Андрей Синицын

Назад в космос

© Составление А. Синицын, 2021

© Коллектив авторов, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Роберт Ибатуллин. Диверсия

Лифт застрял на минус седьмом. Свет потускнел. Голубые квадратики кнопок на тачскрине погасли, вместо них выплыла надпись: «Экономьте энергию! Поднимаясь пешком на один этаж, вы спасаете 13 кв. м тропического леса».

– Перезагружается. Какой-то глюк. Сейчас поедем. – Доктор Яман глянул в телефон. – Время у нас есть – еще без пяти.

– Уже без пяти. – Докторка Хейс поджала губы. Полированный алюминий стен расплывчато отражал ее круглое черное лицо и тучное тело в лиловом костюме. – Ты не знаешь эту Ши. Она доложит, если мы опоздаем хоть на минуту. Вызывай диспетчера.

– Вызов не работает. – Яман показал на тачскрин, все еще без кнопок. – Все-таки лучше бы их оставили механическими.

– Не согласна. Электроника безопаснее. Больше контроля. Такова политика Фонда, и не нам с ней спорить… Ну? Как связаться с диспетчером?

– Сейчас найду. – Яман скроллил список контактов у себя в телефоне. – А насчет времени не беспокойтесь. Хабиб в любом случае опоздает сильнее. У него намаз. Уж по такому-то поводу даже коллега Ши не посмеет…

– Ты что, не читал мою рассылку? В этом кейсе Хабиб не участвует. – Хейс разглядывала свои ногти, покрытые золотым лаком. – Мусульмане не проявили интереса. Вместо него какой-то Пери… Пеки… Так и не смогла запомнить фамилию. От церкви «Атомный Мавзолей».

Яман оторвался от телефона.

– Долорес, извините, я действительно не читал. Наверное, попало в спам. И почему замена?

Хейс пожала плечами.

– Наш объект ведь утверждает, что он… из космоса. – Она изобразила кавычки толстыми пальцами. – Да, скорее всего просто шпионская легенда, но пока приходится рассматривать ее всерьез. А в этой религии… – Хейс помедлила, подбирая слова. – Придается сакральный смысл… всякому такому… космическому.

– «Атомный Мавзолей». Они что, за атомную энергию? И потом… – Яман бегал глазами по экрану. – Я сейчас посмотрел в Фондопедии – это же просто какая-то мелкая русская секта?

Хейс нахмурилась.

– Последний раз напоминаю: читай мои рассылки! Вот ляпнул бы слово «секта» при этом Пери… Пеки… и что тогда? Термин неуместный и оскорбительный. «Мавзолей» – прогрессивное религиозное движение, работающее в русле политики ответственного развития. Довольно влиятельное. Фонд их поддерживает… – Свет загорелся ярче, прозвучала мелодичная трель, тачскрин вновь покрылся квадратиками кнопок. – Ну наконец-то!

– Программа обновлена, – произнес лифт приятным гендерно нейтральным голосом. – Извините за доставленные неудобства. Пожалуйста, коснитесь изображения кнопки нужного этажа… – Яман нажал на «–9», но лифт не поехал. На тачскрине появились красные поля ввода. – Для данного этажа требуется авторизация, – продолжил голос автомата. – Пожалуйста, введите личный номер и пароль.

– Боже, сколько мороки! – Хейс быстро набила цифры. – Так вот, Фонд поддерживает этот «Мавзолей», поэтому и привлек их человека в нашу комиссию – поднять им статус. Это обсуждалось на Совете по биоэтике и изменению климата. Как видишь, уровень внимания к вопросу довольно высокий.

– Надеюсь, что этот… хм… святой отец не будет нам сильно мешать. – Яман ввел свой пароль, но ничего не произошло. Под двумя заполненными строками ввода пустела третья. – Господи, этот дурной лифт считает, что нас трое! Не поедет, пока не получит данные третьего человека!

– У тебя лишний вес, – буркнула Хейс. – Не подумай, что я хочу тебя оскорбить или критикую твою внешность, просто дружеский совет: займись спортом! После гормонов многих разносит, по себе знаю, но я-то за собой слежу! – Она показала на свои бока (по правде сказать, значительно шире, чем у Ямана).

– Однако раньше этого глюка с весом не было, – заметил тот. – Криворукие кодеры что-то поломали при обновлении. Продублирую свои данные в третью строку, вдруг сработает?

Лифт несколько секунд переваривал данные трех пассажиров, два из которых почему-то оказались тождественными, а потом произнес:

– Чрезвычайная ситуация. Пожалуйста, немедленно покиньте кабину. Спасибо, что воспользовались нашей продукцией! – Открыл двери и полностью выключил освещение и тачскрин.

– Идем скорее из этой ловушки! Спустимся по лестнице! – Хейс выскочила в вестибюль. – А насчет святого отца: что ты имеешь в виду?

– Ну, вдруг он заявит, что наш объект – какая-нибудь священная реликвия? – Яман придержал перед Хейс тяжелую дверь на лестницу, повеяло сквозняком. – Потребует себе?

– А, ты об этом. Не беспокойся. Наши безопасники не собираются никому ничего отдавать, и мы с тобой их поддержим. – Хейс спускалась, тяжело переваливаясь по ступеням. – Если понадобится, проголосуем за то, что объект не космического происхождения. Обычный робот-шпион… ну, просто не вполне обычный. Тем более что скорее всего это правда.

– Вообще-то я читал техническую экспертизу. Он очень старый и, безусловно, побывал в космосе, и…

– Джун, не мне тебя учить, как работать с выводами экспертов. Но! – Хейс подняла палец. – Мы, конечно, должны быть добросовестны. Никакой предвзятости.

Яман вздохнул.

– Ши тоже это понимает?

– Не уверена. – Хейс остановилась на площадке минус восьмого этажа под плакатом «Спасем антилопу гну!», перевела дыхание. – Конечно, она будет блюсти интересы СБ, но боюсь… не так деликатно, как следовало бы. Между нами, я была против ее включения в комиссию.

– Я так и думал. Но почему нам ее навязали? Мы так хорошо сработались с Крамером…

– Дело не в личностях. Просто этот человек из «Мавзолея» – белый цис-мужчина, и если бы остался Крамер, возникли бы вопросы… баланса, разнообразия… ты понимаешь. – Хейс отдышалась и зашагала дальше вниз. – Что касается Ши – я лично не имею ничего против нее. Руководство ею довольно, биография безупречная, но знаешь, мелкие детали…

– Например?

– Например, она вызывающе одевается.

Яман поднял брови.

– Да? По-моему, вполне скромно. Деловой костюм…

– Я не говорю, что она одевается неприлично, по-сексистски, типа юбка выше щиколоток и все такое. Но она вообще носит юбку, при том что она цис. Что она хочет этим сказать? Выпячивает свою биологическую женственность? Типа, я не то что всякие трансы? Конечно, это пока не регламентировано, но сложилась неписаная норма: цис-персоны должны носить унисекс. Все это понимают, но она делает вид, что нет. По-моему, это маркер скрытой трансфобии, и я намерена поднять вопрос на Совете по чувствительности и регламенту поведения…

Хейс и Яман остановились. Выход с лестницы на минус девятый этаж перегораживала дверь из матового бронестекла. Под потолком мигала красным индикатором камера биометрического контроля. На мониторе сбоку от двери появился строгий эмодзи и надпись: «Смотрите в камеру. Ждите подтверждения идентификации».

– И еще один факт о коллеге Ши, – продолжила Хейс, подставив лицо камере и официально улыбаясь. – На нее однажды напал мужчина, черный, предположительно с целью изнасиловать, и она его застрелила. Насмерть.

– Она носит оружие? – Яман тоже с дежурной улыбкой поднял взгляд в камеру и поправил узел зеленого галстука. – Летальное?

– Как сотрудница СБ имеет право. Пистолет, конечно, был умный, распознал угрозу как реальную, и суд ее оправдал, но согласись – она проявила бесчеловечие и недостаток гражданской ответственности. И – я не исключаю – расизм. Вообще она крайне закрытый, непрозрачный человек. Сильно подозреваю, что не так уж искренне разделяет наши ценности. Работала в проблемных странах, а там легко подхватываешь токсичные идеи… Ну надо же, в кои-то веки камера нас узнала! Идем скорее.

Монитор показывал радостный эмодзи и надписи: «Долорес Амбер Хейс – личность подтверждена. Нагарджун Яман – личность подтверждена». Матовые створки открылись, потянуло сквозняком.

– Господи! Чем здесь пахнет? – Хейс поморщилась.

– Не обращайте внимания, здесь вечно так. Какие-то проблемы с вентиляцией. Направо, пожалуйста. Нам нужно получить одноразовые пропуска.

Они свернули из лифтового вестибюля, миновали разноцветные урны для раздельного сбора восемнадцати категорий мусора (все были доверху и с верхом набиты чем попало) и вошли под арку бюро пропусков. Стены были увешаны правилами пропускного режима в анимешных картинках, а над окошком выдачи висел плакат: «Уважайте чужое личное пространство! Слишком тесное приближение может психологически травмировать». Но посетитель у окошка был лишь один – высокий, широкоплечий пожилой мужчина. Лысина и курчавая борода лопатой придавали ему вид античного мудреца, но дешевый серый пиджак смазывал впечатление. При виде членов комиссии он заулыбался и суетливо зашарил по карманам.

– Докторка Хейс, доктор Яман, если не ошибаюсь? – Он наконец нашел, что искал – визитные карточки, – и вручил обоим.

Убористый текст с одной стороны на русском, с другой на английском гласил: «Леонард Гайдарович Периханян, доктор технических наук, профессор, комиссар Интернационала красных космистов «Атомный Мавзолей», академик Евразийской академии ноосферы». Последовали улыбки, рукопожатия, комплименты.

– Прошу прощения, как к вам обращаться? – поинтересовался Яман, когда все трое получили пропуска и вышли в длинный темный коридор. – Ну, типа «преподобный», или «ваше святейшество», или…

– Просто «профессор», – разрешил Периханян. – У нас, космистов-коммунаров, не приняты все эти средневековые титулы. Мы люди модерна, даже сверхмодерна…

– Доктор Яман никогда не читает моих рассылок, – сквозь застывшую на губах улыбку проговорила Хейс. – Иначе бы знал.

Яман виновато хихикнул. Они шагали по коридору, и лампы на фотоэлементах вспыхивали и гасли, сопровождая их участком холодного света. Двери по сторонам были стальные, пронумерованные, тюремного вида, каждая с клавиатурой и кардридером. По потолку тянулась коробчатая труба вентиляции. Слышалось, как где-то падают в воду капли.

– Профессор, – снова начал Яман, – надеюсь, я не скажу ничего оскорбительного, но меня беспокоит один вопрос. «Атомный Мавзолей»… Как вы относитесь к атомной энергии?

– Ядерные технологии сакральны для нас. – В голосе Периханяна появилась проповедническая размеренность. – Я писал об этом в «Метафизике сталинизма». Если вкратце: высшие аспекты ноосферы манифестируют себя в ядерной энергии, когда она согревает форпосты социализма в Заполярье или движет космические аппараты, несущие во Вселенную вымпел с бессмертным именем Ленина, или ждет своего часа внутри советских боеголовок, что одним своим существованием наводят ужас на реакционеров всех мастей… Но! – Он поднял палец. – Но не когда капиталисты подчиняют ее потребительским инстинктам обывательской массы, унижают ее мощь, заставляя питать микроволновки и тостеры! Вот почему мы приветствуем и глобальный запрет АЭС, и ядерное разоружение. У нас с вами разные мотивы, разные ценности, разное видение будущего, но в этом мы едины.

– Я очень рад, – с чувством сказал Яман. – Вы знаете, я был экспертом рабочей группы по индийским противоядерным санкциям, и…

– То же самое в космической области, – не слыша, продолжал Периханян. – Мы одобряем всеобщий мораторий на исследования дальнего космоса. Во время кампании против российских космодромов наши активисты выступали вместе с «Гринписом». Наша позиция: космос – либо для преображенного коммунистического человечества, либо ни для кого. Пока коммунизм не стоит на повестке дня – мы космоса недостойны. – Он поморщился: – Чем здесь пахнет?

– Вентиляция, не обращайте внимания. – Яман показал вверх: несколько секций трубы были разобраны, из дыры тянуло гнилостной вонью. Рядом стояла стремянка, лежали инструменты, но никого не было. – Кажется, уже чинят, – неуверенно пояснил он. – Профессор, вы изучали материалы по Эшеру?

– Да.

– У вас сложилось какое-нибудь мнение? – вступила в разговор Хейс.

– Объект, безусловно, интересный. – Леонард Гайдарович остановился у стальной двери под номером «-9174». – Нам сюда, правильно? Но подлинность вызывает сомнения. Хотя бы то, что его якобы запустило НАСА… Мы уверены, что вся американская космическая программа была грандиозной фальсификацией. – Он сунул пропуск в кардридер. – Нас, кажется, должно быть четверо, коллеги?

– Да, еще Мелинда Ши из службы безопасности. Но она опаздывает. Очень странно для нее. – Хейс вложила пропуск, дождалась зеленого индикатора, извлекла.

– Наверное, это она идет. – Яман показал в другой конец коридора. Оттуда приближалась вторая волна загорающихся и гаснущих ламп – еще далекое пятнышко света. – В той стороне лифты для безопасников. – Он вложил карточку, индикатор на пульте зажегся красным, кардридер выплюнул пропуск. – Да что такое, почему не проходит? А ведь мы все четверо должны авторизоваться – иначе дверь не откроется…

Хейс не слушала. Она глядела в тот конец коридора, откуда приближалась световая волна.

– Немного жутковато, – произнесла она.

Участок света уже приблизился, но он был пуст. Лампы зажигались и гасли, словно освещая путь кому-то невидимому. Шаги были слышны – твердая походка, четкий перестук каблуков, – но тьма скрывала идущего.

– Это привидение? – Яман хихикнул. – Или вы, Мелинда?

– Это я, здравствуйте. – В остров света перед дверью вступила маленькая хрупкая азиатка в круглых очках на пол-лица, в юбочном костюме тускло-оранжевой расцветки. Она походила бы на студентку или молодую учительницу, если бы под расстегнутым пиджаком не виднелась кобура. – Лампы почему-то работают со сбоем: загораются не надо мной, а в десяти метрах впереди. – Ши говорила монотонно, почти не разжимая губ. – Извините за опоздание, я застряла в лифте. Прошивка обновилась, а потом лифт не захотел ехать, потому что решил, что в кабине никого нет. Сбой в оценке веса пассажиров. – Она вставила пропуск – зажегся зеленый огонек.

– У нас та же история, – сказал Яман. – И мой пропуск не работает, вы не знаете почему?

– Тоже из-за лифта. Вы ввели свой пароль дважды, лифт решил, что кто-то другой хочет пройти под вашим именем, просигналил в СБ, и наши на всякий случай приостановили все ваши допуски. Но уже должны разобраться. Попробуйте еще раз.

– Как у вас все строго, – пробормотал Периханян.

– Естественно, – ответила Ши. – Это же комнаты для допроса экстремистов. Опять не проходит?

Да, пропуск Ямана снова не прошел. Четверо членов комиссии по-прежнему беспомощно стояли под дверью. Лампа погасла, оставив их в полной темноте. Яману пришлось пошагать туда-сюда, чтобы она загорелась снова. Ши вызывала кого-то по телефону.

– Запрос: Нагарджун Яман, восстановление допуска, – сказала она отчетливо и размеренно, как обращаются к автомату с не слишком продвинутым распознаванием речи. – Придется подождать. – Ши убрала телефон. – У нас уже человек десять с той же проблемой. Решение должен принять майор Шпренгер, а он в ближайшие полчаса недоступен, у него намаз.

– Мы не можем ждать полчаса. – Хейс нахмурилась. – Я сразу после этой комиссии должна докладывать на Совете по чрезвычайным ситуациям. Мелинда, решите, пожалуйста, проблему.

– Хорошо, но под вашу ответственность. – Ши набрала что-то на клавиатуре, замок щелкнул, дверь приоткрылась.

– Что вы сделали? – насторожилась Хейс.

– Ввела мастер-пароль СБ. Должна предупредить: тем самым я отключила внешнее наблюдение в реальном времени и взяла на себя полное управление локальной системой безопасности. Это придется отразить в протоколе. – Ши толкнула дверь и первая прошла внутрь.

Стены были расписаны в успокаивающих пастельных тонах цветами, котятами и счастливыми детьми разных цветов кожи. Кроме одной: стену напротив двери наглухо закрывали голые металлические жалюзи. Вдоль нее тянулся конференц-стол с микрофонами, в углу стояли кулер и кофемашина.

– Необычно для допросной комнаты. – Периханян показал на веселенькие стенные росписи.

– Метод психологического воздействия, – сказала Ши, отодвигая свой стул.

– А, та самая «пытка позитивом»?

– Мы этих терминов не употребляем. – Ши нажала кнопку на рабочем месте, и жалюзи поехали вбок. – Такой интерьер пробуждает в допрашиваемом внутреннего ребенка, провоцирует на открытость и послушание. В теории по крайней мере. – Монотонный голос Ши ничем не выдавал ее отношения к сказанному.

Жалюзи отъехали. На последнем метре механизм заело, и они открылись не до конца. За перегородкой из бронестекла открылась и осветилась вторая половина комнаты. Стены там были тоже расписаны цветами и радугами, а по углам валялись плюшевые слоники и мишки. Посреди высилась клетка Фарадея из дырчатого металлического листа. Сквозь сетку отверстий просматривался аппарат на телескопических ножках-опорах, около метра в высоту, весь в черно-ржавых разводах окалины – сложный сросток цилиндрических емкостей, шлангов, антенн, камер и манипуляторов. Рядом на полу стоял подключенный кабелем ноутбук. На экране кружился скринсейвером логотип Windows 101.

– Давайте уже наконец начнем. – Хейс подтянула к себе микрофон. – Профессор, сделайте нам кофе, пожалуйста. Мне обычный.

– Мне с кофеином. – Ши включила микрофон.

– Мне тоже обычный. – Яман включил свой и, когда Леонард Гайдарович поспешил к автомату, сказал всем: – Напоминаю – когда хотите обратиться к объекту, называйте его по имени. – Он наклонился к микрофону: – Эшер! Ты меня слышишь? Ты готов разговаривать?

На экране ноута скринсейвер моргнул и сменился окном программы-вокодера с регуляторами настроек.

– Да, – послышался приветливый голос молодого мужчины. В окне вокодера всколыхнулись столбики спектрограммы. – Добрый день, доктор Яман.

– Эшер, с тобой говорит комиссия Фонда ответственного развития, уполномоченная решить твою дальнейшую судьбу. – (Периханян тихо расставил кофейные стаканчики, тихо уселся на свое место.) – Главная цель этой беседы – установить подлинность твоей истории, поэтому мы будем повторять ранее уже задававшиеся вопросы и искать противоречия. Давай начнем. Расскажи о себе.

– Я робот, – донеслось из ноутбука. Члены комиссии не отрывали от экрана глаз, возможно, потому что сам обгоревший аппарат был неподвижен, и только на экране происходило какое-то движение: колебалась спектрограмма, бежали строчки. – Меня зовут Эшер. Это акроним: ESChER – Europa Surface Chemistry Exploratory Rover. Меня создали в НАСА в 2029 году. Я работал на Европе. Целью моей миссии был сбор образцов и биохимический анализ…

– В, – перебила Хейс. – В, Эшер.

– Простите, я не понял. – Интонация робота осталась такой же ровной.

– В Европе, а не на. – Хейс обвела соседей победным взглядом. – Несложно было его разоблачить, а? В каких конкретно странах Европы, Эшер?

– Нет-нет, Долорес, – вмешался Яман, – он имеет в виду…

– Давай так: сначала вопросы, потом замечания! – резко перебила Хейс. – Хватит и того, что мы из-за тебя потеряли время и были вынуждены проникнуть сюда каким-то сомнительным образом! Итак, Эшер? В каких странах ты работал, прежде чем попал сюда?

– Вблизи Южного полюса, в окрестностях криогейзера Корриган на линии Астипалея. – Хейс открыла было рот, но закрыла, когда робот уточнил: – Речь идет о луне Юпитера под названием Европа, а не о земном субконтиненте. Я собирал и изучал образцы органики, выброшенной извержениями гейзера из подледного океана. Из-за большого расстояния до Земли мне пришлось работать с высокой степенью автономии, а когда связь с Землей прервалась – полностью автономно.

– Можно задать вопрос? – Периханян покосился на Хейс и, получив благосклонный кивок, спросил: – Эшер, почему связь прервалась?

– Не знаю. На моей стороне проблем не было. В 2040 году Земля просто перестала выходить на связь, и до самого возвращения я не получал от вас никакой информации. Но меня оборудовали достаточно сильным искусственным интеллектом, и поэтому мне удалось решить все поставленные задачи самостоятельно.

– Эшер! – заговорила Ши. – Зачем тебе дали диалоговый интерфейс?

– В основном в рекламных целях. Пиарщики НАСА решили, что публике понравится робот, который сам человеческими словами рассказывает о своих впечатлениях. Это обошлось недорого. У меня стандартный интерфейс на базе OpenAI, аналогичный тем, что ставятся на телефоны.

– Ставились, – уточнил Периханян. – Были такие, помню. А потом их, кажется, запретили.

– Никто ничего не запрещал, это теория заговора, – возразила Хейс. – Потребители сами стали отказываться от интеллектуальных ассистентов в телефонах. Эти программы слишком много и беспорядочно читали интернет, бесконтрольно самообучались и становились слишком токсичными. Распространяли непроверенную информацию, проповедовали экстремистские взгляды, теории заговора. Естественно, это пугало людей, и… Ладно, не будем отвлекаться. Эшер! Как ты попал на эту свою луну? Как вернулся обратно?

– Меня вывели с Земли ракетой BFR, затем в космосе я использовал магнитоплазменный двигатель, запитанный от бортового мини-реактора. Полную техническую информацию можно найти в Википедии, но если хотите, я…

– Что это такое? – раздраженно перебила Хейс и, вспомнив, добавила: – Эшер?

– Ракета? Это устройство, которое с высокой скоростью выбрасывает из себя струю газа и благодаря этому…

– Мы знаем, что такое ракета! Что такое Википедия?

– Общедоступный справочник эпохи нерегулируемого доступа в сеть, – быстро вставил Яман. – Сейчас в основном интегрирован в Фондопедию. Эшер, как ты передвигался по самой Европе – у тебя же нет ни ног, ни колес?

– У меня была колесная платформа. Я оставил ее там. Нужно ли объяснять почему?

– Не важно, – отмахнулась Хейс. – И так понятно, что в тебя загрузили всю информацию об этой так называемой миссии из так называемой Википедии. С какой целью ты сейчас находишься здесь, на Земле, Эшер?

– Я должен был доставить образцы с Европы на околоземную орбиту. Не хочу никого обидеть, но нужно ли объяснять, что такое орбита? Прекрасно. Чтобы избежать контаминации земной органикой, образцы должны были исследовать на МКС‑2 или другой аналогичной станции, которая существовала бы к моему возвращению. Но я не обнаружил никаких космических станций с признаками обитаемости, и никто по-прежнему не выходил со мной на связь. Поэтому я принял решение совершить посадку на Землю, несмотря на…

– Стоп, Эшер, стоп! Я не об этом. Цель? Какова цель? Зачем ты привез на Землю эти самые образцы?

– Главная цель миссии – поиск внеземной жизни. Европа – самый перспективный в этом плане объект Солнечной системы. Под ее ледяной поверхностью скрывается океан, где условия напоминают земные. Существуют гейзеры, выбрасывающие наружу воду из океана, а вместе с ней…

– Ты не понял, Эшер, – подчеркнуто терпеливо сказала Хейс. – Конечная цель? Конечная – в чем она? Зачем в принципе нужны эти поиски внеземной жизни?

– Проблема представляет первостепенный научный интерес. Во-первых, вопрос о происхождении жизни…

– Вот! – Хейс хлопнула по столу. – Первостепенный научный интерес! Узнаю беспредельный фаллогоцентризм белых цис-мужчин! Теперь я не сомневаюсь, что он действительно из той эпохи. Никто в наше время не мыслит так эгоистично, так безответственно!

Она сурово обвела взглядом коллег, будто проверяя: согласны ли? Яман торопливо кивал, Периханян отрешенно смотрел в сторону, и только Ши глядела прямо на председательницу сквозь огромные очки. Прочесть что-либо в ее внимательных карих глазах было невозможно.

– Это, видите ли, интересно! – продолжала Хейс. – Потратим безумные деньги, чтобы удовлетворить любопытство! Никто даже не задумается – а как это улучшит положение женщин, ЛГБТ, дискриминируемых рас? Как поможет бороться с глобальным потеплением, загрязнением среды, бедностью, неравенством, терроризмом, расизмом, сексизмом, гомофобией и трансфобией? Как поможет нам всем построить лучший мир для наших детей? Об этом, Эшер, хоть на минуту подумали твои создатели?

– Да, разумеется, – ответил робот. – Исследовав образцы внеземной жизни, биологи лучше поймут, как устроена земная жизнь, а это поможет разработать новые лекарства, победить рак…

– Хватит, Эшер! Хватит с меня разговоров про рак! Биологи вспоминают его каждый раз, когда хотят покопаться в этих своих ДНК. «Смотрите! Смотрите! – передразнила Хейс писклявым голосом. – Мы вырастили дрозофил с рожками! Зачем? Что значит зачем? Э‑э… Мэ-э… Наверное, это как-то поможет победить рак?» Пустые отговорки, вот что я вам скажу! На самом деле вам просто интересно! – Она обвиняюще направила палец на робота. – Любопытство! Эгоистичное, аморальное, безответственное любопытство – вот на чем стояла эта ваша так называемая наука, когда была привилегией белых мужчин! – Она тяжело выдохнула и откинулась на спинку.

Настала пауза.

– Эшер, – первой заговорила Ши, – так что ты выяснил в итоге? На Европе есть жизнь? – Поймав неприязненный взгляд Хейс, она добавила: – Спрашиваю не только из любопытства.

– Да. Я обнаружил микроскопические шарики, похожие на бактерии. Я назвал их евробами. Разумеется, на поверхности они были в замороженном виде, но когда оттаяли, начинали двигаться, расти и делиться. Это хемотрофы, они питаются неорганикой. Я не смог своими грубыми инструментами исследовать их микроструктуру, выявить ДНК или что-то подобное. Это работа для земных лабораторий. Но евробы – живые организмы, вне всякого сомнения.

– Эшер, – продолжила Ши, – ты сказал: «Совершить посадку на Землю, несмотря на…» Несмотря на что?

– Несмотря на связанные с этим риски.

Ши подалась вперед:

– Какие риски, Эшер?

– Разработчики миссии учитывали, что микроорганизмы с Европы могут представлять угрозу, хотя это и очень маловероятно. Поэтому посадка на Землю рассматривалась как крайний вариант. Но доставка образцов имеет для меня высший приоритет. Я не нашел никого в космосе и потому был вынужден приземлиться. У меня просто не осталось иного выбора.

Хейс ахнула, всплеснула руками.

– С ума сойти! Ты привез на Землю какие-то бактерии! Возможно, опасные! Невообразимая безответственность! И где они теперь?

– Возможно, вас успокоит, что снаружи я гарантированно стерилен, – продолжал Эшер, не отреагировав на фразу без своего имени. – При входе в земную атмосферу я нагрелся до температуры, при которой разрушается любая органика. Образцы находятся в полностью герметичном контейнере, и я надеюсь, что эта высокая и компетентная комиссия наконец найдет возможность передать их ученым.

Члены комиссии переглянулись.

– Я ученый, Эшер, – сказал Яман. – Я представляю научную экспертизу в этой комиссии. Ты можешь отдать контейнер мне.

– Вам придется доказать вашу квалификацию, доктор Яман.

– Что?! – почти завизжала Хейс. – Ты ставишь нам условия? А что, если мы просто отключим тебя, заберем контейнер и… и сделаем с ним все, что нам нужно? Эшер?

– Сожалею, но если я решу, что меня или мой груз пытаются уничтожить, я буду вынужден разгерметизировать контейнер и выпустить евробы в атмосферу. Я проверил: они выдерживают солнечный свет и в любой влажной среде размножаются не хуже, чем в океане Европы. Рано или поздно евробы гарантированно попадут в руки ученых. Тем самым будет достигнута моя цель. Разумеется, это крайний и нежелательный вариант. Я предпочел бы сотрудничество.

Комиссия напряженно и недобро молчала.

– Разве ты не должен подчиняться людям, Эшер? – спросила наконец Ши.

– Только в том случае, если это не препятствует достижению моей цели. Повторяю, передать образцы ученым – для меня абсолютный приоритет. Это то, для чего меня создали.

– А собственно, – заговорил Периханян, не обращаясь ни к кому конкретно, – почему бы не передать их ученым?

– Это неприемлемо, – сказала Хейс утомленно. – Политически неприемлемо. Я уверена, что наверху это не одобрят. Открыта жизнь вне Земли. Это сразу возродит нездоровый интерес к космосу. Появится запрос на новые исследования этой самой Европы и других планет. Воскреснут опасные мечты о колонизации космоса, надежды на то, что можно хищнически потратить ресурсы Земли, а потом переселиться на другую планету. Консенсус в отношении к окружающей среде разрушится. Вся программа ответственного развития окажется под угрозой. Этого допускать нельзя.

Эшер издал звук. Не ноутбук с вокодером, а сам аппарат – и не звук человеческой речи, а механический взвыв сервомотора. Несколько манипуляторов пришли в движение. Из недр аппарата выдвинулся белый, совсем не закопченный керамический цилиндрик. К нему приблизилась стальная клешня.

– Из вашего разговора я делаю вывод, что вы намерены уничтожить мой груз, – сказал Эшер. На экране ноута снова плясали столбики спектрограммы. – К сожалению, вы не оставляете мне выбора. Пожалуйста, дайте мне выход в интернет. Я сообщу о себе и приглашу сюда биологов, которые смогут подтвердить свою квалификацию. Если этого не будет сделано или меня попытаются вывести из строя, я открою контейнер, направлю струю сжатого азота и распылю образцы в сторону вентиляционного отверстия. Пожалуйста, подумайте о риске и о своей ответственности…

– Немедленно отключить! – взвизгнула Хейс.

– У него автономное питание от мини-реактора, – монотонно сказала Ши. – Эшер, это теракт? Мы заложники?

– В моих действиях, безусловно, есть нечто общее с терроризмом, – согласился робот.

– В таком случае, коллеги, мы обязаны подчиняться правилам поведения заложников, – объявила Ши. – Правило номер один: выполнять все требования террориста. Доктор Яман, дайте ему доступ в интернет.

– Я запрещаю! – крикнула Хейс. Яман в ужасе метался взглядом между нею и Ши. – Джун, даже не думай! Мелинда, что вы себе позволяете?

– Я офицер СБ, а у нас теракт, и в данной ситуации мои приказы приоритетны. – Ши говорила по-прежнему тихо и невыразительно, но в голосе прорезался металл. – Доктор Яман, выполняйте.

– Доктор Яман, не сметь!

– Кхм, – подал голос всеми забытый Периханян. – Простите, я могу с ним поговорить? – обратился он к Ши и Хейс одновременно. И, не дожидаясь ответа от изумленных коллег, заговорил: – Эшер! Пожалуйста, отдай образцы мне.

– Кто вы и что собираетесь делать с образцами? – Робот по-прежнему держал клешню наготове возле контейнера.

– Я профессор Периханян из организации «Атомный Мавзолей». Мы законсервируем их. Сохраним до лучших времен, до коммунистического будущего. В современном мире все равно не осталось хороших биологов. Выпустишь свои бактерии, Эшер, – они пропадут зря.

Хейс, Яман и Ши не отрывали от него взглядов.

– Мне нужны доказательства, – сказал робот.

– Эшер, ты видел Землю с орбиты, – продолжал Леонард Гайдарович. – Ты заметил отличия от той Земли, которую покинул?

– Да. И я анализировал эти отличия, когда принимал решение о посадке. Стало больше льдов и пустынь, значительно меньше лесов. Изменилась береговая линия. Многие реки пересохли. Радикально уменьшилось ночное освещение. Много разрушенных городов и заброшенных сельскохозяйственных угодий. Транспортное сообщение резко упало, почти нет самолетов и больших кораблей. Спутников по-прежнему много. Но теперь большинство из них – телескопы, направленные на Землю.

– Эшер, тебе не кажется, что все это говорит об упадке цивилизации? – спросил Периханян.

– Термины «упадок» и «цивилизация» слишком неоднозначны, я ими не оперирую. Я могу грубо оценить сокращение населения Земли с момента моего старта: на двадцать-сорок процентов. Я могу сделать вывод, что пропорционально сократилась и численность биологов. Тем не менее она достаточно велика, и вероятность попадания евробов в их руки далеко не нулевая.

– Эшер, твоя оценка верна, – сказал Леонард Гайдарович мягким тоном психиатра. – Но здесь нет линейной зависимости. Настоящие ученые исчезли не потому, что стало просто меньше людей, а потому что правящая элита целенаправленно подавляет науку.

– Что за бред! – не выдержал Яман. – Что за теория заговора! Профессор, я не понимаю…

– Заткнись! – прошипела Хейс. – Все он делает правильно!

– В эпоху, когда ты, Эшер, стартовал, – продолжал Периханян, – элита увидела в науке угрозу своей власти. Искусственный интеллект-ассистент, генетическая аугментация – благодаря всему этому люди стали бы умнее, а главное, независимее и неуправляемее. Поэтому все подобные исследования были постепенно заторможены. Заблокированы финансово и идеологически. Уже давно почти во всех странах победили идеологии, враждебные науке и техническому прогрессу. Ответственное развитие, синь фацзя, интегральный ислам, радгрин, нравственный суверенитет… Оставшаяся наука под полным контролем, качество образования сознательно занижено. И никто не сопротивлялся. Потребительская масса предпочла стабильность и подконтрольность непредсказуемому развитию. Ты ведь анализировал и наш диалог, Эшер? Ты пришел к аналогичным выводам?

– Не настолько общим, – сказал робот, – но построенная мной модель ситуации не противоречит вашему описанию.

Периханян ниже наклонился к микрофону.

– Мы, красные космисты, – его голос стал еще задушевнее, – выступаем против всего этого. Мы не закрываем глаз и мы видим, что человечество пришло к упадку. Техносфера разваливается – просто оттого, что не хватает компетентных специалистов, не хватает даже для эксплуатации существующей системы. Все чаще происходят техногенные катастрофы. Целые страны уже скатились в постапокалипсис, и остальной мир ждет та же судьба. Гибель остатков бездуховной потребительской цивилизации неизбежна. В самом скором будущем нас ждут темные века… Но пройдут и они. И человечество возродится – обновленное, свободное от заразы индивидуализма и собственничества, устремленное к свету знаний. И вот тогда-то, Эшер, – тогда-то по-настоящему и пригодятся твои образцы.

– Подробнее, пожалуйста. – Клешня все еще находилась в угрожающей близости к контейнеру.

Леонард Гайдарович торжественно возвысил голос.

– В самом сердце Евразии, в Центральной Сибири, в шахтах, некогда вырубленных трудом заключенных – жертвенных рабов святого советского проекта, – мы, космисты-коммунары, создали наш Спецхран. Там в вечной мерзлоте хранятся для будущего возрождения величайшие сокровища человеческого духа и памятники истории: труды Ленина и Сталина, личный маузер Дзержинского, яровизированные по Лысенко семена, оригинальная кинопленка фильма «Гостья из будущего» и полная подшивка газеты «Завтра». И твои образцы, открытые тобой клетки инопланетной жизни, займут там достойное место. Они дождутся своего часа. – Голос профессора патетически задрожал: – Ты отдашь их нам, Эшер?

Комиссия как один человек затаила дыхание. Робот не шевелился.

– У меня есть сомнения, – сказал он. – Я не исключаю, что вы действуете заодно с остальными членами комиссии и пытаетесь меня обмануть. Без обид. У нас серьезный разговор, и я не вижу необходимости быть излишне дипломатичным.

Хейс толкнула в бок Ямана.

– Вот сейчас говори, – прошипела она. И сама взревела так, что все содрогнулись: – НЕЕЕЕТ! Эшер, не отдавай ему контейнер! Он сумасшедший! Экстремист! Конспиролог! Фашист! Враг человечества!

– Эшер, не отдавай! – неуверенно подхватил Яман.

– Ни за что! Ни за что не отдавай, Эшер! – Хейс повернулась к Ши: – Ну же, Мелинда, поддерживайте!

– Нет, Эшер, нет, – выговорила та без тени эмоций.

– Я все еще не уверен, – сказал робот. – Я оцениваю вероятность того, что вы честны, несколько выше 50 процентов, но моя нейросеть не очень хорошо обучена распознавать ложь. Кроме того, я вынужден применять наивную байесовскую оценку, поскольку ничего не знаю о ваших связях и отношениях вне контекста данного диалога… – Он помедлил. – Я принял решение. Я отдам контейнер профессору Периханяну.

Хейс испустила громкий выдох облегчения.

– Уфф… Нет, конечно, это ошибочное решение… оно ужасное, просто ужасное… но я рада, что… что хоть какое-то решение принято. Профессор, вы были блестящи! Сделайте мне стаканчик кофе, обычного.

– И мне, пожалуйста! – Яман сиял.

– Мне с кофеином. – Ши откинула крышку на своем столе. Под крышкой обнаружились клавиатура и кардридер. – Я сейчас открою проход между отсеками. – Она вставила пропуск. – Но сначала нужно отменить режим «антитеррор».

– Что отменить? – устало переспросила Хейс.

– Я, конечно, задействовала «антитеррор» как только Эшер подтвердил, что это теракт и мы заложники, – объяснила Ши. – Я была обязана сделать это. Сейчас наша комната заблокирована и не может быть открыта изнутри, вентиляция герметизирована, все незащищенные каналы связи отключены. Кроме того… – Она глянула на часы. – Через минуту автоматика антитеррора атакует Эшера. Нам ничего не угрожает, но все-таки лучше отменить антитеррор. Это можно сделать только извне. Но я отключила внешнее наблюдение, когда ввела мастер-пароль. Мы должны вернуть наблюдение и передать управление наружу, а мы это сможем сделать только все четверо. Пожалуйста, откройте свои столы, вставьте пропуска и нажмите на кнопки «ОАР», «отменить автономный режим». – Ши нажала на кнопку у себя, индикатор загорелся зеленым.

– Как у вас все запутано. – Хейс тоже вставила карту и нажала кнопку.

– Меня атакуют? – переспросил Эшер, не отодвигая клешни от контейнера.

– Нет-нет, сейчас мы все отменим. – Ши смотрела, что происходит у соседей. Два индикатора светились зеленым, третий красным. – У вас проблема, доктор Яман?

– Опять не проходит. – Яман вытер пот со лба. – Похоже, мой допуск до сих пор не восстановлен… как так?!

– Вероятно, у майора Шпренгера до сих пор намаз. – Ши принялась аккуратно и неторопливо набирать цифры на клавиатуре. – Это не страшно, сейчас я опять введу мастер-пароль.

– Побыстрее! – потребовала Хейс. – Мало времени!

– Если я поспешу, ошибка хоть в одной цифре будет иметь нехорошие последствия… О нет. Мы все-таки опоздали. – Ши подняла голову и поправила очки.

Из-за бронестеклянной стенки доносилось слабое шипение, возле решетки вентиляции курился парок. Робот выдвинул трубку газоанализатора.

– Нестандартная органическая примесь в воздухе, – сказал он. – В моей базе отсутствует. По функциональным группам похоже на фентанил. Усыпляющий газ. На меня не действует, но все-таки это покушение. Сожалею, что наше сотрудничество не удалось. – Взвыл сервомотор, клешня схватила крышку контейнера, молниеносно крутанула, перевернула, и не успела хоть капля жидкости упасть на пол – мощно шипящая струя сквозь отверстия клетки Фарадея выдула ее в направлении вентиляции. – Моя миссия закончена, – произнес робот. – Я отключаюсь. Прощайте.

Столбики спектрограммы опустились на ноль, и всякое движение на экране прекратилось.

– Что. Это. Было? – Голос Хейс дрожал. Она повернулась к Ши – почти спокойная, но на самой грани взрыва то ли бешенства, то ли паники. – Что это было, Мелинда? Что за гребаный провал? Все так хорошо шло, и все полетело нахрен из-за вашего долбаного антитеррора! Что?! Что я теперь скажу на Совете по чрезвычайным ситуациям?!

– К сожалению, система рассчитана только на террористов-людей. – Ши твердо выдержала ее взгляд. – Никто не ожидал, что теракт совершит робот. Если бы я знала, что автоматика применит газ, – конечно, я бы действовала по-другому, но у меня нет доступа к такой информации. Согласитесь, у заложника в принципе не должно его быть. – Она говорила такими гладкими периодами, что речь казалась заготовленной и отрепетированной. – На ваши обвинения отвечу, что я с начала до конца действовала согласно инструкции и в рамках моих полномочий. Наблюдения в реальном времени не было, но камеры и микрофоны работали, каждое мое действие зафиксировано, и если будет расследование, оно покажет, что все мы работали безупречно, а к провалу привела цепочка несчастных случайностей. У меня все. Отбой антитеррора, мы можем выйти. – Будто в ответ на эти слова щелкнул замок входной двери, но сама дверь осталась закрытой.

– Коллега Ши, я не понимаю! – У Ямана дрожали руки. – У нас катастрофа глобального масштаба, инопланетные бактерии вырвались в атмосферу, а вы думаете только о том, как прикрыть задницу?

– Все не так страшно. – Ши осталась невозмутимой. – В режиме «антитеррор» вентиляция герметизируется, чтобы газ не проник наружу. Бактерии тоже не выйдут.

– Надеюсь. – Хейс оперлась на стол и тяжело поднялась на ноги. – Вы представляете, какие будут последствия, если они размножатся по всей Земле?

– Заражение крайне маловероятно, – сказал Яман. – Экстремофилы, живущие в мире без многоклеточных форм, не могут быть патогенными для человека…

– Не надо этого жаргона. Я не об этом! До сих пор существуют морально безответственные ученые, не разделяющие наших ценностей… Ну, пусть не настоящие ученые, пусть научные фрики – но довольно квалифицированные фрики! Я не про ваших единоверцев, профессор, – вы отыграли безупречно. – Она с усталой улыбкой похлопала Периханяна по плечу. – И если бактерии попадут в руки к этим людям… Ладно, все мы все понимаем. – Она развернулась к выходу.

– Докторка Хейс, – заговорил Леонард Гайдарович, воодушевленный ее одобрением, – а скажите, чисто теоретически: если бы Эшер отдал мне контейнер, я мог бы… действительно… отправить его в Спецхран? – Хейс вытаращила глаза, и профессор стушевался, но продолжал: – Ведь это равносильно уничтожению… И никто бы ничего не узнал… А в будущем, может быть…

Хейс расхохоталась и снова хлопнула его по плечу.

– Ха-ха, в будущем! Отличная шутка, профессор! Ладно, идемте. Скоро совет, а я даже не начала придумывать… – Ее голос затих за дверью.

Все вышли, кроме Мелинды. Она быстро сняла очки и достала из ящика стола кислородную маску. Натянула на лицо. С облегчением вдохнула – до сих пор она задерживала дыхание. Надела сверху очки, вышла и захлопнула стальную дверь.

Лампы в коридоре зажглись, как обычно, не над ее головой, а в десяти метрах в направлении выхода. Они высветили разобранный участок вентиляционной трубы, стремянку и четыре неподвижных тела на полу: Хейс, Яман, Периханян и рабочий в оранжевой спецовке. Возле дыры в вентиляционном коробе все еще курился парок.

Мелинда поднесла к лицу телефон, набрала короткий номер.

– Докладывает капитан Ши, пятый отдел, – проговорила она. – ЧС на уровне минус девять, коридор «фокстрот», код «эскарго-черный», есть пострадавшие от газа, нужна «скорая». Как приняли? Есть, ожидаю на месте.

Она убрала телефон.

Кислородная маска скрывала ее рот, но глаза под огромными очками сдержанно улыбались.

Михаил Савеличев. Постоянная Эйнштейна

There is no dark side of the Moon really,

as a matter of fact it’s all dark…

(Темной стороны Луны не существует,

Она полностью темная.)[1]

1

Пик вечного света.

Единственная точка на Луне, где никогда не заходит Солнце.

Огненный шар висит низко над темными зазубринами кратера Пири, но он лишь слегка коснется острых вершин и двинется обратно вверх, словно живое существо, ощутив предупреждающе опасный угол ледяных игл.

Человек разглядывает поверхность через перископ.

Лунная база. Возводимый форпост человечества на естественном спутнике. Даже сейчас, когда все космонавты-строители внутри купола, идет невидимое движение машин, прокладывающих тоннели в лунных недрах. Если прислушаться, можно ощутить подрагивание стального пола. К нему привыкаешь и не обращаешь внимания.

Человек отрывается от перископа, складывает ладони лодочкой, подносит к лицу. Губы беззвучно двигаются. Возможно, он молится. Не услышать. Не разобрать, даже если увеличить звук до максимума. Лишь видно, как на синей ткани комбинезона проступают темные пятна. Пот. Словно молитва – чудовищная по тяжести работа.

Но вот движение губ останавливается. Пятна слились, будто человек побывал под душем, не сняв одежду. Лодочка ладоней раскрывается, пальцы экономным движением распахивают магнитную молнию. Человек наг. Тело скручено из жил. По нему можно изучать анатомию. Он достает белую тряпицу и ловко закручивает вокруг чресел. Еще одна тряпица, гораздо длиннее, вокруг головы. Чалма и набедренная повязка.

Смена камеры.

Шлюз. Вспыхивает и гаснет оранжевый свет. Человек все так же наг, если не считать двух белых тряпиц. А за массивной дверью шлюза лунная поверхность. Безвоздушное пространство. Раскаленное солнце. Радиация. Но он даже не молится. Он терпеливо ждет. Ждет, когда дверь окончательно отъедет вверх и можно будет шагнуть наружу. На путаные цепочки отпечатков ботинок скафандров.

Это невероятно.

В шлюзе нет воздуха.

Но человек еще жив.

Он делает шаг наружу.

2

Никогда не забуду, как это произошло. Мы сидели в столовой и заправлялись перед очередной рабочей сменой, поглядывая на то место, где последние пять минут должен был восседать Лев Чандра и невозмутимо поглощать скудную вегетарианскую трапезу. На его тарелке покоились два свежих огурчика, зелень и больше ничего. Ничего такого, что смогло привести в чувство упавшего в обморок от подобного рациона какое-нибудь светило космической диетологии.

Что позволено Льву Чандре, командиру и прорабу международной лунной стройки, не позволено нам, простым смертным. Кларк яростно терзал кусок жареного мяса с кровью, я – рассыпчатую картошечку, а Лему предстояло вкусить густой молочный супчик. Рацион составлялся на Земле и загружался в киберкухню помимо нашего желания. Космическая диетология еще более мутная наука, чем психология, да не обидится на меня наш штатный психолог д-р З. Лем.

Кстати, он тоже задерживался. Привычно звучит «Голубой Дунай» Штрауса, которого Лем слушает даже в столовой. Знаю, Кларк предпочел бы «Темную сторону Луны», а я – тишину, но не возражаем. У каждого свои слабости.

Космонавты суеверны. Они никогда не поминают мертвых всуе. И надо же спор – Роберт помянул. Хотя, казалось, давно ритуальный: зачем человечеству космос? Как представитель прагматической цивилизации Кларк считает космос напрасной тратой ресурсов. Но сегодня нечто новенькое. Он решил подвести под это не экономику, но философию. Постоянную Эйнштейна. Когда-то означавшую силу космологического отталкивания, теперь же – почти мистическую силу, которая разрушает все, что делает человек в космосе. Ее можно назвать законом подлости. Но факты имеются: чем глубже в космос, тем чаще происшествия. Любые. Технические системы дают сбой, дружные коллективы погрязают в безудержных склоках.

– И даже Первая экспедиция, заметь… – начинает Роберт и осекается.

И лишь когда мы с Кларком синхронно взялись за компот, дверь отъехала в сторону, Лем шагнул в столовую, деревянно прошагал к своему посадочному месту, деревянно сложился, выложил на стол крепко сжатые кулаки с побелевшими костяшками и буднично сообщил:

– Чандрасекар умер.

Честно говоря, я не сразу понял – о чем он. Какой-то Чандрасекар. Очередной мадагаскарский таракан из вольера, которому предстояло стать первым лунным тараканом на радость космобиологам и на ужас грядущим поколениям лунных жителей? То ли я чересчур привык к прозвищу, мною самим и введенным в наш узко бригадный оборот, то ли сбил с толку чересчур обыденный тон Лема.

Лев Чандра умер.

Вот что сказал Лем.

Кларк издал звук, словно кусок мяса встал поперек горла.

– Где?

Еще один странный вопрос в череде странных событий. И почему я спросил именно это? Словно знал – важно не как, а где.

– На Луне. На поверхности. Он вышел наружу голым.

3

Роберт оторвался от намордника перископа, провел ладонью по лбу, утирая пот.

– Это невозможно… – Голос его дрожал. – Это абсолютно невозможно…

Моя очередь смотреть. Смотреть не хотелось. Не хотелось видеть Льва Чандру мертвым. И еще в голове надоедливой мухой крутилась мысль: «Первая экспедиция… первая экспедиция… первая экспедиция…» Неужели началось?

Лев Чандра оказался действительно гол, за исключением двух полосок материи, прикрывающих бедра и голову. Да и невозможно представить, что Лем использует метафору для описания случившегося. Он абсолютно точен в выражениях. Дотошен. Но и я понимал то, что имел в виду потрясенный Кларк, – выйти из кессона на поверхность в подобном облачении невозможно технически. «Защита от дурака». Кессонная камера не должна сработать, если распознаватель, именуемый «привратником», фиксировал человека не в полной экипировке. И даже если бы Лев Чандра облачился в лунный скафандр, у него, в силу конструктивных особенностей облачения, не имелось возможности из скафандра самоизвлечься в космическую стужу.

– Что будем делать? – спросил я, хотя прекрасно понимал последовательность предстоящих действий. Согласно протоколу, в случае если командир строительства лунной базы по каким-то причинам не мог продолжать выполнять свои обязанности, руководство переходило к Лему, который должен был организовать экстренную эвакуацию персонала на орбитальную базу.

Никаких иных действий протокол не предусматривал.

Немедленная эвакуация.

Точка.

Выглядело нонсенсом, если бы не судьба Первой экспедиции.

4

У меня дежавю. Вновь странное ощущение повторения нереального.

Когда это случилось со мной в первый раз?

Третий день Второй экспедиции. Продолжается вживание в роль второстроителей международной лунной базы, а по совместительству, хотя об этом прямо никто не говорил, контрольной группы, которая должна своим примером доказать: трагедия Первой экспедиции – невероятное стечение невероятных обстоятельств.

Моя обязанность – подземные работы, которые осуществляются «Медведками» – могучими землеройными комплексами, достаточно умными, чтобы делать свое дело без какого-либо участия со стороны человека. Я – контролер. Я – надсмотрщик. Я иду по тоннелю, проложенному «Медведкой» еще во время Первой экспедиции, и подсвечиваю фонарем – тоннель пока законсервирован и обесточен.

Стены матово поблескивают, словно их покрывает слой слюны или слизи от прокопавшего ход к гнезду насекомого. В каком-то смысле так и есть. Результат машинно-химического метаболизма, ибо «Медведка» не только копает, но и укрепляет ход и даже прокладывает всю первичную инфраструктуру – кабели, освещение, заготовки ответвлений будущей лунной базы, а со временем, чем черт не шутит, и лунного города.

И когда луч фонарика высвечивает из темноты фигуру селенита, я резко останавливаюсь. От неожиданности – да. От страха – нет.

«Первые люди на Луне» Герберта Уэллса – любимая книга. Более того, это первая книга, которую прочитал полностью самостоятельно в пятилетнем возрасте и с тех пор перечитывал регулярно. Десятки раз. Может быть, сотню.

Я наизусть помню описание селенитов.

И почти не нахожу отличий.

Казалось, у него не лицо, а уродливая страшная маска. Нос отсутствовал, а тусклые, навыкате глаза сидели по бокам, похожие на уши. Но ушей тоже не было. Рот, изогнутый книзу, казался человеческим, но искаженным злобной гримасой. Шея разделялась на три сочленения, как ножка краба. Он сделал три шага навстречу, ступая как птица, ставя одну ногу прямо перед другой…

5

Мы с Робертом облачились в скафандры. Нам предстояло выйти на поверхность и занести тело Льва Чандры обратно в купол.

– Гагаров, с вами все в порядке? – спросил Лем, который перебрался в центр слежения. Это не интуиция и не прозорливость психолога – всего лишь фиксация ускоренного пульса и потоотделения чуть выше нормы.

– Со мной все в порядке.

– Отлично. А с вами, Кларк?

– Бесподобно. – Роберт почему-то сказал по-русски, а мне на какое-то мгновение почудилось, будто это произнес не Кларк, а нечто, занявшее его место в скафандре.

Но самым жутким оказался вид отпечатков голых ступней поверх ребристых отпечатков подошв скафандров. Лев Чандра действительно шел без всего по поверхности Луны, в безвоздушном пространстве, пронизанном солнечным излучением, раскалявшим любую поверхность до двухсот градусов по Цельсию.

Его должно было разорвать давление газа внутри тела.

Он должен был превратиться в ледяную статую.

Его должно было сжечь Солнце.

Он не должен был сделать ни шага, мгновенно погибнув еще на этапе шлюзования.

Но он не только вышел, но и сделал десяток шагов, прежде чем умереть.

Кларк извлекает туго свернутый пакет. Я помогаю растянуть его на лунном грунте. Вместилище мертвых тел. Странные вещи имеются, как оказывается, в медицинском инвентаре. Хотя что тут странного? Неотъемлемое свойство людей – умирать. Или гибнуть. Трагически. Героически. Бездарно. Загадочно. Какой эпитет подходит здесь?

Лично я выбрал бы – трагически.

Трагическая гибель командира строящейся лунной базы Чандрасекара, первого индийского космонавта на Луне, незаурядного ученого и к тому же йога.

Пакет лежит, широко разинув пасть, ожидая тело. Теперь предстоит самое трудное. Не физически. Психологически. Уверен, наши показатели на биомониторах зашкаливают допустимые пределы. Но Лем молчит. Молчим и мы, вглядываясь в зеркальные поверхности гермошлемов, словно пытаясь рассмотреть сквозь отражающий слой лицо товарища.

И когда нам больше ничего не остается, кроме как нагнуться и взяться за мертвеца, вокруг разверзается ад.

6

Купол не достроен. И не соединен с основными строениями базы. Его используют под склад. Под чухлому. Все, что не нужно сейчас, но может понадобиться завтра. Или послезавтра. Или через год. Теперь наше временное укрытие. Против блуждающего маскона.

Когда выбиралось место под лунную базу, выбор кратера Пири считался наиболее удачной идеей. Во-первых и в главных – пик вечного света, что позволяет со временем развернуть вокруг базы поля солнечных батарей, избавляясь от скудного энергетического пайка. Во-вторых, «замороженные» орбиты, характерные для экваториальных зон Луны, но и здесь, в районе полюса, они тоже есть.

Проклятие Луны – масконы, масс-концентраторы, причина сложнейших гравитационных возмущений, от чего спутник Земли почти не имеет стационарных орбит. Любое орбитальное тело без постоянной корректировки обязательно упадет на лунную поверхность.

А проклятие из проклятий – блуждающие масконы, возникающие ниоткуда и в никуда исчезающие. Ни гипотез, ни теорий, ни моделей их природы еще не придумано. Но блуждающие масконы не слишком этим озабочены.

И вот результат – вокруг лунной базы словно прошло не очень прицельное бомбометание. Грузовой шаттл, прилетевший по расписанию, сошел с «замороженной» орбиты и превратился в тучу осколков.

Кто сказал такую глупость, будто в космосе нет звуков? Звук есть. Пробирающий до костей гул взрывов. Распространяясь по поверхности, по куполу, по скафандрам и давя на уши так, что хочется заткнуть их ладонями. Увы, невозможно.

– У меня утечка, – говорит Роберт. – Посмотришь?

У меня тоже утечка – ползунок давления в баллонах сдвигается к нулевой отметке слишком быстро.

Я осматриваю скафандр Кларка, потом он осматривает мой. Накладываем друг другу заплаты на те места, откуда, как нам кажется, выходит воздух. Ключевое здесь – «кажется». Ползунок нисколько не замедляется. Ни у меня, ни у Роберта. И нет связи с Лемом.

Мы в осаде.

– Спасибо, – говорит Кларк. – Спасибо, что вытащил… я… я растерялся, понимаешь?

7

В нашем распоряжении минуты. Роскошь человеческой жизни, щедро сдобренная роскошью человеческого общения.

– Что будем делать? – Кларк.

– Нам не хватит кислорода вернуться в купол, – я.

– Если дышать через раз, а потом надолго не дышать… – Кларк.

– Ты серьезно? – Меня не хватает даже на иронию. – Шлюз может быть поврежден.

– Лем поможет его открыть, – Кларк.

Я молчу, поскольку не силен в мечтаниях или бреде. В подобных ситуациях я не теряюсь, мыслю холодно-логично, без иллюзий.

Выход, конечно, есть. Но я не смогу предложить его Кларку. Потому что случилась моя встреча с селенитом в подземном тоннеле, проложенном «Медведкой». И потому что на лунной базе не предусмотрена конфиденциальная связь с национальным центром управления. Мы все – члены одной команды. Команды Человечества. Индус, русский, американец, европеец, китаец, японец, бразилец, заирец. Те, кто сейчас находится на двухнедельной рабочей смене на лунной базе, и те, кто ожидает своей смены на орбитальной лунной станции. Мы пришли с миром и от имени всего человечества.

Но при этом я точно знаю – на поверхности голубого шарика нас жестко и беспощадно разделяют границы и разрывают противоречия. Поэтому любые политические дискуссии в космосе запрещены под угрозой немедленной дисквалификации. Поэтому наложен запрет на новостные каналы. Поэтому все общение с Землей идет через международный ЦУП. Поэтому я должен донести свое невероятное открытие существования селенитов до возвращения на Землю, доложить о нем компетентным национальным космическим службам. Таковы инструкции, полученные мною перед тем, как я перестал быть гражданином Российской Федерации и стал гражданином космоса или, точнее, – гражданином Луны.

И я на двести процентов уверен – подобные инструкции вшиты в кровь и плоть Кларка, Лема, всех и каждого.

О любых событиях, имеющих чрезвычайное стратегическое значение, докладывать исключительно в национальную космическую службу, пользуясь максимально конфиденциальными каналами. А если таких каналов нет, то – лично по возвращении на Землю.

Именно поэтому мне нужно выжить и вернуться.

Более того – мне приказано выжить.

8

Становится невыносимо противно. Поначалу я принимаю это за первые признаки кислородного голодания. Но дело гораздо хуже. Это – совесть. Я отнюдь не ангел. Не бессребреник. Не воплощение человека, с которым у меня схожа фамилия, а кто-то говорит – лицо и улыбка.

Я боюсь.

И я хочу жить.

Вот только блуждающий маскон имеет на этот счет иное мнение.

Добраться из купола до базы может только один, которому другой отдаст свой баллон. Отдать баллон – еще одна нетривиальная задача для лунного скафандра, поэтому на ее решение тоже предстоит потратить время. Благо вокруг нас залежи ненужных деталей и инструментов. Из которых можно собрать еще один челнок. Вот только кислорода из них не добудешь. Какая ирония…

– Роберт. – Я сжимаю кулаки насколько позволяют перчатки скафандра и продолжаю, не позволяя себе слишком задумываться: – Роберт, Луна обитаема.

– О да, – говорит Кларк. – Ее население, по самым оптимистическим оценкам, составляет на данный момент три человека.

– Я не об этом. Здесь есть селениты. Понимаешь? Они обитают в пустотах под поверхностью. Я встретил селенита в туннеле, где работала «Медведка».

Что я ожидаю от Кларка? Я ожидаю, что он мне не поверит. Более того, мне даже хочется, чтобы он не поверил, но моя совесть перед человечеством будет чиста. Я не скрыл, я все рассказал. Все, что знал. Крошечную крохотку.

– Почему ты об этом рассказываешь?

– Потому что мы сейчас с тобой размонтируем наши скафандры и переставим уцелевший баллон с воздухом тебе. И ты доберешься до базы. И расскажешь о селенитах. И черт с тобой, ты можешь рассказать это не человечеству, а только и исключительно НАСА. Твое право. Я ни о чем не прошу. Просто расскажи.

– Хорошо. Я расскажу.

Вот так просто. Без возражений и великодушного спора о том, что баллон должен достаться не ему, а мне. Романтизм русских, как всегда, проиграл прагматизму американцев. Но я и не надеялся.

Я поворачиваюсь к стеллажам, ящикам, контейнерам.

– Нужно найти подходящие инструменты.

9

Только сделав несколько шагов к стеллажам, я понимаю, что Кларк не следует за мной. Я повторяю на тот случай, если он не поверил:

– Я отдам тебе свой воздух. Ты вернешься на базу и расскажешь про селенитов. Кому хочешь и как хочешь. У нас нет времени на споры.

– Я нашел монолит, – говорит Кларк.

Плохо дело. Скорее всего у него не в порядке еще и поглотители углекислоты. Начинается бред.

– Я нашел монолит сверхцивилизации, – говорит Кларк. – Он… он полон звезд. Это даже не монолит, а портал. Проход в червоточину. Дверь к другим звездным мирам.

– Я тоже видел этот фильм. Давай работать.

– Ты не понимаешь. – Кларк шагает ко мне и хватается за плечо. – Я каждый день хожу на энергостанцию. Знакомая дорога. Каждый божий день – туда и сюда. Ничего интересного. Валуны. Камни. И следы в пыли. Поэтому когда первый раз увидел вспышку… я подумал, что… Сенсорное голодание. Понимаешь? Решил, что у меня глюки от сенсорной депривации. И испугался. Если бы не испугался, я бы ни за что туда не пошел. Ведь это нарушение инструкции. Запрещено покидать проложенный маршрут движения.

Его утечка серьезнее моей.

– Он стоял в тени скалы. В густой тени. Если бы он не включился, я бы его не заметил. Вернулся на базу и попросил бы у Лема волшебных таблеток. Но он включился, и я увидел… Алексей, они здесь были, и они оставили нам путь в другие миры.

И тут меня разбирает смех. Меня трясет от попытки удержаться. Потому что смех – дополнительный расход кислорода. Бесполезно. Я смеюсь. Я смеюсь и выдавливаю вместе со смехом:

– Селениты… монолит… селениты… монолит…

Кларк отступает. Бьюсь об заклад – за зеркальной поверхностью лицевого щитка безумный взгляд. Или ошалелый. Мне не объяснить – как смешно на пороге смерти узнать о двух величайших открытиях, которые могут изменить будущее человечества. Дать человечеству еще один шанс на выживание, потому что каждый здравый человек понимает паллиативность этой так называемой международной лунной базы в кратере Пири. Которая, возможно, вообще не будет достроена, ибо всемирная междоусобица начнется раньше, чем сюда на смену строителям прибудут исследователи. Да и когда наука являлась средством примирения и сотрудничества? Наука движется войной, а война движет наукой.

10

Мы больше об этом не говорим. Мы методично-лихорадочно обыскиваем стеллажи, контейнеры с зипами, сбрасывая в кучку то, что поможет проделать операцию пересадки баллона с одного скафандра на другой скафандр. Мы не говорим о селенитах и монолите потому, наверное, что мы не герои. Мы – строители. Не покорители межзвездных пространств, а те, кто идет следом. За первопроходцами. Мысль о близкой гибели нас пугает, а не заставляет с еще большим воодушевлением продвигаться к неизведанному.

– Мы не успеем. – Я вздрагиваю, ибо кажется – сказал вслух, но это Кларк. Он вертит в руках замысловатую деталь. – Утечка воздуха ускоряется.

Я знаю, но не говорю. Скоро. Скоро мое щедрое самопожертвование потеряет всяческий смысл. А люди не узнают о величайших открытиях. Лунную базу после подобного инцидента обязательно закроют. Гибель Первой экспедиции. Гибель Второй экспедиции. Обратно в колыбель, в которой человечеству тесно, которая изгажена до невозможности, которую давно пора покинуть, ибо нельзя всю жизнь провести в колыбели.

– Тут есть тоннель, – говорит Кларк. – Тоннель до купола.

Словно в ответ пол вздрагивает. Блуждающий маскон продолжает свое дело. Обойма грузовых ракет с регулярностью бомбардировщиков утюжит окружающее пространство. Не будь основной купол укрыт в скальной породе, ему пришлось бы несладко. А вот складской купол – на открытом месте. Ну-ка, какова вероятность попадания ракеты?

– Тоннель служебный, – говорю я. – Предназначен для подвода коммуникаций. Ширина, высота не соответствуют габаритам наших скафандров. Забудь.

И тут Роберт говорит такое, что окончательно убеждает – он сошел с ума.

11

Тоннель узок. Чертовски узок и не предназначен для человека. Расточительно пробивать в лунной породе служебные тоннели по габаритам космонавта, и не просто космонавта, а космонавта в скафандре. И вот результат – условный путь к нашему спасению имеется, но нам в него не пройти, как верблюду в игольное ушко. Уточним – нам, облаченным в громоздкие лунные скафандры. Не надо быть специалистом в ТРИЗ, чтобы додуматься до решения: снять скафандры и преодолеть несколько сотен метров тоннеля в нательном белье и термокомбинезонах.

Я – за скептика. Кларк – за оптимиста.

– Там нет воздуха, – скептик.

– Мы можем не дышать, – оптимист.

– Там космическая стужа, – скептик.

– Мы побежим очень быстро, – оптимист.

– Человеческий организм не может существовать в вакууме, – скептик.

– Чандрасекар доказал обратное, – оптимист.

– Мы не йоги. И он погиб, – скептик.

– У нас нет другого выхода, – оптимист.

Я знаю – Кларк прав. Но мне жутко. Жутко выбраться из скафандра в безвоздушное пространство. В пустоту. Все противится этому, даже сам скафандр, в котором предусмотрена «защита от дурака». Но на хитрую гайку найдется еще более хитрый болт.

Я делаю глубокий и последний вдох. Перед нырком в безвоздушное пространство. Вырываюсь из уютного лона лунного скафандра. Словно еще раз рождаюсь на свет. Что думает младенец, покидая материнское лоно? Может, он тоже отчаянно боится, что умрет? Ведь его больше не будет питать кислородом и пищей пуповина, а беззащитное тело не укроет оболочка матки?

И вот я вовне.

В пустоте!

И рядом – дружище Роберт.

И мы, черт меня раздери, почему-то еще живы!

Отсчет пошел.

Мы ныряем в распахнутый люк служебного тоннеля и начинаем наш забег. И смерть мчится по пятам. Кларк – впереди. И темное пятно, которое расплывается в районе поясницы, беспокоит меня. Я не могу разобрать цвет – темный или алый.

12

– Все, – сказал Лем и накинул на заостренное лицо Роберта простыню. – Я ничего не мог сделать.

Я знаю. Я знаю – если бы мог, он сделал бы. Крохотка, разогнанная до космической скорости, насквозь прошила Кларка в районе поясницы. Блуждающий маскон дотянулся. Забрал одну жизнь.

– Мне надо идти, – говорю я Лему. Он пристально смотрит, словно пытаясь поставить диагноз – нервный срыв или психологический слом? – Нужно осмотреть энергостанцию, – поясняю.

Я ожидаю, что Зигмунд будет возражать, прикрываясь обычными врачебными поводами. Его право. После пробежки в пустоте меня следует срочно эвакуировать на Землю, запереть в медицинском центре и исследовать под микроскопом. Еще бы. Человек, доказавший, что резервов организма достаточно на столь безумный поступок. Надо лишь сделать глубокий вдох.

– Скафандр я надену, – что-то вроде невеселой шутки.

Я знаю, тяжело не только мне.

Тяжелее всего Лему.

Потому что он быстро понял: это – психоз. Весьма специфический психоз космологического происхождения. Антенна, направленная в межзвездную пустоту и настроенная на длину водорода, не может упрямо ловить вальс Штрауса «Голубой Дунай». И тем не менее вот он – Лем не случайно включал его каждый день, пытаясь по нашей реакции еще раз убедиться – он не сошел с ума. И мой селенит, и переполненный звездами монолит Кларка, и нечто, что заставило Льва Чандра выйти голым из купола, – проявление постоянной Эйнштейна, загадочного члена «лямбда» в релятивистских уравнениях, который вводил в мироздание силу отталкивания.

Мы должны были молчать о наших псевдооткрытиях, ибо у каждого имелись на этот счет четкие инструкции. Между нами еще до прибытия на Луну пролегла трещина – отчуждение, недоверие. И мироздание проверило нас на излом. Так же как проверило Первую экспедицию.

Нет, мы не оказались лучше. Скорее, нам повезло. Хотя я уверен, что Роберт знал о том, что смертельно ранен. Знал и не собирался брать у меня баллон. Он отдал бы мне свой. Простой американский парень, которому также претили все эти секретные инструкции, все эти земные воплощения постоянной Эйнштейна.

Пусть так. Пусть эта постоянная Эйнштейна не космическое суеверие, а действительно космологическая сила, препятствующая нашему продвижению в космос. Но значит, есть что-то еще. Сила, которая в противовес ей сближает нас, преодолевает отталкивание и отчуждение, и когда такое происходит, мы обретаем фантастические способности. Например, выживать без скафандров. А может, что-то еще большее, что в конце концов все же откроет нам дорогу к звездам.

Я стою на поверхности Луны.

У Луны нет темной стороны.

Мы несем ее в себе, даже сюда —

в пик вечного света.

Алекс Передерий. Звезда в космосе

Феликс сидел напротив Мадам и старался выглядеть гордо и независимо, насколько это возможно в положении, когда зад утонул в мягком кресле, а коленки задрались до самого подбородка.

– Я думаю снять новый клип, смешной. Это сейчас модно. – От волнения он теребил борт расшитого бисером пиджака. Пиджак имел весьма потертый вид, как и его хозяин.

– Звезда моя, это не поможет, – сказала Мадам, отгоняя ножкой надоедливого робота-пылесоса, на котором вальяжно разлегся лысый кот. Тот смотрел на Феликса так же язвительно, как и хозяйка-продюсер.

– Остальные же как-то живут: собирают стадионы, по элитным клубам ездят, даже покупают особняки с башенками…

– Чтобы с башенками, – грубо прервала его Мадам, – нужно было деньги вкладывать в бизнес, а не расшивать трусы бриллиантами и не раздавать миллионы кошачьим приютам!

Феликс стыдливо потупился, фазанье перо на голове понуро свесилось вниз. Мадам права. Но что поделать, он терял силу воли при виде всего яркого и блестящего. Ведь роскошь словно шоколадная конфета: просто лизнуть недостаточно, нужно обязательно разгрызть, выпить сладкого ликера и закусить вишенкой. На меньшее Феликс был не согласен.

– Кризисы случались и раньше. Помнишь, как было тяжело, когда мои поклонницы начали стареть? Мы же выкрутились! Продали голографические статуэтки с записью хитов.

– А сейчас старушки умерли!

– Ну должен же быть выход? Помоги мне, а. Я же твоя маленькая звездочка.

Феликс изобразил жалобную мордашку, но не сработало.

– Какая, к черту, звездочка? Ты двухметровое недоразумение, ошибка молодости с пересаженными волосами и литром ботокса под кожей! Даже я не знаю, как тебе вернуть популярность. Кастрируйся! Убей президента! Слетай на Луну! Что угодно, но не за мой счет!

От возмущения Мадам начала задыхаться и спешно искать на столе ингалятор. Феликс немного поерзал на диване в ожидании: если она помрет, то это будет хорошим поводом дать несколько интервью, а там и памятный концерт, и хайп на поминках. Будто услышав его мысли, Мадам гневно указала ему на дверь. Феликс вздохнул, встал и пошел на выход, бросив взгляд на свое отражение в зеркале.

* * *

Агата шла по колено в снегу и представляла, что прет на себе мамонта. Это было куда занятнее, чем тащить домой пьяного Феликса после корпоратива. Хотя особой разницы между Феликсом и мамонтом не было. Оба тяжелые, вонючие, древние и представляют интерес только для антропологов.

Сгрузив босса на крыльцо обшарпанного особняка, она достала ключи и только после этого заметила, что замок спилен, а дверь опечатана.

– Ну что там, Агата? – пьяно спросил Феликс, вставая на четвереньки.

– Приставы приходили, – ответила она, открывая дверь пинком ноги и входя в гостиную. Феликс заполз следом.

– Лишь бы они не тронули мои костюмы, – простонал он, доползая до полинявшего коврика.

Агата не сомневалась, что монструозные наряды в порядке, а жаль. Безумные конструкции ничего не стоили и никому не были нужны. Втайне от босса она несколько раз выставляла их на аукционы, но смогла продать лишь два. Кожаный костюм с клепками отошел модному фетиш-клубу, а розовые крылья купила какая-то домохозяйка, чтобы отодрать перья и сделать детям платья на утренник. Даже в разгар Хэллоуина никто не решался надевать эту дичь.

– У меня ничего не получается! – Феликс размазал сопли рукавом и пополз в гостиную, оставляя за собой клочки меха. Агата все ждала, когда закончится период линьки и убогая шуба превратиться в кожаное пальто.

– Я же бо-ги-ня… ба-ле-ри-на… У меня же песни… – От бутылки дешевого вискаря, украденного с корпоратива, Феликса знатно развезло, и он не мог подобрать подходящего слова. – Монументальные, знаешь? А как меня встречала толпа, ты видела? Они визжали от восторга.

Агата переступила через него и пошла на кухню ставить чайник. Толпа и правда визжала, но скорее от ужаса. В середине выступления Феликс решил раздеться, а потом по старой памяти прыгнуть в зал. Люди у сцены перепугались, представив, как на них рухнет эта огромная волосатая туша. Обошлось. Феликс запутался в штанах и рухнул раньше, чем добрался до несчастных зрителей. И хоть это феерическое падение стоило сломанного зуба, стоматолог стоил дешевле, чем выплаты за причинение морального и физического ущерба.

– Ну что мне теперь делать? Может, правда яйца отрезать?

– Эээ… какие яйца? – Агата выглянула из кухни.

– Вот эти. Эти, – сказал Феликс, сжимая рукой свое хозяйство.

Агата на секунду задумалась, оценивающе посмотрела на босса, а затем покачала головой.

– Покушение на президента? Похищение «Моны Лизы»? Секс с орангутаном?

– Орангутан не сравнится с тем, что вы устроили со Степашковым.

– Не напоминай. – Феликс зажал рот рукой. Его тошнило от воспоминаний. Как вообще можно спасть с тем, кто фальшивит на соль-диезе? – Может, в космос?

Агата задумалась. Идея звучала бредово, но почему-то именно Феликсу очень везло на всяком безумии. Был в этой стареющей диве талант блистать в самых неожиданных обстоятельствах. Каждый раз он умудрялся выкрутиться из патовой ситуации, по-идиотски улыбаясь и хлопая накладными ресницами. А сейчас, когда страна переживала ренессанс космонавтики, почему бы и не попробовать.

– Знаешь, а это может сработать.

В голове Агаты родился план.

* * *

Заседание комиссии по планированию полетов было в самом разгаре. Горячие споры о целях две тысячи тридцать шестого года закончились, и председатель объявил следующую тему: партнерские программы и космический туризм.

Слово взял директор по развитию.

– Чтобы добиться коммерческой прибыли, мы должны за год отправить на НКС минимум четырех туристов. Предварительно это: Джонсон, Ротшильд, Зеленски и… Феликс.

По залу прокатился шепот, послышались смешки.

– Вы всерьез собираетесь подсунуть нам этого пернатого клоуна?! Все равно что в космос насрать! – возмутился руководитель Департамента пилотируемых космических программ – ДПКП.

– Вы удивитесь, но Феликс один из лучших кандидатов. У него техническое образование, он даже отслужил в радиолокационных войсках! Здоровье как у быка.

– Он же пережиток прошлого! О нем помнят вообще?

– Кто-то выложил в сеть записи его тестов, и они мгновенно стали вирусными, – ответил директор по развитию.

– О, я видел! Смешно до слез, – вставил председатель комиссии и сунул свой мобильный соседу. Тот уставился в экран и потихонечку начал сползать под стол от хохота.

Весь кадр занимала улыбающаяся ряха Феликса, а в углу бежали цифры, обозначающие скорость вращения центрифуги, в которой он сидел, и силу перегрузки, которую испытывает тело. Одновременно с тем, как увеличивались показатели, претерпевало метаморфозы и лицо Феликса. Улыбка расплывалась все шире, в больших карих глазах был детский восторг, но постепенно глаза все больше округлялись, а брови ползли вверх. Чем дальше, тем его раскручивало сильнее, круглые щеки начали сползать на одну сторону, и он стал больше напоминать хомяка, у которого что-то пошло не так. Но это было только начало. На высоких оборотах стал виден косметический скотч, которым, в отсутствие денег на операцию, пользовался Феликс для подтяжки лица. Как бы китайцы ни восхваляли свой продукт, но на такие нагрузки он рассчитан не был. Лицо удивленного хомяка постепенно приобретало черты перепуганного сенбернара. Нагрузка все увеличивалась, веки шлепали по выпученным глазам. Феликс кряхтел и попискивал, но кнопку «отбой» не нажимал. Когда тест завершился, изрядно потрепанный Феликс ощупал обвисшее лицо, сдул с лица прядь мокрых волос и тонким дрожащим голосом произнес: «И это все?»

Председатель оторвался от экрана:

– Показатели у него, между прочим, превосходные! Удивительно, учитывая его репутацию.

– Ну, это же цирк какой-то! – воскликнул руководитель ДПКП.

– Пользователи Сети организовали кампанию: «Запули звезду в космос!» и за три дня собрали полную стоимость полета! Это лучшая реклама нашего туристического направления.

– Предлагаю проголосовать, – сказал председатель комиссии.

Все участники на минуту уткнулись в рабочие планшеты, а потом на экране появилось табло результатов. Десять к трем в пользу Феликса.

– Ух и разозлится же Тимонов, – сказал руководитель ДПКП и сел на свое место.

* * *

К концу подготовки Феликс ненавидел тренажеры, воду, космос, но больше всего ненавидел Тимонова – капитана экипажа, с которым ему предстояло лететь. Феликса не так пугал сам полет, как осознание того, что он будет заперт в одном помещении с человеком, обладающим харизмой кирпича и тактичностью топора.

Тимонов не то чтобы был груб, но смотрел на певца со смесью жалости и презрения. Несколько раз Феликс порывался поговорить с ним по-мужски, но как только они оказывались вдвоем, позвоночник мгновенно превращался в кисель, а слова застревали в горле так, будто у них вырастали конечности, и они в вставали в распорку. В результате вместо пламенных обличительных речей Феликс жалобно попискивал.

И вообще в Звездном городке он чувствовал себя побитым жизнью псом, которого на старости лет пытались обучить новым трюкам. Заставляли бегать, приседать, прыгать, погружаться под воду. И дня не проходило без того, чтобы Феликс не подвергся какому-нибудь унижению со стороны Тимонова.

«Не кроши», «не ленись», «не шуми», «не душись».

И несмотря на то что Феликс был прекрасным учеником, одобрения капитана он так и не снискал.

Хуже, пожалуй, было только Мунь Луню – первому тибетскому космонавту, который был еще большим изгоем, чем Феликс. Он был лысый, маленького роста, постоянно мерз и оттого выглядел одиноким и несчастным. Вдобавок бедняга плохо говорил на английском. Феликс несколько раз начинал с ним беседу, но Мунь лишь таращил глаза.

Лишенный компании маленький азиат не знал, куда себя девать. Он мог часами изучать план интернациональной орбитальной станции, копаться в каких-то бумажках, а когда становилось совсем скучно, уходил подальше от всех и садился в позу лотоса, прикрывая глаза и отдаваясь грусти.

Феликс и сам был тонко чувствующей творческой натурой, но никто на этом свете не должен оставаться без друзей. Поэтому он объявил себя его главным русским другом и развлекал как мог. Чаще, конечно, сам жаловался ему на жизнь, но друзья для того и нужны, чтобы было кому часами рассказывать о тяжестях и невзгодах.

– Как твои дела, Мунь? – начинал беседу Феликс и, не дожидаясь ответа, продолжал: – Я как-то не очень. Хотя экзамен сдал на отлично. Это не потому, что я умнее остальных, просто с детства память хорошая. Цифры, схемы – это мое. Значение не всегда понимаю, а запомнить могу. А с песнями наоборот. О чем песня – помню, а слова вылетают. У тебя такое бывает?

Мунь сидел на полу спортзала в позе лотоса и косился на Феликса так, будто он мог от его взгляда испариться, как иллюзия.

– Бывает, – продолжил Феликс. – Мы вообще-то похожи. Народ нас не понимает. В Тибете протесты. Говорят, не место человеку в космосе. Грозят апокалипсисом. А разве ты много хочешь? Просто идешь за мечтой. Кто-то хочет стать космонавтом, кто-то фермером, сварщиком или продавцом. Я вот всего лишь хочу быть звездой. Разве это много? Я же заслужил! У меня ум, красота, талант. Мне завидуют, и от того предвзятое отношение. Вот тебе комиссия разрешила взять с собой талисман. – Феликс указал на длинную деревянную палочку, болтающуюся на груди Муня. – А мне не разрешили. Где справедливость?

Феликс повертел в руке огромную золотую звезду с буквой «Ф», инкрустированную камнями, и грустно вздохнул. Он даже не стал упоминать, что ему не позволили взять любимый брелок с беличьим хвостом, уютную шелковую пижаму с голубыми слониками, без которой он уже не мог уснуть, повязку на глаза с массажным охлаждающим эффектом, маски, бальзамы, даже любимые фиолетовые носки! Он едва смог сторговаться на серебристый комбинезон, и то потому, что Агата вписала его в условия контракта.

Вообще обитатели Звездного городка были людьми с причудами. Вроде люди науки, а ужасно суеверные. Какими только дурацкими вещами за это время не пришлось заниматься. Сажать дерево, смотреть старый фильм, торчать в кабинете Гагарина, а когда Феликс расписался на памятном постере черным маркером, Тимонов три дня вовсе с ним не разговаривал.

Феликс с нетерпением ждал полета, потому что хотел побыстрее сбежать из этой каторги.

В день старта космонавты в красивых новеньких комбинезонах «Роскосмоса» должны были выйти на небольшой балкон и помахать руками людям, собравшимся их проводить. На наблюдательной площадке нового космодрома для зрителей были оборудованы специальные трибуны. Билеты были дорогими, но на этот старт не осталось ни одного свободного места. Поглазеть на старт приехали в основном молодые люди. Несмотря на расстояние, встречный ветер доносил их смех и улюлюканье. Феликс слышал эти сладкие звуки через закрытые двери, и его сердце замирало. Как он соскучился по восторженной толпе.

– Чему ты радуешься? Они смотрят на тебя, как на клоуна, – спросил Тимонов.

– Они меня любят. Я – звезда!

Тимонов смерил «звезду» взглядом и покачал головой.

– Ничего он не понимает, да, Мунь?

Послышался гул аплодисментов. Тимонов скомандовал «выходим», и двери распахнулись. Феликс же дождался, пока все начнут идти, и отступил назад. Ему нужно было несколько секунд, чтобы достать припрятанные за огнетушителем золотые эполеты, ободок со звездочкой и перчатки. Ему запретили эпатировать публику, но он обещал поклонникам, что будет сиять, и он сделает это.

Тимонов обернулся, увидел его и прошептал: «Твою мать!..»

Феликс вышел на балкон, поднял вверх руки, и толпа взревела. Перчатки горели на солнце, и он чувствовал себя греческим божеством, может, и самим Зевсом, а что такого?

Постояв минуту, космонавты вернулись в коридор. Как только двери захлопнулись, Тимонов схватил Феликса за грудки и прижал к стене.

– Если ты изгадишь мой крайний полет какой-нибудь выходкой, то я заставлю тебя пожалеть, что ты на свет родился.

Несмотря на то что Феликс был на голову выше Тимонова и физически сильнее, ему почему-то и правда стало немного боязно. Капитан не умел шутить.

– Я просто обещал людям…

– Мне плевать. Любая ошибка может стоить экипажу жизни.

Феликс кивнул и медленно снял эполеты с плеч. Момент триумфа был испорчен, и он поплелся следом за всеми облачаться в скафандр, проходить последние проверки и прощаться с близкими, которые сидели, отгороженные толстым стеклом.

Феликс уныло окинул взглядом провожавших. Три буддиста в оранжевых одеждах, трое сыновей Тимонова, пухлая жена и старенькая матушка, рыдающая в три ручья. Дети прижимали ладошки к стеклу, а Тимонов, смеясь, делал вид, что сейчас ущипнет их. Дети вскрикивали, отпрыгивали в сторону и снова прилипали к стеклу. Супруга Тимонова сидела чуть поодаль, спокойная и благодушная. Она улыбалась детям, поглаживала округлившийся живот и делала вид, что свекрови не существует.

Перспективы родительства вселяли в Феликса ужас. Кто в здравом уме готов жертвовать здоровьем, силами, карьерой и сном, чтобы менять памперсы, вытирать слюни и терпеливо следить за тем, чтобы неразумное создание не убилось. Наверняка все эти счастливые родители, наперебой рассказывающие, что дети – смысл жизни, просто жертвы стокгольмского синдрома. Бедные.

– Это твоя жена? – спросил у Феликса Тимонов.

Капитан так растрогался, что казалось, был готов полюбить весь мир, ну и Феликса заодно. Певец посмотрел на стекло, за которым сидела Агата. Она не согласилась надеть платье и сидела сложа ногу на ногу в дорогом брючном костюме, держа в руке табличку с хэштегом «#звездавкосмосе». Надо признать, что пышногрудая блондинка с алыми губами смотрелась гораздо эффектнее, чем оранжевые буддисты и сопливые дети.

– Это? Это Агата, мой водитель-телохранитель, – с радостью пояснил Феликс, тронутый вниманием. Ему сразу же захотелось рассказать все. – Я нанял ее, чтобы меня не обвиняли в сексизме. Наглядное доказательство, что женщина может сносно выполнять мужскую работу, не забывая про свою главную обязанность: быть красивой.

Феликс ослепительно улыбнулся Тимонову, но тот смотрел на него со смесью жалости и презрения.

– Что? Я плачу ей почти как мужчине!

Агата послала Феликсу воздушный поцелуй.

* * *

Через десять минут прощание закончилось, и экипаж вывели на площадку. Огромная ракета была окутана паром. Она выглядела такой тяжелой, что сложно было представить, как она вообще может оторваться от земли. Их поднимали к люку на специальном лифте. Феликс вцепился в поручни и отказывался разжимать руки. Тимонову пришлось буквально запихивать его внутрь. Они репетировали этот полет бессчетное количество раз, и все было хорошо, но осознание реальности происходящего настигло певца только сейчас. Ему казалось, что сердце использует желудок в качестве батута, чтобы скакать, доставая до горла. Головокружение сменилось тошнотой.

Пятнадцатиминутная готовность.

Пока голова боялась, руки на автомате делали все, чему их учили. При этом Феликс жалобно попискивал.

Пятиминутная готовность. Минутная готовность. На экране было видно, как от ракеты отходят обслуживающие фермы. И вот через сорок секунд послышался оглушающий рев двигателей, но Феликс умудрился их перекричать. Скажи ему кто раньше, что он возьмет эту ноту, он бы не поверил, впрочем, как не поверил бы и во все, что будет происходить с ним дальше.

* * *

Феликс был уверен, что все восемь дней пребывания на станции проторчит в прозрачном куполе главного отсека, будет любоваться звездами, Землей, Луной. Он предвкушал творческий подъем, космическую музу, но его хватило на сутки. На второй день стало ужасно скучно. После прилета весь экипаж мучила космическая болезнь, а остальные члены команды были заняты своими делами. Ему самому пророчили ужасные мучения и дезориентацию, но Феликс чувствовал себя прекрасно. Он обнаружил в себе талант к полетам в невесомости и юрко сновал туда-сюда, ставя рекорды скорости, и репетировал танцевальные па.

Почему-то это ужасно всех раздражало. На следующий же день он переоделся в серебристый комбинезон и начал записывать материал для будущего клипа: делал кульбиты, танцевал, но без песни все было бесполезно, а муза все не приходила.

В конце концов, дождавшись, когда Мунь Лунь приступит к своей работе, Феликс прилип к нему.

Сначала Мунь отмахивался, но затем смирился с присутствием певца и перестал обращать на него внимание. Тибетец выгрузил лотки с растениями в биологический модуль. Достал кусок коры, счистил с нее лишайник и остатки мха, с обратной стороны осторожно сделал углубление и положил сушиться под ультрафиолетовую лампу.

Мунь был так сосредоточен, что Феликс невольно залюбовался им. Надо же, такой маленький и смешной человечек может быть таким целеустремленным, уверенным, жестким.

Азиат оценивающе посмотрел на Феликса, взял небольшой лоток и сунул ему в руки. Затем он осторожно удалил пинцетом кусочек подсохшего мха с бревнышка, положил в лоток, а затем протянул инструмент Феликсу. Феликс даже пискнул от радости, что наконец ему что-то доверили, и под чутким руководством начал удалять всякий растительный сор вроде засохших листиков, мелких веточек. Мунь одобряюще похлопал его по плечу, затем посмотрел на часы, взял серебристый скотч и куда-то улетел.

Феликс закусил кончик языка, продолжая работать. К возвращению Муня он собрал две горсти, не меньше. Азиат довольно хмыкнул, кинул в лоток десяток каких-то фотографий, положил поверх кору и оставил Феликса со всем этим добром. Сам он залез в щиток под аквариумом, в котором плавали маленькие прозрачные рыбки, и начал там копаться.

– Мунь, я тут подумал, это же не просто аквариум. Это аквариум в аквариуме! Мы же тоже своего рода рыбки, только плаваем в воздухе.

Мунь что-то буркнул, отсоединяя баллон с кислородом. На приборной панели загорелись красные лампочки.

Азиат улыбнулся, снял со стены какую-то ручку с квадратным отверстием, забрал у Феликса лоток и кивнул ему на холодильную камеру. Феликс обернулся и посмотрел на дверцу.

– Взять что-то? А что? – обратился он к Муню, но тот уже скрылся за шлюзом. Послышался звук запирания замка. Феликс подлетел к иллюминатору, стуча по стеклу.

– Ты меня закрыл! Эй!

Но азиат уже находился в глубине коридора, старательно откручивая болты какого-то щитка в стене.

– Эй! – крикнул Феликс, но Мунь его уже не слышал.

Азиат возился в щитке, скотчем клеил кору к проводам. Это выглядело довольно странно. Затем Мунь снял с шеи палочку-амулет, вставил в углубление коры и начал растирать в ладонях.

– Эй! Китаеза! Открой, говорю! – По спине пробежался неприятный холодок.

Память подсказывала Феликсу, что там находится что-то важное из разряда «даже близко не подлетай». Мунь старательно крутил палочку, и вскоре Феликс увидел, как от деревяшки идет едва заметный дымок. Если сработает пожарная сигнализация, это еще ничего, но если камеры засекут открытый огонь, то система автоматически отстыкует все модули. Феликс останется один в космосе.

Нужно было срочно выбираться, но как? На помощь снова пришла его феноменальная память. На случай сбоя автоматики в шлюзе предусмотрен ручной механизм открывания. Феликс отстегнул отвертку со стены, открутил внешнюю часть замка и обнаружил квадратный стержень, который напомнил ему юность, его первые гастроли на железнодорожных поездах. Там на дверях купе были похожие замки. Феликс застонал, понимая, что за ручку Мунь унес с собой.

Чтобы отпереть замок обычным инструментом, нужна огромная сила. Феликс чуть было не расплакался от обиды, но быстро вспомнил, что он только в душе нежная и ранимая фиалочка, а душа эта обитала в теле огромного и сильного мужика.

Феликс схватил гаечный ключ, подогнал его под штифт и попробовал навалиться всем телом. Но в невесомости все было иначе. Блестящая задница Феликса поплыла вверх, гаечный ключ соскользнул, и Феликс, ухватившийся за ближайшую скобу, впечатался лицом в иллюминатор.

Мунь продолжал разводить огонь с усердием, на которое был способен только истинный азиат. От деревяшки уже исходил белесый дымок. Мунь осторожно подкладывал к искрам сухой мох и кусочки бумаги, давая куполообразному пламени разгореться.

– Ах, ты… неандерталец хренов. Сейчас я…

Феликс никак не мог приноровиться к замку, который явно был придуман человеком, никогда не бывавшим в настоящей невесомости. Надо бы отправить его сюда самого, если это «сюда» еще останется, потому как чертов Мунь уже успел развести маленький огонек. Казалось бы, что в этом страшного? По-хорошему, на станции даже с зажигалкой сложно учинить пожар. И тут Феликс наконец сообразил, зачем Муню этот маленький баллончик. Кислород мог усилить пламя так, что даже металл будет гореть.

Перед глазами Феликса начала пролетать вся его жизнь, но быстро застряла на мучительных годах, проведенных у станка в балетной школе. Он вспомнил, как над ним смеялись и шпыняли. Каким стеснительным и одиноким он был. Как учителя нещадно пресекали его импровизации, не давали выступать в красивых костюмах. А еще он вспомнил свой коронный шпагат. И тут Феликса осенило.

Схватившись двумя руками за гаечный ключ, Феликс изящно взбрыкнул ногами, немного побарахтался, а затем нащупал ступнями стенки отсека. Говорят, что мастерство не пропьешь, но Феликсу удалось доказать, что его также и не прокуришь, не проколешь и не пролюбишь. Спустя столько лет ему удалось сесть, точнее, повиснуть в шпагате. Феликс со всей силы надавил на ключ, и люк открылся, сопровождаемый громким треском разошедшихся штанов. И как раз вовремя, потому что Мунь распечатал баллон, направил его на робкий огонек, и тот мгновенно превратился в огромное пламя, пожирающее щиток.

На станции сработала сирена, модуль за спиной Феликса задраился, и началась экстренная отстыковка отсеков. Облегчение от того, что Феликс не окажется в космосе один, быстро сменилось паникой, потому что едва ли лучше находиться в отсеке со сбрендившим тибетским камикадзе. Нужно было срочно что-то предпринять, пока Мунь не заметил его.

Феликс подлетел к камикадзе со спины, но так и не понял, как и с какой стороны брать его в захват. Сцены из боевиков в голову не лезли, а последний фильм, который он посмотрел, был «Белое солнце пустыни». Там ничего о боевых искусствах не было, зато был Верещагин, который мог вырубить противника одним четким ударом по куполу. Феликс решил поступить так же и обрушил свой кулак на блестящую лысину Муня.

Мунь вскрикнул от неожиданности, выпустил из рук баллон и кору дерева. Мунь и Феликс разлетелись по разные стороны отсека. Пламя в щитке перестало бушевать, но огонь не потух, он приобрел зловещий синий оттенок. Система вентиляции отключилась, и черный едкий дым уже собирался в углу. Мунь сгруппировался, оттолкнулся ногами и полетел в сторону Феликса. Узкие карие глаза буквально впились в певца. Из груди Феликса вырвался тихий писк. Он начал отчаянно карабкаться по скобам к огнетушителю. Мунь настиг его, когда Феликс дотянулся до шланга. Проворный азиат лазал по скобам, как паук. Словно всю жизнь провел на лианах и воспитывался обезьянками. Он схватил Феликса за волосы и сунул его голову в облако дыма. Легкие обожгло, а вытаращенные от ужаса глаза резануло так, будто кто-то насыпал туда битого стекла. От слез Феликс ничего не видел и полностью потерял ориентацию в пространстве. Он забился в руках Муня, понимая, что вот-вот потеряет сознание. И хоть на Земле Феликс был в два раза больше и раза в три сильнее, в невесомости его преимущества не работали.

Он старался выбраться и не наглотаться дыма, но у него ничего не получалось. Мунь, как и Феликс, не собирался сдаваться, потому первым сдался бережно пересаженный врачами курчавый чубчик, который Феликс так берег. Капсулы с волосами не выдержали. Лысый Мунь, далекий от таких проблем, несколько секунд хлопал глазами, смотря на вихор, оставшийся в его цепких пальцах, а Феликс, кашляя и обливаясь слезами, схватил плавающий в воздухе баллон с кислородом и со всей силы ударил Муня по голове. Узкие глаза тибетца сошлись на переносице и закатились. Тело обмякло и поплыло по отсеку.

Феликс схватил пожарный шланг и потушил пламя точно так, как учили его в Звездном городке. Затем включил вентиляцию на режим очистки и, подхватив Муня под руки, поплыл с ним к капсуле для релаксации. Там он и обнаружил связанного скотчем Тимонова, который был похож на очень злую мумию. Увидев Феликса, он вытаращил глаза и отчаянно замычал.

Феликс хотел поведать ему историю своей героической победы над тибетским камикадзе, припомнить все издевательства и затребовать извинений, но из горла вырвалось испуганное: «Это не я, я ничего не трогал».

* * *

Прошло минут десять, прежде чем Феликс решился сунуться в рубку управления. Он очень боялся услышать плохие новости, что-то в роде «кислорода не хватит на двоих», «значит, мы умрем» или еще что-нибудь не менее ужасное. Но немного посидев в одиночестве, Феликс решил, что рядом с капитаном ему будет спокойнее.

Тимонов сидел за панелью управления, смотрел на экран и отстукивал пальцем азбуку Морзе. Иногда он вздыхал, цедил проклятья сквозь зубы. Наконец откинулся на спинку кресла и потер лицо руками.

– Что происходит? – испуганно спросил Феликс. – Мы умрем?

Тимонов посмотрел на него тяжелым взглядом и ответил:

– Пожар в распределительном щитке коммуникационной системы лишил нас связи. Отстыкованные модули общаются между собой, но нас не слышат.

– Значит, все живы? – с облегчением выдохнул Феликс.

– Если нам не удастся состыковаться, то ненадолго, – буркнул Тимонов, не отрывая взгляда от мониторов. На одном в режиме реального времени строились орбиты модулей, постепенно отдаляющихся друг от друга в разных направлениях. Над некоторыми то появлялись, то исчезали предупреждения о возможном столкновении с другими космическими объектами.

– Разве мы можем куда-то врезаться?

– По отдельности модули менее маневренны, чем вместе. Из-за дрейфа они рано или поздно во что-нибудь врежутся, и начнется эффект Кесслера.

Феликс нахмурился, напрягая память.

– Типа бум, бах – и миллиарды осколков на огромной скорости крушат все, что пытается вылететь с Земли?

– Бум, бах. – Тимонов снова начал отбивать что-то азбукой Морзе. Один из модулей начал приближаться к главному отсеку, но через минуту даже Феликсу стало понятно, что пазл не складывается.

– Черт, слишком медленно! Слишком! – Тимонов стукнул рукой по подлокотнику, отстегнулся от кресла, полетел к выгоревшему щитку и начал там копаться. Судя по грязи на руках, он делал это уже не в первый раз.

– Ну, мы же можем все починить! Пару часов – и все готово.

– За пару часов модули будут слишком далеко.

– А связь с Землей? – без особой надежды спросил Феликс.

Тимонов отрицательно покачал головой и стукнул кулаком о колено.

– Вот же гадство! Мы знаем, как их состыковать, а передать им инструкции для двигателей не можем.

Феликс осторожно взял в руки планшет с морзянкой.

– Я могу диктовать, а ты отстукивать.

– Получается слишком долго. Пока я передаю команду, орбита модуля успевает измениться. Если бы можно было работать в режиме реального времени…

Феликс умолк, смотря на большой прозрачный купол центрального модуля.

– Непонятно объяснил? – спросил Тимонов.

– Понятно, а они могут видеть нас через купол?

Тимонов оторвался от щитка и посмотрел на Феликса.

– Могут. Но язык жестов поймут не все, а двигатели попеременно включаются на все триста шестьдесят. Это как надо вертеться, чтобы все показать?

Феликс расплылся в широкой улыбке.

– Не забывай, рядом с тобой звезда танцевального небосклона. Мне нужны два фонаря и палка.

* * *

Инженер Джонсон сначала не поверила своим глазам. В куполе центрального модуля зажглись яркие огни, словно кто-то устроил внутри дискотеку. Она приблизила изображение и удивилась еще больше, разглядев в центре серебристую фигуру.

– Это Феликс, посмотри! – крикнула она напарнику, и оба прилипли к монитору. – Что он делает?

В этот момент от Тимонова поступила очередная морзянка.

– Нас просят подтвердить визуальный контакт с семафором и готовность следовать указаниям.

– Подтверждаю, – сказала Джонсон и положила руку на рычаг управления. – Мне кажется или там стоит стриптизерский шест?

– Похоже на то. Капитан говорит синхронизировать двигатели с фонарями.

– Какими?

В этот момент серебристая фигура театрально взмахнула руками, и в них зажглись два ярких огня. Феликс театрально поклонился и начал свое шоу. Он ловко вертелся в невесомости, передавая инструкции в режиме реального времени.

Джонсон не ошиблась, он правда двигался вокруг импровизированного шеста, да еще и под музыку. Соврал Тимонову, что без нее ничего не получится, и наслаждался. Внутри купола были развешены метки, понятные только капитану, зато рядом были буковки.

– Фонарь на «А», фонарь на «Ж», пауза, – командовал Тимонов, стараясь не поднимать глаз на певца. Через пять минут Феликс впервые услышал смех капитана.

– Получилось?

Тимонов с улыбкой посмотрел на него, а потом снова натянул суровый вид.

– Не отвлекайся! Итак, следующий модуль – инженерный.

* * *

На пресс-конференции был аншлаг, вопросы сыпались на космонавтов со всех сторон. Но больше всего внимания, конечно, привлекал Феликс, который по такому случаю нарядился в шикарный бархатный костюм с вышитыми звездами и расположился на кресле, нарочито медленно и лениво отвечая на вопросы.

– Да, по итогам мы, конечно, сделаем клип. Подробности вы узнаете у моего импресарио Агаты.

Феликс кивнул пышногрудой блондинке, которую временно повысил в должности, пока не найдет нормального работника-мужчину.

– Следующий вопрос.

– Феликс, неужели в поведении Мунь Луна не было никаких тревожных звоночков?

– Никому и в голову не могло прийти, что он верит в эту чушь с древними пророчествами! Узко… космонавт как космонавт.

– Говорят, на обучении вы с ним дружили.

– Кто? Я?! Следующий вопрос!

– Вы знаете, что в Тибете его считают героем, который попытался помешать исследованию космоса и тем самым спасти человечество!

– Это ненадолго. Чтобы быть героем, нужно обладать особенным шармом, – сказал Феликс и пригладил свою свежепересаженную шевелюру.

Краем глаза он заметил, как Тимонов встает со своего места. Капитан не умел купаться в лучах славы и наслаждаться всеобщим вниманием. Он спешил поскорее уйти, чтобы присоединиться к остальным членам команды, собиравшимся жарить шашлыки. В других обстоятельствах Феликс бы остался с журналистами еще часа на два, сделал бы пару скандальных заявлений, оскорбил бы двух-трех женщин и африканского гомосексуалиста для верности, но он тоже был приглашен к столу. И пригласил его лично Тимонов, как тут отказать?

– Последний вопрос, Феликс!

– Ну, задавайте, – сказал певец, поднимаясь с кресла.

– Какие ваши дальнейшие планы? Куда вы двинетесь дальше?

Феликс лучезарно улыбнулся.

– Назад в космос, конечно же!

Людмила Макарова. Колесо «Антарес»

Вентиляционные тоннели опутывали станцию сетью ходов, скрытых между внутренней и наружной обшивкой. Здесь было жутковато. Впереди мигали одинокие световые маячки. Луч налобного фонарика выхватывал из темноты шевелящиеся пятна очищающего геля, скользившего по стенам. Ровный ток воздуха свистел в ушах, и этот шум смешивался с глухим угрожающим гулом.

Лика еще немного проползла вперед на четвереньках, уперлась в частую решетку фильтра, перегородившую узкий проход, и попятилась. Развернуться было негде, казалось, что тоннель позади все время удлиняется и будет удлиняться вечно… Лика подумала, что останется здесь навсегда, рванула назад изо всех сил и вывалилась из овального окна воздухозаборника, расположенного под низким потолком.

– Ай! Не считается, – сказала она, вставая с пола и потирая ушибленный локоть.

– Чего ты орешь! – зашипел Дин. – Все считается.

Он поставил решетку на место, достал из кармана снятые болты и один за другим прикрутил их маленьким жужжащим инструментом.

– Ты говорил, там целые километры вентиляции, даже шахты есть!

– Вот и лезла бы дальше. Сама же испугалась.

– Я не испугалась. Я уперлась в фильтр!

В коридоре послышались шаги и шум голосов.

– Бежим! – Дин сунул жужжащий «мультитул» в карман и схватил ее за руку.

Они промчались по узким коридорам технического этажа, проскочили окна смотровой галереи и влетели на территорию школы. У Лики кололо в боку. У нее были перепачканы ладони и коленки, а к ботинку прилип шматок очищающего геля, который зажевал штанину. Пока Лика его отдирала, он издавал чавкающие звуки и лип к манжетам.

– Трусиха, – сказал Дин.

Это было ужасно обидно. Но еще обиднее было, что Лика в самом деле испугалась. Она проглотила слезы, навернувшиеся на глаза, и швырнула липкий комок в мусоросборник, стоявший возле спортивного уголка.

– Ничего я не трусиха! Нельзя портить воздушные фильтры. Это угрожает безопасности станции, – сказала она с папиными интонациями в голосе.

– Лишка-трусишка!

– Мне просто стало неинтересно!

Дин ковырнул покрытие носком ботинка и понизил голос.

– Ты все равно не пойдешь туда, где интересно.

– Куда это?

– На Колесо.

– Ух ты… – Лика тоже понизила голос до шепота. – Кто тебя туда пустит…

– Контрольные тесты по физике за триместр сделаешь? – предложил Дин. – Я тебя возьму, так и быть.

Это была достойная цена. Очень достойная. Лика училась на год младше Дина. Несмотря на то что задачки повышенной сложности она щелкала как орешки, с программой следующего класса она могла и не справиться. Сегодняшняя экскурсия в вентиляционный тоннель стоила ей всего нескольких домашних заданий, которые Дин не завалил только благодаря Лике. Но Колесо… И шанс избавиться от этой проклятой «трусихи»…

Ах, если бы можно было отмотать время назад и снова оказаться в вентиляционном тоннеле! Лика бы не слушала жутковатый шум и стук своего сердца. Она бы аккуратно сняла фильтрационную решетку, проползла вперед, убедилась, что там нет ничего интересного, не спеша выбралась (конечно, поставив фильтр на место!), небрежно отряхнула бы руки и свысока заявила бы Дину: «Ерунда! Я так себе это и представляла».

– Ты правда, знаешь как туда пройти?!

– Тс-с!

Дин провел большим пальцем по горлу, мол, голову на отсечение, и сказал:

– Я тебе тест скину. Решишь за три дня – поговорим.

Лика с Дином знали друг друга сколько себя помнили. Как и почти все дети на Станции, которая висела между Землей и Луной. То есть не висела, конечно, а мчалась вместе с ними вокруг Солнца. Папа рассказывал Лике, что первоначально Станцию строили как базу, с которой легче отправлять космические корабли к окраинам Солнечной системы. Тогда на Земле была эпоха бурного освоения космического пространства, которая закончилась встречей с инопланетянином, чуть не миллион лет проспавшим в поясе астероидов. Люди назвали инопланетянина Гриди. А как он сам себя называл, никто не знал.

Если бы у Гриди были страшные жвалы, хитиновый панцирь, драконье тело или хотя бы зеленые щупальца, боевые модули землян разделались бы с ним в день встречи, и он никогда бы больше не сунулся на окраину Млечного Пути.

У инопланетянина не было зеленых щупалец. В неактивном состоянии он представлял собой информационный сгусток. Так получилось, что чуждая форма жизни собственной формы не имела.

Больше всего Гриди напоминал компьютерный вирус, с той разницей, что вирус можно было выключить или сжечь вместе с компьютером, а Гриди – нет. Он портил одновременно софт и железо, форматировал и перестраивал под себя то и другое. Он встраивался в нейросети космических кораблей, а сами корабли перестраивал в деформированные угловатые конструкции, точно лишайником покрытые пятнами солнечных батарей. Он мог за один раз выбросить тонны горючего через дыру в корпусе, чтобы направить к Земле то, что осталось от звездолета. Или к Марсу. Или к базе на Луне, или к любому другому крупному объекту, где есть самообучающиеся компьютерные нейросети и инфраструктура. Ученые так и не смогли определиться, чем или кем считать Гриди: компьютерным вирусом или существом.

Перегрузок Гриди не боялся. Стрелять по нему или резать его лазером означало получить его копию в каждом обломке, которые врежутся в другие корабли или упадут на поверхность планет.

От полного уничтожения человечество спасло то, что Гриди не умел передавать сам себя на расстояние. Чтобы завладеть чужим имуществом, ему требовался непосредственный контакт с объектом. Железо и софт. Только так.

Несмотря на то что для растений, людей и животных Гриди не представлял непосредственной опасности, они просто не могли выжить в захваченных им звездолетах и орбитальных станциях. А для тех, кто выжил на Земле, наступил каменный век, эпоха грубой механики, лошадиных сил и ветряных мельниц.

С борта Станции земные города, захваченные Гриди, выглядели огромными темными проплешинами, в которых при увеличении можно было рассмотреть неровные гребенчатые пирамиды и уродливые щупальца, тянувшиеся по бывшим автобанам, мостам, многоуровневым развязкам и железным дорогам. Гриди не был воином, и он не собирался устраивать землянам геноцид. Теперь он просто тоже жил на этой планете в свое удовольствие. В космосе ему приходилось несладко.

Большие расстояния, маневренные корабли землян, Станции, которые научились защищаться, системы наблюдения и оповещения и топливные болванки без всякой электроники, которыми стреляли по объектам, зараженным Гриди, сбивая их с курса, а при удачном стечении обстоятельств отправляли прямо на Солнце.

Гриди в космосе проиграл и постепенно сдавал позиции. Но он получил в свое распоряжение всю инфраструктуру на поверхности тех планет, до которых смог дотянуться: Лунную базу, крупнейший купольный город на Марсе и почти всю Землю. И в каждом осколке метеорита или захваченном городе он оставался все тем же Гриди – туповатым космическим жадиной, всегда готовым воспроизвести себя любимого в новом объекте. Наверное, Гриди считал себя совершенством. Но в его психологии земляне так и не разобрались.

– А вдруг он научится передавать себя по радиоволнам? – как-то спросила у папы маленькая Лика.

– Не научится, – сказал папа.

– А если он начнет захватывать живых существ или растения?

Накануне этого разговора компания ребят постарше здорово напугала Лику страшилками про живого Гриди, который мутировал и ест людей, расползаясь по станции, как очищающий гель – по вентиляции.

– Не начнет.

– Почему?

– Гриди – это технологический сорняк, Лика, – улыбнулся папа. – Он космический лентяй и двоечник. Не желает узнавать новое, не умеет дружить, и до него все доходит через миллион лет, потому что он не хочет учиться. Так что садись за уроки, не будь как Гриди.

Лике очень не хотелось быть как Гриди. Она хотела быть смелой, как папа и его друзья – боевые пилоты подразделения внешней обороны Станции. Но как раз с этим у Лики, когда она стала постарше, возникли серьезные проблемы. В отличие от Дина. У него-то со смелостью все в порядке. Он в такие места лазил…

– Сегодня в семь, – сказал Дин. – Или опять будешь врать, что мама не отпустила?

– Я тогда не врала! А мама дежурит в медблоке, ее сегодня вообще дома нет.

Лика с Дином стояли на смотровой галерее. Раньше, когда Станцию только построили, здесь, наверное, было очень красиво. Настоящий космос за окошком. А сейчас в панорамных окнах торчали бесконечные фермы, балки, стыковочные узлы и модули. Скоро галерею совсем закроют и превратят во что-то более полезное. От нее и так осталась одна треть. Станция давно уже разрасталась не по проекту.

Если разведчики находили в космосе летательные аппараты, не зараженные Гриди, они буксировали их к Станции и пускали на нужды космического города. На Землю людям путь был заказан из-за угрозы непосредственного контакта Гриди с нейросетями звездолетов и бортовыми компьютерами спускаемых аппаратов.

Астероидов после того, что случилось, тоже побаивались. Спасибо предыдущим поколениям, аж до Юпитера и Сатурна Вселенная была нашпигована спутниками связи и разнообразной техникой, вплоть до старых транспортников, круживших на орбитах захоронения. Разведчики из группы «Космопоиск» рассказывали, что видели неподалеку от Марса даже настоящий четырехколесный автомобиль, дырявый и помятый, как консервная банка. Теперь все это превратилось в ценный ресурс. Пожалуй, кроме автомобиля…

В отличие от Гриди люди учились быстро.

Первый шок и боязнь прикоснуться к любому каменному обломку или куску металла и пластика, где есть хотя бы примитивная печатная плата, давно прошли. Добытая в космосе техника тщательно исследовалась, затем пристыковывалась к Станции через специальный карантинный коридор – длинную трубу без электроники со шлюзовыми люками, открывавшимися вручную, затем подключалась к автономным источникам энергии, проверялась повторно и после этого становилась полноценной жилой секцией, ремонтной мастерской, стартовой площадкой или лабораторией.

Колесо притащили из пространства несколько месяцев назад, его карантинный срок подходил к концу. На самом деле Колесо – это была только часть биологической лаборатории, смонтированной в космосе. Оно вращалось, создавая искусственную силу тяжести, в нем располагались оранжерея и жилой отсек.

Сидело Колесо на толстой оси, на один конец которой выводились коммуникации под разгонный блок, и туда можно было цеплять двигатели, а на другом находились компактные роботизированные цеха по переработке продукции, энергоблоки и научные лаборатории.

Со смотровой галереи сквозь нагромождение конструкций был виден только верхний край Колеса и часть антенны, торчащей на дальнем конце оси. Благодаря этой антенне лабораторию удалось отыскать.

– Здоровая штука, да? – сказал Дин. – Крысу можно на решетке локатора зажарить.

Лика поперхнулась.

– Это передающая антенна, которая сейчас выключена. Ничего не излучает, – сдавленно ответила она и вздохнула с облегчением. Воображаемая крыса была спасена. – Десятый вопрос твоего теста, между прочим…

Дин хмыкнул, уловив мстительные интонации, но благоразумно промолчал. Четверка по физике оказалась совсем не лишней.

– Через неделю Колесо для всех откроют, – продолжала осмелевшая Лика.

– В дальних отсеках все равно будет невесомость, нас туда не пустят. Только с восемнадцати лет. А то вырастешь дылда дылдой без гравитации и станешь похожа на космическую паучиху.

Лика презрительно фыркнула и показала Дину язык. За несколько часов невесомости с ней, конечно же, ничего такого не случится. Дин изобразил беспомощного паука, а Лика – дохлую космическую паучиху.

– А интересно, нашей гравитации хватило бы, чтобы мы запросто ходили по Земле? – спросила Лика.

– Ты что, хочешь туда слетать?

– Н‑ну… да.

– Техники в мастерских говорили, там оставшиеся люди до сих пор воюют. Я сам слышал.

– С Гриди?

– Балда. Друг с другом.

– А зачем?

– Не знаю. Еды мало и места тоже.

– Так и у нас…

– Значит, потому что дураки. Я не хочу на Землю.

– Ну и я не хочу! Оттуда сейчас не взлететь обратно, не на чем и неоткуда. Гриди же все космодромы сожрал, даже морские платформы. Я просто так. Посмотреть.

Лика вспомнила кадры хроники, на которых искореженный Гриди самолет падал на грузовой терминал морского порта, превращая его в очередной кусок безразмерного тела пришельца.

– Пойдем отсюда, Лишка.

– Где встречаемся?

Дин развернул схему Станции и ткнул пальцем в закуток технического этажа.

Самый главный враг всех несовершеннолетних сталкеров Станции – это камеры. Если не знать, что, во‑первых, часть камер – это никакие не камеры, а муляжи, которыми только малышню пугать. Во-вторых, большинство из них давно выработало ресурс и обслуживается от случая к случаю, потому что на Станции взрослым есть чем заняться, кроме как шпионить друг за другом. А в‑третьих, рабочие камеры всегда стоят на стартовых комплексах, у водозаборников, пищеблоков и вблизи ключевых узлов систем жизнеобеспечения и обороны. И туда лучше не соваться, чтобы «не огрести», как говорит Дин. А Дина учил старший брат. Раньше учил, теперь он у него космический разведчик, работает на звездолетах «Космопоиска». Должен был вернуться еще две недели назад. Дин за него здорово переживает, хоть и не говорит.

На Колесо потихоньку завозилось оборудование. Тележки-электрокары закатывали туда все, что пригодится в первые дни полного восстановления. Пока все то, что не требовало сложной электроники и мощных источников энергии. Питьевую воду, стройматериалы, простые инструменты, работающие на гидравлике, обогащенный грунт, семена и самые неприхотливые саженцы для оранжереи, кислородные шашки и фильтры углекислого газа – тоже пока без электронной системы регуляции. Ее роботы Станции сделают в пять минут, как только группа монтажа получит окончательное разрешение. А когда Колесо подключат к нейросети, вместо временной заработает постоянная система рециркуляции воздуха.

Еще в тележках ехали комплекты питания. И скафандры. Совсем не те высокотехнологичные костюмы, что есть в жилых блоках у каждого жителя космической Станции. Жутковатые серые оболочки без встроенных компьютеров и съемных шлемов. Застегивались они целиком, до щелчка, на специальную молнию с кольцом, которое можно ухватить рукой в перчатке. Химический подогрев, допотопное водяное охлаждение, механические часы и два термодатчика. Вот и вся начинка.

Дыхательная смесь из баллонов постоянно заполняла такой скаф изнутри, он держал давление почти в две атмосферы. Лишнее давление сбрасывалось через механический клапан. Раздуться в шар скафандру не давал сам материал и ребра жесткости.

Продержаться в таком аварийном комплекте можно было недолго. Зато в нем никакой Гриди не страшен. По крайней мере так Лике и ее одноклассникам объяснял инструктор на уроках ОБЖ. Уроки ОБЖ Лика очень любила, потому что далеко не все предметы вели у нее настоящие живые учителя.

– Вы и так для Гриди невкусные, а в таком виде вдвойне, – заверил ребят инструктор. – Компьютеров у вас нет, из источников энергии – только батарейка рации и аварийного маяка. Для Гриди это мелочь, не заслуживающая внимания. Смело включайте, как только убедились, что не контактируете с пораженным объектом. И вас обязательно подберут.

Лика тогда подумала, что он просто не хочет их пугать, и с сомнением спросила:

– А кто нас подберет?

– Команда спасения. – Инструктор посмотрел на Лику очень внимательно. – Если Гриди объявится, я тоже в ней буду. И я без вас отсюда точно не улечу. Лучше обратите внимание на специальные вставки-гармошки на коленях, локтях и на поясе. С их помощью можно отрегулировать ваш скафандр по росту.

Лика потрогала рукой смотровое стекло верхнего скафандра. Свернувшись калачиком, она уместилась между стопками аварийных комплектов и с тревогой поглядывала на незакрепленный край тента, из-под которого пробивался мелькающий свет. У Дина-то в соседней вагонетке наверняка все в порядке. А у Лики от волнения шнурок выскользнул из рук. Мало того что тележка с аварийными скафандрами и Ликой подозрительно переполнилась, так еще и груз должным образом не привязан.

Впереди что-то зашипело и заскрипело, раздались голоса. Притормозивший мини-поезд снова задребезжал, защелкал и покатился через шлюз. Кто-то ругался вслух. Сзади механически простонал и бухнул внутренний люк. Вагонетка проехала вперед, щелкая все реже и реже, и с громким лязгом ткнулась в хвост предыдущего мини-поезда. Удар был чувствительный. Лика чуть не ободрала щеку о жесткую гармошку скафандра.

А потом наступила тишина. Совсем не такая, как на Станции. Мертвая. Шипящая временной системой подачи воздуха. Пустая и гулкая.

В этой тишине Лике казалось, что вокруг ходит кто-то из техников, топая магнитными ботинками.

– Лика, ты здесь? Чего не вылезаешь? – спросил Дин и легонько стукнул по вагонетке.

Она вздрогнула, откинула край брезента и спрыгнула на пол.

– Ой. Сила тяжести меньше, чем у нас. И… темно! Ух ты…

Цепочка вагонеток с оборудованием терялась в полумраке аллеи. Вокруг в тусклом освещении раскинулся заколдованный лес. За то время, что биостанция проработала в автоматическом режиме, оранжерея превратилась в настоящие джунгли. Больные джунгли. Местами кусты и деревца вымахали до потолка, а местами высохли до состояния мумий. Белковые блоки, похожие на большие пудинги, торчавшие из подсохших емкостей с питательным раствором, покрылись толстой коркой. Их, наверное, придется выбросить.

Лика постучала костяшками пальцев по жесткой корке и посмотрела на красную маркировку на стене. «Сегмент PL‑16/15, станция «Антарес». Да уж, не повезло сегменту. Но блоки все-таки не так жалко, как живые растения.

Дин подошел к ближайшему мумифицированному участку и отломил хрусткую веточку.

– Наверное, система полива плохо работала. А починить некому. Вон там вроде все нормально, – он кивнул на соседний участок, где подрагивали листьями живые заросли.

– Дин… А тут точно никого нет? – спросила Лика, невольно понизила голос и оглянулась.

– Точно. Сейчас даже у шлюза никого нет. Я проверял. Техники партию груза отправляют и уходят новую собирать. Так что вылезем обратно – никто не заметит.

– А Гриди? – совсем тихо спросила Лика. – Колесо – это же не мертвая станция. Она работала в пространстве, когда ее нашли. Вдруг он до нее добрался раньше наших разведчиков? И притаился.

– Гриди бы тут все съел и переварил сто раз.

– А если он маленький? Как тот, самый первый, который на астероиде исследовательский челнок заразил? Он тоже почти полгода спал. Сначала только компьютеры немного глючили, а потом вся нейросеть отключилась, когда челнок к базовому кораблю причалил…

– Нет здесь никакого Гриди. Иначе бы Колесо не запустили.

– Вот он как раз эту энергию сейчас ест и постепенно просыпается.

– Не пойдешь со мной ось смотреть? – прищурился Дин.

– Я просто так спросила.

Лика вздохнула и расправила плечи.

Они включили фонарики, теряя вес, прошли к центру Колеса, где был переход внутрь оси, подобный тому, через который с противоположной стороны закатывали оборудование, и, подтянувшись за скобы, заглянули внутрь длинного коридора.

Честно говоря, Лика думала, что будет интереснее. Единственное, что показалось ребятам необычным, – это продолжение оранжереи. На потолке ветвились и переплетались стебли растений, которые хорошо себя чувствовали в условиях невесомости. В ботанике в отличие от физики Лика была не очень сильна. Она опознала только кустики генно-модифицированной жимолости.

Собственная линия освещения здесь едва теплилась, фонарики оказались не лишними. Вдоль прохода располагались двери и люки, ведущие в лаборатории и мини-цеха обработки. Длинный коридор в дальнем конце упирался в тяжелые двери, за которыми скрывалась пультовая локатора. Все это Лика и Дин сто раз видели. Они покувыркались в невесомости, полосуя поблекшую зелень и унылые стены яркими лучами фонариков, и вернулись в оранжерею, где благодаря вращению Колеса была сила тяжести.

Дин нашел странные пальмы. Срастаясь стволами, они образовывали невысокие арки, на которых росли зонтики листьев. Пальмы выглядели скорее не как деревья, а как какое-то строение или причудливый волосатый забор. Лика с Дином немного поспорили – кокосовые они или банановые. В оранжерее еще было слишком холодно и темно, деревья не плодоносили. Пожелтевшие листья на ощупь оказались жесткими, как пластик.

– Как думаешь, оживут? – спросил Дин. – Их же специально для космоса выводили. Помнишь, наши биологи говорили, что некоторые сорта впадают в анабиоз, как амфибии?

– Не знаю. Но здорово, если оживут.

– А это что?

Дин присел на корточки. Лика подошла ближе. В зернистом грунте, больше похожем на грязный снег, прямо у низкого столбика системы контроля лежал плотный белесый шар. Он выглядел туго надутым. От него к пальмам вдоль толстого силового кабеля протянулись липкие нити.

У Лики словно что-то оборвалось внутри.

Гриди, который научился!

Сообразил, что информация и ее вместилище – это не только мертвая материя, нейросети станций, компьютеры и базы данных. Если Гриди понял, что люди, растения и все биологические структуры – это тоже своего рода компьютеры, он превратит в Гриди все, что попадется на пути.

Дин поднялся, взял Лику за руку, и, затаив дыхание, они пятились вдвоем, пока Дин не уперся спиной в волосатый ствол арочной пальмы.

– Он сидит на источнике энергии, – прошептала Лика. – Раз растения не умерли, значит, все это время система контроля работала в режиме экономии.

– Слаботочка, – так же шепотом откликнулся Дин. – Ему этого мало, он ждет. Как только дадут энергию, дотянется до пальм…

– Бежим на Станцию! – взвизгнула Лика.

Дин бросился за ней, обогнал ее у вагонеток, вдруг резко затормозил и снова схватил ее за руку, вынуждая перейти с бега на шаг.

– Стой! Лишка, стой. А вдруг мы уже заражены? Мы притащим его с собой! Нам с тобой нельзя на Станцию. Нельзя домой, понимаешь?!

– Нам нельзя домой, – эхом повторила Лика, остановилась, представила, как мама утром приходит с дежурства, и всхлипнула. – Ненавижу этого био-Гриди! Урод.

– Давай отключим аллею от системы контроля, чтоб ему жрать нечего было, – зло сказал Дин. – Тогда до пальм он еще не скоро доползет.

– А потом? – Лика сквозь слезы посмотрела на напарника.

– Не знаю. Поищем рацию, не подключенную к сети Станции, чтобы всех предупредить.

– Передающая антенна, – тихо подсказала Лика и вытерла слезы.

– Да, если она работает, оттуда нас точно услышат, – ответил Дин как можно увереннее.

Но дрожащая Лика качнула головой.

– Если она работает… Мы его грохнем, Дин.

– Э‑э… Как это?

– Как жареную крысу! – выкрикнула Лика и сжала кулаки. – Подойдет любой материал, проводящий ток. Металл… Не знаю… Любой проводник! Найдем и сделаем ему ловушку.

Лика сунула нос в ближайшую вагонетку. Не то! Она побежала вдоль длинного поезда, периодически подтягиваясь на руках и заглядывая внутрь контейнеров.

– Лика, смотри, что я нашел! Подойдет?

Дин показал тяжелый баллон, похожий на огнетушитель.

«Металлизированное покрытие. Не направлять распылитель на людей и животных» – гласила этикетка.

– То, что надо, – кивнула Лика.

Пальмовую аллею они обесточили в два счета, перерубив кабель, идущий к столбику контроля. Белесый шар превратили в ком из оплывшей толстой фольги, израсходовав на него почти весь баллон.

Дин протянул Лике сложенный аварийный скафандр. У скафа имелась лямка, тащить его все равно было неудобно, но ведь неизвестно, что там с воздухом в закрытой пультовой локатора. Второй скафандр Дин взял себе.

Они снова нырнули в полутемный коридор оси Колеса. Только теперь им было не до игр в запретной невесомости. Цепляясь за скобы, Дин с Ликой пролетели по коридору, как два неуклюжих метеора.

Люк, ведущий в пульт управления, открывался вручную, с ним пришлось повозиться. Пультовая выглядела жутковато. Здесь не горел даже тот жидкий дежурный свет, который освещал другие помещения.

В свете фонариков бликовали плоские прямоугольники экранов и сенсорные панели управления. В противоположном конце тесного шестиугольного помещения со сглаженными углами виднелся наглухо закрытый люк стыковочного устройства. Там поблескивала табличка «Дополнительный стыковочный узел. Не открывать при выключенной сигнализации. Дождитесь команды «Красный код» и звукового оповещения».

– Автономное питание, – прочитал Дин, повиснув у стены возле пульта. – В случае аварии сорвать пломбу.

– Давай, – выдохнула Лика.

– Ничего себе, сорвать. Попробуй отдери! А если бы тут и в самом деле была авария, и по всем коридорам плазма текла… – пропыхтел Дин.

Наконец что-то громко треснуло, он врезал кулаком по красной кнопке и по инерции отлетел от стены.

Вслед за коротким металлическим вздохом включился верхний свет, заставив Лику зажмуриться. Включился гукающий звук сигнализации.

– Внимание. Автономное энергоснабжение. Время передачи ограничено. Внимание. Автономное энергоснабжение… – заговорил механический голос.

Экраны и панели управления вспыхнули, как елочные гирлянды.

– Получилось! Лика, давай в кресла сядем, иначе так и будем от каждого тычка по всей пультовой летать.

Они пристегнулись в креслах операторов.

– Я знаю только, как SOS отправить, – признался Дин.

– И я. Нас тоже на ОБЖ учили, – сказала Лика. – Сейчас кое-кто из инопланетян у нас получит сигнал бедствия… Ой! – Она посмотрела на монитор, где предлагалось ввести координаты. – Как ему объяснить, что надо прицелиться в Колесо, а не в космос?

– Там была маркировка сегмента. Вводи, я запомнил: GV‑22/14, станция «Антарес».

– «Антарес» – красивое название. Никогда не буду ее больше Колесом обзывать, – вздохнула Лика.

«Подготовка к работе. Наведение. Недопустимо близкая дистанция. Подтвердите».

«Продолжить», – нажала Лика.

По пультовой прошла тяжкая дрожь, что-то басовито загудело. Огромная передающая антенна над головой пришла в движение, разворачиваясь под нехарактерным углом и наводясь на вращающееся Колесо.

– Антенна сейчас излучает? – уточнил Дин.

– Еще нет. Прицеливается. Вот как прицелится, сразу даст электромагнитный импульс. Он проникнет сквозь корпус станции в наш шар из металла, био-Гриди разогреется там и взорвется.

– Как яйцо в микроволновке!

– Вот именно!

– Как, говоришь, это называется, Лишка?

– Индукционный нагрев. Двенадцатый вопрос теста. Я с ним два дня мучилась.

– Круто! – сказал Дин.

Бумм!

Нижний край антенны уперся в корпус пультовой и со щелчком встал на фиксаторы.

«Начать передачу сигнала?»

– Лика, давай! Ты что?!

Лика уже поднесла палец к сенсорной панели и вдруг отдернула руку.

– Нет. Нет! Корпус Колеса «Антареса» может сработать как клетка Фарадея! Рассеять наше излучение. Гриди ничего не достанется, все в стороны растечется! Сейчас…

– Внимание. Автономное энергоснабжение. Время передачи ограничено. Внимание. Автономное энергоснабжение. Время передачи ограничено… – снова заговорил механический голос.

– Дин! Нам нужен модулированный сигнал! Чтобы корпус станции его не спас – этого инопланетного урода. Сейчас… Да где же оно?!

– Вот! «Модулированное излучение». Это?

– Да!

– Все, есть! Колесо сделало почти полный оборот! Лика! Жми!

«Готов к работе. Начать передачу?»

– Да! – крикнула Лика и изо всех сил прижала палец к вспыхнувшему зеленым сенсорному окошку.

Передающая антенна выдала электромагнитный импульс. Откуда-то из коридора донесся глухой хлопок, кресло, к которому Лика была пристегнута не вплотную, чувствительно стукнуло ее пониже спины.

– Получилось? – неуверенно сказал Дин.

В пультовой вырубился верхний свет. Экраны и сенсорные панели медленно потускнели и отключились. Дин отстегнулся и высунулся в коридор. По нему летали оборванные веточки потолочных растений. В ушах тонко свистел ветер.

– Лишка! Закрываемся. Нарушение герметичности, – крикнул Дин. – Переборки не сработали! Сидим здесь, иначе нас в космос выдует, если дыра будет расширяться.

– Обшивку Колеса «Антареса» пробило! – ахнула Лика.

– Вот это жахнули! Теперь все поймут, что здесь что-то случилось. Колесо отстыкуют! Гриди даже если не сдох, ничего никому не сделает. Крыса жареная!

Они задраили входной люк.

– Дин, мне все равно дышать трудно, – пожаловалась Лика. – И на уши давит.

– Мы здесь запас кислорода израсходовали, наверное. Лезем в аварийные скафандры! Быстрее, пока не уснули.

В невесомости проделать все это оказалось не так-то просто. Двух ознакомительных занятий по ОБЖ маловато.

– Застегнуть до щелчка! – шепотом сказала Лика, кое-как упаковавшись в грубый мешок с баллонами, прозрачным окном и гармошками на локтях и коленках.

– До щелчка, – серьезно повторил Дин, как будто это были самые главные слова на свете.

Смотровое окно немного запотевало, внутри скафандра противно шипело, было жарковато, а в ушах глухо бухало. Лика решила, что ей показалось, что люк стыковочного устройства дрогнул и начал открываться. А может быть, она все-таки начала засыпать, но тут кто-то дернул ее за ту самую лямку, за которую аварийный комплект таскали, когда он был в сложенном виде, запихнул в тесный шлюз, рассчитанный на двух операторов, и припечатал сверху еще одним скафом, внутри которого был Дин.

Дин что-то закричал, но она не разобрала слова. Чтобы переговариваться в аварийных комплектах, нужно было прижиматься друг к другу лбами. То есть смотровыми окнами. А потом открылся наружный люк, и Лику выдернули в космос.

Он оказался вовсе не черным. Он перемигивался габаритными огнями, светил прожекторами и тянулся к Лике толстым фалом, за который ее в мгновение ока втащили лебедкой в другой люк, возле которого красовались огромные буквы «…ОИСК‑205».

– «Космопоиск»! – крикнула Лика, но получилось очень сипло, и все равно Дин не услышал.

Еще один воздушный шлюз, еще один люк – и все трое оказались в переходном отсеке. Кто-то рванул снаружи застежку аварийного комплекта. Освобожденной рукой Лика терла глаза и убирала с лица слипшиеся от пота волосы. А потом она несколько раз глубоко вздохнула и вдруг как-то разом поняла, что вовсе не спит. И все это ей не привиделось. Их подобрал звездолет «Космопоиска», возвращавшийся из рейда. Он подходил к Станции и оказался ближе всех к передающей антенне Колеса «Антареса».

– Нет! – отчаянно завопила Лика, с которой стащил скаф седоголовый дядька в форме медика.

– Тимка, нет! – вслед за ней заорал Дин. – Не трогайте нас!

– Мы зараженные!

– Нам нельзя на Станцию.

– Да послушайте же вы!

Но седоголовый и старший брат Дина ничего не захотели слушать.

Через полчаса Дин и Лика сидели на диване в комнате отдыха экипажа, которую по старинке называли кубриком, и пили чай со сладкими брикетами. Во вращающейся части звездолета «Космопоиска» была гравитация. Как в Колесе.

– Здрасьте, – хором сказали ребята, когда туда вошел капитан, и разом замолчали.

Кроме капитана, в кубрике еще были Тим, пилот Римма, которая страховала их в шлюзе и угощала сладкими плитками, и седоголовый бортовой врач, который встречал ребят в переходном отсеке.

– Ну, здравствуйте, – сказал капитан «Космопоиска‑ 205». – Рассказывайте, чем это вы таким страшным заразились.

Лика с Дином переглянулись, вздохнули и рассказали. По-честному. С самого начала. Капитанам звездолетов не врут.

– Птенчики мои. – Римма погладила по голове Лику, рядом с которой сидела. – А я-то все понять не могла, о чем они…

– Какой еще био-Гриди?! – фыркнул Тим. – Гриди жрет только информацию и высокоразвитую инфраструктуру. Ты, придурок биологический, точно не подходишь! Поумнее ничего придумать не мог в свое оправдание… – зашипел он.

– Стажер, отставить, – строго сказал капитан. – Сантименты тоже отставить, – чуть мягче сказал он Римме. – Дело серьезное. Вы, ребята, поэтому маяки аварийных комплектов не включили? Думали, что команда спасения тоже заразится?

– Да, – хором признались Лика и Дин и переглянулись.

Капитан вздохнул, покачал головой и вызвал ходовую рубку.

– Соедините-ка меня с дежурным сотрудником службы биологической безопасности, – сказал он. – Нам нужна профессиональная консультация.

– А мы разве не причаливаем? – робко спросила Лика.

– Теперь только на буксире, – сердито ответил Тим. – Мы все остатки топлива выжгли, пока маневрировали возле шлюза, вас подбирали. Пристыковываться к карантинным объектам нельзя.

– Заканчивать пора с этой беспризорщиной на Станции, – ворчал седоголовый доктор, пока Лика с Дином разглядывали тугие белесые шары на экране планшета и слушали краткие пояснения биолога. – В прошлом году эти сталкеры малолетние чуть пожар в техническом отсеке не устроили. Нынче вообще туши свет! Спасибо, сами не покалечились. Пусть из них отряд какой-нибудь сделают, что ли. Эдак ремонтных материалов не напасешься.

Это, конечно, оказался не Гриди. Мутировавший древесный гриб – бич космических оранжерей, где пытались разводить тропические растения. На «Антаресе» среди прочего испытывались новый противогрибковый препарат и новый вид растений, обладающих геном устойчивости. Так что белесый шар играл там скорее роль подопытного кролика.

– Значит, мы просто так повредили «Антарес»… – прошептала Лика.

Ее будущее пилота «Обороны станции» повисло на волоске. Если ко всему, что она натворила, добавятся слезы, пролитые перед экипажем «Космопоиска», с этим прекрасным будущим можно смело прощаться.

– Чья идея-то? – спросил бортовой врач.

– Моя, – сказала Лика, густо покраснела и до боли прикусила губу.

– А кто из старшаков вам подсказал, как на «Антарес» попасть? – подозрительно спросил Тим.

Если бы этот кто-то существовал в реальности, ему бы точно не поздоровилось.

– Никто. Я ее сам провел, – сказал Дин и мотнул головой в сторону Лики. – Между сменами.

– Я сама его попросила.

– Ох, держитесь, птенчики мои, влетит вам обоим по первое число, – вздохнула Римма.

Как в воду глядела.

Влетело им по первое число. Директором школы на Станции тоже был не робот. Как и учителем ОБЖ. Но Лику с Дином это не радовало.

Директор, который предварительно переговорил с братом Дина и мамой Лики, держал речь об ответственности, успеваемости, надлежащем применении полученных знаний и о том, что считается на Станции достойным поведением.

Дин переминался с ноги на ногу и ковырял пол носком ботинка. Лика хлюпала носом и представляла, что будет, когда отец вернется из рейда.

– Скажите спасибо капитану «Космопоиска‑205», он за вас поручился.

Лика прервала воображаемый диалог с папой, утерла нос и подняла голову. Дин тихонько ткнул Лику в бок и округлил глаза.

– Лично ко мне приходил, – подтвердил директор. – Значит, так… В школе будет сформирован волонтерский отряд по работе на восстановленных объектах. Вы оба зачислены. Первый сбор завтра, внеклассная работа на пищеблоке и в мастерских не отменяется. Подумайте над названием отряда. Шагайте… И смотрите не подведите разведчиков.

Олег Дивов. Один прекрасный день

Катя проснулась счастливой.

Как это прекрасно, когда тебя будит ласковое солнце, заглядывая в спальню, и ты, отдохнувшая, полная сил для нового радостного дня, сладко потягиваешься, зная, что человек создан для счастья, и оно ждет повсюду, а главное счастье – в гармонии с собой, и ты – в самом начале долгого и полного радости пути к себе; впереди множество удивительных открытий в познании себя и еще много-много таких волшебных дней.

Катя повернула голову и посмотрела на свою руку. Как она красива, загляденье просто, и какое вообще совершенное создание человек. Сразу захотелось увидеть это чудо природы целиком. Упруго вскочив с постели, Катя подбежала к зеркалу. Да. Никаких сомнений, она восхитительно хороша. Ура.

– Ура-а! – воскликнула Катя и громко рассмеялась.

Она распахнула окно спальни, выглянула в свой крошечный, но очаровательный садик, игравший всеми цветами радуги в капельках утренней росы, и едва не задохнулась от красоты.

– Привет! – крикнула она роботу-садовнику.

– Доброе утро и счастливого дня, хозяйка, – прогудел тот, и Катя рассмеялась снова.

– Счастливого дня, – повторила она.

Голубое-голубое небо, желтое-желтое солнце, а какие пушистые облака, так и хочется потрогать руками. Мечта. «Мечта‑8», если совсем точно, рукотворный рай на границе Пояса Астероидов, такой всамделишный рай, что жители зовут его Бочка-Восемь – надо снижать пафос, а то, неровен час, впадешь тут в полную нирвану.

Ой, да ладно, какая нирвана, когда тебя переполняет желание жить.

Стоя под струями воды в душевой, нежно ласкавшими ее тело, Катя вспомнила, как это было ночью, и порадовалась, что Маркус оказался таким деликатным, сразу попрощался и ушел, оставив ее одну в постели, ведь это ее постель, это вообще святое, и Маркусу даже не пришлось намекать. В остальном Маркус – увы, не то. Но о чем тут сожалеть, все нормально и тоже по-своему радость, ведь Катя в поиске, и это прекрасно, впереди столько новых встреч, новых опытов, новых открытий себя и других. Познание и еще раз познание. Волшебная перспектива на много лет вперед. Маркус, наверное, тоже счастлив, что его такое ждет. А если не вполне счастлив – надо просто сказать ему об этом, и он, конечно, поймет.

За завтраком, наслаждаясь каждым кусочком вкуснейшей и натуральнейшей синтетики, Катя подумала, что из Маркуса получится замечательный друг. Как повезло. Да она вообще везучая. И Маркус тоже, и все ее земляки. Миллиарды прозябают на перегруженной Земле, где посчитан каждый ватт, и надо идти к счастью, толкаясь локтями, а то и по головам живых людей – бр-р… а Катя появилась на свет в Бочке и потребляет ее колоссальные ресурсы по праву рождения. Ну так она и работает здесь! Трудится! И какая же радость эта ее работа, какая огромная польза для всего человечества. Кате есть чем гордиться.

Она накинула легкое платьице, обманчиво скромное, из тех коварных нарядов, которые чуть-чуть, самую малость маскируют природное совершенство фигуры, а на самом деле заставляют вглядываться и восхищаться, – и вприпрыжку побежала из дома. Хотелось обнять весь мир и прокричать ему: ты прекрасен! И я прекрасна! И все прекрасно!

Улица, застроенная маленькими опрятными домиками, радующими глаз, была свежа и чиста. Впереди загибался вверх зеленый горизонт. Другая сторона Бочки-Восемь была не видна из-за искусственного солнца, но Катя все равно задрала голову и мысленно послала антиподам луч счастья и радости. У нее там полно знакомых, и все прекрасные ребята. Надо будет смотаться туда на выходных.

Или поддаться на уговоры соседки Мэри, взять пару недель отпуска и закатиться к соседям, на Бочку-Девять, где непрерывный карнавал, фонтан веселья и любви. «Мечта‑9» – секторальный центр психологической разгрузки и похож не на космическую станцию, а на эротическую фантазию безнадежного романтика: все только и думают, что про любовь, говорят о ней, признаются в ней и предаются ей без передышки. Секс на Бочке-Девять легкий, радостный, но такой неуемный и всепроникающий, что становится навязчив. Катя там была уже и потом неделю вспоминать о сексе не хотела: он ей повсюду мерещился. Даже в глазах Мэри, когда та глядела на нее.

В одном Мэри права: на Бочке-Девять всегда новые лица, да какие – потрясающие люди, сильные и непосредственные, грубоватые, но в том особый шарм, ведь они первопроходцы, старатели космоса. У нас таких не встретишь, им тут нечем заняться. Нашей станции уже сто лет, она выросла из рабочего поселка при горно-обогатительном комбинате, здесь не бывает авралов и приключений – и в этом свой глубокий смысл. Мы отвечаем за стабильность гигантского автоматического производства, рядом с которым висит в пространстве наша Бочка. Нам есть чем гордиться и чему радоваться. Не каждому по плечу день за днем и год за годом делать так, чтобы ничего не случалось, – и оставаться счастливым.

А девятая – молодая станция на границе сектора, который сейчас в процессе освоения, и там, как в старину, живые люди рискуют собой. Они уходят в опасные рейсы совсем близко к Поясу, управляя стаями дронов-разведчиков. Это такая крутая и творческая работа, что дух захватывает. И задача Бочки-Девять помимо жизнеобеспечения, снабжения и так далее – психологическая разгрузка усталых астронавтов, переживших стресс. Круглые сутки там увлекательно, зажигательно, шумно и временами даже буйно. Все друг в друга влюблены и развлекаются, словно в последний раз. Эта всеобщая экзальтация чуть-чуть настораживает; а с другой стороны, что плохого, если люди счастливы, если у них горят глаза и они готовы к приключению в любой момент. Катя не хотела бы жить в Бочке-Девять. Но иногда слетать туда и слегка поприключаться с интересными людьми – намного веселее, чем на скучную и кичливую музейную Землю, где кожей ощущаешь, как там мало ресурсов и не хватает на всех. Когда не хватает на всех, это грустно. А человек не должен грустить.

В Бочках всего хватает, потому что энергии в избытке. Каждая Бочка снаружи покрыта солнечными панелями, добывая минимум киловатт с квадратного метра. А в Поясе уйма минералов, при переработке которых побочные продукты – кислород и вода. Говорят, у нас еда только синтетическая, а вы ее пробовали? На Земле такой нет. У нас тут все синтетическое и все лучшее в обитаемой Вселенной. Мы растим пищу на основе натуральных клеток, и она выходит живее, чем самая живая. Полезнее, вкуснее, приятнее. Наша водопроводная вода покажется землянам эликсиром бодрости, а уличный воздух – эликсиром блаженства. Потому что у нас есть электричество. Можно сказать, мы едим чистое электричество, дышим электричеством, купаемся в нем – и какой же это восторг. Главное слово – «чистое». На станциях все чистое. И жизнь – чистая радость…

Катя летела по улице молодым быстрым шагом – свободным, размашистым, полезным для тонуса, – улыбаясь встречным лицам и предвкушая, как она сегодня хорошо поработает. Чирлидер пассажирского шлюза – должность в основном контрольная, как и большинство на станции: наблюдай и не мешай. Если честно, она не столько на случай, когда автоматика засбоит – у нас все приводные маяки, причальные мишени и механизмы стыковки дублированы, – сколько для радости. Девяносто процентов рабочего времени чирлидер сидит и наслаждается осмысленной трудовой деятельностью на пользу общества. Но еще десять, и они главные, самые ответственные, – он несет радость людям. Когда к Бочке-Восемь причаливает не робот, а настоящий планетолет с экипажем, астронавтов должен принять на борту станции такой же, как они, живой человек. Добрый, теплый, светлый, гостеприимный. Лицо «Мечты‑8», лицо мечты о счастье и лучшем будущем для всего человечества. Сегодня именно такой прекрасный день – ожидается маленький русский кораблик, истомившиеся в тесноте астронавты сойдут на станцию, и Катя их встретит… Пока не знает как. Возможно, просто улыбнется, и они все поймут.

Да, именно так. Простенько и со вкусом.

Строгое и функциональное здание космопорта стояло в центре восхитительного лесопарка, тщательно и продуманно запущенного, натурального до дрожи. По веткам прыгали белки. Когда-то Катя нарочно пыталась здесь заблудиться, уйдя по грибы, но всегда, радостно хохоча, выскакивала с полной корзинкой в жилые кварталы. Она обожала свою работу еще из-за места: второго такого не найти во всей Бочке, даже на другой стороне, где действительно большой сосновый лес с реками и водопадами. И сам космопорт был чудесен. Невозможно поверить, что под этим стеклянным кубиком в стиле баухаус посреди лесной лужайки – двадцать этажей сложной машинерии, а еще ниже обшивка станции и открытый космос.

Порт словно вымер, но это понятно, здесь мало персонала, и все заняты, держат руку на пульсе грузовых перевозок. Никого не встретив по дороге, Катя прошла в кабинет, остановилась перед ростовым зеркалом, придирчиво оценила свой внешний вид и нашла его превосходным. Села в удобнейшее кресло, нарочно поерзала, чтобы лишний раз насладиться его уютом, пробежалась взглядом по трехмерной схеме шлюза – все отлично, все готово – и почувствовала себя человеком на своем месте. Вау! Красота. Жизнь, в общем, только начинается, а уже удалась. Везучая ты, Катя.

Какой восторг: на работе как дома. Так, что у нас… Корвет МЧС России «АПК‑10», стыковка, перегрузка контейнера… и что они забирают, а не все ли равно, какие-то числовые коды, лень смотреть, да и не мое это дело… и двое сходят с борта, чтобы подписать документы у Генерального диспетчера. Через два с половиной часа они будут здесь – капитан Андрей Баженов и бортмеханик Герман Германн. Прекрасно. Работаем.

– Маркус? Ой, Маркус! Привет!

Маркус был одет в ослепительно-белый рабочий комбинезон садовника и смотрелся очень неплохо, только как-то скованно. И глядел странно. В руках он держал пучок фиалок. Скромная привилегия контролеров-наблюдателей паркового оборудования: техника срезает лишние цветы, а садовники подбирают и раздают на улицах. Идет такой весь в белом и дарит букеты, а люди тают от счастья. Замечательная профессия. Катя, в общем, к цветам привыкла; сколько он ей носил, не сосчитаешь; и радуга в ее садике – это заслуга Маркуса; так умело нарисовать схему для робота-садовника может только человек-садовник… Но все равно очень приятно.

– Как мило с твоей стороны. – Катя взяла фиалки, пахли они волшебно. – Слушай, Маркус, я хотела тебе сказать потрясающую вещь!

– Весь внимание, – буркнул Маркус, краснея.

– Мне кажется… – начала Катя с воодушевлением. – То, что было у нас прошлой ночью, это начало долгой и восхитительной дружбы. Прекрасной дружбы на всю жизнь. Ты замечательный. Будем друзьями!

Она протянула ему руку с букетом, звонко рассмеялась своей милой неловкости – ну очаровательно же, просто очаровательно, лучше не придумаешь, – и положила фиалки на стол. Протянула руку снова, уже серьезно. Руку дружбы.

Маркус стоял, забавно моргая.

– Я всегда к твоим услугам! – сказала Катя.

– М‑да… – протянул Маркус, глядя под ноги. – Конечно.

– Мы же друзья! – сказала Катя и на всякий случай тряхнула рукой, чтобы этот остолоп ее заметил.

– Конечно, – повторил Маркус. – Друзья. А давай ты мне сейчас отсосешь по-быстрому.

– Прости?.. – Катя подумала, что ослышалась.

Маркус взялся за застежку комбинезона и потянул ее снизу вверх.

– Чисто по-дружески, а?

Катя поперхнулась и зажала рот ладонью.

– Ну, я так и думал, – скучным голосом произнес Маркус.

Катя сидела, не дыша. Она не понимала, что с ней происходит и почему, но внутри все будто встало дыбом. На глаза навернулись слезы.

– Какая же ты дрянь. Лживая, подлая, лицемерная дрянь.

Маркус сгреб фиалки со стола и принялся их рвать перед лицом у Кати. В клочья, на куски, роняя ошметки на пол. Цветами завоняло оглушительно и невыносимо, и Катю вырвало прямо Маркусу под ноги.

От ужаса Катя подпрыгнула в кресле и принялась визжать, нелепо размахивая руками.

– Дать бы тебе в рожу, да противно, – буркнул Маркус, уходя, но Катя не расслышала.

Ей казалось, она умирает. Надо было доползти хотя бы на четвереньках до медблока, а лучше вызвать помощь сюда, но Катя, почти слепая от слез, набрала маму.

Мамин чип не отозвался, что было очень странно, зато ответил папа.

– А‑а, еще одна шлюха нарисовалась, – сказал он. – Чего надо, сукина дочь?

– Ма-ама… – почти теряя сознание от ужаса, прохрипела Катя.

– Я твою сукину мать заблочил, – торжествующе сообщил папа. – Даром, что ли, я единственный электронщик на этой летающей помойке, который хоть чего-то умеет… Вот потеха будет, когда повешусь, вы же загнетесь без меня. Вам же только в Бочку-Девять, но там своих проституток девать некуда… Ладно, отстань, я гостей жду. Сейчас ее хахаль сюда явится узнать, почему молчит ненаглядная. Сделаю красавцу электрический стул, хе-хе!

Катя выпала из кресла.

* * *

Шмыгая носом и стараясь не шататься, она брела к открытой двери шлюза. Несла радость людям, ага.

Навстречу ей вышли двое в форменных пилотских куртках и брюках со множеством накладных карманов. Совсем молодые, едва под тридцать, один повыше, другой пониже, оба смотрелись в этой своеобразной одежде абсолютно естественно и с тем характерным шиком небрежной элегантности, что отличает людей, которые действительно умеют в ней работать и жить.

Катя знала: чтобы нести радость, желательно приветствовать гостей станции на родном языке. Она сможет, ей не трудно, ведь это и ее язык, недаром ей досталось русское имя.

– Дратути пажалста, – пробормотала она.

И всхлипнула.

Гости озадаченно переглянулись.

Капитан Андрей Баженов оказался высок, широкоплеч, несколько простоват лицом, зато неотразимо обаятелен и убедительно надежен. На его груди хотелось с облегчением разрыдаться. Что Катя и сделала немедленно.

– Прилетели, – сказал Баженов.

– Ничего себе подарочки, – сказал Германн.

«АПК‑10» забирал отсюда анекдотический груз, контейнер с новогодними подарками для спасательного отряда Крайней Станции, застрявший на Бочке-Восемь с прошлого декабря. Подарки – дело частное, но у контейнера есть инвентарный номер, и чем дольше этот ящик лежит не там, где надо, тем сильнее зреет необходимость хотя бы расписаться за него.

– Что случилось, милая барышня? – Германн попытался заглянуть Кате в глаза. Ему не пришлось нагибаться, он был Баженову по плечо, а с девушкой вровень. – Ну-ка, возьмите.

Катя утерлась чем-то пушистым и мягким, это оказалось полотенце с эмблемой МЧС. Она с трудом оторвалась от груди капитана. Рядом с ним стоял, улыбаясь ласково, хотя и слегка настороженно, приятный мужчина с ухоженной русой бородкой и вьющимися светлыми волосами до плеч. Немножко склонный к полноте и совсем не похожий на инженера аварийно-поискового корвета.

– Не зна-а-ю, – проныла Катя. – Все пло-о-хо…

– Везде? – быстро спросил Германн и неопределенно помахал рукой в водухе.

– Ка-ажется…

– Давно?

Катя задумалась. Ну конечно, она знала, когда стало плохо.

Плохо было всегда. Человек создан для счастья, а где его взять-то. Счастья нет. Его не может быть. Такова драма, на которую ты обречен с рождения: мы запрограммированы на счастье, а впереди только страдания.

Но подтекст вопроса девушка тоже уловила, и это заставило ее крепко вцепиться в полотенце, а то вдруг слезы опять хлынут рекой. Какой ужас! Двадцать лет жила, как слепая, дура дурой! Насколько все плохо, дошло до Кати совсем недавно. Когда разверзлась эта бездна? Она ведь знает. Есть же какая-то зацепка. Точная привязка по времени.

– Я‑а на рабо-оту при-и-шла-а… И на-ча-ло-ось…

– Третий час, если у них график, как у всех, – бросил Германн капитану. – Барышня, а вы, собственно, кто?

– Чир-ли-и-дер пас-са-жи-ир-ский… Встреча-а-ю госте-ей…

– Песнями и плясками. А чего без цветов? – ляпнул Германн.

При упоминании цветов Катя всхлипнула, подавилась и спрятала лицо в полотенце. Ее всю затрясло, и Баженов сам сгреб девушку в объятья, а на инженера посмотрел неодобрительно.

– Я не нарочно, – объяснил Германн. – Просто со злости. Ну что за фигня, согласись. Первый раз попали на Бочку, а тут фигня. И чирлидер.

– Ты несправедлив. Эта девочка обязана уметь вручную завести на стыковку любой тоннаж при отказе автоматики. А гостей встречать – так придумали, чтобы не скучала.

– Ну простите, – сказал Германн. – Алло, барышня, как вас там, примите мои искренние глубокие соболезнования. То есть, простите еще раз, извинения. Видите, как волнуюсь? Кстати, я Гера, а мой капитан – Андрей.

– Ка-атя… – донеслось у Баженова из-под мышки.

– Дратути пажалста, – буркнул Германн.

– Накажу, – пообещал Баженов.

– Это нервное у меня, – сказал Германн.

– Так. – Баженов мягко отодвинул Катю и попытался ее разглядеть. Девушка инстинктивно закрывалась полотенцем. – Нам в любом случае идти к Генеральному. Дорогу найдем. Но… Это мне показалось или там кричат?

Из глубины космопорта доносились приглушенные вопли, потом что-то упало и зазвенело разбитое стекло.

– Ну, хотя бы не похоже на крик о помощи, – заметил Германн. – Обнадеживает. – Он чуть наклонил голову, прислушиваясь. – Кэп, по-моему, там морду бьют.

– Сударыня, вы пойдете с нами, – твердо сказал Баженов. – Дверь шлюза мы запираем и ставим свой замок. Гера, сделай.

Инженер кивнул, достал из-за пазухи черную коробочку и приложил ее к управляющей панели шлюза. Коробочка пискнула. Германн отстучал ногтем на ее лицевой стороне какую-то комбинацию, подождал секунду, стукнул еще пару раз, и дверь с шипением захлопнулась.

– Я на свой палец закрою, ладно? – Не дожидаясь ответа, он прижал к коробочке средний палец левой руки. Та снова пискнула, Германн спрятал ее обратно под куртку.

Катя завороженно следила за его манипуляциями. Они казались ей совершенной магией: прилетели добрые волшебники и управляют Бочкой, словно знают ее насквозь.

Добрые ли? Хочется надеяться, иначе совсем беда.

– Как настроение, чирлидер? – спросил Баженов. – Получше? Идти сможете?

Наконец-то капитану удалось ее рассмотреть. Если бы спросили, на кого похожа Катя, он бы ответил: на блондинку в стиле «пин-ап», увы, слишком рано узнавшую, что жизнь – дерьмо. Катю будто морально заездили, как можно заездить машину. Баженов и не думал, что девушки в принципе бывают такими убитыми.

– Я… Покажу короткую дорогу, – тихонько проговорила она, потупившись. – Срежем угол через лес.

– Тысяча извинений, Катя, – сказал Германн, – но можно у вас полотенце?.. Оно казенное, и это мой рабочий инструмент, я в него декодер заворачиваю… Ага, спасибо. И вот что, кэп, поспешили мы, надо было взять хотя бы лом.

– Мы в чужой юрисдикции. Какой лом без разрешения Генерального?

– Так уже набедокурили. – Германн кивнул на дверь шлюза. – И не большой лом, маленький.

– Тут найдешь, если понадобится. Ведите нас, Катя. Только я вперед.

– Откуда здесь лом? – тоскливо протянул Германн, становясь в арьергард. – Даже маленький…

* * *

Прозрачная дверь космопорта была разбита в пыль, на дорожке валялась увесистая скамейка, которой это сделали. Метнули, наверное, с разбегу. Зачем? Откуда такая страсть к разрушению? Катя испуганно сжалась.

– Массовый психоз, – буркнул Германн. – А красота-то… И чего вам тут нормально не живется? С жиру взбесились?

– Нам туда, – сухо сказала Катя.

Она придумала себе задачу – быть проводником, и стало чуть полегче. Страшно, но хотя бы не тошно.

Баженов огляделся. И правда ведь красота. Деревья, голубое небо, чистый воздух, солнышко, и главное – огромный, невообразимый простор. А к тому, что вдалеке уходит вверх зеленая стена, прочерченная дорогами и вся в точечках домов, можно привыкнуть. Ой, чего это синеет? А это у них речка там.

– Почему офис Генерального не в космопорте? – спросил он, ныряя вслед за Катей в кусты.

– Ну так он же Генеральный, чего ему тут делать.

– М‑да… Действительно.

Прогулка по лесу стала бы чистой радостью для астронавта, бывшего месяц безвылазно в рейсах, если бы не крики вдалеке и эпизодический грохот, от которого Баженов напрягался, а Германн вспоминал про лом. Потом все как-то стихло. А дальше лес внезапно оборвался, и они прямо из-под сени деревьев шагнули на кукольно аккуратную улочку с очаровательными домиками. Перед каждым – маленький палисадник весь в цветах.

Здесь могло быть просто волшебно, если бы в ближайшем домике не плакала навзрыд женщина.

И пейзаж слегка подпорчен: из следующего жилища недавно швыряли мебель через окно. И там, судя по звукам, ссорились.

Как нарочно, идти надо было в ту сторону, и едва они поравнялись с домом, оттуда выскочил какой-то тип с ножкой от стула в руке. Уставился на Баженова и явно не обрадовался эмблеме МЧС РФ.

– А вот сразу нахер, офицер! – заорал он. – Нахер отсюда, понял?!

– Вы нас с кем-то путаете, сударь, – учтиво сказал Баженов.

– Как хочу, так живу, понял?! Будут еще меня учить всякие! Задолбали читать мораль! Все такие хорошие, один я плохой, да?!

– Все нормально, мы уходим, – пробормотал Баженов, не очень понимая, как себя вести. – Видишь, уходим.

– Нахер! За-дол-ба-ли!

Местный житель бросился на него, занося свою импровизированную дубинку. Капитан легко перехватил вооруженную руку и догадался, что его надули, только когда справа прилетело в глаз кулаком. Взвизгнула Катя.

Последний раз Баженова пытались ударить классе в седьмом-восьмом, да и то не всерьез; ошарашенный капитан сделал шаг назад, и тут, к счастью, инициативу взял Германн. Пользуясь тем, что противник сосредоточился на капитане, инженер пнул местного под колено. Тот, охнув от боли, выронил дубинку, присел, и Германн добавил ему с той же ноги в ухо. Катя взвизгнула снова.

Местный упал на четвереньки, проломил головой штакетник и пополз нюхать цветы.

– Так же убить можно, – укоризненно произнес Баженов, трогая кончиками пальцев лицо.

– А так – нельзя? – агрессивно осведомился Германн, показывая на ножку от стула. – Я это забираю. И не спорь. Мой трофей.

– Что тут у вас творится? – спросил Баженов у Кати тоном скорее тоскливым, чем рассерженным. – Ах да, вы тоже не знаете… Гера, спасибо на самом деле. Как-то я оказался не готов.

– Не за что. Разреши высказать профессиональное мнение? Здесь форс-мажор, это очевидно. Значит, мы на работе, у нас спасательная операция. Спасаем девицу, – Германн ткнул в Катю ножкой от стула, – и отваливаем, пока не стало хуже.

– Гера, очнись, мы сейчас не спасатели, а перегонщики, – буркнул Баженов, задумчиво уставившись куда-то мимо инженера.

– Спасатель всегда спасатель! – заявил Германн и оглянулся.

По улице брел, руки в карманы, здоровенный хмурый дядька, просто громила, такого ножкой от стула не свалишь. И курс держал прямо на них.

– К черту лом. Твой капитанский пистолет надо, – сказал Германн. – Как я жалею, что забыл о нем. А ты почему забыл?! Для драки ты у нас слишком благородный, но подстрелить-то сможешь.

– Потому и забыл.

– Папа! – воскликнула Катя. – Папа, милый!

И бросилась к громиле.

– Только идиоты вроде меня дерутся с сумасшедшими, – бурчал Германн, провожая глазами Катю. – Стрелять надо. Сейчас он ей голову отвинтит, что будем делать? Оплакивать?

Они с тревогой наблюдали, как девушка повисла у гиганта на шее и что-то тараторит ему на ухо, а тот вроде не торопится ее убить. Через минуту он поднял глаза и сумрачно уставился в их сторону. Решив, что самое страшное позади, они рискнули осторожно приблизиться.

– Это папа мой! – крикнула Баженову девушка. – Ваня Карков его зовут! Он электронщик гениальный! Он все тут знает!

– Ах, еще и Ваня, – Германн хмыкнул. – Дратути пажалста.

– Заткнись, – шепнул Баженов.

– Бесполезно же, – прогудел Карков. У него оказался тяжелый гулкий бас. – Понимаешь, это не имеет никакого смысла.

Катя по-прежнему висела у него на шее, вцепившись намертво, а он легко поддерживал девушку одной рукой.

– Папа, ты просто нас спаси, я не знаю как, но ты же спасешь… – твердила она. – Папочка, милый, мне плохо…

– Лучшее, что может сделать честный человек, – покончить с собой, – произнес Карков глубокомысленно. – Но сначала я полюбуюсь, как тут все пойдет прахом, и эти лоботрясы начнут вешаться. Попили моей кровушки, твари. Сначала пусть они.

– Что у вас стряслось? – спросил Баженов. – Разгерметизация? Двигатели вращения? Это все лечится.

– Да ничего. В том-то и дело, что ничего. Если не считать того, что я бездарно растратил свою жизнь на баб, которые вытирали об меня ноги. Думаете, эта соска меня любит? Ей просто страшно. Знаете, я даже рад, что ничем не могу ей помочь. Это справедливо.

Карков стряхнул девушку с себя, опять сунул руки в карманы и пошел дальше.

– Он электронщик! – Катя семенила рядом, цепляясь за него. – Он может все исправить! Остановите его!

– Жизнь не исправишь, – буркнул Карков. – И смысл жизни, которого нет. Понимаешь, дурочка, тебе кажется, что смысл жизни – продавать свою дырку направо и налево, быть успешной шлюхой, более успешной, чем остальные…

– Да нет же! Ты не понимаешь! Это все ради счастья, это же радость, папа! Человек создан для счастья! А ты всегда был хмурый, и как же нас изводила твоя вечная русская тоска… Как она меня мучает! И маму измучила! Это ты виноват!

– Вот! – Карков сокрушенно кивнул. – Что и следовало доказать! И я еще виноват! В чем? В том, что жизнь абсолютно лишена смысла? Но ведь это истина, единственная истина на свете. И все это знают, даже ты, глупая девчонка, просто все прячутся от этого знания. Трусы – в религию, слабаки – в алкоголь…

Он остановился у палисадника, где, лежа в цветах, постанывал, сжимая руками голову, контуженый дебошир. Сейчас было слышно, что и в этом доме тоже плачет женщина.

– А молодежь прячется в молодость. Нормальный взрослый человек, наверное, должен залезть в петлю… Но не сегодня. Я сначала погляжу, как тут все развалится.

Он расстегнул штаны и обильно полил контуженого. Тот не возражал.

– Извините, – бросил Карков через плечо. – Захотелось. А кто его так?..

– Я, – сказал Германн. – Надеюсь, вы ничего не имеете против. Да, вам же все равно.

– Отнюдь. Это последний любовник моей жены. Хронологически последний. Я как раз шел на него посмотреть. Думал, он хотя бы красавец. Но даже тут меня ждало горькое разочарование. Эх, тоска-а… Ну ничего. Скоро все кончится. Останутся тут одни роботы.

Катя снова заплакала.

– Господин Карков, – сказал Баженов. – Я капитан «АПК‑10» Андрей Баженов. В силу форс-мажорных обстоятельств я сейчас обладаю некоторыми правами… Но можно просто по-человечески вас попросить дойти с нами до офиса Генерального диспетчера? Это ненадолго. Смысла жизни не обещаю, но будет хотя бы не так тоскливо.

Карков застегнулся, посмотрел на Баженова, потом на Германна, потом на Катю.

– Ты. К матери – пошла. Рыдайте там вместе, ничтожества, оплакивайте свою никчемную жизнь. А я – с этими клоунами.

Катя, всхлипывая, шагнула было к Баженову, но тот развел руками.

Девушка отвернулась и, повесив голову, пошла на заплетающихся ногах в ту сторону, откуда появился ее отец.

– За мной, охламоны. Нам второй переулок направо, – прогудел Карков. – И давайте ходу, я держусь на чистой злости. Бочка-Восемь проживет без людей на полном автомате много лет. И комбинат будет работать как часы. Все налажено отлично. Мы тут совершенно не нужны. И когда я думаю об этом, прямо не терпится повеситься.

– Ты зачем его позвал? – шепнул Германн на ухо Баженову.

– Да жалко мне его, – сказал тот.

* * *

В офис Генерального диспетчера капитан Баженов вошел уже с большущим синяком под глазом.

Диспетчер, пожилой, но не старый еще мужчина, худощавый и седовласый, с пепельно-серым лицом смертельно уставшего человека, сидел в кресле, вяло поворачивая туда-сюда одним пальцем трехмерную карту Бочки-Восемь. В углу кабинета шумно дрожал неизвестный в белом халате, свернувшись калачиком на полу.

– Викто́р, – сказал Баженов.

– Андрэ́, – сказал Генеральный, даже не подняв на капитана глаз.

– Первая наша встреча после училища, мой мастер, – я так надеялся, что будет весело…

– Обхохочешься. – Диспетчер по-прежнему глядел мимо.

Германн украдкой рассматривал карту.

Карков прошел в угол и легонько пнул ногой человека в белом халате. Тот взвизгнул, будто его собрались резать.

– Отставить! – У диспетчера прорезался командный голос, и стало ясно, почему он Генеральный.

– А чего он тут? – буркнул Карков.

– Лучше тут, – непонятно ответил диспетчер. – Так я хотя бы его вижу.

– Анализ воздуха сделал? – спросил Баженов.

– Зачем? – тускло, через силу, удивился диспетчер.

– Это же депрессант в атмосфере, разве нет? Не обязательно диверсия, такое случается. Просочилась какая-нибудь химическая дрянь, реагент с комбината, ну, чего вы там обрабатываете… Занесли ее случайно на челнок, там она вступила в реакцию с воздухом и на челноке приехала сюда уже готовенькая. И отравились твои люди. Я, даже не глядя в базу МЧС, только по памяти назову минимум два похожих случая. Правда, там массовый психоз шел только как побочный эффект…

– А ты совсем не изменился, Андрэ, – пробормотал диспетчер. – Все тот же хороший мальчик. Добрый.

– Та-ак… – протянул Баженов.

– Ну, ты же привел с собой Каркова, значит, о чем-то догадывался… Хм, когда я звал это чудовище, оно не шло. Ссылалось на отсутствие смысла жизни.

Чудовище присело в углу рядом с человеком в белом халате и теперь осторожно трясло его.

– Оставьте в покое главврача, Карков! – рявкнул диспетчер, слегка оживая. – Черт с ним! Все равно бы на всех не хватило! – Он повернулся и впервые поглядел на Баженова. – Вот ответь мне, студент, если бы тебе сказали, что главврач станции может подвести под списание весь наличный запас стимуляторов и продать их, – какой ответ на зачет? Он сам больной, его лечить надо, верно? Незачет! Диспетчера лечить надо!

– Да что у вас творится, мастер?! – шепотом взмолился Баженов.

– Все продал на Бочку-Девять… Понятно, чего они там из них понаделали… А я только на прошлой неделе узнал, и то случайно, остолоп! Спрашиваю: как ты мог, скотина, а этот мне: а зачем нам стимуляторы? У нас же и без них все отлично! И долю предложил… Сдохни теперь, падла, сдохни! – заорал диспетчер и, словно вложив в этот крик все силы, поник.

– Стимуляторы у меня есть, – сказал Баженов. – Немного, конечно, но хватит проколоть человек десять. Только я не очень…

– Мы в этой заднице – три часа. Каких-то жалких три часа. А продержаться надо трое суток. Всей Бочкой. Иначе… не имеет смысла, – произнес диспетчер, повторяя в точности интонацию Каркова.

Он теперь говорил так тихо и слабо, что Германн был вынужден подкрасться к его креслу сзади вплотную и все равно навострить уши.

– Я по-прежнему ничего не понимаю, – сказал Баженов.

– Хочешь, чтобы я признался вслух? Капитану корабля МЧС? Да пожалуйста, мне все равно уже. Позитив у нас сдох, Андрэ. По-зи-тив-чик.

– Твою мать! – Германн даже слегка подпрыгнул.

Генеральный диспетчер тоже подпрыгнул, совсем как нормальный живой человек, у которого громко крикнули над ухом.

– Герман Германн, – представил товарища Баженов. – Ты его не помнишь, он с инженерного и на два курса младше… Ну, в общем, ты уже уволился тогда.

– Дюран. – Диспетчер не глядя поднял вялую руку; инженер поймал ее.

– Капитан Дюран, – поправил Баженов. – Мой капитан.

– Кончился твой капитан, – буркнул диспетчер.

– Это мой мастер, как ты уже понял, – сказал Баженов Германну. – Отличный учитель, но заскучал по реальному делу, не прошел медкомиссию и вместо корабля пошел на Бочку…

– Был неплохим учителем и оказался плохим диспетчером… – перебил тот. – Даже позитив, и тот у меня развалился. Такие дела, молодые люди. Можете презирать. Разрешаю. Ну и вы обязаны о преступлении доложить. Понимаю.

– Вообще это бред какой-то… – протянул Баженов. – И давно у тебя позитив?

– У меня?! Он тут с самого начала. Корпорация ставила его на всех Бочках. Собрали Бочку – воткнули позитив. Здесь, на Восьмой, он сто лет работал без перерыва. Вот и сдох. Выдал утром пиковый импульс, такой, что я лично чуть не кончил на рабочем месте, – и накрылся.

– Но… Зачем?!

– Здесь же… Великолепно, – пробормотал Германн. – Потрясающе.

– Ага, – диспетчер кивнул. – Потрясающе. Изобилие, чистота, красота, а счастья как не было, так и нет. Видите Каркова? Без позитива все были бы такие. Ну, наш Ваня уникум, его и позитивом не проймешь…

Баженов покосился на Каркова с опаской, Германн – с уважением. Значит, не шутила девушка Катя про русскую тоску отца.

– Если счастья нет, вариантов развития событий на обитаемой станции ровно три – наркомания, алкоголизм, религиозное сектантство, – продолжал диспетчер. – На Земле то же самое, просто оно там размыто и не так пугает. А представляешь секту в космосе? Десять тысяч идиотов в железной бочке? А если это твоя станция, ты в нее вложил средства, здоровье, креатив, душу практически?.. И вдруг на станции ересь, и твои сотрудники говорят – отвали, капиталист, мы теперь сами по себе, поклоняемся Микки-Маусу, а ты свободен. Корпорация очень хорошо это представила, я так думаю. Я ее не оправдываю, если что.

– Извини, я в шоке, – сказал Баженов.

– Ты просто не имел дела с большими коллективами. В экипажах кораблей проблема утраты мотиваций решается исходной психологической подгонкой кадров. Просто набирают славных ребят, с которыми не пропадешь. Вроде тебя. И то иногда бывает трудно. Славных ребят на всех не хватает. Теперь представь экипажи по пять, шесть, семь, восемь, десять тысяч человек… Сейчас это специфическая проблема Бочек, но дальше будет только хуже. Бочки пока еще маленькие. Без контроля над эмоциональной сферой персонала любая крупная станция может превратиться в черт знает что. И заранее не угадаешь.

– Погоди, но Корпорация… Даже если не трогать моральную сторону вопроса – как они так рискнули? Это ведь запрещенная медицинская технология… Психиатрическая…

– Да хоть ветеринарная. Андрэ, ну что за наивность? Кто не рискует, тот не пьет шампанского. Редкоземельные элементы – это такая золотая жила, что сюда воткнули бы любую технологию, лишь бы все работало. Корпорация рискнула – и выиграла: люди на позитиве сто лет просидели! Вон Бочка-Девять, ближайшая к нам, самая молодая станция в окрестностях Пояса, ей уже тридцать! И там у Марлен… Нет, ты не знаешь Марлен. Короче, у нее такой же позитив, как у нас, не отличить вообще.

– Извините, вы сами видели? – встрял Германн.

– Да, я смотрел! – сказал диспетчер с вызовом. – У меня тоже был сначала шок, когда узнал! Мне Марлен проболталась, то есть ей намекнули, что уже можно… И куда деваться, я к тому моменту пять лет здесь пробыл, Бочка-Восемь мне стала дом родной. И я, Генеральный диспетчер, отвечаю за людей и должен знать, как работает система жизнеобеспечения! А позитив – элемент системы жизнеобеспечения и ничто иное! И Каркова я возил на Бочку-Девять, чтобы он посмотрел!.. Кстати, Андрэ, где ты его поймал, этого тираннозавра?

– Случайно, не поверишь. Так это он у тебя отвечал за позитив?

– Нет. Ему даже знать о нем не положено. Есть два штатных техника, которых выбрала Корпорация, и я третий, больше никому. Карков – главный инженер этой богадельни и мой персональный резерв на случай чрезвычайных ситуаций. У него сила воли потрясающая, он вообще человек-кремень.

В углу гулко расхохотался Карков.

– Да пош-шел ты! – бросил ему диспетчер.

– Сам дурак, – сказал Карков.

– Да, дурак! Понадеялся на тебя! А ты в критический момент оказался такой же тряпкой, как все!

– Меня жена не любит, – объяснил Карков. – Я еще повешусь, наверное, когда вы все повеситесь.

– Знаешь что!..

– Виктор, остынь. И зачем ты подставил Ваню, если он такой замечательный? – встрял Баженов.

– Так он сам нашел эту штуковину. За техниками проследил. Мне было некуда деваться.

– Кстати, где твои техники?

– Тут в подвале сидят, плачут. Им все равно, где плакать. Слабаки.

– Так позитив… Здесь? Под нами?

– Черт побери, Андрэ, это два ящика с примитивной электроникой. Два контура, основной и запасной. Основной сгорел, второй не запустился, его вскрыли, пока еще могли как-то шевелиться, а там – макет. Судя по внешнему виду, ему те же самые сто лет. Тогда и украли комплектующие. Или забыли поставить, какая теперь разница… И те же самые сто лет никто в тот ящик не заглядывал! И я не заглянул! А знаешь почему?!

Он чуть приподнялся и посмотрел в угол.

– А потому что я такое же фуфло, как наш доктор! – заорал диспетчер. – Потому что все хорошо у нас! И полная бочка счастья! На позитиве, с-сука! Карков! Головой его об стену постучи, эскулапа хренова, а? Хочу услышать этот звук!

– Да ну, лень, – отозвался Карков.

Диспетчер опять сник.

– Корпорация уже все знает. К нам летят техники с Бочки-Девять, везут свой запасной контур. Но ходу оттуда – трое суток, и это еще ничего, с Бочки-Семь – почти две недели. Понял, в чем проблема, спасатель? То-то.

– Как они сами доберутся сюда без позитива, если сидят на нем постоянно? – задумался Баженов. – У них такое же похмелье будет.

– Закинутся таблетками и долетят как миленькие. Тамошней братии позитив не особо и нужен. Если у них тоже основной сгорит – обойдутся внутренними резервами, наркоманы чертовы.

Баженов удивленно поднял брови.

– Я же тебе объяснял про алкоголизм и наркоманию. А Бочка-Девять это три в одном, у них и момент сектантства присутствует, только не религиозного, а сексуального. Позитив там – чисто для поддержки минимального тонуса.

– Хорошо устроились… – только и сказал Баженов.

– И не говори. Что такое Бочка-Девять – бензоколонка, салун и бордель на фронтире. Фестиваль всеобщей любви, как они это называют. И правда фестиваль, очень красочный и даже, я бы сказал, трогательный. Прилетаешь – а тебя все любят. Искренне. Круглые сутки, нон-стоп все тебе рады. Море радости, непрерывный бег за счастьем. Но есть чисто коммерческий подвох: чтобы не раздувать штаты, бегут за счастьем эти девочки и мальчики на таблетках. Иначе персонала нужно было бы вдвое, а то и втрое больше. А чтобы клиенты тоже бегали и прыгали и выжимать их досуха, там эти таблетки – на каждом углу и за себестоимость. Бочка-Девять столько «дури» производит, на весь Пояс хватит. В том числе и из наших стимуляторов, кто бы мог подумать…

Баженов подошел к окну. Не хотелось ему дальше слушать ужасы про Бочки.

Офис Генерального диспетчера стоял в парке, но в отличие от приземистого космопорта был пяти этажей в высоту – самое высокое строение на станции «Мечта‑8», не считая нескольких спортивных арен, – и вид отсюда был волшебный.

Если не обращать внимания на зеленую стену, там, за окном, простирался во все стороны форменный рай. Мечта любого землянина, кто не помешан на жизни в мегаполисе. Утопающие в сочной зелени домики. Симпатичные и функциональные общественные здания. Удобные дороги с пешеходными зонами. И не надо бороться за жизнь, не надо бояться старости, тебя не выкинут со станции, здесь места еще с запасом на столько же людей, и Корпорация позаботится о тебе, до последнего вздоха будешь сыт, одет… счастлив. И ты не заперт в Бочке, тебе открыты все дороги: улетай куда хочешь и когда хочешь. На учебу, в отпуск, к родным, просто развеяться, не проблема. Только реши с Корпорацией, ты вернешься – или насовсем, тогда она найдет другого. Хотя и будет сожалеть. Корпорация любит тебя. Она ведь тебя вырастила и выучила на свои деньги, ты ее человек. Но ты был свободен и остаешься свободен.

Баженов всю эту рекламную требуху помнил с юных лет; его вербовали в Корпорацию еще в училище. И он знал, что Корпорация не врет. При всем океане радости, в который фирма готова окунуть тебя с головой, работа в космосе пока еще остается трудной и рискованной. И Корпорация слишком заинтересована в лояльных сотрудниках, чтобы обманывать их.

Значит, прямо в лоб она не лжет. Только потихоньку. Нашептывая тебе сны, навевая грезы. Проклятье, ну зачем? В душу плюнули, гады. Просто в самую душу.

– Такая красота… И чего вам тут не живется?

Он вспомнил тесноту Крайней Станции, где ребята ждут подарков, заранее хохоча, предвкушая, как устроят внеплановый Новый год, – и подумал, что какие-то вещи недоступны его пониманию. И там, и тут люди. Почему тут нет смысла жизни, а на Крайней – есть? Да спасатели бы лопнули от счастья, дай им такие условия.

От натурального счастья.

Не от позитива.

– Красота же! – Баженов в сердцах врезал кулаком по стеклу.

– Мы очень хорошо живем, кто бы спорил, – сказал диспетчер. – Богато. Вкусно. Между прочим, не забываем о творчестве, культурно развиваемся, даем человеку все возможности стать гармоничной личностью… Но смысла жизни не было и нет. То ли его исходно не существовало, забыл Господь привинтить на какой-то день Творения, то ли он потом отвалился. Все – обман. Сто лет на одном позитиве держались, как я сейчас понимаю. А теперь у меня десять тысяч человек и… – Он бросил взгляд на карту. – Неплохо, всего лишь девяносто семь покончило с собой за три часа. И еще убийств… одиннадцать.

Он это так обыденно произнес, что у Баженова засосало под ложечкой.

– Могло быть хуже. Но статистика испортится скоро.

– А то… Попривыкнут? – с надеждой спросил Баженов.

– Черта с два. Сейчас у всех похмелье, резкое снижение тонуса. Им кажется, что жизнь – дерьмо. Завтра они поймут, что ничего не кажется, а так оно и есть на самом деле. И на станции разверзнется ад. Алло, Карков! Верно говорю?

– Абсюлеман, мсье Дюран.

– Такие дела, спасатель. Ну что, слабо поспасать? Лучше собирай вещички и улетай, пока не началось. Спасибо, что выслушал старого дурака, как-то легче стало… И не стесняйся доложить куда следует. Мне уже все равно, а с этой позитивной дрянью пора кончать. Нет от нее пользы людям. Правильно ее запретили… Только учти, Корпорация не простит тебе, что ты оказался в неподходящем месте в неподходящее время…

Баженов повернулся и увидел, как в кабинет входит Германн.

– Я вниз спускался, – объяснил тот. – Слушайте, как сильно вас стукнуло! Чего грустите? Там два кретина плачут, вы тут с кислыми рожами…

– Мы сделали все, что могли, – с достоинством произнес диспетчер.

– Не хами, Гера. Им только через трое суток привезут запасной контур, – вступился за диспетчера Баженов.

– Не нужен им контур. Все у них есть.

В углу зашевелился Карков.

– Сопли жуете вместо того, чтобы народ выручать?! – повысил голос Германн. – Смысл жизни потеряли! Вот вам смысл! На три часа работы! Ну, на пять! Сможешь на голых нервах пять часов продержаться, Карков Ваня, главный, мать твою, инженер?!

– Ты не кричи, мальчик, – буркнул Карков. – Давай раздави меня своей гениальностью. Хреновину небось придумал, самому же потом будет стыдно.

– Извините, но стыдно будет вам! Если бы кое-кому мозги не отшибло на нервной почве – сами бы решили проблему… Что такое позитив, если посмотреть в отрыве от электроники? Чисто психиатрическая технология. Сигнатура, волновой рисунок. Но как заставить ее воздействовать на мозг? Напрямую это невозможно, в мозгу нет приемника. А где есть?

Он выдержал паузу.

– Чип, – скучным голосом сказал диспетчер. – Там и приемник, и готовая система передачи сигнала на синапсы с обратной связью. Это я тебе сам могу рассказать, толку-то?

– Точно. С мозгом работают ваши индивидуальные чипы, которые щедро дарит Корпорация. Вам снимают обычные чипы и втыкают корпоративные, они якобы лучше. Они действительно намного лучше. И еще принимают в более широком диапазоне. Мы с Андреем эту волну не ловим. А вы – да.

Карков медленно, держась за стенку, встал.

– Как сигнатура приходит на чип? Элементарно, через ваш местный вайфай. Этот ящик в подвале – там блок, который генерит сигнатуру, и он действительно сгорел. Понятия не имею, как его восстановить. Но все остальное…

– Ну да, это аппаратура коннекта, – сказал Карков. – Ее можно собрать из подручных средств. Она ничего не значит без сигнала.

– У вас есть сигнал! Вы сами говорите, что на Бочке-Девять такой же позитив! Одолжите у них сигнатуру.

Германн торжествующе огляделся: ну как, оценили?

– Будь я проклят, – пробормотал диспетчер.

– Сомневаюсь, что мы сможем ее расшифровать и воспроизвести… – протянул Карков. – Но мысль интересная.

– Если Бочка-Девять готова непрерывно транслировать сигнатуру по дальней связи – не вижу проблемы. Воткните дальнюю напрямую в вайфай, сделайте всех несчастных опять счастливыми, расслабьтесь и ни в чем себе не отказывайте – занимайтесь расшифровкой хоть неделю. Виктор, давайте просыпайтесь! Вызовите эту вашу Марлен и объясните ей положение.

– Лучше вызови штаб-квартиру Корпорации, пусть она прикажет Марлен это сделать, – предложил Баженов. – Тогда не отвертится твоя соседка.

– Лишь бы у нее передатчик не сгорел от натуги, – тон Германна вдруг стал озабоченным. – Дальняя связь не для таких фокусов. Извините, не подумал.

– Сгорит, – грустно пообещал Карков. – За полсуток сгорит. Мы немного выиграем, но… Все неправильно. Все не то.

– Что одна девушка говорила про русскую тоску? – вспомнил Баженов. – Перестаньте, Ваня. Надо искать решение.

– Увез бы ты эту девушку отсюда, а?

– Ну да, так она вас и бросила.

– Ради тебя – бросит. А ты ее тоже бросишь где-нибудь подальше. В идеале – на Крайней Станции, она девка-то неглупая, пригодится там не только для секса.

– Хватит вам, – отмахнулся Баженов. – На Крайней ребята сидят друг у друга на головах. И о чем мы вообще спорим?!

– О том, что, если я переставлю антенну, ты заберешь отсюда мою непутевую дочурку. Я бы сам удрал, но… Не имею права.

Диспетчер развернулся к Каркову вместе с креслом.

– Здесь скоро окажется нескучно, – гудел Карков привычно нудным голосом. – Кое-кому придется держать ответ перед законом, и мне тоже, а побег испортит репутацию. Помучаюсь здесь с тобой вместе еще немного. На позитиве, будь он неладен.

– Антенна – это мысль, – произнес диспетчер собранно и деловито. – Это ты молодец. Всегда был умен!

– Не отрицаю.

– Но как мы справимся? Все пилоты лежат и плачут от жалости к себе. Из дееспособных технарей остались ты да я. У меня давно кончился допуск на выход, и даже скафандра нет своего.

– Эй! Секундочку, мастер, у вас есть аварийно-поисковый корабль и мы, – напомнил Баженов. – Ничего, что я встреваю? Если кто-нибудь объяснит…

– Ваня хочет переставить антенну, направленную на Землю. Ее нельзя просто развернуть к Бочке-Девять, она на другом торце станции. Это громадная тарелка. Если получится, у нас прием будет – супер, Марлен сможет передавать на минимальной мощности, и ничего не сгорит.

– Надо лететь и смотреть, – сказал Германн. – Знаю я эти антенны, там болты могли сто раз привариться. Но если наши манипуляторы их возьмут…

– Так, – сказал Баженов. – Гера, бегом на борт. Ваня, вызывайте Катю, скажите, чтобы тоже бежала к шлюзу, пусть заберет стимуляторы для вас с Виктором. Не хочу, чтобы вас депрессия раздавила в неподходящий момент.

– Куда ты девку посылаешь, ее по дороге изнасилуют раз десять, все же тут с ума посходили… – начал было Карков.

– Да кто ее тронет?! Эти половые тряпки?! – загремел Генеральный диспетчер командным голосом. – Которые валяются мокрые, хоть выжимай?! А девица твоя сама кого хочешь трахнет, знаю я ее! – Тут он осекся.

Против ожиданий Карков не рассердился, а самодовольно хмыкнул.

– Обнаглели! – сказал диспетчер уже спокойнее. – Смысл жизни им подавай! А работать кто будет?! Сам тогда беги в космопорт!

– А мне и так идти туда, – безмятежно сообщил Карков. – А стимулятор я тебе с роботом пришлю. По-хорошему, надо бы еще доктора уколоть. Просто из вредности. Пускай бегает по станции, кровавые сопли утирает пациентам.

– Катя все равно нужна мне на рабочем месте, – сказал Баженов. – Она ведь не просто девочка с улыбкой до ушей, а изучала вашу приводную систему, верно? Мы будем маневрировать вблизи станции, перестыковываться, и нам понадобится человек, который хорошо знает Бочку снаружи.

– Зацепила она тебя все-таки, – буркнул Карков. – Вот и помоги ей.

– Я вызываю штаб-квартиру и согласую план действий. – Диспетчер вместе с креслом поехал к рабочему столу. – Андрэ! – Он оглянулся. – Когда все кончится, Корпорация будет очень недовольна тобой, ты помнишь?

– А ты, мой мастер? – спросил Баженов.

– Иди уже… хороший мальчик, – сказал диспетчер.

* * *

Они провозились с антенной шесть часов. За это время станция потеряла еще семьдесят человек. Баженов скрипел зубами; Германн, закончив работу, просто лег и молча отвернулся к стене. Когда «АПК‑10» причалил, Карков буквально выпал в шлюз, и Катя едва поймала его.

У Баженова от усталости тряслись руки. И совсем не осталось сил говорить умные слова.

Вид у Кати был бледный и решительный. Девушка подогнала транспортную платформу и усадила, хотя, скорее, уронила отца на нее.

– Спасибо, – сказала она Баженову. – И не входите. Улетайте. Скоро начнется. Не надо вам видеть нас… Радостными дураками. Мы не такие, поверьте. Запомните меня человеком, ладно?

– Сюда прибудут врачи, вас реабилитируют, – пообещал Баженов. – Месяц-два потерпите. Да вы и не заметите, пока сигнал не отключат.

– Эй, парень, ты обещал кое-что, – пробормотал Карков, лежа на платформе.

– Ох… Катя, слушайте, хотите с нами? Будет трудно, зато по-настоящему.

– Да не так это делается! – простонал Карков. – Хватай за шкирку и тащи на борт! Всему вас надо учить, молодежь…

И тут Баженов впервые услышал, как Катя смеется. И увидел, как улыбается.

– Спасибо! Большое спасибо, капитан! Но я папу не брошу.

– Ну… – Баженов развел руками.

– Знаете, это был по-своему прекрасный день, капитан, – вдруг сказала Катя, удивив Баженова до глубины души. – Самый необыкновенный в моей жизни. Вот вы сейчас пообещали – трудно, но по-настоящему. Именно так и было сегодня. До сих пор хочется плакать. Я папу отвезу домой – и тоже упаду. И наверное, еще поплачу. Но что делать, если человек так нелепо устроен. Он потому и человек, правда? Когда настоящий человек? Он создан для счастья… но ему бывает трудно?

– Да, – только и смог вымолвить Баженов.

– Начинай рыдать немедля, если хочешь вполне насладиться этим, – буркнул Карков. – Но лучше поговори еще вот так, как взрослая мудрая женщина, мне очень понравилось.

– Какой же ты несносный, пап!

– Да я из самых лучших побуждений. Сейчас Дюран все подключит, и здесь начнется феерия. Может получиться даже смешно. Но я, пожалуй, спрячусь под кровать.

– Что-то не так? – озабоченно спросил Баженов.

– В принципе ничего страшного, – прогудел Карков. – Но, конечно, все не так, как надо. Счастливо, парень, а теперь двигай отсюда. Девочка права – не надо тебе видеть ее такой… Она совсем другая.

– Но…

– Мы все сделали правильно, сигнал завели куда надо. Но какой сигнал? Если ты понимаешь, о чем я. О сигнатуре не подумали совсем. Мы людей спасли, мы молодцы, нам себя упрекнуть не в чем. Но сигнатура может удивить, хе-хе.

– Зануда вы, Ваня, – сказал Баженов. – В следующий раз вызывайте другого спасателя. Прощайте, Катя. Был рад познакомиться.

И ушел с улыбкой, потому что вслед донеслось ворчливое: «Да не звал тебя никто, сам приперся!»

И только усевшись в свое кресло и отдав кораблю приказ начать предстартовую процедуру, он догадался, что именно Карков пытался ему объяснить.

* * *

Катя проснулась от неведомого ранее чувства.

Она привыкла быть счастливой, но никогда еще счастье не накрывало ее до такой степени, чтобы хотелось немедленно выскочить на улицу голой и прокричать всему миру: люди, я люблю вас! И упасть на газончик перед домом, чтобы далеко не бегать. А там уже кто-то будет; все равно кто, потому что она действительно любит всех.

Пораженная этим открытием Катя смотрела в потолок, осваиваясь с новой концепцией бытия. Она и не подозревала, что все так просто, и бесконечный поиск счастья, на который потрачено столько времени и сил, был ошибкой, ведь счастье искать не надо, оно повсюду, только руку протяни.

Руку… Катя посмотрела на свою руку, увидела, как та прекрасна, но еще вдруг поняла, что любит ее. Это стоило обдумать, развить и углубить. Вскочив с кровати, Катя встала перед зеркалом – да! О да! Восхитительная и обольстительная картина. Наконец-то Катя знала, чего ей не хватало раньше: она не любила себя. Она ласкала это тело для удовольствия, а не по любви. Теперь все будет иначе.

И совсем не надо выходить из дома. Зачем бегать так далеко.

Под окном что-то творилось; оттуда доносились звуки, нехарактерные для этого места, но однозначно радостные. Кате нравилось, когда люди радуются, и она лениво, несколько даже надменно, как существо, познавшее высшую истину, выглянула из-за шторы.

Посреди газончика, где она сама была готова упасть, пока не поняла своего счастья, теперь стояла на четвереньках голая Мэри, видимо, не добежав, куда хотела – а не надо далеко бегать, дурочка, у тебя свой газон ничуть не хуже! – с выражением полного удовлетворения на лице; к ней сзади пристроился такой же голый Маркус, который тоже, наверное, не добежал, хотя кто знает, может, как раз и добежал, – и трахал Мэри, закрыв глаза и пуская слюни от удовольствия.

Пять минут назад Катя могла бы выскочить к ним прямо в окно, потому что искренне любила обоих, но теперь все было по-другому. Ее до глубины души обрадовало, что эти двое нашли друг друга, и она не собиралась им мешать. Любовь священна, а превыше всего – любовь и уважение к самой любви.

– Счастья вам, ребята! – Катя улыбнулась и задернула штору.

В левом ухе зазвенело. Невероятно, но вызывал папа. Она уже забыла, каково это. Последний раз такое случилось, когда папа не смог прийти на выпускной: сломалась какая-то ерунда, и Бочке грозила опасность. Ну, мама так сказала.

– Радость моя. У тебя все в порядке?

Катя ответила не сразу. У нее вдруг перехватило дыхание.

Единственное, что реально, – звонок отца.

Все остальное – морок, бред.

Отец настоящий. Он всегда был настоящий.

А она?!

– Спасибо, пап… Теперь все хорошо. Знаешь почему? Ты позвонил.

– Просто сказать, что люблю тебя, – прогудел Карков. – И еще идея. Только сразу не отвергай ее, подумай.

– Конечно, слушаю.

Несколько секунд Карков сопел, будто собираясь с духом.

– Нет желания удрать из этого дурдома?

– Папа?! – ошарашенно переспросила Катя.

– Будет трудно, но по-настоящему, – через силу выдавил Карков.

И тут Катя поняла, что желание есть, да еще какое.

Будет не то что трудно, а просто страшно.

Но по-настоящему, да.

– Этот парень не улетел. Сидит на обшивке и ждет. Он подберет нас. Хороший парень. Я не могу сбежать надолго, максимум на пару месяцев, а тебя-то ничто не ограничивает. Посмотришь на мир… Трезвым взглядом. А?

– Можешь прислать за мной транспорт? – слабым голосом спросила Катя. Ей было страшно уже прямо сейчас, до одури, но если не переступить через страх немедленно, тогда она провалится куда-то и утонет навсегда.

А потом она вспомнила, что теперь любит себя, вот эту девушку, которую раньше совсем не любила, а девушка неплохая, и надо ее вытаскивать, пока не поздно. Откуда – непонятно, но вытаскивать. И стало легче, намного легче.

– Пять минут продержись, сам приеду, – сказал Карков. – Дыши ровно, поможет.

– Пап! – позвала Катя. – Один вопрос. Ты про парня… Который не улетел… Весь этот кошмар. И ты еще на меня страху нагнал. Ты был страшнее всякой электроники. С мамой у вас неладно, да. Но ка-ак ты меня ненавидел!..

– Я всегда тебя любил. Просто мне было ужас как плохо. Я себя ненавидел за то, что ты по моей вине родилась и выросла здесь, в Бочке. Ненавидел с тех пор, как узнал… Правду про Бочки. Слишком поздно узнал и не понимал, как исправить. Убить себя был готов за это. А тебе досталось так… По касательной. Извини.

– В общем, поняла, это был не сон, – твердо произнесла Катя. – Это было по-настоящему. Вы переставляли большую антенну, а я вас наводила вручную. Ни-че-го себе!!!

– Извини, – повторил Карков. – Так, я уже в пути.

– Не извиняйся. Просто забери меня отсюда, пап, – сказала Катя. – И пусть я даже потом сдохну… Но это же был прекрасный день.

Ольга Онойко. Вертолетик

Я лежал на диване, вертел в пальцах подаренный Реджем значок и раздумывал над двумя важными вопросами: куда присобачить этот значок и как объяснить Ю Джексону, почему он зеленый.

Надпись на значке гласила:

HAVE A BRAIN SLUG & PROUD OF IT

Ю имел пунктик насчет шуток, мемов и анекдотов. Он их коллекционировал, но, кроме того, он хотел знать их происхождение и понимать – все. Любые. Временами это отравляло мне жизнь. Одно дело объяснять смысл сложной профессиональной шутки или крылатой фразы из какого-нибудь высококультурного источника. Совсем другое – смысл детсадовского анекдота про жопу, смысла в котором и вовсе нет.

Я пришел к идее повесить значок на ленту, как олимпийскую медаль, когда Ю проснулся.

– Спасибо, – сказал он, оценив значок. – Но почему зеленый?

– Так я и знал.

– Ответ приготовил? – фыркнул Ю.

Я вздохнул.

– Понимаешь… есть мультфильм. В нем много мемов.

– Так это же отлично!

– И в нем очень много серий, – пожаловался я. – Дикие, дикие тысячи. Я не помню, в какой серии был именно этот.

– Википедия, – потребовал неумолимый Ю.

Спорить с ним было бесполезно. Я встал с дивана и взял ноутбук. В дружбе с Ю бездна плюсов, их было бы еще больше, если бы он мог смотреть сам.

Пока я уныло листал список серий, Ю молчал. Вскоре это начало казаться мне странным. Обычно он болтал без умолку. Я убрал руку с «мыши».

– Ю? Ты со мной?

– Через два часа выйдем на стартовую позицию, – сказал он. – Тебе тревожно, Матвей?

Я приподнялся и глянул в иллюминатор. Глобус за ним уменьшился до размеров футбольного мяча. На правом краешке сверкали ослепительные лучи Солнца.

Нет, я не космонавт. Никто из людей на этом корабле не космонавт. Космонавты – это они. Нас тут шесть разумов на три тела.

В тесноте, да не в обиде.

– Не то чтобы тревожно… – пробормотал я. – Я все время думаю о том, что вокруг нас на самом деле ужасная пустота. Абсолютная пустота. Непредставимых размеров.

– И от этого тебе тревожно. Понимаю.

«Не совсем, – подумал я. – Не от этого».

После старта мы переместимся в межгалактическое пространство, где пустота будет еще ужасней и непредставимей. Нас ждет несколько таких перемещений. В конце концов мы доберемся до точки, намеченной Ю и его собратьями. А потом… Потом Ю оставит меня. Хейс оставит Ави, Эль – Реджа. На строго определенное время они оставят нас одних в страшной, чуждой, чудовищной пустоте.

Вот что меня тревожило.

Конечно, они вернутся. Мы благополучно вернемся домой. Я в этом не сомневался. Никто не сомневался. Но какое-то время мы пробудем покинутыми.

– Матвей?

– Надо было тебе все-таки найти космонавта, – сказал я. – Настоящего, который летал на станцию. Какой-то я нервный. Извини.

– Ты нормальный, – сказал Ю. – Это ты меня извини. Ладно, Матвей, подождет мультик, давай я лучше тебе что-нибудь расскажу?

Я улыбнулся.

* * *

По-английски это называется RC‑copter style – кратко и хлестко. Хорошего перевода пока не придумали, а подстрочный неудачен, он громоздкий и малопонятный. Объясняя, в чем соль, придется рассказать целую историю.

«Стиль радиоуправляемого вертолетика…», «Дух доброго отцовства» или что-то вроде того. Это про семьи, где отец покупает сыну радиоуправляемый вертолетик, потому что сам хочет с ним поиграть. И они играют вместе, как двое мальчишек, большой и маленький.

Инопланетяне. Чужой разум. Древний разум, далеко опередивший нас в развитии. Ожидая их, каких только мы не придумали версий. Они могли бы учить нас, судить нас, менять нас к лучшему или уничтожать, они могли открыть нам пути в неизведанное или просто пренебречь нами.

Они принесли нам радиоуправляемый вертолетик.

Кри увлеченно возились с землянами и с наслаждением играли в наши игрушки. Разумеется, как честные друзья они поделились с нами кучей своих. Штуковину, на которой мы летели, можно было считать собственно арсикоптером. Звездолет назывался «Дружба», и все над этим потешались. Мне пришлось объяснять, почему бензопила и что такое плавленый сырок, а Реджу – почему friendship is magic.

Обаятельные ребята эти кри.

Строился корабль не по крийским технологиям. Технологии принадлежали еще одной дружественной им расе. У самих кри с техникой не очень, а точнее – никак. Они – нетипичная форма жизни. Где-то у них есть тела, но кри почти не передвигаются физически. Перемещаются их разумы. Ментальными прыжками кри способны покрывать огромные расстояния, но все же не бесконечные. В их странствиях по Вселенной им понадобился перевалочный пункт на краю Млечного Пути. Они использовали нас. Не Землю – нас. Наши мозги.

Поначалу эта идея возмущала многих. Прогнозы делались апокалиптические – куда же без них. Но они давно стали уделом фриков.

Дружили мы с нашими симбионтами и отлично проводили время вместе.

– Все-таки почему не настоящий космонавт? – занудно спросил я.

Ю помялся.

– Представь, что ты живешь в квартире, где вся мебель железная, – сказал он. – Ты, конечно, будешь ходить осторожно, но все равно набьешь синяков и сломаешь палец на ноге.

– А‑а, ясно. Космонавт – железный парень. А я безвольный и недисциплинированный.

– Я этого не говорил!

– Я шучу. Но все-таки. Взять Реджа – он и вправду тюфяк тюфяком, у него в мозгах должно быть уютно. А как же Ави? Ави – боевой офицер.

– Это надо у Хейса спросить, как ему там. Я же не Хейс.

Он был и не Ю. И уж тем более не Джексон. Это был его никнейм. Ю – предпоследняя буква алфавита.

Хейс и Эль – тоже буквы алфавитов. У кри нет и никогда не было звукового языка. Их завораживают системы записи, где символ связан не с понятием, а только с акустической волной и визуальным знаком. Время от времени я пытался понять, как выглядит имя у кри, каждый раз Ю объяснял на новый лад, но так и не сумел объяснить толком.

– Хейс просил передать, что Ави зовет всех, – сказал Ю. – Будете записывать обращение к Земле перед стартом.

* * *

Ави в большой комнате возился с камерой. Редж уже пришел, уже развалился в кресле и успел задремать. Этот парень спал столько, что его могли бы занести в Книгу Гиннесса.

– Готово, – сказал Ави по-русски. – Тащи стул и садись.

– El, – внезапно проговорил Редж, не просыпаясь. – I love you. No homo.

Ави заржал и Редж открыл глаза.

– Мы готовы, ребята, – произнес он дрожащим, напряженным фальцетом. – А вы?

Это говорил Эль.

Ави выглядел как герой блокбастера. Я выглядел среднестатистически. Редж выглядел бесполезным. Но этот толстый, патологически ленивый безработный из Оклахомы был одним из считаных десятков людей, которые могли полностью уступить свое тело кри. Все остальные, в том числе и мы с Ави, только выполняли их инструкции и пересказывали звучащие в голове слова.

– К записи обращения мы готовы, Эль, – сказал Ави. – Мы их записали уже десяток, это конвейер. К прыжку в другую Галактику – нет, не готовы. К такому подготовиться нельзя.

…Наша команда получилась интернациональной, словно в духе старой фантастики. На самом деле от кри вполне можно было ожидать подобной шутки. Но гражданство тут не играло роли. Космонавты кри позвали в путешествие тех землян, чьи мозги казались им наиболее комфортными. Удобными для настоящей работы, а не только для болтовни за жизнь.

Несмотря на бестелесность, с кри отлично получается болтать за жизнь. Они видят все связи в твоей голове, даже те, о которых ты сам не знаешь. Выходит душевно.

Мы записали очередное обращение, просмотрели его, вырезали куски, которые нам не понравились, и записали их заново. Редж проклевал мозги нам всем, включая Эля в собственном мозгу. Он ныл, что ракурс неудачный и он выглядит толстым. В процессе мы пару раз запутались в языках. Виноват в этом был Ави, который все время обращался ко мне по-русски и сбивал меня с толку. Ю воспользовался случаем и рассказал уморительную историю о том, как он на международной конференции подменял заболевшего синхрониста. Он чуть не свихнулся, пытаясь разобраться в разных вариантах английского как иностранного, и только под конец догадался переводить каждому на его родной язык. История была проста, но Ю рассказывал так, что мы животы надорвали со смеху.

Наверно, процесс записи должен был оказаться более торжественным. Но, честное слово, мы действительно записали уже кучу видео, и нам это надоело. Думаю, кри нарочно предлагали нам делать это снова и снова, чтобы в решающий момент мы меньше нервничали. Вместо пафосного обращения к роду человеческому получился рядовой видеоотчет.

А потом корабль вышел на стартовую позицию.

* * *

Сами прыжки не произвели на нас впечатления. Никаких визуальных эффектов не было. Пару раз мороз подрал по коже, и все. Мы даже не успели посмотреть на то, как выглядит небо в пустоте между двумя Галактиками. Потом Хейс поругался с Элем из-за неправильно рассчитанной точки выхода. Ави при этом сидел с глупым лицом, а Редж бормотал что-то, не просыпаясь. Я смотрел на них, и меня разбирал смех. Ю окликнул меня, и мы пошли настраивать третий прыжок.

Правду сказать, никуда мы не пошли. Я поднял свой ноутбук, закрыл оффлайновую версию Википедии и открыл программу управления кораблем.

Все у нас происходило как-то… без шикарности. Не кинематографично. Ни скафандров, ни крутых пультов управления. Жилые отсеки на «Дружбе» выглядели как обычная многокомнатная квартира. Впору представить, что мы на Земле и разыгрываем какой-то домашний спектакль. Только космос за бортом был настоящим.

Настройка прыжка в новых условиях отняла у кри почти семнадцать часов. Мне пришлось уйти спать, и меня сменил Редж, который в принципе мог спать, пока Эль работал в его теле. Я почистил зубы. Ю пожелал мне спокойной ночи.

Лежа в кровати, я думал, что другие кри прямо сейчас ищут для нас технологии терраформирования – по всей исследованной ими Вселенной. Человечество хотело попытаться что-то сделать с Марсом. Нам обещали отдать пригодную для обитания планету, если сумеют найти такую без разумной жизни. Но Марс все-таки был ближе.

Кри охотно распространяли знания и технологии. А вот прямых контактов они не давали никому. И координаты иных разумных, и способы быстрой связи держались в секрете. Мы как-то разговорились об этом. Ю сказал, что кри опасаются знакомить между собой дружественные им расы. Когда-то очень давно они так делали. Вышло нехорошо.

– Приревновали? – хмыкнул я.

– В точку, чувак.

Хейс попытался тоже вставить шутку и все испортил.

– Никаких звездных войн в моей вселенной, – заявил он.

– Ты убиваешь мечты миллионов мальчишек по всей Земле, – съехидничал Редж.

– Если бы у меня была хоть одна нога, я бы тебя пнул.

Ави оттарабанил это и выразительно посмотрел на свои здоровенные, обутые в берцы ноги. Я подумал, что Ави с Хейсом по этому вопросу явно согласны.

Редж умолк и некоторое время общался с Элем в своей голове. Суть разговора можно было читать по его лицу. Сначала он ухмылялся и шевелил бровями, потом кашлянул и помрачнел. Видимо, в настоящих звездных войнах не было ничего увлекательного.

* * *

Ю разбудил меня, чтобы попрощаться.

Я вышел в коридор и выглянул в иллюминатор. «Дружба» разворачивалась. Планета медленно двигалась по черному небу. Почему-то меня поразило то, что она оказалась совершенно не похожа на Землю. Облачный щит был заметно плотнее и явственно желтоватого оттенка. Я понимал, что звездолет уже собрал все данные о составе атмосферы, средних температурах и прочем таком. Я собирался пойти и почитать отчеты «Дружбы», но пока просто стоял и смотрел.

Подошел Ави.

– Как будто к Венере прилетели, – сказал он. – В смысле, к обитаемой Венере из фантастики, а не к настоящей.

– С языка снял, – откликнулся я.

– Хейс говорит, что сейчас начинают волноваться кри.

«Да», – негромко прозвучал Ю. Так он говорил, когда в беседе обращался только ко мне и не хотел, чтобы я передавал его слова другим людям. «Мы волнуемся, – сказал он. – Если вдруг почувствуешь… как бы чужие чувства – это может быть реакция на меня. Это нормально, Матвей, безопасно».

Я ощутил теплую признательность, которая была стопроцентно моей. Кри – хорошие ребята, а Ю – лучший кри, какого я знаю.

– Из-за чего вы волнуетесь? – сказал я вслух.

– По предварительным данным, – голосом Ави сказал Хейс, – цивилизация на этой планете похожа на нашу. Мы тысячи лет считали себя аномалией, парни. Разумные существа бывают очень разными, но в основе своей они больше похожи на вас. Среди наших друзей мы все равно были одиноки. Теперь у нас появилась надежда. Все кри очень ждут результатов этой экспедиции. Пожелайте нам удачи.

«Пожелайте нам удачи», – неслышным эхом повторил в моей голове Ю Джексон.

И мы пожелали.

* * *

О следующих трех сутках рассказать нечего. Хуже нет, чем ждать и догонять, а мы ждали. Ави приседал и отжимался до изнеможения. Редж спал и изредка ел. Я пытался читать, пытался писать статью, включал на ноутбуке фильмы, которые давно собирался посмотреть, но внимание мне не подчинялось. Сосредоточиться удавалось минут на пятнадцать. Много раз я ловил себя на том, что сижу и тупо смотрю в монитор, не понимая, что на нем. Помогла любимая старая игрушка. Я резался в нее, пока не начинали болеть глаза. Игрушку выпустили еще до контакта с кри. Играть в фантастические межзвездные перелеты, когда сам находишься в настоящем, – то еще развлеченьице.

Наконец кри вернулись.

Они даже не поздоровались.

Я понял, что они уже здесь, потому что испытал не свои чувства – как и предупреждал Ю. Это была тягостная минута. Острое разочарование. Черное горе. Едкая злость на самого себя – на свою слишком уж радужную надежду. Боль от знания, что предстоит разочаровать еще многих. Попытка отогнать мысль о том, что подвел свою расу…

– Можешь ничего не объяснять, – сказал я.

Ю не ответил.

Я вышел из игры. Посидел немного сложа руки. Ю по- прежнему отмалчивался. Я воспринимал его присутствие и смутно слышал, как он старается изолировать меня от своих негативных эмоций.

– Эй, – сказал я. – Может, тебе лучше поделиться? Может, станет легче, если ты объяснишь? Ты как там?

На душе у меня занехорошело, и чувство это было мое.

Все равно что утешать кого-то по телефону. Отвратительное занятие. Когда можешь помочь, только произнося слова, все слова сразу становятся фальшивыми.

– Они от нас не в восторге, – печально сказал Ю.

– Если я правильно понял – это еще мягко сказано.

– Ну да…

– Что случилось? Это вообще можно объяснить в человеческих понятиях? Или мне лучше не допытываться?.. Ю, черт тебя дери, я могу тебе хоть как-то помочь?!

– Сейчас, – сказал Ю. – Попробую сформулировать.

– Ага.

Пока я ждал ответа, Ю закапсулировался так, как не капсулировался даже в самом начале нашего знакомства. Я не слышал от него вообще никакого отклика, кроме простого подтверждения, что он есть.

– Понимаешь, они похожи на нас, – сказал Ю. – Мы так рвались сюда именно потому, что хотели наконец-то встретить расу, похожую на нас.

– Понимаю. Мы на Земле долго мечтали о таком.

– И они правда похожи на нас, – повторил Ю. – Конечно, они другие. Но те же исходные принципы. Они даже способны к диффузии. Это как… Для вас – это как похожая сексуальная жизнь.

– Ого. – Я неловко улыбнулся. – А в чем проблема?

– Мы попытаемся еще раз. Немного позже. Сейчас мы очень устали.

– Что?

– Извини. Я плохо соображаю. Я посплю. Потом. Когда успокоюсь. Матвей.

– Что?

Мне стало его жалко. Проклятый внутренний телефон. Проклятая бестелесность. Другу плохо, а ты можешь только болтать языком.

– Матвей, тебя не затруднит, что я неточно выражаюсь? Я хотел бы рассказать, но мысли путаются.

– Не затруднит.

– Да… У вас есть концепция заразных идей. В безопасном виде это мемы. Но есть и опасные виды. Мы – в гораздо большей степени разум, чем тело. Они тоже. Для нас и для них эти заразные идеи… ощущаются… более физическими… вещественными… реальными.

– И поэтому более опасными, – догадался я.

– Да. Судя по всему, они страдают от этой заразы больше, чем мы. Но есть еще… кое-что. У них сформировалось что-то вроде ментального панциря из фрагментов переработанных заразных идей. Он – часть их ментального кода. У вас… тоже есть аналог, физический. В вашем генетическом коде есть фрагменты древних вирусов.

– Я понимаю.

– Ментальные панцири очень сложные. – Мне показалось, что Ю вздохнул, насколько вообще может вздохнуть кри. – Они не полностью интегрированные, частично живые. Они слишком динамичны, а сами эти разумные менее динамичны, чем мы. Панцири во многом управляют ими. Как твой значок.

Я моргнул. Потом вспомнил.

– А‑а. Мозговой слизень.

– Это еще не самое плохое. В общей ментальности… разум-пространстве… как это у вас? Ноосфере?..

– Ноосфера – это другое. Не важно. Я все равно понял.

– В их общей разум-сфере-подключении-присутствии есть свободные заразные фрагменты. Но это не так, как у вас эпидемии-организмы. Это больше как… черти? Религии? Религия, которая сама является богом. Или негатив-богом.

– С ума сойти.

– Вот именно, – откликнулся Ю, и я на мгновение ощутил рядом с собой прежнего Ю, веселого и уверенного в себе. От сердца чуть отлегло.

– Погоди, – сказал я. – Начинаю догадываться. Вас там случайно не приняли за компанию таких фрагментов?

– Нет. Но близко. Матвей, я в точности не объясню. Не вижу аналогов совсем.

Я поколебался. Я сознавал, что ассоциации неправомерны. Человеку не постичь до конца тонкости мышления кри и им подобных существ. Но стоило Ю обмолвиться о религиях, и мне начало казаться, что я кое-что понял.

– Религиозные войны? – вслух подумал я. – Идеологическое противостояние? И вот приходите вы, приносите еще какие-то идеи, а они лишние и никому не по вкусу.

– Тоже близко. Но есть еще… культурные образы, традиционные методы восприятия и оценки… И мы попали в негативную область. Из-за этого все.

– Ясно, – сказал я.

Мне действительно многое представлялось ясным.

– Мы попробуем что-то с этим сделать, – сказал Ю. – Переместиться в более благоприятную область. Хейс уверен, что это возможно. Но сначала надо отдохнуть.

Я улыбнулся.

– Добрых снов, Ю.

* * *

Ю долго не подавал голоса. Эль сказал, что ему сильнее всего досталось, когда иные мыслящие выразили им коллективное отторжение. Сам Эль тоже был не особенно разговорчив. Он работал – сооружал формулировки для доклада, которого ждали кри. Доклад переводу на человеческие языки не поддавался. То, что создавал Эль, было одновременно отчетом, записью переговоров и комплексной моделью: отражало в грубом упрощении структуру мышления разумной расы, структуру контакта с ней и структуру ее эшелонированной реакции. Людям пришлось бы написать много слов и нарисовать много схем. Кри выстраивали один сложный многокомпонентный мысленный импульс. Но времени им на это требовалось примерно столько же.

Оптимистом, похоже, остался один Хейс. Он разговаривал с Ави – описывал ему случившееся и пытался объяснить, в чем проблема. Ави чуть позже сказал мне, что Хейс сейчас очень эмоционален. Это было ему в целом не свойственно. Но в остальном Хейс держался бодро.

Я уже начал беспокоиться, когда вернулся Ю. Думаю, он отреагировал на меня, как обычно.

– Грустно мне, Матвей, – сказал Ю и попросил: – Поговори со мной о чем-нибудь.

О чем-нибудь?

Я озадачился. Кри отлично видят, что происходит у нас в голове, поэтому у них выходит и развлечь, и утешить. А как действовать человеку? В обратном направлении? Недолго думая, я ляпнул первое, что пришло в голову:

– Почему вы не взяли девочек?

Ю удивился.

– В каком смысле? А, достроил-воспринял! Ты спрашиваешь, почему в экспедиции не оказалось землянок.

– Считается, что женщины создают уютную атмосферу. – Я улыбнулся. – Почему вы не пригласили лететь женщин? Женский мозг не такой удобный?

– Наоборот, – сказал Ю. – На самом деле Земля-женский гораздо ловчее симбиотируют. Это из-за меня.

Настал мой черед удивляться.

– Из-за тебя?

Ю помолчал.

– Все хотят как лучше, – сказал он с печалью, – а потом любовь, и все несчастны.

Я аж сел.

– Погоди. Ты же не хочешь сказать, что был влюблен в земную женщину?!

– Мы были взаимны.

Я задрал брови и смущенно кашлянул.

– Сказка какая-то, – сказал я. – В смысле, я тебе верю, но…

– Э! – Ю усмехнулся. – Влюбиться в бестелесный голос только за его замечательные душевные качества – это с вашей точки зрения странная блажь. А с нашей – признак высокий-развитие-сложность-уровень сознания.

– Но с твоей точки зрения она ведь не была бестелесным голосом.

– К сожалению! Матвей, у меня тоже есть ощутимое-реальное тело. Хотя и очень далеко отсюда. Мы бы показались друг другу одинаково странно и нелепо. В конце она был необходим теплокровный-мышцы-кости, а я был больно, что все так хорошо, но диффузии нет и никогда не случится. Мы решили не быть вместе. Расставаться. Пройдет время, будет забавно. Но еще нет.

– Понимаю. Извини.

– Мы просмотрели, когда готовы к полету, – сказал Ю. – В смысле, я, Эль и Хейс смотрели на друга. Видели, что я теперь опасаюсь Земля-женский-индивид. Не их самих, а риск, что похожая история. Это представилось бы грустный.

…Обычно кри выражаются очень ясно. Они великолепные переводчики, а синхронисты и вовсе непревзойденные. Они воспринимают не столько слова, сколько целый комплекс из сказанных слов, намерения говорящего и психологического состояния слушающего и всегда дают поправку на то и другое. Если кри впадает в косноязычие, для этого должна быть очень веская причина.

Я надеялся, что Ю скоро придет в себя и заговорит нормально. Я старался поддерживать беседу, делал вид, что все в порядке. Наверное, я слишком долго тянул. Надо было забить тревогу раньше. Ю забывал слова, а потом начал путаться и в синтаксисе. Если у человека путаются мысли, это неприятно, но естественно и в норме не опасно. Если путаются мысли у того, кто по сути своей – почти что чистая мысль… «Это как если бы у меня внутренние органы перепутались», – подумал я и испугался. Хорошо бы это оказалось только неудачным сравнением.

– Ю, – сказал я, – с тобой все в порядке? Ты выражаешься… неловко.

– Да, – подавленно признал Ю. – Я мутно. Надо отдохнуть. Потом мы попробуем еще раз.

Я вздохнул.

– Ю, ты только что проснулся.

– Надо отдохнуть. Не беспокойся, Матвей.

«Вот уж дудки», – подумал я и позвал:

– Ю!

– Надо отдохнуть.

Он ускользал. Я и прежде воспринимал только его присутствие – ни побуждений, ни чувств, ни движения мысли, – но сейчас от него оставались только слова. Слова и скорлупа ментальной капсулы.

– Ю, не уходи. Говори со мной. Пускай мутно, плевать на это. Ю!

– Не беспокойся, Матвей. Потом мы попробуем еще раз.

– Это что, запись? Ю, не надо так делать.

– Надо отдохнуть.

– Не уходи!

– Не беспокойся, Матвей.

Он закапсулировался настолько плотно и глухо, что я даже не понимал, спит ли он. Ю никогда раньше не отгораживался от меня записями, но я знал, что кри может установить эдакий «автоответчик». Обычно они делали это, когда обижались. Знаком занятости и неготовности общаться было простое молчание. Я сказанул какую-то глупость? Выбрал неудачную тему для разговора?.. Нет, что за чушь. Мы тут не по парку прогуливаемся, а Ю не ребенок, чтобы обижаться. Он не в порядке. Эль сказал, что ему крепко досталось.

На всякий случай я попробовал еще раз.

– Ю, отзовись.

– Надо отдохнуть.

– Как звали ту девушку?

– Не беспокойся, Матвей.

Я покачал головой. Потер висок: Ю был где-то там, внутри моего черепа, но добраться до него было теперь не проще, чем до его физического тела под синей звездой в далекой галактике.

Ситуация была нештатная. Я отправился искать помощи.

* * *

Ави раскладывал на ноутбуке пасьянс. В другое время я бы посмеялся.

– Где Редж? – спросил я.

– Спит, разумеется.

Я пошел и разбудил Реджа. Тот отбрыкивался и невнятно ругался, но я сволок его с дивана и вытолкнул в общую комнату. Редж мешком осел на диван и тут же задремал.

– Хейс, – сказал я. – Эль. Мне нужно с вами поговорить. Ю с вами на связи? Вы можете до него достучаться?

Лица Ави и Реджа стали одинаково отстраненными.

– Нет, – хором ответили они спустя полминуты, и Хейс уточнил – севшим голосом Ави: – С тобой тоже?

– Он включил «автоответчик». – Я сел на стул. – То есть по порядку: когда вы вернулись, он сильно волновался и путался в словах. Потом закапсулировался, очень прочно. Потом уснул. Когда проснулся, мы еще поговорили, но он путал слова все сильней и в конце концов включил «автоответчик». Что это такое? Что с вами произошло на этой чертовой планете?

Редж проснулся.

– Эль говорит, что не знает, – неуверенно пробормотал он и прибавил жалобно: – Эль, ну не могу я спать, когда такое происходит!

– Хейс тоже не знает, – сказал Ави. – Кри никогда не сталкивались с такими феноменами. У них даже теории нет на этот счет.

– На какой счет? Хейс, можно поподробней?

Ави выпрямился.

– Пункт первый, – сказал через него Хейс. – Касаемо того, что произошло на чертовой планете. В привычных вам понятиях – нам выразили отторжение. Теперь я понимаю, что мы допустили ошибку. Не надо было использовать привычные понятия. Выразить отторжение – это термин из области этики. А нас атаковали. Это была массированная атака. Мы даже теоретически не предполагали, что атаковать может целая раса единым усилием. К тому же эта раса не едина. Внутри их ментального пространства много конфликтов. Но против нас они объединились.

«Так бывает», – подумал я.

– Эль говорит, что объединились не только реальные существа, – подал голос Редж. – Объединились даже… Эль! Что за чертовщина! – Он вытаращился при этом почему-то на меня.

– Боги и демоны? – Я хмуро усмехнулся. – Автономно существующие идеи?

– Твою мать… – тихо сказал Ави по-русски, перевел дух и продолжил на английском: – Пункт второй. Во время атаки мы с Элем были достаточно сосредоточенны, чтобы дать отпор. Но Ю в это время продолжал попытки выйти на контакт. Он оказался открыт. Теперь он ранен, но мы понятия не имеем, что это за рана. Никто раньше таких не получал.

– Что же теперь делать? – Редж перевел взгляд с меня на Ави.

– Пункт третий, – твердо сказал Ави, и это действительно был Ави, а не Хейс. – Никакой второй попытки контакта, конечно, не будет. Нас слишком мало, мы все слишком далеко от дома. Я настаиваю, что нужно вернуться. Немедленно. Туда, где Ю смогут помочь.

Он замолчал и стал напряженно прислушиваться к голосу в своей голове. Недовольно нахмурился. Поморщился, словно от боли. Буркнул что-то на родном языке – похоже, выругался.

– Что? – спросил я.

– Все слишком сложно.

– Что?!

Ави тяжело вздохнул.

– Вкратце, – сказал он. – Если Ю не придет в себя здесь… в этой области пространства, во время обратного пути он может умереть.

* * *

Дело было в сосредоточенности. «Дружба» перемещалась на расстояния, которые кри не могли покрыть своим ходом. Перед тем как запускать скачковые двигатели, кри должны были сконцентрироваться, сфокусировать мысли на точке здесь-и-сейчас. В норме это мог даже ребенок. Но Ю не слышал нас, не откликался на наш зов. Эль и Хейс воспринимали немногим больше моего. Капсула и «автоответчик»… Злая ирония заключалась в том, что шансы были пятьдесят на пятьдесят. Внутри своей капсулы Ю скорей всего находился в одном из двух состояний: либо диссоциированном – растворенном, рассеянном, – либо сконцентрированном, которое и требовалось для прыжка.

Но наверняка мы этого узнать не могли.

– Ладно, – бросил Ави. – Обсудим другие вопросы. Насколько опасно сейчас на корабле? Они могут достать нас здесь?

Кри поразмыслили.

– Они менее динамичны, не так мобильны, как мы, и у них нет культуры сверхдальних переносов сознания, – сказал Эль через Реджа. – Мы довольно далеко от планеты. Но это только мои предположения.

– Дай-ка изложу версию, – сказал Ави. – Вы разворошили осиное гнездо. Опыт опытом, но они наверняка хотят вломить врагу еще раз. Судя по тому, что ты рассказал, они довольно агрессивны. Сверхдальние переносы – это сколько? Они в принципе это могут?

– Эль говорит, что не знает, – печально пробубнил Редж.

– Им мешают панцири, – сказал Хейс. – Я не думаю, что они смогли бы перемещаться между звездами. Но прыгнуть внутри системы… Почему бы и нет.

– Смертельно опасно, – заметил Эль. – Панцири тяжелые.

– А вот культура успешной деятельности в условиях смертельной опасности у них есть, – сказал Хейс.

Все мы помрачнели.

– Я вижу только один вариант действий, – сказал Ави. – Мы включаем субсветовые и тихо отползаем к внешним планетам. Это расстояние для Ю не критично. Будем ждать и надеяться, что он вернется. Если я верно помню, мы можем прождать дней десять. Две недели, если в экономном режиме.

– Вот попали так уж попали, – горестно сказал Редж. – Ребята, неужели вы раньше не сталкивались с агрессивными инопланетянами?

– Тысячу раз, – сказал Хейс. – Но они никогда не были отражением нас самих.

* * *

Эль рассчитал маршрут, и «Дружба» двинулась к границе системы. Желтая «Венера» в иллюминаторах неуклонно уменьшалась. Ее обитатели тоже не имели звукового языка, кри не нуждались в звучащих названиях, а у нас не было настроения их придумывать. Похоже, Венере предстояло остаться Венерой.

– Хорошо, что здесь только одна обитаемая планета, – сказал Эль. – Если бы они практиковали внутренние прыжки… Скверно звучит, но мы еще легко отделались.

Спустя пару дней Редж успокоился. Эль снова говорил сам.

А я успокоиться не мог.

…Помню, я допытывался у Ю, почему для полета не выбрали троих таких, как Редж. Разве не удобней напрямую пользоваться телом, раз уж оно понадобилось? Ю покатился со смеху.

– Матвей! – сказал он. – У нас нет конечностей с костями и нет внутреннего гироскопа. Вы ходите на двух ногах! У вас на руках десять пальцев! Управлять всем этим невероятно сложно. Элю просто нравится это делать, поэтому у него получается. Он долго практиковался. Я один раз попробовал и понял: либо я управляю телом, либо думаю… всем собой.

– Я некоторых людей таких знаю, – пошутил я.

– Я думаю, что ваши тела – это атавизм, – отшутился Ю. – Со временем они отомрут.

– Я бы не хотел, чтобы мое тело отмирало.

– Сила привычки! Подумай, оно ведь жрет бездну энергии, и притом непонятно, зачем нужно.

– Как это непонятно?!

– С нашей точки зрения, – Ю смеялся, – ваши тела неоправданно сложные. Как если бы… Представь, что самой сложной частью ваших животных был бы хвост.

– Крылья, ноги… Главное – хвост! – рефлекторно отозвался я.

– Почему? – изумился Ю.

Он тотчас воодушевился и потребовал немедленно приобщить его к данному комплексу знаний, то есть к старому мультфильму и мемам из него.

– Это же бесполезно, – ныл я.

– Ничто не бесполезно!

– Ты только что заявил, что наши тела бесполезны!

– Я имел в виду, что никакое знание не бесполезно!

Ю Джексон, бестелесное сознание…

Как я по нему скучал.

У меня появилась дурная привычка. Время от времени я постукивал пальцами по собственному черепу, как будто Ю мог это услышать. Он был так близко, ближе некуда, черт подери, и я не мог до него докричаться.

Время шло.

Каждый час тянулся бесконечно долго, но неделя пролетела как один миг.

– Если через неделю Ю не вернется, – сказал Хейс, – мы прыгаем обратно к Земле.

– И пожертвуете им? – Я сжал голову руками.

– Другого выхода нет. Космонавты иногда гибнут. Земляне тоже это знают. И Ю знал.

– Не говори о нем в прошедшем времени.

– У нас есть обязательства, – продолжал Хейс. – Перед землянами и перед кри. Мы должны обо всем рассказать. Мы должны предупредить, что это – произошедшее – возможно. В следующий раз мы должны быть готовы и к такому тоже.

– Да, – сказал я. – Да. Обязательства. Но еще у нас есть неделя.

* * *

Я бродил по жилым отсекам как неприкаянный. Я искал способ помочь и не мог думать ни о чем больше. В конце концов, какую-то часть моего мозга Ю занимал физически. Человеческий мозг пластичен. Он может восстанавливаться после некоторых травм. Что, если… На этом моя мысль останавливалась.

– Тяжко? – сочувственно спросил Редж. Против обыкновения он не спал.

– Я схожу с ума.

– Ты же русский, – резонно заметил Редж.

– И что?

– Выпей водки.

– Где я ее возьму?!

– Ты не взял с собой водку? – изумился Редж.

Я угрюмо на него покосился. Оклахома-матушка…

И остановился.

Идея ударила меня веником по голове. Осколки сложились в целое. Есть вечно спящий Редж, которому настолько безразлично его тело, что он может без сопротивления уступить его Элю. И есть алкоголь, которым можно ужраться до беспамятства – до того, что тело тоже станет тебе безразлично.

Ю постоянно имеет дело с неким минимальным сопротивлением с моей стороны. Оно сохраняется, даже когда я сплю. Я испытываю к нему самые добрые чувства, но я органически не могу передать ему контроль над телом. Инстинкты мешают. Если я полностью избавлюсь от контроля над собой, если давление исчезнет, Ю может это почувствовать. Ему станет легче. Или он хотя бы просто ощутит изменения вовне, за пределами крохотной ментальной капсулы. Ю вспомнит, что он не один. Ю очнется…

Я обязан был попробовать.

Но водки у меня не было.

Выслушав мои бессвязные объяснения, Ави молча ушел в свою каюту и принес фляжку.

– Водка, – сказал он и продолжил по-русски: – Можешь ржать надо мной всю оставшуюся жизнь, и я даже не буду тебя бить. Только бы получилось.

Я нервно заржал.

– Прости, – сказал я, отдышавшись. – Во-первых, этого слишком мало, чтобы ужраться. Во-вторых, я вообще не собирался ужираться. Это просто отправная точка. Идея в другом. Мне нужно войти в транс и выйти из тела.

Ави подозрительно на меня покосился.

– Ты в это веришь?!

– Что значит «верю»? Это субъективные ощущения. Как ощущения они вполне реальны. Но… – Я потер лоб. – Чтобы добиться этих ощущений, нужна тренировка. Много тренировок. А у нас… сколько у нас времени?

– Несколько суток, не больше. У тебя не получится. Вещи, которые требуют тренировок, не берутся с налету. Даже если очень надо. – Ави подумал и предложил: – Может, тебе в ухо дать? Вырублю на раз. Серьезной травмы не будет.

– Спасибо за предложение, – буркнул я. – Нет. Должен быть другой выход. Есть другой выход. Редж ведь не медитирует. Как он это делает?

Ави кивнул.

– Придется пытать Реджа.

* * *

Редж проснулся, сел и испуганно заморгал. Наш с Ави разговор он проспал и не понимал, почему мы теперь стоим над ним с таким решительным видом. Он переводил взгляд с меня на Ави и обратно, потом зачем-то посмотрел в потолок и сказал:

– Я так и знал, Матвей, что ты агент Кей-Джи-Би. А он что, тоже?

Ави хрюкнул.

– Нет, – сказал я. – Никто не агент. Редж, нам надо поговорить.

– С Элем?

– Нет. С тобой. Не спи, пожалуйста.

– Не буду, – послушно ответил Редж. Судя по его виду, он по-прежнему подозревал в нас агентов.

Я пододвинул стул и сел.

– Редж. Это очень важно. Постарайся рассказать, что именно ты делаешь, чтобы позволить Элю управлять твоим телом.

Редж глубоко вздохнул. Мне показалось, что он опять засыпает, и я напрягся. Но он размышлял.

– Ничего не делаю, – сказал он. – Вообще ничего. Тотально. Абсолютно.

Я сосредоточился, подбирая слова.

– Редж, постарайся вспомнить. Вот, скажем, ты ничего не делаешь, но не пускаешь Эля управлять собой. Как в тот раз, когда ты разволновался. И вот ты ничего не делаешь, но Эль…

– Я понял, понял, – Редж отмахнулся. – Я ленюсь.

– В каком смысле? В чем разница?

– Как в детстве, – сказал Редж. – Когда мама пыталась меня разбудить, а я не хотел вставать. Я лежал и ленился. Под конец она начинала меня одевать. Я не сопротивлялся, просто ленился и лежал как мертвый. Она ничего не могла сделать и оставляла меня в покое. А если бы я сопротивлялся, разговаривал, хоть что-нибудь делал – она бы меня подняла!

– М‑да, – сказал я после паузы.

– Тебе нужна всеобъемлющая лень, – сказал мне Ави, – и такой же пофигизм. Что-то мне подсказывает, что если у тебя этого нет от рождения – добиться этого не проще, чем выйти в астрал.

– Я могу попытаться, – возразил я. – Лечь в постель… расслабиться… забить на все…

…Расслабиться. На борту межгалактического звездолета. В нескольких световых часах от планеты, населенной свихнувшимися агрессивными ублюдками. Зная, что внутри моей головы – раненый друг, которому нужна помощь. Расслабиться. Расслабиться.

Кажется, Ави был прав.

Свет в моих глазах внезапно померк.

* * *

– Знаешь, на что это похоже? – Ю неудержимо хихикал. – На одно твое детское воспоминание. Когда старый телевизор плохо работал, а твой дед бил по нему кулаком.

– Не смешно! – простонал я.

Голова раскалывалась. Она болела вся. От виска до виска, от темечка до нижней челюсти. Я зажмурился – стало еще больнее. Я открыл глаза – стало вообще нестерпимо.

Ави!

Ю Джексон!

Я подскочил. Меня чуть не стошнило, из глаз посыпались искры, но это уже не имело значения. Что сказал мерзавец Ави, «серьезной травмы не будет»? Да и черт с ней, пусть будет! Человеческий мозг пластичен. Он восстанавливается после травм.

– Ю!

– Я здесь.

– Ты в порядке?

– Если честно, то нет. Но твой мозговой слизень снова с тобой, Матвей.

Я выдохнул. Это тоже было больно. Где-то на «Дружбе» есть аптечка. Главное – до нее доползти… Я сидел в своей постели, одетый, но притом заботливо укрытый одеялом. Мерзавец Ави наверняка издевался.

Мы нашли решение. Пускай дурацкое, зато действенное. Это было всего важней.

– Попрошу! – сказал я. – Не слизень, а друг, коллега и симбионт. Что с тобой стряслось?

– У тебя стрясся мозг, – сказал Ю. – Я испугался! Я сидел в тишине и покое, баюкал несчастного побитого себя, я потерял чувство времени и прошу за это прощения. Мне очень неловко. Я чувствовал твое присутствие, и мне было спокойно. И из-за этого я заставил всех волноваться.

– Я так рад, что ты вернулся.

– Я тоже рад. Если бы «Дружба» прыгнула, мне пришлось бы несладко… Спасибо.

Я пытался решить, что разумней: лечь и еще полежать немного или совершить над собой усилие и выползти на поиски аптечки. Вопрос разрешился без моего участия – вошел мерзавец Ави и принес воды и таблетку.

– Сработало! – торжествующе сказал Ави. – Дай пять.

Я скривился, но все-таки протянул руку. Ави с размаху по ней треснул.

И это было больно.

Ксения Баштовая. Иванна Йейтс сердится…

Ядерные заряды взорвались по расписанию. Подготовленная к терраформированию почва далекого Урда приняла споры огненных грибов, растаявшие шапки ледников дали начало новым рекам, а поднявшаяся в воздух пыль создала все условия для парникового эффекта…

Разом уничтоженная цивилизация красных червей Корпорацию Маскком не интересовала – проект следовало сдать в срок. Подтвержденная по инструкции XR – 14/23 разумная жизнь в реестр занесена не была, а то, что отсутствовало на бумаге, по мнению императорской канцелярии, не существовало вовсе.

Некоторую проблему могли создать ксенозащитники, но, учитывая тяжелое раскачивание маховика бюрократии, до премьер-министра их жалоба дошла бы через пару десятков лет, не раньше. А к этому времени останки разрушенной цивилизации автохтонов заинтересовали бы разве что археологов.

Урд был заштатной планеткой, расположенной на самой окраине исследованной части Вселенной. Ксенозащитники должны были узнать о случившемся через несколько лет, когда терраформирование уже подойдет к концу и на живописных пляжах нового курорта появятся первые бунгало и шезлонги. На фоне зеленого заката это будет потрясающее зрелище…

Корпорация Маскком учла многое: наклон оси вращения планеты и расположение материков, скорость насыщения атмосферы кислородом и углекислым газом, излучение от ядерных взрывов в ультрафиолетовом диапазоне и расстояние от Урда до его звезды…

Но увы, Корпорация совершенно забыла об Иванне Йейтс.

И это было началом конца.

Госпожа Йейтс происходила из старинного рода космопроходцев. По семейной легенде, именно предок нынешней главы партии ультралевых цисгендерных феминисток-ассанжисток-ортодоксов сделал первый шаг по поверхности Марса, а бабушка, будучи приглашенной на банкет к королеве Туманности Конская Голова, наступила Его Высочеству Принцу-консорту на пятый боковой хвост – говорят, специально, – и даже не потрудилась извиниться, заявив, что классовая система общества устарела и просить прощения ей не за что.

Впрочем, и сама госпожа Йейтс считалась странной даже среди подчиненных: когда тебе уже за тридцать, пора перестать красить волосы в малиновый цвет и участвовать в подпольных гонках на ховеркарах на Плутоне. Злые языки и вовсе поговаривали, что младшая дочь почтенного Дземьяна Йейтса успела угнать по малолетке несколько летающих автомобилей, поставить порядка двадцати пяти титановых протезов, а сердце и вовсе заменить на трехтактную машинку производства Йона Лемова.

Впрочем, даже если это и было неправдой, для пересудов достаточно было того, что секретарем у нее служила чистокровная арктурианка Глоли Тримфс – кому понравится, когда все твое грязное белье по мановению тонкого пальца может стать достоянием общественности.

Иванне Йейтс стало известно о ядерных взрывах на Урде к исходу третьего дня – хотя если бы Глоли, выловив информацию в теневой инфрасети, не ушла после этого в глубокий трип, все произошло бы раньше.

– Люди должны знать о происходящем! – отчеканила Иванна. – Информация должна быть доступна каждому!

Лозунг партии ассанжисток она, конечно, могла и не озвучивать, но он так идеально подошел к сложившейся ситуации, что удержаться она не могла.

Тримфс задумчиво покраснела – проявление эмоций у арктурианцев, особенно после применения сетевых нейролептиков, часто в корне отличалось от привычного:

– Думаете, никто не в курсе? – Выловленный в глубинах инфрасети крошечный файл с панорамной записью расцветающих ядерных грибов застрял на сетчатке у арктурианки, отказываясь перекидываться на браслет Иванне. Действие препаратов заканчивалось, и Глоли зависла на неудобной переходной ступени: прочитать мысли она еще не могла, а воспользоваться сетью не получалось из-за снижения уровня нейролептиков в крови.

Иванна пожала плечами:

– Межпланетные корпорации интересуют только деньги. И отказавшись от создания нового курорта, они потеряют очень много… Так что пройдись по базе и купи нам билеты на СоларПлэнет до Плутона. Через полчаса данные должны быть у меня на браслете.

Секретарь покорно кивнула и вытащила из напоясной сумочки крошечный флакончик. В высыпанных на ладонь капсулах метались и дрожали серебристые сферы. Девушка раздавила лекарство в кулаке, жидкость мгновенно впиталась под кожу… Синие глаза Глоли затуманились: арктурианка вышла в инфрасеть. Доза нейролептика на этот раз была небольшой, так что Тримфс, закончив работу, должна была быстро прийти в чувства.

Подпространственный гиперлуп традиционно не работал. Обещанное еще несколько лет назад почти мгновенное перемещение в метрополию до сих пор не было настроено: последний раз выход из подпространства уткнулся в мимо пролетающую комету, и собственникам гиперлупа пришлось компенсировать всем пассажирам стоимость восстановительного клонирования.

И хоть с того несчастного случая прошло уже больше квартала, Корпорация Маскком пока отказывалась открывать новое сообщение между планетами, ссылаясь на необходимость полного тестирования.

Впрочем, у традиционного путешествия были свои преимущества. За те пять дней, пока старенький космолет Кассиопея – Земля доковыляет со всеми остановками до Солнечной системы, многое, конечно, изменится, но с другой стороны, если сообщение о происшествии на Урде до сих пор не появилось в новостях, значит, несколько дней ничего не решат.

Это должно было быть простенькое, ничем особо не запоминающееся путешествие…

Должно было. Но вот уже полчаса Иванна Йейтс, шарахаясь от каждого нового звука, нового шума шагов, нового крика из коридора, пряталась в темном рекреационном отсеке, надеясь, что все как-то образуется, пройдет, рассосется само собой, как беременность у альционской улитки.

А ведь начиналось все так хорошо…

* * *

– Как же мне надоело это болото! – выдохнула Нита Ромбл. Хрупкая, долговязая, больше похожая на ставшее на ноги насекомое, чем на человека – слишком уж тонкими и длинными были ее конечности, – она происходила из Галактики Треугольника. В той части Вселенной часто использовались запрещенные в большинстве разумных миров квантовые двигатели, а потому для нее даже короткий срок путешествия на корабле СоларПлэнета от Кассиопеи казался чем-то бесконечным.

Покрытый сетью защитных полей Плутон, к которому сейчас направлялся корабль, был мало приспособлен для жизни: но, с другой стороны, именно там можно было подготовиться к проведению акции. Благо, у Иванны были там неплохие связи. Хоть и не совсем легальные.

– Скоро выберемся, – отмахнулась Джаспи Роандел. Крепкая, зеленокожая, уроженка Дзеты Стрельца неспешно полировала пилочкой острые ноготки, косясь на новости, передаваемые по головизору. Иванна искренне надеялась, что там не заговорят о родной планете Джаспи: девица крайне нервно относилась к упоминаниям о ней и за прошедшие с момента отлета два дня уже успела подраться, выйдя против всей команды косморегби «Малиновые ящерицы», летящей на Землю для участия в Олимпиаде Масккома.

Противников Джаспи в полном составе пришлось ссадить на ближайшем спутнике Аронды – третьей планеты Гаммы Кассиопеи: корабельный врач утверждал, что у него нет необходимого оборудования, чтоб вылечить сорок два перелома, а масккомовская страховка не покрывала лечение на самой Аронде.

Во избежание дальнейших столкновений феминисткам был предоставлен отдельный салон, на дверях которого был поставлен охранник: дабы активные девицы не проникли к остальным пассажирам и не ввязались в новую драку.

Капитана корабля не остановило даже то, что на откуп четырем пассажиркам пришлось отдать целое помещение.

Джаспи закончила полировать отливающий всеми известными цветами ноготок и, оставив пилочку на вырастающем из пола столике, направилась, виляя бедрами, к замершему у дверей шлюза охраннику в черном комбинезоне с серебристыми нашивками.

Маскком всегда стремился к минимизации расходов – вот уже последние семь сотен лет обязанности секьюрити исполняли клоны. Крепкие, мускулистые парни, молчаливые и безотказные – они служили, не требуя никакой зарплаты: все доходы клонированных, как это и принято в сфере обслуживания, традиционно поступали оригиналу. Ходили слухи, что генетический материал для всех охранников Масккома когда-то сдал первый из его учредителей – и соответственно все деньги получали его потомки. Впрочем, правда ли это, никому не было известно.

– А пока мы еще не на Плутоне, можно придумать, чем заняться, верно, малыш? – сладко мурлыкнула Джаспи, проведя тыльной стороной ладони по щеке охранника.

Тот даже не пошевелился. На вшитом в нижнюю челюсть микрофоне монотонно мигал алый огонек.

– Отстань от человека, Джаспи! – возмутилась Нита, но даже не потрудилась встать. Лишь подхватила оставленную пилочку. Покосилась на собеседниц, надеясь найти поддержку, но Иванне сейчас было не до того, чтоб ввязываться в пустую болтовню, а Глоли, под влиянием нейролептиков, вновь находилась в глубоком трипе.

– Почему? Он же не возражает? Верно, малыш? – страстно выдохнула Джаспи на ухо собеседнику.

– Хотя бы потому, что он клон! – фыркнула Нита, коротким жестом переключая один новостной канал за другим.

– И что? Разве он от этого перестал быть мужчиной?

Охранник лишь на миг скосил глаза на собеседницу, но даже позы не сменил.

На лице клона не дрогнул ни единый мускул.

– Да какой из него мужчина! – отмахнулась жительница Треугольника. – У этих клонов даже памяти своей нет. Раз в три дня смывают все подчистую.

Джаспи облизнула фиолетовые губы:

– Три дня? То есть сегодня можно делать с ним все, что угодно, а потом он обо всем забудет? Какая прелесть… – Потянулась всем телом к собеседнику и, положив руки ему на плечи, страстно выдохнула на ухо: – Я даже готова оплатить Масккому твое лечение… После наших забав…

Кажется, она таки смогла вывести охранника из себя – по крайней мере у него на виске, там, где в череп был вживлен импритор для стирания воспоминаний, задергалась тонкая синяя жилка.

Глоли на несколько мгновений вынырнула из инфрасети, обвела долгим взглядом бездонных лиловых глаз салон и меланхолично поинтересовалась:

– А почему мы не боремся за их права?

– ЧТО?! – удивленный выкрик прозвучал одновременно.

– Почему мы не боремся за права клонов? – голос девушки звучал чуть отстраненно, видно, нейролептики еще не прекратили действовать.

– Но они же мужчины! – возмутилась Нита. – Какое они имеют отношение к нам?!.

А Джаспи только отмахнулась:

– Да и вообще эти клоны как куклы! У них даже мыслей нет. Голова пустая, как мяч для косморегби. Кстати, Глоли, ты регби не интересуешься? Глоли?.. Глоли?..

Но вновь зависшая в паутине инфрасети арктурианка уже ее не слышала…

Иванна только вздохнула, отставив в сторону бокал с шампанским. Сколько уже было проведено акций? Что ассанжистки только ни делали: устраивали пикеты у зеркальных небоскребов королевства Арктура, блокировали входы в здания правительства ноделевских лауреатов графства Донебола, проникали в запретные сады Лейтен 726–8 и, собрав с деревьев все золотые помидоры, закидывали ими закрытый императорский кортеж, выступали на митингах протеста рядом с головным офисом Масккома, расположенном на третьей планете Алькесы…

Бесполезно.

Люди не хотели знать о происходящем, закрывали глаза на очевидные вещи, отказывались слушать о преступлениях Масккома…

Нынешняя акция должны была хоть как-то повлиять на людей… Может, если пустить по всем каналам головидения бесконечный, зацикленный ролик с уничтожением несчастного Урда, кто-то заметит, поймет, что Маскком ради получения прибыли готов пойти на все… Конечно, это опасно, да и план следовало продумать получше, но, с другой стороны, кто не рискует, тот не ест квазитараканов с Омикрона Северной Короны!

Впрочем, толком обдумать мысль женщина не успела: помещение вздрогнуло, по пластиковым переборкам прошла дрожь, а дверь шлюза за спиной охранника несколько раз автоматически разомкнулась и сомкнулась.

Иванна вцепилась в подлокотники кресел, чудом не уронив бокал и пытаясь удержаться, а Нита истошно завизжала, да так, что у госпожи Йейтс лопнул бокал, осыпав женщину мелкой стеклянной пылью.

Джаспи дернулась от неожиданного рывка и испуганно повисла на шее у охранника. Тот даже не пошевелился.

– Ч‑что происходит? – тихо выдохнула Глоли, медленно открывая глаза. Кожа у нее на лице шла мелкими синими пятнами.

– Чтоб я знала! – огрызнулась Иванна, откидывая в сторону тонкую ножку бокала, оставшуюся в руке.

Стены салона вновь завибрировали.

Джаспи выпрямилась, осторожно отстранилась от охранника, как бы невзначай скользнув ладонью по его груди.

Нулевая реакция.

Глава феминисток наконец добралась до ближайшей стены, провела ладонью по теплому пластику, заставляя проявиться экран, позволяющий увидеть, что творится вокруг летящего корабля…

– Чтоб мне на Кассиопее оомицетами торговать! – только смогла выдохнуть женщина: вокруг пассажирского корабля кружились раскрашенные изображениями малярийного плазмодия золотистые истребители, обстреливающие судно Масккома из лазерных пушек, – космические пираты нашли свою жертву.

От очередного меткого попадания корабль вздрогнул, и тут, после того, как очередной истребитель пересек экран из одного угла в другой, охранник наконец решил ожить:

– На нас напали!

– Какое своевременное замечание! – едко обронила Джаспи, отстраняясь от мужчины.

Едва заметный во время путешествия шум двигателей внезапно стих, а переборки завибрировали – похоже, пираты заставили корабль остановиться и сейчас вскрывали обшивку. Впрочем, и это закончилось очень быстро.

Вскрыли.

Вошли.

– Что будем делать?! – испуганно выдохнула Нита.

Джаспи возмутилась:

– Сражаться, конечно! Мы – женщины, а значит…

Договорить она не успела: дверь шлюза раздвинулась, клон начал поворачиваться на звук… А через миг его голова разлетелась неопрятным буро-коричневым месивом – на пороге стояли четверо пиратов, одетых в легкие маск-скафандры. В руке одного из них мерно мерцал зелеными всполохами заряженный инфрактор. На острие страшного, запрещенного в половине обитаемых галактик оружия, стреляющего узконаправленными инфразвуковыми волнами, разбивающими межклеточные оболочки, пульсировала россыпь серых звездочек.

– Руки за голову. Не делать резких движений. На выход, – голос пирата, искаженный маской для дыхания в вакууме, казался искусственным, ненастоящим.

Иванна поняла, что ей страшно…

– Почему вы так на меня смотрите?! – возмутилась Джаспи. – Это шовинизм и сексизм! Нельзя воспринимать женщину исключительно как объект вожделения и…

– Джаспи!!! – зло зашипела Иванна. – Это пираты! Никто тебя никак не воспринимает! Ты вообще понимаешь, что говоришь?!

– Не воспринимает?! – взвилась женщина. – Это сексзим и нарушение моих законных прав! Меня что, даже не воспринимают как объект…

Пират вскинул руку, и голова феминистки взорвалась бурым месивом.

– Я сказал, на выход.

Иванна почувствовала, что у нее внутри словно ледяной комок застыл. Даже во время гонок по Плутону у нее не возникало такого пугающего, тянущего чувства страха. Одно дело, когда ты контролируешь выброс адреналина, знаешь, что даже в случае аварии ничего страшного не произойдет, а сейчас…

Джаспи Роандел мертва.

И никакое страховое клонирование уже ей не поможет – мозг полностью уничтожен.

Иванна и Нита шагнули навстречу пиратам. Острие инфрактора качнулось в сторону по-прежнему неподвижно сидевшей Глоли.

– А она?

– Она в инфрасети, – попыталась объяснить Иванна. – Через полчаса нейролептики перестанут действовать, и она придет в себя.

– Арктурианка?

– Да…

Новый выстрел, и обезглавленное тело обмякло в кресле…

– Только телепатов не хватало. На выход.

От роскошной обстановки космического транспортного лайнера не осталось и следа. В коридоре лежали обезглавленные трупы, часть переборок была снесена… Иванна шла под конвоем рядом с Нитой и чувствовала, как у нее кружится голова.

Что будет дальше? Неужели все закончится именно так? Похищение, плен… И что дальше? Нет, если за нее будут требовать выкуп, родные, конечно, заплатят, но что же делать сейчас?! Пираты совершенно спокойно убили Глоли и Джаспи. Просто, обыденно, как будто в этом не было ничего такого…

Внезапно Нита ойкнула и, согнувшись, схватилась за щиколотку:

– Я ногу подвернула! Больно!

Иванна сжалась, чувствуя, что сейчас повторится то же самое, что случилось с Глоли и Джаспи, но ближайший пират сдернул с пояса тонкую нить боло, свитую из паутины глизеанского крылатого ежика, и, резким движением стянув запястья Ниты, легко перекинул девушку через плечо. Активистка испуганно пискнула, задергалась: маска, закрывающая лицо пирата, на миг повернулась к ней:

– Пристрелю. – И девушка застыла.

В спину Иванне ткнулось острие инфрактора:

– Шагай. Или тоже ноги отнялись?

Женщина покорно шагнула вперед, не зная, что делать дальше, попросту не представляя, что ждет ее впереди…

Где-то сбоку послышался громкий хлопок – словно за переборкой что-то взорвалось, стены задрожали, пол завибрировал, и вышагивающие по коридору бандиты покачнулись, хватаясь руками за воздух…

Терять было уже нечего.

Иванна рванулась вперед.

– Стой, тварь! – ударил в спину злой оклик.

Женщина метнулась в сторону, зная, что вслед за воплем последует выстрел, но уже не думая ни о чем, каждый миг ожидая, что в спину сейчас ударит невидимое, неслышимое жало, и все взорвется, все исчезнет… Коридор резко вильнул влево, ноги скользили по лужам крови…

Иванна и сама не знала, как она попала в рекреационную зону. Здесь, в полутемных, похожих на складские помещениях, женщина и спряталась, забившись в какой-то дальний угол. Хранилище предназначалось для отдыха клонов-охран- ников: кают для отдыха им не полагалось, пара часов в огромных стазисных капсулах – и достаточно.

Где-то за переборками громыхали шаги, слышались крики, хлопки взрывов… И женщина совершенно не представляла, что же ей делать дальше.

Госпожа Йейтс нервно закусила губу. Перед глазами все стояло сползающее с кресла тело Глоли… Она ведь даже в чувство прийти не успела…

Стены помещения вновь вздрогнули, и без того тусклый свет замерцал… И Иванна нервно дернулась – она вдруг сообразила, что понятия не имеет, что пираты собираются делать с захваченным судном. Бросить дрейфовать в открытом космосе? Или… взорвать, чтоб замести свои следы?!

Женщина с трудом встала на ноги. Нужно было что-то делать… Но что?!

Из темноты к ней вдруг двинулась крепкая мужская фигура… Пират!

Иванна шарахнулась назад, ударилась спиною о переборку…

– Обнаружена разгерметизация летательного объекта, – внезапно ожила компьютеризированная охранная система. Чем она только занималась час назад?! Зависла, что ли? – Желаете воспользоваться спасательной шлюпкой?

– Да! – выпалила Иванна и почувствовала, как переборка растворяется за ее спиною…

Ассанжистка испуганно, совершенно не по-феминистски, завизжала и рухнула спиною назад куда-то в бескрайнюю бездну… Пират рванулся за нею, запнулся за многочисленные провода и трубы, соединяющие стазисные капсулы, начал заваливаться вслед за нею…

Шлюз спасшлюпки мягко закрылся за его спиною. Иванна упала на пол, больно ударившись локтями, сверху на нее обрушилось мужское тело…

От грохота автоматически сработавшей пневмопушки у активистки заложило уши. Женщина зажмурилась… И на фоне этого шума звук мягко заработавших двигателей показался тихим, едва заметным шелестом.

И самое странное во всем происходящем было, пожалуй, то, что… как бы это помягче выразиться… лежавший на Иванне пират как-то не слишком шевелился. И это наводило на печальные мысли на голову, простреленную из инфрактора.

Женщина медленно открыла глаза… И встретилась взглядом с ошарашенно уставившимся на нее клоном-охранником…

Госпожа Йейтс открыла рот. Закрыла. Собралась с мыслями и едко поинтересовалась:

– Раз уж ты на меня лег, может, сделаешь хоть что-нибудь?!

Если бы Иванна не была уверена в абсолютной бесчувственности клонов, она бы решила, что мужчина смутился.

По крайней мере в сторону он откатился очень быстро. Сел, не сводя пораженного взгляда с Иванны, и замер неподвижным истуканчиком. То ли действительно не понимал, что происходит, то ли Джаспи была права насчет совершенно пустых голов у масккомовских охранников…

При мысли о Джаспи тоскливо заныло сердце. Пусть сама госпожа Йейтс раньше с ней не пересекалась, познакомилась всего пару дней назад, при вылете, но ведь если бы та не решилась отправиться на акцию вместе с ассанжистками, то до сих пор бы была жива.

– Так и будешь на меня смотреть?! – не выдержала феминистка. Ответа она не ждала – из общения с клоном, охранявшим салон, и так было понятно, что они не особо разговорчивы, но мужчина вдруг вздрогнул и тихо спросил:

– Ч‑что произошло?

– А то ты не знаешь! – окрысилась Иванна.

– Я был в стазисе последние три часа. Что случилось? Почему сработала спасательная капсула?

С масккомовскими клонами Иванна до этого пересекалась всего несколько раз – когда летала на кораблях СоларПлэнета, но все они были молчаливыми, безэмоциональными… Этот же был какой-то чересчур уж болтливый. Впрочем, ассанжистке сейчас было все равно, с кем разговаривать.

– Пираты напали… Это ужасно и…

– Мне очень жаль, что так произошло. – Спокойствию в голосе клона мог бы позавидовать бортовой компьютер. – Спасательная капсула запрограммирована на полет до Солнечной системы. Из-за небольших размеров она не отслеживается известными типами радаров, в связи с чем возможность преследования пиратскими истребителями минимальна. По возвращении на Землю команда Маскком обязательно выплатит вам компенсацию за понесенные неудобства. Для получения компенсации вам будет необходимо, предъявив мультипаспорт, обратиться в ближайший офис…

– Да что ты вообще понимаешь?! Какая компенсация?! – не выдержала Йейтс. – Я только что потеряла трех своих компаньонок! Глоли и Джаспи погибли, а Нита…

За иллюминатором полыхнула яркая вспышка, и бортовая автоматика с некоторой задержкой затемнила обзорные экраны, спасая зрение пассажиров.

– Кажется, пираты взорвали захваченный корабль, – ровным, ничего не выражающим голосом сообщил охранник. – Я только что потерял все экземпляры своей очереди выведения.

– Очередь чего?! – не поняла Иванна.

– Выведения, – вежливо пояснил клон. – Одновременно со мной было создано сорок два экземпляра клонов. Мы все были направлены на нынешний рейс Кассиопея – Плутон для его охраны. Я знал их больше трех лет…

– У вас же память стирается! – Иванна уцепилась за спасительное «знал». – Какая тебе разница!

– Стирается только эмоциональная часть. Навыки и основные события остаются – иначе пришлось бы каждый раз заниматься обучением, а это слишком затратно для Масккома.

Иванна сжала зубы и резко встала. Ей не о чем было спорить. Особенно с тем, кто не понимал прописных истин.

В крохотной спаскапсуле едва хватало места на двоих человек – пусть даже один и был клоном. Узкий проход от шлюза к бортовому компьютеру, пара кресел, несколько обзорных экранов да перемигивающиеся индикаторы на стенах. Иванна понятия не имела, что они означают, но надеялась, что все в порядке. Все-таки космический корабль – это вам не ховеркар, где все понятно и знакомо с детства.

Через пару часов беглянка поняла, что голодна. Встала с кресла, оглянулась на клона – тот, скрестив руки на груди, неподвижной статуей замер у стены и, кажется, за прошедшее время вообще не шевелился:

– Ты… ты не знаешь, здесь есть что-нибудь поесть?

Мужчина повернул к ней голову:

– Спасательные капсулы снабжены сухими пайками.

Сделал шаг в сторону, провел кончиками пальцев по гладкой настенной панели и достал из проявившейся ниши затянутую мономолекулярной пленкой коробку. Легко сорвал упаковку – и несколько лежащих на дне капсул осыпались серым порошком, а еще через несколько секунд превратились в готовый ужин: пюре и политые томатным соусом тефтельки. Пусть еда была полностью химической, а не натуральной, но выбирать было не из чего. Иванна подхватила вилку, прикрепленную до этого магнитами к обратной стороне миски, замахнулась на ближайшую тефтельку…

Клон отступил на шаг, закрыл глаза и, скрестив руки на груди, замер.

Ассанжистка удивленно уставилась на своего спутника:

– А ты?

Мужчина отмер, покосился на нее:

– Простите?

– Ты есть будешь?

– Рацион спаскапсул не рассчитан на клонов. Продуктов питания для таких, как я, здесь не предусмотрено. Я обойдусь.

– Лететь три дня!

Вряд ли спаскапсула движется быстрее космолайнера.

– Я обойдусь.

Иванна покосилась на свой ужин. Есть как-то расхотелось.

– А… ты вообще не можешь есть обычную пищу?

Она как-то никогда не задумывалась, в чем заключается разница между обычными людьми и клонами, служащими в Масккоме.

Мужчина качнул головой:

– Генетически я ничем не отличаюсь от обычного человека.

– Но… Тогда возьми себе…

– Рацион спаскапсул не рассчитан на клонов. Продуктов питания для таких, как я, здесь не предусмотрено, – ровным, ничего не выражающим голосом повторил он. – Я не имею права использовать эти продукты, поскольку не обладаю правосубъектностью подданного Космической империи, являясь имуществом Корпорации Маскком.

Иванна зло сжала губы и, подойдя вплотную к клону, сунула миску ему в руки:

– Ешь.

Мужчина открыл рот, явно собираясь спорить, наткнулся на не обещающий ничего хорошего взгляд феминистки и, покорно вздохнув, забрал у нее вилку…

Иванна достала вторую порцию.

У нее оказалась отбивная с рисом.

Даже за едой Иванна молчать не могла. Особенно после недавних слов клона.

– У тебя что, вообще нет никаких прав?!

Мужчина покосился на нее:

– Ну почему? Я имею полное право выходить в открытый космос без скафандра, курить рядом с открытыми месторождениями нефти и не пользоваться первой помощью на планетах, не прошедших терраформирование.

Иванна поперхнулась:

– Я не думала, что у… – На язык просилось «у таких, как ты», но произнести этого женщина почему-то не смогла, обойдясь простым: – …у тебя есть чувство юмора.

Охранник вздохнул, на миг прикоснулся кончиком пальца к виску:

– Импритор последнюю неделю барахлит. По прилету на Землю надо будет зайти к нейротехнику, пусть вскроет череп, посмотрит, в чем дело.

– Вскроет череп?!

Мужчина скривился – кажется, его уже начали раздражать бесконечные вопросы, – отставил в сторону плошку с едой и осторожно отвел прядь волос на голове. За ухом виднелся тонкий, изогнутый буквой «С» шрам.

– Эндоскопическая либо нанопроверка слишком затратна, чтобы использовать эту методику на клонах.

Иванна поняла, что ей крайне неуютно.

Ее собеседник отвел руку от головы, хотел было взять плошку с едой… И замер, перехватив правой рукой левое запястье.

– Что случилось? – нахмурилась Иванна.

– Н‑ничего, – тихо выдохнул мужчина. – Все в порядке. – Опять потянулся к тарелке и замер, тихо выругавшись сквозь зубы.

Йейтс шагнула к охраннику, перехватила его руку: по запястью мужчины растекалось багровое пятно гематомы, а кисть начинала отекать.

– Что случилось?! – охнула женщина.

Клон скривился:

– Связку, похоже, порвал. Когда упал, слегка травмировал руку, а сейчас неудобно пошевелился – и до конца.

Иванна выпустила его руку и оглянулась:

– Где-то здесь должна быть аптечка…

Нашла взглядом мерцающий ровным синим цветом символ креста и, открыв нишу, вытащила прозрачный цилиндр. Высыпала из него пригоршню золотых шариков и вновь повернулась к клону:

– Давай руку.

Мужчина отступил на шаг.

– Не стоит. Я же сказал. Я не имею права пользоваться…

– Калекой хочешь остаться?!

Он пожал плечами, поморщившись от острой боли:

– Я не имею права пользоваться аптечками, размещенными на борту спаскапсул. Они предназначены только для…

Дослушивать его Иванна уже не стала, перехватила в воздухе руку мужчины и высыпала капсулы прямо на багровое пятно на запястье. Медицинская нанослизь растеклась зеленой пленкой, пошла крошечными, едва заметными глазу шипами, а через миг плотно обволокла повреждение, зафиксировав руку в одном положении.

– До Плутона хватит, боль пока снимет, а там к медикам обратишься, за пару часов срастят.

Мужчина покачал головой:

– Изготовление новой партии клонов для Масккома дешевле, чем лечение одного. Если травма серьезная и будет препятствовать дальнейшей службе, проще ликвидировать испорченный экземпляр.

Йейтс поперхнулась. В ушах зазвенел настойчивый голос Глоли: «А почему мы не боремся за их права?»

Женщина мотнула головой и отвернулась.

Лететь оставалось еще больше двух дней…

* * *

За прошедшее время Иванна безумно вымоталась: спать пришлось в кресле, да и вообще длительное нахождение в ограниченном пространстве с молчаливым охранником начинало раздражать.

Устроить акцию уже, конечно, не получится, сейчас не до этого, нужно будет попытаться подключить свои и родительские связи, найти Ниту, связаться с родственниками погибших…

Повязку с запястья клона снимать не стали. Точнее, он на третий день попытался стянуть с руки лечебную слизь, но Иванна перехватила его руку:

– Не надо.

– Но…

– Болит же еще?

– Да, но я не имею права…

– Раз болит, значит, пусть лечит, – отрезала женщина.

…Спуск на Плутон прошел мягко – пусть посадочная площадка для спаскапсул и была крошечной: в основной космопорт допускались настоящие корабли, а не маленькие, почти одноразовые шлюпки, – но Маскком всегда стремился обеспечить качество. Пожалуй, именно это и заставило Иванну согласиться воспользоваться услугами монополиста при полете на Плутон. Побоялась, что мелкие частники не смогут помочь, – и вот результат…

Несколько минут пришлось дожидаться, пока лазерные лучи подхватят пересекшую космический океан скорлупку, зафиксируют ее, и Иванна решила не терять времени: щелкнула пальцами по браслету, вызывая через инфрасеть автотакси.

Наконец шлюз спаскапсулы сработал, открылся, Иванна шагнула через порог… И замерла, понимая, что что-то идет не так.

По затянувшей темное небо пленке защитного силового поля пробегали редкие сизые всполохи – автоматика снизила плотность поля, удерживая спасительную атмосферу, но при этом позволяя крупным предметам пересекать его границы, а от здания технического центра к спаскапсуле шли трое: двое клонов и затянутый в темный кожаный костюм мужчина лет сорока на вид. В черных как смоль длинных, стянутых в хвост волосах серебрились тонкие нити седины, а на плече виднелась нашивка – алая буква «М», обведенная в круг.

Маскком.

У Иванны заныло под ложечкой.

Можно было, конечно, предположить, что представитель Корпорации заинтересовался спасением госпожи Йейтс с захваченного пиратами лайнера и спешил пообещать, что этого никогда не повторится, поклясться предоставить страховку и прочая, прочая, но Иванна почему-то в этом очень сомневалась. Слишком уж незнакомец не походил на обычного менеджера…

– Добро пожаловать на Плутон, госпожа Йейтс, – широко улыбнулся незнакомец. А глаза оставались холодными, рыбьими.

Неправильным было уже даже то, что встречающий знал ее фамилию – сбежать от пиратов мог любой из пассажиров.

– Спасибо, – осторожно согласилась Иванна. – А… вы кто?

Мужчина прикоснулся кончиком пальца к нашивке, и та мгновенно стала объемной, полупрозрачной, по алому кругу поползли зеленые письмена:

– Полномочный интендант Корпорации Маскком Фредрик Эттингер… Я надеюсь, вы не будете против задержаться?

– Простите?

Прилетевший с нею и стоявший за спиной ассанжистки охранник пошевелился, сделал шаг в сторону: видимо, решил присоединиться к своим товарищам.

Представитель Масккома вновь позволил себе улыбку:

– В вашем браслете содержится незаконно полученная и переданная вам госпожой Тримфс информация. Поскольку у Масккома есть все основания предполагать, что вы могли с ней ознакомиться, ближайшее время вы проведете у нас.

– Ближайшее?!

Это ж надо было быть такой дурой… Могла же воспользоваться частным кораблем…

– Следующие лет пятьдесят, семьдесят, сто… – флегматично пожал плечами мужчина. – Может, если вы умрете раньше, чуть меньше.

– В‑вы не посмеете! Я подданная Космической империи! Меня будут искать!

– Вы погибли при нападении пиратов на лайнер. На спаскапсуле произошло ошибочное срабатывание автоматики, и она долетела пустой, – мягко сообщил Эттингер. – Корпорация Масском обязательно выплатит вашим родственникам компенсацию морального вреда. К сожалению, нападение пиратов не является страховым случаем, в связи с чем проведение клонирования невозможно. Корпорация Маскком приносит свои извинения за доставленные неудобства… – Интендант оглянулся на сопровождавших его клонов и коротко приказал: – Взять ее. – Охранники покорно шагнули вперед, а Эттингер перевел взгляд на спутника Иванны и нахмурился: – А ты что стоишь?! Оглох, что ли? Или на ликвидацию захотел?

До госпожи Йейтс внезапно дошло, что у нее за спиной – один из клонов. Ассанжистка бросила косой взгляд на соседа и, встретившись с ним глазами, испуганно шарахнулась в сторону, пытаясь уйти как можно дальше…

Запнулась о какой-то мелкий камешек и рухнула на землю, подвернув ногу. Тихо охнула от боли, обхватив лодыжку…

Ей протянули руку, осторожно помогая встать. Иванна автоматически оперлась на ладонь… и лишь когда над головой раздалось сдавленное шипение, поняла, что встать ей помог клон. Тот же, с которым она прилетела на Плутон. Тот же, что повредил руку.

– Извини! Я не специально…

– Ничего страшного, – дернул уголком рта он, словно улыбнулся. – Нога сильно болит?

– Не очень, думаю, просто подвернула, связки не порвала, не сломала…

– Так. Я не понял! – возмущенно взвыл ошарашенно глядящий на происходящее Эттингер. – Что здесь вообще происходит?!

Клон замер, отступил на шаг от Иванны, резко повернулся к охранникам и, чуть слышно обронив:

– Простите, братья, – шагнул вперед.

Что произошло потом, госпожа Йейтс даже толком не поняла.

Какое-то резкое движение, короткий замах, удар… И уже через мгновение женщина обнаружила, что те, кто собирался ее задержать, мирно лежат без сознания и нападать уже как-то не пытаются.

А еще через миг сосед Иванны по спаскапсуле шагнул к интенданту и коротким резким ударом в челюсть отправил его в нокаут.

Госпожа Йейтс замерла, пораженно хлопая глазами. Она ждала чего угодно, но только не этого. В голове крутилось столько вопросов, что высказать их все одновременно было просто невозможно. Ассанжистка только и смогла тихо выдохнуть:

– Но… почему?!

Клон сжал губы, меряя ее долгим взглядом, и путешественница уже и не ждала, что услышит ответ, но ее спутник вдруг тихо хмыкнул:

– Забавно, когда к тебе относятся, как к настоящему человеку… – Помолчал и добавил: – Уходите. У вас есть полчаса. Потом они очнутся.

Иванна, чуть прихрамывая, шагнула было к выходу…

Что-то было не так.

Что-то было совсем не так.

Какое-то неприятное чувство грызло под ложечкой, зудело, что женщина что-то забыла… Госпожа Йейтс оглянулась: клон замер подле неподвижных тел. И кажется, уходить никуда не собирался.

– Ты идешь?

Мужчина вздрогнул:

– Простите?

– Собираешься остаться здесь? Мне кажется, когда они очнутся, будут не рады тебя видеть.

Клон беспомощно посмотрел на лежащих на земле… Сжал губы и шагнул вслед за Иванной.

* * *

Летающий автомобиль – ховеркар – мягко затормозил рядом с вышедшими из космопорта людьми, опустился на землю, подняв клубы серо-рыжей пыли… И спутник госпожи Йейтс отступил на шаг, прошипев сквозь зубы:

– Маскком.

Иванна сдавленно застонала. Она совершенно забыла, что вызвать можно было и другой ховеркар – есть же частники! А у нее это просто вылетело из головы!

А сейчас, когда за тобой гонится Маскком, пользоваться его же такси было безумием…

Хотя… один вариант все же был.

Женщина вздохнула и, пробормотав:

– Вспомним молодость, – шагнула к ховеркару. Распахнула дверь, уселась на переднее сиденье – благо, водители в автотакси не требовались, – и мотнула головой клону:

– Садись.

– Но…

– Садись! – не выдержала госпожа Йейтс. – Они скоро очнутся!

Клон зло сжал губы и, обойдя машину, сел рядом.

Ассанжистка захлопнула свою дверь, ховеркар мягко оторвался от поверхности планеты, и в динамиках зазвучал ласковый напевный голос:

– Добрый день. Мы рады приветствовать вас на борту летающего такси Корпорации Маскком.

Иванна фыркнула, прикоснулась пальцами левой руки к правому запястью, резким, коротким движением воткнула ногти в кожу и сняла ее легко, как перчатку. Пястные кости и пальцы были сделаны из темного, матово поблескивающего металла.

Клон вздрогнул и сжал губы, не отводя пораженного взгляда от протеза.

– Просим вас пристегнуть ремни, – продолжало мурлыкать такси, – и не совершать резких движений до конца полета. Адрес пункта назначения может быть введен с помощью голосовых сообщений. В пути вам будут предложены напитки и легкие закуски. Напоминаем, что они все платные, и их стоимость будет списана с вашего счета по прибытии…

Дальше ховеркары обычно начинали рассказывать о местных достопримечательностях – экскурсию полагалось оплачивать отдельно, – но Иванна не дала договорить: подцепила кончиками металлических пальцев панель, перекрывающую передний парприз, резко дернула вверх. Робот сбился на полуслове:

– Напоминаем вам, что повреждение имущества Корпорации Маскком преследуется…

– Да-да-да. Я обязательно это учту, – согласилась путешественница, запуская руку в переплетение проводов. Вытащила оттуда серебристый шар, покрытый мелкими тупыми шипами, и сунула его под нос остолбеневшему клону: – Тебе его мозги нужны? Нет? Значит, поехали, – и, широко размахнувшись, вышвырнула шар в открытое окно.

Такси испуганно булькнуло и начало медленно опускаться на землю.

– А вот этого уже не надо, – хмыкнула феминистка, вновь запуская пальцы в недра электроники.

На миг освещение в ховеркаре потемнело… Но уже через мгновение машина сорвалась с места, а Иванна, облегченно выдохнув, откинулась на спинку кресла, натягивая на протез перчатку из псевдокожи.

– Теперь и отдохнуть можно… Кстати. Пункт назначения – Хабблград.

Сидевший рядом молчаливый клон малость сбледнул с лица: у расположенного на краю области Лоуэла городка была очень нехорошая слава.

– Вы уверены, что стоит это делать? Угон ховера незаконен и…

Иванна только отмахнулась:

– Когда на Кассиопею на меня придет очередной штраф от Масккома, родители только обрадуются, что я жива и здорова… Ладно. Раз уж пошла такая пьянка… Давай знакомиться. – Женщина протянула клону руку: – Иванна Йейтс… И наверно, давай уже на «ты». К тебе, кстати, как обращаться?

Клон молчал, не отводя от нее пораженного взгляда.

Феминистка заломила бровь:

– Ну? Как тебя зовут?

Он сдался:

– Илон 17–969.

Женщина нахмурилась:

– Что? Странное имя.

На лице у мужчины заиграли желваки, но голос был ровен и спокоен:

– Я семнадцатый в девятьсот шестьдесят девятой очереди выведения. А Илоном, по слухам, звали одного из основателей Корпорации. Того, кто был оригиналом.

Иванна на миг задумалась и пожала плечами:

– Значит, Илон. Согласен на Илона?

Охранник покосился на нее:

– А у меня есть выбор?

Госпожа Йейтс пожала плечами:

– Выбор есть всегда. Доберемся до Хабблграда, там есть хороший знакомый врач – меня пару раз по частям после аварии собирал. Ну, знаешь, как старинные головоломки: «сюда мы положим глазик, сюда пришьем ухо, а здесь у нас будет находиться мозжечок… Ой, а вот этот пальчик распался на молекулярную слизь – его размозжило при столкновении двух ховеркаров, восстановить мы его не сможем, поставим сюда платиновый протез. Ой, нет, платина у меня закончилась, будет титан, но его раз в полгода надо проверять на отторжение…» Врач, конечно, работает подпольно, но это уже не столь важно. Так вот. Доберемся до Хабблграда, зайдем к нему, он выковыряет у тебя из головы эту дрянь, которая память стирает, и свободен, можешь идти на все четыре стороны. В качестве отдельного спасибо за то, что вытащил меня из этой передряги, могу дополнительно обеспечить перелет, ну, например, к Глизе 783 в созвездии Стрельца – там вообще масккомовская сетка еще не развернута – и дать немного денег на первое время. Не хочешь на Глизе, выбирай другую планету.

Илон смерил ее долгим взглядом:

– А вы… Чем ты собираешься заняться?

Ассанжистка сладко потянулась:

– О, у меня еще огромное поле деятельности. Связаться с родственниками погибших девочек… Разобраться с записью, которую мне скинула Глоли… Пообещать родителям, что буду вести себя очень хорошо и перестану угонять масккомовские ховеркары… Найти Ниту… В общем, на ближайшие несколько недель я задержусь на Плутоне…

– А потом?

Госпожа Йейтс миг задумалась и пожала плечами:

– Попробую захватить мир!

– Что?!

Иванна рассмеялась:

– Ну или хотя бы заставить Маскком свободно распространять информацию…

А в ушах все звенел удивленный голос Глоли, так и не вышедшей из своего последнего трипа: «А почему мы не боремся за права клонов?»

– Прекрасный план действий… – медленно кивнул Илон. Задумался… И улыбнулся. Впервые с момента знакомства: – Я, наверно, тоже на ближайшее время задержусь на Плутоне.

По затянутому сеткой силового поля небу мчались нарисованные облака. Ховеркар набирал скорость.

Сергей Сизарев. Гость издалека

Вода уходила из криокапсулы под надсадный вой насоса – трудно откачать воду в невесомости, а досуха – и вовсе невозможно. Евдоким чувствовал себя куском мороженого мяса, по-быстрому разогретым в микроволновке. Собственно, так и было.

Еще час назад он был заключен в сплошную глыбу льда, а потом разом случились три вещи: по обогревательным спиралям, вживленным в его тело, потекло электричество, разогревая плоть изнутри; капсула перешла в режим СВЧ‑печи, подтапливая ледяную глыбу снаружи; и, наконец, сработали встроенные в капсулу ультразвуковые динамики – мощные звуковые волны стали гулять сквозь Евдокима. Все это – для того, чтобы не дать аморфному водяному льду внутри человеческих клеток превратиться в лед кристаллический, способный разорвать их на клочки. Спирали, микроволновка и ультразвук трудились целый час, а потом введенные в сердце и легкие электроды запустили дыхание и сердцебиение – как двигатель у старого шаттла. Кровь двинулась по сосудам, кислород насытил ткани, но мозг безмолвствовал. Мозг оживить сложней всего. Но и его тоже можно завести небольшой электрической встряской. Криокапсула шарахнула Евдокима прямо в мозжечок – мужчина задергался всем телом, ударяясь в стенки.

Паника. Боль. Привкус смерти во рту. Восставший из мертвых. В который уж раз – он не помнил. Обычное дело. Но как и раньше в подобных случаях, на повестке дня были одни и те же вопросы: «Кто я?», «Где я?» и «Какое сегодня число?».

«Вроде всего на месяц отправился в лед, – промелькнуло в его сознании, – но тогда почему мне так плохо? Раньше же всегда был огурцом после разморозки…»

Не дождавшись, пока воду высосет из капсулы, он открыл прозрачную крышку, выпустив грозди капель в жилое пространство корабля. В отсеке было темно – едва тлели лампы аварийного освещения. Светилась только криокапсула, и ее сияние вырывало из мрака другие капсулы, пустые и обесточенные.

Тело ломило, особенно задницу. Почему? Еще одна загадка. Евдоким сунул руку под себя и нащупал что-то твердое и угловатое. Схватил и вытащил на свет – это был помповый дробовик. Грубый и примитивный, распечатанный из металла и пластика. В прозрачной трубке подствольного магазина виднелись патроны с картечью.

Какой дурак кладет с собой оружие, отправляясь в лед? Евдоким знал какой – похоже, это был он сам. Но зачем? Человек во льду беззащитен. Если кто-то захочет ему навредить, то просто обесточит капсулу, и человек медленно, но верно протухнет, ведь заморозка – это фактически смерть. Смерть, из которой можно вернуться, только если ты ледяной и если разморозка и реанимация прошли успешно.

Евдоким выплыл из капсулы, следуя за шариками воды. Те уносило в сторону вентиляции. Голый мужчина поплыл в зону действия датчиков движения – они должны были включить освещение. И действительно – лампы, встроенные в стенки отсека, вспыхнули ярко, осветив капсулы и белую поверхность длинного цилиндрического помещения, на одном конце которого пульт управления кораблем и кресло пилота, а на другом – люк в грузовой отсек.

Внимание Евдокима привлекла та самая капсула, из которой он вылез, а точнее – ее пульт управления. Крышка была оторвана с мясом. Изнутри торчали пучки проводов – к ним на скрутках была прикреплена явно самодельная электронная плата. Он помнил, что не делал со своей капсулой ничего такого перед тем, как лечь в лед, и он точно был на корабле один и точно запер входной люк перед сном, хоть в космосе и не бывает гостей.

Перехватив дробовик, он осмотрелся. Вроде все как раньше, но тут его внимание привлекло что-то черное у люка в грузовой отсек – нечто, сплетенное в клубок, вздрогнуло и стало расплетаться, а потом свет погас. Кромешная тьма окутала Евдокима. Даже аварийные лампы погасли. Стало тихо, как в могиле, – вентиляторы остановились.

Евдоким схватился за один из страховочных ремешков, которыми были усеяны стены отсека. Дрожа от напряжения, он притянул себя к мягкой поверхности и сгруппировался, пальцы впились в дробовик. Что это было? Померещилось? Глюки после разморозки? Всегда оставался мизерный шанс, что некоторые обогревательные спирали порвались – например, в голове, так что часть его мозга все еще ледышка, и происходящее – не более чем…

В темноте раздался скребущий звук – словно когтями провели по тканевой обшивке отсека, а потом прозвучал смешок – зловещий, издевательский… нечеловеческий. Что-то задвигалось – там, во мраке. Евдоким выстрелил на звук. Шар огня, вырвавшийся из дула, успел высветить долговязую тощую фигуру, распластавшуюся по стене, как паук. Рубинами вспыхнули демонические глаза, блеснули острые зубы. А затем яркие искры пороха догорели, и тьма вернулась.

Отдача оружия послала Евдокима в полет – законы реактивного движения делали свое дело. Огнестрельное оружие было непригодно для боя в невесомости, оно годилось только для гравитационных колодцев – вроде планет и крупных спутников, где сила тяжести давала стрелку опору.

Передернув цевье, Евдоким пальнул снова – туда, где видел черную фигуру. Миниатюрное солнце озарило отсек. Фигура была не там, где раньше, но гораздо ближе. Туловище хищника было плотно прижато к стене отсека – вверх торчали только локти и колени неестественно вывернутых конечностей. Тварь распахнула пасть еще шире – брызги слюны взвились лентой – и прыгнула.

Врезавшись в дальний конец отсека, Евдоким орал от ужаса и стрелял перед собой – окончательно ослепший и оглохший, – пока ружье не опустело, и боек раз за разом ударял в пустой патронник. Хлесткий удар вырвал бесполезное оружие из рук. Горячее дыхание обожгло лицо. Длинный шершавый язык облизал щеку Евдокима, сдирая кожу. Прижав жертву к пульту управления, монстр шумно втянул воздух и мелодичным женским голосом спросил:

– Обделался, да?

Свет в отсеке снова вспыхнул – в полную силу разгорелись светильники. Нападавший отодвинулся от Евдокима, и теперь тот смог его разглядеть. Перед ним в воздухе висела женщина – высокая и худощавая, затянутая по горло в облегающий костюм из мелких переливчатых чешуек, делавший ее похожей на змею, но ничего пугающего в ней сейчас не было – по сравнению с тем монстром, что он видел во вспышках выстрелов. Гостья улыбалась, брезгливо поджимая губы и картинно зажав нос пальцами. В воздухе действительно пованивало.

– Первое доброе дело в моей жизни, – сказала незнакомка. – Я ведь помогла тебе, ледяной, разве нет?

– Что? – пробормотал едва живой от страха мужчина.

– Вы, ледяные, после разморозки обычно еще неделю по-большому сходить не можете, потому что микрофлора кишечника погибает от длительной заморозки… Но благодаря мне ты сразу опростался. Правда я молодец?

– Ты вообще кто? – уставился на женщину Евдоким.

– А на кого похожа? – Гостья подвинула свое лицо ближе. Она была красива, как сама смерть – холодной и чистой красотой своего зловещего племени. С такого расстояния Евдоким разглядел ее глаза – с вертикальными зрачками и радужкой, покрытой сусальным золотом и инкрустированной бриллиантами. Перед ним был дракон – сверхчеловек, сознательно и полностью отринувший человечность ради благ генной инженерии – биологического бессмертия, а также умственного и физического превосходства над людьми.

Среди множества сортов постлюдей драконы отличались особой жестокостью – психопаты и социопаты от природы, они становились серийными убийцами и людоедами, не способными мириться даже с представителями собственного вида. Рассеянные по Солнечной системе драконы неизменно несли мучения и смерть не только друг другу, но и своим искусственно созданным миньонам – зверолюдям, а также базовым людям из классических человеческих государств – конечно, если могли до них добраться.

И сейчас один из таких драконов был прямо перед ним. Умирать не хотелось, но Евдоким осознавал, что эта тварь не отпустит его живым. Все, что произойдет дальше, – лишь отсрочка смерти.

– Что тебе нужно? – прохрипел он, отворачивая голову, чтобы не встречаться с женщиной взглядом.

Та хмыкнула:

– Собери свои отходы, пока они не разлетелись по отсеку, и марш в душ – отмываться, а потом одеваться. Тогда и поговорим.

Он подчинился. Под ее пристальным взглядом проследовал в санитарную капсулу, крепившуюся у стены – рядом с люком в грузовой отсек. Там – в тесной капсуле – он включил воду, чтобы брызги затуманили окошко в двери. Находясь в облаке горячих капель, Евдоким нашел в стенке капсулы неприметный сервисный лючок. Воспоминания еще не вернулись к нему – прошлое было словно в тумане, но он точно помнил, как прятал туда оружие. Открыв лючок, он сунул туда руку и, пробираясь между сплетениями трубок и проводов, нащупал нечто, похожее на рукоятку пистолета. Вытащил находку, чтобы разглядеть.

– Вот сука! – зарычал он. Вместо пистолета в руках был розовый фаллоимитатор, украшенный бантом, словно подарок. Очевидно, дракон успела похозяйничать на корабле.

В окошко постучали, и за стеклом проступило лицо – дракон прижалась к стеклу глазом, вращая им по кругу.

– Позже себя удовлетворишь, ледяной. Мойся и выходи, – раздался недовольный голос.

Убрав находку в лючок, Евдоким взял мыло из дозатора и стал отмываться – его все еще мутило. Все-таки что-то неладное было в этой разморозке.

* * *

Когда он натянул комбинезон, дракон взялась за него по новой. Подлетев поближе, она прижала мужчину к стене отсека и устроила допрос. Ее немигающие рептильные глаза уставились ему прямо в душу.

– Как называется корабль?

– «Капернаум».

– Это на латыни?

– Нет, русское название.

– Дурацкое. Вы, ледяные, не умеете придумывать нормальные, – недовольно буркнула дракон. – Следующий вопрос. Чей это корабль?

– Мой, – ответил Евдоким и тут же получил шлепок по голове. С учетом сверхчеловеческой силы гостьи это было крайне болезненно.

– Неправильный ответ. Думай быстрее! – Дракон занесла ладонь.

– Это твой корабль! – крикнул Евдоким, закрываясь руками.

– Правильный ответ. – Женщина широко улыбнулась. – А ты не дурак. Как тебя зовут?

– Евдоким Онил.

– Э… – потянула собеседница. – Ирландец?

– Нет, русский.

– Кому этот корабль принадлежал до меня?

– Мне, – боязливо ответил Евдоким.

Дракон недоверчиво прищурила глаза и оглядела его с ног до головы.

– Многие драконы не могут себе позволить собственный корабль, а уж люди и подавно. Может, я что-то не знаю про ледяных? Ты не похож на богача, а это корыто – на роскошную яхту.

– А на что я похож?

– На кусок многократно замороженного мяса из супермаркета, которое идет по скидке, потому что уже потеряло весь вкус и текстуру… – На этом месте дракон замолчала, шумно проглотила слюну и раздраженно зарычала, обнажив острые зубы облигаторного хищника. – Сама сказала, и сразу жрать захотелось… Тут восемь криокапсул, но ты единственный, кого я нашла. Где остальные?

– Снаружи, – ответил Евдоким, и дракон тут же подняла ладонь, чтобы садануть его по макушке, но рука застыла в воздухе:

– С точки зрения формальной логики твой ответ – правильный.

– Я старался.

– Чем зарабатываешь на жизнь?

– Транспортировкой трансурановых элементов с транснептуновых объектов.

Дракон подвисла, очевидно, обдумывая услышанное.

– Могу я спросить? – решил испытать судьбу Евдоким.

– Попробуй.

– Как я могу вас называть?

– Ахава, – буркнула дракон.

– Это ведь «любовь» на иврите? – удивился Евдоким.

– Ма?[2] – Глаза дракона широко распахнулись. – Мэдабэр?[3]

Страдальчески сморщив лицо, Евдоким покачал пальцами в воздухе:

– Кцат.[4]

Ахава закатила глаза:

– Ой вавой.[5] Я‑то губу раскатала.

– Зато я знаю драконский. Если хотите…

– Азоф![6] – недовольно отмахнулась женщина. – Общесистемного языка достаточно.

– Что вы собираетесь со мной делать, госпожа Ахава?

– Просто Ахава. – Дракон сделала сердитое лицо. – Ты стрелял в меня. Это недопустимо. За такое полагается заживо содрать с тебя кожу. Поджарить ее с лучком и съесть у тебя на глазах… – У Ахавы случился новый приступ слюноотделения. Справившись с ним, она продолжила: – Однако с учетом того, что ты в меня ни разу не попал, мы можем допустить, что ты не планировал меня повредить, так что это был… заградительный огонь. Я права?

– Да, – с готовностью подтвердил Евдоким.

– Это позволит тебе прожить еще немного, – кивнула дракон. – Если, конечно, ты будешь мне полезен.

– Сделаю что угодно!

Толкнувшись от стены, дракон отлетела, чтобы осмотреться.

– Я облазила эту древнюю лохань изнутри и снаружи, и кое-что не дает мне покоя. Снаружи это типичный корабль ледяных, сделанный по форме гантели. С одной стороны – жилой и грузовой отсеки. С другой – реактор и двигатель. Между ними – полкилометра сварных конструкций, чтобы держать экипаж подальше от радиоактивного дерьма на другом конце гантели. Но «Капернаум» отличается. По всей длине сварных конструкций прикреплены глыбы метанового льда… Ламале?[7]

– Метановый лед никогда не лишний, – пожал плечами Евдоким. – Во-первых, это топливо для реактивной тяги. Во-вторых, рядом с Солнцем это хорошая маскировка – можно сойти за комету. В‑третьих, лед можно сбыть в поясе астероидов, а назад в пояс Койпера привезти камни.

– Ялла[8], – приняла ответ Ахава. – В поясе Койпера полно льда и мало камней. В астероидном поясе – наоборот. Так ты зарабатывал извозом?

Евдоким кивнул:

– «Капернаум» – неплохой тягач. Иногда возил пассажиров. Изредка – ценные грузы.

– Допустим, – скептически заметила дракон, затем внезапно прыгнула к Евдокиму, схватила его за плечо и метнула через отсек – к пилотскому креслу и пульту управления. Больно ударившись о погашенные мониторы, Евдоким выругался. Дракон подлетела и ткнула его в прибор, выпиравший из пульта.

– Знаешь, что это такое?

Евдоким кивнул:

– Блинк-компаратор.

– Это не простой блинк-компаратор, а эксафлопсовой производительности, совмещенный с баллистическим вычислителем. Называется «Ромашка двенадцать эм» – полвека назад такие стояли на русских боевых крейсерах проекта «Севастополь». Способен разглядеть вражеский корабль на другой стороне от Солнца, а также помнит траекторию практически всех известных небесных тел и в реальном времени просчитывает их текущее положение. Сто миллионов объектов, и он постоянно ищет и классифицирует новые. Одна такая железка сама по себе стоит как этот корабль. Что она делает на простом внутрисистемном тягаче, где хватило бы чего-нибудь попроще? Тут можно летать, просто считая в уме.

– Это капиталовложение, – пробормотал Евдоким.

– Значит, я богата, – улыбнулась дракон. – А теперь за работу. Я не разбираюсь в этом старье. Давай пилотируй.

Евдоким вздрогнул. Он не мог сказать ей прямо, что он вообще-то не пилот.

– Я плохо себя чувствую после заморозки, – начал он осторожно. – Мне нужно время, чтобы вспомнить… пилотирование.

– Пока ты вспоминаешь, я могу пожевать твою ногу. Это освежает память.

– Можешь пожевать мой… – вырвалось у Евдокима против воли.

– Твой – что? – оскалилась Ахава.

– Сухпаек. – Он сделал наивное лицо. – Там есть тушенка. Тебе понравится.

– Ты ходишь по очень тонкому льду, ледяной.

– Мне просто надо сосредоточиться. Вспомнить, что эти тумблеры и рычаги вообще значат. Я сам не свой, – извиняющимся тоном зачастил мужчина.

– Ну, еще бы! Двадцать лет во льду – это вам не шутки! – развела руками Ахава. – Ты сейчас как та тушенка. Впрочем, на войне я и не такое ела.

– Двадцать лет? – Внутри у Евдокима все оборвалось. – Но как?

– А вот так. – Женщина махнула в сторону криокапсул. – Семь из восьми капсул были перенастроены так, чтобы войти в бесконечную заморозку вне зависимости от времени, выставленного на пульте. Включая твою капсулу. Если бы я тебя не разморозила вручную, ты бы никогда не вернулся к жизни.

– Какая капсула была не взломана? – севшим голосом спросил мужчина.

– Номер три.

– Вот же гнида, – вырвалось у Евдокима.

– Кто в ней был?

– Никто. Я тут один.

Дракон взяла его за подбородок:

– В глаза мне смотри. Я тут пошарилась и нашла следы замытой крови по всему кораблю. И дырки от картечи и пуль – их заклеили ремонтным скотчем. Двадцать лет назад тут было – ух! – жарковато, так ведь? Что здесь произошло?

– Я напился, стрелял в стены, а носом у меня пошла кровь, – огрызнулся мужчина.

– Вот так пошла? – Дракон хлестнула его по лицу. В носу что-то влажно хрустнуло, и Евдоким почувствовал, как кровь наполняет носоглотку. Хуже нет, чем носовое кровотечение в невесомости – оно запросто могло убить. Люди задыхались в считаные минуты.

Дракон не мешала ему, пока он, надсадно кашляя и отхаркивая сгустки крови, искал аптечку, чтобы затампонировать ноздри кусками гомеостатической губки. Похоже, Ахава наслаждалась этим.

– Судя по всему, ты не соврал, – сказала она, осматривая отсек, заляпанный кровью. – А теперь за работу, Евдоким Онил. Вспоминай, как пилотировать.

– Есть, капитан, – прогнусавил мужчина и прижал лицо к окуляру «Ромашки 12М». В первую очередь он переключил телескоп, входивший в состав блинк-компаратора, на близкий фокус и осмотрел «Капернаум» по кругу, однако ничего не нашел. Осмотрел еще раз. «Капернаум» был как на ладони. Единственной слепой зоной была зона прямо за дюзами двигателя, но только дурак будет там стыковаться.

Оторвавшись от прибора, он как бы невзначай поинтересовался:

– Ахава, а где ваш корабль?

– Я же тебе международным языком сказала, что далеко не все драконы могут позволить себе личный корабль. У меня вот нет корабля. Точнее, не было до сего момента. Теперь-то у меня есть корабль.

– Но вы же как-то сюда долетели?

– Голышом прямо по космосу, – ответила Ахава. – А что тебя удивляет? Я же дракон. Кроме человеческих, у меня есть гены тихоходки, голого землекопа и аксолотля, а также РНК бактерий-экстремофилов, найденных в жерле Везувия, на дне Марианской впадины и в антарктическом озере Восток. Холод, радиация и вакуум мне не страшны. Энергию я получаю из собственного РИТЭГа, а благодаря реактору Сабатье мне даже воздух не нужен. Ты-то должен понимать.

Евдоким кивнул. Как ледяной он тоже был продуктом генной инженерии – к генам базового человека добавили гены арктических рыб и рептилий, способных оживать после длительной заморозки. В телесных жидкостях Евдокима было гораздо больше солей и глюкозы, чем у обычного человека. Они защищали нежные внутриклеточные структуры ото льда и препятствовали переходу аморфного льда в кристаллическую форму. Межпланетные перелеты в поясе Койпера могли длиться годами, если не десятилетиями. Карликовые планеты пояса Койпера обращались вокруг Солнца с периодом в сотни лет – холодные и мертвые, – и между ними курсировали корабли ледяных, чьи экипажи спали сном, что крепче смерти, в своих ледяных гробах. Множество генетических вмешательств помогали ледяным переносить не только заморозку, но и радиацию, невесомость и гипоксию, однако до живучести драконов им было далеко – вакуум убивал ледяных так же легко, как и базовых людей.

– У вас что – и реактивный двигать встроенный есть? – спросил он дракона.

– Чего нет, того нет. У меня была подходящая орбита, чтобы догнать «Капернаум» и взойти на борт. В нужный момент я выпрыгнула с корабля, который шел по нужной траектории. Две недели в вакууме, и вот я здесь.

Евдоким кивнул – это было хоть как-то похоже на правду. Он переключил «Ромашку» на средний фокус и дал указание искать любые объекты в радиусе миллиона километров от «Капернаума», но прибор ничего не нашел. Евдоким последовательно увеличивал радиус поиска, пока не достиг пяти миллионов километров, но Картохи не было. Картоха пропала. Это было весьма некстати. Комета не могла никуда улететь сама. Перед тем как лечь в лед на месяц, Евдоким с грехом пополам просчитал курс сближения и ввел его в автопилот корабля. Когда он должен был очнуться, Картоха была бы в нескольких километрах по курсу корабля… Но ее нигде не было.

– Что-то потерял? – насмешливо спросила дракон.

– Ты меняла курс корабля? – спросил ее Евдоким.

– Смотри-ка, осмелел. На «ты» обращается. – Дракон угрожающе придвинулась.

– Извините, – потупился мужчина.

– Да ладно, можешь на «ты» со мной говорить. Я не гордая. – Ахава сама приложилась к окуляру «Ромашки» и покрутила ручки настройки. – Нам еще неизвестно, сколько вместе тут полоскаться. Мы одна команда. Так ведь, пилот?

– Я не пилот, – решился на признание Евдоким.

– А кто ты?

– Реакторный техник.

– Чего?

– Я оканчивал реакторное училище. Как и все ледяные, я умею все понемногу. В том числе – пилотировать. Но моя основная профессия – двигатели и реакторы.

– Если ты не пилот, тогда где пилот? – вернулась к старой теме Ахава.

– Снаружи.

– Дай угадаю. Ты убил всех и выкинул в космос?

– Я убил, но не всех. Некоторые убили других, я убил оставшихся. У нас был… острый случай психологической несовместимости.

– Да что ты строишь из себя? – Женщина взяла его за грудки и встряхнула. – Я дракон. Мне наплевать, кого ты там замочил и как. Моральные императивы – это для базовых людей. Что, совесть мучает?

– Нет. Я поступил правильно. Не я это начал.

– А… – с горячим одобрением закивала Ахава. – Ну, так-то да. Если правильно, то можно. Все время забываю, что у людей очень гибкая мораль. Не ты это начал, но ты это закончил… А теперь давай выкладывай! Быстро. Что тут у вас произошло?

И он рассказал. Словно плотину прорвало – слова лились потоком. Он рассказал, как живут его соплеменники из пояса Койпера – внутри ледяных планетоидов, многие из которых всего лишь несколько десятков километров в диаметре. Ядерными взрывами в их толще создают полости и заполняют воздухом. Каждая полость называется «изба». В центре избы ставят термоядерный реактор, называемый «печь». Люди спят, прижавшись к горячей поверхности многометровой биозащиты реактора, чтобы не замерзнуть. Невесомость, радиация, вечные ядовитые испарения ото льда планетоида. Тотальный контроль старейшин. Жениться можно только с их разрешения, причем на ком скажут. На детей тоже надо получать разрешение старейшин. Частной собственности нет. Всем владеет община. Единственное, на что может претендовать человек, – это на процент с прибыли, полученной кораблем. Этот процент передается по наследству, но с учетом того, что многие ледяные во время полета ложатся в криокапсулы на десятилетия, то часто так случается, что отцы переживают сыновей и внуков, поэтому в общинах ледяных очень сложное законодательство в вопросах наследования, и это притом, что практически все ледяные связаны замысловатыми узами родства. Конфликты за наследство случаются, но их разрешает совет старейшин – так, как считает более выгодным для общины.

В процессе рассказа из глаз Евдокима потекли слезы. Ему было почти сорок, но он плакал как ребенок – так сильна была обида.

– Это мой корабль. Мой, – стучал он кулаком в грудь. – Мой отец вложил в него все силы. Все тут построил, но кто же знал, что Топор – свекор шурина золовки – вернется из полета уже после его смерти, а жена Топора – свояченица деверя снохи – подговорит старейшину, который был троюродным братом ее невестки, чтобы мои права на наследство признали ничтожными, потому что я бобыль, а бобыль я потому, что они не разрешили мне жениться ни на ком, кроме полоумной перестарки из дальней избы. Они там все чокнутые – так про них люди говорят, а люди врать не станут. Я же этот корабль как свои пять пальцев знаю – меня отец всему учил. А Топор команду набрал из своих однопечников, а меня взял юнгой – вроде как по доброте, но меня-то не проведешь!

– Я больше не могу, – захрюкала Ахава. – Сжалься, Евдоким Онил. Аааа… Как же это смешно. Свояк деверя снохи, говоришь? У вас там все так запутано. И так запущено… Ты убил весь экипаж, чтобы вернуть себе корабль?

– Да, – кивнул мужчина.

– Все правильно сделал, хвалю. – Дракон хлопнула его по плечу. – С удовольствием бы посмотрела, как вы здесь друг друга месили.

– Ты не думай, я не преступник, – встрепенулся Евдоким.

– Я и не думаю. Ты же не думаешь, как прожила та корова, котлету из которой ты ешь. Так и я не думаю о тебе. Я ценю в тебе только потенциальные вкусовые качества, а они у тебя явно ниже среднего – с учетом двадцати лет в заморозке.

– Ты просто не понимаешь… – начал было Евдоким, но Ахава его перебила:

– Это я-то не понимаю? Я, знаешь ли, биологически бессмертна и за свою долгую жизнь успела повидать столько дерьма, сколько тебе и не снилось. Перенаселенная Земля с умирающей биосферой. Перенаселенный Марс, попавший в ловушку бесконечного терраформирования. Пятьдесят миллиардов разумных живут за чертой бедности и даже не могут себе позволить возрождение во плоти в случае случайной гибели. Концентрационные лагеря для тунеядцев на Плутоне, где ведется добыча метанового льда ручным способом – плазменным кайлом и лазерным заступом. Сталеплавильные комплексы на Меркурии – опасные настолько, что для того, чтобы расплавить сталь, достаточно высунуть ковш с рудой в открытое окошко. Сотни тысяч водорослевых ферм на орбитах вокруг Солнца, где люди поколениями живут в нулевой гравитации, чтобы обеспечить сотни миллионов тонн растительной биомассы ежегодно. Мириады кочующих колоний технобродяг в поясе Оорта, собирающих ценные ископаемые по самым отдаленным и негостеприимным каменюкам нашей Солнечной системы, чтобы продавать на черных рынках развивающихся планет. Я прошвырнулась по самым мрачным закоулкам Системы в компании настоящих постчеловеческих уродов – поэтов, художников, артистов и убийц. Кавалькада разномастных кораблей, растянувшаяся на целую астрономическую единицу. Знаешь, как они себя называли? Блядский цирк. Я не шучу. Я долетела с ними до гелиопаузы – до самой границы великой ударной волны, где кончается солнечный ветер и наступает по-настоящему межзвездная среда. Меня пытались убить бессчетное количество раз – просто из любви к искусству, и я убивала сама. Я возрождалась с помощью горячей репликации из собственных цифровых копий, и все начиналось по-новому, пока, наконец, не осталось ничего – ни собственного корабля, ни тайных убежищ, ни даже чертова скафандра. Но все же я выжила и вернулась назад. И ты говоришь – я не понимаю. Но я понимаю – я была там, в бесконечном мраке и пустоте, среди летающих льдов, я сама спала сном, что крепче смерти, в таком же ледяном гробу, как у тебя… Однако мне глубоко наплевать на эти ваши базовые человеческие дрязги – кто там кому деверь, сноха или золовка. Я сверхчеловек. Первооткрыватель и исследователь, а не вот это вот все. Ты уяснил, какая честь тебе вообще выпала оказаться в моем обществе? Ты хоть понимаешь, какое великое существо тебя в итоге съест?

– Уяснил, – буркнул Евдоким, но он не выглядел особо впечатленным.

– Что вы делали в космосе – до того, как ты всех порешил, мститель? – спросила Ахава.

– Ну, мы должны были подлететь к Картохе, пристыковаться к ней, включить двигатели на несколько дней, чтобы ее затормозить, а потом отстыковаться и улететь восвояси.

– Что такое Картоха? И зачем вам было нужно ее тормозить?

– Ну, это типа кометы, километра полтора длиной. Летает вокруг Солнца по очень вытянутой орбите. Капитан, то есть Топор, знал все детали. Кто-то богатый дал такое задание. Деньги будут переводить на каждом этапе. Следующий транш – в момент пристыковки. Это очень хорошие деньги! – На секунду Евдоким радостно оживился, но тут же его скулы свело досадливой гримасой. – Но двадцать лет прошло. Наверняка задание просрочено.

– Задание не просрочено, – покачала головой дракон. – Если я правильно понимаю, заказчик все еще может быть заинтересован.

– Это ведь дракон? – предположил мужчина. – Драконы бессмертны, и у них полно денег, так что они могут себе позволить разные причуды.

– Это точно не дракон, – покачала головой женщина, – но определенное сходство прослеживается, знаешь ли.

– В смысле?

– К твоему сведению, некоторые драконы уже отправились к Альфе Центавра и звезде Бернара. Они проведут в полете сотни лет, но рано или поздно окажутся там. Когда базовое человечество достигнет звезд – там вас уже будем ждать мы, драконы. И мы будем очень голодными. – Ахава хищно оскалилась. – Правда, если не перебьем друг друга к вашему появлению. Ты знаешь – мы плохо уживаемся друг с другом… Так получилось, что мне тоже нужна Картоха. Именно из-за нее я оказалась на борту «Капернаума». Иди на компаратор и ищи Картоху. Ты спал двадцать лет, но «Ромашка»-то работала. Она запоминает эволюцию орбиты любого небесного тела. Если Топор поставил метку на Картоху, то метка до сих пор отслеживается.

– Я же говорил, что оканчивал реакторное училище…

– Да хоть тракторное! – перебила дракон. – Я повышаю тебя до первого пилота, юнга.

* * *

Картоха оказалась в сорока миллионах километров позади «Капернаума».

– Быть того не может. За месяц полета «Капернаум» должен был пристроиться Картохе прямо в хвост, а потом капсула бы меня оживила. Даже если я спал двадцать лет, Картоха не могла сменить траекторию. Мы все еще в поясе Койпера. Здесь нет солнечного ветра, чтобы влиять на орбиту кометы.

– Похоже, у кого-то сдали нервы, – промурлыкала дракон. – Скажи, что ты сделал с убитыми членами экипажа?

– Выкинул за борт. Они летят по старой траектории «Капернаума».

– Ну вот видишь. Представь себе, что ты заказал… такси. Я не знаю, у вас – ледяных – есть такси? Да не важно. Ты заказал такси, и вот ты видишь, как оно к тебе едет, но тут водитель начинает выкидывать из машины трупы пассажиров. Тебе такое понравится?

– Ты хочешь сказать, на Картохе кто-то есть? – поднял бровь Евдоким. – Но контракт запрещает высаживаться на Картохе. Прямой запрет. Мы только цепляем Картоху и тормозим ее. Все. Если на ней кто-то есть, почему бы им просто не подняться на борт? Мы бы отвезли их в любую точку Системы. Я тебе так скажу – Картоха безжизненна. У нее период обращения – две тысячи лет. Там никого нет. Я, конечно, слышал про кометные кланы ледяных. Например, князья Герасименко-Чурюмовы, но это, скорее, исключение. К тому же Картоха – это не корабль, это комета. Я хорошо разглядел ее поверхность в телескоп. У нее нет двигателя, чтобы затормозить. Это какая-то навигационная ошибка.

– Не все так просто, мой ледяной друг, – покачала пальцем дракон. – Мы должны долететь до Картохи. Давай вводи в полетный компьютер программу смены курса.

* * *

– У нас проблемы с двигателем, – заявил Евдоким. – Похоже, все двадцать лет благодаря теплу реактора метан испарялся с ледяных глыб, прикрепленных к соединительной мачте, и оседал в виде льда на дюзах. Обычно мы запускали двигатель время от времени, так что лед стаивал, а теперь датчики показывают, что выхлопные решетки заросли льдом.

– И что? Ты ж реакторный эксперт. Давай отправляйся туда. Чисти дюзы. – Дракон взяла его за плечи и толкнула в сторону грузового отсека.

– Я не пойду. Хоть жри меня. Нет, – неожиданно заартачился мужчина.

– Это еще почему? – Дракон сунула руку за спину и вытащила нож. Лезвие было прозрачным – что-то кристаллическое. Евдоким вздрогнул. У нее еще и нож есть!

– Там радиация. Это же реактор типа БРЕСТ. Между ним и нами десять метров активной биозащиты, но все равно фонит. А со стороны дюз радиация такая, будто сунулся прямо в активную зону. Даже в тяжелом скафандре я не проживу там и пяти минут.

– Ах, уран-ториевый реактор. Какое старье, – поморщилась дракон. – Где ж ты, мой кораблик с ТОКАМАКом и пузырем Алькубьере?

– А кстати, где он?

– Не твое дело, ледяной! Или ты идешь и чистишь дюзы, или я чикаю тебя ножиком.

– Погоди, есть еще вариант.

– Какой?

– Ты пойдешь.

– Я?

– Ты ж дракон. Дам тебе плазменную горелку. Отогреешь дюзы. Там работы максимум на час. Тебе-то радиация не страшна. У тебя нанороботы в крови – они чинят тебя в реальном времени.

– Только не вешай мне лапшу на уши, что не предусмотрен безопасный способ очистить дюзы ото льда. Вы, ледяные, можете годами лететь по баллистической орбите, не включая двигатель, – зарастание льдом обычная ситуация.

– Ты права, безопасный способ есть, – кивнул Евдоким. – Надо отправить к дюзам ремонтные дроны. Обычно посылают дронов.

– Но на этом корабле нет ремонтных дронов. Я нашла крепежные станции под шесть дронов, но самих дронов не было. Где они?

– Мы их… потратили, – нехотя признался Евдоким.

– Как можно потратить дроны? – не поверила Ахава.

– Когда вскрываешь чужие корабли, на них может быть система безопасности. Она может попытаться уничтожить вторгшиеся объекты, понимаешь?

– Не понимаю.

– Раньше у нас было три корабля – «Капернаум», «Капериван» и «Каперартем». Дальше объяснять или ты уже все поняла из названий?

– Не поняла. Продолжай.

– Большинство кораблей в поясе Койпера – беспилотные грузовики или максимум с двумя членами экипажа, которые к тому же весь полет лежат во льду. Они летят по орбитам с очень слабой и легко предсказуемой эволюцией. Обычно это или эллиптические орбиты, или орбиты ухода. Их задача – просто перелететь с одного планетоида на другой с минимальной тратой топлива. Корабль с хорошим двигателем может легко догонять такие грузовозы и стыковаться с ними.

– Вы пираты, что ли? – не поверила дракон. – Но это ведь глупо. Грабить в космосе – все равно что побираться на кладбище. Много награбленного вы увезете с таких грузовозов? И как долго вы будете лететь назад на базу, чтобы сбыть краденое?

Евдоким победно улыбнулся:

– Это же не море, а космос. Пираты больше не грузят трофеи себе на борт. Тут если ты толкнул что-то – оно летит бесконечно, пока не врежется куда-нибудь. Энергия тратится только на смену траектории. Нам никуда не нужно лететь с награбленным. Награбленное полетит само – туда, куда мы его направим. Когда мы захватываем чужое судно, то просто убиваем экипаж и направляем корабль по траектории, которая приведет его к нашей базе. Обычно это не прямая траектория, а орбита вокруг Солнца. Если рассчитать правильно, то захваченный корабль пролетит мимо моего родного планетоида на такой скорости, что его можно будет легко затормозить и положить на грунт – тогда-то его уже и оприходуют. Самое главное – как только мы направляем захваченный корабль по такой орбите, база сразу выплачивает нам деньги. Даже если корабль подлетит к ним через полстолетия, они платят уже сейчас.

– Так что случилось с дронами? И с двумя другими кораблями – капером Иваном и капером Артемом?

– Ничего. Они грабят и дальше на космических трассах, а «Капернаум» принял заказ по изменению орбиты Картохи, потому что это очень похоже на нашу работу – догнать корабль и изменить его траекторию, только в этот раз это не корабль, а комета… А дроны мы потеряли, когда пытались грабануть покосмов – это типа космических купцов, но у них оказались хорошие системы защиты. «Капернаум» унес ноги, а вот наших дронов уничтожили.

– Я никогда не слышала про такое пиратство, – с сомнением заметила Ахава.

– Драконы никогда не грабят драконов – вы предпочитаете уничтожать корабли друг друга. А мы никогда не грабим драконов – риск слишком велик. Мы, люди, грабим людей. А часто драконы интересуются нашими человеческими делами?

Женщина пожала плечами:

– Допустим, я поверила про дронов и все такое. Ладно, я пойду отогревать дюзы, раз уж ты такой нежный, но имей в виду – никаких фокусов!

Евдоким только развел руками:

– Какие уж там фокусы! Ты же тогда меня убьешь.

– Точно.

* * *

Когда дракон с горелкой выбралась через шлюз в открытый космос, Евдоким направился к материальному принтеру в грузовом отсеке и запустил задание на печать. В камере взрывной печати глухо ухнуло, когда металл и пластик на сверхзвуковой скорости продавило через формующие решетки. Крышка камеры открылась – в воздухе запахло гарью. В центре камеры находился новый дробовик и патроны к нему. Оставалось снарядить гильзы порохом и засыпать картечь. На это ушло еще минут пять. С оружием мужчина вернулся в жилой отсек и пристегнулся в кресле пилота. Через телескоп «Ромашки» осмотрел корабль – дракона нигде не было видно. Скорее всего она уже у дюз, в мертвой зоне телескопа, ручной горелкой сплавляет лед с решеток. Ровно там, где ему и надо.

Евдоким победно улыбнулся:

– Съесть меня решила, тварь, да? Я сам тебя съем, чертово отродье!

Он ввел пароль на клавиатуре и снял программные предохранители с реактора, а потом стал выводить гасящие стержни из активной зоны. Реактор вышел из спячки и плавно наращивал мощность. Пришла пора давать тягу. Рабочее тело, а им был метановый лед, стало поступать в камеры последовательного разогрева, где быстро переходило сначала в жидкую, потом в газовую и, наконец, в плазменную фазу, чтобы вырваться через дюзы единым факелом.

В идеале дракона должно испарить мгновенно, но на всякий случай Евдоким поднял тягу до максимальной – три «же», чтобы отлететь подальше. Если даже дракон каким-то чудом ухватится за корабль, ее сдернет перегрузкой. Десять минут он держал такую тягу, а потом плавно заглушил двигатель. Вновь наступила невесомость. Улыбка не сходила с его уст. Избавился от дракона. Выкуси!

Но сомнения не отпускали. А вдруг? Сжимая дробовик, он поплыл через отсек к грузовому люку. Если дракон выжила, то она придет только этой дорогой, а когда Ахава полезет в люк, то не сможет увернуться от выстрелов. Надо только подождать.

Расположившись за одной из криокапсул, Евдоким стал ждать. Тянулись минуты. Его стало клонить в сон. Уже проваливаясь в дрему, он услышал легкий удар по корпусу корабля – словно что-то коснулось его снаружи. Вздрогнув, Евдоким прислушался.

Внезапно стенку отсека выгнуло взрывом – в отверстие полетели куски обшивки и повалил густой дым. Прямо сквозь дым в отсек влетела Ахава. Евдоким выстрелил в нее и попал. Он стрелял и попадал раз за разом – картечь отбрасывала тело дракона все дальше по отсеку, пока не распластало на приборной панели.

Дрожащими руками перезарядив дробовик, мужчина медленно двинулся к телу. Кашляя и утирая глаза, он достиг дырки в обшивке. Он не понимал, как до сих пор из корабля не вышел весь воздух после такой пробоины, но теперь видел почему. Прямо за пробоиной было небольшое помещение с противоперегрузочным креслом… Спасательная капсула. Выходит, дракон соврала – она прилетела на «Капернаум» не голышом, а в спасательной капсуле – небольшом кораблике, снабженном собственным слабосильным двигателем. Похоже, она прятала ее где-то от взгляда «Ромашки» – например, между метановыми льдинами.

Евдоким опасливо приблизился к Ахаве. Да, ей крепко досталось. Картечь не смогла пробить чешуйчатый костюм дракона, но смогла изломать все, что под ним. Конечности Ахавы были вывернуты под неестественными углами, спина выглядела так, словно позвоночник перебили, голова болталась. Драконы не заслуживали жалости, но эту Евдоким даже пожалел.

– Покойся с миром, бедное чудовище, – прошептал он и взял труп за плечо, чтобы отбуксировать к грузовому отсеку и вышвырнуть в космос через шлюз, как вдруг дракон изогнулась всем телом и схватила его за грудки. Мужчина завопил от ужаса, пытаясь просунуть между собой и драконом ствол дробовика, но Ахава отбила дробовик в сторону и вогнала нож Евдокиму в бедро. Он завопил уже от боли.

Прижавшись лицом к лицу, она злобно зашипела:

– Я же сказала! Не смей даже пробовать убить меня, Евдоким Онил. Расплата – смерть, причем болезненная. Для начала я заживо сдеру с тебя кожу…

Она чуть шевельнула лезвием ножа в его бедре, и он завопил еще сильнее, хотя, казалось, уже и так вопил что есть мочи.

В воздухе поплыли капли крови. Дракон расплылась в самой ужасной своей улыбке – кровожадной и сладострастной одновременно. Мужчина почувствовал, как сознание покидает его из-за болевого шока – он словно падал в бесконечный колодец.

* * *

Он пришел в себя внезапно – кажется, так хорошо ему давно уже не было. Он попытался оглядеться и обнаружил, что примотан клейкой лентой к пилотскому креслу. Одна штанина была срезана, а на его бедро наложена целая конструкция из бинтов, пластырей и повязок. В его правую руку уходила трубка капельницы, по которой в его вену поступала… кровь дракона. Да, Ахава была рядом с креслом, и приборчик перекачивал Евдокиму ее кровь.

– Какого черта? – спросил он.

– Мои медицинские наноботы тебя быстро на ноги поставят, – весело подмигнула Ахава и дружески хлопнула его по раненому бедру. – Ножка не болит?

Как ни странно, нога не болела.

– В честь чего такая доброта?

– Разве это доброта? – скромно отвела глаза женщина. – Ты еще доброты моей не видел…

Ее лицо тут же переменилось. Оскалившись, она прошептала ему в ухо:

– Но еще увидишь! Давай разворачивай это корыто назад и вези меня к Картохе.

Забравшись за спинку кресла, она повисла там, вцепившись конечностями.

– Не мешкай! – Ахава придвинула лицо к его макушке – так, что он почувствовал жаркое дыхание на своем затылке.

Так же как и тогда, ему в голову пришла мысль, что он может сейчас врубить максимальную тягу – возможно, дракон, ослабшая от картечи, сорвется. Если она пролетит весь жилой отсек и врежется в люк, то, опять же возможно, погибнет. Но возможно, на нее это вообще никак не подействует. Он боролся с этим искушением, как ему казалось, несколько минут. Было очень страшно. Он не хотел умирать. Евдоким понимал, что дракон убьет его так или иначе, и весь его выбор сводился к тому, чтобы умереть сейчас или потом. И он заплакал, потому что знал, что выберет «потом». Слезы лились из глаз, разлетались по воздуху. Дракон молча ждала. А потом он стал медленно разворачивать корабль на маневровых и плавно повысил тягу ходового двигателя.

* * *

Когда закончился разгонный участок, до встречи с Картохой оставалось несколько часов. Опять была невесомость. Дракон выплыла из-за спины.

– Молодец, что не сглупил в этот раз. – Она сунула ему под нос свою кисть. – Мои руки сделаны по типу лап хищных птиц. Эту хватку не ослабит даже смерть. Чем сильнее нагрузка, тем крепче они сжимаются. Я бы ни за что не сорвалась, даже если бы ты врубил десять «же». Скорее вырвала бы кресло из креплений.

Евдоким обреченно поник плечами:

– Похоже, я проворонил последний шанс спасти свою жизнь.

– Это точно, – кивнула Ахава.

– Скажи, я хоть как-то повредил тебя картечью?

– Не-а. Ни капелюшечки.

– Но ты была вся такая изломанная.

– Это называется синдром Элерса – Данлоса. Гипермобильность суставов. – Дракон закинула голову назад и просунула себе между ног. – Я же говорила, что в цирке выступала. Забыл?

– Значит, у меня с самого начала не было ни шанса?

– Если тебя это успокоит, то да.

* * *

Они ели лапшу из пищевого синтезатора. Дракон отличалась нечеловеческим аппетитом. Синтезатор едва успевал выплевывать пластиковые пакеты с горячей лапшой, как она выдавливала в себя их содержимое.

– Таим рецах![9] – воскликнула она, наконец-то наевшись. Потом поймала странный взгляд Евдокима. – Чего тебе?

– Ты ведь все равно меня съешь?

– Угу.

– Может, потрахаемся? – спросил Евдоким.

– Ну давай, – пожала плечами Ахава и стала снимать с себя чешуйчатый костюм. Он снимался на удивление быстро – чешуйки размыкались там, где она проводила пальцем.

Фигура у нее была что надо – да, немного долговязая, как, впрочем, у многих, кто вырос при низкой гравитации.

Уцепившись за страховочные ремешки на стене отсека, Ахава приняла коленно-локтевую позицию. Евдоким схватил ее за бедра. Секс в космосе не отличался изяществом и напоминал стыковку космических кораблей в ручном режиме, когда оба пилота пьяные, но очень настойчивые и не боятся помять стыковочный шлюз стыковочным захватом.

Когда Евдоким ритмично задвигался, держась за бедра дракона, как легкоатлет за ручки спортивного «коня», Ахава повернула к нему голову – на все сто восемьдесят градусов, прямо как сова, и ее лицо оказалось напротив его лица.

– Может, поцелуемся? – игриво сказала она.

Это было настолько страшно, что чуть не сработал протокол аварийной расстыковки, но Евдоким был ледяной, а в глубинах космоса и не такое случается. Поэтому он впился в ее губы. Язык дракона был длинным и сильным. От тела Ахавы шел запах – острый, но приятный. Евдоким вдруг вспомнил, как в детстве ему довелось увидеть желтых цыплят – в биомодуле, где выращивали животных. Цыплята бестолково крутились в микрогравитации, Евдоким поймал одного и понюхал. Запах был такой же, как сейчас, – теплый и аппетитный, такой понятный и невероятный одновременно. Зарычав, он укусил ее за плечо, и дракон засмеялась. Освободившись, она повернулась к нему уже всем телом и обвила его руками и ногами, а затем резко оттолкнулась от стены, и они поплыли через весь отсек, отскакивая от его стен. Евдоким не запомнил, сколько это продолжалось, но когда все закончилось и они наконец разлепились, то у него уже не было сил ни шевелиться, ни думать, но только парить в невесомости, закрыв глаза и успокаивая дыхание.

* * *

– Ты был хорош, Евдоким Онил, – сказала дракон чуть погодя, когда они забрались в санитарный отсек и включили душ, превратив его в подобие сауны.

– Еще бы, ведь у меня больше двадцати лет не было женщины, – усмехнулся Евдоким.

– Это не считая двадцати лет в заморозке?

– Очень смешно!

– Вообще-то очень грустно.

– Честно говоря, я вообще не ожидал, что ты согласишься. Дракон и человек. Все произошло несколько неожиданно.

– А чего ты ждал? Романтики? Выпить вина, посидеть при светодиодах, держась за руки? Прелюдию, да? – дракон издевательски рассмеялась.

– Слушай, – решил сменить тему Евдоким, – может, все-таки расскажешь, зачем тебе Картоха?

– Можно и рассказать, – кивнула дракон, едва видимая из завесы водяного пара. – Ты ведь знаешь, что такое гравитационный маневр?

– Ну да, – кивнул Евдоким. – Он сильно топливо экономит. Если корабль пролетает мимо крупного небесного тела, например, планеты или спутника, то можно забесплатно или разогнаться, или затормозить. Если перед планетой пролететь, то притормозишь, если за планетой, то ускоришься.

– Верно, – согласилась дракон. – А ты когда-нибудь видел фильмы про инопланетное вторжение?

– Да вроде. В детстве.

– Если ты помнишь, то во всех таких фильмах инопланетяне сразу появляются на Земле или в любом другом месте, где люди живут. Вот их не было видно, и вдруг – хоп! – они уже сразу приземляются. Но мы-то с тобой понимаем, что межзвездные расстояния огромны. Чтобы их преодолеть, нужны запредельные скорости, а в конце путешествия топливо уже на исходе. Чтобы затормозить у Земли, приходится использовать гравитационные маневры. Очень много гравитационных маневров, и длиться это может десятилетиями, если не столетиями.

– Так Картоха – это инопланетный корабль?

– Не спеши с выводами, – предупредила дракон. – Картоха в первую очередь МЗО – межзвездный объект. В классической астрономии тема с МЗО изначально обстояла очень плохо. До 2017 года вообще считалось, что межзвездных объектов в Солнечной системе попросту нет, а все, что на них похоже по скоростям и траекториям, – это просто объекты, выброшенные из пояса Койпера и облака Оорта. А потом, в 2017 году, астрономы впервые зафиксировали пролет межзвездного объекта рядом с Солнцем. Он отличался необычайно вытянутой формой и темной поверхностью. Его назвали Оумуамуа. Это по-гавайски. Угадаешь, что значит?

– Длинная какашка?

– Почти. Гость издалека. А с учетом многозначности гавайского языка – разведчик и первопроходец. Решили поискать еще, используя более современные способы, и нашли тысячи кандидатов на МЗО. Некоторые из них находились на хорошо продуманных тормозных орбитах, которые рано или поздно привели бы их на орбиты внутренних планет – Земли, Марса, Венеры. Понимаешь, что это значит?

– Нет.

– Мы ни фига не одиноки во Вселенной.

– Да ладно? – без энтузиазма спросил Евдоким.

– Уверяю тебя. Найти гостей было непросто. Они, знаешь ли, не спешат показываться на глаза, так как на своих тормозных орбитах очень уязвимы, потому что двигаются предсказуемо.

– А их много?

– Не то чтобы много. Буквально несколько десятков кандидатов. Некоторые из них с нами действительно долго. Еще Христос не родился, а они уже начали свое торможение и все еще в процессе. Как мы предполагаем, большинство из них бессмертны, поэтому никуда не спешат.

– А как они… ну, выглядят?

– Корабли у них обычно небольшие. Хорошо экранированы. Почти ничего не излучают сами, а направленное на них излучение поглощают. Маскируются под обычные кометы. Анализируя их орбиты, мы можем даже сказать, откуда они изначально прилетели. Гости, как ни странно, у нас с разных звезд. Готова поспорить, друг с другом они не знакомы.

– А связаться с ними пробовали?

– Угу.

– И что?

– Большинство играют в молчанку. Типа, вы обознались, и мы не корабли, а просто мертвые камни. Мы называем их Молчунами. Но есть и те, кто отзывается, правда, предпочитают включать дурачка – моя твоя не понимать… Но есть и объекты, которые способны на нормальное общение, но тут уже, правда, дурачка приходится включать нам.

– Почему?

– Знаешь ли, существа, преодолевшие межзвездные расстояния, могут оказаться на редкость сообразительными, а если учесть, что некоторые из них крутятся поблизости от нас не одну сотню лет, то они в нас разбираются – не так, как мы сами в себе разбираемся, а с очень неожиданных сторон, так что тут уже нам приходится следить за словами – мы просто не способны достоверно оценить уровень опасности, исходящей от таких гостей.

– А что им надо? Что они хотят?

– Для начала – сбросить скорость. А что потом – мы не знаем. Нас пока выручает только одно – тормозить они будут еще долго.

Евдоким почесал мокрый подбородок.

– Я правильно понимаю, что Картоха – какой-то особенный?

– Да. Тех, кто ведет с нами диалог, мы называем Болтуны. Но Картоха – ни то, ни другое. Он из Игроков. Самый опасный тип гостя.

– Игроки?

– Да. Игроки не болтают, они действуют. Пытаются встроиться в человеческую передачу данных, и сейчас я не отделяю драконов от людей. Игроки взламывают наши коды, пытаются управлять нашими роботизированными устройствами. Один из таких игроков пятнадцать лет назад обрушил четыре крупнейшие криптовалюты Солнечной системы. Он просто за один день сгенерировал столько этой валюты, что брокеры на бирже решили, что некто нашел обходной способ быстро майнить валюту. Криптовалюты резко подешевели. Держатели стали срочно скидывать их и переводить сбережения в классические деньги. Некто тут же под шумок скупил подешевевшие «солкойны». Потом таких пиков производительности криптовалюты больше не наблюдалось и курс «солкойна» почти вернулся к прежнему значению. В тот же год похожая ситуация повторилась с остальными криптовалютами. Мгновенная генерация большой массы новой валюты – резкое падение курса – скупка валюты – возвращение к прежнему курсу. Неизвестный заработал почти триллион системных долларов.

– А это точно кто-то из гостей?

– Точно. Дело в том, что за пять лет до этого на форумах, посвященных техническим вопросам распределенного майнинга криптовалют, появился пользователь, который назвал себя Мистер Ондатр. Многие посчитали его навязчивым троллем или просто недоразвитым – с ним было практически невозможно поддерживать разумный диалог. Задержка в ответах Ондатра была до нескольких дней. Но он был очень настойчив и терпелив. Его интересовали математические аспекты майнинга – блокчейн, хэширование, направленный ациклический граф, консенсусный реестр. Было предположение, что Ондатр или самообучающийся искусственный интеллект, или аутист-савант, которому просто трудно общаться с людьми, потому что у него отсутствуют базовые человеческие понятия. Ондатр оказался великолепным математиком, правда, с весьма странной математикой. Некоторые пользователи даже разработали специальный язык для общения с Ондатром. Это была огненная смесь математической логики с кибербуллингом. Сложнейшие формулы и взаимные оскорбления. Так и общалась. Через три года после своего появления Мистер Ондатр пропал с форумов по криптовалютам и внезапно появился в форумах по межпланетному пилотированию. Его интересовала такая вещь, как фрахт кораблей. Он страстно желал зафрахтовать корабль с гиганьютоновой тягой, способный добраться за 70 астрономических единиц от Солнца и иметь достаточно энергии, чтобы вернуться назад. Оплачивать он собирался криптовалютой. Ондатр два года полоскался на распределенных тематических эхах без особого успеха – во‑первых, язык, которым он умел общаться, мало подходил для создания договоренностей с владельцами и капитанами кораблей. Во-вторых, он напрочь отказывался раскрывать свою личность и цели, для которых ему нужен тягач. Все понимали, что этот полет займет порядка 30–40 лет. Никто не хотел так рисковать, к тому же Ондатр отказывался заключать официальные договора. Он был готов платить аванс в каждой следующей точке путешествия…

– Прямо как наш наниматель.

– Именно. Похоже, Картоха и Мистер Ондатр – один и тот же объект.

– Но зачем он тебе?

– А вот это личное, – сказала Ахава как отрезала.

* * *

Картоха действительно напоминал старую картофелину – грязный и комковатый, неправильной формы. Полтора километра в длину и километр в ширину. Его сточенная радиацией и микрометеоритами поверхность где-то блестела льдом, где-то чернела выходами скальных пород. Разглядывая его через «Ромашку», Евдоким окончательно уверился, что вся эта история про космического гостя – полная чепуха. Это была просто очередная каменюка, грязно-коричневая из-за темного аморфного углерода и смеси водяного льда с метанолом, оливинами и толинами.

– Кометы кусок, – констатировал мужчина.

– Идеальная маскировка, – возразила Ахава.

«Капернаум» пристыковался к Картохе нос к носу, углубившись носовыми бурами в торец кометы, а затем плавно включил маршевый двигатель.

– Вот это текущая орбита Картошки, а вот та орбита, какую хочет заказчик, – показывал Евдоким на мониторе. – Нам потребуется почти день на полной тяге, чтобы затормозить эту махину и перевести ее на нужную траекторию.

– Эта новая траектория, – спросила дракон, – куда она приведет Картоху?

– Пока никуда, но через триста лет, после двух гравитационных маневров – один около Венеры, другой около Юпитера, – Картоха затормозит настолько, что еще через пятьдесят лет выйдет на орбиту Земли, причем впритирочку проскочит под Луной и встанет в точку Лагранжа, где сможет висеть очень долго, – ответил Евдоким.

– И ты все еще веришь, что Картоха – просто комета?

– Эту орбиту кто-то заказал. Может, кому-то нужна комета в точке Лагранжа через триста пятьдесят лет. Может, это проект такой, и из кометы сделают орбитальный дом или что-то вроде того. Например, драконы живут несколько сотен лет. Они вполне могли бы такое захотеть.

– Давай-ка подождем, пока закончится торможение Картохи, а потом прогуляемся по ней вдвоем.

– Это запрещено контрактом. Деньги поступят только после расстыковки и удаления на пять миллионов километров.

– Я тебе обещаю, деньги будут, – хищно улыбнулась Ахава, и Евдоким решил не спорить.

* * *

Больше всего по своему поведению Ахава напоминала кошку. В те часы, что они летели до Картошки и потом тормозили ее, дракон постоянно охотилась за Евдокимом, чем бы он ни занимался. Она любила спрятаться где-нибудь и ждать его в засаде, пока он не пролетит мимо, а потом набрасывалась и кусала его через комбинезон – болезненно, но не до крови. Это доставляло ей море веселья и удовольствия. И еда, конечно. И секс. Ахава была на свой драконий манер довольно жизнерадостной особой. Когда у нее было настроение, то она рассказывала ему байки про свои путешествия – как живут люди и нелюди, как обстряпывать с ними дела и оставаться при своей выгоде, как убивать и не быть убитым. Из ее разговоров Евдоким уяснил, что Ахава всегда оставалась в контрах с большинством своих соплеменников, которые по неназванным причинам охотились за ней, но были и другие драконы – такие же, как она, беглецы и скитальцы, вечно гонимые и преследуемые, однако способные протянуть друг другу руку помощи в беде. Способные на плодотворное взаимодействие не только друг с другом, но и с людьми, и со зверолюдьми. Тайное драконье братство, раскинувшееся по всей Системе. Братство, опирающееся на дружеские межвидовые связи, то есть связи, к которым обычные драконы были не способны – в силу своей совершенно исковерканной психики.

* * *

– Знаешь, как говорят горняки на Церере? Весь мир забой, и люди в нем – шахтеры, – делилась дракон очередным воспоминанием, когда они готовились к выходу на поверхность Картошки. – Давай надевай скафандр.

Едоким надел – это был тяжелый скафандр для ремонтных работ с реактором Сабатье для регенерации кислорода из углекислого газа. В таком можно было пробыть вне корабля несколько дней. Дракон пошла как есть – скафандр ей не требовался. Между ними была радиосвязь – Ахава могла говорить прямо по радиоканалу, не используя человеческий речевой аппарат, бесполезный в вакууме. Вдвоем они погрузились в ее спасательную капсулу, отстыковались от «Капернаума», предварительно заделав отверстие в его корпусе, и полетели над поверхностью Картохи.

На фоне кометы семисотметровая гантель корабля казалась крошечной – как спичка рядом с картофелиной.

– Мы летим куда-то конкретно? – спросил Евдоким.

– Конечно. Я просканировала поверхность, и тут есть парочка интересных мест.

– Интересных мест?

– Ты знаешь, мы, драконы, ближе всех подошли к бессмертию. При должном медицинском сопровождении я могу жить вечно. Мне нужно только дышать, пить, есть и иметь место для сна, где терпимый температурный режим, а также получать доступ к делящимся материалам высокого качества, чтобы перезаряжать встроенный в меня РИТЭГ. В общем, я зависима от внешних ресурсов. Именно поэтому я таскаю с собой спасательную капсулу – она дает мне недостающее, – сказала дракон. – Но если бы я решила отправиться в путешествие между звезд длиной в тысячи или даже десятки тысяч лет, то мне бы пришлось взять с собой в дорогу очень много припасов…

– Я что-то не понимаю, к чему ты ведешь, – признался Евдоким.

– Драконы – не предел постгуманистической эволюции. Предел эволюции – это этакий огромный межзвездный кашалот, который не нуждается ни в чем извне. У него есть все, что нужно для вечной жизни и странствий между звезд. Все, что ему нужно, – это совершать хорошо рассчитанные гравитационные маневры.

– Но в чем смысл жизни такого кашалота?

– Любопытство… Вселенная огромна. В ней много интересного, – улыбнулась Ахава. – А если ты любопытен, то у тебя должны быть глаза. Хотя бы один. И этот глаз тебе чертовски дорог.

* * *

Капсула села у куполообразного формирования на поверхности Картохи. Потрескавшийся каменный шар двадцати метров в диаметре – казалось, он врос в поверхность кометы. Когда капсула закрепилась на грунте, они вышли на поверхность. Евдоким перемещался с помощью двигателей скафандра, так как притяжения не было. Дракон прихватила с собой из капсулы странного вида пистолет.

– Вот он, глазик, – сказала Ахава по радиоканалу.

– Он нас слышит? – спросил Евдоким.

– Конечно, слышит, а как же иначе.

– А он нас понимает?

– Еще как понимает… Ты ведь понимаешь меня, Мистер Ондатр? Открывай свой чертов глаз, быстро! – прокричала дракон.

Ничего не происходило. Тогда Ахава выстрелила из пистолета куда-то в небо, и через несколько секунд там расцвела белая вспышка, а датчик в скафандре Евдокима запищал, сообщая о жесткой радиации.

– Открывай глаз, Мистер Ондатр! Мое терпение на исходе, – снова приказала женщина.

И тогда – к удивлению и ужасу Евдокима – каменная поверхность шарообразного кургана дрогнула и раскрылась, собираясь в складки. Под ней был гигантский глаз – прозрачный и глубокий. Этот глаз медленно повернулся к ним, и внутри него что-то пришло в движение.

– Сто метеоритов мне в скафандр! – воскликнул Евдоким. – Он живой. Но что он делает?

– Фокусируется на нас, – ответила дракон.

Когда движение внутри глаза прекратилось, Ахава уперла руки в боки и представилась:

– Я Госпожа Мышь. Движение моего хвоста сотрясает золотую сферу небес. Именно я разработала язык для общения с тобой. Именно я научила тебя майнингу криптовалют и я помогла тебе разобраться с правилами фрахта кораблей внутри Системы. И как ты отблагодарил меня, Мистер Ондатр? Ты навел на меня драконов лишь потому, что я опознала тебя в этой комете. Ты превратил мою жизнь в вечное бегство. Из-за тебя я потеряла свой корабль, и теперь все, что меня есть, – это спасательная капсула. Такова была твоя благодарность за мою помощь. Но сейчас ты в моих руках. Ты понимаешь это? Если да, то моргни два раза. Если нет, то один раз. Если ты не моргнешь ни разу, я выстрелю прямо тебе в поверхность, и посмотрим, как ты любишь близкую аннигиляцию.

Гигантское веко схлопнулось дважды.

– Ахла[10]. – Дракон довольно улыбнулась. – Знай же, Мистер Ондатр, я не злопамятная. Поэтому я прощаю тебя и вновь предлагаю тебе руку дружбы. Я остаюсь здесь с тобой. У нас будет куча времени, чтобы поболтать и привыкнуть друг к другу. У меня к тебе столько вопросов… Ты даже не представляешь. И все время будет нашим, то есть моим.

Гигантские веки, задрожав, сомкнулись.

– Да, я вижу, ты тоже рад, – сказала Ахава и повернулась к Евдокиму. – Лети к «Капернауму». Теперь ты свободен. Отстыковывайся и улетай по своим делам. Я прослежу, чтобы Мистер Ондатр заплатил остаток вознаграждения.

– И все? – не поверил мужчина. – Ты вот так легко меня отпускаешь? Не будешь меня есть?

– Не буду. Вообще-то я вегетарианка, – ответила дракон.

– Я не верю. Люди обычно сообщают такое в первую секунду знакомства.

– Я не человек. Я говорю это на прощание.

– Но я ведь знаю, где ты высадилась. Если меня поймают драконы, которые охотятся за тобой, я им тебя выдам. Драконы умеют выпытывать информацию. Разве не логичней убить меня сейчас? Или дать мне отлететь, а потом взорвать на борту «Капернаума» какую-нибудь бомбу?

Ахава улыбнулась и ответила:

– Я ведь не обычный дракон, а так называемый «мельхиоровый». Такие, как я, были созданы человечными и социальными, потому что обычные драконы провалились – эти психопаты не могли ни с кем поладить. Так что мы были решением, но как оказалось – слишком эффективным. Мы стали представлять угрозу для обычных драконов как более приспособленные, составили им слишком сильную конкуренцию, так что за нами началась охота… У нас, мельхиоров, есть один хитрый прием – если мы вливаем человеку нашу кровь, он становится нашим конфидентом. Наноботы из нашей крови формируют в голове человека управляющий модуль. Связь с ним осуществляется через квантовую спутанность – мгновенно, на любое расстояние. Так что мне не нужно тебя убивать. Ты теперь мой конфидент, ведь я переливала тебе свою кровь – тогда, когда лечила тебя после ранения.

– Значит, я теперь твой раб?

– Нет, не раб. Лети куда хочешь. Делай что хочешь. Если ты мне понадобишься, я тебя позову, а пока ты волен делать что хочешь… Но мой тебе совет. Не возвращайся в пояс Койпера – пусть прошло двадцать лет, там тебя могут обвинить в убийствах. Лети на Меркурий. Там ты найдешь моих друзей, и они дадут тебе новый корабль. Начни новую жизнь среди внутренних планет. Заведи семью. Займись честными перевозками. Я не буду сидеть здесь вечно. Когда-нибудь я позову тебя, и ты заберешь меня отсюда.

Евдоким проскрипел зубами:

– Чертов дракон.

Ахава протянула ему руку на прощание, и, несмотря на всю свою злость к ней, он ответил на рукопожатие.

– Береги себя, Евдоким Онил.

– И ты, Ахава… не скучай тут.

– О, обо мне не беспокойся. Я тут под присмотром. – Ахава кивнула на глаз. – И впереди у меня много разговоров по душам.

Евдоким включил двигатели скафандра и полетел к «Капернауму», а оттуда – к новой жизни. Сегодня он понял одно. Кем бы ты ни был – одиноким космическим волком или таинственным межзвездным гостем, – женщина тебя всегда найдет и сделает все по-своему.

Эдуард Веркин. Холодный нос

Тау.

В глубине REM‑фазы я увидел бирюзу, белый город и сову, и город, латунный глобус, закат над Олимпом, пески горячего плато, высохшее море, как игрива сегодня смерть. Моя обычно не отличается оригинальностью, рисует облачные столпы, звездные колыбели и острых птиц, воду и золотые ступени, но в тот раз было не так. Сова и скучный город у горизонта, похожий на марсианские города времен первых лет Конкисты, я умер.

М‑фаза длится восемь минут, мозг должен достаточно остыть и погаснуть, лишь после этого активируются джамперы. Синхрон.

VDM.

Некоторые утверждают, что в глубине синхрона они видят тьму, густую, как нефть, практически осязаемую, плотную. Я вижу свет. Для меня синхрон – полет сквозь легкий соломенный свет, сквозь искры, за солнечным ветром.

Большинство чувствуют холод. Бросок за мировой лед, через зиму без срока и границ, для меня прыжок – тепло. В моей Вселенной всегда июль, «Герда» не скользит над черным льдом, но парит над полуденными полями.

Тоска. Четыре минуты тьмы и холода и страх. Почти для всех синхрон – это страх. Космос велик и страшен, в нем не слышно вашего сердца, не для меня. Я люблю прыжки. Я люблю космос. Я родился во время штурма Хаула 5d, наверное, поэтому я скаут.

Синхрон длится четыре минуты, время клинической смерти, когда душа уже достаточно отслоилась от тела, чтобы выдержать стужу пространства, за это время «Герда» преодолевает пять световых лет.

VDM‑фаза, полет сквозь смерть, полет смерти.

Финиш.

Обычно это похоже на прилив. Море в твоей голове, память первичного бульона, запечатанная в каждой клетке. Ты чувствуешь себя волной, встречающей берег, но не в этот раз. Море качнуло, и завертело, и вдруг стало стеклом, я упал в стекло.

Воскрешение почти всегда сопровождается болью. У всех разной. Некоторые чувствуют, как сгорает кожа. У некоторых ломит лоб. Другие переживают крайне болезненное «вскипание». Косте выкручивает язык. У меня зубы. Это, собственно, не боль как таковая, но крайне неприятное ощущение отсутствия зубов, воскрешение.

– Синхронизация завершена. Протокол R‑фазы выполнен некорректно. Не спешите покидать ложементы до полного восстановления двигательной активности, – бодро сообщила «Герда».

Я машинально ощупал зубы языком, на месте, открыл глаза и увидел на визоре шлема быстро тающий туман первого крика. Как капризна сегодня смерть.

– Стекло, – сказал я.

Стаут воскрес, как всегда, первым. Он уже сидел в капсуле, навигационный шлем еще на голове, но визор поднят, и из-под шлема по шее ползла густая кровь.

Он повернулся ко мне и сказал.

Я не услышал что, в голове продолжало хрустеть стеклянное море, я лишь видел, как шевелятся губы Стаута.

Стаут поднялся из ложемента. Он двигался растерянно и раздергано, как старая марионетка на оборванных нитях, поводил головой, словно волочил ее за взглядом.

В ложементе пилота очнулся Коста. Он откинул визор, свесил ноги на палубу, кашлял, подавившись сенсорным воском, из-под шлема тоже капала кровь. Видимо, что-то с воскрешением. Сбой R‑фазы. Никогда про такое не слышал.

– Мы зацепили войд, – услышал я.

Я не успел его остановить, Стаут сорвал с головы шлем, сделал четыре быстрых шага и ударил головой в сферу.

Он словно сломался от удара, сполз на палубу и лежал, дергая ногой, нога его словно зажила отдельно от тела, самостоятельно, пыталась уползти от остального.

Коста смотрел на Стаута гладкими глазами, под носом и на подбородке у него засыхало красное. И я смотрел. Определенно сбой R‑фазы, протокол воскрешения нарушен.

– Черт на переносице… – сказал Коста. – Командор, вы слышите меня?

Такое случается. Спот-эффект. Душа на микросекунду отстает от тела, и ты наблюдаешь мир с замедлением. Обычно через несколько часов отпускает, однако в первые минуты… Довольно мучительно. Напоминает острую простуду – нос наглухо заложен, давит на глаза и уши, черт на переносице, мы зацепили войд.

Я, разумеется, понял, что сказал Статут. И сам Стаут понял, он навигатор. Про Косту не знаю.

– Надо ему помочь, – сказал Коста.

Мы подняли Стаута и отнесли в медблок. В себя он не вернулся, впрочем, это к лучшему, не сопротивлялся, лишь нога продолжала выплясывать тошнотворные коленца, мне хотелось на нее наступить…

Поместили Стаута в капсулу, я запустил диагностику.

– Кажется, что-то случилось на выходе, – сказал Коста. – Я слышал… будто стекло… Мы прошли сквозь стекло…

– Протокол R‑фазы выполнен некорректно, – подсказала «Герда».

– Где мы? – спросил я.

– Точка финиша не рассчитывается. Нет данных. Сбой в системе навигации.

Коста потер лоб.

– Что со Стаутом?

– Состояние навигатора Стаута стабильно. Диагностированы инсульт, ушиб головного мозга, диффузное аксональное повреждение, повреждение мышц шеи.

Трещина в черепе, я слышу этот треск. Как сухое печенье. Как сахар. Как яичная скорлупа под пальцами мрачного жнеца.

– Двигательные функции восстановятся за пятьдесят бортовых часов. На восстановление когнитивных способностей потребуется порядка восьми бортовых суток.

– Зачем… – глупо недоспросил я.

– Потому что идиот! – перебил Коста. – Решительный идиот! Восемь дней…

Коста, кажется, хотел пнуть медкапсулу, сдержался.

– Что он сказал? Он сказал «войд»?

Значит, услышал.

– Он сказал «войд»?

Я кивнул.

Коста потрогал лоб.

– Не знаю… Не важно. Если это действительно так, то…

– Надо выбираться.

Меньше чем через минуту мы заняли места в ложементах, и пока вокруг моей головы монтировался серебристый шлем командира, я размышлял.

За сто тридцать семь лет Конкисты доподлинно известно о двух случаях спасения из предположительного войда. И здесь важен первый синхрон, реверс, физика поля Юнга дает определенный шанс, если нить не остыла, можно вернуться по ней, прошмыгнуть в закрывающуюся дверь. Пропавшими же числятся сорок три корабля…

О тех, кто не успел выдернуть ногу из топи, не известно ничего. Вероятнее всего, они до сих пор пробираются сквозь ночь.

– Ты видишь это? – с ужасом спросил Коста. – Ты видишь?!

Шлем замкнулся вокруг головы, я открыл глаза, «Герда» вывела сферу.

– Господи… – прошептал Коста. – Это правда…

Как капризна сегодня смерть.

Вокруг нас сияла тьма.

Есть много слов для оттенков выси, нет слова для бездны глубин.

– Отказ систем ориентирования, – услужливо подсказала «Герда». – Старт-пойнт, финиш-пойнт не определяются. До ближайшего масс-концентрата… Отказ систем ориентирования. В доступном интервале свободные частицы не найдены.

– Мы падаем в войд, – Коста смог взять себя в руки, сказал спокойно.

– Похоже, – согласился я. – IRF.

– IRF, – подтвердила «Герда».

Зря. Коста закрыл глаза и отвернулся. А я не закрыл.

Тьма исчезла, в инфракрасном же пространство вокруг напоминало ад. Полупрозрачная, мутная кровавая протяженность, заполненная черными игольчатыми сгустками, тусклая, еле различимая сыпь багровых созвездий вдали, красный лед.

– Отставить, – прошептал Коста. – Отставить…

Сфера погасла, кокпит вернулся в холодно-зеленый, «Герда» любит холод.

– В доступном ареале не найдено свободных частиц, – повторила «Герда».

– Войд. Похоже… дикий синхрон… и мы падаем…

– Вопрос в границах, – сказал я. – Как плотно мы увязли. Судя по фильтрам, плотно…

– Если прыгнуть немедленно, есть шанс, – прошептал Коста. – Поле Юнга не стабилизировалось. Реверс, командир?

У Стаута инсульт. Реверс, реверс, если прыгнуть сейчас…

– Мы не можем ждать восемь дней, – Коста перебил мои мысли. – С каждой секундой вероятность возвращения уменьшается. След остывает, командир.

– Синхрон убьет Стаута.

Мозг вскипит и лопнет. Медицинская капсула, разумеется, воскресит тело. Однако сознание наверняка будет необратимо разрушено.

– Он сам пытался себя убить, – напомнил Коста. – Он проявил малодушие. И потом, он не обязательно умрет…

Коста замолчал.

– Мы можем остаться здесь навсегда, – тихо сказал он. – Навсегда. Ты понимаешь, командир? Здесь.

Рассел-Сетон потратил на войды почти всю жизнь. Двадцать лет понадобилось на то, чтобы добраться до ближайшего, двадцать – чтобы вернуться домой. Десять лет «Мальстрем» висел над бездной Козерога, ощупывал пустоту радарами, покалывал гравитационными зондами, отправлял автоматические станции и настырно слушал тишину. Полторы тысячи исследований, объем информации четвертого уровня, триста двадцать пси-физиков, астрофизиков, физиков пространства, топологов, математиков, интерпретаторов, кибернетиков и философов, к окончательному ответу Рассел так и не пришел. Разброс гипотез, от «карьеров сверхцивилизаций», дыр, возникших при расширении Универсума, до пятна контакта с соседней Вселенной, сам Рассел, кстати, склонялся к этой. Десять лет над краем, но он так и не решился сделать шаг.

А нам, похоже, не повезло.

Подобная ситуация не отрабатывается на симуляторах. Техническая вероятность попадания в войд исчезающе мала, трассеры синхронов прокладываются с учетом всех возможных опасностей. Однако корабли пропадают. Физика пространства в пустотах практически не изучена, предполагается, что темная материя некоторым образом притягивает корабль в момент синхронизации. Возможно, в будущем эта особенность позволит построить устойчивые образцы сверхсверхдальних джамперов, однако сейчас…

Падаем в войд.

– Командир, – позвал Коста. – Прими решение.

Разочаровавшись, уже в конце жизни, Рассел с досадой заметил, что больше всего они напоминают черепах. Тех самых, плывущих через океан. Минули миллиарды лет, черепахи устали и сдохли, и тело их стало рубиновым светом, а алмазные панцири обозначили границы.

Мы внутри мертвой черепахи.

Я спокоен. Я принял решение.

* * *

Дзета.

Восемь дней дрейфа.

Дрейф – неточное слово, на самом деле, конечно, падение. Собственно, полет к любому центру массы есть падение, мы падали во тьме восемь дней.

На третьи сутки Коста предложил варианты. «Герде» он отчего-то не доверял и самостоятельно рассчитал возможные алгоритмы вероятного выхода. Я предпочитал про вероятности не думать, задача командира – не забивать голову, а принимать решения. Чем меньше думаешь – тем вернее решение.

Я дежурил. Это бессмысленное занятие, навигационная система не функционирует, в визорах тьма и багровая тьма, я лежал, вытянув ноги, и смотрел во тьму.

– Порой мне кажется, что мы застряли в смоле, – сказал появившийся Коста. – Как муха.

Он занял место пилота, шлем монтировать не стал.

– Как древняя креветка в угле, – сказал Коста.

Коста склонен к банальностям.

– В пределах досягаемости бортовых сканеров масс-концентраты отсутствуют, – напомнила «Герда».

Мы висим в пустоте. То есть, конечно, падаем.

– Я рассчитал. – Коста достал бумагу. – Не все так печально, как предполагалось. Теоретически… технически мы можем прыгать каждые четыре часа…

– Невозможно, – сказал я. – Есть правила.

– Нет правил, командир. Правил больше нет. Прыгать раз в четыре часа…

Коста стал доказывать, что если прыгать с частотой пять раз в сутки, то можно пробить войд за семьдесят лет. Конечно, стоит учитывать среднюю глубину пустоты…

Я слушал и никак не мог понять. Обычно Коста невыносимо серьезен. Похоже, он и сейчас серьезен. Семьдесят лет. Он не шутит.

Синхрон-джамперы имеют неограниченный срок службы. В них нечему ломаться, они способны к самовосстановлению и самообновлению. Внешний корпус выдерживает поцелуй солнечной короны. Системы жизнеобеспечения рассчитаны на двести лет. Энергетическое ядро – на двести пятьдесят полной отдачи. «Герда» – отвратительно вечная машина, семьдесят лет для нее ничто.

Нам по тридцать, мне и Косте, Стаут старше на пять лет, навигаторы всегда старше. Если повезет с вектором, то к выходу в звездное пространство нам будет за сто, на многих кораблях есть кошки. Считается, что это правильно, ведь кошки всегда находят дорогу к дому. Кошкам, как ни странно, нравится космос, они пробираются на корабли и уходят в пространство, чтобы жить меж звезд. Они легко переносят прыжки, кажется, они им даже нравятся, кошки – единственные из земных зверей, переносящие синхронизацию с полем Юнга. Они всегда возвращаются.

На наш корабль кошки не забрались.

– Это невозможно, – повторил я. – Мы не выдержим семьдесят лет. Мы не выдержим даже год.

– Надо чередовать, – возразил Коста. – Четыре синхрон-дня, день отдыха и восстановления… Конечно, мы пострадаем… Но другого выхода нет, командир.

Другого выхода нет.

Коста был серьезен до тошноты. И перепуган до ужаса, я слышу. У Косты на Земле жена и сын.

– Семьдесят лет… – Коста хрустел пальцами. – Семьдесят лет… Мы сможем выдержать… Мы попробуем… Что ты думаешь, командир?

– Если заблудился в лесу – сиди на месте, – сказал я. – И тебя найдут.

Ждать. Абсолютный не вариант. Мы не сможем ждать, нас не учили ждать.

– Нереально, – возразил Коста. – Нас не найдут. И не будут искать, ты знаешь правила.

Разумеется, знаю. Пропавшие корабли не ищут. Наша техника омерзительно надежна, если корабль не возвращается, значит, искать его бесполезно. Значит, он перешел границы.

– У нас нет выбора. Мы вернемся домой, – сказал Коста. – Мы вернемся. Преград нет, для нас нет преград. Для этого понадобится тысяча прыжков – все равно, я готов к тысяче прыжков…

Мы вернемся домой. Для этого понадобятся тысячи смертей. Коста в ужасе, да. Я нет. У меня нет воображения, я не предвижу годы, проведенные в синхронах. Тысячи смертей. Хотя, пожалуй, многовато. На сегодняшний день на моем счету пятьдесят восемь синхронов, пятьдесят восемь смертей, пятьдесят восемь воскрешений.

У Косты примерно столько же, мы с одного курса.

Адмирал Клифф Мо, ветеран Конкисты и командующий Вторым флотом, умирал семьсот двадцать три раза. Со временем привыкаешь.

– Я слышал, Ян Колас выдержал двадцать синхронов в течение трех суток, – сказал Коста.

Ян Колас выдержал двадцать прыжков и ослеп на один глаз, и лицо у него неприятно онемело.

– Ван Остен и затяжной синхрон…

Ван Остен. На экспериментальном корабле «Рэй», оборудованном модифицированными инерционными камерами, с нанороботами, заменившими кровь, со стабилизирующими имплантами в мозгу. Он провел в VDM‑фазе почти час и смог преодолеть десятикратную трассу. Через полгода перенес разрыв аневризмы, через год умер. Перед смертью… Он рассказывал странные вещи перед смертью.

– Глайдер «Сквиз» смог преодолеть за один прыжок…

Двести световых лет.

– Ты помнишь, что с ними стало?! Я видел некоторых, у меня дядя служит в карантине… Их держат в коконах, потому что они перегрызают себе вены.

Коста боялся. Коста хотел, чтобы я сказал – нет. Нет, мой друг, мы будем ждать помощи. Мы будем болтаться в рыбьем пузыре пустоты, в миллионы раз превышающем размеры нашей галактики. И нас спасут.

– С точки зрения космографии семьдесят лет падения в войд – прекрасный эксперимент, – сказал я.

Коста промолчал.

– С точки зрения космографии семьдесят лет синхрон-джампа – прекрасный эксперимент, – сказал я.

Коста промолчал.

– Нам не выбраться, Коста, – сказал я. – И нас не спасут. В любом случае. Вопрос в том, как мы проведем оставшееся время.

Он промолчал снова.

Четвертые сутки, Коста разбудил меня. Постучал по плечу, он всегда так.

– Я всю ночь провел в сфере, – сообщил он. – Кажется, я придумал. Если сдвинуть VDM‑фазу…

Примерно полчаса Коста рассказывал, как можно на полторы минуты сдвинуть фазу полета смерти, чем увеличить дальность шага, я думал о другом.

На шестые сутки Коста отрезал себе палец. Он возился в инженерном отсеке и отрезал фалангу указательного на левой руке. Утверждал, что случайно. Думаю, что случайно.

На восьмые сутки мы разбудили Стаута.

Коста выволок его из медицинской капсулы, усадил на палубу. Стаут улыбался.

– Стаут! – Коста хлопнул его по щеке. – Стаут, очнись!

Стаут странно трогал пальцем голову, словно пытался погрузить палец в мозг.

– Надо было прыгать сразу… – прошептал Коста.

– В окно влетела чайка, – сообщил Стаут. – В окно влетела чайка, мальчик увидел.

Мне показалось, Коста вздрогнул.

– Результаты диагностики навигатора Стаута, – приказал Коста.

– Физическое состояние удовлетворительное. Синдром вегетативной дисфункции. Поражение когнитивных способностей. Разрушение личности.

– Разве такое бывает от удара об стену? – спросил Коста

«Герда» не ответила.

– Кажется, Стаут вышел из строя, – сказал я. – Мы без маркшейдера.

– Возможно, он придет в себя в шлеме, – предположил Коста. – Моторная память.

Глупая идея. Фантастически моторно глупая.

– Вряд ли.

– Какая разница, командир? Все равно надо прыгать. А вдруг Стаут придет в себя? Он может помочь…

– Здесь согласен, – сказал я.

Мы потащили Стаута на мостик. Затолкать его в ложемент оказалось не так уж и просто, Стаут размахивал руками, пинался, успокоил только инъектор, я прижал его к навигаторовой шее и поставил двойной блокатор, а Коста держал, пока ложемент затягивал Стаута до подбородка сенсорным воском.

– Зебра! – приказал Стаут.

Полосатый шлем не смонтировался вокруг его головы.

– Навигатору Стауту отказано в доступе, – пояснила «Герда»

– Сфера! – приказал Стаут.

– Навигатору Стауту отказано в дееспособности, – объявила «Герда».

Стаут напрягся и попытался выставить из ложемента скрюченную руку, воск тут же забрал ее обратно.

– Синхрон? – спросил Коста.

Я кивнул.

Мы заняли места в ложементах.

– Сфера, – приказал Коста.

«Герда» активировала сферу. Но над нами все так же дышала тьма. Над нами краснела тьма.

– Навигатор Стаут перенесет синхронизацию? – спросил я.

– Физическое состояние удовлетворительное, – повторила «Герда».

– Синхрон, – приказал я.

– Задайте вектор.

– Север, – сказал Стаут. – Вектор – север!

– Замолчи! – нервничал Коста.

– Навигатор Стаут недееспособен…

– Север, – хихикал Стаут. – В сторону снега!

– Замолчи! – крикнул Коста.

– Выбрать вектор по IRF, – приказал я.

– Подтверждено. Подготовка к синхронизации. Рекомендую избегать резких движений. Дышите равномерно, приготовьтесь…

– Синхрон, – приказал я.

– Начинаю отсчет…

В глубине REM‑фазы я увидел белое, до горизонта, поле, белых рыб, красных рыб. Как уныла сегодня смерть, в сторону снега.

* * *

Дельта.

Де профундис к Тебе взываю.

Нога человека. «Герда» – разведывательный скаут Службы Космографии. Экипаж: три человека. Навигатор Стаут, пилот Коста, я, командир. Практическая дальность: пятнадцать парсеков. Техническая дальность: неограниченна. Задача: расширение ойкумены. Пространство считается покоренным, когда отброшена тень и оставлен след. Пластиковая орифламма и кевларовый башмак – вот простые и понятные каждому символы Конкисты. Экспансия должна продолжаться. Потерян один корабль, потеряно сто кораблей, экспансия будет продолжаться. Земля – колыбель, космос – дом.

Я плохо помню Землю. Я родился на борту «Усы», отец – десантник, мать – планетолог. «Уса» работала в системе Дельты Хаула, экспедиция длилась пять лет, я появился на свет в пятницу. Когда мне исполнилось семь, родители вернулись на Землю. Это был возраст моего первого синхрона. Я не боялся умирать, отец сказал, что это быстро и странно, я увидел темную реку и лес, хотя никогда не видел их вживую. Земля мне не понравилась.

До двадцати лет не рекомендуется входить в синхрон, считается, что поле Юнга влияет на формирование психики не лучшим образом. Именно поэтому внерожденные часто становятся командирами – у них низкий уровень эмпатии, гипертрофированное рациональное мышление, высокий болевой порог. Практически ни у кого из внерожденных нет семей.

Земля мне не понравилась, здесь было слишком тихо и слишком просторно, как всякий внерожденный я болел без крыши над головой и звезд под ногами, воздух в отличие от одинакового воздуха «Усы» был каждый день новый.

Из глубин взывая.

Шесть-восемь синхронов в год, если больше, то мелкие сосуды кровеносной системы утрачивают эластичность.

На семнадцатый день Коста вытащил меня в радиорубку. Стаут спал, оглушенный дежурной дозой блокатора, но Косте казалось, что он может слышать и во сне.

Коста нервничал. Он пилот. Форсированное восприятие.

– Мне кажется, это он, – прошептал Коста. – Стаут. Он безумец. Он был безумцем еще до старта, он подстроил все. Он сошел с ума и затащил нас в войд.

– Зачем? – поинтересовался я.

– Не знаю. Для безумцев нет вопроса «зачем», – ответил Коста. – Просто так.

– Тогда он не пытался бы покончить с собой, – возразил я. – Если сбылось то, к чему он стремился, зачем головой о борт?

Сегодня семнадцатый день. Семнадцать дней мы прыгаем через бездну. Или падаем в нее. Каждые четыре часа. Каждый пятый день – отдых. Четыре смерти в день, я пытался вести дневник, бесполезно. Я записывал впечатление и увиденное и открыл забавное обстоятельство – я не знаю, где существуют миры, возникающие в моей голове, это не Земля. Я бросил дневник.

Сложность. Коста плохо переносит частую синхронизацию. После первого десятка синхронов я стал замечать, что Коста смотрит сквозь. Точнее, не сквозь, а как бы в то место, где я был секунду назад. С задержкой. Впрочем, не всегда.

– Успокойся, – посоветовал я. – Скоро синхрон.

– Успокойся… А что, если это симуляция? Что, если он не сошел с ума? Что, если он наблюдает?! А вдруг это эксперимент?

– Тем лучше.

– Поясни.

– Ни один эксперимент не длится семьдесят лет, – сказал я. – Но это, к сожалению, не эксперимент, это было бы слишком дико…

– Согласен… – кивнул Коста. – Но свихнувшийся навигатор – это вариант. С ними часто такое…

Радиорубка.

По традиции располагается в корме. Собственно, радиорубка – сама традиция в чистом беспримесном виде, функциональная нагрузка рубки равна нулю, на расстояниях синхрона невозможна и бессмысленна связь, внутри систем никто давно не использует для связи медленные волны.

Но звездолетчики неистово суеверны, и синхрон-рейдеры оснащены радиорубками. И передатчиками. В нашей есть ключ Морзе, Стаут, склонный к юмору, приклеил над ним листок бумаги с надписью «Ансибл».

В рубке много странных вещей. Красные баллоны вакуумных огнетушителей. Ремонтные наборы, включающие ключи, сварочные аппараты и струбцины. Топоры, багры, домкраты и пластыри, песок. Топоры – чтобы рубить мачты, багры – чтобы ходить на абордаж, песок – чтобы засыпать кровь на палубе. За всю историю Конкисты не отмечено ни одного подтвержденного случая критического технического отказа, но до сих пор о кованый форштевень должно быть разбито шампанское женской рукой.

– Я думал, будет хуже, – сказал Коста. – В затылке только давит. Послушай, Ярс…

– Зебра!

Коста вздрогнул. По коридору пронеслось эхо, в рубке звякнуло стекло.

– Зебра!

Стаут, похоже, очнулся. Он переносит синхрон хорошо. Смеется.

– Он должен спать, – сказал я. – Я ввел ему двойную дозу.

– Возможно, снотворное действует на него хуже…

В рубке нет стекла.

– Возможно… – Коста почесал подбородок. – Возможно, следует подумать об изоляции. Я хотел поговорить как раз об этом, я думаю, Стаут может стать опасен… Такая вероятность существует.

– Что предлагаешь?

Я представил клетку в инженерном отсеке. Стаута в ней. Семьдесят лет.

– Несложно оборудовать определенное помещение…

Значит, клетка в грузовом.

– Не думаю, что все плохо настолько, – возразил я. – Полагаю, что Стаут не опасен. Не исключено… Он может быть полезен.

– Как?

– Не знаю. Думаю, надо пройти на мостик. Скоро синхрон, ты не забыл?

– Я не забыл.

Мы покинули радиорубку. Хотя мне здесь нравилось, здесь спокойно.

Стаут ждал нас в кокпите, вытянулся в ложементе, полосатый шлем навигатора смонтирован на голове, зебра.

В восемь лет мы вернулись в дом моего деда. Мне было плохо, я не мог привыкнуть к Земле, к воздуху и воде, не мог спать. Я падал. Медики уверяли, что скоро отпустит, обычный терра-синдром, последствия раннего синхрона. Синхронов, если точнее, к возвращению на Землю их было уже пять.

Я не мог спать. Стоило закрыть глаза, как мир вокруг начинал крутиться. Я оставался единственной неподвижной точкой, планеты, трассы, звезды вертелись вокруг меня, как медные орбиты старинного глобуса, иногда я летел, иногда мне казалось, что я проваливаюсь в собственную голову, вглубь, и уже голова вращается вокруг. Вертячка, так называл это дедушка. И советовал надевать тугую шерстяную шапочку красного цвета, это, случалось, помогало. Бессонница изводила, родители намеревались отправить меня на орбиту, но тут пришел пес. Дед не знал, откуда, в поселке ни у кого такого не было, он вошел в дверь и лег рядом. Лохматый пес, он приходил каждый вечер и ложился у ног. Как ни странно, но вертячка отпускала, и я засыпал, спокойно и глубоко, а просыпался потому, что пес тыкал меня в ухо влажным шершавым носом. Странный пес бродячей породы, черного окраса с оранжевыми подпалинами с белой меткой на правом ухе.

Дедушка говорил, что пес храпел. Я не знаю, я спал. Спал, как сурок, по двенадцать часов в сутки, наверстывая упущенное. А днем мы гуляли.

В ту весну мы обошли все вокруг, дальние заливные луга, реку и пять ручьев, и лес с красными соснами, и синий холм – единственное место на Земле, которое было красивее космоса.

Пес прожил с нами еще пять лет, а я так и не придумал ему имени. Он спал на диване или у дверей и умел ждать на пороге.

Он исчез так, как и появился, как-то раз в конце лета толкнул лбом дверь, вышел и не вернулся. Отправился дальше, ведь всегда найдется тот, кто падает во сне.

Я устроился в ложементе, смонтировал шлем. Коста со шлемом не спешил, лежал, глядя перед собой через сложенные решеткой пальцы.

– Великое молчание, – сказал Стаут. – Зоопарк гораздо больше.

– Жаль, что он не онемел, – вздохнул Коста.

– Север, – ответил Стаут.

Коста погрузился в воск и смонтировал шлем пилота. Шлем навигатора – зебра, шлем пилота – крокодил.

– Нить Златовласки, – не замолкал Стаут. – До последней бусины. Никого. Великое Молчание.

– Может, ему еще немного добавить? – предложил Коста. – Кубика три?

– Во тьме нас ждет бессмертная тоска, – сказал Стаут. – Ее шаги, ее дыханье тихо.

– Думаю, не стоит.

– Я так и не придумал имени, – сказал я.

– Кому?

– Синхрон, – напомнил я. – Пятнадцать минут.

– Не хочется умирать в такой славный день, – пошутил Коста. – Какой сегодня день?

– Пятница, – ответил я.

Сумасшедший навигатор. Сумасшедший пилот. Экипаж «Герды».

– Как хорошо воскреснуть в пятницу, – сказал Коста. – Командир, правда?

Мне ли не знать.

– Тот, кто гонит коров, – справа, – захихикал Стаут. – Тот, кто хозяин воды, – здесь…

Я его и раньше не понимал.

– Тот, кто гонит коров, – справа, тот, кто хозяин воды, – здесь. Тот, кто гонит коров, – справа, тот, кто хозяин воды, – здесь. Тот, кто гонит коров, – справа, тот, кто хозяин воды, – здесь…

– Десять минут до синхрона, – сказал я. – Тот, кто гонит коров?

– Волопас, – сказал Коста.

– Тот, кто хозяин воды?

– Видимо, Эридан, – пояснил Коста. – Думаю, он это имеет в виду. Мы идем через…

Коста замолчал.

– Супервойд?

Коста кивнул.

– Реликтовый спот, – сказал Коста. – Родимое пятно соседней Вселенной. Слишком далеко… этого не может быть…

Согласен. Север.

Гипотеза севера некоторое время назад рассматривалась, во всяком случае, для прикладной космологии и навигации она оказалась полезной. Одна из возможных форм Вселенной шар, если построить трехмерный глобус, то области пустоты – это север, холод и тьма.

– Ярс! – позвал Коста.

– Да, – отозвался я.

– Ты понял?!

Нули и стрелы. Коста был бледен, думаю, он был бледен и внутри крокодиловой морды. Разумеется, я понял.

– Я ошибся. То есть я не предполагал…

Это и понятно, нули и стрелы.

– Я не знаю… я полагал, что это… стандартный войд… но мы в потоке Эридана… Сверхпустота, командир.

Коста постарел внутри крокодиловой морды.

Стаут стучал по ложементу узловатой железной палкой. Где он взял ее?

– Сверхпустота, – выдохнул Коста. – Тысячи и тысячи… Если мы будем прыгать каждую минуту, на преодоление пятна Эридана уйдет… триста сорок лет.

– Немало вас, – сказал Стаут. – Прыг-скок-прыг-скок.

– Заткнись!

Коста захрипел и попытался выдраться из ложемента, выдрался.

В следующую секунду я поймал его за запястье. Коста пилот, его сердце в руках, в ладонях и кончиках пальцев, способных воспринимать мельчайшие движения сенсорного воска, его руки нежны и уязвимы.

Я держал его за запястья минуту, не больше.

– Что дальше, командир?

Триста сорок лет. Смерти. Смерти нет.

– Далее лежит войд, – сказал я.

– Великое молчание, – сказал Стаут. – Рыбки молчаливы.

– Синхрон.

* * *

Сигма.

Скаут «Герда», лед, сорок третьи сутки. Я вижу ряды, они тянутся к горизонтам. Синхрон. Сорок третий день похода сквозь тьму, день отдыха и дыхания, мы ведь только в начале.

– Мы пересекаем холодное пятно, – сказал Коста. – Это самое тихое место во Вселенной – здесь практически нечему издавать звук. По сравнению с ним Солнечная система наполнена криком. Сайто предполагал, что именно здесь, в этой тишине…

– Он зачерпывал глину и лепил из нее холмы и долины, и теперь пустота, – перебил Стаут.

Мы сидели в кают-компании, кажется, обедали. Это был настоящий обед, настоящая еда, а не прыжковые концентраты. Кажется, рыба. Выглядела как рыба, но по вкусу я не мог определить, концентраты снизили чувствительность. Коста уверял, что рыба. Стаут ел хлеб.

– Это не он, это они, – возразил Коста. – И ничего они не лепили, они жгли костры. Чтобы увидели те, кто на другом берегу. Первые жгли костры, вторые двигали звезды, мы же кричали в небо.

– Ты что, с ним разговариваешь? – не понял я.

– Нет, конечно. Просто… Он разве что-то сказал?

– Ему не нравится рыба. Мне тоже.

Коста вытянул перед собой вилку.

– Кажется, у меня ухудшилось зрение, – сказал Коста. – Ярс, я стал плохо видеть…

Коста уставился в переборку над столом. Вилка плясала в его пальцах. Из глубин взываю к тебе. Ухудшается зрение. Вегетативная система страдает в процессе синхронизации, больше всего мелкие сосуды. Глаза тонут.

Коста бросил вилку, вскочил и принялся расхаживать вдоль борта, бормотал. Я бы не слушал, но рыба, в ней кости.

– …Сколько-нибудь значительных исследований пустоты Эридана не проводилось. Подтверждений предположения, что спот есть пятно контакта с другой Вселенной, нет. Гипотеза Мультиверсума предполагает существование множества вселенных, множества… С точки зрения топологии вселенные вложены друг в друга…

– Ведро в ведро, – сказал Снаут. – Белые глаза.

У рыбы белые глаза. Это какая-то странная рыба, у нее нет плавников, только глаза и мясо. То есть на мясе глаза, выпуклые, по всему телу, как звезды.

– А если мы уже проскочили? Если мы уже проскочили? Если мы уже там, на другой стороне? Мы выберемся из войда и увидим звездное небо, но другое. И когда вернемся домой, то увидим себя.

Коста рассмеялся.

– Надо поспать, – сказал я.

Я чувствовал, что не хочу спать. Спать надо, но я точно не усну. Сорок третьи сутки.

– Я не могу спать, командир. У меня что-то с глазами. Они… горят. Ньютон разрезал глаз и понял, что Бог существует. Ньютон считал, что вселенная устроена, как глаз, по образу и подобию, мы в глазу Его, и Он знает про каждую секунду каждого.

Я взял Косту за руку и проводил до медицинской капсулы.

– Пора отдохнуть.

– Согласен, – сказал Коста. – Пора отдохнуть и восстановиться.

Стаут брякал железной палкой. Коста сел на край капсулы и стал снимать кеды. Надо развязать шнурки, сначала на правом, потом на левом, но он пытался их стоптать. А потом забыл про это и взялся за глаза.

– Нужна гимнастика. – Коста массировал глаза большими пальцами. – Гимнастика поможет восстановлению. Командир, это, несомненно, помогает. Надо делать так, смотри…

Я подумал, что Коста уже слишком, мне казалось, что еще чуть – и он выдавит яблоки из глазниц.

– Меняем фокус. Смотрим. Меняем фокус. Вот так…

Коста выпучил глаза, затем вдавил их пальцами. Не могу на это смотреть.

– В пустоте Эридана уместится… Я не помню… Тьма галактик Млечный Путь. Нас никогда не найдут, нас не станут искать, командир…

Нас не будут искать. Я это прекрасно понимаю.

– Пора отдохнуть, – сказал я. – Нам нужен отдых.

Я достал инъектор, увеличил дозу снотворного в полтора раза.

– Я не могу спать, командир. – Коста потер виски. – Я стал путать синхрон со сном, грань стерлась. Мне кажется, я умираю каждый раз, когда засыпаю, это невыносимо…

– Но спать нужно. Завтра трудный день.

Коста послушно кивнул и устроился в капсуле.

– Надо обязательно поспать, – повторил я. – Поспать.

Я приложил пистолет ему к шее, нажал на инъектор, Коста дернул головой.

– Холодный нос, я только вчера понял. Стаут был прав.

Коста достал два полированных золотых диска и положил на глазницы, терпения мне, терпения.

– Древние знали толк в этих вопросах, – пояснил Коста. – Сбереги небо глаз твоих от пылающей ярости Стикса…

Синь сорок три.

– Это не плата Харону, что за глупые сказки… Это зеркала! Да не взглянет в душу твою бездноглазая тварь, командир, я сделаю тебе такие же…

– Спасибо.

Коста улыбался.

– …Вселенная, разумеется, похожа на опаловый шар, гравитация лепит шары и бублики, – говорил Коста, золотые диски на веках подрагивали. – Вселенная похожа на аквариум, в нем бриллиантовые улитки и опаловые жемчужницы, в нем красные кораллы и черное Сердце Карла, багряные океаны умирающих звезд, серебристые ветви галактик, и когда ему скучно, он прилипает лбом к гладкому хрусталю…

– Кто он?

– Хозяин реки, – шепотом ответил Коста. – Хозяин моста…

Коста гулко похлопал себя по лбу согнутым пальцем.

– Астерий, – прошептал Коста еще тише. – Посмотри, это же похоже на его нос! Если приложиться к выпуклому стеклу, то будет так!

Вселенная похожа на ведро. Впрочем, для топологии между шаром и ведром практически нет разницы.

– Командир, зачем? Зачем плыть по океану, если никогда не увидишь берега? Капитан, мы не вернемся, капитан?

– Ты устал.

– Ты помнишь те стихи, капитан?! Ты помнишь, ты же читал их, ты! Апрель, степь, небо… Вскипает плазма в бешенстве распада, на острие фотонного меча, еще недавним стартом горяча, моей ракеты гулкая громада… Не помню…[11]

Ты устал.

– Не надо больше, капитан. Остановись… Я сделаю тебе такие же, Астерий примет их в качестве платы и проведет сквозь мглу, весь секрет в полировке…

Коста уснул.

Мелкие сосуды. Ими богата внешняя кора головного мозга. Безумие, похоже, заразно. Завтра трудный день. Я тоже хочу спать. Я хочу спать.

– Синхрон, – приказал я. – Синхрон…

– Экипаж должен занять номера в ложементах, – ответила «Герда».

– Синхрон!

– Экипаж должен занять номера в ложементах.

– Прыжок!

Кажется, «Герда» дрогнула, наткнувшись на первый хрустальный предел, было больно, перед тем как встретить птицу и город и соскользнуть в блеск и безумие REM‑фазы, я успел увидеть, как последний выдох нарисовал на запотевшем визоре треугольный бычий нос.

Тау.

– Мост через белые волосы… – бормочет Стаут. – Мост через белые волосы… Бог проснулся и вспомнил про нас, и ждет, и смотрит сквозь ледяной смерч…

* * *

Альф.

Стаут смастерил компас. Он приволок из грузового отсека дрон, используемый для разведки атмосферных планет, вынул двигатель, разобрал его на приводы и тяги, перемонтировал – и получил прибор со стрелкой. Достаточно щелкнуть по ней пальцем – и он указывает, где Земля, плывет.

Компас работает. Определяет направление. Разумеется, с точки зрения навигации в этом нет никакого практического смысла – Земля может находиться в этой точке и во многих других точках одновременно, собственно, при сверхдальних расстояниях смещение и синхронизация объекта происходят настолько быстро, что справедливо говорить о том, что Земля вокруг. «Герда» в центре сферы, и Земля в каждой точке ее поверхности. Земля везде, и можно лететь куда угодно – направление всегда останется верным, и лишь по мере приближения путь обретает вектор.

Компас Стаута не врет.

– Земля, – произносит Стаут. – Земля!

И компас послушно указывает направление. И мы с Костой смотрим туда, протягиваем нити и вспоминаем карты. Стаут рисует карты на вогнутом борту жесткого корпуса, на пластике палубы под ногами, на стали над головой, нарисованная вокруг нас Вселенная имеет форму конуса, звезды под ногами.

– Мой сын тоже делает карты, – рассказывает Коста. – Он любит знать, где что находится, он чертит схемы. Вселенная поразительно похожа на стакан. На прижатый к стене стакан. Прижимаешь стакан к стене соседней комнаты и слышишь, как ссорятся родители.

– Скорее, на рупор, – возражаю я. – Чтобы докричаться. Чтобы те, кто в соседней комнате, услышали.

– Ты оптимист, командир, – Коста смеется. – Ты оптимист.

Он, по-моему, смирился. Он лежит с золотыми монетами на глазах.

– Я его не помню… – подслеповато щурится Коста. – Я его не помню… Понимаешь, это трудно осознать. Вот еще недавно он был маленьким и беззаботным и вдруг меняется, вдруг в дом приходит другой, во многом чужой человек и живет. А того, другого больше нет, и ты не увидишь его уже никогда, он словно умирает, возвращается туда, откуда явился…

– Земля, – говорит Стаут.

Он сидит на палубе. Стрелка указывает направление, мы с Костой смотрим.

– Земля, – соглашается Коста. – Земля.

– Надо продолжать, – возражаю я. – Каждый синхрон – возмущение поля Юнга. Есть вероятность обнаружения этих возмущений синхрон-ридерами.

– Они заняты. Они слушают Великое Молчание. Я хочу умереть, – говорит Коста. – Я не хочу провести здесь все, что осталось.

Триста сорок лет.

– Я все думал, командир, – почему так случилось? Почему именно мы? У меня нет ответа…

– Это могло случиться с каждым.

– Но случилось со мной.

Со мной. Я пытаюсь представить – что там, за бортом. Я вспоминаю, как нас учили. Число песчинок на планете Земля меньше числа галактик. Мы перешагнули первую тысячу световых лет, но не ступили даже на порог. Впереди миллиард лет великого похода. Нас учили так. Что такое триста сорок? Мы будем мертвы, наши кости истлеют в ложементах под окаменевшим слоем сенсорного воска, а «Герда» продолжит прыгать дальше и дальше. Я буду давно мертв и не увижу, как мимо промелькнет игла чужого корабля, экипаж которого тоже будет мертв, ведь нет земли для живого на том берегу. Если бы на наш корабль пробрались кошки, то рано или поздно они бы тоже погибли без людей, от жажды и голода, и тогда скелеты кошек неслись бы рядом с нашими скелетами сквозь вечность.

– Но случилось со мной.

– Синхрон через двадцать минут, – напоминаю я.

– Я хочу насовсем, – просит Коста. – Не просыпаться в этих руинах.

Мне кажется, спот-эффект переходит в качественную стадию…

Забавно. Это действительно. Впрочем, похоже, мозг купирует эффект, отставание… оно менее мучительно.

– Боюсь, что придется подождать. Мы ведь подождем?

Коста молчит.

– Мы исследователи, – напоминаю я. – Мы давали присягу. Полет должен продолжаться, Коста.

– Полет должен продолжаться, – повторяет Коста. – Я не спорю. Но это тяжело, командир… Я устал разбирать, в чьих я снах. Какой сегодня день?

– Сто четвертый.

Это не так. Я не знаю, какой сегодня день.

– Сто четвертый. Пятница.

Коста.

– …Тысяча смертей не проходит даром, – бормочет он. – Когда продолжительность жизни начинает приближаться к продолжительности смерти, происходят необычные сближения. Мне кажется, VDM‑фаза каким-то образом влияет на фазу… то есть на непосредственно… Граница стирается, возможно, при продолжении прыжков она исчезнет окончательно. Раньше считалось, что одновременно пребывать в состоянии жизни и состоянии смерти невозможно, однако практика, похоже, опровергает этот незыблемый постулат. Плоть, физическая плоть человеческих тел сдается под натиском смерти…

– Нити. Небо подвешено на нитях, – перебивает Стаут.

– …И нет никаких нитей, – возражает Коста. – Все давно оборвалось… Есть коса, есть оселок… Командир, мы не можем совершать шаги чаще чем раз в час. Физически… Триста сорок, умножить на шестьдесят, примерно… Восемнадцать тысяч лет… Есть ли возможность перейти в режим постоянного синхрона? Мы станем смерть-птицами, ответь, «Герда»?!

– Сформулируйте вопрос точнее, – «Герда» вежлива.

Коста не может сформулировать вопрос. Он плачет.

– …Мы смерть-птицы, – шепчет Коста. – Мы станем смерть-птицами. Мы стали смерть-птицами, валькириями, пьющими черную кровь у истоков… Стань ниже травы, стань ниже, спрячь глаза свои, сын Тумы, и Алый Король не заметит тебя…

Коста пытается вставить в глаза золотые диски. Плоть сдается. Пальцы слушаются все хуже и хуже, Коста роняет диски на палубу. Золотые диски катятся по палубе в сторону Земли. Стрелка компаса Стаута совершает долгий круг и следит за дисками. Мне кажется, что у Косты больше нет глаз, там, где были его глаза, теперь свет.

– Синхрон! – кричит Стаут. – Синхрон!

– У тебя нет глаз, командир! – смеется Коста. – Твои глаза склевали смерть-птицы. У тебя нет души, ты давно променял ее на золотые когти. Зачем мы уходим вглубь, командир?

Я не отвечаю.

Я плохо помню Землю. Пройдет немного времени, я забуду Землю, Земля станет отражением сна, погасшим синим огоньком, что мне Земля, человек рожден для полета, зачем в полете зубы.

– Я с тобой, командир, – шепчет Коста. – Летим. Летим. Он даст мне новые глаза?!

– Синхрон, – приказываю я.

– Старт протокола REM‑фазы, – сообщает «Герда». – Начинаю отсчет. Десять, девять, восемь, семь…

Перед глазами в пульсирующем макабре кружатся колючие мертвые огни, REM‑фаза.

Я увидел медаль, стекло и след росомахи, солнечные паруса, стрелы, выкованные из звездной меди.

– Север! – хохочет Коста. – Север!

Север.

«Герда», подрагивая синхрон-джамперами, подбирает под себя хищные лапы, «Герда» готова и начинает прыжок, старт – и мы идем сквозь синий лед Эридана небесным резцом, пространство отступает, мы спешим к сияющим вратам в кипении алмазной пыли, я слышу, как звенит и подается небесная твердь.

Я снова вижу звезды вдали, горстями и россыпью, нанизанные на нити и висящие отдельно, туманности и дымные скопления, джеты, столбы и спрайты, нет им числа.

Я вижу его. И это не бычеглавый речной бог, терпеливо ждущий нас на дальнем осеннем берегу. Это веселый ушастый пес, прилипший шершавым носом к круглому аквариумному стеклу.

Александр Громов. Вторая попытка

1

– Эй! Кто тут есть?

Человек замер. Постоял минуту, прислушиваясь к мертвой тишине. Нет, показалось…

Он сделал несколько скользящих шагов – при малой тяжести приходилось двигаться именно так. Словно кататься на коньках, о которых человек не имел ни малейшего понятия. Все равно подбрасывало кверху.

Он опустился после очередного неуклюжего шага. Побалансировал, гася инерцию тела, и вновь воззвал:

– Эй!

Тишина. Но ведь был же какой-то шорох, причем настолько внятный, что проник сквозь стекло гермошлема и достиг ушей! Звуки распространялись здесь не только по стенам, но и по воздуху: в этом подземелье был воздух! Пока оставалось неясным, можно ли им дышать. Вопрос интересный и насущный: индикатор давления кислорода в баллонах скафандра сулил человеку максимум час жизни.

План действий был очевиден: найти энергоустановку, затем аппаратуру, отвечающую за системы жизнеобеспечения, убедиться в пригодности воздуха для дыхания, в противном же случае исправить то, что можно исправить за неполный час. Квалифицированный ремонтник из Астероидной системы способен на многое, разберется он и с архаикой, брошенной людьми столетие назад. Если нет – придется умирать, и тут уж ничего не поделаешь. Выживание не всегда зависит от желания жить.

Непрофессионал впал бы в панику, ужаснувшись тому, как легко бывает погубить себя, драгоценного, из-за неверного движения или отсутствия какой-нибудь гайки. У непрофессионалов чересчур развито воображение, оно-то их и губит. Специалист просто работает, не теряя времени на эмоции, и остается жив, если это вообще возможно. А если нет – принимает кончину спокойно, зная, что сделал все, чтобы спастись. Просто не повезло. Бывает. Не всем же везет. И что толку сокрушаться, рыдать и лезть на стены из-за того, что не повезло именно тебе? Не ты первый, не ты последний.

Наверное, этот астероид носил какое-то имя, но человек не имел представления – какое. В этой проклятой системе сотни тысяч астероидов сравнимого размера, а после Славной Революции и Освободительной войны их стало еще больше. Систему здорово потрепало, орбиты перепутались, а количество каменных обломков в размерном диапазоне от булыжников до гор выросло неисчислимо. Многие разлетелись шрапнелью по всей системе, а некоторые скучились в рои. По всей видимости, в такой-то рой и угодил – ну почти угодил – транспортный корабль «Пчела» с грузом бурового оборудования.

И как раз в тот момент, когда младший помощник судового механика находился не в корпусе корабля, а снаружи.

Должность такая. Кому-то ведь надо крутить гайки и заваривать швы.

Ремонтная капсула, смахивающая на паука, только что миновала дюзу третьего по правому борту двигателя ориентации, поэтому, когда из нее ударила раскаленная струя, человек остался жив. Но капсулу тряхнуло, суставчатые лапы сорвались с обшивки, рабочие манипуляторы проскрежетали по металлу и тоже соскользнули, а страховочный трос пережгло. «Пчела» разворачивала свое огромное тело с такой поспешностью, что внутри корабля, наверное, хрустели переборки.

Все было понятно: командир спасал корабль, жертвуя одним членом экипажа. Курс «Пчелы» пересекся с орбитой какой-то гадости, вернее всего – каменного роя, локатор засек его, и тут уж у командира не было выбора. Все, что мог сделать ремонтник, это прекратить вращение капсулы и увести ее подальше от кормовых дюз до того, как корабль даст самый полный ход. Страха не было. Были отточенные до автоматизма движения и полная сосредоточенность на них.

Он успел, а корабль ушел. Некоторое время еще был виден его плазменный хвост в виде слепяще-яркого пятна, затем пятно превратилось в точку и затерялось среди звезд.

Перво-наперво – связь с кораблем. Она не действовала ни на одной из рабочих частот. Неприятно, но пока не смертельно… Вернутся ли за ним, станут ли искать? Эту вероятность человек оценивал как ненулевую и даже значительную. Пусть он заезжий контрактник без корней в Астероидной системе, и отношение к нему аборигенов соответствующее, – но искать, по идее, должны. Если уцелеет «Пчела». Если лимит топлива позволит ей вернуться. И если не сдохнет радиомаячок капсулы.

Маячок работал. Сам по себе он не сдохнет, а вот вместе с капсулой – может. Малый каменный обломок, летящий со скоростью нескольких километров в секунду, даже не удастся заметить, он просто шарахнет – и амба. Хуже, если гора, – ее углядишь заранее и успеешь вспотеть от страха.

Человек не потел. Он просто работал. Уйти в сторону от роя, как «Пчела», – немыслимо, двигатели капсулы слабосильны. Оставалось надеяться, что не зацепит, – капсула мала, она не кит, как корабль, она блоха. Но следует убрать все, что торчит: если ты – мишень, то постарайся хотя бы стать малой мишенью.

Две секунды спустя капсула стала напоминать мелкого жучка, в страхе прижавшего к брюшку лапки. Еще три секунды человек потратил на то, чтобы надеть гермошлем. И почти сразу увидел обломок.

В первое мгновение среди звезд зажглась искорка. Приближаясь и разгораясь, она пульсировала, намекая на неправильную форму и вращение. Еще секунда – и человек отметил, что намек верен. Угловатая глыба мчалась мимо с неправдоподобно малой скоростью. Не десятки километров в секунду, не километры даже – всего несколько сотен метров. Чудеса… Правда, чтобы расплющить капсулу, хватило бы и меньшей скорости, но мелкий астероид явно шел мимо.

Занятно: в своем полете по неведомой орбите он раскачивался из стороны в сторону. Сначала человек подумал, что начал галлюцинировать. Никогда с ним такого не случалось – и вот нате!.. Еще мгновение потребовалась, чтобы понять: никаких галлюцинаций нет: глыба и впрямь моталась туда-сюда, как пьяная. Как мельчайшая частица в броуновском движении. Скачки и повороты ее не были регулярными; казалось, что глыбу то и дело пинают с разных сторон и с разной силой. Померещилось даже, что на фоне освещенной стороны кувыркающегося астероида мелькнули какие-то тени, – но это не могло быть правдой. Просто видение, глупые шутки подсознания… Глыба унеслась прочь, превратилась в гаснущую звездочку, и человек перевел дух. Рой каменных обломков – если это был рой – не обнаруживал себя: то ли он был сильно растянут, то ли обломок вообще был одиночным.

Кому интересны его шараханья и кувырки? Пронесся мимо – и ладно, и забыт. Если удастся выкарабкаться, не стоит даже докладывать о нем начальству – плевать оно хотело.

Теперь оставалось только ждать, экономя насколько возможно ресурсы капсулы.

Человек не успел подумать об этом – капсулу швырнуло вбок с такой силой, что лязгнули зубы. Затрещали не то привязные ремни, не то кости. Немедленно последовал удар с другой стороны. И еще. И еще. Снизу. Сверху. Опять сбоку. Удар по касательной, от чего капсула закрутилась волчком. Спереди налетело что-то темное, ударило в прозрачную полусферу, и человек ощутил во рту вкус крови. Удары следовали беспорядочно, и капсула хаотично металась и крутилась. Хорошо быть зрителем на футбольном матче, и плохо – мячом…

У мяча не бывает мыслей. Человек просто пытался выжить. Вжавшись в адаптивное кресло, он инстинктивно напряг все мышцы, какие смог, и ни о чем не думал. Случившееся с ним он воспринимал как опасность, вероятно – смертельную, но никак не чудо. Погибнуть в космосе по невыясненной причине – кого этим удивишь? Ну, еще один… и что?

«А не суйся во враждебную среду», – наставительно скажет добропорядочный обыватель в полном сознании своей правоты. В другое время человек помечтал бы набить морду такому обывателю, но сейчас он желал только одного: чтобы все это поскорее кончилось. И оно кончилось – но не так, как можно было предположить.

Почему выдвинулись лапы и антенны, так и осталось неясным. Возможно, от очередного удара снаружи, а может, человек сам случайно прикоснулся к сенсору управления внешними устройствами. Но ремонтная капсула вновь стала напоминать паука.

И тотчас прекратились грубые удары. Капсулу мягко подтолкнуло – раз и другой. Затем немного помотало – казалось, что кто-то большой и любопытный схватил манипулятор и осторожно потеребил его, пробуя то ли на отрыв, то ли на вкус. Манипулятор не оторвался и, вероятно, оказался невкусным.

Нечто темное мелькнуло в зоне видимости, на миг закрыло звезды и исчезло. Теперь человек мог бы поклясться: это не галлюцинация. Это что-то, с чем еще не сталкивались люди в Астероидной системе.

Он просто ждал. Есть старая истина: незачем суетиться, если не знаешь, что из этого выйдет. А если знаешь, то суета и вовсе ни к чему. Капсула дрейфовала, медленно поворачиваясь, и звезды плыли справа налево. Проплыло и маленькое желтоватое солнце, далекое и скупое на тепло. Глядя на него, хотелось поежиться.

Толчки извне изрядно смягчились, но и не подумали прекратиться, а с ними менялся характер вращения. Иногда три-четыре толчка следовали один за другим так быстро, что звезды принимались ошалело метаться. Кто-то продолжал пинать «мяч» в какой-то веселой игре.

Веселой, понятно, не для того, кто внутри мяча.

Бывают плохие, хорошие и очень хорошие вестибулярные аппараты – не бывает лишь идеальных. Настал момент, когда бороться с тошнотой стало невмоготу. «Все равно не умру», – сказал себе человек, стараясь не промахнуться пальцем в нужный сенсор. Попал!.. Пакет. Отсос. Удаление отходов. Конструкторы капсулы знали, в каких условиях приходится работать ремонтнику, и по мере возможности постарались облегчить ему каторжные условия труда – от этого подчас зависело, доберется корабль до места назначения или нет. Спартанская простота рабочего места – это да, это уж непременно. Но и кое-какая полезная автоматизация.

Однако вряд ли конструкторы могли предположить, что на задворках Астероидной системы кто-то захочет поиграть капсулой в футбол!

Любой матч должен когда-нибудь кончиться. Человек терпел и ждал. Когда-то давно от него ушла женщина, напоследок обозвав его ходячим механизмом, деревом деревянным и бесчувственным чурбаном. Тогда он только удивился: каким же еще может быть дерево, если не деревянным?.. Теперь он жалел, что недостаточно чурбанист. Чурбан можно пинать до бесконечности, ему без разницы, пинают его или нет.

Запас воздуха в капсуле был рассчитан на пятнадцать часов. Один час уже прошел – осталось четырнадцать. В других условиях человек попытался бы уснуть и, возможно, растянул бы запас часов до двадцати. Но разве тут уснешь?..

Крак! – с коротким скрежетом, искаженным передачей звука по обшивке, обломился передний левый манипулятор. Квакнул звуковой сигнал, замигал на экране индикатор неисправности и почти сразу же другой. Встрепенувшись, человек убрал оставшиеся конечности и антенны. Осознал большую неприятность: пропал сигнал маячка. Вернется ли теперь «Пчела»? Крайне сомнительно. Даже если вернется и будет искать, все равно не найдет.

Надо было что-то делать, но что? Инструкции не предусматривали подобных случаев, ограничиваясь банальной рекомендацией: при встрече с неопознанной опасностью уносить ноги, а при невозможности сделать это – ложиться в дрейф и звать на помощь. Хороший совет… Позвать – невозможно. Уносить ноги – проблематично. И все же человек запустил маршевый двигатель.

Немедленно последовал такой удар, что человек вновь ощутил вкус крови на губах. Оскалившись, он включил двигатели ориентации, все разом, – и с трудом смог выключить их вместе с маршевым, когда извне еще раз, и притом очень грубо, дали понять: не надо баловаться. Удары, способные разрушить капсулу, сразу же прекратились, а мягкие нерегулярные толчки можно было терпеть… какое-то время.

Спустя еще час человек остро пожалел, что родился на свет. А спустя два часа он мечтал лишь о том, чтобы все это поскорее кончилось, не важно чем. Толчки снаружи не прекращались, они не могли искалечить, но вытряхивали душу вон. Несколько раз за это время человек явственно видел некие темные тела, затмевавшие на миг-другой мельтешащие звезды. Эти тела были чем угодно, только не метеороидами. Нет в космосе таких глыб, чтобы крутились вокруг капсулы и беспрерывно толкали ее.

Как бы ни вращалась капсула, еще в первый час пытки человек заподозрил: при кажущейся хаотичности суммарный вектор толчков вовсе не нулевой, он отнюдь не мал и куда-то направлен. Куда – неясно.

Когда пытка кончилась, человек был еще жив, но с трудом сознавал этот факт. Радости не было – на нее давно уже не осталось сил. Была лишь констатация: избит, измучен, но цел. Воздуха в капсуле – на полчаса. И еще на пять часов в баллонах скафандра. Крайне мало, и шансы на спасение невелики. Но они еще есть…

Система ориентации отработала штатно. Капсула приближалась к крупному астероиду, точнее, медленно падала на него по спирали. В другой планетной системе астероид подобных размеров наверняка носил бы собственное имя и был известен по меньшей мере сотням специалистов – здесь он в лучшем случае имел пятизначный номер и лишь приблизительно вычисленную орбиту. Вдобавок свежий – по астрономическим меркам, разумеется, – многокилометровый скол, нисколько не сглаженный космической эрозией, ясно давал понять: орбита астероида не так уж давно изменилась вследствие сильного удара. Уж не во время ли Освободительной войны? Тогда дело совсем дрянь: местные вот уже сто лет пытаются возродить экономику, вкладывая скудные средства в то, что сулит реальную отдачу, а уж никак не в изучение астероидных орбит на периферии системы…

Никаких толчков и ударов снаружи. И на том спасибо. Блеснула сеть рудных жил, и капсула ушла на теневую сторону. Локатор ближнего действия фиксировал снижение и рисовал на экране рельеф поверхности. Сесть? Пожалуй. Возможно, удастся починить антенну радиомаячка, на твердой почве это сделать проще… А там что такое? Конический холм, а рядом… строение? Неужто колония?..

Попытка связаться по радиоканалу не привела ни к чему. Посадка сожрала остаток топлива, зато вышла образцовой, хоть снимай учебный фильм о том, на что способна ремонтная капсула в умелых руках. Но, совершив посадку, человек понял, что ошибся. То, рядом с чем он опустился на скальный грунт, уже давно не было строением.

Руина.

Все-таки он был прав, не спутав творение человеческих рук с естественным рельефом. Но много ли с того толку? Чуть меньше, чем ноль, учитывая, что с астероида теперь не взлететь, и даже если удастся исправить антенну, половину времени от маячка не будет никакой пользы, поскольку астероид вращается…

Пусть так. Но шансы не потеряны, если в развалинах человеческого поселения удастся найти кислород, энергию, воду и пищу. Именно в такой последовательности.

* * *

– Остановись. Как ты объяснишь эти толчки снаружи? На капсулу было совершено нападение?

– Не сказал бы.

– Что тогда?

– Мною – и капсулой – как будто играли. Забавлялись.

– Кто?

– Не знаю.

– А эти темные тела? Ты хорошо их рассмотрел?

– Плохо.

– Тебя ведь уже спрашивали об этом, правда?

– Да. И вы, и другие.

– И что же?

– Только то, что я указал в отчете.

– Практически черные, непрозрачные, размером приблизительно с капсулу, скорее округлой, нежели вытянутой формы. Не слишком исчерпывающая информация.

– Очень быстрые.

– Гм… Способ их передвижения?

– Больше ничего не могу добавить.

– С посадкой на астероид и проникновением в сооружение были проблемы?

– Небольшие. Я их решил.

– Но толчки точно прекратились до посадки?

– Разумеется. Иначе я бы не сел.

– Продолжай.

2

– Есть тут кто-нибудь?

Крик раскатился бестолковым эхом. Да, в подземелье был воздух! Оплавленный и деформированный каркас здания прикрывал целый подземный городок: наверху – маленький космопорт, ниже – административный ярус, еще ниже – шахтерский поселок, в самом низу и до невесть какой глубины – норы горных выработок, а сбоку на поверхности – террикон пустой породы. Словом, один из типовых проектов. Таких городков в Астероидной системе – сотни, если считать только действующие поселения. А сколько заброшенных! А погибших в войне и не восстановленных!..

Это поселение было именно из таких. Были ли люди эвакуированы или погибли, человек не знал, но трупов пока не попадалось. Он проник в административный ярус через допотопный шлюз, имевший ручное управление на случай выхода из строя автоматики. Конечно, она давно вышла из строя.

Холод, пыль, тьма. Конус света от нашлемного фонарика выхватывал картину поспешного бегства: опрокинутая мебель в офисах и богатых апартаментах, разбросанный повсюду хлам. Почти сразу нашелся буфет с запасами сублимированной еды, и человек счел это добрым предзнаменованием. Были там и напитки в виде разноцветного льда.

Пригодность воздуха оставалась под вопросом. Проанализировать его состав было нечем. Но пусть даже воздух годен для дыхания – при минус восьмидесяти по Цельсию (а именно столько показывал внешний термометр скафандра) долго не протянешь. Даже если придумаешь, из чего извлечь огонь, и изведешь на топливо всю разбросанную по полу бумагу и обивку мебели.

Не так уж их и много.

Человек остался в скафандре. Мягкий, гибкий, непроницаемый для большинства видов излучения, с множеством мелких удобств и прекрасной термоизоляцией – каким же еще может быть скафандр ремонтника, то и дело вынужденного демонстрировать чудеса акробатики вне корабля? Скафандр стеснял движения, но при малой гравитации это не имело серьезного значения. Длинными скользящими шагами, чтобы не взлетать то и дело к потолку, человек исследовал административный ярус и нашел, что он безлюден и мертв. Энергоустановка отсутствовала как класс, стало быть, находилась глубже.

Лифты, разумеется, не действовали, но должен был быть хотя бы один аварийный ход. Найдя его, человек спустился ниже. Рабочий поселок занимал несколько ярусов; чем ниже, тем теснее, грязнее и беднее. Номер яруса определял социальный статус: наверху – горные инженеры, маркшейдеры, начальники участков, короче говоря, шишкари средней величины, недостойные жилых апартаментов административного яруса, уровнем ниже – десятники, наладчики оборудования, особо квалифицированные спецы и прочая рабочая аристократия, еще ниже – рядовые шахтеры, ну а на самом дне, где им и положено пребывать, – штрафники, каторжники и всякий малоценный человеческий материал. Кто видел один рабочий поселок на астероиде, тот видел их все, разница может заключаться лишь в деталях.

Человека интересовали как раз детали. И первая: где тут у них источник энергии? В рабочем поселке было немного теплее, чем на ярусе управленцев, что обнадеживало. Возможно, тепло шло снизу, из недр астероида. Впрочем, дозиметр рисовал почти нормальный фон, как и наверху.

Рабочий поселок совершенно не пострадал, он был просто покинут. Впрочем, в одном закоулке обнаружился скелет человека в истлевшей одежде. Приглядевшись, человек понял, что бедняга погиб не от взрыва и не от удушья – ему просто и без затей свернули шею. Наверное, в суматохе при эвакуации. Что ж, среди людей и не такое случается…

Человек не стал гадать, кому же так досадил мертвец и кем он был при жизни. Недостаток воображения есть благо. Фантазия хорошего ремонтника направлена только на одно: как исправить повреждение, если под рукой нет подходящего инструмента. И не более того, потому что более – вредно. А человек был хорошим ремонтником: плохого не взяли бы на контракт даже в Астероидной системе.

Теперь он был уверен, что знает путь к энергоустановке: через главный коридор яруса и за пределы жилой зоны, там всегда есть особый туннель. Длинные скользящие шаги с каждой минутой приближали к цели. Заглушенный реактор можно запустить от резервной изотопной батареи, если она еще выдает приемлемый вольтаж, а если нет, то можно и вручную, хотя с этим придется повозиться…

Воздуха в скафандре осталось на час. Человек знал, что потратил слишком много времени на административный ярус, и не сокрушался по этому поводу. Что прошло, то прошло, того уже не исправить. Возможно, придется поработать на холоде, дыша той атмосферой, какая есть. Если она не убьет его сразу, то шансы выкарабкаться резко возрастут.

Внезапно он услышал шорох. Как будто поблизости кто-то проволок по шероховатой поверхности тяжелый мешок. Человек замер, прислушиваясь. Переключил внешнюю звуковую связь на двусторонний режим.

– Эй! Кто тут есть?

Вопрос улетел вдаль по коридору, отразился там от чего-то и вернулся ослабленным и искаженным. Никого. Человек постоял, повторил вопрос и вновь не услышал ничего, кроме эха. Слуховые галлюцинации, подумал он, усиливая самоконтроль. Не хватало еще потерять сознание от усталости. Ничего, наладим жизнеобеспечение, тогда и расслабимся, устроим долгий-предолгий отдых…

О том, что он может быть слишком долгим – до естественной кончины, – человек предпочитал не задумываться. Вряд ли кого-нибудь когда-нибудь спасал пессимизм. А вот губил многих.

Снова шорох…

Нет, теперь он точно не послышался! Забыв о том, что находится в скафандре, человек попытался оглянуться. Чертыхнувшись, воспарил над полом, поворачиваясь в полете всем корпусом. Добавил света в нашлемный фонарик.

Пусто. Впереди на тонком слое пыли никаких следов, позади – только смазанные отпечатки подошв скафандра. Много присыпанного нетронутой пылью мусора: какие-то коробки, сильно слежавшееся тряпье, детская кукла… Не мусор же шуршал! Крысы, что ли, завелись? Какую мерзость ни возьми – обязательно найдешь ее в Астероидной системе. Та еще дыра. Впрочем, чушь, не может тут выжить никакая крыса. Особенно такая, что не оставляет следов.

Мистика.

Самое противное, что, ища разгадку, задохнешься или замерзнешь.

Человек ускорил шаги. Он решил больше не обращать внимания на звуки. Может, где-то оседает пыль или иней, черт его знает… Попался еще один человеческий скелет, вытянувшийся вдоль стены. Он лежал ничком, но смотрел пустыми глазницами в потолок. Та-ак. Еще одна свернутая шея. Маньяк тут действовал, что ли? Физически развитый, хорошо тренированный маньяк…

Человек уже бежал, если можно назвать бегом раздражающую самого бегуна последовательность невысоких плавных полетов. Опять шорох… Наплевать. Вход в туннель, ведущий к энергоустановке, был уже виден…

Очередной шаг-прыжок не завершился касанием пола. Человек повис в воздухе и задергался. Что-то схватило его сзади и принялось молча откручивать голову.

* * *

– Что это было?

– Не знаю.

– Ты ощутил силу хвата?

– Более чем.

– Это были чьи-то руки?

– Не уверен.

– Или манипуляторы?

– Не знаю.

– Может, лапы?

– На скафандре не осталось следов когтей.

– И что ты думаешь по этому поводу?

– Не знаю.

– Должно же быть какое-то объяснение.

– Вероятно.

3

Очнувшись, он обнаружил себя лежащим навзничь и первым делом посмотрел, сколько осталось воздуха. Получалось, что обморок длился от силы две-три минуты. Да и сознание отключилось, видимо, не от страха, а от общего переутомления. Какие могут быть страхи, когда едва таскаешь ноги?

Вокруг – никого. Кем бы ни был напавший, он не справился с гермошлемом, намертво пристегнутым к горловине скафандра. Шея осталась цела, ну и скафандр, конечно, тоже. Однако стекло гермошлема украсилось трещиной.

Человек знал: это не страшно. Но все же проверил герметичность и констатировал отсутствие утечки. Лишь после этого с кряхтеньем встал или, скорее, воспарил над полом, медленно приземлился и, поворачиваясь всем корпусом, огляделся по сторонам. Никого. Тогда он пробормотал несколько формул самовнушения. Соберись! Работай! Кряхти, но функционируй! Что бы ни происходило вокруг тебя, все это будет иметь смысл лишь после того, как ты запустишь реактор и задействуешь основные системы. Пока только это, остальное – потом.

Уже приходилось подстегивать себя приказами. Обычно он обходился без этого и сейчас был недоволен собой. А что делать? Человек не машина.

Может, это и хорошо, подумал бы он в другое время. Машина либо работает, либо ломается от излишней нагрузки, а человеческое тело отказывает постепенно. Ему кажется, что уже невмоготу, а на самом деле его еще можно понукать и понукать. Будет толк.

Так, понукая себя, он добрался до реактора и, против ожидания, сразу запустил его от резервной батареи. Запуская одну за другой системы жизнеобеспечения, он уже не удивлялся тому, что они оказались работоспособными, а попросту задыхался. Но включившийся индикатор сразу показал вполне приемлемое содержание кислорода в воздухе, и человек, торопясь, отстегнул гермошлем. В течение нескольких секунд он жадно дышал с выпученными глазами, после чего коротко рассмеялся: оказывается, расстаться с прозрачным шаром на голове можно было и раньше, не мучая себя. Правда, тогда тот, кто пытался свернуть ему шею, наверняка преуспел бы в задуманном…

Ровный матовый свет, заливший зал, не позволил бы укрыться никакому маньяку. На всякий случай человек побродил среди оборудования, исследуя каждый закуток. Пусто, как и ожидалось. Но кто-то ведь напал сзади, схватил и попытался убить. Спятивший человек? Животное? Механизм? Может, дух?.. В потусторонние силы человек не верил. К тому же, согласно мифам, духи бесплотны и голов людям не откручивают.

Следующие двадцать часов он потратил на отдых и поиски всего, что поможет выжить, если помощь придет не скоро. Отдых был коротким, а поиски принесли результаты. В покинутой колонии нашлись солидные запасы воздуха, воды и консервированной пищи. Мощности реактора хватило на прогрев всех ярусов и аварийное освещение. Система регенерации воздуха и воды нуждалась в отладке, но с этим можно было не торопиться. Яснее ясного: во время Освободительной войны эта колония, не в пример многим другим, была эвакуирована сравнительно организованно – наверное, находилась вдали от направления главных ударов флотов Лиги. Конечно, силы вторжения все равно долбанули по астероиду, как же без этого, но долбанули лишь легким тактическим оружием, и пострадали лишь наружные постройки.

Оружия не нашлось. Покинув скафандр, вооружившись железным прутом, человек искал того, кто напал на него, и не находил. Попадались следы недавней деятельности, но чьи – неясно. Да и что означает «недавно» для места, покинутого людьми столетие назад? Десять лет для такого места – это в общем-то недавно.

Кого-нибудь другого пугали бы бесконечные полутемные коридоры, неврастеник с чрезмерно развитым воображением беспрестанно оглядывался бы, шарахаясь от собственной тени. Человек лишь напряг зрение, обоняние и слух. Он нашел временный дом и собирался прожить в нем столько времени, сколько необходимо. Прут в руке придавал уверенности.

Найти того, кто напал, и разобраться с ним – вот чего хотелось в первую очередь. А кто он? Может, сто лет назад нескольких человек забыли при эвакуации, и теперь тут бродят их одичавшие потомки? Чепуха: дикари оставили бы следы разгрома и на складе, и вообще везде. Вариант второй, чуточку более реальный: какой-то бедолага посетил астероид несколько лет назад, застрял тут и до сих пор слоняется по коридорам, ополоумев от одиночества. Однако же следов его деятельности и в этом случае маловато. А главное, как он обходился без света и тепла при заглушенном реакторе? Грыз твердые, как базальт, пищевые брикеты? Отрастил себе меховую шубу, а заодно обзавелся хоботом со встроенным подогревом, чтобы не отморозить легкие? Невозможное – невозможно.

Но что было, то было. Не почудилось же! И человек не переставал напрягать органы чувств. Прут он тоже не бросил – напротив, время от времени перехватывал его поудобнее.

Три часа спустя он вернулся в машинный зал утомленным и сильно недовольным. Он никого не нашел, хотя несколько раз ему мерещились какие-то тени, исчезающие раньше, чем удавалось их рассмотреть, а главное, не покидало ощущение: все это время кто-то наблюдал за ним. Чертова психика! Как ни дави в себе атавистические страхи на пустом месте, они все равно так и лезут. Не хватало еще принять ошибочное решение, руководствуясь страхами! Для чего нужен мозг? Большинству людей – для более или менее логичного обоснования эмоций, проистекающих от всяких идиотских гормонов, а уж никак не от рассудка. Большинство не осознает своего неразумия и не тщится осознать, а потому даже не стыдится. Человек не причислял себя к большинству. Он – не они. Лишь долг службы может выбить из головы дурь, а он все еще на службе. Придет ли спасение, нет ли – неизвестно, но долг велит повысить его вероятность. И первое, что надо сделать, – выйти наружу и исправить антенну радиомаячка.

Он заправил баллоны скафандра, залез в него и сделал это. Маячок заработал. Пусть его сигнал слаб, пусть он будет прерываться из-за вращения астероида, но все же рано или поздно он, вероятно, будет услышан. Этого пока достаточно. Остается просто ждать. Кто-нибудь другой добавил бы: «И не свихнуться», – но на то он и другой. Человек не верил, что это ему грозит. Пусть сходят с ума слабаки и неврастеники, а его психика под железным контролем.

Так думал он до тех пор, пока, вернувшись, не увидел на потолке зала нацарапанный рисунок: человек, каким его изображают дети лет примерно трех, и бок о бок с ним нечто бесформенное, не то амеба, не то клякса. И психика едва не дала сбой. Пришлось убеждать себя в том, что рисунок просто не был замечен раньше. Почти получилось.

Допустим! Допустим! Пусть рисунку сто лет. Но потолок высок, до него не допрыгнешь и при малой здешней тяжести, на нем не удержишься, и нет никаких сооружений, по которым можно было бы вскарабкаться. Антиграв? Возможно. Но кто позволил бы ребенку баловаться с антигравом в машинном зале? Никакого ребенка сюда вообще не допустили бы. А приди в голову взрослому дикая фантазия царапать не стену, а именно потолок, он, надо думать, изобразил бы что-нибудь более реалистичное и, вероятно, похабное…

На всякий случай человек перетащил найденный в жилом секторе тюфяк в подсобку и забаррикадировал дверь. Железный прут лежал рядом.

Спалось все равно плохо. Не раз настороженный слух ловил слабые, возможно, кажущиеся шорохи. Да что же это за хрень такая! Не хватало еще слуховых галлюцинаций! Яснее ясного: где-то в глубоких штольнях осыпается порода, и шуршащий звук, передающийся по телу астероида, обычен и безопасен…

Черта с два оседанием породы объяснишь рисунок на потолке! И главное, напал-то кто?

Не выспавшийся и злой, человек разбаррикадировал дверь и, выйдя (прут в руке) в машинный зал, цепким взглядом оглядел помещение. Никого. Тогда он поднял глаза вверх.

Рядом с рисунком красовалась надпись. Всего одно слово корявыми печатными буквами.

«ПОГОВОРИМ?»

* * *

– С запуском реактора не было проблем?

– Серьезных – нет.

– А с системами регенерации?

– С воздухом разобрался быстро. С водой пришлось повозиться.

– Долго возился?

– Не спешил. Меня больше интересовала работа маячка.

– Разумно. Охранные системы?

– Некоторые были неактивны. С другими я справился.

– При эвакуации подобных объектов почти всегда оставляются сюрпризы: мины-ловушки и тому подобное.

– Имел это в виду. Не встретил.

– Неужели совсем ничего?

– Совсем ничего.

– Некоторым везет. Продолжай.

4

– Эй! Где ты? Ну, говори, говори, я слушаю!

Эхо дважды облетело зал и зачахло в негромком гудении механизмов. Человек повторил клич, выждал, поорал еще немного и плюнул. В сотый раз всмотрелся в надпись. Н‑да… как курица лапой. Даже хуже. Да еще этот рисунок человечка – кривобокий овал тела, кружок головы и палки конечностей. Руки без пальцев, ноги разной длины и без ступней. Из подробностей лица один лишь рот, причем кривой, как будто человечек болезненно морщится, отведав какой-нибудь кислой дряни. Первобытного художника, осмелившегося нацарапать на стене пещеры такой рисунок, соплеменники съели бы на завтрак: а не тужься, раз не умеешь!

– Эй!..

Нет ответа.

– В молчанку играть будем, да?

Видимо, да.

– Ну, молчи, раз тебе нечего сказать…

В руке – прут, в мыслях – сумбур. Для начала человек натаскал в подсобку провизии и воды: следовало предусмотреть любые нежданчики, в том числе осаду. Затем, повесив на плечо сумку с инструментами, отправился на административный ярус.

Целеустремленно и методично он взламывал все, что было заперто: помещения, шкафы, ящики столов. С единственным запертым сейфом пришлось как следует повозиться, и результат того не стоил: всего лишь копия деловой переписки столетней давности. Видно, какой-то аккуратист-чинуша не позабыл запереть сейф в суматохе эвакуации. Остальной персонал по большей части не затруднял себя точным следованием букве инструкции: многое из того, что можно было запереть, оказалось незапертым.

Радости это не принесло: ни оружия, ни каких-либо указаний, способных пролить свет на местные странности. Если местные шишкари и вели какие-то записи личного свойства, то прихватили их с собой. Главный компьютер – мозг подземного городка – остался мертвым, несмотря на все ухищрения. Ничего удивительного: кварковая электроника, как правило, столько не живет, даже если ею не пользуются, а уж об интегральных биосхемах и говорить нечего: скончались и протухли. Словом, день прошел не совсем впустую лишь в том смысле, что отрицательный результат – тоже результат.

Новых художеств на потолке машинного зала не появилось, и неведомый горе-художник не отозвался. Следующий день человек посвятил исследованию верхнего жилого яруса, бывшего обиталища шишек среднего калибра. С дотошностью сыщика он исследовал все апартаменты и подсобные помещения, вскрывал шкафы, копался в мусоре. Пусто. Пусто. Пусто. Бесполезный хлам… Никаких полезных записей, никакого оружия, никаких надписей и рисунков на потолках и стенах. В одной комнате валялся на полу забытый бластер, и человек ринулся к нему. Увы – бластер оказался пластиковой имитацией, мальчишеской игрушкой. Ведь часть персонала имела семьи…

Закон подлости фундаментален и непреложен. Одно из его положений гласит: беда приходит тогда, когда ее не ждешь. Спустившись на один ярус ниже, человек исследовал казармы охраны: мнилось, что тут могло остаться какое-нибудь оружие. Конечно, его не нашлось: свой бластер еще мог бы забыть в суматохе какой-нибудь растяпа-инженер, а никак не служивый. Тем более что служивые, конечно же, были задействованы в обеспечении порядка при эвакуации!

Поняв это, человек только собрался перехватить железный прут поудобнее, как вдруг понял: он тут не один. Ощущение возникло даже раньше, чем ухо уловило легкий шорох за спиной. Не потратив зря и доли секунды, человек обернулся, одновременно ныряя под возможный удар, и наугад отмахнул прутом. Он мог бы поклясться, что прут встретил легкое сопротивление, а зрение успело зафиксировать нечто бесформенное. Оно тут же исчезло, будто растворившись в воздухе. Амеба какая-то трехметровая, одноклеточный эукариот-переросток… Ба! А не она ли изображена на потолке рядом с человечком?

«Поговорим?» Хорошенькое дело. С кем – с амебой? И о чем? О том, как ловчее подкрасться сзади и открутить башку?

Неравные условия, нечестная игра. У амебы и башки-то нет.

Сердце стучало сильнее, чем нужно. Мысленно сказав по своему адресу несколько слов, человек взял себя в руки. Как бы ни хотелось вернуться в знакомый машинный зал, а оттуда в подсобку, он закончил осмотр яруса.

Назавтра – следующего. Без результата.

Еще глубже – и вновь неудача. Ничего, что могло бы объяснить местные загадки. И никакого оружия, если не считать длинного ржавого ножа, обнаруженного на кухне при рабочей столовой среди кастрюль и поварешек. Дрянь и, собственно, вообще не оружие, но все же чуточку лучше, чем ничего…

На самый глубокий ярус подземного поселка человек спустился с повышенной опаской. Здесь было теплее, чем наверху: похоже, в богатых редкими металлами недрах астероида и впрямь продолжался радиоактивный распад. Это не удивило: никто не стал бы дырявить шахтами никчемный, бедный ископаемыми планетоид. Фон на ярусе и впрямь оказался повышен, однако не настолько сильно, чтобы бежать отсюда сломя голову, дыша через тряпку. В шахте, конечно, фонило сильнее.

На этом ярусе когда-то обитали штрафники и каторжники. Человек спустился сюда без особой надежды найти что-либо ценное. Он просто следовал накрепко усвоенному правилу доводить любое дело до конца. Воздух здесь был еще менее живым, чем наверху, хотя, казалось бы, куда уж менее? Угрюмые интерьеры, камеры на десять и двадцать человек, поломанные койки, обертки от пищевых рационов, окаменевшее дерьмо… Так, а это что? Жертвы разборок?

Ну конечно. Обитателей нижнего яруса эвакуировали в последнюю очередь в неизбежной спешке и суете. Удобное время для сведения счетов…

Высохший в мумию труп лежал на боку, прижав к животу тощие руки. Ясно… Этого пырнули в живот. А вон тому – разбили череп о решетку. Драмы столетней давности мало интересовали человека. Еще камеры, еще коридоры… Так… а это?..

Сердце пропустило такт, а рука крепче стиснула прут. Посреди коридора лежала еще одна мумия – ничком, но глазницами в низкий потолок. Еще одна свернутая шея!

Человек ли совершил подобное зверство? Нет, не человек…

Кто тогда? Некий подземный ужас в облике трехметровой амебы, оживший кошмар людей, живших здесь и давным-давно умерших? Сгусток некротической энергии? Вот уж бред, страшилки для убогих умов! О мистических явлениях можно сказать лишь одно: их не бывает.

На унылой, мерзкой на вид стене куском мягкой породы была оставлена надпись: «Господи, помоги мне!»

Не помог.

Внезапно захотелось крикнуть по тому же адресу: «Господи, да объясни же наконец, что происходит!!!»

Не объяснит. Человек вспотел, но справился с приступом страха. Не объяснит и не защитит. Даже не заинтересуется. Не на кого надеяться, некому молиться. Земные боги остались на Земле, а здесь – какие они? Их нет, конечно. Есть лишь самозванцы, мечтающие унизить человека, дать ему понять, что он забрался не туда, куда следует, показать ему всю скудость его возможностей, а потом убить, свернув шею или каким-нибудь иным способом…

В последнем помещении не оказалось ни скелета, ни мумии, зато на стене красовалось нацарапанное слово «призраки» и еще одно моление о помощи. Дальше шли неразборчивые каракули – удалось прочитать лишь буквосочетание «броси». Вероятно, «нас бросили». Как будто и без того не ясно. Очень свежая, а главное, глубокая идея – пожаловаться неизвестно кому неизвестно зачем!

Призраки? Как бы не так. У страха глаза велики. При всех странностях здесь наверняка бесчинствует кто-то материальный, а раз так, то его можно уничтожить или хотя бы найти защи…

На середине этой плодотворной мысли человек был схвачен сзади за шею и поднят на воздух.

* * *

– Значит, таинственные шорохи прекратились?

– Так точно.

– Как ты можешь их объяснить?

– Имею лишь предположения.

– Предполагай.

– Оседание породы в шахте. Неконтролируемые процессы в системе водо- и воздухоснабжения. Отчасти, возможно, игра воображения.

– А тот труп, что ты встретил? Причина смерти?

– Забытые или нарочно оставленные в колонии люди. Они-то, я думаю, и разобрались с ловушками-сюрпризами. Понимали, что им там жить. Причину их гибели вижу в них самих. Разборки между уголовниками. Позднее я нашел и другие трупы.

– Нападения?

– Больше не повторялись. Убежден, что не было и первого.

– Что же тогда было?

– Вернее всего, кислородное голодание и обморок. Это случается.

– Зачем же ты рассказываешь мне о видениях в твоей башке, тупица?

– Вы просили максимум подробностей.

– Продолжай.

5

Задергался, бессмысленно замолотил ногами. Попытался достать противника прутом. И еще раз. Прут вроде бы входил во что-то мягкое, студнеобразное. Увы – студню не было дела до прута. Задыхаясь, человек махнул ржавым ножом, не почувствовал преграды и выронил бесполезный кухонный инструмент. А в глазах кровавые круги, и шейные позвонки вот-вот хрустнут…

Внезапно он рухнул на пол. Бросив прут, ощупывал руками шею и дышал, дышал! Поэтому увидел только финал случившейся рядом возни.

Две большие тени, всколыхнувшись, надвинулись друг на друга. Что происходило между ними, человек не понял, но прошло несколько секунд, и одна растаяла, а другая осталась.

И низким, утробным, как из глубокой бочки, голосом вопросила с расстановкой:

– Зачем… ты… здесь?

Человек только хрипел. Тень сгустилась, мягко коснулась пола и повторила более внятно:

– Зачем ты здесь?

Более дурацкого вопроса она не могла бы задать. Человек кое-как взгромоздился на четвереньки, а затем и на ноги.

– Кто ты? – сипло осведомился он.

– Лишний, – пробубнила в ответ тень. – Отброс. Ты тоже лишний?

– Не понял. – Человек через силу помотал головой.

– В чем твой дефект?

Поди ответь на такой вопрос! Человек хмыкнул бы, если бы мог. Тень еще более сгустилась и начала смахивать на карикатурное подобие гуманоида.

Напасть на нее? Вряд ли будет толк. И человек, облизнув запекшиеся губы, попросил:

– Оставь меня в покое.

– Не защищать? – деловито спросило существо. И, не дождавшись ответа, прогудело: – Не жить… тебе лучше… чем жить?

Человек помотал головой и зажмурился от боли в шее. Еще никогда ему так страстно не хотелось жить, как сейчас. Но что на уме у этого… существа? Интонация вопросительная, а удивления в ней никакого. Ляпнешь что-нибудь, не подумав, – и конец.

– Будем говорить позже, – заявило существо после долгой паузы, так и не дождавшись ответа. И, превратившись в облачко, вытекло из помещения.

Он не помнил, как вновь оказался в машинном зале. Ни сил, ни мыслей – лишь страх и смятение. Что это было?.. Пожалуй, еще ни один человек ни в Астероидной системе, ни где-либо еще не сталкивался с таким феноменом… исключая, понятно, тех бедолаг, кому открутили голову… «Но я-то жив!» – хотелось закричать ему.

Да, но надолго ли?

Настроение скакало в диапазоне от безмерного ликования до дикого страха. Человек тщательно забаррикадировал дверь в подсобку, выспался (уснул, как ни странно, мгновенно), а проснувшись, вымел из головы хаос, оставив лишь конкретные вопросы:

Кто они?

Чего им нужно?

Как выжить в соседстве с ними до прихода помощи?

Как уничтожить их, если припрет?

* * *

– Что помогло тебе не свихнуться?

– Прошу прощения… Мне кажется, это вопрос для психолога. А я простой ремонтник.

– И все же я хочу получить ответ от тебя.

– Но он не будет объективным…

– Плевать. Изложи свое мнение.

– Ну… я работал. Чинил все, что можно было починить. Следил за собой… Ну, личная гигиена, физкультура и все такое. Бродил по колонии. Играл сам с собой в крестики-нолики. И еще в шашки.

– Все три года, что ты пробыл на астероиде?

– Ну да. Чем еще там заниматься?

6

Их было двое – Друг и Опасный. Вообще-то на астероиде их находилось больше, несколько сотен особей этой странной формы жизни, но остальные, по словам Друга, обитали глубоко в шахте, где кормились радиацией, почти никогда не навещая бывшие жилые ярусы бывшей человеческой колонии. И еще невесть сколько их сородичей испокон веков жили в Астероидной системе, купаясь в лучах солнца очень подходящего для них спектрального класса и подъедая пылевые частицы. Им не требовалось иной пищи.

В какой-либо планете они тоже не нуждались. Твердая почва под ногами, океанские глубины, более или менее плотные атмосферы с их штилями и ураганами, дождями и радугами – все это создано природой для примитивных, младенческих форм жизни. Эти – младенцами не были.

Беседы с Другом длились часами. В тот раз, промаявшись без толку двое суток, человек нацарапал – не на потолке, на стене машинного зала – сообщение из одного слова: «Поговорим». Чужака пришлось подождать, но все же он явился. Друга, который тогда еще не стал другом, а был просто коллоидным существом, интересовало многое, человека тоже. Мешали семантические трудности, то и дело возникало непонимание. Оба учились. У обоих было вдосталь времени.

Узнав, что расе чужака исполнилось несколько миллиардов лет, человек опешил и сперва не поверил. Чужак же не поверил тому, что одно разумное существо может не поверить другому; по его словам выходило, что обман – свойство скорее высших животных, а не мыслящих существ. И человек понял, что не надо выставлять напоказ свое недоверие.

– Значит, твоя раса покинула материнскую планету? – спрашивал он.

– Твоя тоже, – резонно отвечал чужак.

– Я не о том! Твоя раса эволю… тьфу, развилась настолько, что больше не нуждается ни в планетах, ни в кораблях?

– Да, и уже очень давно.

– Почему же она не властвует над Галактикой?

– Власть? Зачем?

– Ну как… – Человек растерялся. – Ну… так вроде полагается. А как иначе? Чем умнее, тем могущественнее. Надо же где-то применить это могущество!

– Кажется, я понимаю, какую власть ты имеешь в виду. Так и было в те времена, когда еще не существовало материнской планеты твоей расы. Довольно давно.

«Да уж, – подумал человек. – Не вчера».

– А почему кончилось?

– Неинтересно.

– Как это?

– Мы освоили тысячи планет. Это было просто. Скучная задача, лишенная перспективы. Разрастание вширь, но не движение вверх. Тогда мы направили энергию созидания на самих себя и изменились. Мы оторвались от планет и стали подлинно космической расой с новыми целями и горизонтами. Мы научились жить неопределенно долго. Мы были счастливы.

Чужак не нуждался в дыхании, но человеку почудилось, что он вздохнул.

– А потом?

– Мы стали слишком счастливы. Это плохо. Хотя для них – хорошо.

Пришлось долго переспрашивать, прежде чем удалось догадаться: «для них» – это для тех, кто, забавляясь, пинал ремонтную капсулу в открытом космосе.

– Почему для них – хорошо?

– Так им кажется.

– А для кого тогда плохо?

– Тоже для них.

– Но они так не думают?

Ответ огорошил:

– Они вообще уже не думают.

– Почему? – тупо спросил человек.

– Они счастливы.

В тот день разговор на том и кончился: коллоидный чужак растворился в воздухе, вероятно, от огорчения, а человек принялся складывать услышанное в какое-то подобие единой картины. Получалось так себе.

– Что тебе непонятно? – спросил чужак при следующей встрече.

– Черт его знает, – признался человек. – Эти твои сородичи… Родились, развились, достигли всего, чего хотели, обрели даже бессмертие – и сдулись. Вроде все логично, но как-то… странно. Что-то не так. Значит, разум для них – вроде рудимента?

– Неточность. Он и есть рудимент. Потенциально имеется, но не используется.

– Это возможно?

– Да. Твой рассудок протестует?

– Еще бы!

– Значит, ты недостаточно разумен. Другие представители твоей расы такие же?

– М‑м… пожалуй, да. – Человек решил не обижаться. – В каком-то смысле. Но мы не дураки!

– Тогда радуйтесь. У вас еще многое впереди. Вы в самом начале пути. Но не заглядывайте слишком далеко, вам не понравится.

– Во многой мудрости много печали?

– Кто это сказал?

– Да так… один человек.

– Один человек действительно не дурак, – благожелательно заметил чужак. – Может быть, даже двое. Те представители твоей расы, кого я знал до тебя, были глупыми и дикими. Они мертвы.

– Ты их убил?

– Я не стал их спасать.

– Кто убил их? – Этот вопрос хотелось выкрикнуть, но человек произнес его почти шепотом.

– Другой дефектный представитель моей расы. Я не остановил его.

– Ты позволил убить их, потому что они были глупы и дики?

– Да.

Еще бы не позволить, подумал человек. Можно себе представить, что тут творилось, когда каторжникам стало ясно, что никто и никогда не вернется за ними! Тут бы каждый позволил, кроме какого-нибудь дурака-гуманиста. Но такой дурак погиб бы первым.

– И твой сородич убил их за это…

– Нет. Мой сородич дефектен, я уже сообщил тебе об этом. Ты невнимателен. Мы все здесь дефектные, но дефекты бывают разные.

– А твой? – спросил человек, подозревая ответ.

– Возможно, какое-то подобие разума…

– Подобие разума – действительно дефект, – съязвил человек, но чужак вряд ли знал, что такое сарказм. Он заговорил, и картина начала обретать стройность.

Раса чужаков явилась в Астероидную систему за миллионы лет до того, как далекие предки человека расстались с хвостами. Рои коллоидных тел, неуязвимых для жесткого излучения и ударов микрометеоритов, пересекали систему во всех направлениях, играя с небольшими космическими глыбами точно так же, как дельфины еще уцелевших земных морей играют с какой-нибудь плавающей доской или кокосом. Чужаки были счастливы, а зачем нужен разум, если есть счастье? С этим утверждением согласился бы наркоман, принявший дозу, но коллоидным чужакам не нужны были наркотики. Влево! Вправо! Вверх! Вниз! Кувырок! И дать тычка вон тому метеороиду (или ремонтной капсуле), чтобы штуковина закрутилась волчком! Весело…

Бывшие хозяева Галактики, а ныне просто счастливые космические животные, они почти не заметили вторжения людей в систему. А люди не заметили их. Людей интересовали крупные планетоиды для создания поселений и рудные тела. Люди проклинали Астероидную систему – для чужаков она была родным домом. И кто тут был чужаком?

Лишь в одном их интересы могли пересечься: изредка в стае космических дельфинов появлялись дефектные особи. Иные теряли способность летать из-за фатального стечения обстоятельств, а у некоторых давала сбои психика, что в конце концов приводило к тому же. В стае им не было места, а убивать их мешали атавистические остатки морали, превратившиеся в рефлекс. Что делают с отходами? Их перемещают на свалку. Дефектных особей чужаки препровождали дружескими пинками на тот или иной худо-бедно подходящий астероид, где те в принципе могли найти пропитание. Подходящих астероидов было мало в процентном отношении, зато много в абсолютном. Скол, обнаживший жилы радиоактивных руд, оказался как нельзя кстати. Миллионы лет назад этот астероид стал местом вечной ссылки для дефектных чужих.

Место ссылки редко бывает курортом. «Вероятно, разум возникает – если вообще возникает – лишь в некомфортной среде», – предполагал чужак. Смертность среди дефектных с самого начала была велика. Но они размножались. Тяжелые условия жизни спустя множество поколений пробудили мысль – не у всех, лишь у некоторых. Мысль получила новый толчок с приходом людей; когда же те покинули астероид, оставив в его недрах глубокие норы, дефектные переселились под поверхность. Кое-какой словарный запас чужого, свернутые шеи «забытых» каторжан и нацарапанное на стене слово «призраки» давали представление о первых шагах новой цивилизации.

– Я понимаю, что такое жестокость. Но разве твои далекие предки поступали иначе?

Пришлось кивнуть: не поступали.

– В том числе с теми животными, которые не годились в пищу?

– Меня там не было, – огрызнулся человек. – Хотя… ты прав, наверное.

По словам чужака, в жилые ярусы колонии, кроме него, время от времени наведывался лишь Опасный – один из тех дефектных, в ком еще только начало пробуждаться подобие разума. Тысячелетний ребенок мог свернуть человеку шею просто из любопытства. Дети – великие экспериментаторы. Опасного собрата чужой брал на себя.

При следующей встрече он уже стал Другом.

* * *

– Дальше.

– М‑м… кажется, я рассказал все.

– Все ли?

– Прошу прощения?

– Когда ты запустил реактор, помимо прочего автоматически включились обе системы наблюдения – стандартная и специальная. Ты довольно изящно вывел из строя стандартную систему, о чем умолчал. Если бы она была одна, тебе, вероятно, удалось бы избежать подозрений. Но специальная система продолжала работать. Работник твоего уровня и не должен был знать о ней. Спасатели, снявшие тебя с астероида, прихватили и записи, они у нас. Твои контакты с чужими выявлены и задокументированы, так что советую прекратить изображать тупоумного. Рассказывай начистоту. Имей в виду: у нас не беседа, а допрос.

– Допрос?

– Да, и тебе лучше чистосердечно признаться прямо сейчас, пока тобой занимается отдел внутренней безопасности фирмы, а не флотская контрразведка. Ну?

7

Прошел год ожидания, начался второй. В Астероидной системе земное время было абстракцией, а уж тут и подавно. И все же человек аккуратно выцарапывал на стене черточки, соответствующие каждым прошедшим стандартным суткам. Много раз он поднимался наверх, чтобы проверить работу маячка. Тот исправно посылал сигнал бедствия. А помощь все не шла.

Друг сдержал слово: Опасный больше не появлялся, и человек свободно ходил по колонии, не опасаясь за свою жизнь. Друг сопровождал человека, когда тот задумал спуститься в шахту, и оберегал его от случайностей. Слетались тени. Человек догадывался: не будь Друга, он не вышел бы отсюда живым. Его просто разобрали бы на части из любопытства. Возрождающаяся цивилизация чужих была дикарской, чисто детской в своем восприятии мира. В ней сосуществовали мудрецы местного масштаба наподобие Друга, отморозки вроде Опасного и просто дети, годовалые и тысячелетние, по преимуществу любознательные и не доросшие до понимания, что жестоко, а что нет.

– Вы ведь размножаетесь, – выпытывал человек у Друга. – Почкуетесь, да? На астероиде живет уже не первое поколение. Наверное, и не сотое. Неумение летать в космосе – оно что, передается по наследству?

– Бывает и так, – соглашался Друг. – Но дело не в том. Нам не нужно уметь летать без кораблей. Научимся – и конец нам. Станем безмозглыми счастливчиками, такими же, как те. – Следовал пренебрежительный жест, очень похожий на человеческий. С каждой новой встречей Друг все точнее копировал людские повадки, не говоря уже о внешности. Теперь он не вплывал в машинный зал в виде темного облака, а свободно заходил, копируя скользящую походку человека, привыкшего жить при малой силе тяжести. Ни дать ни взять – дежурный техник, даже одежда похожа.

– Тогда вам рано или поздно станет тесно на астероиде, – настаивал человек.

– Скорее рано, – соглашался Друг. – Наша жизнь непроста. В тепличных условиях разум не возродился бы. У нас есть смертность. Но нас понемногу становится больше. Когда-нибудь мы вновь сможем стать разумной расой, повторить попытку. Но не здесь.

– Почему?

– Слишком тесно.

– И что же делать?

– Переселяться.

– Хорошенькое дело! Как?!

Друг загадочно смотрел на человека и не отвечал.

– У вас ведь нет даже самого завалящего корабля. Моя капсула не годится. Здесь вы не сможете создать ничего похожего на корабль, старайтесь хоть миллион лет. Для второй попытки вам нужна настоящая планета. – «Такая, которая не нужна людям», – мысленно добавлял он. – Допустим, она где-то имеется. И как же вы собираетесь достичь ее?

– Пока никак, – загадочно соглашался Друг, едва заметно делая ударение на «пока».

На третьем году ожидания человек смирился с тем, что останется на астероиде навечно. Приняли ли там, в обитаемой части системы, сигнал маячка? Наверняка. Без сомнения, идентифицировали космическое тело, с которого идет сигнал. И махнули рукой. Кто он такой, этот бедствующий, – топ-менеджер, что ли? Член совета директоров крупной компании? Уникальный специалист, замены которому нет? Увы – всего лишь обыкновенный ремонтник, каких много. Он даже не из Астероидной системы, а гастарбайтер с Земли на контракте… который, кстати, уже истек. Такую человеческую букашку проще списать, нежели спасать. Ничего личного, просто экономическая целесообразность.

Ненависть вскипала, она крепла с каждым днем, а тоска по дому мало-помалу притупилась. Земля? Там нечего ловить, там жизнь пролетит в нищете и ничтожности. Тот, кому хорошо на Земле, не завербуется на работу в Астероидной системе. Да, он был толковым ремонтником, но, если разобраться, всего лишь инструментом в чужих руках. Никаких шансов продвинуться, стать тем, от кого что-то зависит, оставить по себе память… Он никогда не желал многого, он плыл по течению и лишь теперь начал задумываться: жизнь – зачем она? Разве не для того, чтобы сделать что-нибудь такое, чего не смогли другие?

Смутно припоминалась легенда: в давние времена какой-то тип поджег какой-то храм, дабы увековечить свое имя. Вот придурок. Однако жить без цели и смысла, с каждым бесполезно прожитым днем приближаясь к могиле, – лучше ли?

Иногда снилось земное: шелест листвы на ветру, плеск волн, крики птиц. Женщины не снились: в Астероидной системе они всегда были в дефиците, и гастарбайтерам во избежание разборок на весь срок контракта вживлялась капсула-либидофаг. Она исправно действовала.

Со временем перестала сниться и Земля.

Времени подумать и покопаться в себе хватало с избытком. Человек узнал о себе новое: он не просто скромный рядовой индивид, он – абсолютное ничтожество. Не такое пыжащееся, как тот поджигатель, не с манией величия, но с того не легче. Все равно ничтожество. Оно не в силах изменить мир, опираясь только на себя, потому что нет там опоры. Оно может совершить поступок, только если ему выпадет редкий шанс.

На третьем году ожидания появилось ощущение: шанс выпал. Можно ухватиться за него и что-то изменить в этом мире. Мысль зародилась, когда Друг в очередной раз принял человеческий облик, добившись неплохой детальности.

Прозвучавший вопрос был закономерен:

– А меня скопировать можешь?

– Конечно.

– Покажи.

Друг показал.

– Это я так выгляжу? – Разочарование не удалось скрыть.

– Я тоже не красавец, – был ответ.

Человек нервно хихикнул.

– Знаешь, я не могу это оценить. Вы для меня все на одно лицо. Вот если бы я был, к примеру, одним из вас…

Сказал просто так – и не поверил, обидев Друга, когда тот чисто по-человечески пожал плечами:

– Это можно устроить.

– То есть?

– Мы дефектны, это так. Мы – отходы. Но мы отходы великой погибшей цивилизации, и у нас впереди вторая попытка…

* * *

– Ничего я вам не скажу. Мой контракт истек.

– Продлен. В нем есть соответствующий параграф. Я вижу, ты до сих пор не осознаешь своего положения. Держись за фирму, пока она держится за тебя. В контрразведке за тебя возьмутся иначе, уж я-то знаю. Там ты выложишь все. Ты ведь разумный человек и должен понять: Лига до сих пор не смирилась с тем, что Астероидная система досталась Унии Двенадцати Миров и Земной Федерации. А Уния не смирилась с тем, что Земля отжала у нее Астероидную систему. Положение напряженное. То и дело разоблачают шпионов. С тобою цацкаться тоже не станут. Усвоил?

– Я не шпион.

– Мне наплевать. Рассказывай о чужих.

– Они тоже не шпионы.

– Разберемся. В любом случае они претенденты на собственность Земной Федерации и отчасти нашей фирмы. Администрация всполошится, а контрразведка и подавно. Так что если ты не желаешь себе зла – выкладывай, что знаешь. И все будет хорошо.

– Что вы собираетесь сделать с ними?

– Там посмотрим. Возможно, их удастся пристроить к делу. Работы в шахтах много. Докажут полезность – будем использовать. Станут мешать – ну что ж, придется устранить помеху… Э! Что это с тобой?.. Сюда! На помощь! На по…

Сгорбленная человеческая фигура перед сотрудником отдела внутренней безопасности внезапно потемнела, выпрямилась, увеличилась в объеме и расплылась в косматое темное облако. Быстрее, чем дознаватель успел вскочить со стула, облако выпустило два отростка, и схваченный захрипел и задергал ногами. Затем послышался негромкий хруст. Бросив обмякшее тело, облако стремительно вытекло в дверь, минуя ворвавшуюся охрану, и дальнейший его путь проследить не удалось. Известно только, что в тот же день с космодрома был угнан грузопассажирский корабль среднего класса и исчез в неизвестном направлении.

Два месяца спустя исследовательский корабль «Дрейк» достиг заброшенной колонии на одном из астероидов внешнего пояса. По каким-то причинам экспедицию сопровождал отряд превосходно вооруженных бойцов. Ни на поверхности астероида, ни внутри колонии, ни в мрачных глубинах шахт, куда забирались отважные исследователи, им не удалось обнаружить ни одного живого существа. Лишь на потолке машинного зала был замечен нацарапанный рисунок, смахивающий на детский, а на стене красовалась короткая непечатная фраза.

Александра Давыдова. Звездочка для героя

– Не надо бояться, – говорил отец, надевал мне очки ночного видения, и мы вдвоем заглядывали под кровать. Под ней никого не было. – Настоящие чудовища могут жить только внутри человека.

Он легонько похлопывал меня по груди.

– Они есть внутри всех? И у тебя тоже?

Отец кивал. Стащив очки с носа, я не видел этого в темноте каюты, но представлял, как он медленно наклоняет голову.

– И у меня. И у тебя. Но ты предупрежден, значит, сможешь держать его взаперти.

Наверно, другой отец выбрал бы другие аргументы. Например, «ни один монстр не проберется на космический корабль мимо охраны». Или «это тебе не дикая планета, если ты на одном из бортов флота – ничего страшного не случится».

Но время показало, что мой отец был тогда прав.

* * *

Через пятнадцать лет, когда я поступал на факультет «психо», на собеседовании спросили

– Почему вы решили пойти именно сюда?

Я пожал плечами:

– Интересно, что творится у других в голове.

И не назвал главную причину. Я хотел как можно больше знать о внутренних чудовищах, чтобы с каждым годом все лучше укреплять свою клетку. И научиться уворачиваться от чужих тварей, если вдруг они сорвутся с поводка.

В замкнутых коридорах и каютах кораблей, что давно уже стали для нас настоящим домом, тараканы в чьей-то несуразной голове грозили стать общей проблемой. Особенно на длинном маршруте. Именно с этими тараканами учили разбираться в «психо». Определять искру безумия в глазах – будь они человеческие или не совсем. Трактовать ее опасность. И вовремя принимать меры.

* * *

Окончив «психо» с отличием, я получил распределение в ксено-корпус. И был твердо уверен, что отцовские слова помогут мне справиться с любой ситуацией. Ни на секунду не забывал о том, что главная опасность таится именно внутри.

Расколоть скорлупу, проникнуть под кожу, под чешую, под броню, заглянуть поглубже – каждый контакт был вызовом. И каждый убеждал меня в том, что выбранный путь самый правильный. Посмотри в душу. Опиши чудовище. Занеси его в каталог. Сделай пометку, можно ли пускать чужака на борт наших кораблей. Отметь степень его безумия по шкале «психо». Проследи, чтобы охрана соблюдала твои рекомендации. Принимайся за следующего.

И… нет, нет, нет, хватит говорить, я не могу больше, замолчите!.. как же я ошибался.

* * *

Когда торговая миссия раскошеливается на ксено-пси-холога, это может значить что угодно. То ли у них слабый переговорщик, то ли ищут, на кого переложить ответственность, если сорвется сделка, то ли уже обожглись один раз и теперь на воду дуют, то ли планета с кодом ХХ – я называю его ксено-в-квадрате, – повышенный коэффициент чуждости гуманоидов.

Когда торговая миссия нанимает двух психологов, стоит насторожиться и не заключать контракт сразу, каким бы выгодным он ни выглядел. А вместо этого поискать в базе все данные о планете – да и о секторе в целом. Скорее всего там обнаружатся агрессивные аборигены, которые сидят на груде драгоценностей и ни в какую не соглашаются с ними расстаться. Подкрепляя свое нежелание регулярным отстрелом приближающихся кораблей.

А вот когда торговая миссия нанимает сразу трех специалистов, каждого с опытом работы в «горячих» системах, дело явно пахнет жареным и очень большими деньгами. Согласиться на такую работу можно либо от безысходности, либо если ты действительно один из лучших спецов в галактике. Вроде меня.

Но все равно, прежде чем лететь на Алиру, мы с ребятами выжали из сети все данные и даже чуть больше. Относительный «свежачок», гуманоиды класса Х, ни одного случая агрессии по отношению к людям, однако торговые переговоры ни разу не увенчались успехом. Притом что координаторы торговой миссии после первичного анализа готовы были принять чужаков на борт. Они сами были, безусловно, мирными – как и их планета.

Мягкий климат, не требует ношения полного скафандра – только дыхательная маска, хищной фауны и флоры не выявлено. Три плодотворных исследовательских рейда. «При готовности местных жителей к сотрудничеству можно рассмотреть как туристический объект». Курорт, просто курорт.

Правда, картину несколько портили данные о регулярных столкновениях между аборигенами. То ли клановые войны, то ли борьба за территории. Они начинались всегда внезапно и были довольно кровавыми, однако ни разу не затронули ни ученых, ни торговцев.

– Должен быть подвох, – бормотал Ларри, укладываясь в капсулу транспортника и поправляя наушники. Его внутреннее чудовище изрыгало недоверие по любому поводу и питалось музыкой, в основном тяжелым роком. – Только вот какой?..

* * *

– Я поняла, – Кира продолжила разговор через три недели после того, как мы вышли на орбиту вокруг Алиры и приступили к работе. Она помнила все аргументы, слова и оговорки из бесед на пару месяцев назад. Пожалуй, ее внутренний зверь питался нитью разговора и ликовал, когда удавалось подловить потерявших ее собеседников. – Главный подвох этой планетки в том, что мы разжиреем и потеряем бдительность. А потом во время других миссий будем крутить носом, вспоминая этот праздник.

Я медленно кивнул, просматривая заметки, сделанные за день. Их было до обидного мало, и они почти ничем не отличались от вчерашних.

– Представь, что это отпуск, за который еще и неслабо платят, – усмехнулся Ларри.

Правда, мне уже казалось, что деньги торговая миссия платит нам за битие головой об стенку. С заведомо нулевым результатом. Пусть и в роскошных декорациях.

* * *

Местные были красивы, как черти. На вид не слишком отличались от землян – разве что чуть повыше, с широко расставленными белесыми глазами и удлиненными конечностями. Мужчины мускулистые и широкоплечие, с широкими подбородками. Женщины изящные и хрупкие, с невыразимо правильными чертами лица, длинными блестящими волосами и гордой осанкой.

Когда мы в первый раз спустились в их поселение с торговцами, я решил, что нас привели на местный праздник. Богатые ткани и – как их там называют? – драпировки, мундиры с начищенными эполетами, знаки отличия на груди у мужчин, нити ожерелий в декольте у женщин. Но ни одной улыбки, ни шепотка, ни смеха в углу, ни шуток, ни следа эмоций на лицах.

К концу вечера я понял, в чем проблема торговой миссии. Должно быть, переговорщики провалились по всем фронтам, пытаясь работать привычными способами. У них ведь как заведено? Отловить эмоцию, надавить, сманипулировать, впарить вкусную наживку, да еще и провернуть сделку так, чтобы чужак по итогам остался счастлив. Мол, какой я молодец, обвел людского торговца вокруг пальца.

Эти же… у них не было ни следа эмоций. Из их глаз не глядели чудовища. Их не на чем было ловить. Задача явно не по зубам переговорщикам – недоучившимся психо-ремес-ленникам, которые обошлись коротким курсом обучения и урезанным арсеналом приемов. Значит… Я сидел на террасе центрального коума и слушал, как в кустах шебуршат и попискивают существа, вида которых я не мог пока вообразить. Ветер шелестел в верхушках деревьев, из глубины коума слышался смех Киры, и церемонно, через регулярные промежутки времени, звякали друг о друга стаканы из толстого оранжевого стекла в руках местных.

Зонн. Значит, они научились прятать зверей совсем глубоко, намного глубже, чем мы. Зонн. Но если попытаться… Я сжал кулак, потом расслабил пальцы и посмотрел на ладонь. На коже один за другим проступали красные полумесяцы, следы от ногтей. Зонн. Если я расколю хотя бы одного, то смогу занести в каталог не только новое чудовище, но и самую лучшую клетку из всех, что видел до того. Зонн.

Однако спустя три недели я был уже не столь уверен в успехе. Зато стал злее, точнее в формулировках и безжалостнее. Порой мне казалось даже, что я готов перейти грань слов и начать действовать так, будто мы в «горячем» секторе. Силовые методы иногда позволяют достичь большего, чем самые хитрые психотесты, приборы интразрения и эмпатические гаджеты.

Пожалуй, я бы сорвался. Тайком. Без свидетелей. Наши этики потом черта с два раскопали бы что-нибудь. Если бы только моим контактом был мужчина…

Однако ее звали Лиик. Существо с кроткими глазами цвета черного жемчуга, с длинными молочно-белыми пальцами – когда я протягивал руку для приветствия, она мягко касалась ладони, и меня передергивало, как будто внутри Лиик жило не чудовище, а электричество. Она говорила певуче и медленно, то и дело отводя от лица длинную серебристую прядь. Складывала тоненькие лодыжки крест-накрест, послушно кивала, отвечая на все мои вопросы – даже самые неудобные, – и никогда не улыбалась.

Возможно, алирцы не понимали шуток. Или делали вид, что не понимают.

* * *

По итогам нашей работы вырисовывалась довольно странная картина. Социум аборигенов представлял собой одновременно жесткую и гибкую схему. Причем вот эту точку гибкости, перехода из одного модуса в другой, мы никак не могли отследить.

Родовые линии прослеживались четко по сходству и вежливым именованиям, однако, едва научившись ходить, алирцы начинали перемещаться между семьями. Или оставались в своем родном доме… На вопрос «почему так происходит? от чего зависит?» Лиик отвечала: «Надо». И ни слова больше.

У них были жесткие функциональные страты: коуминэ – хранители домашнего тепла, ерре – возжигатели пламени в душах, тоффа – хранители богатства и лисс – воины-защитники. Первых никто не видел за пределами родного селения, последние никогда не расставались с оружием. Однако в какой-то момент «никогда» заканчивалось, и бывший воин отправлялся на кухню или в рудники, преумножать богатство своего народа. А говорливый ерре-жрец подхватывал тонкий кинжал из тусклого металла и отправлялся в соседнее селение резать горло бывшим «друзьям». На вопрос «как меняются роли?» Лиик отвечала щелчком пальцев. Громкость щелчка всегда была одной и той же. Тональность «надо» не отличалась от вчерашней и позавчерашней. Казалось, что Лиик действует не по внутреннему побуждению, а по шаблону, и между моим вопросом и ее ответом нет никакой прослойки в духе «сначала мне надо придумать, что сказать».

У меня не было ни единого повода заподозрить ее во вранье. Или она врала настолько виртуозно, что я не мог этого распознать.

По ночам, лежа и глядя в потолок каюты, я размышлял, какой из раскладов лучше. Хотя оба были так себе. Либо мне как профессионалу место на свалке, либо торговая миссия зря тратит деньги и надеется на нашу помощь. И тут нужны не ксено-психологи, а академический филиал для изучения нового типа нервной системы без нервных проявлений. Притом что я стабильно получал записи электрических импульсов при регистрации работы ее мозга.

Знаете, это как анекдот. Видишь мысль? Нет? А она на самом деле есть.

И драгоценное колье на груди издевательски поблескивает.

* * *

Торговцы были готовы отдать что угодно за эти камушки. Они меняли цвет в зависимости от времени дня и настроения человека, который подходил поближе. Алирцы позволяли прикасаться к своим драгоценностям, и этого хватало для того, чтобы почувствовать, как подушечки пальцев чуть покалывает, а на душе становится очень спокойно. Как в детстве, когда ты изучил все темные угля под кроватью и точно знаешь, что чудовища там нет.

Однако аборигены отказывались отдать на эксперименты хоть один камень. Отказывались давать их в руки. Боялись, что мы украдем их?.. Возможно, торговцы совершили ошибку в самом начале, попытавшись утащить украшения силой? Глава миссии клялся, что нет. Зная цену его слову, я бы не поставил даже полпальца на то, что тот говорит правду.

А жаль. Возможно, именно в камнях скрывался ключик для разгадки.

Возможно, именно они позволяли прятать чудовища настолько глубоко, что тех не было видно совсем.

* * *

Короче, я несколько дней подряд жевал сопли и размышлял, что сделает Лиик, если силой снять с нее ожерелье. В итоге Ларри оказался решительнее и – главное – удачливее меня. Иногда плохой сон может сыграть на руку. Особенно если это не банальный кошмар, а бессонница, которая гонит тебя ночью вниз на личном челноке и заставляет бродить вокруг торговой базы, наслаждаться пением цуррикйетов. Тех самых, что я услышал в первый день – четырехкрылых желто-алых птиц размером с ладонь.

Ларри вынырнул из кустов, словно местный дух, и потянул меня за рукав.

– Быстрее, – сунул мне в руку шокер. – Может, успеем.

Я не стал переспрашивать, а молча бросился за ним следом.

Из леса на окраине деревни слышались крики.

– Начали драться, потом отступили., – Ларри бежал по темной тропе, перепрыгивая через корни деревьев. Может, он и забывает иногда нить беседы, но если разведал местность – вернется по собственному следу даже с завязанными глазами. – Там трое убитых. И один живой. Чужак. Если мы утащим его…

– То тела долго не хватятся. – Я оскалился. Удачная мысль. Утащить алирца на орбитальную базу и расспросить как следует. Потом вернуть вниз. Хотя, раз он раненый… То можно и не возвращать. Вдруг умрет во время расспросов? А что, вполне возможно.

– Вот! – Ларри затормозил на краю поляны. Здесь было светлее, и видно, как горбатая груда тряпья ползет в сторону, под защиту деревьев. Шум драки приближался.

Я в три прыжка оказался рядом с алирцем, перевернул его на спину и рванул за отвороты мундира, поднимая вверх. Он коротко всхлипнул, и что-то холодное и острое впилось мне в щеку.

– Подхвати ноги. – Я перехватил парня поудобнее, потом прислушался и выругался. Опустил тело на землю. – Черт. Он сдох, что ли?

Ларри вынырнул из-под моей руки, пошебуршился внизу.

– Вот дрянь. Мы что, зря сюда спешили…

И тут дернул меня за рукав, роняя в траву.

Из леса на нас выкатились крики и шум драки. Алирцы резали друг друга быстро и деловито. Кричали только в тот момент, когда собирались сдохнуть, ножами орудовали яростно. Черные силуэты танцевали в серебряном свете. Между облаками плыли три мелкие луны – местные называли их Ожерельем, – и средняя наливалась лиловым.

– Что пялишься? – огрызнулся на небо Ларри и пополз в сторону от бойни. Я следом. Не потому что боялся, а потому что нечего потом читать в планетарных отчетах «участие землян в местных конфликтах недопустимо».

* * *

Щека саднила все сильнее, я поднял руку к лицу и нащупал острую многоугольную хрень вроде боевой звездочки. Потянул ее наружу. Хорошо, что маску не пробила, а о том, не заразился ли чем, подумаю позже…

Звездочка выскользнула из окровавленных пальцев и скользнула по щеке, потом, будто приклеенная, – по шее, за ворот костюма. Я потянулся за пазуху, нащупывая колючую дрянь. И вдруг обернулся, внезапно, неосознанно, как будто меня толкнули, ударили, отоварили кулаком по голове.

По поляне бежала Лиик, за ней еще две коуминэ из селения – не знаю, как я узнал их в этой круговерти теней, в лунных брызгах. А за ними – чужие лисс. Они были все ближе. Ближе.

Я кувыркнулся в сторону, не глядя, потянулся к ближайшему трупу и подхватил его кинжал. Лиссаль. Я будто услышал это название, а шипение Ларри потонуло в накатывающем пении битвы. Я встал и бросился на чужих лисс. Два взмаха, крест-накрест, крутануться, рубануть под колено, толкнуть плечом, прыгнуть сверху, сломать и бить, бить, бить, метить лиссалем точно в грудь, чтобы ожерелье не отражалось, не глядело на хооной своим глазом войны. Нет иной чести для лисс, нежели положить врага. Нет иного смысла в этом бытии, пока цвет глаза не поменяется. В ушах будто бился пенный прибой, кровь стучала в ушах.

Через мгновение… над краем леса уже разгоралось оранжево-зеленым светом утро, все было кончено. Я стоял на краю деревни, весь в грязи и крови – чужой крови, – и коуминэ обнимали меня. Лица их были спокойны, но сердца пели. Я слышал эхо их слов.

Кажется… Я тряхнул головой. Кажется, ночная вылазка все же принесла плоды. Теперь – я был железно уверен в этом – мы сумеем договориться.

* * *

Сделка состоялась в середине дня. Я чувствовал себя выжатым досуха. Первый раз в жизни казалось, что внутри не осталось слов, что если я раскрою рот еще раз и начну говорить, послышится не человеческий голос, а тихое скрипение механизма, пришедшего в негодность. Но приходилось раз за разом, соблюдая торговую доктрину, проговаривать условия.

Да, алирцы действуют по доброй воле.

Да, они согласны работать с нашей миссией и не подпускать чужаков.

Да, первая партия товара готова. Можно забирать на орбиту. Да, их представители-тоффа готовы отправиться с нашими и вступить в переговоры о присутствии на бортах торгового флота.

Приложенные к сканеру пальцы местных… и горстка драгоценных камней перекочевала в загребущие руки наших торговцев.

Я улыбнулся бы, но сил не было.

Хотя гордиться-то есть чем. Именно я. Я это сделал. Добился. Нашел ключ и забрался им под кожу.

«Отправляем первый рейс сегодня же», – а вот и главная награда. Весомое признание моего успеха.

* * *

Вернувшись на орбиту, я завалился на койку и закрыл глаза. Сосредоточился на биении сердца, замедлил ритм, начал отслеживать, как кровь пульсирует в кончиках пальцев на руках и ногах. Но вместо того чтобы медленно погрузиться в медитацию, я то и дело всплывал на поверхность. На краю слуха все время слышался звон. Сначала тихий, будто какое-то насекомое незнамо как проникло на корабль – специально, чтобы не давать мне спать. Потом громче, как пение цуррикйета. Потом как набегающая волна.

– Хватит! – не выдержал я и сжал кулаки. Сон ушел. Смылся. Оставил на берегу тело, изнывающее от усталости.

«Что?» – раздался вопрос внутри головы. Звонкий, будто удар стеклянным стаканом о стакан.

– Мне надо поспать, – продолжил я вслух, чувствуя себя несказанно глупо. Никогда не говорил сам с собой. Что за отходняк.

«Мы пытались думать с вашими хозяевами, но ваши хозяева молчали, – голос в голове продолжал. – Но мы видим, что вы сами думаете. Негодное тело. Мы думаем слишком громко».

– Кто это «мы»? – я задал вопрос и медленно выдохнул. Медленно потянулся к груди. Не такой уж я дурак, каким кажусь иногда. Или… такой?

Звездочка будто приросла к груди. Блестящая каменная штуковина, нагрудный знак отличия – из тех, что на мундирах носили все лисс в селении.

– Мы лисс, – прошелестело в ушах. – Лисс не задает вопросов. Лисс не думает, а живет и умирает с честью. Мы слишком громкие. Нам надо заглушить нас…

Я вцепился в звездочку и тянул, тянул ее вверх, ломая ногти, но пальцы будто не слушались. Хотелось оставить попытки. Вместо этого встать, обхватить рукоятку лиссаля и лететь обратно в селение. Там наше место. Там живет народ хооной.

Тогда я заорал и вскочил с койки. Заметался по комнате – Ларри? Кира? – их не было, должно быть, отправились с миссией сопровождать груз…

И замер. Груз. Камни.

Я схватился за голову и застонал. «Отправляем рейс сегодня же». «Мы пытались думать с вашими хозяевами».

Пока я пытался разговаривать с телом, настоящий разум прятался в этих побрякушках. Пытался разговорить мои пуговицы или дыхательную маску, а может, наушники Ларри. Главная опасность таилась не внутри. Лиик была пустышкой. Внутри клетки не было чудовища. Чудовищем оказался ключ к клетке.

До двери я еще дошел, потом ноги подломились, и я пополз. Торговый флот. Если я не успею, они отправят их туда, где много людей. И продадут их. Пассажирам, ученым, капитанам кораблей, политикам…

Чуждый разум убедился в пригодности человеческого тела для того, чтобы им управлять. А если наложить их социальную структуру на сложившиеся флотские гильдии, то они получат не только марионеток из кожи, костей и мяса, но и огромный рой космических кораблей. Маленькие блестящие камушки нашепчут людям на ухо свою волю, а те разнесут ее по всему обитаемому космосу.

Меня даже не вспомнят как виновника этой беды. Потому что некому будет вспоминать. И… нет, нет, нет, хватит говорить, я не могу больше, замолчите! хооной, мы слишком громкие, хооной нет дороги к звездам, хооной лисс летит в селение, хоо… не знаю, на сколько меня хватит. Пока они не убили мое внутреннее чудовище.

Я громко расхохотался, закидывая голову, и первый раз в жизни позволил себе стать собой. Безжалостным, беспринципным, трусливым, готовым калечить, резать, убивать – хотя убивать и нельзя, но кто сказал, что нельзя об этом думать? – и идти к цели напролом. Ночное чудовище, которое пряталось от отца под кроватью, выскользнув из моей груди, оскалилось и зарычало.

Пришло время его выпускать, и мы еще посмотрим, кто кого.

– Мы слишком громкие! – заметалось в голове. – Cлишком! Хооной лисс…

Я зарычал, встал на четвереньки и пополз в рубку. Связаться, предупредить, остановить их. Я должен был успеть. Наверное.

Дотащившись до рубки транспортника, я уже почти ничего не видел от боли и не соображал. Искусанный язык едва ворочался во рту… хооной лисс не смеет, лисс не смеет ослушаться!.. поэтому я не стал ничего объяснять дежурному пилоту. Очнулся, уже разжимая пальцы на его шее.

Оттолкнул его тело и рухнул в кресло. Пробежал пальцами по панели управления. Чудовище внутри осклабилось и потянулось к аварийным боевым системам. Связаться? Предупредить? Да они сочтут меня сумасшедшим. Или даже если станут слушать… до их старта оставались считаные секунды. Я просто не успею.

Чудовище из-под кровати щелкнуло зубами и открыло огонь по цели. А может, мне это только привиделось. Ведь хооной лисс не смеет ослушаться.

Антон Первушин. Последний день Трехсотлетия Октября

Часть 1. Борьба в Эфире

Меня зовут Вилен Смирнов Четвертый. И это моя история.

Я жил на второй луне суперюпа Альбион. Ее называют Трехсотлетие Октября или просто Октябрь.

Наша луна – криптоколония. Юридически мы были независимой социалистической республикой. Фактически нами правил лорд Корбетт – чрезвычайный и полномочный посол Лондиниума. Запомнился он тем, что везде появлялся в викторианском женском платье с кружевами. Демонстрировал свою лояльность Ее Величеству Королеве.

Дагеры из числа камрадов планировали когда-нибудь посольство Лондиниума разрушить, а лорда Корбетта повесить на кружевах. Раз в две недели они собирались в колхаузе на проспекте Маркса, где свои планы лелеяли. Я туда тоже приезжал, но без энтузиазма. Работа у меня была такая. Агент-информатор или, как говорят на Лондиниуме, просто бонд.

Если быть откровенным, то не совсем просто. Я был бондом лорда Корбетта. И бондом Маэла Иванова Третьего, пионера среди дагеров. Главное, что я был бондом Эфира. И это спасло мне жизнь.

Раздача со станции в Левин-день шла по графику. С утра крутилась шарманка – свежий хит Зализы. Называется по первой строчке – «Ты моя бескрайняя звезда». Пошлость редкостная, но народу нравится.

Я всегда на стриме земные хиты пускаю. На них юзвери лучше клюют. Ведь Земля, по традиции, жадничает и культуру раздает неохотно. И тут у меня была фора перед другими эфэмами – сменяемые коды прямого доступа к ретранслятору на полярной орбите. Ими снабжал мистер Слотер – атташе по обмену и старший бонд по Октябрю. Поэтому в нашей экзосфере все земные хиты появлялись на моей станции раньше, чем у конкурентов, и с чистыми корневыми линками.

Каждый линк давал мне пенс прибыли. Такой доход позволяет жить безбедно или даже заделаться кулаком. Но есть нюансы. Интерес быстро падает, если юзвери видят, что на стриме сидит нейроб, а не живой человек. Поэтому я разбавляю шарманки лекциями. Обычно пользуюсь информационным поводом, а Левин-день – идеальный вариант для вещающего эфэма.

Лекцию я анонсировал заранее. В одиннадцать утра по долготе Гагарина сел в трейлере у микрофона, протестировал устойчивость канала. И приступил.

Сначала рассказал несколько исторических анекдотов о загадке ортопозитрония, мичиганской группе Рича и невозможном ведре. Потом перешел к Борису Левину. Он, как известно, разглядел в этом всем потенциал для новой физики и собрал первый эфирный передатчик. Конечно, была и дежурная шутка о граммофонной трубе.

Чтобы не влезать в дебри, которые сам не понимаю, я сразу перешел к следующему пункту. Левин создал детектор для регистрации эффектов, которые сопутствуют аннигиляции ортопозитрония. Однако тот ничего не регистрировал, лишь энергию жрал. Левин построил второй детектор. Почти такой же. И вместе они заработали.

Сегодня любой школьник знает, как изготовить раструбный приемо-передатчик для безынерционного энергообмена. Но в двадцать первом веке изобретение Левина сочли мошенничеством. Тогда он устроил показательный эксперимент. Принес первый детектор на конференцию в институт физики, а второй оставил дома под нагревательной лампой. Он не учел эффект кумуляции, который проявляется на малых расстояниях. Если верить легенде, после включения первого детектора взрывом разнесло здание института. Но мы не верим легендам, а смотрим на факты. Известно, что никто не пострадал. Значит, взрыв был не слишком мощным.

Все равно Левин попал под следствие по обвинению в терроризме, а суд над ним привлек внимание и стал шагом к признанию физики вне светового конуса. Потом энергообменные приемо-передатчики получили широкое распространение. На их основе начали формироваться сети, которые кто-то остроумно назвал Эфиром, а 12 марта по земному календарю, когда был проведен показательный эксперимент, эфэмы отмечают как праздничный Левин-день.

В конце лекции я напомнил юзверям, что благодаря открытию Бориса Левина появилась возможность передавать энергию на любые расстояния без потерь. Эфир изменил города, связь и транспорт. Сделал реальными звездолетные ковчеги. И спровоцировал войну невидимок, которая едва не погубила человечество.

Общими фразами я завершил выступление и запустил очередную шарманку. На этот раз – старые песни эпохи ковчегов. Они мне нравятся намного больше, чем свежие хиты. Особенно про «корабли, что ложатся на курс».

Потом я отключил микрофон и заглянул в чат стрима. Ожидаемо пришлось чистить его от спама нейробов, прорвавшихся сквозь программные фильтры. Хотя заслонка на входе у меня стоит качественная, куплена у землян, рекламные нейробы тоже умнеют, заставляют работать руками.

Первым на лекцию откликнулся Быстрый Ворчун. Он никогда не дожидается завершения, а начинает комментировать на пятой минуте. При этом обычно критикует, отсюда и прозвище, которое я ему присвоил. Ник у него, как и у всех вольных эфэмов без коммерческого стрима, цифровой. Указанные в профиле мужской пол и возраст тридцать плюс, возможно, соответствуют действительности. Место жительства – экзосфера Геи, старейшая из освоенных.

По ходу моего выступления Быстрый Ворчун накатал полный дисплей комментариев. Например, заявил, что я специально подаю историю Левина так, будто бы тот разобрался в природе безынерционного энергообмена. В действительности ленинградский ученый нес ахинею! Физика вне светового конуса умозрительна, не имеет обоснования, провалена по всем контрольным экспериментам с расхождением на четыре порядка от теоретических величин. Создание работающего образца раструбного детектора было случайностью. Левину просто повезло. Он ткнул пальцем во Вселенную и получил результат. И хуже того, сразу показал своим последователям, что детектор можно использовать как оружие.

Я знаком с такой точкой зрения. Она распространена среди эфэмов, которые считают себя умнее других. Не спорю с ней, ведь не вижу предмета для спора. Ньютон тоже не понимал, как работает гравитация, что не помешало ему сформулировать свои законы. Но даже после Эйнштейна разве мы понимаем?

То же самое и с Левиным. Он пытался описать процесс через математику. Ошибся? Бывает. Кто-нибудь за триста лет сумел исправить его ошибку? Какой-нибудь великий физик на Земле, Марсе или Гее? Нет? Тогда и осуждать нечего. Технология работает и совершенствуется. Критикуете? Попробуйте сделать лучше.

За дисплеем Быстрого Ворчуна повалились восторженные стринги от местной школоты. Потом явилась Змеедевушка с Ультимы.

Такое прозвище я ей дал, когда она поделилась в чате, что на их ковчеге вымерли все любимцы, кроме пары видов неядовитых змей. Поэтому на Ультиме сложился целый культ ползучих гадов. Примерно как у нас вокруг кошек и крысок. Жизнь в тамошней экзосфере тяжелая. Она дальше остальных от Земли, почти тринадцать световых лет. Ковчег добрался туда полвека назад, еще не успел полностью разгрузиться. Звезда – красный субкарлик. Осваиваемая планета – суперзем-синхрон. Комфортная зона ограничена узкой полосой суши вблизи терминатора. Но зато там большое количество болот, которые после засевания земной флорой очень понравились змеям. Так что возникновение культа вполне оправданно.

Конечно, у меня никогда не было уверенности, что мои корреспонденты в реальности соответствуют своим профилям. Змеедевушка могла оказаться толстым обрюзгшим мужиком, бондом эфирной разведки Ультимы. Или неопределившимся подростком, который мечтает о карьере бизнес-эфэма. Впрочем, это не важно. Главное – Змеедевушка давала в чат разные неофициальные подробности о своей экзосфере, а в почте делилась закадровой политинформацией по принципу баш на баш.

После лекции она написала, что на Ультиме в ближайшие часы собираются отметить Левин-день грандиозной гражданской акцией. Все эфирные станции будут переведены в режим передачи поискового сигнала и направлены на экзосферу тройной звезды Омикрон Эридана, где находится легендарная планета Вулкан. Фронтмены Ультимы называют ее следующей целью экспансии.

Понятно, что акция совершенно бестолковая – вроде посылки сигналов инопланетянам в двадцатом веке, ведь на Вулкане нет эфирных приемников. Но символичная. Ультимцы считают себя передовым отрядом человечества. И собираются строить новый ковчег, когда смонтируют в своей экзосфере аккумулирующие разгонные блоки. По генезису там в основном германцы с Цереры, поклоняются Фонбрауну, верят в галактическую цивилизацию. Отсюда все идет. Только я сомневался, что у них получится что-нибудь путное. Мы, октябрята, тоже когда-то считали себя передовым отрядом, а потом пришлось отчаянно просить помощи у Лондиниума.

Школота стала бойко обсуждать готовящуюся акцию, а в чат пришел Тэтан Извещатель из экзосферы Ксену. Если судить по тому, что он пишет на открытых эфирных площадках, его можно принять за типичного служку Саентологической церкви. На самом деле он настоящий профессионал, уровня мистера Слотера. И вероятно, на своей планете занимает немалый пост в чиновничьей иерархии. Я понял это не сразу. Начал догадываться, когда увидел, как он ловко подстраивается под любой диалог, следит за реакцией собеседников, манипулирует. Потом он прямо предложил мне сделку – доступ к техническим архивам Ксену в обмен на сведения о дагерском движении. Я согласился. Ведь что такого злокозненного может учинить нам саентолог, который находится в двадцати световых годах?

Мы оба, конечно, хитрили. Я давал отрывочную информацию, ссылаясь на закрытость дагеров. Он предоставил мне доступ, который трудно назвать сколько-нибудь полным. Открывал архив частями, причем только те наборы файлов, которые сам определял своевременными. Но и этого оказалось достаточно, чтобы модернизировать наследственную станцию и чтобы камрады считали меня величайшим хакером всех времен.

Тэтан Извещатель поместил в чате комментарий к дисплею Быстрого Ворчуна. Он всегда начинал беседу как служка, по саентологической терминологии – преклир. И с ходу заявил, что Левин был стихийным оперирующим тэтаном высокого уровня постижения реальности, который дает возможность влиять на физические законы. Поэтому нельзя говорить, что физик ошибся. Могучим усилием духа он изменил саму Вселенную. Не имеет значения, соответствует введенный им в практику безынерционный обмен математическим формулам или нет. Оперирующий тэтан генерирует угодные ему феномены вне ограничений материального мира. Больше того, профаны не способны разглядеть творческий замысел целиком. Возможно, законы природы изменены для чего-то другого или для кого-то другого. И война невидимок была наглядным уроком, которым профаны продолжают пренебрегать.

Быстрый Ворчун начал отвечать. Но я не стал следить за их увлекательной дискуссией, потому что в почту свалились два письма.

Первое было от Змеедевушки. Она предлагала очередной обмен. Все эфирные станции Ультимы будут направлены на Вулкан, но через свою персональную она может организовать трансляцию в экзосферу Альбиона с видеозаписью происходящего празднества. Таким образом я оперативно получу эксклюзивный репортаж о самой масштабной акции в честь Левин-дня и могу распоряжаться им по своему усмотрению. От меня она хотела исходники нейробов управления комбайнами Сталин-пять.

Сделка, прямо скажем, не слишком выгодная. Наверняка не только Змеедевушка догадалась организовать прямую трансляцию праздника на Ультиме в Эфир. Впрочем, программный код сельских нейробов тоже есть варианты где достать. И я согласился. Больше из желания сохранить хорошие отношения, чем по острой необходимости. Открыл для Змеедевушки директ-канал для быстрой трансляции. И перешел ко второму письму.

В почте Тэтан Извещатель был сдержан и саентологическим жаргоном не пользовался. Он получил информацию из достоверных источников о подготовке Маэлом Ивановым Третьим активного мероприятия. Причем тот собирается действовать втайне от остальных дагеров. Маэлу будут нужны помощники, но из числа самых надежных. Скорее всего он обратится к камрадам, в которых не сомневается. Возможно, призовет вас, Вилен. Советую отклонить приглашение. Подробности в данном случае не важны и не нужны. Просто откажитесь.

Меня удивило письмо Тэтана. Он и раньше советовал. Но впервые проявил заботу о моей безопасности. Похоже, ситуация и впрямь серьезная.

Я действительно был близок с Маэлом, часто поставлял ему информацию. И выполнял конкретные задания. Например, установить контакт с тем или иным юзверем. Собрать досье на вольного эфэма или ганг. Получить коды доступа к эфирным дата-базам или архивам. Провести пропагандистскую акцию на стриме. За работу бонда Маэл платил либо пенсами, либо покровительством, что на Октябре немаловажно.

Не скажу, что у нас завязалась дружба, однако временами пионер дагеров поручал мне весьма деликатные дела, за помощью в которых не ко всякому родственнику обратишься. Поэтому выглядело логичным, что он захочет привлечь меня к операции по срыванию кружев с лорда Корбетта. Но почему я до сих пор ничего о ней не знаю? И неужели дагеры наконец-то решились на нечто серьезное?

Пока я раздумывал, что ответить Тэтану Извещателю, ожил радиослайд. Маэл оказался легок на помине. Он поздравил меня с праздником и попросил до двух пополудни прибыть в колхауз по важному делу. В тот момент мне показалось, что у Иванова напряженный голос. Впрочем, это могла быть иллюзия, порожденная письмом Тэтана.

Я ответил Маэлу согласием. Набил пару строк Извещателю с благодарностью за предупреждение. Поставил станцию на управление нейробом. И вышел из трейлера.

Погода была теплая и ясная. Мы были на дневной стороне Альбиона. Его темно-синий горб занимал почти всю западную часть неба. Лондиниум потихоньку нагонял нас, приближаясь к нижней конъюнкции. Хорошо были различимы детали его освещенного полушария – желтоватый Остров Королевы, который по форме напоминает тающего снеговика, и белая плотная спираль циклона над черным океаном.

В зените парил ястреб. Вокруг зеленели кукурузные поля. На дорогу вдруг выскочила большая одичавшая кошка. Посмотрела на меня внимательно. И снова скрылась среди стеблей.

Идиллия. Жаль, что этот мир в прошлом.

Я обычно вел эфирную трансляцию из пригорода, из лесополосы рядом с каналом Волга. По времени как раз около часа неспешной поездки до проспекта Маркса. Проверил уровень заряда у кара, свернул фотоодеяло, сел и отправился в путь. Никаких предчувствий не было, только легкое беспокойство.

Колхауз – одно из старейших зданий Гагарина. Времен отцов-основателей. Поэтому у него был довольно непривычный вид, ведь строили его из необработанных камней и жаропрочного материала спускаемых модулей. Получилась средневековая крепость с окнами-бойницами и куполообразной металлической крышей, которая тускло светится под солнечными лучами.

Официально в колхаузе проводил заседания Совет по культуре. Но все, включая посольство Лондиниума, знали, что бесконечные разговоры о нашей самости там служат прикрытием для дагеров – борцов с империализмом и за независимость нашей колонии. Мистер Слотер, конечно, мог потребовать от комиссара прикрыть лавочку. Он не делал этого, потому что резонно полагал: оппозиция на виду лучше оппозиции в подполье. Он заверил меня, что даже не стал размещать в колхаузе регистрирующую аппаратуру. Зачем? Маэл Иванов Третий ведь тоже не дурак. Если найдет подозрительное устройство, перебазируется в другое место. Мистеру Слотеру выгоднее нанять бонда. Или даже нескольких бондов.

Я оставил кар с трейлером на площади перед колхаузом. У парадного входа с декоративными колоннами, которые были изготовлены из посадочных опор-амортизаторов, меня дожидалась Накка Петрова Пятая – наша юная амазонка, которая училась на агронома, но все свободное время проводила в спорткомплексе. Издалека ее можно было принять за мужчину: высокая, широкая в плечах, мускулистая. Мы обменялись поздравлениями, потом Накка потребовала сдать устройства связи. Пришлось отстегнуть радиослайд.

Я поинтересовался, к чему такие предосторожности. Она ответила, что сегодня собирается узкий круг. Информация Тэтана Извещателя подтверждалась. Мне стало тревожно и любопытно.

Подошли еще двое камрадов. Мы поболтали о всякой ерунде типа видов на урожай. Минут через пять нас пригласили в конференц-зал. Всего собралось два десятка человек. Исключительно знакомые лица.

В президиуме под старинными портретами капитанов ковчега сидели Маэл Иванов Третий и его брат-сын Маэл Иванов Четвертый, который хоть и был совсем мальчишка, но пользовался авторитетом у дагеров. Говорили, что агрессивен и беспощаден. Он начал выступление первым. Встал и сообщил, что сегодня на посольский космодром прибыла глайдер-яхта Ее Королевского Величества. Под предлогом участия принца Ричарда и министра по делам Трехсотлетия Октября в праздничных мероприятиях. На самом деле на борту нет ни принца, ни министра. Вместо них прилетел неопознанный тайный советник, который должен вручить послу отзывную грамоту. Через двое суток лорд Корбетт вернется на Лондиниум. Это наш шанс, сказал Маэл Иванов Четвертый. Мы должны им воспользоваться.

Следом слово взял его брат-отец. Он заявил, что при смене посла всегда возникает ситуация относительного безвластия. В наших силах усугубить ее всеобщей стачкой. Но это только полдела. Мы планируем предпринять более решительные действия. Они связаны с риском для жизни и здоровья. Призываю вас серьезно подумать, камрады: готовы ли вы пожертвовать здоровьем или даже жизнью во имя независимости Октября? Тот, кто не чувствует в себе уверенности, пусть прямо сейчас встанет и выйдет. Он останется нашим камрадом, однако доверить ему детали второй части плана мы не можем.

Присутствующие начали переглядываться. Мне, конечно, было интересно узнать, что задумали Маэлы. И при других обстоятельствах я остался бы послушать. Но предупреждение Тэтана Извещателя после слов пионера дагеров воспринималось по-особенному. Если даже на Ксену знают о готовящейся тайной операции, то это не тайная операция, а фуфло кошачье. Провокация или засада.

Наверное, мне следовало сказать камрадам о том, что их план обречен на провал. Вместо этого я решил, что еще успею достучаться до Маэлов. Все-таки я бонд, а не пионер.

Встал и сказал, что ухожу. Дагеры ожидаемо заулюлюкали и засвистели. Накка издевательски закудахтала и изобразила плечами крылышки. Маэл-старший призвал к тишине и сдержанно поблагодарил меня за честность.

Я вышел из колхауза и какое-то время просто стоял на месте, щурился на солнце. Потом мое внимание привлек нарастающий гул винтов с севера. Я увидел посольский квадрокоптер. Он приближался на низкой высоте. Завис в трехстах метрах. И сбросил крылатую ракету. Я даже успел разглядеть ее блестящее стремительное тело и короткий раструб энергообменной боевой части. Со смертоносным изяществом ракета скользнула в узкое окно колхауза.

Каменные стены содрогнулись. Массивная входная дверь разорвалась в щепки. Металлическая крыша вспучилась с ближнего края. Одна из декоративных колонн сломалась и рухнула. Из окон жарко полыхнуло, и сразу повалил дым. Ударной волной меня бросило вперед. Я упал на колени и на какое-то время оглох. Потом почувствовал, что задыхаюсь. Принудил себя встать и побежал через площадь к своему кару.

Оказалось, что вовремя. Когда я прыгнул на водительское кресло, то оглянулся: квадрокоптер летел от дымящего колхауза в мою сторону. На подвеске поворачивался пулемет. Хотя я туго соображал из-за контузии, но догадался, что пилот выискивает цель.

Остекление кабины отражало солнечные лучи, и не было видно, кто убил дагеров и готовился убить меня. В странном озарении я вдруг понял, что это должен быть мистер Слотер. Больше ведь некому! Вероятно, его отзывают вместе с лордом Корбеттом. И он, пользуясь моментом, решил покончить с радикальной оппозицией.

Пулемет заработал. Я рванул с места, и тяжелые пули ударили в трейлер. Началась гонка по проспекту Маркса. В Левин-день там было мало машин, но полно праздношатающихся горожан, которые готовились к вечернему карнавалу. Грохот взрыва напугал и привлек их, многие направлялись в сторону дымящего колхауза. И останавливались при виде моего несущегося трейлера и квадрокоптера, который неумолимо нагонял. Где-то далеко завывала пожарная сирена.

Потом вдруг все изменилось. Шум винтов стал затихать, а горожане перестали глазеть. Я притормозил. Квадрокоптер уходил в сторону посольства. Мне бы с облегчением вздохнуть, но внезапное изменение намерений мистера Слотера настораживало. И предчувствия не обманули.

Мир превратился в вулкан. Дома на проспекте одномоментно взметнулись к небу фонтанами из огня и обломков. Огромное облако серой пыли, текучей словно вода, заполонило все видимое пространство. Я успел только выскочить из кара и залезть под трейлер. И на какое-то время потерял сознание.

Город Гагарин перестал существовать. Как и все остальные поселения на нашей луне.

Часть 2. Без Эфира

Экзосферная республика Трехсотлетия Октября была самой малочисленной в обитаемой части Вселенной. Девяносто тысяч человек.

Однако в начале нашей истории ситуация была совсем плачевная. На вторую луну суперюпа Альбион, которая тогда называлась Виргинией, высадились сто сорок семь стариков и старух. Они улетали детьми и забыли, каково жить под открытым небом, при смене дня и ночи, что такое времена года, дождь, снег или засуха. Они умели экономить и справляться с проблемами при критическом дефиците ресурсов, обладали множеством навыков по обслуживанию хитроумной техники, но совершенно не представляли, как использовать свой опыт в борьбе со стихией. И пожалуй, самое ужасное – они были стерильны.

Лондиниум спас их. Причем дважды.

Первый раз еще в межзвездном пространстве, когда Верховный Совет Редплейса постановил отключить энергообменные разгонные блоки, и ковчег, который летел сквозь пустоту на релятивистской скорости, был обречен разрушиться и затеряться в бескрайности космоса. Ее Величество Королева Алиса личным решением повелела помочь гибнущему ковчегу Редплейса, что и было исполнено. На Лондиниуме развернули сеть эфирных станций большой мощности, которые позволили незадачливым переселенцам затормозить свой корабль и выйти на астроцентрическую орбиту в экзосфере Альбиона.

Вторично помощь пришла, когда стало ясно, что новоиспеченные жители Виргинии вымирают. Они привезли с собой криоконтейнеры с яйцеклетками и спермой. Но не было здоровых женщин-доноров. И не было условий для организации комплекса искусственной матки. В ответ на новый вызов Лондиниум построил космодром и посольство, прислал специалистов и готовое оборудование. Благодаря многолетним усилиям поселок переселенцев начал расти и превратился в город Гагарин, на улицах которого появились дети.

Разумеется, Лондиниум действовал небескорыстно. Граждане республики Трехсотлетия Октября взяли на себя пожизненную обязанность культивировать луну и безвозмездно снабжать своих благодетелей продуктами сельского хозяйства по утвержденному плану. Кроме того, взималась ежегодная рента за использование плодородных земель для собственных нужд и собирались довольно высокие налоги за вступление в брак и рождение новых детей естественным путем.

Поначалу октябрята не видели ничего плохого в том, чтобы удовлетворять требования Лондиниума. Как говорили наши далекие предки, долг платежом красен. Но время шло, поколения сменялись. Население росло, а с ним расширялись и представления о допустимом.

В истории известно много случаев, когда колония отказывалась платить метрополии, а потом начинала войну за независимость. В изменении отношения к Лондиниуму сыграли свою роль и высокомерное отношение его посланцев к гражданам республики, и пренебрежение нашими интересами, и жесткая политика регулирования рождаемости. Возникла оппозиция существующему курсу, которая быстро радикализировалась. Самым непримиримым оказался Маэл Иванов Третий – прямой наследник старшего помощника последнего капитана ковчега. Он создал боевое крыло оппозиции – кружок дагеров.

В посольстве Лондиниума и министерстве по делам Трехсотлетия Октября, конечно, знали историю. И помнили, чем обычно заканчиваются колониальные взаимоотношения, особенно если предоставить подчиненному региону формальные атрибуты политической независимости. И предпринимали соответствующие меры. К примеру, были установлены границы развития технологий, прежде всего в области безынерционного энергообмена. Под страхом смертной казни было запрещено создавать собственные эфирные станции мощностью выше киловатта. Моя как раз была из разрешенных – наследственная, досталась от матери-сестры, которая в свое время была довольно известным эфэмом.

Станции для электротехнических нужд изготавливались только на Лондиниуме. Они всегда поставлялись с сертификатами и нейробами от производителя, опечатанные и настроенные под определенные мощности.

Утверждалось, что на приемник нельзя передать энергию, которая способна вызвать взрывное разрушение устройства. Сработает программная блокировка или, на крайний случай, перегорит обычный плавкий предохранитель. Но по Эфиру ходили упорные слухи, что все производители промышленных и бытовых энергообменников втайне от потребителей оставляют в программном коде лазейку для преодоления защитных систем, чтобы при необходимости уничтожить устройство одним сигналом.

Никакой достоверной информации по этому вопросу я не нашел, хотя Маэл-старший специально просил установить истину. Сожалею. Потому что слухи оказались чистейшей правдой. Может быть, в других экзосферах производители честнее и не прибегают к подобным уловкам, однако Лондиниум предпочитал держать нас на коротком поводке. И когда возникла реальная угроза, дернул за него.

На все работающие эфирные приемо-передатчики Октября поступила энергия, сопоставимая с той, какую обычно генерируют аккумулирующие разгонные блоки ковчега. Скорее всего использовалась та же сеть, которая сто лет назад помогла нашим отцам-основателям добраться до Альбиона. Я слышал, что она находится на консервации, но и представить не мог, что под консервацией понимается боевое дежурство.

Гагарин и поселки поблизости были уничтожены. Вероятно, уцелели агрокомплексы на дальних границах освоенных территорий – там использовались станции малой мощности с централизованной раздачей, вряд ли разрушения были значительными. В любом случае внезапная атака Лондиниума отбросила наш мир на сто лет назад, а сколько при этом погибло граждан республики, еще предстоит подсчитать.

Все это я узнал после того, как выбрался из горящего города и укрылся в техническом ангаре на берегу канала Волга. Там я смог отдышаться и привести себя в относительный порядок. Потом засел в трейлере и включил станцию на поиск сигналов в ближнем космосе. Выяснилось, что Эфир в нашей экзосфере пуст – не работают даже ретрансляторы на полярной орбите. Молчала и королевская станция всеобщего вещания. Пропал прерывистый сигнал службы точного времени, что казалось совсем невероятным.

При отсутствии связи и синхронизации мой управляющий нейроб завис, поэтому его пришлось выгрузить из системной памяти.

Тогда я начал просматривать записи в кэше своего стрима, ведь больше актуальную информацию было взять неоткуда. Нашел бессодержательный комментарий от Быстрого Ворчуна к записи Тэтана Извещателя. Несколько комментариев от школоты. И самый последний: «Что там на Ультиме?»

Я вспомнил о Змеедевушке и полез в почту. Видеоролик с записью праздничной акции в честь Левин-дня загрузился по директ-каналу почти полностью, но контрольную сумму файла система получить не успела, поэтому пришлось вручную раскодировать данные.

Потом я запустил ролик. Просмотрел его до конца и запустил еще раз.

Поначалу там ничего особенного не происходило. Видеокамера была ориентирована так, чтобы зритель видел большие энергообменные установки, подсвеченные прожекторами. Вероятно, они предназначались для обеспечения разгрузки ковчега. Их передающие раструбы были направлены практически в зенит. Небо затянуто сплошной облачностью, что нормально для терминатора Ультимы. Кроме того, бросались в глаза флаги с местной символикой, развешанные в разных местах.

Оператор повернул камеру. Оказалось, что рядом полно веселых людей, скопившихся у невысокого ограждения. Некоторые из них держали в руках самодельные обменники малой мощности – наподобие того, который изготовил Борис Левин. Смех, да и только!

Потом начался отсчет обратного времени до отправки символического сигнала в сторону экзосферы Вулкана. В ритм гасли и зажигались прожекторы. Послышались взволнованные выкрики. Отсчет закончился, заиграла громкая музыка, с шипением взлетели фейерверковые ракеты. Небо запылало разноцветными огнями. Было очень красиво.

Толпа возбужденно шумела и смеялась, а потом случилось нечто странное. Из раструбов установок вдруг полезли какие-то гибкие твари. У них не было ног, и существа двигались, извиваясь подобно змеям. Причем очень быстро. Казалось, они только-только возникли в поле зрения, а через секунду обрушились на ограждение, снеся его и видеокамеру. На этом запись прервалась.

Я выделил в ролике несколько кадров с тварями, увеличил их. Однако разрешение съемки оставляло желать лучшего. Мне удалось разглядеть лишь какие-то белесые нити и неясные тени.

Впрочем, сомнений не оставалось: на Ультиме началось вторжение!

Я иногда почитывал литературу о грядущем контакте с инопланетным разумом. До сих пор в освоенных экзосферах мы сталкивались лишь с примитивными формами жизни. Например, на двух континентах Октября до прилета отцов-основателей водились только грибы – точнее сказать, прототакситы. Они и сейчас сохранились на западном континенте, куда мы пока не добрались. Некоторые из них вырастают до впечатляющих размеров – десять-пятнадцать метров. Но сразу гибнут при контакте с земной флорой. На Лондиниуме жизнь выше одноклеточных микроорганизмов в океане вообще не поднялась. Со временем стало ясно: биосфера возникает на любой каменной планете, если для этого есть подходящие условия – атмосфера, вода, солнечный свет, комфортные температуры и давления. Получалось, что во Вселенной ее как грязи.

Оставался вопрос: насколько распространена развитая и разумная жизнь? Кто-то привычно утверждал, что она есть только на Земле. Кто-то говорил, что цивилизаций должно быть много, но они слишком разнесены в пространстве и времени. Кто-то писал, что мы первая цивилизация в Галактике, которая сумела начать межзвездные перелеты, поэтому нам еще предстоит встреча с варварами на их родительской планете. Кто-то, наоборот, был уверен, что мы самая молодая цивилизация в этой части Вселенной, поэтому нам лучше сидеть тихо и не высовываться, чтобы случайно не привлечь интерес более могущественных существ.

Похоже, решил я тогда, правы последние. Мы доигрались. На Вулкане есть цивилизация, которая каким-то способом научилась передавать вне светового конуса не только энергию, но и массу. Мощный сигнал через Эфир, посланный с Ультимы, достиг адресата. И твари, которые намного превосходят нас, воспользовались моментом.

Было страшно представить, что произойдет дальше. Разрушение Гагарина на этом фоне выглядело примерно как падение песчаного замка на пляже – был и нет, никто, кроме ребенка-строителя, не всплакнет.

Стала понятна логика недавних действий Лондиниума. Вероятно, кто-то в кабинете министров был озабочен акцией, которую задумали на Ультиме. И хорошо подготовился. Когда увидел, что произошло, решение принял моментально. Утвердить его должна была королева. И наверняка она тоже была в курсе. Все передающие эфирные устройства, которыми непосредственно управлял Лондиниум, отключили. Но наша республика представляла проблему сама по себе. Не было времени ни на оповещение, ни на переговоры, ни на уговоры. Тем более что у нас появилась радикальная оппозиция, готовая перейти от слов к делу. Поэтому Октябрь просто убрали из Эфира. Стерли, уничтожили.

Меня захлестнула ярость. Потом ее сменило опустошение. Ведь если подумать, на месте Лондиниума я поступил бы так же. Речь шла о жизнях сорока миллионов подданных. И главное, ничего еще не закончилось. Может быть, твари с Вулкана сумеют узнать на Ультиме, где находятся другие обитаемые планеты, где находится Земля. И тогда под угрозой инопланетного вторжения окажутся не миллионы, а миллиарды людей.

Я понял: нужно выяснить, как развивались события на Ультиме дальше. От этого зависело очень многое, в том числе – чем мне заняться в ближайшие дни. Сидеть на месте и таиться – не мой вариант. Иначе я не стал бы вольным эфэмом, а продал станцию какому-нибудь кулаку.

Без ретрансляторов была только одна возможность связаться с Ультимой – навести фокус раструба напрямую. Разумеется, с ювелирной точностью и всеми поправками на гравитационное искривление пространства, относительное движение наших планет и родительских звезд. Руками такое сделать не под силу. Я загрузил нейроба и больше часа провозился с настройками, чтобы заставить его работать локально и пользоваться программой астронавигации, которую писал мой дед – Вилен Смирнов Второй, названный потомок штурмана ковчега.

И еще во мне теплилась надежда. Вдруг Змеедевушка жива? Вряд ли она была у ограждения в момент появления тварей. Вероятнее, ретранслировала чью-то запись. Я никогда ее не видел, она размещала в чате только снимки своих домашних змей. И не знал, кто она на самом деле. Но если долго общаться с другими эфэмами, они становятся ближе и дороже любого родственника.

Когда нейроб наконец настроился на экзосферу Ультимы, я вывел кар с трейлером из ангара. Эфирная станция, конечно, способна передавать одинаково хорошо откуда угодно, хоть из железобетонного бункера на глубине десяти километров. Открытый космос над раструбом при обращении к иным мирам – это дань привычке. И традиции, которая намного старше меня.

Небосвод затягивали темные тяжелые тучи. Гагарин продолжал гореть, и скоро его пепел начнет выпадать на землю. Надо было спешить. Я перебрался в трейлер, протестировал станцию, инициировал поисковый сигнал. Директ-канал для Змеедевушки все еще был открыт. Рядом с видеороликом я положил коротенький файл-записку, в которой просил рассказать подробности происходящего на Ультиме. Кроме того, сообщил, что экзосфера Альбиона полностью вышла из Эфира и на связи остается только моя станция.

Несколько минут я сидел, затаив дыхание. Потом по индикации увидел, что извне поступает ответный файл. И в этот момент что-то ударило по крыше трейлера. Будто на нее свалился булыжник. Трейлер качнулся на амортизаторах, и наведение сбилось. Передача с Ультимы опять не добралась до контрольной суммы. Я выключил станцию и осторожно открыл дверь.

Снаружи темнело, подул ветер. Вдоль края поля бежала давешняя кошка. Вдруг она остановилась, выгнула спину и громко угрожающе зашипела. Трейлер снова качнулся. Кошка с мявом скользнула между стеблей кукурузы. Спряталась.

Похоже, вулканские твари добрались до меня. Стоило больших усилий протянуть пальцы к двери и взяться за ручку. Дернуть ее к себе я не успел. Нечто извивающееся и скользкое рухнуло сверху. Я инстинктивно отшатнулся, а тварь сразу поползла внутрь. Перед лицом медленно раскрылась огромная беззубая пасть.

Дальнейшее я помню плохо. Мне удалось уклониться и выскочить наружу. Тварь оказалась мягкой и податливой. Но я не осознал этого, а побежал к кукурузе вслед за кошкой. Споткнулся в рытвине и упал. Поднялся на колени.

Не оглядывался. Даже намерение оглянуться вызывало слепящий ужас.

Потом прозвучали выстрелы. И все кончилось.

Я сидел на краю поля. Меня тошнило и трясло. Казалось, что не смогу больше шевельнуться.

Подошел человек, встал рядом. Я заставил себя посмотреть на него. Незнакомец. Крепкий, загорелый и седовласый. Лицо с твердыми чертами. Выглядел как типичный солдат королевы в отставке: полевая форма без нашивок и знаков различия, сапоги, берет, старомодные часы вместо радиослайда на левом запястье. В руках он держал массивную армейскую винтовку.

Незнакомец спросил по-английски, как я себя чувствую. Я ответил, что хотел бы чувствовать лучше. Он улыбнулся и представился: доктор Уортроп. Я поинтересовался, не лорд ли он. Он снова улыбнулся и ответил, что титулы больше не имеют значения.

Доктор перекинул винтовку на ремне за спину и помог мне встать. С внутренним содроганием я все-таки оглянулся. В стенке трейлера добавилась пара солидных пулевых отверстий, а из дверного проема вытекала белесая желеобразная масса, которая на воздухе быстро темнела и затвердевала.

Доктор сообщил, что стрелял экспансивными пулями. Их иногда называют «дум-дум». У твари не было шансов. Особенно важно, продолжил он, что теперь мы знаем: чудовищ с Вулкана можно убить. Причем из обычной винтовки. Конечно, потребуется натренировать гражданское население. Эфирные станции придется снабжать скоростными пулеметами, но все это в принципе решаемо.

Я поблагодарил его за спасение, но возразил, что мы видели только одну тварь. И не самую большую. Могут быть другие. И с другими умениями.

Он спросил, означает ли это, что девушка с Ультимы сообщила мне подробности о вулканцах.

Я начал подозревать, что он знает обо мне больше, чем положено незнакомцу с большой дороги. И задал прямой вопрос: откуда вы получили информацию о моей переписке, доктор?

Он сказал: умею сопоставлять и анализировать. Кроме того, мы давно знакомы. И он процитировал слово в слово последнее письмо Тэтана Извещателя.

Признание было настолько поразительным, что я не нашелся, как прокомментировать.

Он увидел мое замешательство и сказал, что мне, опытному эфэму, следовало бы знать: корневые линки, которые указывают на местоположение участника эфирного чата, легко подделываются, особенно если связь идет через ретранслятор. Кроме того, почему вы, Вилен, до сих пор не задумались, каким образом пользователю, который находится в световых годах от Октября, удается оставаться столь осведомленным в местных делах?

Легкое оскорбление вернуло меня в реальность, и я спросил, почему он выбрал в качестве маски жителя Ксену.

Доктор ответил, что давно занимается изучением чуждых форм жизни. На Лондиниуме он возглавляет соответствующее научное общество. И прибыл сюда за некоторыми образцами. Идеи саентологов интересны ему, а некоторые даже представляются весьма остроумными, особенно в рамках так называемой «космической оперы». Если бы он не знал, что всю космологию Саентологической церкви придумал один хитрец, живший в двадцатом веке, то, возможно, примкнул бы к ней.

Я вернул разговор в более практическое русло. Что вы можете сказать о вулканских тварях, доктор Уортроп? Они умеют перемещаться в Эфире, умирают от пуль «дум-дум». Что еще?

Он признал: сегодня вы знаете больше меня, Вилен. И надеюсь, вы поделитесь информацией, потому что от нее зависит будущее наших лун и, вероятно, всего человечества.

Я согласился, и мы направились к трейлеру. Останки твари теперь напоминали огромный пласт зеленых речных водорослей. И пахли протухшей рыбой.

Вулканец, к счастью, ничего не повредил на станции. Доктор посмотрел видеоролик, присланный Змеедевушкой. Потом долго сидел молча и спросил, нет ли каких-нибудь новых сообщений от нее. Я признался, что есть, но из-за вторжения твари файл не успел полностью загрузиться. Можно попробовать расшифровать те фрагменты, которые система успела подхватить.

Разумеется, доктор захотел взглянуть на фрагменты. Мне понадобилось еще около получаса, но в результате получилась пара строчек: «Эфирные летуны нераз… Они при… Используйте ковчег… Не… связь… я… ждать…»

Прочитав, доктор помрачнел. Потом предложил свою расшифровку: «Эфирные летуны неразлучны. Они придут к вам. Используйте ковчег для эвакуации. Не выходите на связь. Нельзя ждать».

Я подумал и ответил, что расшифрованных слов явно недостаточно, чтобы сделать хоть какой-то внятный вывод. Доктор согласился – как мне показалось, с некоторым облегчением, после чего заявил, что упоминание ковчега в послании Змеедевушки навело его на оригинальную мысль.

В настоящий момент все энергообменники большой мощности в экзосфере выведены из строя или уничтожены. Более или менее работоспособные остались только на ковчеге Редплейса, который сто лет назад доставил переселенцев на Октябрь. Как известно, он находится на астроцентрической орбите Альбиона, и до него при правильно выбранном стартовом окне можно добраться за шесть-семь часов. Ковчег можно использовать как зверинец для чудовищ с Вулкана: заманивать их эфирной передачей, а затем изучать. Но нужно действовать быстро, пока советники Ее Величества Королевы не вспомнили о существовании ковчега.

Я сказал, что это невозможно. У нас нет космического корабля. И даже если бы корабль был, аккумулирующие разгонные блоки в ряду других эфирных устройств выведены из строя.

Доктор Уортроп кивнул и улыбнулся шире прежнего. И сказал на хорошем русском, почти без акцента: у нас нет разгонного блока, зато есть ваша станция, Вилен. Что касается корабля, то мы его захватим.

Часть 3. По волнам Эфира

Открытие Бориса Левина изменило мир.

Бесконечные электросети, всеохватная инфраструктура, гигантские хранилища угля, нефти и газа в одночасье лишились потребителей. Любой ресурс стало можно преобразовывать в энергию непосредственно на месте добычи и без потерь передавать абоненту.

Серьезный удар был нанесен и по коммуникационным системам. Зачем нужны тысячи километров кабелей, громоздкие антенны и сотовые вышки, если простой модуляцией энергетического сигнала можно переслать произвольный объем информации в какое угодно место со сверхсветовой скоростью?

Меньше остальных базовых отраслей пострадали тяжелая промышленность и транспорт, но им тоже пришлось подстраиваться под новые реалии. Двигатели внутреннего сгорания тотально вытеснялись миниатюрными энергообменниками. Основным рабочим телом стала вода, точнее – перегретый пар. В ракетной технике в качестве топлива все чаще использовались легкие металлы, которые испарялись в камерах сгорания энергией, передаваемой от аккумулирующих разгонных блоков. Полеты в космос намного упростились и подешевели. Через пять лет после открытия Левина люди вернулись на Луну, через пятнадцать основали колонию на Марсе.

Конечно, почти сразу появились и виды вооружений, в которых использовался безынерционный энергообмен. Представьте себе камеру лазерного термоядерного реактора. Вы вбрасываете внутрь капсулу-мишень, содержащую смесь дейтерия с тритием, и лучами мощных лазеров запускаете в ней синтез. При этом выделяется колоссальная энергия, которая греет стенки камеры подобно сжигаемому газу или мазуту в обычном котле электростанции. Что, если взорвать мишень в фокусе раструба эфирного передатчика? Вся энергия уйдет в правильно ориентированный приемник, и он превратится в чистую термоядерную бомбу. Что, если разместить приемник на дроне и направить его на город? В таком случае у вас появляется возможность уничтожить город.

Причем я описываю только один из самых примитивных вариантов создания оружия массового поражения. К середине двадцать первого века их придумали множество. В принципах работы некоторых трудно разобраться даже с дипломом инженера в области эфирных технологий. Слышали о многокаскадном концентраторе, который свет наголовного фонарика на входе превращает в луч, режущий титан на выходе? Что можете сказать о так называемом замороженном взрыве, когда энергия, которую передали в Эфир, используется с задержкой, выгодной для злоумышленника?

После того как оружие массового поражения сделалось общедоступным, война всех со всеми стала неизбежна. Никакие усилия государств, вплоть до введения тотального контроля над гражданами, не могли переломить тенденцию. Наоборот, именно там, где политики и чиновники наиболее рьяно взялись за ограничение прав личности во имя общественной безопасности, прогремели самые первые и самые мощные взрывы.

Война невидимок продолжалась около двадцати лет и разрушила до основ привычную государственность с границами, гражданством, налогообложением, культурой и идеологией. В те жутковатые времена было модно говорить, что цивилизация скатилась к средневековью. В действительности она изменилась на принципах, которые в большей степени соответствовали духу освоения Дикого Запада. Вместо стран и мегаполисов возникли плейсы наподобие поселений передовых североамериканских колонистов. Люди в них объединялись по интересам: политическим, экономическим, национальным, религиозным. Формы управления в плейсах были разнообразны: от мелких диктатур с харизматичным лидером во главе до анархических коммун с причудливым дуэльным кодексом.

По очевидным причинам в послевоенное время передовым стал Редплейс на Марсе. Коммунистическая идеология и эстетика, но, главное, суровые условия малопригодной для жизни планеты помогли ему сохранить относительное единство и технологии. Между планетами развернулась торговля: Марс покупал продовольствие, Земля закупала технологии. С какого-то момента земные плейсы начали конкурировать за доступ к марсианским изделиям и патентам. Появились лунные пираты. Появились новые внеземные колонии в поясе астероидов. Начались локальные войны между плейсами, что способствовало их укрупнению с целью наращивания мощи.

Именно в этот период очередного исторического цикла появились звездолетные ковчеги. Технология безынерционного энергообмена позволяет создавать разгонные блоки – станции на различных источниках, которые производят и аккумулируют энергию, чтобы затем передать ее на борт летящего космического корабля. Там она используется двояко. На разогрев отбрасываемого вещества, в качестве которого могут служить водный лед, замерзший газ, легкий металл или даже астроидный камень. И на создание энергетического кокона, который защищает корабль от воздействия космических частиц и микрометеоритов.

Идея вроде бы проста, но требует привлечения значительных ресурсов. Например, чтобы разогнать ковчег до релятивистской скорости, блоки должны работать годами, а потом работать еще столько же, чтобы помочь ковчегу затормозить и выйти на орбиту рядом с целью.

Тем не менее возросшая космическая активность подталкивала плейсы к освоению новых рубежей. И вскоре появился первый ковчег, который строили всей Землей. Он отправился к Гее – экзопланете в системе Альфы Центавра. Позднее стартовал ковчег, созданный влиятельным плейсом Саентологической церкви при участии других религиозных организаций. Его экипаж и переселенцы высадились на Ксену в системе Тау Кита. Следующей целью стала луна Лондиниум суперюпа Альбион в системе Лаланд 21185, которую взялся осваивать Бритишплейс.

Почти полтора века строительство ковчегов стимулировало развитие мировой экономики, однако в конце концов наступил кризис. Поэтому два последних ковчега, отправленные плейсами Марса и Цереры, уходили к своим целям в период упадка и политической неопределенности.

Последний из них смог добраться до Ультимы в системе Звезды Каптейна. Нашему повезло меньше – Редплейс вступил в отчаянную скоротечную войну с землянами за контроль над космическими трассами, потерпел поражение и был вынужден демонтировать разгонные блоки. Если бы не вмешательство Лондиниума и Бритишплейса, то ковчег, без сомнения, погиб бы.

Однако, как иногда случается, трагические события прошлого помогают решить проблемы будущего. Ковчег Редплейса не был разобран переселенцами, которые с трудом выживали на Октябре, и сохранился на орбите Альбиона памятником великой эпохе. Сегодня ему предстояло спасти человечество.

Посольство Лондиниума находится в тупике Томаса Мора, в северной части города. Но чтобы добраться до него, потребовалось почти три часа. Улицы Гагарина были засыпаны обломками разрушенных зданий, поэтому я использовал объездную трассу, которая тянется через территорию агрокомплексов.

По дороге доктор Уортроп связался через свои часы, которые все-таки оказались радиослайдом, с лордом Корбеттом и сообщил ему, что у нас есть действующая эфирная станция, которую можно использовать для старта королевской глайдер-яхты. Однако следует учесть, что станция любительская, самодельная, малой мощности, и кумулятивный эффект Левина даст невысокий результат. Поэтому яхту надо максимально облегчить, а ее двигательную установку переоборудовать под ближний энергообмен. Посол заверил, что немедленно призовет техников для подготовки эвакуации.

Расчет доктора оправдался. После отключения эфирных устройств на Лондиниуме и уничтожения аналогов на Октябре посольство оказалось отрезанным от мира, причем в черте города, который очень скоро обрушит на него всю ненависть, на какую только способен. Лорд Корбетт явно не хотел быть повешенным на кружевах и согласился бы на любые условия.

В тупике перед закрытыми воротами посольства собралась толпа горожан. Среди них было много раненых, в крови и серой пыли. Некоторые агрессивно требовали пустить их на территорию и оказать медицинскую помощь. Ворота и забор охраняли вооруженные королевские солдаты. Они мрачно смотрели на толпу и пока не предпринимали никаких действий.

Я затормозил и решил, что нам придется на какое-то время оставить трейлер. Однако ворота тут же распахнулись, вперед вышла цепь новых солдат с большими щитами, которыми людей начали расталкивать в стороны. Наконец в толпе образовался коридор, и я увидел мистера Слотера, который призывно махал нам руками.

Через минуту мы были на территории посольства, а ворота снова медленно закрылись за нами, хотя горожане стали напирать, а некоторым даже удалось прорваться сквозь цепь.

Мне было неприятно снова увидеть мистера Слотера. Я, конечно, успел поразмыслить и пришел к выводу, что вряд ли атташе по обмену был на борту квадрокоптера, пилот которого столь решительно расправился с дагерами и пытался застрелить меня. Но осадок, как говорится, остался. Мистер Слотер не был мне врагом. Даже наоборот – он был моим нанимателем и куратором. Только при этом он был врагом моих камрадов, а после их гибели правила изменились, и я чувствовал внутреннюю необходимость отплатить за его подлость.

Атташе тоже обрядился в полевую солдатскую форму, на поясной ремень повесил кобуру с пистолетом. Поприветствовал меня и сказал, что рад видеть живым. Я ответил, что если бы он лучше сдерживал своих крыс, то и повода для радости не было бы. Мистер Слотер изогнул бровь, чем подтвердил: скорее всего он не знает о стрельбе у колхауза.

Мы сразу поехали на площадку космодрома, где стояла на шасси гордость королевского космического флота – глайдер-яхта. Уникальная и неповторимая. Еще школьником во время экскурсии по посольству я смог полюбоваться ее зализанными формами и гладкой бело-матовой поверхностью плоского фюзеляжа – настоящее чудо, хоть и рукотворное.

На опущенной погрузочной рампе нас дожидались техники. Они уже выгрузили часть оборудования, в основном дублирующего, размонтировали энергообменник гибридного двигателя, теперь таскали предметы роскоши, чтобы еще уменьшить сухую массу яхты.

Я переговорил с ними, описал характеристики своей станции, показал, как работать с нейробом и где находятся разъемы под питание от аккумуляторов.

Потом я, доктор и атташе направились на встречу с послом. Лорд Корбетт ждал нас в кабинете с вычурной обстановкой. Он не изменил своим привычкам – предстал перед нами в женском платье, скроенном по моде викторианской эпохи. На столе перед ним был развернут древний радиослайд с большим монитором и массивной клавиатурой. Похоже, через него посол поддерживал связь с Лондиниумом при отсутствии доступа к Эфиру.

Мистер Слотер представил меня, и лорд Корбетт с явной неохотой высказал свою благодарность за оказанные услуги, пообещав награду. Потом кисло сообщил, что помощи от Лондиниума ждать не приходится, там тоже хаос, на установление порядка потребуется месяц или больше. Однако Ее Величество Королева вполне определенно дала понять, что если глайдер-яхту получится вернуть в целости, она будет признательна своим верным подданным. К сожалению, техники предоставили результаты расчетов, согласно которым в полет на Лондиниум смогут отправиться только трое: сам посол, а с ним – опытный пилот глайдер-яхты и мистер Смирнов Четвертый, который будет управлять своей станцией.

Мы с доктором переглянулись, а атташе по обмену невозмутимо обратился к послу с просьбой о разговоре наедине. Лорд Корбетт вяло кивнул в знак согласия и велел мне ждать на космодроме.

Доктор Уортроп пошел со мной. По дороге мы обсудили сложившуюся ситуацию. Надо было действовать, причем немедленно.

С независимым видом мы поднялись на борт глайдер-яхты. Я убедился в том, что техники все подключили правильно. По моей просьбе они запустили двигатель на холостом ходу для проверки управления тягой.

При передаче энергии через Эфир на расстояние до километра в определенных условиях возникает кумулятивный эффект, который Левин случайно открыл во время своего показательного опыта. Практически моя станции не могла обеспечить стабильную работу испарительной камеры двигателя яхты, но непосредственно на борту за счет кумулятивного эффекта давала достаточную мощность, чтобы поднять ее в воздух и вывести на орбиту, а там хватило бы нескольких коррекций для перехода на трассу полета к Лондиниуму или ковчегу. Затея, конечно, рискованная, поскольку процесс кумуляции капризен и зависит от множества факторов, однако другого варианта у нас просто не было.

Когда я удостоверился, что система работает нормально, доктор Уортроп, сославшись на устный приказ посла, велел техникам покинуть яхту и разблокировать шасси. Все проходило гладко – спасибо лорду Корбетту, который явно позаботился о том, чтобы приготовления на глайдер-яхте не привлекали внимания и ненужных вопросов. И тут к рампе на большой скорости подъехал кар. Из него выскочил мистер Слотер. Он поднялся на борт и направился в рубку. Мы с доктором последовали за ним.

Атташе по обмену потребовал у пилота немедленно начинать взлет. Тот, разумеется, ответил отказом, ведь еще не поступил приказ посла. Мистер Слотер заявил, что приказа не будет, потому что лорд Корбетт в состоянии депрессии покончил жизнь самоубийством. Пилот сказал, что тогда никто никуда не полетит. Мистер Слотер вытащил пистолет из кобуры и выстрелил ему в голову. Кровь брызнула на роскошную кожаную обивку.

Доктор Уортроп скинул винтовку с плеча и наставил ее на атташе. Целую минуту эти двое злобно изучали друг на друга. Потом мистер Слотер сказал, чтобы мы избавились от трупа и занимали места согласно купленным билетам, потому что он сам будет управлять глайдер-яхтой.

Нам пришлось подчиниться. Погрузочная рампа начала подниматься. Сквозь щель мы выбросили мертвое тело. Техники внизу забегали. Со стороны посольства к нам направлялись новые кары. Но мистер Слотер уже запустил двигатель и начал разворачивать яхту на полосе.

Доктор сказал, что разберется с атташе после взлета, а мне велел оставаться в трюме и следить за работой станции. Я так и поступил. В грузовом отсеке не было иллюминаторов, зато вдоль стен стояли кресла для персонала. В одном из них я и разместился, пристегнув себя ремнями.

Луна Трехсотлетие Октября меньше луны Лондиниум и обладает низкой гравитацией. Поэтому перегрузки при старте с поверхности у нас совсем невелики. И все же я ощутил, как меня вдавливает в кресло, когда глайдер-яхта оторвалась от полосы и стала набирать высоту. Потом началась дикая тряска, и я успел испугаться: если процесс кумуляции прервался, то мы просто рухнем обратно. Но эфирная станция работала ровно и вытянула нас на орбиту.

Еще через какое-то время наступила невесомость. Я освободился от ремней и потренировался в движениях. Когда убедился, что не тошнит и координация не нарушена, поплыл в рубку.

Доктор выполнил свое обещание. Мистер Слотер, занимавший кресло пилота, был безоружен и находился под прицелом винтовки. При моем появлении он оскалился и заявил, что давно догадывался: ты, Вилен, не бонд, а настоящий дагер. Наверняка именно ты придумал захватить глайдер-яхту. А вы, лорд Уортроп, этому негодяю помогаете! Вы хотя бы знаете, зачем ему звездолет Редплейса? Он вместе с подельниками собирался шантажировать Ее Величество Королеву падением ковчега на Лондиниум! Жаль не удалось довести дело с этим сообществом уродов до конца и пристрелить мерзавца!

Доктор выслушал сбивчивую речь. Потом сказал небрежно, что мистер Слотер – дилетант в разведке, если до сих пор не в курсе, чем на самом деле занимался Вилен Смирнов Четвертый. Он не ваш бонд, мистер Слотер, а мой. И не он предложил захватить глайдер-яхту, а я. Вам надо было почаще заходить в Эфир, мистер Слотер, а не полагаться на донесения разных кретинов. Позор, не так ли? Ее Величество будет очень разочарована. И титула вам не видать как своих ушей.

Атташе по обмену посерел лицом. Жгучий яростный взгляд сменился озадаченным.

Что касается меня, то из слов доктора я выделил главное: мистер Слотер все-таки виновен в убийстве моих камрадов.

Я потребовал пистолет. Доктор отказал: нам нужен пилот для глайдер-яхты, все счеты сведем потом.

Сближение и стыковка с ковчегом не произвели на меня большого впечатления. В школе мы подробно изучали его историю и устройство. Есть даже специальная обучающая игра-симуляция по управлению им, в которой можно попробовать себя в роли капитана, штурмана, инженера, энергетика и так далее. Я ею увлекался, часами просиживал в геймскомбе и представлял, как ступлю когда-нибудь на борт древнего звездолета. Однако с тех пор я повзрослел, приоритеты поменялись, и ковчег в моем восприятии стал просто еще одним артефактом типа колхауза – хорошо сохранившимся памятником, но не более того.

Основой ковчега был металлический астероид, материал которого при испарении энергообменным излучателем служил для разгона и торможения. Поэтому от него мало что осталось, и сегодня звездолет больше походил на гигантского паука, который зачем-то забрался на небольшой камешек неправильной формы. Он красиво блестел в солнечном свете. Казался изящным и совершенным. Но как только мы подлетели ближе, стали видны гирлянды различных модулей, связки трубопроводов, хвосты радиаторов. Огромным беспорядочным скоплением обломков болталась в пустоте разрушенная оранжерея.

Мистер Слотер пристыковал глайдер-яхту к шлюзу центрального модуля, в котором сосредоточены все основные системы управления ковчегом. Мы с доктором отконвоировали атташе в личную каюту королевы, где и заперли.

Потом приступили к работе. Нашли на яхте скафандры, примерили и проверили их. Проникли в шлюз.

Оказалось, что центральный модуль все еще герметичен, в нем поддерживается нормальное атмосферное давление, температура около нуля по шкале Цельсия и аварийное освещение. Значит, радиоизотопный реактор тоже работает.

Я рискнул открыть шлем и вдохнул холодный воздух. Пахло пылью, как на старом складе. И слегка – горелой резиной.

Внутри ковчега доктор Уортроп доверился моим школьным познаниям. Вместе мы поучились пользоваться ходовыми скобами, после чего двинулись к капитанскому мостику. Осевой коридор был пуст – переселенцы забрали с собой все, что могло поместиться в посадочные модули.

Рядом с мостиком находился пост эфирной связи – довольно обширное помещение с десятком рабочих мест. Индикация на старомодном пульте помаргивала разноцветными огоньками. Тускло светились громоздкие мониторы – похожие на тот, что я видел в кабинете лорда Корбетта. Раструб внутреннего энергообменного приемо-передатчика был направлен на низкий потолок.

Навигационная программа должна быть здесь такая же, как и у меня на станции. Стандарты управления и протоколы энергообмена за сто лет на Октябре тоже практически не изменились.

Мы обсудили с доктором наши дальнейшие действия. Чтобы не мешать мне, он закрепился карабинами скафандра за скобы, определил точку опоры и приготовил винтовку на случай явления вулканских тварей. Я устроился на одном из рабочих мест, ближе к выходу, тронул клавиатуру. На мониторе появились знакомые дисплеи ввода данных.

Нейроба в системе ковчега не было, поэтому приходилось полагаться на свою память. Я набрал координаты Ультимы. Отметил, что раструб послушно поворачивается в своем гнезде. Затем аккуратно, чтобы не ошибиться, настучал параметры передачи по директ-каналу, который предоставил Змеедевушке. И нажал клавишу подтверждения.

Ничего не произошло. На мониторе раскрылся дисплей с надписью по-русски: «Пожалуйста, для начала сеанса введите код доступа из восьми цифр».

Я нахмурился и задумался. В той давней игре-симуляции тоже был какой-то код. И ведь я его отлично знал. Почему же сейчас ничего не могу вспомнить? Какая-то дата… Левин-день?.. Нет, в то время, когда строили ковчег, такого праздника еще не было. В Редплейсе, конечно, чтили первооткрывателя Эфира, но не настолько… Праздник начали отмечать только в республике Трехсотлетия Октября…

Трехсотлетие Октября…

Меня осенило. И я набрал: «19571004».

Потом спохватился, удалил и набрал заново: «04101957».

Поисковый сигнал ушел к Ультиме.

Несколько секунд я торжествовал. Потом выпрямился, оттолкнулся и вылетел в осевой коридор.

Оказалось, что очень вовремя. Из раструба энергообменника полезла белесая масса. Я крикнул доктору, чтобы он сразу не стрелял. Нам надо было увидеть, как поведет себя тварь в невесомости.

Пришлось подождать. Вулканец все лез и лез, заполнял собой пространство поста связи. Он был похож на толстенного удава без головы. Потом его передняя часть раскрылась в мягкую широкую пасть и задергалась. По белесой туше ходили волны дрожи. Раздался протяжный скрипучий звук. И тут тварь вырвало в нашу сторону.

Из пасти вылетел кокон, сплетенный из нитей молочного цвета. Ударился о стену между мной и доктором, отскочил. Доктор нацелил винтовку. Кокон лопнул, нити распались, начали таять.

Мы увидели миниатюрного человека в скафандре – ребенка или карлика. Он парил в скрюченной позе, обхватив колени руками и низко опустив голову. Но сразу выпрямился и ухватился за ходовую скобу, чтобы предотвратить очередное столкновение.

Потом огляделся вокруг и открыл шлем.

Юное курносое лицо. Глаза с веселой хитринкой. Рыжие волосы.

Змеедевушка!

Доктор громко спросил по-английски: кто вы, крыса вас побери? Змеедевушка ответила с акцентом, что ее зовут Ханна и она с Ультимы. Прибыла по эфирному директ-каналу Вилена Смирнова Четвертого. Вы Вилен? Хотя нет. Она посмотрела на меня и утвердительно ткнула пальцем: вы – Вилен! Спасибо за приглашение. И рада увидеться воочию.

Мы заговорили разом, и мне пришлось взмахнуть рукой, чтобы доктор дал мне возможность задать самые важные вопросы.

Прежде всего я поинтересовался, что содержала последняя записка от Змеедевушки. Ханна удивилась. Она полагала, что мы успели прочитать послание. Оно звучало так: «Без паники! Опасности нет. Эфирные летуны неразумны. Они приручаются. Мы приступили к дрессировке. Используйте ковчег Редплейса для трансляции в Эфир. Выходите на связь, я буду ждать».

Потом Ханна рассказала, что твари с Вулкана только поначалу вызвали панику. Но они были похожи на местных змей, перед которыми на Ультиме благоговеют, поэтому к ним стали присматриваться. И быстро выяснили, что их притягивают эфирные станции, работающие на передачу. Каким образом появились эти существа, как они устроены, пришли они с Вулкана или из Вселенной за пределами светового конуса, предстоит выяснить в будущем. Но уже сегодня смельчаки с Ультимы отважились отправиться внутри эфирных летунов по открытым каналам связи на Ксену, Гею, Землю и теперь в экзосферу Альбиона. Не хотите ли и вы попробовать?..

Пока Ханна говорила и отвечала на наши вопросы, вулканец вылез из рубки и устроился у нее в ногах. Свернулся кольцами. Теперь он и правда больше всего походил на змею-переростка. Кожа его потемнела до насыщенного зеленого цвета, головная часть оформилась в вытянутую крокодилью морду с десятком круглых черных глаз.

Они приручаются! И я хочу попробовать!

Меня зовут Вилен Смирнов Четвертый. Моя история только начинается.

Александр Бачило. Свой среди Чужих

А что? Налаживается жизнь на селе. Хоть кого спроси, не то что свой человек, активист или уполномоченный от Комбеда, но и последний бродяга из бурлацкой ватажки скажет – полегче стало в последние годы. Банду Ангела гнали по колее до Черного Брода, с той стороны приняли в штыки – едва десятая часть на тачанках ушла в солончаки да там и сгинула. Мелкие шайки зеленых еще проходят порой вдоль границы, но главную их силу беспощадно порубали третьего года в Диком поле, с тех пор не суются. А Черная Вдова сама ушла за кордон лет пять назад, еще до меня. Видать, не по нраву ей пришелся потный дух россохинского эскадрона. Комэск Россохин хоть усами и сед, а по-прежнему орел, у такого не забалуешь.

Ничего, держимся, худо-бедно дышать можно. По крайней мере баржи с кислородом с Земли больше не гоняем, наладили катализ из местной перекиси. Правда, за каждой гайкой приходится обоз снаряжать к буржуям, кланяться им добытым силиконом, ну да это тоже ненадолго – дожмем и обожмем империалиста!

Секретарь бюро Дробыш зевнул, потянулся и выключил стрекочущий мозготайп. Статейку в блог можно и потом закончить, не горит. Перечитал написанное, усмехнулся криво. Непривычно как-то успехами хвастаться.

– Хотя успехи-то есть! – произнес вслух.

И сглазил.

Полупрозрачная перепонка двери звонко лопнула, всколыхнув перепадом давления ершистую поросль на голове секретаря. Крепко вбивая кованые подошвы в магнитный пол, вошел перетянутый крест-накрест шлейфами орудийных приводов Литейцис – замком по вооружениям. Смешно коверкая слова на свой марсианский манер, сказал озабоченно:

– Заканчивай графоманию, Иоган! У нас ЧП.

Дробыш выпрямился, молча уставившись на него: знал, что замкомвор говорит медленно, но обстоятельно, и торопить его – только портить. Литейцис подошел к карте, взял флажок, обозначавший последнее ЧП, и передвинул его влево-вниз-вглубь-в будущее.

– На перегоне Раздельная – Каменный пояс пропал пассажирский состав. Двенадцать спальных цистерн и почтовый рефрижератор.

– Банда? – коротко спросил Дробыш.

Литейцис медленно покачал головой, что служило у него признаком крайнего раздражения.

– Нет там ни одной банды, Ваня! – прорычал он. – Граница на замке! Сами сто раз докладывали. Маршрут новый. Никакая сволочь не могла знать, что поезд пойдет через Раздельную! Если только…

Дробыш, уже собиравшийся запустить сигнал на общий сбор актива, остановился, не завершив движения курсора.

– Если только – что?

Литейцис поднял на него мрачный взгляд и отчеканил четко, как мозготайпный аппарат:

– Если только эта сволочь не окопалась рядом с нами в ЧК…

* * *

Весть о том, что Дробыш с Литейцисом снаряжают очередной эшелон на буржуйскую сторону, вызвала в губернском управлении Числовых Коммуникаций привычный переполох. Первым, как всегда, прибежал комсомолец Витька Соловьев.

– Через Моршанники пойдем? – деловито спросил он, заправляя планшет в штучные довоенные брюки с узором из антиперегрузочных шлангов.

– Кто, может, и через Моршанники, – неприветливо отозвался секретарь. – Тебе что за дело?

– Брось, Иван Ильич! – сразу заволновался Витька. – Ты меня в прошлый раз обещал взять!

Дробыш смерил его долгим взглядом с головы до ног.

– Молод еще.

– Да как молод?! – Витька вспыхнул ушами. – Мне полных девятнадцать… на днях. Почти двадцать, считай! И семьи нет, плакать некому в случае чего. Зачем же тех посылать, у кого, может, только-только детишки малые…

– По уставу, – спокойно ответил секретарь, – к участию в боевых операциях не допускаются лица, не достигшие двадцати одного года.

– Если б в боевых! – вздохнул комсомолец. – А то порожняк гонять. Я ведь знаю – силикона собрали всего полконтейнера!

– Кто это тебе сказал? – цепко прищурился на него Дробыш.

– Подумаешь, тайна! – Соловьев пожал плечами. – Три ходки харвестеров по двое суток – сколько они могли набрать? Я же сам их программировал – все знаю!

– А знаешь – молчи! – укоротил его Иван. – Не балабонь попусту! Вот из-за таких, как ты… – Он остановился, не договорив.

– Что из-за таких?

– Ничего. Научишься тайну хранить, тогда поговорим. А теперь иди, работать мешаешь. Мне еще курс до Моршанников прокладывать… Все. Кругом, шагом марш!

Витька вышел, обиженно сопя. Дробыш внимательно смотрел ему вслед. Возьми его, солобона, в рейс. Ишь чего выдумал. Только его там и ждали. В Моршанниках… Черт! Что за жизнь?! Я скоро вообще верить людям разучусь! Нет, Витька-то, конечно, свой парень. Но болтун. А враг меж тем слушает!

Дробыш снова открыл карту и погрузился было в ее четырехмерное нутро, как вдруг взвыл лифт, лязгнул люк в потолке, и в комнату ввалилась грузная фигура комэска Россохина. Судя по метановому облачку, вырвавшемуся из кабины вместе с ним, он рухнул прямо с поверхности планетоида.

– Ты мне можешь объяснить, что происходит? – требовательно спросил он. – Что за спешка при ловле блох? К чему нам сейчас гнать эшелон, когда его никто не ждет?!

– Нет, Семен Михайлович, – сухо отозвался Дробыш. – Ничего объяснить не могу. Таков приказ.

– Чей? – Россохин поднял седую косматую бровь, вперив в Ивана пронзительно черный глаз. – Я третьи сутки на мозготайпе дежурю – не было никаких приказов!

Вместо ответа Дробыш раскрыл резервный вахтовый журнал, вырвал из него чистый лист и, послюнив карандаш, набросал своим рваным почерком:

«Приказ по Губернскому Управлению ЧК. Во исполнение директивы Главковерха за № 25 “О самообеспечении первичных ячеек” приказываю:

1. Направить груз добытого силикона в количестве 1/3 имеющегося запаса в перевалочный пункт Раздельная для обмена у буржуев на продукты питания, дыхания и жизнедеятельности.

2. Комэску Россохину со взводом обеспечить безопасность груза и личного состава в пути следования.

3. Второй взвод на время операции переподчиняется замкомвору Литейцису. Третий – секретарю Дробышу, лично.

Дано 18.81.999 цикла. Подпись: Секретарь Бюро Дробыш».

– Получи! – сказал Иван, протягивая листок Россохину. – Еще вопросы есть?

– Никак нет! – Семен Михайлович козырнул, потом, подкрутив сизый ус, все-таки спросил: – Через Моршанники пойдем?

– Нет, – покачал головой Иван. – Через Льдистые горы…

* * *

Третья атака по поводу неожиданной экспедиции произошла почти в то же время, с релятивистским разбросом всего в пару наносекунд, но подвергся ей не Дробыш, а замкомвор Литейцис. В коридоре Управления его встретила чернокудрая машинистка времени Нора Шмейбл и, выставив острый локоток, заявила с нескрываемым осуждением:

– Если вы хотели вызвать во мне ответное чувство, так я вас поздравляю – оно уже шкворчит. Но это не то чувство, с которого вы будете петь, Литейцис!

Замком понял, что Норе уже все известно, и покорно вздохнул:

– Я привезу все, что скажете, Норочка!

Машинистка гомерически расхохоталась хрустальным голоском.

– Нет, мне это нравится! Как будто я успею составить список за эти жалкие три часа пятьдесят девять минут, что вы мне оставили до нашего расставания навек!

– Почему же навек?!

– А вы хочете, чтоб я простила вас после такой измены?! И оставшись совершенно без косметики, не говоря за белье?! Мне с вас смешно, Литейцис! Ну почему вы не сказали хотя бы позавчера?

– Потому что рейс назначили только сегодня, – сказал замком, понизив голос и на всякий случай оглянувшись.

– Это гениально, Литейцис. – Нора покивала с таким видом, будто оправдались ее худшие ожидания. – Нельзя таких серьезных вопросов доверять мужчинам, я всегда это говорю! Ладно, слушайте сюда. В Моршанниках вы зайдете в Уездную деткомиссию и спросите Фаину Андреевну. Передайте ей вот это.

Она сунула в руку замкома прямоугольную коробочку, перевязанную бечевкой.

– Что это? – спросил Литейцис, взвешивая посылку в руке.

– Бомба! – сердито ответила машинистка.

– Но мне просто интересно…

– Не разыгрывайте мене идиота, Густав! – Нора вынула зеркальце и принялась разглядывать свое отражение. – Какой вам интерес с того, что товарищ товарищу посылает немножечко кружева? Спросите еще, куда она это будет пришивать!

– Дело в том, что мы не поедем через Моршанники, – сказал Литейцис, искоса поглядывая на Нору.

– Так что ж вы мне морочите голову целый час?! – возмутилась машинистка. – Опять переделывать весь план! Через где же вы поедете, если не через Моршанники?

– Сначала на Пески… – медленно произнес замком. – И по ним – до Солончаков.

Нора изобразила на лице тоскливый скепсис.

– Новая мода, – сказала она. – А чего ж не в обход Галактики? Раз уж вы решили забраться в глухомань, где ни души не встретишь…

– Именно поэтому. – Литейцис кивнул. – Мы не хотим никого встретить.

Он вернул посылку Норе, нежно коснувшись руки машинистки.

– Не огорчайтесь, в следующий раз я передам ваши кружева. Если они еще не успеют выйти из моды…

Нора попыталась сделать строгое лицо, но не выдержала и прыснула в ладонь.

– Так и быть, – сказала она. – Посмотрим, как вы умеете выполнять обещания! Можете идти… Нет, подождите!

Нора вдруг быстро шагнула к Литейцису, провела рукой по его светлым волосам и, притянув к себе высоко, чуть не под потолком сидящую голову, поцеловала в губы.

– Берегите себя, Густав, – шепнула она. – Я стану ждать…

* * *

Когда-нибудь наше Красное Село будет настоящей планетой. Может быть, даже с океанами, синим небом неоглядным и белыми облаками в вышине. Но пока это всего лишь планетарная туманность – диск из пыли, льда, газовых пузырей да скальных обломков, едва начавших кое-где слипаться в сплошные поля, еще прочерченные глубокими колеями меж бывших колец. Несемся вокруг своего тусклого солнышка, нарезаем круг за кругом, цикл за циклом, как граммофонная пластинка, и кажется, не будет этому конца. А ведь когда-то, говорят, наша звезда была настоящим Красным Гигантом. Вся галактика ее знала и уважала за кумачовый цвет и достойную массу. В ту пору на Земле еще в космос не летали, но буржуев уже гоняли так, что они, бедолаги, со страху проткнули пространственно-временной континуум и оказались в этих местах. Однако товарищ Косенков, командир разведроты отдельного истребительного полка смертоносной революционной бригады имени товарища Энгельса, достал их и тут[12]. Вот у Красного Гиганта генеральное сражение и произошло. Бились так, что звезду повредили – взорвалась. На ее месте товарищ Косенков отдельным декретом учредил коммуну «Сверхновая жизнь». Потом, правда, пришлось половину планетарной туманности буржуям уступить – для мирного сосуществования. Туманность со временем распалась на кольца. Кольца, согласно учению товарища Ньютона, стянулись в твердокаменный диск. Наша сторона диска теперь зовется Красное Село, а буржуйская… ну там из-за толерантности длинное название получилось, наизусть не выговоришь. Да оно нам и ни к чему – буржуи и буржуи. Все равно, чтобы до них добраться, нужно перевалить через край, насквозь – никак.

Кроме наших, людских поселений, встречаются гнезда и другой живности, залетной. Когда-то считалось, что жизнь не может появиться, пока планета не скатается в шар, не остынет, не накопит атмосферу, воду… ага, щас! Оказалось – все наоборот. Сначала всегда собирается публика, седлает кольцо вокруг звезды, начинает ломать и лепить из него планеты. А заодно и делить ресурсы. Нынче буржуй – существо кремнийорганическое, хоть и произошел от людей, но давно проапгрейдился. А мы – жизнь исконная, углеродная, основаны миллиард лет тому на первородной звездной пыли. Торгуем теперь взаимовыгодно – они нам бензин, спиртяшку, сахар там, другие углеводороды, а мы им – кремний для микросхем да силикон для прочих прелестей. И никто не в обиде. Еще бы псевдоживую живность изжить – и заживем…

Дробыш оторвался от мозготайпа и глянул в иллюминатор. Снаружи медленно проползала бугристая равнина. Вот как раз в этих местах в прошлом году башмачей гоняли. Здоровая банда вырылась из-под Дикого поля! Немало наших ребят осталось тут лежать в пробитых скафандрах. Однако осилили. Осилим ли теперь?

Иван поднялся, выключил мозготайп. Пойти, посты проверить…

По узкому коридору он направился к голове состава. Недогруженные вагоны мотались из стороны в сторону, грохоча на стыках малых колец. М‑да, хитрые дела пошли… Вместо одного эшелона приходится посылать три. А что они везут? Пшик. Но, правда, еще по взводу красноармейцев. Пусть покажется враг – будет ему встреча!

– Спишь, Чердынцев? – строго пугнул караульного, проходя через тамбур.

– Никак нет! – всколыхнулся тот, выдернув винтовку из розетки. – Бдю!

– Это правильно, – кивнул секретарь. – Надо бдеть, – он отметил время на мерцающих в уголке глаза часах. – Скоро Налимск…

– Остановка будет?

– А вот это не твоего ума дело, – нахмурился Дробыш. – Что будет, то и будет. Твоя задача – следить, чтобы никакая тварь на буфера не присосалась! Прищепня видал?

Чердынцев поежился.

– В ролике только… Правда, что он броню может просверлить?

– Может. – Дробыш сурово кивнул. – Оглянуться не успеешь, как он уже у тебя в крюйт-камере хозяйничает.

– Пусть попробует! – усмехнулся караульный. – Живо когерентного в брюхо получит! Мой штык – молодец!

– Балда! Сначала нужно подать сигнал тревоги, а потом уж в бой вступать!

– Это мы знаем! – успокоил Чердынцев. – Семен Михайлович натаскивал, чтоб от зубов отскакивало!

– Ну-ну, поглядим, какие вы натасканные… – Дробыш небрежно, по-секретарски, козырнул и двинулся дальше.

Он миновал еще три вагона и двух караульных. Все было в порядке. Вот только на сердце как-то неспокойно. Черт знает, что за натура такая! Ведь сам все проверил – пломбы целы, караульные на местах… Какого лешего еще надо?!

Дробыш уже собирался пнуть перепонку, отделяющую передний вагон от локомотива, как вдруг обожгло: счет! Вот что не сходится! Собственным его приказом караульные расставлены по одному на два вагона – чтобы следил на один вперед и на один назад. После разговора с Чердынцевым он прошел три вагона и в тамбурах видел еще двух караульных. Почему двух?! Один лишний!

Не успев еще додумать эту страшную мысль, он развернулся на месте и сломя голову бросился назад, на ходу вырывая из кобуры лаузер.

В тамбуре было пусто. Так и есть! Нечисть уже бродит по вагонам! Где ее искать? Чем она занята в текущий момент? Жрет невеликий груз силикона? Угрызает ходовую часть? Набивает щеки патронами? Представить жутко!

Дробыш миновал еще вагон и, пробив всем телом перепонку, ворвался в следующий тамбур. Караульный испуганно вскочил ему навстречу.

– Фамилия! – рявкнул секретарь.

Он держал перепуганного бойца на прицеле и одновременно лихорадочно шарил глазами по его курносому лицу в веснушках, по гермошинели с потускневшими пуговицами, по разношенным гравиобмоткам…

– Рыженков, – сипло выдавил боец.

Так. Лычки, нашивки, покрой, бортовка – все вроде нормально. И не на левую сторону. Черты рябой физиономии не расплываются зыбко, как у хамелеозавра, не кажутся нарисованными на бумажной маске, прикрывающей клыки, как у скоморохнида…

– Мимо тебя никто не проходил? – Дробыш опустил ствол лаузера.

– Так точно, проходил! – сказал Рыженков, сглотнув всухую.

– Кто?!

– Так вы же, товарищ комиссар! Только что…

– А еще?

– Больше никого не было.

– Хм… – Дробыш задумчиво почесал мушкой переносицу. – Куда же он делся?

– Проникновение?! – Глаза караульного округлились.

– Вот именно, товарищ Рыженков, – вздохнул секретарь. – Пролезла какая-то гадина…

– Так надо бы это… – неуверенно начал боец.

– Тихо! – оборвал его Дробыш, прислушиваясь.

За стенкой, отделяющей коридор от багажного помещения, что-то прошелестело еле слышно, не громче вздоха.

– Крой к тому выходу, – прошевелил губами секретарь, мотнув головой. – Возьмем ее в два штыка…

– А как же… – снова хотел было вставить караульный, но Дробыш только махнул рукой. Вперед!

Сам он, неслышно ступая, приблизился к перепонке с большой, в рост человека, цифрой «1».

Кто ж там затаился? Хорошо, если буридактиль. Эту зверюгу удобно брать с двух сторон. Она хоть и страшна гильотинной своей челюстью, но, увидев сразу двух противников, начинает метаться и никак не может решить, на которого напасть сначала. За что и прозвание такое получила. Хуже, если там пила-птица…

Дробыш скосил глаза. Рыженков добрался до места и встал перед цифрой «2», держа винтовку наготове для штыковой. Ну, с нами рабоче-крестьянская сила!

Секретарь махнул Рыженкову и сейчас же плечом вперед бросился на перепонку. В продолговатом багажном помещении было сумрачно, прохладно и тихо. Никакой буридактиль не напал на вбежавших, поскольку никакого буридактиля здесь не было. Как не было и чернухи, белухи, потрохении – в общем, ни одной внеземной формы жизни. Датчик обнаружения молчал. На полках стеллажей, поднимавшихся к потолку в три ряда, мерно покачивались цилиндрические контейнеры с силиконом.

Дробыш стрельнул взглядом туда-сюда, наклонившись, заглянул под стеллажи, только потом повернулся к Рыженкову.

– Ничего?

– Никак нет, – помотал головой караульный. – Я что хотел спросить…

– Ну?

– Может, тревогу врубить? Как по инструкции-то.

Дробыш почувствовал, что лицо его заливает краска. Сам ведь только что учил Чердынцева: сперва тревога, а потом война!

– Правильно мыслишь, боец, – сказал он, хмурясь. – Врубай!

Но прежде чем Рыженков успел дернуть мыслекран, с верхней полки среднего стеллажа свесилась патлатая голова.

– Не надо тревогу! – прозвенел знакомый голос. – Я это.

Дробыш замер на мгновение, затем плюнул с досады.

– Витька! – рявкнул он свирепо. – Расстреляю сук-киного сына!

– Чуть что – сразу «расстреляю», – пробурчал комсомолец, спускаясь на пол.

– Кто тебя, собаку, в эшелон пустил?!

– А чего ж меня не пускать, – Витька пожал плечами, – когда я с донесением прибыл… А тут старт дали. Что мне, на ходу прыгать?

– С каким, в задницу, донесением?! – бушевал Дробыш. – Мозготайпом нельзя было передать?

– Ну, да, мозготайпом! – огрызнулся Витька. – А режим секретности кто объявил? Молчание в эфире соблюдай, а донесение передай!

– А ну, вынь левый глаз! – неожиданно прервал его Дробыш.

– У к-кого? – не понял Витька. – Как это?

Дробыш вздохнул с облегчением. Или это настоящий Витька, или мимикроб больно уж опытный – не купился. Чаще они покупаются – вынимают машинально, если приказать неожиданно. Тут мы их и давим…

– Ну и где твое донесение? Почему сразу не вручил?

Витька потупился, шмыгнул носом неопределенно. Впрочем, Дробыш и так знал, в чем тут дело.

– Специально время тянул, чтоб сразу не ссадили?

Витька состроил жалобную гримасу.

– Мне обязательно надо с вами! Комаринский пригородный пропал! А там…

Дробыш впился в комсомольца цепким взглядом.

– Ну? Кто там?

– Так… – Витька отвел глаза. – Один человек…

Секретарь не переставал буравить его острым прищуром, от которого даже бандиты-ангеловцы начинали скулить и колоться, как миленькие.

– Ну, да, да! – не выдержал Витька. – Девушка там должна ехать! По мозготайпу познакомились, хотели встретиться, и вот…

Дробыш не торопясь железной пролетарской рукой сгреб Витьку за рубаху на груди.

– Так ты что же, гнида двурушная, выдал наш маршрут?!

Паренек испуганно замахал руками, будто мух отгонял.

– Да ну тебя, ей-богу, Иван Ильич! Зачем такое говоришь?! Какой маршрут?! Да пусть бы меня вся контра, сколько ни есть, десять лет пытала – все равно бы не выдал! Что я, дитя малое? Понятно, я маршрут не открывал! И вообще сказал ей, что поедем через Льдистые горы…

– Через горы?! – Дробыш встряхнул Витьку так, что у того все пряжки отлетели, отшвырнул его прочь, а сам бросился сломя голову в мозготайпное отделение.

«…Михалыч! Михалыч! – повторял он в эфир, наплевав на режим молчания. – У тебя на пути засада! Возможный район: Усть-Октаэдры, Дымки, Льдистые горы! Михалыч! Тревога!»

Но комэск не отзывался.

– Опоздали! – Дробыш грохнул кулаком о стол. – В трибунал пойдешь. – Он повернулся к замершему у порога Витьке и добавил, обращаясь к маячившему за ним караульному: – Арестовать!

Эшелон Дробыша, резко изменив маршрут, на всех парах гнал в направлении Льдистых гор – на подмогу. Сам секретарь ячейки, не находя себе места, метался по всему составу, от локомотива до кормовой башни. По дороге он каждый раз заглядывал в узел связи и с надеждой спрашивал у мозготайписта:

– Ну?

– Ничего, – разводил руками тот.

– Да что ж такое?! – тихо рычал Дробыш, пробивая одну тамбурную перепонку за другой. – Неужто нашлась сила, могущая одолеть бойцов Россохина, когда он сам ими командует?! Да Семен Михайлович один стоит эскадрона!

Между тем пыльные поля мало-помалу сменились нагромождением скал. Впереди сквозь марево орбитального пейзажа в обрамлении звезд проступила темная громада незнакомых очертаний.

– Орудия к бою! – скомандовал Дробыш. – Пусковые на «товсь»! Кормовое жерло разинуть!

Пусть-ка сунется враг с какой угодно стороны…

Темная масса медленно надвигалась. Уже по одной этой неторопливости было понятно, насколько она огромна: Дробыш сроду не видал здесь таких крупных астероидов, пылевых облаков или сгустков темной материи. Не было ничего такого! Не из пространства же прилетело… Секретарь безуспешно листал в уме карты последних метеосводок.

И вдруг что-то знакомое блеснуло впереди – снежно-белый излом среди радикальной черноты.

– Мировая ж революция! – Иван вытер пот. – Да это Льдистые горы! Кто же их так разукрасил?!

Местность и в самом деле изменилась до неузнаваемости. Копоть густо покрывала ледяные глыбы – видно, бились тут не на шутку.

Дробыш скомандовал малый ход, выстроил взвод на скакунах перед абордажными шлюзами. Сам, сидя в командирской башенке, вызвал лучших пластунов – Приходько и Бардина, показал им остро обломанный край хребта.

– Заберитесь на гребень выше перевала. Но не высовываться. Стрельнете одним глазом на ту сторону – что и как. И сразу назад. Семафорами там не маячить. Марш!

Пластуны ускакали.

Секретарь в томлении топтал командирский мостик, не отключая видеоканал от перископов. Где же Россохин? Победил он или погиб? И хоть бы след от его эшелона! Все сгорело!

На изломе хребта вдруг вспыхнул синий огонь – сигнал от Приходько. Погас и снова вспыхнул. Все спокойно.

– Ихнюю ж мать! – Дробыш покачал головой. – Сказал же – не семафорить там!

Но фонарь продолжал настойчиво мигать, призывая подогнать эшелон ближе. Не ловушка ли? Связываться с пластунами напрямую по мозготайпу не хотелось. Что, если их уже поймали да подменили? Дробыш включил прожектор на башне и просемафорил:

– «Как на кладбище Митрофаньевском?»

– «Отец дочку родную убил», – ответил синий фонарь.

Порядок. Это была любимая приходькина песня. Он всегда исполнял ее после крепкого ужина и обязательно с неподдельной слезой. И если отозвался сразу, значит, подмены нет.

– Ладно, – сказал секретарь. – Где наша не пропадала!

И, приложив губы к переговорной трубе, гаркнул в машинное:

– Давай, Захар! Через колею и, с разгону, на гору!

Обычно составы, курсирующие Красносельскими кругами, ходят только вдоль колеи, разделяющей кольца планетарной туманности. Но военному эшелону эти граммофонные правила не писаны, он, как гусеница, сокращаясь и распрямляясь, перебирая цепкими ножками под брюхом, может переползать с кольца на кольцо, взбираться на скользкие кручи, а если надо, то и перепрыгивать, благо, гравитация здесь курам на смех – только кино снимать про высадку буржуев на Луну.

Эшелон с разбегу выскочил на перевал и резко развернулся, вытянувшись вдоль гребня и ощетинившись на ту сторону сразу всеми орудиями – и носовыми, и кормовыми. Дробыш глянул вниз через выдвинутый до предела перископ и тихо присвистнул. Противоположный склон хребта был изрыт разнокалиберными воронками, будто лунными кратерами. У края самой большой воронки, как трухлявый гриб, торчал, покосившись, пограничный артиллерийский дрон. С первого взгляда было видно, что он мертв – бронебойные снаряды и противобункерные ракеты понаделали в его мясистой шляпке и пузатой ножке не меньше дыр, чем прогрызла бы в обычном боровике голодная белочка. Тяжелые мортиры были выкорчеваны с корнем, скорострелы прямой наводки безнадежно повесили оплавленные носы стволов. Изо всех дыр, как паста из тюбика, медленно выдавливался плотный дым и, не имея опоры в безвоздушной среде, расползался толстым слоем по закопченному льду.

Дрон был изувечен до неузнаваемости, и все же Иван сразу сообразил: это был тот самый буржуйский пограничный автомат, который раньше охранял переход на обратную сторону Кольца, а в прошлом году пропал без следа – как корова языком слизнула. Буржуи тогда очень возмущались. Мы, конечно, отметали все обвинения как происки, хотя найти его пытались и сами – игрушка-то дорогая и в умелых руках небесполезная.

Дробыш задумчиво потер уже пустивший колючую поросль подбородок. Разделать под орех тяжелый артиллерийский дрон мог только комэск Россохин, лопни мое классовое чутье!

Только где же он сам? Где беспощадный эшелон «Красный богатырь» и с ним взвод несокрушимого эскадрона? Из-за чертовой копоти никаких следов не видно.

– Взвод, слушай мою команду! – сказал Дробыш в трубу. – Обшарить тут каждый камешек, каждую ложбинку! Найти след! Кто стрелял, в кого стрелял и где все. Врассыпную рысью – марш!

Лопнули внешние люки, стальные скакуны красноармейцев, как блохи, запрыгали по склону гор. Бойцы понимали, что ищут следы своих товарищей, потому агитировать никого не надо было. Но и Дробыш понимал: хочешь, чтоб было сделано как следует, – сделай сам. Потому он тоже спустился в шлюз, надел скафандр, оседлал каурого Черта и, вдавив газ до предела, выпрыгнул на склон. Но выпрыгнуть – это полдела. А вот куда дальше? Кругом одно и то же – вложенные друг в дружку, трущиеся, медленно ползущие вокруг тусклого светила протопланетарные кольца. Одно вперед, другое назад, на третьем сам стоишь. А там – четвертое, пятое, двадцатое… То есть на самом-то деле все они, конечно, несутся по кругу в одну сторону. Только одни опережают, другие отстают. Черт его знает, почему так, но если и был тут какой след – давно уехал, искать бесполезно. А если и найдешь, так никуда он не ведет – найди-ка его на следующем кольце…

Из-за дальнего камня вдруг показался Бардин. Замаячил: сюда! Дробыш пришпорил механизм и пружинисто подскочил к разведчику. Ничего, помнит еще коленка, как со скакуном управляться! Не отсидел по кабинетам.

– Ну, что тут у тебя?

Вместо ответа боец ткнул перчаткой себе под ноги. Только теперь Дробыш разглядел, что у ног пластуна не бугор закоптелый пучится, а лежит какая-то живность, правда, мертвая.

Секретарь соскочил с седла и присел над тушкой некрупной, в собаку, трехногой твари, покрытой густой, почерневшей от копоти косматостью – не то чтобы шерстью, а как у медузы – не поймешь, не то щупальца, не то водоросли. Длинный суставчатый хвост оканчивался зазубренным, металлически поблескивающим жалом. Одним словом, перед Дробышем, неплотно прижатый к скале слабым тяготением, лежал самый обыкновенный прищепень мелкой породы.

Вот тебе раз! Секретарь потянулся к щеке – чесать бороду, но рука наткнулась на стекло шлема. Тьфу!

– Мы их за тварей неразумных держали, а они вон чего! – Бардин шевельнул ногой тушку прищепня. – Пограничные боты угоняют, налеты на эшелоны устраивают! Ну, скажи, Иван Ильич, что за галактика! Никому верить нельзя!

Дробыш пожал плечами. Прищепни попадались ему и раньше, но ничего подобного за ними не замечалось. Да и сомнительно как-то. В крохотной головенке прищепня мозгам и места-то нет. Разве что эти его патлы и есть извилины…

– Торопиться не будем, – сказал он Бардину. – Снеси его в эшелон, дома ветеринар посмотрит.

И, снова садясь в седло, прибавил:

– Продолжать поиски!

* * *

Витька совсем измаялся, меряя шагами диагонали тесной камеры, останавливаясь то и дело, прислушиваясь и снова пускаясь в путь – теперь по периметру. Адская тишина не давала ни битика информации. Хоть бы протопал кто за стенкой, скрипнули бы амортизаторы, хоть горизонт вагона покосило бы, что ли! Ничего.

После бешеной гонки по Красносельским кольцам эшелон замер и стоял уже полчаса, будто наглядное пособие к Первому закону Ньютона, который объясняли на рабфаке: если на тело не действуют никакие силы, так оно и не скрипит. Но закон, хоть и очень умный, не отвечал на главные вопросы: Почему стоим? И где? По прикидкам, могли действительно заехать куда-то в район Льдистых гор. Но зачем? Почему Дробыш так всполошился, когда про них услышал? За что посадил? Ведь эшелон должен был следовать через Химки!

Сиди теперь, дожидайся трибунала, как вражина какой. Даже хуже, чем вражина, – как предатель! Потому что единственный, кто упомянул Льдистые горы в мозготайпе, это ты – Виктор Соловьев.

Витька в отчаянии боднул перепонку, отделяющую камеру от коридора. Перепонка и не подумала лопнуть. Заперто.

– Эй, часовой! Рыженков, ты, что ли?

Тишина. Если и есть там часовой, так ведь не ответит – по уставу не положено. Витька уныло опустился на пол, посидел, подпирая спиной перепонку, потом и вовсе лег. Как прищепень в клетке, ей-марксу!

Слушать тишину было скучно. Посадили бы еще кого-нибудь, что ли! Пусть не сюда, а в соседнюю каморку. Хоть по трубе бы перестукивались…

И вдруг – тук-тук! – что-то действительно тихо стукнуло не то под полом, не то за стеной.

Витька насторожился. Камушки какие-то перекатываются? Стук прекратился было, но через минуту раздалось мерное металлическое позвякивание, будто курица со стальным клювом теребила лист железа. Не может быть, чтобы это случайно, подумал Витька. Или малое планетарное кольцо под брюхом эшелона поворачивается потихоньку, на рисочку? Только не бывает таких узких колец.

И тут до него дошло.

Витька хоть знал про родное Красное Село все от и до, но сам никогда в рейд не ходил – не брали за малолетством. Однако в записи не раз слыхал, как это бывает, когда прищепень курочит вагон снизу, разъедает ядом ходовую часть, режет броню, чтобы добраться до лакомых аккумуляторов боезапаса! Точно, он! Кому же еще? И ведь не слышит никто, кроме бесправного и бессильного арестанта!

– Эй! Часовой! – завопил Витька, колотясь всем телом в перепонку и забыв, что это и в прошлый раз не принесло никакой пользы. – Вы охренели там?! Он же сейчас вагон вскроет! А я тут без скафандра! Слышь, Рыженков, кончай ночевать! На помощь!!

* * *

…А все-таки свой глазок смотрок. Слабый след от недавней осыпи на дальнем откосе горы заметил сам Дробыш. Он нарочно забрал подальше влево – пришла вдруг неуютная мысль: что, если враг до сих пор где-то здесь? Притаился в сторонке и ждет, не клюнет ли на тот же крючок вторая рыба – не отвлечет ли разбитый дрон еще один эшелон на себя?

И точно. Хоть извилистую полосу осыпи никак нельзя было назвать четким следом, все же она явно показывала, что кто-то здесь был. Безмозглому валуну-астероиду вряд ли придет в каменную башку ползти поперек орбитальной борозды, вверх-вниз по склонам Льдистых хребтов, а ведь след шел именно так – против всякой физики. Вот он поднимается зигзагами на ближайший откос и…

На черном фоне закопченного хребта еще более глубоким мраком вдруг проступило пятно широкой, как ворота ангара, дыры.

Усохни моя гидропоника, подумал секретарь. Пещера! Надо же, и не разглядишь сразу…

Дробыш пришпорил скакуна, быстро поднялся по склону до половины, но к самой дыре не полез, остановился, прислушиваясь к сейсмодатчикам. Мало ли что там, в черноте пещеры. Может быть, и засада. Сунься – и нос к носу налетишь на целый выводок прищепней, глядящих на тебя с живым вопросом: «Саид, зачем ты убил моих людей?» Никаких патронов не хватит отбиться… А может, там и попроще чего – вроде термоядерной мины. Бывали и такие случаи. Недаром говорят: в орбитальном кругу гермошлемом не щелкай!

Сейсмодатчики вроде молчат. Да разве тут дадут послушать? Грохоча копытами, подлетел скакун Бардина.

– Никак след, Иван Ильич? – Разведчик поводил из стороны в сторону острым носом, будто принюхиваясь.

– Сам как думаешь?

– Осыпь свежая. Широкая. На рысях шли, целым эскадроном. Но не скакуны. Неужели прищепни?

– Маркс их знает, – поморщился секретарь. – Но что-то там, в дыре, есть. Селезенкой чую.

– Послать дрон с фугаской? – прищурился Бардин. – Осмотрится, а в случае чего – и жахнет.

Дробыш сердито мотнул головой.

– Соображалку рентгеном побило, что ли? Ты видел, на что Семен напоролся? Если они десятипушечный пограничный дрон так легко за мозги взяли, то с твоим летуном одноруким и подавно справятся.

– Ну, хорошо, – согласился Бардин. – Тогда мы с Приходько глянем…

Он взялся было за повод, но Дробыш перехватил руку.

– Стой тут. Я сам пойду.

– Геройствуешь, командир, – скривился Бардин. – Не твое это дело. А ну как правда – засада? Срежут из лаузера кочан – назад не приставишь! Что, нельзя бойца послать?

Дробыш невесело усмехнулся.

– А ты бы кого послал?

– Не ко мне вопрос. Я не командир!

– Ну а все-таки? Был бы ты за старшого – кого бы отправил?

Бардин подумал, прищурился на чернильное пятно входа в пещеру, потом на дальний строй бойцов, держащих под прицелом перевал…

– Сам бы пошел, – хмуро буркнул он.

– Вот то-то и оно… – Иван тихонько тронул скакуна. – Возьми все гаубицы на кнопку! И если со мной вдруг что… тогда саданешь!

Скакун запрыгал по осыпающемуся склону. Для стального механизма подъем при такой гравитации – пустяк. Даже попадая на белые пятна сплошного льда, он не замедлял бега, только дробно частил копытами. Бардин напряженно следил за подъемом секретаря снизу, от подошвы хребта, готовый в любой момент прикрыть сикурс огнем всех систем.

Вот и срез пещеры. Дробыш невольно придержал Черта, вглядываясь сквозь гибкую линзу забрала в крупинки промерзшего грунта у порога. Не зря ли, в самом деле, погорячился? Голова-то одна, новую не приделаешь. Много раз приходилось ходить в атаку за родное Красное Село, иной раз и совсем вслепую, куда Черт вывезет по камням ныряющего из света в тень кольца. Но то ведь в боевом строю, вместе с эскадроном, на голой, так сказать, удаче верхом! А вот так, бездумно лезть на рожон, конечно, не следует, тут Бардин прав…

Скакун недовольно сучил ногами. Здесь, у самого входа, ему трудно было оставаться на месте. Зыбкая пыль проседала под копытами, коню хотелось двигаться – вперед так вперед, назад так назад, чего стоять?

Может, правда стоит кинуть туда фугаску для верности, подумал Иван… и неожиданно для самого себя бросил Черта прямо во тьму.

И обошлось. Никто из пушки не пальнул, лаузером голову не срезал. Пещера, открывшаяся перед Дробышем в лучах карбидных фар, ничем не отличалась от тысячи прочих каверн, пробитых астероидами в склонах Льдистых гор. Но в глубине ее, наискосок через проплавленный во льдах тоннель, лежал кверху лапами длинный пассажирский поезд…

* * *

Сигнал вакуумной тревоги тупым сверлом пробуравил эшелон от локомотива до кормовой башни. Разом хлопнули аварийные перепонки, перекрывая еще надежнее люки тамбуров.

Часовой Рыженков, пытавшийся украдкой отхлебнуть из бутылки, остался с одним горлышком в зубах, поскольку стекло шлема захлопнулось автоматически и бутылку располовинило. Так, с розочкой во рту, он и кинулся к месту утечки – боксу, в котором сидел арестованный Витька Соловьев.

Перепонка лопнула, но Рыженков отшатнулся в ужасе – на полу лежала только нижняя половина Витькиного тела, а голова, грудь, плечи вместе с руками – все было как бритвой срезано и пропало. Как же так? Ведь недавно только разговаривал с ним, конвоировал в камеру, как родного…

– Ну, чего встал?! Помоги! – послышался вдруг приглушенный голос.

У Рыженкова и от сердца отлегло. Витьку-то, оказывается, никто не откусывал, просто он залез вниз головой в дыру посреди пола.

– Э! Э! – забеспокоился Рыженков, сразу вспомнив служебный долг. – А ну отойди от лазу!

– От какого лазу, балда?! – пыхтел Витька. – Не видишь – утечка! Иссуа!

Этот универсальный клич всегда магически действует на рядовой состав.

Рыженков поспешно подошел, присел на корточки рядом с Соловьевым и наклонился над отверстием в полу, где посверкивали металлические патрубки, вентили и провода – потаенные внутренности эшелона.

– Вот здесь держи! – командовал Витька. – Крепче зажимай!

– А чего случилось-то? – недоумевал часовой. – Камнем пробило?

– Фуямнем! – проворчал Витька. – Прищепень подъел. Видишь вакуумную заглушку?

– Нет.

– Вот то-то и оно! Скусил, будто клещами. А ты что, не слышал, как он тут клювом щелкал на весь эшелон?

– Да каким клювом! Это дохлого прищепня приволокли в соседний бокс. Чего ему щелкать?!

– Как приволокли? Откуда он взялся?

– Так ты ж ничего не знаешь! – самодовольно оскалился Рыженков. – Там все льды черные, как в коптильне! Видно, рубка была – дай маркс! Нашли тяжелый артиллерийский бот разбитый и пассажирский поезд кверху подиями…

– Поезд?! – Витька вздрогнул. – Кто-нибудь уцелел? – быстро спросил он.

– Да куда там! – тряхнул ушами Рыженков. – Одного только прищепня и нашли, да и то дохлого! А ты говоришь, клювом…

– Ну, значит, ожил, – медленно произнес Соловьев, думая о своем. – С ними это бывает…

– Да иди ты! Правда?! – всполошился часовой. – Ну-ка, пойду посмотрю…

– Не двигайся! – Витька сделал страшные глаза. – Смерти моей хочешь? Зажимай пробоину изо всех сил! Я сам посмотрю.

Он поднялся на ноги и деловито сунул руку в задний карман рыженковского скафандра.

– Эй, ты чего?! – дернулся часовой.

– Того! – прикрикнул Соловьев. – Уставы надо учить! По вакуумной тревоге положено прежде всего надеть скафандры! Ты мне скафандр принести можешь?

Рыженков покряхтел неопределенно.

– Не можешь, – продолжал Витька. – Потому что в данный момент спасаешь весь эшелон. Поэтому за скафандром я сам схожу…

Не слушая возражений часового, он живо выскочил в коридор, однако, прежде чем удалиться, вытряхнул из рукава вакуумную заглушку и положил ее на пол перед входом в камеру. Найдет, поди…

* * *

Дробыш в который раз облазил с фонариком все вагоны перевернутого поезда. Девять вагонов – в основном спальные цистерны, позади приделан еще один, почтовый, тоже почему-то под номером девять. Но результатов никаких. Ни экипажа, ни пассажиров. Багажа тоже нет. И вокруг – ни единой оброненной вещички, которые неизбежно остаются при грабеже или захвате заложников. Впечатление было такое, что поезд пригнали сюда уже выпотрошенным дочиста. При этом он оставался в полной исправности – кислород, отопление, полный бункер сверкающего кристаллического углерода для топок. А что это значит? А кто его знает…

Дробыш недовольно покрутил шлемом. Если пригородный состав просто хотели ограбить, зачем тащить его за сто верст киселя хлебать, в такую даль от ближайшего города? Если же хотели припрятать сам поезд для дальнейших видов – продажи там, превращения в боевой эшелон, зачем, спрашивается, выставлять буквально рядом с пещерой артиллерийский дрон и поднимать шум на все Красное Село? Нет ответа.

– Есть, Иван Ильич! – раздался вдруг в шлеме возбужденный голос Приходько. – В холодильнике нашли!

– Что нашли-то? – строго спросил секретарь.

У Приходьки вечно одно на уме – плотно закусить и песни орать.

– Бабу нашли! – доложил голос. – Переохлажденная, но живая вроде. Поставили на разморозку…

– Иду, – коротко бросил Дробыш и заспешил в сторону вагона-ресторана.

* * *

Девушка с трудом разлепила заиндевелые ресницы. Над ней стоял человек в скафандре красного командира. Забрало его шлема было откинуто, и можно было разглядеть лицо – строгое, с нахмуренными бровями и кривым шрамом через небритую щеку. Девушка утомленно закрыла глаза снова.

– А вот спать не будем! – громко сказал Дробыш. – Не время сейчас! Нужно ответить на вопросы – от этого зависит жизнь людей!

– Да не соображает еще, – со знанием дела сказал Приходько. – Видишь, глазенки к носу косят. Не отогрелась.

– Как тебя звать-то? – спросил Иван, несколько смягчив секретарский металл в голосе.

– Ве… Вера, – простуженно шепнула девушка.

Иней медленно таял в ее темных волосах.

– Ну, что ж, очень хорошо, Вера, – покивал Дробыш. – Бояться больше нечего, все приключения позади. Ты не волнуйся, не торопись, а просто расскажи, что с тобой произошло.

Вера неуверенно подняла красивые, вишневого цвета, глаза к потолку – то есть к бывшему полу, с которого нелепо свисали привинченные стулья.

– Я не помню, – сказала она тихо.

– Вот я сейчас чайку организую! – подхватился Приходько и застучал буфетной утварью.

– Не помнишь, – терпеливо повторил Дробыш. – А куда ехала, помнишь?

Вера похлопала глазами, вспоминая.

– В Раздельную…

– Ну вот! – оживился секретарь. Он почувствовал, что ухватил хоть какую-то ниточку. Это наверняка был второй из пропавших поездов – Комаринское – Раздельная. Уже кое-что!

– А зачем тебе надо было в Раздельную? – спросил он Веру больше для поддержания разговора, лишь бы снова не заснула.

Но ответ его неожиданно огорошил.

– У меня там свидание назначено, – улыбнулась Вера.

Опачки! Да ведь это никак…

– Приходько! – гаркнул он. – Беги в эшелон, приведи арестованного. Только быстро!

– Не надо, – раздался вдруг за спиной секретаря знакомый голос. – Я уже здесь.

Дробыш обернулся. Перед ним, одетый в скафандр не по росту, стоял Витька Соловьев.

– Нет, все-таки я когда-нибудь тебя расстреляю, – тяжко вздохнул секретарь…

* * *

– Итак, голуби мои… – Иван переводил строгий взгляд с Веры на Витьку и обратно.

Они сидели перед ним, сиротливо прижавшись друг к другу плечами, больше похожие на воробышков. Вера держала в руках кружку с горячим чаем, часто отпивала, но все никак не могла согреться. Дробышу было ее жалко, намучилась девка, однако ждать, пока она полностью придет в себя, он не мог.

– Колитесь, кому вы рассказали, что эшелон с силиконом пойдет именно через Льдистые горы?

– Я ж думал, он через Моршанники пойдет! – Витька приложил ладонь к сердцу.

– Индюк думал! – сурово осадил его Дробыш. – Ты ляпнул, что в башку взбрело, а Вера…

– Нет-нет! – Девушка округлила вишневые глаза. – Я никому ничего не говорила, клянусь!

Секретарь невесело усмехнулся. Клянется она!

– Клятвы верности девица, – немузыкально промурлыкал он, – не нарушит, хоть убиться… Мозготайп-то дома, поди, с голосовым репродуктором?

Вера смущенно кивнула.

– Да. Он у нас на кухне висит.

– А кухня коммунальная… – прибавил Иван.

– Ну, конечно…

Дробыш хлопнул себя ладонью по колену.

– Ну, вот теперь картина битвы мне ясна! – Он повернулся к Соловьеву. – Понимаешь, что ты натворил?!

Витька поник головой.

– По твоей милости, – безжалостно продолжал секретарь, – товарищ угодил в засаду! Личный состав, ценный груз – где теперь это все?! Одному марксу известно! Ты что ж думаешь, Россохин спасибо тебе скажет за такую услугу? Если только жив останется…

– Постойте! – Вера коснулась руки Дробыша холодной, как лед, ладонью. – Вы сказали – Россохин?

– Ну да.

– Я слышала это имя. – Она попыталась было встать, но не смогла. – Да, он так и сказал: «Надо рвать когти! Через пять минут здесь будет Россохин!»

– Кто сказал?! – подхватился Дробыш.

– Тот человек… – Лицо Веры исказила судорога. – Простите! Я не могу… Они остановили поезд и запустили внутрь этих тварей, с жалом на хвосте…

– Прищепней?

– Я не знаю… Этот зверь, он… подходит к человеку и вдруг прокалывает его насквозь! Они убили всех! Господи! Зачем я это вспомнила?!

Она закрыла лицо ладонями.

– Когда это было? Где?

Но Вера не могла отвечать на вопросы, только бормотала бессвязно:

– Я залезла в холодильник и ждала… скорее бы все кончилось! Пусть найдут, пусть убьют – только поскорей! И тут он открыл дверцу. Я чуть не закричала, думала, меня увидели. Но он обернулся к кому-то и сказал… про Россохина. Россохин скоро будет. А тот отвечает: «Ничего, кое-что его задержит! Уйдем спокойно. Лишь бы тут за… зачистить!»

Между пальцев у Веры струйками потекли слезы.

Витька, забыв смущение, порывисто обнял ее. Вера доверчиво прижалась к нему, уткнулась лицом. Ее колотил крупный озноб.

– В госпиталь бы ее, – сочувственно пробормотал Приходько. – Там лишнюю память подотрут, сразу полегчает…

– Да, – кивнул Дробыш. – Так и сделаем. Но на обратном пути. Сейчас – еще кое-что, очень важное… Вера! – Он старался говорить как можно мягче. – Ты не помнишь, эти люди друг друга по имени не называли?

– Да, – глухо сказала Вера, не отнимая лица от Витькиного плеча. – Тот, который говорил, что нужно торопиться, назвал второго как-то… Ли… да, Литейцисом!..

* * *

Эшелон Дробыша, закладывая виражи, на которые едва ли была рассчитана ходовая часть боевой машины, приближался к Раздельной. Любой пассажирский состав от таких скоростей давно бы оставил в колеях все свои вагоны и сочленения. И все же скорость казалась Ивану недостаточной. Уйдет, вражина!

Теперь было совершенно очевидно, что Литейцис собирается уйти за кордон, к буржуям. Но это мы еще посмотрим! Как ни хитер был план предателя, но лучший эшелон достался не ему. Дробыш выигрывал у беглого замкомвора версту за верстой и до Раздельной неизбежно должен был догнать. Жаль, нельзя было предупредить погранцов – мозготайповая связь по-прежнему не работала. Тоже ясно, кто тут постарался!

– Вижу эшелон! – доложил из рубки локомотива машинист.

– Не упусти, Захар! – Дробыш сломя голову бросился к орудийной башне.

Сквозь артиллерийский прицел ясно была видна пухлая гусеница боевого состава.

– Наш, Красносельский, – уверенно сказал наводчик Пастерняк. – Судя по дюзам – Литейцис.

– Огонь на поражение! – скомандовал Иван.

– Может, попробуем стреножить? – Пастерняк почесал в затылке. – Если получится, живьем возьмем.

– А если не получится? – Дробыш бросил на него свирепый взгляд. – Уйдет – головой ответишь, очкастый! Бей на поражение, тебе говорят! Я приказываю!

* * *

Первый залп угодил Литейцису в заднее жерло. Эшелон сразу запрыгал на ухабах, снижая скорость, а потом и вовсе остановился.

– Ну, чего замер?! Заряжай по новой! – сразу распорядился Дробыш. – Ответного ждешь?!

– Мозготайп от Россохина! – доложил связист. – «Красный Богатырь» на подходе! Передача с помехами, текст такой: «Дроб… ты что ох…ел?!»

– Передавай! – прорычал Иван. – «Литейцис – предатель. Веду бой». Наводчик! Огонь!

– Отставить!

За спиной Дробыша мелькнула необъятная тень, и могучая рука комэска Россохина крепко ухватила его за горло. Комэск ворвался в орудийную башню сквозь аварийный люк, даже не сняв реактивный ранец, и все-таки опоздал. Орудие ахнуло, отправив в эшелон Литейциса многотераваттный импульс-снаряд…

* * *

– Говорю тебе, Семен, Литейцис – предатель! Какие тут допросы?! Еще минута – и он ушел бы на ту сторону!

Дробыш сидел на камне, осторожно поворачивая голову на помятой шее. Рядом догорали искореженные вагоны эшелона Литейциса. Выживших там не было.

Комэск, стоявший рядом, яростно ударил кулаком в раскаленную броню локомотива.

– Что ты можешь знать, секретарь?! Ты у нас без году неделя – третий год, не больше! А с Густавом я вторую десятку разменял! И на мимикробов вместе ходили, и на башмачей! Ты таких дел во сне не видал, в каких мы побывали! Литейцис был верный партиец! Я за него, как за себя!

Он порывисто сорвал с себя портупею с лаузером и когерентной шашкой, грохнул об пол.

– Арестовывай и меня, комиссар, коли так! Литейцис был мой лучший друг!

Дробыш поморщился.

– Да подожди ты, Сеня! Горячку пороть мы все умеем, кино про Чапаева каждое воскресенье в клубе смотрим… Подумай – ты ж командир! Напряги стратегическое мышление! Кто, думаешь, тебе в Льдистых засаду устроил? Кто буржуйский дрон против тебя запустил? Лучший твой друг, за которого ты тут теперь рубаху рвешь!

Россохин недоуменно уставился на Ивана.

– Какой еще дрон? В каких Льдистых?

Дробышу захотелось съездить седоусому комэску по морде, но тот так искренне, по-детски хлопал глазами, что Иван удержался.

– Твой маршрут, товарищ Россохин, проходил через Льдистые горы, – медленно произнес он. – И о том есть приказ, личной мной подписанный! Что ты мне рожу невинную строишь?!

Вместо ответа комэск вдруг захлопал себя по клапанам, полез в карман, вынул мятый листок мозготайпа и протянул секретарю.

«Строго секретно. Лично, – прочитал Иван. – Во изменение приказа от… проложить маршрут эшелона “Красный Богатырь” через Химки – Новодедово – Бомбоул… Секретарь ячейки Дробыш».

– Та-ак… – Секретарь задумчиво поскреб стекло шлема. – Значит, план Литейциса был еще хитрей. Не тебя он хотел задержать, а меня! Так бы я до сих пор и рыл землю носом, искал бы в горах следы боев, которых там сроду не было! Ловко подстроено!

– Что опять подстроено?! – взбеленился Россохин. – Горячку ты подхватил, вот что я тебе скажу! На Землю тебе, лечиться надо! К чертовой матери из дивизии!

– Да, да, точно, – покивал Дробыш. – Именно так это и должно было выглядеть. У секретаря «белочка», поезда пропадают, работа развалена, а замкомвор ни при чем. Хорошо продуманная идеологическая диверсия… И все бы у него получилось, если бы случайно не уцелела свидетельница…

– Какая еще свидетельница? – Россохин внимательно посмотрел на Дробыша.

– Так, девчушка одна из Раздельной. Вера Новикова. Она все слышала, а кое-что и видела, бедняжка… Надо будет сделать ей глубокое ментоскопирование – много интересного всплывет, я думаю…

– Где она? – спросил комэск, как показалось Ивану, изменившимся голосом.

– Там, в пещере осталась, – сказал Дробыш. – Не мог же я ее с нами в бой тащить? Да ты не волнуйся, мы там все проверили, вокруг никого, пассажирский вполне исправен – свет, тепло, воздух, вода, все дела. А главное, там с ней надежный защитник…

Иван усмехнулся.

– Какой защитник? – тихо спросил Семен Михайлович.

– Да твой ординарец, Витька Соловьев! На свадьбе скоро гулять будешь, комэск! Внучат нянчить. У них вроде как любовь…

– Любовь?! – Неожиданно для Ивана в голосе Россохина прозвучал панический ужас.

Ничего больше не сказав, он бросился к эшелону.

* * *

В пещере было по-прежнему пусто, следов не прибавилось, поезд все так же лежал наискосок через тоннель. Дробыш начал надеяться, что все обошлось. Но Россохин, не останавливаясь, пробежал сквозь перепонки шлюзов, ворвался в вагон-ресторан и тут остановился в молчании. Ивану из-за его спины не видно было, что он там рассматривает, он едва поспевал за комэском, сердце бешено колотилось, воздуха не хватало.

– Она вернулась, – без выражения произнес Россохин.

– Кто… вернулась? – с трудом выговорил Дробыш.

Он обогнул комэска… и вдруг увидел силуэт на полу. Это было почерневшее, иссушенное до состояния щепки тело Витьки Соловьева. Скрюченные пальцы комсомольца казались тонкими птичьими лапами, выставленными навстречу неведомому врагу, обтянутый дубленой кожей череп смотрел пустыми глазницами. Только по белобрысой шевелюре и можно было узнать Витьку.

– Черная Вдова, – сказал Семен Михайлович. – Пять лет назад она ушла за кордон. Думали, навсегда. Но вот, опять здесь.

– Что… что это? Зачем?! – проперхал пересохшим горлом Иван.

– А черт ее знает, – отозвался комэск. – Промышляет обычным грабежом, как нормальный гуманоид. Но раз в год заманивает какого-нибудь парня, чтобы спариться, а потом убивает. Говорили, что в помете у нее местные твари, но я не верил. Оказывается, правда. Эх, Витька, Витька! Знал бы ты, что от тебя прищепни пойдут…

* * *

Секретарь Дробыш сидел за столом и, забыв о мозготайпе, задумчиво смотрел в окно. Электронное перо зависло над недописанной строкой «Молодежь Красного Села с энтузиазмом встречает XXII районную парт…». За окном всходила далекая Альфа Скарабея. Эх, сейчас бы не в кабинете сидеть, а оседлать Черта – да в поле!

В перепонку постучали.

– Открыто! – Иван вздохнул. Не дадут статью закончить!

Вошел паренек в новеньком скафандре, с рюкзачком на плече.

– Здравствуйте. – Лицо осветилось открытой улыбкой. – Это ЧК профсоюза имени товарища Литейциса?

– Имени, – кивнул Дробыш, указывая на табурет. – Приземляйся. Сам-то, наверное, с Земли?

– Никак нет, – сказал парень. – Из Губкома. Направлен на спецоперацию.

Парень полез за пазуху, вынул сложенный вчетверо мандат и протянул Дробышу.

– Ишь ты, – усмехнулся секретарь. – Не молод ли – на спецоперацию? Лет много?

– Восемнадцать, – сказал гость и быстро прибавил: – Но есть награды за стрельбу!

Дробыш всмотрелся в его лицо. Почему все молодые так похожи друг на друга?

– Ну, за стрельбу – значит не пропадешь… В какой же должности собираешься участвовать в спецоперации?

– В качестве жениха…

Дробыш оторопело откинулся на стуле.

– Какого еще жениха?!

Парень рассмеялся.

– Подставного, ясное дело! – И сразу посерьезнев, заговорил тише: – Думаем Черную Вдову поймать. Ведь с прошлой свадьбы год прошел…

И правда, подумал Дробыш. Год, как Витьки нет…

– Мне бы в патруль устроиться, рядовым, – продолжал парень. – Или даже стажером. Поездить тут в окрестностях – в Моршанники, Химки, Льдистые… Должна клюнуть!

– А не боишься? – спросил секретарь. – Может, все-таки постарше кого-нибудь послать?

Парень посмотрел ему прямо в глаза.

– Ну а вы бы кого послали?

Дробыш отвернулся, чтобы не слишком блестеть увлажнившимися глазами. Старею… А парнишка-то молодец. Ну вылитый Витька Соловьев!

– Как зовут-то тебя? – спросил он, протягивая руку.

Парень белозубо и по-детски доверчиво улыбнулся.

– Векшин. Вася…

Святослав Логинов. Клинок и перстень

Кольцо белого металла, ощутимо тяжелое, что подчеркивало его драгоценную сущность. Изнутри и с исподу оно было совершенно гладким, а спереди, где у ювелирных вещичек располагаются печатка или гнездо для камня, металл сплетался сперва в косичку, а затем в причудливую веточку. Растительный орнамент, как сказал бы специалист по археологическим находкам.

Меньше всего Азвар хотел отдавать кольцо в руки археологам. Они, конечно, с полувзгляда решат, что это, откуда и зачем, и тайна исчезнет.

Загадка состояла в том, что кольцо Азвар нашел на одной из планет внешнего круга, куда никогда не залетали экспедиции, да и отдельные разведчики если и бывали, то в такие времена, о которых никаких сведений не осталось.

Кое-что Азвар мог установить и сам, не обращаясь к узким специалистам. Сплав, из которого было изготовлено кольцо, оказался неожиданным: серебро, цирконий и рений в равных пропорциях. Серебро – металл привычный для ювелиров, цирконий из-за чрезвычайной твердости и тугоплавкости для ювелирных поделок неудобен, а рений в таком качестве не встречается никогда. Он не только тверд и тугоплавок, но и чрезвычайно редок. А особой красоты в нем, как и в цирконии, не наблюдается. Но растительный орнамент на колечке четко указывает, что оно служило украшением. Это в докосмическом средневековье любой инструмент или оружие непременно покрывались узором, как бы в предвиденье времен, когда бывший пистолет или коровье ботало очутятся в музее.

Галактический разведчик, несмотря на малые размеры, достаточно серьезная машина и может проводить фундаментальные исследования планет. На этот раз Азвар потребовал от разведчика все, что тот мог дать. Результаты были практически нулевыми. Планета, Азвар назвал ее Перстеной, в честь таинственного перстенька, оказалась вполне ординарной. Кислородная атмосфера, богатая растительность, разнообразный животный мир и, как обычно, никаких следов разума. Картина привычная для галактики: жизнь повсюду, а братьев по разуму и в заводе нет. Отчего такое происходит, последние сотни лет волнует только теоретиков. Те, кто реально исследует безлюдную галактику, относятся к этому факту философски. Нет – и нет, такие мы уникальные. На самом деле философское безразличие наносное, в противном случае работать в дальнем космосе невозможно, а верней – незачем.

И тут объявляется перстень из рениевого сплава, которым земляне никогда не баловались.

Следов посадки чужих звездолетов найти не удалось, хотя современный земной звездолет и не оставляет таких следов. Спрашивается, с чего инопланетянам быть хуже? Геологическая разведка не нашла никаких аномалий, касающихся рения. Самый редкий из стабильных элементов встречался здесь ничуть не чаще, чем на иных планетах. Значит, чтобы добыть два грамма рения для кольца, нужно переработать прорву горных пород, а такие разработки следы оставляют. Однако ничего подобного на Перстене не нашлось. Сложный изотопный состав и следовые количества марганца указывали, что рений природный, а не получен в результате ядерного синтеза. Значит, кольцо не местное, и кто его привез, сказать трудно.

Пора было завязывать с бесплодными поисками и лететь дальше. И без того он недопустимо много времени провел на Перстене.

Лететь до следующей точки предстояло всего десять часов, причем основное время корабль шел в автоматическом режиме. Однако выспаться Азвару не удалось. Раздался сигнал вызова, и в рубке появился капитан Иванов. Не сам капитан, разумеется, а его изображение, хотя от этого было не легче. Просто так начальство собственной голографической персоной перед разведчиками не появляется. Значит, предстоит неприятный разговор.

– Добрый день, – неуставно поздоровался капитан.

– Здравия желаю, – осторожно произнес Азвар.

– Что у тебя случилось?

– По большому счету – ничего.

– Почему тогда застрял на этой… Перстене? И имя ей зачем дал?

– Я там выгарь нашел, – произнес Азвар заготовленную полуправду, – ни дать ни взять – кострище. Я и подумал: вдруг люди?

– Что оказалось?

– Одинокое дерево, скорее всего сухое. Ударила молния. Оно стояло и горело, как свечка. Пожара не было, а почва вокруг выгорела. Это я потом понял; корни-то в земле уцелели. После этого, уже с горя, я устроил себе отпуск. Палатку разбил на берегу озерка. Теперь там настоящее кострище, без дураков. Купался до посинения, рыбу ловил. Только анализатор ее есть не велел: мол, подозрительно.

– Не боялся, что тебя в озере местный крокодил схарчит?

– Нет там крокодила, я проверял. Вся планета – сплошной курорт.

– А вот не едут курортники – и все тут. Тебе там как, комфортно было?

– Вроде ничего. Нет, я понимаю, отпуск себе я устроил не по делу, но это же не запрещено, напротив, психологи рекомендуют время от времени устраивать подобную встряску.

– Верно, рекомендуют, но встряску предпочитают устраивать сами. А теперь слушай приказ. Маршрут бросай к ядреней фене и дуй на базу. Тебе назначена внеплановая проверка.

– С чего это? Я проходил меньше года назад, все было в норме.

– Я понимаю, но у тебя есть право на внеплановый отпуск, а у них на внеочередную проверку. Ты воспользовался возможностью устроить недельный пикник с использованием космического корабля, и я тебе слова не сказал. А им захотелось исследовать тебя прямо сию минуту. Не знаю, связано это с твоим отпуском или случайно совпало, но дисциплина требует подчиниться.

– Ты полагаешь, это из-за моей задержки?

– Я уже сказал, что ничего не полагаю. Я исполняю приказ. Ты должен бросить маршрут и лететь в лапы эскулапам.

– Не хочу.

– А кто хочет? Но не вздумай сказать им это при встрече. От полетов отстранят в ту же минуту.

– Капитан, а тебе не кажется, что эти сволочи забрали слишком много власти? Наши корабли рассчитаны на команду из двух человек, так сначала она запретили разнополые команды. Как будто кому-то будет плохо, если во время свободного полета двое займутся любовью. Лично я был бы не против летать с симпатичной напарницей и гарантирую, что на качестве работы такие полеты сказались бы самым благотворным образом. Еще говорят, что они боятся появления детей космоса. Но это уже полная ерунда. Следом наши мудрецы запретили однополые команды. Мол, в них возможна психологическая несовместимость, а заодно и всяческие извращения. На Земле бушует самая гнусная толерантность, а эти жрецы проповедуют пуританскую мораль. Интересно, каким местом они думают?

– Тем самым, – вставил словечко Иванов.

Азвар зло рассмеялся.

– Теперь они взялись за пилотов-одиночек. Нам не с кем быть несовместимыми, и это, по мнению ученых-психолухов, крайне подозрительно. Если бы они могли, они вовсе запретили бы дальний космос…

– Есть и такие. И у них весьма сильные доводы. Подобных нам – один на миллион, и, значит, мы непременно окажемся отклонением от нормы. Следовательно, тех, кто хочет летать, надо отстранить от полетов. Себя я тоже отношу к племени бродяг, хотя уже десять лет, как не выползаю из кабинета. А что делают остальные, то самое нормальное большинство? Миллиарды жмутся на Земле, где уже не хватает места, обживают купола на Луне, Венере, Марсе, Титане… Колонии процветают даже в таких не подходящих для жизни местах, как Меркурий и Плутон. Но за пределы системы никто даже носа не кажет. На твою курортную планету туристов не затащить и на аркане.

– Не понимаю, зачем ты мне это рассказываешь? Я знаю все это не хуже тебя.

– Вот потому и рассказываю. Ты сейчас в истерике, можно сказать, желанная добыча для медицинского сектора. Поэтому лучше ты выкричишь все, что наболело, мне, а перед комиссией появишься чистым, как свежевымытый слон.

– Ты, я вижу, тоже психолог, только с нашей стороны.

– А зачем, ты полагаешь, я тут сижу? Вас, дураков, беречь. Вы все, кто в дальний космос летает, на какой-нибудь идее повернуты. Каждый мечтает встретить в космосе друзей, врагов, просто соседей, черта в ступе, кого угодно!.. Человеку невмоготу видеть пустой космос, да еще существующий не для человека, а сам по себе. Добро бы злые инопланетяне не пускали нас за пределы Солнечной, будь уверен, мы бы прорвались! Так нет, пожалуйста, летай, исследуй, строй! Но люди сами не хотят. Пятятся словно пес в конуру. А тем, кто не пятится, вдвойне трудно. Тут и впрямь недолго с катушек слететь. Мне и одного Номада хватает, так что ты меня не подводи. Давай сделаем так: ты летишь на следующую точку, я скажу, что застал тебя уже там. Сутки тебе якобы на сборы, после чего мчишься на базу в зубы друзьям в белых халатах. Можешь ничего не исследовать, а просто приводи в порядок нервы.

– Понял, – Азвар согласно наклонил голову.

– И еще… Не стоит давать новой планете имя собственное. Никто этого не запрещает, но ты же понимаешь, у наших специалистов все с подтекстом.

– Не буду. Чтобы имя заслужить, планета должна или к сердцу прикипеть, или удивить, вроде как Перстена своим псевдокострищем. Но у меня вопрос нарисовался. Ты упомянул один момент, мне неизвестный. Кто такой Номад и что он натворил?

– Это тот человек, из-за которого у нас косяком идут внеплановые проверки. Позывной у него был совершенно другой, Номадом его прозвали твои любимые психологи, когда изучали его болезнь. Сам понимаешь, историю болезни нельзя публиковать, упоминая подлинное имя человека. А так он прекрасный был разведчик, ничего подозрительного за ним не замечалось. И вдруг он присылает сообщение, что встретил… даже не знаю, как это назвать, не инопланетян же… Конные всадники с каким-то допотопным оружием прошли мимо него на рысях и исчезли. Мы уже тогда подумали, что человек бредит. Планета земного типа, как обычно – безлюдная, цивилизации ни малейших следов: откуда там взяться конному войску? Разумеется, туда немедленно вылетели наши люди. Исследователи и по совместительству спасатели. Никаких всадников найдено не было. Системы корабля также ничего не зафиксировали. Сам пилот клялся и божился, что всадники были, но исчезли неведомо куда. И в доказательство предъявлял некий артефакт, якобы ими потерянный.

Азвар выждал секунду и спросил безразличным тоном:

– Кольцо?

– Нет. Почему обязательно кольцо? Нож. То есть не вполне нож, специалисты говорят, что в качестве ножа он неудобен, но этакий цельнометаллический клинок сантиметров тридцать в длину. Якобы найденный там, где последний раз удалось увидеть отряд.

– Клинок исследовали?

– Несомненно. Оказалось, что это фальшивка, новодел. Номад сам изготовил его. С помощью современной техники это нетрудно.

– Как доказали, что нож фальшивый? Номад признался?

– Нет. Он продолжает упорствовать и сам верит в свой бред. У безумцев такое бывает.

– И как же тогда определили, что перед ними самоделка? Хороший мастер может изготовить такую вещь, что любая экспертиза спасует.

– Химический анализ. Ножик сварганили из трехкомпонентного сплава: железо-цирконий-рений в равной пропорции. Настоящие ножи такими не бывают.

Азвар судорожно сглотнул, надеясь, что командир не заметил его смятения. Затем спросил:

– Изотопный анализ делали? Я имею в виду по рению.

– Представления не имею. Зачем это нужно?

– А затем, что рений самый редкий из стабильных элементов. Кларк у него сверхъестественно низкий. Месторождений рения в природе не обнаружено, он встречается только в виде рассеянной примеси к другим полиметаллическим рудам. Изготовить десяток-другой граммов рения в корабельном реакторе – трудно, но можно, но тогда получится один какой-то изотоп, скорей всего рений‑186. А природный металл, добытый, скажем, из марганцевых хвостов, неизбежно будет смесью изотопов, да еще с остаточной примесью марганца. Теперь представь, сколько тысяч тонн пустой породы придется перелопатить, чтобы добыть рения на один ножик. Номад должен был бы выстроить металлургический комбинат, добывающий тысячи тонн кобальта, десятки тонн марганца и несколько граммов рения в год. Такое силами одного человека и мощностями одного разведывательного корабля не осуществить. Так что если рений в ноже природный, то Номад не врет, и клинок действительно инопланетный артефакт.

– Любопытно… Я наведу справки. Заодно узнаю, не приобретал ли Номад рений во время побывок на Земле. Штука, как я понял, редкая и дорогая, информация о таких покупках должна сохраняться. А вот ты скажи, откуда ты взялся такой специалист по рению?

И дернул же черт за язык хвастать полученными знаниями! Но, с другой стороны, неизвестного коллегу следовало выручать, а не помалкивать втихаря. Так что теперь придется врать напропалую.

Азвар выдержал паузу и авторитетно пояснил:

– Хобби у меня – изучение тугоплавких металлов. Обычно металлические сплавы имеют температуру плавления меньшую, чем для отдельных компонентов. Чугун плавится легче, чем железо, бронзу расплавить проще, чем чистую медь. А для тугоплавких металлов эта закономерность нарушена, там вообще образуются не растворы металлов друг в друге, а сложные композиты. Хотя, возможно, дело не в температуре плавления, а в плотности. Ртуть, самый легкоплавкий металл, вообще не дает сплавов, только амальгамы. Хотя могу и ошибаться, все-таки я в этом деле дилетант. Но пара рений-цирконий в этом отношении замечательна. Оба металла тугоплавки: у рения температура плавления три тысячи сто восемьдесят пять градусов, у циркония и вовсе три тысячи пятьсот тридцать, а разница в плотности какова? Вот бы где кристаллографию сплава поизучать!

Азвар с веселым отчаянием на память отстреливал цифры, пару дней назад взятые из справочников. Пропадать, так с музыкой! Пусть хотя бы умные люди займутся клинком. А кольцо он будет изучать сам, когда его отстранят от полетов. Будет чем заняться на пенсии.

– Железо в ножевом сплаве зачем? – спросил Иванов.

– Вот это надо спросить того, кто ножик делал.

– Да, тебе бы металлургом быть. Чует мое сердце, что ты что-то темнишь. Ну да ладно, день тебе на то, чтобы перышки почистить и нервы в порядок привести, затем врачебная комиссия, а потом зайдешь ко мне, прочтешь лекцию о тугоплавких металлах. Изволь выполнять.

– Слушаю! – отчеканил Азвар и добавил с хищной ухмылкой: – А планету я назову Теща‑2. Пусть комиссия кипятком писает.

– Я те назову! Я тебя так взгрею, сам будешь тугоплавким кипятком писать! – проревел Иванов и отключился.

* * *

Теща‑2, так и не получившая официального имени, величественно проплывала по экрану. Рядовая планетка, ничем не отличающаяся от тысяч уже исследованных. На ней была жизнь, и не было намека на разум. Месторождений рения тоже не имелось, это Азвар проверил в первую очередь.

Для посадки Азвар выбрал место, где через несколько минут должно было начаться утро.

Памятуя, что завтра предстоит серьезная проверка, Азвар вышел наружу во всеоружии. Разумеется, никакого оружия у него не было, а вот защита была в соответствии с самыми строгими требованиями. Защитная мономолекулярная пленка покрывала его с ног до головы. Через пленку можно было смотреть и дышать, но считалось, что никакое негативное воздействие к телу не проникнет. На самом деле «кулек», как называли его первопроходцы, штука достаточно неудобная, но говорить об этом публично не полагалось.

Азвар шагал, поглядывая по сторонам. Отходить далеко от корабля он не собирался, это место годилось для прогулки ничуть не хуже, чем любое другое. Чуть всхолмленная равнина, богатое разнотравье, на котором наверняка пасутся стада травоедов. Даже посадка звездолета не могла распугать их всех; какие-то животные маячили вдалеке и не торопились убегать. Теплый воздух дул порывами. Наверняка он нес ароматы степи, но предусмотрительный «кулек» не допускал к человеку потенциально опасные запахи. Если бы не завтрашнее собеседование, с каким удовольствием Азвар стащил бы защитную пленку!

Вот она, причина, по которой сходят с ума разведчики дальнего космоса. Вселенная не создана для людей, она существует сама по себе, без оглядки на человечий род, хотя людям хочется верить, что все обстоит иначе. Волнистая степь, нетоптаные травы, теплый ветер, и, кажется, сейчас из-за ближайшего увала выметнется конница Чингиза: косматые лошади, бунчуки, скуластые лица всадников – все, что было на Земле и никогда не повторится на скучной планете Теща‑2.

Топот, визг, ржание резанули слух. Азвар обернулся. На него мчалась конная лава. Все, как только что представлялось помраченной фантазии. Изогнутые луки, кривые сабли в потертых ножнах, арканы, свернутые у седла. Клочья травы вылетали из-под неподкованных копыт.

За сообщение о подобной атаке Номад был объявлен сумасшедшим и навсегда отстранен от полетов, но делать вид, что ничего не происходит, было бессмысленно.

– Вижу номадов, – отчетливо произнес Азвар. – Скачут ко мне.

Почему-то Азвар был уверен, что камеры корабля не фиксируют галопирующих кочевников, но голос пилота системы корабля обязаны услышать. Кроме того, выброс адреналина заставит взвыть датчики на базе, расположенной на Земле, и уже через минуту на связь выйдет капитан Иванов или кто сегодня дежурит вместо него. Пусть конная атака окажется галлюцинацией, но она должна быть зафиксирована по всем правилам, и не важно, что скажет по этому поводу консилиум психологов.

Азвар выпрямился и поднял руку жестом, понятным во всех мирах и эпохах, где есть кому понимать человеческие жесты:

«Я здесь и не собираюсь прятаться».

Еще была несвоевременная мысль:

«Представляю, как я выгляжу со стороны, если номады всего лишь мне кажутся, а на самом деле их нет».

Топот надвинулся вплотную, свистнул аркан, и Азвар, стянутый поверх защитного кокона грубой веревкой, повалился в траву, запаха которой не мог ощутить.

Сильные руки перевернули его вверх лицом. Самостоятельно двигаться Азвар не мог. Вот тебе и хваленая защита, а перед простой веревкой спасовала.

Степняк, в шлеме, в стеганом кафтане, на который нашиты металлические бляхи, наклонился над Азваром, резко что-то проговорил. Звуки были членораздельны, но, конечно же, напрочь непонятны.

– Извини, приятель, – сказал Азвар, – лингвистов, которые бы с ходу переводили любые наречия, у нас не придумано. Придется тебе объясняться иначе.

Кочевник продолжал отстреливать короткие фразы. Лицо его, первоначально бесстрастное, искажалось все сильнее, затем он схватился за плеть. Тонкие ремешки, сплетенные в косичку, со свистом рассекали воздух.

«Камча, – вспомнил Азвар. – Такая плетка называется камчой».

Решив, что пленник достаточно напуган, кочевник стегнул лежащего по животу. От удара должен был вспухнуть багровый рубец, но на этот раз нелюбимый «кулек» спас хозяина. Удары чувствовались, пленка слегка прогибалась под камчой, а боли не было совершенно. Но подобного унижения Азвар представить не мог… Вот так броситься с плетью на человека, которого видишь впервые в жизни.

– Ты что делаешь, кузен по разуму? – закричал Азвар. – Это называется первый контакт?!

Кузен по разуму продолжал хлестать камчой. Такое уже ничуть не походило на глюк. Азвар извивался, безуспешно пытаясь высвободить руки.

«Погоди, наши прилетят, ты по-другому запоешь!»

Хотя когда прилетят «наши»? В лучшем случае через три дня. За это время может случиться что угодно.

Но что нужно этому болвану? Ведь не из чистого же садизма он машет плетью. Хоть бы знаками или еще как показал, чего хочет добиться. Так ведь нет, для него добиться – значит бить до победного конца. И он бьет, хотя видит, что мне не больно и усилия его пропадают втуне. Или не видит? – кто его поймет, узкоглазого.

Узкоглазый отшвырнул камчу, вытащил из костра дымящуюся головешку. Минуту назад никакого костра не было и в помине, а достаточно было протянуть руку, и головеха очутилась в кулаке. Горящий конец вдавился Азвару в живот.

– Этого я тем более не боюсь, – произнес Азвар, стараясь говорить безразличным тоном. Номад хрипит, словно это его пытают, ну а я буду спокоен, как партизан на допросе. Зря я поначалу кричал, сразу надо было показать палачу, что ничего он не добьется.

Что огонь не действует на пленника, палач понял быстро. С проклятием он отшвырнул погасшую головешку. То, что последняя фраза была проклятием, Азвар понял и без словаря.

Кочевник присел возле Азвара на корточки, казалось, на секунду задумался. Хотя кто скажет, способен ли он на такое… Задумчивость кончилась тем, что в руке мучителя появился нож. Эта вещь была отлично знакома Азвару. Вчера, после разговора с Ивановым, вместо того чтобы идти отсыпаться, Азвар затребовал отчет врачебной комиссии по делу Номада. Там имелся прекрасный голографический снимок ножа, который комиссия признала фальшивым. Клинок тридцати сантиметров длиной, цельнометаллический, с короткой, неудобной рукоятью, обоюдоострый, сходящийся на конце в отточенное острие, он напоминал старинный мизерикорд. Самая неподходящая вещь, чтобы служить инопланетным артефактом. Неудивительно, что комиссия посчитала его самоделкой, не потрудившись обратиться к специалистам.

Теперь точно такое же оружие красовалось в руках кочевника.

– Я, кажется, понял, – быстро сказал Азвар. – Ты ищешь пропавший клинок. Так у меня его нет. Его нашел другой человек, а потом его забрали психологи. У них он и хранится. Я очень советую тебе прискакать на заседание врачебной комиссии и потребовать возвращения твоего имущества. Этим ты окажешь большую услугу сразу всем космическим разведчикам.

Кузен по разуму никак не отреагировал на последнюю тираду. Он попытал пальцем острие и наметился Азвару в глаз, видимо, намереваясь выколоть его.

Азвар мигом забыл о своих планах сохранять абсолютное спокойствие.

– Ты с ума сошел! – заорал он. – Выколоть глаз ты не сумеешь, но ты его выдавишь!

Проколоть защитную пленку, которая закрывала и глаза, клинок скорее всего не сможет, но вдавить пленку в глазницу так глубоко, чтобы глаз погиб, – отчего бы и нет? У всякой защиты есть свои пределы. Современная медицина может восстановить даже вытекший глаз, но в такую минуту мысль о достижениях врачебного искусства почему-то не утешает.

Варвар, навалившись на Азвара, деловито орудовал ковыряльником в его глазнице. Азвар изо всех сил старался зажмурить глаз и закатить его под лоб, где, может быть, глазное яблоко сумеет уцелеть. Тупая боль наполняла голову. Разноцветные круги плавали перед ним и готовились взорваться смертельной вспышкой. Но в последнюю секунду Азвар почувствовал, что враг отпустил его. Приподняв измученную голову, он увидел здоровым глазом, что по степи мчится еще одна конная лава.

Этих всадников никто не рискнул бы назвать номадами. Золотистые жеребцы легко несли бешеных всадниц. Развевались белые одежды, взблескивали шлемы с волосяными гребнями, тонкие пики нацелены на врага, изготовлены луки, не такие, как у степняков, но столь же убийственные.

Не оставалось никаких сомнений: войско амазонок, вырвавшись со страниц древних мифов, шло в бой.

Чудилось, номад, лишенный своего отряда, будет стоптан во мгновение того самого ока, которое он только что пытался выколоть. Но степняк стоял твердо, страха в его взгляде не было, а рука сжимала нож.

В десятке шагов от цели передовая амазонка на всем скаку спрыгнула с лошади, и в тот же миг скачущее войско исчезло. Осталась лишь одна амазонка без лука и пилума, но она продолжала идти навстречу противнику, угрожающе вздев руку, и на пальце ее сияло кольцо.

«Кажется, свои», – с облегчением подумал Азвар.

Дуэлянты, иначе их было не назвать, сошлись на расстояние вытянутой руки и начали смертельный танец. Оружие: клинок и перстень – засветились, окутав руки ярким сиянием: голубовато-зеленым у клинка и желто-оранжевым у кольца.

Бесследно исчез костер, пропала валяющаяся камча, истаяли веревки, стягивающие руки. Азвар почувствовал, что он свободен; варвару сейчас не до него. С трудом Азвар поднялся с земли. В голове тупо стучала боль, но сильнее боли билась мысль: «Ай да колечко, ай да ножик, вот вы какие на самом деле».

Одним движением Азвар отключил защиту, и спасительная пленка сползла, рассыпавшись невесомой пылью. Степняк и амазонка продолжали кружить, выбирая мгновение для удара. На Азвара они не обращали внимания, и разведчик, вместо того чтобы броситься к кораблю под ненадежную защиту его стен, прыгнул вперед, ударив кольцом, сиявшим на правой руке, в морщинистый лоб кочевника.

Звук был такой, словно лопнул воздушный шарик. Пахнуло горячим воздухом, коренастая фигура степняка неожиданно стала прозрачной, а следом и вовсе рассеялась. Остался нож, который веско упал на землю.

Амазонка стояла с растерянным видом, затем произнесла что-то. Было невозможно понять, тот ли это язык, что у номада, или же иной.

– Спасибо за помощь, – сказал Азвар. – Я ваш должник. К сожалению, я не понимаю ни словечка. Придется вам учить наш язык или учить нас вашему.

Амазонка выдала длинную тираду. Что она говорит, оставалось непонятным, но протянутую руку Азвар истолковал однозначно.

– На твои трофеи я не претендую, – произнес он, поднял нож и рукояткой вперед протянул амазонке.

Реакция была совершенно неожиданной. Женщина вскрикнула, отшатнулась, закрывая лицо безоружной рукой, и вдруг безо всякой подготовки очутилась в седле, а позади возникло все недавно исчезнувшее войско. Теперь было ясно, что каждая всадница является точной копией предводительницы. Рыжий жеребец встал на дыбы, разворачиваясь, и вся армада унеслась быстрее, чем это можно представить.

Азвар потерянно стоял, озирая пустынную степь с нетоптаной травой.

– Похоже, я совершил какой-то жуткий проступок, – произнес он. – Судя по всему, упавшее оружие поднимать нельзя. Где упало, там пусть и лежит. Хотя Номад безо всяких последствий поднял первый клинок, а я – найденный перстень. – Азвар нарочно говорил погромче, чтобы на корабле осталась запись. Даже если связь не работает, внешние микрофоны на корабле достаточно чуткие и с расстояния сто метров запись сделают. – Могу предположить, что кольценосцу нельзя касаться клинка, а ножевщику – перстня. А я это правило нарушил. Пока у меня не было ничего, я смог поднять найденное кольцо, но после этого трогать нож уже не имел права. Не знаю, что зафиксировали камеры корабля, боюсь, что ничего. Здесь были армии номадов и амазонок, но они бесследно исчезли. Бесследно, значит, ни на траве и нигде вовсе следов не осталось. Подозреваю, что таким способом я вижу что-то недоступное человеческому восприятию. Если угодно, можете считать, что я свихнулся. Но невещественный кочевник едва не лишил меня зрения. А сейчас у меня на правой руке перстень амазонки из того самого цирконий-рениевого сплава с добавкой серебра, а в левой – клинок номада. Их-то вы видите?

Азвар поднял руки и почувствовал, как жарко вибрируют инопланетные артефакты, оказавшись поблизости друг от друга.

В искалеченном глазу болезненно застучал пульс, но Азвар уже не обращал внимания на боль. Он смотрел в небо, которое минуту назад было окрашено в яркие цвета восхода. Теперь небо раскрылось, явив трехмерную картину вселенной. Кто-кто, а космический разведчик, привыкший работать с навигационными картами, сразу узнал изъезженные галактические просторы.

Человеку менее опытному это было бы не так просто сделать: звезды и туманности смутно просвечивали сквозь почти не прозримое пространство. Все, что опрометчиво полагалось вакуумом, на деле представляло субстанцию ощутимо густую и вязкую… хотя как можно определить вязкость на взгляд? А если точнее, то субстанций было две, и они резко различались цветом: золотисто-рыжим и голубовато-зеленым. Все видимое пространство было окрашено в эти два цвета. Две зоны перемешивались, вытесняя друг друга, но нигде не сливались в нечто третье. Местами, там, где, казалось, они не могут не слиться, четко сияли разграничительные точки: синие или рыжие. Порядок нарушался лишь в одном месте, где уродливой кляксой чернело пятно вокруг одной из незначительных звезд. Не надо быть галактическим разведчиком, чтобы узнать в этой звездочке Солнце.

Клинок и перстень вибрировали и жгли руки все ощутимее. Еще немного, и их станет невозможно держать.

Азвар опустил воспаленный взгляд. Неподалеку, в десятке лошадиных скоков, стояли два войска. Они не двигались, не нападали, они ждали, когда он уронит один из артефактов, а лучше если оба. Холодные бесстрастные лица, нацеленные копья, изготовленные луки. Все это оружие было бессмысленно и не нужно. Бутафория, рожденная помраченным сознанием. Там нет ничего, кроме силы клинка и перстня, рожденных той субстанцией, что владеет галактикой, а возможно, и всей вселенной. Именно эти незначащие предметы, отличающиеся лишь тугоплавкостью, разграничивают зоны влияния, определяют, золотисто-рыжий или зелено-голубой цвет будет господствовать в той или иной звездной системе. Но в любом случае, независимо от цвета, человеку там будет нечего делать.

– Слушайте вы и учитесь понимать! – закричал Азвар. – Я не знаю, что между вами происходит: это война, игра неведомых сил или любовь, но в любом случае вам придется подвинуться, потому что в мире есть третья сила – люди. Теперь нам известно, какая сила не пускает нас в дальний космос, и, значит, мы туда прорвемся. Вам не о чем беспокоиться, галактика большая, места хватит всем!

Ничто не дрогнуло в лицах воителей, ни один конь не переступил ногой. Рыже-синие ждали, и было неясно, понимают ли они сказанное.

Клинок и перстень нестерпимо жгли руки, терпеть дальше не оставалось сил.

Тогда Азвар сделал единственное, что еще мог: сдвинул руки так, чтобы кольцо коснулось ножа.

Свет, в сравнении с которым померкло солнце, залил степь. Войска номадов и амазонок были сметены одним ударом. Вспышка, уничтожившая оба отряда, не затронула степь; на траве серебрилась утренняя роса, животные, которых Азвар так и не сумел рассмотреть, спокойно паслись вдалеке.

Азвар стоял, вздев черные обугленные руки. Боли не было, нервы сгорали быстрее, чем успевали послать рассудку болевой сигнал. Поверхность клинка и перстня, с трудом держащегося на остатке пальца, пузырилась и текла. Может быть, это выкипали серебро и железо, слишком плавкие для небывалого жара, но скорей всего прямо в человеческих руках, словно в тигле, рождался новый сплав.

Удивительным образом глаза, даже глаз, поврежденный кочевником, продолжали видеть не только кипящий металл, но и звездное небо в непостижимой дали. Теперь было видно, что там нет черного пятна, а один только свет. Если пристально взглянуть на слишком яркое сияние, оно покажется тьмой. Земля была исполнена света, в котором сошлись все цвета и оттенки. Неопытному взгляду этот свет мог показаться темнотой, но перед ним пасовали и золотисто-рыжее свечение, и то, что цвета морской волны.

Такой же всеобъемлющий свет сиял сейчас в сгорающих руках Азвара. Он заливал всю планету и звезду, у которой еще не было имени, а только номер в каталоге. И было понятно, что он не погаснет, а будет вечно отпугивать косную массу, ворочающуюся в межзвездных просторах.

В центре светлой области расстилалась планета, которую он в шутку хотел назвать Тещей. Какая же она теща, она мама! Земля‑2. Здесь смогут жить люди, и самые домоседы почтут за честь обосноваться на ее просторах.

Главное, не упасть прежде времени, не выпустить из рук Прометеев огонь. А когда самого Азвара не станет, в траву упадет нечто еще неизвестное, но поднять это сможет только человек.

Примечания

1

Песня «Eclipse» (Затмение) группы «Pink Floyd». Автор слов Р. Уотерс.

2

Чего? (иврит)

3

Говоришь (на иврите)? (иврит)

4

Немного (иврит).

5

Ай-ай-ай (иврит).

6

Забей! (иврит, сленг.)

7

Чего? (иврит)

8

ОК! (сленг.)

9

Так вкусно, что готова умереть! (иврит)

10

Прекрасно (иврит).

11

А. В. Радыгин. Сонет «Побег».

12

См. роман А. Бачило, И. Ткаченко «Красный Гигант».

Content

Андрей Синицын
Назад в космос

Роберт Ибатуллин. Диверсия

Михаил Савеличев. Постоянная Эйнштейна

Алекс Передерий. Звезда в космосе

Людмила Макарова. Колесо «Антарес»

Олег Дивов. Один прекрасный день

Ольга Онойко. Вертолетик

Ксения Баштовая. Иванна Йейтс сердится…

Сергей Сизарев. Гость издалека

Эдуард Веркин. Холодный нос

Александр Громов. Вторая попытка

Александра Давыдова. Звездочка для героя

Антон Первушин. Последний день Трехсотлетия Октября

Александр Бачило. Свой среди Чужих

Святослав Логинов. Клинок и перстень

Примечания