имитирующими звучание гуслей («под перстом моим дышали струны»). Многочисленные кульминации, причем на ff и даже fff, не дают певцу возможности «отдыха», лишь в последней фразе романса появляется долгожданное pianissimo (гласная «а» в слове «сладкий» на до-бемоль^2, которую следует брать фальцетным приемом). К сожалению, я ни в чьем исполнении не слышал это произведение и ввиду тесситурных трудностей рекомендовать его к изучению не берусь.

(См. продолжение)

Иллюстрации

С. И. Танеев (1856—1915)

А. С. Аренский (1861—1906)

Н. К. Метнер (1879—1951)

С. Я. Надсон (1862—1887)

А Н. Апухтин (1840—1893)

Я. П. Полонский (1819—1898)

А. Н. Плещеев (1895—1893)

А. К. Толстой (1817—1875)

А. А. Фет (1820—1892)

Ф. И. Тютчев (1803—1873)

К. Д. Бальмонт (1867—1942)

А. С. Хомяков (1804—1860)

А. А. Голенищев-Кутузов (1847—1913)

Т. Л. Щепкина-Куперник (1847—1952)

Афиша концерта из произведений Н. Метнера в исполнении Т. Макуигиной и автора

Е. И. Збруева — (1868—1936) Марфа в опере Мусоргского «Хованщина»

Е. А. Лавровская (1845—1919)

М. А. Дейша-Сионицкая (1859—1932)

Н. П. Кошиц (1894—1965)

О. А. Слободская (1895—1970)

М. А. Оленина Д’Альгейм (1869—1970)

Э. Шварцкопф (род. 1915 г.)

Романсы Аренского (продолжение)

С некоторым опасением я подходил к романсам Аренского на слова Д. Ратгауза, имя которого сохранилось во многом благодаря Чайковскому: на достаточно банальные стихи этого поэта он писал романсы, глубочайшие по экспрессии мысли и чувства, такие, как «Мы сидели с тобой», «Закатилось солнце», «Средь мрачных дней», «Снова, как прежде, один». Настроениями тоски, одиночества, горечью несбывшихся надежд пропитана поэзия Ратгауза, чем она и захватывала современников, обуреваемых теми же чувствами. Тонкий лирик Я. Полонский признавался Д. Ратгаузу: «Я грелся около ваших стихотворений, как зябнущий около костра или у камина. Ваша муза заставила меня вздохнуть о моей молодости, о поре любви со всеми ее золотыми мечтами и страданиями».

Вся поэзия Ратгауза, на мой взгляд, могла бы быть охарактеризована его четверостишием:

О, не клянися мне в любви.

Она пройдет как сон,—

Цветок любви душист и свеж,

Но скоро вянет он.

Ратгауз забыт потому, что целиком принадлежал своему времени. Но меня всегда влечет желание разучить и представить слушателям произведения на стихи поэта, творчество которого мало что говорит нашим современникам. С этой точки зрения и рассмотрим три романса Аренского на слова Ратгауза.

«О чем мечтаешь ты» (соч. 38, № 5).

О чем мечтаешь ты? Задумчиво-глубокий

Куда-то взор глядит в таинственную даль.

Для первой фразы Аренский нашел выразительные интонации, которые повторяются трижды в романсе и определяют характер всего произведения — искренний и простой. Сопровождение — «взволнованные» арпеджии, которые сменяются прозрачными аккордами, когда звучат речевые «вставки», и затем далее как бы несут на своих крыльях восторженную и нежную мелодию — «и в миг с тобой на крыльях чудных грез умчимся мы далеко»...

Нетруден для исполнения и романс «Звезда блестящая сорвалася с небес» (соч. без номера). Я бы рекомендовал его для начинающих певцов: диапазон — чуть более октавы (ре^1—ми^2), простая форма (двухчастная), и можно без особого труда научиться самому себе его аккомпанировать. Обращает на себя внимание в этом романсе следующая деталь: трехтактное фортепианное заключение, которое было «присочинено» Танеевым (на это есть указание в нотах).

Как уже было замечено, в большинстве романсов Аренского отсутствуют развитые вступления и заключения, что создает порой ощущение незавершенности формы. Особенно это касается заключений: обычно последнюю фразу текста композитор представляет как быстрое свертывание того или иного настроения или чувства, после чего заключения как бы и не требуется. (Совсем по-другому выстраивали драматургию своих романсов Чайковский, Рахманинов, Метнер.) Предельно просто написан романс «Гнет забвения» на слова Ратгауза. В нем две части, первая начинается в ре миноре, вторая — в фа мажоре тем же мотивом, что и первая, но на терцию выше. Мелодия строится по принципу постепенного развертывания: от речевой интонации — к более широкому распеву (через расширение интервалов и диапазона). Как две капли воды, он похож на десятки романсов XIX века, часто безымянных либо издававшихся под псевдонимом или тремя звездочками. Их сочиняли, издавали, переписывали — значит, в них была нужда! Ведь не было ни репродуктора, ни видео, а душа жаждала трудиться!

И Аренский удовлетворял этот голод: открывал. возможность музицирования для самой широкой среды — от интеллигентов до кухарок, ничуть не обедняя их мир, наоборот, зовя к совершенству! И ты, читатель, попробуй разучить этот романс и представить, как много лет назад искали и находили в нем утешение и ответ на свои переживания, потому что приходило понимание сообщности людских сердец.

Необычайно были популярны в начале века два романса Аренского, которые можно считать своего рода приметами эпохи: «Не зажигай огня» на слова Ратгауза (соч. 38, № 3) и «Разбитая ваза» на слова Апухтина (соч. 21, № 1). Но их и сейчас интересно разучивать и петь (и слушать!) так же, как, например, «Сожженное письмо» Кюи, «О, если б грусть моя» Глиэра и т. п.

Отмечу спокойно-мечтательный светлый характер романса «Не зажигай огня». Правдиво и выразительно звучит первая фраза мелодии, которая далее, варьируясь, ведет за собой. Ее текучести, непрерывности способствует единообразный аккомпанемент — как негромкий немолчный жизненный фон в нем появляются выразительные подголоски, обогащающие музыкальную ткань, образ. Произведение это поется как бы на одном дыхании и по праву может украсить выступление любого певца.

Романс «Разбитая ваза» более драматичен и является типичной элегией. Его содержание — это сожаление об утраченном счастье, погибших надеждах: разбита ваза и увял цветок — так разбито любящее сердце... Уже в самом начале найден выразительный мелодический образ — восходящие мотивы заканчиваются бессильно никнущими интонациями. Двум строфам стихотворения соответствуют два раздела романса. Смены настроения показаны через едва заметное, но выразительное варьирование основной мелодии, альтерации, необычные для этого композитора гармонические сочетания (см. «А вазе уж грозит нежданная беда», «И с той поры как от обиды злой»). Органично вкраплены речитативные фразы «и трещина едва заметней», «она разбита» и в особенности зловеще завороженно звучащая на одной ноте фраза «но рана глубока и каждый день растет» — она выдает до предела дошедшее отчаяние, которое наконец прорывается в вопле «Не тронь его». Здесь достигается кульминация и мгновенно гаснет, последние слова «оно разбито» должны прозвучать уже «запредельно»...

Мне кажется, что Апухтин заслуживает нескольких слов о нем самом и его творчестве. При жизни он завоевал значительную популярность и необычайно быстро был забыт. Его стихами зачитывались сентиментальные барышни, они декламировались на благотворительных вечерах актерами, «распевались» доморощенными и высоко даровитыми композиторами. Богатые эмоционально, искренние стихи Апухтина нередко «грешат» сентиментальностью и «цыганским» надрывом, и в то же время они заключают в себе своеобразную музыкальность. По этому поводу нельзя не вспомнить романсы Чайковского и Рахманинова на слова Апухтина «Забыть так скоро», «О, не грусти», «Судьба» и др., которые являются подлинными шедеврами вокальной лирики.

Вот, например, в романсе Аренского на слова Апухтина «Я ждал тебя» (соч. 60, № 2) звучат такие строки:

Я ждал тебя,

Часы ползли уныло, как старые докучные враги...

Всю ночь меня будил твой голос милый

И чьи-то слышались шаги...

Написан романс для тенора, диапазон ми] —ля^2 для голоса очень удобен. Эффектен подход к кульминационной ноте ля^2 (тт. 23—24), поддерживаемый «напряженными» аккордами. Нетрудно представить, как слушатели, вернее, слушательницы взрывались аплодисментами после заключительных слов романса: «Люблю тебя безумно, как жизнь, как счастие люблю». Это был «выплеск» эмоций, без которого, порой, вянет лучшее в человеке...

В 1904 году было опубликовано необычное сочинение Аренского — сюита «Воспоминание» на слова Шелли в переводе Бальмонта для голоса в сопровождении фортепиано или оркестра. В нее вошли пять романсов (соч. 71):

1 «Из давних дней». 2 «Над морем спал сосновый лес». 3 «Друг с другом сосны обнялись». 4 «Как тихо все». 5 «И долго мы, склонивши взор». Их многое объединяет и прежде всего — настроение, атмосфера, они связаны темой леса и темной воды, их образы погружены в даль и глубь времен, быть может, они — вечны, как вечны природа и чувства человека-творца:

Восстань, мой дух, стряхни дремоту,

Скорей исполнить поспеши

Свою привычную работу...

Мне кажется очень существенным проникнуть в непростой замысел композитора: все романсы объединены лейтмотивом (варьируемым), близкими тонально-гармоническими красками (написаны они в тональностях ля-бемоль мажор, ре-бемоль мажор, си-бемоль мажор). И упомянутые ранее темные глубины леса и воды кажутся «навеянными» бемольными тональностями: они — темнее, чем диезные... И написана сюита скорее всего для меццо-сопрано — голоса более «темно» звучащего, чем сопрано или тенор. Я слышал сюиту в исполнении певца-баритона, певшего формально; сухо играл и пианист. А надо вложить в каждый романс все, на что способна душа, ведь сам композитор был очень искренним, открытым... Мне кажется, что родился этот замысел не без влияния Танеева, ранее вдохновлявшегося Бальмонтом.

В начале XX века большой известностью пользовались баллады и мелодекламации Аренского. Балладу «Менестрель» на слова Майкова гениально, по отзывам современников, исполнял Шаляпин. Именно для него Аренский написал другую балладу — «Волки» на слова А. Толстого, которая произвела в его трактовке большое впечатление на Горького. Нравилась слушателям и баллада Аренского «Змей» на слова Фета.

«Удачным достижением» считал Асафьев мелодекламации Аренского на тексты стихотворений в прозе Тургенева «Нимфы», «Лазурное царство» и «Как хороши, как свежи были розы» — с неподражаемым совершенством их исполняла В. Ф. Комиссаржевская.

Это простое перечисление, однако, весьма красноречиво: если музыка Аренского вдохновляла гениальных художников эпохи и их искусство было действенным, то не нуждаемся ли мы сейчас в возрождении его вокального наследия, без которого наша жизнь уже стала беднее?

Вокальное творчество Метнера

Вокальной музыкой Метнера я увлекся сравнительно недавно. Причин тому несколько: в консерваторских курсах истории музыки Метнер проходится как-то поспешно и не оставляет сколько-нибудь заметного следа в памяти студентов, а редкие исполнители романсов не привлекают к Метнеру, а скорее оставляют чувство неудовлетворенности и недоумения. Но и прослушанная неоднократно пластинка с авторскими записями романсов Метнера, выступавшего с Одой Слободской, произвела какое-то странное впечатление, будто я вообще впервые слышу эту музыку.

Толчком к творчеству Метнера стала буквально ошеломившая меня фортепианная Соната ми минор, соч. 25. Услышав ее впервые в концертном исполнении, я немедленно приобрел пластинку с ее записью, и на какое-то время она стала моей спутницей. Властно-призывное начало (композитор подтекстовал эти «кличи» — «Слушайте, слушайте, слушайте»), затем смятение, тревожная порывистость и драматизм ее тем и их развитие отражали жизнь человеческой души завораживающе-увлекательно. Поразил тот факт, что сонате предпослан эпиграф из стихотворения моего любимого поэта Тютчева:

О чем ты воюешь, ветр ночной?

О чем так сетуешь безумно?

Я лихорадочно стал искать литературу о Метнере, где только возможно слушать его фортепианные и вокальные произведения, просматривать его романсы. Знакомство с каждым новым сочинением Метнера заставляло идти дальше. Поначалу я был в отчаянии: в большинстве романсов безумная трудность вокального мелоса сочеталась с ритмической изощренностью, а фортепианная партия вела совершенно самостоятельную линию, «не давались» и образный строй, содержание и смысл.

Изучив почти все романсы, я пришел к грустному для себя выводу, что большинство из них не соответствует тембру моего голоса — я «слышал» их более «темными». Пришлось отобрать лишь два десятка романсов (всего их 111), отвечавших моим голосовым средствам. Я стал постепенно вводить их в свои концертные программы, напел пластинку, на две стороны которой поместилось 16 романсов. Однако до сих пор я не считаю себя готовым к интерпретации музыки этого композитора, поэтому продолжаю размышлять над теми романсами, которые уже исполнял, и над теми, которые будут, вероятно, исполнять мои ученики.

Мне думается, что большая сжатость и углубленность, кинетическая напряженность мысли делают творчество Метнера мало доступным широкой массе слушателей. Его необходимо понять. Он самобытен, поэтому отпугивает обывателей, а людям ищущим доставляет радость. Композитор открывает и дарит много замечательных минут тому, кто разучивает его произведения. Приведу слова Г. Г. Нейгауза: «Когда я играю или просто смотрю глазами его произведения, меня не покидает некоторое чувство чисто музыкантского удовлетворения и удовольствия». Моя же частица любви к Метнеру, быть может, даст вокалистам стимул открыть том его вокальных сочинений и, прикоснувшись к этому целительному источнику, подняться в искусстве ступенью выше.

Именно с этой целью я попытаюсь провести читателей и слушателей по пути, которым сам шел к Метнеру.

Мое собственное исполнительство буквально осветили и вывели на целый ряд важных психолого-методических приемов в работе с учениками выдержки из письма Н. К. Метнера поры расцвета его творчества восемнадцатилетнему племяннику А. Сабурову: «В твоем возрасте нужно главным образом копить силы для позднейшего творчества, а не творить уже. Творчество есть уже вывод, а ты еще не можешь быть способным к выводу... скажу тебе, дорогой мой, что даже и теперь, в свои сорок лет, я большую часть своей работы рассматриваю как учебу, как путь.., Да и жизнь сама не есть ли школа, которую мы не можем не любить...» (5. III. 1920).

Поразило меня и высказанное Метнером за 5 месяцев до кончины признание, привлекшее к нему внимание как к личности: «Музыка всегда казалась мне духовным даром. Она (в особенности в юности) одна меня образовывала и спасала». Эти слова можно поставить эпиграфом к биографии композитора. Вот внешняя ее канва.

Метнер родился 5 января 1880 года по новому стилю (24. 12. 1879 г. по старому) в Москве. По родителям он — немец, но всю жизнь подчеркивал, что его родина — Россия и сам он русский. Стоит сказать несколько слов о его родственниках, так как обосновавшись на своей второй родине еще с екатерининских времен, они внесли свой вклад в развитие ремесел, промышленности, культуры: среди них были и гувернеры, и педагоги, художники, композиторы, литераторы. Двоюродный брат Метнера — известный русский советский композитор, органист и педагог Александр Федорович Гедике (1877—1957). Один из его родных братьев Александр Карлович Метнер (1877—1961), известный в молодые годы альтист, затем проявил себя как талантливый дирижер, композитор, а в 1934 году был удостоен звания заслуженного артиста РСФСР (родился и умер в Москве). Другой брат — Эмилий Карлович Метнер (1872—1936) в первое десятилетие XX века приобрел известность как философ, музыкальный критик и литератор (печатался под псевдонимом Вольфинг). Его деятельность была связана с журналами «Золотое руно», «Труды и дни» и издательством «Мусагет». В 1914 году он навсегда уехал из России, жил в Швейцарии и умер в Теплице в 1936 году.

Николай Метнер был пятым ребенком в семье, тщательно оберегаемым и столь же тщательно обучаемым. Его братья и сестра занимались музыкой, чему особенно способствовала мать — Александра Карловна, урожденная Гедике. В молодости она выступала как певица, была поклонницей братьев Рубинштейнов. Игре на рояле Колю учила сначала она сама, затем передала его своему кузену Федору Карловичу Гедике. Отметим нечто необычное в музыкальном развитии Николая Метнера: он не выказывал никакого интереса к детской музыкальной литературе, зато страстно полюбил музыку Моцарта, Скарлатти, Баха.

В 1892 году он поступил сразу в старший класс Московской консерватории, где его учителями по фортепиано были ученик Листа П. А. Пабст и В. А. Сафонов, по музыкально-теоретическим предметам — Н. Д. Кашкин, А. С. Аренский и С. И. Танеев; правда, у последнего он занимался всего один семестр, да и то более числился, чем учился, так как учитель и ученик по-разному подходили к тайнам контрапункта. Однако впоследствии они сохранили уважительные дружеские отношения.

В консерваторские годы Метнер более активно развивается именно как пианист, его композиторские работы еще не переходят порог ученических экзерсисов, хотя обнаружившийся в раннем детстве интерес к сочинительству с годами неуклонно растет. Большую часть времени он отдает Бетховену, Шуману, Листу, на выпускном акте с блеском играет первую часть Пятого концерта для фортепиано с оркестром А. Рубинштейна. По окончании консерватории по классу фортепиано Метнер был удостоен Малой золотой медали. Его первые публичные выступления показали, что в России появился одареннейший пианист, способный в кратчайшее время занять видное место в сознании современников.

Вскоре публикуются тетради фортепианных пьес Метнера (Восемь картин настроений, Три фантастические импровизации), в которых уже обнаруживается его выдающееся композиторское дарование.

Характерный штрих: Метнер никогда не стремился к славе, выступал в концертах крайне редко, однако очень скоро образовался круг увлеченных им слушателей, которых привлекала незаурядная личность музыканта: от него протягивались к аудитории вдохновенные нити-токи.

В 1912 году с Метнером и его женой Анной Михайловной познакомилась Мариэтта Шагинян, она иногда жила у них в московской квартире либо на даче, и там перед ней «раскрывалась необычная, как в хорошей музыке, слаженность семьи, размерявшей свой день как стройную композицию». У Метнеров была прекрасная библиотека, по вечерам они обязательно читали вслух: немецких романтиков (Клейста, Тика, Брентано), Мериме, Стендаля, поэмы Гомера, басни Крылова и Пушкина. «В их быту все личное перегорало и становилось общечеловечным». Будущая писательница загорается идеей «подружить» Метнера с Рахманиновым, который высказал ей однажды мнение о Метнере «как о самом талантливом из современных композиторов». И Метнер в эпоху, когда модернисты отказывались от красоты в ее классическом воплощении, ценил ее в музыке Рахманинова более всего. Прослушав поэму «Колокола» (1913), Метнер сказал Шагинян: «Что меня всегда поражает в Рахманинове при исполнении каждой новой вещи, так это красота, настоящее излияние красоты». Крепкие дружеские отношения связали двух композиторов на целые три десятилетия (до кончины Рахманинова в 1943 году).

...В 1921 году Метнер покинул Россию. Он не решился бы на отъезд, если б не материальные трудности (нехватка продовольствия, дров), преодолевать и переживать которые, по складу своего характера, не умел. Начались зарубежные странствия. Метнер выступает с концертами во Франции, Германии, Польше, США и Канаде. Особенно тепло его встречают в Англии; в Лондоне с осени 1935 года он обосновывается навсегда.

Но где бы он ни был, сердцем всегда он в России, любимой Москве. В 1927 году состоялись его гастроли в СССР, он выступал в Москве, Киеве, Ленинграде, Одессе, Харькове. Подготовка к поездке была полна волнений. Он сообщает 26 марта 1926 года родным, что много работает, чтобы как можно больше сочинений привезти с собой, и восклицает: «Если бы вы знали, родные мои, с каким сердечным трепетом я думаю о своем приезде в Москву!.. Только бы дожить до этого!» Получив известие о возможности вторичной поездки в Москву в 1932 году, Н. К. Метнер написал А. Б. Гольденвейзеру: «При мысли о возможности побывать на родине и повидать всех вас испытываю неописуемое волнение...»[6] (1. IX 1932). За рубежом он еще более ощущает себя русским композитором: Пушкин, Тютчев, Фет вдохновляют его, Концерт-баллада № 3 написан по стихотворению Лермонтова «Русалка», Сказки соч. 51 посвящены Золушке и Иванушке-дурачку. В эти произведения композитор вводит мелодии народных песен, в Эпическую сонату и фортепианный квинтет — церковные напевы.

Услышав в программе Би-Би-Си передачу о себе, Метнер был возмущен тем, что говорилось о его немецком происхождении, вместо того чтобы сказать, что он русский композитор, о чем не было даже упомянуто. Он писал на радиостанцию: «Я русский не только по рождению, но и по своему воспитанию, и такими были уже мои дед и бабушка. Во всяком случае, вопрос крови и происхождения лучше предоставим мистеру Гитлеру» (октябрь 1941).

Как жесточайшую пытку переживает Метнер начавшуюся войну с Германией. Узнав о сокрушительном ударе, нанесенном фашистским войскам в начале декабря 1941 года под Москвой, он восклицает в письме к своим старинным друзьям Пренам: «Я радуюсь и благодарю бога, что наша родина постояла за себя» (19. XII 1941).

5 июня 1944 года в концерте, организованном в пользу Объединенного комитета помощи Советскому Союзу, Метнер исполнил только что написанный Третий концерт для фортепиано с оркестром (ми минор, соч. 60). Заслуживает внимания программа этого концерта: Увертюра к «Руслану и Людмиле» Глинки, Балетная сюита «Золотой век» Шостаковича, Четвертая симфония Чайковского.

В последние годы жизни композитор крайне озабочен тем «модернистским хаосом» в музыке и шире — в искусстве, что захватил европейскую публику. Еще в 1935 году в Париже на русском языке была опубликована его книга «Муза и мода». В ней он защищает самые основы музыкального искусства, утверждая, что между музой и модой нет ничего общего и отношение музыкантов к музыкальному искусству должно быть осторожным, бережным, как бы охраняющим его автономность и беспримесную чистоту. Только опираясь на величайших гениев прошлых эпох, художник может обрести собственное лицо, говорить от имени своей эпохи. «Все современные „течения“, по которым так легко стало продвигаться бесчисленным молодым „гениям“, для меня по-прежнему остаются ересью»,— повторяет он в письмах; он не верит ни в какие выразительные средства, помогающие под личиной «оригинальности» скрывать полное отсутствие таланта. Он мучительно ждет публикации своего труда на английском языке. За два дня до кончины мужа (13. XI 1951) А. М. Метнер получила, наконец, экземпляр переводного издания книги, но порадовать Николая Карловича уже было невозможно[7].

В 30-е годы, когда Метнер начинал работу над этой книгой, вне сомнения, он опирался на классическое искусство и прежде всего на Пушкина как на синтез всего, что можно было противопоставить «ереси художественного сознания эпохи». Очень важно, что само его творчество к этим годам уже было прочно связано с именем Пушкина. Не случайно в 1937 году Пушкинский комитет в Париже прислал приглашение Метнеру принять участие в торжественном собрании, посвященном 100-летию со дня смерти поэта: «...из всех композиторов Вы более всего вдохновлялись гением Пушкина и никто не написал таких замечательных вещей, издав несколько тетрадей Пушкинских песен». По причинам материального порядка Метнер не смог выехать в Париж; он принял участие в концерте, также посвященном памяти Пушкина, состоявшемся 13 февраля в Лондоне.

Метнер вдохновлялся поэзией Пушкина, она же помогала ему в годы скитаний по чужим городам и землям. Ему мучительно больно было «ломать» свой язык, хотя, безусловно, он знал и почитал культуру, искусство тех стран, где ему приходилось жить либо концертировать. «Не знаю, для кого пишу» — лейтмотив его писем из-за рубежа. Особенно он был счастлив, когда получал какое-либо свидетельство любви и уважения из России. Так, в письме к нему советского искусствоведа С. Дурылина его глубоко тронули следующие строки (31. XII 1929): «В последний Ваш приезд на родину в 1927 году я пытался дважды выразить печатно свой восторг и любовь перед Вашим искусством — тем самым редчайшим искусством, из-за радости которого, утверждал Пушкин, стоит жить и испытывать „труд и горе“ бытия:

И ведаю: мне будут наслажденья

Меж горестей, забот и треволненья.

Порой опять гармонией упьюсь,

Над вымыслом слезами обольюсь».

На это Метнер ответил Дурылину из Монморанси, где он тогда жил: «Если бы вы знали, как подчас дико и одиноко чувствую я себя здесь, во Франции, то вы поняли бы, какое значение может иметь для меня подобный Вашему привет с Родины. (...) Только и забываешься каким-то сном, когда с головой погружаешься в работу. И вот, представьте себе,— как раз в день получения Вашего письма я был погружен в некий сон, именуемый „Элегией“ Пушкина, „упивался“ ее „гармонией“ и работал над выпеванием ее божественных стихов...» (28. IX 1929). Всего на стихи Пушкина Метнер написал 32 романса. Первый из них «Я пережил свои желанья» (соч. 3, № 3, 1904 г.) он не любил, хотя и создал две его редакции (2-я ред. вошла в соч. 29). «Это, кажется, единственная вещь, которую я не терплю,— писал он Н. Г. Райскому, первому исполнителю своих романсов,— между нами — мне кажется, что там я ровно ничего не пережил, чего я не скажу ни про одну свою песню. А, может быть, и пережил, но не переживаю». Следующим был «Зимний вечер» — этот романс очень понравился Э. К. Метнеру, который в январе 1904 года сообщал А. Белому, что «брат... сочиняет один романс за другим. Он только что написал великолепную и первый раз проникнутую русским духом музыку на слова Пушкина „Буря мглою небо кроет“ („Зимний вечер“)... Грустно задумчивая радость...».

Откликаясь на просьбу М. Дейши-Сионицкой дать для ее концертов («Музыкальные выставки») что-либо еще не исполнявшееся, Метнер передал ей рукопись именно этого романса.

Случайно ли обращение к этому стихотворению Пушкина? И да и нет. Не случайно потому, что оно вдохновило не один десяток композиторов. Мне очень нравится простой романс (скорее, песня) М. Яковлева, современника и лицейского соученика Пушкина, более сложный романс Г. Свиридова — в нем много разнообразных красок и в изображении картин природы, и в «житийных» эпизодах. Совершенно очевидно, что такой русский композитор, каким является Свиридов, просто не мог миновать это стихотворение. В нем поэт нарисовал столь родной нам пейзаж, что сердце щемит от неизбывной любви к нему; в то же время мы узнаем о любовном доверии поэта к няне — «доброй подружке», и вместе с ним мы как бы исповедуемся перед дорогим человеком. Стихотворение отзывается в душе музыкой, тем более, если представить, как плачет буря и как сквозь эти звуки прорывается стук в оконце, и как тепло и радостно человеку, сидя у камина, предаваться воспоминаниям... Для Метнера это стихотворение по-своему автобиографично: сам он всей душой любил русскую зиму с ее метелями и ранними сумерками, а в доме — уютную лампу, что роднит его с А. Белым, автором «Клубка метелей».

Романс хрупок и нежен, написан экономно и мудро. Основная мелодия напоминает русские протяжные песни и по интонациям, и по рожденному ими образному строю: в ней и печаль, и раздумье, и затаенная невысказанная грусть. В среднем разделе как бы оживают образы слышанных от няни сказок, но все исчезает, уносится холодом зимней вьюги и сумеречности. Именно в этом романсе впервые композитор выявляет свое живописное, если так можно выразиться, мастерство: равноправным участником действия становится фортепиано — чувства героя, картины разошедшейся бури рисуют быстрые волнообразные пассажи, требующие от пианиста и техники, и владения красками.

Далее Метнер постоянно работает в жанре романса, но к Пушкину не обращается на протяжении многих лет: в начале XX века поэт не был «популярен» у композиторов, даже у Рахманинова — из 70 романсов только 4 написаны на его слова. В своих воспоминаниях М. Шагинян рассказывает, как ей хотелось в 1913 году привлечь внимание Рахманинова к Пушкину, «мелос которого неисчерпаем для композиторов», и как она разобрала для него стихотворение «Муза».

Можно предположить, что «подружив» Метнера с Рахманиновым, она не могла не говорить о Пушкине и с Метнером, ведь не случайно он тогда же пишет первый после перерыва романс на слова Пушкина, и это именно «Муза», и посвящает его М. Шагинян.

Романс Метнера «Муза» нравился ей более романса Рахманинова.

Сам Метнер придавал определенное значение «Музе» в своем творчестве. До этого произведения им было написано значительное число романсов на слова Гете, Ницше, Фета, Тютчева, Брюсова, уже исполненных, оцененных критикой и слушателями. Он же писал в августе 1913 г. С. Дурылину: «Сам я хотя и чувствую, осязаю свой путь, но не вижу его — я иду по нему, как слепой, больше топчусь на месте и потому до сих пор прошел, может быть, всего „парочку“ шагов. „Муза“ Пушкина, пожалуй, что и шаг, но, повторяю, много ли я таких шагов сделал?!»

«Муза», открывающая соч. 29 «Семь стихотворений А. Пушкина для голоса с фортепиано»,— один из поэтичнейших романсов Метнера. Примечательно начало: певец и пианист вступают одновременно — природа и человек неразделимы. Естественно и непринужденно начинается исповедь Поэта:

В младенчестве моем она меня любила

И семиствольную цевницу мне вручила...

По мере впевания все более слушаешь аккомпанемент; поначалу он кажется не очень удобным — «текучий» однообразный фон, отнюдь не помогающий певцу, почти не меняющийся по рисунку до самого конца. Что это не аккомпанемент в обычном значении слова — понятно сразу, но что «рисует» фортепиано? Наконец понимаешь — урок красоты дает тебе природа: вибрирует воздух, покачиваются в такт набегающему ветерку травы и цветы, доносятся отзвуки песен. При кажущейся простоте для пианиста в этом романсе предостаточно работы: при преобладании p и pp необходимо выполнять многочисленные указания композитора по смене штрихов. Особенно важно соблюсти верное соотношение между звучанием голоса и фортепиано: в последнем разделе романса насыщенное звучание голоса может вызвать у пианиста желание «погромыхать». Чтобы избежать этого, пианисту следует прийти к ff лишь тогда, когда голос возьмет свою последнюю ноту.

Соч. 29, № 3 «Стихи, сочиненные ночью во время бессонницы».

Мне не удалось найти ни одного композитора, которого бы вдохновило это стихотворение, и это удивляет. Может быть, в этом сказалась некая инерционность мышления? Достаточно появиться одному романсу на слова, например, «Молитвы» Лермонтова, как один за другим около полусотни композиторов, вдохновясь именно этим стихотворением, пишут романсы, соперничая друг с другом.

Что же привлекло Метнера в этом стихотворении? Зная все его вокальные произведения, найти ответ нетрудно: образы и звуки ночи, таинственно-завораживающие, притягивающие, но и угрожающие.

Мне не спится, нет огня;

Всюду мрак и сон докучный.

Ход часов лишь однозвучный

Раздается близ меня.

Я представляю, как композитор еще и еще раз перечитывает стихотворение, вслушивается в тишину ночи: «Я понять тебя хочу, темный твой язык учу»,— читает он последние строки стихотворения и слышит, как уходит в пространство последний звук, тянется, теряется вдали. В этом романсе певцу и пианисту также необходимо найти утонченное равновесие между звучанием инструмента и голоса. Так, например, вступительные четыре такта должны играться пианиссимо с небольшим усилением от третьего такта к четвертому; в то же время на каждой шестнадцатой поставлен акцент. Тот же характер аккомпанемента сохраняется и далее, когда вступает певец, для которого на протяжении первой фразы (тт. 5—7) проставлено семь оттенков исполнения и все это в пределах piano — pianissimo. Особый эффект достигнут в тактах 25—33: регистровый контраст в звучании инструмента и голоса подчеркивает вопросительно-горестные интонации мелодии: «Что тревожишь ты меня? Что ты значишь, скучный шепот? (выразительный штрих — растянутые гласные «я» и «о» в словах «меня» и «шепот»). Весь романс проходит «на одном дыхании» благодаря особой слитности, текучести его «материала».

Подлинным шедевром вокальной лирики Метнера является романс «Роза» (соч. 29, № 6).

К этому стихотворению Пушкина первым, по-видимому, обратился Глинка (1838 г.). Если сравнить два романса — Глинки и Метнера, то сравнение окажется в пользу второго. Особенно это наглядно прослеживается на первых двух фразах: в романсе Глинки каждый звук мелодии сопровождается аккордом, верхний звук которого идет в унисон с голосом, что явно утяжеляет «воздушный» поэтический образ стихотворения. Метнер ничего особенного не изобрел в этом романсе, но прозрачная фактура аккомпанемента, паузы в тактах 10, 12, 14 — все создает особую атмосферу внимания, бережности, хрупкости. Проста и обаятельна мелодия, преобладающие оттенки pp и p. Для певца в этом романсе как будто нет ни тесситурных, ни технических преград, но наибольшие трудности перед исполнителем ставят как раз «просто» написанные произведения, так как амплитуда «простоты» велика: это либо простота куплетной песни, которую исполнитель должен суметь обогатить своей интерпретацией, либо он должен, как в этом романсе, представляющем идеальное совпадение поэтической и композиторской мысли, суметь «дотянуться» до этой высоты. «Роза» Пушкина — Метнера — только для Мастера.

Излюбленным у композиторов стало стихотворение Пушкина «Заклинание» (соч. 29, № 7), на которое написано более 10 романсов, в том числе Кюи, Римским-Корсаковым и другими. Среди них особенную популярность обрел романс Шапорина. Главенствующими в нем являются чувства страстной тоски, страдания, неистового волнения.

У Метнера более сложный замысел: в мелодии воплощена медленная раздумчивая речь героя, и прозрачная фактура сопровождения усиливает ее речевую выразительность. В каждой следующей строфе по-новому раскрывается мысль-чувство, растет напряжение, речь-пение в мелодии сменяется отчаянными возгласами (как боль сердца звучат фразы «Ко мне, мой друг, сюда! сюда!»), гуще становится аккомпанемент, в котором особенно выразительно звучит подголосок виолончельного характера.

Мне кажется, причина безвестности романса Метнера одна: инертность исполнителей.

В 1916 году было опубликовано соч. 32 Метнера «Шесть стихотворений Пушкина для голоса с фортепиано». Правда, одно из стихотворений, а именно «Могу ль забыть то сладкое мгновенье», ошибочно приписывалось Пушкину, на самом деле его автор — друг Пушкина и соученик по лицею Дельвиг, к которому Пушкин был привязан всей душой.

Как и другие тетради романсов, соч. 32 также не является циклом, но сам отбор стихотворений приоткрывает нам мир волнующих композитора мыслей и образов. Так, «программным» можно считать первый романс «Эхо». Стихотворение непростое по содержанию: в нем выражено одиночество поэта, не находящего понимания и отзыва на свои душевные движения. Оно также необычайно интересно своими звуковыми образами: в двенадцати строках их девять.

Ревет ли зверь в лесу глухом,

Трубит ли рог, гремит ли гром,

Поет ли дева за холмом —

На всякий звук

Свой отклик в воздухе пустом

Родишь ты вдруг.

Ты внемлешь грохоту громов

И гласу бури и валов,

И крику сельских пастухов —

И шлешь ответ;

Тебе ж нет отзыва... Таков

И ты, поэт!

С самого начала романса рождается впечатление, что композитор стремился в партии голоса озвучить стихотворение: на интонациях клича проходит первая фраза «Ревет ли зверь в лесу глухом», рог «трубит» на вокализированной гласной «о», во фразе «Гремит ли гром» вокализируются уже три гласные, а в следующей распевной фразе рисуется обаятельный образ девы, поющей «за холмом». Спокойно звучат следующие три стиха — повествовательные, написанные почти речитативно, в узком диапазоне.

Аккомпанемент этой строфы, хотя и не содержит какой-либо самостоятельной темы и достаточно просто написан, выражает беспокойство, напряжение, которые усиливаются при переходе ко второй строфе. О вокальной мелодии второй строфы невозможно говорить в отрыве от аккомпанемента, они дополняют друг друга, «передают» друг другу реплики. Например, в тактах 45—49 проходит выразительная фраза «и крику сельских пастухов», в конце которой растягивается на два такта последний слог, и на фоне тянущегося до^2 эта фраза имитируется в высоком регистре фортепиано, как бы превращаясь в свирельный наигрыш; при повторении она же проходит шестнадцатыми — на ее фоне голос тоскливо отвечает: «и шлешь ответ». В заключительных фразах дважды меняется фактура сопровождения, чем подчеркивается их различная смысловая нагрузка: если предпоследнюю фразу «тебе ж нет отзыва» сопровождают как бы «уходящие» аккорды, то в последней в сопровождении идет бурное «накопление» сил, что подчеркивает решительные «возглашающие» интонации голоса, в основе которых переинтонированная начальная фраза романса. На последнем слоге, растянутом на 3½ такта, начинается фортепианная постлюдия, по существу являющаяся третьим разделом этого романса, идея которого — утверждение творчества и дела творца...

Если выразительные детали романса не осмыслить, то его исполнение превратится в пустое звукоизвлечение; «огранив» же его всесторонне, можно сделать заметный шаг в своем вокальном и музыкальном развитии.

К шедеврам вокальной лирики Метнера принадлежит также романс «Я вас любил» (соч. 32, № 4). На мой взгляд, он лучший из 38 романсов, написанных на это стихотворение Пушкина. И это при том, что среди авторов мы видим такие имена, как Гурилев, Варламов, Алябьев, Даргомыжский, Кюи, Балакирев, Шереметев и т. д. Ни один из них не достиг той трепетности и поэтичности, которые свойственны романсу Метнера. И главное — искренности переживания! При первом взгляде на нотный текст можно подумать, что романс очень прост: прозрачной, несложной кажется при первом пропевании вокальная партия, нетруден арпеджированный аккомпанемент. Но именно эта простота ставит перед исполнителем дополнительные сложные проблемы.

В самом начале указан характер произведения: Languido — томно, изнемогая, но в каждом такте — новая помета композитора: так много оттенков чувств предлагает он раскрыть певцу. А как выразителен и красноречив язык его мелодии, каждой интонации! Первая — щемящая септима от ре^1 к до^2, затем секундовый «стон» и подъем на малую минорную терцию совершенно гениально передают состояние, указанное композитором: томно, изнемогая. Или: последний слог в слове «любил» растягивается на два с половиной такта — тянется, причем с филировкой, гласная «и», тоскливая, «темная» — герой будто прислушивается к себе.

В целом, чтобы воссоздать особый поэтический строй партии голоса, следует буквально под увеличительным стеклом рассмотреть, вдуматься, сделать своими каждую интонацию, каждое слово. Исключительно мягким и утонченным по оттенкам должно быть туше пианиста, его партия — не фон, хотя и может им казаться. Особый «текучий» характер арпеджированных аккордов возникает оттого, что аккордовые фигурации идут квинтолями, и этот принцип проведен с первого такта до конца, за исключением двух переходных тактов между первым и вторым разделами (тт. 23—24). При своеобразно ажурном рисунке фортепианная партия как бы ведет с певцом «немолчный» диалог, то предрешая ответ, то опережая, подсказывая. В ней используется богатая палитра тональных отклонений и модуляций. Метнер и для партии фортепиано подробно выписывает оттенки: на каждую квинтоль — вилка crescendo или diminuendo, и это в пределах piano — pianissimo. На первый взгляд может показаться, что такая разработанность исполнительского плана есть насилие над исполнителем, который лишается таким образом собственной инициативы в творческом прочтении произведения, но таков Метнер, ведущий вас по своим давно выстраданным замыслам.

«Могу ль забыть то сладкое мгновенье» (соч. 32, № 5). Заметим сразу, что у этого романса есть подзаголовок, определяющий его характер: вальс. В предшествующую Метнеру эпоху жанр вальса получил в творчестве русских композиторов самое разнообразное и тонкое преломление. У Гурилева — песни-вальсы «Домик-крошечка», «Вьется ласточка» и др., у Глинки — вальсы-серенады «В крови горит огонь желанья», «Я здесь, Инезилья».

В творчестве композиторов-классиков вальс становится средством характеристики хрупкого, прекрасного женского образа, например «Вальс-фантазия» Глинки; эта линия поэтизации жанра блестяще продолжается впоследствии в балетах, симфониях Чайковского, в творчестве Глазунова, Прокофьева и т. д.

В романсной лирике XIX века шедевром лирически-напевного вальса является «Средь шумного бала» Чайковского на стихи А. Толстого. Посредством жанра вальса композитор добивается обобщения образа, возвышающегося до философских глубин размышлений о жизни, любви, красоте.

Цель Метнера, мне кажется, та же. Думается, его не случайно привлек сходный сюжет: герой романса вспоминает прекрасный образ, явившийся ему на балу.

Романс Чайковского написан просто, безыскусно. Невыразимо теплые интонации, окрашивающие мелодию, рождают атмосферу сладостно-печального воспоминания о пережитом и горестного одиночества. В нем главенствует мелодия, аккомпанемент является лишь поддержкой.

Метнер пишет совершенно другой вальс — он значительно расширяет и усложняет его по форме; иные взаимоотношения, по сравнению с романсом Чайковского, между мелодией и аккомпанементом.

Длинное вступление (16 т.), проносящееся легко и быстро, рисует картину увлекательного скользящего движения — герой вновь переживает «бешеное круженье» вальса, когда навеки в его душе поселился прекрасный образ:

Могу ль забыть то сладкое мгновенье.

Когда я вами жил и видел только вас.

Вокальный мелос в этом романсе редкостно изящен и грациозен, переходит от воздушного вальса к меланхолическому раздумью, виртуозная партия рояля сочетается с бесконечной сменой ритма в голосе; сплетение этих качеств создает иллюзию легкости и изящества. В процессе разучивания трудности могут подстерегать на каждом шагу; особенно точным надо быть в отсчете длительностей певцу, малейшая ошибка разрушит это прихотливое, но стройное здание.

В своем романсе Метнер вновь прибегает к излюбленному приему — вокализированию гласных (слогов), «растягиванию», что, безусловно, углубляет содержание стихотворения, но ставит перед певцом дополнительные задачи.

В оборотах «дерзкий глаз», «я не спущу с прекрасной вечно глаз» композитор растягивает слово «глаз» на 8 тактов, даже — на 10, да еще с ферматами в двух тактах. Очень важно придать верную окраску голосу, отработать филировку звука, рассчитать дыхание, чтобы не возникало ни малейшего напряжения. По-другому распеты гласные в словах «вертелся, не вертясь» — рисунок вокальной партии и фигурации правой руки аккомпанемента создают эффект «кружения», доходящего до кульминации.

Более всего, мне кажется, Метнера пленила последняя строка стихотворения «Пусть так забвение крылом покроет нас...». Несколько измененная, она распета на целых 36 тактов, и к последнему слову есть еще пожелание автора: «Ноту соль желательно выдержать до самого конца», а это — еще 17 тактов! Казалось бы, зачем вся эта арифметика? Высчитывая такты, я преследую определенную цель: надо еще и еще раз вдуматься, как наполнить смыслом, найти разнообразные утонченные краски для таких длительно распетых гласных, как, наконец, суметь продлить собственное чувство-мысль, чтобы до конца раскрыть и донести до слушателей этот удивительный шедевр Метнера.

Соч. 32, № 6 «Мечтателю».

Ты в страсти горестной находишь наслажденье,

Тебе приятно слезы лить,

Напрасным пламенем томить воображенье

И в сердце тихое уныние таить.

В основе этого романса вновь стихи о любви, но стихотворение Пушкина Метнер трактовал как описание любви не в обычном смысле слова, а, по его собственным словам, «истинной любви к искусству и страданий, которые она влечет за собой». Исполнительски романс этот очень сложен, требует хорошо развитого голоса и по диапазону (ля — соль^2), и по способам интонирования.

Исключительный интерес представляют пушкинские романсы Метнера, опубликованные в 1920 году в соч. 36: № 1 «Ангел», № 2 «Цветок», № 3 «Лишь розы увядают», № 4 «Испанский романс», № 5 «Ночь», № 6 «Арион».

В стихотворении Пушкина «Ангел» главное — сопоставление добра и зла, утверждения и отрицания, и Метнер соответственно раскрашивает его три строфы. Все средства, употребленные в романсе, уже так или иначе были опробованы Метнером: светлый образ Ангела представлен светлейшей белой тональностью до мажор, в противоположность ему образ «духа отрицающего» — тональными отклонениями, мелодическими хроматизмами, в сгущении напряжения аккомпанемента. Перед певцом здесь не возникают какие-либо особые трудности, ему лишь необходимо найти соответствующие двум образам контрастные оттенки исполнения и тщательно выполнить все ремарки композитора.

В партии фортепиано отметим два главных выразительных элемента: одноголосную мелодию, проходящую в левой руке пианиста контрапунктом к вокальной партии, и голос, выделяющийся из фигураций в правой руке. Вместе с тем весь аккомпанемент рождает особое впечатление текучести, непрерывности то приближающегося, то удаляющегося воздушного потока. Необычная кульминация этого романса наступает в последней фразе «не все я в мире презирал». Начавшись на форте, она к последнему слогу доводится до пиано, и на соль^2 этот слог с небольшим филированием тянется на пиано 4 такта. Но именно здесь пианист достигает кульминации: в аккордовом изложении на форте проводится первоначальная тема романса. И лишь затем в даль и в вышину уносится привидевшееся однажды: картину бесконечной дали земли и неба композитор нарисовал одним штрихом — замершими на пианиссимо на расстоянии шести октав друг от друга звуками до... Казалось бы, этим можно закончить романс, но следует еще и «слово» от автора — торжественное аккордовое заключение, которого, на мой взгляд, могло и не быть.

Соч. 36, № 2 «Цветок». К этому романсу нельзя быть равнодушным, в него влюбляешься буквально с первого прочтения. Редкой красоты мелодия, слагаемая из хрупких говорящих интонаций, «бережное» сопровождение, тонкими штрихами окрашивающее слово, слог. Во многих прекрасных русских романсах природа — цветы, деревья, ручьи — «соучастники» действия, они «расшифровывают» нам характеры людей, событий. И здесь увядший забытый цветок навевает воспоминание о давнем счастье, будит тоску по прекрасному. Перед исполнителем в этом романсе стоят две основные задачи: добиться идеально чистой интонации (при «легкости» вокального интонирования) и вызвать у себя и у слушателя чувство погружения в мечтаемый мир.

Никто из композиторов не обращался ни к этому, ни к следующему стихотворению Пушкина — «Лишь розы увядают» (соч. 36, № 3).

Лишь розы увядают,

Амврозией дыша,

В Элизий улетает

Их легкая душа.

К сожалению, не все знают, что это за амврозия и где находится Элизий, а без этих слов пропадает смысл стихотворения, его душа. Амврозия — это благовония, аромат, Элизий (то же, что и Элизиум) в античной мифологии — местопребывание душ умерших, в языке поэзии — то же, что и рай. Во второй строфе есть еще одно слово-символ — Лета, которое в античной мифологии означает реку забвения в подземном царстве.

Надеюсь, что теперь вы по-новому прочтете это стихотворение Пушкина, вдумаетесь в смысловую роль слова, в их звуковое воплощение.

Романс короток — всего 22 такта, и потому особенно тщательно должны быть отделаны каждая фраза, каждая интонация. В нем — то же мелодическое обаяние, что и в предыдущей вокальной миниатюре, но звучать он должен еще более утонченно-невесомо, еле касаясь слов дыханием. И лишь когда в живом совместном поиске певца и пианиста удастся сбалансировать хрупкую нежную мелодию и аккомпанемент (пианисту придется значительно вуалировать звучание инструмента), тогда и оживут волшебные пушкинские интонации:

И там, где волны сонны

Забвение несут,

Их тени благовонны

Над Летою цветут.

Последняя фраза — «над Летою цветут» — должна звучать как кульминационная. Чтобы продлить очарование, в ней вокализируется последний слог, постепенно успокаиваясь и как бы успокаивая нас.

Соч. 36, № 4 «Ночной зефир».

Мое отношение к этому романсу особое, я бы сказал, ревниво-трепетное. Мне он кажется шедевром, хотя, возможно, я слишком часто прибегаю к этому определению.

Но ведь в его основе одно из музыкальнейших стихотворений Пушкина, которым в прошлом веке вдохновилось два десятка композиторов, среди них современники поэта — Титов, Верстовский, Есаулов и Глинка, а далее — Даргомыжский, Направник, Глазунов и др. У исполнителей и слушателей большую популярность приобрели романсы Глинки и Даргомыжского, предпочтение нельзя отдать ни одному из них, так как по-своему очень хороши оба, но романс Метнера по красоте и выразительности им не уступает.

Авторский заголовок Метнер заменил на «Испанский романс». В нем два «действующих лица» — певец и гитарист: голос «спорит» с фортепиано, изящество вокальных каденций чередуется со сменой выразительных гармоний, имитирующих перебор гитарных аккордов. Все это подкрепляется исполнительскими рекомендациями композитора. Красками голоса певец должен суметь передать и поэтическое ощущение природы, и контрастность двух образов, лишь намеченную композитором: в двух средних разделах сходные мелодии и аккомпанемент, лишь второй поднят на терцию (тональное соотношение разделов соль бемоль мажор — си бемоль мажор) — чтобы пленить слух и сердце прекрасной испанки, певец готов петь еще выше! И как обворожительно должны звучать вершины соль^2 и ля^2 в тактах 41—42! Мне кажется убедительным то, что Метнер избегает подчеркнутого ориентализма, лишь намеком на него служат синкопы в двух средних разделах, которые певцу необходимо исполнять без нажима, органично сливая ритмический узор с аккордами фортепиано. Другая трудность подстерегает обоих исполнителей — преодоление разорванности фраз (тт. 5—7, 27—29). Они должны проноситься легко, как струи эфира, одновременно передавая и волнение героя. В последнем же проведении рефрена, сохранив абрис мелодии, композитор отказывается от пауз и, удлинив ударные доли, по существу, требует полной слитности пения на протяжении последних тактов (следовательно, не случайна разорванность фраз в двух первых проведениях рефрена).

Работать над этим романсом очень интересно потому, что он требует различных исполнительских «разгадок», а также является примером воплощения ориентальных образов, интерес к которым издавна был характерен для русских композиторов.

Соч. 36, № 5 «Ночь».

Этот романс вновь ставит проблему «соревновательности»: на стихотворение Пушкина «Ночь» написано полтора десятка романсов, среди авторов — Гречанинов, Мусоргский и Рубинштейн, романс которого завоевал наибольшую популярность.

Действительно, романс Рубинштейна — своего рода препятствие на пути овладения метнеровским материалом, не столь обаятельным и запоминающимся, но я все-таки рекомендовал бы романс Метнера к исполнению, но определенному голосу — тенору. В связи с этим выражу свое, может быть, субъективное отношение к этой стороне исполнительства: я не очень-то разделяю энтузиазм певиц даже самого высокого класса, поющих произведения, которые должны звучать от мужского «я», например, романс Глинки «Я помню чудное мгновенье» или «Средь шумного бала» Чайковского. Ведь есть огромное количество прекрасных романсов, написанных «в третьем лице» или о природе, которые могут исполняться разного ранга певцами и певицами! Не поют же мужчины романс-песню Чайковского «Я ли в поле да не травушка была»?!

Стихотворение Пушкина «Ночь» написано от лица поэта, лишь в последней строке он слышит слова возлюбленной, а романс Рубинштейна традиционно исполняют певицы, обладающие низким голосом — меццо-сопрано. Метнер же написал романс «от лица» героя, чувства которого переведены в план созерцания, представления, а не разгорающейся «на глазах» страсти. Взаимная противоречивость поэтического и музыкального материала ставит перед исполнителем очень полезную задачу такого распределения красок и нюансов, которое докажет слушателям самоценность этого композиторского замысла.

Например, на пять с половиной тактов тянется голосом последний слог в слове «горит» (тт. 16—21) — певец должен здесь не просто заботиться о том, чтобы хватило дыхания на всю фразу («близ ложа моего печальная свеча горит»), но и увидеть, услышать в аккомпанементе, как от легкого дуновения колеблется светлый лучик пламени. Следующий продленный звук — второй слог в слове «блистают» (тт. 35—37) на высоком соль^2 — филируется в пределах пиано — меццо форте — пиано, и мы должны «увидеть» эти блистающие тихим светом глаза. В тт. 43— 47 мы прислушиваемся к звукам f^2 — d^2— f^2 (тянется-слушается «я» во фразе «и звуки слышу я»). И вот эти звуки сложились в слова: «Мой друг, мой нежный друг... люблю... твоя... твоя...».

По-особому относился Метнер к своему романсу «Арион» (соч. 36, № 6). Он писал Э. К. Метнеру: «Из многих новых песен мечтаю показать тебе „Бессонницу" Тютчева и „Арион“ Пушкина. Первая — о том, что часто переживалось за последнее время, а вторая о том, к чему стремится душа. В музыке, кажется, удались обе» (7/20. VI 1920).

Немного о сюжете стихотворения «Арион». В его основе — предание о древнегреческом поэте и музыканте (VII—VI вв. до н. э.) Арионе. Однажды, когда он плыл из Италии в Грецию, его решили убить корабельщики, чтобы овладеть его богатством. Он попросил у них позволения спеть перед смертью песню и затем бросился в море, но был спасен дельфином, очарованным его пением. Исследователи жизни и творчества Пушкина предполагают, что в стихотворении он в аллегорической форме рассказал о своей верности заветам декабристов, воспел их мужество и свободолюбие.

Нас было много на челне,

Иные парус напрягали,

Другие дружно упирали

В глубь мощны веслы...

Это развернутое вокальное произведение очень характерно для стиля Метнера: патетическая вокальная партия, включающая выразительнейшие вокализации, и напряженная ритмическая пульсация аккомпанемента создают образ стойкости и постоянного стремления к свободе.

Работая над ним, композитор имел в виду какой-то весьма мощный и развитой голос (диапазон ре—до^2), обладающий прекрасным дыханием. Уже самая первая фраза, начинающаяся с соль^2 на piano, требует серьезной работы, прежде чем прозвучит свободно и певуче. Подчеркиваю: в романсе необходимо пение и еще раз пение. Как идеальный инструмент, голос должен звучать в вокализациях (тт. 17—22,51—52), особенно в последней, являющейся по сути дополнительным разделом (тт. 59—71).

Эффектно написана фортепианная партия. Поддерживая, усиливая экспрессию голоса, она, вместе с тем, ведет свою драматическую линию: на фоне непрерывных фигураций контрапунктом к голосу у фортепиано проходят темы-кличи, патетические подъемы и спады аккордовых «гроздьев».

Сказанного выше явно недостаточно для работы над этим романсом, обратиться к которому может только зрелый певец, прежде всего из-за чисто вокальных трудностей.

Резко отрицательно о пушкинских романсах Метнера писал в 1922 году Асафьев. В статье «Стихотворения в современной русской музыке. 1. Романсы Метнера на стихотворения Пушкина („Орфей“)» он утверждал, в частности, что в «Арионе» «пушкинский стих обезличен метнеровскими интонациями», что Метнер лишен «дара наивной и вдохновенной непосредственности» и потому утверждает себя «в плане интеллектуальном». Субъективным пристрастием продиктованы, как мне кажется, следующие слова критика: «От приближения Метнера к Пушкину замыкания тока не произошло и свет не вспыхнул. Кого радуют отдельные удачно сфразированные и немногие эмоционально-выразительные моменты или легко разлагаемые и слагаемые схемы, те могут оставаться с Метнером и подражать ему, но только пусть не трогают Пушкина».

Но можно ли так ставить вопрос? На стихи Пушкина, начиная от его современников, сочинялись романсы самого разного достоинства. Среди них есть весьма слабые, принадлежащие перу дилетантов и даже профессионалов (Рубинштейна, Кюи, самого Асафьева и т. д.). В эпоху же Метнера острой была проблема, как писать на стихи Пушкина? Сохранять стиль и язык предшествующей эпохи или искать новое — главное, свое — выражение мыслей, образов поэта? И обвинение в интеллектуализме прочитывается в наше время как самая высокая похвала, в то время как обвинение в формализме нам кажется совершенно неубедительным и формальным.

Следующие пушкинские романсы были опубликованы в 1926 году в соч. 45 «Четыре стихотворения Пушкина и Тютчева»: № 1 «Элегия», № 2 «Телега жизни» — на стихи Пушкина и № 3 «Песнь ночи», № 4 «Наш век» — на стихи Тютчева. О тютчевских романсах соч. 45 как проблемных произведениях еще будет сказано впереди. Но и в пушкинских романсах ставятся вечные вопросы бытия. О смерти, забвении говорится в первом стихотворении:

...поэты,

Что тени, легкою толпой

От берегов холодной Леты

Слетаются на брег земной

И невидимо навещают

Места, где было все милей,

И в сновиденьях утешают

Сердца покинутых друзей...

Во втором — о ступенях жизни человека: утром мчится он вперед, не зная страха, в полдень у него «нет уж той отваги», ввечеру жизни он смирился с неизбежным, и вот уже недолго ехать до ночлега. Мне кажется, что эти романсы в какой-то степени отражают растерянность композитора, столкнувшегося за рубежом с совершенно особой атмосферой искусства. И тогда в дополнение к этим стихам отбираются тютчевские, в которых далее развивается тема ночи и рассказывается о том, что «дух растлился в наши дни». В той силе, с которой выражено чувство отчаяния в романсах на эти стихи, уже заключено мощное протестующее начало, отсутствующее в пушкинских романсах, поэтому я бы рекомендовал исполнителям из этой тетради петь только «Песнь ночи» и «Наш век».

Последний прижизненный сборник романсов Метнера опубликован в 1931 году в Лейпциге издательством Циммермана под названием «Семь песен на стихотворения Пушкина», соч. 52: № 1 «Окно», № 2 «Ворон», № 3 «Элегия», № 4 «Приметы», № 5 «Испанский романс», № 6 «Серенада», № 7 «Узник». Для всех них (за исключением № 2) характерна причудливая изломанность вокальной партии (альтерациями, ритмическими «сбоями», распевами слогов и т. п.) и соответственно перегруженность фортепианной партии (технически, аппликатурно, ритмически, по балансу звучания с вокальной строчкой).

Трудны исполнительски № 1 и 4, посвященные первой исполнительнице многих романсов Метнера в Англии Т. Макушиной, но самыми сложными являются испанские романсы этого сборника: № 5 — «Испанский романс» («Пред испанкой благородной») и № 6 — «Серенада» («Я здесь, Инезилья»), посвященный Нине Кошиц, также исполнявшей романсы Метнера за рубежом. Написаны они виртуозно: изысканная мелодика, прихотливый ритм, разнообразная фактура фортепианной партии. Отмечу в «Серенаде» вольности, допущенные Метнером: он дополнил стихотворный текст многочисленными вставками, причем это не только растягивание слогов на много тактов, но и фразы на придуманных им повторах слога «ла». Не обошлось и без обширного заключительного эпизода, построенного на вокализации. Оба романса — для мастера, который сумеет преодолеть их трудности. Во многих отношениях интересными для исполнителей являются два романса из соч. 52 — «Элегия» и «Узник».

Соч. 52, № 3 «Элегия».

Написано это стихотворение в 1830 году, тогда же были сочинены такие шедевры, как «Поэту», «Мадонна», «Для берегов отчизны дальной», «Заклинание». Они разные, но в каждом столько страсти, нежности и глубины мысли! Так и в элегии «Безумных лет угасшее веселье» трагедийное прозрение приводит не к безмерному отчаянию, а к полному лиризма, веры и упоения признанию: «Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать, и ведаю, мне будут наслажденья меж горестей, забот и треволнения: порой опять гармонией упьюсь...».

Не случайно Метнер посвятил этот романс своему брату Эмилию Карловичу, с которым виделся в эти годы нечасто, но в письмах продолжал делиться самым сокровенным. В одном из писем 1929 года, когда как раз шла работа над завершением соч. 52, Эмилий Карлович прислал брату стихотворение Ницше (выяснить, какое именно, не представляется возможным), и вот как откликнулся на него Николай Карлович: «Еще большое спасибо за стихотворение Ницше. Оно потрясающе гениально. По-моему, это лучшее из его стихотворений. Форма не уступает Гёте, и при том оно невероятно характерно для Ницше. Но неужели можно жить с таким настроением! Вот почему я особенно люблю Пушкина и Гёте, что при всей их гениальности и духовности они всегда оправдывают жизнь...» (30. VI 1929).

Вот это его утверждение может служить ключом для вдумчивого интерпретатора «Элегии». «С одними сожалениями о пролетевшей молодости литература наша вперед не продвинется»,— писал когда-то Пушкин другу. И Метнер пишет романс не в духе классической русской элегии (напомню лучшие из них — «Элегию» Яковлева на слова Дельвига, «Я вас любил» Даргомыжского), а драматизированную исповедь героя, мыслящего и чувствующего масштабно и глубоко.

Много работы предстоит в этом романсе и певцу и пианисту, причем ни один не может быть в ранге ученика, оба — творцы. Даже первоначальный этап овладения музыкальным материалом должен быть совместным, ибо вокальная и фортепианная партии должны быть буквально слитны. Во-первых, следует обратить внимание на достаточно сложный тональный план романса, на многочисленные отклонения и модуляции. Перед вокалистом возникают при этом специфические задачи — вовремя услышать все переходы, заранее подготовиться к смене гармонических красок для того чтобы чисто спеть те фразы, в которых встречаются альтерированные ступени.

Особых вокальных трудностей в этом романсе нет, но певцу необходима точная выстроенность драматургической линии и соответственно оттенков, темповых сдвигов.

«Узник» — последний романс соч. 52, посвящен он А. Лалиберте, канадскому пианисту, композитору, другу Метнера и пропагандисту его творчества.

Мне кажется этот романс автобиографическим и потому особенно интересным. При работе над ним обнаруживаешь красоту страстного чувства, облекающегося в выразительное слово и интонацию. Уже краткое фортепианное вступление передает протестующее состояние героя, голос вступает на мощном восходящем движении (f) мелодии. И этот «прорыв» к свободе скрыто или явно сохраняется во всех фразах, устремленных вверх. Пропевая много раз это произведение, лучше оцениваешь находки композитора в такой трудной области выразительности, как соответствие смысла слова его мелодико-интонационному воплощению.

Метнер приходит к по-своему выразительной вокальной «речи». О «прорыве» к свободе мы уже говорили, теперь сравните начало фраз «Мой грустный товарищ» и «Как будто со мною» (тт. 16—18): они начинаются «стонущей» малой секундой и поются обе как бы в ритмическом замедлении — их надо объединить общим настроением, контрастным к окружающим фразам; или такой пример: в тактах 18—19 на словах «махая крылом» — «покачивающиеся» интонации. Или изумительная находка: в тактах 33—34 устремленная вверх фраза «давай улетим» (по звукам нонаккорда — с него же началась первая фраза «Узника») затем трижды прозвучит у пианиста, затихая — герой как будто теряет решимость, но в тактах 38—40 идет новое накопление сил (у фортепиано), и голос вступает со словами «мы вольные птицы» точно так же, как и в самом начале, но каждая новая фраза должна звучать все мужественнее: две из них начинаются с «болезненного» малосекундового толчка и третья, решающая, устремленная к вершине,— с квартового возгласа.

* * *

Фета я чту как очень близкого мне поэта — по открытости, амплитуде и красоте чувств.

Былинки не найдешь и не найдешь листа,

Чтобы не плакал он и не сиял от счастья.

Я чту его и за преодоление — страдания, одиночества и... земного тяготения, ибо во многих своих стихах он рвется за пределы горизонта, ввысь, вдаль.

Но я иду по шаткой пене моря

Отважною нетонущей ногой.

«Кто не в состоянии броситься с седьмого этажа вниз головой с непоколебимой верой в то, что он воспарит по воздуху, тот не лирик» — это его высказывание как ключ открывает смысл всего его поэтического радения. Именно поэтический дар осмыслил его жизнь, иначе бы он не написал следующие страстные строки (имею в виду изначальный смысл слова страсть — страдание):

Не жизни жаль с томительным дыханьем,

Что жизнь и смерть? А жаль того огня,

Что просиял над целым мирозданьем

И в ночь идет,— и плачет, уходя.

И, наконец, самое главное — бесконечная музыкальность Фета. Не случайно его многие стихи стали народными песнями, вдохновляли и композиторов с фундаментальным консерваторским образованием, и многочисленных «дилетантов». Назову лишь некоторые: «На заре ты ее не буди», «Недвижные очи, безумные очи», «О, долго буду я в молчаньи ночи тайной», «Сияла ночь. Луной был полон сад», «Шепот, робкое дыханье», «Я пришел к тебе с приветом», «Я тебе ничего не скажу» и т. д. Уверен, что сами эти названия отозвались в вашей душе музыкой, а в конце XIX века (во многом именно через романсы) Фет стал одним из любимейших в демократических кругах поэтом.

Но это лишь один слой понимания музыкальности поэта, советую вдуматься в следующее его высказывание: «Все вековечные поэтические произведения — от пророков до Гёте и Пушкина включительно,— в сущности, музыкальные произведения ...меня всегда из определенной области слова тянуло в неопределенную область музыки, в которую я уходил, насколько хватало сил моих». И еще, более существенное,— музыка была для него мерилом художественной правды: «Ища воссоздать гармоническую правду, душа художника сама приходит в соответствующий музыкальный строй... нет музыкального настроения — нет художественного произведения». На эту тему я готов говорить бесконечно. Поэтому с большим интересом, даже с пристрастием, впервые знакомился я с романсами Метнера на стихи Фета. Не могу не признаться, что именно его романсы, а не Танеева или Аренского, вновь вызвали размышления о смысле поэтического творчества Фета. У Танеева всего четыре романса на стихи Фета, у Аренского их много, но они слишком обычны, даже обыденны, хотя среди них есть и премилые. Романсы Метнера вызывают к себе как восторженное, так и отрицательное отношение, что также будит мысль, тренирует чувство. Всего Метнер написал 10 романсов на слова Фета: «На озере» (из Гёте) издан в 1904 году (соч. 3, № 3), остальные в период 1912—1920 годов: «Я потрясен, когда кругом», «Только встречу улыбку твою», «Шепот, робкое дыханье», «Я пришел к тебе с приветом» (соч. 24, № 5—8), «Нежданный дождь», «Не могу я слышать этой птички», «Бабочка» (соч. 28, № 1—3), «Экспромт», «Вальс» (соч. 37, № 3—4).

Начну с неудачного, на мой взгляд, романса «Я пришел к тебе с приветом» (соч. 24, № 8).

Около трех десятков композиторов вдохновились этим стихотворением. О чем оно — о любви или о природе? О природе, решают литературоведы и методисты, и помещают его в хрестоматию для детей. Но ведь оно — и о любви, о том, как впечатления, ощущения, вызванные природой, сливаются с духовным миром человека, его любовью, и как результат — вдохновение, готовность к творчеству. Прочтите стихотворение еще и еще раз, ощутите это растущее волнение: начиная свой монолог, герой влеком как будто лишь желанием сообщить любимой, что «солнце встало», но вместе с оживающей под его лучами природой в герое растет чувство упоения любовью, и вот уже в нем «песня зреет». На этом стихотворение заканчивается! А что за песня — пытались угадать композиторы, среди них и Метнер. Это один из немногих романсов, написанных им для низкого голоса — баритона или даже баса, что определило неудачу композитора. Несмотря на указанный в начале темп и характер исполнения, романс мелодически тяжеловесен: мелодия как бы топчется на месте, большая часть фраз звучит в разговорном диапазоне, особенно мешает выдержанный от начала до конца принцип: нота — слог. Особенно странно звучат строки «рассказать, что отовсюду на меня весельем веет» (тт. 34—37), мелодически повторяющие начало, звучащие в сумрачном регистре совсем не весело.

Не привлекли моего внимания и романсы Метнера на слова Фета из соч. 28 «Нежданный дождь», «Не могу я слышать этой птички» и «Бабочка». Мне кажутся поверхностными сами стихотворения, не нравятся присутствующие во всех трех романсах звукоизобразительные приемы («признаки» дождя, пение птички, полет бабочки), главное же, не увлекает мелодический материал, только лишь в «Бабочке» не лишенный тепла.

Соч. 24, № 5 «Я потрясен, когда кругом».

Об этом романсе мне говорить нелегко и причиной тому — я сам: меня не удовлетворяет теперь первоначальная трактовка, которая, к сожалению, зафиксирована на пластинке, вышедшей в свет в 1985 году. Тогда я перемудрил, переведя творение Метнера в план философского осмысления картин природы, взаимодействия природы и человека. Исходя из эпиграфа, который Фет предпослал своему стихотворению — «Дух всюду сущий и единый» (из Державина), я спел его замедленно, ложно-значительно, а потому и вокально-напряженно, неверно по оттенкам.

Теперь бы я записал этот романс совершенно по-другому. Уже в исходном авторском обозначении темпа и характера исполнения — Strenatamente, con entusiasmo (безудержно, с энтузиазмом) — вскрыт эмоциональный импульс этого стихотворения и других подобных творений поэта. Многим его стихам свойственны напряжение, экстатический подъем:

Одним толчком согнать ладью живую

С наглаженных отливами песков.

Одной волной подняться в жизнь иную.

Учуять ветр с цветущих берегов...

В стихотворении «Я потрясен, когда кругом» — это страстное желание полета, выраженное в последней (третьей) строфе:

Я загораюсь и горю,

Я порываюсь и парю

В томленьях крайнего усилья

И верю сердцем, что растут

И тотчас в небо унесут

Меня раскинутые крылья.

Очевидно, сначала надо установить и отработать исполнительский план именно последнего раздела романса, начинающегося словами «Я загораюсь и горю». В нем неудержимое движение к полету выстроено композитором чрезвычайно своеобразно: четыре кульминационные смысловые точки даны в разной динамике (см. тт. 45, 49, 53, 57—63), что в сочетании с активными «перебросами» аккордов и создает впечатление стремительно разворачивающейся пружины волнения, неистового всполоха всех чувств.

Подчеркиваю большую роль фортепиано и в этом разделе, и во всем произведении, особенно в развернутой постлюдии — звучание инструмента здесь приближается к оркестровому по охвату регистров, по смене аккордовой и арпеджированной фактур, по динамике — на мощном нагнетании.

Проработав последний раздел, следует вернуться к первым тактам романса и вновь оценить необычное начало романса: после короткого двухтактного вступления, стремительно вводящего в действие, голос вступает на форте, в высоком регистре, возвещая о торжестве жизни, мощи природных сил. В среднем разделе — сам человек с его изумлением, преклонением пред чудесами мирозданья (в его основе — варьированная первоначальная мелодия). Исполнитель должен найти здесь другие краски. В начале раздела (над словами «Но просветленный и немой») композитор пишет: Temperato, addolcito (умеренно, смягченно), далее еще раз подчеркивает: Sempre piu addolcito (еще более смягченно) и т. п.

Соч. 24, № 6 «Только встречу улыбку твою».

Это стихотворение было положено в основу восьми романсов. Наиболее близкий по времени к Метнеру — романс Спендиарова (1907). Что привлекало композиторов в этом творении поэта? Мне кажется, что красота, возможность достижения красоты — «в грядущем цветут все права красоты» — и песня как символ прекрасного, символ творчества — «О дитя, как легко средь незримых зыбей доверяться мне песне твоей» и т. п. Стихотворение заканчивается утверждением: «Только песне нужна красота, красоте же и песен не надо».

В романсе на эти стихи Метнер избежал «красивости», которой грешат многие произведения на стихи Фета. Он отказывается, и видимо сознательно, от расхожих интонаций, сентиментальных мелодических формул песенно-романсовой лирики второй половины XIX века, его задача — создать новый интонационный пласт, который в будущем портретировал бы его время, но не посредством чрезмерного усложнения выразительных средств, а путем преодоления стереотипов.

Это единственный романс, в котором нет фортепианного вступления и исполнителю надо «за кулисами» настроиться на тональность, но затем ему почти не встретится трудностей в овладении материалом, так как в первом разделе вокальная партия дублируется в правой руке пианиста, во втором — та же мелодия, но варьированная мелодически и ритмически (синкопы несколько смягчают «рубленую» мелодию), в партии фортепиано появляется новый штрих — имитируются соловьиные трели. Именно во втором разделе достигается эмоциональная кульминация (т. 24): и «трели», и регистровый «переброс» аккордов должны создать певцу условия для выстраивания этой кульминации. С момента вступления голоса в третьем разделе крайние звуки партии фортепиано находятся на расстоянии почти четырех октав друг от друга, воображение дорисовывает картину: на пианиссимо из выси этого пространства звучит тихо и спокойно голос, поющий песню. Мелодия, вариантная по отношению к предыдущим разделам, смягчена триолями: она должна исполняться сердечно и мечтательно. К сожалению, Метнер допускает вольность по отношению к поэтическому первоисточнику — повтор (как мне кажется, не служащий украшению) последних слов «не надо».

Соч. 24, № 7 «Шепот, робкое дыханье».

Со многими стихотворениями Фета я настолько сжился, что мне кажется — я с ними родился! Среди них самое, наверно, близкое — «Шепот, робкое дыханье...». Это чудо! Как в нем мало слов и сколько трепетных чувств! Гений поэта отобрал именно те сочетания слов, за которыми — бесконечность музыки.

Стихотворение о влюбленных и о природе: ночь сменяется зарею, расцветают чувства влюбленных.

Метнер сочинил короткий романс — в 17 тактов (из них 4 приходятся на вступительные), причем исключительно простыми средствами: короткие восходящие и нисходящие мотивы сопровождаются несложным аккомпанементом, в котором можно услышать параллельные вокальной партии выразительные интонации. Композитор поставил в самом начале два существенных требования: пианисту играть с левой педалью, а вокалисту петь постоянно сдержанным звуком.

Я задаюсь вопросом, что же лучше — прочесть это стихотворение или исполнить романс Метнера или романс любого другого композитора, вдохновленный этим стихотворением (среди 16 — Римский-Корсаков, Балакирев)?

Соч. 37, № 4 «Вальс» («Давно ль под волшебные звуки...»).

Сюжетно он является как бы трагическим дополнением к вальсу на слова Дельвига «Могу ль забыть то сладкое мгновенье» (соч. 32, № 5). Там — счастливое свидание на балу, здесь — воспоминание о бале, и вот уже герой видит свою любимую в гробу. Не снилось ли ему все это?!

Этот вальс очаровал меня с первого знакомства, легко запомнилась мелодия первого раздела (первая строфа стихотворения), в двух других — тонко варьируемая каскадом композиторских находок соответственно меняющемуся содержанию. В партии фортепиано смены сложных гармоний сочетаются с подголосками, звучащими «подтекстом» к вокальной мелодии, а в тактах 57—67 фортепиано выходит на «авансцену»: после слов «я спал» (гласная «а» вокализируется пять тактов на ниспадающем от си^2 к до^2 мотиве) певец замолкает, и в аккомпанементе рокочущие басовые звуки рояля с отзвуками основной мелодии усиливают таинственно-завораживающую атмосферу. Вступающий далее голос продолжает: «Над постелью моей стояла луна мертвецом». В слове «луна» последняя гласная как бы повисает, высоко на ля^2 тянется три такта, но особенно замечательно этот эффект применен на слове «мертвецом» — согласную «м» надо тянуть закрытым ртом три такта. Создается впечатление звука, летящего куда-то в сферу невидимого.

Это настолько колоритный прием, что удивляешься, почему ранее никто из композиторов до него не додумался. Правда, «додумалась» великая певица А. В. Нежданова, когда (об этом уже говорилось) исполняла одноименный романс Аренского. Не сравнивая эти два произведения, понимаешь, сколь они различны: одно принадлежит композитору XIX, другое — XX века.

* * *

К Тютчеву Метнер пришел уже после Пушкина и Фета, но увлекся им по-настоящему, так как теперь нашел в нем созвучного своей душе поэта. Он написал 14 романсов на слова Тютчева, ряд строф использовал в качестве эпиграфов: «О чем ты воешь, ветр ночной», к сонате ми минор, соч. 25; «Когда что звали мы своим», к Сказке ми минор, соч. 34. Завершающим его последнюю вокальную тетрадь стал романс «Когда что звали мы своим».

Меня Тютчев сопровождает с тех пор, как я стал вообще осознавать себя как певец и человек. Я мог бы сказать словами Толстого, ставившего Тютчева впереди Пушкина, Лермонтова, Фета: «Без него ведь нельзя жить». Не берусь рассуждать на тему, почему Толстой так любил Тютчева, мне достаточно трудно объяснить даже свое неостывающее тяготение к этому поэту. Думаю, главное — это вовлечение, прежде всего, в саму музыку его поэтического языка: все начинаешь воспринимать чувством, интуицией, вдохом...

Мир поэта бесконечно прекрасен, чувства и мечты он сравнивает со «звездами в ночи», человеческая мысль подобна незамутненному ключу, мир дум — «таинственноволшебный». Тютчев, после знакомства с метнеровскими песнями, стал для меня более полным, объемным и величественным; как бы впустив в свой круг, Метнер дал мне частицу своего представления о поэте, и это значительно трансформировало мое представление о тютчевском поэтическом раскрытии красоты мира, о борениях человеческой души:

Как сердцу высказать себя?

Другому как понять тебя?

Поймет ли он, чем ты живешь?

Человеческий идеал мира, гармонии неразрывен с вечно нетленной природой — слияние с природой поэт возвышает до философского созерцания и ее одухотворения.

Наряду со свойственным Тютчеву ощущением слитности с природой в стихах, использованных композитором, звучат и иные настроения, порожденные мучительным разладом с нею. Поэт противопоставляет прекрасную природу злому мятежному жару души, погруженной в страдание и хаос. И тогда он говорит о чувствах тоски и ужаса, отчаяния и одиночества, которые овладевают человеческой душой ночью. Раздвоение души и жизни, соединение болезненного и страстного дня греховной души с пророческими откровениями ночи делают жизнь человека мучительной, но и прекрасной, рождаются пленительные образы ночи: сама ночь сравнивается с океаном, день — с образом волшебного челна, плывущего по волнам снов в таинственные заливы прошлого. Это ночные пророчества, «праматерь», «правремя», разнообразные гулы, необъяснимые звуки:

Настанет ночь — и звучными волнами

Стихия бьет о берег свой...

В 1912 году в соч. 24 было опубликовано 4 романса на слова Тютчева.

№ 1 «День и ночь»[8]. Этому стихотворению отдано в сборнике первое место, думается, не случайно — оно программно:

День, земноводных обновленье,

Души болящей исцеленье <...>

Но меркнет день — настала ночь;

Пришла — и с мира рокового

Ткань благодатную покрова,

Сорвав, отбрасывает прочь...

И бездна нам обнажена

С своими страхами и мглами.

И нет преград меж ей и нами —

Вот отчего нам ночь страшна!

Если внимательно разобраться в указаниях композитора, то певцу и пианисту многое окажется подсказкой для выразительного исполнения романса. По фактуре он достаточно традиционен: вокальная партия сопровождается триольным аккордовым аккомпанементом в первой и заключительной частях романса, соответственно образам дня и ночи, написанных в ми бемоль мажоре и ми бемоль миноре.

Изобразителен в аккомпанементе каждый такт: на словах «ткань благодатную покрова» и т. д. пассажи, чередующиеся в левой и правой руках, как бы рисуют волны ткани; во фразе «отбрасывает прочь» на последнем слове — «падающий» вниз пассаж и т. п.

№ 2 «Что ты клонишь над водами». Это совершенно противоположная по содержанию, нежно-акварельная миниатюра. В ней всего 18 тактов, причем у вокалиста и того менее—15. Общий характер указан: Moderato, in modo rustico (умеренно, в сельском характере).

Кого при виде ивы, склонившей свои ветви над водами, не охватывало окрашенное нежностью чувство идеальной красоты?! Другое, но не менее прекрасное чувство поэт выразил в пленительном образе бегущей мимо ивы беззаботной струи:

Хоть томится, хоть трепещет

Каждый лист твой под струей...

Но струя бежит и плещет

И, на солнце нежась, блещет

И смеется над тобой...

Композитор в этом романсе через детализированную изобразительность в равной степени и голоса и аккомпанемента стремится одухотворить эту запечатленную поэтом картину: вступительные 1½ такта — как гроздья склонившихся к воде ветвей — не просто вступление, а лейтмотив, он возвращается в основном виде в шестом такте, а с девятого такта, орнаментированно варьируясь, звучит до самого конца; сам же «орнамент» рисует то, как бежит и плещет струя. «Изобразительно» звучит и партия голоса: в первых двух фразах преобладает спокойное движение четвертями, а от слов «и дрожащими листами» и т. д. в волнообразной мелодии — движение восьмыми и шестнадцатыми. Предпоследние два такта в партии фортепиано — почти буквальное повторение вступительных, так заключена в рамку любимая картина.

Следующий романс — «Дума за думой, волна за волной» (№ 3) — также миниатюрен, в нем 18 тактов. Шестистрочное стихотворение Тютчева, положенное в основу романса, озаглавлено «Волна и дума», и, думается, композитор отказался от этого названия потому, что в нем потерялась бы музыка самого стихотворения. Оно так музыкально, что музыка вроде бы ему и не нужна. Но ведь и думы, теснящие сердце, и волны в безбрежном море способны родить в любом человеке музыку, но каждый ли сумеет ее выразить?! Особенностью романса является неизменный однотактовый лейтмотив, проходящий в фортепианной партии, частично в параллельном звучании у голоса и в их полифоническом переплетении. Рождается он из тоскливых повторов ноты ля во вступительном двутакте к романсу, на этой же ноте как бы застывает первый слог слова «Дума» (пианиссимо на фермате). Так озвучивается, материализуется вечно существующее, вечно вопрошающее чувство-мысль. И длится мелодия, собственно, не мелодия, а тихая речь «про себя». Лишь на второй кульминации певец на миг «показывает» нам отчаяние героя и вновь уводит в вечность, а вдали — свет, иначе не был бы мажорным заключительный аккорд.

«Сумерки» (№ 4) — такое название дал Метнер романсу на слова изумительного тютчевского стихотворения «Тени сизые смесились» (поэтом не озаглавленного).

«Тени сизые смесились...» — встает картина вечерних сумерек, когда тени еще не черны, они цвета сизого крыла голубя, и они смешиваются, удлиняясь.

Когда еще и еще раз читаешь это стихотворение, является сожаление, что Тютчев не был композитором. (В то же время ни одному композитору не удалось пока написать таких стихов.) Поэт удивительно «подбирает» слова и рифмы. Но ведь только музыка может передать на самом деле

Час тоски невыразимой...

Все во мне и я во всем!..

И эти многоточия — тоже для музыки, которую мы должны дослушать после отзвучавшего слова.

Я был просто потрясен, когда узнал, что Л. Н. Толстой плакал, читая это стихотворение. Об этом рассказал А. Б. Гольденвейзер. Однажды он посетил Толстого, когда тот был нездоров. Он и ранее знал, что Тютчев безмерно волновал писателя, а тут он говорит Александру Борисовичу: «Вот я счастлив, нашел истинное произведение искусства. Я не могу читать без слез. Я его запомнил. Постойте, я вас сейчас его скажу». Лев Николаевич начал прерывающимся голосом: «Тени сизые смесились...». Несколько раз он прерывался и начинал сызнова. Но когда он произнес конец первой строфы: «Все во мне и я во всем», голос его оборвался.

Мелодия вступления, которая станет основной темой романса, очень напоминает одну из тем Шестой симфонии Чайковского. Думается, это не сознательная реминисценция, а явление духовного родства Метнера с эпохой, которой он был увлечен (а музыку Чайковского страстно любил всю жизнь), «язык» которой он не мог обойти совсем. И тогда сходное чувство, образ выливались в сходное интонационное воплощение.

Мелодия вокальной партии, неброская, как и в предыдущих романсах, удобна по диапазону (до^1—фа^2), глубоко выразительны вокализации гласных, к которым прибегает композитор: так он раскрывает поэтические многоточия. В слове «гул» на протяжении 2^1/2 тактов гласная сползает по полутонам (на diminuendo), и таким образом достигается эффект замирающего вдали неведомого звука. В последнем слове «смешай» второй слог тянется с филировкой на ноте фа^1 З^1/2 такта. Вокалиста в этом романсе подстерегают ритмические трудности — синкопы в начале и внутри фраз, переменный размер и достаточно свободный по отношению к голосу аккомпанемент.

Следующие три романса Метнера на слова Тютчева были опубликованы в 1915 году в соч. 28: № 5 «Весеннее успокоение», № 6 «Сижу задумчив и один» и № 7 «Пошли, господь, свою отраду».

Привлекает своим необычным характером романс «Весеннее успокоение» (из Уланда). По содержанию поэтического текста это плач (в русских плачах-причетах есть сходные мотивы):

О, не кладите меня в землю сырую...

Скройте, заройте меня в траву густую...

Пускай <...> свирель поет издалека.

Светло и тихо облака плывут надо мною.

Начало и заключение романса — тихий свирельный наигрыш, звучащий одноголосно (в правой руке пианиста). С народными напевами его роднят квинтовые интонации, ощущение народности усиливается и благодаря тому, что в партии певца тоже типично фольклорные попевки — трихордовые в кварте и в квинте. В конце распет второй слог в слове «плывут» — как бы рисуя плывущие облака. Выразительна также деталь — как бы до бесконечности тянущаяся гласная «ю» на низкой ноте си малой октавы.

Состояние бесконечного уныния и безнадежности передает романс «Сижу задумчив и один». В начале его обозначено — Andante meditativo (умеренно, созерцательно). Он — о тщете человеческой жизни, которая, как злак земной, отцветает и исчезает навсегда, о розах и терниях. Герой когда-то сам сорвал «бледный цвет», которому уже никогда не расцвести. Романс заключает развернутая постлюдия, которая должна как бы досказать то, что осталось за словами. Романс «состоится» только в том случае, если певец сумеет обогатить его содержание собственной интерпретацией; тогда и постлюдия прозвучит как необходимое продолжение, а не привесок.

№ 7 «Пошли, господь, свою отраду». В начале указано: Pesante — тяжело. Речитативная мелодия, сопровождаемая хорального склада аккордами,— своего рода молитва:

Пошли, господь, свою отраду

Тому, кто в летний жар и зной,

Как бедный нищий мимо саду,

Бредет по жаркой мостовой.

А далее опять мотив безнадежности, одиночества; не для героя дерев прохлада, «фонтан на воздухе повис» и т. д. Если в предыдущем романсе мы узнаем о его вине и потому заслуженных муках, то здесь страдание остается зашифрованным, пережитым «за сценой».

Лучшие, на мой взгляд, романсы Метнера на слова Тютчева вошли в соч. 37: «Бессонница», «Слезы», «О чем ты воешь, ветр ночной» (№ 1, 3, 5).

Первый из них — один из наиболее концепционных и популярных, но исполнительски сложных романсов. Это очень личное произведение; не случайно в последующие годы Метнер неоднократно мысленно возвращался к нему. Вспомним: мечтая показать «Бессонницу» Э. К. Метнеру, он подчеркнул, что поведал в ней о том «что часто переживалось за последнее время» (цитированное письмо от 7/20.VI. 1920).

Выбор этого стихотворения Тютчева уже говорит о многом. Поэт выразил в нем свои раздумья о жизни, о судьбе уходящих и грядущих поколений. Год создания романса — 1918: гражданская война, разруха, гибель старого мира и пока еще непонятный и неизвестный новый мир — все это вдохновило Метнера на создание глубоко искреннего произведения.

Мелодия — одна из самых русских — спокойно развивается на фоне остинатной фигуры в фортепианной партии, изображающей мерный бой часов. Она и зарождается из самого звучания «боя» (из звука ми-бемоль). Первая фраза — еще не пение, это мысли «про себя», вызванные безнадежной скорбью:

Часов однообразный бой,

Томительная ночи повесть!

Язык для них равно чужой

И внятный каждому, как совесть!

Смятение, отчаяние, которыми должен здесь полниться певец, выражается в тесситурных трудностях: кульминация дана композитором на переходных нотах (тт. 21—23, 28—30, 32—35), причем необходимо выполнить достаточно подробные указания на градации звучания, например, на словах «И наша жизнь стоит пред нами, как призрак, на краю земли» — их четыре у вокалиста, но он еще должен соразмеряться с многочисленными штрихами у пианиста.

Последний раздел романса идет на почти неизменном музыкальном материале первого раздела. Протягивая арку, он возвращает нас к образу времени — летописца, бесстрастно, невзирая на людские страдания, отсчитывающего за веком век. Это — реальность. Но не этой объективной картиной завершается романс, а дополнительным разделом из 12 тактов — вокализ, исполняющийся полузакрытым ртом. Мелодически это фразы новые, но у рояля сохраняются мотивы боя часов, оттого усиливается впечатление горя, плача, воплощенного в этом удивительном «слове» печали. Этот раздел можно трактовать и как реквием по угасшей душе.

«Слезы» (соч. 37, № 2).

Слезы людские, о слезы людские,

Льетесь вы ранней и поздней порой...

Всего шесть строк в стихотворении Тютчева, но сколько в них боли! Кажется, что они написаны в одночасье, в страдальческом порыве, но говорят они о всечеловеческом горе, а не только о потрясенной собственными переживаниями душе. Интонирование первых слов печальное, но скорее «размышляющее» (тт. 9—11), как и распев второго слога в слове «порой» (тт. 12—13). Но вот композитор вводит отсутствующий в стихотворении еще один (третий) повтор слова «слезы», мелодия расширяется по диапазону, уходя в верхний регистр, многочисленные альтерации в мелодии, лихорадочное биение аккордов — все это создает впечатление непосредственности и силы переживания. В тактах 21—25 «стенация» голоса (Piú mosso) буквально на каждом звуке сопровождаются взволнованными и резко размашистыми аккордами, охватывающими огромный диапазон. Поражает «строительное» мастерство композитора: вступлением и заключением, распевом слогов он значительно расширяет рамки стихотворения.

Следует вдуматься, почему последние слова стихотворения «в осень глухую, порою ночной» поются на материале буквального повтора вступления к романсу (тт. 24—29), более того, слов не хватает на все 6 тактов и последний слог вокализируется 4^1/2 такта. Почти не прибегая к внешней изобразительности, композитор добивается утонченного слияния-сосуществования изобразительного и выразительного в этом тоскливо протянутом звуке — это и «звук» осени, и плач, что подчеркивается ниспадающими хроматизмами сопровождения, это и долгая-долгая мысль...

Истинным шедевром является романс «О чем ты воешь, ветр ночной?» (соч. 37, № 5). К этому стихотворению Тютчева композитор уже обращался: в 1913 году он написал большую сонату (соч. 25, № 2, ми минор, посвящена Рахманинову), которой, как уже говорилось, предпослан эпиграф — строки из этого стихотворения.

Зимой 1919 года на фронте умер от тифа брат композитора К. К. Метнер. Николай Карлович страшно переживал это известие, по словам близких, «все существо его было зажато печалью». Жил Метнер тогда в сельце Бугры Калужской губернии, в скромном домике, в отдалении от людей, в лесу. Там и связалась боль утраты с тревожными видениями и предчувствиями сонаты ми минор, со стихотворением Тютчева, и родилась песня на этот же текст, которую он посвятил брату, а также романсы «Бессонница» и «Слезы».

От начала до конца романс пронизан непрерывным единообразным движением, выраженным в правой руке арпеджированными аккордами (триоли шестнадцатыми) и в левой полутоновыми хроматическими «подголосками» (восьмые). Такой характер аккомпанемента создает определенные трудности для певца, так как он ведет свою вполне самостоятельную линию. Существенно другое: параллель равновеликих начал — природы и человека, но одно из них вечно, а другое — смертно, и оттого его мука, его страх перед хаосом. Особенно напряженно звучат последние две строки — «О, бурь заснувших не буди: под ними хаос шевелится» благодаря растянутому высокому си^2 и еще более растянутому соль^2. Певец должен не просто держать эти звуки, но вслушиваться, как «несется» в бездну стенающий вихрь (последние 9 тт.).

Первые зарубежные опусы Метнера свидетельствуют о верности эстетическим идеалам, которые сложились у него в России. Прежде всего это опора на поэтику и поэзию России. Оба романса на стихи Тютчева соч. 45 могли бы составить единое целое с тютчевскими романсами соч. 37.

«Песнь ночи», № 3.

Как океан объемлет мир земной,

Земная жизнь кругом объята снами.

Настанет ночь — и звучными волнами

Стихия бьет о берег свой.

То глас ее:

Он нудит нас и просит...

Вновь и вновь вчитываюсь в это стихотворение и упиваюсь музыкой самих слов и звуков, прислушиваясь к ней, погружаясь в особое, ничем не объяснимое состояние души, когда человек один на один с бездной, с вечностью... Его волнует вопрос: что мешает изменить мир и обрести человеческое счастье?

И все же много радостного в этом философском романсе. По сравнению с предыдущими романсами он просто грандиозен по размаху чувствований. Партия фортепиано является самостоятельным выражением всех чувств и настроений, она то идет рядом с голосом, уступает ему, то, стихийно врываясь, спорит, приобретая главенствующую роль. Разнообразна фактура: тяжелые, громоздкие аккордовые пласты сменяются арпеджированным аккомпанементом, почти акварельным, а последние 4 такта (20 заключительных аккордов) возвращают нас к романсам из соч. 37 «Слезы» и «О чем ты воешь, ветр ночной?», так как «бездна» в них нарисована подобными же ниспадающими мелодико-гармоническими комплексами.

«Наш век», соч. 45, № 4.

...Тяжело и решительно ложатся аккорды, голос, постепенно приглушая свое звучание, в это время тянет на протяжении 11 тактов согласную «м» (с закрытым ртом на ноте ми первой октавы). Для чего это? Долгое время мне казалось, что это просто прием, без которого можно обойтись, так как фортепианная партия подводит нас к темпу con moto и далее к стихам. Но необычность образного мышления Метнера порождает находки. По мере впевания мне стало ясно, что Метнеру необходим был диссонирующий с аккордами звук, дающий как бы гудящий фон, лейтмотив томительно-однообразной боли. Чередующиеся на этом фоне аккорды создают эффект «звона», то консонирующего, то диссонирующего с ми. Так, задолго до вступления слов композитор погружает нас в мир собственных дум на тему, подсказанную Тютчевым.

Мучительность «вопросов и ответов» передана в самом мелодическом (и ритмическом) рисунке всей вокальной партии романса.

Еще три романса на слова Тютчева входят в соч. 61, замыкая последнюю тетрадь из 8 романсов композитора, а значит и все его вокальное творчество. И потому их разбору хотелось бы предпослать краткий обзор всей тетради, чтобы еще раз предположить если и не цикличность замысла, то и не случайность одновременного издания романсов на стихи самых разных поэтов. Время их написания точно не установлено. К 1945 году было написано четыре романса, в последние три года жизни Метнер работал над завершением тетради, которая впервые издана в 1954 году.

В конечном счете в нее вошли следующие романсы: № 1 «Песнь странника» и № 2 «Ночной привет» на слова Эйхендорфа, № 3 «Что в имени тебе моем» и № 4 «Если жизнь тебя обманет» на слова Пушкина, № 5 «Молитва» на слова Лермонтова, № 6 «Полдень», № 7 «О, вещая душа моя», № 8 «Когда, что звали мы своим» на слова Тютчева. По сути эта тетрадь является своего рода итогом — попыткой осмысления содеянного и пройденного. Именно потому необходимо коснуться и двух первых — на слова Эйхендорфа. Обе они написаны от первого лица.

№ 1 «Песнь странника»:

Иду извилистой тропой, спокойно дышит грудь.

Погоде радуюсь любой, дойду я как-нибудь...

Не заблужусь я никогда, вверху небесный кров,

А в нем то солнце, то звезда глядит из облаков.

Иду с утра и дотемна, средь гор, среди равнин.

Вперед всегда, и цель одна, и мир всегда один.

Написан романс прозрачным ясным языком. В единственном из восьми в нем есть вокализация, к которой столь часто обращался композитор в пору расцвета творчества и которая в каждом случае по-разному вносила в музыкальный образ элемент романтизма. Но как бы не доверяя себе до конца, в примечании композитор предлагает вариант повтора вокализированной фразы с текстом.

№ 2 «Ночной привет». В нем также выражен глубоко философский взгляд на судьбу:

Вся суета отходит прочь, и я иду с приветом

К тебе, торжественная ночь, наполненная светом.

Не так ли царственный мудрец, ума наполнив соты,

Восходит сердцем, наконец, на вечные высоты.

«Что в имени тебе моем» — известное стихотворение Пушкина. Оно стало основой третьего романса этой тетради. В нем развивается далее тема творца — будет ли забыто его имя или останется сердце, которое вспомнит его в «день печали, в тишине»?! В конце композитор повторяет вопрос «Что в имени тебе моем» (этого повторения у Пушкина нет), но звучит он иначе, чем в начале — на терцию выше, печально, но просветленно благодаря последнему мажорному аккорду. Весь романс вокально несложен, особенно проста и естественна первая фраза, как бы рождающаяся из речевой интонации.

Романс «Если жизнь тебя обманет» (соч. 61, № 4) на слова Пушкина выделяется своими скромными прозрачными красками, все внимание отдано стихотворению, печальному по содержанию:

Сердце будущим живет;

Настоящее уныло:

Все мгновенно, все пройдет;

Что пройдет, то будет мило.

«Полдень» (соч. 61, № 6) на слова Тютчева. В этом романсе присутствуют все выразительные приемы, которые встречались в вокальных произведениях Метнера поры расцвета: вольно и свободно дышащий аккомпанемент — арпеджии и пассажи, изображающие ленивое течение реки или грезы и видения Пана, дремлющего в пещере, мелодия удобная для вокалиста — певучие, смягченные синкопами фразы, в конце голос вокализирует гласную в мелодии, звучащей как свирельный наигрыш. Романс впервые издан в 1949 году в соч. 59, но написан значительно раньше. В тетради соч. 61 он воспринимается как интерлюдия между предыдущими и двумя последующими тютчевскими романсами — «О, вещая душа моя» и «Когда, что звали мы своим». О многом говорит сам выбор этих стихотворений, повествующих о жизни и смерти, о страданиях и сновидениях, о душе, уносимой в неведомую даль. Написанные в последний год жизни, романсы были, по-видимому, последним прибежищем мысли и чувств тяжело больного композитора.

Оба стихотворения хочется перечитывать еще и еще, и бесконечно удивляет тот факт, что они и до Метнера и после него не вдохновили ни одного композитора (в то время как на стихотворение «Полдень» написано 5 романсов, на стихотворение «Слезы» — более двух десятков).

Вновь тютчевские строки завораживают музыкальностью:

О вещая душа моя!

О сердце, полное тревоги,

О как ты бьешься на пороге

Как бы двойного бытия!..

Обращение к этому стихотворению символично: на роковом пороге человек погружен в тяжкие размышления. Снова композитор завораживает нас образами ночи, когда приходит «пророчески-неясный сон...». Написан романс просто, даже экономно: в нем нет длинных вступления и заключения, распетых на многие такты слогов и гласных. Вместе с тем Метнер опирается на ряд излюбленных приемов: партия фортепиано звучит как контрапункт к вокальной партии, с начала до конца в ней проводится своя самостоятельная тема. Для голоса и фортепиано подробнейшим образом выписаны штрихи и оттенки — так и видишь склоненного над рукописью композитора, еще и еще раз вслушивающегося в музыку своей души:

Так ты жилица двух миров,

Твой день болезненный и страстный,

Твой сон пророчески неясный,

Как откровение духов...

По-особому дорого Метнеру стихотворение Тютчева «Когда, что звали мы своим». Так, в сочиненной в 1919 году Сказке (№ 2, соч. 34) он, запечатлев вид уходящей в бесконечную даль реки, поставил в качестве эпиграфа первую строку этого стихотворения. Прошло более четверти века, и вновь растревожили его дорогие сердцу образы.

Стихотворение Тютчева называется «Успокоение», но Метнер отталкивается от первой строки: она ведет нас вперед, в то время как заглавное слово мертвенно давит. Представляется, что он много-много раз вчитывался в это стихотворение «про себя», а может быть, и вслух, и горестно думал о прошлом, о никогда не забываемой Родине — это проявилось в самом тематизме романса. Так, в развернутом фортепианном вступлении мы слышим два образа — вечный бег водного потока и неодолимое страдание. Они едины, один рождается из другого, сопутствует ему вечно: из опорных звуков «потока» возникают хорошо нам известные «стонущие» мотивы — интонации плача Юродивого из «Бориса Годунова» Мусоргского. Вступает голос певца — и все внимание словам, произносимым безыскусно, без нажима, напевно. Аккомпанемент же звучит по-шубертовски просто, прозрачно. С такта 24 меняется фактура сопровождения: фортепиано рисует вновь бег струй, в правой и левой руках пианиста звучат выразительные подголоски к вокальной партии, усиливающие состояние волнения, растущее напряжение. Певцу в этом фрагменте важно точно выстроить все вершины фраз — они как бы проводят свою собственную мелодическую линию (в тт. 24—26 ре-бемоль^2 — ми-бемоль^2 — фа^2 — ми-бемоль^2 — фа^2 — соль-бемоль^2 — соль^2 — фа^2).

Укрупненно, значительно подает композитор итоговую, завершающую первый раздел фразу «И чем мы долее глядим, тем легче нам дышать» — последний слог растянут на 2^1/2 такта, а на его фоне у фортепиано повторяется в основном и измененном виде квартовый мотив; обозначим его как лейтмотив судьбы.

В следующем разделе говорится о слезах:

И слезы льются из очей,

И видим мы сквозь слез,

Как все быстрее и быстрей

Волненье понеслось...

Романс — о вечном. И исполнять его следует не действенно, а скорее отстраненно-созерцательно. Особенно это относится к последнему разделу: спокойно и вместе с тем тепло звучат последние слова:

Душа впадает в забытье.

И чувствует она,

Что вот умчала и ее

Великая волна.

* * *

Я часто вспоминаю высказывание великого Шаляпина о том, что «искусство артиста-певца ставит своей целью пробудить в зрителях и слушателях представления, образы и чувства, из которых состоит жизнь с ее удивительным сплетением реального и конкретного с фантазией и мечтой поэта». И вот настало время, когда лишь одного искусства, мне кажется, стало совершенно недостаточно, чтобы положительным образом влиять на тревожащие душу процессы, охватывающие все более широкие круги современного юношества. Для краткости назову их «субкультурой», или той стадией бескультурья, когда забывается отечественная история, ценности ее духовной жизни. Разумеется, романсы — это микромир, но мне кажется, что возрождение этого пласта музыки окажет пусть медленное, но заметное влияние на саму атмосферу нашего бытия, заполненного «интернациональными» криками и воплями рок-хэви-китч произведений, лишенных, как правило, всяческого содержания и смысла. Не только исполнительством, но и словом надо помогать забытой культуре возрождаться, как возрождается теперь наша история.

Научно-популярное издание

Константин Ильич ПЛУЖНИКОВ

Забытые страницы русского романса

Редактор А. А. Щербакова

Художник В. Н. Нечаев

Худож. редактор Р. С. Волховер

Техн. редактор Г. С. Мичурина

Корректор Т. В. Львова

ИБ № 3673

Сдано в набор 06.01.88. Подписано в печать 22.07.88. Формат 84 х 108^1/32. Бумага книжно-журнальная. Гарнитура литературная. Высокая печать с фотополимерных форм. Усл. печ. л. 5,46 + 0,84 вкл. Усл. кр.-отт. 6,4. Уч.-изд. л. 5,25. Тираж 28 000 экз. Изд. № 3409. Заказ 860.

Цена 40 к.

Издательство «Музыка», Ленинградское отделение 191123, г. Ленинград, ул. Рылеева, д. 17

Ленинградская типография № 2 головное предприятие ордена Трудового Красного Знамени Ленинградского объединения «Техническая книга» им. Евгении Соколовой Союзполиграфпрома при Государственном комитете СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. 198052, г. Ленинград, Л-52. Измайловский проспект, 29.

Плужников К. И.

П 40 Забытые страницы русского романса.— Л.: Музыка, 1988.— 104 с.

В книге советского исполнителя, пропагандирующего вокальные произведения русских композиторов XVIII—XX вв., рассказывается о редко исполняющемся наследии русской камерно-вокальной музыки — романсах С. Танеева, А. Аренского, Н. Метнера, анализируются вокальные особенности романсов, дается их исполнительское прочтение.

Примечания

1

В 1898 году Римским-Корсаковым на этот текст был написан известный романс. Рукопись романса Танеева не сохранилась.

2

Эллис — псевдоним известного в начале XX века поэта и переводчика Л. Л. Кобылинского.

3

Обращает на себя внимание то обстоятельство, что начиная с соч. 26 Танеев именует свои сольные вокальные произведения не романсами, а стихотворениями для голоса с фортепиано (то же находим у Рахманинова в соч. 38, у Метнера, Гнесина, Мясковского и др.), что свидетельствует о поисках новой взаимосвязи «слова и музыки».

4

Стихотворчество не было чуждо Танееву, на свои стихи он написал несколько романсов, вокальных ансамблей.

5

Соч. 33 состоит из пяти романсов на слова Я. Полонского: № 1 «Ночь в горах Шотландии», № 2 «Свет восходящих звезд», № 3 «Поцелуй», № 4 «Что мне она», № 5 «Узник».

6

Эта поездка в Россию была сначала назначена на сезон 1932/ 1933 года, но, по независящим от Метнера обстоятельствам, не состоялась.

7

В 1958 году А. М. Метнер вернулась на родину, от нее в ГЦММК поступил богатейший архив Н. К. Метнера.

8

Посвящен одной из первых исполнительниц романсов Метнера А. М. Ян-Рубан.

Content

Плужников Константин Ильич Забытые страницы русского романса

От автора

Танеев и его вокальная музыка

Романсы Аренского

Иллюстрации

Романсы Аренского (продолжение)

Вокальное творчество Метнера

Примечания