Руслан Ряфатевич Агишев

Диверсант Петра Великого

© Агишев Р.Р., 2021

© Художественное оформление серии, «Центрполиграф», 2021

© «Центрполиграф», 2021

Пролог

Когда-то, в самом начале моего пути, я еще имел глупость задумываться о том, кто я такой. Меня терзали вопросы о дальнейшей судьбе, о возвращении домой, об оставленных близких. Я со страхом ждал каждого нового поворота в жизни и с замиранием сердца гадал, куда меня выбросит злой рок на этот раз. Теперь же, когда прошло столько лет, я с грустным смехом вспоминаю свои прошлые терзания и страхи.

Сейчас это уже совсем не важно, ибо я превратился в мифического Скитальца. Кем-то или чем-то всесильным я был обречен на бесконечное проживание сотен жизней в разных мирах и вселенных. Личину здоровяка солдата с залихватскими усами сменил на тело вихрастого и чумазого подростка в ветхой одежде, который в очередном мире уступил очередь седому старцу в роскошном одеянии и короне правителя. Затем был калека в грязном рубище, матрос с юркой фелуки, штаб-сержант с ударного линкора флота Федерации гуманоидных миров и еще десятки людей и существ, названия которых совсем чужды человеческому уху.

Сейчас, когда у меня есть немного времени, я вспоминаю своих бесконечных аватаров. Их черты, имена, привычки сливаются, накладываются друг на друга, превращаясь в неразличимую череду образов. Ха-ха-ха, я почти ничего не могу вспомнить! Кем я был еще две жизни назад? Рыбаком из жалкой деревушки, который каждое утро без страха выходил в море на утлой лодчонке в надежде поймать хоть что-то? Как меня звали? Хик? Тари? Может, просто Старик? Не помню… А десять жизней назад? Неужели в моей памяти ничего не осталось? Кажется, я был юным баронетом и собирался принять участие в сражении. Меня звали… Роланд. Точно, Роланд.

А еще раньше? Как меня звали в самом начале? Все смешалось, в голове настоящий кавардак… Боже, я забыл свое имя! Как меня звали? Энгельд? Торвальд? Рекерт? Уи? Нет, не то! Совершенно не то! Я не помню, ничего не помню! Я совсем не помню, кем был в самом начале! Ха-ха-ха! Это же настоящее сумасшествие! Я забыл свое имя! Ха-ха-ха! Ха-ха-ха! Я человек без имени! У меня нет имени! Я никто! Я ноль, зеро! Меня просто не существует…

Подожди-ка, надо успокоиться. Не надо истерить. Я обязательно все вспомню. Просто нужно немного посидеть и подумать. Сейчас, посижу и все обязательно вспомню. Все хорошо, все нормально. Мне просто нужно немного времени.

…Кажется, я что-то вспоминаю. Меня зовут, зовут… Д… Дэн. Нет! Денис! Да, да, точно! Я вспомнил! Денис Антонов! Искусствовед и антиквар! Хорошо, хорошо. Я вспомнил родителей, нашу квартиру, дачу, «буханку» деда. Ха-ха, я вспомнил и ту проклятую картину, с которой все это дерьмо и началось! «Штиль» Айвазовского, черт его побери! Как же я мог забыть про это сатанинское творение, это наваждение, преследовавшее меня все детство и всю юность? Я же буквально бредил этой картиной, с самых младых ногтей окружая себя ее копиями. Вырезки из журналов и музейных проспектов, размытые и нечеткие фото этой картины висели на стенах моей комнаты, стояли на письменном столе, лежали в портфеле и тетрадях, каждую секунду приковывая к себе мой взгляд… Ха-ха-ха! Из-за этой проклятой картины я и выбрал профессию искусствоведа, чтобы попытаться разгадать загадку ее магической притягательности.

Боже, это точно творение Сатаны! Разве что-то иное может быть дверью в другое время и место? Проклятая картина оказалась порталом, который необъяснимым образом переместил меня в татарского царевича, последнего хана свободной Казани. Теперь-то я вспомнил то самое первое мое путешествие, окончившееся на дыбе в царских казематах подземной Москвы. Помню и дикую боль от рвущихся сухожилий и мышц, и рвотную вонь от прижигаемого раскаленным металлом человеческого тела, моего тела, и свой отчаянный хрип. Тогда меня спасла другая картина – царская икона, к которой мне позволил приложиться перед смертью сам царь Иван Васильевич Грозный. Оказавшись порталом, икона выбросила меня в очередной мир и другое время.

Теперь я вынужден скитаться в разных личинах и мирах в поисках той самой единственной картины, которая гениальным талантом неизвестного мастера сможет отправить меня в мою вселенную и мое время. Я не знаю, сколько еще это будет продолжаться и какие испытания мне придется перенести. Возможно, моего очередного аватара ждут страшные пытки, издевательства и смерть. Правда, все это меня не пугает. Я очень устал от своих скитаний и уже давно жду конца своего путешествия. Честно говоря, мне уже не так важно, каким он станет… Ладно, хватит лирики и нытья! Мне пора. Я нашел очередную картину и вновь буду испытывать свою Судьбу. Вдруг на этот раз мне повезет больше. Прощайт…

Глава 1. В новом теле

Как всегда после переноса, сознание ко мне вернулось одним резким толчком. Я резко открыл глаза, но сразу же закрыл их от нестерпимо яркого света.

– Черт, неужели я в райских кущах? Светло, тепло… Все-таки добегался по порталам, – с каким-то странным облегчением выдохнул я. – Стоп, – вдруг потянуло резким, тошнотворным запахом, – чем это так воняет? Навоз, что ли?! Блин! Откуда дерьмо в раю?!

В полном недоумении я снова попытался открыть глаза. На этот раз получилось лучше. Мне даже удалось кое-что увидеть. Серый камень. Не асфальт. Дорога вроде. Людей много…

– Портал меня, похоже, снова куда-то выбросил, – одними губами прошептал я, вновь осторожно открывая веки. – Куда же я попал на этот раз? Драконов не видно. Штурмовиков из звездных войн тоже.

Я завороженно таращился по сторонам, пытаясь понять, что это за место и, главное, время? «Толпа народа. Продают, покупают. Рынок… Окают, сопят и ёкают, но все понятно. Значит, к своим попал». Вокруг меня раздавалась русская речь с замысловатыми словечками. Слышалась брань, разухабистый смех. Одежда вышагивавших мимо людей напоминала средневековую: кушаки и смятые шапки на головах, длиннополые кафтаны и охабни на плечах, широкие разноцветные пояса, лапти, сапоги и безразмерные торбозы. «Средневековье… Век только какой? Может, опять к Ване Грозному закинуло? Не дай бог!»

– Блин! – зашипел я, когда наконец-то обратил внимание и на себя. – Я что, карлик? – сознание взрослого мужчины никак не хотело принять вид довольно худых спичек-рук, покрытых болячками и ссадинами. – Не-ет, я подросток. Пацан, точно, пацан. Хоть тут подфартило, – усмехнулся я, рассматривая себя дальше. – Что это на мне за рвань такая надета?

Старая, в многочисленных прорехах, рубаха на мне была из грубого, уже посеревшего полотна. Ее ворот и рукава были пусты: ни вышивок, ни украшений не видно. Под стать рубахе были и порты, подвязанные куском простой веревки. В чем-то испачканные и ощутимо пованивавшие, они тоже нуждались в стирке и штопке. Из штанин задорно торчали две грязные шевелящиеся ступни, пальцы которых находились в постоянном движении. Не было ни тапок, ни лаптей.

– Черт, я, получается, бомж! – в сердцах воскликнул я, начиная приподниматься с каменной брусчатки. – Пироги еще какие-то валяются, – прямо подо мной лежала парочка здоровенных, умопомрачительно пахнущих рыбой, расстегаев, а чуть в стороне – широкий деревянный лоток. – Уроды! Пироги-то зачем бросать?

Вдруг по моему плечу чем-то постучали. Не сильно. Палкой какой-то.

– Хей, малшик!

Я развернулся и увидел кончик трости почти у самого своего носа.

– Малшик! Поднимайсь! Здесь веег! Здесь дорога.

Рядом со мной стояла странная фигура, внешний вид которой был совсем не похож на запомнившийся мне облик бояр и дворян Ивана Грозного. Высокий статный мужчина был, о боже, безбород! За время моей прошлой эпопеи в мир царя-тирана я так свыкся с видом растительности на лицах мужчин, что уже не представлял себе что-то иное. Борода в эти времена для мужчины была едва ли не показателем его статуса. Не случайно в правовых документах этих эпох вольная или невольная порча бороды каралась строже, чем нанесение физических увечий. Иностранец, значит! Наши бы голыми подбородками не щеголяли. Для них это ущемление чести.

На нем сидел богато украшенный камзол с несколькими рядами ярко надраенных бронзовых пуговиц, доходивших до широкого воротника. На ворот камзола спадали тщательно завитые кудри светлых волос или парика. «Точно, иностранец. Завитый парик. Камзол необычный. Ха-ха! Это у него чулки или колготы?! Прямо д’Артаньян какой-то местного разлива. Хм… И попахивает от него чем-то странно знакомым. Блин, это же табак! Черт! Раз здесь курят или нюхают табак, то я точно не в Ванином времени! Тогда за это так наказывали, что можно было уродом на всю жизнь остаться. В XVII веке тоже, кажется, табак не сильно жаловали. Может, я, конечно, и ошибаюсь, но вроде за это ноздри рвали… Вот ближе к Петру Алексеевичу все начало меняться. Получается, выбросило меня далековато».

Не менее странно был вооружен этот человек. Вместо привычных мне слегка изогнутых сабель, а то и мечей, у его пояса висели ножны то ли с палашом, то ли со шпагой.

– Я Франц Лефорт, – скаля крупные чуть желтоватые зубы, дружелюбно пролаял он с таким видом, словно его имя известно каждой собаке; у меня же оно никаких значимых ассоциаций не вызвало. – Я давно видеть тебя Jeden Tag… Каждый день вижу тебя. Ты торговать пирог. Ты есть кароший работник. Мне потребен кароший малшик для службы. Ты не бражничать, не пускать газы и служить мой слуга…

Видит бог, в первые мгновения я заподозрил этого человека в чем-то очень нехорошем. Этот его странный, напоминающий немецкий, акцент, его то ли чулки, то ли гольфы, вдобавок длинные кудри насторожили меня. Кто знает, что на уме у этого непонятного человека, так отличающегося от остальных на рынке? Я прекрасно помнил исторические байки о засилье скрытых содомитов в средневековых замках, монастырях и дворцах, где процветали целые общества извращенцев. Правда, свою ошибку я осознал почти сразу же.

– Ты стать настоящий зольдат, кароший зольдат. Разве тебе это нравиться? – Лефорт презрительно указал на валяющиеся вокруг раздавленные пирожки. – Его величеству Петру Алексеевичу нужны карошие зольдаты. Тъебя будут карашо кормить. Млеко, яйки, сало. Ты есть учиться стрелять… пуф-пуф фузея и получать много-много серебряный пфенниг. – Он вновь оскалил крупные желтые зубы и характерным жестом потер пальцы. – Очень много серебряный пфенниг.

Пытавшийся встать на ноги, я тут же бессильно повалился обратно. Теперь-то до меня дошло, куда очередная картина забросила мою грешную душу. «Конец XVIII века! Это же тот самый Франц Лефорт, швейцарец на русской службе, который станет ближайшим сподвижником будущего первого русского императора. Выходит, здравствуй, свет Петр Алексеевич со своими войнами! Опять буду, значит, мотаться между плахой, виселицей и отравленным кинжалом, пытаясь добраться до очередной картины. У-у-у! Как же так?! Меня не могло забросить в другое время? В более спокойное время, когда не было войн? А когда у нас не было войн? Когда у нас не гнобили людей? У нас в какое время пальцем ни ткни, обязательно попадешь или на кровавую войну, или на людоедские реформы, или на все это одновременно! Каждые двадцать – тридцать лет кто-то к нам лезет из-за границы, или мы туда премся, или очередной правитель начинает ставить новый эксперимент. Нет у нас спокойного и мирного времени! Нет, от слова совсем! Ха-ха-ха, мое время, кажется, самое спокойное…»

Едва не раздавленный этими мыслями, я чуть не пропустил, как Лефорт меня поднял на ноги одним сильным рывком и быстро оглядел мои раны. В его ловких, выверенных движениях чувствовался большой опыт то ли врачевания, то ли, наоборот, убийства. Пожалуй, более верным будет второе.

– Я давно приметить тебя, малшик. Ты есть ловкий, сильный и… ха-ха-ха, наглый. – Он быстрыми движениями вытер кровь с моего разбитого лба и повел за собой. – Это кароший качества для настоящего зольдата! Слушаешь? Будешь у меня в услужении. Плачу в месяц четверть пфеннига и кормлю в своем доме. Будет сытная, гут, пища! Малшик, ты меня понимайт?

Я, конечно, утвердительно кивал на его вопросы, но больше машинально. В голове в эти минуты крутились совершенно иные мысли. «Не-е-ет, я не хочу быть солдатом. К черту эту романтику! Первый петровский набор в армию едва ли не весь в землю ляжет. Не нужно мне этого! Таким макаром я свою картину точно не найду. Сгину где-нибудь в поле или под стенами крепости. Не-е-е! Если уж и сдохнуть тут, то лучше с пользой».

Одним ухом я время от времени продолжал вслушиваться в бодрые разглагольствования Лефорта, в ярких красках описывающего мне все прелести «карошего зольдата».

Хватит! Мне хватило такого рода романтики при Ване Грозном. Тоже там старался плыть по течению и особо не отсвечивать. А что в итоге? На дыбе распяли и все нутро отбили! Тут я пойду другим путем… Хватит сиськи мять! Я этот мир поставлю на рога! Или, если понадобится, обломаю их. Да, да, да! Пусть про эту эпоху я не знаю всех подробностей и не смогу назвать цвет кальсон ближайших сподвижников будущего императора Всероссийского или проследить до самых тонкостей весь маршрут похода русской армии до реки Прут. Однако я знаю главное! Я знаю, с чего все начнется и чем все закончится. Не надо быть провидцем, чтобы понимать, что сейчас в истории России наступает та самая реперная точка, после которой дальнейшее развитие страны может пойти по совершенно другому пути. Вот грохну сейчас царевича Петра куском деревяшки, и престол окончательно останется за царевной Софьей, которая придерживалась совсем других взглядов на будущее Московского царства. Властная, малообразованная, она во многом придерживалась старинных обычаев и традиций.

А могу стать и ярым петровским сторонником. Думаю, мое знание будущего позволит без труда занять то самое положение, что занял Александр Данилович Меншиков. Напротив, я даже уверен, что мне с легкостью удастся это сделать! Разве я не знаю, что в таком возрасте хочется подростку? У сеструхи сын почти такого возраста, и у нас с ним прекрасные отношения. Понятно же, что юный Петя едва ли не физически ненавидит атмосферу дворца, где он, мягко говоря, не первый наследник. Это живой, любознательный пацан, который жаждет приключений, открытий, нового, пусть и негативного, опыта. А кто ему может дать этот самый опыт? Кто перед ним может открыть совершенно новый, взрослый мир, который ни капли не похож на его собственный? Глупый вопрос! В том мире это был Лефорт со своими единомышленниками из Немецкой слободы, которые очаровали будущего правителя Российского государства романтикой дальних морских путешествий, необычайной свободой нравов, ниспровержением авторитетов! Дав ему пищу для ума, они завоевали его сознание. Подложив ему пронырливую девицу Анну Монс, они завоевали и его тело. Все, с этого момента он стал их на все сто процентов!

Однако теперь все это в прошлом. Теперь не Лефорт должен стать его кумиром, а я! Я, обычный подросток, недавно торговавший пирогами, должен стать тем, кому Петр будет смотреть в рот и на кого стараться во всем походить. Не думаю, что для меня это непосильная задача. Не нужно только щелкать хлебалом, и все получится…

– Кароший зольдат может стать большой человек! – Лефорт все продолжал говорить, и, как это ни странно, его слова удивительным образом ложились на мои мысли. – Государь даже может пожаловать тебя в благородное сословие. А большой человек может очень многое. У тебя будут земли, свой замок, много серебра и, может, даже баронство.

«Земли? Замок? Баронство? Ха-ха-ха! А почти пол Сибири не хочешь? А княжеское достоинство? А регентство при императоре? А может, чем черт не шутит, и сама императорская корона?!»

Я на мгновение обернулся назад, окинув взглядом оставляемый позади многолюдный рынок, распавшийся деревянный лоток и раздавленные пирожки. Я прощался со своей прошлой жизнью, где сначала был ханом Ядыгаром, бывшим правителем Казанского ханства, чернокнижником и изобретателем, а потом обычным пацаном – торговцем пирожками. «Какая ирония судьбы. Я был, пусть и недолго, ханом, повелителем жизни и смерти тысяч подданных. Через несколько дней стал заложником и почти сразу же ближником самого Ивана Грозного. А пару минут назад этот проклятый портал сделал меня никем! Нет, я даже меньше чем никто! В местной иерархии продавец пирогов Алексашка находился чуть выше нищего погорельца, стоящего на паперти, и ниже такого же пацана, но торгующего мясными обрезками. Вот это карьера!»

Правда, чуть позже, когда внутри меня утих гнев и уверенности стало чуть больше, я осознал, что совершенно несправедлив к судьбе, кляня ее на разный лад. «Я должен судьбу, провидение или Бога на коленях благодарить, что не затерялся в портале, не погиб от яда какого-нибудь не в меру обидчивого боярина или не сгинул в царских пыточных подвалах. Мне же несказанно повезло жить! Мне дан еще один шанс все исправить! А я же вновь скулю и жалею себя…»

– Ты што молчишь, малшик? Оглох от шастья? – Я настолько погрузился в свои мысли, что Лефорту с трудом удалось до меня достучаться, когда мы оказались перед воротами его двора в Немецкой слободе. – Я тебя карашо понимайт. Я тоже был очень сильно радоваться, когда меня взял в обучение мой дядя, старый наемник. – Швейцарец ностальгически закатил глаза, видимо вспоминая свои детские годы. – Это было очень карашо. Конечно, малшик, я должен был много, очень много работать, чтобы стать кароший зольдат!

Горделиво приосанившийся, Лефорт поправил на своем боку ножны с клинком и отворил ворота во двор, где его уже ждал какой-то коротконогий и согнувшийся в поклоне мужичок.

– Ганс, – я едва не упал от имени мужичка самого затрапезного вида, у которого просто физически не могло быть такое имя, – этот малшик есть мой слуга. Звать его Лексей, – в меня тут же воткнулся колючий взгляд Ганса. – Покажи ему его место…

После чего Лефорт повернулся ко мне и прищурился.

– Ты не забыть мои слова про много и много работать, чтобы стать кароший зольдат?

Я, конечно же, отрицательно мотнул головой, мол, все прекрасно запомнил и помнить буду до конца своей жизни.

– Карашо! Вот тебе первое задание, которое нужно выполнить зер гут! Очень карашо, Лексей! Здесь папир, маленький бумажка.

Перед моим носом помахали небольшим куском желтоватой бумаги, сложенной в несколько раз.

– Ты должен отнести папир в дом моего знакомого, герра Монса. Понимайт? Это в конце слободы. Дом с высоким шпилем и резными воротами. Бегом, бегом! Чтоб пятки сверкат! Я внимательно смотрет! Гляди, малшик, я не люблу лентяй и неуч! Для них у меня всегда наготове много-много кароших розг!

Глава 2. Первые шаги

«Приветствую тебя, о нашедший этот свиток! Ты достойнейший из достойных, раз смог преодолеть сотни верст пути через девственную тайгу, быстрые горные реки и бездонные ущелья в поисках моего последнего убежища, в котором я, повелитель одной шестой части земной суши, скрылся от всех в желании в одиночестве встретить свой последний миг. Возрадуйся, путник! Наградой твоему упорству станет приобщение к величайший тайне нашего мира, которая откроется на страницах этого свитка…

Позволь прежде назваться своим именем, которое здесь, в окружении беззаботных птах и диких зверей, я не слышал уже целых шесть с половиной лет. Я был известен под именем Александра Великого. Подобно великому воителю седой древности я смог железной рукой объединить в одном царстве сотни народов и подарить им мир и благоденствие вместо бесконечных войн и болезней. Были у меня и другие имена, и грозные прозвища, и пышные титулы, перечисление которых займет слишком много времени и сил, которых мне отмерено не так уж и много. Я расскажу лишь об одной своей жизни, с которой и началось мое путешествие сквозь время и пространство.

В той, прошлой жизни, многие события которой уже благополучно стерлись из моей памяти и больше не докучают мне долгими ночами, меня звали Денис Антонов. Я был обычным человеком прошлого, настоящего и обычного, как я был уверен, будущего. Однако у неумолимого рока или фатума на мой счет были совсем иные планы, в которых спокойствию и предсказуемости совсем не было места.

Я бредил одной картиной, в которую гениальный маринист вложил всю силу своих эмоций и которую наделил способностью переносить людей сквозь время и пространство. С самого детства мне снились ее изумрудные волнистые линии, изображавшие полуденное море. Я бредил ею…

Первый раз я шагнул в пучину времени, когда лицом к лицу встретился с той проклятой картиной. Неведомой силой и волей меня забросило на десятки веков в прошлое, где я был обречен через кровь и боль искать путь домой. Я стал подручником одного из сильнейших правителей древнего мира, за могущество и жестокость которого проклинали и столетия спустя…

Через ужасную смерть я обрел шанс вернуться домой, но рок вновь зло посмеялся надо мной. Теперь я был заточен в босоногого незнатного юнца, Сашку Меншикова, который добывал себе пропитание продажей пирогов на рынке и мечтал лишь о теплой кожаной обувке. Страшнее постоянно испытываемого мною голода, лютых побоев отчима здесь было лишь терзающее меня знание о грядущих тяжелых испытаниях, ожидающих и меня, и окружающих людей, и страну. Приближался полный трагичных и страшных событий XVIII век, который, словно борец на ринге, переломит через колено мою страну и направит ход ее истории в совершенно ином направлении…»

Здесь на жарком июньском солнце, сидя на охапке душистого сена, было так уютно, так приятно мечтать, что я едва не мурлыкал от испытываемого наслаждения. Нежась на солнце, я вспоминал, что было со мной, и строил планы на будущее. «Что за херня в голову лезет?! Прямо как начало из какого-то фантастического романа. Что-то я совсем расслабился, а мне нельзя расслабляться! Совсем нельзя расслабляться! Сейчас я Алексашка, и только от меня самого зависит, смогу ли я стать могущественным Александром Меншиковым, приближенным самого Петра Великого, и вернуться назад».

– Ах ты, зараза! Вона, паскудник, куды забрался, – мое убежище, наконец, было раскрыто; у сарая снизу вверх на меня глядел обозленный Ганс, или, по-нашему, Гришка, слуга моего хозяина Франца Лефорта. – Хозяин его кличет, а он в ус не дует. Рожу отворачат. Быстро слазь! – Задрав вверх свою жидкую бороденку, он яростно тряс жилистыми кулаками. – Говорил я хозяину, ужо говорил, шта палок тобе требытся. Пяток как дать, чтобы шкура-то лоскутами слезла, туточки бы ласковым стался!

Не став слушать его разглагольствования о пользе вымоченных в густом рассоле березовых прутков для воспитания неразумных отпрысков, я сиганул с сеновала и понесся к хозяйскому дому. Вот так я, Денис Антонов, бывший неплохой искусствовед и антиквар неполных тридцати лет, и оказался в шкуре не по годам развитого шестнадцатилетнего паренька Алексашки Меншикова, бегущего на зов своего нового хозяина Франца Лефорта, полковника российской армии на службе у правительницы Софьи.

– Беги, зараза, беги! – несся мне вслед вопль сразу невзлюбившего меня Ганса. – Все равно быть тобе битым. Хозяину усе кажу…

Что мне угрозы этого зловредного мужичка высечь или наябедничать, когда я строил поистине наполеоновские планы. С первых же минут в этом времени, в личине юнца Меншикова, я решил не повторять ошибок своей прошлой жизни, из-за которых и закончил ее в мучениях на дыбе. Больше никаких поисков картины-портала, пока я не встану крепко на ноги! «Хватит ныть про свою прошлую жизнь. Все! Все эти воспоминания о мягком диване, жестяном ящике с полупроводниками и микросхемами, пиве „Яггер“, гигантских бургерах, скорости под полторы сотни на хорошей тачке и т. д. нужно на время задвинуть на самые задворки моей памяти. Сейчас это только мусор, отвлекающий меня от цели! Выжить и возвыситься! Кулаками, зубами и ногтями прогрызть себе путь наверх. Ну что, Петр Алексеевич, надевай корону быстрее, а то это сделает кто-нибудь другой. Я, например…»

– Лексей, я тебья искал. – Лефорт, как всегда «при параде», затянутый в строгий мундир прусского фасона, уже меня встречал на крыльце дома, постукивая стеком по голенищу ботфорта. – У меня есть для тьебя поручение. Тебе идти к Монсу.

Я с трудом сохранил невозмутимое выражение лица, едва вновь, уже четвертый раз за пару дней, всплыла эта фамилия. «Как на работу к ним шатаюсь. Что-то немчура явно замышляет…»

Мне в руки лег небольшой клочок бумаги, свернутый в конвертик и украшенный сверху капелькой сургуча. Выдавленный на сургуче оттиск перстня Лефорта словно подмигивал мне – мол, все запечатано и тебе вряд ли удастся сунуть сюда свой любопытный нос.

Провожаемый внимательным взглядом хозяина, я быстро прошмыгнул за ворота и вприпрыжку побежал по широкой улице. Правда, через пару сотен метров я перешел на шаг. До семейства Монсов здесь было версты три-четыре, и спешить особо было не нужно. Кроме того, мне было о чем поразмыслить.

«Нюхом чую, что-то намечается. Лефорт носится словно стрелянный в одно место. С Монсами идут какие-то постоянные терки. Они определенно что-то готовят… Уж не переворот ли?» Я мысленно примерил Лефорта на роль вождя восставших или хотя бы его помощника. Но тут же отринул это предположение. «Не-а. Собственно, какого рожна ему мутить бучу? Правительница Софья его более или менее привечает. Вчера сам мне хвастался, что она его полковником пожаловала. Да и толком нет за ним силы. Те две роты иноземного строя, короче наемников, которыми он командует, даже близко не стояли рядом с четырьмя, а то и пятью десятками тысяч стрельцов царского войска… Если не заговор, тогда что? Не знаю!»

Словом, я в очередной раз за последние дни начинал крыть последними словами свои провалы памяти в отечественной истории. При всей массе моих специфических знаний – об итальянских, голландских, испанских живописцах эпохи Возрождения, составе масляных красок Леонардо да Винчи, устройстве испанской аркебузы середины XVI века, характере переплета первых западноевропейских печатных книг, смысле геральдических символов и т. д. – эпоха Петра I оставалась для меня полной многочисленных белых пятен. Конечно, общеизвестные вещи о великом правителе и его верном сотоварище, которые уже давно стали нарицательными, мне были известны. Это и пресловутая продажа пирожков на заре карьеры Меншикова, и необыкновенная сила, и рост Петра, и знаменитые пьяные кутежи и дебоши царской компании в России и Голландии, и царское увлечение токарным делом. Однако, очень многое другое, что для местных было ясным и понятным, я просто не знал. Поэтому мне приходилось вести себя крайне осторожно.

«Ладно, если я не помню, что вскоре произойдет, то попробуем подумать. Знаний нет, но башка-то на плечах осталась… Итак, Лефорт о чем-то активно договаривается с Монсом. Оба они, в принципе, фигуры невеликие в местной политике. Лефорт – командир неполных двух сотен наемников, а Монс – торговец вином, пусть и довольно зажиточный. Никто из сильных мира за ними не стоит, на помощь людьми и деньгами им тоже рассчитывать не приходится. Вообще, что их может связывать? Деньги? Не факт. Родственные чувства? Вряд ли. Общий бизнес?»

В какой-то момент я остановился, поняв, что, глубоко погруженный в себя, свернул не в том месте. Эта часть Кукуя – другое название Немецкой слободы – мне не особо была знакома. Вокруг меня находились преимущественно каменные двухэтажные дома с нависавшими над ними черепичными крышами и аккуратными башенками. В вытянутых стреловидных окнах домов блестела слюда, а кое-где и цветное стекло.

Дорогу я все же нашел, хотя мне и пришлось потратить на это еще полчаса. Дом господина Монса оказался довольно большим. Каменные палаты возвышались на два этажа. С боков к ним были пристроены две аккуратные башенки с остроконечными крышами, напоминавшими башни средневековых замков. Средневековая тема повторялась и на кирпичном заборе, верх которого напоминал крепостную стену. По всей видимости, господин Монс очень хотел быть бароном с собственным замком, а может, и графом.

Дальше просторной прихожей меня, как и в прошлый раз, не пустили. Видно, рылом не вышел. Слуга с пренебрежительной миной на лице взял у меня письмо и, положив его на поднос, понес в соседнюю комнату, откуда доносились два голоса – грубый мужской и тоненький женский.

На цыпочках я подошел к здоровенному деревянному комоду под добрых два метра и вытянул шею в сторону голосов. С этого места мне было не только слышно, но и видно тех, кто находился в гостиной.

– …бр-бр-бр, Аннет, – полный мужчина с несколькими подбородками что-то выговаривал девушке-подростку, которая стояла напротив него с независимым видом, уперев руки в бока. – Бр-бр-бр-бр бр-бр-бр-бр Питер! – Монс, по всей видимости это был именно он, говорил явно на немецком, поэтому некоторые слова мне были знакомы. – Либе бр-бр-бр-бр! Ду бр-бр-бр бр-бр-бр. Питер бр-бр.

Я почти вжался в этот злосчастный комод, что не давал мне рассмотреть девицу получше. Несмотря на то что деревянный монстр не поддавался, увидеть мне кое-что все же удалось. Анна оказалась довольно привлекательной, на мой вкус, девицей. Чуть выше среднего роста, с копной роскошных каштановых волос, которые свободно спадали на девичьи плечи, она чем-то напоминала леди Винтер из советского фильма о мушкетерах. Она также гордо вскидывала подбородок, когда была чем-то недовольна или с чем-то не согласна. Губы чуть припухлые, подчеркнуто красные, подведенные выразительные глаза довершали образ роковой соблазнительницы.

– Фатер, бр-бр-бр, – что-то недовольно ответила она отцу, отрицательно мотнув головой. – Бр-бр-бр-бр бр-бр-бр!

В этот момент вошедший в гостиную слуга передал Монсу письмо, которое им сразу же было распечатано. Не знаю, что было внутри, но хозяин дома едва сдержал радостный возглас. Сияя лицом, он еще более энергично начал что-то втолковывать дочери.

– Бр-бр-бр-бр бр-бр-бр Питер! Бр-бр-бр кайзер! – Он повышал голос все громче и громче. – Аннет, бр-бр-бр-бр бр-бр-бр! – продолжал напирать Монс. – Бр-бр-бр бр-бр-бр!

Качавшая головой Анна шагнула в сторону, совсем исчезнув с моих глаз. Не сдержавшись, я уже наметился влезть на стоявший рядом стул, но кто-то вдруг с такой силой вцепился в мое ухо, что на глаза аж слезы навернулись.

– Ах ты, щенок! – Незаметно подскочивший слуга Монса отвесил мне леща, отчего я кубарем полетел на пол. – Куды буркалами своими зыркаешь? На хозяйку?! – наседал на меня мордатый парень, растопырив руки в стороны. – Рылом грязным не вышел! Такой красе князя подавай, а то и кого поболе…

Мне бы за дверь махнуть и дать стрекача, да в ступоре я оказался, причиной которого стали брошенные мордоворотом Монсом слова. Поэтому меня, словно кутенка, подняли в воздух и, сопроводив пинком, выбросили на улицу.

– Голодранец! – с этим воплем массивная деревянная дверь, обильно оббитая железными полосами, и закрылась, оставив меня валяться на дороге.

«Медовая ловушка… Неужели эти черти решили свою деваху Пете подсунуть? Красавцы, блин! А что?! Насколько я успел рассмотреть, все при ней. Ягодка уже созрела». От посетившей меня догадки я вспотел. «Смотри-ка, и князя, оказывается, ей мало… Вот тебе и Анна. На будущего правителя Российской империи наметилась».

Признаться, когда на меня накатывало волнение, я почему-то напрочь забывал про свое искусствоведческое образование и едва не скатывался до уголовной фени. В моей речи тут же начинали проскальзывать блатные или околоблатные словечки. От кого-то я слышал, что таким образом человек старался справиться со стрессом…

Словно в тумане, я встал с каменной брусчатки и побрел от дома прочь. Такие новости нужно было «прожевать» в полной тишине, с толком и расстановкой, что, собственно, я и сделал, добравшись до лефортовского двора и забравшись в свой укромный уголок на сеновале.

Вот, оказывается, что их связывает. Козырный интерес, мать их! К Пете с дальним прицелом решили подмазаться. А ведь как складно-то у них все получается. В памяти у меня снова всплыл притягательный образ юной немки, ладная фигурка, бесстыдный взгляд которой не должны были оставить будущему самодержцу ни шанса. С головой окунувшись в патриархальный мир Ивана Грозного и успев немного познакомиться с почти не изменившимися нравами конца XVII века, я прекрасно понимал, что Петр не устоит перед чарами юной соблазнительницы. И дело было совсем не в том, что царевич рос монахом и пугался «аки библейского Левиафана» обнаженного женского тела. Наверняка он уже был прекрасно просвещен, чем отличаются мужчины от женщин, и не раз на практике проверил это знание. Дело было совсем в другом – в его окружении и царивших там нравах! Не будем забывать, что на дворе был махровый патриархат, который применительно к особам знатных кровей вообще приобретал жесткие нравы мусульманских обществ. Здесь девицы дворянских и боярских семей почти все время проводили на женской половине своих домов, где единственным их развлечением было перемывание косточек соседям. Каждый их выход на улицу больше напоминал выход боящегося за свою жизнь преступного авторитета, плотно окруженного многочисленной охраной. Девиц также сопровождал десяток всяких мамок, кормилиц и служанок, за которыми, в свою очередь, зорко приглядывала многочисленная дворня. Из образования невольным затворницам было доступно лишь изучение Псалтыря и основ ведения домашнего хозяйства.

Кто из современниц Петра в таких условиях смог бы конкурировать с довольно образованной для своего времени, весьма свободной в нравах Анной? Притом соблазнительница имела еще одно немаловажное преимущество перед всеми остальными претендентками на сердце и голову царевича – принадлежность к совершенно иному миру, который был чуждо привлекателен и совершенно не похож на мир Петра. В мире Анны по морям бесстрашно плавали уже целые эскадры кораблей с пушками и сотнями моряков на борту, открывались университеты, гремели роскошные балы у монархов и правителей, города одели свои здания и дороги в камень, горожане щеголяли в удобном новомодном платье и не были скованы старыми патриархальными обычаями и традициями. Это был совершенно новый мир, очень привлекательный для юного Петра, жаждущего чего-то необычного и категорично отличного от его образа жизни.

К сожалению или, может быть, к счастью, в своих рассуждениях я оказался прав на все сто процентов! Не зная толком исторических подробностей той эпохи, куда меня занесло, я «увидел» этот разворачивающийся прямо на моих глазах хитроумный план с такими далеко идущими последствиями, что диву даешься. Полковник Франц Лефорт, бывший по большому счету одним из многочисленных нашедших приют в России искателей приключений, наемников пистоля и шпаги, задумал кардинально изменить свое социальное положение, приблизившись к будущему правителю огромной державы. Царевич Петр, не по годам развитый подросток, с фанатичной жаждой интересовавшийся морскими кораблями и западноевропейскими военными обычаями и традициями, подходил для этой цели как нельзя лучше. Благодаря своему немалому военному опыту службы у разных европейских царьков и барончиков, Лефорт много интересного поведал юноше о современной армии, ее приемах и тактике, новом оружии и пушках, слабых и сильных сторонах различных родов войск. Собственно, именно этим хитрый швейцарец и занимался последние несколько месяцев, взяв Петра под свою плотную опеку. Лефорт часами рассказывал о войнах, в которых он участвовал; о занимательных случаях, произошедших с ним или с его товарищами в каком-нибудь бою. А что, собственно, еще нужно подростку, который был практически полностью предоставлен самому себе? Приставленные к нему слуги – пожилой стрелец и мужик-выпивоха – просто физически не поспевали за энергичным Петром, который был готов носиться едва ли не двадцать четыре часа в сутки.

Думаю, в какой-то момент швейцарец осознал, что только его усилий для достижения цели явно будет недостаточно. Ведь всегда может появиться какой-нибудь новый наемник, у которого будет еще больше занимательных историй и опыта. Нужно было еще как-то привязать Петра к себе. Как оказалось, ответ на этот почти сформулированный вопрос был до боли простым и вечным как сам мир. Шерше ля фам, как говорят в стране шампанского, или ищите женщину, которая могла бы юного царевича привязать к новым друзьям не хуже пут. На Кукуе с покладистыми девицами подходящего возраста проблем не было. Здесь можно было с легкостью подобрать себе в пару и блондинку, и брюнетку, и рыжую. Однако Лефорта устраивала лишь одна из них – Анна, дочь зажиточного торговца вином Иоганна Георга Монса, так как она обладала некоторыми, очень нужными для дела, качествами. Эта девица была неплохо образованна для женщины, обладала весьма изысканными манерами, и к тому же весьма преуспела в искусстве обольщения мужчин, в чем не так давно смог убедиться и сам Лефорт.

Убедить Монса труда не составило. Какой бюргер, не мечтающий о лишней монете, откажется от того, чтобы пристроить свою дочь в качестве фаворитки будущего царя, а может, и чем черт не шутит, и царицы? Строптивую Анну тоже удалось уломать, пообещав совершенно райскую жизнь. Девица сразу же поняла, что фавориткой царевича быть гораздо выгоднее, чем женой какого-то толстого пивовара с соседней улицы.

Правда, я не видел в планах Лефорта, Монса и его дочки чего-то из ряда вон выходящего и не свойственного духу и этого, и моего времени. Разве и в наше время не считается нормальным, когда ты ищешь выгоды для себя и своей семьи? Разве мы не склонны строить планы, основываясь на обмане и хитрости? Конечно да! Желая получить повышение по службе, добиться расположения особы противоположного пола, получить что-то очень желанное, мы, как правило, с легкостью идем на сделку со своей совестью.

Словом, в выигрыше оказывались все. Лефорт получал новые чины и звания, Монс – будущего царя в почти зятья, Анна – солидное обеспечение. Лишь я, Алексашка Меншиков, оставался не у дел, так как меня в этой комбинации не было и в помине. По крайней мере, я думал именно так. Однако последовавшие уже в этот самый день события показали, что я глубоко ошибался.

– Хей, Лексашка! – к моему глубокому удивлению, я вдруг услышал голос хозяина, в нетерпении стучавшего тростью по доскам сарая. – Ганс сказать, ты здесь. Спускайсь. У меня есть очень серьезный разговор.

Раскидав слежавшееся за долгое время моего сидения сено, я стал спускаться. Было непонятно, чего Лефорту от меня понадобилось. Может, на меня наябедничал его приятель Монс, что я подглядывал за ним и его дочерью. А может, эта скотина Ганс что-то наговорил лишнего.

– Пошли в дом. Будем говорить.

Развернувшись, швейцарец потопал прямо по грязи; с его едва ли не метровыми ботфортами себе можно было это позволить, а вот мне, в лаптях, пришлось не сладко.

– Проходи. Садись.

Расположились мы, по всей видимости, в кабинете; по крайней мере, об этом говорили и десятка два книг в тяжелом комоде, и массивный письменный стол с какими-то бумагами. В этой части дома я не был ни разу, поэтому с любопытством вертел головой по сторонам, стараясь увидеть как можно больше. В моем положении любая мелочь могла оказаться полезной.

– Вот, здесь взвар. Горячит и согревает. – Он поставил передо мной глиняную кружку, гигантскими размерами напоминающую классическую пивную. – Ты есть кароший слуга, Лексашка.

Под внимательным, оценивающим взглядом Лефорта я чувствовал себя словно на каких-то смотринах. Что он от меня хотел? Зачем позвал? Пока я слышал от него лишь общие слова и никакой конкретики.

– Ты служить у меня почти месяц, и я доволен. Ты честный, – продолжал швейцарец нахваливать меня. – Не вор. Да, да, я не раз проверять тебя. Я приказал Гансу оставлять в разных местах пфенниги…

Честно говоря, мне все еще не было понятно, куда он ведет. Конечно, я помню, как перед крыльцом несколько раз находил монетки и даже перстень. Думал, их потеряли. А оказывается, проверка это была… Хм, интересно.

– Исчо ты очень умный малшик. У тебя есть голова на плечах, – с усмешкой швейцарец выразительно постучал по своему лбу. – Я уверен, что ты далеко идти. Конешна, если тебе помогать. Ведь с помощью кароших и верных друзей в жизни легше? Они тебе помогать, а потом и ты им помогать. Гуут?!

Естественно, я утвердительно кивнул. Кто в здравом уме не согласится с этим утверждением? Постепенно у меня появлялась догадка, куда клонит Лефорт.

– Ты, Лексей, достоин большего. Ты можешь стать настоящий зольдат, официир. Посмотри вокруг. – Лефорт обвел взглядом свой кабинет. – У тебя тоже должен быть свой дом. Кароший, каменный дом, куда ты привести жена, детишек. Ты хотеть свой дом? Стать знатным?

Я опять кивнул, как фарфоровый китайский болванчик.

– Я могу тебе помогать. Скоро в мой дом приходить знатный человек, который может изменить твою судьбу. Ты стать богат. Потом ведь ты не забыть своего старого хозяина?

А вот теперь-то мне все стало ясно! «Ай да старина Франц! Ай да сукин сын! Он же решил обложить Петра Алексеевича по всем правилам военной науки. Блин, со всех сторон загоняет, как волчару… Смотри-ка, с одной стороны, Лефорт действует на Петра сам, напрямую. С другой стороны, к царевичу подкатывает красотка Анна Батьковна, обязанная Лефорту. Теперь еще появляюсь я в качестве то ли слуги Петра, то ли его друга. Естественно, я тоже буду по гроб жизни обязан „доброму дяде“ Лефорту. Красавец! Нет, даже красавелло! Какой расчет! Просто и гениально… Черт, мне даже завидно».

Согласие я свое, конечно, дал. Правда, пришлось немного подыграть Лефорту, чтобы моя реакция на такое предложение выглядела как можно более естественно. Нужно понимать, что предложение швейцарца для недавнего торговца пирожками было, как вытащить не просто золотой, а бриллиантовый билет. Знакомство с будущим царем, которому вдобавок тебя представят в самом лучшем свете, почти автоматически означало, что на тебя посыпятся многие-многие-многие блага. Это понимали и он и я! Поэтому я и дал жару с многократным именованием Лефорта отцом родным, спасителем убогих и сирот, глубокими поклонами.

Нужно ли говорить, что этой ночью заснуть мне так и не удалось. Так проклинаемая мною судьба или злой рок выкинули очередной фортель, к счастью благоприятный для меня. Теперь мне не нужно было искать выходов на будущего царя. Правда, на горизонте появилась другая проблема: а чем я, собственно, могу заинтересовать Петра Алексеевича? Что я могу предложить будущему потрясателю основ Российского государства, чтобы стать его самым близким сподвижником? Не историями про торговлю пирожками же его заинтересовывать, в самом деле.

К счастью, не сильно разбираясь во всех исторических перипетиях эпохи, я обладал многими другими знаниями, ценность которых в глазах царевича могла быть просто неимоверной…

Глава 3. Знакомство с царем Петром

Нас, всех слуг и дворню, собрали с самого утра во дворе, у крыльца дома. Почти десяток человек: цыганистого вида хромой конюх, трое молодых горничных в белых передниках и странных чепцах на голове, красноносый, переваливающийся с ноги на ногу повар, пара мордатых детин-сторожей, угрюмо поглядывавший на всех Ганс и двое каких-то бродяг, которых я редко здесь видел. Сам хозяин долго себя не заставил ждать и появился едва ли не сразу, как мы собрались.

– Все слушайт меня внимательно! Очень внимательно! – Чувствовалось, Лефорт был сильно взволнован. – Завтра сюда приехать очень важный человек. Это очень знатный господин, очень. – Он таким взглядом прошелся по нам, будто хотел удостовериться, что мы действительно прониклись особой важностью завтрашнего мероприятия. – Все должно быть очень карашо! Зер гут! – Его указательный палец взлетел вверх, уверенно протыкая воздух. – Ганс! – вдруг заорал он так, что слуга едва не подскочил на месте. – Все здесь вычистить! Чисто-чисто! Увижу даже маленькую соломинку, шкуру спускать! Брусчатку мыть! Щелоком! Тереть песком! Чтобы блестеть! Вы! – Он перевел взгляд на присмиревших горничных. – Ковры чистить…

Значит, как сказано в одном из старых фильмов, «мы на пороге грандиозного шухера». Пожалуй, точнее было не описать то, что началось в доме Лефорта. Все слуги, дворня, словно наскипидаренные, носились по дому: моя, чистя, полируя, крася все подряд. В открытые ворота двора то и дело въезжали телеги, нагруженные мешками, бочонками, какими-то рулонами. Как чумной бегал и сам швейцарец, старавшийся успеть везде и проследить за всем.

– Лексей! – догнал меня его вопль возле конюшни, где я думал в спокойствии и тишине хоть пару минут дух перевести: загонял меня старина Ганс как сивку. – Что сказать господин Монс? Он и фрау Анна приходить?

Я тут же кивнул в ответ.

– Это есть очень карашо, малшик. Зер гут! Завтра быть знаменательный день!

Высоко поднявший вверх палец швейцарец был явно воодушевлен. Его усики едва не торчком стояли. Сам же Лефорт от переполнявшего его возбуждения не мог устоять на месте и мерил крыльцо шагами.

– Знаить, кто приехать к нам в гости завтра? – хитро взглянул он на меня. – Это сам наследник! Царевич Петр! Это стать великий день для всех. И для тебя, Лексей. – Крючковатый палец сразу же уперся в мою грудь. – Ты ведь помнить о наш с тобой разговор. Запомни, это есть наш шанс…

От Лефорта я уходил в довольно расстроенных чувствах. Не скрою, я думал, что до встречи с будущим императором у меня еще есть время. «Блин! Уже завтра! Жук, раньше, что ли, сказать не мог?!» Я ставил на эту встречу слишком много, скажем, даже все! «Черт, что делать? Что делать?»

Двор я пересек словно метеор. Взлетел по лестнице и рыбкой нырнул в сено, зарывшись в него с головой. Сейчас мне срочно нужно было выработать хоть какой-то план…

– Надо успокоиться, успокоиться, – бормотал я, пытаясь расслабиться. – Блин, успокоишься тут! Вот придет он, что я ему скажу? Добрый день, царевич? Бонжур, наследник престола? Или хеллоу? Да этот пацан меня пошле… – запнувшись, я замолчал; у меня мелькнула какая-то мысль. – Пацан, пацан. Это же всего лишь пацан, мальчишка. У меня же уже получилось один раз стать его другом? Получилось. Что, Петр семи пядей во лбу, что ли? Он обыкновенный подросток, который просто обожает приключения и развлечения! Яркое подтверждение этому его игра с потешными войсками. Как там было? Крепости делали из снега, стреляли из пушки пареной репой, на лодке плавали по озеру.

Этот разговор с самим собой удивительным образом успокаивал. Я бормотал все новые и новые доводы, которые казались мне довольно убедительными. Постепенно выстраивалось и некое подобие плана дальнейших действий.

– Неужели я, человек XXI века, не смогу произвести на него впечатление? Если уж меня при Иване Грозном слушали с открытым ртом, то и сейчас, думаю, будет так же. Что, у меня баек осталось мало? Еще какие-нибудь фокусы бы не помешали. С теми же картами, например, могу много чего показать. Еще с веревками парочка фокусов у меня имеется. Хорошо бы, как Нео в «Матрице» ложку согнуть. Подожди-ка, ложку сгибать не обязательно. Достаточно просто сделать вид, что ты ее согнул, – тут мне припомнился гулявший в Сети ролик про нечто похожее, где паренек на камеру делал вид, что гнет чайную ложку силой воли. – И еще бы что-нибудь убойное, чтобы наследник минут пять-шесть с открытым ртом ходил. Что-нибудь эдакое, взрывающееся…

Вот тут я снова замолк, понимая, что нащупал просто убойный аргумент в разговоре с Петром. О его фанатичной любви ко всему стреляющему и взрывающемуся, я прекрасно помнил из курса истории и думал сыграть на этом. Значит, мне нужен фейерверк. Пусть это будет самый простенький, плохонький, но, главное, настоящий огненный дождь. Хорошо бы, конечно, забабахать что-нибудь грандиозное. Чтобы все взрывалось, гремело, шипело и сверкало, а из центра выхожу я… Блин! Бред какой-то в голову лезет! Какой к лешему фейерверк?! Петр уже завтра будет здесь. А с салютом пару дней ковыряться надо при условии, что с ингредиентами проблем не будет. Как я все успею сделать – и сам фейерверк, и место приготовить? Не дай бог кого-нибудь пораню или вообще убью. В спешке ведь можно такого накуролесить, что за голову будешь хвататься.

– Жаль, конечно, что не получается, – я перевернулся на спину и стал разглядывать лучики солнца, пробивающиеся через обветшавшую соломенную крышу. – Было бы красиво… А может, попробовать что-то попроще? Какой-нибудь детский фокус?

Я вновь задумался, усиленно копаясь в своих детских воспоминаниях. Как на грех, в голову лезли какие-то глупости – бросаемые с многоэтажек презервативы с водой, подкладываемые на сиденье одноклассникам кнопки, мазание лица спящих друзей зубной пастой в пионерских лагерях, засыпка соли в сахарницу, склеивание страниц учебника, привязывание к бродячему кошаку жестяной банки и т. д. Все это, конечно, было смешным для мальчишки определенного возраста, но совсем не тянуло на то, что мне было нужно.

– А может, его не смешить надо, а напугать? – в голову вдруг пришла другая идея. – Возьму вон из деревяшек маленькие клыки настругаю и за губы засуну. Потом выскочу из-за угла и зарычу… – после секундной паузы я добавил: – И в Магадан поеду, снег убирать. Блин, какой к черту Магадан?! В Соловки! Не-ет, Петра пугать глупо. Себе дороже. А вот при нем напугать кого-нибудь другого… Кажется, царевич любил жесткие, на грани фола, шутки. Говорят, Петр I любил устраивать шуточные пожары, когда в городе пускался слух о страшном пожаре, звонили колокола, с ведрами носились стрельцы. Или любил в питье некоторым боярам наливать уксус, который заставлял выпивать залпом.

Словом, идея эта мне приглянулась. Тем более я уже знал, над кем хочу подшутить. Этой жертвой должен стать старина Ганс! Да, да, тот самый паршивец, что почему-то сильно меня невзлюбил и постоянно устраивал мне всякие пакости. То наябедничает Лефорту, то мою еду собакам отдаст, то затрещину мимоходом отвесит. «Будет, значит, тебе, Гансик, ответка. Вечерком прямо из темноты, как выскочу на тебя с клыками, торчащими изо рта! В штаны мигом наложишь!»

…Глубоким вечером, когда большая часть замученных слуг без задних ног дрыхла, меня вновь нашел хозяин. Ему явно не спалось и, похоже, нужна была компания. По крайней мере, на последнее намекали пара бронзовых фужеров и запечатанный сургучом кувшинчик в его руках.

– …Это карошая страна, Лексей, – икнув, начал Лефорт. – Вы все здесь… ты тоже совсем не понимать это. Московия очень карошая страна. Только церковь…

«О-о! Да вы, ваше благородие, нарезались». Швейцарца качнуло, но я вовремя поддержал его за руку. «Так скоро дойдет и до классического – ты меня уважаешь?» Конечно, глядя на разоткровенничавшегося Лефорта, я зубоскалил про себя. Было довольно смешно наблюдать, как всегда выдержанный, строгий, словно затянутый в невидимый корсет полковник буквально растекся на своем кресле.

Чувствуя, что откровения швейцарца затягиваются, я еще подбросил дров в здоровенный камин, который бы с жадностью заглотил еще столько же. Когда же смолистые поленья занялись огнем, заполняя теплом и запахом смолы гостиную, мне послышалось кое-что интересное. «Так… А вот с этого поподробнее, господин полковник».

– Сначала я думать, что здесь церковь другая. У вас можно верить по-другому. – Лефорт кивнул на скромно лежавшую на столе Библию, небольшую книгу в простом черном кожаном переплете. – Можно строить свои кирхе. Можно заводить своих просвитер. – Лефорт все чаще и чаще вставлял слова на родном языке. – Но потом я видеть другое…

Я превратился в «одно большое ухо», так как Лефорт начал рассказывать какие-то просто невероятные вещи. Судя по его сбивчивой, часто прерываемой пьяными бормотаниями речи, наша церковь при полной поддержке царевны Софьи жестко боролась с теми, кто пытался сделать что-то новое или изобретал что-то необычное. Запрещалось что-то изменять в старинных обычаях, военных уставах, домашних традициях, одежде, кухне и т. д. Из школьного курса истории и баек на своей работе в антикварном салоне я, конечно, много слышал про патриархальную Русскую церковь, которая веками словно цепной пес защищала все устоявшиеся обычаи и традиции. Слышал и про пресловутые бороды, которые имели знаковый и едва ли не сакральный характер для владельца; и борьбу с табаком, объявляли дьявольским; и про «немецкое» платье, которое осуждалось среди простого люда; и длинные рукава боярских шуб, что Петр I с такой яростью прилюдно отрезал; и т. д.

«Хм, что-то швейцарец прямо бочку катит на нашу Церковь. Насколько я помню, патриарх и сама царевна Софья, конечно, были противниками всяких петровских задумок, но чтобы прямо бороться с изобретателями… Если честно, лабуда какая-то. Как бы в итоге не узнать, что здесь свою инквизицию создали, чтобы с разными изобретателями бороться».

– …Мне говорить, нельзя другой платье для зольдат, нельзя другой эссен, нельзя другой курирен… э-э-э… лечить. Мол, все не по старине от Сатаны… Делать только так, как говорить они. Слушать, что говорят они. Слышишь? Так не должно быть, Лексей. Так нельзя. Они не понимать.

Полковник зачем-то попытался встать, но у него ничего не получилось. Привстав, он снова плюхнулся в кресло.

– Я говорить зольдат… Вашен… мыть хенде. Ты есть мыть руки, зольдат. Ты есть грязный! Швайне! – Лефорт «хлопнул» еще одну кружку. – А ба…туш…ка против. Так нельзя. Нихт рихтиг… Лексей, слышать меня? Они следить за всеми. За каждым смотреть. Не верь бату…шка… Э-э. – Он попытался еще что-то сказать, но не смог и… захрапел.

Я критически окинул тушу этого лося взглядом, прикинув, сколько он может весить, и отказался от идеи тащить его до кровати. «Определенно, не дотащу. На русских харчах откормился, боров. Плащом укрою его и хватит… Эх, задал ты мне загадку, Франц Батькович. Нехорошая это загадка… Чую я, и ответ на нее тоже нехороший».

Выбравшись из дома, я отправился в свое убежище, в котором спокойно можно было обо всем поразмыслить. Место тут было спокойное. Никто, кроме меня, на сеновал не лазил. Ганс считал это выше своего достоинства. Конюху, с его деревяшкой вместо ноги, было не до сеновала. Остальная дворня здесь тоже особо не шастала.

– Что-то я не пойму ни черта… – посреди душистого сена, в голову мне стали приходить очень странные мысли. – Помню же, при Ване я столько всего наворотил, что все должно быть совсем по-другому. Лекарни вон же при мне еще начали в городах ставить. Царские глашатаи по всем площадям, деревням и весям трубили, что в царские лекарни всяких травниц и знахарей набирают. Как говорится, приходи ко мне лечиться… А тут, что за херня такая творится? Церковь с цепи сорвалась и руки мыть запрещает? Сплю, что ли? – Я ущипнул себя, и резкая боль подсказала, что это реальность, а не сон. – Блин! Что тут творится?

По пьяному делу Лефорт ведь еще много чего рассказал, что еще больше запутало меня. Перемешивая русские слова с немецкими, он бормотал о какой-то старинной фузее с колесцовым замком и связанной с ней легенде. Мол, есть где-то в царских закромах огнестрельный огнебой, что привезен был из далекой-далекой страны на Востоке. Денно и нощно, рассказывал Лефорт, вот уже сто лет четверо дюжих монахов с пистолями и саблями, окропленными святой водой, сторожат это оружие. Боятся, что нечистый придет за своей фузеей и заберет ее.

– Постой-ка, уж не одно ли это из моих ружей, которое я сделал для Ивана Грозного во время одного из своих путешествий во времени? Шустро палит, замок с колесиками, все как у меня. – Мелькнувшая догадка мне показалась очень верной. – Вот, значит, как. Разобраться с моим ноу-хау не смогли. Лучше, значит, охаять и спрятать под замок. А зачем тогда эту мистическую мишуру наворотили? Сторожа-монахи со святой водой? Дьявола сюда приплели? Странно… Что-то не нравится мне все это. Дурно пахнет, друзья-товарищи.

Честно говоря, реальность, действительно, пахла не розами и подснежниками. Моя недолгая жизнь в личине последнего казанского хана Ядыгара, который в реальной истории должен был сгинуть на стенах осажденной крепости, как оказалось, внесла некоторые изменения в историю эпохи. Мое эффектное исчезновение из подземной темницы произвело на царя и его сподручников поистине неизгладимое впечатление, что не могло не сказаться на многом… И так не сильно светского склада ума, царь Иван Васильевич окончательно ударился в религию, начав с дикой яростью преследовать любые отклонения от традиционного уклада жизни, объявленного едва ли не главной православной ценностью Отечества. Сильно усилившаяся Церковь получила настолько широкие права, что ее структуры стали нередко заменять собой государственные органы. При многочисленных монастырях из иноков – бывших стрельцов и казаков – создавались особые церковные дружины, которые в городах и крупных селах вообще заменяли собой власть.

Церковь рьяно боролась с любыми отклонениями от патриархального канона, мощным катком давя скоморошьи ватаги, светские развлечения, любознательных розмыслов. В только что созданных лекарских школах молитва и пост стали наиглавнейшим средством и методом лечения, а лекарства заменили собой святая вода и крест. Привезенные из других стран книги сжигались, а сказанное в них объявлялось ересью.

Однако превращению России в теократическое государство, где верховный правитель сочетал в себе и высшую религиозную власть, помешала, как и в реальной истории, – Смута. Ослабленное и внутренними раздорами, и тяжелой войной с Речью Посполитой государство вновь погрузилось в пучину анархии.

История в очередной раз показала себя сложным заржавевшим механизмом, для поворота которого было недостаточно малого усилия. Здесь требовалось мощное комплексное воздействие по всем фронтам.

…Я же уже пригрелся под теплым покрывалом, лежа в своей каморке под лестницей, когда мне с жуткой силой захотелось по-маленькому. Выпитый на ночь ядреный квас настойчиво запросился на волю, и игнорировать это желание было бы очень опрометчиво. С проклятиями я вылез из тепла и, накинув на себя какую-то дерюгу, выбрался на крыльцо. От идеи справить нужду прямо здесь отказался.

– Сегодня с крыльца отливаешь, завтра срать в доме начнешь. Не-ет, друг любезный, давай-ка отойдем подальше, – с бормотаниями я пошел в сторону конюшни, за которой было подходящее место. – Блин, тут уже все заминировано! Чуть не вляпался! Немецкая слобода, мать их, сортир нормальный сделать не хотят! Планы тут по захвату вселенной строят, а гадим у забора.

В этой самой позе писающего мальчика я и замер. Не знаю, что так подстегнуло мою умственную деятельность, – то ли тихая ночь, то ли великолепное звездное небо над головой, – но я вдруг начал фонтанировать интересными идеями.

– Вот чем можно заинтересовать царевича. Не детскими фокусами и быдловатыми развлекухами… Его можно поразить лишь настоящей Идеей, – остекленевшими глазами я смотрел в темень и шептал и шептал: – Мечтой! Целью! Он же фанатик. Целеустремленный до ужаса, верящий до упора в свое дело. Пусть сейчас он еще не такой, но уже скоро им станет. – Улыбка тронула мои губы; я определенно был на верном пути. – И я должен стать тем человеком, кто и заразит его этой мечтой – мечтой о сильной стране, крепко стоящей одной ногой на огромных многопушечных линейных кораблях, а другой – на многотысячных полках прекрасно обученных солдат.

Да, да, теперь я точно знал, что должен рассказать будущему императору. Расскажу ему про великую страну и великого самодержца, который заботится о своих подданных, а те, в свою очередь, его любят и уважают. Упомяну про разумно организованную и работающую экономику страны, основанную на тысячах мануфактур с разнообразными механизмами и довольными работниками. Мягко ткну его в сегодняшние феодальные заводики, больше похожие на рабовладельческие латифундии и производящие совершенные крохи продукции. Не забуду и про крестьян, которым как воздуха не хватает земли; и про мздоимцев, что кровопийцами присосались к государству.

Потом «зайду с козырей», начав рассказывать про армию нового типа. Ведь флот еще может подождать. Строить его долго, а учиться его водить еще дольше. Армия же ждать не будет. Пусть юный Петя послушает и мотает себе на ус, что сегодняшние стрелецкие полки – это вчерашний день. В современных войнах, где на поле боя господствует быстрый маневр и жесточайшая дисциплина, не место старым традициям и обычаям. В красках расскажу про стройные колонны шведских полков, которые перестраиваются с четким изяществом роботов и залповой стрельбой накрывают ряды солдат противника. Поплачусь о древних фузеях, которые едва достреливают до врага; о сотнях орудий разного калибра; об отсутствии полковых кухонь; о косящей солдат дизентерии от плохой воды; о неудобной военной форме и т. д. и т. п.

В конце своей речи перейду к морю, которое с самого детства манило Петра. Благодаря тоннам прочитанных пиратских романов и сотням просмотренных фильмов морской тематики я в красках и запахах опишу наследнику красоту морского заката, страх и ужас бушующего шторма, отчаяние выброшенного на необитаемом острове. Будут в моем рассказе и яростные сражения многопушечных фрегатов и галеонов, везущих из далекой Новой Испании тонны серебра и золота; и визжащие от страха пленные, запертые в тонущих кораблях; и радость моряков, с победой возвращающихся домой. Не забуду рассказать про прославленных пиратов Запада, корабли которых с развевающимся на мачте Веселым Роджером наводили ужас на целые страны. Пусть имена Ф. Дрейка, У. Кидда, Черной Бороды и многих других звучат таинственной музыкой в его ушах и заставляют еще сильнее бредить морем.

В моей речи, естественно, почти не будет подробностей и проблем. Это будет идеал, лубочная картинка, но сейчас юному Петру нужно именно это. Сначала прекрасный миф, а только потом сопутствующие ему пот, грязь и кровь.

…На этой мысли я очнулся. Было зябко. Оказалось, так и продолжаю стоять возле конюшни с приспущенными портами.

– Ну я и дал! Сколько же тут, как статуя, стоял? – чертыхаясь на себя, на Петра и на судьбу, я подтянул порты и быстро завязал завязки. – Аж все хозяйство окоченело… Все, хватит философствовать. Я готов, готов! Я на него столько всего вывалю, что он мне в рот будет заглядывать. Да что там в рот?! Молиться на меня будет, – продолжал бормотать я. – По каждому вопросу советоваться будет. Я же все знаю. Я же ходячая Википедия!

Это были очень смелые и самоуверенные заявления. Ну и что?! Я был воодушевлен. Мне казалось, что прошлое уже не повторится и дальше все пойдет как по маслу. К сожалению, мне это только казалось…

Глава 4. Заговорщики наносят удар

Коломенский дворец, построенный еще при царе Алексее Михайловиче и сейчас служивший резиденцией для царевны Софьи, со стороны реки был похож на нарядную игрушку, что во множестве привозят коробейники на рынки и базары городов и городков огромной страны. Раскинувшийся на невысоком холме, дворец, состоявший из двух десятков башен и теремов, был окрашен в самые разные цвета. Золотом сверкали пузатые шатры церкви Казанской иконы Божией Матери, старым серебром – оловянные пластинки на крышах разноуровневых теремов, багровым и желтым цветом – высокие резные наличники на остроконечных окнах, светло-бурым цветом – неровные четырехугольные плашки осинового теса на стенах, так похожего на луговой камень.

Эта красочная игрушечность, пряничная нарядность казалась, на первый взгляд, такой милой и беззащитной, что многие заграничные послы, искавшие милости могущественной царевны Софьи, лишь разводили руками и славили невиданную смелость российской правительницы. Мол, только очень сильный духом и любимый подданными государь, не боящийся ни хитрости наемных убийц, ни ярости нищего люда, может править из такого открытого всем ветрам дворца без высокой каменной стены, без глубокого рва и мощных защитных бастионов. Конечно же, дьяки Посольского приказа и встречавшие послов бояре на все эти восхищения важно кивали головами с длинными бородами и говорили, что наша государыня «великими милостями воспылала к черному люду, вельми заботлива к сирым и убогим, даже самый грязный калика перехожий могет к ее милости воззвать».

Тот же, кто обладал наметанным глазом и хотя бы раз бывал при штурме городов и крепостей, при всех этих россказнях непременно бы улыбнулся или даже рассмеялся. Уж слишком нелепо звучали эти слащавые комплименты о великой заботе и милости государыни к народным низам в этом месте… Дворец лишь казался нарядной игрушкой, которая сама просилась в руки врага. На самом деле все было совсем иначе. Со стороны видневшегося вдали леса дворец защищал почти километровый частокол из мощных дубовых бревен, концами упиравшийся в невидимые для гостей глубокие овраги. Вражеская атака с этой стороны почти сразу же захлебнулась бы, так и не став опасностью для правительницы. Со стороны реки вражеским ратникам пришлось бы карабкаться по довольно крутым склонам холма и стать прекрасной мишенью для лучников, защищающих дворец. Казавшаяся беззащитной широкая дорога, ведущая прямо к Передним воротам дворца, также таила в себе множество опасных сюрпризов для тех, кто посмеет нарушить покой грозной правительницы Российского государства. Нападавших здесь подстерегали и многочисленные ручницы, спрятанные в стенах стрелецких изб у дороги, и многопудовые пушки, ждавшие своего часа за фальшивыми стенками. Крепким орешком были и внешние стены дворца, составленные из неохватных руками мореных дубов, лишь для красоты обшитых в хрупкий и нарядный осиновый тес.

Вот и сейчас все это подобно молниям в июньскую грозу промелькнуло в голове у мчавшегося во весь опор по дороге всадника в развевающемся на ветру дорогом стрелецком кафтане и украшенной седыми соболями шапке. Как все это было не знать самому Федору Леонтьевичу Шакловитому, могущественному главе Стрелецкого приказа, по одному слову которого под стены дворца могли подойти почти два десятка тысяч стрелков с огнебойными мушкетами и пушками. Шепотом рассказывая о могуществе боярина, не забывали упомянуть и об особой благосклонности к нему со стороны царевны-девицы, которая всякий раз одаривала его всякими дорогими подарками – заморскими стеклянными кубками, уральскими яхонтами и новгородскими соболями. Поговаривали даже, что были они тайно обвенчаны друг с другом и в одной из верных семей рос плод их любви – светловолосый мальчонка, которого даже прочили в новые государи. Но знал ли кто-нибудь из этих шепчущих правду? Вряд ли. Ведь сенным девкам, прислуживавшим самой царице, за слишком длинные языки было обещано их вырвать, а их самих стегать батогами до костей. Сама же государыня хоть и сияла ярче солнца при встречах с милым другом, но также никому ничего не рассказывала.

– Милостивец, испей квасу с дороги, – к пересекшему Передние ворота всаднику уже подскочил один из стрелецких голов, что ведал охраной дворца. – Матушка государыня с утречка уж не раз тебя поминала. Как, мол, там боярин Федор Леонтьевич поживает? Я, как вами было и велено, всегда ответствовал, что по государевым делам занят.

Шакловитый, хмурый и недовольный, молча спрыгнул с коня.

– Вот, милостивец, испей. Ядреный, с хренком и чесноком.

Тот рыкнул на него так, что крынка с квасом выскочила из ослабевших рук стрелецкого головы и упала на землю, щедро разливая ядреную жидкость на пыльную дорогу. Сам же боярин, бросив поводья, едва ли не бегом понесся через весь двор к крыльцу.

Внутри дворец, состоявший из двух десятков теремов и башен, для непосвященного человека больше напоминал лабиринт, по которому можно было часами бегать в поисках нужной комнаты. Двести семьдесят разных помещений, соединенные переходами и лестницами в единый комплекс, впечатляли и поражали. Однако боярин здесь был настолько частым гостем, что все эти красоты его совсем не прельщали. Да и дело, что привело его сюда, было не настолько радостным, чтобы любоваться великолепными росписями стен и деревянной резьбой мебели.

Вот уже показался знакомый коридор, весь залитый светом от широких стрельчатых окон, ведущий к покоям царицы. Не успел Шакловитый сделать и пары шагов, как показалась сама она, Софья. Статная, дородная, с высокой грудью, она была облачена в царские одежды, поражавшие своей пышностью и богатством. На ней было темно-синее парчовое верхнее платье, богато расшитое крупным жемчугом. Оплечье, плотно охватывавшее шею царевны, серебрилось от блестящей вышивки серебряными нитями и от этого казалось каким-то невиданным восточным украшением. Вставки из шелковистого бархата и капелек белоснежного жемчуга украшали наручи царевны. Однако больше всего поражал своим богатством высокий головной убор царевны, искрящийся в лучах солнца от многочисленных сердоликов, опалов и кораллов. Встречавшая в таком облачении послов, Софья не одного иноземца заставляла в восхищении застыть на месте, а потом, втайне, скрежетать зубами от зависти и злобы.

Царевна, выскочившая в коридор, руками отстранила служанок, что-то ей подававших. Круглое лицо ее светилось радостью от встречи с любимым человеком. Вряд ли бы в это мгновение у кого-то могло возникнуть сомнение в том, что этих двоих связывало нечто большее, чем служба или дружба. С такой теплотой и любовью, с диким желанием прикоснуться к любимому человеку друг на друга могли смотреть лишь влюбленные.

– Федорушка, свет мой, что же ты так долго? – Из-за длинного, до пола, одеяния казалось, что царица не бежала, а плыла по деревянной поверхности коридора. – Заставил меня волноваться. Я же все глаза проглядела в окошко и думала уже послать за тобой. Почто ты так?

Обнявший ее Федор тоже шептал ей что-то ласковое, что было слышно только им двоим. Возможно, это была какая-то милая дребедень, которой так любят обмениваться любящие люди. Но вот он отстранился от нее и замолчал, с тревогой вглядываясь в глаза Софьи.

– Что с тобой? – сразу же почувствовала неладное царица. – Али случилось что?

Оглянувшийся по сторонам Шакловитый дернулся в сторону покоев царевны.

– Пройдем в светлицу, любушка, – сделав несколько шагов, он оказался у двери. – Про братца твово говорить будем. Новости у меня нерадостные есть, Софьюшка.

Вскоре, выпроводив служанок и накрепко затворив дверь, они сидели рядышком на низкой тахте. Ее руки касались рукава его кафтана, словно в страхе, что он снова куда-то исчезнет. Он же в задумчивости теребил пустой кубок, по стенке которого медленно стекала кроваво-красная капля.

– Плохо, Софьюшка, плохо. Братец твой, как оженился, силу стал набирать. И пяти ден не прошло со дня свадебки, а он уже разных людишек вокруг себя собирает. Да и Нарышкины головы стали поднимать. Смотрят дерзко да рты свои поганые не закрывают. Гутарят, что скоро всех противников своего Петеньки вешать будут на заборах.

Гримаса исказила лицо царевны, сделав его угрожающе жестким. Окаменев, она уставилась куда-то вдаль, в сторону окошка.

– Верные людишки донесли, что седни уже на Кукуе он шабаш свой сбирает. Будет там много иноземцев, что полками и ротами нашими командуют, – продолжал рассказывать Шакловитый нерадостные новости. – Сказывают, что выскочка этот уже похвалялся, что тебя, Софьюшка, в монастырь отправит на вечное сидение, а меня и боярина Василия Голицына, дружку твово, жизни лишит при всем народе. Вот что за участь нам сготовил нарышкинский ублюдок. Нежто ты, любушка моя, такой себе судьбы хочешь?

Правда, не сказал своей любовнице Шакловитый, что чуть приврал он в своей речи. Веселились и праздновали, конечно, Нарышкины, что родственник их Петр Алексеевич женился и теперь по закону станет полновластным государем. Но никто особо волком на Софью не смотрел и слова особо дурного в ее сторону не говорил. Никто крови ее не хотел. Придумал он это, чтобы царевна слушать его речи стала и планам его не сопротивлялась. Был у него свой резон нагонять на женщину такого страха. При всей своей кажущейся силе и грозной власти, не готова была царевна к открытой и кровавой борьбе за трон. Брату своему она, конечно же, совсем не благоволила и считала малолетним оболтусом и разгильдяем, но и смерти его не желала.

Федор же Леонтьевич имел совершенно иное мнение на все это. Царевича Петра, что бегал за немцами как собачонка и со своими потешными ратниками игрался, он уже сейчас признавал за своего кровного врага. Его совсем не обманывало малолетство царевича, кажущаяся наивность и отсутствие интереса к трону. Все это может измениться в один момент. Малолетство сменится юностью, наивность – расчетливостью, а трон покажется очень желанной целью. За странными и смешными развлечениями Петра с потешными войсками он видел совсем не потеху и дурость, а нечто иное, более серьезное, что очень скоро вырастет в настоящую угрозу для всех них. Эти деревенские увальни, которые бегали вместе с царевичем по полям и оврагам, стреляли из пушек пареной репой и штурмовали ледяные крепости, уже завтра превратятся в первоклассных воинов, которым погрязшие в хозяйстве стрельцы будут на один зубок. Не забывал Шакловитый и про иноземных офицеров, которых Петр особо привечал. Среди всякой иноземной швали, что валом валили на Русь, глава Стрелецкого приказа встречал много опытных военных, которые очень многому могли научить петровских солдатиков.

– Ты пойми, душа моя, еще пару ден, и все станет другим. Нашепчет матушка свому сынку Петруше про великие обиды от тебя, а остальные Нарышкины ее поддержат.

Прикусившая губу Софья еще сильнее вцепилась в рукав Федора.

– На моих стрельцов тоже скоро надежи может не быть. Жалованье мы им задержали почти за полгода. Разговоры среди них разные ходят. Полковники уж двоих нарышкинских людишек у себя ловили, что стрельцов смущают и речи разные говорят. Тебя поносят и братца твово хвалят. Как бы чего не вышло.

Шакловитый всем своим нутром чувствовал, что Петр сегодня, завтра или послезавтра все равно станет для них угрозой. Он же, будучи опытным воякой, привык устранять такие угрозы, пока они не превратились в настоящие проблемы. Он был убежден, что действовать нужно как можно скорее, и старался это свое мнение донести до Софьи.

– Самое время сейчас, Софьюшка, – напирал Шакловитый, видя, что царевна уже готова во все поверить. – Нарышкинские людишки еще дня четыре, а то и всю седмицу, гулеванить будут. Мои послухи вызнали, что всей дворне десяток бочек пива и вина столько же выкатили. Закуски любой поставили. Ешь и пей, сколько душеньке угодно. Если сейчас выступить, то всех их можно со спущенными портками взять. Саму Нарышкину и сынка ее в монастырь отправить надо, в Соловки, чтобы света белого там не видели. А если пожелаешь, Софьюшка, – тут черты лица Шакловитого сделались жесткими, словно высеченными из камня; чувствовалось, что принимать и исполнять такие решения ему было совсем не впервой, – то и не доедут они до монастыря. Мало ли каких татей на дорогах водится? Вдруг кто из них позарится на добро и кровь им пустит? Как пожелаешь, так и сделаю.

Царевна его словам едва уловимо кивала. Но едва до нее дошел смысл последнего предложения, она вздрогнула.

– Ты что, Феденька, царскую кровь пустить хочешь? – всплеснула она руками. – Душу свою загубишь. Проклянут нас Нарышкины, да и другие не простят.

На губах Федора едва уловимо мелькнула улыбка, но тут же спряталась где-то в густоте усов. Конечно, ему было наплевать на чьи-то проклятия и угрозы. Он был главой Стрелецкого приказа и слышал все эти стенания и проклятия по десятку раз на дню. Сейчас его заботила лишь эта угроза, а не что-то иное, мистическое.

– Софьюшка, ради тебя я готов и душу свою загубить. – Он с чувством приобнял ее. – Я же тебе добра желаю. Нарышкины тебя погубить мечтают, нешто ты этого не желаешь видеть? Защитить тебя хочу…

Однако царевна все еще не сдавалась. Ей владели противоречивые чувства. С одной стороны, она уже вкусила и распробовала это сладостное чувство власти, когда перед тобой склоняют голову тысячи мужчин и женщин, а твой взгляд ловят могущественные дворяне и бояре. Ей нравились роскошные царские одежды, кричащее богатство отцова дворца, ликующие сотни стрельцов под ее окнами. И она почти поверила, что так и останется всегда. Верила, что братец ее перебесится и сам собой признает власть более опытной сестры. Мамаша его тоже не скажет слова поперек ее воли. С другой стороны, она боялась сама себе признаться, что так, как раньше, уже больше не будет. И взрослеющий Петр вот-вот начнет показывать свои клыки, а его матушка призовет под свои знамена многочисленных родственников. Она просто боялась принимать решение.

Все это, к своему неудовольствию, прочел в ее глазах и Шакловитый, которому не терпелось начать действовать. Тогда он решил вытащить последний козырь, который, по его мнению, должен был все расставить по своим местам.

– Добра ты больно, матушка, – с тяжелым вздохом произнес он после некоторого молчания, всем своим видом показывая, как сильно он за нее переживает. – Жалеешь кажного сирого и убогого. Врагов своих жалеешь, что погубить тебя желают. Поступаешь с кажным, как Господь наш Иисус Христос завещал… А знаешь ли ты, что вороги твои давно на Господа нашего наплевали? Да, да, любушка моя, истинно реку тебе. Наплевали. Хулу на него возводят. Требы языческие и богопротивные справляют.

Глаза у царевны в мгновение ока расширились, ноздри затрепетали, как у хищного зверя. Софья была истово верующей женщиной и считала себя защитницей православной веры. Вот тут-то Федор понял, что его удар достиг цели. Теперь, что бы он ни сказал, Софья поверит во все.

– Говори, говори, Федорушка. Все правду мне говори, – дрожащим голосом сказала она, оглядывая его в нетерпении. – Кто в нашем православном царстве посмел требы богомерзким богам класть и веру нашу хулить? Не бойся, не стану я жалеть таких людишек. Говори…

– Человек с утрева мне верный донес, что на Кукуевой слободке у полковника Лефорта, что с братцем твоим тесную дружбу водит, служка есть по прозванию Лексашка. Недавно еще энтот Лексашка с голым задом по улицам бегал и пирожками торговал. Сейчас же Лефорт приблизил его к себе, в доме своем поселил и деньгу немалую платит. Слышал мой человек, как энтот Лексашка ночью богу неведомому молился, зовя его сатанинским именем Вукупедия. Поспрошал я седни дьяка одного про энто сатанинское имя. Дьяк ответствовал, что у Вельзевула много тьма поганых слуг и Вукупедия среди них один из главнейших. Видишь, матушка, что у ноженек твоих белых творится. И братца твого хотят они к язычеству склонить, а можа, и склонили уже, – округлил глаза Федор, словно сам испугался своего предположения. – Видели же, как братец твой пускает богомерзкий дым носом и ртом с вонючего табака…

Софья вдруг подняла руку, прерывая любовника. Сейчас в ее глазах не было и намека на сомнение и жалость. Перед стрельцом стояла настоящая государыня, одним мановением руки посылающая тысячи и тысячи людей на верную смерть.

– Давай же, Федорушка, с Богом. Подымай полки. – Встав с места, царевна с тяжелым вздохом перекрестила своего любовника. – Не след никому веру православную рушить. Еретиков же всех в порубы сажать надо, а послед выспрашать их всех. Кто их к порушению веры православной склонял? Братца же мово, Петрушу, схвати. Токмо в живости он нужен. В монастырь я ево отправлю, грехи свои замаливать. Матушка ево також в монастырь отправится. Там энтим самое место. Тех же, кто богомерзкие требы клал, в поруб посадить. Без жалости, Федорушка. Без жалости! Иди…

Не скрывая радости, глава Стрелецкого приказа с чувством обнял Софью и быстро вышел из покоев. Впереди его ждало множество дел, которые должны были лишить его всех врагов и расчистить для Софьи путь к трону. Естественно, и Петра, и его мать он уже списал в неизбежные, но так нужные потери. И было совершенно не важно, как они умрут – от сабли ли неизвестного стрельца, или задохнутся в пожаре, или их затопчут всадники, или от чего-то еще. Главное – их не станет!

Поднимать он решил не все полки. Слишком уж аморфной и неоднородной массой стали стрельцы, разжирев на подачках и погрязнув в безнаказанности. Были среди них и те, кто с большим интересом посматривал в сторону юного и любопытного наследника, который не делил своих подданных на знатных и незнатных. Шакловитый, как глава Стрелецкого приказа, водил особую дружбы с девятью полковниками, за которыми стояло больше семи тысяч стрельцов. Их-то он и «подкармливал», задабривал, и жалованье выплачивая раньше остальных, и оружейную «сброю» выделяя наилучшую. Не забывал он и разговоры с ними разные вести: про старые времена, про крепкую веру, про порушение основ, про стрелецкую правду, про неопытного наследника и мудрую государыню, которая очень милостива к верным слугам. Словом, ничего не надо было придумывать. В его голове уже все было.

…Я же этим утром встал в самую рань и даже подумать не мог, что над всеми нами, а над моей головой в особенности, сгустились черные тучи. Да и откуда я мог это знать? В моей памяти была лишь одна тревожная дата – 1700 год, когда Россия вступила в войну против сильнейшего государства Европейского континента – Шведского королевства. Я был бесконечно уверен, что до этого года в жизни Петра, да и моей тоже, были тишь и гладь. Никаких мыслей о бунте стрельцов у меня даже в мыслях не было.

– Лексашка, сукин сын! Слязай живо! – в окне сарая, где я валялся на сене, показалась обозленная рожа Ганса. – Хозяин тебя кличет. Бегом, обормот! Бегом!

Помня, какой сегодня день, я птицей слетел с сеновала и оказался на земле. На проклятия Ганса, который, кряхтя, слезал с лестницы, я никакого внимания не обратил. Он постоянно на меня орал и чем-то грозился. Что теперь по каждому поводу чесаться, что ли?! Хотя если бы я в тот момент прислушался к бормотаниям Ганса, то в будущем избежал бы очень и очень многих проблем…

– Лексей, где тебя носить? – у крыльца я как раз и наткнулся на самого Лефорта, который до этого внимательно всматривался в сторону видневшейся макушки протестантской церкви. – Скоро Петр Алексеевиш пожаловать. Рубаху менять, а то на оборванца похож. В доме, – махнул он рукой. – Аксинья што-то нашла. Подождать!

Я уже было рванул в дом, как Лефорт ухватил меня за плечо.

– Лексей, ты помнить наш договор? Ты держать слово?

Я кивнул, и в этот момент с улицы раздался залихватский свист и следом же пронзительный мальчишеский вопль:

– Едут, едут!

Таким же воплем отозвался другой звонкий голос с противоположной стороны, где стояла еще парочка прикормленных Лефортом пацанов:

– Едут, едут!

Через несколько мгновений в дверь ворот с грохотом кто-то забарабанил.

– Господин Лефорт! Господине! Едут!

Мы подскочили к воротам одновременно. Я тянул на себя одну створку, швейцарец – другую. С улицы тут же появилось трое босоногих подростков, радостно тыкавших пальцами в сторону церкви. Именно оттуда и должен был появиться долгожданный гость со своей свитой.

– Вот. Ваша плата. – Лефорт в каждую протянутую ему ладошку важно кидал по крошечной медной чешуйке-деньге. – Хорошо работать. Гут. А теперь идти отсюда! Быстро! – Три грязные мордахи переглянулись и мгновенно исчезли за воротами. – Шнель!

Вскоре показались сами гости. Из-за поворота, стуча копытами по брусчатке, вырвалась кавалькада всадников, впереди которой на здоровенном жеребце скакал сам Петр. Что и говорить, смотрелся он очень колоритно! Я, в своих до серой холстины отстиранных портах и рубахе, даже в воротину вцепился.

В свои семнадцать лет Петр Алексеевич был довольно высоким, с неплохим разворотом плеч. Его кулакам даже сейчас могли позавидовать многие мужики. Вдобавок он был весь какой-то порывистый, резкий, словно на шарнирах, что отражалось и на его походке, движениях. Казалось, Петр все время куда-то боялся не успеть, опоздать сделать что-то очень важное. Отсюда и его широкие, буквально аршинные, шаги, порывистые движения, быстрая перемена настроения и желаний. Он очень быстро переключался с одного дела на другое, практически все пытался делать сам…

Петр осадил жеребца у самых ворот и тут же ловко спрыгнул с него на землю. Одетый в камзол иноземного покроя, он с радостным воплем бросился обниматься с Лефортом.

– Ждал, небось, Франц?! – усмехнулся он, оглядывая встречающую его дворню. – Давай показывай, как готовился!

Теперь уже я усмехнулся, слыша все это. Правда, усмешку эту пришлось спрятать. Сейчас, если повезет, за такое могли и в зубы дать, а если нет, то батогами отстегать. «Ждали, Петя. Столы ломятся от припасов, как тебя ждали. С вчера еще бочки с пивом и вином заготовлены. Смотрите вусмерть не упейтесь и не ужритесь! Блин, и куда только столько влезает?» Если честно, в свое время, читая исторические книги об этих временах, смотря фильмы, я с большим сомнением относился к описаниям таких столов. Все эти безумные нагромождения еды, выпивки мне казались преувеличенными. Нельзя же столько жрать! Сорок – пятьдесят перемен первого, второго! Потом ведрами и бочками самого разного питья! Это же все физически не могло влезть! Однако здесь я убедился, что это не преувеличение! На царских пирах и боярских застольях гости жрали так, что засыпали за столами, падали замертво.

– Ждали, государь, ошень ждали. Для меня это есть большая честь. – Лефорт чуть посторонился, пропуская Петра вперед. – Я приготовить подарки… для рихтиг… правильного государя. Для настоящего зольдат, для воина.

Невооруженным глазом было видно, что Петру такая неприкрытая лесть нравилась. Очень нравилась. Блестели его глаза, на губах гуляла улыбка. «Как окучивает, немчура… почти немчура. Просто подметки рвет… Интересно, а точно ли все это из-за денег? Может, Лефорт просто на кого-то работает? Была же байка, что большая часть петровских реформ, мягко говоря, оказалась губительной для страны. Читал ведь, что Петр свет Алексеевич положил чуть ли не четверть населения страны: в Азовских походах, Северной войне, своих гулаговских стройках. Притащил из Европы новые шмотки, безбородые лица, оргии, табачок и т. д. и т. п. Может, Петя это не ангел небесный, а черт рогатый?» Признаться, после таких мыслей на Лефорта и Петра я взглянул совершенно другими глазами. «Нужно ли было все это городить? Особенно такими методами? Лес рубят, щепки летят, да или нет? Может, надо было идти совсем другим путем? Что, совсем не было других вариантов? Я, даже не будучи великим экономистом и военачальником, могу назвать пару вариантов, как бы действовал на месте Петра Великого. Может, попробовать рискнуть? Сейчас ведь тот самый момент, когда можно повлиять на государя. Его еще можно в чем-то убедить…»

Я не успел дожевать эту мысль, заметив выразительный кивок Лефорта. По всей видимости, вскоре он собирался представить Петру и меня. «Ладно, война план покажет».

– Ах! – и тут дверь отворилась и на пороге в дурманящем аромате розового масла появился кто-то весь в воздушных рюшечках, между которыми поблескивало белоснежное тело. – Ой!

Как же это прозвучало невинно и одновременно дико сексуально! Мы все трое – Лефорт, Петр и я – «сделали стойку» одновременно, словно договаривались об этом заранее. «Бог мой! Вот это мадама! Как же она расфуфырилась! Просто бомба!» В какой-то момент я даже позавидовал юному царю, на которого и была заряжена эта скромно улыбающаяся штучка.

Вы видели этот растиражированный образ баварской подавальщицы с двумя здоровенными кружками пенного пива, прижатыми к необъятной груди улыбающейся дивы? Если да, то примерное представление о том, как выглядела в это мгновение Анна Монс, должны иметь. На ней было белое платье с таким декольте, что очень и очень многое открывало нескромному взгляду. Ее пышные черные волосы, красиво обрамлявшие белоснежное личико, были перехвачены сверкающей диадемой. В очаровательных ушках виднелись серебряные сережки с красными камешками, похожими на крошечные капельки крови. Если же скользнуть взглядом к ногам этой юной обольстительницы, то чуть ниже края подола можно было увидеть носики ее аккуратненьких башмачков. «Черт побери, у бедной женушки Петра нет ни шанса. Куда дочурке захудалого дворянчика тягаться с такой штучкой, да еще специально заряженной на царя! Сто процентов, ни шанса! И дело тут, конечно, не в сиськах… Слишком уж многое стоит на кону… Хотя, надо признать, выглядят они завораживающе».

– Прошу меня простить…

Петр, не отрывая взгляда, смотрел на невинно хлопающую ресницами Анну; вид у него сильно напоминал состояние контуженного.

– Я – Анна…

Лефорт тут же сделал шажок вперед и чуть ли не торжественно проговорил:

– Государь, прошу меня простить, я не познакомить вас со своей гостьей.

Барышня вновь потупила глазки, сложив ручки на животе и явив собой просто образец убийственной невинности.

– Это есть дочь мой лучший фроенд… друг торговец Монс, Анна Монс.

Тут она изобразила книксен, чуть присев и открыв такой вид на ее восхитительные полушария, что у меня волосы дыбом встали.

– Она помочь мне показать мой дом. Прошу, государь.

«Блин! Я тут голову ломаю, как на себя внимание обратить. А она даже париться не стала, как показала товар лицом… Молодец! Далеко девка пойдет. Я тогда что парюсь?! У меня, конечно, такого природного богатства нет, но зато есть кое-какие знания».

Дальше началась действо, которое сам же Петр назовет красивым словом – ассамблея. Я же, видя все собственными глазами, скажу проще. Начавшееся довольно чинно и благородно сидение за пиршественным столом через пару часов превратилось в безудержную пьянку с диким хохотом, воплями, криками и с довольно странными развлечениями. В одного пытались влить чуть ли не ведро вина, другого заставляли глотать сырые яйца и нечищеные лимоны. А в одном из закутков лефортовского дома я вообще наткнулся на какого-то петровского офицера, пытавшегося задрать юбку служанке. Хорошо наклюкавшийся офицерик все время откидывал мешавшую ему шпагу и одновременно пытался удержать вырывавшуюся девицу.

От собравшихся не отставала и красотка Анна. Она, конечно, придерживалась известных границ, но залихватски хохотала вместе со всеми. От вина тоже не отказывалась.

Ближе к вечеру, когда Петр и его гости явно подустали от шума, гама и танцев, застолье начало плавно перетекать в фазу, когда начинались полуфилософские разговоры за жизнь и «как обустроить Россию». Чувствуя, что скоро может выпасть и мне шанс блеснуть знаниями, я незаметно занял позицию возле одной из длинных штор и замер.

В какой-то момент взмокшие от бега слуги начали освобождать часть стола от многочисленной посуды, объедок и мусора. Петр, раскрасневшись от выпитого пива, громким голосом требовал от Лефорта рассказать про Азовские походы. Голоса швейцарца из-за шума-то и слышно особо не было.

– …А ты всем поведай! Что, друг Франц, думаешь, мы про Ваську Голицына ничего не знаем? – Петр с чувством шмякнул глиняной кружкой о стол. – Какой он такой воин? Сколь людишек в степи положил?

Чувствовалось, что юного государя несло. Так долго сдерживаемое раздражение, а может, даже и ненависть, к тем, кто отделял его от власти, наконец-то выплеснулось. Ему явно хотелось посмеяться над неудачей Василия Голицына, так и не сумевшего овладеть Азовской крепостью.

Швейцарец же замялся. Он что-то пытался говорить. От волнения его акцент еще сильнее коверкал речь.

– Эс вар катастрофии. – Лефорт на освобожденной части стола начал показывать движение российских войск, которые изображали моченые яблоки. – Магометане жечь степь. Было очень много дыма, государь. Зольдаты не могли дышать, часто кашлять и падать замертво. Все колодцы и источники на нашем пути были засыпаны. Едер таг… каждый день мы теряли фюнфциг одер зексциг зольдатен. Магометане кружили вокруг нас и осыпали стрелами. Мы стрелять из пушек и фузей, но был маленький урон. Пули не доставать. – Вскоре яблоки, лежавшие на столе, оказались в окружении рассыпанной соли. – Я посылать фуражир за водой и припасами, но никто не возвращаться обратно… Ничего нельзя было сделать, государь.

Во время этого рассказа я превратился в «одно большое ухо», понимая, что сейчас все зависело только от меня одного.

– Государь, там есть земля магометан. Простым наскоком с ними не справиться. Нужно много припасов, огненного зелья, дальнобойных пушек, кирасы на всадников. – Лефорт сгреб в сторону и яблоки и соль. – Я думать, государь, нужно строить крепости. Каждая крепость есть форпост, и на него можно опираться.

В принципе, швейцарец предлагал реальный план медленного, но эффективного выдавливания крымчаков, а с ними и османов с южных земель. Нужно постепенно углубляться на территорию противника, строя опорные пункты или базы для действия. Правда, у этого плана было два очень веских недостатка – огромная стоимость и очень долгий срок реализации.

– Також ждать долгонько придется, – заявил об этом кто-то из присутствующих. – Так не нам, а сыновцам нашим…

Лефорт в ответ попытался что-то сказать, но его ломаный голос тут же потонул в гуле выкриков и пьяных воплей, поносящих Голицына, крымчаков и даже царевну Софью.

– Неумехи! В питие гожи, а в воинской науке неумехи! Экзерции частые потребны! – громче всех кричал Петр, размахивая глиняной кружкой. – Что за воины такие? Пузо с ремня свисает, фузея не чищена. Ему не воинской наукой заниматься, а ремеслом каким. Сидят в Стрелецкой слободке, сапоги тачают, горшки делают да кузнечным промыслом промышляют. Не потребно сие для царства Российского!

Я уже другими глазами смотрел на юного царя, начавшего задвигать идеи космического характера. «А Петя-то, оказывается, душой болеет. Другой бы в его возрасте и статусе сиськи женские мял на сеновале да водку пьянствовал. Орел просто, пусть и пьяненький немного».

– Инфантерия должна как у свейского короля Карлуса быти! Крепкий орднунг должон быти! – продолжал вещать Петр собравшимся. – Артиллерия! Пушки зело крепкие! Також и с крымчаками говорить можно. Мы, брате, как Софку к тряпкам да горшкам отправим, сразу же наладим и инфантерию, и артиллерию по свейскому порядку.

В тот момент, пока все восторженно внимали этим откровениям, я дернул за рукав Лефорта, закрывая его от остальных широким куском портьеры.

– С государем знакомь, как обещал. – Я быстро зашептал на ухо недовольному швейцарцу: – Есть у меня что ему сказать… Не пожалеешь!

В глазах Лефорта читалось сомнение и еще, похоже, желание взять меня за шкирку и выкинуть из дома.

– Такого, что я скажу, государь еще ни от кого и слышать не слышал.

Бросив на меня последний взгляд, он кивнул и двинулся к царю. Непонятно было, что творилось в его голове: то ли он поверил в меня, то ли решил от меня избавиться.

Он постоял рядом с царем несколько мгновений, и тот подозвал меня рукой. Шумно выдохнув, я подскочил к ним.

– Франц сказывал, что дюже разумный ты малый. Математике обучен. Считать зело быстро умеешь?

Я поклонился, пробормотав что-то невнятное.

– Сочти-ка мне, сколь станет, коли пять дюжин вместе соединить? – вдруг, прищурив глаза, задал он мне каверзный, как, по всей видимости, он считал, вопрос. – Чай до завтрева дашь ответ…

Я почти сразу же ответил. Чего ждать?! Задачка для простаков. Но для юного Петра, видит бог, это был смачный щелчок по носу! Он аж в лице переменился от такой скорости. «Получил, будущий друг Петр?! Распишись! А теперь надо ковать железо, пока оно не остыло… Блин, чем я там его хотел удивить-то? Черт! Совсем из башки вылетело!» От этой мысли меня тут же прошиб холодный пот. Ждал-ждал судьбоносной встречи и все забыл, когда настало время действовать.

– Шустро-шустро, – восхищенно пробормотал Петр, смотря на меня с удивлением. – Никто так зело быстро счесть не мог, а ты смог. Мне такие люди потребны. А коли и в другом ты так же разумеешь, то в почете у меня будешь. – Повернувшись вполоборота к остальным, юный царь начал, похоже, развивать свою мысль: – Вскоре гнать стану скудных умишком и дурных нравов с мест… И в приказах, и в армии потребны розмыслы, что не о брюхе и мошне своей пекутся, а о благе отечества…

Я же, пока Петр таким неожиданным спичем дал мне время подумать, разродился лишь одной мыслью. «Черт! Черт! Только про штыки вспомнил! Со штыками вроде сейчас большая проблема. Как они там называются? Байонеты, кажется… Их же сейчас в дуло фузеи вбивают, когда колоть надо. Вроде штык с втулкой еще не придумали? Или придумали? Вот же башка стоеросовая! Думай-думай! У стрельцов я вроде ничего подобного не видел… Может, у потешных Петра есть такая новинка? Стоп! Когда мы царя встречали у ворот, то с ним была пара его преображенцев с фузеями. Только что за штыки у них были?»

В конце концов, когда тянуть больше уже было нельзя, я решился.

– Мой государь.

Петр обернулся в мою сторону.

– Есть у меня несколько интересных придумок для инфантерии, чтобы супротивника легче и лучше бить. Дозволь рассказать.

Тот заинтересовано кивнул.

– Прикажи, государь, фузею принести со всеми припасами.

Где-то через минуту в зале появился высокий гренадер в приталенном камзоле с до блеска начищенными бронзовыми пуговицами и здоровенным ружьем, у которого был короткий приклад и довольно длинный ствол. Фузею гренадер положил на стол. Рядом легли емкость с порохом, свинцовые шарики-пули. Последним на столе оказался и долгожданный штык, в который я буквально вцепился глазами. К моему несказанному облегчению, он оказался «старой моделью», то есть вбиваемым на манер втулки в ствол оружия. Из фузеи при этом невозможно было вести стрельбу.

– Придумка моя, государь, такая. – Я взял штык и начал привязывать его веревкой к стволу фузеи. – Штык надо к трубке приделать, чтобы надевать ее прямо на ствол. Солдат при этом сможет стрелять, а при случае и колоть врага.

Замолчав, я приложил фузею к плечу и сделал вид, что стреляю. Потом показал, как сразу же можно ей и заколоть кого-нибудь.

Я, конечно, после этого не ожидал оглушительных аплодисментов или криков «браво». Однако и на гробовую тишину, установившуюся в зале, признаться, я также не рассчитывал. Честное слово, даже струхнул немного.

– Дай-ка. – Лефорт взял со стола фузею и уверенным движением несколько раз ткнул в воображаемого врага, а потом также выстрелил. – Ладная придумать, Лексашка.

Фузею у него тут же отобрал Петр, начавший проделывать с ней те же самые манипуляции. И, судя по его довольному лицу, увиденное понравилось.

– Разумно. А вы что встали столбами? – крикнул он остальным. – Глядите! А ты молодец! Еще знаешь что?

И в этот момент, похоже на почве стресса, меня «прорвало». Я вспомнил знаменитого британца Шрэпнела, придумавшего и воплотившего в железе знаменитый снаряд со шрапнелью. Я видел в Лондонском музее макет этого снаряда, названного убийцей кавалеристов и пехотинцев.

– Знаю, государь. Знаю, как по инфантерии и кавалерии железным и свинцовым дробом на тысячу шагов стрелять, – произнес я.

Царь при этих словах, с недоверием, замер. «А тебя все-таки проняло… Неудивительно. Поди, о таком и мечтать не смел. Сейчас-то картечью на триста – четыреста шагов бьют, а я предлагаю на тысячу. Разница громадная! Понимает, что преимущество в дальности артиллерии почти сто процентов гарантирует победу над противником… Сейчас, по ходу, обниматься полезет. По крайней мере, по фильмам он именно так выражал свой восторг».

Однако пророк из меня оказался совсем хреновым. За окнами вдруг раздался громкий шум. Заржали лошади. Кто-то стал ломиться в ворота, с силой барабаня по доскам. Вдобавок оглушительно грохнул пистолетный выстрел.

– Государь! Государь! – в разлетевшееся стеклянными осколками окно вдруг влезла усатая рожа гренадера и заорала: – В Москве смута! Стрельцы в полки собираются, а их атаманы перед дворцом на царство Софью кличут. На Кукуй зовут идти иноземцев бить! Спасаться надо!

Боже, какой ор поднялся! Мне, как человеку не слишком военному, теперь прекрасно стало видно, что такое паника и в чем ее опасность. Кто-то из зала ломанулся уже при первых воплях гренадера, сшибая стулья, слуг с подносами. Начали кричать и петровские сопровождающие, призывавшие то ли спасаться бегством, то ли собирать войска, то ли прятаться куда-то. Не смог устоять и сам Петр, видимо до жути испугавшийся. Уже потом, когда я прочно войду в его ближний круг, он поделится причинами такой своей паники. Мол, в детстве уже был стрелецкий мятеж, когда на его глазах разорвали на части его дядю и двух других бояр. Стрельцы тыкали саблями в сторону его самого и его матери, называя царьком и несмышленышем.

– Лексей, готовь коней! – Швейцарец оказался почти единственным, кто сохранил присутствие духа. – Государь! Соберитесь! Здесь есть хорошее для обороны место. Это Троице-Сергиева кирхе…

Дальнейшие события в моей памяти слились в какую-то безумную череду быстро меняющихся сюжетов. Вот мы, группа всадников из двадцати – тридцати человек, в полной темноте куда-то скачем. Ветер бьет в лицо, ветки хлещут по телу, летят грязь и песок. Потом звучали какие-то громкие крики, слышалась стрельба, виднелось искаженное страхом лицо юного царя. А над всем этим гремел спокойный и умиротворенный голос старого инока, встречающего нас у ворот обители с тлеющей лучиной в руке.

И вот я уже лежу в келье на голых досках Троице-Сергиевой лавры и никак не могу заснуть. И дело было совсем не в жесткой соломе, колющей тело, или бодрящей прохладе в комнатушке какого-то монаха, а в обуревавших меня мыслях. Мыслей было множество – сложных, простых, больших, маленьких, о вечном, о суетном. Они, как маленькие пчелки, роились в моей голове… Я думал об испуганном Петре, думал о своем будущем. Пытался представить, что будет, когда я все-таки смогу найти ту самую картину. Куда она меня забросит в очередной раз? В прошлое или будущее? В какое прошлое или какое будущее? А может, я окажусь вообще в другом мире, которому нет названия? Кто знает, почему эти картины стали порталами в другие миры?

– Кто знает… – шептал я, ворочаясь с бока на бок. – Знал бы кто, голову оторвал бы.

Глава 5. Час икс

Замученный дергаными событиями вчерашнего дня, я дрых буквально без задних ног, чему не смогли помешать ни едва прикрытые соломой доски монастырской лежанки, ни богатырский храп лежавшего рядом соседа, ни громкая мышиная возня в одном из углов кельи. Тем более внезапным оказалось мое пробуждение, начавшееся с каркающего вопля и последовавшего за ним нетерпеливого потряхивания.

– Лексей! Ахтунг! Вставайт! – Я уже почти узнал этот до боли знакомый голос, как меня снова тряхнули, и с такой силой, что чуть не сбросили с лежанки. – Штейт ауф! Бистро!

Открыв глаза, я обнаружил наклонившегося надо мной Лефорта, снова тянувшего свои руки к моему многострадальному плечу. И, судя по его осунувшемуся лицу с характерными мешками и кругами под глазами, ему-то как раз выспаться не удалось от слова совсем.

– Подниматся. Пришел человек с вестью о врагах государя. Стрельцы идут, – не сказав больше ничего, он развернулся и вышел из кельи.

Я же, с округлившимися глазами, едва не взлетел в воздух. Такие новости с утра бодрили похлеще самого крепкого кофе или чая.

– Вот же, блин! Думал, все само рассосется!

Из кельи я уже несся в сторону монастырской трапезной, где, судя по звуку, располагалось местное командование в виде самого Петра и его приближенных. Как же так? Стрельцы же вроде сами должны успокоиться…

Трапезная располагалась на первом этаже приземистого здания монастыря, кельи же – крохотные каменные комнатушки, больше напоминавшие тюремные камеры, – были почти у самой крыши. Вниз вела одна ужасно скрипучая лестница, добежав до которой я остановился.

– …Також идуть, государь. Оружны все, злые как черти. С фузеями и пушками, – донесся до меня чей-то гундосый голос. – Не-ет, государь, бояр не видывал. Головы стрелецкие были, а бояр не видывал… Идуть, государь, и в кажной деревушке и селе брагу требуют и закуски всякой разной. Горланят, что на царство Софку ставить будут.

Я медленно начал спускаться, вслушиваясь в каждое слово, по-видимому, перебежчика.

– …Конных мало, государь. Повозки також идуть с ними, – продолжал гундосить первый голос. – Не ведаю, государь. Не разумею грамоте… Говаривали, все стрельцы поднялись и к лавре поспешают…

После этих слов я так и осел на ступеньки. Не надо было иметь пяти пядей во лбу, чтобы понимать – ситуация со стрелецким бунтом начала развиваться по самому паршивому сценарию. «Проклятье! Дело-то, оказывается, швах. Если верить этому гундосому, то большая часть стрельцов из московского гарнизона двинулась к нам в гости. И за пазухой у них отнюдь не цветы и шампанское, а пушки и фузеи. Судя по тому, что их качественно подогревают в каждом селении, то и Петра, и нас заодно никто не собирается оставлять в живых… Интересно, наши гонца уже отправили в Пресбург к потешным? Лефорт вчера хвалился, что в этой маленькой петровской армии почти две тысячи штыков с артиллерией в качестве усиления… А стрельцов тогда сколько? С неделю назад слушал, что в Стрелецкой слободке их с зимы проживало под пятьдесят тысяч, а с семьями и за все сто перевалит. Конечно, к нам двинулись самые отмороженные и бесшабашные. Вопрос только, сколько их?»

Отвлекшись от нерадостных мыслей, я вновь вслушался в разговор в трапезной, который, что греха таить, еще больше напугал меня. Судя по возгласам, никто из сидевших вообще не имел никакого представления о происходящем за стенами лавры. Над здоровенным столом звучали лишь одни предположения, самым здравым из которых было лишь собрать все свои пожитки и бежать на юг или север. Кто-то даже предположил искать спасения у давних недругов Российского государства – в польских и шведских королевствах. Там, мол, можно будет обратиться за помощью к папе римскому… Странно, но сражаться призывал лишь один Лефорт. Швейцарец воинственно топорщил усы, то и дело призывая раздать оружие монахам и крестьянам окрестных селений. От звучавшего меня посетила очень даже нерадостная мысль: «А на ту ли лошадку я поставил?»

Словом, в трапезную я спустился довольно сильно заряженный. Мне жутко захотелось наорать на этих горе-полководцев, которые за болтовней и ором ничего другого не видели.

– Петр Алексеевич?! Государь! – крикнул я во весь голос, стараясь перекричать стоявший над столом гомон. Меня совсем не смущало, что я кричу на самого настоящего царя и его приближенных. – Нельзя же просто так сидеть! Надо что-то делать! – по мере того, как шум стихал, на моей краснеющей физиономии скрещивалось все больше и больше взглядов. – Времени же почти нет.

В этих, направленных на меня, взглядах можно было прочитать немало. Я бы даже сказал, очень многое и характеризующее меня отнюдь не как усердного и скромного слугу. Один заросший бородищей ближник Петра, вроде родственник его какой-то по матери, вообще зыркнул на меня так, словно я мотыга или метла говорящая. «Черт, что я струхнул, как баба?! На кону ведь и моя жизнь. Если стрельцы доберутся до Петра, то и мне не поздоровится».

– Петр Алексеевич, разумею я, что разведать нужно все обстоятельно, – быстро-быстро начал говорить я, не давая им всем опомниться и заткнуть мне рот. – Конягу хворого какого возьму и до стрельцов пойду. Посмотрю, сколь там кого. Я же считать могу и грамоту разумею. После полудня и обернусь… Обернусь, государь, не сумлевайся. И стрельцы, паскудники, меня не тронут. Я же вона какой лопоухий да конопатый. Еще дерюгу на себя натяну и грязью обмажусь. Кто тогда на меня взглянет? А конягу спрячу в леске каком-нибудь…

«Ну, Петр, друг ситный, давай соображай! Нам же позарез нужна разведка! Пока твои дуболомы догадаются, стрельцы уже будут здесь и прищучат нас за мягкое вымя». Первым, до кого дошел весь смысл моего предположения, оказался Лефорт. Он тут же наклонился к Петру и что-то глухо зашептал ему на ухо.

И уже через некоторое время мне, действительно, выделили какого-то коника – смирную лошадку, на которой монахи сено возили с покосов. Провожал меня сам Лефорт, раздобывший у какого-то инока нечто драное, в многочисленных зап латах и вонючее к тому же.

– Ты, Лексей, есть настоящий зольдат. Храбрый, стойкий. – Он накинул мне на плечи дерюгу. – Я доволен, что не ошибится в тебе. Держи… и пусть он тебе не пригодиться, – в мою ладонь лег небольшой ладный ножичек с рукояткой из бересты. – Возвращатся.

Кивнув в ответ, я вывел лошадку за пределы мощных стен монастыря и вновь замер в раздумьях. «…А точно ли это мое время? Что-то совсем не похоже, что стрельцы решили лишь немного пошутить. Если же на этот раз мятеж окажется успешным, то Петр до конца своих дней станет носить монашеский клобук». Словно в тумане, я взобрался на конягу и хлопнул ее по крупу, что, впрочем, на меланхоличного четвероного не возымело почти никакого действия. «Черт! Тогда какого черта я собрался лезть в самую пасть тигра? Может, лучше к царевне Софье отправиться? Чувствуется, баба она с амбициями. Власть она не просто любит, а обожает. Неужели я не смогу устроиться при ней?»

Эту мысленную жвачку я жевал недолго, ровно до первого поворота дороги. Мне вдруг показались эти метания такими жалкими и глупыми, что я от души пнул свою конягу голыми пятками. Не ожидавшее от меня такой подлости, четвероногое жалобно заржало и припустило галопом. «Баран! Кто меня там ждет? Я для нее вообще никто! Ноль без палочки! Или с палочкой для утех… Блин! Дерьмо какое-то в башку лезет. Надо делать то, что решил, и будь, что будет». Прошептав это напутствие несколько раз, я более или менее успокоился и решил вернуться к первоначальному плану, который, правда, для местного уха выглядел довольно неправдоподобным.

Сегодня, еще там, на лестнице, мне вспомнился из истории один интересный прием, который в сражении нередко помогал слабому одерживать победу над сильнейшим противником. Этот прием не был супероружием из будущего, которого у меня и в помине не было; и не припрятанным в рукаве тузом в виде союзного войска, и не щепоткой яда для командующего войсками противника. Я вспомнил о таком поистине страшном оружии, как слухи, и его последствии – панике, что по силе воздействия могло с легкостью превзойти сокрушительную мощь мотострелковых и десантных дивизий, танковых бригад и корабельных эскадр. Тогда мой мозг, подстегнутый стрессом и, что греха таить, желанием выжить, выдал мне такое количество примеров из жизни, что оставалось лишь их воплотить в реальность. Я вспомнил реакцию сотен тысяч американцев в 1938 году на радиоспектакль по мотивам книги Герберта Уэллса «Война миров», когда на дорогах крупных городов Америки образовались многокилометровые пробки из желавших сбежать; в городах и селениях жители начали строить баррикады; а в больницы стали поступать люди, которые, как они сами уверяли, пострадали от ядовитых марсианских газов. Вспомнилась мне и более свежая история из 2005 года, когда в результате аварии в энергосистеме Москвы на несколько часов была отключена подача электроэнергии в половине районов столицы, Подмосковья, Тульской, Калужской и Рязанской областей. Из-за расползавшихся с немыслимой скоростью слухов о рванувшей АЭС у нас в Подмосковье были буквально вычищены магазины с продуктами и аптеки. Люди, словно сумасшедшие, скупали продукты долговременного хранения, красное вино, йод. А что, живущие здесь и сейчас лучше, что ли?! Да ни черта! Местные даже еще хуже! Просто тут народу поменьше, да и живут не так скученно. Однако панику здесь тоже можно раздуть так, что не дай бог…

Я, подумав прикинуться бежавшим из Троице-Сергиевой лавры служкой, решил среди стрельцов распускать слухи о самой разной чертовщине, перечень которой у меня еще только выстраивался в голове. «Ну, что за задница такая? Всегда все нужно делать в самый последний момент! Еще вчера или лучше позавчера! Опять, похоже, придется импровизировать… О, а это что за оборванцы?»

Прямо мне навстречу двигался небольшой обоз из двух телег с мешками и трех всадников в смешных кафтанах и высоких меховых шапках, которые здесь, по всей видимости, носили и зимой и летом. Судя по всему, это были крестьяне одного из ближайших помещиков, возивших в монастырь разные продукты на продажу. Троица же в необычных длиннополых кафтанах напоминала вооруженных холопов. «Пожалуй, с этих и начнем. Больно уж компания подходящая… Ну, с Богом!»

Едва до приближающихся повозок осталось двадцать – тридцать шагов, как я кубарем слетел со своей лошадки и зайцем понесся в их сторону. Растирая слезы на своей чумазой роже, я голосил во весь голос:

– Мои родненькие! Христом Богом молю… – повозки тут же встали как вкопанные, а вооруженные копьями парни вытаращились в мою сторону. – Стойте! Куды же вы путь-то держите?! Миленькие! – Я, как клещ, вцепился в сбрую одной из лошадей и всеми своими силенками начал поворачивать ее назад. – Там же смертушка лютая ждет вас… Увси тама померли от мора великого! Увси… и матка, и браты… В лавре все лежма лежат и мертвыя… Мор великий на Русь приде…

Мой голос уже начал давать петуха, временами переходя на скрип. «Блин, а слезы-то откуда?! Актер доморощенный! И где это я только таких слов-то нахватался? Прямо по-местному шпарю… или мне так кажется?» Кажется не кажется, но местных проняло. Скажу больше, мои вопли про «мор великий» произвел настоящий эффект разорвавшейся бомбы. Как оказалось, я совсем недооценивал страх людей перед чумой, от которого в эти времена было не спрятаться ни в сырой землянке, ни в пятистенной избенке, ни в каменных хоромах. Это слово означало кару небесную, страшную смерть, которую в эти времена сравнивали с адовыми муками. Действительно, откуда было все это знать мне, недавнему жителю XXI века, избалованному влажными носовыми платочками, присыпками и жидким мылом? Я даже на толику не осознавал степень их ужаса перед этой болезнью…

Первыми от меня прыснули в стороны холопы с копьями. Тяжеленные оглобли с железными наконечниками они мигом побросали и дернули так, что только копыта их жеребцов засверкали. Возницы же среагировали не сразу. Эти двое мордатых, полных мужика чуть ли не минуту оторопело на меня таращились, а потом, по-бабьи, тонко заверещав, хлестнули своих лошаденок и помчались прочь.

– Зовите меня теперь Мессинг Коперфильдович, – опешив от такой реакции, прошептал я. – Неужели и стрельцы так же драпанут?! Ха-ха-ха, одно слово про мор…

После недолгого раздумья я все же решил со стрельцами попробовать провернуть другую штуку. Бывалые воины могли ведь и не поверить в такие страшные россказни босоного пацана. Для них нужно было придумать что-то иное, во что они бы поверили скорее и без всяких вопросов. И я нашел – полки нового строя. Думаю, стрельцы сто раз подумают идти или нет вперед, если узнают, что у лавры уже стоят «потешные» войска Петра. Ведь одно дело взять под белы рученьки два десятка несопротивляющихся офицеров во главе с подростком и совсем другое дело – лезть на штыки почти двух тысяч солдат.

С этими мыслями я вскоре добрался до какого-то крупного села. С холма, где я остановился, было хорошо видно, как к селу тянулись тонкие красноватые змейки людей. Иногда между людьми виднелись телеги с чем-то напоминающем пушки и бочки с пороховым припасом.

– Похоже, здесь они силы накапливают перед следующим броском. Хм… А я смотрю, неплохо они накапливают-то… Жареным сюда тянет просто мама не горюй. – До боли в глазах я всматривался в многочисленные дымки костров, медленно тянувшиеся в небо между домами. – О! Вон, кажется, и хряка тащат. Точно! Сейчас разделывать начнут.

Вскоре действительно раздалось жалостливое хрюканье. Значит, пора…

Хлестнув свою конягу хворостиной, я стал быстро спускаться в сторону села. По дороге несколько раз слезал на землю и ожесточенно катался по пыли, стараясь извазюкаться посильнее. Сломанным прутком, морщась от боли, нанес на руки с десяток хороших царапин, которые особенно ярко выделялись на грязной коже.

У крайних хат я вновь остановился, чтобы сориентироваться. Сразу соваться в самое полымя было опасно. Мне нужна была небольшая чуть подвыпившая компания стрельцов в возрасте. У таких точно дети будут. Глядишь, и пожалостливее отнесутся к мальчонке израненному… А вот и компашка подходящая. Пятеро вроде. С бородищами. Брагу, кажется, хлещут. Вот с ними и поговорим для начала…

Хлестнув самого себя по лицу несколько раз для создания плаксивого выражения, я вылез из кустов и побрел к костру. Стрельцы заметили меня, когда до костра оставалось пару-тройку шагов. Один из бородачей скользнул по мне равнодушным взглядом и вновь присосался к пузатому кувшину. Остальные четверо в это время обгладывали свиные ребрышки.

– Дидько, дай хлебушка, – как можно более жалостливым тоном пролепетал я, вдобавок сильно сгорбившись. – Цельный динь не емши, – в ответ получил ожидаемо равнодушный взгляд и мерное чавканье. – Ну, дай, дидько… От злыдней из лавры я бежамши, – никто даже бровью не повел, продолжая все так же грызть и жевать. – Все как есть в немчинском платье, с вот такенными фузеями… Пуф-пуф-пуф! – Ну и как здесь было не надуть щеки и для правдоподобности не изобразить стрельбу из местного огнестрела. – Мине из лавры погнаша. А главенный еный немчин, Нефорт, мне хворостинкой зело больно вдарил. – Я еще и всплакнул для надежности. – Их там видимо-невидимо…

Сидевший ко мне ближе всех бородач тут же застыл с куском жареного мяса у рта. Через мгновение кусок уже летел в костер, а здоровенная лапища стрельца тянула меня за шиворот. Вот же реакция у мужика оказалась…

– Что таке говоришь, малец? – Меня с такой силой тряхануло, что клацнули зубы. – Ну?! Говори! Быстро! Из лавры приде? Хто там есть? Говори, а не то… – перед моими глазами на несколько мгновений замер крепкий кулачище, чуть меньше моей головы. – Так вдарю, без башки станешься.

Ну и что мне оставалось делать? Конечно же, я рассказал всю правду! Естественно, это была моя правда… Я сопел, кряхтел, плакал. Слезы ручьями текли по лицу, оставляя на грязных щеках длинные дорожки. Ожесточенно заламывал руки, показывая глубокие кровавые царапины. Всю эту пантомиму я сопровождал кучей панических воплей и вскриков – «иде, иде за мной!», «дюже злющие, как адские черти», «их там видимо-невидимо», «с фузеями, пушчонками зело большими», «а наиглавнейший среди них немчин, Нефорт…», «в лавре сидячи, яко в осаде…». Естественно, крохи полезной информации я перемежевал всяким мусором про «матку и батьку с малыми систрами», «дюже больнючие розги», «сильный голод» и т. д. и т. п.

– …А я у одного немчина, что мине бил, даже ножик вострый прибрал, – для полноты картины я даже подаренный Лефортом ножик засветил. – И в кусты, а там припустил что есть силы…

Ножик тут же был у меня взят и самым внимательнейшим образом изучен. Мне же бородатый под одобрительный хохот остальных выдал такого сильного леща, что я кубарем полетел в сторону ближайших кустов, где и затих.

– Михей. – Борода уже серьезно крикнул одного из своих. – Беги до головы Федора Леонтьевича Шакловитого и все ему толково скажи. Мол, так и так… С хлопцами Митейкой Казанцем, Гришкой Опряхой, Сашкой Огольцем и Захаром Бурой хаживали в поиск к стенам лавры. Видали тама много воев в немецком платье с фузеями и пушками. К нашей встрече готовятся, вестимо… Про мальчонку ни слова!

Все было ясно как день! История с награждением непричастных и наказанием невиновных началась не сегодня и закончится не завтра. Хитровыделанный стрелец, видимо оценив важность сведений, решил на них сильно приподняться.

– Все поняли?! За таке награду можа немалую получить. – Он обвел внимательным взглядом своих товарищей. – Рубликов по пять-шесть, а то и поболе. Боярин Федор Леонтьевич не забывает своих верных псов. Все слышали?

– Григорий Лукич, а малец какож? Коли рот раскроет?

Я аж взмок при этих словах, а главное, характерной интонации.

– Можа, его – того?

«Блин, душегубы! Замочат, как кутенка… Надо валить отсюда, пока не поздно». Я уже было начал отползать назад, как услышал презрительное хмыканье старшего. По всей видимости, он меня и за человека-то особо не считал. «Все равно надо сваливать от сюда… Слух я, похоже, уже запустил… Пора и честь знать».

Осторожно загребая руками, я пополз назад. Проклятые кусты кололи словно пики, добавляя к старым царапинам и порезам на руках и ногах новые. Наконец я выбрался к какой-то околице. Понял это, когда уткнулся босыми ногами в хлипкий частокол, набранный из коряг.

– Чта сие за раскоряка? – вдруг услышал я сзади насмешливый детский голос. – Слышь, Федорка? Батька сказывал, шта далеча отседова зверь такий живе. Рекут яво ащериц.

Тут же раздалось еще несколько детских голосков, явно смеющихся надо мною.

– Ты хто?

Развернувшись, я стал разглядывать местных. «Это что еще за гопота? Блин, их еще не хватало…» Впереди всех состоял явно самый главный – крепкий, дочерна загорелый пацан с многочисленными въевшимися в кожу крупинками копоти. «Определенно, кузнечный отпрыск… А может, и ученик. Здоровый, падла. Такой приложит, и не встанешь… Остальные, похоже, прихлебатели в стае». Оставшиеся и правда выглядели не очень внушительно. Двое худосочных мальчишек, с головы до ног покрытые красными цыпками, прыщиками, многочисленными царапинами и ушибами, с любопытством глазели на меня. Этих точно опасаться не стоило. «Сейчас броситься крепышу в ноги и дать деру на холм. Там мой конек в лесу шарится. На нем и обратно…» Но тут меня осенила другая мысль: «Стоп, чего это я надумал? Есть же более простой способ… Это же простая пацанва. Ей до нашей гопоты еще расти и расти».

Я начал затравленно оглядываться по сторонам, усиленно делая вид, что на нас всех надвигается что-то очень и очень страшное. Время от времени я даже, чуть сглатывая слюну, начинал тыкать пальцами куда-то в сторону.

– …Робяты, – кажется, мне даже удалось округлить глаза, будто бы от ужаса. – Тама немчины… идуть с лавры. Оружны увси… Увсих грабють! Батьку мово вбили… Буренку нашу забрали… Ироды, у-у-у.

Видит бог, не знаю как, но слезы у меня полились настоящие. Мне и правда стало жалко и отца своего, и буренку, которых побили и забрали мифические «немчины».

– Идуть, идуть с лавры. Видимо-невидимо идуть, – не переставал голосить я.

Первым стал по сторонам озираться крепыш, видимо искавший тех самых грабителей «немчинов», которые для местных были самым настоящим бедствием. Это только в красивых сказках проходящие через село солдаты особо не бедокурили, довольствуясь крынками с холодным молоком от черноволосых селянок. В реальности же каждое такое пришествие военных оборачивалось едва ли не разорением. Те же самые стрельцы сейчас гуляли с таким размахом, что грозили оставить село вообще без всякой живности.

– А ну, айдать по домам! – Крепыш вдруг прикрикнул на остальных, и тут же вся троица засверкала пятками.

Я же, быстро оглядевшись по сторонам в поисках других свидетелей моего очередного концерта, ринулся на холм, где между кустами дикорастущей малины нашел своего конька. Взнуздать его и дать голыми пятками в бока было делом нескольких минут.

…Возвращение мое было триумфальным. Еще при подходе к лавре меня встретили с десяток преображенцев в узнаваемых короткополых камзолах, перегородившие телегами дорогу. Мою тушку тут же стащили с коняги и, запеленав, потащили под белы ручки к руководству, которое, как оказалось, меня уже списало.

– Лексашка! – удивленно вскрикнул при виде меня сам государь. – Живой?! Отпустить! – это он уже бросил моим конвоирам. – Рассказывай! Далече ли стрельцы? Заряжать ли фузеи?

Судя по взъерошенным лицам собравшихся и куче оружия на столе – десятка каких-то допотопных пистолей и дедовских сабель, – они собрались сражаться. Лефорт и его товарищ по службе в полках нового строя генерал Гордон в углу трапезной ворочали бочонок с порохом. Перед Петром на столе лежал клинок, который он, по всей видимости, то ли точил, то ли протирал.

– Еле утек от вражин, государь, – не смог я устоять, чтобы не прихвастнуть. – Верст тридцать отселе стоят. Боярин Федор Шакловитый у них наиглавнейший. Все стрельцы его за отца почитают.

Оба «немца» уже стояли возле стола и внимательно меня слушали. То, что стрельцы оказались на расстоянии одного дневного перехода, им явно не понравилось.

– Сколь их, счесть не случилось. Они где по хатам сидят, где по лескам кашеварят. На глазок сотен двадцать, а можа, и тридцать есть. Они, государь, сильно бражничают. Кажись, такими им долгонько к нам шагать…

– Это есть гут, государь, – встрял в разговор Лефорт. – Ваши полки будут здесь ам абенд… к вечеру. Думать, нужно только усилить посты, чтобы не стать жертвой неожиданного нападения.

Дальше совещание «большого начальства» пошло без моего присутствия. Они еще там долго судили-рядили, что и как делать. В конце концов решили сидеть в лавре тихо, как мыши, и ожидать прибытия помощи из Преображенского, где базировалась маленькая армия Петра.

Ближе к вечеру я был найден неугомонным Лефортом и приставлен к делу – с помощью кузнеца мастерить свой необычный штык на фузею. Оказалось, швейцарцу очень уж понравилась эта идея, которую я брякнул на той, первой встрече с Петром.

– Сроку вам до захода солнца. – Он выразительно поглядел на медленно садящееся солнце. – Сделать годный для стрельбы всем фронтом штык.

Напугал, думаете? Черта с два! Тонкой работы тут самый мизер, так что с ней справится и сельский кузнец. Выслушав мою задумку, приставленный ко мне кузнец, пузатый детина в пахнущем дымом фартуке, это подтвердил.

Штык он сварганил, наверное, за час, а может, и еще быстрее. Правда, выглядел он довольно неприглядно. Не было в нем той смертоносной изящности и изумительной функциональности, как на старинных снимках или на выставках в музеях. Здесь у меня в руках лежала чуть теплая неровная длинная заготовка с толстой трубкой.

– Еж-мое, это что за урод такой? – хмыкнувший мастер, похоже, ничуть не обиделся за такую оценку его труду. – Почистить бы его и поточить, а то Петр свет Алексеевич и тебя, и меня за такое на тополях повесит. Рядышком, чтобы смотрели друг на друга.

И действительно, через полчаса энергичных усилий я навел на штыке такой марафет, что его уже было не стыдно показать.

– Так… – Мой палец ткнулся в сторону кузнеца. – Еще парочка нужна для красивой демонстрации. Такие же сделаешь. И почистить их еще нужно. Чего кривишься? Ты глазенки-то не закатывай. Бегом, бегом!

Сам же я отправился на двор, так сказать, обкатать новое изделие. Именем государя остановил первого же попавшегося солдата-преображенца и стал прилаживать к его фузее новый штык. Попутно, познакомившись, я ему все объяснял.

– …Ты, Андрейка, справный воин. Вона фузея у тоби в чистоте. За припасами огнебойными смотришь внимательно. Эта же штукенция вообще у тебя одного будет. С ней у царя на глазах упражнения показывать будешь. – У него на глазах я медленно надел штык на ствол ружья, стараясь, чтобы он не болтался. – Потряси теперь немного. Держится хорошо. Крепко сел, как влитой. А теперь смотри, что нужно делать…

И прямо тут во дворе на телеге с соломой я показал ему пару-тройку приемов обращения с такой дурой со штыком. Что я, фильмы про Великую Отечественную не смотрел? Там едва ли не в каждом третьем фильме был такой эпизод, где добровольцы с ружьями по чучелам работали. Правда, не все так просто оказалось…

– Ты чё, как Буратино двигаешь? Черт! Говорю, бьешь, как деревянный! – Я забрал фузею у взмыленного преображенца и сам подошел к соломе. – Ты резче бей! Резче! Вот так! Так! – Тяжеленной для моих рук фузеей оказалось не так просто бить. – А ты как колешь? Вот-вот… Что это такое? Подожди-ка! Стой на месте!

До меня, кажется, дошло, в чем была причина некоторой скованности его движений. Его красиво смотревшийся камзол с диким количеством бронзовых пуговиц и каких-то тугих нашивок или петель был немного тесноват. В такой сбруе, действительно, много не наколешь. Критическим взглядом я оглядел и остальное одеяние этого воина.

– Блин, как вы в этом во всем воюете? – вырвалось у меня при виде всего остального. – Это же неудобно. Тесно…

Кафтан, конечно, смотрелся красиво, но определенно не был приспособленным для активной войны – лазанья, прыганья, копания, ползания и остального. В нем и в тесных лосинах-портах с тупоносыми башмачками на ногах было хорошо на парадах красоваться и к мадемуазелям на улицах подкатывать. В вой ну же, как мне показалось, в такой одежде было уж слишком много лишнего. Собственно, это я и высказал преображенцу, пока мы сидели на пеньках и переводили дух после упражнений.

– Чего же вам, Андрейка, портов-то нормальных не дадут? Гольфы еще какие-то… А башмаки, это же смех один! Чуть дождь пройдет, и все. Грязь, сырость, а там и кашель с простудой.

Тот явно не все понимал из моей речи, но в некоторых местах с готовностью кивал.

– Эх, горе-воины, сапоги вам нормальные нужны, чтобы по лужам бегать. А лопатка где? Что моргаешь? Лопатка, чтобы укрепления делать? Вот стреляют в тебя, а ты в него, супротивника, из небольшого окопчика в ответ стрельнешь. Он тебя не видит, а ты его видишь.

Толковый паренек попался, правда в общении со мной немного робевший. Он, видимо, принимал меня за какую-то знатную персону, приближенную к государю, а я его в этом и не стал особо разубеждать. Так проще было…

– А фляжки с тобой почему нет? С водой. В походе ведь и жажда может мучить, – этим «перекуром» я решил воспользоваться на полную, выспрашивая преображенца обо всех особенностях службы; впоследствии мне могла пригодиться любая мелочь. – Нужна ведь фляжка. В обоз-то к бочонкам с водой в походе не набегаешься… Слушай, а карманы у тебя где? Это такие мешочки специальные, нашитые на кафтане, для всяких разных вещей. А рюкзак или на худой конец котомка…

Не знаю, дошел ли бы я в конце концов до ножа-разведчика или тепловизора, но меня остановило негромкое покашливание за спиной. Я развернулся и увидел… Петра с Лефортом, которые, судя по их позам, здесь уже давно грели уши. «Вот же, дубина! Кто же меня все время за язык тянет?! Подумать сначала надо, подумать, а потом рот открывать… Вон у Лефорта рожа аж вытянулась. Непонятно, правда, почему, от природы или от удивления? Я, похоже, уже на парочку смертных приговоров наболтал…»

Мое смятение вообще выросло бы до космических размеров, если бы я хоть одним ухом смог услышать, о чем говорили эти двое несколькими минутами раньше…

– …Тише-тише, майн фроенд, а то он услышит. – Петр едва успел остановить Лефорта, когда тот уже приготовился окрикнуть зарвавшегося мальчишку; тот, только представьте себе, посмел хулить форму самих преображенцев, пошитую по лучшим образцам саксонских военных мундиров. – Давай послушаем.

– Как же так мочь слушать, государь? – никак не мог успокоиться Лефорт, на глазах которого какой-то босоногий прыщ разносил в пух и прах едва ли не основы военного дела. – Это же есть унзин… чепуха! Какой еще лопатка? Зачем? Зольдат не есть трус! Зачем ему копать укрытие?

Не слышал я и их препирательств по поводу фляжек с водой, которые Лефорт вновь назвал расточительством и совершенно никчемным делом.

– Фляжка – лишний тяжесть для зольдат. Зачем? Кругом есть питье. Везде есть речка, колодец, ручей, – начал было Лефорт и тут же сконфуженно сдал назад. – Хотя, государь… – Лефорту вдруг вспомнились окончившиеся постыдными неудачами Крымские походы. – В степи и жаре… фляжка есть нужный инструмент для зольдат.

– А про какие такие карманы Лексашка говорил? И что за сей предмет диковинный рюкзак? – неугомонный Петр то и дело спрашивал у Лефорта о том, что услышал только что. – Хотя… пусть он сам нам все расскажет.

Глава 6. Я собираю свою команду

Жарко. Чертовски жарко. Полуденное солнце палило так, что хотелось сбросить с себя всю напяленную амуницию: и суконный камзол с рядами бронзовых пуговиц, и неудобную треуголку, и узкие лосины – и бежать отсюда прочь. Вдобавок тяжеленная фузея с силой давила на плечо, заставляя неметь руку.

– Спасибо тебе, Петя. Вот подкузьмил так подкузьмил своему «лепшему другу», – сквозь зубы шептал я, как и сотни других солдат механически вышагивая по земле. – Решил мне устроить курс молодого бойца…

Село Преображенское… На широком поле, одним краем которое упиралось в странного вида крепостицу с высокими земляными валами и деревянными бастионами, маршировало сотни три-четыре солдат, которые кривыми рядами то сходились, то расходились. От вытоптанной до камнеподобного состояния земли в воздух поднималась пылевая взвесь, окрашивавшая зеленые солдатские мундиры во что-то непонятное серо-желтое.

– Блин, я уже начинаю жалеть, что сеструха его, царевна Софья, пролетела со своими претензиями на престол, – не переставал я бормотать себе под нос, ведь именно это мне еще помогало хоть как-то держаться на ногах. – Ведь ей самую малость оставалось. Буквально еще чуть-чуть надо было поднажать. Дурость какая-то, честное слово…

«Дурость» – вот слово, за которое тут же зацепился мой мозг, словно за палочку-выручалочку. «Как же можно было проиграть? Софья же, в принципе, не глупая баба. Ведь как-то рулила до этого целым государством. Послов иноземных приводила, реформы даже какие-то проводила, с крымчаками воевать пыталась. Неужели дурость ее раньше не видна была? А советчики ее где были? С кем-то же она советовалась, строила планы, что-то обсуждала? Шакловитый, Голицын – не пацаны ведь. Один целым Стрелецким приказом рулит. Считай, министр внутренних дел как минимум. Второй – представитель знатнейшего боярского рода, во время Крымских походов находился во главе всех вооруженных сил государства. Министр обороны, вылитый… И – что? Все вместе – Софья, Шакловитый и Голицын – облажались! Имея под рукой весь административный аппарат и поддержку со стороны стрельцов, проиграли мальчишке… Откуда эта дурость только в башках берется? Заговор толком подготовить не смогли. Ни одного козыря грамотно не разыграли… У них же идеальная ситуация была! Наследник связался с иностранцами, которые ему весь имидж в глазах простого люда и духовенства подпортили. Петр притом взял моду без охраны разгуливать. Словом, сказка! Приходи и бери его голыми руками! А эти – что? Бог мой, косяк на косяке и косяком подгоняет! Стрельцы бухают в каждом селе, словно в последний раз. Никакой разведки не ведется. Поверить готовы в любые бредни. Чуть нажми, сразу же лапки кверху поднимают…» У меня эта ситуация с бездарно проваленным заговором никак в голове не укладывалась. Неужели ни Софья, ни ее сторонники не понимали, что это их последний шанс? Как оказалось, партия Петра, напротив, это прекрасно осознавала и бульдожьей хваткой вцепилась в представившуюся им возможность… Уже к вечеру того дня, когда несколько крупных стрелецких отрядов заговорщиков с размахом «гуляли» в десятке верст от убежища наследника, к Петру прибыло подкрепление – две сотни «потешных» солдат с целой орудийной батареей и десятков шесть дворянской конницы.

На следующий день в Троице-Сергиеву лавру потянулась непрерывная вереница готовых присягнуть наследнику, среди которых были и представители знатных боярских родов – Шуйских, Шереметевых, Морозовых, Вельяминовых, и высшее духовенство, и офицеры-иностранцы, и многие другие. Примчалась и матушка Петра Наталья Кирилловна во главе многочисленных родственников, которые тут же все взяли в свои руки. К концу этого же дня заговорщики вернули тающие на глазах стрелецкие отряды в Москву, оттуда в лавру полетели слезные сестринские послания брату с желанием примирения…

А как же я? Что случилось после всего этого со мной? Получил ли я свою награду за сведения о стрельцах? Может, должность при дворе наследника? К сожалению, все оказалось совсем не таким, каким мне рисовалось. За свои художества я удостоился лишь дружеского похлопывания по плечу от Петра и сдержанной похвалы от Лефорта. Лев Кириллович Нарышкин, высокий дородный боярин, родной дядя Петра, и его мать, Наталья Кирилловна, взявшие на себя всю полноту власти, вообще смотрели на меня как на пустое место. Пару дней я в лавре мотался из угла в угол как неприкаянный. Никто со мной не разговаривал. Для знати я был безродным, для слуг – очередной игрушкой молодого наследника. Когда же Петр про меня вспомнил, то определил в барабанщики в Преображенский полк для «познания всех тягот воинской службы и подготовки к славным на славу Отечества деяниям». Вот так я и оказался, блин, в петровской армии на самой нижней ступени, и вместо сверкающих воинских высот мне светили пока лишь едкая пыль марширующих солдат и вонь загаженных солдатских нужников!

Тяжелые, монотонные упражнения по шагистике, нудные пристраивания в ряды и колонны выматывали не хуже повисшей в воздухе жары. Над марширующими солдатами стоял тяжелый дух пота и, что греха таить, мочи, который после пяти часов непрерывных экзекуций уже совсем не ощущался. Многие шатались, с трудом переставляя ноги.

– Дурость, как есть дурость, – как ковыль, шатало и меня. – И всегда у нас все так… Через задницу, через свою дурость! Все наши неудачи через дурость.

Эта мысль о дурости, как источнике российских бед, прочно засела в моей голове. Сразу же стали вспоминаться многочисленные примеры этой самой дурости, приводившие к бедам и трагедиям… В 1223 году, накануне битвы на Калке, русскими князьями были зарублены монгольские послы, которые требовали выдать им половецких ханов. Последнее стало для монголов поводом для нападения на русские земли… В 1377 году на реке Пьяне монгольское войско напало на русский лагерь, в котором все, от воеводы и до самого последнего дружинника, лежали пьяными вповалку. В результате разгрома объединенного русского войска Нижегородское и Рязанское княжества остались без защиты… В начале своего царствования Петр Первый начал штрафовать за ношение традиционной долгополой и широкорукавной одежды и бороды, что на столетия закрепило за ним славу гонителя старорусских традиций и обычаев… В 1867 году император Александр Второй поставил свою резолюцию на указе о продаже территории Аляски Северо-Американским Соединенным Штатам за 7,2 млн золотом, которое наша страна так и не увидела. Через несколько десятилетий на бывших российских землях были открыты месторождения золота, нефти, угля, газа… В 1923 году несколько моряков с линейного корабля «Парижская коммуна», катаясь на лодке в заливе, решили осмотреть форт «Павел» – крупнейшее фортификационное сооружение России, в те годы используемое для хранения более 30 тысяч морских мин. На территории между моряками возник спор о годности хранящихся мин для военного использования, разрешить который попытались банальным поджогом одной из них. В результате чудовищного взрыва погибли десятки матросов и мирных жителей в Кронштадте и Ораниенбауме, уничтожен весь запас мин Балтийского флота… Я бы, наверное, еще долго вспоминал эти то курьезные, то трагичные случаи в нашей истории, но реальность вдруг громко напомнила о себе. Погруженный в себя, я не успел среагировать на очередной разворот и со всего маха врезался в спину впереди идущего солдата, вместе с которым и благополучно растянулся в пыли.

– Вставайт! Шнель!

Подниматься не хотелось от слова «совсем», обессиленные руки и ноги просто взывали об отдыхе; а прямо надо мной, брызгая слюной, орал рябой офицер в треуголке:

– Бистро, свинья! Вставайт!

Я же, не слушая его, снова и снова пытался сглотнуть стоявший в горле ком. Адски хотелось пить. Язык вырос до неимоверных размеров, превратившись в шершавый кусок камня. На зубах скрипел песок.

– Плохой зольдат! Шлехт! Свинья! Грязный свинья! – Чумазая харя с торчавшими торчком усами, делавшими бывшего ганноверского наемника, а сейчас инструктора в потешном войске Петра, похожим на таракана, продолжала на меня орать. – Вставайт!

Не-е-еа… Ори – не ори. Сил все равно не было. После пятичасовой шагистики с тяжеленной фузеей на плече и боевыми припасами на груди я совсем обессилел. Блин, урод усатый… Сдохну сейчас… Вот тебе и армия! Петя совсем, что ли, сбрендил? Решил мне курс молодого бойца устроить… Помощник, мля… Не, точно сейчас сдохну. Кровь с силой била в висках. Грудь ходила словно кузнечные мехи, пытаясь вдохнуть побольше воздуха. Тут же все по-настоящему!

И в этот момент, видимо, чтобы я еще больше проникся вкусом эпохи, судьба мне преподнесла еще один сюрприз.

Хлоп! Хлесткий удар березовой, гладкой от частого использования, палкой пришелся мне прямо по пояснице. У-у-у! Как же больно! Падла!

Хлоп! Офицер с садистской ухмылкой саданул по мне еще раз. Что же ты лупишь, дебил? Не видишь, что у меня больше нет сил?

– Ленивый есть плохо! Арбайтен! Нужно много арбайтен! – Тараканьи усики вновь очутились рядом, а на меня дохнуло тошнотворной чесночно-тухлой вонью. – Только хороший зольдат получайт много-много пфенниг! Слушайт меня!

По знаку офицера пара подошедших солдат, покрытых с головы до ног пылью, перевернули меня на спину. Теперь вопящий ганс показался передо мной во всей красе своих кривых ног в тесных лосинах, крепко сбитого тела с огромными ручищами и нелепыми усами.

– Эта ленивая свинья есть наказан! Все слушайт меня! – Во время речи у него яростно дергались руки, по лицу пробегали судороги, заставлявшие смешно подпрыгивать кончики усов. – Каждый зольдат дер кониг Петер должен быть сильный, должен терпеть боль!

Меня же от всех этих ужимок, до боли напоминающих выступление одного бесноватого ефрейтора, вдруг разобрал смех. Стресс, что ли, так на меня подействовал? Не знаю, но от смеха скрутило знатно. Я ржал как умалишенный, не замечая ни испуганно-удивленных взглядов отступивших от меня солдат, ни темнеющего лицом офицера.

Хлоп! Хлоп! Палка вдруг начала со свистом рассекать воздух, падая на многострадальное тело. Хлоп! Хлоп! Взмокший от пота ганс продолжал озверело лупить по мне. Хлоп! Хлоп! Хлоп! Тряпки камзола уже давно разошлись по швам, и палка лупила по голому телу. Хлоп! Хлоп! Мне было уже совсем не до смеха…

– Убьешь ведь, скотина, – прошептал я, выдавливая из пересохшего горла хрип.

К счастью, судьба в очередной раз оказалась ко мне благосклонной, явив свое личико в виде запыхавшегося и встревоженного Петра. Эта орясина, как выяснилось, не только поглядывал за мной сам, но и поручил это делать другим. Проверял, что ли? Собственно, сейчас это уже было не важно… Петр, такой же потный и грязный, как и остальные солдаты, стоял рядом со мной и укоризненно разглядывал меня.

– Что ж ты, брат, служить не желаешь? Инфантерия ведь самый нужный для нашего Отечества вид войск. Только здесь сыщешь ты и славы воинской и верных товарищей, – с отеческой заботой поучал меня присевший рядом Петр. – Закалишь свои члены непрестанными трудами на воинской ниве. – Он снисходительно кивнул на мои синяки. – А битие, Лексашка, зело полезное дело для русского человека. От бития железо крепнет, а человек мужает! – Он выразительно поднял палец вверх. – А как же иначе воинскую науку познаешь?

Что на это было сказать? Как ответить? Битие же здесь – это не просто мордобой, а философия. Через рукоприкладство воспитывают в семьях, наказывают нерадивых работников, учат ленивых слуг. На улице замешкался и шапку перед боярином толстобрюхим не снял, получи парочку плетей. «Вежество» перед сельским старостой не выказал, могут березовыми прутками по ягодицам отхлестать. Во дворце нравы еще проще. Неуклюжему служке, что клюквенный морс на платье какого знатного человека пролил, сразу кулаком в морду дают так, чтобы и юшка, и зубы в разные стороны полетели. В полках же нового строя, сформированных по образу и подобию западноевропейских армий, мордобитие вообще и за наказание не считалось. Стороны света не знаешь – в рыло, господина офицера неправильно поименовал – два, а то и три раза в рыло. Если же фузею или камзол не почистил с вечера, то могут и палками шкуру прогладить…

Словом, что мне было ответить? Оправдываться? Клясться, что исправлюсь? Может, в царские ноженьки броситься и молить о переводе в царские денщики? Не-ет! По чужим правилам шулера никогда не обыграешь. Да и не было у меня времени, чтобы здесь… своим ходом год за годом… расти в чинах, званиях и влиянии. Тем более я знал, что в ближайшие годы ничего экстраординарного не произойдет. Петр забьет на управление страной, оставив все на мать и ее родственников, и весь год посвятит своему воинству. Еще через год он с головой окунется в другую свою забаву, которая со временем выльется в настоящую страсть, – строительство парусного флота. Года через три под нажимом родственников и офицеров-иностранцев он возобновит войну с Крымским ханством, выбрав своей целью Азов. Потом, после этой бесполезной войны, Петр отправится в составе Великого посольства по странам Западной Европы искать союзников для борьбы с Османской империей и вербовать иностранных мастеров для работы в России…

Однако все это, напоминавшее бестолковые метания охотника в погоне за целым десятком зайцев, меня совершенно не устраивало! Я не мог ждать десятки лет, когда наконец смогу без боязни воспользоваться гигантскими возможностями создаваемой империи для поиска той проклятой картины-портала. Конечно, я понимал, что врастать в окружение Петра нужно постепенно, не торопясь, обзаводиться нужными связями, копить полезные знакомства и бесценный опыт… Но из-за знания будущего все это казалось мне пустым, не нужным и даже вредным. Многочасовое глотание пыли на плацу, ночное корпение над никому не нужными учебниками по навигации и фортификации, безумные пьянки и дикие развлечения Петра и его товарищей. Я знал, чего хочу…

– Али, Лексашка, в праздности желаешь жить? Мошну свою токмо набить чтоб? – Молодой царь грозно сдвинул брови, пристально всматриваясь мне в лицо. – Отвечай мне без промедления, как на духу!

Я огляделся по сторонам, скользнул взглядом по недоуменной роже ротного ганса, по жадно глотавшим воздух солдатам. Потом запрокинул голову далеко назад и посмотрел на небо – глубокое, синее-синее. После чего выдал такое…

– Праздность, мошна – это все грязь, государь. Сплюнуть и растереть. Отечество наше меня волнует. Его судьба, сила, будущее. Оно же, как агнец на заклание, со всех сторон окружено волками. Крымчаки да османы на весь наш юг зарятся, клятые ляхи не прочь на западе куски поотрывать, шведы на Новгородчину клыки скалят. Али не вижу я этого? Вот из-за чего душа у меня болит, государь. – Я ведь ни капли не лукавил; моя жизнь теперь оказалась неразрывно связана с будущим страны. – Хочу я, чтобы Россия крепко на ногах стояла, чтобы ни одна шавка не смогла на нас косо взглянуть. Токмо вижу я, государь, что не той дорожкой мы пошли. Дальняя она и с поворотами разными, с пеньками и ямами на пути.

Не надо думать, что я просто мел языком и сказки Петру рассказывал. Государь, несмотря на все огрехи молодости, обладал, как я успел убедиться, довольно неплохим кругозором. Видимо, сказались и домашнее обучение, и собственные занятия. Петр буквально запоем учил геометрию, черчение и математику, неплохо разбирался в географии. И вешать ему лапшу на уши, рассказывая о своих фантазиях, было себе дороже. Однако я помнил и то, что юный государь был очень увлекающимся и азартным человеком. И если такого удачно подцепить, то он может очень многое на кон поставить. На последнем я и решил сыграть…

– У меня, государь, столько военных придумок, что голова кругом идет. Есть и простые придумки, как штык и особые гранаты с дробом, а есть и сложные придумки. Дозволь мне, государь, все эти придумки сделать и тебе показать… Не пожалеешь. Такое сделаю, что никто другой даже помыслить не сможет, – выкладывая все это, я прекрасно понимал, что иду ва-банк. – А коли не сдюжу, то делай со мной, что захочешь.

Конечно же, я сильно рисковал. В глазах Петра я без труда читал сомнение, что было естественным. Ведь кого он видел перед собой? Мальчишку, который еще недавно пирожками торговал, который испугался тягот воинской службы. Об этом же, почти слово в слово, заявил и один из петровских приближенных, смотревший на меня, как на таракана:

– Что тут рядить, милостивец? Сколь таких уже было, не счесть! – Статный офицер с щегольскими усиками окатил меня волной презрения. – Ты, государь, ему честь оказал, при себе служить оставил, позволил науку воинскую изучать, а ентот что? Сопли по сусалам размазывать начал, палок испужался! – Слова свои он подкрепил смачным плевком, едва не угодившим в меня. – Одно слово – безродный шпынь, пирожечник. Палок ему еще дать, государь, и с голым задом за ворота отправить.

Чувствовалось, что чаша весов, на которых решалась моя судьба, качнулась не в мою сторону. «А я-то что разлегся? Ведь отметелят сейчас, и все, прощай, дом!» Боднув воздух головой, я привстал с земли:

– Дай мне месячишко, и покажу тебе скорострельные фузеи, с которыми умелый солдат десяток или даже два десятка врагов на поле боя остановит. А еще через месячишко представлю под твои очи таких солдат, что всемерно тебя удивят своим умением. – И, рванув на шее ворот камзола, глухо добавил: – Голову свою ставлю на заклад, что все исполню.

…Все-таки я выиграл у судьбы еще немного времени. Не знаю, как мне удалось убедить Петра и что он там вычитал в моих глазах, но карт-бланш на свои действия я получил. К государеву согласию мне также удалось выпросить еще много чего: и два десятка солдат со своими фузеями, запасом патронов и пороха, пару жеребцов с телегой и почти два рубля денег. Хватит всего этого на реализацию моих планов или не хватит, должно было показать лишь время.

Задумки мои, за которые я не побоялся даже свою голову на заклад поставить, были просты. Сейчас попасть на самый верх я мог несколькими путями. Первый, путь Меншикова из моей истории, был проверенным и, как показало время, реализуемым. Нужно было всего лишь быть верным Петру как собака, участвовать по всех его делах, мыслимых и немыслимых забавах, словом, стать его самой настоящей тенью. Другой путь, особенно для такого безродного нищего, как я, состоял в постепенном карьерном росте. Здесь тоже не все было гладко. Я не обольщался по поводу своего «полководческого» таланта и понимал, что вряд ли переживу будущую мясорубку предстоящих войн. Мне нужен был третий путь, где я бы не был шестеркой или подтирателем царской задницы или геройски погибшим за Отечество. Здесь я должен стать самостоятельной сильной фигурой, которую бы ценили и с которой бы старались не связываться. Для этого мне нужны были люди, лично мне преданные, готовые на многое, если не на все. Вот с этими мыслями я, прихрамывая и отряхивая пыль с камзола, прохаживался перед моими новыми подчиненными.

– Откуда сам? – подошел я к первому солдату, кряжистому мужику с щеткой русых усов и ручищами лопатой. – Ремесло какое знаешь?

– Из ковалей мы, господине. И батька коваль, и батька его коваль был, и его батька, – собственно, это и объясняло немалую ширину его плеч, и черные от въевшейся гари ладони.

Кивнув на это, я перешел к другому. Этот мордатый был рябой. Все лицо в небольших серых пупырышках. Казалось, коснись рукой, весь в гное окажешься.

– При боярыне Морозовой обретался. Холопствовал, господине, – окая, заговорил он.

Третий солдат тоже был из дворни. Его сам Петр выпросил у какого-то боярина за высоченный рост и дурную силу. Четвертый, пятый, шестой и остальные солдаты также были под стать. «Да уж, молодцы! Каждой твари по паре. Кузнецы, слуги, повар, один шорник, кажется. Из этих мне диверсантов не слепить…» Да-да, я хотел создать отряд для решения особых вопросов, как любят говорить в определенных кругах. Им не надо бодро шагать по мостовым захваченного города, не надо бежать в атаку в едином строю, не надо красоваться в затейливых мундирах перед жеманными девицами. Мне нужны были люди особого склада, которые и в дом заберутся без стука, и в лесу не чужие, и с ножом работать могут. Словом, не здесь я нужных мне людей искал… «Бычки тут одни, а мне нужны кто? Блин, что же я туплю-то?! Среди убийц и воров поискать надо мастеров на все руки. А что? Жизнь учит, что алмазы искать надо в навозе и грязи… Вот и поищем тех, с которыми мне сам черт не брат».

– Так! Слушаем меня внимательно, солдатики. Наш государь отдал мне вас в подчинение. Звать меня Александр Данилович или командир, по-простому. Буду вас учить воевать по-новому. Умелым и разумным обещаю честь, славу и кошт казенный, а остальным – батогов ядреных, – поддал я строгости и солидности в голос. – Так… Ты! – выцепил я пальцем рябого с пройдошистым лицом. – Будешь главным над остальными. Здесь монеты на обустройство. В соседней деревушке найдешь пару изб с двором у леса, чтобы на постой встать. Припасов купи на три десятка человек. И кузнеца мне найди. Все ясно? – Небольшие потертые монетки – с десяток алтын – волшебным образом исчезли с ладони рябого, что заставило меня поволноваться. – Воровать и бражничать будешь, повешу на березе, а перед этим потроха на сучьях развешу.

Отправив забухтевших что-то солдат на поиски нашей новой базы, я вместе с одним из солдат, серьезным молчуном, двинулся в Москву. Путь мой лежал в Разбойный приказ, где я надеялся подыскать себе новых подопечных.

– Блин, всю задницу отбил. Я, дурак, еще у себя дороги хаял. Да у нас настоящее стекло, автобаны русские, – взвыл я после пары часов езды на телеге; если бы не мягкая перина из сена и каких-то старых тулупов, то я бы, наверное, с места встать не смог.

Пробиться в самое святое Разбойного приказа – подвалы мне удалось лишь после долгих мытарств. Я ведь совсем забыл о том, что сейчас у служек приказа было самое горячее время. Ведь только-только отгремел бунт и начался сыск всех его участников. Дорога от Преображенского, где сейчас располагался Петр со всем двором, до Москвы была увешана виселицами со стрельцами. Плахи стояли и в городе. Приказ же буквально «стоял на ушах». Служки, как оголтелые, с кучей свитков носились из одной норы-комнатки в другую. Делая страшные лица и пуча глаза, подьячие с бормотанием проносились мимо меня, даже слушать ничего не хотели.

Думаю, в другое время меня бы даже на порог приказа не пустили. Сейчас же, с грамотой от нового государя и приказом «вспомоществовать подателю сего во всем», я с горем пополам смог пробиться в пыточную. Здесь от жуткой атмосферы у меня сразу же заныло под ложечкой.

– Изволь, батюшка, проходь, – невнятно дребезжал скрипучим голосом старичок с козлиной бородкой и надвинутым по самые брови истрепанным монашеским клобуком; он открыл толстую, сколоченную из массивных дубовых досок, низенькую дверь, откуда тут же дохнуло затхлостью и сыростью. – Головенку-то, милостивец, опусти, а то, не ровен час, зашибешь о каменья.

Часто моргая, чтобы глаза скорее привыкли к полумраку подземелья, я положил в ладонь старичку невесомую копеечку. В моем довольно щекотливом деле нужен был дельный советник. А кто, как не местный старожил, сможет обо всем рассказать?

– Я же, господине, почитай, здеся три десятка годков подвизался. Чай государя-батюшку нашего, царствие ему небесное, осемь разов видеть довелось. Вот, как тобе. – Он с кряхтением заковылял по полутемному коридору, гремя массивной связкой ключей на поясе. – А приказного главу нонешнего, почитай, кажный день вижу. Много тут душ православных побывало…

Я тяжело вздохнул, понимая, что старик сейчас, скорее всего, ударится в никому не нужные воспоминания. Однако случился сюрприз в виде привета из прошлого. Приказной служка вдруг остановился и заговорщически махнул мне рукой, подзывая подойти ближе. Оказалось, он пальцем тыкал в часть стены, которая, к моему удивлению, оказалась полузаделанной камнями деревянной дверью. Доски здесь были почти черные от сырости, обтянутые толстыми железными полосами и густо оббитые рыжими от ржи гвоздями. С самого низа двери, который был заложен камнями почти полностью, я разглядел даже цепь, тянувшуюся от края до края.

– Я еще юнцом безусым был, а старики баяли, что колдуна здесь одного, спымав, держали. Лютый, говорят, быв, просто ужас. Одних душ православных загубленных на нем с тысячу. Волховал, сатанинскими зельями люд травил. – Старикан аж глазенки закатил, а у меня екнуло в груди от нахлынувших воспоминаний. – Баяли, что колдун сей мог любую бабу в девицу писаной красы обратить. Зельем своим прыснет разок, а то и два раза, и у девицы в заду прибавилось. Еще прыснет – и грудя выросли…

«Это же моя камера, где меня Иван Грозный в прошлое путешествие держал! Мать вашу! Точно она! Поворот приметный вот. Снизу булыдганы здоровенные… Блин, да он же про косметику говорит!»

– …С той поры, батюшка, дверца сия запечатана стоит. Кажный год прыскают ее святой водой, и батюшка святым крестом осеняет. А то, не ровен час, оживет сей колдун и начнет свои злодейства заново творити. – Наконец старик двинулся дальше, не переставая кряхтеть и вздыхать. – А вот тама, милостивец, и касатики нашинские сиднями сидят. О судьбинушке своей горюют… Вот они, душегубы, тати…

Он тыкал пальцами в толстые железные пруты, изъеденные ржавчиной, за которыми в темноте шевелилось что-то черное и вонючее. Потом старик зажег еще один факел, и мне, наконец, удалось рассмотреть сидельцев.

– Вот они, буйны головы, сидят. Супротив государя черное дело замыслили. – Старик водил факелом из стороны в сторону, освещая сидевших вповалку стрельцов. – Все здесь, господине. Местов уж нету, а их тащут и тащут, тащут и тащут.

Я же его уже не слушал, внимательно разглядывая сидельцев. Нужно было понять, кто мне нужен. «Стрелец, стрелец… И этот стрелец. Морды битые, синие. Куда мне они такие? У меня таких целых два десятка, царем одолженные. С ними только строем ходить да саблями махать. Не-е, не вариант». Видимо, все это на моем лице старик и прочитал, раз с кряхтением пошел дальше по коридору.

– Сичас, сичас, батюшка. Есть у меня ишо ребятушки. – Старичок хитро заулыбался, все время ко мне оборачиваясь. – Цельная шайка молодцов-убивцев. Один другого краше. Вот они, милостивец! Вон Абрашка дурень. Косая сажень в плечах, а умишком Христос обделил. Силы он, батюшка, немеренной. Когда брали его, с десяток боевых холопей разбросал. Троих, как курей, задавил голыми руками. К такому сунься только…

Огонь факела выцепил из темноты сгорбленную фигуру человека, сидевшего, обхватив колени здоровенными руками. За копной грязных спутанных волос не было видно его лица.

– А это Пали-цыган. Тоже с ними промышлял. Бают, жеребца у купца магометянского увел прямо со двора. А за жеребца тово серебра почти по весу давали! – Старик мотнул факелом, освещая следующего. – Рядышком стервец самый. Тать первейший. Самого боярина Шереметева Кузьму Ивановича придушить хотел. В опочивальню забрался. Пока дворня за этими бегала, он боярина жизни лишить хотел. А знаешь, батюшка, каких кровей сей убивец? – усмехнулся старик. – Из больших он. Батюшка его, боярин Одоевский, ранее в силе был. Окольничим у покойного государя. А как помер, именье его за долги казне отошло… Вишь, как оно повернулось. Тато боярин, а сынку яго Мишка-тать.

Хлопнув старика по плечу, я прервал его рассказ и кивнул на решетку. Тот, поколебавшись несколько мгновений, быстро зашумел здоровенными ключами.

– Ты, старче, постой-ка там вон. Здесь дело государевой важности. Вот тебе за труды. – Я кинул ему еще одну монетку.

Нутром чувствовал, что эти сидельцы именно те, кто мне нужны. Бывает у меня так. Находит что-то такое, и ты понимаешь, что на верном пути. Вот и сейчас нахлынуло на меня что-то похожее…

– Слушайте меня внимательно. Повторять не буду. – Я обвел глазами притихших людей и остановил взгляд на сыне боярском, который, у меня не было никаких сомнений, верховодил всей этой средневековой ОПГ. – За душегубство вас повесят или, того хуже, четвертуют. Только-только стрельцы бунтовали, и сейчас никто с вами церемониться не будет. Повесят… тебя, тебя, тебя, – я тыкал пальцем в одного за другим. – И тебя, и тебя. Всех вас к ногтю, если меня слушать не будете. Дотумкали? Что глазенками хлопаете? Я вам новую жизнь предлагаю. От государя помилование. Все грехи ваши спишутся, к семьям живыми вернетесь. Еще и серебра заработаете…

Все. Я устало махнул рукой и, звякнув массивной решеткой, оставил их одних. Предложение сделано, и теперь все зависело только от них. Правда, что тут было думать? Только сумасшедший бы стал раздумывать тогда, когда ему предлагался шанс остаться в живых.

Какое-то время там стояла тишина. Потом раздалось какое-то шебуршание и сразу же яростный шепот. Наконец за прутья решетки ухватились чьи-то руки, и показалось серое лицо.

– Сладко поешь, господине, аж заслушалися, – прохрипел тот самый сын боярский, почти вися на решетке. – По утрему нам дыбой грозили, а вечор уже прощение сулят. Даже вона к женкам и деткам отпустят да серебришка отсыплят… Кто ж супротив такого пойдет. Мои сотоварищи согласны. У меня же токмо просьбишка, господине, имеется.

Я подошел вплотную к решетке. Любопытно было, что этот висельник попросить хотел. Денег или, может, земли?

– Последний я в роду, господине. Как батюшка помер, землицу у нас отобрали. Сосед, паскуда, боярин Шереметев постарался. Все к своим рукам прибрал. Нас с матушкой и сестренками малыми на улицу выгнал из батюшкиного дома. Матушку за весну лихоманка скрутила, а сестренок в монастырь забрали… Я, господине, с ним поквитаться токмо хотел. В глазенки его паскудные думал поглядеть, а оно вона как вышло… Помоги мне с ворогом поквитаться. – В глазах его горел огонек надежды. – Помоги, господине. Холопом твоим наивернейшим стану. Жизнь за тебя положу и людишкам своим накажу верой и правдой служить.

Ну и что я мог ответить? От меня всего лишь требовалось дать обещание, и я его дал.

– Помогу. Возьмем паскудника за мягкое брюхо и потрясем, но сначала отслужить придется. Потом и кровью, потом и кровью отслужить придется… Теперь я для вас и царь, и бог, государь Петр Алексеевич мне вас с потрохами отдал… Поднимайтесь, и за мной. В пути поговорим.

Шайка эта, как мне удалось узнать из расспросов в дороге, оказалась довольно необычной. Костяк ее составляли молодой боярыч Михайло Воротынский с двумя крепкими мужиками, два десятка лет служивших его роду боевыми холопами. От Михайла ни на шаг не отходил Абрашка, звероподобный горбун со слабым умишком, привезенный откуда-то еще старым боярином. Непонятно, кем он считал самого Михайлу, но ловил собачьими глазами едва ли не каждый его взгляд. Особняком с ними был чернявый цыган Пали, гибкий, словно на шарнирах, молодой паренек, которому, как мне показалось, вообще было безразлично, к кому идти на службу.

Выяснив все это, я надолго умолк. Предстояло хорошенько подумать, как за неполный месяц успеть выполнить все то, что я наобещал царю. Наобещал же я довольно много и, боюсь, мало подъемного. «С первым актом Марлезонского балета пока все ясно. Спасибо моей работе в антикварном салоне еще в прошлой жизни, доработать местную фузею я смогу. С грехом пополам, конечно, но наклепать с десяток кремневых ружей с ударным механизмом у меня получится. Сейчас это самая настоящая вундерфавля. Вон у Петра даже его личные войска вооружены, как партизаны какие-то. У половины неподъемные фитильные мушкеты, которые застали еще первого царя из династии Романовых. У четверти вместо огнестрельного оружия пики, а у остальных, собранные с бору по сосенке, кремневые ружья. Неделя сроку мне на переделку, пару недель на муштру. Кровь из носу, но мои орлы должны три, а то и четыре раза в минуту стрелять. Должны, иначе задница… А вот со вторым актом Марлезонского балета пока не все ясно. Получится ли из этой шайки сделать нечто похожее на диверсантов? Ведь они должны будут травить солдат противника, резать, как свиней, офицеров, поджигать склады с амуницией и порохом и еще много такого, что сейчас совсем не принято. Оценит ли Петр такое? Всегда ведь найдется какой-нибудь черт, который начнет орать о законах войны, о правилах и рыцарстве. Еще бы про белые перчатки вспомнил или про белые тапочки… Не-е-ет, что это я торможу? Старина Петр сам безбашенный, а подрастет – вообще станет отморозком. Думаю, мои задумки ему придутся к месту…»

Ха-ха-ха! Какой я наивный чукотский юноша! Как у меня все просто в мыслях было. Фузею переделал, патроны сделал, стрелков подготовил, искусству нидзюцу научил… Блин! Дерьмо! Шайзе, как повадился ругаться царь Петр! Доннерветтер!

Все пошло кувырком, едва только мы разместились в небольшой деревушке, рядом с Преображенским. В первую же ночь солдаты устроили с моими висельниками настоящее побоище. Морды друг другу били с таким чувством и размахом, что чуть избу не развалили. Лишь под утро утихомирились и вповалку на полу развалились… Нарисовались проблемы и с солдатскими мушкетами, калибры которых радикально отличались друг от друга. В ствол одного мушкета лез мизинец руки, а ствол другого – большой палец ноги, а в ствол третьего – уже два пальца! И как все это откалибровать? Как под все это разнообразие бумажных патронов наделать? И кузнеца днем с огнем не сыщешь! Все мало-мальски умевшие держать в руках молот оказались у Петра на службе. Что я, все сам должен был сделать?! А где денег на это взять? Здесь за все платить приходится! За проживание, за продукты, за кузнечную работу, за дополнительный порох, за ткань на маскировочные костюмы и т. п. и т. д.

Глава 7. Первые победы

Из Преображенского мерно вытягивалось длинное тело царского обоза, в голове которого бодро вышагивали гренадеры в мундирах зеленого цвета с длинными фузеями на плечах. Следом за ними, поднимая пыль в воздух, ехала полусотня кирасир в черненых доспехах. У крестьянских изб ждали своей очереди с десяток телег, возницы которых с разинутым ртом рассматривали молодого царя и окруживших его вельмож.

– …Смотри у меня, Лексашка! Смотри, стервец, – раздраженность Петра передавалась и его жеребцу, который то и дело всхрапывал и в нетерпении перебирал копытами. – Разное про тебя бают. Мол, с девками цельными днями забавляешься да бражничаешь, а наказ царский и забыть позабыл.

Я, неожиданно, среди бела дня, выдернутый под царские очи, лишь молчал и кивал. Петру явно рассказали про меня какие-то небылицы. Однако оправдываться и искать правды сейчас явно не стоило. Судя по красному дергающемуся лицу, царь вряд ли сейчас способен был что-то услышать. «Что же это за урод все на меня капает? Задолбали уже эти неизвестные доброжелатели! Неделю назад меня в колдовстве обвиняли, пару дней назад – в воровстве, сегодня – уже в пьянстве и распутстве. Проклятье! Кому я мог помешать? Я же еще никто, пустое место! Кто же это у нас такой стратег, что уже во мне видит угрозу?»

– И прибыть чрез три седмицы надлежит тебе в Архангельск, где я буду обретаться. – Петр явно заканчивал, поглядывая в сторону показавшего хвост обоза. – Тама я и погляжу, как исполнил ты свои речи. Коли же хвастовство все это было, то гневаться я буду. А тапереча иди… Нам же, други, в путь пора. До Архангельска путь неблизкий.

Юный царь махнул рукой и во главе кавалькады всадников поскакал вслед обозу, направлявшемуся в Архангельск – единственный в это время русский морской торговый порт. Там Петра ждала его новая страсть – морские корабли, на долгие годы определившая не только его жизнь, но и жизнь огромной страны. Именно в Архангельске он впервые увидит настоящие морские многопалубные корабли, вооруженные десятками пушек, и получит первые навыки корабельного дела.

Мне же предстояло прибыть на свою базу – в небольшую деревню Медведково, находившуюся от Преображенского всего в десятке верст. Взобравшись на своего конька, смирного лопоухого жеребца, я тронул поводья. «Значит, у меня не более двух недель. Потом еще нужно до Архангельска добраться, будь он неладен… Эх, Петя… Что же это тебя так швыряет в разные стороны? То армию нового вида строишь, то целыми днями с мастеровыми в токарне пропадаешь, то всей стране бороды стричь собираешься и в немецкое платье одеть. Теперь вот флот надумал строить. Ты бы определился с чем-нибудь одним, а то может и пукан порваться».

С этими не самыми веселыми мыслями я пересек все Преображенское с одного конца до другого и подъехал к деревянной церкви Преображения Господня. Отсюда и до Медведкова было рукой подать. Достаточно было спуститься с горки и вброд перебраться через реку Яузу, за которой располагалась наша деревушка.

– Давай, Буцефал, прибавь-ка ходу. Не позорь меня перед людьми. – Конягу свою я ради шутки назвал таким громким именем. – Надо нам поскорее до дома добраться, архаровцев своих проведать. Что-то под ложечкой у меня ноет. Чует мое сердце, что-то нехорошее случилось…

Я легонько пришпорил конягу, на что он тут же отозвался негодующим ржанием. Правда, скорости это совсем не прибавило. Даже, кажется, наоборот, вредный Буцефал начал прихрамывать.

– Скотина, ты что же это? Совсем страх потерял?! – Коняга, наконец, вообще встала, застыв столбом в паре шагов от входа в церковь. – Татарам продам! Слышишь?! На колбасу! Они, чай, и сейчас казылык вялят. Чего встал? А это еще что за демонстрация? Первое мая, что ли?

С дальнего края села в мою сторону валила толпа в две-три сотни голов. Мужики, бабы с вилами, топорами и кольями, кажется. Вот я уже различил испуганные женские лица, плачущих детей, клещами цеплявшихся за юбки матерей.

– Война, что ли? – Мне аж поплохело от этой мысли. – Кто напал? Турки? Шведы? Зеленые человечки? Пожар?

В этот момент распахнулись двери церкви, и оттуда, придерживая крест на груди, выскочил сухонький попик.

– Брате, брате, – надтреснутым голосом залепетал старичок. – Что такоть?

И тут толпу прорвало. Разом многолюдье откликнулось десятками голосов, криков.

– Оборони, батюшка! – Какая-то баба с воплем бросилась священнику под ноги. – Оборони, милостивец!

– Крестный ход треба! С иконами и хоругвиями круг изб пойдем…

С другой стороны на попика наседал звероподобный кузнец в прожженном фартуке, потрясавший массивным молотом:

– Мертвяка, отче, близ овчарни видали. Гнатиха, баба кривого Гната, намедни встретила. – Кузнец махнул рукой за спину. – Гнатиха, подь сюдыть!

Через мгновение толпа вытолкнула сгорбленную бабищу в серой рванине, которая, щуря подслеповатыми глазами, сразу же забормотала:

– Видала, отче, как есть видала. Ликом весь черен был, когтищами аршинными размахивает. Лохмат зело сильно. Власы длинны, – начала она подвывать то ли от страха, то ли от жалости к себе. – В землице, мхе. Сеть на собе натянул яки рыбалить сбирался… Можа, это старый Копа-рыбак оборотился? На той седмице преставился, утоп, грешный. А можа, и хто другой с погоста лезет?

Толпа вновь загомонила, все больше обступая попика. Замелькали вилы, топоры, колья. Кто-то поднял над собой старую иконку и тряс ею. Я же начал осторожно выбираться из толпы. Для меня было совершенно ясно: и что это за мертвяк, и что это за полосы на лице, и о какой рыболовной сети упоминала эта побирушка.

– Выноси, выноси меня отсюда, мешок с костями. Слышишь? – Я наклонился к самому уху своего коня. – Отборной пшеницей кормить стану. Давай шевели копытами. На базу мне надо. Быстрее, пока толпа еще не завелась толком.

Не знаю, что на конька подействовало – мои уговоры или, наоборот, угрозы, но он явно взбодрился и тут же припустил легкой рысью в сторону речки. Не снижая скорости, сиганул в Яузу и, перейдя ее, начал взбираться на холм.

– Я же этих чертей в бараний рог согну! Уроды! В маскхалатах… по деревне… – сквозь зубы шипел я, прекрасно понимая, что из-за выходки моих скороспелых диверсантов может начаться. – Говорил же, не гадить у себя под боком. Сто раз говорил. Это же царская резиденция… Убью…

У меня не было ни капли сомнения, что в Преображенском наследил кто-то из моих архаровцев. Все указывало на них – и специальная окраска лица угольной пылью, и маскхалат из сети, мха и листвы, и специальные остро заточенные крючья. Знакома мне была и вся эта поднявшаяся среди сельчан волна жуткого страха. Ведь я не раз твердил своим подопечным, что иногда лучше не убить или ранить, а просто напугать. Сейчас, как оказалось, это сделать гораздо легче, чем в мое время. Нужно лишь знать специальные приемы и технологии. Я же, дитя XXI века и продукт всех его невероятных социоинженерных технологий, кое-что знал о манипуляции. Уроки этой не самой сладкой науки я немного ухватил и в девяностых годах XX века, когда миллионы людей сначала истово поверили в демократию, а потом с такой же фанатичностью начали верить в другого бога – доллар…

– А ну подъем!!! – заорал я не своим голосом, едва только влетел в полураскрытые ворота своей базы – немаленького двора с еще крепкой избенкой и парой сараюшек. – Подъем, черти! Где дежурный? Почему ворота открыты?! Блин, а это еще что?

Я оглядел пустой двор и взглядом наткнулся на здоровенное кострище у самого забора. На рогатинах – ведерный закопченный котел, вокруг которого – обглоданные кости. Рядом осколки глиняного кувшина, а может, и не одного. Здесь даже не ели, а пировали.

– Блин! Уроды! Спалят нас тут всех из-за ваших художеств! Не дай бог, если наследили… – кипя от возмущения, я дернул из подсумка седельный пистоль, огнестрельного монстра в пол-локтя, и выстрелил в сторону дома. – Бегом! Стройся! – соскочив с коняки, я уже зачиркал куском кремния о кресало, вышибая сноп искр в сторону валявшегося под ногами сена. – Сам сожгу всех к черту!

В домишке было тихо лишь до того момента, как пучок соломы занялся огнем и от него повалил густой белый дым. Тут же за бревенчатыми стенами возникла какая-то возня. Что-то с грохотом начало валиться, биться. Из крошечного окошка вдруг вылезла чья-то заспанная рожа и что-то захрипела. С хрустом слетела с петель дверь, за которой с воплями вырвались еще двое.

…И вот перед избой почти два десятка полураздетых человек. Кривящие рожи, заспанные, кое-кто со здоровенным синячищем, у парочки сажа с лица еще не смыта. Словом налицо все признаки преступления – что-то уперли в селе, обменяли это на брагу, напились и отметелили друг друга.

«Уроды! Как есть уроды! – Я едва не задыхался от возмущения. – Солдат от муштры спас, уголовников от дыбы и виселицы, и что? Гадить они на все хотели!»

– Вы что, совсем охренели? Что в селе устроили? – заорал я на правую часть шеренги, где стояли мои «недоделанные» диверсанты. – А вы, обалдуи! Надрались браги?! Почему не в поле? Почему не тренируетесь?! Страх потеряли?! – монстрообразным пистолем я размахивал перед носами стоявших. – Я, что ли, перед царем буду отдуваться за всех? Уроды! Он же бошки всем оторвет! И мне и вам всем! Вы, черти, к колодцу – и обливаться, пока вся дурь из голов не выйдет! А потом на поле, тренироваться. Лично проверю!

Помятые похмельем солдаты мигом умчались к колодцу, а передо мной остались лишь бывшие висельники, освобожденные из Разбойного приказа. Я медленно пошел перед ними, всматриваясь в наклоненные головы. «И кому только в бошку пришла идея мертвецом притвориться? Горбун глуповат. Он лучше грудину кому-нибудь проломит кулачищами, чем извилинами пошевелит. Может, боярыч? Вроде нет. Глаза не прячет, да и не его это… Эти тоже нет… Пали, цыганская задница, твоих рук дело».

– Обратно на дыбу захотелось? Вы же овцу украли. Бабу вон чуть до смерти не напугали. Все село на уши поставили. – Я остановился рядом с боярычем. – Вы же воздухом еще дышите только благодаря мне! Вы должны слушать меня и сидеть тихо, как мыши. Как серые-серые мышки… Я же вам шанс даю на жизнь.

Не знаю, речь ли моя оказалась такой проникновенной или что еще, но цыган вдруг шмякнул свою шапку о пыльную землю и упал на колени:

– Винюсь, господине. Токмо я виноват. Никто более не знал про то. Ни боярыч, ни его люди. Я в костюм кикиморы обрядился и в овчарню двинулся. Меня одного наказывай!

Я уже было хотел выругаться, как вперед шагнул и боярыч:

– Молчи, Пали. Все мы, Александр Данилыч, тама были. Костюмы, тобой даденные, взяли и пошли… Токмо не наживы ради или злодейства какого. Посмотри на нас. Три дни уже одну полбу едаем. Боле нечего. Зверье в лесу все пугано. Рыбья одни мальки. Вона и одежонка в ветхость пришла. И шо?

Все слова, что я приготовил, у меня тут же в горле комом застряли. «Пришла беда, откуда не ждали! С баблом задница! Как же я мог про это забыть?» Как, как? Очень и очень просто! Прошедшие две недели прошли для меня словно в тумане. Я жил на три дома! Носился, как безумный, от ставки Петра Алексеевича к своим диверсантам, потом к пехотинцам со скорострельными фузеями и к кузнецам. Я нужен был везде, но разорваться на десятки Александров физически не мог. Нужно было объясняться с царем, следить за кузнецами, тренировать пехотинцев. Настоящей головной болью оставались мои диверсанты, которые просто поверить не могли в то, чего я хотел от них. Как это так, нападать ночью, травить скот и воду, поджигать обозы и склады и т. д.? Так же не воюют, бормотали они…

– Помираем, господине, – подали голос и остальные; замычал что-то жалостливое и горбун. – Хлебушка аж цельную седмицу не видали. Про солюшку родимую и забыть забыли. Пресно все… Як же воинскую службу служить?

С досады я махнул рукой на голосящих. Откуда мне было взять денег? Сейчас, в этом времени, с деньгами было совсем туго. Медные грошики ходили по рукам у простого люда. У купчин можно было увидеть и серебряные пфенниги. Про золото вообще не мечтать. В открытом хождении его вообще было не найти. Просить денег у Петра было поздно. Царь уже умчался в Архангельск, изучать морское и корабельное дело. Грабить крестьян, как мои сделали? У одних овцу утащить, у других десяток кур, у третьих зерна? Гиблый путь! На таком корму долго было не протянуть; сожгут или линчуют.

«По ходу, все мои планы накрываются медным тазом. Я ничего не успеваю. Не хватает ни времени, ни ресурсов… Что делать?» Мой блуждающий по сторонам взгляд вдруг остановился на боярыче, сидевшем с меланхоличным видом на бревне. Небольшим ножичком в руках он строгал какую-то деревяшку. «Строгает сидит. И нам, похоже, остается только идти и строгать деревяшки на колья, на которые сами же и сядем… Доигрался! Натрепал языком! Наобещал Петру! И что теперь делать?» Мой взгляд опять остановился на этом потомке боярского рода. «Где взять бабло? Деньги? Не с мстителя же нашего пример брать по боярам бегать…» Вспомнив этот случай, когда мой диверсант в порыве мести за своих родных попытался напасть на одного боярина в его же доме, я замер. «Черт, черт! Боярин – это же не бедняк какой-то, у которого за пазухой ничего не было. Если к такому залезть, неужели нечем будет поживиться? Да и для моих диверсов хорошая тренировка будет…»

– Боярыч, подь сюда. Давай, давай. Разговор есть. – Я поманил его к себе пальцем. – Помнишь, что я тебе обещал при первой встрече? – Тот через несколько мгновений раздумий кивнул. – Хочешь еще наказать того, кто лишил тебя и твой род всего? Хочешь наказать этого ублюдка?

Кто в здравом уме откажется от предложения наказать обидчика? Здесь же речь шла не о наступившем тебе на ногу или обругавшем тебя. Мы говорили об одном из богатейших людей России того времени, представителе древнейшего боярского рода, боярине Шереметеве, из-за жадности которого погибла вся семья моего диверса. Естественно, он был согласен!

– Сейчас собирай своих бездельников и идите готовиться. Подготовь две телеги. Проверь маскировочные халаты, крюки, оружие. Подумай, как с собаками разобраться. Кто знает, вдруг во дворе псов полно. Потом хлопот с ними не оберешься… – перечислял я то, что нужно было сделать. – Сегодня ночью в Москве надо быть, пока ворота не закроют… Я же с нашими пехотинцами позанимаюсь. Ясно? Вот и ладушки!

Пехота, чуть больше десятка петровских преображенцев, из которых я делал чудо-бойцов, по-прежнему сидела возле колодца и валяла дурака. По-моему, их еще мучило сильное похмелье.

– А ну, встали, волчье мясо! Умеете пить, умейте и отвечать, – под моим недовольным взглядом медленно строились помятые и похмельные солдаты. – Времени у нас мало и с каждым часом остается все меньше и меньше… Сегодня будем учиться фузеи заряжать. Что разорались? Знаю, что уже умеете. Но учиться будем заряжать и стрелять из фузеи сначала с колена, а потом лежа.

Именно умением стрелять из положения «лежа» я и задумал удивить Петра. Думаю, он оценит, какие преимущества такой навык сможет дать его солдатам. Ведь как сейчас происходило сражение между двумя примерно равными армиями на Западе, на которое равнялся Петр? Противники сначала угостят друг друга артиллерией. Потом выстраиваются друг напротив друга в нескольких сотнях шагов и обмениваются залпами. После чего наступает время для штыкового удара. Конечно, если только у кого-нибудь нет в запасе отрядов кирасир или рейтар с парой-тройкой штурмовых пистолетов у каждого. Если же противника встретить не во весь рост, как былинный богатырь, а сидя или лежа из-за небольшого бруствера? И что, если так никто не воюет! Мы так будем воевать…

– Что буркала вылупили? Показываю! – Я выхватил фузею у стоявшего ближе всего ко мне и встал на колено; зря, что ли, сам тренировался. – Фузею наклоняем. Надкусываем пулю. Сыпем на затравку. Сыпем в ствол. Пулю в ствол. Отстегиваем шомпол и вбиваем им пулю и порох в стволе до упора. Пристегиваем шомпол на место. Все. К выстрелу готов!

Я сделал вид, что прицеливаюсь и стреляю. После этого лег с фузеей на землю и вздрогнул от раздавшегося хохота.

– Что ржете, черти?! Я что тут, в бирюльки играю? Дубины, жить, что ли, не охота? Лежа стрелять научитесь – в вас хрен попадешь! Вот, я на земле валяюсь, а ты попробуй в меня попади! – Я перевернулся на бок, чтобы удобнее было орудовать шомполом. – А ну все на землю! Так… А теперь на левый бок повернулись! На какой, на какой? На этот! Это левый бок! Теперь пробуем зарядить фузею. Делай раз – опустить фузею ниже! Делай два – достать патрон! Делай три – надкусить патрон! Делай четыре…

Получалось не у всех. Лучше сказать, ни у кого не получалось. Валялись, как переевшие тюлени. Локти в землю упирались. Длинная, как весло, фузея все норовила вверх подняться и лягнуть прикладом солдата.

– Так! Стоп! Стоп, я сказал! Застыли! – Пехотинцы замерли, вытянувшись в линию. – Все сначала! Делай раз – опустить фузею! Вася, черт тебя дери, ниже, я сказал, – пришлось одного из замешкавшихся солдат пнуть ногой. – Еще ниже! Делай два – достать патрон! Что опять?! Почему патронная сумка на спине? А, ремень хреновый. Чтобы потом поправил… И вообще, нужно вам что-то с одежкой делать. В таком обмундировании воевать по-новому не годится. Придется подумать…

На какое-то время я словно выпал из этого времени, обдумывая приходящие идеи по поводу новой военной формы для солдат. «Нужна практичная, неяркая одежка, похожая на шаровары и гимнастерку. А чего придумывать-то? Ремень еще крепкий нужен. Подсумки для патронов. Фляга. Рюкзачок для других припасов. Нож, в конце концов…»

– Черт, на это столько бабла надо, что опухнуть можно. Вот тебе, Саня, еще один аргумент, чтобы наведаться в гости к тому боярину. Чай поделится с нами денежкой… всей денежкой, которая у него есть. Он старенький уже. Куда ему столько, а нам пригодится. – Мое затянувшееся бормотание вдруг прервал громкий кашель кого-то из солдат, все еще смирно лежавших на земле. – Слышу, слышу! Так… – окинул я взглядом валявшихся в пыли. – Начинаем заново! Делай раз – фузею ниже! Делай два – достать патрон! Делай три…

Вот так мы «потели» еще пару часов, пока, наконец, не настало время для начала операции по «отъему неправедно нажитого» у боярина Шереметева. Мы побросали под солому мешки с амуницией и, развалившись в телегах, отправились в дорогу. До Москвы путь был неблизкий и было время все хорошенько обсудить.

…В дороге, монотонном дерганье телеги на ухабах и колдобинах, я снова и снова спрашивал себя, а не переоценил ли я свои силы? Понимаю ли всю сложность того, что нам предстоит сделать? Ведь я с горсткой недоучек, нахватавшихся кое-каких специальных знаний из будущего, намеревался проникнуть в дом одного из богатейших бояр Москвы и ограбить его. Оценивая мое мероприятие в реалиях XXI века, можно было с некоторой долей условности сказать, что я собирался ограбить один из центральных банков столицы.

И задавая себе все эти вопросы, я, к своему сожалению, должен был признаться, что не осознавал даже малой толики тех трудностей, что мы могли испытать. Моя команда, уже пытавшаяся напасть на боярина в его доме, рассказала мне кое-что… Нас ждала большая усадьба в самом центре города, в паре верст от которой располагался Разбойный приказ, а чуть дальше вообще начиналась Стрелецкая слобода. Словом, любой подозрительный шум в ночи – стрельба, крики, пожар – означал, что примерно в течение часа у ворот усадьбы могут оказаться десятка два стрельцов с здоровенными мушкетами. Еще через час на всех заставах Москвы закроют ворота, и начнется большой хай, от которого меня и моих людей уже вряд ли спасет мандат от Петра Алексеевича. Однако опасное соседство было не единственной проблемой! Усадьба, по словам боярыча, представляла собой небольшую деревянную крепость, как и усадьбы других крупных вотчинников в Москве. С улицы ее защищали почти трехметровые стены из дубовых бревен, покрытых двухскатной крышей. Ворота из пятивершковых досок закрывались на гигантский засов, который поднимали три человека. На ночь во двор выпускали трех псов, которые, судя по размерам и свирепости, могли с легкостью поспорить и с волками. Если же и они не могли остановить татей, покусившихся на хозяина, то наступало время боевых холопов, почти три десятка которых жили здесь же. Крепким орешком был и боярский терем, крошечные окна которого с заходом солнца закрывались ставнями…

– Это на что же мы подписались? – вырвалось у меня. – Да тут полк нужен с усилением, чтобы этот орешек сковырнуть. Не пора ли оглобли назад поворачивать? Не потянем ведь…

Однако я совсем недооценил своих людей. Оказалось, у них уже и черновой план был готов.

– Подожди, Александр Данилыч. Чай не лаптем щи хлебаем и не дурнее других, – хмыкнул боярыч, услышав мой вздох. – Мы тут давеча покумекали с робятами и вот что скажем… Седни осьмое, а завтре, значица, девятое. Большой праздник. Троица. Москва гулять будет. Боярин тако ж чарочку примет, да и дворне с холопами поднесет браги али вина. А где одна чарка, там и две чарки, – хитро подмигнул парнишка мне. – В этот день Шереметев и в церкву съездит, и к старинным друзьям зайдет. Вечером же и он, и все его холопы будут как мертвые валяться. А тут и мы…

К вечеру мы уже были в Москве, устроившись на постой к какому-то знакомому цыгана. Изба была покосившаяся, грязная, но как раз этим и особенно привлекательная для нас. Сюда точно никто из власть имущих не станет заглядывать.

На следующий день Москва, действительно, гуляла. С самого утра гремел перезвон колоколов десятков церквей и монастырей огромного города. Празднично одетые люди с заутреней спешили домой или в гости, где их ждал накрытый стол. Жители попроще уже начали праздновать, сметая с лотков продавцов пироги, кулебяки, жареных кур. Голытьба шастала по рынку, норовя что-нибудь сдернуть из съестного. Нищие радостно скалили беззубые рты и шептали осанну дававшим милостыню. На Троицу подавали хорошо. И яйца давали, и пироги, и мяса кусок. Особо жалостливым могли и грошик кинуть…

У нас же праздновать времени совсем не было. К вечеру нужно было иметь досконально разработанный план.

– Волчью или медвежью шкуру бы где раздобыть… – мечтательно протянул Пали, поигрывая своей любимой плеточкой. – Мы в таборе только так лошадей и крали. Парочку шкур кинешь через забор, псы сразу же скулить начинают, а потом по норам прячутся. Хорошее дело такая шкура… Только где ее взять-то сейчас? Гроши потребны.

Заикнувшись о грошах, чернявый уставился на меня. А что толку? У меня в кармане мышь повесилась. От тех пары рублей, что дал Петр, ничего не осталось.

– Ты на рынок к своим наведайся. Неужели у цыган медведя не найдется? – пришла мне в голову хорошая мысль. – Своему, чай, не откажут. И волком на меня не зыркай! Топтыгина резать не надо. Тряпье у них попроси, на котором он спит. Давай-давай, времени в обрез.

Немногословный Пали кивнул и, насвистывая что-то незамысловатое, вышел со двора. Я же с остальными остался сидеть. Время икс становилось все ближе и ближе, а у нас конь не валялся.

– Дворня точно гулять будет? А если нет? – Я уставился на боярыча. – Мы же даже пикнуть не успеем, как нас повяжут.

В ответ на меня посмотрели, как на маленького. Мол, как этого можно не понимать?

– Как же в такой большой праздник чарочку-то не принять? Светлая Троица. Душа радуется. Нельзя не выпить. Коли браги али вина не принять, и не русский ты вовсе. Батюшка мой, царство ему небесное, всегда так говаривал. Все лежма лежать будут, командир, – растолковывал мне боярыч прописные истины. – До самого утра валяться. Бошки так трещать будут, что за версту слышно… Не сумлевайся. Пройдем так, что мышь не почует.

К вечеру наше нетерпение достигло пика. По десятку раз было проверено снаряжение, с места на место переложены ножи и крючья, густо смазаны оси телеги.

Наконец, ворота на нашем дворе распахнулись и показалась чумазая физиономия Пали, призывно махнувшего рукой. Цыган был у шереметевского двора и должен был подать сигнал, когда в усадьбе все улягутся спать.

– Пора, господине. Как вечерня прошла, так и все затихать стало. Сейчас же, як на погосте, тихо, – скалил щербатый рот цыган, распахивая воротину. – Все дрыхнут. Сторожей через щелку в заборе видел. Брагой упились так, что на ногах не стоят. Идти надоть.

Надоть так надоть. Минут через тридцать наша телега уже была у стены усадьбы. «Твою дивизию, вот это забор – мечта дачника! Тут не два и не три, а, похоже, все четыре метра. Они что тут, вековые дубы вкопали?» Потемневший от времени, ошкуренный частокол внушал уважение и казался неприступным. «Да тут вертолет надо! С нашими крюками только спины друг другу чесать…»

Тут я почувствовал, как меня что-то схватило и с дикой силой подбросило вверх. Не знаю, каким чудом мне удалось сдержаться и не завопить от неожиданности. Беспорядочно размахивая руками в воздухе, я смог уцепиться одним из крюков за верхушку частокола.

– А таперича вниз, – рядом со мной воткнулось еще пару крюков и появилась черная от сажи рожа цыгана. – Знатно. Як лебеди взлетели… Абрашка вообще дурной. Кабы еще чутка, и в терем попали… А запах-то медвежий вона какой духовитый. Псы як мыши попрятались. Знамо дело, боятся они топтыгина-то.

Я, ничего не ответив, скинул приготовленную веревку вниз. С такой высоты просто так не спрыгнешь. Разобьешься. Ноги в брюхо войдут, как у трансформера.

– Пали, найди сторожей и вяжи их крепко. – Я кивнул на темнеющие постройки. – А то вдруг и не упились они… Потом домишко с холопами запереть надо. Не дай бог, кто ночью по нужде выйдет. Давай действуй. А мы к боярину…

Выступившая перед нами из темноты громада терема оказалась тем еще орешком, расколоть который удалось не сразу. Парадная и двери для дворни были заперты изнутри, окна первого этажа закрыты массивными ставнями. К счастью, боярыч знал кое-что из привычек боярина Шереметева.

– В его светлице окна распахнуты должны быть. Духоту этот аспид не переносит. – Паренек кивнул наверх, на богато украшенный резьбой деревянный балкончик. – Тама и заберемся.

Собственно, так и оказалось. Взобравшись по многочисленным выступам бревен, мы обнаружили открытое окно, через которое попали в боярскую опочивальню.

– Он твой, как я и обещал. – Я ткнул пальцем на кровать, в толстой перине которой буквально утопало храпящее тело. – Только тихо.

Не обращая внимания на поднявшуюся за моей спиной возню, я начал обыскивать опочивальню. Это была небольшая комнатушка, метров пять на пять, в которой места-то свободного особо не было. Под иконами стояла громадная кровать, рядом – под стать ей здоровенный сундук, оббитый железными полосами. С другой стороны, прямо во всю ширь стены, располагалась массивная лавка, на которой спать можно было. Вот, пожалуй, и все убранство спальни. «А где золото и брильянты? Где килограммовые золотые кубки и блюда? Перстни с гигантскими опалами и изумрудами? Где все это?» Не поленился, заглянул под лавку, потом под кровать и даже под толстую лохматую шкуру какого-то зверя под ногами. Нигде ничего не было! «Где все? В подвале? Неужели в этом сундуке сокровища держит?» Овладевший мною дух кладоискательства едва не заставлял рвать доски голыми руками. К счастью, сундук заперт не был. «Блин, тряпье какое-то! Порты, рубаха, пояса… Это, что ли, сокровища?»

Воображение, рисовавшее мне набитые золотом и серебром сундуки и кувшины а-ля сокровища графа Монте-Кристо, зарыдало. Моей добычей оказались всего лишь горсть мелкого жемчуга, с десяток золотых чешуек-монеток и две массивные серебряные напоясные бляхи, которые я срезал с кучи поясов и ворота кафтана. Сидя на деревянном полу, я несколько минут тупо перебирал в руках «добычу», как вдруг до меня кое-что дошло. «А не ищу ли я того, чего нет и в помине? Я еще со студенческих времен помнил, как нам преподаватели на специализации объясняли крайнюю скудость драгоценных находок допетровской Руси. Наша страна веками не имела своих собственных разведанных месторождений золота и серебра. Наше „золото“ того времени – это меха, поташ, пенька. Вдобавок Русь веками платила Золотой Орде чуть ли не по полторы тонны серебра ежегодно, не считая налогов мехами, лошадьми, продовольствием. Собственно, поэтому до нас и дошло такое ничтожное количество раннесредневековых кладов на территории страны. А я тут золото и серебро ищу у боярина…» Это было очень горько осознавать.

– Все, командир, сполна я расплатился за матушку и за сестричек. Аж с души спало, – присел рядом со мной боярыч, потиравший руки. – А ты что закручинился? Али добыча невелика?

Я высыпал прямо перед ним кучку найденного.

– Так, господине, кто же в опочивальне свой скарб хранит? Боярин, тертый калач, все при себе держать не станет. Поди, в родовой усадьбе пару бочонков золота прикопал. Здесь же искать нечего. Можа, конечно, у боярыни перстни какие есть и заколки да в подвале что припрятано. Только тихо не взять это… Уходить надо.

В кучу драгоценностей он положил пару массивных золотых перстней, видимо снятых с тела врага.

– Да-а-а, от добра добра не ищут. Этого нам должно хватить. – Я достал платок и аккуратно сгреб туда нашу добычу. – Будем уходить. Пошли.

Из опочивальни мы выбрались тем же самым способом, что и забрались туда. Небольшая неприятность, правда, случилась, когда начали развязывать одного из пьяных сторожей. Неожиданно тот очнулся и, широко раскрытыми от непонимания глазами, уставился на наши разукрашенные сажей и красной глиной рожи. Не знаю, какие у него там тараканы водились в голове, но он начал в ужасе хрипеть. Пришлось несколько раз его приложить, отправляя в очередное беспамятство.

– Все-все, уходим. – Меня уже начало потрясывать то ли от переполнявшего адреналина, то ли банально от страха. – Черт! Пали, твою налево, а ты что там возишься?

Я уже схватился за свисавшую со стены веревку, как краем глаза заметил копающегося в своем мешке цыгана. Достав что-то, тот, к моему удивлению, начал стучать по земле. «Блин, гоблин! Всех же перебудит! Урод!» К счастью, тот быстро закончил свои манипуляции и через несколько мгновений оказался на стене.

– Потом разберемся, черт рогатый, – прошипел я, взбираясь на забор. – Веревки забирайте с собой. Пусть гадают потом, как мы забрались.

В ждущую нас телегу мы буквально плюхнулись со стены, и сразу же Абрашка легонько стеганул лошадь плеткой.

– Ты, рожа неумытая, чего там делал-то? Какого черта по земле стучал? – едва телега покатилась, схватил я цыгана за грудки. – Своему цыганскому богу, что ли, молился? Ты же, хрен лохматый, всех нас чуть под монастырь не подвел…

Тот же, ничуть не смутившись, опять полез в свой мешок и вытащил оттуда нечто. Признаться, я не сразу понял, что такое цыган держал в руке. Это был деревянный тапок, подошва которого напоминала козлиное копыто.

– Шутейно я, господине, пару следов оставил. – Пали скалил зубы, тряся перед моим носом тапком. – Этими вот копытами ромалы сторожей при конях пугают. Ночью, бывало, наставишь таких следков, а утречком сторожа в шалаше ховаются и от страха трясутся. А ты иди и наилучшего жеребца выбирай…

Когда до меня дошло, что это, я сдавленно заржал. Рядом давился от смеха и боярыч. Мы смеялись так, как, наверное, еще никогда не смеялись. Смеялись до коликов, до рези в животах.

– Пали, ха-ха-ха… придумал же. – Я уткнулся лицом в широкую спину Абрашки, которому наше веселье было до одного места. – Они же с утра реально обделаются от страха. Это же козлиные следы… Ха-ха-ха!

– Уделаются, господине, от страха, – улыбался цыган, пряча свой тапок обратно в мешок. – Тако ж молебен закажут. Святой водой вся и всех поливать будут.

Предполагал ли бедняга цыган, насколько прав он окажется? Вряд ли. Конечно, шуму должно было быть много – крики, беготня стрельцов, церковные молебны, розги полупьяной дворне и т. д. и т. п. Со временем вся эта шумиха спала бы, и все снова вошло бы в свое русло, а необыкновенная история стала бы очередной полулегендарной страшилкой средневековой Москвы. Однако все случилось иначе… Одна из дворовых девок встала по нужде ночью и, выйдя с черного хода, привычно присела прямо у крыльца. В этот момент из темноты появились размытые темные фигуры, у которых, к ужасу девчонки, были черные лица и руки с громадными крюками. От мистического страха она окаменела, и губы ее сами собой зашептали слова молитвы, а руки начали неистово осенять себя крестным знамением. Демоны из преисподней прямо на ее глазах, словно птицы, взлетели по стенам терема и исчезли в окне боярской опочивальни. Когда ее, бледную и икающую от страха, нашли утром, она заплетающимся языком все повторяла, что черти забрали душу старого боярина. К следующему же вечеру ее слова о черных демонах с огромными когтями, забирающих души богачей, повторяла вся Москва. Об этом шептали нищие на паперти, трещали бабы на рынке, нервно бурчали стрельцы. Но никто из них не догадывался, что зловещие демоны никуда не исчезли, а были совсем рядом.

– Знатную мы кашу заварили. Златоглавая на ушах стоит вторую седмицу. Из шереметевской усадьбы дворня вся сбежала. И холопей почти не осталось. Говорят, туды сам патриарх ходил с молитвами. – Цыган только из Москвы в Преображенское вернулся и с упоением рассказывал последние новости. – Ромалы сказывают, что даже тати на стрелецком конце носа не кажут. Бояться демонов повстречати…

С этими словами он вытащил из своей котомки небольшой мешочек и высыпал его содержимое на стол. С мелодичным звоном на отскобленные доски посыпались крошечные монетки – медные грошики, серебряные капельки пфеннигов и несколько кругляшей с полустертой арабской вязью.

– Вот, господине, у наших кое-что из добычи поменял на мелочь. Сказал им, что вдовица одна мне милость оказала. Мол, по нраву я ей зело. Привечать стала да обхаживать. – Цыган гулко захохотал, показывая крупные желтоватые зубы. – Ромалы завидовать мне стали. Все просили с такой же вдовушкой свести. Ха-ха-ха! А что?! – продолжая хохотать, он махнул гривой густых смоляно-черных волос. – Мы, цыгане, собой зело хороши. Всякая и девица, и женка, и вдовица знают о том…

Вот теперь уже заржали мы. Больно уж смешной в этот момент вид был у цыгана, начавшего хвастаться своими похождениями.

– …А помню дочу одного дьяка. Пышногруда, бела лицом. – Он даже причмокивать начал, рассказывая об очередной своей победе на любовном фронте. – Коса до земли… А как посмотрит на тебя, все на свете забудешь и жизнь сразу же отдашь. Ох уж я побегал за девицей…

Глядя на раскрасневшегося цыгана, я решил завершать наши посиделки. Дел впереди было невпроворот, а времени – всего ничего.

– Ладно, Пали, хватит нам сказки рассказывать.

Тот переменился в лице, словно его оскорбили в его лучших чувствах; он даже глубоко вдохнул, набирая побольше воздуха, чтобы что-то мне ответить.

– Хватит, я сказал. Теперь слушайте… Ночью мы хорошо поработали. Поэтому сегодня и завтра отдыхайте. Бражничайте, но в меру. Кто набедокурит, спрошу особо. – Я обвел глазами притихших мужиков. – И помните, со мной не пропадете. Боярыч, вон, за смерть своих родных с обидчика спросил. Дайте время, в серебре, а может, и в золоте ходить будете… Боярыч, выйдем.

Оставив остальных одних, мы вышли на улицу.

– Не сомневайся, Данилыч, верен буду не хуже пса… Я же удавиться хотел, так тяжко мне было. Не мог я больше землю топтать, пока этот аспид живет. Как зверь рычал в темнице, кандалы грыз, – с болью в голосе шептал парень. – Я спать не мог. Как очи прикрою, так сразу матушку с сестричками вижу. Стоят они, худенькие, бледненькие, как березки белые, и ручки ко мне тянут, хлебушка просят. Я ведь на коленях перед ним стоял, сапоги его целовал. Просил хоть месячишко нам дать, чтобы куда приткнуться. Рабом верным обещался быть. Ирод же этот в один день всех их погнал на улицу. Приказчики его, как цепные псы, над добром стояли. Ни одежи какой лишней, ни припасов не дали взять. А куда матушка с двумя дитями пойдет в хляби такие? На паперть даже не возьмут… Потом узнал я, что матушка постыдным делом заниматься стала, чтобы детей прокормить.

Он замолчал на какое-то время, словно ему не хватало воздуха, чтобы рассказывать дальше.

– Я, Данилыч, Бога за тебя молить буду, что спросить мне с ирода позволил. Знаю, что не по-христиански это, но не мог я иначе. – Тут он горько ухмыльнулся. – Так что должник я твой по гроб жизни. Что скажешь, то и сделаю…

После этого разговора мне стало ясно, что с боярычем у меня проблем не будет, а через него и с остальными.

Оставшуюся часть ночи я почти не спал. По всей видимости, разговор «по душам» с боярычем меня слишком сильно взбодрил. Развалившись в своем углу, за печкой, я ворочался, пока, наконец, мне это не надоело.

– Все бока отлежал, – буркнув, я сполз с печки и устроился за столом, запалив лучину. – Значит, посидим покумекаем…

Мной уже было давно замечено, что наилучшим средством от бессонницы является строительство планов на будущее. Собственно, вот и пришло время воспользоваться этим инструментом. «…Ближайшая моя задача проста – поразить Петра. По сути, он еще мальчишка. Несмотря на все его замашки, непростой характер, мужиковатость, взрослые запросы, царь еще остается мальчишкой, который падок на все необычное». В чем-то он мне напоминал обыкновенную сороку, которая собирает и тащит в свое гнездо все блестящее и яркое. Для Петра же таким ярким и блестящим было все то, что резко отличалось от старорусского, патриархального в быту, науке, искусстве, военном деле… С юношеским максимализмом и горячностью он старался все это притянуть в жизнь государства. «…У них, в Европе, курят табак, значит, и мы должны! Они платье короткое и удобное носят, значит, и нам такое нужно! Бабы у них по домам затворницами не сидят, значит, и у нас должно быть так же! Бороды у них не в почете, значит, и нас так же должно быть! Солдаты у них башмаки носят, значит, и у нас будут!» И так во всем и везде…

В учебниках будущего будут писать, что все предшествующее развитие страны подготовило появление великого реформатора. Мол, Петр I видел отсталость России по сравнению с известными ему западными странами, хотел модернизировать все стороны ее жизни. Я же скажу на это, что дело обстояло совершенно иначе. Не было никакого гениального и прозорливого Петра Алексеевича, который с младых ногтей болел за Россию и желал избавить ее от технологической отсталости. «Не знаю, каким он станет через пять, десять или пятнадцать лет, но сейчас он еще сынок, сопляк! О каком там плане реформ, стратегии модернизации можно вести речь? Сейчас Петр взрослеющий юнец! Любознательный, увлекающийся, жестокий, упрямый юнец, который мечется из стороны в сторону, как сайгак! Вчера он вместе с солдатами штурмовал стены ненастоящей крепости, сегодня – с упоением посвящает себя токарному делу, завтра – ночами напролет изучает звезды, послезавтра – упорно штурмует корабельное дело…»

Долго я так сидел за столом, освещаемым неровным светом горящей деревянной лучинки. В моей голове крутился водоворот из фактов, дат прошлого, настоящего и будущего, центром которых был царь Петр. В конце концов, когда за окошком начало светать, мне удалось для себя выявить некое подобие формулы своих дальнейших действий.

– …Удивил, значит, победил. Заинтересовать Петра можно только так, и никак иначе. – Я встал с места и потушил лучинку. – Что ж, тогда нам всем предстоят веселые деньки. Эх, солдатики, мои солдатики, вы даже не догадываетесь, что вас ожидает… утром. Стоп, утро-то уже, считай, наступило, – из окна действительно в комнату падали первые лучи солнца. – Черт, что же тогда я жду?!

Охватившая меня жажда деятельности никак не хотела проходить, и я решил не терять времени. Выбравшись на улицу, тут же направился в сторону соседней избы, где расквартировались мои солдаты. Это была полуразвалившаяся халупа с лохматой соломенной крышей.

Едва войдя внутрь, я тут же отшатнулся от ударившего в лицо ядреного запаха. В невообразимый коктейль здесь слились запахи от мужского пота, прелых тряпок и перебродившей браги, от которых едва глаза не слезились. Правда, после нескольких вдохов и выдохов стало чуть легче.

– Дрыхните, лодыри. Сейчас я вам покажу… – Осталось лишь посильнее вдохнуть и со всей силы гаркнуть: – Подъем! Встать, волчий корм! Быстро встать!

Лежавшие вповалку тела поднялись не сразу. Одни мычали, другие стонали, третьи кого-то проклинали.

– Что за вид, чудо-богатыри?! Опять пили вчера? – Взять стоявшее на полу ведро и опрокинуть его на барахтавшихся людей на полу было делом нескольких секунд. – Взбодрились, черти полосатые! Встать и привести себя в порядок, а потом на занятия! Что хрипите? Не встанете сей же час, хату запалю.

«Чудо-богатыри», с опухшими и помятыми рожами, смогли построиться во дворе лишь через полчаса. Я раза три-четыре прошел вдоль строя, переводя недовольный взгляд с одного на другого. «Вот же уроды! Сидят здесь в тепле, на всем готовом, грязь не месят, как остальные. Копейку еще им обещал… Чего им не хватает? Похоже, добр я к ним слишком. Не видят они во мне офицера». Долго сдерживаться мне не удалось.

– Все, вороний корм, кончилось мое терпение. Не понимаете вы по-доброму. Не хотите, значит, по-хорошему, будет по-плохому. – Я, не поворачивая голову, крикнул: – Абрашка, давай сюда!

Здоровенный горбун, по-звериному чуявший, кто здесь главный, моментально выскочил из сарая, где обитал. Со всклокоченными волосами, в покрытой соломой шкуре, Абрашка уже стоял справа от меня.

– Вот этому, – равнодушно глядя на моментально трезвеющих солдат, я ткнул пальцем в первого попавшего, – дай пять палок по заднице. Сильно не бей, чтобы сидеть мог… Может, мозгов прибавится.

Не знаю, как мозгов, но дисциплины прибавилось однозначно! Солдаты мгновенно втянули животы и замерли, как статуи, пожирая меня глазами. У меня даже стала закрадываться мысль сделать такую экзекуцию регулярной.

– Теперь каждый отвечает за всех и все за каждого. Я вас научу родину любить… А теперь начнем сначала.

Следующие часы я нещадно гонял солдат по двору, выбивая из них с потом последствия вчерашней попойки. Они ползали по земле, ходили вприсядку, таскали друг друга на плечах, держали фузеи на вытянутых руках и многое-многое другое. Едва мои стрелки стали валиться без сил на землю, я дал им возможность напиться и чуть отдышаться.

Физические упражнения сменились стрелковыми. Мы вновь до дрожи в руках отрабатывали последовательность заряжания и стрельбы из фузей.

– …Куси патрон! Сыпь на затравку! Сыпь в ствол! Забей пулю!

Эти команды я повторял снова и снова, заставляя ненавидеть эти звуки. Они должны были выучить этот порядок как Отче наш. Каждое движение должно стать рефлексом, который бы выдавался телом без раздумий и без колебаний.

В какой-то момент солдаты взмолились. До суворовских чудо-богатырей им оказалось еще очень и очень далеко. Да и выглядели они в этот момент скорее оборванцами, вышедшими из леса на разбой. Некогда строгого кроя зеленые камзолы с широкими обшлагами превратились в рванину, покрытую множественными прорехами. Из десятков ровных пуговичных рядов в наличии были лишь единицы. Чулки сбились к ботинкам.

– Хороши, черт вас побери! Ладно, отбой, – махнул я рукой. – Сейчас подкрепимся. Мы разжились деньгами, и сейчас нас ждет густой мясной кулеш с салом и чесноком. Вы, братцы, такого еще не едали, а если и едали, то не такой. И так уж и быть, каждому по чарке налью. Ну, чудо-богатыри?! Подобрали слюни!

Те моментально разразились восторженными воплями. Мне даже стало любопытно, чему они обрадовались больше – еде или выпивке.

– А после у меня будет для вас сюрприз, – добавил я с многообещающей улыбкой. – Ну и что ждем?

Больше упрашивать их не пришлось. Как были в пыли и поту, они со всех ног ринулись к странному механизму – телеге с установленным на ней пятиведерным котлом, источавшим умопомрачительный аромат. Этот четырехколесный уродец был сделанной мной походной кухней, которую я тоже хотел презентовать Петру.

– А ну, стоять, черти полосатые! – со всей дури заорал я на чумазых стрелков. – Я что говорил про грязь и пот? Ну?

Естественно, это не был мой очередной бзик! Напротив, именно так я старался хоть как-то приучить моих солдат к элементарной гигиене. Я же прекрасно знал, чем могло грозить пренебрежение гигиеной. Примеры грандиозных по масштабам эпидемий Древнего мира и Средневековья стали уже классическими. Правда, я не был настолько самоуверен, чтобы претендовать на лавры изобретателя целой комплексной системы борьбы с антисанитарией. Сейчас мне было бы достаточно, чтобы мои солдаты хотя бы научились руки мыть перед едой и по нужде ходить в специально отведенное для этого место.

– Я вас научу руки мыть и задницы подтирать, – бурчал я, наблюдая, с какой неохотой стрелки у колодца намывали руки. – Кривите рожи, кривите. Может, моя наука вам когда-нибудь спасет жизнь…

До моих подарков дело дошло лишь к вечеру, когда осоловевшие от сытной еды солдаты, наконец, оторвались от своих мисок и развалились на завалинке. Довольные, разомлевшие, о чем-то тихо переговаривавшиеся, они отчетливо напомнили мне лежавших на берегу котиков.

– Что, хорошо жить? – ухмыльнулся я, выкидывая из сарая два здоровенных холщовых мешка. – Поднимаемся. Жизнь ждать не будет. В мешках ваша новая форма. Мастерицы две ночи не спали и шили, стараясь поспеть к сроку. Разбираем, не спим.

Я вытянул первый комплект – толстый сверток ткани, аккуратно перевязанный веревкой.

– Теперь смотрим на меня внимательно. Показываю, что здесь есть и как это надевать.

Мужики с широко открытыми глазами перебирали содержимое свертка, которое было совершенно не похоже на их собственное обмундирование.

– Это штаны. Обыкновенные холщовые штаны зеленого цвета. Не ваши лосины или гольфы, нормальные широкие штаны. Короче, шаровары. Одеваем их на исподнее.

Боже, как они смотрели, а тем более держали штаны! Мне с трудом удалось сдерживать смех. Ремень они вообще первый раз в жизни видели и не знали, что с ним делать. Один из них хотел было его на шею надеть на манер шарфа. Пришлось одернуть его и показывать с самых азов.

– Это штаны, шаровары или порты. Широкие, удобные. Свои узкие чулки и капри снимаем и складываем в сторону. Штаны подвязываем вот этим ремнем. Чего ржем? Это кожаный ремень, чтобы с голым задом не бегать.

Наконец они разобрались с портами. Смотрелось, конечно, очень посредственно. Штанины получились довольно длинными, пришлось подгибать. Кое у кого съехали боковые карманы. «Ничего. Москва тоже не сразу строилась. Поносим это, а потом сошьем лучше. Бабла-то теперь должно хватить…»

– Добре, брате. Гарные порты. Таперича хоть мудя преть не будут, – довольно произнес лопоухий солдат, почесывая себя то в одном месте, то в другом. – А то в нашем-то набегаешься цельный день и угоришь.

– А это что? Як боярская. – Сосед его с восхищением разминал в руках кожаный ремень с массивной медной бляхой. – Таку за грош не укупишь…

Сказано это было негромко, но я все равно услышал. «Конечно, ремень знатный! Чай не веревкой штаны завязывать. Сейчас такой кожаный ремень с бронзовой бляхой настоящая бомба. Девки вешаться будут на шею… Посмотрим, что вы скажете, когда сапоги увидите. Ха-ха-ха…»

– Ух ты! Братцы, сапоги! – удивленно вскрикнул кто-то из солдат, вытягивая из свертка невысокие полусапожки на толстой подошве. – Зрите, сапоги! – Не веря своим глазам, он мял кожу пальцами. – Як боярские… Кожа кака… Толста и мягка, як девичья… Им же сносу нет. То усе нам?

Здоровый детина едва не прыгал от счастья. Он, как и его товарищи, были из ремесленного сословия и в жизни не носили сапог. Все детство они пробе гали босиком, зимой одевали лапотки с обмотками. Кое-кто из них еще носил и торбаза, грубо скроенные из обрезков кожи глубокие тапочки-галоши. Лишь у Петра в полку они первый раз увидели башмаки, которые не защищали ни от холода, ни от грязи, ни от сырости. Хуже всего, что от долгих упражнений и на маршах ноги в них сбивались до мяса, в кровь. Кожаные сапоги с толстой подошвой, густо промазанные дегтем и подбитые настоящими железными гвоздиками, для них вообще были недоступной мечтой, стоимостью в безумные деньги.

– Вам это, все вам, солдатики. Со мной не пропадете… И одеты будете, и сыты, и монета в кошельке водиться будет. А таких добрых молодцев и бабы жарко обнимать будут… Только, братцы, пока одежу новую спрячем. Нельзя, чтобы ее раньше видели. Не будем дразнить гусей.

…Когда же закончился и этот, оказавшийся очень длинным, день, я понял, что сделал еще один шаг вперед. Правда, моя цель – возвращение домой – была еще так же далека, как и в самом начале моего пути.

Глава 8. Удивил – победил

Архангельск был довольно странен на вкус обывателя из центральной или западной части России. В нем совсем не было величавой патриархальности и основательности Москвы с ее десятками златоглавых церквей, угрюмыми княжескими и патриаршими палатами и монументальным Кремлем. Мало походил Архангельск и на старинные города запада страны, где ужасная теснота городских улиц довольно успешно соперничала с их причудливой кривизной. Протянувшийся вдоль Северной Двины город был совершенно иным. Эклектичностью своего облика он отчетливо напоминал подростка, который одновременно напялил и старую отцовскую тужурку, и модные лоферы своего приятеля. Именно это или нечто похожее приходило на ум путешественникам, впервые окидывающим взглядом Архангельск с прилегающих к нему холмов.

Стержнем города выступал порт, а точнее, протянувшиеся на добрый десяток верст скелеты эллингов, деревянные коробки складов и сараев, многометровые краны-журавли с обычными валунами в качестве противовесов, хлипкие бараки артелей грузчиков, строителей, рыбаков и всякого портового сброда.

С юга к порту прижималась крепостица, построенная по всем правилам современной фортификационной науки. Как ни странно, но это оборонительное сооружение, построенное еще при царе Алексее Михайловиче, было Гостиным двором, где купцы, представители крупных торговых компаний, держали свои товары, а некоторые жили. Его внешние стены с крошечными окошками-амбразурами и массивными угловыми башнями с площадками для пушек, действительно, напоминали настоящую крепость.

С юга к Гостиному двору примыкала территория Михайло-Архангельского монастыря с белокаменным собором. Это был пятиглавый красавец с золочеными куполами, строительство которого закончилось лишь несколько лет назад. Рядышком возвышалась высокая колокольня, чуть дальше тянулось двухэтажное здание с кельями монахов.

В остальном же город ничем выдающимся не отличался. Богатые усадьбы с глухими трехаршинными заборами перемежались покосившимися избенками, вокруг которых ютились такие же хлипкие сараюшки. Улицы, пронизывающие эту часть города, были кривыми, с крутыми заломами, часто встречающимися тупиками, где очередной рачительный хозяин решил отхватить себе еще немного места для сада или огорода. Дубовые или сосновые плашки, которыми мостили улицы, здесь редко обновлялись. Весной или осенью они распространяли вокруг себя просто одуряющее амбре из конского навоза, человеческих экскрементов и гниющих отбросов.

По одной из таких улочек в жаркое полуденное время двигалась странная процессия, которая, впрочем, в последние дни уже стала привычной. Впереди быстрыми шагами мерил дорогу долговязый юноша в темно-зеленом немецком платье и высоких ботфортах, голенища которых едва не доставали до его бедра. При каждом шаге он резко размахивал левой рукой, правой же тыкал тростью в землю.

Его царское величество явно нервничало. Дергались его крошечные усики, едва пробивающиеся черным пушком над верхней губой. Беззвучно шевелились губы, время от времени выдававшие какой-то приглушенный возглас.

– …Морды! Уселись на своем, с жопами такенными… Сколько можно уже говорить?! Быти флоту! Быти российскому флоту на морях! – Юноша с силой рубанул рукой воздух. – И на Севере быти! – Вскинув голову, он уставился куда-то вдаль, где белел небольшой парус. – Не англичашкам, не свеям, а русскому моряку быть!

В шагах десяти – двенадцати от него держался сухопарый Лефорт, одетый в такой же, как и у Петра, мундир и высокие ботфорты. Будучи человеком довольно высокого роста, швейцарец без особого труда поспевал за государем. Пухлому человечку же, архангельскому воеводе, что был позади Лефорта, приходилось несладко. Одетый в подбитый мехом кафтан, он немилосердно потел и тяжело дышал. То и дело отирал обильный пот с лица большим красным платком.

– Что же они яки слепцы? Вовсе не видят, что флот на море – это зело сильное подспорье для державы! На такое никаких грошей не жалко, – никак не мог успокоиться Петр, продолжая быстро вышагивать по улочке. – У свеев вона не с неба ведь флот великий свалился! Тако ж начинали с малых кораблей, как наш ботик, – припомнил он сам себе небольшой кораблик, что срубил собственными руками еще год назад. – Нужен государству Российскому флот, ох как нужен…

Царь был так зол, что словами не описать. Как это так? Почему они не понимают, что будущее России только с сильным и многочисленным флотом?! Морды толстые! Привыкли по старине жить, а другое им и не надобно! Бородищи до пупа отрастили, в шубах преют, а ума совсем не прибавилось. О чем с ними говорить? Как новую Россию строить? Они и не понимают, и не хотят понимать… Даже его друг, настоящий умница, Франц Лефорт, которого он приблизил к себе и сделал генералом, и тот исступленно талдычил, что Россия великая сухопутная держава и ей нужно наращивать сильную армию. Флот же, считал швейцарец, в ближайшее время для России будет и не по плечу, и не по карману. Слишком могущественны страны, что закрывают для русского флота выход в море: на севере – сильнейшая в Европе армия и флот Шведского королевства, на юге – не менее сильный враг в лице огромной Османской империи.

– Флот ведь только сначала жилы из государства тянет. Когда же на ноги встанет и славными победами окрепнет, то и доход великий приносить начинает. Разве королевство Свейское беднеет от флота великого? А Английское королевство разве от флота в разорении? Нет! Конечно нет! – Петр яростно спорил сам с собой, чем заставлял сопровождающих держаться от него еще дальше. – Одно лишь прибавление от сего идет для государства! А сейчас что?! Что, морды бородатые? – Лицо его перекосилось в сильной гримасе, начиная напоминать пугающую маску. – Я спрашиваю, что сейчас с торговлишкой русской стало? Что? Барышами великими прирастаете? Да?

Он правда не понимал тех, кто разглагольствовал о старых добрых временах его батюшки, царя Алексея Михайловича! О каких таких старых добрых временах они говорили? О каком могуществе Российского государства? О каком уважении со стороны соседей могла идти речь? Крымчаки с османами зубы точат на южные земли, ляхи спят и видят, как западные земли оттяпать. А наш север разве в безопасности? Нет! Там корабли свеев хозяйничают.

– Русскому купчине же везде обида и обман. Свеи наши корабли не пропускают, как липку обдирают. Немчины, вообще, за жалкие гроши забирают весь товар. Англичашки тоже хороши, – криво усмехнулся царь. – Приплывут в Архангельск и губы кривят. Мех им плохой, воск старый, мед не свежий. Сами же у себя золотом по весу за все берут.

Тут Петру вспомнились обидные до боли рассказы местных купцов, братьев Бажениных, про отношение англичан к местным. «Лгуны! Лицом к лицу в десны лобызаются, а за глаза грязными схизматиками зовут. Варварами называют, что земли своей и ее богатств недостойны. Один капитан вообще разбоем стал в этих местах промышлять. На деревни поморов нападает. Пограбит, женок и девок снасильничает, а избы все сожжет. На тридцатипушечном шлюпе промышляет и никому спуску не дает…»

– Нельзя таким спуску давать! А чем? Нету у державы Российской достойных кораблей, чтобы со свеями и англичашками на равных бороться! Даже с жалким разбойником справиться не можем, – с горечью пробормотал он.

Еще немного, и все снова бы закончилось, как и вчера, и позавчера. Устав от самокопания, Петр вновь бы напился до беспамятства. Однако сегодня все пошло по другому пути.

– «Зеленою весной под старою сосной с любимою Ванюша прощается», – вдруг до ушей Петра донеслись звуки очень странной песни. – «Кольчугою звенит и нежно говорит…»

Тут песню подхватил уже хор мужских голосов, грянувший с еще большей силой:

– «Не плачь, не плачь, Маруся-красавица!»

Сделав еще несколько шагов, Петр остановился.

Ему казалось, что за эти несколько недель в Архангельске он изучил уже все его звуки и всех его обитателей. А тут что-то новенькое… Что это за песня? И главное, кто ее поет?

Недоуменный царь повернулся в сторону приближенных, но увидел у них точно такие же удивленные лица.

– «Маруся молчит и слезы льет, от грусти болит душа ее», – выводил время от времени чей-то пронзительный голос, который тут же сменялся дружным хором мужских голосов. – «Кап-кап-кап из ясных глаз Маруси капают слезы на копье!»

Звук голосов все нарастал и нарастал, с каждым словом избавляя Петра от остатков грусти и хандры. Столько в звучавших словах песни было боевого задора, что хотелось тут же взять в руки палаш, вскинуть на плечо фузею и пойти в поход.

– «Кап-кап-кап из ясных глаз Маруси капают сладкие, капают кап-кап, капают прямо на копье», – продолжала звучать песня.

Наконец, из ближайшего переулка показался некто с фузеей на плече. «Кто это такой?» – гадал Петр и его приближенные. У стрельцов и потешных одежда совсем другая. Этот одет совершенно иначе. На нем необычные широкие порты, заправленные в черные сапоги, и темно-зеленая рубаха. Талию у него перетягивал широкий кожаный пояс с массивной бронзовой бляхой… Остолбеневший Петр, рассматривая все это широко открытыми глазами, никак не мог понять, кто это. Может, это кто-то из иностранных моряков? Сейчас у причала парочка английских купцов стоит и один голландец. Наверное, их моряки гуляют? Тогда почему песню поют на русском?

Следом за первым, один за другим, появлялись и другие солдаты, одетые точно так же. Десятка три их было на взгляд Петра, не больше… Вдруг юношу осенило – враги! Соседние державы ведь спят и видят, как русские земли к своим рукам прибрать.

Видимо, эта же мысль одновременно пришла в голову и Лефорту, который уже бежал к Петру с обнаженным клинком в руке.

– К оружию! – заорал швейцарец шедшему где-то позади сопровождению из солдат. – Государь, назад!

Незнакомый отряд, невольно ставший причиной такой паники, и не думал останавливаться. Три десятка незнакомых военных по-прежнему бодро маршировали, во все горло горланя песню.

– «Студеную зимой опять же под сосной с любимою Ванюша встречается», – звонко выводил запевала откуда-то из середины необычного отряда. – «Кольчугой вновь звенит и нежно говорит: вернулся я к тебе, раскрасавица».

Последней из-за поворота выкатилась необычная повозка, из которой валил дым. С большого перепуга Петру показалось, что это пушка с дымящимся запальным фитилем. Он дернулся назад и, едва не свалившись на спину, столкнулся с Лефортом.

– За меня, Петер! За меня прячься! – закрыв телом государя, швейцарец выставил вперед тяжелый палаш и стал им размахивать из стороны в сторону. – А ну, стоять! Кто такие?! Здесь государь Петер!

Перед ними, грохоча башмаками, начали выстраивать «живую» стену запыхавшиеся преображенцы с выставленными вперед фузеями. Капрал уже открыл рот, чтобы скомандовать «пли». Пальцы трех десятков солдат дрожали на курках фузей. Казалось, еще немного – и грохочущий залп отправит в полет почти килограмм смертоносного свинца…

– Эй! Братцы! Вы что? Мы же свои, православные! Елки зеленые! Вы совсем, что ли, ослепли?! – вдруг возмущенно закричал один из незнакомцев в зеленом мундире, выскочивший вперед всех. – В кого палить собрались?! В своих?! Блин! Государь! Государь! Это же я, Алексашка Меншиков! – Парнишка среднего роста бесстрашно подошел к застывшим преображенцам и замахал своей шапкой. – Вот же я! Господин Лефорт! Забыли, что ли?! Алексашка я, Меншиков! А это одежда у нас такая! Государь!

Этот незнакомец в странной для этого времени форме был именно я! За спиной маршировал мой отряд, а позади нас дымила самая настоящая полевая кухня. Это я придумал войти в город с такой помпой, рассчитывая на сногсшибательный эффект. В итоге едва не получил залп из фузей в упор… На всех нас было новое обмундирование, в котором здесь и сейчас вряд ли бы кто-нибудь смог опознать некое подобие советской гимнастерки с шароварами, заправленными в короткие черные сапоги. Сверкали на солнце двуглавые орлы на наших погонах. Талии стягивали шикарные черные ремни со здоровенной и ярко начищенной бляхой. На плечах лежали фузеи с примкнутыми штыками. Словом, все было сверхнеобычно, очень функционально, строго и одновременно красиво.

Узнавший голос своего недавнего слуги, Лефорт раздвинул плечом солдат и вышел ко мне. После чего молча начал меня разглядывать. Следом протиснулся Петр, реакция которого была совершенно иной.

– Брат Лексашка! Ты ли это?! Я уж и думать про тебя забыл! – заорал он с мальчишечьим задором и тут же облапил меня за плечи. – Ха, что за одежа на тебе? Дивлюсь прямо! А на ногах сапожки? А как же солдатские ботинки?

Царь прямо лучился любопытством, и я не стал его разочаровывать. Произведенный эффект не стоило растрачивать попусту!

– Так, государь, в ботинках этих удобства никакого. Они же как деревянные. Нога в них толком-то не сгибается. – Я ткнул пальцем в низкие ботинки из толстой кожи на ногах у одного из петровских солдат. – Тяжелые вдобавок… Если же, государь, в походе через болото пробираться нужно? Ботинки враз промокнут, а там и до болезни какой-нибудь недалеко. Сколько в такой обуви навоюешь? А на эти сапожки посмотрите! Мягкие, непромокаемые, теплые! – Я даже притопнул несколько раз, показывая, насколько мне удобно. – Такие в самый раз для служилого человека!

Собственно, что тут сравнивать-то? Надевал я эти ботинки. Это все равно что кусок дерева на ноги надеть. На долгом марше ноги можно запросто в кровь сбить. В хороших же сапогах из свиной кожи дорогу вообще не чувствуешь! Правда, цена сапожек такая, что вряд ли в них обычных солдатиков обуют…

– Хороши, конечно… – пробурчал Петр, признавая очевидное; горели завистью и глаза стоявших рядом солдат. – Только грошей на них много потребно. Притом в Европах во всех армиях солдаты в таких башмаках воюют, и, заметь, хорошо воюют. У Карлуса свейского все в башмаках ходят. – Дальше он заинтересовался моими штанами, судя по его упавшему вниз взгляду. – И порты у тебя занятные. Не пойму я только, что они широкие такие? Большой уд, что ли, прятать? Ха-ха-ха!

Штаны у меня и правда широкими были.

– Исключительно для удобства, государь, сделано сие, – не повелся я на подначку. – У солдата все должно быть для не для красоты, а для удобства. Я так, государь, разумею… Негоже русскому солдату носить все вот это – тесные чулки в обтяжку, каменные башмаки, шапку неудобную, камзол непонятный какой-то. А у нас, посмотри! Цыган, изобрази-ка нам что-нибудь занимательное.

Я подмигнул солдату с пройдошистым лицом из своей особой команды диверсантов. Мол, удиви-ка нас чем-нибудь. Тот тут же выдал такие коленца, что я невольно позавидовал его мастерству.

– Ой, милая, что ж ты гарная така?! – рявкнет мужичок, бросаясь вприсядку. – Глазками мне светишь, косою крутишь. – Он выделывал такие коленца, что ноги в черных сапожках взлетали выше его головы. Крутанувшись вокруг своей оси в очередной раз, мой солдат с уханьем вскочил на ноги и принял молодцеватый вид.

– Вот, государь, какова моя одежа. В ней и воевать удобно, и коленца вот такие выделывать, – выдав это, я решил Петру показать еще кое-что. – А вот так, государь, они сдюжат в своем немецком платье? Миха! – крикнул я невысокому крепкому пареньку, стоявшему в середке моих бойцов. – Слушай вводную! Враг справа. Расстояние две сотни шагов. Ползком добраться до того забора и спрятаться за ним. Выполнять!

Солдатик с места прыгнул вперед, буквально распластавшись в воздухе. Едва тело его коснулось земли, как он, извиваясь змеей, быстро пополз в сторону высокого бревенчатого забора. Прошло не больше шести-семи секунд, как Миха оказался у цели. Не останавливаясь, он прыгнул на забор и, подтянувшись, исчез с глаз.

– Тоже мне диво. Эти так же могут, а может, и лучше, – с кривой усмешкой проговорил Петр. – Смотри-ка. Ты! – не долго раздумывая, царь выхватил из своих сопровождающих первого попавшегося, оказавшегося капралом. – Не посрами меня, браток. Давай, тако ж! Что встал?

Тот же не сразу понял, чего от него хотят. Глазами глупого телка пялился то на одного, то на другого. Видимо, поверить не мог, что он, капрал, должен, как какой-то оборванец, ползать в пыли и навозе.

– Ах ты, волчья сыть! Глухой? На землю! На землю! – видя такое, Петр вспыхнул, как порох. – Дуболом! Сгною!

Молоденький капрал сразу же бухнулся на землю, с перепугу угодив в лужу. Его щеголеватый камзол из дорогого сукна мгновенно окрасился в неприятно-бурый цвет. Подгоняемый злыми окриками Петра, капрал пополз, смешно оттопыривая зад кверху. Чувствовалось, не часто ему приходилось делать такие упражнения.

– Теперь на забор лезь! Быстро, на забор! Что задницу тянешь? – неистово орал Петр, зло сверкая глазами.

Под такие вопли бедный капрал должен был ракетой взлететь на забор, но его, к сожалению, подвели тесные лосины-чулки. Вися на заборе, он несколько раз пытался закинуть ногу, но у него ничего не получалось. В конце концов обессиленный капрал свалился у этого самого забора.

– Вот, государь, и ответ. – Я выразительно кивнул в сторону валявшегося капрала. – В такой одежде, как на мне, можно любые военные упражнения запросто делать. Бегать, прыгать, ползать. Лазить по деревьям, драться в рукопашной схватке… Эти же молодцы могут столько всего сделать, сколько другие не сделают. – Я рукой обвел приосанившихся солдат из моего отряда, сделавших серьезные лица и выкативших грудь колесом. – Могут во вражеский лагерь пробраться и целого генерала притащить. Могут темной ночью на стену крепости влезть и ворота открыть. Могут даже корабль захватить…

Надо признаться, что в пылу такой самопрезентации я малость прихвастнул. Я, конечно, верил в своих людей, зная их подготовку. Однако прекрасно понимал, что они никакие не русские ниндзя: не бегают по стенам, не летают на дельтапланах из рисовой бумаги и не плюются дротиками с ядом… Просто я не мог отказать себе в удовольствии не похвастаться! Мол, посмотрите на моих людей! Богатыри! Подтянутая форма, аккуратные шапки-пилотки, брутальные ремни с бляхами, подсумки с боеприпасами, рюкзаки с пайком, небольшие саперные лопатки у пояса!

То, что я сболтнул лишнего, до меня дошло не сразу. Едва услышав мою похвальбу про захват корабля, Петр почему-то завис. Он несколько минут смотрел на меня, потом перевел взгляд на Лефорта. После чего царь по какой-то причине повернулся в сторону порта и скользящих по морской глади судов.

– Говоришь, Алексашка, орлы твои целый корабль взять могут… – проговорил он с некоторым сомнением. – Смотри, Алексашка, смотри. Словеса такие плетешь, что слушать дивно. Вот про скорострельные фузеи говорил, а сделал ли? – с каменным лицом кивнул и потряс тяжеленной фузеей в своей руке. – Посмотрим, посмотрим… Теперь вот про крепость и про военный корабль говоришь, – неторопливо продолжал он, словно размышляя. – Неужели и такое сможешь сделать?

Вот теперь уже и я завис! До меня стало доходить, что у Петра имеются какие-то проблемы и он хочет их повесить на меня. Вот же я дурень! Как говорится, язык мой – враг мой! Чего я наболтал?! Про крепость, про корабль?! Зачем?! Добрый друг Петр ведь что-то там себе нафантазировал…

– Есть у меня для тебя, Лексашка, одна задачка, коя для меня як заноза. Вот тут, в сердце, колет нещадно. – Петр рванул на груди камзол. – Повадился на селения поморов один заморский злыдень нападать. Капитан голландский с командой разбойников, собака! Прознает, где пушнины много набили, и темной ночью в селение врывается. Мужиков всех побивают, девок ссильничают, а шкуры на корабль к себе тащат. Уж три седмицы озорничают, пушнины видимо-невидимо набрали у поморов. Это сколько теперь грошей казна недосчитается, помыслить даже страшно! А гроши сейчас для государства Российского зело как нужны!

Я же все это время оторопело смотрел на царя, отчаянно пытаясь сдержать падающую челюсть. «Петя, реально, охренел! Хочет, чтобы я ему настоящего пирата поймал? Я ему что, батька Махно с целой дивизией штыков?! Неужели он совершенно серьезно предлагает такое?» Правда, в глазах Петра не было и намека на шутку.

– Эти вон, дуболомы, чуть не полком стрельцов его ловят, а все без толку! Токмо зазря порох и свинец переводят! – с досадой бросил он в сторону понуро стоявшего воеводы Архангельска; этот пухлый человечек аж съежился от такой очень нелестной характеристики его усилий. – Одного голашку пымать не могут! Одного! – Если бы взгляд Петра мог метать молнии, то на месте воеводы уже давно было бы выжженное место. – Так вы мне край державы стережете?! От одного разбойника оборонить не можете!

Вообще-то, история с этим странным пиратом вырисовывалась очень и очень занятная. Как мне рассказали позже, некий голландский капитан Маас ван Дерверен, бывший моряк английского королевского флота, решил заняться торговлей пушниной. У него на родине русский мех стоил баснословных денег, окупая все затраты на морской поход в далекую Московию. Если же пушнину продавать в Англии или Испании, то первый же поход делал такого купца исключительно богатым человеком. Вместе с несколькими компаньонами Дерверен приобрел и оснастил довольно неплохую пинассу, на которую поставил почти три десятка бронзовых пушек. Получился быстрый, вместительный и хорошо вооруженный корабль, как нельзя лучше приспособленный для его целей. Будучи не только решительным человеком, но и авантюристом до мозга костей, капитан Маас сразу же отмел долгую и тяжелую дорогу простого торговца. В его картине мира было все очень просто и логично! Действительно, размышлял он, зачем все эти условности и расшаркивания, когда ты находишься в стране северных варваров? Разве правильно, что у этих восточных схизматиков, не знающих вкуса настоящего пива, столько богатств? Господь не мог так ошибаться. Наверняка Бог специально дал восточным варварам такие богатства, чтобы истинные христиане могли направить их на пусть истинный и немного поправить свои дела. Поэтому он, капитан Маас ван Дерверен, должен поступить как истинный христианин и забрать у грязных схизматиков роскошные меха песцов, лис и медведей. Все эти богатства должны служить истинным сынам христианской церкви! Собственно, голландец все это последовательно и претворял в жизнь…

– Плачутся мне тут, что мерзавец сей корабль зело шустрый и пушчонки дальнобойные имает. А у вас что в руцех? Кружки с брагой? Кура жареная? Али фузеи у вас плохи? Порох весь промок? – Петр продолжал орать на воеводу. – Гляди, Лексашка! Вот каково русское воинство. Какой-то голашка одним махом их побивает! – Он уже смотрел на меня своим знаменитым взглядом, пронизывающим, с едва не выкатывающимися из глазниц глазами. – Говоришь, смогешь этого мерзавца пымать и евойный корабль привесть в наш порт?

Что было ответить на это? Как говорится, поздно пить боржоми, когда почки отваливаются! Однако разве я не этого хотел?! Ведь это не столько испытание, сколько новый шанс заявить о себе! Для многих из окружения Петра я еще Лексашка, пирожечник, безродный служка Лефорта, которого никто не принимает всерьез. Думаю, даже мои задумки с новой формой для солдат, скорострельными фузеями особо не изменят ситуацию. Сейчас мне как раз и нужно было что-то особенно громкое…

– Смогу, государь, – не мигая, встретил я взгляд царя. – Выполню я это непростое задание. Живого принесу тебе этого капитана и корабль его сохраню. А в награду прошу себе… – Я сделал внушительную паузу, позволяя всем присутствующим нарисовать в голове желанную для себя награду. – Ни звания благородного, ни землицы богатой, ни людишек во владение, ни мануфактур, и даже ни грошей.

Боже, какие у них были рожи! На их глазах какой-то безродный босяк и выскочка получил прекрасный шанс попросить у царя что-то особенное. Обалдевшее лицо было даже у вечно каменного Лефорта.

– Прошу для себя лишь чести быть рядом с тобой, государь, – наконец выдал я свою просьбу, чем «выбил страйк», не меньше. – Верю, что ты сделаешь Россию великой. Очень опасна и тяжела твоя ноша, которую я хочу разделить…

Пафосно?! Громкие слова? И да и нет. Сейчас я и должен был так говорить! Я должен был рвать шаблон, чтобы меня запомнили!

– Лексашка! – рявкнул просиявший Петр и обнял меня так, что ребра затрещали; силищей царя бог явно не обидел. – Исполнишь мою волю, быть тебе моей правой рукой!

Вот так и началось для меня очередное испытание.

…Если честно, вся глубина пропасти, в которую я угодил, открылась мне лишь к вечеру. От моей решимости к этому моменту вообще ничего не осталось! «И кто меня только за язык дергал? Главное, ведь не раз и не два уже зарекался хвастаться перед Петром! Гоблин! С этим кораблем вообще гнилое дело! Как я мог на это подписаться?! Что же у меня за поганый характер-то? Понторез натуральный!»

С такими паническими мыслями и не лучшим настроением, я сидел в царском кабаке и медленно наливался пивом из здоровенной глиняной кружки. Густое, с сильным пряным запахом, оно оседало в желудке приятной тяжестью, даря пусть и временное, но забвение. Вокруг меня с такими же монстроподобными кружками и похожими хмурыми лицами сидели мои самопальные диверсанты.

– Мы тут побалакали немного, командир, об этом чертовом Маасе, – после солидного глотка пива начал рассказывать боярыч о том, что разузнал о нашем деле. – Точно гнилое дело! Столько о нем говорят, что за голову хватаешься. Веселые вдовушки болтают, ха-ха, что зело силен он в этом самом деле. Ненасытен прямо. Всех женок, что моряки его с земли тащат, сначала к нему ведут. Стольких, собака, опозорил… – Парнишка сплюнул на пол. – Еще говорят, что настоящий колдун он. Корабль евойный, «Охотник» званный, приходит только в те селения, где поморы пушнину складывают. Словно чует, гад, когда охотники с промысла возвращаются и в Архангельск на торг собираются. Всегда берет богатую добычу. Подумать даже страшно, сколько он уже награбил с поморов… Еще от засад, как лис, уходит. Обложат его со всех сторон, а он снова уйдет в море. Вот и сказывают, что голландец колдун. Мол, на крови невинных младенцев ворожит.

Едва боярыч примолк, опрокидывая в себя оставшееся в кружке пиво, заговорил цыган.

– Ха, колдун! Пусть и дальше болтают. Знавал я таких колдунов у нас в таборе. Только посмотрят на тебя, командир, и всю правду расскажут, – усмехнулся Пали во весь рот, демонстрируя крупные желтые зубы. – Я разумею, никакой Маас не колдун. Хитрец просто хороший! Скорее всего, своих людей у него полно на берегу. Они за гроши и сказывают голландцу, кто и куда пушнину везти собирается. Мы в таборе тоже так делали. – Пали вновь оскалился, видимо вспоминая занятную историю из своего прошлого. – Прознаем про хорошего жеребца и пошлем туда мальчонку или старика. Они уж и расскажут потом и про жеребца, и про сторожей…

Кивнув ему, я задумался. Пали мужик опытный на такие дела. С табором, наверное, не один десяток иноходцев увел. Если он говорит, что у Мааса на берегу много «ушей», значит, так оно и есть. Осталось придумать, как это все обернуть к своей пользе.

– Говоришь, ушей здесь много? Хорошо, очень хорошо, – в раздумьях бормотал я, обдумывая одну идею за другой. – Значит, люди голландца рассказывают ему обо всех торговцах и обозах с пушниной. – Цыган кивнул, подтверждая эти слова. – Это же очень хорошо. Я бы даже сказал, замечательно.

На меня тут же уставились удивленные и недоуменные взгляды. Разве могло все то, что с ними случилось, быть замечательным?

– А вот мне интересно… Слышь, Пали? – У меня вдруг начала наклевываться стоящая идея, которую надо было обмозговать. – Если вот объявится какой-нибудь богатый купец и решит на пушной промысел податься. После же с богатым обозом в Архангельск пойдет на ярмарку. Скажут про это Маасу или нет?

Цыган особо не раздумывал над ответом. Для него все было ясным как день. Кто в здравом уме откажется от богатого куша, который сам плывет в твои руки? Конечно, никто! Собственно, об этом он мне и сказал:

– О таком обозе голландец в тот же день узнать может. Он же, как стервятник, где-то здесь кружит. Знаю я таких. Он горяч и ненасытен. Маас не успокоится, пока не набьет трюм своей пинассы пушниной… Хорошо бы прознать, когда он снова вылезет из своего логова. Только как это узнаешь? – с печалью пробормотал цыган. – Хороший купец ведь языком лишнего болтать не будет. Эх, узнать бы…

Глядя на его горестный вид, загрустили и остальные. Что теперь им оставалось делать? Как выполнить царское дело? Поймать неуловимого голландца им казалось невозможно. Я же думал иначе…

– Эх вы, тетери! Я вот знаю, что завтра поутру на рынке будут ходить люди одного очень и очень богатого купца и искать лошадей для похода за пушниной. Место он одно знает, где поморы много зверья набили и мех в избытке заготовили. – С каждым моим словом лица собравшихся вытягивались все больше и больше, боярыч вообще уставился на меня с каким-то подозрением. – Его люди еще крепкие мешки будут искать для пушнины. Десятков шесть мешков, а может, и все семь десятков.

Дальше я сделал паузу, давая своим людям остальное додумать. Собственно, это они и сделали.

– Семь десятков мешков? Это же сколько меха в них набить можно? Вот это куш! Маас точно не устоит… – присвистнул цыган. – Подожди-ка, командир, а ты откуда все это узнал? – Взгляды вновь скрестились на мне. – Ха-ха, али тоже ворожить могешь?

Черт побери, настоящие дети! Это же классическая ловля на живца! В мое время об этом знают даже младенцы. Хотя откуда им знать о таком? Высокое искусство обмана в России, которую и на Востоке, и на Западе презрительно именовали варварской страной, не было в особом почете. Это в цивилизованном Риме, высокообразованной Византии и яркой Венеции с богатой выдумкой запросто ослепляли своих противников, травили их ядом, калечили, вырезали языки и гениталии, обманывали, готовили покушения. Причем всякий раз делалось это во имя благой цели – Заповедей Моисея, Иисуса Христа, Гроба Господня, Ковчега и т. д.

…Итак, операция по ловле на живца началась. Ранним утром через ярмарочные ворота прошла довольно занятная парочка. Первым был совсем молодой парнишка, одетый в добротный теплый кафтан, меховую шапку-горлохватку и кожаные сапожки нарядного красного цвета. С наивным и даже глуповатым взглядом он смотрел по сторонам, словно такой большой город видел в первый раз. Рядом с ним с серьезным видом вышагивал крупный дядька, тоже одетый не бедно. В этом-то, напротив, чувствовался опытный человек, много повидавший на своем веку. Он то и дело одергивал парнишку, что-то строго ему выговаривая. По всему выходило, что сынка какого-то купчины первый раз вывели на ярмарку торговым делам учить и ума-разума набираться.

– Дядько, а сколько нам коней потребно? Тату сказывал, что мехов наторговали видимо-невидимо, – гундосил я едва ли не во все горло, всячески привлекая к себе внимание; играть недалекого парнишку было нелегко. – Десяток, а можа, и два десятка! Дядько, слышишь? Правда ведь, мой тату лис чернобурок целую тьму наготовил. Чай, на Черной горке много таких…

Вокруг нас сновало множество людей, многие из которых заинтересованно прислушивались к моей гундосой речи. Ажиотажа добавляло и злое шиканье моего сопровождающего, который делал это с явным удовольствием. Один раз мне даже подзатыльник с его стороны прилетел.

– Дядько, а мешки? Мешки тоже потребны? А мешков сколь нужно? Товару много-много. – Я надувал щеки и фыркал.

Изображать недалекого парнишку, отпущенного отцом поглазеть на большой город, мне пришлось до обеда. К этому времени мы даже успели купить трех смирных коняг и почти полтора десятка прочных кожаных мешков. Мой сопровождающий торговался просто безбожно, поддерживая имидж скупого приказчика.

– Пора, командир, – наконец до меня донесся его тихий шепот. – Я уже троих шалопаев увидел, что за нами ходят и ходят как привязанные. Теперь-то весь Архангельск прознает, что где-то за Черной горкой удачливый купчина лагерем встал и пушнину собирает. До голландца тоже весть дойдет.

Остальное оказалось делом техники… Возле Черной горки, неприветливого скалистого холма в нескольких верстах от Архангельска, мы разбили лагерь. С десяток больших шалашей поставили с таким расчетом, чтобы некоторые из них было видно с моря. Строились с размахом. Приедет какой-нибудь соглядатай полюбопытствовать, а тут чуть ли не деревушку поставили. Для пушнины, которая должна была привлечь голландца, из здоровенных бревен срубили настоящую избенку, правда, без окон. Заимка получилась просто загляденье! Оставалось надеяться, что это основательно оценят и те, кто нам нужны.

Одновременно я отправил гонцами солдат в окрестные селения поморов. Они должны были звать охотников к нам на службу и рассказывать про богатого купца-промысловика. Каждая собака на много верст отсюда должна была знать про нас.

Первые люди потянулись к нам уже на второй день. Сначала это был пропахший рыбой старик в такой же древней, как и он, кухлянке. Прежде чем начать говорить с нами, он очень долго ходил по заимке. Пожевывая беззубыми деснами вяленый кусок мяса, местный пристально все рассматривал. Трогал мохнатые ветки елей на шалашах, бревна сруба. Лишь после этого он открыл рот. Сказал, что сразу говорят только младенцы и сопливые юнцы. Мудрый же человек сначала убедится, что перед ним не злые духи-мары. У него удалось купить нашу первую шкуру лисицы.

Затем в лагере появились двое поморов. Невысокие, смуглые, они были похожи друг на друга как две капли воды. Им приглянулся наш железный котелок, в котором мы варили отвар для питья. Округлый, литров на пять-шесть, он потянул почти на дюжину песцовых шкур. Оказалось, стоимость котелка определялась количеством шкурок ценного зверя, которые в него помещались. Едва же довольные поморы ушли, я начал ржать. Меня до глубины души поразила такая торговля, когда обычный железный котелок ушел за цену целой кольчуги или хорошего боевого жеребца. Это же тысячепроцентная прибыль! Наверное, даже выкапывать из земли золотые самородки было бы не так выгодно, как заниматься пушным промыслом.

– Ха-ха-ха, братцы, а может, бросим все и уйдем пушниной торговать? – крикнул я своей команде, которые тоже не верили своим глазам. – Пара годков, и боярство себе купим, а?

Повеселиться нам не дала еще одна группа охотников, которые, прослышав про хорошую цену, тоже заявились на заимку с мехом.

– Братцы, баста, – проговорил я своим. – Если так пойдет и дальше, у меня все гроши выйдут. Пали, пусти-ка слушок, что добыли мы меха уже изрядно. Закупили тоже порядочно. Поэтому скоро на торг в Архангельск пойдем. Понял?

Хитро оскалившийся Пали быстро закивал; цыгану очень уж понравилась придуманная мною комбинация. По его словам, у меня точно в роду были настоящие ромалы. Мол, только настоящий цыган может придумать такое.

На третий и четвертый день тоже шли охотники с мехом. У одних мы брали шкуры, у других – нет. Приходилось говорить, что закрома уже полны и скоро складывать будет некуда.

Долгожданный сигнал о голландце пришел лишь к концу пятого дня нашего сидения на заимке. Его подал один из солдат, когда начало темнеть. Солнце здесь очень странно заходило. Казалось, только что было светло, но через полчаса уже опускалась такая темень, что вытянутой руки не видать.

– Началось… – прошептал я, махнув к скалам, чтобы самому посмотреть на таинственного голландца. – Поглядим, что ты за зверь такой. Ух ты!

Открывшееся зрелище впечатляло. В небольшую уютную бухту, прикрытую от моря высокими скалами, медленно входило судно. В лучах заходящего солнца оно казалось обманчиво маленьким. Со спущенными парусами оно словно кралось по морской глади.

– Хитер, жук, очень хитер. Так рассчитал, чтобы в бухту войти с последними лучами солнца. А на лагерь, наверное, нападет, когда совсем темно станет. Чувствуется, метод у него отработанный. – Бросив на корабль еще один взгляд, я начал отползать обратно. – Теперь пора и нам собираться.

На заимке уже полным ходом шли приготовления к абордажу. Люди разбирали топоры и длинные кинжалы. У троих я заметил трехконечные крюки-кошки, чтобы можно было взобраться на корабль.

– Михей, давай забирай, что наторговали, и гони лошадей за пару верст отсюда на север. – Я окликнул одного из солдат, закидывавшего на плечо бухту веревки. – Помнишь, там скала была одна приметная. Белая-белая. На равнине торчала, как перст. На ночь там укройся, а после мы тебя и товар заберем. Понял, где это? Тогда езжай…

С остальными я отправился к берегу. За скалами у нас были припрятаны четыре лодки-плоскодонки. Сделанные из березовой коры, они оказались на удивление прочными и с легкостью выдерживали семь-восемь человек.

– Боярыч, на твоих людях северный борт голландца. Как филином заухаю, так и полезете, – сказал я, прежде чем мы разделились, и две лодки начали забирать вправо. – С Богом… Ну вот, братцы, теперь повоюем.

Мы подплыли к борту корабля только тогда, когда спущенная с корабля здоровенная шлюпка исчезла в темноте. Коснувшись мокрых досок рукой, я выждал для верности еще примерно десяток минут. После чего, сложив ладонь особым образом, заухал, как филин.

– Вперед, – ткнул я локтем своего соседа, и тот, закинув кошку, ловко полез наверх.

Следом полез еще один, и еще один. Потом начал забираться я.

– Wer ist da? Haans ist du? – где-то на полпути я замер, когда сверху послышался чужой хриплый голос. – Donnerwetter! Heer Maas! Hier…

Раздался хрип, и голос стих. Понимая, что счет пошел на секунды, я стал быстро взбираться по веревке и вскоре перелез через борт корабля.

– Командир, – с другого борта показался боярыч, кравшийся в сторону трюмного люка, – мы туда…

Понятно. Значит, нам надо идти в каюту капитана. Голландец, по всей видимости, находился там.

– Надо спешить, а то команда скоро должна возвратиться. И будет она явно не в настроении… – бормоча это, я осторожно отворил деревянную дверцу и оказался в узком коридоре. – Черт, хрен пролезешь. А что это у нас тут? Странный звук какой-то. Неужели…

Я распахнул еще одну дверь и оказался в небольшом помещении с низким потолком. Большую часть каюты занимал массивный стол, весь заставленный керамическими бутылками. Рядом стоял большой сундук, на котором растянулось капитанское тело. Именно оно сейчас и выводило столь громкие рулады храпа, которые я услышал.

– Похоже, мертвецки пьян. Праздновать уже начал, что ли… – усмехнулся я и закрыл дверь капитанской каюты. – Значит, особых проблем от него ждать не придется. А мы пока займемся остальными…

Из коридора я вылетел мухой и сразу же наткнулся на улыбающегося цыгана. В трюме они нашли лишь двух членов команды, которых тут же удалось разговорить.

– Все, командир, рассказали, как на исповеди. У меня ведь не забалуешь, – скалил зубы Пали, поигрывая едва ли не аршинным ножом. – Сказывали, что капитан почти всю команду на берег отправил. Мол, сегодня большой куш возьмем и домой отправимся, прочь из этой чертовой страны. Ха-ха-ха, думают там меха найти…

Мне же было совсем не до смеха. Вот-вот должна была вернуться команда, в которой насчитывалось почти полтора десятка здоровенных лбов с оружием. К встрече с ними следовало хорошенько приготовиться.

– Рот закрой, Пали. Давай всех сюда. И Абрашку зови. – Этому здоровяку в моем плане отводилась особая роль.

Я решил особо не мудрить и встретить моряков прямо у борта, где была закреплена веревочная лестница. Здесь мы бы и принимали их одного за другим. Собственно, так и случилось.

Возвращавшиеся моряки кричали так, что их голоса разносились по всей бухте. Чего только они не обещали жителям заимки, которые успели сбежать от них: и сжечь вместе с семьями, и отрезать руки с ногами, и посадить на кол, и утопить. Правда, оказавшись в крепких лапах монструозного Абрашки, каждый из них начинал петь совсем по-другому. Особо неспокойных тот сразу же отправлял в беспамятство.

Едва команда голландца и его пьяный вусмерть капитан оказались в кубрике под надежной охраной, я начал знакомиться с трофеями. Признаться, я не ждал особой добычи. Собственно, откуда здесь было взяться несметным богатствам, о которых с таким придыханием говорили мои люди? Капитан Маас объявился в северных водах чуть меньше трех недель назад. Много ли он успел награбить за это время? Не каждый же день он нападал на селения поморов? Притом я прекрасно помнил слова Петра о том, все награбленные меха не должны пройти мимо казны.

Словом, спускаясь в трюм вслед за боярычем и цыганом, я приготовился ко вздохам сожаления с их стороны. И вздохи я услышал! Правда, это были вздохи восхищения и восторга!

– О! Это же чернобурка! Господи, откуда все это?! Командир, смотри! – будто оглашенный орал цыган, мотаясь от одного борта к другому. – А здесь песец! Боже мой! Сколько же здесь шкурок?! Командир, командир!

Я еще только спускался вниз по крутой лестнице, а Пали уже дожидался меня внизу и тряс внушительной охапкой шкур. Казавшийся живым, мех в его руках блестел и переливался серебром.

– Ха-ха! – Мне даже показалось, что в глазах цыгана мелькнула влага. – У меня всю жизнь одни медяки в руках были. Я и самой поганой песцовой шкурки не видел. Командир, слышишь?! А тут такое… Командир?

Я спустился на последнюю ступеньку и обомлел! Трюм пинассы был полон мягкого золота! Везде, куда только не падал мой взгляд, висели аккуратно связанные связки шкур песца, лисы и бобра. Серебристые, иссиня-черные, белые, бурые, шкурки завораживали своим блеском.

– Блин! – непроизвольно вырвалось у меня. – Сколько же тут добра? Голландец-то просто зверь! Так… Боярыч, ты у нас грамотный ведь?! Пересчитай все это! Давай, давай. Государь должен знать, что с корабля не пропало ни шкурки. Иначе ты сам понимаешь…

Другой сюрприз ждал меня в каюте капитана. К счастью, я решил напоследок еще раз проверить жилище Мааса. На первый взгляд, в его небольшой комнатенке ничего особого не было. На столе – бутылки, в сундуке – какие-то заплесневелые вещи. В воздухе же витал тяжелый алкогольный смрад.

– Неужели, герр Маас, ты ничего не припрятал от команды? Быть такого не может, – бормотал я, простукивая деревянные панели каюты. – Ты же грабитель и крыса! Давай-ка поделись со мною.

Удача мне улыбнулась тогда, когда я уже потерял всякую надежду найти какой-то тайник. В какой-то момент дощечка под моей ладонью провалилась внутрь.

– А вот и подарки, – довольно улыбнулся я, выуживая из черной дыры, один за другим, два увесистых мешочка. – Тяжелые… Что у нас там внутри?

Один кожаный мешочек был буквально набит серебряными монетами: мелкими чешуйками времен Ивана Грозного, истертыми донельзя голландскими ефимками, серебряными селиквами времен византийского императора Юстиниана II. Увидев такое содержимое, завязки второго мешочка я едва зубами не грыз.

– Боже, у меня сегодня явно день рождения! Один подарок за другим, – на мою ладонь посыпались небольшие желтые камешки – настоящее самородное золото. – За такое бабло я могу целый полк снарядить… Теперь бы побыстрее под ясные очи Петра свет Алексеевича попасть и на его обалдевшее лицо посмотреть.

…Наше возвращение было поистине триумфальным! Едва только наша пинасса появилась в акватории Архангельска, как с берегового форта нас «поприветствовали» мощным пушечным залпом. Десятка два каменных ядер молниями поскакали по морской глади в нашу сторону и лишь чудом не проломили нам борт.

Горячая встреча нас ожидала и на берегу. Судя по количеству разношерстного народа с оружием, собравшемуся у береговой полосы, встречать пинассу сбежался почти весь город. Капитан Маас явно успел обидеть немало местных жителей, теперь просто мечтавших поквитаться с ним.

– Блин! – заорал я, когда прогремел первый залп. – Нас же сейчас утопят! Снимайте рубахи и машите ими! Бегом, волки! Второй раз они не промахнутся.

Значил ли сейчас белый цвет хоть что-то, я не знал. А, собственно, какая разница?! Надо было хоть как-то привлечь к себе внимание – кричать, топать ногами, махать руками и тряпками.

Пинассе все же дали причалить. Белые тряпки, с которыми мы по палубе бегали как угорелые, сыграли свою роль. Батарея больше не сделала ни выстрела. Из толпы тоже никто не стрелял.

– Православные! Свои мы! Свои! Вот вам крест, свои! – на разные голоса орали мы, выходя на причал. – По государеву заданию плавали. Злодеев поймали! Вот они! Вот кто грабил вас и разорял ваши селения!

С этими воплями к ногам толпы полетели матросы голландца. Последним цыган кинул на землю и самого Мааса, изрыгающего жуткие проклятия. Красная похмельная рожа и гримасы на ней делали его похожим на самого дьявола.

– Лексашка, брат, быть такого не может! – из глубины толпы бежал сияющий Петр. – Ты поймал самого голландца! Ты поймал этого дьявола! Как?! У него же был настоящий корабль?! С настоящими пушками? Такого же никогда не бывало раньше…

В голосе царя слышалось такое восхищение, что я чувствовал себя едва ли не волшебником. Однако это были лишь цветочки. Ягодки показались дальше.

– Ты нашел и пушнину? – расширившимися от удивления глазами Петр смотрел, как кто-то из моих людей начал прямо из трюма выбрасывать шкуры. – Головин! Где тебя носит?! Пиши указ! За великое радение на службе государству Российскому жалую Алексашке Меншикову звание поручика Преображен ского полка. Тако ж повелеваю изготовить серебряную фалеру с надписью: «Небывалое бывает». Сей особливый подвиг про взятие морского корабля солдатами…

А пухлые связки все летели и падали на пыльную землю одна за другой. Одна, две, дюжина, две дюжины, три дюжины связок.

Глава 9. Новое задание – новые проблемы

В тот день, когда бывший «неуловимый голландец» ударился бортом о причал Архангельска, поспать мне так и не удалось. Петр, пришедший при виде захваченного корабля в неописуемый восторг, не отпускал меня ни на шаг. Сначала мы до самой поздней ночи лазили по всему кораблю. Петр во время этого гордо рассказывал мне о парусном вооружении корабля, о предназначении бесчисленного множества канатов и веревок, об особенностях управления кораблем. Затем, когда я начал засыпать на ходу от мудреных морских терминов, царь смилостивился надо мной.

– Ха, квелый ты какой-то, Лексашка. Вижу, что совсем сомлел от морской науки. Нет в тебе еще морской закалки. – Он снисходительно похлопал меня по плечу. – Ничего, Лексашка. Мы тоже не лаптем похлебку хлебаем. Все науки разуметь будем… Я тут вот что удумал, – судя по загоревшимся глазам, в голову ему пришла очередная сумасбродная идея. – Я татя, что вы пымали, отпущу из поруба. Поставлю его снова капитаном на этом корабле.

При этих словах мне с трудом удалось сдержать возглас удивления. Правда, глаза я выпучил знатно, что, конечно, не ускользнуло от внимания Петра.

– Что, аки пес, зыркаешь на государя свово? Чай, я в своем разуме, – недовольно продолжил он. – Будет сей голландец нам морскую науку преподавать. А коли будет ленивого праздновать да в гляделки с нами играть, то велю его батогами отхлестать. Спустим с него кожу, сразу же сговорчивее станет. Будет толк с такой науки, Лексашка?

Я, естественно, кивнул. Кто же будет спорить?! Вкусивший батогов костьми ляжет, но не допустит повторения такой экзекуции.

– Сей момент, Лексашка, иди к себе. Мундир поручика тебе справили по моему велению. Как облачишься, беги немедля в гостиные ряды. Ассамблею там будем готовить, да в честь твоей виктории бокалы с вином поднимать будем. – Тут он заговорщически подмигнул и добавил: – Теперь, брат Лексашка, берегись. После такой славной виктории и царских милостей начнут к тебе девок и женок табунами водить. Гляди у меня, не оженись! Сам тебе девку найду. Родовитую, кровь с молоком, ядреную… Ха-ха-ха…

Шутить с приглашением от самого государя мне было совсем не с руки. Поэтому, несмотря на дикую усталость, я побежал к себе, в небольшой домишко, который снимал у одного архангельского купца. Рядом, в соседях, в таком же доме, расположилась и часть моих людей из солдат. Диверсанты же во главе с боярычем остались на пинассе, охранять кое-что из нашего имущества.

Прямо в доме меня уже ждали капрал Преображенского полка, усатый детина пройдошистого вида, и пожилой портной с внушительным свертком. Получив от меня пару серебряных монет на водку, капрал довольно крякнул в усы и с достоинством поблагодарил. После чего убрался восвояси. Нам же с портным пришлось повозиться. Слишком уж худощав я был, а мундир шили явно на крупного мужчину.

– Таперича гарно, господин. Дюже гарно. Як гарно, что даже больше быть не может. – Наконец мундир удалось подогнать без единой складки. – Все сразу увидят, что шагает очень важный господин, целый поручик. – Он ладонью смахнул с моего плеча несуществующую пылинку. – Не будь я Самухом из Бендер, если сегодня все господа не будут завидовать вашему мундиру, а все дамы с восхищением глядеть в вашу сторону. Идите с Богом.

С таким напутствием я выбрался из дома и неожиданно для себя попал в самую настоящую темень. Летние ночи оказались очень коварными, приходя подобно вору, быстро и неожиданно. Архангельские улочки, особенно на посаде, превратились в настоящий лабиринт, в котором могли переломать ноги и всадник, и его скакун.

Промучившись с поиском дороги к Гостиному двору, я закономерно опоздал на ассамблею и прибыл к самому ее разгару.

– Поглядим, как у нас государь веселится, – пробормотал я, поднимаясь по высокому каменному крыльцу. – Боязно, правда, немного. Больно уж странные и даже страшные вещи рассказывали историки про такие сборища Петра.

Как некстати мне вспомнились рассказы петровских современников о безудержном пьянстве Петра и его товарищей, о жестоких развлечениях. В чем-то провинившегося гостя могли заставить залпом выпить два или даже три литра довольно крепкой бормотухи. Зимой, когда на улице трещал сильный мороз, бывало, бросали гостей в одном исподнем в сугроб, где те благополучно замерзали. Вспыхивавшие в ходе таких попоек споры часто заканчивались кровавыми драками, стрельбой из пистолетов или рубкой на саблях. Голландские историки рассказывали, что компания русских офицеров во главе с Петром за одну ночь в пух и прах разнесла снимаемый ими дом. Наутро испуганные хозяева обнаружили посреди зала остатки огромного костра, в котором сгорела большая часть драгоценного паркета. В полную негодность пришли настенные деревянные панели, в которых насчитали больше сотни пулевых отверстий. В лохмотья оказались изрублены стол, лавки, с десяток стульев. Компания даже не пожалела молодых елей, росших рядом с домом. Их срубили и воткнули в землю на манер флагштока.

Словом, у меня были очень серьезные основания опасаться сегодняшнего праздника. Я открыл тяжелую дверь и тут же попал в горячие объятия какой-то молодухи, от которой сильно разило спиртным. Обслюнявив меня, она отпрянула влево и, пробормотав что-то извиняющееся, понеслась в сторону отхожего места.

Следом за ней, прямо из-под здоровенного стола, выполз на четвереньках громко хрюкающий мужик в длинном кудрявом парике. Расхристанный, в одном ботинке с дорогой серебряной застежкой, он начал носиться по залу и с хохотом сбивать гостей с ног. От стола в него летели объедки, куски жареного мяса, увесистая моченая антоновка.

– Загоняй вепря, братцы! – орал какой-то упившийся офицер, размахивая длинным канделябром на манер то ли копья, то ли рогатины. – Уйдет! Уйдет! Ату его! Ату его, братцы!

Со стола кто-то даже завыл по-волчьи и застучал ногами по паркету.

– Ату его! – продолжал бесноваться офицер, безуспешно пытаясь догнать жертву.

К своему ужасу, среди воющих и бросающихся едой я разглядел и Петра, для удобства взобравшегося прямо на стол. Он тоже что-то кричал, хохотал в полный голос.

К такому зрелищу, признаться, я не был готов. Не хватало еще в ходе такого празднества отгрести от кого-нибудь канделябром или бутылкой. Раззадорившиеся гости с пьяных глаз могли и ошибиться…

– Приткнуться бы куда-нибудь, пока это все не утихнет. – Тут я приметил небольшой закуток между печкой и стеной, просто самой судьбой созданный для укрытия. – Может, там и храпака дам…

Осторожно лавируя между веселящимися гостями, я пробрался в укрытие, где благополучно заснул. А что? Здесь было спокойно и уютно. Печка едва грела, распространяя вокруг дурманящий аромат свежего хлеба. Под моим седалищем лежал чей-то свернутый в несколько раз камзол, даря мягкость и удобство. Словом, сморенный сильной усталостью, я заснул так крепко, что и сам не ожидал.

К сожалению, выспаться мне так и не дали. Объявившийся вскоре хозяин мундира обнаружил мое укрытие и сразу же поднял шум. Не обращая никакого внимания на мое неудовольствие, меня быстро вытащили оттуда и посадили за стол.

– Слава государю Петру Алексеевичу! Слава за доблесть! Слава за великое разумение! – кто-то громко кричал с другой стороны стола, продолжая веселье с новой силой. – До дна, братцы! – После выпитого он вновь заговорил: – Не было еще у государства Российского столь славного государя! Посмотрите на Семеновский и Преображенский полки, созданные по воле Петра Алексеевича! Молодцы! Богатыри! Ни в чем не уступят ни свеям, ни гишпанцам! А вчерашняя виктория?! Какова? На малых лодках цельный корабль на абордаж взяли! Где такое видано? Кто сие сотворить мог, как не русские богатыри?!

Спросонья я еще тяжело соображал, поэтому не сразу понял, куда ветер дует.

– Вот же он, братцы! Здесь виновник сей славной виктории! – Один из дворян вытянул в мою сторону руку. – Пусть сам все расскажет! Лексашка Меншиков, давай! – По спине тут же кто-то хлопнул, видимо приглашая все рассказать. – И государь просит…

Я повернул голову в сторону Петра. «Точно! Лыбится! Салютует мне бокалом с вином. Придется, видно, байки травить… Черт! Башка никак не проходит! А куда деваться?»

В рассказ я, конечно, припустил немало туману. Как же без него? Не рассказывать же, что все дело было в военной хитрости и голом расчете. Могут не понять. Сейчас в цене была решительность, воинская доблесть, напор и личное мужество.

– Ай да Лексашка, ай да молодец! – То и дело меня прерывали восторженные возгласы соседей, тянувшихся ко мне со своими бокалами; видно, каждому хотелось показать расположение герою. – Славная виктория! – во все горло орали они. – Славная виктория!

Словом, к концу моей истории я уже ощутимо набрался. Прежнюю мою настороженность, немногословность и опасение сболтнуть чего-нибудь лишнего напрочь смыло крепким испанским вином. Последнее сразу же дало о себе знать, развязав мне язык.

– А солдат сих надлежит звать морской пехотой! С нею запросто можно брать на абордаж корабль и даже крепости с моря захватывать, – делился я своим видением морского боя будущего. – С моими молодцами да с полусотней преображенцев можно было даже Архангельск взять. Пока все бы почивали, мы бы у губернатора уже чаи распивали…

От таких откровений в зале тут же воцарилась мертвая тишина. Даже самые откровенные пьяницы позакрывали рты.

– А что? Город, собственно, голый! Форт на холме земляной, пушки в нем старые. Их пока зарядишь, полдня пройдет. Стрельцы по избам живут, на службе в потолок плюют. – Меня уже несло по водам крепкого испанского вина в далекую даль. – Взять такой город пара пустяков… Вообще, о морской пехоте нужно уже сейчас думать! На носу война за Азов-крепость! А у нас конь не валялся! Как Азов прикажете брать?! Людишек обученных нет! Без флота и морской пехоты мы к нему и подойти не сможем!

С вытянутых лиц, сидевших за столом, в этот момент можно было картину писать о вселенском удивлении. Застывшие в их глазах вопросы просто кричали о себе! О чем это он? Какая еще война за Азов?! У нас же мир с османами и крымчаками! Столь же удивленным был и сам Петр, который план о новой военной кампании с османами еще держал в тайне.

– Нужно с суши и реки взять город в осаду так, чтобы ни одна мышь не проскочила. Потом выбрать ночку потемнее и вдарить с моря, – продолжал я. – Только сих морпехов одевать и вооружать надо по-иному. Разумею я так… Вместо нательной рубахи пошить им полотняную белую рубаху с темными полосками. Чтобы все видели, эти солдаты с ворогом на море воюют. Вместо длинных фузей потребно им дать пистоли. По три или четыре штуки, чтобы ими удобнее при абордаже стрелять было. Еще гранаты нужны с малым пороховым зарядом. Вместо сабель и палашей морпехам топорики дать нужно…

Несло меня так, что опытные слаломисты, испытывавшие свою силу и нервы на горных ручьях, умерли бы от зависти. Собственно, много ли надо вина подростку пятнадцати – шестнадцати лет? Алкоголю было совершенно наплевать, что я выглядел физически крепким и мог бы дать фору юноше семнадцати лет.

– Главное же, морпехам нужно много и упорно тренироваться. Ведь как говорил… Кто уж там говорил? Кто-то из великих… А, генералиссимус Суворов! Больше пота – меньше крови! Морские пехотинцы должны уметь брать на абордаж любой корабль – галеру, фрегат или даже огромный галеон… Еще, забыл совсем! Каждый плавать должен уметь…

Потом от абордажа кораблей я резко перешел к взятию крепости, макет которой тут же начал строить из посуды на столе. Высокие фарфоровые кувшины стали башнями крепости, большое перевернутое блюдо – донжоном, а упавшие стаканы и кубки – стенами.

– Любую крепость взять можно без особых потерь. Всегда есть какое-то уязвимое место. – Перед моим затуманенным алкоголем взором скакунами пронеслись картинки из голливудских фильмов, где сотни чумазых рыцарей брали штурмом средневековые крепости и города. – Можно колодец с водой отравить, русло перекопать и реку направить прямо под стену, пороховую мину под башней заложить, поджечь городские склады с зерном, подкупить городскую стражу. А что? Помнится, другой великий говорил, что любой город возьмет осел, нагруженный мешком с золотом. Вон, османы большие любители до взяток. Надо лишь понять, кому заплатить…

Дальнейшее я помнил уже смутно. Подростковый организм, словно сложная автоматическая система в аварийной ситуации, начал вырубать одну физиологическую систему за другой. Сначала пропал слух, зрение. Потом содержимое желудка настойчиво попросилось наружу. В конце концов отказал вестибулярный аппарат, и я рухнул на пол.

Утром я проснулся довольно поздно и, что удивительно, в постели. Судя по ярким лучам солнца, настойчиво пробивавшимся через бледный бычий пузырь на окне, время близилось скорее к полудню. С большим трудом удалось заставить себя встать.

– Блин, отпраздновал победу, – пробормотал я и тут же пожалел об этом, едва не задохнувшись от подступившей к горлу тошноты.

Значительно лучше стало после внушительного глотка воды. Выпив целую кружку, я стал приходить в себя.

– Ничего толком не помню… Мундир на мне, кошель с мелочью тоже. Значит, на пиру я все-таки был. Лицо вроде не разбито, – за неимением зеркала, пальцами я ощупал нос, щеки, уши. – Черт, а что я помню, вообще?

После недолгого усиленного раздумья, выяснилось, что помнил я не так уж и мало. В памяти сохранились яркие картины скачущего по залу полного человека в парчовом камзоле, гогочущих гостей и разбросанной по паркету еды. Я прекрасно помнил свое убежище между стеной и печкой, где мне удалось немного прикорнуть. Провалы в памяти начались с того момента, когда меня усадили за пиршественный стол. Всплывали лишь одни мало связные обрывки образов, где я яростно кому-то что-то рассказывал. Запомнились странные завалы на столе из кувшинов, бокалов и кубков.

– Я ведь о чем-то рассказывал… – холодея от неприятного предчувствия, бормотал я. – Не помню. Блин, не дай бог, что-нибудь лишнее ляпнул! Чего же говорил? – почесывание затылка, к сожалению, памяти мне не вернуло. – Тормоз я, тормоз!

Кляня себя, я подошел к двери и дернул ее за ручку. Яркие лучи солнца тут же ослепили меня. В глазах заиграли белые зайчики. Пришлось даже схватиться за косяк, чтобы не свалиться.

– Лексей! Лексей! – из света донеслись громкие радостные крики. – Вылез, наконец, из своей берлоги. Ну, горазд же ты спать! Косолапый, как есть.

Не успел я протереть глаза, как меня облапили с такой силой, что ребра затрещали. В нос ударили ядреные запахи мужского пота, браги и табака.

– Качать тебя за твои слова надобно! Слышите, братцы? – Сзади кто-то поддакнул. – Качать Меншикова! Качать его!

Черт! Охнул я, когда меня в четыре руки начали подбрасывать вверх. Раз! Еще раз! Еще раз! Желудок снова отозвался неприятным чувством, грозя испортить все веселье.

– Правильно вчера сказал! Так ведь, братцы?

Наконец меня отпустили, и я смог рассмотреть своего почитателя, высокого преображенца, исполинских пропорций, сиявшего, как начищенный пятак.

– Давно пора крымчака и османа за волосатое вымя пощупать! Хватит нашу кровушку пить! Куды им супротив нас! Даешь Азов!

Лозунг «Даешь Азов» гремел еще секунд двадцать, приводя меня в совершенно очумелое состояние. «Азов? Даешь Азов? А при чем тут я? Петр же вроде должен был готовить поход на Азов? Черт! Черт! Что же я вчера наболтал? Блин! Царь же за такое бошку оторвет!» Мысленно застонав от вырисовывавшейся опасной перспективы, я опустил голову.

– Лексей! – наоравшись, ко мне снова подошел тот здоровяк-преображенец. – Слухай, а мне-то можно в энти самые морпехи вступить? Уж похлопотай тама, чтобы меня, Мишку Пантелеймонова сына, туды взяли. Пойми, Лексей, тошно мне тута. Раздолье мне нужно. Ворогов бить хочу. Сделай милость, похлопочи. – Наклонившись ко мне, он заговорщически подмигнул. – Я же потом со всем вежеством подойду…

Эта его просьба меня вообще чуть не доконала. Вдруг захотелось поднять голову и на манер лесного серого хищника тоскливо завыть. «Черт! Черт! Что же такое вчера было? Я что, концерт по заявкам трудящихся вчера давал? Блин, наобещал…»

С тяжелым вздохом я несколько раз кивнул смотревшему на меня с надеждой преображенцу. Главным сейчас для меня было, чтобы он отстал. Проводив глазами преображенца и его товарищей, я направился к входу в Гостиный двор. Там надеялся узнать, что такого удивительного успел наболтать.

Однако прямо на пороге меня перехватил какой-то «немец», который показался смутно знакомым. Этого мужика с жестким волевым лицом, словно вырубленным из камня, я часто видел рядом со своим бывшим хозяином, Лефортом. «Он тоже вроде у Петра служит… Как уж его зовут-то? Имя у него еще какое-то ирландское. О, Патрик! Точно! Патрик Гордон! Ему-то от меня что нужно? Неужели и ему чего-то наобещал?» Генерал Гордон был явно недоволен.

– Вы есть, Алекс, или большой смельчак, или большой глупец, – вот так, сразу в лоб начал генерал. – Обещать взять крепость Азов парой сотней зольдат есть безумие. Вы не понимайт этого? – Его глубоко посаженные глаза пристально меня разглядывали, словно пытались понять, а не болен ли я сумасшествием. – Я быть там два раза вместе с его высочеством князем Голицыным. Ты даже не понимайт, что тебя там ждет! Слышать меня?

Я же в ответ ни слова не говорил, прекрасно понимая всю их бесполезность. Сейчас следовало просто молчать и слушать.

– Ты должен отговорить царь Петр от похода. Русская армия не готов. Нужно еще два или три года. Ты понимайт меня? Скажи царь Петр про это. Марш, марш, пока не поздно.

В здание Гостиного двора я входил с обреченным видом, самому себе напоминающего приговоренного к казни преступника. Кто знает, что там меня ждет? Плаха, веревка или каторга? Кажется, я даже глаза чуть прикрыл, когда дверь со скрипом распахнулась.

– Как пить дать, сейчас закуют в кандалы. Добрый Петя тихим голосом скажет, мол, возьмите этого молодца под белы рученьки и отправьте в Сибирь медведей пасти, – бурчал я себе под нос, пытаясь хотя бы шуткой немного взбодриться. – А может, просто плетей дадут…

Оказалось, зря я себя накручивал. Петр, в этот момент находившийся в зале совершенно один, встретил меня радостными криками.

– Явился не запылился. Я про тебя уж сколько раз вспоминал, не счесть. Что, головушка болит? – участливо спросил царь, выглядевший сильно потрепанным. – Вот, выпей со мной немного. Всяко получше станет.

Я понюхал темную жидкость в протянутой им кружке. Пахло вроде приятно. Там было что-то пряное, с необычным ядреным запахом. Осторожно прихлебывая, я выпил содержимое.

– Хорошо, – пробормотал я, с трудом оторвавшись от напитка. – Очень хорошо… Я же, государь, повиниться за вчерашнее хотел, – сделал я виноватое лицо. – Горькая вон, во всем виновата! Как дурной стал, право слово…

Петр же рассмеялся в ответ. Честно говоря, я ожидал недовольного окрика или брани, но никак не такого смеха.

– Ха-ха-ха! Голова бедовая! Виниться он хотел?! Ха-ха-ха! Чего виниться-то?! Ты же, брат, молодец! Молодец! – Он перегнулся через стул и с чувством хлопнул меня по плечу. – Все труса празднуют, а ты нет! Бражничать и гулеванить им все бы, а Отечеству служить кто будет? А ты все верно молвил, Лексашка! Как есть, все верно! Держава наша ведь как зверь в клетке сидит. Дернуться не может. Купцам нашим никуда хода нет! На юге крымчаки сидят, на востоке швед никого не пускает. А что нам остается, Лексашка? Что, скажи мне? Вот! – В сердцах царь вскочил с места и быстро подошел к огромным окнам, откуда открывался вид на архангельский порт. – Вот что осталось нашим купчишкам! Архангельск! Мал он для нас, зело мал. Для державы Российской простор нужен!

Петр начал мерить зал широкими резкими шагами, то и дело порывисто дергая правой рукой. В этом был весь российский царь. Тесно и тошно ему было в роли старорусского московского царя, который, как сотню лет назад, правил по старинке вместе со своими боярами. Всем своим нутром Петр чувствовал, что настало время меняться. Сейчас Россия должна была или возродиться из пламени войн и испытаний, как феникс, или стать добычей более сильных соседей. Все это будоражащее его волнение вырывалось через нетерпение, порывистость и грубость.

– Все ты правильно сказал! Правильно, Лексашка, – снова и снова повторял Петр. – Нужен нам этот проклятый город, как воздух! Возьмем его, и будет нам место для флота, а там и за Черное море можно побороться. Слышишь, Лексашка?! Не будет сильной России без выхода к морю.

Слушая все это, я мысленно выдыхал скопившееся у меня волнение. «А я трясся как осиновый лист. Думал, меня здесь палач ждет с веревкой или топором. Ха-ха-ха». Действительно, и смех и грех! Я тут переживаю из-за сказанного, а оказывается, взятие Азова – мечта Петра.

– Вижу я, Лексашка, воинской славы ты для себя ищешь, а для Отечества прибытка и пользы. – Петр своими тяжелыми, навыкате глазами выразительно посмотрел на меня. – Я вот что решил… Быть походу на Азов. Быть, так я решил.

Он вновь стал мерить шагами зал, что-то бормоча вполголоса. Дойдя до противоположной стены, где застыли гипсовые статуи греческих богов, Петр резко развернулся и пошел обратно.

– На той седмице еще был у меня разговор с Лефортом и Гордоном про сию кампанию. Отговаривали они меня зело от нее. Говорили, что, подумай мы только об Азове, как за крымчака османы вступятся. С османами же не с руки нам тягаться. Мол, Османское ханство всех своих врагов побивало. На ляхов мне кивали. Я же, Лексашка, так разумею… Побивали крымчаки и османы своих супротивников, потому что без разума те бились. Все норовили людишек поболе на поле брани нагнать. Ваську Голицына вона вспомни, что у Софки в полюбовниках ходил! Людишек собрал видимо-невидимо, а толку с чечевичное зернышко! Все врага своего за дурака держал…

Едва Петр вспомнил про князя Голицына, который два раза безуспешно водил русские войска на Крымское ханство, как я кое-что понял. «По ходу, у паренька тут неслабый комплекс нарисовался. Неужто он пытается доказать, что он лучший правитель, чем его сводная сестра?! Очень похоже. Если возьмет Азов, то сразу же всем носы утрет. Мол, видите, каков я герой? Царевна Софья два раза на крымчаков войной ходила, а я с первого раза им поражение нанес… Эх, Петя, Петя, как же так? А говоришь о высоких материях…» Улыбнувшись про себя, я стал слушать Петра дальше.

Царь, найдя во мне благодарного и, главное, молчаливого слушателя, еще долго рассказывал про будущий поход. Выяснилось, что примерно полторы-две недели назад клан Нарышкиных в лице матери Петра и ее родственников уже говорил с ним о войне с крымчаками за Азов. В черновом варианте был уже даже сверстан план военной кампании, согласно которому наступать следовало двумя армиями. Первая, наибольшая по численности, во главе с боярином Шереметевым должна была наступать на столицу Крымского ханства, оттягивая на себя все силы крымчаков и возможную помощь со стороны Османской империи. По словам Петра, под руку Шереметева отдавалось около 30 тысяч стрельцов и примерно столько же казаков Мазепы. Себе же царь отводил главную роль в этой войне, по всей видимости надеясь снискать все лавры победителя кампании. Два его генерала, Патрик Гордон и Франц Лефорт, должны были возглавить двадцатитысячный корпус, в котором Петр совмещал должности первого бомбардира и фактического руководителя. Начали даже приготовления к походу, о котором царь хотел объявить в самое ближайшее время.

– Токмо, брат Лексашка, забыли они вовсе о флоте. Как без флота, пусть и самого никудышного, такую крепость взять? Я же разумею, казаков на галерах пустить надо по Дону. Пусть они османа гонят прочь от крепости… По вчерашнему твоему слову хочу послать с казаками и твоих морпехов, чтобы османа и крымчака воевать. – Он пытливо заглянул мне в глаза, отслеживая реакцию. – Разумеешь мою придумку? Много ли потребно сих твоих воинов для такой кампании? Крепко думай, Лексашка. Желаю тебе дать свое государево повеление по набору особых воинов для морских кампаний.

Откинувшись на спинку стула, я задумался. Спешка, как известно, нужна лишь при ловле блох. «О-го-го! Наш Петя-то сразу же просек фишку. Хочет новый род войск создать… На носу война со шведами, у которых сильный флот и много береговых крепостей. Здесь морпехи, специально натасканные на абордаж и штурм портовых укреплений, могут сыграть очень важную роль». Петр тоже замолчал, давая мне время собраться с мыслями. «Встать у истоков такого рода войск, как морские пехотинцы, конечно, почетно. Вопрос в другом… Нужно ли это мне? Не помешает ли это моей главной цели – поиску путей домой? Может, плюнуть на все это и заняться изобретательством? Буду потихоньку копить золото, собирать сведения о всяких необычных картинах в Европах и иконах на родине. Пройдусь по купцам и спрошу у них про всякие диковинки. Рано или поздно и выйду на временной портал… Черт, я прямо идеалистическую картину нарисовал! Изобретай, копи монету, а портал сам тебя найдет! Ха-ха-ха! Это я лихо загнул! Спасибо Пете, сейчас наступает такое время, когда каждый, на своей личной шкуре, почувствует, как будет прорубаться окно в Европу. Тут такие щепки и опилки летать будут, что кровью умываться придется».

Видя нарастающее нетерпение царя, я в конце концов подрядился на эту работу.

– Возьмусь, государь. Пусть эта служба по учреждению особых морских воинов трудна, но верю, что много пользы она России принесет, – без тени лукавства сказал я.

В самом конце нашего разговора я посетовал, что сейчас у России начинается великий, но очень трудный период. В ближайшие годы на долю нашего государства и народа должны выпасть такие испытания, что другим достаются лишь раз в тысячелетие. Выстоим ли мы в эту годину?

– Выстоим, Лексашка. Обязательно выстоим. Государство наше с прибытком выйдет из всего, – уверенности Петра можно было только позавидовать. – Всем ворогам по сусалам дадим. Наладим сотни мануфактур. Города, краше европейских, построим. Будет у нас и сильный флот, и армия. Дай только срок, Лексашка. Встанем на ноги, окрепнем немного… Я вот по зиме гонцов в западные страны отправил, чтобы к нам хороших мастеров заманивать. Кузнецов, часовщиков, стекольщиков, кто канаты вяжет… Особливо нам корабелы нужны: капитаны добрые, которые бы и сами в матросах бывали; боцманы, штурманы, матросы, блок-макеры, шлюп-макеры, станошные плотники. Хорошую плату посулил… Эхма, что-то снова отяжелел я. За добрым разговором целый кувшин осилил. Пойду я в нужник.

С последними словами он встал и, слегка покачиваясь, направился к выходу из зала. Проводив его взглядом, я продолжил размышлять. «Странно все это. Я, человек из будущего, верчусь тут, кручусь, а ничего не меняется. История, словно пружина, сжимается до предела и вновь возвращается обратно, расставляя все по своим местам… Снова иностранцев со всей Европы Петр вербовать будет. Потянутся к нам мастеровые, авантюристы и просто никому там не нужные люди за длинным рублем».

Долго еще я жевал эту мысленную жвачку, вспоминая приехавших в Россию известных иностранцев.

«…Помнится, в вузе нам рассказывали, что именно благодаря Петру в Россию на службу приехал Джон Пери, знаменитый английский мастер по прокладке доков и каналов. Его книгой о России и Петре нам препод по истории искусства почти целый семестр тыкал. Мол, будущие искусствоведы и экскурсоводы, читайте книгу Джона Пери, здесь вам и про Англию XVIII века, и про Россию эпохи Петра… Насколько я помню, на службу к Петру приехали десятки тысяч человек самых разных профессий, среди которых, кажется, даже садовники и повара были. Честно говоря, Петя лучше бы именитых скульпторов и художников звал. Сейчас в Европе для них тяжелая пора, и многие, даже настоящие гении резца и кисти, готовы поехать за тысячи километров едва ли не за копейки».

Мои мысли плавно перешли на известных европейских художников конца XVII века и начала XVIII века. В голове всплывали накрепко зазубренные факты из жизни голландского живописца Адриана ван дер Верфа с его тщательным, буквально маниакальным, вниманием к деталям человеческого тела; талантливого итальянского портретиста Якопа Амигони с его собой экспрессивной манерой живописания, с преобладанием розовых, голубых, белых тонов. «А почему бы и нет? Своих-то нет. Спасибо, церковь всю светскую живопись за пару сотен лет перевела. Мы еще похлеще мусульман оказались. Дошло до того, что портретов российских государей и других государственных деятелей XV–XVII веков пересчитать по пальцам. По-хорошему, их просто нет! Мы толком не знаем, как выглядели наши предки. А ведь талантливый художник может нарисовать такую картину, что…»

Черт! Замер я, боясь спугнуть внезапно пришедшую в голову мысль! Кажется, дышать даже перестал. «Портал! Такой художник сможет нарисовать картину-портал. С наполеоновскими планами я совсем забыл о своих поисках… Боже, такую возможность чуть не проспал». Заерзав на сиденье, я начал усиленно вспоминать всех мало-мальски известных европейских художников этого времени. До возвращения Петра нужно было состряпать что-то удобоваримое, чтобы убедить его вербовать за рубежом и людей искусства.

– Лексашка, ты все здесь сиднем сидишь? – удивился моему присутствию царь. – Я думал, что ты уже ушел. Раз делать тебе нечего, пошли в токарню. Есть у меня придумка, как курительную трубку еще краше сделать. Пошли, пошли. Будет тебе эта трубка от меня в подарок.

Я поспешно вскочил, зная, насколько сильно Петр любил заниматься токарным делом. Получить из рук царя им же сделанную курительную трубку означало награждение орденом за заслуги перед Отечеством. Немногие могли похвастаться таким подарком.

– Одну вещь только сказать хотел, государь. – Художники никак не выходили у меня из головы. – Говорил ты про разных добрых мастеров из других стран, что решил позвать к нам. – Петр, живо шагавший впереди, тут же замедлил шаг и повернулся ко мне. – Мнится мне, что не только офицеры, корабелы, пушечных дел мастера, кузнецы, плотники, кухари и аптекари потребны нашему Отечеству. Надо бы подумать и о художниках и скульпторах.

Царь по чему-то скривился, словно идея эта его совсем не впечатлила.

– Что толку-то с них? Держава за службу мастеру не копейку али две дает, а рубликов немало, – недовольно буркнул Петр, всем своим видом показывавший, что не видит пользы от такой когорты людей. – Нам сейчас, Лексашка, другое потребно.

Я, конечно, понимал царя. О каком еще искусстве сейчас он мог думать? На носу был поход на Крымское ханство, просматривалась война с Османской империей и Шведским королевством. Страна задыхалась от недостатка опытных мореходов, кораблестроителей, литейщиков, оружейников, офицеров всех званий, горных мастеров, на найм которых направлялись огромные средства. Кто в таких условиях будет думать о людях искусства? Какие художники, скульпторы? Пушки, ружья, корабли нужны…

– Государь, прав ты. Во всем прав, – не мог я не потрафить царю, прежде чем снова начать гнуть свою линию. – Только подумай ты и о вот о чем… Россия сейчас становится другой. Она меняется, превращаясь из неуклюжего несмышленыша в громогласного и сильного юношу. Меняешься и ты, государь. Еще пару лет назад ты жил вольной жизнью, а сейчас все твои думы только о России, о ее величии. Растет твое умение управляться с делами, прибавляется знаний в разных науках. Разве не так? – Петр в своей излюбленной манере чуть наклонил лобастую голову вперед, словно желал забодать меня. – Конечно же, так. А как обо всех твоих славных деяниях узнают наши потомки? Кто им расскажет о будущих победах российского оружия? Где они увидят славного своими деяниями монарха? Разве плохо будет, если несмышленые недоросли на парсунах увидят славные баталии с русским воинством или своего монарха верхом на белом жеребце? Во всех западных странах государи покровительствуют живописцам, чтобы они славили их деяния. На Пиренеях изображают роскошные балы гишпанского короля, в Париже рисуют огромные парусные корабли французского монарха. Не отстают голландцы, ляхи. Только в нашей державе нет к этому интереса.

Думаю, в эти минуты на меня снизошло вдохновение. Я вываливал на юного царя десятки фактов, примеров и историй, в которых художники создавали красивейшие произведения о западноевропейских королях, их победах в сражениях, их увлечениях. Искусствоведческие образование лишь добавляло красноречия в мою речь, не давая Петру опомниться от изобилия красочных примеров.

– В Гишпании полсотни лет назад живописец Диего Веласкес так талантливо изобразил своего короля Филиппа IV, что до сих пор этой картиной восхищаются тысячи людей. За две сотни лет до этого фламандец Ян ван Эйк изображал на картинах жизнь герцога Баварии Иоганна III, показывая сцены отдыха и войны… Государь, сам посуди: разве не на пользу державе это?

Правда, в какой-то момент своей вдохновенной речи я споткнулся, чувствуя, что наговорил много лишнего. Я ведь совсем забыл, что являюсь всего лишь безусым юнцом, недавним слугой Лефорта, а еще раньше рыночным продавцом пирожков! Разве мог все это знать бывший голодранец, никогда не бывавший дальше московских крепостных стен?! К счастью, Петр, впечатленный моей речью, не обратил на это никакого внимания.

Не знаю, что он там себе представил, но проняло его здорово. Петр тут же согласился с тем, что слава российского оружия должна жить в веках и все прошлые и будущие баталии нужно обязательно запечатлеть на холсте. Деятельный ум царя сразу же начал придумывать сюжеты будущих полотен, на которых должны быть и морские баталии, и абордажи кораблей, и штурмы крепостей и городов, и поединки солдат. Не забыл он и про торжественные события, память о которых тоже следовало бы сохранить для потомков.

– После каждой виктории потребно и нам сделать, как в ромейской истории, когда полководцы-победители с великим триумфом въезжали в Рим. Весь путь надлежит украсить цветами. Простой люд пусть бросает венки и цветы на дорогу, по которой шествует триумфатор, – мечтательно произнес царь, смотря куда-то вдаль, поверх моей головы. – Сию парсуну я велю повесить в своей спальне.

Его мечтательный порыв, случайно мною спровоцированный, еще долго продолжался. После сухопутных баталий он перешел на морские. На будущих полотнах ему захотелось обязательно увидеть и старинные новгородские ушкуи, и восстановленный им ботик, и настоящий испанский галиот. Вспомнил Петр и про первый русский военный корабль западноевропейского типа «Орел», построенный еще при его отце, царе Алексее Михайловиче. Царь его тоже непременно хотел увидеть на одном из полотен.

В какой-то момент мне показалось, что сегодняшний день никогда не закончится. После нашего разговора, плавно перешедшего в очередное застолье, Петр потащил меня и всех, кто оказался рядом, проверять, как там поживает его новое приобретение – захваченный голландской корабль-разбойник. Полазив по судну, потрогав едва ли не каждую пушку, нам вновь пришлось бражничать.

Первое время, пользуясь теснотой корабля и плохим на нем освещением, я пытался хитрить, выливая часть вина в какой-нибудь угол или за борт. Однако вскоре был пойман за руку. С того момента Петр самолично наблюдал, пью ли я вместе со всеми или нет. Не помогали отговорки про малолетство, дурноту и плохой сон. Словом, если бы не съеденный заранее крупный шмат сала, я бы вновь оказался в беспамятстве.

Попасть домой в этот день мне удалось лишь глубоко за полночь. В кромешной темноте я сполз со своего смирного коняги и с трудом завел его во двор.

– Когда же электричество дадут-то? Ильич, где ты там со своей лампочкой? – бормоча себе под нос, я стащил с жеребца седло и ласково потрепал конягу по холке. – Лишь бы шею не сломать…

В этот момент почти под моим носом от стены отделилась фигура в бесформенном балахоне. Издав сдавленный вопль, я выхватил один из своих пистолей и, выставив его вперед, судорожно нажал на курок.

Бах! Громыхнуло так, что ударило по ушам. Яркий сноп огня вырвался вперед, выхватывая из темноты скрюченную фигуру незнакомца. Я уже тянул второй пистоль, правда больше напоминавший монстрообразный мушкетон. После выстрела из такого зверя от ночного гостя вообще ничего не должно было остаться. Видимо, он тоже это понял…

– Командир, это же я! Боярыч, я! – Незнакомец вдруг заревел поразительно знакомым голосом. – Не пали, Христом Богом молю! Я это! Слышишь?! Шутканул я сдуру…

Признаться, в эти самые мгновения мне чертовски сильно захотелось разрядить в его сторону и второй пистоль. Желание выстрелить было столь сильным, что я с трудом не сделал этого.

– Урод! Совсем спятил, что ли? Ведь пристрелить мог, – сдавленным от бешенства голосом зашипел я. – У меня чуть сердце от страха не остановилось. Думал, все, конец пришел. Сейчас, как куренка, зарежут.

Пережитое пришлось срочно запить медовухой, что хранилась дома. Боярыч тоже не отказался. Он шустро опрокинул в себя пару кружек, заявив, что тоже испугался смертушки лютой.

– Чего заявился на ночь глядя? – спросил я, когда мы оба чуть перевели дух. – Вроде завтра встретиться собирались. Опять набедокурили, что ли? Убили кого?

Тот устало махнул рукой. Мол, все нормально.

– Ты же, командир, нам наказал, чтобы мы примечали тех, кто в наши дела нос свой сует. – Он наконец снял верхнюю часть своего маскхалата, превратившись из ночного вора в знакомого мне человека. – Второй день уже такой человече около наших избенок трется. Особливо часто к нашим солдатикам через тын заглядывает. Думается мне, на потаенные фузеи он роток свой раскрывает. Эти-то дурни ничего не видят. Боюсь, прохлопают все. Я ведь Пали посылал за этим человече походить. Цыган рассказывал, что сегодня энтот человече вина взял почти три ведра. После к аптекарю заходил за каким-то порошком. Уж не травить ли собирается нас?

Я машинально еще плеснул в глиняную чашку медовухи. На сухую такие новости совсем не воспринимались. «Чей же он будет? Кто-то ведь послал этого товарища? Кто же, интересно? Петр? Маловероятно. Я и так от него своих придумок не скрывал. Может, старина Лефорт? Хитрющий ведь человек. Такой может и слежку организовать…» Правда, реальность оказалась совершенно иной.

– Я ведь главного не рассказал. – Боярыч вдруг хлопнул себя ладонью по лбу. – Шпынь этот потом в монастырь пошел. Туда же за ним и вино поперли. Разумею, командир, за тобой церква пригляд имеет.

Причем слово «церква» боярыч произнес так, что у меня волосы на спине дыбом встали. «Как же это все не вовремя! Вроде только-только на ноги вставать начал и мясцом обрастать. Чем же я так церковь-то заинтересовал?» Невдомек мне было, что почти все мои придумки для церкви откровенно попахивали ересью. Будь сейчас у власти царевна Софья, выступавшая ярым ревнителем старины, я бы уже давно сидел в глубоких каменных палатах в Москве или висел на дыбе. Мне бы сбавить темп, перестать высовываться, немного затихнуть… Однако я закусил удила и давно уже потерял всякую осторожность.

– Слушай, боярыч, а ты с церковью как? – Я неопределенно махнул рукой, надеясь на его понимание.

– Гм… – Тот сообразил не сразу, о чем я. – Если про веру спрашиваешь, то верую я в Господа нашего Иисуса Христа. Если же про попов, то не любы они мне. С той поры, как игуменья Белорецкого монастыря у нас с матушкой последнее зерно за долги забрала, видеть не могу их жирные рожи. Все тогда у нас выгребли, до единого зернышка. Потом сразу же боярин с закладными явился, – сквозь зубы прошипел парень. – Мы же с матушкой слезно их молили. В ножках у них валялись, просили хоть немного нам зерна оставить. Она же только крестным знамением нас осеняла. Мол, Бог вам поможет зиму пережить…

Скрипя зубами, боярыч с силой протер ладонями лицо.

– А за то, что дал мне рассчитаться с боярином, по гроб жизни буду тебе должен, – добавил он. – С тобой я теперь, командир…

– Добро, боярыч, – проговорил я. – С этими монахами мы разберемся. Дай срок. Подумать только сначала надо… Тебе же на завтра задание есть. – Тот перегнулся через стол и со вниманием уставился на меня. – Возьмешь всех наших. Форму свою наденьте. Почистить все, натереть, чтобы блестело, как у кота… – Парень при этих словах улыбнулся. – Государь дал мне наказ набрать еще сотни две, а то и три охочих людишек. Воевать крымчака и османа будем… Еще там посмотри, чтобы не доходяги были. Испытай, что ли, их. Экзамены там… Черт, о чем это я? Лучше вот как сделаем. Завтра с тобой посмотрим.

Боярыч откинулся спиной к печке, где с недовольным видом и застыл. И, видит бог, я его прекрасно понимал. Разве только глухонемой не слышал о недавних походах на Азов князя Голицына, оставившего в пустынных степях Крыма десятки тысяч погибших русских воинов. Кому хотелось сложить свою голову ни за понюшку табаку?

– Не бойся, боярыч! Теперь воевать будем по-новому… Османы и крымчаки кровушкой знатно умоются, а мы еще с прибытком останемся.

Глава 10. Рождение морпехов

Утро только еще занималось. Солнце медленно-медленно поднималось, редкими лучами проклевываясь через ветки деревьев. До полуденной, сводящей с ума, жары было далеко. Тянуло морской свежестью с пристани, заставляя кутаться в шерстяное одеяло.

Лепота! Я с хрустом потянулся и поудобнее устроился в гамаке. После вчерашнего тяжелого дня хотелось лежать и лежать, ничего не делая и ни о чем не думая. Словно подслушав мои мысли, поднявшийся ветерок начал легонько раскачивать гамак и, тем самым, убаюкивать. Глаза у меня медленно закрылись.

К сожалению, насладиться утренним покоем не дали. Едва я начал засыпать, как с улицы начали доноситься чьи-то голоса. Шкандыбавшие по грязи люди были явно чем-то очень взволнованы. Говорили громко, с экспрессией.

– Пенек ты трухлявый, когда ж я тобе напраслину толковал? Говорю же, что поход за зипунами это али за пушниной на север пойдем. – Через покосившийся тын мне было прекрасно видно говорившего неказистого вида мужичка с редкими волосами на голове и жидкой бороденкой; он кутался в потрепанный зипун и постоянно жестикулировал. – Вона они, вишь?! Вона! А говоришь, постоянно брешу. Хорошенько в зенки гляди.

– Вижу, – прогудел на это второй, выглядевший повнушительнее. – Правду сказал. Богато людишек стоит на пристани. Давненько такого не видывал… Только думка моя, что не за зипунами мы пойдем. Ты посуди. Сам государь охочих людишек сбирает. Разве государю, как татю, вместно за зипунами ходить? Коли вот купчина, али парняга шальной, али шпынь какой безродный сподобится простой люд сбирать, то про зипуны или другое какое добро след вести речь.

Мне стало очень любопытно, что у меня тут под носом происходит. Выбравшись с гамака, подошел к забору, откуда открывался прекрасный вид на пристань Архангельска. «Ух ты, вашу за ногу! Что это еще за сборище? Местные оппозиционеры, что ли? Привет с Запада? Бунт или, того хуже, война?» Протянувшаяся вдоль берега пристань и правда бурлила народом.

– Черт! Чего гадать-то? Спросить надо. – Я перегнулся через заскрипевшую под моим весом оглоблю и закричал вслед удалявшимся незнакомцам: – Православные! Эй! Куда путь держите?

Те тут же остановились и начали крутить головой. Как меня приметили, так шапки снимать не стали. Пробурчали что-то едва различимое, видимо должное означать пожелание доброго здравия, что меня особо не удивило. Народ здесь, как я понял, лихой и тянуться ни перед кем особо не привык. Сюда последние несколько столетий со всей Руси стекались в поисках лучшей доли и замученные самодурами вотчинниками крестьяне с семьями, и бывшие боевые холопы, и беглые, и обычные тати. Последним, вообще, человека зарезать, что высморкаться.

– Говорю, что за толковище там внизу? Не случилось ли какой конфузии?

Те молча хлопали глазами, похоже соображая, что за птица перед ними.

Помогая незнакомцам проснуться, я накинул на плечи камзол поручика. Новый, пошитый всего пару дней назад, с блестящими бронзовыми пуговицами, камзол сразу же придал мне исключительно бравый и серьезный вид.

– Мы эта… господин поручик. – Хлипкий мужичонка оказался сообразительнее своего товарища, который все еще продолжал пялиться на мундир. – Э… Так слух по темноте прошел, шта государевы люди охочих людишек сбирают. Стока всего посулили, шта держися. И денег, и припасов, и одежу, и сброю, – едва не захлебываясь слюной, перечислял оборванец. – У Сеньки Кривого гутарили даже, шта дуван меж собой, как у казаков, дуванить можно будет. Во, житуха!

Признать, от таких новостей я даже опешил. «Петр еще кому-то поручил войска набирать? Кто же это такой шустрый? Я тут еще только чешусь, а меня уже опередили. Черт, а может, какой-нибудь щегол уши грел на этом разговоре, а потом и к Петру подмазался?» Такого рода мысли пахли очень и очень нехорошими последствиями для моего положения. «Какой-нибудь чувачок живо на этой теме поднимется. Мне же потом достанутся от мертвого осла уши! Хрен вам, а не морпехов! Короче, на пристань надо».

– Евстиха, ты про того охвицера кажи! – от тревожных мыслей меня отвлек нетерпеливый голос второго незнакомца.

Быстро почесав через смятую шапку копну грязных волос, первый продолжил свой рассказ:

– Гутарят, господин поручик, охвицер ходит по самым последним дырам города и разному люду про то сказывает. Одежа у него еще чудная очень. Вся в каких-то пятнах, с мешочками пришитыми. Он-то сулил и скарб, и монету… Только, бают люди, шта берут в охочих не всякого. Мол, прежде должон ты какой-то ойзамен казать. А что это за зверь, никто и знать не знает… Уж не барыш ли охвицер так собе просит?! Бог его знает. Пойдем мы, а то и местов не останется.

Услышав про чудную одежду в пятнах и «ойзамен», я сразу же узнал этого странного «охвицера». «Боярыч, боярыч, гусь ты лапчатый! Что ты там такое устроил? Куда тебя понесло? Я же сказал, что надо меня подождать! Или не сказал… Не помню. Вчера еле живой был от усталости. Не дай бог, что-нибудь учудил!»

Бросив еще раз взгляд на растущую толпу у пристани, я побежал в дом. Нельзя было терять ни минуты. По-хорошему, я уже давно должен был быть там и возглавлять всю эту шумиху. «Вдруг государь заявится? Что он там увидит, один бог знает! Короче, бегом! Бегом!»

– Чертов мундир! Как в таком воевать?! Это все пока напялишь на себя, десять раз в плену окажешься! Чулки бабские! – к чулкам и колготам у меня отвращение еще с детского сада осталось. – Штаны, больше похожие на шорты! Ботинки, которыми бошку можно прошибить! Черт! Здесь узко, там дыра и дует…

Наконец головной убор, черная шерстяная треуголка с щегольским золотым галуном по краю, был водружен на голову. В начищенном до блеска бронзовом подносе, поставленном на попа, отразился молоденький, но до ужаса серьезный прапорщик. Ни дать ни взять слуга царю, отец солдатам! Стало быть, я готов! Нет, еще кое-что забыл.

– Куда эта бляха делась? – забурчал я, в нетерпении оглядывая комнату. – Только что ведь видел… Черт, как же я ненавижу собираться в спешке! А! Вот она!

Полагавшийся прапорщику серебряный нагрудный знак с позолоченной каймой, на котором изображались Андреевский крест и корона, висел на печке.

– Точно на этих похож… На немецких фельджандармов с их серебристыми бляхами, – заржал я, когда вновь уставился на свое отражение. – Сейчас бы еще старый добрый шмайссер с десятком магазинов…

К сожалению, на дурачество времени совсем не было. В темпе нацепил шпагу. На протазан, эту двух с половиной метровую дуру, я даже смотреть не стал.

– Вроде все, – выдохнул я, выходя из избы.

Верхом до пристани было рукой подать. Проблема была лишь в дороге, а точнее, в ее полном отсутствии. Той красоты в виде пахнущих смолой и свежим деревом дубовых досок на земле, о которых я читал в какой-то книге про древний Новгород, в Архангельске и в помине не было. Некое подобие каменной брусчатки еще только начали класть на территории Гостиного двора. В остальной части города улицы представляли собой удивительное сочетание ям, рытвин, колеи и следов от лошадей и коров, которые в распутицу превращались в натуральное болото.

– Блин, опять дороги и дураки! И там, и здесь! Ничего не меняется! – Мой коняга с осторожностью вошел в одну из громадных луж. – Не дай бог здесь свалиться. Утону ведь, – в некоторых местах глубина лужи просто физически пугала. – Черт, кажется, там какое-то шевеление начинается!

Толпа у пристани начала бурлить. Наметились какие-то перемещения. Одни группы переходили на место других, вторые – на место третьих. От всего этого попахивало очень нехорошо.

– Ладно, хрен с этими лужами. Грязь не кровь, смыл и забыл, – пробормотал я, пнув своего конька посильнее.

Не знаю, что подумал жеребец о таком обращении, но четвероногий ломанулся по ямам, лужам и буеракам так, что меня едва из седла не выкинуло.

– Блин! Убьешь! Тьфу! – Ошметки грязи летели прямо мне в лицо, забивая глаза и рот. – Что ты по центру прешь?! – Обидевшийся конь, закусив удила, несся по самой грязевой гуще. – На колбасу… на колбасу сдам! Тьфу! – В лицо шмякнуло еще одним куском грязи. – Черт! Убью.

Уже через сотню метров такой скачки я вымок с головы до ног. Щегольская форма поручика превратилась в грязную тряпку, а сам я в мокрую курицу. Вряд ли стоило в таком виде заявляться на пристань, но у коня на этот счет было свое, особое мнение.

– Стой, волчья сыть! Стой! – ближе к пристани дорога стала суше, и жеребец прибавил ходу. – Вот же гад! – тянул я поводья, но без толку. – Тормози!

Куда там… Я вылетел на широкое пространство перед пристанью и только чудом не влетел в толпу. Лишь около стены длинного бревенчатого барака храпевший конь наконец-то остановился.

– Воды мне… Быстро… – пробурчал я, заметив подбегающего боярыча. – Ведро… Бочку… – вместе со словами выплевывал я заодно и грязь, и песок. – Быстрее!

Словно из-под земли появилась натуральная бочка ведер на десять, за которой стоял красный и пыхтящий Абрашка-горбун.

– Давай, – жестом я махнул на себя и едва не заорал. – Ух! Блин! Холоднющая какая. – Абрашка тут же заулыбался, словно его похвалили.

Продышавшись от холодного душа, я снял треуголку и пригладил рукой мокрые волосы. Только после этого огляделся вокруг. Посмотреть же было на что…

На пристани еще прибавилось народу. На широком пространстве, зажатом между выступающими в море причалами и многочисленными бараками и складами для товаров, толпилось сотни три или четыре мужиков. Правда, кое-где, разбавляя серую массу разнообразных треухов и меховых шапок, виднелись и женские платки.

Ближе к нам было небольшое свободное пространство, в центре которого стояла большая перевернутая бочка. За этим импровизированным столом сидел наш цыган и с умным видом покусывал гусиное перо. Прямо перед ним лежал пергамент, на котором он время от времени что-то записывал. К нему тянулась очередь дюжих мужиков, на которых с завистью глядели остальные.

Окинув все это взглядом, я повернулся к боярычу. Кто-то мне должен был все рассказать обо всем… Оказалось, боярыч после нашей ночной встречи никак не мог уснуть. Мои слова о важном задании самого государя, от которого зависят наши судьбы, так его проняли, что он решил не дожидаться утра и начать действовать. Прихватив для верности команду диверсантов, он начал прямо ночью обходить все кабаки, таверны и просто воровские малины этого времени. В каждом месте они делали одно и то же. Выпивали по кружке пива и начинали громко болтать языками, что государь решил набрать на службу новых солдат – морских пехотинцев. Мол, для важного государственного дела молодой царь Петр Алексеевич не пожалеет серебра на жалованье. Каждому записавшемуся на службу человеку даст новый мундир из крепкого полотна, добрые сапоги и теплую шапку. С каждым новым кабаком и новой кружкой пива росло число обещанных подарков со стороны государя. Боярыч, как я его ни пытал, сейчас уже сам не мог вспомнить, о чем они говорили.

– Вот тебе крест, командир, не помним. Пиво уж дюже крепкое было, – оправдывался парень. – А как не пить? Пришел в кабак и не выпил, разговора не будет… Про сапоги говорили, помню. Пистоли каждому обещали. Кажный вражий город на разграбление давать? Нет, командир. Про то не помню… Ну и что, командир? Для дела ведь. Вона сколь мужичков пришло. Наш государь сразу узрит твое усердие. Я уже десятка три отобрать успел. Все, как на подбор, зело крепкие.

Глядя на его непонимающее лицо, я тяжело вздохнул. Не считал он себя виновным. Думал, переборщил немного. Эксцесс исполнителя, как говориться. «Ду-р-а-к. Точно говорят, научи Богу молиться, весь лоб расшибет… Заварил кашу с этими морпехами. Теперь разбираться нужно, пока добрый Петр Алексеевич не заявился».

– Ладно, будем посмотреть… Показывай, торопыга, что тут у тебя. – Я вновь повернулся к толпе, которая все это время бурлила разговорами, ахами, вздохами. – Будем разбираться.

Тот, просияв, начал:

– Гляди, командир, сколь добрых молодцев набрал. Таких солдат или, как ты их прозываешь, морпехов не стыдно и нашему государю показать, – приосанившись, он махнул рукой в сторону длинного бревенчатого барака, возле которого стояла небольшая кучка людей. – Вот! Один другого краше.

Только взглянув на будущих рядовых особой отдельной роты морских пехотинцев, я едва не сложился пополам от смеха. Боже мой, кого он набрал… Из меня пер даже не смех, а самое натуральное ржание. Правда, я изо всех сил сдерживался. Кусал губы, пытался глубоко дышать, пару раз даже сильно ущипнул себя за руку. «Это же беременные бегемоты! Блин, мамонты! Какие к черту морпехи?! На них доспехи навесить и танки получатся!» В отобранной боярычем толпе стояли настоящие мордовороты с налитыми силой плечами, бычьими шеями, здоровенными ручищами и пузом. В каждом из них было за сотню килограмм живого веса.

– Мать моя женщина, ты кого набрал? – сквозь зубы прошипел я. Нормальным голосом говорить не получалось, так как сразу же «пробивало» на ржание. – Какие из них морпехи? Какие из них абордажники? Скажи мне на милость, как они прыгать будут с корабля на корабль? Они же потопят его к черту, едва прыгать начнут!

От моего шипения и гримас на лице, которыми я сдерживал смех, боярыч слегка струхнул. Он, видимо, решил, что на меня бешенство нашло.

– Я же делал, как ты велел. Все по твоему слову. Не сумлевайся, господин. Все, как ты велел. А коли что не так, то не с умыслом я, – винился он, начав мять в руках снятую с головы шапку. – Вот даже пытаю кажного… Ты же велел кажного спытать на силу. Мол, показать я им должен какой-то ензамент. Только никаких ензаментов не знаю. Я даже грамоте не обучен. Я кажного по-своему, по-мужицки, пытаю…

После такого объяснения я почувствовал, что стал багроветь лицом. Окружающее действо начинало вызывать уже не чувство смеха, а какого-то сюрра.

– Тута, командир. – Боярыч, рассекая толпу, пошел в сторону бревенчатого сарая.

Чем ближе мы подходили, тем отчетливее доносились до нас странные чавкающие звуки. Завернув за угол, боярыч остановился. Я же вышел из-за его спины.

– Мать… – здесь я уже не сдержался. – Ха-ха-ха! Экзамен! Ха-ха-ха-ха! Блин, шоу! Ха-ха-ха! Морды друг другу бить заставил! Ха-ха-ха!

Кандидаты в морпехи, парни и мужики с бородищами до пупа, с ярым энтузиазмом лупили друг друга по мордам. Кровь, осколки зубов летели в стороны. Вокруг же раздавались подбадривающие крики. Какой-то раздухарившийся от зрелища мужичок даже пытался влезть в драку, но его за полы армяка втаскивали обратно в толпу.

Я ржал так, как никогда до этого. Слезы шли из глаз. Колени подгибались. Хотелось свалиться и кататься по земле.

– Черт, не могу больше… Ха-ха-ха! Испытать он их решил! Ха-ха! Морды бить заставил, – от смеха воздуха даже хватать перестало. – Разорвет сейчас… Воды мне… Боярыч, плесни в лицо, а то не могу больше.

Уф! Меня окатило потоком воды! Откуда-то сбоку вновь появилось довольное лицо Абрашки, державшего на плече бочку.

– Абрашка, молодец. – Горбун заулыбался сильнее. – А ты, боярыч, заканчивай это мордобитие. Не с того ты начал отбор в морпехи. Сначала пару слов всей этой толпе сказать нужно, а потом уж и испытания устраивать… Абрашка, клади сюда бочку. С нее говорить буду, чтобы всем видно и слышно было.

К моменту, когда я взобрался на бочку, толпа вновь забурлила. Раздавались выкрики. Задние ряды спрашивали у передних, а передние отвечали задним.

– Православные! – заорал я во все горло, пытаясь перекричать бурлящий фон. – Я поручик Преображенского полка его величества… – Толпа не успокаивалась, и голос мой был едва слышен мне самому. – Православный люд! Услышьте меня!

В этот момент сбоку от меня встал цыган. Встряхнув гривой черных как смоль волос, он вставил в рот два пальца и свистнул. Вот это был свист! Уши заложило! Понятно, откуда былины появились про Соловья-разбойника…

– Православные! – заорал я что было сил. – Послушайте меня! – Толпа уже успокоилась, и орать так сильно необходимости не было. – Я поручик Преображенского полка Александр Данилович Меншиков. Знаете, кем я был еще полгода назад? Обычным пирожечником! Пирожками торговал.

Ответом мне было молчание и сотни любопытных глаз. Видно было, что так с ними еще никто не разговаривал. «Сейчас я вам устрою разрыв шаблона. Такую песню спою, что толпами в морпехи повалите…» Выступать перед аудиторией было для меня не в новинку. Будучи искусствоведом, непосредственно работавшим со многими антикварными салонами, мне не раз и не два приходилось посещать закрытые выставки, мероприятия для особой публики с большими кошельками и пресыщенными вкусами. Уговаривать толстосумов купить ту или иную древность было не самой простой задачей. Здесь же публика была совсем не искушенной…

– А сейчас? Я поручик Преображенского полка! Сам государь ко мне расположен. Слышите?! Любой из вас сможет так же! Ты! Ты! И ты сможешь! – Я резко выбрасывал в толпу руку, указывая то на одного, то на другого мужика. – От вас нужно лишь усердие! Государь Петр Алексеевич ценит усердных, привечает трудолюбивых и награждает верных… – Набрав побольше воздух в грудь, я поддал в голос внушительности. – Сегодня он дал мне свое государево позволение набрать в особую воинскую команду вольных людей для службы на морских и речных кораблях. Будут такие солдаты прозываться морскими пехотинцами и иметь особую одежку. Для таких солдат государь пообещал особый почет и свою милость за заслуги…

В какой-то момент я почувствовал, как на меня находит вдохновение. Это было что-то едва уловимое, поднимающееся откуда-то изнутри чувство уверенности и правильности. Ты точно понимаешь, что, когда и как говорить. Каждое твое слово наполняется убежденностью. Исчезают неуместные паузы, повторы. Ты уже не просто говоришь о чем-то, ты живешь этой речью.

– Тогда государь сказал мне; «Лексашка, друг сердешный, пора россейским войскам идти на нашего давнего ворога, на крымчака и османа. Хватит им пить кровушку православную и зорить наши окраины». Знаете, братцы, что он мне еще сказал? – Конечно, я обманывал их, но чувствовал, что делать нужно было именно так. – Государь вспомнил про сожженные города и села, тысячи и тысячи уведенных в рабство пленников. Сказал он, что по каждой невинной деве, по каждому человеку скорбит его сердце. Слезы тогда полились из его глаз.

Сделав паузу, я прикрыл глаза. Людям надо было дать немного времени, переварить все сказанное. Пауза нужна была и мне самому, ибо запас вдохновения иссякал слишком быстро. «Вроде бы все сделал, как сказано у классиков ораторов… Разорвал шаблон у слушателя, усыпив его разум. После стал давить на эмоции, рисуя красивые картинки. В конце, когда слушатель начинает уставать от эмоций, обязательно нужно напомнить ему о чем-то практическом и очень нужном именно ему… Короче, теперь нужно показать им красную морковку!»

Выждав паузу, я продолжил:

– От себя же скажу… Если тошно вам на месте сидеть и хочется Отечеству послужить, идите в морпехи. Будете сыты, одеты, обуты и с монетой. Никто более обидеть вас не сможет. Подсудны будете лишь государю нашему Петру Алексеевичу… Все слышали? А коли слышали, то становись под мою правую руку те, кто желает в особой роте служить. – Я вытянул руку в сторону от себя. – По левую же руку становись те, кто просто пришел посмотреть на людей.

Несколько минут ничего не происходило. Собравшиеся молча переглядывались и шептались между собой. Наконец, в толпе наметилось некоторое шевеление. То один, то другой мужичок начинал продвигаться в правую сторону, постепенно увлекая за собой соседей. Вскоре толпа разделилась на две неровные части: левая часть, самая многочисленная, насчитывала сотни две с половиной и правая часть, в которой оставалось чуть больше ста человек.

– А теперь, братцы, встали ровнее. Посмотрю на эдаких молодцов. – Я спрыгнул с бочки, собираясь посмотреть на будущих морпехов вблизи.

Подойдя к строю ближе, почувствовал отвратительный гнилостный запах, который было сложно описать словами. «О-го-го! С гигиеной тут, оказывается, полный амбец… А ведь писали в свое время про вонючий Запад и чистую Россию. Кому верить? Кажется, верить вообще никому нельзя… А если кто-нибудь болен какой-нибудь гадостью?»

Чуть позже Пали, чувствовавший себя среди местных как рыба в воде, просветит меня на этот счет. Оказывается, царь Петр, едва не помешавшийся на идее строительства флота, запретил валить сосны для иных нужд. Игумен местного монастыря и губернатор под это дело вообще запретили местным в лес лишний раз заходить. Дело дошло до того, что дрова в Архангельск пришлось возить за сотню верст. От такого цена на воз дров взлетела до небес.

– А ну-ка, братцы, снимай одежу! Кафтаны и рубахи! Смотреть буду, не болен ли кто.

Собравшиеся, особенно в первой шеренге, начали безропотно раздеваться по пояс. Правда, с задних рядов кто-то начал возмущаться и задираться. Послышались смешки и подковырки. Мол, размер уда теперь будут проверять. Всех с маленьким удом гнать со службы будут. Толпа тут же отозвалась громким хохотом.

Мне же было совсем не до смеха. Открывшееся вскоре зрелище подтвердило мои самые серьезные опасения. У многих кожа на груди, животе и бедрах была расчесана до кровавых борозд на теле, что говорило о наличии всяких кровососущих гадов. У кого-то были здоровенные фурункулы желтовато-серого цвета. Двое вообще прятали на теле черные гангренозные пятна, в которых копошилось что-то мерзкое. «Мать вашу, солдатики! Как сказал бы великий классик, мыться, мыться и еще раз мыться! Кстати, записать надо обо всем этом, чтобы выучили назубок!»

– Пали, цыганская твоя душа, поди сюда! – закричал я, остановившись у строя. – Грамотой, говорят, владеешь? Хорошо! Садись и пиши. Что? Что скажу, то и пиши. Назовем все это дело красиво – Воинский артикул морского пехотинца. Написал? – Цыган старательно, высунув от усердия кончик языка, выводил буковицы. – Первый пункт о телесной чистоте. А вы, коли служить желаете в морской пехоте, слушайте внимательно и на ус мотайте.

В этот момент я и не думал претендовать на лавры создателя военного законодательства. О таком должна голова болеть у генералов и генералиссимусов, считал я. Мне же сейчас нужно было небольшое и понятное наставление для солдат, где бы четко и на ясных примерах показывалось, что такое хорошо, а что такое плохо. Замахиваться на что-то глобальное у меня и в мыслях не было. Правда, история рассудила иначе.

– Морскому пехотинцу тело надлежит держать в чистоте. Как говорил генералиссимус Сув… Хотя не важно, кто говорил. Главное, в здоровом теле – здоровый дух. – Я остановился напротив одного из самых чумазых мужиков и со вздохом отвернулся. – С утра умываться холодной водой! Полоскать рот, зубы чистить щеткой! Перед едой обязательно мыть руки! Что гогочете, как гуси?! Грязью обросли, словно свиньи! С грязи все болезни! Слышите?! С грязи вши, блохи, клещи, чесотка, желтуха и много всякого другого плохого добра! В грязи водятся микробы, такие маленькие жучки, что разносят болезни… – Я опять начал заводиться. – Пали, чернильная твоя душа, пиши! Все пиши, до единого слова!

Краем глаза я заметил, как из толпы претендентов, усиленно отплевываясь, отошла пара-тройка типов.

– Мыть не только руки, но и еду. Нечего грязное в рот пихать, – разгоряченно вещал я. – Продукты, что идут в общий котел, надлежит мыть с особым тщанием.

В какой-то момент я замолчал, набирая побольше воздуха в грудь. В голове еще роилось множество мыслей про организацию единой поварской службы, про кухни на колесах, про проверку качества продукции… Однако, когда мой взгляд встретился с глазами мужиков из передней шеренги, я сдулся, как надувной шарик. С воздухом из меня ушел и напор, и уверенность. «Гоблин, я гоблин! Кому я тут вещаю?! Этому бомжеватому бичу, который под нечесаными космами наверняка скрывает выжженное клеймо висельника. Рядом с ним стоит еще парочка таких же, которым до лампочки мои разглагольствования про какой-то порядок и строгие правила. А сколько тут еще таких же? Сколько реального сброда собралось в морпехи? Они же, получив форму и оружие, прирежут ночью своих командиров и сбегут куда-нибудь подальше. Здесь же, дай бог, половина тех, кто еще может сгодиться для меня. Остальных просто гнать надо поганой метлой!»

С остекленевшим взглядом я завис. Мысли о неподъемности задачи по созданию роты морских пехотинцев и коварности длинного языка меня буквально съедали, приводя в паническое настроение. «Разогнать всю эту шантрапу нужно к едрене фене! Всех к черту! Ну, боярыч, мать твою, удружил. Взял и прошелся по самым злачным местам города, где нормальных людей раз и обчелся. Правда, с какого лешего тут появятся бледные юноши со взором горящим? Нужно всех гнать отсюда и все начинать сначала».

– Гм… – с неопределенным мычанием я несколько раз прошелся вдоль кривого строя, снова и снова всматриваясь в лица стоявших передо мною.

Странно, но внутри толпы на глаза мне начали попадаться и нормальные люди. Я видел в их лицах надежду, отчаяние, где-то решимость. «Не-ет, гнать всех под одну гребенку нельзя. Тут не до простых решений. Нужен полноценный экзамен, настоящее испытание, которое отсеет самых нетерпеливых, хромых, косых и, главное, мутных типов… Правда, бить морды, как устроил боярыч, мы не станем. Физику новобранцев, конечно, проверить нужно, но иначе. Нужно что-то интенсивное, жесткое и, особенно, коллективное». Созвучно этим мыслям в моей памяти стали всплывать сцены из голливудских фильмов про тренировку спецов самого разного толка – разных котиков, беретов, «Дельты», «Альфы», пловцов, десанта. Перед глазами пролетали образы перемазанных в грязи парней, с воплями тащивших тяжеленные бревна или кативших неподъемные валуны, пересекавших бурные реки, карабкавшихся в горы, отбиравших друг у друга мяч… «Во! Черт, точно! Мяч, футбол! Коллективная игра, несколько команд. Это именно то, что нам нужно! Пара сыгранных матчей быстро покажут, кто здесь слабак и лидер. Конечно, придется объяснить им кучу всяких правил про бег, обводы, судей, капитанов команд… Черт, многовато выходит. С такой разношерстной толпой футбол, пожалуй, не пройдет…» Однако в этот момент мысль моя плавно перескочила на тренировки наших десантников. Память тут же услужливо подкинула информацию про регби, которое с легкой руки В.Ф. Маргелова, долгое время командовавшего Военно-воздушными войсками Союза, стало неотъемлемой частью тренировок советского десантника. Говорят, когда он смотрел английский фильм о регби, развлечении английских студентов, у него вырвалось: «Й… твою мать, это же драка!» С этого момента на каждой спортплощадке десантников появились плакаты «Регби – ВДВ» и мячи для этой игры. Для меня же эта незатейливая простая игра была просто находкой. С минимумом средств и затрат я мог отсеять из большого числа претендентов неподходящий человеческий материал и подобрать младший командирский состав. «Значит, решено. Будем играть в регби».

Я подозвал к себе боярыча и в нескольких словах объяснил ему, как выглядит мяч для регби. Озадачив его, я вновь влез на бочку, ставшую для меня ленинским броневиком.

– Застоялись, голуби сизокрылые? – громко, от души, закричал я. – Значит, в морские пехотинцы захотели? А потянете ли?

Из глубины тут же выкрикнули в ответ. Народ здесь вольный, шебутной, не привык язык за зубами держать. Заорали, что все выдюжат. Мол, мне, сопляку, что только-только оторвался от мамкинской титьки, ихние испытания и страдания и не снились.

– Вот и поглядим, – в предвкушении развлечения улыбнулся я.

Следующий час, а то и два, я взмыленной лошадью носился, готовя игру. Сначала нужно было разделить претендентов на несколько очередей и команд. Нельзя же было просто выпустить сотню-полторы мужиков в поле, чтобы они без всякого порядка мутузили друг друга. Потом до хрипоты в горле я объяснял правила, стараясь, чтобы пара главных игровых моментов дошла до всех и каждого. Словом, с подготовкой первой игры я едва успел к появлению боярыча с мячом.

– Во, командир. Едва нашел. Никто из кожемяк таку диковинку не видывал ране. – Он протянул мне продолговатый, чуть приплюснутый на полюсах, шар. – Внутря мочалы набили, чтоб зело твердый был. Как велел, так и сделали. Нечто, такой диковинкой за морем играют?

Я кивнул в ответ, молча разглядывая мяч. Получился увесистым и довольно хватким. Пахло свиной кожей, вымоченной в чем-то едком. Виднелся грубый шов, оставленный зашнурованным тонким кожаным ремешком.

– А теперь уши развесьте и слушайте! Это мяч! Его можно держать руками, кидать товарищам по команде или бить ногой. Главное – закинуть мяч в ворота чужой команды и не дать забросить в ваши. – Я махнул рукой в сторону уже заготовленных перекладин, стоявших примерно в полусотне метров друг от друга. – Можно пихаться, пинаться и лягаться. Только не до смертоубийства. Коли свист услышите, то немедленно прекращайте играть. Тех, кто хорошо проявит себя, запишем в морские пехотинцы. Ну, с Богом… Начнет ваша и ваша команда.

С грехом пополам отобранные первые две команды, десяток лбов в рубахах и десяток без рубах, побрели к находящемуся невдалеке полю. Следом шел я, боярыч, Абрашка и Пали со своим пергаментом и пером. За нами уже перли оставшиеся, с нескрываемым интересом обсуждавшие мою причуду. Я только диву давался, слушая доносившиеся до меня голоса.

– Не дал Господь умишка, как есть, не дал. Юродивый же он, братцы. Гляньте, как вертелся на бочке… Про мыктробы разны балакал. Братцы, гляньте, нет у мине их. Нетути! Могу даже порты снять, коли не верите!

– Батюшки, свят, свят, свят… Бабка одна, ведунья, намедни сказывала, что грядут времена антихристовы. Все станут платья носить немецкие, в игры бесовские играть…

– Ты, Мыкита, только не спи. Как вон те одолевать начнут, сразу же напирай…

– Что, рожа ты бесовская?! Эти же еле ноги волочат! У меня жонка и то шустрее будет. Куда им викторию одержать. Это кто дурень?! Я дурень?! Да я тебя, соплю вонючую…

– Алтын ставлю! Алтын на шайку Мордатого! Он их одной левой…

– Говорю тобе, за паренька этога держаться надо. Со всех ног в энти морпехи беги. Чуйка у меня, аки у дикого зверя. Чую, нет в нем гнильцы.

Я даже приосанился от таких слов; к сожалению, голос этот стих.

– Дави их, братцы! Дави, чудь белесую!

Я махнул чьей-то серой рубахой, давая сигнал к началу первой игры… Боже, что тут началось! Обе команды, не придумав ничего лучшего, поперли друг на друга в лучших традициях кулачных боев. Корявая стенка сшиблась с еще более корявой стенкой! С воплями, ором и криками из образовавшейся кучи-малы начали вылетать тела. Кто-то тут же вставал и с проклятиями лез снова в самую гущу, кто-то с кряхтением и стонами отползал в сторонку.

– Регби, мать его! Поиграть решил… Может, лучше партеечку в шахматы? – прошипел я сквозь зубы. – Не дай бог, еще до дубин доберутся…

Как на грех, какой-то мужичок с разбитой рожей вырвался из битвы и побежал в сторону ограды, из которой сразу же начал выдирать здоровенный дрын. Желание поквитаться с обидчиками у него не просто читалось на лице, а вопило. К счастью, кто-то из зрителей угомонил его, еще добавив по роже.

– Не-е-ет, надо с этим заканчивать. Придется, по ходу, по одному набирать в морпехи, – разочарованно пробормотал я. – Жаль.

Я уже приготовился свистнуть, как меня отвлек странный шум за моей спиной. Со стороны города кто-то несся в нашу сторону, издавая громкие вопли. Показалось, даже шум игры стал на пару тоном тише.

– А-а-а! Православные! Ратуйте! С кремля войско сбирается! С царем! – орущий мужичок со всего маху влетел в толпу, сбив кого-то с ног. – Людишки тама говорят, что черный люд бунтовать удумал. Мол, припасы и огненное зелье сбирают.

Гонца подняли с земли и потащили ко мне. Он же не переставал кричать, вертя головой.

– Цельное войско сбирается. Сам немец Гордон наказ от царя получил, никакой жалости не имать и всех бунтовщиков из пушек и фузей расстреливать. Кто же покорность иметь будет, того немедля заковать в кандалы и отправить в Сибирь.

Моя челюсть самым натуральным образом упала от этой совершенно дикой белиберды, в которую просто невозможно было поверить. Однако удивительным было то, что все вокруг в нее верили. Ненависть, страх и паника читались в глазах. Кто-то уже ломанулся из толпы к пристани, где были привязаны лодки. Другие тянули из-за пазух ножи и кистени.

– Вот вам крест, вот вам крест, нет лжи в моих речах. Самолично видел, как по улице бежал капитан Преображенского полка в одних портках. Тревогу объявили. Всех сбирать в Гостином дворе будут. Потом уж и к нам пожалуют.

Мои и те, кто стояли ближе, тут же вопросительно уставились на меня. Следом на мне скрестились взгляды и остальных. «Мать моя женщина… Что вообще происходит в этом сумасшедшем доме? Кто-нибудь может мне ответить на этот вопрос? У Петра крыша, что ли, поехала?» Я растерянно смотрел на бурлящую толпу, из которой то и дело раздавались самые разные вопли: бежать, прятаться, поджечь город и пристань, сражаться и вешать богатеев.

«Неужели Петя и его остальные приняли нашу сходку за начало бунта?» От этой мысли у меня холодок побежал по спине. Несмотря на всю фантастичность этого предположения, дело обстояло именно таким образом…

Едва люди с городского дна начали стекаться к причалу, по городу поползли разные слухи о волнениях среди работных людей. Ближе к рассвету, когда на пристани уже толпилось четыре-пять сотен людей, тональность слухов начала кардинально меняться. Заговорили уже не о простых волнениях, а о полноценном бунте. Какие-то люди на улицах в полный голос кричали о разграбленных военных складах, украденном порохе, пострелянных солдатах, перешедших на сторону бунтовщиков десятке офицеров во главе с целым полковником. С каждым новым часом слухи обрастали все более и более фантастическими подробностями. В полдень разговоры уже пошли о том, что бунтовщики отправили гонцов с изменническими грамотками к шведскому королю Карлосу. Мол, в этих грамотках они просили Карлоса взять Архангельск под свою руку.

Эта мешанина из самых разных слухов, волной распространявшихся в городе, подпитывалась полным незнанием реальной ситуации и отсутствием какой-либо реакции со стороны официальной власти. Царь Петр в этот самый момент изволил крепко почивать, еще толком не протрезвев после очередной ночной гулянки со своими офицерами. В невменяемом состоянии были и его ближайшие сподвижники. Единственный среди них не пивший Лефорт лежал с коликами в животе, не в силах двинуть ни рукой ни ногой. Ему сейчас вообще было ни до чего.

Когда же слухи дошли до богатой части города и к Гостиному двору потянулись набитые скарбом экипажи, зашевелились городские власти. Делегация из бургомистра и его подчиненных начала ломиться в дверь бальной залы, где спал царь Петр. С горем пополам, используя помощь слуг и камердинеров, им удалось достучаться до юного царя… и вывалить на его опухшую с похмелья голову всю массу непроверенных слухов и страхов. Один только бог знает, какие демоны в этот момент завертелись внутри Петра, с дикой ненавистью воспринимавшего даже малейший намек на протест. Он пинками поднял своих офицеров. Приказал трубить тревогу по армии и ставить в ружье всех, кого только можно…

Знать обо всем этом наверняка я, конечно, не мог. Однако догадывался, что, скорее всего, события будут происходить именно так. Собственно, несложно было предугадать и действия юного царя. Со времен стрелецкого мятежа Петр с особой, прямо животной жестокостью расправлялся с любыми народными выступлениями. По его приказу войска истребляли бунтовщиков, невзирая на пол и возраст. Скорее всего, здесь он поступит точно так же…

– Командир, – обеспокоенно позвал меня боярыч, за спиной которого стояли растерянные люди. – Разумеешь, двинет царь войска? Мы же не бунтуем. Можа, обойдется?

Я печально усмехнулся. К сожалению, вот именно в таких случаях судьба не дает осечек. Обязательно дело будет развиваться по наиболее худшему сценарию. В этот момент, словно в подтверждение моих слов, со стороны города донесся тревожный звук горна. Следом раздался мощный пушечный раскат.

– Вот тебе и обошлось, – буркнул я, закрывая глаза от солнца и пристально всматриваясь в ту сторону. – Давай-ка, парни, держитесь рядом со мной. Боюсь, скоро здесь может быть жарко… Или эти затопчут, или те расстреляют.

Наверху на дороге показались первые всадники, которые тут же замерли. Судя по разноцветным плюмажам и перьям на головных уборах, за нами сейчас наблюдали командиры. Видимо, тоже пытались понять, что происходит.

Завидев военных, толпа у пристани забурлила еще сильнее. От причала уже отчаливали первые лодки, люди на которых гребли со всей силы. Оставшиеся на берегу с яростью штурмовали парочку купеческих кораблей, команда которых не успела отчалить. Основная же масса металась из стороны в сторону, не зная, что делать. «Еще минут десять – пятнадцать, и добрый Петр отдаст приказ смешать здесь все с землей… Попал… Что же делать? Остается, похоже, лишь муравью хвост приделать… Или героически встать к стенке вот этого барака и проорать что-нибудь красивое и героическое. Или запеть, в конце концов, Марсельезу. В фильмах про революцию это смотрелось красиво. Помнится, в детстве я даже плакал. Можно даже гимн Союза пропеть. Думаю, тоже красиво получится. Правда, этого никто не оценит». Я даже криво усмехнулся, представив себе эти картины с расстрелом и песней из будущего. «Интересно, а если запеть „Боже, царя храни…“, лучше будет или нет?» От этой мысли я едва не присел. Это было так безумно, что могло сработать! Что может быть лучше, чем верноподданническое пение сотен и сотен людей на коленях? «Это же бомба! Атомная!»

Резко развернувшись к цыгану, я схватил его за грудки.

– Пали, свистун ты наш разлюбезный, свистни-ка так, как никогда не свистел раньше! Что зенки на меня лупишь? Не спятил я. Надо, Пали! Для дела надо! – в возбуждении говорил я, вновь взбираясь на свою бочку. – Давай, давай!

И тот дал. Это был просто королевский свист. Свист – всем свистам свист! Думаю, он только чудом на ультразвук не перешел. Этот свист перекрыл и звуки горна, и раскаты пушечных выстрелов, и панические крики людей, и шум прибоя. На какое-то мгновение пристань замерла, головы сотен людей повернулись в мою сторону. Я вдобавок энергично замахал руками, привлекая к себе внимание.

– Ну?! Полные портки наложили? Испугались государевых полков? Ха-ха-ха, – с чувством собственного превосходства и непробиваемой уверенности рассмеялся я. – Хотите жить, слушайте сюда! Царя Петра в обман ввели. Кто-то из лукавых придворных простого народа боится… Слушайте! Надо, чтобы государь узнал про этот обман. Пусть видит и слышит, что мы никакие не бунтовщики!

Я выдержал небольшую паузу, чтобы мои слова дошли до собравшихся людей, и с еще большей энергией продолжил:

– Сейчас все на колени! На колени, дурни! Жизнь, что ли, не дорога? – заорал я не своим голосом. – На колени, волчья сыть!

После некоторой заминки и колебаний кое-кто начал вставать на колени. Через мгновение таких людей уже были десятки, а вскоре почти вся пристань стояла на коленях с обнаженными головами. Многие вдобавок шептали молитвы и крестились.

– Сейчас, как в церковном хоре, споем осанну государю. Громко споем! – с полной уверенностью продолжал говорить я. – Споем так, чтобы до него самого дошло! Повторяйте за мной…

Конечно, я понимал, что никакого стройного пения не получится. Вообще может никакого пения не выйти. Будет какое-нибудь невнятное бормотание, не более того. Однако мне сейчас это виделось единственных выходом.

– «Боже, Царя храни!» – Я попытался кричать мерным речитативом, читая своеобразный средневековый рэп. – «Сильный, державный, царствуй на славу, на славу нам!»

К своей радости, я услышал, как за мной начали повторять. Пусть это было коряво, невпопад и вразнобой! Пусть это было невнятно! Пусть, тысячу раз пусть! Главное – это было.

– «Царствуй на страх врагам, Царь православный! Боже, Царя храни! Славному долги дни дай на земли!»

Я кричал изо всех сил, и толпа за моей спиной вторила мне. Вдруг в какой-то момент что-то начало меняться. Эта чудовищная по фальшивости песня стала звучать как-то иначе. Я не сразу понял, что изменилось. «Это же молитва! Они молятся!» Сотни простых людей не просто пели, они молились. Не случайно российский гимн первое время назывался «Молитвой русских». В нем слова и фразы построены по образу и подобию православных молитв, с которыми люди поднимались с постели поутру, садились за стол, встречали молодых, провожали усопших.

– «Дай на земли! Гордых смирителю, слабых хранителю, всех утешителю – все ниспошли! Перводержавную Русь православную, Боже, храни!»

Сейчас это уже была настоящая молитва. Люди вновь крестились, кто-то отвешивал земные поклоны. Плакали. Невероятная энергетика песни, помноженная на витавшее в воздухе напряжение и страх, превратили гимн в нечто невероятное. Слова и фразы звенели в воздухе, разносясь на версту вокруг.

– «Царство ей стройное, в силе спокойное! Все ж недостойное прочь отжени! Воинство бранное, славой избранное, Боже, храни! Боже, храни!»

Я даже не заметил, как стихли звуки военного горна и прекратилась стрельба из пушек. Погружение в эти звуки было настолько полным, что напоминало медитативный транс. Правда, отвлечься мне все же пришлось.

– …дир! Командир! – Боярыч меня так дернул за штанину, что я едва не слетел с бочки. – Тама до тебя приехали, охвицеры. Спрашивают, что тут у нас такое и где бунтовщики.

В паре десятков шагов от нас, действительно, стояло несколько всадников, показавшихся мне смутно знакомыми. Кажется, я видел их рядом с Петром на одной из гулянок-ассамблей. «А морды лиц, у вас, голуби сизокрылые, охреневшие! По-другому и не сказать… Не ждали такого!»

– Господа, не узнали? Поручик Меншиков Александр Данилович! – молодцевато представился я, всем своим видом излучая спо койствие. – О каких бунтовщиках вы говорите? – Офицеры выглядели так, словно их мешком пристукнули. – Это будущие солдаты. Государь поручил мне набрать особую роту солдат для абордажного боя. Все это происходит по его поручению… Еще мы разучиваем песню в подарок для государя.

Не знаю, что и как они рассказали царю, но вскоре Петр заявился сам. Взбудораженный, с красным лицом, выпученными глазищами, он явно приехал карать. Мы же вновь встретили его гимном.

Глава 11. Грабь награбленное

Боже мой, какие доходяги!» Под этим девизом у меня прошел месяц в новой должности командира особливой морской роты. Среди двух сотен чумазых и заросших по самые брови рыл, которых лишь по недоразумению назвали морскими пехотинцами, пожалуй, не было ни одного бойца с подходящими для меня кондициями. Это были или мордатые здоровяки со свисающим пузом, или анорексичные мужички с впавшими глазами и выпирающими скулами.

– Блин, да вы же копыта отбросите на первой тренировке! – бормотал я на смотре своей роты, медленно прохаживаясь вдоль строя притихших солдат. – Кожа да кости… Бухенвальдские крепыши… Узники Освенцима… Зомби, черт побери…

В какой-то момент от вида моей возмущенной раскрасневшейся физиономии первая шеренга будущих морпехов начала валиться на колени. По строю побежал шепоток, что «боярин зело зол и лается мудреными словами».

– Так ведь голодуем, батюшка, – тут же гнусавым голосом кто-то заголосил из глубины строя. – Хлебушек токмо из лебеды и едаем. Мясца уже с Рождества не видали… Сдюжим мы, батюшка, со службишкой. Не сумлевайся, сдюжим. Нам бы только немного подхарчиться…

Я вновь окинул первую шеренгу взглядом и скривился. «Сдюжите, как же… А по поводу подхарчиться, вообще, мрак. Это же, черт побери, сколько денег нужно, чтобы у вас на ребрах немного мяса завелось?! Блин! Уйма денег! А я гол как сокол!» Проблема отсутствия денег вновь встала передо мной в полный рост и насмешливо показывала длинный язык.

К вечеру я попытался вчерне набросать некое подобие финансового плана по содержанию «особливой государевой роты морских пехотных солдат». Получалось, прямо сказать, неважнецки. «Значит, на одного рядового царь положил мне по 6 рублей в месяц. Мол, на обычного пехотного потребно 10 рублей в месяц, а на твоего еще посмотреть надобно будет, каков он в бою и службе». Моим помощникам он положил по 20 рублей, мне как поручику – целых 40 рублей. Кажется, много получается, если стоимость продуктов посчитать. Курица вон 2 копейки стоит, а кило хлеба – 1 копейку. Лошадь вообще можно за 30 копеек купить. Вроде богачи?! Солдатиков можно каждый день кормить от пуза. Но не так все просто…» Эти астрономические суммы, о которых говорил Петр I, оказались довольно виртуальными. Как шепнул мне по секрету Лефорт, этих сумм можно будет ждать годами и в конце концов не дождаться. Молодой царь еще только-только брал в свои руки бразды правления, а его родственники с большим скрипом и неохотой ему уступали.

– Короче, опять все придется делать на свои гроши, – усевшись на сеновале, вдали от всех, недовольно ворчал я. – А как срок придет, добрый Петя спросит про морскую пехоту. Мол, как там дела? Как солдатики? Обуты, одеты, сыты? А у меня тут дырка от бублика! Блин, где деньги взять? Денег нет, а вы держитесь. Как?! Война на носу! Не справлюсь, мне дадут пинка. Тогда придется вообще забыть о поисках проклятого портала и надеждах возвратиться домой!

В процессе раздумий мне несколько раз пришлось слезать с сеновала и идти за пивом. На сухую категорически не думалось. К сожалению, с пивом тоже особо не ладилось. В голову с безумной настойчивостью лезли мысли о каких-то фантастических способах заработка.

– Может, чудодейственные пилюли для мужской силы смастрячить и продавать? Мела, что ли, кругом мало? С руками ведь оторвут, – после первого же глотка тягучего пива выдал я. – Или какие-нибудь любовные капли? Страдающих Ромео полно ведь в любое время. Думаю, воды в речке для такого с трудом хватит. Хотя, если подумать, то идея не очень хорошая. За такое можно ведь и от Церкви схлопотать по загривку. Эти рассусоливать не будут, мгновенно объявят сатанистом. Потом не отмоешься…

За первым глотком пошел второй, третий. Душистое пиво оказалось тяжелым и поразительно хмельным, сразу же туманя голову.

– Что бы еще такое изобрести и продать? Зубную щетку? Есть вроде уже какая-то палочка со свиной щетиной. Мыло? Тоже есть его аналог, да и возиться с ним долго и муторно. – Погрузившись с макушкой в душистое сено, я буравил глазами худую крышу. – Ручку, карандаш, скрепку? Кому они сейчас нужны? Десятку человек в Москве… Черт, по ходу, не заработать мне изобретательством.

Тут я вспомнил судьбу некоторых русских гениальных мастеров-изобретателей, с которыми судьба на родине обошлась очень и очень неласково. Изобретатель электрической дуговой сварки Н.Н. Бенардос умер в одиночестве и нищете, создатель двигателя И. Ползунов жил в бедности, выдающийся конструктор И.П. Кулибин после своей смерти оставил лишь несколько старых вещей.

– Что-то пиво совсем не помогает. – Я с сомнением поглядел на кувшин, на дне которого еще что-то соблазнительно плескалось. – Тогда замутить что-нибудь с оружием? Соорудить какую-нибудь вундервафлю? Огнемет, разные гранаты, химическое оружие из горчичных зерен или извести? Нет. Нельзя. Такое продавать нельзя, потому что самому пригодится. Может, тогда клад какой-нибудь найти? Блин, какой к черту клад? Атлантида Платона? Сокровища Тутанхамона? Золото скифов? Может, поискать библиотеку Ивана Грозного? Черт, идеи какие-то все маразматические…

В конце концов я даже вспомнил о знаменитом сыне турецкого подданного и идейном борце за денежные знаки – Остапе-Сулеймане-Берта-Мария-Бендер-бея и его способах относительно честного отъема денег.

– Бендер хитроумный мошенник. Потяну ли я такую роль? Тут двужильным надо быть, уметь гениально перевоплощаться. Наконец, у меня катастрофически мало времени, чтобы придумывать и воплощать в жизнь гениальные схемы обмана людей, – бормотал я, обнимая опустевший кувшин. – Надо смотреть правде в глаза – такого я не потяну. Пусть Россия ждет приезда Казановы. Хотя мошенников будет много и до него… Похоже, ничего лучше грабежа я все равно не придумаю.

Откинув кувшин в сторону, я поднялся. Судьба вновь толкала меня на путь то ли Робин Гуда, то ли Вильгельма Телля, то ли раннего Сталина. Пока я, пошатываясь, спускался с сеновала, мысль о таком заработке денег казалась мне все более и более привлекательной. «…Ведь для благого же дела. Для армии брать будем. Кругом много толстосумов, которых можно попросить поделиться. Наконец, не горбом же своим они заработали богатства?! Никто ведь честный люд трогать не собирается…» С каждой минутой у меня в голове все полнее складывалась, пусть и наивная, но зато работающая схема по зарабатыванию денег на роту морпехов.

– Так… Сейчас в речке ополоснусь, взбодрюсь немного и к своим пойду. – Я мотнул головой и двинулся в сторону протекавшей в паре десятков шагов небольшой речушке. – Поговорим обо всем об этом.

Ополоснувшись, я двинулся к избе, где ночевали мои диверсы. Разговор предстоял серьезный.

– Поднимайся, народ! – закричал я, с грохотом распахивая дверь в избу. – На том свете отоспитесь. Это я, командир ваш. Вставайте, потолковать надо о делах наших скорбных. Дело одно есть.

Мои диверсы постепенно начали подниматься. Кто-то слезал с печки, кто-то с полатей и лавок. Абрашка вообще спал в углу избы, зарывшись в солому и накрывшись сверху медвежьей шкурой. Наконец в избе запалили лучину, осветившую заспанные и чуть опухшие лица.

– Поговорить мне надо с вами об одном деле, – с некоторым волнением начал я. – Есть у меня одно соображение, как перед походом на османа всем нам справить бронь и оружие. Поход на Азов станет тяжким испытанием. Я же не хочу, чтобы мы их встретили с голым задом. Думаю, что вы тоже хотите справную бронь.

В какой-то момент, пока я излагал свой план, меня прервали. Боярыч с каменным выражением лица сказал такое, что я едва не поперхнулся.

– Тако ж мы татьбой и душегубством промышлять станем? – спросил он. – Зело плохо сие, господине. Не по-христиански.

Недовольно качая головой, он с выжиданием уставился на меня. Глядя на него, насупились и остальные. От такой реакции на мое предложение, признаться, я немного растерялся. «Ух ты, как он все повернул… Я, значит, такой нехороший человек, им грабежами предлагаю заняться… А с другой стороны, не прав ли он? Ведь, если по чесноку рассудить, то я склоняю их к реальному и тяжкому преступлению. Предлагаю нападать на граждан и отнимать у них имущество». Пауза начала затягиваться, но мне было совсем не до этого. Я всеми четырьмя конечностями вляпался в самокопание со всеми его неотъемлемыми атрибутами: нытьем на сложные обстоятельства, жалостью к себе, морализаторством и тому подобными вещами. «По ходу, я точно красавец. Буду теперь бомбить имущество своих же. Так скоро докачусь и до убийств по найму. А что тут сложного? Деньги ведь нужны. Всегда найдется тот, кто готов заплатить за убийство своего недруга. Блин, я совсем…»

Меня действительно начинало заносить совсем не в ту степь. В голове, словно в потревоженном улье, носился целый рой мыслей-пчел. Я вспомнил и про десять заповедей Моисея, и про золотой императив Канта, и про бедного студента Раскольникова, и даже про Ленина с его экспроприацией экспроприаторов. В конце концов, когда внутри у меня уже начало кипеть, я плюнул на все эти терзания. «Да пошло все это к черту! Что я, в самом деле, тут плачусь, как сопливая гимназистка после свидания?! Все же просто, как пять копеек! Есть же самые настоящие уроды в человеческом обличье, которых грех не наказать. Да, да, именно грех! Ведь если бы в нашей жизни подонка наказывали бы без промедления и пощады, то и мир был гораздо чище. Буянишь по пьяному делу – получи десять – пятнадцать плетей. Решил разбогатеть продажей наркотиков – добро пожаловать на Колыму мыть золото в ледяной воде или валить лес. Отжал у старушки квартиру – вязать тебя к позорному столбу… Короче, здорово, уроды, к вам пришел добрый Робин Гуд или Зорро. Шпагу придется тогда раздобыть…»

– Хм… Не по-христиански, говоришь?! – без всяких раскачек пошел я в наступление. – А своего ворога боярина забыл уже? По глазам вижу, что нет. Может, его грабить тоже было не по-христиански. Что молчишь?

Сейчас уже сам боярыч оказался в замешательстве. От вида его растерянной физиономии я внутренне ухмыльнулся. «Ха-ха! Салабон! Где тебе со мной тягаться в таких предъявах? Пожил бы с мое в девяностые, не так бы говорил… Щегол, прав слово. Морали меня вздумал учить, а сам каков?»

– И что все на меня волком смотрите? Врагами, что ли, стали? Слушайте, братья. Все не так! Никакие мы не тати и не душегубы! Слышите? – с новыми силами начал я. – Я вам так скажу… Вот, вдовица с детишками потеряла на поле брани мужа и без кормильца осталась. Решила она, чтобы ноги с голоду не протянуть, у купчины зерна взять пару пудов. Купчина же говорит, что отдать она должна уже четыре пуда.

Знал я, в какое место бить! Ростовщичеством здесь не занимался разве только сам царь. Остальные, особенно крупные землевладельцы, купцы и даже Церковь, активно давали деньги в рост под самые безбожные проценты. Обычной была ситуация, когда крестьяне, не в силах расплатиться со взятой ссудой, продавали себя в холопы. Выплачивая непосильные проценты, разорялись мелкие торговцы. В крупных имениях в счет уплаты долга могли с легкостью забрать дочь или даже жену на потеху хозяину или его людям.

– А если монастырь какой-нибудь в голодные годы свои запасы не станет продавать? Мол, зерно пусть лучше сгниет, чем цены на хлеб упадут. Как вам такое? Молчите?! – Боярыч уже не поднимал голову; за ним притихли и остальные. – Что сейчас про душегубство и татьбу не говорите?

Наверное, так поступать с ними было верхом цинизма. Однако я специально давил на боярыча и остальных, чтобы из головы у них вылетели все сомнения. Они должны были четко понимать и, главное, принимать мою точку зрения.

– Боярыч, парни, слушайте меня внимательно. Вы мне как семья стали. Огонь и воду с вами прошли… Рядом с нами есть нелюди, которые только выглядят как обычные люди. Они ходят, разговаривают, едят и гадят, как мы с вами. Однако внутри они все прогнили. В душе у них черным-черно от жадности, злобы и предательства. Эти нелюди матушку родную готовы за лишний грош заложить. Это настоящие звери, которые радуются человеческим страданиям. Неужели таких не встречали? Их же полно…

Я замолчал, чтобы хоть немного перевести дух и посмотреть на их реакцию. И чутье меня не подвело – речь явно их зацепила. В какой-то момент на ноги вскочил цыган и, горячась, заговорил:

– Что тут лясы точить?! Всю правду сказал. На Абрашку вона гляньте. – Звероватого вида горбун, не отходивший от них ни на шаг, что-то промычал со своего места. – Помните, кто сие с ним сотворил? Боярыч, ты же сам нам толковал, как в детстве Абрашку палками отходили. Дочке боярской не по нраву он пришелся. Своему батьке пожаловалась, что малец один на нее уж больно дерзко смотрит. Тот же молодцов своих кликнул и приказал палок мальчишке дать. – Горбун при этих словах тяжело засопел и, встав с бревна, пошел в сторону избушки. – Разве не нелюдь боярин этот? А доча его, эта дебелая бабища, что на мальцов взор свой кладет?! – чуть остыв, Пали вновь сел у костра. – А на меня поглядите, – с этими словами он повернулся к нам спиной и снял с себя рубаху, показывая выделявшиеся на коже страшные узлы шрамов. – Игумен один постарался… С табором мы у монастыря остановились. Песни пели, у костра танцевали, похлебку варили. Этот же… – скрипнул зубами цыган, ощериваясь в сторону видневшейся маковки церкви, – с двух деревень люд собрал с дрекольем. Мол, сатанинское отродье мы. Все до одного душегубством промышляем, младенцев христианских крадем у добрых людей и с ними сатанинские тризны кладем. После псов своих спустил…

Этот вечер затянулся надолго. Вскоре кто-то принес маленький бочонок браги, вызывая на откровенность и других. Начали вспоминать и умерших от голода родных, и забитых плетями на барских конюшнях друзей, и отобранных невест. В конце концов боярыч повинился за свои слова. Мол, не подумав ляпнул и готов за благое дело вместе со всеми пострадать.

Первое дело я решил, не откладывая в долгий ящик, провести на следующий же день. Долго гадать, к кому нужно было наведаться, нам не пришлось. Имя архангельского купца Никиты Крылова все мы произнесли едва ли не одновременно. Вряд ли в это время в Архангельске и его окрестностях было другое более ненавистное для людей имя. Казалось бы, почему? Никита Крылов, уроженец небольшого местечка близ Архангельска, родом из обычной поморской семьи, был плоть от плоти простого народа. Недавний удачливый промысловик, сколотивший еще в семнадцать лет свою первую ватагу добытчиков пушнины, быстро понял, что охотиться на осторожного зверя сложно, долго и опасно. Гораздо выгоднее не кормить комаров в дремучих лесах и не мерзнуть в трескучий мороз в засадах на песца, а тайно или открыто обирать охотников и впоследствии торговать добычей с английскими купцами. Вскоре Крылов подмял под себя большую часть охотников-одиночек и промысловых ватаг Архангельска, одновременно прикормив регулярными подношениями местного воеводу и лучших людей города. К приезду царя Петра ему была дана на откуп добыча не только пушного зверя, но ворвани из моржей, тюленей и белуг. Приказчики Крылова за гроши скупали пушнину и ворвань, дубинками и кулаками вразумляли несогласных с этим.

– Знамо дело, кровопивец, – с ненавистью сплюнул цыган, устало махнув рукой. – Видали, сколь людишек к нам в государевы люди проситься пришли? Все они промысловики, что с младенчества пушного зверя били. А нонче – как? Лису чернобурку добыл и за десяток медных монет отдай. Никитка же Крылов за нее у англикашек золотом по весу возьмет. Топтыгина-шатуна завалил, шкуру не мочь на торг несть. Как тута кормиться? Куды бедному человеку податься? Все Никитка под себя подмял.

Пали обвел нас взглядом и с горькой усмешкой продолжил:

– Вдовушка одна баяла, что Никиткины приказчики у поморов женок и сыновцев в аманаты берут. Людишки опосля пушнину али ворвань должны принесть Никитке.

От такой наглости я даже присвистнул. «Прямо привет из 90-х! Придумал ведь у поморов брать заложников в обмен на пушнину и тюлений жир. Красавчик! Поморам деваться некуда! Они здесь никто и звать их никак. Кто их в Архангельские будет слушать? Крылов, скотина, здесь всех купил. Словом, хочешь вернуть жену и детей – тащи ценную пушнину или ворвань».

– Только, господин, пустое ты задумал, – задумчиво пробормотал Пали, смотря на меня. – Видел я его усадебку-то. Крепостица, как есть истинная крепостица. Сама на отшибе стоит. От суседей по шесть верст будет, а может, и поболе. Огорожена пятиаршинным дубьем, а внутрях псы бегают. Дворовых людишек с пищалями, поди, немало. – Цыган махнул рукой. – Не подступиться к усадебке, господин. Совсем не подступиться.

Несколько часов мы ломали голову над тем, как подобраться к усадьбе Крылова. Звучали десятки предложений, в том числе и самых фантастичных. Пали, к примеру, насмешил всех предложением нарядиться скоморохами и попроситься на постой. Абрашка, мол, за медведя будет. Боярыч вообще предложил взять усадьбу Крылова штурмом. Говорил, наберем десятка три лихих людишек и разберем терем по бревнышку.

– Нет. Все не то. Крылов не дурак, все эти хитрости расколет на раз, – отмел я все эти предложения. – Нужно что-то совершенно другое. Нужно, чтобы он… сам нам вынес деньги…

Выдав такое в порядке бреда, я замер. «А в этом что-то есть… Нужно как-то заставить его самому вытащить все ценности. Только как? Может, просто попросить? Ха-ха-ха».

– Господин, а может, ему красного петуха пустить? – вдруг вскочил с места цыган. – Сена пару возов приволочем к изгороди и подпалим. Апосля угольки разберем, и все богачества наши будут. Каково? – ухмыльнулся он.

– Дурень! – припечатал его боярыч. – Ты чего удумал? Весь город сожжешь! Тысячу душ православных погубишь! Как татарва желаешь быть?

Из своего угла недовольно заворчал и Абрашка. Даже его недалекий ум осознавал страшную силу пожара, который во время поголовного деревянного строительства был сродни библейскому бедствию.

Я же думал иначе. Предложение Пали было очень перспективным, правда требующим небольшой доработки. «Пожар, конечно, должен быть. Однако сжигать усадьбу и потом копаться в углях глупо… Нужно устроить фиктивный пожар. Напугать их до усрачки так, чтобы они хватали все самое ценное и бежали с усадьбы прочь. А мы тут как тут!»

Постепенно наш план начал наполняться деталями. Пали должен был найти возы с сеном, на которых позже планировалось вывезти добычу. Боярыч с остальными диверсами отвечал за силовые действия, когда план вступит в фазу кульминации. Я же готовился сыграть офицера петровской армии, который доставлял весть о нападении шведов…

Несмотря на всю сумбурность плана, он сработал на все сто процентов.

Поздней ночью Пали, с помощью каких-то доходяг, притащивших аж четыре воза с сеном, запалил их на некотором отдалении от усадьбы. Высушенная трава тут же вспыхнула как порох, выкидывая к небу яркие языки пламени. Через несколько минут загорелось сено, сваленное прямо к частоколу из бревен.

Выждав для верности минут десять – пятнадцать, я встал вплотную у запертых ворот в усадьбу и с грохотом выстрелил в воздух из пистоля. После чего дурным голосом заревел:

– Шведы! Пожар! Ратуйте!

Еще раз пальнул из другого пистоля, рассудив, что шума много не бывает.

– Спасайтесь! Швед к городу идет! – Я с такой силой заколотил сапогами по дубовым доскам ворот, что они трястись начали. – Просыпайтесь, люди! Швед идет!

За воротами уже вовсю выли псы, бросаясь на доски. С факелами бегала ничего не понимающая дворня.

Наконец, из-за бревенчатого частокола показалась вихрастая башка с выпученными глазами.

– Что зенки выпучил? – заорал я, не дав ничего спросить мужику из купеческой дворни. – Шведская эскадра подходит. Посад уже грабить начали. Спасайтесь! Скоро они здесь будут! Государь Петр Алексеевич приказал, чтобы все к Гостиному двору отходили. Там кирпичные стены. – Я устало размазал заранее нанесенную на лицо сажу. – Даст бог, отобьемся.

В этот момент мимо усадьбы с гиканьем пронеслась пара повозок с верещавшими возницами. У сидевшего на козлах Пали было такое испуганное лицо, что я на какое-то мгновение сам поверил в шведское нападение. «Каков актер! Рожа просто безумная! Вопит, на чем свет стоит! Как такому не поверить?»

Похоже, там за частоколом весь наш маскарад приняли за чистую монету. Усадьба начала напоминать разворошенный улей, из которого с жутким гудением вырывались разъяренные пчелы.

– Ой, бабоньки, слободка огнем занялась! – вдруг с той стороны заверещал чей-то испуганный женский голос. – Спалят нас супостаты! Отворяйте ворота скорей!

– В монастырь надо бежать. Там у монасей за стенами укроемся, – с другой стороны донесся до меня мужской голос. – Хозяина звать нада, пока злодеи не подошли!

Я все еще в нетерпении топтался у ворот, не отыграв до конца свою роль. Именно поручик петровской армии, в моем лице, должен был успокоить подозрительного купца и настроить его на нужный нам лад.

Разорвав свой мундир в нескольких местах, я достал из сумки на поясе пару бурых от бычьей крови полотняных полос и живописно перевязал руку и голову. Не хватало еще, чтобы Крылов запомнил мое лицо.

– Отворяй, сучьи дети! – наконец, раздался сочный мужской бас с характерными властными нотками; судя по такому голосу, его владелец явно привык приказывать. – В Гостином дворе укроемся!

Здоровенные воротины со скрипом распахнулись, и меня осветило светом факелов. «Сейчас окончательно проверим наш маскарад». С этой мыслью я громко застонал и, прихрамывая, пошел в сторону грузного мужика с большим золотым крестом поверх рубахи. Судя по властному виду и золотым побрякушкам на шее и пальцах, он и был тем самым Крыловым.

– Михайло я, Корнеев. Поручик, – еле-еле ковылял я, баюкая окровавленную руку. – У Черной горки дозором стояли, как супостат на нас напал. Сначала драгуны, как коршуны, налетели, а потом и пехота подошла. Их там видимо-невидимо шло… Вестимо, король Карлус войну начал.

Мои слова и, главное, окровавленный вид породили новый взрыв панических воплей. Визжали женщины, метавшиеся по двору. Скулила детвора, цеплявшаяся за юбки матерей. Еще немного, и паника захлестнула бы всех.

– А ну, замолкли! Корька, Михей, утихомирьте этих дур! – Крылов, оказавшийся тем самым грузным мужчиной с золотым крестом, быстро навел порядок. – Что встали, остолопы! Слышали, что сказал господин поручик? Швед недалече. К Гостиному двору уходить надо. Фотий! С робятами своими скарб грузить начинайте! И смотри, чтобы ничего не пропало!

Я от напавшего на меня любопытства даже постанывать и хромать прекратил. «Клюнул! Клюнул! Сейчас свое богатство выносить начнет…» Однако купец подошел ко мне с кубком и закрыл собой весь обзор.

– Чую, господин поручик, нескладно пришло тобе. Вот, винца испей. Духовитое, гишпанское. Государю нашему Петру Алексеевичу самолично такое к столу везу, – с этим словами он самодовольно приосанился, мол, я тоже не лыком шит. – А знакомца мово, господина полковника Афанасия Вяземского, случаем, не знаешь? – от этого вопроса я только чудом не клацнул зубами по кружке. – Не в Гостином дворе он? Приютил бы меня со всем скарбом по старой памяти.

Не убирая кубка ото рта, я неопределенно кивнул головой. Пусть думает что угодно. «Еще один такой вопрос про общих знакомых, и моя легенда начнет сыпаться. Блин, чего его люди так долго возятся? Не тонна же там золота?» В этот момент я даже предположить не мог, как близко я был к истине.

К счастью, Крылов у меня больше ничего не расспрашивал. К тому же повозки с его добром уже оказались готовы, и можно было отправляться в путь. Меня, как героически пострадавшего за Отечество, тоже посадили на одну из повозок, отчего я мог своими ягодицами прикоснуться к будущей добыче.

Через пару верст, когда небольшой караван растянулся, напали и мои диверсы. Все случилось, как в лучших традициях фильмов. В какой-то момент, когда все начали успокаиваться, из темноты стали выскакивать мешковатые фигуры в лохматых одеждах. Завывая дикими голосами и пугая измазанными в саже лицами, они быстро вырубили небольшими дубинками охрану каравана. Те, испугавшиеся до ужаса, даже сделать ничего не успели. Тюк! Тюк! Тюк! Семеро мордатых, кровь с молоком, парней мигом повалились с повозок в высокую траву. Туда же отправили и самого Крылова, предварительно связав его и вставив в рот кляп.

Словом, вскоре мы уже нахлестывали сытых лошадок, стараясь как можно скорее уйти с места преступления. Едва добрались до нашего убежища, как со стороны Гостиного двора с грохотом выстрелила пушка. Через несколько минут ей ответило орудие с одного из кораблей в порту. В ночной темноте города, один за другим, начали зажигаться десятки огней. Поднятый нами шум начинал приносить свои плоды.

– Загоняйте все во двор, – на шум я внимания уже не обращал. – Коней распрячь и в сарай. Повозки за сарай поставьте. Боярыч, на тебе первая стража. Пали тебя сменит. Утром посмотрим, насколько нам благосклонна фортуна.

С первыми лучами солнца мы смогли осознать, насколько огромной оказалась попавшая к нам в руки добыча. С трудом сдерживая дрожь в руках, я откинул одно за другим тряпье со всех трех телег.

– Блин! Мы сорвали джекпот! Слышите, братцы?! Это самый настоящий джекпот! – Я взял с одной из повозок первый попавшийся мешочек и на глазах у ошалелых друзей высыпал его содержимое прямо на землю. – Золото! Мать его, настоящее золото! Ха-ха-ха! Граф Монте-Кристо перед нами нищий! – Я хватанул следующий холщовый мешочек и со смехом кинул цыгану, который поймал его трясущимися руками. – Вы понимаете, что это значит? Боярыч? Понимаешь, что мы с этим всем сделаем? Это же сапоги для наших морпехов! Одежда! Пистоли по две, лучше по три штуки на рыло! Кованые кирасы самого лучшего качества! Абордажные топоры из булата! Свежая убоина и вино для наших морпехов каждый день! Мы из них таких зверей сделаем, что османы просто уделаются!

Добыча действительно впечатляла. Только самородного золота, набитого в небольшие дубовые бочонки, было около сотни килограммов. Примерно столько же весил золотой песок, заботливо отмеренный в увесистые холщовые мешочки. Вдобавок на самом дне одной из повозок в кожаных сумках мы нашли десятки килограммов серебряных монет. Правда, мы не сразу узнали об этом.

– Абрашка, сыпани-ка на стол этот кошель, – хриплым от возбуждения голосом проговорил боярыч, показывая пальцем на неподъемную сумку. – Нешто и тама Никитка злато припрятал? Откель же у этого поганца столько богачеств?

Горбун, сопя от напряжения, вытащил одну из сумок и потащил ее к столу. Судя по напряженной позе и тяжелому дыханию, весила она прилично.

– Чую я, командир, Никитка государево золотишко потаенно намывал. Местные людишки сказывают, что далеко на севере на берегу Студеного моря этого добра видимо-невидимо. Видно, хорошо Никитка поморов застращал, раз они ему потаенные места с золотом поведали. За такую весть государь с Никитки шкуру с живого спустит. – Горбун тем временем, с натуги ухнув, закинул суму на стол. – Давай, Абрашка, сыпь, а то зудит аж в нутрях, как глянуть охота… Ах! Иисус Христе!

Слипшиеся от жира завязки развязать не удалось, пришлось разрезать. Наконец Абрашка наклонил суму, и на стол хлынула серая волна.

– Э-э, серебришко, – презрительно протянул боярыч, ловя пару мелких неровных кругляшей. – Думал, в суме яхонты али адаманты… Тут же ефимок полна сума.

Несмотря на звучавшее в его голосе презрение, он явно был взволнован. Руки подрагивали, а язык то и дело облизывал пересохшие губы. Ошалелый вид был и у остальных.

– Матерь Божия, Никитка-то у нас, як османский султан, – пробормотал Пали, набирая серебряные монетки в горсть и медленно, с наслаждением, высыпая их обратно. – Дурной… Куды ему столько? На тот свет ведь с собой не заберешь. Нам же для дела сгодятся…

При этих словах я вздрогнул. Признаться, столь внушительная гора серебра, а главное – десятки кило граммов золотых самородков и песка вогнали и меня в самый настоящий ступор. В моей голове бродили противоречивые мысли, одна безумнее другой. «Блин, я же богат как Крёз! С такой горой золота можно вообще послать все к черту и жить в свое удовольствие. К лешему этот Азов, морпехов и самого Петра! Надо брать своих диверсов и валить отсюда подальше! Где-нибудь в спокойном местечке устроюсь и буду жить себе припеваючи».

Серебряные монетки с тоненьким перестуком продолжали падать из рук Пали. Казалось, они что-то шепчут мне, зовут взять их, спрятать подальше от всех. Это было какое-то наваждение… «Черт! Черт! Что за дерьмо мне лезет в голову! Какое к черту спокойное местечко? Сейчас?! Блин! Нет сейчас спокойных мест в мире! Европа в огне! Франция режется с соседями! В Англии король вешает заговорщиков! На юге турки точат ножи, на севере – шведы! В Сибири маньчжуры живьем закапывают в землю! Куда податься? В Америку? Там или скальп снимут, или сердце вырвут на жертвеннике! Вдобавок это золото еще в глотку напихают. Может, куда-нибудь на юг махнуть? Черт, а там съедят… Ха-ха-ха. Перчиком посыпят и схарчат. Ха-ха-ха! Еще картошечки добавят для вкуса. Хотя картошку добрый Петр еще не привез? Или уже привез… Блин, какая разница? Ха-ха-ха!» Вместе с истерическим смехом постепенно приходило понимание, что меня с этим чертовым золотом никто и нигде не ждал. Без сильного войска за спиной я везде был всего лишь мешком с деньгами, который можно было ограбить.

– Все, хватит! Все глаза уже проглядели, зыркая на это серебро! – громко буркнул я, подходя к столу. – Мы с вами не бродяги какие-то и не тати подзаборные, чтобы над золотом и серебром чахнуть! Слышите?! Мы не поганое ворье! – Понимая, что вид такого богатства с легкостью замутит мозги любого, я должен был встряхнуть своих людей и еще раз напомнить им про нашу цель. – Мы государевы слуги! Мы защитники православной веры! – Я с вызовом оглядел всех, пытаясь поймать взгляд каждого. – Это не серебро и золото! Это наша одежда, крепкая бронь, пистоли, огнебойные припасы для рати, свинец для пуль, добрые корабли. Еще это кров и пища для наших родных… Боярыч, слышишь? Возьмешь из монастыря своих сестренок. Наймешь им кормилицу, приставишь надежного дядьку из стрельцов для пригляда, справишь добрый дом с двумя этажами. А ты, Пали? Для своей зазнобы подарки купишь. Остепенишься, наконец. Иноходцев с Персии разводить начнешь. Думаю, и остальные тоже захотят родных порадовать… Поняли, зачем нам все это золото? Не для толстожопых богатеев, а для наших родных и близких! На это золото мы снарядим наших морпехов и пустим кровь османам и крымчакам в Азове. Освободим всех невольников, что годами там обретались. Потом, если у государя хватит смелости, пойдем давить крымчаков дальше. Даст бог, и самого главного османа пощупаем за потную сиську в его логове…

Позже, когда все угомонились и уже давно спали, я все никак не мог понять, а почему меня сегодня просто-напросто не прирезали? Они далеко не святые. Крови на руках у каждого столько, что не каждый душегуб похвастаться может. Массой задавили бы меня и придавили, как куренка. После поделили бы добычу или прикопали бы до лучших времен. Почему же все произошло иначе?

Я долго ломал голову над этим. Ворочался с бока на бок. Несколько раз поднимался с постели и выходил на улицу подышать свежим воздухом. После пил холодную, ломящую зубы, воду и вновь ложился, чтобы опять мучиться от щемящего нутро вопроса – «почему?». Лишь глубокой ночью я забылся тяжелым беспокойным сном, в котором бегали какие-то разъяренные люди, размахивали всевозможным оружием и выкрикивали что-то яростное и злобное.

Едва забрезжил рассвет, я вскочил с места и выпучил глаза в сторону первых солнечных лучиков в окне. В моей голове вдруг сам собой сложился ответ на тот вопрос, который так мучил меня на протяжении почти всей ночи.

– Вот же я баран… Ха-ха, – шепча, я медленно натягивал на себя порты. – Похоже, мне просто повезло. Ха-ха-ха. Я угадал, просто угадал. Ткнул, словно пальцем в небо, и попал… Ха-ха-ха.

Я уже не смеялся, а самым натуральным образом ржал, напоминая собой сумасшедшего. Если бы сейчас в избу вошел кто-нибудь из моих людей, думаю, его тоже посетила бы эта мысль.

– Ха-ха-ха. Я, блин, Мессинг! – Я никак не мог успокоиться. – Ведь точно прирезали бы. В подворотне за жалкий медяк голову сворачивают, а тут гора золота…

Похоже, своими словами я затронул в моих людях что-то очень и очень важное для них. Скорее всего, это были не только страх за жизнь их родных и близких, вера в Бога и уважение к царской власти. Думаю, я зацепил не только это, но и нечто другое – некое глубинное понимание мужицкого счастья и справедливости. Это понимание звучит в старых народных песнях, где герой, отринув славу, почет и богатство, идет умирать за родных, друзей, свою веру и страну. Именно такими людьми были и мои диверсы! Им ненавистна сама идея стяжательства, накопительства. Они будут бесшабашно прогуливать все свои медяки, но, когда придет срок, точно с такой же решимостью и удалью пойдут умирать.

С этими мыслями я вошел во двор. Предстояла огромная работа, которая еще вчера, вообще, казалась мне неподъемной. Времени на раскачку не было от слова совсем. До смотра моих морпехов и начала царского похода на Азов оставалось каких-то полтора месяца, а работы было еще непочатый край. Почти ничего не было: ни одежды, ни обуви, ни холодного оружия, ни огнестрельного оружия, ни припасов, ни жилья для солдат. Сами же морпехи еще представляли собой обыкновенное людское стадо, которое было больше похоже на разбойников и бандитов. Однако, получив в свое распоряжение большие средства, я мог все это исправить.

– Сначала пистоли. Их делать дольше всего. А может, просто купить на всю нашу банду? – в раздумье бормотал я и тут же расхохотался: – Ха-ха-ха. Купить?! Что-то я здесь особо не видел магазинов… Значит, будем делать пистоли.

Пистоли, как чрезвычайно убойное для этого времени оружие, занимали в моем плане по созданию специального отряда морских пехотинцев особое место. Эти двадцати-тридцатисантиметровые огнестрельные монстры, выпускавшие метровый сноп пламени и порубленный в крошку свинец, должны были стать неплохим аргументом в абордажном бою.

– Пусть это будут кургузые уродцы со стволом и рукоятью. Главное, чтобы они стреляли. – Я продолжал разговаривать сам с собой, нарезая круги по двору. – Вопрос, успеем ли наделать нужное число пистолей? Если каждому морпеху дать по два пистоля, а лучше по три или даже четыре, то получиться… Блин! Почти четыреста штук!

Долго ли делать один пистоль? Сложно ответить на этот кажущийся простым вопрос. Например, известный мюнхенский мастер Питер Пек делал для императора Священной Римской империи Карла V двуствольный колесцовый пистоль почти год. За этот срок у него получилось удивительное по точности боя и красоте оружие, которое было грех прятать в кожаную кобуру. Около семи месяцев делал свой скорострельный кремневый пистоль флорентийский мастер Микеле Лоренцони, расположивший внутри рукояти хитроумный механизм с пулями и строго отмерянными порциями пороха. Несколько быстрее, примерно три-четыре месяца, делал свой пистоль со сменными зарядными камерами мастер Иоганн Кристоф Питер из Карлсбада, покрывший свое изделие тщательно отполированными накладными пластинами из ореха и гравированных серебряных накладок. Правда, нам все эти драгоценные изыски были ни к чему. Нужна была максимально дешевая конструкция колесцового кремневого пистоля с одним, двумя или с тремя стволами. Это должно было быть оружие для абордажного боя, способного, словно метлой, снести с твоего пути любого противника. Другим его немаловажным отличием должна была стать простота изготовления. Такой пистоль в наших реалиях предстояло делать едва ли не на коленке.

– Надо успеть. Обязательно надо успеть, – бурчал я себе под нос. – Иначе моих морпехов, да и меня заодно, турки схарчат и не подавятся… Ладно, хватит точить лясы. Для начала мне нужны кузнецы. Много – очень много кузнецов. И кажется, я знаю, кто сможет их найти…

Выдав это, я развернулся и решительно двинулся в сторону второй избы, где жили мои диверсы.

– Пали, разбойник, поднимайся! – начал орать я, не доходя до избы. – Для тебя есть работа! Вставай! Потом отоспимся.

Именно цыган, как самый расторопный и находчивый, должен был в самые кратчайшие сроки сюда доставить десятка два-три кузнецов. Не важно, насколько они умелые или талантливые. Главное, чтобы кузнецы смогли по шаблону наштамповать мне детали, из которых я бы потом собрал простейшие колесцовые пистоли.

– Встал, наконец, сонная ты душонка? – ухмыльнулся я, увидев хмурого и сонного Пали. – Посмотри вокруг!

Ничего не понимающий цыган огляделся, но, как и ожидалось, ничего необычного не увидел.

– Ничего не видишь?! Я тоже не вижу! Пали, а здесь должна быть толпа ковалей! Слышишь?! Вот прямо здесь должны стоять два, а лучше три десятка ковалей с молотами и клещами и делать нам пистоли и абордажные топоры. Без этого добра османы нас как цыплят перещелкают.

На лице цыгана, где еще мгновение назад царило недоумение, наконец начали появляться первые признаки понимания.

– Вижу, начинаешь догадываться, в чем дело. Наши морпехи сиры и убоги без хороших пистолей. Для пистолей же нужны кузнецы, – продолжал я, разжевывая стоявшую перед цыганом задачу. – Кумекаешь? Грошей возьмешь столько, сколько нужно, – просыпающийся Пали нерешительно закивал. – Тащи всех, до кого дотянешься. Всех! Убогих, хромых, немых и лысых. Выкупай из холопства, если нужно. Нам нужны кузнецы. Всех тащи. Потянешь?

В ответ Пали лишь зло ухмыльнулся.

Давая цыгану жесткую установку, я недооценил его упорство и находчивость. Не знаю, как этому пройдохе удалось, но уже через сутки по Архангельску и прилегающим к нему землям забурлили самые разные слухи. Один фантастичнее другого. Одни слухи рассказывали о готовящемся нападении шведского короля Карла XII, который грозился всех русских кузнецов отправить на свои северные рудники. В других слухах охотником до русских кузнецов назывался польский король Август, будто бы решившийся на войну с Турцией и поэтому усиленно запасавшийся оружием. В подворотнях шептались о том, что государь задумал на месте Архангельска новый град ставить. Мол, для стройки теперь потребуются тысячи работных людей – кузнецов, камнетесов и плотников.

Пали добрался до местных цыган, за десяток серебряных ефимок подрядив их стать моими вербовщиками. Чтобы еще больше подогреть их энтузиазм, он пообещал за каждого завербованного кузнеца еще по десять монет. Уже вечером почти все взрослые ромалы табора, оседлав жеребцов, рванули в стороны ближайших поселений.

Утром следующего дня до меня дошла весть о том, что Пали успел побывать и в порту. Здесь он обошел почти всех иностранных купцов, пообещав им «золотые горы» за иностранных кузнецов. Не знаю, что он им говорил, но несколько капитанов почти сразу же снялись с якоря.

Глава 12. Крещение кровью

Это утро архангельский порт встречал обычной суетой. С причала отходили припозднившиеся рыбацкие лодки, которые провожали перекликавшиеся друг с другом рыбачки. Рядом вьюнами вертелись босоногие мальчишки и кудлатые псы, носившиеся вприпрыжку по пыльной земле. Чуть дальше от воды на стенах рыбацких халуп густой паутиной висели старые плетеные сети, над некоторыми из которых корпели штопавшие их старики.

Возле пустеющего причала не было ни одного крупного корабля. Пара лодок, еле державшийся на воде баркас не в счет. Для торговых гостей было еще рано. Толстобрюхие суда купцов прибывали обычно ближе к обеду. Тогда на причале Архангельска становилось шумно и людно. Десятки людей приходили поглазеть на гостей из далекой Англии, Франции и Голландии.

– Мыкола, аспид, чуть с ног не сбил! – Молодуха с неприятным красным лицом замахнулась тряпкой на уткнувшегося в нее чумазого мальца. – Ой! Шо тама таке? Бабоньки?! – встревоженно вскрикнула она, обращая на себя внимание остальных стоявших на причале женщин. – Слухайте! Нешто шум какой!

Только что громко галдящие женщины, с жаром о чем-то спорившие, тут же примолкли и все обратились в слух. С верхнего города, на котором раскинулась белокаменная громадина Гостиного двора, что-то надвигалось. Слышался тяжелый мерный шаг сотен и сотен людей, идущих в ногу. Этот звук, напоминавший ритмичный стук метронома, одновременно и пугал, и будил безмерное любопытство.

Наконец, из поднимающихся в воздух густых клубов пыли показалась длинная колонна людей, удивлявшая своими ровными рядами. Вскоре глаза стоявших на причале стали различать и самих солдат. В том, что это были именно солдаты, сомневаться не приходилось. Правда, на них была одета странная диковинная одежда темно-зеленого сукна, сапоги с длинными голенищами и толстыми подошвами. Ни на что не похожими были и надетые на них кирасы, перетянутые крест-накрест какой-то сбруей и торчавшими из нее пистолями. Голову каждого из солдат венчало другое невиданное в этих краях диво, но знакомое каждому испанцу. Это был классический изогнутый шлем испанской пехоты, своими плавными обводами с легкостью отводивший удар холодного оружия.

– Ой, бабоньки, что это такое? – всплеснула руками мордатая женщина, явно готовившаяся заорать. – Нешто опять вражины? Куды бечь-то?

Заволновались и остальные бабы, начавшие с испугом дергать головой по сторонам. Им казалось, что вот-вот с моря к причалу начнут приставать вражеские корабли. Еще немного, и с дикими воплями рыбачки понеслись бы вдоль моря в сторону леса. К счастью, едва не начавшуюся панику быстро пресек стоявший рядом с сетями старик, внимательно вглядывавшийся в идущий отряд.

– А ну, дуры-бабы! Что раскудахтались! Совсем, что ли, ослепли? – погрозил он им крючковатой клюкой. – То же наши солдатики из особливой морской роты. Глаза разуйте. Знамо, наши солдатики.

Грозно печатая шаг подошвами сапог, подбитыми железными набойками, невиданные солдаты быстро подходили к причалу. Время от времени над колонной раздавались зычные команды офицеров, подкрепляемые смачными зуботычинами.

– Подтянись, черти! Претесь, как беременные муфлоны! – летели над головой солдат сочные выражения, которые раньше никогда и нигде не слышал. – Я вас научу Родину любить. Левой! Левой! Подтянись, а то без нас государь осману глаз на сраку натянет! Хватит ржать! Подтянись! Сейчас Потемкин подойдет!

Бабы, выпучив глаза от удивления, уже не тряслись, пристально разглядывая невиданную одежду солдат. Притихли и десятки мальчишек, с нетерпением томимого жаждой вцепившихся глазами в грозные пистоли морпехов, их абордажные топорики с изогнутыми шипами на обратной стороне.

– Диду! Диду! Скажи про особливых воев! Диду! – через мгновение стайка малышни уже облепила старика, стоявшего с важным и, главное, всезнающим видом. – А бердыши хде? А саблев почему нету? А тама что за чудный топор? – забрасывали они бывшего стрельца десятками самых разных вопросов. – А бронь? А шелом?

– Ух ты! Налетели, як воронье! Не пищите и не лайтесь, а то в окиян побросаю! – прикрикнул он на них для порядка. – Не галдите. Все скажу, как знаю. Чай я самого гаспадина охфицира-порутчика знаю. Столовался он у нас. Моя Марька, сноха, самолично яму диковинные хамбургеры стряпала.

Вскоре важно вещавшего старика обступили и женщины, и еще бывшие на причале мужчины. Он же, раздувшийся от важности, продолжал рассказывать. Правда, из-за шума, поднимаемого подходившими солдатами, от его рассказа доносились лишь отдельные фразы.

– Особливые морпехи есть самые сильные вои, что и на суше, и на море супротивника побивать могут. Но гаспадин охфицир говаривал, что есть и сильнее воины. – Окружившие его люди, давно уже превратившиеся в одно большое ухо, вздрогнули. – Прозываются сии вои диковинным словом стройбат. Мол, это настолько злые до боя вои, что им ни бронь, ни сабель, ни пистолей не дают. Аки дикие волки мечутся они по полю брани и грызут всякого и каждого.

Резко оборвав свою речь на такой ноте, он с таинственной ухмылкой оглядел стоявших вокруг него. Кто-то из мужиков и баб тут же сглотнул вставший в горле ком, кто-то испуганно запричитал и закрестился. А какой-то малец, вымазанный в грязи с головы и до пят, вдруг взял и заревел, прося матку не давати его злым воям стройбата.

– Что же ты воешь? – укоризненно покачал головой старик. – То ж наши православные вои. За батюшку нашего государя ратить османа идут. Ой! Батюшки мои! – Старик, повернувшись в сторону моря, вдруг ошалело запричитал и начал ошеломленно креститься. – Отче наш…

С открытого моря на причал надвигался невиданный зверь, морское чудовище с хищно вытянутой вперед зубатой пастью и весь покрытый железной чешуей.

– Отец небесный, что сие за зверь невиданный? – бормотал старик, к которому жались испуганные дети и бабы. – Нешто из глубин окияна приде библейский левиафан?

Если бы старик так сильно не испугался, то, скорее всего, опознал бы в этом невиданном чудовище когда-то обычную галеру. Это длиннобрюхое судно лишилось мачт и парусов. Зато приобрело над всей палубой глухую крышу, состоящую из множества черных железных пластинок. По всей поверхности металлической постройки галеры выделялись массивные дверцы-люки с торчавшими наружу шипами-ручками.

В этот момент из подтянувшейся головы колонны морпехов вышел, покрытый пылью с головы и до ног… я. Оглядев коснувшийся причала корабль, я махнул рукой, командуя погрузку.

– Не бзди, отец. Это наш первый русский броненосец, почти «Потемкин». Освящен самим патриархом бить врага без пощады! – Я выразительно поднял палец вверх. – Волчья сыть! Первая рота на корабль! Вторая готовится!

Вновь махнув рукой, я первым поднялся на корабль и с комфортом устроился на площадке, рядом с капитаном, Михеем Никаноровичем, кряжистым мужиком с широченной бородищей.

– Право слово, Лександра Данилыч, думал потонем усе и отправимся к морскому царю на службу, – едва увидев меня, корабел вновь завел свою старую песню; видно было, что старый мастер, всю жизнь строивший и водивший на Русском Севере корабли, до сих пор не мог поверить в реальность железного корабля. – Как же так? То же железо. Мабудь тута тьма пудов железа будет, а он все равно не тонет.

Честно говоря, я и сам первое время не верил в то, что мы сможем построить корабль-черепаху для моих морпехов. Сама идея такого судна, напоминавшего средневековые броненосцы-кобуксоны времен корейской династии Чосон, мне пришла около месяца назад. Именно тогда, когда впервые пришлось задуматься о том, на чем и как нам добираться до Азова. Естественно, особого выбора у меня не было. С относительным комфортом и скоростью перевезти такую прорву солдат и военных припасов я мог лишь на галерах, которые местные мастера обещали построить без особых затруднений и в срок. В тот момент мне вспомнились корейские броненосцы, которые я впервые увидел на знаменитых корейских лаковых миниатюрах. Спасибо моей альма-матер, которая столь необычным способом вдолбила в мою голову очень много полезных теперь знаний.

Идея построить броненосец на веслах мне сразу же показалась стоящей. В таком, защищенном от стрел, пуль и даже ядер, корабле мои морпехи могли с легкостью взять на абордаж любой корабль. Ведь современными средствами нападения броненосец было не остановить. С этими мыслями я и начал…

Боже, какая же прорва металла понадобилась! Это было просто дикое количество железа! Где его было взять? Как придать ему нужную форму? Прокатного станка тут и близко не было видно. Как металл крепить на корабль? Ответов на все эти вопросы у меня не было. В результате многое приходилось додумывать на ходу и доделывать на коленке.

К счастью, у меня была волшебная палочка – несколько центнеров золота и серебра, которые открывали любые двери и решали самые сложные задачи. Нужны кузнецы? Легко! После грамотно запущенных слухов в Архангельск тут же потянулись ковали и подмастерья со всей округи. Соблазненные заманчивыми обещаниями стали появляться даже иностранцы из Польши и Швеции, приезжавшие в город со своими семьями и со всем своим скрабом. Нужно очень много металла? Без проблем! Мои посланцы вновь прошлись по всей округе тесной гребенкой, за бешеные деньги выгребая отовсюду самый разный железный лом. Это были заранее заготовленные крицы с сырым металлом, старые и сломанные брони и сабли, старинные дедовские мечи и шеломы, исковерканные подковы и т. д. Нужна галера в качестве основы для будущего броненосца? Еще легче! Стоило только заикнуться об этом, как у моего двора уже толпилась толпа из десятка мастеров-корабелов.

Словом, на месяц предместье Архангельска превратилось в настоящую средневековую производственную зону. Над четырьмя десятками выкупленных мной крестьянских домов, превратившихся в кузницы, днем и ночью поднимались черные клубы дыма и раздавались звонкие удары молота. Закопченные дочерна кузнецы в поте лица превращали всякую железную рухлядь в более или менее одинаковые листы металла в локоть шириной и длиной. Естественно, на метровые листы брони я и замахиваться не стал. Это было бы полнейшей глупостью.

В это же время у дальней части причала начали медленно подниматься ребра новой галеры, своими изогнутыми частями больше напоминавшей скелет выброшенного на берег и обглоданного дикими зверьми кита. Киль галеры у носа круто изгибался и к небу поднимался хищной раскрытой мордой дракона, пасть которого была густо усыпана частоколом полуметровых зубов-клыков. Внутри раскрытой пасти была вставлена железная труба, которую со стороны не было видно и на которую у меня были свои планы.

От ближайшего леса непрерывной чередой тянулись подводы с рубленым лесом, который тут же нанятые мужики превращали в небольшие чурбачки. Ближе к полю все светлое время суток, как заведенные, носились двести с лишним душ морпехов, отрабатывая все мои мыслимые и немыслимые задумки. На отстроенном спортгородке они прыгали через рвы, бегали кругами, лазили по перекладинам, стреляли, метали ножи, рубились на топорах. Я тянул из них все соки, стараясь за отведенный нам короткий срок более или менее поднять им уровень физического развития. Дело, правда, шло со скрипом. Не все выдержали взятого высокого темпа. Да и, честно говоря, материал был не первый сорт. Всех более или менее подходящих с собой забрал государь, отправившись в поход на месяц раньше срока. Мне же осталось выбирать из того, что было в наличии.

Натаскивая свое маленькое войско, я не забывал и про его вооружение и обмундирование. Насчет последних у меня были большие планы. Ведь одной выучкой врагов не победишь. Ко всему этому нужно еще оружие и броня, образ которых у меня уже давно сложился. Отталкиваясь от концепции морпехов, эдаких средневековых абордажников-штурмовиков, я решил вооружить своих людей топором с узким лезвием и острым шипом на его задней части. В дополнение к топору, как оружию близкого контакта, шли четыре короткоствольных пистоля, висевшие в кожаной сбруе прямо на груди. Это должны были быть не монстрообразные мушкетоны с полуметровым стволом и пятисантиметровым калибром, а нечто более удобное и миниатюрное. Морпехи, бросаясь на врага, должны были в считаные секунды разрядить свои пистоли в толпу противника и после броситься на него с топором в руке.

Грудь моих морпехов защищал кованый нагрудник, на руках наручи, которыми можно было бы парировать удары вражеского клинка. Для защиты головы я решил использовать шлем испанской пехоты с небольшим гребешком на макушке – морион. Видел я такие шлемы конкистадоров на картинах в музеях Питера. Правда, помучиться с ними пришлось основательно. Выковать такую конструкцию брался не каждый кузнец. Это была не подкова или какой-нибудь гвоздь.

Только пистолями и топором для морпехов я не ограничился. Еще мои мастера наделали почти тонну продолговатых полых шаров с ручками, которые должны были стать карманной артиллерией для моих морпехов. В отличие от гранат, которые имели петровские солдаты, мои несли на себе четкий отпечаток кровожадного XX века. Рубашка моих гранат была с насечками, что производило при разрыве большее количество осколков и сильно повышало площадь их разлета. Вдобавок к пороху я щедрой рукой добавлял и истолченную в пыль горчицу, которая должна была стать для врага очень неприятным сюрпризом.

За всеми этими воспоминаниями прошел первый день начавшегося похода. На второй день, чтобы пресечь любые намеки на безделье у такого количества народа, я начал проводить ежедневные учения и тренировки. Когда не было ветра и морпехи сидели на веслах, мы устраивали гонки на шлюпках. Каждое судно нашей флотилии выделяло две-три лодки, которые под веселое улюлюканье зрителей соревновались между собой. Раз в два дня проводили учебный абордаж одного из судов, когда одни оборонялись, а другие нападали. Еще были соревнования по плаванию, фехтованию, борьбе и даже игре на лютнях.

Через неделю я понял, что нам всем нужна небольшая передышка. Наброшенную на морпехов удавку следовало хотя бы немного ослабить. Поэтому я плюнул на спешку и объявил банный день, для чего всей флотилией встали на причал на сутки к лесистому берегу. За пару часов две сотни здоровых мужиков, вооруженные лопатами и топорами, на берегу возвели десяток утопленных в землю полуземлянок-шалашей с очагом из дикого камня и здоровенным железным чаном. Одновременно другая часть морпехов и корабельной команды наготовила душистых веников из дуба и березы, надрали лыка на мочалки.

Первым в такую мыльню зашел я со своими диверсами. Несмотря на все мои опасения, баня получилась на славу. Тяжелые лапы хвои на крыше тепло держали не хуже крыши из осиновой щепы и соломы. Открытый очаг легко наполнял баню обжигающим теплом и душистым паром. К месту пришлись приготовленные веники и мочалки из лыка, которыми меня так пропарили и промяли, что я еле-еле вылез на воздух.

– Японский городов… – еле слышно просипел я, усевшись спиной к шалашу-бане. – Братцы, благодать-то какая, – уже громче заговорил я, оглядывая стоявших рядом морпехов. – Лепота…

Из меня словно все кости вынули, помыли, а потом засунули обратно. Я едва не взлетал в воздух от наслаждения.

– Народ! Братцы! Ради такого случая всем и каждому выдать наркомовские сто граммов княжеской водки, – сдуру выпалил я, ища взглядом нашего армейского повара. – Чтобы каждый выпил с устатку! – Морпехи тут же отозвались радостным воплем. – Давай, по десятку заходи.

Чуть позже в капитанской каюте броненосца я собрал свою старую команду, чтобы принять порцию княжеской водки. Правда, остановиться на ста граммах на брата нам не удалось. Задушевный разговор, когда не нужно было следить за своими словами, просил все новой и новой добавки.

– Скажу я вам, други мои, – на мне с моими шестью десятками килограммов веса выпитое сказалось почти сразу же. – Немалые испытания ждут Русь-матушку. Как Азов возьмем и турка немного приструним, так на севере сразу же шведский король Карл голову поднимет. А Шведская держава, чай, не чета туркам. Будет Карл нас и в хвост и в гриву громить, пока мы силы и опыта не наберемся. – Сидевшие за большим столом диверсы от таких странных и попахивающих крамолой слов трезвели на глазах. – Тяжело будет народу русскому. Очень тяжело. Последнюю копейку из него тянуть будут, чтобы новые пушки делать, корабли строить, солдат обувать и одевать. Тысячи и тысячи людишек погонят на север в болота новый город-порт строить, через который Россия станет торговать с Европой.

Мой голос то снижался до бормотания, то повышался до визга. По лицу пробегали гримасы, искажавшие его черты до неузнаваемости. Казалось, за столом сидел не молодой юноша в офицерском мундире, а юродивый с паперти.

– К этому бы всему готовиться, все исправить, да куда там… У бедного государя и так забот будет полный воз. Бегать будет, как сивый мерин. Сынка же своего, Алексея, беспризорным оставит. Ему бы сыном заниматься. Нового государя готовить, к делу пристроить… Эх, все у нас через одно место! Никто о будущем думать не хочет. Думаем, что по сто лет жить будем.

Силы, наконец, меня оставили, и я уткнулся лицом в свою же шапку, лежавшую на краю стола. Диверсы тут же меня подняли и осторожно положили на топчан, где я проспал до самого утра. На другой же день я почти не помнил о своих пьяных откровениях. Мои люди тоже постарались забыть об этих словах, чтобы случайно не накликать на меня царский гнев. Ведь за такую хулу на царя и царскую семью простой смертью было не отделаться. Виновного ждала дыба, а после четвертование.

…Цель нашего похода, турецкая крепость Азов, появилась внезапно, едва наш флагман миновал очередной заросший густым лесом остров. Крепость вырастала уступами, с каждой минутой открывая нашему взору очередную часть своих укреплений. Сначала мы увидели протянувшуюся на десятки верст длинную цепочку земляного вала и массивных бастионов, которые окутывала густая белая пелена порохового дыма. Доносились слабеющие отзвуки орудийных выстрелов, которые тут же рассыпались продолжительным эхом. Затем показались крепостные стены с башнями, ограждавшими внутреннюю часть крепости с ее сердцем – старинным каменным кремлем. Со стороны реки Азов хранили две здоровенные каменные башни-каланчи, расположенные на противоположных берегах. Между ними была натянута толстая железная цепь, не подпускавшая вражеские суда к городу-крепости. Из высоких башен-каланчей в сторону реки смотрели десятки амбразур с орудиями впечатляющих калибров. Любое судно, которое посмеет только приблизиться к башням, сразу же станет мишенью для их пушек.

– Вот оно, змеиное кубло. Тьфу! Прости господи. – Капитан флагмана, Михей Никанорович, махнул рукой и тут же с ненавистью сплюнул. – Говорю, Лександра Данилыч, вон он, османский орешек. Поди, попробуй раскуси его. Горький орешек-то…

Я понимающе закивал. Даже мне, ничего не соображающему в фортификационном искусстве, крепость внушала уважение. Осаждающим предстояло пролить немало своей и чужой крови, прежде чем падут стены древнего Азова.

– Наши, похоже, уже давно грызут этот поганый орешек, – пробормотал я, вслушиваясь в участившиеся раскаты пушечных выстрелов. – Теперь и мы будем грызть его. Главное бы – не подавиться…

Задумавшись о том, что теперь делать дальше мне и моему отряду, я медленно рассматривал крепость и ее окрестности. Мой взгляд скользил по длинным, змеившимся перед земляным валом траншеям, бастионам с копошившимися на них османами, каланчам и развевающимся над ними османским стягам. «Дела у Петра, видимо, не очень. Османы дают им прикурить. Если сейчас предстану перед ясные очи государя, то пошлют меня, такого красивого, вместе с моими морпехами на штурм, как простую пехоту. А оно мне надо? Не надо! Морпехи – это не кувалда, чтобы ей долбить по каменной стене. Это скальпель, и работа ему требуется соответствующая!»

– А вот, кажется, и дело, достойное нас. Не знаю кто – Господь Бог, судьба или провидение, но нам явно дают шанс проявить себя, – вдруг улыбнулся я пришедшей мне в голову идее, уставившись на приближавшиеся каланчи. – Эти сторожевые башни сами напрашиваются, чтобы ими занялись добрые люди, – ухмыльнулся я. – Возьмем их, откроем проход по Дону и сможем подобраться к Азову со стороны реки. После же этот орешек расколется, как последняя гнилушка.

Довольно боднув головой воздух, я развернулся на месте. Шедшие за нашим броненосцем остальные суда не отставали, так же бодро стуча сотнями весел по речной поверхности. На их палубах были видны многочисленные фигурки солдат, предчувствующих скорый бой.

– Что ж, не будем никого разочаровывать. Слышь, Никанорыч?! – Я подошел к капитану, что-то бормотавшему себе в густую бороду. – Пришло время нашему дракону размяться. Что нахмурился? Не бурчи. Все будет путем. У броненосца шкура толстая. Ядрами только помнут. Давай правь на левую каланчу, что у крепости. Как ее возьмем, из правой турки сами сбегут. Резона в ней сидеть уже не будет. Только посередке не иди. Тут тебя с обеих сторон пощекотать ядрами могут.

Недовольный капитан, опасавшийся за свой чудо-корабль, чуть тронул штурвал, заставляя галеру вздрогнуть.

– Не сумлевайся, Лександра Данилыч. Сделаем как надоть. Чай разумение свово имеем, – забурчал старик-капитан. – Мы к бережку прижмемся, как несмышленыш к мамкиной титьке. А ядрами они пусть по нама пуляют. Пушкари османа и два раза пальнуть не успеют, как мы у их крыльца будем, – презрительно бормотал он, еще круче поворачивая штурвал. – Ты, Лександра Данилыч, иди-ка отседа к своим орлам. Поспешай.

Правда, я уже давно был на баке броненосца, где яростно махал красным флажком следовавшему за нами судну. По этому заранее оговоренному сигналу, которых у нас было не более десятка, капитаны кораблей отряда должны были готовиться к высадке десанта морпехов. Соответственно, сержанты уже должны были проверять снаряжение у себя и своих бойцов.

– Боярыч! – Я с силой топнул ногой по ближайшему десантному люку, который тут же откинулся, и из него высунулась голова моего диверса в шлеме. – Готовность номер раз! – Тот сразу же понимающе кивнул. – Как только Никанорыч скажет, сразу же десантируемся. Готовь щиты для первых двух десятков, что пойдут в основной волне. С Богом!

Люк с гулким звоном закрылся. Через какое-то время одновременно с зычным воплем боярыча по броненосцу пробежала неуловимая дрожь. Морпехи, услышав команду, начали готовиться к высадке.

Я же начал готовить для турок, засевших в башне, один сюрприз, который должен был нам помочь при высадке. По крайней мере, надежды на это я возлагал немалые.

– Так… Мои дымовухи, не подведите, – зашептал я, перемещаясь на нос броненосца; здесь у нас располагались порты для нескольких орудий. – Эй, орлы! Не заснули там! – стучал я уже к артиллеристам. – Готовьте дымовухи! Как подойдем на полверсты, так и палите по берегу. Пусть османы сослепу по нам стреляют. Глядишь, может, и обделаются со страху.

Орудийные порты на носу тут же откинулись, и изнутри послышались голоса артиллеристов:

– Муфлоны… Я вас вертел… – ядреные словечки из будущего, нередко слетавшие у меня с языка, быстро прижились среди морпехов, став своеобразной отличительной особенностью их речи. – Слышали, что командир приказал? Заряжай особливые бонбы! Ты что несешь, идиота кусок? Бонбы, говорю, особливые нужны! Вонючие бонбы!

Дымовые бомбы, конечно, получились слабоваты. Изготовленные из смолы и пропитанной в селитре местной бумаги, они давали довольно жидкий дым. Однако это было лучше, чем ничего. Сейчас мы должны были хвататься за любую соломинку, чтобы хоть как-то уменьшить потери при высадке.

Вскоре нас заметили турки. Видимо, они не сразу поверили в то, что кто-то в здравом уме решится на судах атаковать сторожевые башни. В это время такой поступок считался даже не безрассудным, а просто невозможным. Две каланчи, стоявшие на противоположных берегах, из орудий простреливали здесь каждый метр. Турецким артиллеристам, знавшим в этих местах все и вся, даже прицеливаться не надо было. Им следовало в нужный момент только подносить фитиль к зарядной полке. Остальное за них делала сама крепостная пушка, представлявшая собой бронзового монстра под две-три тонны весом с диаметром ствола в двадцать – тридцать сантиметров. Словом, опомнились они лишь в тот момент, когда от нашего флагмана и до левой башни осталось не более полукилометра.

Бах! Бах! Громогласно ахнула пара орудий, смотревших в нашу сторону. Часть башни тут же окуталась клубами белого дыма. Еще через мгновение выстрелили несколько орудий, находившиеся в башне этажом ниже. Бах! Бах! К счастью для нас, почти все вражеские ядра пролетели мимо. Лишь одно ухнуло в воду в опасной близости от носа броненосца.

– А мы чего молчим? Але, гараж?! – Я топнул ногой. – Никанорыч, давай-ка! Разбуди нашего дракона! Пуганем немного турок!

Нехорошо улыбнувшись, капитан дернул у штурвала какую-то веревку. Через минуту из пасти нашей драконьей головы, хищно ощерившейся на носу корабля, вырвался многометровый сноп огня. Следом пламенем полыхнуло еще раз и еще раз. Ярко-красный поток огня с ревом вырывался на десятки метров вперед, разнося вокруг вонь спирта и смолы.

– Реви, реви, зверюга! – дурным голосом захохотал Никанорыч, сопровождая хохотом каждый сноп пламени.

Со стороны крепости минут пять-шесть не раздавалось ни единого выстрела. Нам удалось удивить их, а значит, выиграть еще немного времени.

– Эх, если пошла такая пьянка. – Я махнул рукой и открыл здоровенный железный короб на носу корабля. – Никанорыч, правь ровнее. Сейчас будем фейерверк пускать. Посмотрел бы я на их рожи…

Из ящика я достал еще одно наше чудо-оружие, которое, правда, называть так можно было с очень большой натяжкой. Это была пороховая ракета, почти полутораметровый цилиндр из клееной толстой бумаги, на конце которого в разные стороны торчало хвостовое оперение в виде стабилизатора. В качестве взрывчатого вещества набили мы ракету тем же самым порохом вперемешку с железным дробом и селитрой. На испытаниях летала она, конечно, так, как сама хотела. Разброс в попаданиях нередко составлял до сотни шагов. Пару раз даже самим стрелкам пришлось спасаться бегством от спятившей ракеты, которой вздумалось свечкой отправиться в небо и тем же самым путем вернуться назад. Тогда еле-еле убежали… Таким чудо-оружием только по очень большим площадям бить.

– Ракеты, конечно, говенные, никуда не годные, но… – шептал я себе по нос, устанавливая первый цилиндр на станину в виде массивной треноги. – Мозги прочистить их должно хватить. Ну, Боже, помогай, – с этими словами я поджег фитиль. – Никанорыч, ложись! – тут же рявкнул я, прыгая в противоположную от ракеты сторону.

Не знаю, кто помог – Бог, случайность или судьба, но ракета с угрожающим шипением рванула прямиком в сторону ближайшей каланчи. Сотню шагов она пролетела за секунды и с яркой вспышкой врезалась в стену.

– Блин! Никанорыч, ты видел?! Сработало! Сработало, черт его дери! – радостно заревел я, бросаясь за второй ракетой. – Сейчас я устрою им и Новый год, и 9 Мая в одном флаконе! Поберегись!

Вторая ракета, как заговоренная, тоже отправилась ровно вслед за первой, ударившись ровно в то же самое место. Не веря своим глазам, я поставил на треногу последнюю ракету.

– Давай, родимая, пошла-пошла!

Фыркая и разбрасывая вокруг себя пороховую гарь, взвилась в воздух третья ракета.

– Э-э… Ты куда? Куда, мать твою?

Видимо, заряд моего везения был исчерпан. Вытянутый цилиндр с отвалившимся с одной стороны стабилизатором вдруг резко вильнул влево, в сторону берега. Оставляя за собой полуметровый сноп пламени, ракета начала делать разворот. К счастью, пороховой заряд вскоре прогорел, и ракета свалилась в реку.

Вскоре с носа броненосца открыли огонь наши пушки. Первые дымовые бомбы взорвались как-то несерьезно, с еле слышными хлопками. Дыма тоже толком не было.

– Боже, у меня в пятом классе дымовухи лучше были! Из транспортира такая дымища получалась, что на всем этаже уроки срывались, – моему удивлению не было предела. – А здесь одни слезы, а не дым. Черт, значит, сейчас начнутся попадания.

Накаркал…

Б-а-амц! С железным грохотом пушечное ядро попало в нос броненосца. Б-а-амц! Второе ядро высекло сноп искр, рикошетом пройдя сбоку. Б-а-амц! Долбануло третье!

– Блин! Держит! Никанорыч! Броня выстрел держит! Ты видел? Видел? – заорал я от избытка чувств. – А-а-а! Взяли?! Выкусите! – с диким воплем я показал фигу в сторону башни. – Давай, Никанорыч! Дави на всю железку! Сейчас мы им задницы-то развальцуем!

Ровный строй весел еще чаще замолотил по воде, и броненосец ощутимо прибавил хода. На глазах сокращалось расстояние до берега. Наконец, когда до прибрежной полосы осталось с полсотни шагов, капитан резко крутанул штурвал вправо, заставляя галеру идти параллельно берегу.

– Все, Лександра Данилыч, дале уже мелко будет. Увязнем, – махнул он рукой в сторону отмели.

Кивнув, я заорал в открытый люк:

– Тащи трап! Прыгать будем!

Из брюха корабля тут же начал вылезать сколоченный из пары широких досок деревянный трап. По всей его длине поперек были прибиты доски, чтобы по ним было удобно спускаться.

– На выход! – кричал уже боярыч, первым пробежавший по трапу и прыгнувший в воду. – Что встали?! Не утопните! По пояс тут, не боле.

Вскоре, грохоча сапогами, по трапу побежали морпехи. У первого десятка в руках были здоровенные деревянные щиты, с приколоченными к ним железными коваными листами. По моему замыслу, именно эти щиты должны были уберечь штурмовые группы в первые секунды абордажа вражеского корабля или штурма чужого укрепления. Остальные морпехи должны были прятаться за этой железной стеной, пока враг не окажется на расстоянии броска гранат или выстрела пистоля. Теперь осталось лишь проверить, насколько такая тактика была правильной.

– Бегом! Бегом! Не стоять! – подгонял я вылетающих из брюха корабля морпехов. – Быстрее!

Останавливающийся броненосец стал прекрасной мишенью. Нас еще спасало то, что из османских орудий было невозможно вести непрерывный огонь. Крепостные монстры нужно было часто охлаждать, иначе возрастала опасность непроизвольного взрыва. Вдобавок османы почему-то стреляли лишь ядрами, большая часть которых рикошетила от наклонной брони корабля. Лишь позже я узнал, что это было не счастливое стечение обстоятельств, а результат последнего штурма русских войск. Просто комендант крепости приказал забрать из сторожевых башен все разрывные бомбы, которые требовались на самых опасных направлениях атаки. Каланчи же, по причине отсутствия у русских полноценного флота, считались в некотором роде курортом. Здесь оставили одних увечных калек, местное ополчение и даже рабов.

Заразившись общим возбуждением, я тоже пробежал по трапу и скаканул в воду. Отфыркиваясь от поднявшейся волны, побежал на берег, где часть морпехов выстраивались в штурмовую колонну, а часть залегли в овраге.

– Вперед! Не стоим! Проверить пистоли! Обновить порох на полке! Щитоносцам вперед! Вход в башню с той стороны! – закричал я, добравшись до стоявших в напряжении морпехов. – Задние ряды, гранаты в окна! Не дать им и носа высунуть!

Сверху палили из допотопных мушкетов, луков. Кто-то даже камни кидал. Вскрывать дверь в башню под таким градом было очень сложно. Накрыть щитами всю штурмовую колонну было просто невозможно.

– А-а! – с воплями в амбразуры башни полетели первые гранаты, ребристые шары с шипящими шнурами. – Дави османа!

Ба-ах! Ба-ах! После изнурительных многодневных тренировок морпехи навострились бросать гранаты с изумительной точностью. Ба-ах! Ба-ах! Раздались первые взрывы в бойницах каланчи! Следом внутрь полетели еще подарки. Ба-ах! Ба-ах!

– Попрятались! Братцы, взрывай чертову дверь! – Правда, с приказом я опоздал; пара морпехов уже привалили к небольшой дубовой дверце, утопленной в каменной стене, бочонок с порохом. – Молодцы! Поджигай!

Ба-ах! Оглушительно рявкнул взрыв, разнося дверь в щепки и убивая осколками тех, кто внутри поджидал нас.

– Блин, даешь Азов! – ярость ударила и мне в голову; я заревел и первым бросился внутрь башни. – За Родину! За Стал… Черт!

Мощный взрыв сделал за меня почти всю работу, очистив небольшой предбанник башни от врагов. Но, взобравшись по узкой лестнице наверх, я столкнулся с новыми противниками. Первым на меня накинулся грузный турок в толстом стеганом халате, размахивая здоровенной круто изогнутой саблей. Попади он в меня, с легкостью бы разрезал на две части. Наверное, мне не помог бы и кованый нагрудник.

– Блин! На! – С воплем я разрядил в турка один из пистолетов.

Второго, что-то оравшего заунывным голосом, я снес топором. Кровь фонтаном брызнула в лицо, превращая его в дьявольскую маску.

Тут же из-за моей спины с жутким грохотом бабахнула пара пистолей, наполняя теснину коридора пороховой вонью. Резко обернувшись, я едва не наколол на свой топор боярыча. Оказалось, это он стрелял в тех, кто несся на меня из темноты коридора.

– Боярыч, черт! Чуть не зарубил тебя. Тащи сюда пару щитоносцев! Пусть дальше первыми пойдут. Турки сейчас очухаются и сами на нас полезут. – Я вытащил новый пистоль, засунув в сбрую разряженный. – Надо их давить, пока подкрепление не подошло. Не понимаешь? – спросил я, наткнувшись на недоуменный взгляд боярыча. – Башня переходом соединена с внутренней крепостью. Через час здесь могут быть янычары. А с этими так просто не разберешься…

Когда по лестнице поднялся здоровенный рябой морпех с массивным щитом, я кивнул в сторону коридора, ведущего к площадке с бойницами.

– Давай, братец, шагай. Мы позади пойдем. Огоньком тебя прикроем, – пристроился я за правым плечом морпеха, а боярыч за мной. – Блин! Чуете запашок? Какой-то урод гранату с горчицей в башню кинул! Гоблины! Приказа же не было!

Волна едкого запаха дошла и до остальных, заставляя тереть глаза и прокашливаться. Пришлось срочно натягивать на рот влажную ткань и часто мыть лицо водой из фляжек.

Правда, эта брошенная каким-то неизвестным морпехом граната с горчичным порошком оказалась нам довольно полезной. От ее взрыва почти весь гарнизон второго этажа башни превратился частью в раненных осколками, а частью в катающихся на полу и кашляющих людей. Словом, противники из них были никакие. Их оставалось только тащить в кучу и вязать веревками.

– Давай, давай. Темп теряем. Что-то над нами турки подозрительно притихли. Сюрприз, поди, какой-нибудь готовят, – затормошил я остановившихся солдат. – Давай-ка туда парочку гранат забросим.

Оказалось, на втором этаже действительно нас ждали. Видимо, нашелся один решительный командир, собравший вокруг себя остатки гарнизона башни. После пяти или шести заброшенных на этот этаж гранат наверху мы насчитали почти два десятка разорванных на части трупов и столько же воющих от боли раненых.

Там было просто дичайшее месиво! Множественные взрывы гранат в замкнутом помещении разрывали людей на части, разбрасывая их в разные стороны каземата. Злую шутку сыграли и сложенные возле одной из пушек пороховые заряды в виде горки холщовых мешочков.

– Прямо мясорубка, – бормоча, шагал я по чавкающему месиву из костей, плоти, ткани и металла. – Боярыч, проверь верхний этаж! Хотя, думаю, там никого не осталось. Похоже, все, кто хотел сражаться, собрались здесь. А вот, кажется, и наш герой. – У одной из бойниц, прислонившись к бронзовой громадине орудия, сидел командир. – Точно местный паша. Одет больно богато. Доспех с позолотой, на ручке кинжала куча камней. Слышь, болезный, как пройти во внутренний город? – Я пнул шипевшего от боли пашу ногой. – Говори!

Тот, метнув на меня полный ненависти взгляд, не проронил ни слова. Сразу было видно, что крепкий орешек. Такой лучше откусит себе язык, чем что-то расскажет врагу.

– Я тебе ничего не расскажу, грязный гяур! – сгустком крови сплюнул он на мой сапог. – Ты все равно скоро сдохнешь, сын шакала! Вы все, отродья иблиса, сдохните еще до заката солнца. Скоро придет сиятельный Мехмед-паша и сдерет с вас кожу. Трясись от страха, гяур. Я уже слышу поступь доблестных янычар, – хрипел турок, щерясь окровавленным ртом.

Тут он непроизвольно бросил взгляд куда-то мне за спину. Вздрогнув всем телом, я резко развернулся. Правда, ничего опасного там не увидел. Передо мной, в семи-восьми шагах, громоздилась куча какого-то искореженного хлама. Глаза различали какие-то бочки, валявшиеся ядра, размочаленные доски, здоровенные рулоны парусины. Я уже было хотел вернуться к замолчавшему пленнику, как мои глаза за что-то зацепились.

– Ба! Там же дверь! Черт побери! Вот и проход во внутреннюю крепость нарисовался, – едва сдерживая крики радости, проговорил я. – А на-ку, братцы, разобрать весь этот хлам! Давай-давай!

Набежавшие морпехи довольно быстро раскидали по сторонам сваленный мусор, освободив небольшую дверцу, глубоко вдавленную в стену. Похоже, турки специально свалили сюда весь найденный мусор, чтобы задержать нас до подхода подкрепления из крепости. И словно в подтверждение, через раскрытую дверь мы увидели, как в двух-трех верстах по извилистой стене приближался отряд турок.

Я уже было хотел крикнуть, чтобы дверь снова завалили. Стычка с турками из крепости на открытой стене могла нам выйти боком. Я совсем не хотел терять своих людей зазря. К тому же соваться во внутреннюю крепость, где сидел комендант Азова, с горсткой моих морпехов, было бы полнейшей глупостью. Словом, оставалось лишь запереться здесь и дожидаться подхода основных сил из петровского лагеря.

– Хотя чего это я туплю? У меня же есть чем угостить, по крайней мере, этих гостей. – Я остановил взгляд на ближайшем орудии, смотревшем в сторону реки. – А потом посмотрим, что делать дальше… Морпехи! Подтащить это орудие к двери! Навались, братцы! Что как неродные?!

К монстрообразной пушке, стоявшей на неподъемном лафете, тут же кинулись солдаты.

– Навались! Еще! Еще! – Я тоже уперся плечом в еще теплый от боя бронзовый ствол. – Пошла, родимая! Пошла! Еще немного!

Со скрипом и хрустом лафет с орудием нам все же удалось передвинуть, нацелив его в проем двери.

– Они уже близко! Заряжай! – заорал я, едва бросив взгляд в сторону видневшейся стены и бежавших по ней турок. – Быстрее! Блин, что вы все телитесь!

Мы явно не успевали! Мои морпехи, мешая друг другу, то ловили катившиеся по полу ядра, то искали не разорвавшиеся пороховые заряды. Уже были слышны торжествующие вопли турок, размахивавших саблями.

– Нашел, командир! Нашел! – с верхнего этажа, едва не свалившись с лестницы, несся боярыч с двумя зарядными мешочками пороха. – В самом уголке, собаки, прятались!

Туркам не хватило каких-то нескольких минут, чтобы добраться до нас. Наше орудие выстрелило ровно в тот момент, когда отряду янычар в пять десятков голов оставалось сделать последний рывок.

Бах! – громыхнуло орудие. От мощной звуковой волны я на какое-то время просто оглох, а от заполнившего казематы дыма ослеп. С трудом устояв на ногах, я растопырил в стороны руки, пытаясь нащупать стену.

– Монстр, так его! Чуть Богу душу не отдал. – Упав на колени, я пополз в сторону свежего воздуха. – Фу… Царь-пушка, черт бы ее побрал, – стал тереть глаза. – Вижу вроде. Ослеп уже думал… Мать вашу! – вдруг вырвалось у меня, когда я, наконец, смог открыть глаза. – Интересно девки пляшут, если снизу посмотреть…

Отряд янычар словно корова слизнула со стены. Я пялился туда, откуда несколько минут назад на нас бежало полсотни головорезов, и не мог понять, что случилось. Орудие заряжали ядром, но турок почему-то нашинковало в самый натуральный фарш. Казалось, здесь поработали картечью – десятком килограммов превосходных мелко порубленных свинцовых или металлических гвоздей.

– Картечью, что ли, стреляли? – недоуменно пробормотал я, с трудом вставая на ноги. – Всегда у нас так… Совершенно случайно вышло именно так, как надо. Черт побери, я точно счастливчик.

Улыбаясь этой мысли, я повернулся в сторону башни и… едва не наткнулся на ствол пистоля, который держал тот самый, казавшийся полумертвым, османский офицер. Мой взгляд почему-то в это самое мгновение залип на богатой отделке пистоля, украшенного золотыми накладками и красными камнями. Поразительно, я думал не о скорой смерти от выстрела в упор, а о гипнотическом блеске драгоценных камней.

Бах! С торжествующей ухмылкой, исказившей окровавленный рот, проклятый турок нажал на спуск. Тут же из пистоля вырвался полуметровый сноп искр, пороховой гари и дыма. И, пожалуй, все…

Глава 13. Истина где-то рядом

Древний город, старые камни которого еще помнили стоявшие у причала толстопузые венецианские нефы, пал. Он, словно разлегшаяся на топчане потрепанная портовая девка, больше не сопротивлялся. Молчали орудия на мощных земляных бастионах. По каменной брусчатке уныло тянулась цепочка пленных янычар, совсем не похожих на недавних озверелых фанатиков. Широко распахнуты ворота внутренней цитадели, через которые, не торопясь, въезжали победители: ярко разодетые казаки на невзрачных степных коньках, стрельцы с пищалями на плечах, за ними – преображенцы.

– Славная виктория! – восторженно повторял царь Петр, снова и снова оглядывая раскинувшуюся на холмах древнюю крепость. – Брат Франц, ты видишь все это? Мы победили! Победили! Васька Голицын, полюбовник Соньки, бился-бился лбом, а поделать ничего не мог! Я же османа на копье взял! – Петра, исполнившего свою заветную мечту, несло. – Вон она, сила истинного православного государя! Днесь порт сделаем для русского флота! Грозить отсель осману будем. А даст Господь, и его поборем. – Поискав глазами православный храм и не найдя его, Петр вытащил крест и, поцеловав его, истово перекрестился. – Поборем…

После царь, широко шагая, двинулся по крепостной стене цитадели в сторону реки. Лефорт и Гордон, а за ними с десяток офицеров-преображенцев, с трудом за ним поспевали. Петр, живо жестикулируя, несся вперед. Чувствовалось, что он еще никак не мог поверить в то, что эту мощнейшую турецкую крепость все же удалось взять.

– А где наш герой, которому мы обязаны сей славной викторией? – Гордон при этих словах недовольно поморщился, что не осталось незамеченным со стороны Петра. – А разве не так? Что кривимся? Лексашка со своим особливым воинством каланчу взял? Взял! Его морпехи в цитадели врата преображенцам открыли? Открыли! А янычар хто из пушек разогнал?

Сухопарый Гордон вновь скривился и отвел глаза. Сказать ему, правда, было нечего от слова совсем. Крепость действительно была неприступной, и осаждать ее можно было вечность. Штурмовать же никак не получалось. Каждая новая атака с неимоверной скоростью пожирала все новых и новых русских солдат. Гордон, возглавив один из отрядов преображенцев, и сам едва не погиб, пытаясь взобраться на земляной бастион. Словом, если бы не неожиданная атака странных солдат на янычар с тыла, нашим войскам вряд ли бы удалось овладеть даже первой линией укреплений Азова.

– Твоя правда, государь, – вынужден был признать Гордон. – Сей поручик очень кароший официр. Его морпехи есть сильный зольдат, почти как швейцарец. Только, государь… – Гордон на мгновение запнулся. – Его судьба сейчас в руках Господа нашего. Зело поранен он.

Вскоре Петр уже был у той самой сторожевой башни, со штурма которой началось падение Азова. Спускаясь по развороченным лестницам, он с жадным любопытством разглядывал закопченные стены и потолки казематов, огромные крепостные орудия и раскиданные по углам шары-ядра. Не боясь запачкать ботфорты, он смело шел по месиву из разорванных тел, размочаленных деревяшек, окровавленной ткани, стараясь заглянуть в каждый угол башни.

– Смотрите, ваше велишество! – шедший первым, генерал Гордон при выходе из башни едва не подпрыгнул на месте. – Что есть сие такое?

В голосе вечно невозмутимого как скала солдата звучало настолько сильное удивление, что Петр слетел с ним едва не кубарем и тут же тоже замер на месте.

– Чудо дивное! – Царь смотрел на толстое железное брюхо стоявшего на якоре судна, грозно глядевшего на них открытыми амбразурами-портами. – Чудный зверь. Не то судно, не то рыба. Покрыт чешуей, и весла торчат. Эй, флотский, подь сюда! Сказывай, что сие за чудо такое?

Подозванный коренастый морпех в непривычной взгляду кирасе с чеканной звездочкой на правой части груди тут же, четко печатая шаг, подошел к царю.

– Старшина первой статьи Петр Зауров по твоему слову, государь, прибыл, – вытянулся во весь фрунт морпех. – Сия галера есть одетый в броневые листы корабль для особливого боя и прозывается броненосец «Победоносный». По первости сей корабль прозывался «Потемкин». В движение приводится гребной силой. В бортах устроены особливые порты для высадки абордажного отряда. С сего порта седни мы бросились в атаку. Каланча же зело сильно пуляла ядрами…

Петр с горящими от любопытства глазами жадно рассматривал вмятины в железных листах брони корабля, опаленные орудийные порты. После перевел взгляд на висевшие на груди морпеха в сбруе пистоли и абордажный топор с хищно изогнутым лезвием.

– Хорошо! Прямо железная гора. Такому кораблю и цельный фрегат не страшен. – Царь восхищенно провел рукой по неровной поверхности металла. – Кто же сей дивный корабль построил?

Морпех от такого вопроса едва не руками развел.

– Командир наш, поручик Александр Данилович Меншиков, сей броненосец выдумал, – улыбнулся он. – У него еще много всяких воинских придумок: и гранаты с удушливым порошком, и огненная жижа для поджига, и дымные снаряды. А еще… – тут вдруг морпех сник и, сгорбившись, тяжело вздохнул. – Поранен он дюже сильно. Недоглядели мы за ним. Он же первым все норовил в бой пойти… Эх, не уберегли командира. Гутарят, что за попом уже послали…

Однако царь его уже не слушал. Он быстро шагал в сторону высокого шатра, стоявшего на самом берегу Дона. Ему не терпелось поговорить по душам с тем, кого он еще недавно и всерьез-то не принимал. У шатра он остановился, услышав доносившуюся оттуда громкую ругань.

– Не лайся мне тута. Отпевать потребно немедля, – громко настаивал трубный голос. – Ибо черна его душа, як ночь. Не гляди на яго младость. Грехов у этого юнца видимо-невидимо. Антихристов запашок…

– Шта?! Ты, чернильная душонка, пивной бочонок, на кого пасть разеваешь? У командира грехи?! Душа черна? – едва не задыхаясь от возмущения, заревел из шатра еще кто-то. – Он же тысячу душ православных спас, если не больше! В Архангельске изловил татей с кораблем, что поморов изводили и, как кур, резали. Здеся сторожевую каланчу взял. Первым пошел, османа не испужался. А ты, скотина, его антихристой кличешь?! Убью, падлу!

Через мгновение полы шатра распахнулись, и оттуда буквально выкатилось грузное тело, затянутое в темную рясу. Расплескивая сопли и слюни, злющий, как сто чертей, поп ворочался в грязи, снова и снова пытаясь подняться с корточек. Правда, ему никак не удавалось это сделать.

– Окаянный! Ирод, как есть ирод! Антихрист, и людишки яко таки же, – плаксиво бурчал он, время от времени начиная трясти жирным кулачком в сторону шатра. – Не сумлевайтесь, все митрополиту сказывать буду. Нет, не митрополиту! Государю скажу про энти антихристовы дела! Все скажу! И про иудину звезду на воинских панцирях, и про вонючие сатанинские бонбы… В аду емо гореть! На святого отца руку поднять посмел. Святую церковь хулил…

Почти сразу же из шатра вышел невысокого роста морпех с искаженными яростью чертами лица. Не замечая никого вокруг, он подскочил к священнику и начал его охаживать по жирным бокам черенком от лопаты.

– Жирный хряк! Командира живьем в землю? Собака! Знаю я вашего брата, – орал боярыч, лупя палкой по попу. – Каждого, кто к вам в мошну грош не несет, анафему петь готовы! Сейчас я…

– Стой! Стой! – закричал царь Петр. – Довольно с него! Стой, говорю!

По знаку Петра пара мордатых преображенцев тут же набросились на разбушевавшегося морпеха, который, хитро вывернувшись из захвата, и их начал охаживать палкой. Через мгновение подскочили еще трое солдат, совместными усилиями которых и удалось утихомирить буяна.

– Ну, ты, братка, даешь! – восхищенно забормотал царь, рассматривая тяжело дышавшего морпеха с разбитым в кровь лицом. – Впятером еле утихомирили. Прямо Потапыч из леса. И где только такого Лексашка выискал? Давай ко мне! Что мычишь, как немой телок? Ничего, поговорю с Лексашкой. Он мне тебя и отдаст. Где он? – не дожидаясь ответа от морпеха, Петр сдвинул полу шатра и прошел внутрь. – Тама?

Внутри был полумрак, который с трудом разгонял слабый свет от свечей и большой жаровни с багровыми углями. Царь постоял несколько секунд, чтобы глаза привыкли, и прошел дальше, к невысокой лежанке. Здесь, накрытое темным плащом, лежало худощавое тело, принадлежащее его знакомцу, Алексашке Меншикову.

– Лексашка, брат, чего разлегся-то? – еще за пару шагов начал говорить Петр. – Ты же у нас герой. Азов-то мы взяли! Слышишь? Если бы не твои орлы, то мы бы так и стояли под стенами османской крепости. А воины твои с тем чудным именем морпехи есть знатные солдаты. Сброя, пистоли тоже зело добрые. Корабль броненосной тако ж видел. Нешто все твои придумки? А…

Тут Петр, наконец, разглядел лежавшего и с трудом сдержался, чтобы не отшатнуться. Его знакомец выглядел так, что краше только в гроб кладут. Его диковинные темно-зеленые порты, черные сапоги были густо покрыты засохшей бурой кровью, источавшей тяжелый запах. Когда-то ярко блестевшая кираса сейчас была покрыта вмятинами, черной гарью. Но страшнее всего было лицо Алексашки. Кое-как омытое от крови, оно казалось перекошенным, совершенно незнакомым. Его длинные волосы окровавленными колтунами закрывали левую часть лица. Справа, почти с самой макушки, свисал лоскут кожи, открывавший вид на тошнотворное буро-черное месиво.

– Как же так… Чего поперед солдат-то полез? Эх… Твое командирское дело не поперед переть, а позади приказы приказывать, – печально пробормотал Петр. – Думаешь, мне по нраву быть позади всех? Я тоже ведь хочу османа прищучить. Слышишь?

Петр с удивлением смотрел на тело. Он никак не мог понять, как же могло такое случиться. Лексашка, юнец, немногим старше его самого, подарил им османскую крепость и закончил вот так бесславно и страшно.

– Оставь его в покое, государь. В беспамятстве уж с утрева. Турок в няво из пистоля прямо в голову стрельнул. Попы, сволочи, уже отпевать удумали. Гутарят, мол, даже лекаря звать не потребно… Отходит командир. Господь решил его к себе забрать. Видно, там на небесах тоже буча намечается и в господней армии хорошие воины зело потребны. Будет таперича командир Сатану и в хвост и в гриву лупить, пока тот афедрон свой не покажет, – угрюмо пробурчали из-за спины Петра; оказалось, к нему подошел тот самый морпех, что недавно метелил священника. – Не уберегли, государь. С дурости своей, не уберегли. Я же должен был спину яго крыть. Это в меня тот проклятый осман должен был стрельнуть. В меня должен был стрельнуть.

Морпех от души приложился к вытащенному откуда-то кувшину и тут же скривился, занюхивая рукавом.

– Такого людину не уберегли… – с дикой тоской в голосе забормотал он себе под нос. – Як же так? Он же мне за старшого братку. От дыбы спас. Доверие оказал. Отнесся ко мне не как к псу подзаборному, а со всем уважением, по-человечески. К делу приставил. – Морпех еще раз пригубил содержимого кувшина. – Человечище. Настоящий…

Хмурый Петр, не говоря ни слова, взял у него кувшин и тоже сделал большой глоток. Правда, содержимое оказалось отнюдь не слабеньким вином, а чем-то адски обжигающим горло. У царя моментально зашумело в голове.

– Я же тогда, в Разбойном приказе, думал, что отбегался. Как на духу скажу, государь. Сидел в темнице и вспоминал молитвы, что матушка мне в детстве читала. А командир мне поверил. Не позволил сгинуть в безвестности, – тяжело вздохнув, он бросил горький взгляд в сторону лежанки. – Вот какая людина была. А попам, государь, не верь. Напраслину они на него возводят. Никогда командир сатанинским делом не занимался. Я-то верно знаю. Всегда при нем был… Он кажному убогому и сирому с помощью шел. Никому не отказывал. Кому грошик даст, кому одежонку справит, а кому на прокорм хлеба с рыбой в котомку положит. Добр не в меру был. Прозорлив еще. Не каждый старец али монах-пустынник бывает таким. – Морпех чуть понизил голос, словно готовился поведать какую-то великую тайну. – Он, государь, великие беды и великие радости прозревает… Бывало, подзовет меня к себе и начнет рассказывать, что Русь-матушку ожидает. Говорит, не знаешь ты, боярыч, что наступает особливое время тяжких испытаний. Сейчас кажный, кто смел и верен государю, сможет великую пользу принести и обрести большой почет…

Шепот его постепенно становился еле различимым. Уже почти затихнув, парень вновь воспрянул.

– И про тебя, государь, он много сказывал… Разное… только все и не упомнить, – боярыч начал с силой растирать лицо, словно это должно было помочь ему вспомнить. – Командир рассказывал… Вспомнил! Сын у тебя должон вскорости народиться! Наследник! Алексеем вроде должны его наречь.

С таких речей царское лицо перекосило от гнева. «Какой-то шпынь безродный посмел при нем такие речи вести! Плетет невесть что! На царя…»

В этот момент с улицы начали раздаваться радостные крики. Несколько раз кто-то пальнул в воздух. Вопли не прекращались, а становились все громче. Их подхватывали все новые и новые люди.

– Государь, государь! Радостная весть! Где государь? От государыни-матушки благая весть! Государь! Государь! Наследник народился! – шум накатывался волной, приобретающей мощные грохочущие звуки. – Православные люди, у государства Российского наследник народился!

Петр с дикими от удивления глазами уставился сначала на резко замолчавшего морпеха, а потом на лежавшее на лежанке тело. На его ошалелом лице с выпученными глазами был буквально нарисован только один вопрос «как?».

В палатку, наконец, ворвался один из приближенных царя, восторженно вопя:

– Государь! Государь! Благая весть! Сын у тебя родился! Наследник!

Увидев Петра, молодой дворянин тут же бросился на колени и начал со слезами обнимать его ноги. Рыдая, он нисколько не лукавил. Рождение наследника державы было великой радостью для подданного, так как обещало спокойную передачу власти.

– Как батюшку твово, государь, нарекли. Алексеем, что значит защитник. Новый воин народился, – никак не мог остановиться молодой мужчина, не отпуская ног царя. – Надежа государева…

Петр же, больше напоминавший каменную статую, никак не реагировал на его слова. Он все никак не мог прийти в себя, снова и снова думая о случившемся. «Господи, что это такое? Откуда он это узнал? Если праздность Евдокии многим была известна, то имя же даже я не знал! Кто же ты такой, Алексашка Меншиков? Откуда у тебя сие знание? О моем сыне, о всяких диковинах?»

Тот самый морпех, что с самого начала вместе с ним находился в шатре, вдруг нарушил молчание. Он подошел к Петру и с фанатичным блеском в глазах уставился на него.

– Тапереча понял, государь? Командир все наперед знает. Правду я сказывал. Он ведь не только про наследника нам рассказывал, – в голосе парня слышалась такая истовая уверенность в своего командира, что у царя в душе даже зашевелилось что-то напоминающее зависть. – Еще говорил, что скоро ты со шведом будешь ратиться. Мол, Карлус, король шведский, одержит над нами зело сильную викторию, а все твои иноземные генералы к нему сбегут. Все пушки вражина схватит. Тебе же потом придется колокола с церквы снимать и из сей бронзы пушки лить. Только сказал потом командир, что шведа мы обязательно победим. Разобьем всех его генералов, сожжем его флот и возьмем его крепости. Сам же Карлус побежит он нас, как побитый пес, весь пораненный. Рассказывал про гетмана Мазепу, что предаст тебя, как Иуда за тридцать сребреников… А до шведа, сказал командир, отправишься ты в Великое посольство по заморским странам, чтобы союзников для нашей державы искать. Только молвил он, что нечего было тебе по тем углам шляться. Не было, нет и не будет от тех стран для нас помощи. Мы всегда будем только на себя, армию и флот надеяться. Мол, нужно было самому здесь готовиться к войне, а в разные страны отправить великое множество гонцов с грошами для прикорма разных розмыслов. Великая нужда в нашей державе в таких ремесленных людишках…

Во время этих откровений ничего не понимающий придворный, который вбежал с вестью о рождении наследника, начал вставать с колен. Он уже не улыбался, а с каким-то испугом слушал странные пророчества о скорой войне со Швецией, одним из сильнейших королевств на материке. Его взгляд метался с Петра на морпеха и обратно.

– Сказывал командир и недобрую весть для тебя, государь, – хорошо набравшийся вина морпех начал нести невесть что. – Сказал, что упустишь ты свово сыновца. Пока делами государственными занят будешь и на бранях пропадать, окрутят его чужие людишки. Наговорят они ему, что не люб он тебе и зла желаешь. Оттого, как старше станет, начнет он тебя лютой ненавистью ненавидеть. Восхочет к ляхам и хранцузам сбежать за военной помощью, чтобы ратиться с тобой за российский трон.

Бедняга придворный от речей с откровенной хулой на государя прямо на глазах сползал на пол. В конце концов глаза его закатились, и он растянулся во весь рост. Правда, никто в шатре на это не обратил никакого внимания.

– Неужели Всевышний послал нам провидца? – потрясенно прошептал Петр, не в силах поверить в услышанное. – Господи, нешто ты явил нам сию великую милость?!

Глубоко внутри царя, несмотря на все его непростое и противоречивое отношение к Церкви, остававшегося глубоко верующим человеком, что-то шевельнулось. Воспитанный на рассказах многочисленных бабок и кормилиц о христианских святых, которые силой веры совершали удивительные вещи, он готов был поверить и в чудо пророчества. Тем более только что, прямо на его глазах, одно из предсказаний таинственным образом сбылось.

– Это же какая польза для Отечества! Мы смогем всех иуд заранее ловить. Кто только задумает к супротивнику перейти, мы уже знать будем. – Петр, верный своему милитаристскому практицизму, тут же начал примерять провидческие способности Меншикова к военному делу. – Тако ж мы и про кажное сражение ведать будем: про инфантерию, про артиллерию, про корабли.

Царь вдруг начал ходить из угла в угол, словно загнанный в клетку дикий зверь. Его переполняли мысли о новом будущем страны, которая забудет о своем варварском прошлом и станет великой державой. В его видениях тысячи солдат в необычных кирасах и шлемах лихо штурмовали крепости и города, бомбардиры стреляли по вражеской коннице взрывающимися пороховыми стрелами, покрытые непробиваемым железом корабли под Андреевским флагом таранили многопушечные английские и шведские фрегаты. Хищная улыбка играла на его губах, в предвкушении сжимались кулаки. Он ясно видел это будущее. Оставалось только сделать несколько шагов, чтобы оно обрело физическую реальность.

Петр был из той довольно редкой когорты людей, которые едва ли физически не могли жить в спокойствии и неге. Их стихия – это буря желаний, ураган безудержных эмоций. Они одержимы своими замыслами не хуже сумасшедших. Для выдающегося правителя это могло быть строительство сильной державы; для гениального полководца – перманентная победа везде и всегда; для талантливого живописца – не отличимое от реальности полотно, для великого математика – воплощение физических законов мира в череду стройных математических формул. Все эти люди были одинаковы в одном – в одержимости, в несгибаемой уверенности в своей правоте, в способности сокрушить любое препятствие на своем пути. Пожалуй, все это ярче всего выразилось именно в молодом царе Петре Алексеевиче, путь которого, казалось уже предопределенный, стал еще более ясным и прямым.

– Говоришь, боярыч ты и звать тобе Михайла. Вижу, дружен ты с Лексашкой и при нем всегда находился. Поди, во все яко придумки нос свой сувал. Посему слушай мою царскую волю. – Петр внимательно посмотрел на склонившегося перед ним парня. – Жалую тобе сержанта Преображенского полка, а как все тут поутихнет, получишь и обер-офицера. Денно и нощно находись при Лексашке. С тобой для крепкой охраны будут десятка два, а лучше три ваших морпехов. Остальных я в Москву приберу. Добре за Лексашкой приглядывай. Лекарей призови, поваров хороших. Баб прибирать за ним. Людишек к нему грамоту разумеющих посади. Пусть сии писарчуки кажное слово запишут. Может, Лексашка что-нибудь новое зело полезное для державы скажет. Ты же мне обо всем таком отписывать будешь! Сегодняшние свои речи тоже отпиши… Чувствую я, многое из сказанного Лексашкой станет мне большим подспорьем. – Царь, своим характерным взглядом с выразительно выпученными глазами, уставился в боярыча Михаила Одоевского. – Верно служи мне и державе Российской. Сбереги мне провидца Лексашку. Сбереги, слышишь? Зело он потребен для державы.

С силой хлопнув по плечу боярыча, Петр резко развернулся и вышел из шатра. Михаил же еще долго бродил по шатру, часто останавливаясь возле постели своего командира, и думал обо всем произошедшем. Все случившееся в этот день казалось ему если не сном, то чем-то малореальным, сюрреалистичным. Еще утром он, как сотни остальных морпехов, сидел в тесном брюхе невиданного железного корабля и ждал своего первого настоящего боя. Снаружи все гремело, по железу корабля бились турецкие ядра, ревели стартующие с палубы огненные стрелы, сильно пахло вонючим спиртом. Все началось, когда раздался крик командира и с грохотом распахнулся десантный люк. Он, выхватив ставший уже привычным абордажный топор, словно пробка из бутылки вылетел на воздух. Больше не было времени подумать, сомневаться. За его спиной уже гремели сапогами морпехи. Навстречу с многометровой каменной каланчи с ревом летели каменные ядра, мушкетные пули и даже тяжелые стрелы крепостных арбалетов. Михаил случившееся потом толком уже и не помнил. Он бежал вперед, стрелял из пистолей, метал кругляши гранат, рубил топором. Пинал ногой какую-то деревянную рухлядь, обливаясь потом, тащил ядра для орудия. Кажется, что-то кричал. Очнулся боярыч лишь тогда, когда в паре шагов от него раздался громкий выстрел из пистоля и сразу же вскрикнул его командир. Тот момент у него буквально отпечатался в голове. Михаил увидел, как командира резко развернуло в сторону, а от его головы во все стороны брызнула кровь. После тот медленно сполз по стене и завалился на каменный пол…

С того дня Михаил стал бессменным дежурным охранником возле своего командира. Едва ли не целыми днями он был возле него, изредка доверяя свой пост кому-нибудь из морпехов. Правда, все это прошло мимо меня. С момента того выстрела я был в беспамятстве, которое, к счастью, продолжилось недолго…

Мое пробуждение прошло буднично и совсем незаметно. Я открыл сначала один глаз, потом второй. Затем появился слух, который тут же наполнился чьим-то нудным плаксивым бормотанием. Оно было настолько противным, что начало меня доставать. Об этом я, собственно, и решил сказать.

– Блин, сколько же можно?! Башка и так раскалывается от твоего бормотания. Замонал уже.

Из дальнего угла раздался странный грохот; видимо, кто-то свалился от удивления или испуга.

– Боярыч, ты, что ли?! Ну у тебя и рожа. Увидишь, в штаны навалишь. Ты чего? Ты чего, говорю? Слышишь?! Чего меня лапаешь, как девку? Я ведь не из этих…

Однако боярыч с перекошенным от радости лицом продолжал с силой трясти меня. Некоторое время он не мог произнести ни слова. Только лишь ощупывал меня руками: голову, руки, грудь.

– Господи, командир очнулся, – наконец, дрожащим голосом произнес он. – Не чаял уж совсем. Думал, так и преставишься во сне-то. Ты же не дышал почти. Сердечко еле-еле тюкало…

– Что же вы, дурни, меня раньше времени хороните? – хрипло рассмеялся я. – У меня на роду написано, что не в постели помру я. Тем более на небеса нет мне хода, – сдуру бросил я и сразу же наткнулся на остекленевший взгляд боярыча. – Господь мне в картишки проигрался в пух и прах. Обозлился на меня. Лаялся очень сильно. Сказал, чтобы теперь я маялся на земле целую вечность.

О своей шутке я почти сразу же пожалел, увидев ломанувшегося прочь из избы боярыча. Когда же он вернулся вместе со священником и лекарем, оправдываться было уже поздно. Правда, через пару дней, будучи под хмельком, он несколько раз спрашивал у меня про это. Все пытался вызнать, в какую игру с Богом я играл. Видимо, хотел заранее потренироваться…

Оказалось, в бессознательном состоянии я валялся почти пять дней. Лежал натуральным бревном все это время, ни на что не откликаясь. Думаю, меня только чудом не похоронили.

Столь долгое лежание в отключке не прошло для меня бесследно. Я очень обессилел. С трудом поднимал руки, поворачивал голову. О том, чтобы подняться, вообще не было разговора. Сейчас меня можно было лишь осторожно кантовать, как деревянный контейнер с хрупким содержимым.

– Давай-ка, братка, рассказывай последние новости, – улучив момент после очередной кормежки, когда мне с ложечки вливали в рот наваристую похлебку, спросил я. – Чую, многое случилось.

Боярыч при этих словах как-то странно посмотрел на меня. После чего тут же выгнал фигуристую девку, кормившую меня, и крепко захлопнул дверь за ней.

– Столько всего случилось, командир, что все и не рассказать, – начал он негромким заговорщическим голосом. – Слухай.

Оказалось, за эти пять дней вокруг меня развернулся настоящий бразильский сериал, который, к счастью, уже закончился сам собой… Сначала мои пьяные откровения стали известны царю и его ближнему кругу. После мое сбывшееся предсказание о рождении царского наследника уже разошлось широким кругом. Пошли самые фантастические слухи, в которых как только меня не называли: и спящим пророком, и дьявольским отродьем, и великим спящим, и говорящим с Богом. С того дня около моей постели круглыми сутками дежурили два писаря, записывавшие каждый мой чих и вздох. Вокруг избы стал лагерь с морпехами, которые в каждого мимо приходящегося человека тут же целились десятками пистолей и штыков.

Еще более необычными были другие новости. Во-первых, царь, вдохновленный моими предсказаниями, забрал у своей супруги сына и решил его воспитывать сам. Говорят, теперь младенца его кормилицы таскают всюду за царем. Во-вторых, ни в какое Великое посольство Петр не отправился. Сейчас он носился по стране и пинками, оплеухами и деньгами помогал развиваться российской промышленности, прежде всего, военного назначения. За границу же отправились сотни вербовщиков, со строгим наказом любыми путями нанимать для временной работы или постоянного места жительства в России любых умелых мастеров – корабелов, шкиперов, капитанов, сержантов, пушкарей, оружейников, ювелиров, горных дел мастеров, учителей, коноводов, шорников, кузнецов, виноделов, астрономов… От услышанного перечня мастеров, которых Петр решил завезти в страну, я чуть в ступор не впал. В-третьих, у меня отобрали большую часть моих морпехов, которых царь намеревался поставить сержантами в срочно формирующиеся полки так называемого нового строя.

Под впечатлением этих новостей я находился больше суток. После началась тягомотная рутина, заполненная скучными однообразными днями. Утром меня обмывали теплой водой, кормили наваристой кашей. После усаживали в кресло на крыльце, откуда я любовался на речку и растущий вдалеке лес. Ближе к обеду приходил боярыч и делился со мной новостями, которых, как правило, в нашем глухом углу не было. Он же садился со мной обедать, после чего вновь куда-то убегал. Подремав с пару часов, я немного расхаживался. Обычно мне удавалось сделать десятка два или три шагов по избе. Затем я снова ел. Словом, почти без всяких изменений это повторялось день за днем…

Однако в один прекрасный день все изменилось. В то утро я хандрил. Точнее, дичайшая тоска грызла меня уже третий или даже четвертый день. Мне все осточертело до такой степени, что пропал аппетит и нарушился сон. Я не понимал, что делать дальше. Мои идеи с помощью военных придумок вырваться в число первых лиц государства и превратиться в более или менее самостоятельную фигуру сейчас казались детскими и даже глупыми. Получилось, что, напрягая жилы, в течение двух месяцев я толком ничего не добился. Мои военные изобретения – дымовые и горчичные гранаты, пороховые ракеты и так далее – в лучшем случае считались невиданными диковинами, а в худшем – глупым способом потратить государственные средства. Даже мой броненосец, эффективность которого не нужно было никому доказывать, сейчас одновременно гнил и ржавел у причала в Архангельске, никому не интересный и не нужный. Огнеметом, смешно сказать, вообще никто не заинтересовался. Генерал Гордон, рассказал боярыч, долго выхаживал возле моего огнеметного орудия, снятого с броненосца. После махнул рукой и пробурчал что-то против нечестного, порочащего настоящего воина, оружия. Мол, солдат должен добыть победу только штыком и мушкетом. Словом, я едва ли не целыми днями лежал в постели и мучительно думал, что теперь делать.

В тот день на меня накатило особенно сильно. Дико захотелось домой, увидеть своих близких, оказаться в знакомой с детства обстановке. Боже, это было какое-то непередаваемое чувство гнетущей тяжести, с силой сосущей меня изнутри. Хотелось выть и рычать, бросаться на стены.

– Блин, как же мне паршиво-то, – со стоном прошептал я, с отвращением сметая со стола кувшин с остатками браги. – И от этого толка нету. Черт, как же я ненавижу эту проклятую картину…

Видит бог, если бы мне сейчас каким-то чудом в руки попалась та самая картина-портал, я бы исступленно стоптал ее, а остатки сжег и развеял пепел. Эта чертова картина физически уничтожила всю мою жизнь, превратив в скитальца вне времени и пространства.

– Черт все это побери! – от души пнул я лавку и едва не отбил ногу. – Задолбало все.

Вдруг мой бешеный взгляд остановился на беленой стене мазанки. Тут меня переклинило, и я, схватив с давно уже остывшей железной жаровни первый попавшийся уголек, начал рисовать. Размашистыми резкими движениями вывел ровные линии, затем сменившиеся на изломанные. Истончившийся уголек тут же менял на новый и снова бросался рисовать. Я не знал, что рисую и почему рисую. Словно что-то двигало моей рукой, подсказывая, куда и как направить черную линию дальше.

Я не помню, сколько продолжалось это сумасшедшее действо. Когда же все это схлынуло, я обессиленно рухнул на холодный деревянный пол, чувствуя себя выпотрошенным и выжатым как лимон.

– Что это было такое? Блин, что это за дерьмо? – еле слышно бормотал я, пытаясь собрать глаза в кучку. – По ходу, крыша, у меня потекла окончательно. Черт! Что это еще такое? – Я поднял голову к стене и оторопело уставился на то, что нарисовал. – А-а-а! Мать вашу! Это опять она! Нет! Нет! Не может быть!

С глиняной поверхности, выкрашенной побелкой, на меня смотрело черно-белое спящее море и уходящий вдаль парусник, укутавшийся в белоснежную громадину парусов. Со смешанным чувством ненависти и надежды я впился взглядом в картину, буквально ощупывая глазами каждую ее черточку. Я узнал ее! Пусть холстом здесь была беленая поверхность стены, покрытой глиной, а красками служил обыкновенный уголек. Это точно был «Штиль» Айвазовского! Проклятая картина, отправившая меня в бесконечное перерождение жизней!

– Она… – скрип моих зубов, казалось, был слышен и на улице. – Я рву задницу, мочу людей направо и налево, чтобы найти картину-портал. Из-за нее меня один раз рвали на дыбе, два раза резали ножами наемные убийцы, один раз расстреливали перед строем из пулемета, сжигали в кабине штурмовика… Блин! А-а-а! Я же мог ее просто нарисовать! Мать вашу! Я ее мог нарисовать своими руками! А-а-а!

С улицы, услышав мои дикие вопли, уже ломились морпехи. Боярыч, вопя от ярости, рубил топором ставни. Кто-то стал палить из пистоля. Правда, все это я уже не слышал. Все мое внимание захватила Она! Картина, подобно гомеровским сиренам, звала меня, обещая возвращение домой.

– Домой, домой, – кивал я сквозь слезы, лившиеся из глаз. – Я возвращаюсь домой.

С хрустом выбив ставни и вломившись через окно внутрь, боярыч с ужасом увидел, как меня окутывало яркое сияние. Я же, виновато улыбнувшись, прошептал:

– Прощай, братишка. Я возвращаюсь домой. Надеюсь…

Content

Руслан Ряфатевич Агишев
Диверсант Петра Великого

Пролог

Глава 1. В новом теле

Глава 2. Первые шаги

Глава 3. Знакомство с царем Петром

Глава 4. Заговорщики наносят удар

Глава 5. Час икс

Глава 6. Я собираю свою команду

Глава 7. Первые победы

Глава 8. Удивил – победил

Глава 9. Новое задание – новые проблемы

Глава 10. Рождение морпехов

Глава 11. Грабь награбленное

Глава 12. Крещение кровью

Глава 13. Истина где-то рядом