Джаред Даймонд

Кризис

Jared Diamond

UPHEAVAL

© Jared Diamond, 2019

© Издание на русском языке AST Publishers, 2020

* * *

Посвящаю эту книгу памяти моих родителей Луиса и Флоры Даймонд, а также будущему моей жены Мари Коэн и моих сыновей Макса и Джошуа Даймондов

Пролог. Наследие «Коконат-гроув»

Две истории. – Что такое кризис? – Личные и государственные кризисы. – О чем эта книга и о чем в ней не говорится. – План изложения

Минимум однажды, а обычно несколько раз на протяжении жизни большинство людей переживает персональное испытание или кризис, с которым удается (или не удается) успешно справиться, тем или иным образом изменив себя. Точно так же государства переживают общенациональные кризисы, которые завершаются различными – позитивными или негативными – исходами и подразумевают общенациональные изменения. Существует огромный массив исследовательской и неофициальной (досужей, если угодно) информации от настоящих и мнимых специалистов по преодолению персональных кризисов. Могут ли эти сведения подсказать нам, как справляться с кризисами на государственном уровне?

Чтобы проиллюстрировать свое понимание личных и общенациональных кризисов, я начну эту книгу с двух историй из своей собственной жизни. Говорят, что самые первые воспоминания усваиваются ребенком приблизительно в четырехлетнем возрасте, хотя дети также могут порой смутно помнить и о более ранних событиях. В моем случае все именно так, поскольку мое наиболее раннее воспоминание связано с пожаром в бостонском клубе «Коконат-гроув», который произошел сразу после моего пятого дня рождения. Хотя (к счастью) сам я при пожаре не присутствовал, мне довелось узнать обо всем из вторых рук – через страшные рассказы моего отца-врача.

Двадцать восьмого ноября 1942 года пожар вспыхнул и быстро распространился в переполненном ночном клубе Бостона под названием «Коконат-гроув» (по настоянию владельца на вывеске было написано «Cocoanut»[1]), единственный выход из которого оказался заблокированным. Погибло в общей сложности 492 человека, сотни пострадали от увечий, удушья, дыма и ожогов (см. источник 0.1). Врачи в бостонских больницах трудились не покладая рук – им приходилось не только заботиться о раненых и умирающих жертвах пожара, но и оказывать психологическую помощь родственникам жертв, обезумевшим от осознания того, что мужья, жены, дети, братья или сестры погибли жутким образом, а еще опекать выживших в огне, которых изводило чувство вины: ведь они уцелели, а сотни других людей погибли. До 20 часов 15 минут того дня их жизнь была совершенно обычной, они помышляли разве что о праздновании Дня благодарения, скорых выходных, футболе и увольнительных (время было военное, просто так часть не покинешь). К 23:00 большинство жертв скончалось, жизнь их родственников и уцелевших очутилась, так сказать, в кризисе. Их ожидаемые и предполагаемые жизненные пути были опровергнуты реальностью. Они испытывали стыд оттого, что остались живы, а дорогие им люди умерли. Родственники потеряли в этом пожаре тех, кто являлся важным звеном их личной вселенной. Не только для выживших в огне, но и для тех бостонцев, кого пожар не затронул непосредственно (включая пятилетнего меня), это событие стало потрясением основ и разрушило нашу веру в справедливость мира. Пострадавшие вовсе не были дурными или злыми людьми: нет, это были обычные люди, которые погибли вовсе не по собственной вине.

Некоторые из выживших и родственников жертв так и не сумели преодолеть последствия пожара. Несколько человек покончили с собой. Но большинство, после весьма болезненных первых недель, на протяжении которых их разум не желал мириться с потерей, стало постепенно осваиваться со скорбью, переоценивать свою жизнь, восстанавливать прерванное течение последней – и понимать, что далеко не все в привычном мире уничтожено. Многие из тех, кто лишился супруга или супруги, позднее заключили повторный брак. Впрочем, даже при лучшем раскладе они и десятилетия спустя продолжали помнить о пожаре в ночном клубе, а в мозаике новых идентичностей постоянно проявлялись старые личности, существовавшие до пожара. На протяжении всей книги нам часто будет выпадать возможность применить этот образ мозаики к отдельным людям, народам и государствам, в которых наблюдается сосуществование разнородных элементов.

Пожар в клубе «Коконат-гроув» представляет собой экстремальный пример личного кризиса. Однако экстремален он только в том отношении, что страшное испытание постигло большое количество жертв одновременно – на самом деле жертв было столько, что пожар заодно спровоцировал кризис в психотерапии, потребовавший использования новых методов взаимодействия с пострадавшими (подробнее см. в главе 1). Многим из нас доводится сталкиваться с личными трагедиями напрямую или опосредованно, через опыт родственников или друзей. Но трагедии, которые затрагивают лишь одну жертву, для самой жертвы и для ее окружения столь же мучительны, как пожар в «Коконат-гроув» для окружения 492 жертв.

Теперь для сравнения приведу пример общенационального кризиса. В конце 1950-х и начале 1960-х годов я жил в Великобритании, и страна переживала «ползучий» общенациональный кризис, пускай ни я сам, ни мои британские друзья тогда этого толком не осознавали. Великобритания являлась мировым лидером в науке, обладала богатейшей культурной историей и по праву гордилась своей уникальностью, а также непрестанно вспоминала, что недавно у нее были крупнейший в мире военный флот, неоспоримое богатство и самая обширная империя в человеческой истории. К сожалению, к 1950-м годам страна уже кровоточила, так сказать, экономически, мало-помалу теряла свою империю и могущество, утрачивала прежнюю роль в Европе и вынуждена была разрешать давние классовые противоречия и справляться с волнами иммиграции. Ситуация резко обострилась в промежутке между 1956-м и 1961 годом, когда Великобритания утилизировала все свои оставшиеся линкоры, столкнулась с первыми беспорядками на расовой почве, когда ей пришлось по необходимости предоставлять независимость бывшим африканским колониям и когда все увидели, что Суэцкий кризис[2] обнажил ее унизительную неспособность действовать самостоятельно в качестве великой державы. Мои британские друзья изо всех сил пытались осознать происходящие перемены и объяснить их смысл американскому гостю, то есть мне. Эти события стимулировали споры среди британских политиков и британской общественности о британской идентичности и роли страны в мире.

Сегодня, шестьдесят лет спустя, Великобритания представляет собой мозаику нового и старого. Она лишилась своей империи, стала мультиэтническим обществом, превратилась в государство всеобщего благосостояния, где безусловно качественное правительство проводит политику постепенной ликвидации классовых различий через совместное обучение детей в государственных школах. Она не сумела восстановить былое морское и экономическое господство над миром, общество остается разобщенным относительно роли страны в Европе (примером чему служит конфликт вокруг «Брексита»). При этом Великобритания по-прежнему входит в число шести богатейших стран мира, по-прежнему является парламентской демократией под номинальной властью монарха, по-прежнему заслуженно считается мировым лидером в науке и технологиях – и все еще сохраняет собственную валюту, фунт стерлингов, отказываясь переходить на евро.

Эти две истории иллюстрируют главную тему моей книги. Кризисы и стремление к переменам сталкивают между собой отдельных людей и коллективы на всех уровнях, от одиночек до групповых интересов и далее – в бизнесе, в международной политике и в масштабах всего мира. Кризисы могут возникать вследствие внешнего давления, например, когда человека бросает муж или жена или когда он овдовеет, или когда государство находится под угрозой нападения со стороны другого государства (а то и подвергается агрессии). Также кризисы могут возникать из-за внутреннего давления, когда, к примеру, человек заболевает, а в государстве начинаются гражданские беспорядки. Успешное преодоление внешнего или внутреннего давления требует внесения выборочных изменений. Это верно как для государств, так и для отдельных людей.

Ключевое слово здесь – «выборочных». Невозможно и нежелательно, будь то для индивидов или для государств, меняться целиком и полностью, радикально отвергать свою прежнюю идентичность. В кризис задача индивида и государства состоит в том, чтобы выяснить, какие элементы их идентичности функционируют хорошо и не нуждаются в корректировке, а какие больше не работают и нуждаются в замене. Индивиды и государства, находящиеся под давлением, должны беспристрастно и непредвзято оценивать свои возможности и ценности. Они должны решить, что продолжает работать, что остается уместным даже в изменившихся обстоятельствах и потому подлежит сохранению. Но следует набраться мужества и признать необходимость тех изменений, которые потребны для адаптации к новой ситуации. Это побуждает индивидов и государства к поиску новых решений, отвечающих их возможностям и совокупности их черт. В то же время нужно, так сказать, провести черту и выделить те элементы, которые столь важны для идентичности, что их нельзя изменять ни в коем случае.

Вот одна из параллелей между людьми и государствами применительно к кризисам. Но имеются также принципиальные различия, на которые мы должны указать.

* * *

Как мы определяем «кризис»? Удобной отправной точкой будет филология: английское слово «кризис» (crisis) происходит от греческого существительного «krisis» и глагола «krino», обладающих рядом связанных значений: «разделять», «решать», «проводить различие» и «обнаруживать поворотный момент». Следовательно, можно воспринимать кризис как некий момент истины: как точку отсчета, для которой условия «до» и «после» различаются гораздо сильнее, чем «до» и «после» «большинства» других ситуаций. Я сознательно ставлю кавычки, поскольку чрезвычайно трудно понять, насколько кратковременным является такое состояние, в какой степени должны измениться условия «после», насколько реже по сравнению с большинством других ситуаций эта «поворотная точка» должна характеризоваться как «кризис», а не просто как очередное малозначимое событие или звено постепенного и естественного эволюционирования.

Поворотный пункт – это олицетворение вызова. Возникает давление, стимулирующее к разработке новых способов справиться с вызовом, ибо прежние способы его преодоления оказались неадекватными для решения проблемы. Если индивид или государство разрабатывают новые, лучшие методы преодоления, тогда мы говорим, что кризис успешно преодолен. Но мы увидим в главе 1, что различие между успехом и провалом в преодолении кризиса зачастую трудно уловить – ведь успех может быть лишь частичным или кратковременным, следовательно, та же проблема вполне способна проявиться снова. (Опять возьмем в пример Великобританию, которая «переоценила» свою мировую роль, вступив в Европейские союз в 1973 году, а в 2017-м проголосовала за то, чтобы покинуть ЕС.)

Давайте проиллюстрируем эту практическую проблему, давайте попробуем определить, насколько кратким, насколько серьезным и насколько редким должен быть поворотный пункт, чтобы мы обоснованно могли трактовать его как кризис. Сколь часто в рамках обычной человеческой жизни – или за тысячелетия региональной истории – будет обоснованным употребление термина «кризис» для характеристики происходящего? На эти вопросы есть множество ответов, и многие из них оказываются полезными для различных целей.

Один «экстремальный» ответ ограничивает употребление термина «кризис» длинными промежутками времени и редкими, поистине драматическими событиями, то есть такими, какие случаются, например, всего несколько раз в жизни индивида и происходят лишь раз в несколько столетий в истории государств. Приведем один пример. Историк Древнего Рима может использовать слово «кризис» только применительно к трем событиям после учреждения Римской республики около 509 года до нашей эры. Это первые две войны против Карфагена (264–241 и 218–201 гг. до н. э.), замена республиканского правления империей (около 23 г. до н. э.) и вторжение варваров, обернувшееся падением Западной Римской империи (около 476 г. н. э.) Конечно, такой римский историк не будет рассматривать все прочие события древнеримской истории с 509 года до нашей эры по 476 год нашей эры как тривиальные; он всего-навсего резервирует термин «кризис» для этих трех исключительных событий.

С другой стороны, мой коллега из UCLA[3] Дэвид Ригби и его соавторы Пьер-Александр Баллан и Рон Бошма опубликовали великолепное исследование «технологических кризисов» в американских городах; они определяют кризис как период устойчивого спада в количестве патентных заявок, причем слово «устойчивый» здесь подтверждается цифрами, так сказать, математически. Согласно этому определению, в исследовании доказывается, что любой американский город переживает технологический кризис в среднем примерно каждые 12 лет, что в среднем такой кризис длится около четырех лет и что средний американский город пребывает в состоянии технологического кризиса около трех лет в каждом десятилетии. Исследователи обнаружили, что такое определение кризиса является плодотворным для ответа на сугубо практический вопрос: что позволяет отдельным, но далеко не всем американским городам избегать технологических кризисов, подпадающих под данное определение? Впрочем, наш римский историк попросту отмахнулся бы от событий, которые изучали Ригби с соавторами, как от недостойных внимания мелочей, а сам Ригби и его соавторы сказали бы, что римский историк пренебрегает всем богатством 985-летней истории Древнего Рима ради трех отдельных событий.

Я хочу сказать, что слово «кризис» можно толковать по-разному, в зависимости от частоты и длительности событий и масштаба их воздействия. Можно с пользой изучать редкие крупные кризисы – и частые малые кризисы. В данной книге шкала времени, которую принимает автор, колеблется от нескольких десятилетий до столетия. Все страны, о которых я рассказываю и которые обсуждаю, пережили при моей жизни то, что я считаю «крупным кризисом». Это не значит, что всем им не доводилось сталкиваться с менее значимыми, но более частыми вызовами.

При личных кризисах, равно как и при общенациональных, мы нередко фокусируемся на каком-то конкретном «моменте истины», скажем, на том дне, когда жена сообщает мужу, что намерена подать на развод, или (случай из истории Чили) на 11 сентября 1973 года, когда чилийские военные свергли демократическое правительство страны, а законно избранный президент совершил самоубийство[4]. Порой кризисы действительно возникают неожиданно, без предвестников – например, цунами на Суматре 26 декабря 2004 года, которое пришло внезапно и унесло жизни 200 000 человек, или смерть моего двоюродного брата в расцвете лет, когда его автомобиль был смят поездом на железнодорожном переезде, вследствие чего его жена осталась вдовой, а четверо детей – сиротами. Но большинство индивидуальных и общенациональных кризисов представляют собой кульминацию эволюционных изменений, осуществлявшихся на протяжении многих лет. Так, развод становится итогом длительных трудностей семейной жизни, а в случае Чили для катастрофы имелись политические и экономические предпосылки. «Кризис» есть внезапное осознание или внезапное воздействие того давления, которое накапливалось в течение продолжительного времени. Это прямо подтвердил премьер-министр Австралии Гоф Уитлам, который (как мы увидим в главе 7) разработал экстренную программу безусловно серьезных перемен всего за девятнадцать дней в декабре 1972 года, но который преуменьшал собственные достижения, характеризуя реформы как «признание того, что уже произошло».

* * *

Нации и государства – это не просто объединения множества людей; они отличаются от индивидов во многих очевидных отношениях. Почему же, тем не менее, полезно отталкиваться от индивидуального опыта при рассмотрении и изучении общенациональных кризисов? Каковы преимущества такого подхода?

Первое преимущество, о котором я часто упоминаю при обсуждении общенациональных кризисов с друзьями и учениками, состоит в том, что индивидуальные кризисы более знакомы и понятны тем, кто не является специалистом-историком. Потому перспектива индивидуальных кризисов помогает непрофессионалам «соотноситься» с общенациональными кризисами и осознавать их сложность.

Еще одно преимущество заключается в том, что изучение индивидуальных кризисов создает дорожную карту с десятком важных указателей, которые облегчают нам понимание разнообразия результатов. Эти факторы фактически формируют полезную отправную точку для разработки соответствующей дорожной карты, подходящей для изучения и осмысления общенациональных кризисов. Мы увидим, что некоторые факторы возможно напрямую перенести с индивидуальных кризисов на общенациональные. Например, люди в кризисе часто обращаются за помощью к друзьям, а государства, находящиеся в кризисе, могут прибегать к помощи союзных им стран. Индивиды в условиях кризиса могут моделировать свое поведение по образцу других людей, сталкивающихся с аналогичными вызовами; государства в кризисе могут заимствовать и адаптировать решения, уже примененные другими странами, которые испытывали аналогичные проблемы. Наконец люди в кризисе могут заново обрести уверенность в себе благодаря тому, что уже справлялись с предыдущими кризисами; то же самое верно в отношении государств.

* * *

Это, можно сказать, простейшие параллели. Но мы также увидим, что некоторые факторы, связанные с результатами индивидуальных кризисов, не то чтобы являются полностью переносимыми на кризисы общенациональные, но могут служить полезными метафорами для отражения факторов, имеющих отношение к общенациональным кризисам. Например, психотерапевты обнаружили, что в ходе лечения стоит обращать внимание на такое качество индивидуума как «сила эго». Государства, разумеется, не обладают психической силой эго, однако эта концепция предполагает важную для наций идею, а именно идею национальной идентичности. Кроме того, люди часто обнаруживают, что их свобода действий для преодоления кризиса ограничивается повседневными практиками, скажем, обязанностями по уходу за ребенком и работой по найму; страны не испытывают ограничений в связи с необходимостью заботиться о детях и ходить на работу, но, как мы увидим, они тоже сталкиваются с ограничениями своей свободы, пусть и по иным причинам, например, из-за геополитической обстановки или из-за национального богатства.

Сопоставление с индивидуальными кризисами также позволяет четче обозначить те признаки общенациональных кризисов, которые не имеют аналогов среди характеристик индивидуальных кризисов. Среди этих отличительных черт выделяются следующие: у стран, в отличие от отдельных людей, есть лидеры, поэтому вопросы о роли руководства регулярно возникают при обсуждении общенациональных, но не индивидуальных кризисов. Среди историков долго велись (и продолжают идти) дебаты о том, действительно ли уникальные лидеры способны менять ход истории; часто говорят, что это споры вокруг роли и исторического вклада «великого человека». Также спорят до сих пор, насколько реальны альтернативы, то есть насколько вероятен исход исторических событий при иных, чем в реальности, лидерах стран. (Допустим, разразилась бы Вторая мировая война, если бы Гитлер и в самом деле погиб в той автомобильной аварии 1930 года[5], которая едва не оборвала его жизнь?) Государства обладают собственными политическими и экономическими институтами, которые отсутствуют у индивидов. Преодоление общенациональных кризисов всегда подразумевает групповые взаимодействия и принятие общих решений; отдельные же люди нередко принимают те или иные решения самостоятельно. Общенациональные кризисы могут быть разрешены либо насильственной революцией (как в Чили в 1973 году) или мирным путем (как в Австралии после Второй мировой войны), а индивиды не совершают насильственных революций.

Эти сходства, метафоры и различия суть причины того, почему я считаю, что сопоставления общенациональных и индивидуальных кризисов полезны; они помогают моим студентам в Калифорнийском университете понимать природу общенациональных кризисов.

Читатели и рецензенты научных исследований часто приходят, по мере чтения, к постепенному пониманию охвата книги и метода ее автора; бывает, что, к их неудовольствию, эти охват и метод не соответствуют ожиданиям публики. Поэтому стоит сразу прояснить данные вопросы и поведать, чего от моей книги не нужно ожидать.

Рис. 1. Карта мира

Эта книга представляет собой сопоставительное, повествовательное и исследовательское изучение кризисов и выборочных изменений, что воздействовали на протяжении многих десятилетий на семь современных государств, с которыми я связан личным опытом и которые рассматриваются с точки зрения выборочных изменений при индивидуальном кризисе. Это следующие страны: Финляндия, Япония, Чили, Индонезия, Германия, Австралия и США.

Давайте рассмотрим поочередно элементы приведенного выше объяснения.

Это сопоставительная книга. На ее страницах обсуждается не какая-то конкретная, изолированная от прочих страна. Наоборот, исследование охватывает семь государств, которые безусловно подлежат сравнению между собой. Авторам нехудожественной литературы приходится выбирать между представлением отдельных кейсов и сопоставлением нескольких примеров. Каждый подход имеет свои преимущества и свои недостатки. В настоящем исследовании, с учетом объема книги, отдельные тематические кейсы могут, конечно, снабдить нас гораздо более подробными сведениями о единичных образцах, но сопоставление предлагает такие перспективы и выявляет такие проблемы, которых не обнаружить при изучении единичных образцов.

Исторические сравнения заставляют задавать вопросы, которые вряд ли возникнут в ходе тематического исследования: почему конкретный тип событий приносит результат R1 в одной стране, но дает совсем другой результат R2 в другой стране? Например, некое исследование гражданской войны в США, которое мне нравится читать, уделяет целых шесть страниц второму дню битвы при Геттисберге, но не в состоянии объяснить, почему американская гражданская война, в отличие от гражданских войн в Испании и Финляндии, закончилась тем, что победители пощадили побежденных. Авторы работ по единичным кейсам часто осуждают сопоставительные исследования, видя в них упрощения и поверхностные обобщения, тогда как авторы сравнительных исследований столь же часто утверждают, что единичные кейсы не способны ответить на широкие вопросы. Последняя точка зрения выражена в присловье «Кто изучает всего одну страну, в конечном счете не понимает ни одной страны»[6]. Данная книга, повторюсь, предполагает сопоставление – со всеми вытекающими из этого факта преимуществами и недостатками.

Поскольку данная книга побуждает читателя распределять свое внимание между семью государствами, мне, как ни мучительно это осознавать, приходится в своем изложении быть достаточно лаконичным. Сидя за письменным столом и поворачивая голову, я вижу позади себя, в моем кабинете, дюжины стопок книг и бумаг на полу: каждая высотой до пяти футов, каждая охватывает материал для отдельной главы. Было поистине невыносимо уплотнять пять футов материала по вертикали в главу о послевоенной Германии из 11 000 слов. Вы не поверите, сколько всего интересного пришлось опустить! Но у лаконичности есть свои достоинства: она помогает читателям сравнивать основные проблемы послевоенной Германии с проблемами других стран, не отвлекаясь на захватывающие подробности, исключения из правил, авторские фантазии и тому подобное. Для читателей, которые желают узнать о любопытных подробностях описанных событий, в конце книги я привожу библиографию, где указываются книги и статьи, посвященные отдельным случаям.

Стиль изложения этой книги – повествовательный, традиционный, если угодно, стиль изложения исторических трудов, основу которого заложили «отцы истории» как научной дисциплины, знаменитые древнегреческие авторы Геродот и Фукидид, жившие более 2400 лет назад. «Повествовательный стиль» означает, что аргументы обосновываются и развиваются посредством прозаических рассуждений, без использования уравнений, числовых таблиц, графиков или статистических данных, лишь на малом количестве изучаемых случаев. Этот стиль можно противопоставить новому и модному квантитативному подходу в современных социальных исследованиях, который подразумевает интенсивное использование уравнений, математически доказуемых гипотез, таблиц данных, графиков и больших статистических выборок (то есть изучение множества случаев) на основании накопленных сведений.

Я научился ценить могущество этого современного квантитативного метода. Я сам использовал статистику при исследовании обезлесевания семидесяти трех полинезийских островов, дабы подкрепить выводы, которые невозможно убедительно доказать из простого рассказа о вырубке лесов на ряде островов[7]. Я также выступил редактором-составителем другой книги, в которой некоторые мои коллеги изобретательно применяли квантитативный метод для освещения вопросов, прежде долго и безрезультатно обсуждавшихся историками-«нарративистами»[8]. Скажем, позитивно или негативно отразились наполеоновские завоевания и политические потрясения той эпохи на последующем экономическом развитии Европы.

Первоначально я надеялся включить в данную книгу кое-какие сведения, полученные современными квантитативными методами. Я посвятил этим усилиям несколько месяцев, но в итоге пришел к выводу, что такую задачу следует выделить в отдельный проект на будущее. Все дело в том, что предназначение данной книги – выявить посредством повествовательного исследования гипотезы и переменные, необходимые для последующего квантитативного анализа, призванного их подтвердить или опровергнуть. Мой «диапазон», всего семь государств, слишком узок, чтобы извлекать из него статистически значимые выводы. Понадобится гораздо больше работ, чтобы «операционализировать» мое повествование и такие квалитативные понятия, как «успешное разрешение кризиса» и «честная самооценка»; чтобы преобразовать эти вербальные выражения в то, что возможно оценить через цифры. Посему данная книга является повествовательным исследованием, которое, я надеюсь, побудит к квантитативному тестированию.

Из более чем 210 стран мира в данной книге рассматриваются только семь государств, с которыми я знаком. Я неоднократно посещал все семь стран. На протяжении длительных периодов я жил в шести из них, и началось это еще 70 лет назад. Я говорю (или говорил раньше) на языках этих шести стран. Мне нравятся все эти народы, я восхищаюсь ими и с радостью возвращался в места их обитания; в каждой стране я побывал снова за последние два года и всерьез обдумываю, не перебраться ли на постоянное место жительства в две из них. В результате я получил возможность писать, скажем так, сочувственно, опираясь на собственные впечатления из первых рук и на рассказы моих давних друзей в этих странах. Мой опыт и опыт моих друзей охватывают достаточно долгое время, а потому нас вполне можно считать очевидцами крупных и важных перемен. Среди семи указанных стран о Японии я знаю, пожалуй, меньше всего, поскольку не говорю на японском языке и наезжал туда лишь на краткое время, причем впервые побывал в Японии всего двадцать один год назад. Зато этот недостаток восполняется тем, что мне выпало счастье иметь японских родственников по браку и моих японских друзей и учеников, к которым я всегда мог обратиться за советом.

Конечно, те семь стран, которые я выбрал на основе своего личного опыта, ни в коей мере не являются случайной выборкой среди народов мира. Пять из них относятся к богатым и промышленно развитым, одна богата умеренно и лишь одна принадлежит к числу бедных, но развивающихся. Среди них нет африканских, имеются две европейских, две азиатских, по одной американской (северо- или южноамеркианской) и Австралия, страна-континент. Пусть другие авторы проверяют, в какой степени мои выводы на основе этой неслучайной выборки применимы к прочим государствам. Я принял это ограничение и выбрал именно эти семь стран, потому что мне показалась неоспоримым преимуществом возможность исследовать только те страны, которые я изучил лично, изучал долго и интенсивно, которые познал близко благодаря дружеской поддержке и (в шести случаях) знакомству с языком.

Эта книга почти полностью посвящена современным общенациональным кризисам, случившимся при моей жизни, что позволило мне писать с точки зрения собственного современного опыта. Отступление, в котором я обсуждаю изменения, случившиеся ранее, касается, опять-таки, Японии, и я специально отвел этой стране сразу две главы. В первой обсуждается нынешняя Япония, а вот в другой речь идет об Японии эпохи Мэйдзи (1868–1912). Я включил в книгу главу об эпохе Мэйдзи, поскольку Япония тех лет олицетворяет собой яркий пример сознательных выборочных изменений, причем эти изменения произошли в относительно недавнем прошлом, а память о событиях и проблемах эпохи Мэйдзи до сих пор жива и актуальна в современной Японии.

Разумеется, общенациональные кризисы и перемены также происходили в прошлом и тоже вызывают аналогичные вопросы. Я не могу отвечать на вопросы о прошлом, опираясь на личный опыт, но укажу, что эти масштабные кризисы минувших лет хорошо изучены и описаны. К числу наиболее известных кризисов такого рода относятся упадок и гибель Западной Римской империи в четвертом и пятом столетиях от Рождества Христова; взлет и падение государства зулусов на юге Африки в девятнадцатом столетии; французская революция 1789 года и последующее преображение Франции, а также катастрофическое поражение Пруссии в битве при Йене в 1806 году, оккупация страны Наполеоном и последующие социальные, административные и военные реформы. Через несколько лет после того, как начал писать данную книгу, я обнаружил, что работа, название которой отсылает к моей теме («Кризис, выбор и перемены»), уже опубликована моим американским издателем «Литтл, Браун» в 1973 году![9] Та книга отличается от моей, среди прочего, описанием ряда тематических кейсов из прошлого, а также в нескольких иных отношениях. (Это коллективный труд под общей редакцией, а метод исследований его авторов зовется «системным функционализмом»[10].)

Исследования профессиональных историков подчеркивают важность архивной работы, то бишь анализ сохранившихся письменных первоисточников. Каждая новая книга по истории обосновывает свое появление упоминанием малоизвестных или недостаточно используемых архивных источников – или переосмыслением выводов, сделанных другими историками. В отличие от большинства многочисленных книг, приводимых мною в библиографии, данная книга не основана на архивных исследованиях. Вместо того она отталкивается от новой методологии изучения индивидуальных кризисов, четко сформулированного сравнительного подхода и от перспективы, основанной на личном жизненном опыте и жизненном опыте друзей автора.

* * *

Это не журнальная статья о текущих делах, статья, которую станут читать и обсуждать в течение нескольких недель после ее публикации, а затем она устареет. Нет, я ожидаю, что эта книга будет переиздаваться многие десятилетия. Сей очевидный факт я привожу, чтобы объяснить, почему вас может удивить, что вы не найдете ничего на этих страницах о политике нынешней администрации президента Трампа в США, о самом президенте Трампе или о ведущихся переговорах по поводу британского «Брексита». Все, что я мог бы сказать сегодня относительно этих мимолетных проблем и событий, будет безжалостно поглощено жестоким временем прежде, чем моя книга увидит свет, а несколько десятилетий спустя окажется попросту бесполезным. Читатели, которых интересуют президент Трамп, его политика и «Брексит», найдут множество обсуждений этих тем в других публикациях. Тем не менее, в главах 9 и 10 я уделяю достаточно много места основным проблемам современных США – проблемам, что формировались последние два десятилетия и ныне требуют пристального внимания президентской администрации (не исключено, что они, вероятно, сохранятся еще, по крайней мере, на следующее десятилетие).

* * *

Что ж, вот какова дорожная карта моей книги. В первой главе речь пойдет об индивидуальных кризисах, от которых нужно отталкиваться, чтобы посвятить оставшуюся часть книги общенациональным кризисам. Мы все видели, переживая наши собственные кризисы и становясь свидетелями кризисов наших родственников и друзей, что имеется множество вариаций в исходах кризисов. В лучшем случае люди справляются, обнаруживая новые и лучшие методы преодоления, и становятся сильнее. В худших случаях страдания берут верх, и люди возвращаются к застарелым привычкам – либо обращаются к новым для себя, но далеко не оптимальным способам преодоления испытаний. Некоторые даже совершают самоубийство. Психотерапевты выявили обилие факторов (о добром десятке из них мы поговорим в главе 1), влияющих на вероятность того, что индивидуальный кризис будет успешно преодолен. Именно в сравнении с этими факторами я буду проводить параллели, рассматривая результаты общенациональных кризисов.

Наверняка найдутся те, кто примется стенать: «Десяток факторов – это слишком много! Почему бы не сократить их число до одного или двух?» Отвечу так: нелепо думать, что все многообразие человеческих жизней или историй развития стран возможно свести к нескольким коротким и вроде бы убедительным выводам. Если вам, к несчастью, попадется в руки книга, притязающая на нечто подобное, – выбрасывайте ее, даже не открывая. А если вас постигнет несчастье заполучить книгу, предлагающую обсудить все 76 факторов, связанных с преодолением кризиса, выкиньте и ее – это автору книги, а никак не читателю, полагается изучить бесконечное разнообразие жизни и определить приоритеты в рамках некой полезной концепции. На мой взгляд, упомянутый десяток факторов обеспечивает приемлемый компромисс между двумя указанными крайностями: количество достаточно велико для того, чтобы объяснить многие проявления реальности, но не избыточно настолько, чтобы превратиться в сухую номенклатуру, бесполезную для постижения мира.

За вводной главой следуют попарно (три раза по две) шесть глав, посвященных каждая конкретному примеру общенационального кризиса. Первая пара рассматривает кризисы в двух странах (Финляндия и Япония), обернувшиеся внезапным возвышением вследствие воздействия другой страны. Вторая пара также повествует о кризисах, случившихся неожиданно, однако их причины были не внешними, а внутренними (в Чили и Индонезии). Наконец последняя пара глав описывает кризисы, которые не взорвались, так сказать, спонтанно, а разворачивались постепенно (в Германии и Австралии), в первую очередь из-за стресса, вызванного Второй мировой войной.

Финляндский кризис (глава 2) был спровоцирован нападением Советского Союза на Финляндию 30 ноября 1939 года. В ходе так называемой Зимней войны Финляндия, брошенная, по сути, номинальными союзниками, понесла тяжелые потери, но все-таки сумела отстоять свою независимость и отразить агрессию СССР, который по численности населения превосходил Финляндию в соотношении 40 к 1[11]. Двадцать лет назад я провел в Финляндии целое лето, беседовал с ветеранами, вдовами и сиротами Зимней войны. Эта война привела к заметным выборочным изменениям и превратила Финляндию в уникальную мозаику, где смешиваются как будто несовместимые элементы: перед нами крохотная, но богатая либеральная демократия, проводящая такую внешнюю политику, которая делает все возможное для умиротворения своего обнищавшего гиганта-соседа, то есть реакционной советской диктатуры. Такую политику «финляндизации» считали постыдной и осуждали многие сторонние наблюдатели, не осознававшие исторической обоснованности подобной адаптации. Никогда не забуду, как тем летом в Финляндии я по своему невежеству высказал сходные мысли в присутствии ветерана Зимней войны: в ответ он вежливо перечислил мне те горькие уроки, которые финны усвоили, когда другие государства не пришли им на помощь.

Второй из кризисов, спровоцированных, скажем так, внешним шоком, затронул Японию, чья многолетняя политика изоляции от внешнего мира закончилась 8 июля 1853 года, когда американские военные корабли встали в Токийском заливе и под дулами орудий потребовали торгового договора и особых прав для американских судов[12] (глава 3). В конечном счете это привело к низвержению предыдущей системы управления страной, осознанному принятию программы радикальных широкомасштабных перемен при столь же осознанном сохранении многих традиционных черт. Как следствие, нынешняя Япония принадлежит к числу наиболее показательных богатых и промышленно развитых стран мира. Преобразование Японии в десятилетия после появления у японских берегов американского флота, так называемая эпоха Мэйдзи, замечательно иллюстрирует на общенациональном уровне проявление многих факторов, связанных с индивидуальными кризисами. Процессы принятия решений и вытекающие из них военные успехи эпохи Мэйдзи позволяют понять, почему Япония принимала в 1930-х годах иные решения, которые привели ее к сокрушительному военному поражению во Второй мировой войне.

Глава 4 посвящена Чили, первой из тех стран, где разразился внутренний кризис, вызванный провалом политического компромисса между гражданами. 11 сентября 1973 года, после многих лет политического тупика, демократически избранное правительство Чили во главе с президентом Альенде пало жертвой военного переворота. Лидер заговорщиков генерал Пиночет оставался у власти почти 17 лет. Мои чилийские друзья, с кем я общался, пока жил в Чили за несколько лет до переворота, не предвидели ни сам переворот, ни мировые рекорды по садизму, если можно так выразиться, которые установило правительство Пиночета. Более того, эти друзья с гордостью объясняли мне, что у Чили имеются давние демократические традиции, в отличие от большинства других стран Южной Америки. Сегодня Чили вновь стала оплотом демократии в Южной Америке, но страна претерпела ряд выборочных изменений, приняв элементы моделей Альенде и Пиночета. Для моих американских друзей, которым я показывал свою рукопись на этапе подготовки книги, эта глава о Чили оказалась самой страшной: их напугало то, как быстро и решительно демократия превратилась в садистскую диктатуру.

В паре с этой главой о Чили идет глава 5, посвященная Индонезии, где провал политического компромисса между гражданами также привел к внутреннему взрыву и попытке военного переворота – в данном случае 1 октября 1965 года. Впрочем, результат переворота принципиально отличался от чилийского: второй переворот ознаменовался геноцидом той фракции, что предположительно стояла за первым переворотом. Индонезия вдобавок олицетворяет собой разительный контраст всем прочим государствам, обсуждаемым в настоящей книге: это беднейшая, наименее развитая и наименее вестернизированная среди семи стран, обладающая самой «свежей» национальной идентичностью, которая крепла на протяжении тех сорока лет, когда я там трудился.

В следующих двух главах (главы 6 и 7) обсуждаются немецкий и австралийский общенациональные кризисы, которые как будто разворачивались постепенно, а не вспыхнули одномоментно. Некоторые читатели усомнятся в обоснованности употребления слов «кризис» и «потрясение» применительно к таким постепенным изменениям. Но даже пускай кто-то предпочтет использовать иное определение, лично я считаю целесообразным анализировать эти случаи в тех же рамках, которые применяются для изучения более резких трансформаций, поскольку здесь возникают те же образцы выборочных изменений и поскольку эти случаи иллюстрируют те же факторы, оказывающие влияние на конечный результат. Кроме того, разница между «взрывными кризисами» и «постепенными изменениями» видится в значительной мере произвольной, ведь одно перетекает в другое. Даже при очевидно резких трансформациях, как было в Чили, к перевороту ведут десятилетия мало-помалу нарастающей напряженности, а за мгновением «взрыва» следуют десятилетия поэтапных изменений. Поэтому я характеризую кризисы, о которых идет речь в главах 6 и 7, как мнимо «постепенные», ведь на самом деле послевоенный кризис в Германии начался с грандиозного опустошения, подобного которому не переживала ни одна из стран, упоминаемых в этой книге: достаточно вспомнить плачевное состояние Германии на момент капитуляции во Второй мировой войне 8 мая 1945 года. Точно так же в послевоенной Австралии кризис будто бы разворачивался постепенно, но спровоцировали его три шокирующих военных поражения, понесенных менее чем за три месяца.

Первая из двух стран, служащих примером «эволюционного кризиса», Германия (глава 6) после Второй мировой войны была вынуждена одновременно избавляться от наследия нацистского правления, переформировывать иерархическую организацию своего общества и справляться с травмой политического раскола на Западную и Восточную Германии. В рамках моего сравнительного анализа характерные черты преодоления кризиса в послевоенной Германии охватывают и исключительно яростные столкновения поколений, суровые геополитические ограничения и процесс национального примирения со странами, которые стали жертвами зверств нацистов в годы войны.

Другим примером «эволюционного кризиса» выступает Австралия (глава 7), сумевшая изменить собственную национальную идентичность за те пятьдесят пять лет, на протяжении которых я в ней бывал. Когда я впервые приехал туда в 1964 году, Австралия воспринималась как отдаленный британский форпост в Тихом океане, она все еще цеплялась за Великобританию в формулировании своей идентичности и проводила политику «белой Австралии», подразумевавшую отчуждение неевропейских иммигрантов. Но Австралия столкнулась с кризисом идентичности, поскольку «белая» и британская идентичности все сильнее противоречили географическому положению Австралии, потребностям ее внешней политики, оборонной стратегии, принципам развития экономики и переменам в демографии. Сегодня торговля и политика Австралии ориентируются прежде всего на Азию, городские улицы и университетские кампусы изобилуют представителями азиатских национальностей, а австралийские избиратели едва не взяли верх на референдуме, что предлагал отказаться от признания королевы Англии главой австралийского государства[13]. Тем не менее, как в Японии эпохи Мэйдзи и в Финляндии, изменения были выборочными: Австралия по-прежнему остается парламентской демократией, ее государственным языком по-прежнему является английский язык, а большинство австралийцев составляют британцы по происхождению.

Все общенациональные кризисы, о которых шла речь выше, хорошо изучены и были успешно преодолены (или, по крайней мере, давно преодолеваются), в результате чего у нас есть возможность оценить их результаты. В последних четырех главах настоящей книги описываются текущие и будущие кризисы, чьи результаты пока трудно предугадать. Начинаю я с Японии (глава 8), пускай о ней уже говорилось в главе 3. Япония сегодня сталкивается со множеством фундаментальных проблем, и некоторые из них вполне осознаются японским народом и правительством, тогда как существование других попросту отвергается. В настоящее время сколько-нибудь практического способа разрешить эти проблемы нет, но будущее Японии действительно определяется выбором народа. Возможно, память о трансформации эпохи Мэйдзи поможет современной Японии мужественно преодолеть испытания и добиться успеха.

Следующие две главы (главы 9 и 10) посвящены моей родной стране – США. Я выделяю четыре текущих кризиса, которые грозят американской демократии и американскому могуществу в следующем десятилетии – и чреваты повторением того, что когда-то произошло в Чили. Конечно, я не уникален и не одинок в своих открытиях: многие американцы публично обсуждают все четыре кризиса, а общее ощущение близящейся катастрофы широко распространяется по США. На мой взгляд, все четыре проблемы на данный момент не имеют решения; более того, ситуация неуклонно ухудшается. Впрочем, США, подобно Японии эпохи Мэйдзи, обладают памятью о преодоления кризисов, особенно того, что спровоцировал нашу длительную и кровопролитную гражданскую войну, и того, который побудил нас в мгновение ока отказаться от политической изоляции ради участия во Второй мировой войне. Помогут ли эти воспоминания моей стране?

Наконец мы обсудим мир в целом (глава 11). Разумеется, велико искушение перечислить бесконечную череду проблем, стоящих перед миром, но я сосредоточусь на тех четырех, которые видятся мне актуальными: если тенденции продолжатся, это приведет к падению уровня жизни во всем мире в следующие несколько десятилетий. В отличие от Японии и США, где налицо долгая история национальной идентичности, самоуправления и воспоминаний об успешных коллективных действиях, у мира в целом нет чего-то подобного. Без таких воспоминаний, которые бы нас воодушевляли, справится ли человечество, впервые за свою историю столкнувшись с вызовами, потенциально смертоносными для планеты?

Эта книга заканчивается эпилогом, где сопоставляются исследования семи государств и мира в целом с точки зрения упомянутого десятка факторов. Я пытаюсь ответить на вопрос, обязательно ли стране нужен кризис, чтобы стимулировать радикальные изменения. Понадобился шок от пожара в клубе «Коконат-гроув», чтобы случилась реформа психотерапии; отважатся ли государства на реформирование без такого шока? Также я обсуждаю, оказывают ли руководители и лидеры определяющее влияние на историю; намечаю направления будущих исследований и обозначаю те уроки, которые мы могли бы реально почерпнуть из изучения истории. Если люди – или хотя бы их лидеры – решат поразмыслить над минувшими кризисами, их понимание прошлого может помочь нам преодолеть нынешние и будущие кризисы.

Часть первая. Индивиды

Глава 1. Индивидуальные кризисы

Личный кризис. – Траектории. – Как справляться с кризисами. – Факторы, связанные с итогами. – Общенациональные кризисы

В двадцать один год я испытал самое сильное потрясение в своей профессиональной карьере. Я вырос в Бостоне и был старшим ребенком образованных родителей: мой отец-профессор преподавал в Гарварде, мать занималась лингвистикой, играла на пианино и учила детей; оба они поощряли мое стремление к знаниям. Я учился в отличной средней школе (Латинская школа Роксбери)[14], затем поступил в отличный колледж (Гарвардский колледж[15]). Я преуспевал в школе, был среди первых по всем учебным дисциплинам, выполнил и опубликовал еще студентом два лабораторных исследовательских проекта и окончил колледж с лучшими отметками среди сокурсников. По примеру своего отца-врача и опираясь на удачный и успешный опыт студенческих исследований, я решил получить докторскую степень по физиологии. В сентябре 1958 года я прибыл в аспирантуру английского университета Кембридж, считавшегося в ту пору мировым лидером в области изучения физиологии. Дополнительные преимущества переезда в Кембридж включали первую для меня возможность пожить вдали от дома, попутешествовать по Европе и поднатореть в иностранных языках (к тому времени я освоил уже шесть, но по книгам).

Учеба в Англии очень быстро показала, что мне придется гораздо труднее, чем было в Роксбери и Гарвардском колледже – или даже чем в студенческих изысканиях. Мой наставник в Кембридже (мы с ним делили лабораторию и офис) был отличным физиологом и изучал, как электрические угри порождают энергию. Он поручил мне фиксировать перемещения заряженных частиц (ионов натрия и калия) в электрогенерирующих мембранах угрей. Для этого потребовалось спроектировать необходимое оборудование. Увы, я никогда не умел хорошо работать руками. В школе я не справился в одиночку с постройкой простейшего радиоприемника. В общем, у меня не было ни малейшего представления о том, как проектировать камеру по изучению мембран, равно как и обо всем, что касалось каких-либо более или менее сложных приборов, связанных с электричеством.

В Кембридж я приехал с наилучшими рекомендациями моего научного руководителя из Гарвардского университета. Но теперь для меня самого и для моего руководителя в Кембридже стало очевидно, что я никуда не гожусь. В качестве научного сотрудника я был для него бесполезен. Он перевел меня в отдельную лабораторию, где я мог бы придумать исследовательский проект самостоятельно.

В попытке подыскать проект, лучше подходящий под мои слабые познания в технологиях, я ухватился за идею изучения транспортировки натрия и воды в желчном пузыре, простом мешковидном органе. Тут требовались элементарные условия: просто каждые десять минут аккуратно фиксировать состояние наполненного жидкостью рыбьего желчного пузыря и замерять объем воды в желчном пузыре. Даже я наверняка на это способен! Желчный пузырь сам по себе не имел ценности, но его ткань относилась к классу тканей под названием эпителий, который присутствовал в намного более важных органах, например, в почках и кишечнике. В ту пору, в 1959 году, считалось, что все известные эпителиальные ткани, которые транспортировали ионы и воду, подобно желчному пузырю, порождают электрическое напряжение в процессе транспортировки заряженных ионов. Но всякий раз при попытке замерить напряжение желчного пузыря у меня получался ноль. В те дни это считалось убедительным доказательством того, что либо я не овладел даже простейшей технологией замера напряжения желчного пузыря, либо ухитрился погубить ткань образца и она перестала функционировать. Так или иначе, я допустил очередной провал в качестве лабораторного физиолога.

Мою деморализованность усугубило посещение в июне 1959 года первого конгресса Международного биофизического общества в Кембридже. Сотни ученых со всего мира выступали с докладами о своих исследованиях, а у меня не было результатов, которые я мог бы обнародовать. Я чувствовал себя униженным. Я привык всегда и во всем быть первым, а сейчас вдруг стал никем.

Меня начали посещать философские, экзистенциальные сомнения по поводу карьеры научного исследователя. Я прочитал и перечитал знаменитую книгу Торо «Уолден»[16]. Меня потрясло то, что я расценил как послание, обращенное лично ко мне: реальным побуждением к занятиям наукой является эгоистическое желание получить признание других ученых. (Да, это действительно важный мотив для большинства ученых!) Но Торо убедительно показал, что не стоит идти на поводу у пустого притворства. Основное послание «Уолдена» было следующим: я должен понять, чего в самом деле хочу добиться в жизни, и не обольщаться соблазнами признания. Торо укрепил мои сомнения в том, следует ли и дальше заниматься научными исследованиями в Кембридже. Момент принятия решения приближался, второй год аспирантуры начинался в конце лета, значит, мне пришлось бы повторно подавать документы, если я вознамерюсь продолжать учебу.

В конце июня я уехал в месячный отпуск в Финляндию. Это был великолепный и незабываемый опыт, о котором мы подробнее поговорим в следующей главе. В Финляндии я впервые стал изучать язык, сложный и красивый финский язык, не по книгам, а в живом общении, просто слушая и разговаривая с людьми. Мне это понравилось. Все было просто здорово и радовало в той же степени, в какой мои физиологические исследования внушали тоску и угнетали.

К концу этого месяца в Финляндии я всерьез задумался о том, чтобы забыть о карьере в естественных науках (даже в науке как таковой). Вместо этого мне захотелось перебраться в Швейцарию, поддаться своей страсти и способности к изучению языков и стать синхронным переводчиком при Организации Объединенных Наций. Это означало бы разрыв с моими академическими потугами, научной творческой мыслью и академической славой, которую я себе воображал и которую олицетворял для меня мой отец-профессор. Переводчикам платили не очень-то много. Но, по крайней мере, я стану заниматься тем, что, как я думал, мне нравится и в чем я преуспею – так мне казалось тогда.

Мой кризис достиг высшей точки после возвращения из Финляндии, когда я встретился в Париже с родителями (которых не видел целый год) и с которыми поделился своими практическими и экзистенциальными сомнениями относительно исследовательской карьеры, а также поведал о намерении податься в переводчики. Должно быть, моим родителям было морально тяжело наблюдать растерянность и упадок духа их сына. Но, по счастью, они просто выслушали меня и не стали указывать, что мне надлежит делать.

Кризис разрешился однажды утром, когда мы с родителями сидели на скамейке в парижском парке, снова обсуждая, стоит ли мне забрасывать занятия наукой прямо сейчас или лучше повременить. В конце концов мой отец внес осторожное предложение, подчеркнув, что не собирается давить на меня. Он признал обоснованность моих сомнений насчет научно-исследовательской карьеры. Но ведь минул всего первый год аспирантуры, а желчный пузырь я изучал всего несколько месяцев. Разве не слишком рано отказываться от запланированной карьеры всей жизни? Почему бы не вернуться в Кембридж, не дать науке еще один шанс и не посвятить еще полгода попыткам совладать с изучением желчного пузыря? Если окажется, что это не мое, у меня будет возможность все бросить весной 1960 года; не нужно принимать необратимое серьезное решение сию секунду.

Отцовское предложение свалилось на меня как спасательный круг, брошенный тонущему человеку. Я действительно смогу отложить важное решение по веской причине (хотя бы на полгода), и в этом нет ничего постыдного. Такой шаг отнюдь не обрекал меня безвозвратно на продолжение исследовательской карьеры. Через полгода я вполне мог, если захочу, податься в синхронные переводчики.

Так тому и быть. Я вернулся в Кембридж на второй год обучения. Я возобновил исследования желчного пузыря. Два молодых сотрудника физиологического факультета, которым я буду вечно благодарен, помогли решить технологические проблемы изучения желчного пузыря. В частности, один из них подсказал, что мой метод замера напряжения в желчном пузыре был совершенно правильным: в самом деле возникали напряжения, которые можно было замерить (так называемая «диффузия потенциалов» и «потоковые потенциалы») в соответствующих условиях. Просто-напросто желчный пузырь не порождал напряжение при транспортировке ионов и воды, причем по замечательной причине, уникальной для передающего эпителия при тогдашнем уровне знаний: он транспортировал одновременно положительные и отрицательные ионы, а потому отсутствовал чистый заряд и напряжение не возникало.

Результаты моих исследований начали интересовать других физиологов и даже вызывать мое собственное любопытство. Когда мои эксперименты с желчным пузырем увенчались успехом, экзистенциальные сомнения по поводу признания у других ученых пропали сами собой. Я пробыл в Кембридже четыре года, защитил докторскую диссертацию, вернулся в США, получил хорошую должность в университете и начал заниматься исследованиями и преподаванием физиологии (сначала в Гарварде, затем в Калифорнийском университете), став вполне успешным физиологом.

Это был мой первый серьезный профессиональный кризис, распространенный тип личного кризиса. Конечно, это отнюдь не единственный и не последний кризис в моей жизни. Позже случились два более «мягких» профессиональных кризиса (1980-й и 2000-й годы), связанные с изменением направления моих исследований. Впереди меня ожидали суровые личные проблемы, сопряженные с первым браком и первым разводом полтора года спустя. Но описанный выше первый профессиональный кризис был для меня весьма специфическим и даже уникальным: сомневаюсь, что какой-либо другой человек в мировой истории когда-либо решал для себя, отказаться ли ему от физиологических исследований желчного пузыря, чтобы стать синхронным переводчиком. Но, как мы увидим далее, те широкие вызовы, которые поставил передо мной мой кризис 1959 года, совершенно типичны для индивидуальных кризисов как таковых.

* * *

Почти все читатели настоящей книги наверняка испытывали или испытают в будущем потрясения, воплощающие собой личный кризис, как это случилось со мной в 1959 году. В разгар кризиса, в который вы угодили, вы не задумываетесь об академических дефинициях термина «кризис»; вы просто знаете, что вам плохо. Потом, когда кризис минует и появится свободное время на осмысление, можно будет оценить его в ретроспективе как ситуацию, в которой вы столкнулись с важным вызовом, не поддававшимся преодолению посредством ваших обычных методов и способов. Вы отчаянно пытались изобрести новые способы преодоления трудностей. Подобно мне, вы ставили под сомнение свою личность, свои ценности и свой взгляд на мир.

Несомненно, вы видели, как личные кризисы возникают в разных формах и по разным причинам, как они развиваются, следуя различным траекториям. Одни принимают форму единичного и непредвиденного шока – например, внезапная смерть любимого человека или увольнение без предупреждения, серьезный несчастный случай или стихийное бедствие. Осознание утраты способно ввергнуть в кризис не только из-за практических последствий самой потери (например, у вас больше нет супруга), но также из-за эмоциональной боли и опровержения веры в справедливость мироздания. Именно так все обстояло для родственников и близких друзей жертв пожара в клубе «Коконат-гроув». Другие кризисы принимают форму проблем, что накапливаются медленно, но в итоге взрываются, – примером может служить неудачный брак, хроническое тяжелое заболевание, свое или дорогого человека, или финансовые и рабочие проблемы. Есть также «эволюционирующие» кризисы, которые обычно проявляются на определенных «переходных» этапах в жизни, будь то подростковый возраст, средний возраст или возраст выхода на пенсию и ощущение старости. Например, при кризисе среднего возраста человеку может казаться, что лучшие годы его жизни остались позади, и он принимается искать новые цели на остаток жизни.

Это разные формы индивидуальных кризисов. Среди них наиболее частыми являются проблемы взаимоотношений: развод, разрыв близких отношений или глубокая неудовлетворенность, побуждающая вас или вашего партнера к сомнениям в целесообразности продолжения отношений. Развод часто заставляет людей задаваться вопросом: что я сделал неправильно? Почему он / она хочет меня бросить? Почему я сделал такой плохой выбор? Что я могу сделать иначе в следующий раз? А возможен ли для меня вообще следующий раз? Если я не в состоянии добиться успеха даже в отношениях с человеком, который для меня ближе всего и которого я сам выбирал, на что я вообще гожусь?

Помимо проблем во взаимоотношениях, другими частыми причинами личных кризисов выступают смерть и болезни близких, а также проблемы со здоровьем, карьерой или финансовой безопасностью человека. Ряд кризисов связан с религией: истово верующие вдруг могут осознать, что оказались во власти сомнений, а неверующие, наоборот, могут сообразить, что их влечет к религиозной вере. Но, каковы бы ни были причины всех этих типов кризисов, общим для них выступает осознание того, что нечто важное в жизни перестало работать и нужно искать новые подходы.

Мой личный интерес к индивидуальным кризисам, как и у многих других людей, изначально возник вследствие кризисов, которые я испытал на себе или которые наблюдал у своих друзей и родственников. Для меня этот личный опыт и личный интерес получили дополнительный стимул благодаря моей супруге Мари (по профессии она – клинический психолог). В первый год нашей совместной жизни Мари трудилась в общественном центре психического здоровья, и клиника предлагала краткосрочную психотерапию для клиентов, угодивших в кризисное состояние. Пациенты обращались в клинику лично или по телефону, не в силах самостоятельно справиться с той грандиозной проблемой, которая на них обрушилась. Когда открывалась дверь или звонил телефон, когда очередной клиент входил или начинал рассказывать, консультант, разумеется, даже не догадывался, с какой именно проблемой конкретный человек столкнулся. Но консультант знал, что этот пациент, как и все предыдущие пациенты, находится в состоянии острого личного кризиса, а еще признался сам себе, что проверенных способов справляться с трудными ситуациями уже недостаточно.

Результаты консультаций в медицинских центрах, предлагающих кризисную терапию, варьируются весьма широко. В самых печальных случаях некоторые клиенты пытаются покончить жизнь самоубийством. Другие пациенты не в силах отыскать новый способ преодоления кризиса, эффективный для них: они возвращаются к прежним методам и могут в итоге поддаться горю, гневу или разочарованию. В лучшем же случае пациент находит новый способ справиться с невзгодами – и выходит из кризиса сильнее прежнего. Этот результат красиво передает китайский иероглиф, толкуемый как «кризис»: фонетически он звучит примерно как «вэй-цзи», а на письме состоит из двух символов, причем иероглиф «вэй» означает «опасность», а иероглиф «цзи» означает «удачная возможность, критическая точка, подходящий случай»[17]. Немецкий философ Фридрих Ницше выразил аналогичную идею своим афоризмом: «Что нас не убивает, делает нас сильнее»[18]. Уинстон Черчилль имел в виду то же самое, когда повторял: «Не позволяйте хорошему кризису пропадать впустую!»

Часто от тех, кто помогает другим, можно услышать, что при остром индивидуальном кризисе нечто происходит за короткий промежуток времени, равный шести неделям. За этот краткий «переходный» период мы успеваем поставить под сомнение свои заветные убеждения и становимся гораздо более восприимчивыми к переменам по сравнению с предыдущим длительным периодом относительной стабильности. Мы не сможем жить дальше, не найдя какого-то способа справиться с ситуацией, пускай и продолжаем горевать, страдать или изнывать от безработицы и злости намного дольше. За шесть недель мы либо начинаем изучать новый способ преодоления кризиса, такой, который в конечном счете окажется успешным, либо выбираем «негативно удачный» способ – либо же возвращаемся к проверенным (и уже не годящимся в данном случае) способам «по умолчанию».

Конечно, эти мысли относительно острых кризисов не подразумевают того, что наша жизнь якобы соответствует некой упрощенной модели: (1) испытать шок, поставить будильник на шесть недель; (2) признать непригодность прежних методов преодоления трудностей; (3) изучить новые методы преодоления трудностей; (4) по сигналу будильника либо сдаться, либо вернуться к старому, либо справиться с кризисом и жить дальше долго и счастливо. Вовсе нет, ведь многие перемены в жизни формируются и реализуются постепенно, без острой фазы. Нам удается выявить и разрешить множество скапливающихся и нарастающих проблем, прежде чем они успевают перерасти в кризис, способный нас погубить. Даже кризисы в острой фазе могут перетечь в длительную фазу медленного восстановления. Это особенно верно в отношении кризисов среднего возраста, когда начальный всплеск неудовлетворенности и проблески решений возникают в острой фазе, но реализация принятого решения может занимать годы. Кризис не обязательно разрешается навсегда. Например, пара, которая сумела уладить серьезные разногласия и тем самым избежала развода, может со временем найти новый повод для конфликта – и тогда ей снова придется иметь дело с той же (или схожей) проблемой. Тот, кому удалось справиться кризисом одного типа, может впоследствии столкнуться с новым кризисом, как было у меня самого. Но даже перечисленные оговорки не отменяют тот факт, что многие из нас преодолевают кризис, двигаясь приблизительно по описанной мною траектории.

* * *

Как терапевт помогает тому, у кого случился кризис? Очевидно, что традиционные методы долгосрочной психотерапии, которые часто фокусируются на опыте детства, чтобы выяснить глубинные причины текущих проблем, неуместны в условиях кризиса, поскольку это слишком медленная процедура. Вместо того кризисная психотерапия фокусируется на самом кризисе. Метод изначально был разработан психиатром доктором Эрихом Линдеманном[19] сразу после пожара в клубе «Коконат-гроув», когда бостонские больницы были переполнены не только пациентами, когда врачи пытались спасти не только жизни раненых и умирающих людей, но когда они старались избавить от горя и чувства вины еще большее число выживших, родственников и друзей. Эти обезумевшие от душевных мук люди спрашивали себя, почему было позволено случиться такому несчастью и почему они сами еще живы, хотя дорогие им существа совсем недавно умерли страшной смертью – от ожогов, или были затоптаны, или скончались от удушья. Например, один пораженный чувством вины муж, коривший себя за то, что привел свою погибшую в пожаре жену в «Коконат-гроув», выпрыгнул из окна, дабы воссоединиться с супругой в смерти. Хирурги помогали пострадавшим от ожогов, но какую психологическую помощь могли оказать терапевты? Вот кризис и вот вызов, который пожар в клубе «Коконат-гроув» поставил перед психотерапией как практической дисциплиной. Этот пожар стал, если угодно, колыбелью кризисной терапии.

Стремясь помочь как можно большему количеству душевно травмированных людей, Линдеманн начал разрабатывать методологию, которая сегодня обозначается как «кризисная терапия» и которая после пожара в «Коконат-гроув» распространилась на другие типы острых кризисов, перечисленные выше. На протяжении десятилетий с 1942 года прочие психотерапевты продолжали изучать методы кризисной терапии, которые уже практиковались и преподавались во многих клиниках, в частности, в той, где работала моя жена Мари. Основной посыл кризисной терапии на протяжении ее развития не менялся: это краткосрочное лечение, подразумевающее не более полудюжины сеансов с интервалом в неделю и охватывающее приблизительно острую стадию кризиса.

Как правило, когда человек впервые оказывается в состоянии кризиса, он испытывает всепоглощающее чувство, будто все в его жизни вдруг пошло неправильно. Пока длится этот паралич, трудно добиться прогресса в лечении, затрагивая по одной теме за одно посещение. Следовательно, первоначальная цель терапевта при первом сеансе – или же первый шаг в ситуации, когда имеешь дело с кризисом, который человек уже осознал, самостоятельно или с помощью друзей, – состоит в том, чтобы преодолеть этот паралич посредством так называемого «возведения забора». Это означает, что нужно определить конкретно причину или причины страданий, чтобы появилась возможность сказать: «Тут, за забором, собраны те-то и те-то проблемы в моей жизни, но все остальное снаружи забора в полном порядке». Часто человек в кризисе чувствует облегчение, едва ему удается сформулировать проблему и построить вокруг нее забор. Далее психотерапевт может помочь пациенту в поисках альтернативных способов разрешения конкретных проблем за забором. Таким образом, пациент приступает к процедуре выборочных изменений, вместо того чтобы оставаться парализованным мнимой необходимостью полного изменения жизни, каковое попросту невозможно.

Помимо возведения упомянутого забора на первом сеансе нередко пытаются решить еще одну проблему, а именно – дать ответ на вопрос «Почему сейчас?» Это краткая версия вопроса: «Почему вы решили обратиться за помощью в кризисный центр сегодня и почему вы ощущаете кризис сейчас, а не когда-либо раньше, и ощущаете вообще?» При кризисе, вызванном единичным непредвиденным шоком, скажем, пожаром в клубе «Коконат-гроув», этот вопрос не приходится задавать, потому что очевидным ответом будет сам шок. Но ответ не очевиден в случае, когда кризис нарастает медленно, а затем взрывается, или когда кризис развития оказывается связанным с продолжительной фазой жизни, будь то подростковый или средний возраст.

Типичным примером будет женщина, пришедшая в кризисный центр потому, что узнала об интрижке своего мужа на стороне. Впрочем, выясняется, что она уже давно знала об этой интрижке. Почему же она решила обратиться за помощью сегодня, а не месяц или год назад? Побудительным стимулом могла выступить одна-единственная фраза или какая-либо подробность интрижки, ставшая для клиентки «последней каплей», либо, казалось бы, тривиальное событие, напомнившее клиентке о чем-то значимом в ее прошлом. Очень часто клиент даже не задумывается над ответом на вопрос «Почему сейчас?» Но когда ответ найден, это может оказаться полезным для клиента или для терапевта (и даже для обоих) в стремлении преодолеть кризис. Если вспомнить мой карьерный кризис 1959 года, который накапливал потенциал для взрыва в течение полугода, причиной, по которой первая неделя августа 1959-го превратилась в «сейчас», был визит моих родителей и практическая необходимость обсудить с ними, возвращаться ли мне на следующей неделе в физиологическую лабораторию Кембриджского университета.

Конечно, краткосрочная кризисная терапия не является единственной методикой борьбы с индивидуальными кризисами. Я уделил ей столько внимания не потому, что имеются какие-либо параллели между ограниченной по времени программой кризисной терапии из шести сеансов и способами преодоления общенациональных кризисов. В последнем случае никто не будет устраивать шесть общенациональных дискуссий в сжатый промежуток времени. Нет, я фокусируюсь на краткосрочной кризисной терапии потому, что этой методикой пользуются психотерапевты, накопившие немалый практический опыт и делящиеся своими наблюдениями друг с другом. Они регулярно обсуждают эти вопросы и публикуют статьи и книги о факторах, влияющих на результаты кризисов. Я много слышал о тех дискуссиях от Мари – почти каждую неделю, пока она обучалась в центре кризисной терапии. Я нашел эти дискуссии полезными для постулирования соображений, которые заслуживают изучения с точки зрения влияния на исход общенациональных кризисов.

* * *

Кризисные терапевты выявили как минимум дюжину факторов, которые делают успешное преодоление индивидуального кризиса более или менее вероятным (см. Таблицу 1.1). Давайте рассмотрим эти факторы, начав с тех трех или четырех, которые являются критическими до начала или в начале терапии.

1. Признание того, что человек находится в кризисе

Этот фактор побуждает людей заняться кризисной терапией. Без такого признания никто не пойдет в терапевтическую клинику и не начнет пытаться справиться с кризисом самостоятельно. Пока кто-то не признает: «Да, у меня есть проблема» (а такое признание может потребовать много времени), не следует ждать никакого прогресса в решении проблемы. Мой профессиональный кризис 1959 года начался с того, что мне пришлось признать свой провал в качестве лабораторного ученого после десятка лет стабильных успехов в школе и колледже.

Таблица 1.1. Факторы, связанные с последствиями индивидуальных кризисов

1. Признание того, что ты в кризисе

2. Принятие личной ответственности за преодоление кризиса

3. «Возведение забора» для выделения проблем, требующих разрешения

4. Получение материальной и эмоциональной помощи от других индивидов и группы

5. Использование других людей как образцов разрешения проблем

6. Сила эго

7. Честная самооценка

8. Опыт предыдущих личных кризисов

9. Терпение

10. Гибкая личность

11. Базовые индивидуальные ценности

12. Свобода от личных ограничений

2. Принятие личной ответственности

Недостаточно просто признать наличие проблемы. Люди часто продолжают говорить: «Да, у меня есть проблемы, но это не моя вина. Другие люди или внешние обстоятельства портят мне жизнь». Жалость к себе и стремление примерить на себя роль жертвы относятся к числу наиболее распространенных оправданий, которые приводятся в объяснение нежелания справляться с личными проблемами. Отсюда и возникает второе препятствие после признания наличия проблем – необходимо взять на себя ответственность за поиск выхода из ситуации. «Да, существуют внешние обстоятельства и другие люди, но они – не я. Я не могу изменить других людей. Я единственный, кто может управлять собственными действиями. Если я хочу, чтобы эти внешние обстоятельства и другие люди изменились, мне нужно что-то сделать, изменяя мое собственное поведение и реакции на происходящее. Другие люди вряд ли изменятся спонтанно, если я не сделаю чего-то сам».

3. «Возведение забора»

Когда человек признал наличие кризиса, принял на себя ответственность за меры по его преодолению и явился в центр кризисной терапии, первая терапевтическая сессия должна сосредоточиться на «возведении забора», то есть на выявлении и фиксации тех проблем, которые подлежат разрешению. Если человек в кризисе не сможет этого сделать, он посчитает себя совершенно ущербным и окажется полностью парализованным душевно. Ключевой вопрос звучит так: что в тебе функционирует настолько хорошо, что это не нужно менять? За что ты можешь, образно говоря, ухватиться? И что можно и нужно отбросить и заменить на нечто новое? Мы увидим далее, что вопрос выборочных изменений также является ключевым для переоценки самоощущения государств, угодивших в кризис.

4. Помощь других

Большинство из нас, успешно пережив кризис, усваивают, сколь велика ценность материальной и эмоциональной поддержки со стороны друзей, а также от институционализированных групп поддержки, например, раковых пациентов, анонимных алкоголиков или бывших наркоманов. Очевидными примерами материальной поддержки будут временное проживание для тех, чей брак только что распался; здравомыслие, восполняющее временную утрату способности мыслить ясно у человека, оказавшегося в кризисе; оказание практической помощи в получении информации, предложение новой работы, нового круга общения и новых мер по уходу за ребенком. Эмоциональная поддержка подразумевает умение слушать, умение прояснять суть дела и оказать моральную помощь тому, кто временно лишился надежды и уверенности в себе.

Для пациента клиники кризисной терапии «зов о помощи» неизбежно принадлежит к числу важнейших факторов разрешения кризиса: он обратился в клинику, потому что осознал, что нуждается в помощи. Что касается тех, кто не идет в центры кризисной терапии, такой призыв о помощи может прозвучать рано, поздно – или вообще не прозвучать: некоторые люди усложняют себе жизнь, пытаясь справиться с кризисом исключительно своими силами, без посторонней помощи. Приведу личный пример обращения за помощью вне центра кризисной терапии: когда моя первая жена потрясла меня, наконец-то сообщив, что она хочет развестись, в следующие несколько дней я обзвонил четырех своих ближайших друзей и, что называется, излил им душу. Все четверо меня поняли и выразили сочувствие, поскольку трое сами уже успели развестись, а четвертый сумел сохранить проблемный брак. Пускай мой призыв о помощи не предотвратил развод, в моем случае он оказался первым шагом на долгом пути переоценки отношений и в конечном счете привел меня к счастливому второму браку. Общение с близкими друзьями заставило меня осознать, что я не наделен каким-то уникальным пороком и что семейное счастье для меня в принципе все-таки возможно.

5. Другие люди как образцы

Этой ценности других людей как источников помощи родственна их ценность в качестве образцов альтернативных способов преодоления кризиса. Опять-таки, как известно большинству тех, кто переживал кризис, весьма помогает знакомство с человеком, который благополучно справился с аналогичным кризисом и который олицетворяет собой образец успешного сочетания навыков, заслуживающий подражания. В идеале моделями выступают друзья или другие люди, с которыми вы можете поговорить и от которых можете узнать напрямую, как они разрешали проблемы, схожие с вашими. Впрочем, образцом способен стать и тот, кого вы не знаете лично, но о чьей жизни и способах выживания вы прочитали или услышали. Например, немногие читатели этой книги были лично знакомы с Нельсоном Манделой, Элеонорой Рузвельт или Уинстоном Черчиллем, однако биографии и автобиографии этих людей по сей день служат источниками вдохновения для тех, кто в какой-то момент жизни оказался в состоянии индивидуального кризиса.

6. Сила эго

Фактор, который важен для преодоления кризиса и различается от человека к человеку, представляет собой то, что психологи называют «силой эго». Сюда относится и уверенность в себе, но значение фактора намного шире. Сила эго означает ощущение себя, наличие цели и готовность принимать себя таким, какой ты есть, гордым и независимым человеком, не ищущим одобрения других и не ждущим помощи в выживании. Сила эго охватывает способность справляться с сильными эмоциями, сохранять сосредоточенность при стрессе, выражать себя свободно, трезво воспринимать реальность и принимать обоснованные решения. Эти взаимосвязанные качества необходимы для поиска новых решений и преодоления того парализующего страха, который часто сопровождает ощущение кризиса. Сила эго начинает развиваться в детстве, особенно благодаря родителям, которые ценят ребенка таким, какой он есть, не ждут, что он реализует их мечты, и не ожидают, что он будет вести себя старше или моложе своего возраста. Такие родители помогают детям учиться терпеть разочарование, не дают ребенку все, что ему захочется, но и не лишают его всего на свете. Перечисленные признаки составляют силу эго, которая помогает справляться с кризисом.

7. Честная самооценка

Этот фактор связан с силой эго, но заслуживает отдельного упоминания. Для человека в состоянии кризиса фундаментальным условием правильного выбора является честная, пускай и болезненная, оценка своих сильных и слабых сторон, выявление того, что работает, и того, что перестало работать. Только так возможно выборочно измениться, сохранить свои сильные стороны и заменить слабости новыми альтернативами. Важность честности перед собой для преодоления кризиса может показаться слишком очевидной, но имеется, между прочим, целый легион причин, по которым люди склонны к самообману.

Честная самооценка была одним из ключевых факторов моего профессионального кризиса 1959 года. Я переоценил свои способности в одном отношении и недооценил их в другом отношении. Что касается переоценки, моя любовь к языкам заставила меня поверить, что у меня наличествуют способности, необходимые для работы переводчиком-синхронистом. Но потом я осознал, что одной только любви к языкам недостаточно, чтобы стать успешным синхронистом. Я рос в США и заговорил на своем первом выученном иностранном языке лишь в 11 лет. Я не жил в странах, где не говорили по-английски, и стал бегло изъясняться на иностранном языке (на немецком) уже в 23 года. С учетом того, что я начал разговаривать на других языках достаточно поздно, мой акцент даже в тех иностранных языках, которыми я владею лучше всего, по-прежнему остается выраженно американским. Только когда мне перевалило далеко за семьдесят, я наконец научился быстро «переключаться» между двумя языками, помимо английского. А ведь как синхронисту мне пришлось бы конкурировать со швейцарскими переводчиками, за которых были беглость речи, правильные акценты и простота переключения между несколькими языками едва ли не с восьми лет. В конце концов я был вынужден признаться перед самим собой, что обманывал себя, воображая, будто способен превзойти швейцарцев в области перевода.

Другая сторона моей самооценки 1959 года проявилась в том, что я недооценил, а не переоценил свои способности к научным исследованиям. Я чрезмерно обобщил провал своих попыток справиться с технически сложной задачей измерения напряжения на мембранах электрических угрей. При этом мне вполне удалось замерить объемы транспортировки воды желчным пузырем простым методом взвешивания желчного пузыря. Даже сейчас, шестьдесят лет спустя, я все еще использую простейшие научные технологии. Я научился опознавать важные научные вопросы, которые можно решить с помощью простых технологий. Я до сих пор не умею включать наш домашний телевизор посредством 47-кнопочного пульта дистанционного управления и могу выполнять лишь элементарные операции на недавно приобретенном «айфоне»; мне приходится полагаться на секретаря и на жену в общении с компьютером. Всякий раз, когда выпадает исследовательский проект, который требует применения сложной технологии, будь то анализ распространения эпителиального тока, анализ шума мембранных ионных каналов или статистический анализ попарного распределения видов птиц, я стараюсь отыскать коллег, которым под силу выполнить эти анализы и которые готовы сотрудничать со мной.

В итоге я научился честно оценивать, на что, собственно, гожусь.

8. Опыт предыдущих кризисов

Если вам уже доводилось успешно преодолевать какой-то другой кризис в прошлом, это вселяет уверенность относительно того, что и с новым кризисом получится справиться. Противоположностью такому чувству является беспомощность, вырастающая из безуспешных предыдущих попыток совладать с кризисом: мол, что бы я ни делал, все равно ничего не получается. Важность опыта объясняет, почему кризисы оказываются гораздо более травмирующими для подростков и молодых людей, чем для пожилых. Да, разрыв близких отношений может травмировать в любом возрасте, но разрыв первых близких отношений нередко особенно мучителен. Позже, сколь бы ни были болезненны разрывы, человек вспоминает, что однажды пережил и преодолел эту боль. Вот, кстати, почему мой кризис 1959 года был таким травматичным для меня: это был мой первый острый жизненный кризис. Для сравнения – профессиональные кризисы 1980-го и 2000-го годов нисколько меня не травмировали. Я постепенно изменил свою научную карьеру, переключился с физиологии мембран на эволюционную физиологию около 1980 года и перешел от физиологии к географии после 2000 года. Но эти решения не были болезненными, поскольку я заключил на основании предыдущего опыта, что все, вероятно, будет хорошо.

9. Терпение

Еще одним фактором выступает способность мужественно терпеть неопределенность, двусмысленность результатов и неудачи первых попыток измениться; если коротко, просто терпение. Маловероятно, что человек в состоянии кризиса с первой же попытки обнаружит успешный способ справиться с проблемой. Нет, ему почти наверняка понадобится несколько попыток, придется проверить разные способы, чтобы оценить, помогают ли они преодолеть кризис и совместимы ли они с его личностью; только потом наконец появляется эффективное решение. Люди, которые не способны выносить неопределенность и мириться с неудачами, те, кто сдается при первых трудностях, как правило, не находят полезных новых способов преодоления проблем. Вот почему мягкий совет моего отца, данный на скамейке в Париже: «Почему бы не отдать еще полгода аспирантуре по физиологии?», стал для меня спасательным кругом. Отец показал мне, что важно терпеть; сам я этого не понимал.

10. Гибкость

Важным элементом в преодолении кризиса посредством выборочных изменений является гибкая личность, обладающая неоспоримым преимуществом перед жесткой, негибкой личностью. «Жесткость» в данном случае означает убежденность в наличии одного-единственного образа действий. Конечно, это препятствует поиску альтернативных путей и замены неудачных старых подходов на успешный новый подход. Жесткость (или ригидность) может быть следствием прошлого, результатом насилия, травмы или воспитания, которое не позволяло ребенку экспериментировать или нарушать принятые в семье нормы. Гибкость может порождаться свободой действий по собственному выбору с самого детства.

Для меня обучение гибкости началось сравнительно поздно, в ходе экспедиций, в которые я начал ездить в двадцать шесть лет, изучая птиц тропических лесов на острове Новая Гвинея. Тщательно составляемые планы почти никогда не исполняются так, как предусматривалось, и Новая Гвинея не была исключением. Самолеты, лодки и автомобили регулярно ломались, падали и тонули; местные жители и правительственные чиновники вели себя не так, как ожидалось, и никого не слушали; мосты и тропы оказывались непроходимыми; горы возникали не там, где показывали карты, и много чего еще было неправильно. Почти каждая экспедиция на Новую Гвинею начиналась с моего намерения сделать то-то и то-то; прилетев на остров, я понимал, что это невозможно, и проявлял гибкость, то есть импровизировал на месте. Когда у нас с Мари наконец появились дети, я понял, что опыт поездок на Новую Гвинею стал чрезвычайно полезной подготовкой к тому, как быть отцом: ведь дети настолько же непредсказуемы, никого не слушают и требуют от родителей максимальной гибкости.

11. Основные ценности

Предпоследний фактор, также связанный с силой эго, можно определить как выявление базовых ценностей, то есть убеждений, которые человек считает основополагающими для своей личности; они лежат в основе морального кодекса и взглядов на жизнь – скажем, вера или верность семье. В кризис необходимо выяснить, где проводить черту при принятии выборочных изменений: какие базовые ценности человек отказывается изменить, поскольку они не подлежат пересмотру? В какой момент вы говорите себе: «Лучше умереть, чем согласиться вот на это»? Например, многие люди воспринимают семейные обязательства, религию и честность как данность, даже как святыню. Мы склонны восхищаться теми, кто отказывается предавать свой род, лгать, отрекаться от веры или красть ради преодоления кризиса.

Но кризисы могут привести к появлению «серых областей», в которых ценности, ранее мнившиеся неоспоримыми, вдруг оказываются предметом торга с собой. Возьмем очевидный пример: муж или жена, подающие на развод, тем самым решают нарушить семейные обязательства перед супругом. Моральной заповедью «Не укради» узники нацистских концлагерей бестрепетно жертвовали в годы Второй мировой войны: рационы питания были настолько скудными, что выжить, не крадя еду, не представлялось возможным. Многочисленные узники концентрационных лагерей также массово отказывались от своей веры, потому что зло, творившееся вокруг, не удавалось совместить с верой в благое божество. Великий итальянский писатель еврейского происхождения Примо Леви, переживший Освенцим, впоследствии говорил: «Опыт Освенцима для меня был таков, что он смел все наследие моего религиозного образования. Если есть Освенцим, значит, Бога попросту нет. И я не нашел решения этой дилеммы».

Таким образом, базовые ценности могут облегчить или затруднить преодоление кризиса. С одной стороны, они могут послужить человеку «фундаментом» силы и уверенности, на основании чего можно задуматься над изменением себя. С другой стороны, цепляться за базовые ценности, даже когда они явно не соответствуют изменившимся обстоятельствам, равносильно тому, чтобы отказаться от преодоления кризиса.

12. Свобода от ограничений

Последний фактор, который хотелось бы упомянуть, – это свобода выбора, проистекающая из освобождения от практических забот и обязанностей. Намного труднее экспериментировать с новыми решениями, если на твоих плечах лежит груз ответственности за других людей (например, за детей), или если приходится выполнять какую-то важную и сложную работу, или если ты часто подвергаешься физической опасности. Конечно, это не значит, что невозможно справиться с кризисом, когда на тебя давит такое бремя, но оно порождает дополнительные проблемы. В 1959 году мне повезло, что в разгар душевного смятения и попыток выяснить, хочу ли я по-прежнему заниматься наукой, не пришлось бороться с теми или иными практическими ограничениями. Я получал стипендию Национального научного фонда, которая покрывала расходы на обучение и проживание несколько лет; факультет физиологии Кембриджского университета не угрожал меня уволить и даже не требовал сдавать какие-либо экзамены; словом, никто не заставлял сдаваться – кроме меня самого.

* * *

Таковы факторы, которые поведали мне психотерапевты или о которых они писали; факторы, влияющие на результаты индивидуальных кризисов. Как можно использовать эти факторы, перечисленные в таблице 1.1, когда пытаешься осознать результаты общенациональных кризисов?

С одной стороны, конечно, ясно, что государства – не люди. Мы увидим, что общенациональные кризисы ставят множество вопросов – о лидерстве, о коллективных решениях, о национальных институциях и т. д., – которые не возникают в случае индивидуальных кризисов.

С другой стороны, разумеется, столь же очевидно, что индивидуальные механизмы выживания не существуют в отрыве от культуры народа и культуры национальных групп, в которых человек вырос и живет. Эта культура в широком понимании оказывает большое влияние на индивидуальное поведение, на цели, на восприятие реальности и на решение проблем. Следовательно, мы ожидаем обнаружить некоторое сходство между тем, как индивиды справляются с трудностями, и тем, как государства, то есть коллективы из множества людей, разрешают общенациональные проблемы. К числу таких отношений принадлежит (равно для индивидов и для стран) принятие ответственности за выполнение действий, вместо пассивной беспомощности, свойственной жертвам; осознание кризиса; стремление найти помощь и следовать образцам. Пускай эти простые правила элементарны, однако индивиды и государства, к сожалению, часто склонны игнорировать их или отрицать.

Чтобы установить контекст для способов, в которых поведение государств схоже с поведением людей или отличается от них в преодолении кризисов, проведем следующий мысленный эксперимент. Если сравнивать людей, выбранных наугад по всему миру, выяснится, что эти люди различаются между собой по множеству параметров, которые можно распределить по широким категориям: налицо индивидуальные, культурные, географические и генетические различия. Например, сравним верхнюю одежду во второй половине дня в январе у пяти мужчин – традиционный наряд инуитов, проживающих севернее Полярного круга, одежду двух обыкновенных американцев с улиц моего Лос-Анджелеса, костюм американского президента банка, сидящего в своем кабинете в Нью-Йорке, и традиционный наряд аборигена из тропических лесов Новой Гвинеи. По географическим причинам инуиты будут носить теплые парки, трое американцев наденут рубашки, но не парки, и у жителя Новой Гвинеи вообще не окажется верхней одежды. По культурным причинам президент банка, вероятно, повяжет галстук, но двое парней с улицы в Лос-Анджелесе наверняка будут без галстука. По индивидуальным причинам случайно выбранные на улицах Лос-Анджелеса мужчины наденут, возможно, рубашки разных цветов. Что касается цвета волос, а не верхней одежды, тут вступают в дело генетические факторы.

Теперь проанализируем базовые ценности тех же пяти человек. Хотя найдутся, полагаю, некоторые индивидуальные отличия между тремя американцами, у них гораздо больше общих базовых ценностей, чем у американцев с инуитом или с аборигеном Новой Гвинеи. Такие общие базовые ценности являются всего одним примером культурного фона, общего для членов одного и того же общества, и познаются по мере взросления. Но индивидуальные черты различаются обыкновенно среди людей разных сообществ по причинам, лишь отчасти объяснимым географически (или необъяснимым вообще с этой точки зрения). Если один из двух лос-анджелесских мужчин оказался президентом Соединенных Штатов Америки, его культурные базовые ценности – например, отношение к правам и обязанностям индивида – безусловно, скажутся на государственной политике США.

Смысл этого мысленного эксперимента состоит в том, что мы ожидаем увидеть некую связь между индивидуальными характеристиками и характеристиками государства, поскольку людей объединяет общая культура и поскольку государственные решения в конечном счете зависят от взглядов отдельных людей, в особенности от взглядов лидеров и руководителей, которые участвуют в формировании национальной культуры. Что касается стран, обсуждаемых в данной книге, позиция лидеров оказалась особенно важна для Чили, Индонезии и Германии.

В таблице 1.2 перечислены факторы, которые будут обсуждаться в настоящей книге применительно к исходам общенациональных кризисов. Сравнение с таблицей 1.1, где приводятся факторы, признанные психотерапевтами как связанные с результатами индивидуальных кризисов, показывает, что большинство факторов одного списка находит узнаваемые аналоги в факторах другого.

Таблица 1.2. Факторы, связанные с исходом общенациональных кризисов

1. Общее признание того, что страна находится в кризисе

2. Признание общей ответственности за действия

3. Возведение забора для выделения общенациональных проблем, которые необходимо решить

4. Получение материальной и финансовой помощи от других государств

5. Использование других государств как образцов решения проблем

6. Национальная идентичность

7. Честная самооценка

8. Исторический опыт предыдущих общенациональных кризисов

9. Осознание прошлых неудач

10. Ситуационная гибкость на общенациональном уровне

11. Общенациональные базовые ценности

12. Свобода от геополитических ограничений

Как минимум для семи из дюжины факторов параллели очевидны.

Фактор № 1. Государства, как и индивиды, признают или отрицают состояние кризиса. Но признание со стороны государства требует некоторой степени общенационального согласия, тогда как индивид признает или отрицает кризис самостоятельно.

Фактор № 2. Государства и индивиды берут на себя общую или индивидуальную ответственность за меры по решению проблем – либо отвергают эту ответственность вследствие жалости к себе, начинают обвинять других и принимают роль жертвы.

Фактор № 3. Государства осуществляют выборочные изменения в своих институтах и политиках посредством «возведения заборов» для разграничения тех институтов / политик, которые требуют перемен, и тех, которые нужно сохранить в неизменном виде. Люди также «возводят заборы» для реализации выборочных изменений в отдельных индивидуальных качествах.

Фактор № 4. Государства и индивиды могут получать материальную и финансовую помощь от других стран и индивидов. При этом индивидам (но не государствам) доступна также эмоциональная поддержка.

Фактор № 5. Государства могут моделировать свои институты и политики по образцам других стран, как люди могут подражать в способах преодоления кризиса другим людям.

Фактор № 7. Государства и индивиды прибегают к честной самооценке (или отвергают ее). Здесь необходима определенная степень общенационального консенсуса, а вот индивид выполняет (или не выполняет) эти действия самостоятельно.

Фактор № 8. Государства обладают историческим опытом, тогда как индивиды располагают личными воспоминаниями о предыдущих общенациональных или индивидуальных кризисах.

В двух случаях соответствие между факторами является более общим и менее конкретным.

Фактор № 9. Государства отличаются тем, как справляются с неудачами, и их готовностью искать иные способы решения проблем, если первая попытка не удалась. Оцените, к примеру, радикально различную реакцию на военное поражение со стороны Германии после Первой мировой и после Второй мировой войн, Японии после Второй мировой войны и США после Вьетнамской войны. Индивиды также отличаются своим восприятием неудач как таковых или первоначальных неудач, и мы часто ссылаемся на такую индивидуальную характеристику, как «терпение».

Фактор № 12. Государства сталкиваются с различными ограничениями свободы выбора по ряду причин, прежде всего в силу географического положения, национального богатства и военно-политического могущества. Индивиды также подвержены ограничениям свободы выбора, но по совершенно другим причинам, например, в связи с обязанностями по уходу за ребенком, из-за работы или из-за индивидуального дохода.

Наконец применительно к оставшимся трем факторам индивидуальные факторы выступают как метафоры для «государственных» факторов.

Фактор № 6. Психологи подробно обсуждают такой признак человеческой личности, как «сила эго». Эта характеристика применима только к индивидам; нельзя говорить о силе общенационального эго. Однако у государств имеется особенность, которую принято называть национальной идентичностью. Эту особенность мы будем часто обсуждать, поскольку она играет роль этакого общенационального аналога силы эго у индивидов. Национальная идентичность охватывает те особенности языка, культуры и истории, которые делают данную страну уникальной среди прочих, которые поддерживают национальную гордость и которые являются общими для граждан этой страны.

Фактор № 10. Еще одна черта индивидов, подробно описанная психологами, – это индивидуальная гибкость (и ее противоположность, индивидуальная жесткость). Эта черта присуща человеческому мышлению, она не определяется ситуативно. Например, если человек твердо придерживается правила никогда не одалживать деньги друзьям, но в остальном гибок в своем поведении, его никто не назовет жестким в поведении. Ригидная личность проявляется в строгом следовании неким правилам в большинстве случаев. Сложно сказать, присуща ли государствам аналогичная жесткость в большинстве ситуаций. К примеру, возникни у нас изначально желание охарактеризовать Японию или Германию как «ригидные» страны, мы обнаружим, что оба государства проявляли чрезвычайную гибкость в некоторые периоды своей истории (см. подробнее главы 3 и 6 соответственно). Зато государственная гибкость вполне может быть ситуативной, в отличие от индивидуальной гибкости. Мы вернемся к этому вопросу в эпилоге.

Фактор № 11. Люди обладают индивидуальными базовыми ценностями, будь то честность, целеустремленность, религия или семейные связи. Государства же располагают тем, что можно назвать общенациональными базовыми ценностями, и некоторые из них пересекаются с индивидуальными ценностями (скажем, честность и религия). Общенациональные базовые ценности связаны с национальной идентичностью, но не идентичны последней (прошу прощения за невольную игру слов). Например, язык Шекспира и Теннисона является элементом британской национальной идентичности, но Теннисон вовсе не был той причиной, по которой Великобритания отказывалась вести переговоры с Гитлером даже в самые страшные часы мая 1940 года[20]. Отказ Великобритании от переговоров опирался на базовую ценность: «Мы никогда не сдадимся».

Как я уже упоминал в прологе, общенациональные кризисы ставят дополнительные вопросы, которые представляют собой в лучшем случае отдаленные аналогии вопросов по индивидуальным кризисам. Сюда относятся:

• важнейшая общенациональная роль политических и экономических институтов;

• вопросы о роли национального лидера или лидеров в преодолении кризиса;

• общие вопросы коллективного принятия решений;

• вопрос о том, ведет ли общенациональный кризис к выборочным изменениям путем мирного урегулирования или насильственной революции;

• вопрос о том, происходят ли различные типы общенациональных изменений одновременно, как бы в рамках единой программы, или осуществляются по отдельности и в разное время;

• вопрос о том, вызывается ли общенациональный кризис внутренними событиями в стране или оказывается следствием внешнего шока;

• проблема достижения примирения (особенно после кризиса, связанного с войной или массовыми убийствами) между сторонами, которые участвовали в конфликте; то есть примирение между группами внутри страны или между конкретной страной и ее соседями.

Чтобы приступить к обсуждению этих вопросов, в следующей главе я опишу первый из двух примеров общенационального кризиса, возникшего внезапно вследствие нападения другой страны. Мы увидим, что Финляндия, восхищение языком которой сыграло столь важную роль в моем личном кризисе 1959 года, продемонстрирует многие факторы, связанные с исходом общенациональных кризисов.

Часть вторая. Государства: кризисы в пространстве и времени

Рис. 2. Карта Финляндии

Глава 2. Война Финляндии с Советским Союзом

В гостях у финнов. – Язык. – Финляндия до 1939 года. – Зимняя война. – Окончание Зимней войны. – Война-продолжение. – После 1945 года. – По канату над пропастью. – Финляндизация. – Кризисная структура

Финляндия – скандинавская (североевропейская) страна всего с 6 миллионами человек населения, которая граничит со Швецией на западе и Россией на востоке. Накануне Первой мировой войны она являлась автономной областью России и не обладала суверенитетом[21]. Она прозябала в бедности, почти не удостаивалась внимания народов Европы и оставалась едва известной за пределами европейского континента. К началу Второй мировой войны Финляндия получила независимость, но была по-прежнему бедна, а ее экономика продолжала фокусироваться на сельском хозяйстве и дарах леса. Сегодня Финляндия славится по всему миру разработкой передовых технологий и развитием промышленности, она встала в ряд богатейших стран мира, и средний доход на душу населения в ней сопоставим с доходом граждан Германии и Швеции. Его безопасность зиждется при этом на парадоксальном факте: будучи либеральной социал-демократией, эта страна на протяжении многих десятилетий поддерживала крепкие и доверительные отношения с коммунистическим Советским Союзом – а ныне поддерживает такие же отношения с авторитарной Россией. Подобное сочетание несочетаемого являет собой замечательный пример выборочных изменений.

Если вы впервые в Финляндии и вам хочется понять финнов и их историю, начните с посещение кладбища Хиетаниеми, крупнейшего в финской столице Хельсинки. В отличие от Соединенных Штатов Америки, где принято хоронить воинов на Арлингтонском национальном кладбище за пределами Вашингтона и на других специализированных ветеранских кладбищах по всей стране, Финляндия не организует отдельных военных кладбищ. Вместо этого павших солдат хоронят на гражданских кладбищах в тех местах, откуда они были родом. Именно поэтому немалая часть кладбища Хиетаниеми отведена упокоению солдат из Хельсинки. Это почетное место, которое легко найти, чуть поднявшись от могил президентов Финляндии и других политических лидеров, а в центре находится памятник фельдмаршалу Финляндии[22] Карлу Густаву Маннергейму (1867–1951).

Еще на подходе к кладбищу Хиетаниеми в глаза бросаются совершенно непонятные таблички с названиями улиц и рекламные щиты (см. источник 2.1). Почти во всех других европейских странах, даже не зная местного языка, вы сможете распознать отдельные слова, поскольку большинство европейских языков, включая английский, принадлежит к индоевропейской языковой семье, а все индоевропейские языки имеют общие корни для многих слов. Даже в Литве, Польше и Исландии возможно опознать некоторые слова на уличных вывесках и рекламных щитах. Но финские слова в основном покажутся абракадаброй, ибо финский относится к небольшому числу тех языков Европы, что никак не связаны с индоевропейской языковой семьей[23].

На самом кладбище Хиетаниеми вас наверняка поразит простота и красота дизайна. Финляндия известна по всему миру своими архитекторами и декораторами, которые отлично умеют добиваться красоты простыми способами. В первый мой визит в Финляндию, помнится, меня пригласили пройти в гостиную одного из домов, и я сразу подумал: «Это самая красивая комната, какую я когда-либо видел!» Потом, правда, я начал недоумевать, откуда взялось это впечатление: ведь комната представляла собой почти пустой прямоугольник с несколькими простыми предметами обстановки. Но материалы и форма комнаты, заодно с теми немногочисленными предметами мебели, были сугубо финскими в своей простоте и красоте.

Вас может шокировать количество погибших финских солдат, которые похоронены или о которых вспоминают на кладбище Хиетаниеми. Я насчитал более 3000 именных надгробий тех, чьи тела удалось найти и опознать; эти надгробия тянутся полукругом, ряд за рядом. На границе этого участка кладбища с именными надгробиями расположена стена высотой около четырех футов (и несколько сот футов в длину); на ней закреплены 55 табличек с солдатскими именами – я насчитал 715 имен: это те, кто считается «пропавшими без вести», потому что их прах не нашли и не вернули домой. Еще один «коллективный» монумент, уже без имен, поставлен в память о бесчисленном множестве финнов, погибших в вражеских тюрьмах. При этом все похороненные на Хиетаниеми солдаты были родом из Хельсинки; такие же участки отводятся под воинские захоронения на кладбищах каждого финского города и каждого прихода. Тут вы начинаете понимать, сколько финнов пали жертвами войны.

Прогуливаясь среди надгробий Хиетаниеми, вы поразитесь памятным надписям. Конечно, большая часть написанного останется непонятной, поскольку все тексты приводятся на финском языке, но по всему миру надгробия, как правило, одинаковы, и язык тут не важен: имя умершего, дата и место его рождения, дата и место смерти. Такой формат легко распознать на надгробиях финских кладбищ. На воинском захоронении Хиетаниеми все даты смерти приходятся на промежуток с 1939 по 1944 год, то есть на годы Второй мировой войны. Большинство дат рождения – это 1920-е и 1910-е годы, из чего следует, что, как можно было ожидать, погибали в основном 20-летние солдаты. Но вас наверняка удивят те надгробия, по которым понятно, что кое-кому из погибших было за 50 – или намного меньше двадцати. Например, Йохан Виктор Пальстен родился 4 августа 1885 года и погиб 15 августа 1941 года, через 11 дней после своего 56-го дня рождения. Клара Лаппалайнен родилась 30 июля 1888 года и погибла 19 октября 1943 года в возрасте 55 лет. Школьник Лаури Марти Хямялайнен родился 22 июля 1929 года, пошел на фронт и был убит 15 июня 1943 года в возрасте 13 лет, за пять недель до своего 14-го дня рождения. Почему же Финляндия призывала в солдаты не только двадцатилетних, что привычно, но мужчин и женщин старше 50 лет, а также подростков (см. источник 2.2)?

Изучая даты и места смерти на надгробных камнях, вы заметите, что гибель выпадала в основном на сжатые промежутки времени и на конкретные места. Наибольшее количество смертей случилось в конце февраля – начале марта 1940 года, следующая дата – август 1941 года, а следующая – июнь-август 1944 года. На многих надгробиях местом смерти указано Виипури[24] – или, как подскажет вам финский сопровождающий, селения рядом с Виипури, скажем, Сювари, Каннас или Ихантала. Поневоле задумываешься, что именно происходило в этом Виипури и почему так много финнов погибло там за столь короткий промежуток времени?

Объяснение следующее: Виипури был вторым по величине городом Финляндии, пока его не передали СССР вместе с десятой частью территории страны после жестокой войны зимой 1939/1940 года (а затем второй войны, с 1941 по 1944 год). В 1939 году Советский Союз выдвинул территориальные претензии к четырем балтийским странам – Финляндии, Эстонии, Латвии и Литве. Финляндия единственная отвергла эти требования, несмотря на то, что СССР имел огромную армию, а по численности населения превосходил Финляндию почти в 50 раз. Финны дали столь суровый отпор, что им удалось сохранить свою независимость, хотя выживание их нации оставалось под большим сомнением из-за череды кризисов, что растянулась на десятилетие. Самые тяжелые потери были понесены в три «пиковых» периода: когда Красная армия наступала на Виипури в феврале-марте 1940 года, когда финны захватили Виипури в августе 1941 года и когда Красная армия снова атаковала Виипури летом 1944 года (см. источники 2.3 и 2.4).

Число погибших в войне против СССР финнов составило почти 100 000 человек, в основном мужчин. Для современных американцев и японцев, а также европейцев не финского происхождения, которым памятны почти мгновенные смерти 100 000 человек при каждом взрыве атомных бомб и при «обычных» бомбежках городов (Хиросима, Гамбург и Токио) и которые помнят о 20 миллионах жертв, понесенных Советским Союзом и Китаем в ходе Второй мировой войны[25], число погибших за пять лет финнов может показаться весьма скромным. Но это 2,5 % населения Финляндии того времени, составлявшего 3 700 000 человек, и 5 % от общего числа финских мужчин. Для сравнения вообразите, что 9 000 000 американцев погибли бы в ходе какой-нибудь сегодняшней войны – это почти в 10 раз больше совокупного количества смертей во всех войнах за 240-летнюю историю США. Мое последнее посещение кладбища Хиетаниеми пришлось на воскресенье, 14 мая 2017 года. Пускай на воинском участке кладбища кого-либо захоранивали более 70 лет назад (в 1944 году), я увидел свежие цветы на многих могилах и целые семьи, гулявшие среди могил. Я заговорил с семьей из четырех человек, из которых самый старший выглядел от силы лет на сорок с небольшим. Судя по всему, погибший солдат, на чью могилу они пришли, не мог быть им отцом – скорее, дедом или даже прадедом. Когда я упомянул, что меня удивило это уважение памяти и свежие цветы, мне объяснили: «У каждой финской семьи здесь кто-то похоронен».

В первый раз я приехал в Финляндию летом 1959 года, всего через 15 лет после окончания советско-финляндской войны и всего через четыре года после того, как СССР вывел свою военную базу из-под Хельсинки[26]. Моими финскими хозяевами оказались ветераны, вдовы и дети войны против Советского Союза, а еще мне довелось пообщаться с финскими солдатами на действительной службе. Они рассказывали о своей жизни и вспоминали недавнюю историю своей страны. К тому времени я в достаточной степени освоил замечательный финский язык, чтобы вести себя как опытный турист, оценить, насколько язык способствует самоощущению уникальности финнов (и насколько он причастен к моему персональному жизненному кризису, о котором шла речь в предыдущей главе). Для тех моих читателей, кому до сих пор не посчастливилось побывать в Финляндии, напомню ряд особенностей этой моей книги, посвященной кризисам и переменам: мы говорим о финской национальной гордости за свою идентичность, об ультрареалистичной оценке финнами своего геополитического положения, о сложившейся в итоге парадоксальной комбинации выборочных изменений, упомянутых выше, и об отсутствии у Финляндии свободы выбора, отсутствии помощи от союзников в критический момент и отсутствие доступных успешных моделей преодоления кризиса.

* * *

Финляндия отождествляет себя со Скандинавией и считается частью Скандинавии. Многие финны – это голубоглазые блондины, похожие на шведов и норвежцев. Генетически финны на самом деле на 75 % принадлежат к скандинавским народам, как те же шведы и норвежцы, и лишь на 25 % унаследовали гены захватчиков с востока[27]. Но география, язык и культура отличают финнов от прочих скандинавов, и они гордятся этими отличиями. Что касается географии, в описаниях Финляндии финнами неизменно звучат два утверждения: «Мы маленькая страна» и «Наша география никогда не изменится». Последняя фраза означает, что сухопутная граница Финляндии с Россией (или с ее предыдущим «воплощением», с СССР) длиннее любой другой европейской границы. По сути, Финляндия является буферной зоной между Россией и остальной Скандинавией.

Все почти 100 локальных языков Европы родственны между собой и относятся к индоевропейской языковой семье, за исключением изолированного баскского языка[28] – и еще четырех: финского, близкородственного ему эстонского, а также состоящих в отдаленном родстве с финским венгерского и саамского языков. Перечисленные языки принадлежат к финно-угорской языковой группе. Финский язык очень красив и является средоточием национальной гордости и самобытности Финляндии. Национальный финский эпос «Калевала»[29] для местного самосознания значим, пожалуй, даже больше, чем пьесы Шекспира для носителей английского языка. Для посторонних финский язык не просто красив и схож с песней, но и весьма труден в освоении. Прежде всего трудность доставляет лексикон, поскольку слова финского языка не имеют знакомых индоевропейских корней. В результате большинство финских слов приходится запоминать, что называется, с нуля.

Также освоение финского языка изрядно затрудняют его фонетика и грамматика. Буква k широко распространена в финском языке: из 200 страниц моего финско-английского словаря 31 страница отведена словам, которые начинаются с k. (Попробуйте посмаковать эти строки из «Калевалы»: «Kullervo, Kalervon poika, sinisukka aijon lapsi, Hivus Keltainen, korea, kengan kauto kaunokainen»[30].) Ничего не имею против буквы k, но, увы, в финском языке, в отличие от английского, часто встречаются двойные согласные (например, kk), которые произносится иначе, нежели одиночные согласные (например, k). Эта особенность финского произношения сильно мешала моим терпеливым финским хозяевам понимать меня, когда я произносил короткие речи по-фински (к счастью, такое случалось редко). Неумение разделять в речи одинарные и двойные согласные может обернуться серьезными проблемами. Например, финский глагол «встретиться» (tapaa) произносится с одним p, а глагол «убивать» (tappaa) произносится с двойным p. То есть вы просите финна встретиться с вами, но по ошибке удваиваете p, и не исключено, что вас убьют.

Еще в финском языке встречаются так называемые короткие и долгие гласные. Например, граница по-фински – raja с коротким первым a, а вот ногу или руку (конечность) называют raaja с долгим первым a, и потому меня неправильно поняли, когда я очутился возле границы национального парка и по ошибке удлинил первую гласную в попытке упомянуть границу. Три финские гласные, a, o и u, используются в двух формах, произносится либо задней, либо передней частью нёба, а на письме передаются соответственно как a и ä, o и ö, u и y. В одном слове все три гласные должны быть или «задними», или «передними», поскольку тут присутствует, как говорят лингвисты, гармония гласных. Например, финское слово «ночь», которое я часто употреблял, желая спокойной ночи, имеет только «передние» гласные (yötä), тогда как слово «речное русло» включает только «задние» гласные (uoma).

Если вас приводят в замешательство четыре падежа немецкого языка или шесть падежей латыни, вы ужаснетесь, узнав, что в финском языке имеется целых 15 падежей, многие из которых заменяют предлоги в английском. Одно из самых восхитительных моих воспоминаний о первом посещении Финляндии – это финский солдат, не говоривший по-английски и изъяснявшийся исключительно на финском, который взялся учить меня шести финским локативам (замещающим английские предлоги и наречия «на», «в», «снаружи», «внутри» и пр.); он указывал на стол (pöytä) на котором (pöydällä, гармония гласных!) стояла чашка, а в столе (pöydässä) торчал гвоздь, потом ставил чашку на стол (pöydälle) и убирал со стола (pöydältä), вгонял гвоздь в дерево (pöytään) и вынимал обратно (pöydästä).

Среди множества падежей финского иностранцам труднее всего справиться с винительным и разделительным падежами. В латыни и немецком, где нет разделительного падежа, все объекты выражаются винительным падежом: «Я ударил по мячу» (ich schlage den Bal). Но в финском языке, когда описывается действие применительно к чему-либо, нужно решить, относится ли глагол к предмету в целом (тогда употребляется винительный падеж) или только к части объекта (тогда употребляется разделительный падеж). Возможно, достаточно просто сообразить, бьешь ты по всему мячу или по какой-то его части. Но гораздо труднее понять, какой падеж, винительный или разделительный, использовать, если речь идет о некоторой абстракции. Например, вам в голову пришла мысль; финский язык требует от вас решить, речь об идее целиком или о ее части, потому что только так становится ясно, употребить винительный или разделительный падеж. Одним из моих финских хозяев в 1959 году оказался шведский финн, родным для него был шведский, но он свободно говорил по-фински. Тем не менее, он не мог устроиться на работу в государственные учреждения Финляндии, поскольку для этого требовалось сдавать экзамены как на шведском, так и на финском языке. Он поведал мне, что в 1950-х, если ты допустил единственную ошибку в выборе между винительным и разделительным падежом, экзамен считался проваленным, и на работу тебя не брали.

Все эти особенности способствуют обособлению финского языка, его превращению в предмет национальной гордости, ведь на нем не говорит почти никто, кроме самих финнов. Финский язык сформировал ядро финской национальной идентичности, за которую столько финнов было готово погибнуть в войне против Советского Союза.

Другие составляющие национальной идентичности Финляндии – это ее композиторы, ее архитекторы и дизайнеры, а также бегуны на длинные дистанции. Финский музыкант Ян Сибелиус считается одним из величайших композиторов XX столетия. Финские архитекторы и дизайнеры интерьеров известны во всем мире. (Американцы могут вспомнить арку в Сент-Луисе, аэропорт Даллеса в Вашингтоне и терминал TWA в аэропорту Кеннеди в Нью-Йорке; все перечисленное проектировал архитектор Эеро Сааринен, финн по происхождению.) После Первой мировой войны, когда на карте мира по воле победителей-союзников появилось много новых стран (включая Финляндию), Финляндия прославилась как родина Сибелиуса и самого известного финского рекордсмена, бегуна Пааво Нурми по прозвищу Летучий Финн. На Олимпийских играх 1924 года он выиграл с олимпийским рекордом забег на 1500 метров, через час победил в забеге на 5000 метров, два дня спустя стал первым в беге на 10 000 метров по пересеченной местности, а на следующий день после этого первенствовал на дистанции 3000 метров. Его мировой рекорд в беге на милю держался восемь лет. Даже стали поговаривать, что Нурми и прочие финские бегуны «затащили Финляндию на карту мира». Все эти достижения также способствовали осознанию финнами своей самобытности и национальной идентичности – и укрепляли их решимость сражаться против СССР, вопреки подавляющему превосходству последнего.

* * *

Носители протофинского языка пришли на территорию современной Финляндии в доисторические времена, несколько тысяч лет назад. В исторические времена, то есть с появлением первых письменных сведений о Финляндии около 1100 года нашей эры, на эту территорию притязали Швеция и Россия. Финляндия осталась в основном под контролем Швеции, пока Россия не аннексировала ее в 1809 году. На протяжении большей части XIX столетия русские цари предоставляли Финляндии значительную автономию, там был собственный парламент, собственная администрация, своя валюта, а русский язык населению не навязывали. Но после восшествия на престол Николая II в 1894 году и назначения губернатором жестокого человека по фамилии Бобриков[31] (был убит финном в 1904 году) российское правление стало больше походить на гнет. Потому, когда ближе к окончанию Первой мировой войны в России произошла большевистская революция 1917 года, Финляндия провозгласила независимость.

В стране началась ожесточенная гражданская война, в ходе которой консервативные финны («белофинны»), то есть финские части, обученные в Германии и опиравшиеся на поддержку немецких войск, высадившихся в Финляндии, сражались с финнами-коммунистами («красные финны»), а также против русских войск, что еще дислоцировались на финской территории. Когда белофинны отмечали свою победу в мае 1918 года, они расстреляли около 8000 красных финнов, а еще 20 000 их противников умерли от голода и болезней, что бушевали в концентрационных лагерях. Если считать по проценту населения, погибшего за месяц, гражданская война в Финляндии оставалась наиболее кровопролитным гражданским конфликтом в истории до руандийского геноцида 1994 года. Это кровопролитие могло бы расколоть новое государство, но произошло быстрое примирение, выживших левых полностью восстановили в политических правах, и к 1926 году выходец из левых стал премьер-министром Финляндии. Но воспоминания о гражданской войне внушили финнам страх перед Россией и коммунизмом, что не могло не сказаться на отношениях Финляндии с Советским Союзом.

В 1920-х и 1930-х годах Финляндия продолжала опасаться России, успевшей к тому времени сделаться Союзом Советских Социалистических Республик. Идеологически эти страны были прямой противоположностью друг другу: либеральная капиталистическая демократия в Финляндии противостояла репрессивной коммунистической диктатуре в СССР. Финны помнили, как Россия их угнетала при последнем царе. Они боялись, что Советский Союз будет стремиться вернуть себе Финляндию – например, станет поддерживать финских коммунистов, которые хотят свергнуть законное правительство. Они с беспокойством наблюдали за сталинским террором и параноидальными чистками 1930-х годов. Больше всего финнов тревожило активное строительство аэродромов и железнодорожных линий в малонаселенных районах СССР к востоку от финской границы. Среди железнодорожных веток имелись и те, что вели в направлении Финляндии; они заканчивались в лесах недалеко от границы и явно предназначались, как казалось, для будущего вторжения в Финляндию.

В 1930-х годах Финляндия начала модернизировать армию и укреплять оборону под руководством генерала Маннергейма, который командовал войсками белофиннов в годы гражданской войны. Многие финны добровольно участвовали летом 1939 года в постройке главной линии обороны страны, так называемой линии Маннергейма, на Карельском перешейке, что отделял юго-восточную Финляндию от Ленинграда, ближайшего и второго по величине города СССР. Германия при Гитлере активно перевооружалась и все сильнее расходилась в своей политике с Советским Союзом, а Финляндия пыталась сохранять нейтралитет, игнорировать агрессивность СССР и уповать на то, что с восточной стороны ей ничто не угрожает. Советский Союз, в свою очередь, с подозрением относился к своему буржуазному соседу, который одолел коммунистов в ходе гражданской войны с помощью немецких войск.

У Финляндии имелись веские географические и исторические причины беспокоиться по поводу отношений с СССР, а у Советского Союза были свои веские географические и исторические причины для беспокойства относительно Финляндии. Перед Второй мировой войной советско-финская граница пролегала всего в 30 милях к северу от Ленинграда (см. карту выше). Немецкие войска уже воевали в Финляндии против коммунистов в 1918 году; британские и французские силы уже входили в Финский залив для блокады Ленинграда[32] или нападения на город (до революции и ныне этот город звался и зовется Санкт-Петербургом) в Крымскую войну 1850-х годов; а Франция построила большую крепость в гавани Хельсинки в 1700-х годах, готовясь к нападению на Петербург. В конце 1930-х годов сталинский страх перед гитлеровской Германией усилился, и на это имелись все основания. Коммунисты и нацисты клеймили друг друга в своей пропаганде. Гитлер в автобиографии «Майн кампф» писал, что Германия должна расширяться на восток, то есть на территорию СССР. Сталин видел, как гитлеровская Германия поглотила Австрию в марте 1938 года, захватила Чехословакию в марте 1939 года и начала угрожать Польше. Но Франция, Великобритания и Польша отвергли предложение Сталина вместе выступить на защиту Польши от растущей немецкой угрозы.

В августе 1939 года Финляндию и весь остальной мир ошеломила новость о том, что Гитлер и Сталин внезапно покончили с пропагандистской войной и подписали германо-советский пакт о ненападении, так называемый пакт Молотова – Риббентропа. Финны подозревали (и были правы), что этот пакт содержит секретные соглашения по разделу сфер влияния, причем Германия признает, что Финляндия относится к советской сфере. За подписанием пакта было последовало немецкое вторжение в Польшу, а затем, через несколько недель, СССР оккупировал восточные польские земли. Сталин по понятным причинам хотел отодвинуть советскую границу как можно дальше на запад, чтобы защититься от немецкой угрозы.

В октябре 1939 года Советский Союз, по-прежнему страшась немецкой агрессии, решил перенести большую часть своей западной границы как можно дальше на запад. Опираясь на временное перемирие по пакту Молотова – Риббентропа, СССР выдвинул ультиматумы своим четырем балтийским соседям: так называемым прибалтийским республикам (Литва, Латвия и Эстония), а также Финляндии. От балтийских республик потребовали размещения советских военных баз на их территории и права переброски войск на эти базы. Хотя размещение войск означало фактическую оккупацию, республики были настолько малы, что сочли сопротивление безнадежным. Они согласились на все требования и были аннексированы СССР в июне 1940 года. Ободренный этим успехом, в начале октября 1939 года Советский Союз выставил два требования Финляндии. Во-первых, советско-финскую границу на Карельском перешейке предлагалось отодвинуть дальше от Ленинграда, чтобы обезопасить город от обстрелов и захвата (если бы немецкие войска снова очутились в Финляндии, как уже случилось в 1918 году). Угрозы нападения самой Финляндии на Советский Союз не существовало, но шанс вторжения какой-либо крупной европейской державы через Финляндию выглядел вполне реальным. Во-вторых, СССР потребовал от Финляндии разрешения создать военно-морскую базу на южном побережье страны, недалеко от Хельсинки, и уступить несколько малых островов в Финском заливе.

Тайные переговоры между Финляндией и Советским Союзом продолжались в течение октября и ноября 1939 года. Финны были готовы пойти на некоторые уступки, но не собирались уступать всем требованиям, хотя генерал Маннергейм убеждал финское правительство поддаться давлению: он осознавал слабость финской армии и (как бывший генерал-лейтенант российской царской армии) отлично понимал географические причины советских требований. Впрочем, представители всех политических движений – левые и правые, красные и белые, противники в гражданской войне – единодушно отказались идти на компромисс. Все финские политические партии поддержали эту позицию правительства страны (а в Великобритании, между прочим, в июле 1940 года ведущие политики высказывались за переговоры с Гитлером, чтобы «купить мир»).

Одной из причин единодушия финнов был страх, что истинной целью Сталина является полная оккупация Финляндии. Они опасались, что согласие на сравнительно скромные советские требования обернется для страны необходимостью покорно мириться со все более суровыми условиями. Уступка оборонительной линии на Карельском перешейке облегчила бы Советскому Союзу вторжение в Финляндию по суше, а советская военно-морская база под Хельсинки позволила бы устроить бомбардировки столицы Финляндии с суши и с моря. Финны извлекли урок из участи Чехословакии, которую в 1938 году принудили передать Германии Судетскую область с ее оборонительными сооружениями, вследствие чего Германия беспрепятственно оккупировала всю страну в марте 1939 года.

Второй причиной, по которой финны не пошли на компромисс, было ошибочное убеждение, что Сталин просто блефует и согласится в итоге на меньшее. К слову, Сталин тоже просчитался, полагая, что финны тянут время и стараются выгадать что-то для себя. Он не мог вообразить, что крошечная страна окажется настолько сумасшедшей, чтобы выступить против державы с населением почти в 50 раз больше. Советские военные планы предусматривали захват Хельсинки менее чем через две недели от начала боевых действий. А третья причина отказа финнов пойти на уступки заключалась в их уверенности, что страны, традиционно дружественные Финляндии, встанут на защиту страны. Кроме того, некоторые финские политические лидеры верили, что армия Финляндии сумеет сдерживать советское вторжение минимум полгода, пусть генерал Маннергейм и предупреждал, что это невозможно.

Тридцатого ноября 1939 года Советский Союз напал на Финляндию под предлогом того, что финские артиллерийские снаряды упали на советскую территорию и убили нескольких солдат. (Хрущев позже признавался, что эти снаряды были выпущены из советского оружия по приказу советского генерала, который хотел спровоцировать войну[33].) Началась война, вошедшая в историю как Зимняя. Советские войска перешли в атаку на всем протяжении советско-финской границы, а советские самолеты принялись бомбить Хельсинки и другие финские города. Жертвы среди гражданского населения в первую ночь бомбежек составили 10 % от общего числа гражданских жертв в Финляндии за все пять лет Второй мировой войны. Когда советские войска перешли финскую границу и захватили ближайшую финскую деревню, Сталин немедленно признал финского коммуниста Куусинена главой так называемого «демократического» финского правительства, дабы создать впечатление, что СССР не вторгался в Финляндию, а встал на защиту «настоящего» финского правительства. Создание этого марионеточного правительства окончательно убедило продолжавших сомневаться финнов в том, что Сталин действительно хочет захватить их страну.

* * *

К началу боевых действий 30 ноября 1939 года технические, так сказать, параметры этого абсурдного по несоответствию противников конфликта выглядели следующим образом. Советский Союз имел 170 миллионов человек населения, тогда как население Финляндии составляло 3 700 000 человек. СССР напал на Финляндию всего четырьмя армиями (до 500 000 человек), многие другие части остались в резерве или выполняли иные военные цели. Финляндия мобилизовала все силы, которые насчитывали 120 000 человек в девяти дивизиях. На поддержку пехоты СССР выдвинул тысячи танков, современные боевые самолеты и современную артиллерию; Финляндия почти не имела танков, самолетов и артиллерию, равно как и противотанковых и зенитных орудий. Хуже всего было то, что при наличии хорошего стрелкового оружия и пулеметов, финская армия располагала весьма ограниченным арсеналом боеприпасов; солдатам приказывали экономить патроны и стрелять, только когда противник подойдет вплотную.

Все эти цифры говорили о том, что шансы Финляндии выстоять в схватке нулевые, если Сталин твердо решит добиться своего. Мир уже видел, как быстро Польша, чье население было в 10 раз больше финского, а военная инфраструктура была куда современнее, потерпела поражение за несколько недель, причем немецкие силы уступали советским в численности минимум вдвое. Словом, финны не были настолько безумны, чтобы воображать, будто они в состоянии добиться военной победы. Вместо этого, как объяснил мне финский друг, их целью было «сделать русскую победу такой медленной, мучительной и дорогостоящей, насколько это возможно». В частности, цель Финляндии состояла в том, чтобы сопротивляться так долго, чтобы правительство успело заручиться военной поддержкой дружественных стран, и напугать Сталина объемом военных расходов.

К великому удивлению СССР и остального мира, Финляндия устояла. Советский военный план вторжения по всей длине общей границы предусматривал штурм линии Маннергейма на Карельском перешейке и попытку «разрезать» Финляндию надвое в самом узком месте страны. Против советских танков, что двинулись на линию Маннергейма, финны применяли новое оружие, восполняя дефицит противотанковых пушек так называемым «коктейлем Молотова», то есть бутылками с горючей смесью, которой хватало, чтобы поджечь танк. Еще финские солдаты в окопах пропускали танки мимо себя, а затем заклинивали им гусеницы бревнами. Отдельные сорвиголовы бросались затем к обездвиженным машинам, совали винтовки в стволы пушек и смотровые щели и расстреливали советских танкистов внутри. Не удивительно, что уровень потерь среди противотанковых бригад Финляндии составлял до 70 % личного состава.

Больше всего мировых наблюдателей восхитило то, что финским войскам удалось уничтожить две советские дивизии, которые пытались рассечь Финляндию надвое. Боевые машины и танки с пехотой двигались по нескольким дорогам, ведущим от советской границы в глубь Финляндии. Малочисленные группы финских солдат, на лыжах и в белом камуфляже для маскировки на снегу, сопровождали врага, вынуждали делить силы и уничтожали одно подразделение за другим (см. источник 2.5). Финский ветеран в 1959 году описывал мне тактику, которую он с однополчанами использовал в зимнем лесу. Ночью советские солдаты ставили автомашины длинной колонной вдоль узкой однополосной лесной дороги, а сами собирались вокруг больших костров, чтобы согреться. (Финны, кстати, спасались от холода с помощью крохотных обогревателей в палатках, и снаружи их было не заметить.) На лыжах мой собеседник и его взвод подбирались как можно ближе, на дальность прицельной стрельбы (см. источник 2.6). Затем они взбирались на деревья поблизости с винтовками, выглядывали вражеских офицеров в свете костров, расстреливали их и убегали, оставляя советских солдат без командиров, напуганными и деморализованными.

* * *

Почему финская армия смогла так долго защищаться против превосходившей ее по всем показателям армии СССР? Во-первых, одной из причин является мотивация: финны осознавали, что сражаются за свои семьи, свою страну и ее независимость, были готовы умереть за это. Например, когда советские части наступали по льду замерзшего Финского залива, а им противостояли только малые гарнизоны на островах, финским солдатам объяснили, что спасения ждать не следует, что они должны убить как можно больше «русских», прежде чем погибнут сами, – и они приняли этот бой. Во-вторых, финнам было привычно перемещаться на лыжах по зимнему лесу, и они хорошо знали местность, на которой им выпало сражаться. В-третьих, финские солдаты имели форму, обувь, палатки и снаряжение для боевых действий зимой, а вот у Красной армии не было ничего подобного. Наконец, финская армия, как и израильская армия сегодня, продемонстрировала эффективность в диспропорции к своей численности, поскольку в ней допускалось, что солдаты могут проявлять инициативу и принимать решения самостоятельно, а не просто подчиняются приказам.

Но упорство и временные успехи финской армии всего-навсего отдаляли неизбежное. С ожидаемым таянием зимнего льда и снега по весне СССР должен был наконец материализовать свое превосходство в численности и технике, прорваться через Карельский перешеек и форсировать Финский залив. Финляндии оставалось надеяться на помощь добровольцев и на поставки техники и живой силы из других стран. Что же происходило на этом дипломатическом фронте?

Общее сочувствие маленькой Финляндии, отважно сражавшейся с громадным советским агрессором, побудило 12 000 иностранных добровольцев, в основном из Швеции, влиться в ряды финской армии. Но большинство этих добровольцев еще не закончили обучение к тому времени, когда война завершилась. Некоторые страны присылали военную технику разной степени полезности. Например, один финский ветеран рассказывал мне, что Италия поставила старые артиллерийские орудия времен Первой мировой войны. При выстреле артиллерийское орудие откатывается назад, поэтому его необходимо закрепить на прочном основании. Каждое орудие требует не только наводчика и стрелка, но и корректировщика огня, который занимает позицию перед пушкой, смотрит, куда падает снаряд, и дает указания и поправки для следующего выстрела. По словам того ветерана, эти старые итальянские пушки настолько плохо справлялись с отдачей, что для каждой из них назначали двоих корректировщиков: один отслеживал падение снарядов, а другой располагался позади, чтобы оценивать смещение орудия при стрельбе!

На самом деле единственными странами, на чью помощь Финляндия могла рассчитывать с точки зрения живой силы и снаряжения, были Швеция, Германия, Великобритания, Франция и США. Соседняя Швеция, тесно связанная с Финляндией благодаря долгой общей истории и общей культуре, отказывалась отправлять войска из страха втянуться в войну против СССР. Германия ранее направляла войска на защиту независимости Финляндии и имела давние культурные связи с Финляндией, но теперь Гитлер не желал нарушать условия пакта Молотова – Риббентропа. Соединенные Штаты Америки были далеко, а у президента Рузвельта руки оказались связаны нейтралитетом, следствием десятилетий американской политики изоляционизма.

Получалось, что реальными источниками помощи могли выступить только Великобритания и Франция. Обе страны, пусть и не сразу, согласились направить свои войска в Финляндию. Но они уже находились в состоянии войны с Германией, и эта война занимала все помыслы британского и французского правительств, которые не собирались отвлекаться, назовем это так, на посторонние цели. Германия импортировала большую часть железной руды для своих нужд из нейтральной Швеции. Значительные объемы руды вывозились из Швеции через Норвегию по железной дороге до свободного ото льда норвежского порта Нарвик, и переправлялись по морю в Германию. Англичане и французы стремились установить контроль над шведскими запасами железа и прервать морское сообщение с Нарвиком. Поэтому их предложение направить войска через нейтральные Норвегию и Швецию на помощь Финляндии было не более чем предлогом для достижения истинной цели.

На словах британское и французское правительства пообещали Финляндии прислать десятки тысяч своих солдат, но на деле выяснилось, что большинство сил будет переброшено в Нарвик, на железную дорогу к порту и на шведские месторождения. Лишь крошечная часть этих сил должна была попасть в саму Финляндию. Причем даже это потребовало бы разрешения правительств Норвегии и Швеции, а те, поскольку их страны соблюдали нейтралитет, отказались одобрить данный план.

* * *

В январе 1940 года Советский Союз наконец начал делать выводы из ужасающих потерь и военных поражений декабря. Сталин ликвидировал марионеточное правительство Финляндии во главе с финским коммунистическим вожаком Куусиненом. Это означало, что Сталин больше не отказывается признавать действующее финское правительство, а последнее начало прощупывать почву на предмет мира. Вдобавок СССР прекратил тратить время и силы на попытки рассечь Финляндию надвое и вместо этого собрал немалое количество пехоты, артиллерии и танков на Карельском перешейке, где открытая местность благоприятствовала боевым действиям. Финские солдаты непрерывно сражались на протяжении двух месяцев и изнемогали от усталости, тогда как СССР мог бросить в бой свежие силы из своих огромных запасов. В начале февраля советские части прорвались через линию Маннергейма и заставили финнов отступить на следующую, гораздо менее крепкую линию обороны. Финские генералы, находившиеся под командованием Маннергейма, умоляли его отступить дальше, чтобы воспользоваться преимуществами тыловых позиций, но у Маннергейма были железные нервы: несмотря на тяжелые потери, которые несла финская армия, он отказался отступать, потому что знал – Финляндии необходимо оставить за собой столько территории, сколько получится, к моменту начала неизбежных мирных переговоров.

В конце февраля 1940 года, когда истощенные финны наконец собрались просить о мире, англичане и французы по-прежнему требовали от них держаться. Премьер-министр Франции Даладье в срочной депеше известил, что к концу марта перебросит в Финляндию 50 000 солдат, что 100 бомбардировщиков готовы к вылету и что ему гарантировали «перемещение» этих сил по суше через Норвегию и Швецию. Эта депеша побудила финнов продлить бои еще на неделю, за которую успело погибнуть несколько тысяч человек.

Но затем британцы признали, что предложение Даладье было фальшивкой и откровенным блефом, поскольку ни войска, ни самолеты не готовы, а Норвегия и Швеция по-прежнему не дают разрешения на перемещения союзных контингентов; по сути, французское предложение было сделано только для того, чтобы выразить поддержку финнам и позволить Даладье сохранить лицо. Премьер-министр Финляндии возглавил финскую делегацию, которая отправилась в Москву на мирные переговоры. Одновременно СССР наращивал военное давление на Финляндию, организовав наступление на второй по величине финский город Виипури, столицу провинции Карелия. Эта схватка ознаменовалась многочисленными смертями, отсюда все надгробия, датированные февралем и мартом 1940 года на кладбище Хиетаниеми.

Условия, которые Советский Союз выдвинул в марте 1940 года, были гораздо суровее тех, какие финны отвергли в октябре 1939 года. Теперь от них потребовали всю провинцию Карелия, другую область на севере вдоль советско-финской границы и порт Ханко под Хельсинки в качестве военно-морской базы. Вместо того чтобы остаться в своих домах при советской оккупации, все население Карелии, а это были 10 % населения Финляндии, предпочло эвакуироваться и переселиться в другие области страны. Там им пришлось ютиться в домах местных жителей, и лишь к 1945 году наконец удалось обеспечить беженцев собственным жильем. Что уникально для европейских стран со значительными внутренними перемещениями населения, Финляндия никогда не размещала своих вынужденных переселенцев в лагерях для беженцев. Девятнадцать лет спустя мои финские хозяева вспоминали, сколько времени и сил было потрачено на поиски жилья для этих карелов.

Почему Сталин в марте 1940 года не приказал Красной армии продолжать наступление и оккупировать всю Финляндию? Одна из причин заключалась в том, что ожесточенное сопротивление финнов давало понять: дальнейшее продвижение будет медленным, мучительным и дорогостоящим; а ведь СССР следовало провести реорганизацию и перевооружение своей армии на случай нападения Германии. Слабая эффективность действий Красной армии против крошечной Финляндии стала неприятным сюрпризом для СССР: на каждого убитого финна приходилось около восьми советских солдат. Чем дольше шла война с Финляндией, тем выше становился риск британского и французского вмешательства, что было чревато войной с этими странами и нападением на советские нефтяные месторождения на Кавказе. Некоторые исследователи считают, что из суровых условий мира в марте 1940 года вытекает – финнам действительно следовало принять более мягкие условия, выставленные Сталиным в октябре 1939 года. Впрочем, советские архивы, открытые в 1990-е годы, подтвердили опасения финнов: Советский Союз наверняка воспользовался бы этими более мягкими территориальными претензиями и крахом финской линии обороны в октябре 1939 года, чтобы захватить всю Финляндию, как это было с тремя балтийскими республиками в 1940 году. Яростное сопротивление финнов и их готовность умирать, а также медлительность и издержки войны против Финляндии убедили СССР забыть о планах оккупации всей Финляндии в марте 1940 года.

* * *

После перемирия в марте 1940 года СССР реорганизовал свою армию и аннексировал Прибалтику. Германия оккупировала Норвегию и Данию в апреле 1940 года, а затем разгромила Францию в июне того же года, так что Финляндия лишилась всяких надежд на помощь извне. Потому она вступила в союз с Германией и приступила к модернизации своей армии с использованием немецкого снаряжения.

Гитлер решил напасть на Советский Союз в следующем, 1941 году. В какой-то момент немецкие военные планировщики начали обсуждать с финскими планировщиками «гипотетические» совместные действия против СССР. Финляндия не испытывала симпатий ни к Гитлеру, ни к нацизму, но финны осознали жестокую реальность: они не сумеют остаться в стороне от схватки и соблюсти заранее заявленный нейтралитет в войне между Германией и Советским Союзом. Иначе либо одна, либо сразу обе эти страны решатся оккупировать Финляндию. Горький опыт противостояния СССР в одиночку в Зимней войне вынуждал думать, что повторение чего-то подобного намного хуже заключения союза с нацистской Германией. Это был «наименее ужасный из нескольких очень плохих вариантов», если процитировать биографа Маннергейма Стивена Залогу. Слабая боеготовность Красной армии в Зимней войне убедила всех наблюдателей – не только Финляндию, но и Германию, Великобританию и США, – что война между Германией и СССР закончится победой немцев. Естественно, что финны хотели заодно вернуть себе утраченную провинцию Карелия. 21 июня 1941 года[34] Германия напала на Советский Союз. Финляндия сначала заявила, что будет оставаться нейтральной, но 25 июня советские самолеты разбомбили финские города[35], дав финскому правительству повод заявить, что страна снова воюет с СССР.

Эта вторая война против Советского Союза, сразу после Зимней войны, зовется в Финляндии войной-продолжением. На сей раз Финляндия мобилизовала шестую часть мужского населения в армию и на вспомогательные работы; стоит отметить, что это самый высокий процент мобилизованных среди участников Второй мировой войны. В сопоставлении отсюда следует, что США при тех же исходных условиях должны были бы призвать более 50 000 000 человек. В вооруженные силы брали мужчин в возрасте от 16 до 50 лет, а также некоторое количество женщин в прифронтовых районах. Всех финнов обоих полов, негодных к службе, в возрасте от 15 до 64 лет, обязали трудиться на войну – в промышленности, сельском хозяйстве, на лесозаготовках или на других необходимых работах. Подростки работали на полях и лесопилках – или вступали в отряды противовоздушной обороны.

Поскольку Красная армия была поглощена сражениями с немецкими войсками, финны быстро вернули себе Карелию, но не остановились на этом и двинулись дальше, заняв Советскую Карелию. Впрочем, военные цели Финляндии оставались сугубо локальными, поэтому финны именовали себя не «союзниками» Германии, а воюющими на стороне нацистской Германии. В частности, Финляндия наотрез отказалась выполнить две просьбы, а именно – истребить финских евреев (правда, небольшую группу все-таки передали в руки гестапо) и атаковать Ленинград с севера, поддержав атаки немцев с юга. Это упорство спасло Ленинград, позволило городу продержаться в блокаду и сказалось впоследствии на решении Сталина остановить наступление на Финляндию на границе Карелии (см. ниже)[36].

Тем не менее факт остается фактом: Финляндия воевала на стороне нацистской Германии. Различие между союзником и, так сказать, сотоварищем по войне не имело значения для сторонних наблюдателей, которые не могли оценить всю сложность положения Финляндии. Я рос в США в годы Второй мировой войны и считал Финляндию четвертой державой Оси, после Германии, Италии и Японии. Под давлением Сталина Великобритания объявила войну Финляндии. Но единственной атакой со стороны британцев стал единичный налет бомбардировщиков на финский город Турку, причем британские пилоты нарочно сбросили бомбы в море и не стали разрушать город.

В начале декабря 1941 года финская армия прекратила наступление, и в войне-продолжении между Советским Союзом и Финляндией почти ничего не происходило целых три года. С одной стороны, у Финляндии не было других целей после возвращения Карелии. С другой стороны, Красная армия была слишком занята противостоянием Германии, чтобы перебросить часть сил на финское направление. Когда же СССР сумел изгнать нацистов со своей территории, стало понятно, что теперь появилась возможность уделить внимание Финляндии. В июне 1944 года началось широкое наступление на Карельском перешейке. Советские войска быстро прорвали линию Маннергейма, но, как и в феврале 1941 года, финнам удалось стабилизировать фронт. Советское наступление остановилось, отчасти потому, что Сталин поставил перед своей армией задачу опередить американские и британские силы, подступавшие к Берлину с запада; отчасти же виной были те самые проблемы, с которыми уже пришлось столкнуться в ходе Зимней войны: преодоление сопротивления и партизанская война в финских лесах грозили обойтись слишком дорого. Вдобавок никто не знал, что делать с Финляндией, если и когда Советский Союз ее оккупирует. Потому в 1944 году, как и в 1941-м, финны реализовали практическую цель, которую озвучил мой финский друг: важно не победить СССР на поле боя, а сделать так, чтобы его победа как можно более дорогостоящей, медленной и мучительной. В результате Финляндия оказалась единственной страной континентальной Европы, которая в годы Второй мировой войны избежала вражеской оккупации.

После того как фронт снова стабилизировался в июле 1944 года, лидеры Финляндии вылетели в Москву на переговоры о мире и подписание нового договора. На сей раз советские территориальные требования почти не отличались от требований 1941 года. СССР забрал себе финскую Карелию и военно-морскую базу на южном побережье Финляндии. Дополнительно были присвоены финский порт на Северном Ледовитом океане и никелевые рудники[37]. Финляндии пришлось согласиться на высылку 200 000 немецких военнослужащих, дислоцированных в стране, во избежание появления советских войск на своей территории. На вывод частей ушло много месяцев, а отступавшие немцы уничтожили практически все ценное в финской провинции Лапландия. Когда я побывал в Финляндии в 1959 году, мои финские хозяева еще сетовали на то, что бывшие союзники бессовестно разграбили Лапландию.

Общие потери Финляндии в ходе Зимней войны и войны-продолжения составили около 100 000 человек убитыми. Как я уже писал, пропорционально численности населения это все равно, что погибли бы 9 000 000 американцев. Еще 94 000 финнов получили различные увечья, 30 000 финских женщин овдовели, 55 000 финских детей остались сиротами, 615 000 финнов лишились своих домов. Продолжая сравнение с Америкой: как если бы война изувечила 8 000 000 американцев, 2 500 000 американских женщин овдовели, 500 000 американских детей осиротели, а 50 000 000 американцев потеряли кров. Кроме того, в ходе одной из наиболее массовых детских эвакуаций в истории 80 000 финских детей вывезли из страны (в основном в Швецию), и это имело длительные травматические последствия, ощущаемые и в следующем поколении (см. источник 2.7). Сегодня для дочерей тех финских матерей, которых эвакуировали в детстве, вероятность попасть в психиатрические клиники вдвойне выше, чем у дочерей тех, кого не вывозили. СССР понес намного более тяжелые боевые потери против Финляндии: по оценкам, приблизительно полмиллиона погибших и четверть миллиона раненых. Сюда включены и те 5000 советских солдат, которые угодили в финский плен, после заключения перемирия были переданы советской стороне – и сразу расстреляны за проявление страха перед врагом[38].

Договор о перемирии требовал от Финляндии «сотрудничать с Союзными силами в задержании лиц, обвиняемых в военных преступлениях». В толковании союзниками «финских военных преступлений» виновниками признавались лидеры правительства Финляндии в годы войны против СССР. Если бы Финляндия не стала преследовать собственных руководителей, СССР вмешался бы и вынес им суровые приговоры, вплоть до расстрела. Поэтому финнам пришлось сделать то, что в иных обстоятельствах посчитали бы позором: закон обратной силы объявил лидеров страны, защищавших Финляндию, в проведении «необдуманной» политики, которая была вполне законной и которую широко поддерживало население. Финский суд приговорил к тюремному заключению военного президента Финляндии Рюти, премьер-министров военных лет Рангелла и Линкомиеса[39], министра иностранных дел, четырех других министров, а также посла Финляндии в Берлине. Когда эти люди отбыли наказание в комфортабельных финских тюрьмах, большинство из них переизбрали или назначили на высокие государственные должности.

Мирный договор обязывал Финляндию выплатить СССР немалые репарации – 300 000 000 долларов в течение шести лет. Даже когда СССР увеличил этот срок до восьми лет и сократил сумму до 226 000 000 долларов, это казалось непосильным бременем для крошечной, преимущественно сельскохозяйственной финской экономики. Как ни парадоксально, эти репарации оказались экономическим стимулом, побудили Финляндию развивать тяжелую промышленность, строить корабли и заводы. (Можно сказать, что репарации как бы воплотили значение китайского слова «вэй-цзи», то есть «кризис», которое состоит из двух иероглифов: «вэй» означает «опасность», а «цзи» – «возможность».) Индустриализация способствовала экономическому развитию Финляндии, причем до такой степени, что Финляндия из бедной сельскохозяйственной страны сделалась современной индустриальной (а теперь и высокотехнологичной) страной.

Помимо выплаты репараций, Финляндии пришлось согласиться на активную торговлю с Советским Союзом (до 20 % от общего объема финской торговли). СССР поставлял в Финляндию прежде всего нефть. Это оказалось большим подспорьем для Финляндии, поскольку ее миновала присущая остальному Западу зависимость от ближневосточной нефти. Но в рамках торгового соглашения Финляндия также была вынуждена импортировать низкокачественные советские промышленные товары – локомотивы, оборудование для атомных электростанций и автомобили, хотя все это можно было бы дешевле (и с гораздо более высоким качеством) приобрести у Запада. Финны вымещали досаду в черном юморе, как и с теми устаревшими итальянскими пушками, о которых говорилось выше. Например, в 1959 году я видел у многих финнов советские автомобили марки «Москвич», которые часто ломались. Многие европейские и американские автомобили могли похвастаться раздвижными крышами, которые можно было раскрыть, чтобы наслаждаться лучами солнца во время езды. Среди финнов тогда ходила шутка, новая модель «Москвича» будет с раздвижной крышей и раздвижным полом. Вопрос: в чем достоинство такого пола? Ответ: всякий раз, когда ваш «Москвич» сломается, а это бывало часто, вы раздвигаете пол, ставите ноги на землю и толкаете машину вперед!

* * *

Финны называют 1945–1948 годы «годами опасности». В ретроспективе мы можем сказать, что Финляндия уцелела, но в те годы столь счастливый результат казался маловероятным. Главной опасностью виделась коммунистическая агрессия посредством внутренней подрывной деятельности, вдохновляемой и поддерживаемой Советским Союзом. Как ни парадоксально для демократической страны, которая боролась за выживание, Коммунистическая партия Финляндии и ее союзники завоевали четверть мест в парламенте на мартовских свободных выборах 1945 года и попытались подчинить себе полицию. СССР к тому времени уже оккупировал Восточную Германию, готовил коммунистические перевороты в четырех странах Восточной Европы (Польша, Венгрия, Болгария и Румыния), организовал успешный путч в Чехословакии и оказывал поддержку греческим партизанам[40]. Станет ли Финляндия следующей жертвой? Репарации Советскому Союзу легли тяжелым бременем на преимущественно сельскохозяйственную, еще не успевшую индустриализироваться финскую экономику. Война разрушила инфраструктуру: фермы опустели, производственные мощности пришли в упадок, две трети финского флота оказались уничтожены, изношенные грузовики не имели запчастей и ездили на дровах вместо бензина. Сотни тысяч вынужденных переселенцев из Карелии, инвалиды, сироты и вдовы нуждались в жилье, деньгах и опеке со стороны тех финских семей, которые пострадали меньше. Десятки тысяч финских детей, ранее эвакуированных в Швецию, возвращались с душевными травмами, забыв родной язык и почти забыв своих родителей за годы пребывания в изгнании.

В эти «годы опасности» Финляндия разработала новую послевоенную политику для предотвращения советской агрессии. Эта политика стала известна как «линия Паасикиви – Кекконена», по именам двух президентов Финляндии, которые сформулировали ее, олицетворяли эту политику и тщательно ее реализовывали на протяжении 35 лет (годы правления Юхо Паасикиви: 1946–1956; годы правления Урхо Кекконена: 1956–1981). «Линия Паасикиви – Кекконена» категорически отвергала катастрофическое для Финляндии 1930-х годов стремление игнорировать Россию. Паасикиви и Кекконен усвоили горький урок. Для них было очевидно, пускай и больно, что Финляндия остается маленькой и слабой; что от Запада не приходится ждать никакой реальной помощи; что нужно постоянно учитывать близость с СССР, вести переговоры с советскими правительственными чиновниками всех уровней и добиваться доверия восточного соседа, показывая, что Финляндия держит слово и выполняет все договоренности. А доверие со стороны СССР требовало политических маневров и отказа от доли экономической независимости и доли свободы слова, то есть от того, что любая сильная демократия, которой ничто не угрожает, считает своими неотъемлемыми правами.

Паасикиви и Кекконен хорошо знали Советский Союз и его народ – тот же Паасикиви участвовал в октябрьских (1939) и мартовских (1940), а также в сентябрьских (1944) переговорах, а также исполнял обязанности посла Финляндии в Москве. Паасикиви пришел к выводу, что Сталин в отношениях с Финляндией руководствовался не идеологией, а стратегическими и геополитическими соображениями. Скажем, СССР требовалось защитить свой второй по величине город (Ленинград / Санкт-Петербург) от новых возможных нападений с суши или с моря, как это уже случалось ранее. Чувствуй себя Советский Союз в безопасности на этом фронте, Финляндии тоже ничего бы не грозило. Зато Финляндия никогда не будет в безопасности, если СССР ощущает угрозу. Словом, конфликт в любой точке земного шара может побудить Советский Союз к агрессии и заставит его снова присматриваться к Финляндии, поэтому Финляндия должна активно бороться за мир. Паасикиви, а затем Кекконен настолько преуспели в налаживании доверительных отношений со Сталиным, Хрущевым и Брежневым, что, когда Сталина однажды спросили, почему он не пытается привести коммунистическую партию к власти в Финляндии, как это произошло в странах Восточной Европы, тот ответил: «Когда есть Паасикиви, зачем мне финская компартия?»

Вот как президент Кекконен объяснял их с Паасикиви политику – цитирую по автобиографии: «Основная задача финской внешней политики – обеспечить существование нашего государства с учетом интересов, которые доминируют в геополитическом окружении Финляндии… [Финская внешняя политика ориентируется на] превентивную дипломатию. Задача такой дипломатии заключается в том, чтобы улавливать надвигающуюся опасность прежде, чем та окажется слишком близко, и принимать меры, которые помогут избежать этой опасности, желательно, таким способом, чтобы как можно меньше людей заметили наши усилия… Для небольшого государства, которое не питает иллюзий относительно своего положения и знает, что чаша весов может качнуться в любую сторону, жизненно важно уметь вовремя сформировать правильное представление о силе факторов, от которых зависит будущее военно-политическое развитие… Государство должно полагаться исключительно на себя. Годы войны заставили нас усвоить тяжелый урок в этом отношении… Опыт также подсказывает, что маленькая страна не может себе позволить испытывать смешанные чувства, будь то симпатия или антипатия, и руководствоваться ими в своих внешнеполитических решениях. Реалистичная внешняя политика должна опираться на осознание ключевых факторов международной политики, то есть национальных интересов и отношений между государствами».

Конкретные выгоды от соблюдения «линии Паасикиви – Кекконена» для Финляндии заключались в том, как Советский Союз (а сегодня Россия) обращался с Финляндией последние 70 лет. Советы больше не вторгались в Финляндию. Они не пытались захватить власть в Финляндии через местную коммунистическую партию, пока эта партия существовала. Они увеличили сроки выплаты военных репараций и уменьшили их сумму. В 1955 году СССР эвакуировал свою военно-морскую базу и вывел артиллерию с финского побережья Порккала, в 10 милях от Хельсинки. Никто не возражал против наращивания Финляндией торговли с Западом и сокращения товарооборота с СССР, против участия Финляндии в ЕЭС (Европейском экономическом сообществе) и вступления ЕАСТ (Европейская ассоциация свободной торговли). Причем Советский Союз вполне мог вмешаться в происходящее и запретить реализацию многих инициатив. Но СССР никогда не повел бы себя так, как случилось в реальности, не доверяй он новой Финляндии и ее лидерам.

* * *

В международных отношениях Финляндия постоянно балансировала, так сказать, на канате, развивая сотрудничество с Западом и одновременно стараясь сохранить доверие СССР. Чтобы заручиться этим доверием, сразу после войны-продолжения в 1944 году она стала своевременно и аккуратно выполнять все условия перемирия и последующего мирного договора. Упомяну высылку немецких войск со своей территории, уголовные процессы против собственных военных лидеров, легализацию Коммунистической партии Финляндии и включение последней в политический истеблишмент, дабы коммунистам не вздумалось захватить власть силой, а также пунктуальные выплаты военных репараций, для чего, кстати, кое-кому из финнов пришлось расстаться со своими драгоценностями и золотыми кольцами.

Расширяя сотрудничество с Западом, Финляндия прилагала немалые усилия к тому, чтобы успокоить СССР, который не переставал подозревать, что его сосед рано или поздно экономически интегрируется с остальной Европой. Например, Финляндия сочла благоразумным отказаться от предложенной США и крайне необходимой ей помощи по плану Маршалла. Подписывая соглашения об участии в западноевропейских ассоциациях ЕЭС и ЕАСТ, Финляндия при этом заключала контракты и с восточноевропейскими коммунистическими странами, гарантировала СССР статус основного торгового партнера и обещала ему те же преференции, которые полагались ее партнерам по ЕЭС.

Западные страны постепенно становились основными торговыми контрагентами Финляндии, но страна также сделалась вторым ключевым торговым партнером СССР на Западе (первым была Западная Германия). Контейнерные перевозки через территорию Финляндии были основным маршрутом ввоза западных товаров в СССР. Собственный экспорт Финляндии в Советский Союз охватывал корабли, ледоколы, товары массового потребления и строительные материалы для возведения больниц, отелей и промышленных городов. Для СССР Финляндия стала основным источником западных технологий – и главным окном на запад. В результате Советский Союз больше не испытывал стремления покорить Финляндию, поскольку она была гораздо ценнее как независимая страна, сотрудничающая с Западом, чем если бы ее оккупировали и превратили в очередного коммунистического сателлита.

Поскольку советские лидеры доверяли президентам Паасикиви и Кекконену, Финляндия решила не переизбирать своих руководителей, как принято в демократическом обществе, и позволила этим двоим занимать верховный пост на протяжении в общей сложности 35 лет. Паасикиви являлся президентом на протяжении 10 лет и ушел в отставку незадолго до кончины (в возрасте 86 лет), а его преемник Кекконен занимал пост 25 лет, пока слабеющее здоровье не вынудило его уйти на покой в возрасте 81 года. Когда Кекконен встречался с Брежневым в 1973 году, в разгар переговоров Финляндии с ЕЭС, он постарался развеять советскую озабоченность: дал Брежневу личное слово, что отношения с ЕЭС никак не скажутся на отношениях Финляндии с Россией. Финский парламент затем даровал Кекконену полномочия для выполнения этого обещания, приняв в срочном порядке закон о продлении срока нахождения у власти еще на четыре года; тем самым перенесли президентские выборы, намеченные на 1974 год.

Правительство Финляндии и финская пресса избегали критиковать Советский Союз и практиковали добровольную самоцензуру, чего обычно не встретишь в демократических странах. Например, когда другие страны осудили советское вторжение в Венгрию и Чехословакию, а также ввод войск в Афганистан, финское правительство и финская пресса промолчали. Финское издательство отменило публикацию труда Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ» из опасения оскорбить СССР. Когда финская газета в 1971 году все-таки ущемила советскую гордость, написав, что балтийские республики были оккупированы СССР накануне Второй мировой войны, советская пресса назвала это заявление (вполне правдивое) попыткой мировой буржуазии разрушить добрососедские отношения между Финляндией и Советским Союзом, а советский министр иностранных дел предупредил Финляндию, что СССР ожидает от правительства Финляндии недопущения подобных инцидентов в будущем. Финское правительство в ответ призвало свои СМИ «проявлять больше «ответственности», то есть не пропускать в печать такие потенциально взрывоопасные высказывания.

Балансирование на канате позволило Финляндии сохранять независимость и развивать экономику. Здесь крошечной стране вновь пришлось учитывать суровую реальность: нынешним 6 миллионам финнов никак не добиться таких экономических успехов, какие по плечу 90 миллионам немцев или 330 миллионам американцев. Значит, Финляндия никогда не преуспеет там, где экономика предусматривает низкое качество жизни и возможность нанимать работников задешево, что было характерно для ряда стран, искавших доходы за пределами Европы и Северной Америки. По мировым стандартам Финляндия обречена на малое число работников, которые всегда будут ожидать высокой заработной платы. Следовательно, нужно эффективно использовать доступную рабочую силу и развивать те отрасли, которые сулят высокую прибыль.

Для продуктивного использования населения страны систему образования Финляндии перенацелили на качественное обучение всех граждан, в отличие от США, где ныне немногих обучают хорошо, а большинство – гораздо хуже. В Финляндии множество общедоступных и высококачественных государственных школ, но всего несколько частных. Богатых американцев наверняка удивит, что даже эти редкие финские частные школы получают от правительства финансирование, аналогичное финансированию государственных школ, и не имеют права увеличивать свои фонды за счет платы за обучение или привлечения сторонних средств! В США школьные учителя обладают низким социальным статусом и за эту работу берутся преимущественно не слишком успевавшие в колледжах студенты, а финские школьные учителя проходят весьма строгий процесс отбора и их набирают среди самых талантливых выпускников университетов, их социальный статус даже выше, чем у университетских преподавателей, им хорошо платят, они получают ученые степени и во многом автономны в выборе методов преподавания. Как следствие, финские школьники занимают верхние строчки мировых рейтингов по грамотности, математике и умению решать задачи. Финляндия также активно вовлекает женщин в общественную жизнь: она вторая в мире (после Новой Зеландии) предоставила женщинам право голоса, а впоследствии женщина даже занимала пост президента страны. Еще Финляндия сумела повысить престиж полицейской службы, что тоже удивительно для американцев: финским полицейским положено проходить обучение в университете, им доверяют 96 % населения и они почти никогда не хватаются за оружие. В прошлом году полиция Финляндии сделала всего шесть выстрелов, пять из них были предупредительными: это меньше еженедельной полицейской «нормы» в моем Лос-Анджелесе.

Сосредоточенность на образовании позволила получить эффективную рабочую силу. В Финляндии самый высокий в мире процент инженеров среди населения. Страна является мировым лидером в области технологий. Экспорт обеспечивает почти половину ВВП (валового внутреннего продукта), а основными экспортными статьями сегодня считаются высокие технологии (в машиностроении и товарах массового производства), а не древесина и прочие традиционные дары леса, как было до Второй мировой войны. Финляндия также стала мировым лидером в разработке новых технологий природопользования, будь то добыча энергии, использование удобрений, изготовление текстильных волокон на замену шерсти и меди – или даже изготовление гитар. Она направляет государственные и частные инвестиции на научные исследования и разработки (до 3,5 % от ВВП, почти вдвое выше уровня расходов других стран ЕС); если приплюсовать сюда проценты ВВП на образование, мы получим показатели, близкие к наиболее высоким в мире. Стабильное развитие образования и постоянные инвестиции в исследования и разработки привели к тому, что за полвека Финляндия превратилась из бедной страны в одну из богатейших в мире. Средний доход на душу населения в Финляндии в настоящее время равен доходу Франции, Германии и Великобритании, а ведь во всех перечисленных странах населения в 10 раз больше, чем в Финляндии, и все они разбогатели уже давно.

* * *

Когда я побывал в Финляндии в 1959 году, почти ничего не зная об истории двух ее войн с Советским Союзом, то расспрашивал своих финских хозяев, почему Финляндия так активно взаимодействует с СССР, импортирует автомобили «Москвич», несмотря на их качество, и так опасается возможности советской агрессии. Я утверждал, что Соединенные Штаты Америки, конечно же, выступят на защиту Финляндии, если СССР вздумается на нее напасть. В ретроспективе я понимаю, что попросту не мог высказать ничего более жестокого, глупого и бестактного по отношению к финнам. Финляндии есть что вспомнить на сей счет, ведь, когда СССР на самом деле напал на нее в 1939 году, не помогли ни США, ни Швеция, ни Германия, ни Великобритания, ни Франция. Финляндия хорошо усвоила на собственном опыте, что ее выживание и независимость зависят от нее самой – и что Финляндия окажется в безопасности, только если Советский Союз не будет ощущать угрозу и станет доверять своему соседу.

Мое невежество разделяли многие представители Запада. Нам бы следовало задуматься, но вместо этого мы изобрели для финской политики уничижительный термин «финляндизация». Вот определение, данное газетой «Нью-Йорк таймс» в 1979 году: «Прискорбно то состояние дел, когда маленький и слабый сосед благоговеет перед могуществом и политической агрессивностью тоталитарной сверхдержавы и допускает позорные уступки, жертвуя своим суверенитетом». Те, кто осуждает «финляндизацию», считают политику Финляндия трусливой.

Многие действия Финляндии действительно приводят в ужас западноевропейских и американских наблюдателей. Допустим, в США или Германии никогда не могло бы случиться такого, что президентские выборы отложили, что кандидат в президенты отозвал бы свою кандидатуру, что издатель отказался публиковать книгу, что пресса добровольно согласилась на самоцензуру, дабы не ущемлять соседскую гордость. Со стороны кажется, что подобные действия несовместимы с демократическими правами.

Но щепетильность и гордыня соседей – это вечная проблема каждой страны. Снова позволю себе процитировать президента Кекконена: «Независимость, как правило, не является абсолютной… Не было в истории такого государства, которому не пришлось бы рано или поздно подчиниться исторической неизбежности». Имеются очевидные и веские причины того, почему Финляндия вынуждена идти на уступки этой исторической неизбежности чаще, нежели США или Германия: крохотная Финляндия граничит с Россией, а США и Германия – нет. Что, по мнению критиков, осуждающих политику «финляндизации», должна была делать страна? Рисковать очередным вторжением, не обращая внимания на чувства соседа?

Отчасти страх, скрывающийся за критикой посторонними политики «финляндизации», объяснялся тревогами по поводу того, что коммунистический Советский Союз может «заманить» прочие страны в свои, так сказать, объятия. Но другие страны Западной Европы, не говоря уже о США, находятся в совершенно иной геополитической ситуации, им не приходилось и не приходится иметь дело с геополитическими проблемами Финляндии. Тот же Кекконен так охарактеризовал политику своей страны: «Финляндизация не предназначена для экспорта».

На мой взгляд, внешняя политика Финляндии по отношению к Советскому Союзу была по-византийски сложной по необходимости. Конечным ее результатом стало то, что и через 70 лет после завершения Второй мировой войны Финляндия нисколько не приблизилась к статусу советского или, если делать поправку на сегодняшний день, российского сателлита. Вместо этого она уверенно наращивает сотрудничество с Западом и поддерживает хорошие отношения с Россией. Разумеется, финны помнят, что жизнь непредсказуема, поэтому военная служба по призыву по-прежнему является обязательной для финских мужчин (и добровольной для женщин). Обучение длится около года и ведется тщательно, ибо Финляндия ожидает от своих солдат умения сражаться по-настоящему. После года обучения финнов вызывают на военные сборы резервистов каждые несколько лет вплоть до 30–35 лет (или даже позже). Резервисты составляют 15 % населения Финляндии – в пересчете на численность населения США это было бы 50 миллионов человек.

* * *

Давайте теперь рассмотрим, в свете недавней истории Финляндии, ту дюжину факторов, которые связаны с исходами общенациональных кризисов (см. Таблицу 1.2), по аналогии с факторами, имеющими отношение к индивидуальным кризисам (см. Таблицу 1.1). Среди этих факторов семь оказались благоприятными, один изначально был негативным, но впоследствии изменил полярность, а три отсутствовали, что мешало Финляндии решить ее фундаментальную проблему, то есть справиться с угрозой, исходящей от могущественного соседа.

Семь факторов, связанных с разрешением кризиса и проявившихся в действиях Финляндии, таковы: принятие ответственности (фактор № 2), «возведение забора» (№ 3), сильная национальная идентичность (№ 6), честная самооценка (№ 7), память о неудачах (№ 9), гибкость (№ 10) и общенациональные базовые ценности (№ 11). Начнем с того, что среди государств, обсуждаемых в данной книге, Финляндия является ярчайшим примером принятия ответственности и честной ультрареалистичной самооценки. Последняя оказалась особенно болезненной, ведь войны с СССР погубили, заставили овдоветь, сделали сиротами и оставили без крова большую часть населения Финляндии. Финнам пришлось постараться, чтобы избежать попадания в ловушку жалости и обид, способную парализовать их отношения с СССР. Но они в конце концов приняли реальность: Финляндия – крохотная страна, у нее длинная граница с Советским Союзом, ей не стоит рассчитывать на эффективную поддержку союзников, ответственность за выживание лежит целиком на ней самой, она достаточно сильна, чтобы сопротивляться СССР хотя бы некоторое время и нанести агрессору ощутимый урон, однако ей ни за что не победить соседа раз и навсегда. Финны усвоили свои ошибки предвоенной внешней политики. Они осознали, что единственный способ сохранить политическую независимость заключается в доверии СССР, пускай ради этого придется пожертвовать толикой экономической независимости и свободы слова.

Финляндия хорошо иллюстрирует тезисы о выборочных изменениях и «возведении забора» (фактор № 3). Реагируя на действия СССР после 1944 года, Финляндия отказалась от своей прежней политики, состоявшей в стремлении игнорировать происходящее в Советском Союзе. Она стала проводить новую политику экономического сотрудничества и свободных политических дискуссий с СССР. Но эти перемены были весьма выборочными, поскольку Финляндия оставалась свободной политически либеральной социал-демократией. Такое сосуществование двух, казалось бы, противоположных идентичностей, измененной и прежней, озадачивало и злило многих сторонних наблюдателей, которые придумали уничижительный термин «финляндизация», подразумевал, что Финляндия могла и должна была поступить иначе.

Финляндия демонстрирует исключительно сильную национальную идентичность (фактор № 6), причем в той степени, какой человек, незнакомый с историей Финляндии, вряд ли будет ожидать от крошечной страны, которая в остальном выглядит типично скандинавской. Национальная идентичность и вера Финляндии в свою уникальность опираются на ее прекрасный, но уникально сложный язык, который мало кто пытается изучать; на устную эпическую поэзию, порожденную этим языком («Калевала»); на многовековую историю автономии в царской России, когда у Финляндии имелись собственные администрация, валюта и парламент. Дополнительный вклад в национальную идентичность Финляндии внесли получившие всемирное признание музыканты, спортсмены, архитекторы и дизайнеры. Сегодня финская национальная идентичность также подкрепляется гордостью за свои военные достижения в период Зимней войны. Финны вспоминают о Второй мировой войне именно с гордостью, чего не скажешь о гражданах любой другой страны, за исключением Великобритании[41]. Празднование 100-летия независимости Финляндии в 2017 году подчеркивало, среди прочего, успехи страны в годы Второй мировой войны – ничуть не меньше, чем само обретение независимости в 1917 году. Проводя параллель с Америкой: мы могли бы праздновать наш день независимости 4 июля как день победы во Второй мировой войне, а не день принятия декларации независимости в 1776 году.

Финляндия демонстрирует готовность терпеть первоначальные неудачи и продолжать экспериментировать с поиском выходов из кризиса до обнаружения эффективного решения (фактор № 9). Когда СССР предъявил Финляндии ультиматум в октябре 1939 года, финны не стали предлагать своему соседу экономическое и политическое сотрудничество, к которому впоследствии пришли. Даже сделай тогда Финляндия такое встречное предложение, Сталин наверняка его бы не принял; понадобилось яростное сопротивление в Зимней войне, чтобы он счел за лучшее сохранить независимость Финляндии. А с 1944 года, когда Финляндия признала провал собственной довоенной политики игнорирования СССР и стремления к военному решению, страна приступила к долгим, едва ли не бесконечным и непрерывным экспериментам, дабы определить, какая степень экономической и политической независимости ей доступна и что нужно совершить, чтобы удовлетворить Советский Союз.

Финляндия также демонстрирует гибкость, порожденную необходимостью (фактор № 10). Чтобы развеять советские опасения, Финляндия сделала нечто, немыслимое для любой другой демократии: она осудила и заключила в тюрьму собственных лидеров военного времени; ее парламент принял постановление об отсрочке выборов президента, а основной кандидат на этот пост снял свою кандидатуру; финское правительство призвало прессу прибегать к самоцензуре, чтобы ненароком не обидеть СССР. Другие демократии посчитали эти действия позорными. Но для Финляндии это было именно проявление гибкости мышления: она согласилась пожертвовать «священными» демократическими принципами в той мере, какая требовалась для сохранения политической независимости, «святейшего», если угодно, среди всех принципов. Процитирую биографию Маннергейма: финны преуспели в выборе «наименее ужасного из нескольких очень скверных вариантов».

История Финляндии показывает, как важно верить в базовые ценности, не подлежащие обсуждению (фактор № 11): речь о независимости и свободе от оккупации. Финны были готовы сражаться за эти ценности, хотя и рисковали массовой гибелью населения. К счастью для них, они выжили и сохранили независимость. Увы, универсального правильного ответа здесь нет и, наверное, быть не может. Поляки в 1939 году, югославы в 1941-м, венгры в 1956 году тоже отвергли, соответственно, немецкие (дважды) и советские требования и пытались отстоять независимость, но исход оказался не слишком удачным: все три страны подверглись оккупации и страдали под жестоким игом. Наоборот, Чехословакия в 1938 году, Эстония, Латвия и Литва в 1939-м и Япония в августе 1945 года приняли, соответственно, немецкий, советский и американский ультиматумы, посчитав текущую ситуацию безнадежной для себя в военном отношении. В ретроспективе можно предполагать, что положение Чехословакии и Эстонии не выглядело совсем безнадежным, но что было, то было.

Тем фактором, который первоначально мешал Финляндии, а затем способствовал преодолению кризиса, являлось отсутствие общенационального признания кризиса, постепенно переросшее в консенсус (фактор № 1). На протяжении 1930-х годов Финляндия в значительной степени игнорировала признаки надвигающегося кризиса в отношениях с СССР, а в 1939 году посчитала, что сталинский ультиматум отчасти представляет собой блеф. Но с 1944 года все сходились во мнении («линия Паасикиви – Кекконена»), что финскому правительству следует как можно чаще общаться с советскими политическими лидерами и научиться воспринимать мир с советской точки зрения.

К числу факторов, благоприятствующих урегулированию кризисов, но недоступных Финляндии, вследствие чего ей приходилось как-то компенсировать этот дефицит, относятся: поддержка со стороны союзников (фактор № 4), образцы для подражания (фактор № 5) и свобода от геополитических ограничений (фактор № 12). Ни одна из стран, обсуждаемых в этой книге, не пострадала от бездействия союзников сильнее, чем Финляндия: все ее традиционные и потенциальные друзья отказались предоставить ей существенную помощь, на которую она рассчитывала в Зимней войне. (Да, Швеция направила группу из 8000 добровольцев и приняла у себя финских детей-беженцев, а Германия вмешалась, скажем так, оказав существенную военную и экономическую поддержку в годы войны-продолжения.) Финляндия не имела перед собой образца слабой страны, которая сумела противостоять советским или нацистским требованиям: почти все прочие европейские страны либо приняли эти требования и лишились независимости (как Прибалтика), либо отказались и были разгромлены (как Польша и Югославия), либо обладали убедительной военной мощью (единственный пример – Великобритания), либо сохранили независимость благодаря уступкам, куда менее значительным, нежели требования СССР (Швейцария и Швеция в отношениях с нацистской Германией). При этом никакая другая страна не в состоянии воспользоваться образцом Финляндии в проведении политики балансирования на канате («Финляндизация не для экспорта»). Свобода выбора Финляндии была сильно ограничена геополитическим условием – протяженной сухопутной границей с могучим восточным соседом; только после Второй мировой войны разделенная Германия оказалась в схожем положении, когда более могущественные страны ограничивают твою свободу действий.

Среди факторов, относящихся к общенациональным кризисам и нехарактерных для кризисов индивидуальных, два заслуживают отдельного обсуждения применительно к Финляндии: роль лидеров и примирение после конфликта. Финляндии действительно повезло иметь квалифицированное военное и политическое руководство в годы Второй мировая войны и позже. Генерал Маннергейм, опытный военачальник, мастерски распределял скудные ресурсы, верно оценивал опасность советской угрозы на разных фронтах, сохранял хладнокровие и мыслил ясно в самых напряженных ситуациях и пользовался доверием солдат и офицеров. Премьер-министр Финляндии, а затем президент Юхо Паасикиви и его преемник Урхо Кекконен свободно говорили по-русски, умело вели переговоры со Сталиным с позиции слабости, сумели завоевать и сохранить доверие Сталина, несмотря на его паранойю, и убедить СССР, что независимая Финляндия будет полезнее оккупированной. (Вообразите себя на месте Паасикиви в сентябре 1944 года, когда он вылетел в Москву, чтобы встретиться со Сталиным на мирных переговорах об окончании войны-продолжения. Ведь ему уже доводилось бывать в Москве на мирных переговорах в марте 1940 года, а затем Финляндия нарушила условия этого соглашения, встала на сторону Германии и вернула себе Карелию летом 1941 года. Что бы вы сказали Сталину в 1944 году? «Знаете, вы можете мне поверить на этот раз»?) Но влияние Маннергейма, Паасикиви и Кекконена не следует преувеличивать, ибо их цели и стратегии были схожи с целями и стратегиями прочих ведущих финских генералов и политиков; просто эти трое выказали исключительные навыки в своем деле.

Другим фактором, важным для общенациональных кризисов, является примирение после жестокого внутреннего конфликта или гражданской войны. В Финляндии после гражданской войны 1918 года все произошло намного быстрее и полнее, чем в Чили после военной диктатуры Пиночета (см. главу 4), а вот индонезийцы до сих пор не могут обрести общенациональное согласие после спровоцированного армией геноцида 1965 года (см. главу 5). Отчасти объяснение заключается в национальной специфике, конкретно в том, до какой степени армия сохраняет свое влияние и продолжает угрожать бывшим противникам. В Индонезии армия осталась у власти после 1965 года, да и в Чили она олицетворяла собой угрозу даже после ухода Пиночета с поста президента, но финская армия стала играть менее заметную роль после гражданской войны. Отчасти же объяснение кроется в финском ощущении своей уникальности, разделяемом всеми финнами, равно победителями и побежденными: они привержены равенству, единственные на свете говорят на финском языке как на родном, читают «Калевалу» и являются соотечественниками Яна Сибелиуса и Пааво Нурми.

Финляндия выступает первым из двух примеров страны, очутившейся в кризисе вследствие внезапного внешнего шока. В следующей главе, посвященной Японии, мы обсудим другую страну с сильной национальной идентичностью и особым языком, гораздо более отличную от Европы, чем Финляндия, еще более решительно осуществлявшую выборочные изменения и проявлявшую схожий реализм в оценках, но в иной геополитической ситуации, которая позволила Японии реализовывать свою долгосрочную стратегию более уверенно, чем получилось у Финляндии.

Глава 3. Происхождение современной Японии

Мои японские контакты. – Япония до 1853 года. – Комодор Перри. – С 1853 по 1868 год. – Эпоха Мэйдзи. – Реформы Мэйдзи. – «Вестернизация». – Заморская экспансия. – Кризисные рамки. – Вопросы

В отличие от других стран, обсуждаемых в настоящей книге, я не говорю на основном языке Японии, не жил в этой стране в течение длительного времени – и побывал там впервые всего два десятилетия назад. Впрочем, у меня оказалось достаточно возможностей узнать обо всем опосредованно – и о выборочных изменениях в Японии, и о присущем этой стране сегодня сочетании европейских и азиатских традиций. Когда я переехал в Калифорнию с Восточного побережья США, из Бостона, где родился и вырос, я попал в ту часть Америки, где гораздо больше азиатского населения, и многие из этих людей были японцами или американцами японского происхождения. В настоящее время представители Азии образуют большинство в студенческом сообществе моего университета (Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе), превосходя в численности студентов европейского происхождения. У меня много японских друзей и коллег, в том числе замечательный научный сотрудник-японец, который отлично знает США и Европу, поскольку долгое время жил там и там, и многие из этих друзей и коллег состоят в смешанных браках. Также у меня много американских друзей и коллег, которые очень хорошо знают Японию и прожили там долгое время, а кое-кто даже женился на местной жительнице или вышел замуж за местного. Я сам, к слову, приобрел японских кузенов и племянниц, когда женился на женщине из семьи с двумя японскими «ветками».

В результате мне постоянно приходится слышать о различиях между Японией и США или Европой – от японцев, американцев и европейцев, обладающих многолетним опытом проживания в Японии, США и / или Европе. Все мои японские родственники, студенты, друзья и коллеги упоминают о существенных отличиях (наряду с немалыми сходствами) между японским и американским / европейским обществами. Перечислю навскидку, не пытаясь ранжировать, некоторые из этих различий: извинения (или отсутствие таковых), трудность изучения языка и письменности, умение стойко переносить испытания, стремление налаживать тесные контакты с перспективными бизнес-клиентами, крайняя вежливость, отторжение по отношению к иностранцам, откровенный сексизм, близкие контакты врача и пациента, восхищение красивым почерком, умаление индивидуализма, отношения с родителями супруга / супруги, положение женщин в обществе, привычка прямо говорить о своих чувствах, отсутствие эгоизма, способы проявлять несогласие – и многое, многое другое.

Все эти отличия можно считать наследием традиционной Японии, сохранившимся вопреки западному влиянию на современную Японию. Традиции начали объединяться с кризиса, разразившегося 8 июля 1853 года, и темпы слияния ускорились после возрождения Мэйдзи 1868 года (о котором см. подробнее ниже), когда Япония приступила к реализации программы выборочных изменений, что охватила полстолетия. Япония эпохи Мэйдзи была, пожалуй, выдающимся примером внедрения выборочных изменений в национальном масштабе, причем она использовала другие государства в качестве образцов для подражания. Как и кризис в Финляндии, о котором мы говорили в предыдущей главе, в Японии все началось с внезапной иностранной угрозы (но без фактического нападения). Подобно Финляндии, Япония продемонстрировала поразительно честную самооценку и выказала удивительное терпение, экспериментируя с различными вариантами, пока не отыскала приемлемые для себя. Но, в отличие от Финляндии, Япония совершила куда более масштабные выборочные изменения и располагала большей свободой действий. Поэтому Япония эпохи Мэйдзи кажется подходящим примером для нашего исследования, особенно в паре с Финляндией.

* * *

Япония первой среди современных неевропейских стран попыталась сравняться с европейскими государствами и заморскими «неоевропейскими» обществами (США, Канада, Австралия и Новая Зеландия) по уровню жизни, индустриализации и развитию технологий. Сегодняшняя Япония схожа с Европой и «неоевропейским» миром не только экономически и технологически, но и во многих политических и социальных аспектах, будь то парламентская демократия, высокая грамотность населения, западный стиль одежды и западная музыка (наряду с традиционной японской). Но в других отношениях, прежде всего социальных и культурных, Япония до сих пор радикально отличается от всех европейских обществ, гораздо сильнее, чем любое европейское общество отличается от прочих европейских обществ. В этом нет ничего удивительного. Неевропейские признаки, впрочем, вполне ожидаемы, поскольку Япония находится в 8000 милях от Европы и ощущала на протяжении своей истории немалое влияние соседей с материковой Азии (в особенности Китая и Кореи).

До 1542 года Япония вовсе не знала европейского влияния. Затем наступил короткий период взаимодействия, порожденный заморским расширением Европы, но все-таки взаимодействие было ограничено изрядным расстоянием; этот период длился с 1542 по 1639 год, а далее влияние Европы неуклонно снижалось вплоть до 1853 года. Большинство «европейских» аспектов современного японского общества возникло уже после 1853 года. Конечно, они не смогли полностью вытеснить традиционную Японию, наследие которой весьма велико. В этом Япония схожа с уцелевшими в пожаре в «Коконат-гроув» и с Великобританией после Второй мировой войны: она стала мозаикой старого и нового – причем заметнее, чем все остальные шесть обществ, о которых рассказывается в настоящей книге.

До реставрации Мэйдзи фактическим правителем Японии являлся наследственный военный диктатор, носивший титул сёгуна, а император правил номинально, не обладая реальной властью. С 1639 по 1853 год сёгуны всячески ограничивали контакты японцев с иностранцами, тем самым как бы сохраняя верность длительной японской традиции самоизоляции, возникшей вследствие островной географии. Эта история может показаться удивительной, если посмотреть на карту мира и сопоставить положение Японии с положением Британских островов.

На первый взгляд эти два архипелага выглядят географическими эквивалентами друг друга. Они расположены, соответственно, у восточного и западного побережий Евразии. (Просто взгляните на карту, чтобы убедиться.) Япония и Британия, если не придираться к точным цифрам, схожи по площади и лежат рядом с материком, так что мы, казалось бы, вправе ожидать аналогичных историй взаимодействия с континентом. Но на самом деле с Рождества Христова Британские острова четырежды успешно завоевывались континентальными силами – а Япония никогда. С другой стороны, британцы воевали на континенте в каждом столетии после норманнского завоевания 1066 года, тогда как материковая Азия не видела японских войск до конца XIX столетия, не считая двух коротких периодов[42]. Уже в бронзовом веке, более 3000 лет назад, Британские острова активно торговали с материковой Европой; шахты в Корнуолле были основным источником олова для европейской бронзы. Всего пару столетий назад Великобритания являлась ведущей торговой державой мира, а японская внешняя торговля оставалась, по сути, ничтожной. Почему же столь явные различия так откровенно опровергают наши ожидания?

Объяснение этих противоречий подразумевает в том числе географические факторы. Пускай Япония и Британия видятся похожими по площади и изолированности от континента, Япония на самом деле лежит в пять раз дальше от материка (110 миль против 22 миль у британцев), занимает на 50 % больше площади, и почвы там гораздо плодороднее. Потому население Японских островов сегодня более чем в два раза превосходит британское, и в Японии выше объемы производства сельскохозяйственных продуктов питания, древесины и морепродуктов. Пока развитие современной промышленности не потребовало импорта нефти и металлов, Япония оставалась в значительной степени самодостаточной, обеспечивала себя необходимыми ресурсами и мало нуждалась во внешней торговле – в отличие от Британии. Таковы географические основания для самоизоляции, свойственной большей части японской истории, а после 1639 года им стали уделять повышенное внимание.

Европейцы впервые достигли Китая и Японии морским путем – в 1514-м и в 1542 году соответственно. Япония, которая уже немного торговала с Китаем и Кореей, начала устанавливать торговые контакты с представителями четырех европейских стран: португальцами, испанцами, голландцами и англичанами. Причем прямого товарооборота между Японией и Европой не велось, торговля происходила в факториях на китайском побережье и в других странах Юго-Восточной Азии. Европейское влияние, тем не менее, распространилось на многие сферы японского общества, от оружия до религии. Когда первые португальские путешественники добрались до Японии в 1542 году и принялись палить в уток из своих примитивных ружей[43], японцы настолько поразились увиденному, что стали спешно разрабатывать собственное огнестрельное оружие; в результате к 1600 году в Японии было оружия больше, причем лучшего качества, нежели в любой другой стране мира. Первые христианские миссионеры прибыли на острова в 1549 году, а к 1600 году в Японии насчитывалось 300 000 христиан.

Но у сёгунов имелись причины опасаться европейского влияния в целом и влияния христианства в частности. Европейцев обвиняли во вмешательстве в японскую политику и в поставках оружия японским мятежникам, бунтовавшим против правительства. Католики проповедовали нетерпимость к другим религиям, не подчинялись распоряжениям японского правительства и считались послушными и лояльными чужестранному господину (папе римскому). Потому, распяв тысячи японских христиан с 1636 по 1639 год, очередной сёгун разорвал большинство связей между Японией и Европой. Христианство оказалось под запретом. Большинству японцев отныне возбранялось путешествовать или жить за границей. Японские рыбаки, которым случилось встретиться в море с европейскими или американскими кораблями и которые сумели вернуться в Японию, нередко попадали под домашний арест, им запрещали рассказывать о своих впечатлениях от этих встреч. Высадка иностранцев на японские берега не допускалась, послабление было сделано лишь для китайских торговцев (которым выделили район портового города Нагасаки) и голландцев, которых фактически заперли на острове Десима в гавани Нагасаки. (Поскольку голландцы исповедовали протестантизм, их в Японии не признавали христианами.) Раз в четыре года этих голландских торговцев обязывали выплачивать дань в японской столице, они отправлялись туда по предписанному маршруту и под бдительным надзором, точно опасные микробы в запечатанном контейнере. Некоторые японские области, впрочем, продолжали торговать с Кореей, Китаем и островами Рюкю (это архипелаг в нескольких сотнях миль к югу от Японии, здесь расположена Окинава[44]). Периодические торговые «нашествия» из Кореи для японской публики маскировались под принесение дани корейскими «вассалами». Но в общем контакты с внешним миром оставались ограниченными.

Скромная торговля между Голландией и Японией не приносила прибыли с экономической точки зрения. Зато было принципиально важно то, что голландские торговцы являлись для японцев важнейшим источником сведений о Европе. Среди учебных дисциплин в японских частных школах были и так называемые «голландские исследования». На занятиях излагались сведения, почерпнутые от голландцев, по практическим и научным вопросам, прежде всего в области западной медицины, астрономии, картографии, геодезии, оружия и взрывчатых веществ. В составе японского правительства появился астрономический отдел, которому поручили перевод голландских книг по этим предметам на японский язык. Также много информации о внешнем мире (включая Европу) поступало из Китая, из китайских книг и европейских сочинений, переведенных на китайский язык.

Если коротко, до 1853 года контакты Японии с иностранцами были ограниченными и строго контролировались японским правительством.

* * *

Япония 1853 года сильно отличалась от сегодняшней Японии, и даже от самой себя в 1900 году. Отчасти подобно средневековой Европе, Япония 1853 года все еще была феодальным иерархическим обществом, разделенным на домены, которыми управляли местные лорды – дайме, чьи полномочия превосходили полномочия средневекового европейского феодала. На вершине власти стоял сёгун (см. источник 3.1) из династии Токугава, которая правила Японией с 1603 года и контролировала четверть рисовых полей страны. Дайме требовалось разрешение сёгуна на женитьбу, на переселение, на возведение или ремонт замка. Еще их обязывали, в урочные годы, привозить свою свиту и селиться в столице сёгуна, не считаясь с расходами. Разумеется, это приводило к росту напряженности в отношениях между сёгуном и дайме, а прочие проблемы Японии при Токугава возникали вследствие растущего разрыва между расходами и доходами, все более частых восстаний, урбанизации и увеличения численности торгового сословия. Но сёгуны Токугава справлялись с этими вызовами и оставались у власти 250 лет, причем в истории островов не было такого момента, когда бы их положение оказывалось под угрозой. Потрясение, которое привело к их свержению, было внешним и пришло с запада.

Истоком для западного давления на Японию послужило западное давление на Китай, где производилось намного больше товаров, желанных для Запада, чем в Японии. Европейские потребители особенно жаждали чая и шелка, но Запад мало что мог предложить взамен, и европейцам приходилось компенсировать этот торговый дефицит поставками в Китай серебра. Чтобы предотвратить собственное «обескровливание», британские торговцы придумали блестящий план: доставлять в Китай дешевый опиум из Индии и продавать его по ценам ниже внутрикитайских. (Нет, эта британская политика вовсе не является выдумкой клеветников-антизападников; так все и было в действительности, и об этом следует помнить, желая понять восприятие Запада современным Китаем.) Китайское правительство отреагировало ожидаемо, признав опиум опасным для здоровья, запретив его ввоз и потребовав от европейских контрабандистов сдать весь товар из трюмов кораблей, что стояли на якоре у берегов Китая. Великобритания заявила, что эта реакция является незаконным ограничением свободы торговли.

В итоге вспыхнула Опиумная война 1839–1842 годов между Великобританией и Китаем, первое серьезное боестолкновение китайских и западных вооруженных сил в истории. Хотя Китай был намного больше по площади и превосходил противника по численности населения, выяснилось, что британские флот и армия намного лучше оснащены и обучены. Как следствие, Китай потерпел поражение и был вынужден пойти на унизительные уступки, заплатить изрядную сумму победителям и подписать договор, открывавший пять китайских портов для британских торговцев. Затем вмешались Франция и США, добившиеся для себя аналогичных условий.

Узнав о событиях в Китае, японское правительство сочло, что в очень скором времени какая-либо западная держава потребует заключения подобного договора на открытие портов Японии. Так и случилось в 1853 году, а в роли западной державы выступили США. Причина, по которой именно США из всех западных держав стали первыми, кто начал принуждать Японию к сотрудничеству, заключалась в завоевании Калифорнии (у Мексики) в 1848 году; было обнаружено золото, что обернулось резким увеличением объемов судоходства вдоль тихоокеанского побережья. Число рейсов американских китобоев и торговых судов по Тихому океану также возросло. Время от времени некоторые американские корабли терпели крушение, и порой это случалось в водах поблизости от Японии; тех моряков, которым повезло добраться до берега, в Японии убивали или сажали в тюрьму, как предусматривалось изоляционистской политикой сёгунов Токугава. А США хотели, чтобы эти моряки могли рассчитывать на защиту и помощь (и хотели закупать уголь в Японии).

Поэтому президент США Миллард Филлмор направил в Японию коммодора Перри с флотом из четырех кораблей, в том числе двух боевых паровых кораблей, безоговорочно превосходивших все японские военные корабли того времени. (Япония не знала ни пароходов, ни даже парового двигателя.) 8 июля 1853 года Перри без приглашения зашел в бухту Эдо (ныне известную как Токийский залив), проигнорировал требование удалиться, передал письмо президента Филлмора с фактическим ультиматумом и прибавил, что вернется за ответом в следующем году.

Для Японии прибытие Перри и неприкрытые угрозы коммодора в точности соответствовали нашему определению «кризиса»: это был серьезный вызов, который не представлялось возможным разрешить привычными способами преодоления трудностей. После отбытия Перри сёгун распространил письмо Филлмора среди дайме и попросил совета, как лучше поступить; уже это нарушало принятые обычаи. Среди различных ответов преобладало желание сохранить самоизоляцию Японии, но все признавали, что это неосуществимо ввиду наличия у Перри паровых боевых кораблей, поэтому многие советовали выгадывать время, дабы Япония могла приобрести западные оружие и технологии, чтобы защитить себя. Это мнение в итоге и возобладало.

Когда Перри вернулся 13 февраля 1854 года, на сей раз во главе эскадры из девяти военных кораблей, сёгун подписал первый в истории Японии договор с западной страной. Страна сумела отказаться от навязываемого торгового соглашения, но согласилась на ряд уступок, тем самым положив конец своей 215-летней политике изоляции. Два японских порта открыли для американских кораблей, в одном из этих портов появилось американское консульство, а также Япония обязалась гуманно относиться к потерпевшим кораблекрушение американским морякам. После подписания договора между Японией и США британцы, русские и голландцы, осваивавшие Дальний Восток, быстро заключили с японцами аналогичные соглашения.

* * *

Четырнадцатилетний период, который начался в 1854 году, когда правительство сёгуна подписало договор с Перри, покончив с самоизоляцией Японии, оказался весьма бурным на события периодом японской истории. Бакуфу[45] изо всех сил пыталось решить проблемы, вызванные принудительным открытием страны. В конце концов эти попытки провалились, поскольку открытие спровоцировало череду неудержимых изменений в японском обществе и в управлении страной. Эти изменения, в свою очередь, привели к свержению сёгуна внутренними конкурентами, а далее вызвали гораздо более глобальные перемены – уже при новом правительстве, которое возглавили эти конкуренты.

Договор Перри и соглашения с британцами, русскими и голландцами не полностью утолили стремление Запада открыть Японию для торговли. Потому в 1858 году новый американский консул в Японии договорился об условиях более широкого торгового договора, а вскоре были заключены аналогичные договоры с Великобританией, Францией, Россией и Нидерландами. Эти договоры в самой Японии воспринимались как унизительные, их называли «неравноправными», поскольку из них следовало, что Запад не считает Японию страной, заслуживающей достойного обращения и уважения, принятого среди западных держав. Например, договоры предусматривали экстерриториальность западных граждан в Японии, то есть освобождали европейцев от ответственности перед японским законодательством. Основной целью японской политики в следующие полвека стала отмена «неравноправных» договоров.

Военная слабость Японии в 1858 году отодвигала достижение этой цели на отдаленное будущее. Вместо того бакуфу поставило перед страной более скромную, но реальную цель – минимизировать вторжение представителей Запада, их идей и влияния. Это удалось сделать, притворяясь, будто Япония соблюдает условия навязанных ей договоров, хотя фактически страна их не исполняла, прикрываясь отсрочками, меняя условия в одностороннем порядке, используя в своих интересах невежество Запада в отношении многозначных японских топонимов и стравливая, уж простите, одни западные страны с другими. По договорам 1858 года Японии удалось ограничить торговлю с Западом всего двумя своими портами (так называемые «договорные порты»), причем пребывание иностранцев в этих портах было ограничено особыми зонами, за пределами которых им запрещалось появляться.

Основной стратегией бакуфу с 1854 года была стратегия выгадывания времени. Это означало, что нужно удовлетворять притязания западных держав (делая как можно меньше уступок), при этом активно перенимать западные знания, оборудование, технологии и навыки, военные и невоенные, дабы обрести возможность рано или поздно противостоять Западу. Бакуфу, а также могучие феодалы Сацума и Тесю[46], которые были номинально подвластны бакуфу, но пользовались значительной автономией, закупали западные корабли и оружие, модернизировали свои военные силы, отправляли японцев на учебу в Европу и США. Эти «студенты» изучали не только практические вопросы, например, навигацию, корабли, промышленность, машиностроение, науку и технику, но и западные законы, языки, конституции, экономику, политические науки и письменность. Бакуфу учредило институт по изучению варварских (то есть чужеземных) книг, оплачивало перевод западных книг и издание английских грамматик и карманных словарей.

Но пока бакуфу и крупные феодалы пытались наращивать силы, в Японии быстро накапливались проблемы, порожденные именно контактами с Западом. Бакуфу и прочие феодалы сильно задолжали иностранным кредиторам вследствие обильных расходов на закупку оружия и отправку японцев за границу. Потребительские цены и прожиточный минимум в стране выросли. Множество самураев (сословие воинов) и торговцев выражало недовольство стремлением бакуфу монополизировать внешнюю торговлю. Вспоминая, как сёгун просил совета у дайме после первого прибытия коммодора Перри, некоторые дайме желали большего участия в политике и планировании, они не намеревались оставлять все это на усмотрение сёгуна, как было раньше. Да, именно сёгун договаривался и подписывал соглашения с западными державами, но он не имел возможности контролировать дайме, нарушавших эти договоры.

В результате образовалось сразу несколько пересекающихся «зон напряженности». Западные державы требовали от Японии максимального открытия страны: они хотели большего, а Япония всячески добивалась меньшего. Княжества наподобие Сацума и Тесю, традиционно враждовавшие с бакуфу, теперь намеренно усугубляли конфликт, и каждая из сторон старалась использовать западное снаряжение и знания против другой. Обострялись и противоречия между княжествами. Более того, возникли распри между бакуфу и номинальным императором, от имени которого бакуфу якобы действовало. Так, императорский суд отказался утвердить договор 1858 года с США, но бакуфу все равно подписало этот документ.

Наиболее острый конфликт внутри Японии определялся японской стратегической дилеммой: пытаться ли сопротивляться и затевать войну против чужестранцев прямо сейчас – или дождаться, когда Япония станет сильнее. Подписание «неравноправных» договоров вызвало негативную реакцию: общество гневалось на иностранцев, которые опозорили Японию, и на сёгуна и прочих феодалов, которые позволили обесчестить страну. Уже около 1859 года раздраженные, горячие и наивные молодые самураи с мечами начали задумываться об изгнании иностранцев с Японских островов посредством террористической кампании. Эти самураи сделались известными как «Исин Сиси», то есть «люди высокой цели». Взывая к тому, что, по их мнению, было традиционными японскими ценностями, они полагали, что морально превосходят старших политиков.

Следующее изложение принципов «Исин Сиси» от 1861 года отлично передает глубину их раздражения: «Наш император несказанно опечален тем, что наша великолепная, осененная благостью божественного дара страна опозорена варварами, что дух Японии, который ярко пылал с древнейших времен, ныне почти угас… Говорят, что когда унижают твоего господина, слуги должны выбрать смерть. Разве не должны ли мы последовать этому правилу в нынешних обстоятельствах, когда императорской власти грозит несмываемый позор?.. Мы клянемся нашими божествами, что, если императорский стяг взметнется вновь, пройдем через огонь и воду, дабы облегчить мучения императора, дабы исполнить волю нашего бывшего правителя и избавить наш народ от этого зла. Если кто-либо в этом случае посмеет озаботиться личными соображениями, его ждет кара разгневанных богов, и пред лицом товарищей он должен будет совершить харакири».

Терроризм «Исин Сиси» был направлен против иностранцев, но даже чаще страдали японцы, которые сотрудничали или сговаривались с иностранцами. В 1860 году террористам удалось обезглавить регента Ии Наосукэ[47], который ратовал за подписание договоров с западными державами. Нападения на иностранцев вылились в события 1862–1863 годов в княжествах Сацума и Тесю. 14 сентября 1882 года 28-летний английский торговец Чарльз Ричардсон был атакован на дороге мечниками Сацума и истек кровью: он якобы не проявил должного уважения к процессии, в составе которой находился отец дайме Сацума. Великобритания потребовала компенсации и казни преступников, причем не только от Сацума, но и от бакуфу. После почти года безуспешных переговоров с княжеством Сацума британские военные корабли подвергли бомбардировке и уничтожили большую часть Кагосимы, столицы Сацума; погибло, как считается, до 1500 японских воинов. Другой инцидент произошел в конце июня 1863 года, когда береговые орудия княжества Тесю обстреляли западные корабли и не пустили те в пролив Симоносеки, важнейший морской проход между главными японскими островами Хонсю и Кюсю. Год спустя эскадра из 17 британских, французских, американских и голландских военных кораблей подвергла бомбардировке и уничтожила эти береговые батареи, а остальные орудия из Тесю вывезли.

Эти два западных удара убедили даже горячие головы в Сацума и Тесю в необходимости мириться с западным присутствием и тщетности попыток изгнать чужестранцев с островов в текущем слабом состоянии Японии. Все согласились ждать, пока Япония не добьется военного паритета с Западом. По иронии судьбы, это была та самая политика, которой ранее следовало бакуфу – и по которой его свергли.

Впрочем, отдельные княжества, в особенности Сацума и Тесю, заявляли вслух, что сёгун не способен укрепить Японию до такой степени, когда страна сможет противостоять Западу. Дайме пришли к выводу, что они согласны с бакуфу в необходимости перенимать западные технологии, но для достижения конечной цели требуется реорганизация японского правительства и общества в целом. Поэтому они стремились постепенно ослаблять сёгунат. Раньше Сацума и Тесю были соперниками, с подозрением относились друг к другу и сражались друг против друга. Но стоило им признать, что усилия сёгуна нарастить военную мощь угрожают обоим княжествам, как все разногласия были забыты.

После смерти прежнего сёгуна в 1866 году новый сёгун приступил к реализации программы экстренной модернизации и реформ, которая предусматривала в том числе импорт военного снаряжения и приглашение военных советников из Франции. Это сулило дополнительную угрозу для Сацума и Тесю. Когда старый император скончался в 1867 году, ему наследовал на троне 15-летний сын (см. источник 3.2). Лидеры Сацума и Тесю сговорились с дедом нового императора и благодаря этому заручились поддержкой императорского двора. 3 января 1868 года заговорщики захватили ворота Императорского дворца в городе Киото, собрали совет, лишивший сёгуна его земель и власти, и тем самым покончили с сёгунатом. Совет провозгласил мнимое «восстановление» ответственности императора за Японию, хотя на самом деле эту ответственность двести лет несли сёгуны. Так, собственно, и состоялась реставрация Мэйдзи, которая ознаменовала начало нового исторического периода – эпохи Мэйдзи, срока правления нового императора.

* * *

После этого переворота, обеспечившего контроль над Киото, новым лидерам Японии предстояло установить власть над всей страной. Да, сёгун признал свое поражение, но многие другие феодалы сопротивлялись. Началась гражданская война между теми, кто поддерживал, и теми, кто не одобрял новое императорское правительство. Только когда последний оплот оппозиции на главном северном острове Японии Хоккайдо пал в июне 1869 года, западные державы согласились считать новое правительство законным правительством страны. И только после этого лидеры Мэйдзи смогли приступить к осуществлению реформ.

В начале эпохи Мэйдзи многое в Японии требовало перемен. Одним хотелось установить фактически самодержавную власть императора, другие мечтали о номинальном императоре, который будет управлять через группу «советников» (это решение в конечном итоге победило), третьим Япония вообще виделась республикой, отринувшей императора. Некоторые японцы, научившиеся ценить западные алфавиты, предложили заменить красивую, но сложную японскую письменность, которая представляла собой заимствованные у китайцев символы и два способа их начертания. Кто-то требовал немедленно начать войну против Кореи, кто-то предлагал подождать. Самураи желали сохранить свои частные «ополчения», а прочие японцы выступали за разоружение самураев и ликвидацию этого сословия.

Эта неразбериха противоречивых предложений в конце концов побудила лидеров Мэйдзи склониться в пользу трех базовых принципов. Во-первых, пускай среди этих лидеров присутствовали горячие головы, желавшие незамедлительно изгнать иностранцев из страны, было принято решение выждать. Лидерам Мэйдзи, как и сёгуну до них, было понятно, что Япония в настоящее время неспособна противостоять Западу. До того, как такая возможность появится, Японии следует усилиться, перенять у Запада источники его могущества, причем не просто скупить оружие, но провести далеко идущие политические и социальные реформы, которые стоят за Западом.

Во-вторых, конечной целью признали необходимость пересмотреть «неравноправные» договоры, навязанные Японии Западом. Но для этого требовалось сделать Японию сильной и заставить Запад воспринимать ее как равного себе, как государство западного образца, с конституцией и законами в западном стиле. Скажем, министр иностранных дел Великобритании лорд Гранвиль прямо заявил японским представителям, что его страна признает японскую «юрисдикцию над британскими подданными [резидентами Японии] только по мере приобщения [Японии] к просвещению и цивилизованности», – причем судить будут англичане и по собственным меркам. Если коротко, понадобилось 26 лет от переворота до того дня, когда Япония все же вынудила Запад пересмотреть «неравноправные» договоры.

Третьим базовым принципом лидеров Мэйдзи стали поиски и внедрение во всех сферах жизни иностранных образцов, наилучшим образом соответствующих японским условиям и ценностям. Япония не стеснялась заимствовать, отдавая предпочтение британским, немецким, французским и американским моделям. Разные страны воспринимались как образцы в разных сферах: например, новые японские флот и армия моделировались, соответственно, по образцу британского флота и немецкой армии. При этом в конкретных сферах Япония часто пыталась совместить различные зарубежные модели: так, при создании японского гражданского кодекса министерство юстиции пригласило французского ученого составить первый проект, а затем обратилось к немецкой модели для переработки черновика.

Заимствования у Запада в эпоху Мэйдзи были массовыми, сознательными и целенаправленными. Некоторые заимствования подразумевали приглашение представителей Запада на Японские острова: например, приглашали школьных учителей, чтобы те преподавали или консультировали, а двух немецких ученых привлекли к составлению японской конституции, которая в значительной степени опиралась на конституцию Германии. Но большая часть заимствований осуществлялась через путешествия японцев по Европе и США. Важным шагом, предпринятым всего через два года после утверждения власти правительства Мэйдзи, была миссия Ивакуры 1871–1873 годов (см. источник 3.3). В составе этой миссии было 50 правительственных чиновников, которые объездили США и дюжину европейских стран, посещали фабрики и кабинеты, встретились с президентом США Грантом и лидерами правительств Европы; по возвращении был опубликован пятитомный отчет, раскрывший перед японцами подробности широкого диапазона западных практик. Сама миссия формулировала свою цель как «выбор из разнообразия учреждений, преобладающие среди просвещенных государств, тех, что лучше всего подходят для нашего нынешнего состояния». Когда в 1870 году началась франко-прусская война, японцы даже направили в Европу двух наблюдателей с весьма прозаическим поручением: наблюдать воочию, как сражаются европейцы.

Побочным следствием этих зарубежных поездок оказалось превращение японцев с зарубежным опытом в лидеров своей страны, занимавших важные посты в правительстве и в частном секторе. К примеру, если говорить о двух наиболее значимых персонах, достигших власти в правительстве Мэйдзи в 1880-х годах, Ито Хиробуми (руководивший составлением новой конституции) совершил несколько длительных поездок по Европе, а Ямагата Аритомо (будущий премьер-министр) изучал военную науку в Германии. Годаи Тимоацу использовал свой европейский опыт, чтобы встать во главе торговой палаты Осаки, заняться строительством железных дорог и горнодобычи, а Сибусава Эричи (финансовый контролер японской миссии 1867 года в Париже) развивал японский банковский сектор и текстильную промышленность.

Чтобы сделать эти обильные заимствования у Запада приемлемыми для японских традиционалистов, инновации и заимствования эпохи Мэйдзи часто выдавались не за новинки, а за возвращение к «забытым» традиционным практикам. Например, когда император в 1889 году лично обнародовал первую конституцию Японии, основанную на конституции Германии, в своем выступлении он сослался на «восстановление линейной преемственности, нерушимой вовеки» и на «право суверенитета государства, [которое] мы унаследовали от наших предков». Точно так же новые ритуалы, вводившиеся для императорского двора в эпоху Мэйдзи, объявлялись «исконными» придворными ритуалами.

Это переосмысление инноваций как якобы восстановленных традиций – вообще «изобретение традиций» широко практиковалось новаторами в других странах, не только в Японии – способствовало успеху в проведении радикальных реформ. Но не подлежит сомнению, что лидеры эпохи Мэйдзи оказались в опасной ситуации, когда пришли к власти в январе 1868 года. Японии угрожало нападение иностранных держав, назревала гражданская война между противниками бакуфу и его сторонниками, существовала вероятность распрей между княжествами и мятежей со стороны тех групп и сословий, что рисковали потерять прежний статус и прежнюю власть. Отмена привилегий для самураев спровоцировала несколько восстаний, наиболее серьезным из которых оказалось восстание в Сацума 1877 года[48]. Вооруженные крестьянские бунты периодически вспыхивали на протяжении 1870-х годов. Но в целом сопротивление реформам было все-таки менее яростным, чем казалось поначалу. Реформаторы сполна продемонстрировали умение находить компромиссы с фактическими и потенциальными противниками, подкупать их или переманивать в свой лагерь. Так, Эномото Такеаки, адмирал флота, который удерживал Хоккайдо и не пускал туда правительственные силы до 1869 года, в конечном счете стал министром кабинета Мэйдзи и посланником.

* * *

Давайте теперь рассмотрим, какие именно выборочные изменения удалось действительно осуществить в эпоху Мэйдзи. Эти изменения затронули большинство сфер общественной жизни страны: искусство, одежду, внутреннюю политику, экономику, образование, роль императора, феодализм, внешнюю политику, управление, прически, идеологию, право, вооруженные силы, общество и технологии. Самые неотложные перемены, реализованные, хотя бы в первом приближении, в первые несколько лет эпохи Мэйдзи, были призваны создать современную национальную армию, искоренить феодализм, учредить национальную систему образования и обеспечить доходы государства за счет налоговой реформы. Далее внимания реформаторов удостоились законы, разработка конституции, заморская экспансия и отмена «неравноправных» договоров. Параллельно с оперативным решением наиболее срочных вопросов лидеры Мэйдзи также начали заниматься проработкой идеологии, которая обеспечила бы правительству поддержку населения Японии.

Военная реформа началась с закупки современного западного вооружения, привлечения французских и немецких офицеров в качестве инструкторов и (позже) с экспериментов с французской и британской моделями для строительства современного флота. Результат доказал мастерство лидеров Мэйдзи в выборе наилучшего зарубежного образца: не отдавая предпочтения какой-либо одной иностранной модели для всех видов вооруженных сил, Япония принялась модернизировать свою армию с оглядкой на Германию, а вот свой флот как бы скопировала с военно-морского флота Великобритании (поскольку в конце XIX столетия Германия имела сильнейшую в Европе армию, а Великобритания располагала сильнейшим флотом). Всего один пример: Япония захотела научиться строить быстроходные тяжелые корабли, то есть линейные крейсера, и, раз уж этот тип кораблей изобрели в Великобритании, наняла британскую верфь для проектирования и постройки первого японского линейного крейсера – а затем использовала тот как образец для постройки еще трех крейсеров на трех разных японских верфях.

Государственный закон о воинской обязанности, принятый в 1873 году и основанный на европейских моделях, предусматривал армию, в которой полагалось служить три года. Ранее каждый феодал и каждое княжество собирали собственные ополчения из самураев-мечников, бесполезных в современных войнах, но до сих пор остававшихся угрозой для правительства страны (см. источник 3.4). Потому-то самураям сначала запретили носить мечи и соблюдать предписанные правилами ритуалы, затем отменили «наследственные» профессии (в том числе профессию самурая), затем бывшим самураям стали выплачивать государственные стипендии, а затем эти стипендии превратили в доходные государственные облигации.

Еще одним неотложным делом была необходимость покончить с феодализмом. Чтобы Япония стала сильной, требовалось создать централизованное государство западного образца. Это представлялось довольно проблематичным, поскольку с января 1868 года единственными реальными полномочиями нового императорского правительства были те, которые уступил низложенный сёгун; прочие полномочия по-прежнему принадлежали дайме (феодалы). Поэтому в марте 1868 года четырех дайме, в том числе владетелей Сацума и Тесю, которые фактически спровоцировали реставрацию Мэйдзи, убедили передать свои земли и людей императору – по весьма двусмысленно сформулированному документу. Когда император принял это предложение в июле того же года, остальные дайме согласились последовать примеру своих товарищей и были назначены «губернаторами» бывших феодальных владений. Наконец в августе 1871 года дайме были поставлены перед фактом: отныне их владения (и полномочия) отменяются, вместо княжеств появятся управляемые из центра префектуры. Но дайме разрешили сохранить 10 % от былых доходов с владений – и освободили от бремени всех расходов, которые они ранее несли. Так за три с половиной года удалось демонтировать феодализм, процветавший в Японии столетиями.

Император остался императором: на его статус никто не покушался. Однако он больше не укрывался в Императорском дворце Киото: его перевезли в фактическую столицу Эдо, переименованную в Токио. За 45 лет правления император Мэйдзи[49] совершил 102 выезда за пределы Токио и поездок по Японии; сравните всего с тремя выездами всех императоров за 265 лет правления сёгунов Токугава (1603–1868)!

Образование подверглось кардинальным реформам с немалыми последствиями. Впервые в истории страны у Японии появилась общенациональная система образования. Обязательное начальное обучение ввели в 1872 году, пять лет спустя был основан первый японский университет; в 1881 году появились средние школы, а в 1886 году общее среднее образование тоже стало обязательным. Школьная система Японии на первых порах следовала чрезвычайно централизованной французской модели, но в 1879 году стала ориентироваться на американскую локальную модель, а с 1886 года – на немецкую модель. Итоговый результат этой реформы образования таков: Япония сегодня обладает самым высоким в мире процентом грамотных граждан (99 %), несмотря на свою весьма сложную и трудную для изучения письменность. Да, новая общенациональная система образования вдохновлялась западными образцами, но провозглашенные цели были сугубо японскими: сделать народ лояльными императору и патриотично настроенными гражданами и проникнуться чувством национального единства.

Более приземленная, но не менее важная цель реформы образования заключалась в подготовке к работе в правительстве и вообще в развитии человеческого капитала, чтобы страна получила возможность возвыситься и процветать. В 1880-х годах конкурс на работу в центральном правительстве подразумевал экзамен, в ходе которого проверялись уже «западные» знания, а не владение основами конфуцианской философии. Внедрение общенационального образования наряду с официальной отменой «наследственных» профессий способствовало исчезновению традиционного классового разделения японского общества, поскольку теперь именно лучшее образование, а не право рождения становилось трамплином для попадания на высокие должности. Отчасти поэтому среди 14 крупных и богатых демократий Япония сегодня демонстрирует наиболее равное распределение богатства: в пропорции к численности населения тут меньше всего миллиардеров; а вот США занимают противоположные крайности по обоим показателям.

Последним из числа основных приоритетов правительства Мэйдзи была потребность в обеспечении доходов для финансирования государственной деятельности. Япония никогда не имела налоговой системы западного образца. Вместо этого каждый дайме облагал налогами собственные земли, чтобы покрыть свои текущие расходы, а сёгун точно так же облагал налогом свои земли и вдобавок требовал дополнительные средства на конкретные цели от всех дайме. Однако правительство Мэйдзи лишило дайме прежних полномочий, назначило их «губернаторами» бывших владений, превращенных в префектуры, и постановило, что эти префектуры будут отныне управляться центральным правительством, а потому экс-дайме не нужно (так утверждали реформаторы Мэйдзи) самостоятельно контролировать доходы и финансировать административную деятельность. Министерство финансов заявило, что стране требуется совокупный годовой доход сёгуна и всех дайме, собиравшийся ранее. Эту цель реализовали на западный манер, введя общенациональный 3-процентный земельный налог. Японские крестьяне время от времени жаловались и устраивали беспорядки, поскольку им приходилось платить налог каждый год, независимо от размеров урожая. Но они наверняка сочли бы, что им повезло, если бы узнали о современных западных налоговых ставках. Например, в моем штате Калифорния мы платим налог штата на имущество в размере 1 %, подоходный налог штата до 12 % и общенациональный подоходный налог, который в настоящее время может достигать 44 % от дохода.

Менее срочные вопросы включали замену традиционной системы правосудия Японии правовой системой западного образца. Суды с назначением судей появились в 1871 году, Верховный суд был учрежден в 1875 году. Реформы уголовного, коммерческого и гражданского права следовали различным путям вестернизации на основании экспериментов с несколькими иностранными моделями. Уголовное право первоначально опиралось на французскую модель, но затем была принята немецкая; коммерческое право сразу использовало немецкую модель; а в гражданском праве постарались объединить французские, британские и японские установления, но в итоге все равно взяли за основу немецкий вариант. В каждом случае приходилось при поиске подходящих решений учитывать японские взгляды на жизнь. Кроме того, следовало перенять западные практики для достижения международной респектабельности, необходимой для пересмотра условий «неравноправных» договоров. Например, понадобилось отказаться от традиции пыток и широкого применения смертной казни, которую Запад более не считал респектабельной.

Модернизация инфраструктуры Японии началась еще на заре эпохи Мэйдзи. В 1872 году появилась национальная почтовая система, приступили к строительству первой в Японии железной дороги и первой телеграфной линии, а в 1873 году был учрежден национальный банк страны. Улицы Токио стали освещать газовые фонари. Правительство также вмешивалось в процесс индустриализации Японии, строя заводы по производству кирпича, цемента, стекла, оборудования и шелка – на западной технике и западными методами. После успешной (1894–1895) войны с Китаем государственные расходы на промышленность сосредоточились на военных и смежных отраслях (добыча угля, электричество, производство оружия, чугуна, стали, строительство железных дорог и верфей).

Реформа государственного управления была особенно важна с точки зрения обретения международной респектабельности – и доставила немало проблем. Кабинет министров учредили в 1885 году. Уже в 1881 году было объявлено, что в стране появится конституция (частично вследствие общественного давления). Потребовалось восемь лет, чтобы разработать конституцию западного образца, гармонирующую с японскими ценностями. Решение проблемы нашлось в том, что в качестве образца взяли не конституцию США, а конституцию Германии, ибо повышенное внимание последней к роли императора соответствовало японским условиям. Конституция Японии утверждала, что император происходит от богов, а сама императорская линия уходит в глубину веков на тысячелетия. На церемонии в зале приемов Императорского дворца, 11 февраля, в день 2549-й годовщины основания империи, как гласила традиция, император лично воззвал к предкам и передал свиток с текстом конституции премьер-министру как императорский дар. На церемонии присутствовали представители дипломатического корпуса и иностранного сообщества, которые наглядно убедились в чудесном превращении страны: Япония сделалась цивилизованным государством с конституционным управлением, сопоставимым с другими конституционными государствами мира. Значит (тут как бы содержалась подсказка), о неравноправных договорах следует забыть.

Как и прочие сферы японской жизни, японская культура стала мозаикой новых западных и традиционных японских элементов. Западные одежды и прически преобладают в Японии сегодня и были моментально приняты японскими мужчинами (см. источники 3.5, 3.6). Например, на групповой фотографии пяти членов миссии Ивакура в 1872 году, всего через четыре года после реставрации Мэйдзи и всего через 19 лет после появления у японских берегов коммодора Перри, четверо мужчин носят западные костюмы с галстуками и цилиндры, лишь один (сам Ивакура) все еще облачен в японский халат, а его волосы заплетены в традиционный пучок (см. источник 3.3). В искусстве, традиционные японские музыка, живопись, гравюра, театры Кабуки и Но сохранились, однако к ним добавились западные бальные танцы, военные оркестры, опера, западный театр, живопись и романы.

Любое государство рискует распасться, если его граждан не объединить некоторой всеохватной национальной идеологией. У каждого народа есть собственные идеалы и лозунги, выражающие эту задачу создания объединительной идеологии. Например, американские идеалы – это демократия, равенство, свобода, обилие возможностей, отсюда такие популярные выражения, как «из грязи в князи»[50], «плавильный тигель», «страна свободы», «земля равных возможностей» и «земля неограниченных возможностей». Именно в новых независимых странах, как в Индонезии (см. главу 5), или в странах, где происходят быстрые изменения, как в Японии эпохи Мэйдзи, правительству очень важно сознательно сформулировать идеологию, способствующую объединению народа. Как это происходило в Японии?

Необходимость объединяющей идеологии Мэйдзи отражал широко обсуждавшийся комментарий 1891 года к императорскому рескрипту 1890 года об образовании: «Япония… маленькая страна. Поскольку в мире сейчас достаточно тех, кто поглощает другие страны безнаказанно, мы должны считать весь мир нашим врагом… А потому любой настоящий японец должен осознавать свой общественный долг, в сравнении с которым его жизнь подобна пылинке на ветру, должен воодушевленно идти к цели и быть готовым пожертвовать собой ради блага нации… Цель настоящего рескрипта состоит в том, чтобы укрепить основание нации, взращивая добродетели сыновней и братской любви, верности и честности, а также чтобы подготовиться к любой чрезвычайной ситуации, содействуя обретению общего патриотизма… Если мы не объединим людей, нас не спасут ни укрепления, ни военные корабли. Если же мы их объединим, тогда даже миллион грозных врагов не сможет нам навредить».

В последние два десятилетия эпохи Мэйдзи, разобравшись с «мирскими» неотложными вопросами вроде налоговой реформы и новых законов, правительство смогло уделять больше внимания формированию идеологии и чувства общественного долга. Отчасти поставленной цели удалось добиться за счет государственной поддержки традиционной религии, а отчасти – за счет внимания правительства к сфере образования. Традиционная японская религия служила объединению японцев через внушение веры в божественное происхождение императора, поддержку патриотизма и гражданского долга, сыновнего благочестия, почтения к богам и любви к родной стране. Потому правительство ничуть не отвергало традиционную синтоистскую религию и конфуцианскую философию, выделяло субсидии ведущим синтоистским святыням и даже назначало жрецов. Ценности, олицетворенные поклонением императору как живому божеству, нашли отражение и в общем учебнике, которым надлежало пользоваться на всех уровнях японского образования.

* * *

Теперь, когда мы перечислили основные составляющие выборочных изменений эпохи Мэйдзи (за исключением перемен в сфере политики заморского расширения, которую рассмотрим далее), давайте поразмышляем об этих изменениях и рассеем ряд возможных заблуждений.

Цель лидеров Мэйдзи состояла вовсе не в том, чтобы «вестернизировать» Японию, не в превращении страны в европейское общество далеко от Европы – в отличие от британских колонистов в Австралии, которые действительно стремились создать британское общество далеко от Великобритании (см. главу 7). Нет, эти лидеры хотели перенять многие западные черты, но видоизменить их в соответствии с японскими условиями и сохранить большую часть японских традиций. Эти видоизмененные и усвоенные западные черты были «привиты» к японскому «стволу», который произрастал из истории страны. Например, Япония не нуждалась в Европе как образце грамотности и урбанизации: уже при династии Токугава Япония могла похвастаться высокой грамотностью, и столица бакуфу Эдо (переименованная в Токио) являлась крупнейшим в мире городом за полтора столетия до прибытия к японским берегам коммодора Перри. Вестернизация эпохи Мэйдзи также не предусматривала слепого подражания Западу с точки зрения копирования западных институтов: лидеры эпохи демонстрировали удивительно проницательное понимание западного общества, которое породило западное военное искусство, западное образование и прочие институты, принятые Японией в модифицированном виде.

Япония эпохи Мэйдзи заимствовала одновременно множество моделей, среди которых были и несколько западных: британская, немецкая, французская, американская – в разных сферах. Кроме того, имелось некоторое количество местных моделей, которые тоже усваивались: на закате династии Токугава в Японии насчитывалось 240 отдельных княжеств с собственной налоговой политикой и прочими институтами. Помимо этих позитивных образцов, лидеры эпохи могли учитывать негативные, скажем так, модели, прежде всего модель Китая, покоренного Западом; участь соседа ясно показывала, чего Японии следует избегать.

Реформы эпохи Мэйдзи были предназначены для двух разных «аудиторий»: для внутренней японской и для зарубежной западной аудитории. С одной стороны, реформы охватывали саму Японию, были призваны укрепить государство в военном и экономическом отношении и предложить народу объединительную идеологию. С другой стороны, реформы также ставили целью заставить западные державы уважать Японию как равную себе, поскольку она переняла те западные институты, которые так ценил Запад. Эти институты включали в себя ключевые «позиции», к примеру, конституцию и своды законов западного образца, а также внешние признаки: мужские западная одежда и прически, бракосочетание императора в западном стиле – с единственной женой-императрицей (предыдущие японские императоры открыто содержали множество наложниц) и т. д.

Лидеры Мэйдзи придерживались общего стремления укрепить Японию, дабы страна смогла противостоять Западу, но надо помнить, что у них не было какого-то заранее продуманного всеобъемлющего плана. Вместо этого реформы разрабатывались и осуществлялись поэтапно: сначала модернизация армии, обеспечение притока государственных доходов и внедрение общенациональной системы образования, ликвидация феодализма; далее принятие конституции, гражданского и уголовного кодексов; далее зарубежная военная экспансия (см. ниже). Далеко не все эти реформы протекали гладко и одобрялись единогласно: в Японии тлели внутренние конфликты, прорывавшиеся, например, как уже говорилось, в восстаниях самураев и крестьянских бунтах.

* * *

Осталось рассмотреть те важные выборочные изменения эпохи Мэйдзи, которые мы сознательно оставили в стороне, а именно преображение Японии из объекта внешней агрессии в страну, ориентированную на насильственную заморскую экспансию. Мы видели, что Япония при династии сёгунов Токугава изолировалась от внешнего мира и не стремилась к заграничным завоеваниям. Потому в 1853 году казалось, что стране грозит неминуемый риск агрессии в столкновении с превосходящими ее в военном отношении иностранными державами.

Однако к началу эпохи Мэйдзи в 1868 году японские военные реформы и наращивание промышленного потенциала устранили этот риск; более того, страна начала задумываться о постепенном расширении своей территории. Первым шагом стала официальная аннексия в 1869 году северного острова Хоккайдо, изначально населенного своеобычным народом айнов, но уже частично контролируемого бакуфу. В 1874 году карательная военная экспедиция высадилась на острове Тайвань, чьи обитатели убили десятки рыбаков с островов Рюкю. Впрочем, Япония в итоге отозвала свои силы и воздержалась от аннексии Тайваня. В 1879 году были аннексированы сами острова Рюкю (архипелаг в нескольких сотнях миль к югу от Японии). С 1894 по 1895 год Япония вела свою первую «заморскую» войну – против Китая – и победила, наконец захватив Тайвань.

Война с Россией в 1904–1905 годах позволила Японии впервые испытать себя в противостоянии с западной державой; японские флот и армия сумели разгромить русских (см. источники 3.7 и 3.8). Эти события стали вехой мировой истории: азиатская страна нанесла поражение крупной европейской державе в тотальной войне. По мирному договору Япония аннексировала южную половину острова Сахалин и получила в управление Южно-Маньчжурскую железную дорогу[51]. В 1905 году Япония учредила протекторат над Кореей, а в 1910 году аннексирована Корейский полуостров. В 1914 году была захвачена германская сфера влияния в Китае заодно с микронезийскими островами в Тихом океане (см. источник 3.9). А в 1915 году Япония выставила Китаю так называемые «Двадцать одно требование», выполнение которых фактически превращало Китай в вассальное государство. Китай принял ряд требований, но на все согласиться не мог.

Уже до 1894 года Япония рассматривала возможность нападения на Китай и Корею, но отказалась от этих планов, осознав, что она пока не настолько сильна, чтобы давать европейским державам предлог к вмешательству в ситуацию. Единственный случай переоценки Японией своих сил пришелся на 1895 год, конкретно – на заключительный этап войны с Китаем. Уступки, которых Япония добилась от Китая, включали передачу Японии полуострова Ляодун, который контролировал морские и сухопутные маршруты из Китая в Корею. Но Франция, Россия и Германия быстро отреагировали и объединились, чтобы заставить Японию отказаться от владения полуостровом, а через три года Россия взяла Ляодун в аренду у Китая. Этот унизительный провал заставил Японию осознать свою слабость, проявившуюся в одиночном противоборстве с европейскими державами. Потому-то в 1902 году Япония заключила союз с Великобританией – для собственной защиты и как «страховку» в преддверии нападения на Россию в 1904 году. Но даже с опорой на этот альянс Япония выжидала, не торопясь выдвигать ультиматум Китаю; она дождалась, пока вооруженные силы европейских держав втянутся в Первую мировую войну и перестанут угрожать Дальнему Востоку, как произошло в 1895 году.

Если коротко, военная экспансия Японии в эпоху Мэйдзи была весьма успешной, прежде всего потому, что в каждом действии она опиралась на честную, реалистическую, осторожную и обоснованную самооценку относительных преимуществ страны и ее целей, а также на правильное понимание пределов возможностей Японии. Теперь сравним этот успешный период эпохи Мэйдзи с ситуацией по состоянию на 14 августа 1945 года. На указанную дату Япония воевала одновременно с Китаем, США, Великобританией, СССР, Австралией и Новой Зеландией (а также со многими другими странами, которые объявили войну Японии, но не вели активных боевых действий). Это была безнадежная затея – никто не в силах одолеть такое количество врагов. Основная часть японской армии многие годы пыталась покорить Китай. Американские бомбардировщики наносили удары по большинству крупных японских городов. Две атомные бомбы уничтожили Хиросиму и Нагасаки. Британский и американский флоты обстреливали японское побережье. Советская армия подавляла слабое японское сопротивление в Маньчжурии и на Сахалине. Австралия и Новая Зеландия методично выбивали японские гарнизоны с островов в Тихом океане. Почти все крупные военные корабли и торговый флот Японии были потоплены или выведены из строя. Более 3 миллионов японцев погибло.

Если бы причиной этого нападения всех перечисленных стран были промахи японской внешней политики, это уже само по себе было бы достаточно скверно. Однако Япония допустила еще более грубую ошибку, сама начав войну против этих стран. В 1937 году Япония затеяла полномасштабную войну против Китая. Далее были две короткие и кровопролитные пограничные стычки с СССР (в 1938 и 1939 годах). В 1941 году Япония одновременно и внезапно напала на США, Великобританию и Нидерланды[52], даже притом, что сохранялся риск возобновления боевых действий против СССР. Нападение Японии на Великобританию автоматически привело к объявлению войны со стороны британских доминионов Австралии и Новой Зеландии, и японские самолеты принялись бомбить Австралию[53]. В 1945 году СССР начал наступление. 15 августа 1945 года Япония наконец приняла отсроченный, но неизбежный исход и сдалась. Почему же она с 1937 года неуклонно расширяла свою нереалистичную и, как показала история, обреченную на неудачу военную экспансию, тогда как в эпоху Мэйдзи, с 1868 года и далее, аналогичная экспансия оказалась намного более реалистичной?

Тому имеется множество причин: успешная война против России, разочарование в Версальском договоре, крах ориентированного на экспорт экономического развития Японии в 1929 году и др. Но одна причина представляется особенно актуальной в рамках нашей концепции: это различие между эпохой Мэйдзи и Японией 1930-х и 1940-х годов с точки зрения способности к честной самооценке со стороны лидеров страны. В эпоху Мэйдзи многие японцы, включая командование вооруженных сил Японии, совершали заграничные вояжи. Так они узнавали в подробностях и из первых рук о состоянии дел в Китае, США, Германии и России, получали сведения об армиях и флотах других государств. В результате появлялась возможность беспристрастно оценивать шансы Японии в сравнении с преимуществами других стран. Поэтому Япония нападала, только когда успех был гарантирован. Напротив, в 1930-х годах японскими силами в материковой Азии командовали молодые и горячие офицеры, не имевшие опыта пребывания за границей (разве что кроме нацистской Германии) и не подчинявшиеся приказам опытных лидеров из Токио. Эти молодые и горячие головы не знали досконально промышленной и военной мощи США и других потенциальных противников Японии. Они не понимали психологии американцев, мнили США «нацией лавочников», совершенно неспособной воевать.

Зато довольно много старших руководителей японского правительства и вооруженных сил (особенно это касается военно-морского флота) в 1930-х годах были осведомлены о потенциале США и Европы, причем из первых рук. Самый показательный эпизод в ходе моего первого посещения Японии в 1998 году случился, когда моим соседом за обедом однажды оказался бывший японский промышленник, старик за 90 лет, который припомнил, как ездил по американским сталелитейным заводам в 1930-х годах. Он сказал, что был потрясен открытием: мощности США по производству высококачественной стали в 50 раз выше, чем в Японии, и это открытие убедило его, что для Японии будет безумием ввязываться в войну с Соединенными Штатами Америки.

Увы, старых лидеров Японии с зарубежным опытом в 1930-х годах запугали и, что называется, отодвинули от власти, а некоторых даже убили, и за всем этим стояли те самые молодые и горячие головы, которым недоставало зарубежного опыта, – нечто подобное, к слову, происходило в конце 1850-х и в 1860-х годах, когда террористы из «Исин Сиси» запугивали и убивали тогдашних лидеров Японии. Конечно, у террористов зарубежного опыта было не больше, чем у молодых офицеров 1930-х годов. Разница между двумя этими группами заключалась в том, что террористические акты обернулись бомбардировками Кагосимы и пролива Симоносеки западными военными кораблями, которые убедительно продемонстрировали всем, что стратегия «Исин Сиси» провальна. В 1930-х годах таких иностранных бомбардировок не было, то есть некому было внушить ощущение реальности японским молодым офицерам, не бывавшим за границей.

Кроме того, исторический опыт поколения японских лидеров, достигших зрелости в эпоху Мэйдзи, был, по сути, противоположен опыту японских лидеров 1930-х годов. В эпоху Мэйдзи лидеры росли в слабой Японии, под угрозой нападения могучих потенциальных врагов. Но японские лидеры 1930-х годов выросли на опьянении успехами русско-японской войны, уничтожения Тихоокеанского флота России в гавани Порт-Артур вследствие неожиданной атаки (которая послужила прообразом, кстати, для внезапной атаки на американский флот в Перл-Харборе, см. источник 3.7) и сокрушительного разгрома русского Балтийского флота в Цусимском проливе[54] (см. источник 3.8). Когда будем обсуждать Германию в главе 6, мы обнаружим еще один пример разницы в опыте поколений одной и той же страны и кардинально различные политические взгляды как результат разного исторического опыта.

Таким образом, отчасти – не целиком, а именно отчасти – причины, по которым Япония фактически спровоцировала Вторую мировую войну вопреки очевидным безнадежным последствиям для себя, состояли в том, что молодые армейские чины 1930-х годов не обладали достаточными знаниями и историческим опытом, необходимыми для честной, реалистичной и осторожной самооценки. Итог этого оказался плачевным и даже катастрофическим для Японии.

* * *

Эпоха Мэйдзи обнаруживает поразительные параллели с большинством из факторов, описанных в главе 1 и влияющих на развитие и результаты кризисов. Применительно к одному фактору (№ 5 в таблице 1.2) Япония выступает наиболее показательным примером среди семи стран, которые мы анализируем; применительно к другому фактору (№ 7) она является элементом двойного наиболее показательного примера; что касается семи факторов (№ 1, 3, 4, 6, 9, 10 и 11), здесь тоже можно сделать важные выводы, а один фактор (№ 12) имел как позитивные, так и негативные последствия.

Нагляднее всех прочих государств, обсуждаемых в этой книге, Япония эпохи Мэйдзи иллюстрирует изменения посредством заимствования иностранных моделей (фактор № 5) после тщательного сравнения различных образцов с целью выявления тех, что лучше всего подходят для локальных условий в конкретных сферах. Так, японские конституция и армия были «слеплены» по немецким моделям, флот использовал британскую модель, гражданское законодательство – французскую модель, а реформы 1879 года в сфере образования проводились по американской модели. Даже Декларация независимости США, как представляется, легла в основу реформы управления, разработанной в 1870 году Итагаки Тайсуке и Фукуокой Котеем, которые уже в преамбуле документа писали, что все люди от рождения равны; отсюда делался ряд полезных умозаключений. (Вспомним второй пункт нашей Декларации независимости: «Мы исходим из той самоочевидной истины, что все люди созданы равными и наделены их Творцом определенными неотчуждаемыми правами»[55].) Предложенная Итагаки и Фукуокой американская модель управления не была принята, зато многие другие зарубежные образцы получили практическое применение.

В предыдущем разделе мы обсуждали роль реалистической самооценки (фактор № 7) в эпоху Мэйдзи, и здесь с Японией может конкурировать только Финляндия. Наша дискуссия прояснила, что успешная национальная самооценка требует двух условий. Во-первых, это готовность признавать правду, сколь бы болезненной та ни была: в данном случае это признание факта, что ненавистные «варвары» сильнее Японии, и что Япония способна укрепиться, лишь обучаясь у «варваров». Во-вторых, важны знания. Пускай лидеры Мэйдзи и террористы «Исин Сиси» в десятилетие накануне реставрации Мэйдзи выказывали стремление признавать мучительную истину о военной силе Запада; те и другие нуждались в знаниях из первых рук, в личном наблюдении и опыте. А вот молодые японские офицеры в 1930-е годы не обладали таким знанием о военной мощи Запада. Реалистичная самооценка Мэйдзи связана вдобавок с другим нашим фактором, а именно с широким общенациональным консенсусом относительно кризиса, который вызвало прибытие к берегам Японии коммодора Перри (фактор № 1).

Эпоха Мэйдзи хорошо иллюстрирует необходимость «возведения забора» и принятия выборочных изменений (фактор № 3). Обильные перемены произошли во многих сферах общества эпохи Мэйдзи, в том числе в экономике, юриспруденции, военном деле, политике, социальной жизни и технологиях. Но многие особенности традиционной Японии удалось сохранить, в том числе конфуцианскую мораль, поклонение императору, этническую однородность, сыновнее благочестие, синтоизм и японскую письменность. Первоначально выдвигались предложения изменить и кое-что из этого, например, сделать Японию республикой и принять западный алфавит. Но Япония быстро «возвела забор», отделяющий традиционные особенности, которые подлежат сохранению, от тех, которые сочли заслуживающими изменения. Хотя стремление к переменам было велико, желание сберечь традиционные ценности оказалось настолько сильным, что некоторые изменения выставляли фиктивным восстановлением «изобретенных традиций», дабы они воспринимались как приемлемые. Это сосуществование радикальных перемен и консерватизма также иллюстрирует фактор специфической общенациональной гибкости (фактор № 10).

Наряду с заимствованием иностранных образцов эпоха Мэйдзи заставляет задуматься о важности иностранной помощи (фактор № 4). Примерам тут нет числа. Скажем, британский торговец из Нагасаки Томас Гловер отправил группу из 19 жителей княжества Сацума на обучение в Великобританию уже в 1864 году. Многие жители Западной Европы и США принимали у себя японских гостей. Немецкие ученые Альберт Мосс и Герман Рослер прибыли в Японию в 1886 году, чтобы помочь Ито Хиробуми составить проект японской конституции. Британские верфи Виккерса построили первый японский тяжелый крейсер «Конго», который впоследствии послужил моделью для крейсеров «Харуна», «Хиэй» и «Кирисима», построенных уже в Японии.

Япония эпохи Мэйдзи и нынешняя Япония демонстрируют сильную национальную идентичность (фактор № 6). Японцы и их лидеры считают Японию уникальной страной, превосходящей остальной мир и принципиально от него отличной. Эта общая убежденность позволила японцам выдержать все потрясения эпохи Мэйдзи, пусть порой они расходились во мнении о том, как лучше обеспечить будущее Японии, но никогда не сомневались в уникальности своей страны.

Эпоха Мэйдзи иллюстрирует терпение, готовность принимать неудачи и проявлять упорство до тех пор, пока не будет найдено эффективное решение (фактор № 9). Первоначальной реакцией Японии на внешнюю угрозу 1850-х годов и 1860-х годов стало стремление изгнать чужестранцев (либо ограничить их пребывание в стране конкретными портами). Но постепенно к бакуфу, террористам «Исин Сиси» и лидерам Мэйдзи пришло осознание того, что этот подход не годится, что необходимо нечто иное, а именно – открытие Японии Западу, обучение у Запада и постепенное укрепление Японии. Той же цели служили усилия эпохи Мэйдзи по разработке законов, внедрению общенациональной системы образования и принятию конституции; на все это потребовались годы. В каждой из этих трех сфер японское правительство первоначально опробовало на практике одну или несколько иностранных моделей, от которых в итоге отказывалось, поскольку они не соответствовали местным условиям, и наконец «нащупывало» тот образец, который выглядел наилучшим: например, гражданский кодекс начинался с французских и британских проектов, а в итоге был составлен и оформлен по немецкому образцу.

Не подлежащие обсуждению базовые ценности (фактор № 11) объединили японцев в готовности жертвовать многим ради общего блага. Среди этих ценностей видится весьма важной верность императору. Показательны в данном отношении события конца Второй мировой войны, когда США потребовали безоговорочной капитуляции. Даже после двух атомных взрывов и безнадежного положения на фронтах Япония продолжала настаивать на одном условии: «чтобы указанная декларация (о капитуляции) не содержала каких-либо требований, способных нанести урон полномочиям Его Величества как суверенного правителя». В стремлении соблюсти это условие Япония была готова даже смириться с угрозой американского вторжения на Японские острова. Также значимость базовых ценностей Японии иллюстрирует известная по годам Второй мировой войне готовность большого числа японских солдат к самоубийству: такой жертвенности, пожалуй, не обнаружить ни у какого другого современного народа. Прежде всего вспоминаются пилоты-камикадзе, управлявшие обычными самолетами, и пилоты-бака, управлявшие реактивными планерами, которые направляли свои аппараты с бомбами на вражеские военные корабли; еще можно вспомнить моряков-кайтен, которые пилотировали торпеды, запускаемые с японских военных кораблей по вражеским целям. Высокотехнологичное оружие для камикадзе, бака и кайтен появилось только к концу Второй мировой войны, до этого самоубийства, если можно так выразиться, происходили «по старинке»: японские солдаты притворялись, что сдаются в плен, а потом подрывали себя и врагов припрятанными гранатами. Все эти формы самоубийства служили непосредственным военным целям, уничтожали живую силу противника. Кроме того, побежденные японские солдаты и офицеры кончали с собой, не убивая врагов, из почтения к внушенному им принципу «никогда не сдаваться». Например, из 2571 элитных японских воинов, защищавших атолл Тарава в ноябре 1943 года от вторжения американцев, погибли 2563 человека, причем многие совершили самоубийство, и в плен угодили всего восемь солдат.

Будучи островным архипелагом без сухопутных границ, Япония находится в относительно благоприятной ситуации с точки зрения геополитики (фактор № 12) по сравнению с такими странами, как Финляндия и Германия, имеющими сухопутные границы с другими странами. Мы видели в предыдущей главе, что протяженная граница с Россией оказалась для Финляндии фундаментальной проблемой. В главе 6 будет показано, что сухопутные границы с могучими соседями постоянно вызывали конфликты в истории Германии. Но даже при отсутствии таких границ могущественные иностранные державы многие десятилетия бросали вызов династии Токугава и правительству Мэйдзи, пускай эти державы лежали за полмира от Японии и их отделял от нее океан. Уже в XIX столетии, а тем более в современном мире, технологии меняли геополитические ограничения – но не устраняли их полностью.

* * *

Давайте закончим наше обсуждение эпохи Мэйдзи в Японии вопросом о том, как она соответствует четырем факторам, характерным для общенациональных, а не для индивидуальных кризисов: это революция против эволюции, лидерство, групповые конфликты и примирение сторон, а также наличие или отсутствие единого видения.

Национальные кризисы могут принимать форму насильственной революции (Чили в 1973-м, Индонезия в 1965 году) или мирной эволюции (послевоенная Австралия). Эпоха Мэйдзи занимает промежуточное положение, причем ближе к мирному варианту. Сёгунат был ликвидирован 3 января 1868 года в ходе почти бескровного переворота. Некоторые сторонники сёгуна (но не сам сёгун) воспротивились случившемуся и в конечном счете потерпели поражение в гражданской войне, длившейся полтора года. Но эта гражданская война принесла гораздо меньше жертв, чем в результате потрясений в Индонезии в 1965 году, или при чилийском перевороте 1973 года и его последствиях, или в ходе финской гражданской войны 1918 года.

В эпоху Мэйдзи не нашлось лидера, который доминировал бы в стране в такой степени, в какой «осенили» своей личностью Гитлер, Пиночет и Сухарто нацистскую Германию, Чили после 1973 года и Индонезию после 1965 года. В Японии существовало коллективное правление, а в 1880-х годах начался постепенный процесс передачи власти. Эти многочисленные лидеры обладали непосредственным знанием западных стран и разделяли приверженность базовой стратегии укрепления Японии путем выборочного использования иностранных моделей. Император же оставался символическим главой страны, а не фактическим лидером.

Что касается группового конфликта и примирения сторон, то с 1853 по 1868 год существовали разногласия по поводу базовой стратегии Японии. Приблизительно после 1868 года, когда эту базовую стратегию согласовали и утвердили, возникали разве что рабочие разногласия, свойственные любой стране, которая проводит ту или иную политику по реализации выбранной стратегии. До 1877 года некоторые решения навязывались посредством насилия: в особенности это верно применительно к конфликту бакуфу и альянса Сацума – Тесю до 1869 года, к конфликту между умеренными японцами и террористами «Исин Сиси» в 1860-х годах и к конфликту между правительством Мэйдзи и самураями. Впрочем, даже в восстаниях самураев уровень насилия был значительно ниже по сравнению с кровопролитием в Чили и Индонезии. Последующее примирение противоборствующих сторон оказалось гораздо более полным и искренним, нежели в Чили или в Индонезии: отчасти это объясняется намного меньшим числом жертв, а отчасти тем, что правительство Мэйдзи прилагало изрядные усилия к сглаживанию противоречий дипломатическим путем, в отличие от правительств Чили и Индонезии. Среди других стран, обсуждаемых в данной книге, Финляндия после гражданской войны 1918 года выглядит наиболее сопоставимой с Японией эпохи Мэйдзи в умении преодолевать последствия насильственных конфликтов.

Разрешение большинства национальных кризисов требует множества политических изменений, которые могут осуществляться по отдельности или образовывать элементы, в совокупности отражающие некое единое видение. Эпоху Мэйдзи представляется логичным и обоснованным характеризовать как пример второго варианта. Отсюда вовсе не следует, что лидеры Мэйдзи осуществляли все политические изменения одновременно: они знали, что некоторые проблемы неотложнее других. Они начали с создания армии, проведения налоговой реформы и разрешения ряда прочих важных вопросов в 1870-х годах, но не спешили с первой полноценной заморской военной кампанией до 1894 года. Однако эта политика опиралась на принцип, общепризнанный еще на заре эпохи Мэйдзи: необходимо всемерно укреплять Японию через выборочное обучение у Запада.

Таким образом, Япония эпохи Мэйдзи предлагает второй образец успешного преодоления общенационального кризиса через выборочные изменения. Финляндия (наш первый пример) и Япония эпохи Мэйдзи схожи в том, что кризисы обрушились на них внезапно, когда внешняя военная угроза, которая накапливалась годами, вдруг материализовалась. Финны и японцы наделены сильной национальной идентичностью и верны базовым ценностям, которые готовы защищать, жертвуя своими жизнями, даже при подавляющем превосходстве противника (впрочем, японцы подверглись этому испытанию в ходе Второй мировой войны, а не в эпоху Мэйдзи). Также финны и японцы эпохи Мэйдзи продемонстрировали предельную честность и реалистичность самооценки. Правда, в некоторых отношениях финны и японцы наших примеров совершенно противоположны. Япония получала помощь от многих стран, ранее ей угрожавших, а вот финны остались фактически наедине со своими трудностями в ходе Зимней войны. Япония решала свои проблемы, опираясь на многочисленные иностранные образцы, а Финляндии было попросту не на кого ориентироваться. Многочисленное население, экономическая мощь и отдаленность от врагов обеспечили Японии время и пространство, необходимое для достижения военного паритета с потенциальными врагами; близость и географические масштабы СССР исключали такой вариант для Финляндии. В следующих двух главах мы изучим страны, кризисы которых начались не менее внезапно, чем в Финляндии и Японии эпохи Мэйдзи, но причины этих кризисов были внутренними.

Глава 4. Чили для всех чилийцев

Посещение Чили. – Чили до 1970 года. – Альенде. – Переворот и Пиночет. – Экономика до «Нет!» – После Пиночета. – Тень Пиночета. – Рамки кризиса. – Возвращение в Чили

В 1967 году я проводил академический отпуск в Чили, и все вокруг выглядело вполне мирным. Мои чилийские хозяева всячески доказывали, что Чили сильно отличается от других латиноамериканских стран. У Чили долгая история демократического правления, объясняли они, в которой всего несколько относительно бескровных военных переворотов. В Чили военные правительства не сменяли друг друга с такой частотой, как в Перу, Аргентине и прочих странах Южной и Центральной Америки. Не зря ее считают самой политически стабильной страной всей Латинской Америки.

Чилийцы отождествляют себя больше с Европой и с США, а не с Латинской Америкой. Например, я прибыл в Чили по программе научного обмена между Университетом Чили и Калифорнийским университетом. Эта программа опиралась не только на признание того географического факта, что Чили и Калифорния занимают схожее положение в «средиземноморских» зонах западного побережья своих континентов, но и на признание того, что Чили и Калифорния схожи своей социальной атмосферой и политической стабильностью. Мой чилийский приятель подытожил все перечисленное такими словами: «Мы, чилийцы, знаем, как управлять страной».

Рис. 4. Карта Чили

Но всего через шесть лет после моего посещения, в 1973 году, в Чили установилась военная диктатура, побившая предыдущие мировые рекорды по садистским пыткам собственных граждан. В ходе военного государственного переворота 11 сентября избранный демократическим путем президент Чили покончил жизнь самоубийством в президентском дворце. Чилийская хунта активно принялась истреблять свой народ, подвергала чилийцев унижениям и страданиям, изобрела и освоила отвратительные новые методы психологического и физического давления. Многие чилийцы покинули страну, добровольно или вынужденно. Кроме того, хунта занялась политическим терроризмом за пределами Чили, в частности, устроила покушение, до атаки на башни Всемирного торгового центра 11 сентября 2001 года (кстати, в годовщину переворота в Чили) остававшееся единственным случаем политического убийства американского гражданина террористами[56] на американской территории (в Вашингтоне, округ Колумбия, в 1976 году). Военное правительство оставалось у власти в Чили почти 17 лет.

Сегодня, спустя двадцать девять лет после отставки военного правительства, Чили приходится избавляться от наследия этой диктатуры. Кого-то из мучителей и военных лидеров посадили в тюрьму, но высшее военное руководство, между прочим, осталось на свободе. Многие чилийцы осуждают пытки, однако заявляют, что военный переворот 1973 года был необходимым и неизбежным.

Погружаясь в недавнюю историю Чили на протяжении этой главы, читатели наверняка будут задаваться вопросами, на которые нет однозначных ответов. Чем можно объяснить столь резкое изменение политического курса страны, вроде бы обладающей сильной демократической традицией? Как Чили и другие страны могут справиться с мучительной памятью о недавнем прошлом? Какое отношение данная книга, посвященная общенациональным кризисам, имеет к Чили? Мы опознаем значительные выборочные изменения в экономической политике правительства и в достигнутом политическом компромиссе. Мы также столкнемся с уже знакомыми проявлениями «кризисных» факторов, будь то беспристрастная самооценка и отсутствие таковой, свобода действий и отсутствие таковой, поддержка или противодействие со стороны союзников или влияние фактических и предполагаемых образцов. Сразу два лидера Чили побуждают вновь вернуться к извечному вопросу историков о том, насколько в действительности харизматичные лидеры способны менять ход истории.

Больше всего моих соотечественников-американцев заботит то обстоятельство, что судьба Чили заставляет нас опасаться за самих себя. У США, как и у Чили, давняя и сильная демократическая традиция. Установление диктатуры вопреки этой традиции казалось совершенно невозможным чилийцам в 1967 году, а сегодня нечто подобное кажется немыслимым многим американцам. Но именно так произошло в Чили, и в ретроспективе ясно, что некоторые «предупреждающие знаки» бросались в глаза. Как знать, не случится ли нечто похожее в США?

* * *

Давайте начнем с географии, истории и народа Чили. Когда смотришь на карту, Чили выглядит самой длинной и самой тонкой, если угодно, страной мира. В среднем протяженность чилийской территории составляет чуть более 100 миль в ширину с запада на восток, а в длину страна протянулась почти на 3000 миль с севера на юг – это почти соответствует расстоянию между северной и южной границами США. Географически Чили изолирована от других стран высокой цепью Анд, с востока отделяющих страну от Аргентины, а на севере лежит страшная, ставшая нарицательной пустыня Атакама, за которой раскинулись Боливия и Перу. В результате единственные «внешние» войны, которые Чили вела с момента обретения независимости, были как раз с северными соседями – с Боливией в 1836–1839 годах и с Перу в 1879–1883 годах.

Несмотря на значительную длину страны, плодородные сельскохозяйственные угодья, крестьянские хозяйства и население сосредоточены в основном на клочке территории, в центральной долине, окружающей столицу Чили Сантьяго. Всего в 60 милях от Сантьяго находится главный порт Чили Вальпараисо, крупнейший порт на западном побережье Южной Америки. Данная географическая концентрация в сочетании с этнической однородностью (о которой ниже) обеспечивает единство Чили: стране никогда не приходилось иметь дело с географическим сепаратизмом, столь характерным для большинства других стран сопоставимых размеров.

В отличие от других стран Южной Америки, которые лежат в тропиках, Чили наряду с Аргентиной и Уругваем обладает двумя важными преимуществами нахождения в умеренной зоне на южной оконечности второго американского континента. Это повышенная продуктивность сельского хозяйства умеренной зоны и пониженные средние показатели заболеваемости по сравнению с тропиками. Как следствие, Чили, Аргентина и Уругвай лидируют в Южной Америке по среднему доходу на душу населения, даже несмотря на хронически порочную экономическую политику правительства Аргентины. Относительное процветание Чили обусловлено сельским хозяйством, рыболовством, добычей минералов (подробнее см. ниже) и развитием промышленного производства. Уже в 1840-х годах страна экспортировала пшеницу в Калифорнию и Австралию в пору золотой лихорадки – и с тех пор выступает как сельскохозяйственный экспортер. В последние десятилетия Чили выдвинулась на первые роли в экспорте рыбной продукции, стала единоличным лидером в Южной Америке и одним из основных мировых экспортеров. Что касается промышленности, в этом отношении Чили опережает большинство латиноамериканских стран.

По поводу истории и народа Чили отмечу, что до прибытия в эти края европейцев земли, относящиеся сегодня к владениям Чили, населяли малочисленные и разреженные индейские племена, которые ничуть не походили на добившуюся немалых культурных и политических достижений, богатую, многолюдную и могущественную империю инков на севере, на территориях нынешних Боливии, Перу и Эквадора. Подобно большинству остальных стран Южной и Центральной Америки, европейцами, что завоевали Чили и обосновались там, были испанцы, начавшие освоение этих земель с 1540-х годов. Они привезли сюда нескольких африканских рабов и женились на индеанках. Потому, в отличие от многих других стран Южной Америки, Чили сегодня выглядит довольно однородно с этнической точки зрения и не располагает крупными и обособленными индейскими или африканскими меньшинствами. В подавляющем большинстве чилийцы могут похвастаться происхождением от испанцев или метисов (то есть являются потомками союзов испанцев и коренных американцев); почти все в стране католики и почти все говорят по-испански (в отличие от крупных «аборигенных» языковых меньшинств в других странах Латинской Америки). Крупнейшее чилийское меньшинство, индейцы мапуче, составляет всего 1 % населения страны. Лишь немногие жители Чили имеют иное происхождение, не испанское и не индейское.

Таким образом, география, история и народ Чили вносили и вносят свой вклад в единство страны. Это позитивная составляющая чилийской истории, благодаря которой эта история в целом до определенной поры выглядела менее бурной, нежели истории других латиноамериканских государств. Но есть и негативная составляющая, которая объединяет Чили со многими другими латиноамериканскими странами: испанские колонизаторы распространили здесь крупные землевладения, столь непохожие на мелкие фермерские хозяйства, привнесенные европейскими поселенцами в Северную Америку. Поэтому, тогда как в США и Канаде формировались демократические правительства на широкой основе с самого начала освоения материка европейцами, в Чили малочисленная олигархия контролировала большую часть земли, богатства и государственной политики. Такая концентрация политической власти в руках немногих видится главной проблемой чилийской истории.

Этот фундаментальный конфликт между традиционной властью непримиримой олигархии и растущими притязаниями других классов общества возможно уладить поисками политического компромисса – либо он останется неразрешенным и приведет к политическому тупику. Второй вариант, увы, стал едва ли не повседневностью с тех самых пор, как в 1925 году в Чили приняли новую конституцию, которая в разные годы предусматривала выборы президента, верхней и нижней палат парламента. При разработке конституции руководствовались, безусловно, благими побуждениями и действовали во имя принципа баланса власти, но, к сожалению, это обернулось тем, что контроль над постом президента и обеими палатами парламента стал доставаться различным политическим партиям, в зависимости от того, какая партия брала верх на конкретных выборах. Два дальнейших изменения в процедуре голосования повысили шансы левых за счет умаления представительства олигархов. По одному из этих изменений чилийские женщины наконец получили право голоса на муниципальных (1934) и на президентских выборах (1949). Второе изменение заключалось в том, что голосование в Чили традиционно проводилось публично, что облегчало землевладельцам задачу принуждения крестьян к «правильному» голосованию; потому решение о введении тайного голосования (1958) способствовало указанному сдвигу влево.

Чилийские политические партии образовали три блока – левый, центристский и правый, которые уравнивали друг друга. Следовательно, правительство то оказывалось во власти левых, то попадало в подчинение правых, в зависимости от того, на чью сторону склонялись центристы. В каждом блоке состояли политики как более, так и менее радикальных взглядов, зачастую конфликтовавшие между собой. Например, в левом блоке имелись умеренные (в том числе большинство ортодоксальных коммунистов), желавшие добиться изменений конституционным путем, и радикалы, более нетерпеливые и жаждавшие революции. Армия, впрочем, оставалась вне чилийской политической борьбы – до 1973 года.

Последние президентские выборы в Чили, до моего приезда туда в 1967 году, прошли тремя годами ранее. Что было неслыханно для Чили, где президента, как правило, избирали простым большинством голосов, выборы 1964 года обеспечили абсолютное большинство центристскому кандидату Эдуардо Фрею. Его считали человеком благонамеренным и честным. Страх перед марксистами и зримый рост могущества левой коалиции побудили многих правых избирателей поддержать Фрея, и его партия также получила контроль над нижней палатой парламента на выборах 1965 года. Это подарило стране надежду, что Фрей может реализовать серьезные реформы и покончить с политическим тупиком.

Фрей действовал быстро, чтобы чилийское правительство сумело выкупить 51 % акций местных, но находящихся во владении американцев компаний по добыче меди. Он одобрил государственные инвестиции в чилийскую экономику, открыл доступ к образовательным программам для бедных чилийцев, превратил Чили в крупнейшего в Латинской Америке получателя американской экономической помощи на душу населения и инициировал аграрную реформу, чтобы разукрупнить обширные землевладения. Но возможности Фрея ограничивал давний политический тупик, в котором пребывало чилийское общество. С одной стороны, реформы Фрея оказались слишком смелыми для чилийских правых; с другой стороны, Фрей не проявил себя так, как того ожидали чилийские левые, которые хотели большего государственного контроля над компаниями по добыче меди, больших государственных инвестиций и большего передела земель. При Фрее чилийская экономика продолжала страдать от забастовок, инфляции и дефицита. Например, пока я был в Чили, там ощущалась хроническая нехватка мяса: даже китовое мясо и жесткая говядина появлялись в мясных лавках крайне редко, зато овечьи глаза выкладывались на прилавки каждый день. Мои друзья стали жертвами уличного насилия. К 1969 году все три чилийских политических блока – правый, левый и центристский – разочаровались в политике президента.

* * *

Событиями в Чили с 1970 года руководили последовательно два государственных лидера, которые олицетворяли противоположные крайности в политике и были категорически несхожи между собой по характеру. Речь о Сальвадоре Альенде и Аугусто Пиночете. Единственным, что их объединяло, было непонимание их мотивов: до сих пор невозможно объяснить, почему каждый из них действовал так, как действовал.

Мое понимание Альенде опирается на публичной информации о нем и на воспоминания моего чилийского друга, который хорошо знал его самого и его семью. Альенде был типичным профессионалом из семьи, принадлежавшей к верхушке среднего класса, богатым и умным идеалистом, пламенным оратором и харизматичным лидером (см. источник 4.1). Уже в студенческие годы он открыто примкнул к марксистам и основал чилийскую социалистическую партию, которая была даже радикальнее в своих воззрениях, чем коммунистическая партия Чили. Но по чилийским социалистическим меркам Альенде считался умеренным, поскольку его целью было привести к власти в Чили марксистское правительство демократическим путем, а не посредством насильственной революции. Окончив медицинскую школу, он в возрасте всего 31 года стал министром здравоохранения Чили; на этом посту он трудился так, что его много и по делу хвалили. В президенты он баллотировался трижды, в 1952-м, 1958-м и 1964 годах, и три раза терпел поражение, причем дважды с изрядным отставанием. Потому к новым выборам президента в 1970 году, на которые Альенде пошел во главе коалиции «Народное единство» (социалисты, коммунисты, радикалы и центристы), его воспринимали как не представляющего опасности записного неудачника.

На выборах 1970 года Альенде получил наибольшую долю голосов (36 %), но это случилось потому, что его противники (64 %) раскололись на электорат правой коалиции (35 %, всего на 1,4 % меньше, чем у Альенде!) и электорат центристов (28 %). Поскольку Альенде одержал относительную, а не абсолютную победу, требовалось, чтобы его избрание утвердила верхняя палата парламента; так и случилось, но в обмен на ряд конституционных поправок, гарантировавших свободу прессы и другие послабления. Несмотря на репутацию неопасного человека и характер самого Альенде, его избрание сразу же вызвало попытку со стороны правительства США (провальную) убедить чилийский парламент в том, что эту кандидатуру следует отклонить, а семья одного из моих чилийских друзей покинула страну, не пожелав дождаться хотя бы первых шагов администрации Альенде. Почему же победа этого умеренного кандидата натолкнулась на столь негативную реакцию?

Причина заключалась в той цели, которую декларировали сам Альенде и его партийная коалиция: создать в Чили марксистское правительство. Эта перспектива равно ужасала правых и центристов, чилийские вооруженные силы и правительство США. Сегодня, спустя десятилетия после распада Советского Союза и окончания холодной войны, молодые читатели, которым не довелось жить в 1940-х, 1950-х и 1960-х годах, вряд ли способны понять, почему перечисленные влиятельные силы столь категорически отвергали возможность появления в Чили марксистского правительства. Объяснение следует начать с упоминания о том, что после Второй мировой войны Советский Союз стал проводить политику стремления к мировому господству, активно создавал собственные атомные и водородные бомбы и насыщал арсеналы межконтинентальными баллистическими ракетами[57]. Была предпринята попытка задушить в тисках голода демократический Западный Берлин в 1948 году. Потом состоялись коммунистические перевороты и кровавые подавления восстаний в Чехословакии, Восточной Германии, Венгрии и Польше. Советская диктатура опиралась на штыки военных частей, размещенных в этих и других восточноевропейских странах.

Что самое опасное, после установления Фиделем Кастро коммунистического режима на Кубе, советское и кубинское правительства договорились разместить баллистические ракеты с ядерными боеголовками всего в 90 милях от побережья США. Эта ужасающая неделя в октябре 1962 года навсегда запечатлелась в памяти всех, кому выпало жить в ту пору и кто был достаточно взрослым, чтобы понимать, что земной шар вплотную подступил к порогу ядерной войны (см. источник 4.2). После кризиса постепенная публикация ранее засекреченной информации со стороны США и СССР позволила осознать, что на самом деле мы были еще ближе к гибели, чем нам казалось в те дни. Американское военное руководство знало, что минимум 162 советские ракеты уже находятся на Кубе, но высшие чины полагали, что ядерные боеголовки еще не прибыли, а в действительности многие боеголовки к тому времени уже успешно переправили на Кубу.

После кубинского ракетного кризиса Советский Союз ускорил реализацию программ по разработке более мощного ядерного оружия и межконтинентальных баллистических ракет. США в ответ дали однозначно понять, что не потерпят появления еще хотя бы одного коммунистического правительства в Западном полушарии. Любого американского президента, не сумевшего предотвратить такой поворот событий, немедленно подвергли бы импичменту за грубое игнорирование американских интересов (напомню, что президента Кеннеди предупредили об ответственности, если ему не удастся заставить СССР вывести ракеты с Кубы). С 1960-х годов США также озаботились коммунистической угрозой во Вьетнаме и других странах Юго-Восточной Азии. Чилийские правые, центристы и вооруженные силы были одинаково нетерпимы к идее появления марксистского правительства, ибо все они видели, что произошло на Кубе и что стало с кубинцами-антимарксистами после прихода Кастро к власти. Они не желали повторения этой истории в Чили.

Другим поводом для беспокойства США в отношении Чили было то обстоятельство, что местные меднодобывающие компании, крупнейший сектор чилийской экономики, принадлежали американцам и развивались на американские капиталы, поскольку в Чили в XIX столетии не хватало капиталов и технологий добычи меди. При президенте Фрее государство уже экспроприировало (за деньги) 51 % акций этих компаний; США опасались (как выяснилось, не зря), что Альенде решит экспроприировать оставшиеся 49 % акций без всякой оплаты. Потому с 1960-х годов по программе под названием «Альянс прогресса» правительство США поддерживало латиноамериканские (в том числе чилийскую) центристские партии и оказывало финансовую помощь латиноамериканским странам, во главе которых стояли такие партии, дабы не допустить новых левых революций. При президенте Фрее Чили, к слову, стала основным получателем займов на развитие от США в Латинской Америке.

Учитывая эти реалии, давайте оценим, какую политику стал проводить Альенде после своего избрания президентом? Хотя он знал, что его кандидатуру поддержали всего 36 % чилийских избирателей и что против него настроены чилийские вооруженные силы и правительство США, Альенде отринул умеренность, осторожность и поиски компромисса; вместо этого он взялся за политику, вызвавшую мгновенное отторжение у его противников. Первым своим указом, с единодушного одобрения верхней палаты парламента Чили, он национализировал принадлежащие американцам медные компании, причем без всякой компенсации; это, конечно, был очевидный способ обзавестись могущественными врагами. (Альенде отказывался выплачивать компенсацию на том основании, что прибыли компаний сверх определенной нормы обозначили как «сверхприбыль», а раз так, то никакой компенсации не полагается.) Также были национализированы другие крупные международные компании. Альенде привел в ужас чилийскую армию, пригласив в Чили множество кубинцев, ходил всюду с автоматом, подаренным ему Фиделем Кастро, и пригласил самого Кастро посетить Чили с официальным визитом, растянувшимся на пять недель. Он заморозил цены (даже на мелкие потребительские товары вроде шнурков для обуви), заменил элементы свободного рынка в экономике Чили социалистическими рамками государственного планирования, пообещал существенно повысить заработную плату, резко увеличил государственные расходы и стал печатать деньги, чтобы покрыть возникший дефицит государственного бюджета. Аграрную реформу президента Фрея модифицировали за счет экспроприации крупных поместий и передачи земель крестьянским кооперативам. Пускай эта аграрная реформа и другие действия Альенде совершались из благих побуждений, никто не продумывал их последствий. О компетентности тоже никто не помышлял. Например, одному моему чилийскому другу, в то время 19-летнему студенту-экономисту, поручили ни много ни мало устанавливать государственные цены на потребительские товары. Другой мой чилийский друг описал политику Альенде следующим образом: «У Альенде были хорошие идеи, но он скверно их реализовывал. Он верно осознавал проблемы Чили, но принимал неправильные решения для исправления ситуации».

Результатом политики Альенде стал экономической хаос в сочетании с насилием и ростом общественного недовольства. Бюджетный дефицит покрывался исключительно за счет печатания денег, что провоцировало гиперинфляцию, причем такую, что реальная заработная плата (то есть заработная плата с учетом инфляции) упала ниже уровня 1970 года, хотя номинально заработная плата без учета инфляции выросла. Иностранные и внутренние инвестиции и иностранная помощь иссякли. Торговый дефицит достиг невероятных масштабов. Товары народного потребления, включая даже туалетную бумагу, исчезли из магазинов, где все чаще можно было наблюдать пустые полки и длинные очереди. Урезались нормы питания и потребления воды. Рабочие, так сказать, «естественные» сторонники Альенде, присоединялись к оппозиции и устраивали общенациональные забастовки; особенно сказывались на экономике Чили забастовки шахтеров и дальнобойщиков. Уличное насилие распространялось, ожидания переворота ширились. Радикальные левые сторонники Альенде вооружались; правые ходили с плакатами «Yakarta viene», в буквальном переводе «Джакарта грядет» (имелись в виду индонезийские расправы над коммунистами в 1965 году; см. следующую главу). По сути, чилийские правые открыто угрожали сотворить то же самое с чилийскими левыми – и в итоге, забегая вперед, так и вышло. Даже могучая католическая церковь Чили выступила против Альенде, когда президент предложил ввести обязательную общеобразовательную программу в частных католических школах наряду с государственными школами, дабы растить поколение бескорыстных и преданных стране «новых людей» (учеников предполагалось отправлять на поля, чтобы они учились работать руками).

Следствием всех этих событий и стал переворот 1973 года, который многие из моих чилийских друзей посчитали неизбежным, хотя, разумеется, та форма, которую принял переворот, неизбежной не была. Мой друг-экономист подытожил годы правления Альенде следующим образом: «Альенде пал потому, что его экономическая политика зависела от популистских мер, которые снова и снова терпели неудачу в других странах. Они обеспечивают краткосрочные выгоды, но лишают страну будущего и порождают безудержную инфляцию». Многие чилийцы восхищались Альенде и видели в нем почти святого. Но личные добродетели вовсе не обязательно воплощаются в политические успехи.

Я предварил свою характеристику Альенде замечанием, что до сих пор непонятно, почему он действовал так, как действовал. Я продолжаю спрашивать себя: почему все-таки Альенде, опытный и умеренный политик, стал проводить экстремистскую политику, отлично сознавая, что она будет неприемлема для большинства избирателей, а также для вооруженных сил Чили? Мои чилийские друзья высказали несколько гипотез на сей счет, но никто не может обоснованно доказать, что его версия действительно объясняет побуждения Альенде. В частности, поговаривают, что предыдущие политические успехи Альенде вскружили ему голову, и он решил, что сможет одолеть оппозицию. Он добился успеха в качестве министра здравоохранения; он развеял сомнения парламента относительно своей кандидатуры конституционными поправками, которые не связывали ему руки в отношении экономической политики; вдобавок парламент единогласно одобрил предложенную им экспроприацию меднодобывающих компаний без какой бы то ни было компенсации. А вооруженные силы он надеялся умиротворить, сделав их руководство членами кабинета министров. По другой версии, Альенде был вынужден пойти на крайние меры против собственной воли, под давлением самых радикальных сторонников, движения революционных левых (по-испански MIR), которые требовали революции и полного уничтожения капитализма в Чили. Они накапливали оружие, громогласно призывали вооружать народ, сетовали, что Альенде чрезмерно мягок, и отказывались прислушаться к его просьбе проявить терпение и подождать еще несколько лет.

Даже если одна или обе эти версии и вправду определяли действия Альенде, лично мне такое толкование кажется неудовлетворительным. На мой взгляд, даже в те дни, не располагая шансом проявить мудрость задним числом, Альенде проводил свою политику на основании нереалистической оценки ситуации.

* * *

Долгожданный переворот состоялся 11 сентября 1973 года, после того как все три вида чилийских вооруженных сил – армия, флот и ВВС – согласовали 10 днями ранее общий план действий. Хотя ЦРУ постоянно поддерживало оппозиционеров и искало способы лишить Альенде власти, даже американцы, разоблачившие вмешательство ЦРУ в чилийские внутренние дела, утверждают, что переворот организовали сами чилийцы, а вовсе не внешние силы. ВВС Чили нанесли бомбовый удар по президентскому дворцу в Сантьяго, а танки чилийской армии обстреляли дворец (см. источник 4.3). Оценив ситуацию как безнадежную, Альенде застрелился из автомата, подаренного ему Фиделем Кастро. Не стану скрывать, что я скептически относился к этой истории: на мой взгляд, президента должны были убить участники переворота. Но следственная комиссия, назначенная новым демократическим правительством Чили после отказа военных от власти, пришла к выводу, что Альенде действительно покончил с собой. Этот вывод подтвердил и мой чилийский друг, знакомый с пожарным, чья бригада проникла в горящий дворец и вывела уцелевших соратников Альенде; среди них был и тот, кто последним видел президента живым.

Переворот встретили с облегчением; более того, он получил широкую поддержку у центристов и правых, у большей части среднего класса и, конечно, у олигархов. К тому времени экономический хаос в стране, провалы экономической политики правительства Альенде и разгул уличного насилия сделались попросту нестерпимыми. Сторонники переворота считали хунту всего-навсего неизбежным злом на этапе перехода к восстановлению статус-кво, то есть того гражданского общества, которое существовало в Чили до 1970 года. Один чилийский друг рассказывал, что ему довелось в декабре 1973 года принимать участие в званом вечере на 18 персон, всего через три месяца после переворота. Когда застольная беседа свернула на обсуждение того, насколько долго, по мнению присутствующих, хунта останется у власти, 17 из 18 гостей дали ей от силы два года. Зато прогноз последнего гостя (семь лет) все прочие посчитали абсурдным: мол, это совершенно невозможно в Чили, где все предыдущие военные режимы достаточно быстро возвращали власть гражданскому правительству. Никто из участников той встречи не мог предугадать, что хунта продержится у власти почти семнадцать лет. Всякая политическая деятельность была приостановлена, парламент распустили, подвергли запрету левые политические партии и даже партию христианских демократов (к великому удивлению этих убежденных центристов), ввели «цензуру мысли» в чилийских университетах, руководить которыми стали новые ректоры из числа военных.

Член хунты, ставший ее лидером, по сути, случайно, присоединился к мятежу в последнюю минуту и не участвовал в составлении первоначальных планов. Речь, разумеется, о генерале Аугусто Пиночете (см. источник 4.4). Буквально за пару недель до переворота чилийская армия вынудила подать в отставку прежнего главу генштаба, который был против переворота. Согласно внутренней цепочке командования, новым главой генштаба стал Пиночет, которому подчинялись войсковые подразделения в окрестностях Сантьяго. Уже в ту пору Пиночет считался относительно пожилым офицером (ему было 58 лет). Другие армейские генералы и командующие вооруженными силами Чили думали, что хорошо знают своего коллегу, и того же мнения придерживалось ЦРУ, собравшее на него обширное досье. По оценке ЦРУ, Пиночет был тихим, кротким, честным, безобидным, дружелюбным, трудолюбивым, религиозным и преданным делу человеком, вел скромный образ жизни, был замечательным мужем и отцом, не имел каких-либо сторонних увлечений, кроме армии, католической церкви и семьи – если коротко, был отнюдь не тем, кто способен возглавить переворот. Сама хунта предполагала править как комитет равноправных с передачей полномочий председателя от участника к участнику. Пиночета избрали первым председателем в основном потому, что он был старейшим членом хунты и главой генштаба крупнейшего вида чилийских вооруженных сил (армии), а также, возможно, потому, что все, подобно ЦРУ, воспринимали этого генерала как абсолютно безобидного персонажа. Когда хунта захватила власть, сам Пиночет заявил, что руководящие полномочия будут передаваться.

Но когда настало время уступить место и бремя лидерства другому, Пиночет этого не сделал. Вместо того он преуспел в запугивании своих товарищей по хунте благодаря созданной по его приказу секретной службе. Известны сотни примеров, которые говорят об инакомыслии и недовольстве среди членов хунты, но все же Пиночету удалось добиться своего. Ни товарищи по хунте, ни ЦРУ, ни кто-либо еще не ожидали от Пиночета такой жестокости, такой сильной лидерской воли и такого стремления цепляться за власть, ведь он по-прежнему продолжал притворяться добрым стариком и набожным католиком, а контролируемые государством СМИ охотно публиковали фото, изображавшие, как он проводит время в кругу семьи или идет в церковь.

Варварские злодеяния, которые обрушились на Чили после 11 сентября 1973 года, немыслимо понять без признания роли в них Пиночета. Подобно Гитлеру в Германии 1930-х и 1940-х годов, Пиночет, оставаясь в рамках более широкого контекста, оказался тем лидером, который прямо воздействовал на ход истории. При этом он был еще большей загадкой, чем Альенде. Я упомянул выше о двух интерпретациях действий Альенде, но скажу честно – мне не доводилось слышать ни одного правдоподобного объяснения садизма, развязанного Пиночета. Мой чилийский друг обронил: «Я не в состоянии понять психологию Пиночета».

Едва придя к власти, хунта принялась расправляться с лидерами партии Альенде «Народное единство» и другими, явными и предполагаемыми левыми (будь то университетские студенты или известный чилийский фолк-исполнитель Виктор Хара; см. источник 4.5). Цель состояла в том, чтобы истребить – не фигурально, а буквально – чилийских левых. Десять дней подряд тысячи чилийских левых свозили на два стадиона Сантьяго, допрашивали, подвергали пыткам и убивали. (Скажем, тело Хары обнаружили в сточной канаве, с 44 пулевыми отверстиями; вдобавок ему отрубили пальцы и обезобразили лицо.) Через пять недель после переворота Пиночет лично приказал армейским генералам провести по чилийским городам так называемый «караван смерти», убивая политзаключенных и политиков «Народного единства», а то, дескать, от них избавляются слишком медленно. Как уже говорилось, хунта запретила всякую политическую деятельность, распустила парламент и подчинила себе университеты.

Через два месяца после переворота Пиночет учредил организацию, которая позднее превратилась в DINA[58] – национальную разведывательную службу и тайную полицию Чили. Начальник этой организации подчинялся Пиночету напрямую, а сама DINA стала ведущим исполнителем репрессий в Чили. Она печально прославилась своей жестокостью, даже в сравнении с жестокостью других разведывательных подразделений чилийских вооруженных сил. DINA организовала систему тайных концлагерей, постоянно изобретала новые пытки и заставляла чилийцев «исчезать» (то есть убивала и прятала). Один лагерь под названием «La Venda Sexy»[59] специализировался на сексуальном насилии для получения информации от задержанных – к примеру, хватали членов семьи арестованного и надругались над ними на глазах этого человека, устраивая оргии, слишком отвратительные для того, чтобы описывать их печатно, а также широко использовали при пытках грызунов и дрессированных собак. Если будете в Сантьяго и полагаете, что у вас крепкий желудок и вы не подвержены кошмарам, можете побывать в одном из таких лагерей, на вилле Гримальди, ныне превращенном в музей.

В 1974 году DINA начала деятельность за пределами Чили. В Аргентине подложили в автомобиль бомбу, которая убила бывшего главнокомандующего армии Чили генерала Карлоса Пратса и его жену Софию; Пратс отказался присоединиться к перевороту, и потому Пиночет видел в нем потенциальную угрозу. Далее DINA развязала международную кампанию государственного терроризма, известную как операция «Кондор», пригласив руководителей тайной полиции Чили, Аргентины, Уругвая, Парагвая, Боливии, а затем и Бразилии к сотрудничеству в устранении чилийских изгнанников, левых и политических фигур. Сотни чилийцев были выслежены и убиты в других странах Южной Америки, в Европе, а один и вовсе в США. Последний эпизод произошел в 1976 году в Вашингтоне, округ Колумбия, в 14 кварталах от Белого дома: подложенная в автомобиль бомба убила бывшего чилийского дипломата Орландо Летелье (министра обороны в кабинете Альенде) и его американского коллегу. Как уже упоминалось ранее, это единственный известный пример убийства иностранными террористами американского гражданина на американской земле – то есть, был единственным до атаки на башни Всемирного торгового центра в 2001 году.

К 1976 году правительство Пиночета арестовало до 130 000 чилийцев, или 1 % населения Чили. Хотя большинство из них в конце концов отпустили, DINA и другие агенты хунты убили или вынудили «исчезнуть» тысячи граждан страны (преимущественно в возрасте до 35 лет), а также четырех американских подданных и граждан других стран. Убийствам часто предшествовали пытки, направленные в том числе на получение полезной для палачей информации. Не совсем понятно, в какой степени применение пыток также обуславливалось чистым садизмом; чилийские студенты, с которыми я обсуждал этот вопрос, уверяли, что палачи руководствовались обоими мотивами в равной степени. Около 100 000 чилийцев бежали из страны, многие из них решили никогда не возвращаться.

Поневоле спрашиваешь себя, каким образом глубоко демократическая страна могла пасть до столь низменного поведения, не имевшего прецедентов в истории Чили ни по продолжительности, ни по количеству убийств, ни по степени садизма. Отчасти объяснение кроется в нарастании поляризации общества, в насилии и провалах попыток политического компромисса, что достигли кульминации при Альенде, в вооружении чилийских левых радикалов и в лозунгах наподобие «Yakarta viene» правых радикалов, суливших грядущую резню. Марксистские устремления Альенде и его сотрудничество с кубинцами напугали чилийские вооруженные силы намного сильнее, чем все предыдущие левые и левацкие программы, так что армия изготовилась к «профилактическим» действиям. Отчасти же, по словам чилийцев, с которыми я беседовал, объяснение состоит в личности самого Пиночета, человека весьма необычного, который лишь притворялся обыкновенным и производил впечатление добродушного и набожного старца. Ряд документов свидетельствует о непосредственном участии Пиночета в злодеяниях; возможно, наиболее показательным в этом отношении является его приказ отправить в путь «караван смерти». Многие чилийские правые до сих пор верят в то, что Пиночет лично не отдавал приказов о пытках и убийствах, что бойню устроили другие военные и политические лидеры. Но мне категорически не верится в то, что Пиночет мог встречаться еженедельно или ежедневно с главой своей секретной службы DINA и не ведать о происходящем, как и в то, что другие чилийские военные регулярно одобряли и применяли пытки без ведома Пиночета.

Пиночет, как и Гитлер, выглядит поэтому олицетворением негативного лидерства, оказавшим влияние на ход истории. Впрочем, вину за чилийские военные преступления нельзя возлагать только на Пиночета, ведь нет никаких доказательств того, что лично кого-то расстреливал или пытал. В DINA числилось более 4000 сотрудников, и их работа состояла в том, чтобы допрашивать, пытать и убивать. Отсюда вовсе не следует, что большинство чилийцев как-то по-особенному злонамеренны: в каждой стране найдутся тысячи социопатов, которые будут творить зло по приказу – или когда им просто позволят. Например, любой из нас, очутившись в тюремном заключении в таких относительно доброжелательных странах, как Великобритания и США, и столкнувшись с процветающим там садизмом тюремщиков и сотрудников правоохранительных органов, которые унижают заключенных отнюдь не из-под палки, способен вообразить, как повели бы себя эти надзиратели и полицейские, если бы им действительно приказали, уж простите, быть садистами.

* * *

Поимо истребления собственного левого населения, диктатура Пиночета стремилась восстановить чилийскую экономику на основе принципов свободного рынка, полностью отказавшись от прежней политики активного государственного вмешательства. Это изменение не затронуло первые полтора года Пиночета у власти, на протяжении которых экономика продолжала сокращаться, инфляция не успокаивалась, а безработица росла. Но в 1975 году Пиночет передал функции управления экономикой группе неолиберальных экономических советников, впоследствии известных как «чикагские мальчики»[60] (многие из них обучались в университете Чикаго под руководством видного экономиста Милтона Фридмана). Новая политика отстаивала свободу предпринимательства и торговлю, ориентировалась на рынок, на сбалансированный бюджет и низкий уровень инфляции, на модернизацию чилийского частного сектора и на сокращение государственного вмешательства.

Военные правительства Южной Америки обычно предпочитают такую экономику, которую они могут контролировать ради собственной выгоды, а не экономику свободного рынка, которая им не подвластна. Потому одобрение хунтой действий «чикагских мальчиков» было весьма неожиданным, и остается непонятным, почему им вообще разрешили действовать. Ничего подобного, конечно, не могло произойти без согласия Пиночета, поскольку против этой политики возражали некоторые старшие чилийские офицеры, в том числе член хунты, генерал ВВС Густаво Ли Гусман[61] (которого Пиночет в итоге вынудил подать в отставку в 1978 году). Порой ссылаются на визит в 1975 году в Чили самого Милтона Фридмана, который беседовал с Пиночетом целых 45 минут, а затем направил генералу длинное письмо с обилием рекомендаций. Но Фридман на самом деле остался крайне недоволен этой встречей, а Пиночет, по его словам, задал ему один-единственный вопрос. Кстати сказать, программа «чикагских мальчиков» значительно отличалась от рекомендаций Фридмана и опиралась на подробные планы, которые чилийские экономисты изложили в документе под обиходным названием «Кирпич» (имелось в виду, что документ объемный и тяжелый).

Возможное объяснение состоит в том, что Пиночет признал собственное невежество в экономике, мол, он простой вояка, и не более того, а предложение «чикагских мальчиков» показалось ему достаточно убедительным и обоснованным. Также возможно, что Пиночет соотносил самих «чикагских мальчиков» и их экономический проект с США, которые решительно поддерживали Пиночета, разделяли его ненависть к коммунистам и возобновили предоставление финансовой помощи Чили сразу после переворота Пиночета. Коротко говоря, здесь, как и в некоторых других случаях, о побудительных мотивах Пиночета (или Альенде) остается лишь догадываться.

Каковы бы ни были побуждения, политика свободного рынка подразумевала обратную приватизацию сотен государственных предприятий, национализированных при Альенде (но не меднодобывающих компаний), сокращение бюджетного дефицита по всем направлениям за счет урезания расходов всех министерств и ведомств на 15–25 %, снижение ставки импортных пошлин со 120 % до 10 % и открытие экономики Чили для международной конкуренции. Эти условия вызвали сопротивление программе реформ со стороны чилийской промышленной олигархии и представителей традиционно влиятельных семей, чьи неэффективные предприятия ранее были защищены государственным покровительством от международной конкуренции, а теперь им приходилось соперничать с заграничными конкурентами и внедрять инновации. Так или иначе, уровень инфляции снизился с 600 % в год при Альенде до всего 9 %, экономика страны начала расти почти на 10 % ежегодно, а объем иностранных инвестиций заметно увеличился; потребительские расходы тоже возросли, а чилийский экспорт стал обширнее и разнообразнее.

Эти положительные результаты сопровождались, что вполне естественно, неудачами и болезненными последствиями. Ошибочное решение привязать чилийский песо к доллару США обернулось существенным торговым дефицитом и спровоцировало экономический кризис 1982 года. Экономические выгоды для населения распределялись неравномерно: средний класс процветал, но многие другие чилийцы очутились фактически в нищете. При демократии было бы затруднительно причинить бедным чилийцам такие страдания, равно как и навязать стране политику, против которой выступали олигархи. Это возможно только при репрессивной диктатуре. Тем не менее, один чилийский друг, нисколько не одобрявший режим Пиночета, объяснял мне: «Дело в том, что многие чилийцы уже страдали от экономических проблем Чили при Альенде и не надеялись на какое-либо улучшение». Когда стало ясно, что хунта – не просто временное, переходное правительство, что она намерена и впредь оставаться у власти, многие представители среднего и высшего класса продолжали поддерживать Пиночета именно вследствие такого неравномерного распределения доходов, вопреки государственным репрессиям. Оптимизм и облегчение в связи с завершением экономического хаоса, что царил при Альенде, испытывали все те чилийцы, которые не относились к тем слоям чилийского общества, кого пытали и убивали.

Как и многие чилийцы, правительство США поддерживало Пиночета больше половины срока его диктатуры (это объяснялось откровенно антикоммунистической позицией генерала). Америка расширила экономическую и военную помощь Чили и публично отрицала нарушения прав человека в стране, даже когда те, кого пытали и убивали, оказывались американскими гражданами. Государственный секретарь США Генри Киссинджер высказался так: «…что бы они ни творили, это правительство [хунта Пиночета] для нас лучше, чем Альенде». Поддержка Пиночета со стороны США на государственном уровне и игнорирование злоупотреблений хунты были характерны для президентств Ричарда Никсона, Джеральда Форда, Джимми Картера и Рональда Рейгана.

Но с середины 1980-х годов два обстоятельства стали вынуждать администрацию США к действиям против Пиночета. Прежде всего, это накопленные сведения о преступлениях хунты, в том числе в отношении американских граждан. Игнорировать столь явные доказательства становилось все труднее. Решающим событием оказалось жуткое убийство в Сантьяго Родриго Рохаса, чилийского подростка, имевшего вид на жительство в США: его облили бензином и сожгли заживо чилийские солдаты. Другим обстоятельством, обратившим администрацию Рейгана против Пиночета, стал экономический спад 1982–1984 годов, который вызвал возмущение значительной части чилийской общественности. Поскольку восстановление экономики, начавшееся в 1984 году, не сулило какого-либо улучшения положения многих чилийцев, левые вновь набрали силу, а католическая церковь Чили открыто перешла в оппозицию хунте (несмотря на то, что Пиночет был ревностным католиком); даже чилийская армия начала выказывать недовольство. Коротко говоря, Пиночет не просто олицетворял зло: он превратился в обязательство, связанное с соблюдением американских политических интересов, а для администрации США последнее было гораздо хуже.

В 1980 году хунта предложила новую конституцию, которая защищала права консерваторов и военных, и захотела продлить срок пребывания Пиночета у власти на референдуме (граждан попросили одобрить еще восемь лет пребывания генерала во главе государства, с 1981 по 1989 год). После предвыборной агитации под тотальным контролем хунты большинство чилийских избирателей одобрило новую конституцию и продление полномочий Пиночета. Когда этот срок подходил к концу, хунта объявила в 1988 году новый референдум на следующие восемь лет – до 1997 года, когда Пиночету исполнится 82 года.

Но на сей раз Пиночет просчитался, противники его перехитрили. Пристальное международное внимание заставило вести избирательную кампанию открыто и честно; кроме того, США направили свои ресурсы на поддержку оппозиции, которая сумела привлечь к участию в выборах 92 % потенциальных избирателей и провела блестяще разработанную кампанию под простым лозунгом «Нет!» (см. источник 4.6). К удивлению Пиночета, оппозиционеры победили, набрав 58 % голосов. Первоначально в ночь после выборов Пиночет задумал было опровергнуть результаты голосования, но другие члены хунты вынудили его смириться с поражением. Впрочем, 42 % чилийцев проголосовали за Пиночета на этих свободных выборах 1988 года.

* * *

Благодаря победе оппозиции противники Пиночета наконец получили возможность вернуться к власти на президентских выборах 1990 года. Но оппозицию на этих выборах представляли сразу 17 кандидатов с различными взглядами на Чили после Пиночета. Следовательно, Чили рисковала ступить на путь, проложенный союзниками после победы над Германией и Японией во Второй мировой войне; Уинстон Черчилль писал об этом в последнем томе своей шеститомной истории Второй мировой войны («Триумф и трагедия»): «Как великие демократии одержали победу и, таким образом, получили возможность повторить глупости, которые едва не стоили им жизни». Аналогичный вопрос встал перед Чили: повторят ли чилийцы свои ошибки, поддадутся ли вновь той непримиримости и бескомпромиссности, которые отняли столько жизней и лишили их страну демократического правительства?

Из левых противников Пиночета, которые уцелели в ходе репрессий, около 100 000 человек бежали в изгнание с 1973 года. Они оставались в изгнании на протяжении долгого времени, почти 16 лет (до 1989 года). Поэтому у них было достаточно времени на обдумывание последствий былой непримиримости. Многие отправились в Западную и Восточную Европу, где годами наблюдали, как социалисты, коммунисты и прочие левые европейцы взаимодействуют между собой. Те чилийские изгнанники, которые очутились в Восточной Европе, как правило, впадали в депрессию, обнаружив, что непримиримые левые идеалисты у власти не являются гарантией общенародного счастья. Те же, кто попал в Западную Европу, вместо этого наблюдали «вживую» развитие умеренных социальных демократий, высокий уровень жизни и политическую стабильность, столь отличную от атмосферы, преобладавшей в Чили. Они выяснили, что левым не обязательно быть непримиримыми радикалами, что многих целей возможно достичь путем переговоров и компромиссов с теми, кто придерживается иных политических взглядов. Изгнанники пережили распад Советского Союза, крах коммунистических правительств Восточной Европы и кровавое подавление Китаем студенческих волнений в 1989 году. Все эти наблюдения во многом «обуздали» политический экстремизм и коммунистические симпатии чилийских левых.

Уже в ходе избирательной кампании 1989 года сторонники несопоставимых точек зрения осознали, что не смогут победить, если не начнут сотрудничать друг с другом. Также они поняли, что Пиночет все еще пользуется широкой поддержкой среди деловых кругов Чили и представителей высших классов, а потому им не позволят победить (и не допустят к власти, если они все-таки победят), если сторонники Пиночета не будут уверены в своей личной безопасности после ухода генерала в отставку. Как ни мучительно было это сознавать, левые отдавали себе отчет, что у кормила власти им придется проявлять терпимость по отношению к бывшим врагам, которых они ненавидели всей душой. Потому они вынужденно заявили о своей готовности строить «Чили для всех чилийцев»; именно эту цель Патрисио Эйлвин, первый демократически избранный президент Чили в эпоху после Пиночета, обозначил в своей инаугурационной речи 12 марта 1990 года.

Когда альянс из 17 оппозиционных групп победил на референдуме, левые столкнулись с необходимостью убедить центристов из христианско-демократической партии в том, что им нет нужды опасаться нового левого правительства, поскольку то не будет таким радикальным, как правительство Альенде. Потому левые и центристы составили предвыборный альянс «Консертасьон»[62]. Левые согласились, если альянс сможет победить на выборах 1990 года (как и вышло), допустить чередование кандидатов в президенты между представителями обеих партий и позволить христианским демократам первыми занять эту должность. Согласие было осознанным, так как это был единственный способ для левых вернуться к власти легитимным путем.

Фактически альянс «Консертасьон» последовательно побеждал на первых четырех выборах после Пиночета: в 1990-м, 1993-м, 2000-м и 2006 годах. Первыми двумя президентами были христианские демократы Патрисио Эйлвин и Ардо Фрей-младший (сын бывшего президента Эдуардо Фрея). Следующие два президента, Рикардо Лагос и Мишель Бачелет, вышли из рядов социалистов, причем Бачелет стала первой женщиной-президентом Чили (по происхождению она – дочь генерала, которого пытала и держала в тюрьме хунта). В 2010 году альянс уступил президенту от правого крыла Себастьяну Пиньере, в 2014 году социалистка Бачелет снова заняла высший пост в государстве, а в 2018 году ее опять сменил Пиньера. Таким образом, Чили после Пиночета вернулась к эффективной демократии, по-прежнему аномальной для Латинской Америки, но осуществила немало выборочных изменений, продемонстрировала готовность терпеть, идти на компромиссы и делиться властью.

Помимо отказа от политической непримиримости, другие базовые изменения, привнесенные новым демократическим правительством Чили (если сравнивать с эпохой до Пиночета), затрагивали экономическую политику. Новое правительство в основном продолжало принятый при Пиночете курс на свободный рынок, поскольку эта политика сулила позитивные достижения в долгосрочной перспективе. Более того, новое правительство расширило сферу применения этой политики, снизив импортные пошлины, которые к 2007 году составляли в среднем всего 3 %; это самый низкий показатель в мире. Были подписаны соглашения о свободе торговли с США и Европейским союзом. Ключевым изменением в экономической политике военного правительства было увеличение расходов на социальные программы и реформирование трудового законодательства.

В результате после смены правительства в 1990 году чилийская экономика начала развиваться поразительными темпами, и сегодня Чили опережает остальную Латинскую Америку в экономическом отношении. Средний доход в Чили в 1975 году составлял всего 19 % от показателя США; эта пропорция увеличилась до 44 % к 2000 году, тогда как средний доход остальной Латинской Америки снизился. Уровень инфляции в Чили невысок, главенство закона обеспечивается, права собственности защищаются, а повсеместная коррупция, с которой мне доводилось сталкиваться при посещении страны в 1967 году, заметно сократилась в масштабах. Следствием (а также одной из причин) этого улучшения экономического климата стало удвоение объема иностранных инвестиций в первые семь лет после возвращения демократии.

Сегодня Сантьяго выглядит совершенно иначе, чем город, в котором я побывал в 1967 году. Он изобилует небоскребами (в том числе самым высоким в Южной Америке), может похвастаться новым метро и новым аэропортом. Тем не менее, экономические успехи Чили позитивно сказались далеко не на всех гражданах страны. Экономическое неравенство остается высоким, а социально-экономическая мобильность низкой, так что Чили по-прежнему можно назвать страной контраста между богатством и бедностью, хотя к богатым сегодня, как правило, относятся новые бизнес-лидеры, а не крупные землевладельцы. Но общее улучшение состояния чилийской экономики означает, что, хотя относительный разрыв между богатыми и бедными сохраняется, абсолютный экономический статус существенно повысился. Процент чилийцев, живущих ниже уровня бедности, упал с 24 % в последний год власти Пиночета до всего 5 % к 2003 году.

* * *

Победа оппозиции на выборах 1989 года вовсе не означала, что Чили освободилась от Пиночета и тирании вооруженных сил. Наоборот, прежде чем уйти в отставку с должности президента, Пиночет добился принятия закона о своем пожизненном сенаторстве, праве назначать судей верховного суда и сохранении за ним поста главнокомандующего вооруженными силами страны – вплоть до окончательной отставки в 1998 году, в возрасте 83 лет. Это означало, что Пиночет и скрытая угроза очередного военного переворота постоянно занимали мысли новых демократических лидеров Чили. Как объяснял мне мой чилийский друг: «Это все равно как если бы нацистская Германия сдалась 9 мая 1945 года, но Гитлер не покончил с собой, а остался пожизненным сенатором и главнокомандующим немецкой армией!» Укрепляя позиции чилийских военных, конституция Пиночета содержала статью (она продолжает действовать), гласящую, что 10 % государственного дохода от продаж меди в Чили (да, дохода, а не прибыли) должны пополнять ежегодно военный бюджет. Это условие обеспечило вооруженным силам Чили финансовую стабильность, необходимую, как уверяют, для отражения любых внешних угроз; данное объяснение особенно актуально с учетом того, что последняя (и всего вторая в истории страны) война закончилась более ста лет назад, в 1883 году, что границы Чили обороняют океан, пустыня и высокие горы и что соседи Чили (Аргентина, Боливия, Перу) ей не угрожают. Единственное возможное использование вооруженных сил Чили – против собственного населения.

Конституция Чили, утвержденная Пиночетом, содержала три статьи в пользу правого крыла. Одна статья указывала, что из 35 членов верхней палаты парламента 10 не избираются, а назначаются президентом из числа должностных лиц, скорее всего, правых по убеждениям (например, из бывших руководителей армии и флота). Бывшие президенты, как уже отмечалось, становились пожизненными сенаторами. Вторая статья (действовала до 2015 года) гласила, что каждый округ избирает в нижнюю палату двух представителей, причем одному достаточно простого большинства голосов, а вот другому требуется не менее 80 % голосов; это условие существенно затрудняло избрание от одного округа сразу двух левых. По третьей статье, необходимо большинство в 5/7 избирателей для изменения конституции; в любой демократии (а особенно в такой, как Чили), крайне трудно убедить в своей правоте 5/7 электората. Потому, хотя минуло два десятилетия с ухода Пиночета с поста президента, Чили по-прежнему живет по утвержденной им конституции, которую основная масса чилийцев считают нелегитимной.

Любой стране мучительно признавать и искупать злодеяния, совершенные ее правителями против собственных граждан или против граждан других государств. Ведь ничто не способно исправить прошлое, а зачастую многие из преступников продолжают жить, более того, наслаждаются достатком, властью и поддержкой. В Чили эти процедуры оказались весьма болезненными, поскольку за Пиночета немалая часть чилийских избирателей голосовала даже в 1989 году: он оставался главнокомандующим вооруженными силами, а демократическое правительство имело веские основания опасаться нового военного переворота в случае объявления «охоты» на военных преступников. В двух эпизодах – когда сын Пиночета угодил под следствие и когда комиссия по правам человека начала свою работу по расследованию зверств хунты – солдаты действительно выходили на улицы в полном боевом снаряжении, якобы для выполнения «рутинных тренировок». Стоявшая за этими «тренировками» угроза была очевидной для всех.

Патрисио Эйлвин, первый президент после Пиночета, действовал осмотрительно. Когда он пообещал справедливость, «насколько будет возможно», чилийцы, рассчитывавшие на возмездие, пали духом; зазвучали даже предположения, что эту фразу следует толковать как гарантию отсутствия справедливости. Но Эйлвин учредил комиссию по установлению истины и примирению, которая в 1991 году опубликовала имена 3200 чилийцев, убитых или «исчезнувших» при хунте, а вторая комиссия в 2003 году провела расследование пыток. Выступая по телевидению, Эйлвин едва сдерживал слезы, когда просил семьи жертв о прощении от имени чилийского правительства. Такие искренние извинения со стороны главы правительства за зверства государства в современном мире встречаются крайне редко; ближайшей параллелью кажутся столь же сердечные извинения канцлера Германии Вилли Брандта в варшавском гетто перед жертвами нацистского правительства Германии (подробнее см. в главе 6).

Поворотным пунктом в судьбе Пиночета стал выданный британцами ордер на его арест, когда престарелый генерал в 1998 году прилетел в лондонскую клинику для прохождения лечения. Ордер выдали по запросу испанского судьи, который вызывал Пиночета в Испанию для ответа за преступления против человечности и за убийства испанских граждан. Адвокаты Пиночета изначально утверждали, что генерала нельзя преследовать по суду, поскольку пытки и убийства являются законными инструментами отправления государственной власти. Когда британская палата лордов в конечном счете отвергла этот довод, адвокаты заявили, что Пиночет немощен здоровьем и должен быть освобожден из-под стражи по гуманитарным соображениям. Они позволяли своему подзащитному фотографироваться только в инвалидной коляске. После 503 дней, которые Пиночет провел под домашним арестом, министр внутренних дел Великобритании отказал Испании в просьбе об экстрадиции – будто бы из опасения, что Пиночет не в состоянии выдержать заседание суда (но не исключено, что это была благодарность за помощь, оказанную правительством Чили Великобритании в ходе конфликта за Фолклендские острова с Аргентиной в 1982 году). Пиночет немедленно вылетел в Чили. По прибытии его вывезли из самолета в инвалидной коляске, а затем он встал и самостоятельно пошел к чилийским генералам, что выстроились на поле, чтобы пожать ему руку (см. источник 4.7).

Но даже чилийских правых шокировало расследование подкомиссии Сената США, установившее, что Пиночет припрятал 30 миллионов долларов на 125 секретных банковских счетах в Америке. Правых нисколько не смущали пытки и убийства, но они страшно разочаровались, узнав, что Пиночет, который виделся им фигурой намного выше и лучше прочих вороватых латиноамериканских диктаторов, тоже воровал и прятал деньги. Верховный суд Чили лишил Пиночета иммунитета от преследования, положенного пожизненным сенаторам. Налоговая служба Чили (аналог службы внутренних доходов США) подала жалобу на Пиночета за предоставление ложных налоговых деклараций. (Возможно, чилийские власти вдохновлялись историей знаменитого американского гангстера Аль Капоне, который успешно избегал наказания за вымогательство и убийства, бутлегерство и азартные игры, но был наконец отправлен за решетку за уклонение от уплаты федерального подоходного налога.) Позже Пиночета обвинили в других финансовых преступлениях и поместили под домашний арест, а его жену и четверых детей также арестовали. Но в 2002 году он был признан недееспособным вследствие деменции и скончался от сердечного приступа в 2006 году, в возрасте 91 года.

Со временем сотни чилийских палачей и убийц были осуждены, десятки из них очутились в тюрьме, в том числе Мануэль Контрерас, директор тайной разведки DINA, приговоренный к 526 годам тюремного заключения – и умерший без раскаяния. Многие пожилые чилийцы продолжают расценивать приговоры как слишком суровые, продолжают считать Пиночета прекрасным человеком, которого подвергли несправедливому преследованию. Зато другие чилийцы считают, что расследование запоздало, было поверхностным, затронуло в основном «мелких сошек», а не высокопоставленных преступников, а осужденных поместили в тепличные условия особых комфортабельных тюрем. Так, лишь в 2015 году чилийский суд признал 10 офицеров в убийстве в 1973 году известного певца Виктора Хары, а еще семерых обвинили в убийстве Родриго Рохаса в 1986 году – с моментов совершения преступлений минуло, соответственно, 42 года и 29 лет. В 2010 году президент Чили Мишель Бачелет открыла музей на вилле Гримальди в Сантьяго, где отражены в жутких подробностях ужасы жизни под властью хунты. Нечто подобное казалось совершенно немыслимым, пока Пиночет оставался главнокомандующим армией.

Чилийцы все еще пытаются осознать, как правильно и полезно для страны оценивать положительные и отрицательные стороны правления хунты. Прежде всего, они стремятся отделить несомненные экономические достижения военного правительства от его преступлений. Эта дилемма выглядит неразрешимой, но ответ, как мне кажется, очевиден. Зачем даже пытаться сопоставлять достижения и преступления? Почему бы просто не признать, что хунта приносила пользу – и творила злодеяния? Но чилийцам пришлось принимать решение на референдуме 1989 года, когда им предложили выбор между «Да» и «Нет»: либо Пиночет остается президентом еще на восемь лет, либо нет. Вариантов «Да, но…» или «Нет, но…» не предусматривалось. Столкнувшись с таким выбором, 42 % чилийцев ответили «да», несмотря на все зверства режима, которые сегодня может изучить любой желающий в музее виллы Гримальди. Большинство молодых чилийцев ныне презирает и высмеивает Пиночета, но налицо несовпадение мнений среди тех взрослых, кто помнит годы правления Альенде и Пиночета. Лично для меня олицетворением этого «раздвоения» стали две чилийские семейные пары, у которых я брал интервью. В каждом случае муж и жена просили, чтобы я беседовал с ними по отдельности, ибо их политические взгляды принципиально различались. Мужья, не цитируя дословно, высказывались в том духе, что политика Пиночета была полезной для экономики Чили, но вот пытки и убийства непростительны. А жены говорили так: пытки и убийства – это, конечно, злодейства, но вы должны понимать, что его политика была выгодна Чили экономически.

* * *

С точки зрения основной идеи нашей книги о факторах, которые способствуют преодолению кризиса или препятствуют ему, Чили иллюстрирует действие многих из них.

Во-первых, изменения в Чили были действительно выборочными и значительными (фактор № 3 в таблице 1.2). Первоначально Чили нарушила собственную давнюю традицию минимального вмешательства военных в политику и разрешила длительную напряженность между вмешательством государства в экономику и политикой государственного невмешательства радикальным смещением в сторону последнего варианта. Впоследствии, когда военные все же согласились уступить власть, сам процесс обратного перехода к гражданскому управлению тоже осуществлялся выборочно: да, демократическое правительство восстановили, но экономику свободного рынка, введенную военными, сохранили. Это одно из двух наиболее продолжительных выборочных изменений в Чили, также отражающее замечательную политическую гибкость (фактор № 10): социалисты, которые в итоге вернули себе власть, отказались от социалистических лозунгов и продолжили экономическую политику идеологически ненавистных предшественников. Другое стабильное, если угодно, выборочное изменение – это забвение (по крайней мере, в последние несколько десятилетий) непримиримости по поводу политического компромисса, присущей местной политике на протяжении большей части недавней истории Чили.

Страна добилась реализации этих выборочных изменений за два раунда ошибок и неудач (фактор № 9). Первый раунд – это неудачная попытка Альенде справиться с застарелыми экономическими и социальными проблемами Чили за счет отказа от компромисса и создания марксистского правительства. Второй раунд – неудачная попытка Пиночета отвергать любые компромиссы, править посредством многолетней военной диктатуры и продлить свои полномочия, чего не удалось сделать из-за просчетов в ходе подготовки референдума 1988 года.

Какой Чили вышла из почти 17 лет военных репрессий и бесчеловечных преследований со стороны собственного правительства? Почему психологическая травма не усугубилась? Хотя сегодня Чили все еще борется с наследием правления Пиночета, меня приятно удивляет то обстоятельство, что чилийцы больше не изводят себя переживаниями. В наибольшей степени это стало возможно благодаря сильной национальной идентичности и гордости за страну (фактор № 6). По сей день чилийцы воспринимают мир так, как рассказывал мне мой чилийский друг в 1967 году: «Чили резко отличается от других стран Латинской Америки; чилийцы знают, как управлять страной». Они прилагали и прилагают немалые усилия к тому, чтобы и впредь отличаться от прочих латиноамериканских государств и управлять страной эффективно. Они сознательно реализуют свой девиз «Чили для всех чилийцев», несмотря на то, что у многих имеется сильный побудительный мотив отвергать некоторых соотечественников как уроженцев другого, «не нашего» отечества. Без этой национальной идентичности Чили не удалось бы избежать политического паралича, и страна не смогла бы снова стать самым демократическим и богатейшим государством Латинской Америки.

Чили иллюстрирует честную и реалистическую самооценку силы и одновременно отсутствие такой реалистичности на разных этапах своей истории (фактор № 7). Пиночет и его товарищи-военачальники в 1973 году правильно заключили, что могут одержать победу над противниками в Чили и за рубежом; а вот Альенде ошибался, полагая, что ему удастся утвердить у власти в Чили марксистское правительство. Это различие наглядно отражает печальную истину: успех не обязательно гарантирован благонамеренным и порядочным людям, его вполне способны добиться люди злонамеренные.

Еще Чили служит примером получения поддержки и отсутствия поддержки от других стран (фактор № 4), а также примером заимствования моделей для обучения (фактор № 5). Противодействие США сыграло определенную роль в гибели Альенде, а немедленное возобновление экономической помощи со стороны Америки после переворота 1973 года во многом обеспечило долгосрочное выживание военного правительства. Пиночет видел (пусть это не совсем соответствовало реальности) в экономике США образец свободной рыночной экономики и отчасти поэтому принял экономическую программу «чикагских мальчиков».

Точно так же Чили иллюстрирует преимущества и недостатки свободы действий (фактор № 12). Географическая изоляция Чили (горы и пустыня) от латиноамериканских соседей значительно снизили беспокойство Альенде и Пиночета относительно того, что их политика может спровоцировать вмешательства соседних стран – Аргентины, Перу и Боливии. По контрасту, диктаторы в Уганде, Руанде, Восточном Пакистане, Камбодже и многих других странах были свергнуты вследствие вмешательства соседей. Но свободу действий Альенде ограничивали далекие США, а свобода действия всех чилийских правительств определялась деятельностью меднодобывающей промышленности (важнейшей опорой экономики) и ситуацией на мировых рынках, которые Чили не могла контролировать.

Таковы особенности чилийского кризиса с точки зрения индивидуальных кризисов. Теперь давайте рассмотрим особенности, уникальные для общенациональных кризисов (то есть стоящие особняком от кризисов индивидуальных), и сравним события в Чили с событиями в других странах, которые мы анализируем в данной книге.

Во-первых, кризис в Чили в 1973 году, как и кризис в Индонезии в 1965 году (см. следующую главу), был внутренним, в отличие от внешнего шока, потрясшего Японию в 1853 году и Финляндию в 1939 году. (Разумеется, нельзя отрицать роль внешнего давления со стороны США в чилийском кризисе.) Внутренние кризисы в Чили и Индонезии стали следствием политической поляризации общества, разногласий относительно глубоко укорененных базовых ценностей и готовность убивать и рисковать гибелью вместо стремления к компромиссу.

Во-вторых, история Чили служит примером мирного развития, противопоставляемого насильственной революции. В Германии в 1848 году, а затем во всплеске насилия в 1968 году революция провалилась, но последующая мирная эволюция способствовала достижению почти всех революционных целей. Перемены в Австралии после 1945 года осуществлялись исключительно мирно, без каких-либо попыток насильственной революции. Напротив, кризисы в Чили и Индонезии, в 1973-м и в 1965 году соответственно, завершились бурными революциями и долгому пребыванию у власти военных правительств. Но в обоих случаях военные режимы удалось в конце концов лишить власти мирными протестами. Успех таких протестов ничуть не гарантировался в тот момент, когда они начинались, однако другим вариантом было смещение Пиночета в Чили и Сухарто в Индонезии посредством насилия, причем подобную попытку наверняка жестоко подавили бы вооруженные силы. Зато ни чилийских, ни индонезийских военных не удалось заставить стрелять в многолюдные толпы мирных демонстрантов.

В-третьих, Чили – снова как Индонезия в 1965 году или как Германия в 1933 году, но не как Япония эпохи Мэйдзи и не как Австралия после Второй мировой войны – демонстрирует пример единоличного лидерства: в случае с Пиночетом это оказался исключительно порочный (на мой взгляд) лидер. Чилийские друзья рассказывали мне, что нарастание поляризации общества в Чили в конце 1960-х и начале 1970-х годов фактически вынуждало думать, что рано или поздно все сведется к насилию. Еще до переворота 11 сентября 1973 года насилие в стране возрастало шесть лет подряд. Что удивило чилийцев вроде моего приятеля, который на званом вечере в декабре 1973 года говорил, что военное правительство продержится у власти менее двух лет, так это продолжительность насилия. Перед нами не просто короткий всплеск убийств и грабежей в течение нескольких дней или даже недель после переворота; чилийцев пытали и убивали много лет, а Пиночет занимал высший пост в государстве почти 17 лет. Такой исход был неожиданным не только для простых чилийцев, но и для тех, от кого можно было бы ожидать, что они смогут предугадать и предсказать поведение Пиночета: речь о партнерах по хунте, которые трудились с ним на общем профессиональном поприще многие десятилетия, и о ЦРУ, чья работа отчасти как раз и заключается в том, чтобы предугадывать события в других странах. Партнеры Пиночета и аналитики ЦРУ были потрясены жестокостью Пиночета и его твердой хваткой, которая столь радикально отличалась от поведения всех предыдущих лидеров военных переворотов в истории Чили. А индивидуальный психотип генерала продолжает вызывать дискуссии среди историков.

Наконец стоит присмотреться к современной чилийской истории, чтобы разглядеть те помехи, которые затрудняют преодоление злодеяний прошлого. В мае 1945 года нацистская Германия была разгромлена в военном отношении, многие нацистские лидеры покончили с собой, страна была оккупирована врагами. После Второй мировой войны в Германии хватало бывших нацистов, но они не смели в открытую защищать преступления свергнутого режима. Если коротко, Германия признала и публично осудила преступления нацистов. С другой стороны, имеется пример индонезийской армии, которая истребила более полумиллиона соотечественников в 1965 году, но правительство, отдавшее приказ об этих массовых расправах, оставалось у власти – и остается до сих пор. Не удивительно, что и поныне, хотя прошло более 50 лет, мало кто из индонезийцев отваживается говорить вслух об этих массовых убийствах.

Чили выступает промежуточным случаем. Военное правительство Чили, развязавшее террор против собственного народа, мирно уступило власть демократическому гражданскому правительству. Но военные лидеры остались живы и сохранили немало полномочий и привилегий. Новое демократическое правительство Чили изначально не решалось преследовать военных преступников. Сегодня оно по-прежнему проявляет осторожность. Почему? Потому что армия всегда может вспомнить былое. Потому что многие чилийцы все еще хвалят Пиночета. Потому что лозунг «Чили для всех чилийцев» подразумевает, к сожалению, и бывших военных преступников.

В завершение отмечу вот что: многих моих американских читателей, обеспокоенных нарастанием политической поляризации в США, наверняка напугает этот краткий пересказ событий недавней чилийской истории. Пусть в Чили имеется крепкая демократическая традиция, политическая поляризация общества и отказ от поисков компромиссов привели к насилию и диктатуре, чего почти никто не предвидел. Возможно ли нечто подобное в США?

Можно сразу же возразить: «Нет, конечно, нет! Америка отличается от Чили. Армия США никогда не взбунтуется и не установит диктатуру».

Да, США действительно отличаются от Чили. Но со временем одни различия стираются, а другие возрастают, и это действительно может обернуться крахом демократии в США. Если такое и вправду случится, все произойдет не в форме восстания вооруженных сил; имеется немало иных способов покончить с демократией. Я отложу дальнейшее обсуждение этого вопроса до главы 9.

* * *

Когда я вернулся в Чили в 2003 году, впервые после 1967 года, меня повели в президентский дворец Альенде, ныне превращенный в туристскую достопримечательность. Вход туда свободный для всех. У главного входа стоял мрачного вида полицейский (карабинеро) с винтовкой в руках; под ногами у него была подставка высотой в полтора фута, так что он возвышался над зеваками. Полицейский внимательно оглядел меня, даже не подумав улыбнуться, и спросил, что мне нужно. Я ответил, что я турист, и он позволил мне пройти. Я шел и думал, как могла бы повернуться ситуация, если бы я неосознанно нарушил какие-то правила. Такой же полицейский или солдат, думал я, поливал Родриго Рохаса бензином и сжигал паренька заживо. Мне стало настолько страшно, что я покинул дворец, не проведя там и минуты. Зато теперь я лучше понимал, почему демократическое правительство Чили действует осторожно и не торопится обвинять всех без исключения пиночетовских палачей и убийц.

Глава 5. Индонезия: возвышение новой страны

В отеле. – История Индонезии. – Колониальная эпоха. – Независимость. – Сукарно. – Переворот. – Массовые убийства. – Сухарто. – Наследие Сухарто. – Оценка кризиса. – Возвращение в Индонезию

Индонезия является четвертой по численности населения страной в мире, в ней проживают около 260 миллионов человек – больше только в Китае, Индии и США. Это также наиболее густонаселенная страна мира с преобладающим мусульманским населением; здесь мусульман больше, чем даже в Пакистане, Бангладеш или Иране. Эти факты поневоле заставляют думать, что Индонезия должна удостаиваться повышенного внимания со стороны американских и европейских СМИ.

На самом же деле эпитет «мусульманский» побуждает представителей Запада вспоминать не Индонезию, а другие страны, которые гораздо активнее присутствуют в коллективном, так сказать, западном сознании. В настоящее время американские и европейские СМИ пишут об Индонезии лишь от случая к случаю. За последние 15 лет я припоминаю всего несколько поводов: были статьи, когда два сильных землетрясения оборвали множество жизней в 2018 году; когда наркоторговцев, в том числе иностранных граждан, казнили в 2015 году, несмотря на международные протесты; когда 200 000 человек стали жертвами цунами в 2004 году; когда произошел теракт со взрывом на Бали в 2002 году, – и все. Такое отсутствие внимания объясняется тем, что Индонезия сегодня никоим образом не соответствует профилю медийных заголовков: ни тебе гражданских войн, ни волн террористов или иммигрантов, ни чрезмерного богатства, ни крайней нищеты, ни активного участия в мировой политике. Когда мы, американцы, вообще задумываемся об Индонезии, нам рисуется развивающаяся страна с приятными глазу туристскими достопримечательностями, в особенности с ландшафтами, пляжами и индуистскими храмами на Бали, с самыми обильными в мире коралловыми рифами, с наилучшими условиями для ныряния и дайвинга и с отменным пестрым батиком.

Рис. 5. Карта Индонезии

Моя первая поездка в Индонезию пришлась на 1979 год, и я поселился в отеле, вестибюль которого украшали картины, изображавшие события индонезийской истории. В США похожая экспозиция наверняка будет включать картины, посвященные американской революции, гражданской войне, калифорнийской «золотой лихорадке», трансконтинентальным железным дорогам и прочим громким событиям, имевшим место от 150 до 250 лет назад. Но в индонезийском отеле все картины изображали события менее отдаленные, произошедшие в последние 35 лет. Главным среди них было так называемое коммунистическое восстание 1965 года. Сами картины и пояснительные тексты к ним ярко показывали, как коммунисты пытали и казнили семь индонезийских генералов, как одному из генералов, которого пытались убить, удалось бежать, но как его пятилетнюю дочь случайно ранили и она умерла через несколько дней. Создавалось впечатление, что пытки и убийства генералов, а также смерть девочки оказались самым громким и самым жутким событием во всей истории Индонезии.

Картины не рассказывали обо всем остальном, что случилось после казни генералов: о гибели еще около полумиллиона индонезийских граждан от рук солдат индонезийских вооруженных сил. Да и в прочих отношениях эта экспозиция в отеле весьма избирательно отражала индонезийскую историю, поскольку в мировом «рейтинге» массовой гибели людей после Второй мировой войны лишь немногие страны опережают Индонезию по числу погибших. За два десятилетия с моего первого посещения, часто возвращаясь в страну и оставаясь там на продолжительное время, я ни разу не слышал об этих расправах от своих индонезийских друзей – до смены правительства в 1998 году. Если отталкиваться в качестве примера от недавнего обсуждения, давайте вообразим, что режим генерала Пиночета в Чили убил в 100 раз больше людей, чем было на самом деле, но уцелевшие чилийцы об этом не говорили, а исторические отчеты обходили эту тему молчанием.

Когда станете читать эту главу, следует помнить, что мы постоянно будем сравнивать между собой Индонезию и Чили – с точки зрения кризиса и последующих перемен. Обе страны пережили провал политики компромиссов, в обеих левые попытались утвердиться у власти, в обеих эту попытку свел на нет военный переворот, обернувшийся длительной диктатурой. Обе страны отлично иллюстрируют роль в истории не одного, а двух сменявших друг друга лидеров, выдающихся, но противоположных по характеру личностей. В достижении национального примирения после истребления одной политической группы Индонезия оказывается прямой противоположностью Финляндии, а Чили занимает место посредине. Вдобавок Индонезия нагляднее любой другой страны, обсуждаемой в данной книге, иллюстрирует процесс успешного конструирования национальной идентичности и является самым молодым национальным государством из семи.

* * *

Чтобы понять суть индонезийского кризиса 1965 года и его последствия, давайте начнем с некоторых общих сведений. Индонезия – молодая страна, которая не обладала независимостью до 1945 года и даже не объединялась в цельную колонию приблизительно до 1910 года. Она лежит в тропическом поясе, на экваторе, между Новой Гвинеей и Австралией на востоке и материковой Азией на западе; там в избытке высоких гор, в том числе множество активных вулканов. Один из них, Кракатау, известен наиболее катастрофическим извержением в относительно недавней истории (1883): тогда остров почти взорвался, а в атмосферу было выброшено столько пепла, что мировой климат на следующий год радикально изменился. Самые известные индонезийские острова – это Ява, Бали, Суматра и Сулавеси, а также острова Борнео и Новая Гвинея, которые Индонезия делит с другими странами (см. карту).

Географически Индонезия может считаться наиболее раздробленной страной мира: она состоит из тысяч обитаемых островов и островков, разбросанных на территории в 3400 миль с запада на восток. Большую часть последних 2000 лет на некоторых островах существовали местные государства, но никто из них не подчинял себе весь Индонезийский архипелаг; более того, не было ни имени, ни даже представления о государстве, которое мы сегодня называем Индонезией. Лингвистически Индонезия принадлежит к числу лидеров по языковому разнообразию: тут зафиксировано более 700 языков и наречий. Также страна может похвастаться религиозным многообразием: хотя большинство индонезийцев являются мусульманами, имеются крупные конфессии христиан и индуистов, а еще буддистов, конфуцианцев и приверженцев традиционных локальных культов. Несмотря на случаи религиозного насилия в истории страны, масштабы этих потрясений несравнимы с войнами за веру в Южной Азии и на Ближнем и Среднем Востоке. Многие индонезийцы разного вероисповедания вполне терпимо относятся друг к другу. Я бывал в тех областях Индонезии, где христианские и мусульманские деревни располагались едва ли не вплотную, и, признаться, даже не догадывался о религиозной принадлежности конкретной деревни, пока не замечал мечеть или христианскую церковь.

* * *

С 1510 года португальцы, с 1595 года голландцы, а затем и англичане пытались колонизировать ту россыпь островов, которую ныне объединяет Индонезия. Британцы в конце концов ограничились частью Борнео, а единственной уцелевшей португальской колонией оказалась восточная половина острова Тимор. Наиболее успешными колонизаторами проявили себя голландцы, опорным пунктом которых стал остров Ява, где обитало наиболее многочисленное коренное население (больше половины населения современной Индонезии). В 1800-х годах, чтобы окупить свои колониальные усилия и получить прибыль, голландцы принялись разбивать плантации на Яве и Суматре. Но лишь около 1910 года, через три столетия после их высадки на Индонезийском архипелаге, они сумели установить контроль над всей обширной россыпью островов. Вот пример того, как долго большая часть архипелага оставалась неизученной: только в том же 1910 году голландский губернатор обнаружил, что восточный индонезийский остров Флорес и близлежащий крохотный островок Комодо являются местом обитания крупнейшей в мире ящерицы, так называемого комодского дракона. Ящерицы достигают 10 футов в длину и весят до нескольких сот фунтов, но европейцы их не замечали на протяжении четырех столетий.

Следует подчеркнуть, что слово «Индонезия» даже не существовало, пока его не придумали те же европейцы около 1850 года. Голландцы именовали свои колонии «Индией», «Голландской Индией» или «Голландской Ост-Индией». Обитатели архипелага не имели общей национальной идентичности и общего языка, а противостояние голландцам тоже не пробудило в них чувства общности. Например, яванские войска присоединились к голландским ради покорения ключевого государства острова Суматра, традиционного конкурента жителей Явы.

В начале 1900-х годов голландские колониальные чиновники стали предпринимать попытки преобразовать прежнюю, сугубо эксплуататорскую политику в такую, которую они обозначали как «этическую политику». По сути, они наконец соблаговолили сделать хоть что-то хорошее для индонезийцев. К примеру, голландцы открывали школы, строили железные дороги и прокладывали ирригационные каналы на Яве, создавали муниципальные советы в главных городах и старались снизить перенаселенность острова, поощряя эмиграцию на менее заселенные острова (вопреки мнению жителей этих островов). Но эти усилия в рамках голландской «этической политики» принесли не слишком значительные результаты – отчасти потому, что сами Нидерланды были слишком маленькими, чтобы вкладывать серьезные средства в Индонезию; а отчасти потому, что все усилия голландцев, равно как и последующие меры независимой Индонезии, по улучшению жизни аборигенов сводились на нет быстрым ростом населения, который оборачивался существованием впроголодь. Сегодня в Индонезии принято считать, что негативные последствия голландского колониализма существенно перевешивают все положительные эффекты.

Приблизительно к 1910 году все больше жителей Голландской Ост-Индии выказывали начатки «национального самосознания». Иными словами, эти люди стали ощущать себя не просто подданными подвластного голландцам султаната в той или иной части Явы и Суматры, но принадлежащими к более крупной общности под названием «Индонезия». Люди с этими начатками широкой идентичности образовывали множество различных, часто пересекавшихся групп: скажем, яванскую группу, что мнила себя превосходящей прочие в культурном отношении, или исламское движение, мечтавшее об исламской идентичность Индонезии, или профсоюзы, или коммунисты, или индонезийские студенты, уехавшие учиться в Нидерланды, и так далее. Отсюда вытекает, что индонезийское движение за независимость было раздробленным по идеологическим, географическим и религиозным признакам; все перечисленные проблемы продолжали донимать Индонезию и после обретения независимости.

В результате наблюдались не только забастовки, заговоры и агитация против голландцев, но и конфликты между индонезийскими группами, что еще больше запутывало ситуацию. Тем не менее, борьба против голландцев привела к тому, что в 1920-х годах Нидерланды перешли к репрессиям: многие агитаторы и лидеры очутились в местах заключения, вполне сопоставимых с концентрационными лагерями, в отдаленном и болезнетворном районе голландской Новой Гвинеи.

Важным вкладом в формирование индонезийского единства стала эволюция и трансформация малайского языка, местного языка, обладавшего долгой историей употребления. На его основе сложился бахаса, общий язык всех современных индонезийцев. Даже важнейший среди сотни местных языков Индонезии, яванский язык Центральной Явы, считают родным менее трети населения Индонезии. Если бы этот важнейший местный язык сделался общенациональным, это символизировало бы господство Явы над Индонезией – и усугубило бы проблему, и без того острую для нынешней Индонезии, а именно, страх перед яванским господством со стороны обитателей других островов. Кроме того, яванский язык имеет собственно лингвистический недостаток: он, так сказать, чувствителен к социальной иерархии, в нем используются разные слова в зависимости от того, общаешься ли ты с людьми более высокого или более низкого статуса. Сегодня я разделяю с индонезийцами их восхищение великолепным языком бахаса как общенациональным языком Индонезии. Его очень просто изучить. Всего через 18 лет после того, как Индонезия присоединила к себе голландскую Новую Гвинею и ввела там в употребление бахаса, на этом языке, чему я сам был свидетелем, говорили даже необразованные новогвинейцы в отдаленных деревнях. Грамматика бахаса простая, но гибкая, к корням слов добавляются префиксы и суффиксы, так создаются новые слова с понятными и предсказуемыми значениями. Например, прилагательное «чистый» на бахаса будет bersih, глагол «чистить» – membersihkan, существительное «чистота» – kebersihan, а существительное «чистка» – pembersihan.

* * *

Когда Япония объявила войну США в декабре 1941 года и начала экспансию на тихоокеанские острова и Юго-Восточную Азию, она быстро завоевала Голландскую Ост-Индию. Нефтяные месторождения голландского Борнео, наряду с малайским каучуком и оловом, являлись основным поводом для агрессии – возможно, ключевым, поскольку Японии отчаянно не хватало нефти, страна зависела от американского экспорта, а последний прекратился по решению президента США Рузвельта, который так наказал Японию за войну против Китая и за оккупацию французского Индокитая. Нефтяные месторождения Борнео оказались ближайшим источником сырой нефти для японцев.

Первоначально командиры японских частей, что захватили Голландскую Ост-Индию, утверждали, что индонезийцы и японцы являются «азиатскими братьями» в общей борьбе за новый антиколониальный порядок. Индонезийские националисты поначалу действительно поддерживали японцев и помогли тем изгнать голландцев. Но японцы в основном стремились добывать сырье (прежде всего нефть и каучук), а потому репрессии в бывшей Голландской Ост-Индии стали еще более жестокими, чем при голландцах. Когда война стала складываться не в пользу японцев, они в сентябре 1944 года пообещали Индонезии независимость – правда, не назвали дату. Когда Япония капитулировала 15 августа 1945 года, ровно через два дня индонезийцы провозгласили независимость, на следующий день ратифицировали конституцию и стали созывать местные ополчения. Но вскоре они осознали, что поражение голландцев от японцев, посулы независимости японцев и поражение японцев от США и союзников Америки вовсе не гарантирует Индонезии независимость. В сентябре 1945 года на островах высадились британские и австралийские войска, которые заменили японские части, а затем прибыли голландцы, твердо настроенные вернуть себе утраченные владения. Вспыхнуло противостояние – британские и голландские войска против индонезийцев.

Голландцы, памятуя об этническом разнообразии и громадной территориальной протяженности Индонезии, а также, вероятно, руководствуясь принципом «разделяй и властвуй», выдвинули и всячески распространяли идею федеративного устройства. Они учредили отдельные федеральные «штаты» там, где сумели повторно закрепиться. Напротив, местные националисты-революционеры жаждали республиканского правительства, которому станет подчиняться вся бывшая Голландская Ост-Индия. По предварительному соглашению от ноября 1946 года голландцы признавали полномочия Индонезийской республики – но только на Яве и Суматре. Впрочем, к июлю 1947 года голландцы утратили терпение и предприняли, как они сами выражались, «полицейскую акцию» с целью уничтожения республики. После прекращения огня, другой голландской «полицейской акции» и давления со стороны ООН и США голландцы уступили и согласились передать республике все права на управление. Окончательный переход состоялся в декабре 1949 года, но он предусматривал два важных ограничения, которые разъярили индонезийцев и на отмену которых ушло 12 лет. Одно ограничение гласило, что Нидерланды сохраняют за собой голландскую (западную) половину острова Новая Гвинея; там продолжала действовать голландская администрация – на том основании, что Новая Гвинея политически развита гораздо хуже, нежели остальные области Голландской Ост-Индии: мол, она совершенно не готова к независимости, а большинство новогвинейцев вдобавок этнически отличается от большинства индонезийцев настолько, насколько обе группы отличаются от европейцев. Второе ограничение позволяло голландским компаниям, той же «Шелл ойл», сохранить право собственности на индонезийские природные ресурсы.

Голландские стремления вернуть себе власть над Индонезией в 1945–1949 годах сопровождались жестокими методами убеждения и принуждения, о которых мои индонезийские коллеги и 30 лет спустя рассказывали мне с глубокой горечью; наглядным подтверждением тому служили, кстати, и картины по индонезийской истории в вестибюле моего отеля в 1979 году. (Например, на одной из этих картин два голландских солдата насиловали индонезийскую женщину.) Одновременно не менее жестокие методы применялись одними индонезийцами против других индонезийцев, поскольку в самой Индонезии существовало активное сопротивление республике: для многих восточных индонезийцев и жителей Суматры это был залог господства яванцев. Опять-таки, от своих индонезийских знакомых, не связанных «узами крови» с Явой, я в 1980-х годах слышал много нелестного, причем нередко высказывалось и желание отделиться от Индонезии политически. Кроме того, против республики выступали индонезийские коммунисты, и в 1948 году даже вспыхнуло восстание, безжалостно подавленное республиканской армией: погибло как минимум 8000 индонезийских коммунистов, и это было как бы предвестие тех многочисленных жертв, которыми ознаменовался провал переворота 1965 года.

* * *

Новое государство столкнулось с серьезными вызовами, унаследованными от колониальной эпохи, а некоторые из них дополнительно усугубились. Как бывшая колония, долгое время подвластная Нидерландам и служившая их благу, независимая Индонезия начала свое существование со значительным экономическим отставанием. Рост населения (почти 3 % ежегодно в течение 1960-х годов) продолжал оказывать ощутимое давление на независимую экономику, как это было и в голландские времена. Многим индонезийцам по-прежнему недоставало ощущения общенациональной идентичности, они по-прежнему считали себя в первую очередь яванцами, молуккцами, суматранцами или представителями других региональных групп, а вовсе не индонезийцами. Индонезийский язык, который постепенно сделался основой индонезийского единства, еще не получил широкого распространения; население островов говорило на 700 местных языках и наречиях. Те, кто считали себя индонезийцами, расходились во мнения относительно будущего Индонезии. Ряд руководителей индонезийских мусульман хотел, чтобы Индонезия стала исламским государством. Коммунистическая партия Индонезии объявила своей целью создание коммунистического государства. Немалая часть индонезийцев, проживавших не на острове Ява, желала существенной региональной автономии или даже обособления от центра; эти недовольные устраивали региональные восстания, которые республиканские вооруженные силы рано или поздно подавляли.

Сама армия очутилась в фокусе, так сказать, раскола и в центре споров о ее роли. Должны ли военные подчиняться, как в других демократиях, гражданским политикам, в отношении которых индонезийские офицеры испытывали все больше сомнений и подозрений? Или армия должна стать более автономной и проводить собственную политику управления Индонезией? Военные считали себя спасителями революции, оплотом национальной идентичности и требовали гарантированное число мест в парламенте. Гражданское правительство, с другой стороны, стремилось сэкономить средства за счет ликвидации «лишних» воинских частей, уменьшения размеров офицерского корпуса и «вычеркивания» военных из армейских списков и из ведомостей получателей заработной платы от государства. Существовали также внутренние разногласия между видами вооруженных сил, прежде всего между ВВС и прочими видами войск. Существовали разногласия между командирами, в особенности между революционными региональными командирами и консерваторами из числа главнокомандующих. Военачальники вымогали средства на свое содержание у простых индонезийцев и у местных компаний, не брезговали контрабандой, облагали поборами владение радио и пользование электричеством – словом, все увереннее устанавливали контроль над региональной экономикой, тем самым институционализируя коррупцию, которая по сей день остается одной из важнейших нерешенных проблем Индонезии.

Президент-основатель Индонезии Сукарно (1901–1970) начинал свою политическую карьеру еще при голландцах, как лидер националистических выступлений против голландской колониальной администрации (см. источник 5.1). (Подобно многим индонезийцам, у Сукарно было всего одно имя, личное, служившее одновременно и фамилией[63].) Голландцы изгнали его с островов, но японцы вернули Сукарно из ссылки. Именно он провозгласил независимость Индонезии 17 августа 1945 года. Хорошо осознавая слабую национальную идентичность Индонезии, он сформулировал пять принципов, так называемые Панчасила[64], которые по сей день служат идеологией, объединяющей Индонезию, и закреплены в конституции 1945 года. Эти принципы достаточно широки: вера в единого бога, индонезийское национальное единство, гуманизм, демократия и социальная справедливость для всех индонезийцев.

На посту президента Сукарно обвинял в бедности Индонезии голландский империализм и капитализм; он отказался выплачивать долги колониальных лет, национализировал голландскую собственность и передал управление ею по большей части армейским офицерам. Он развивал в стране государственную экономику, которую армия, гражданская бюрократия и сам Сукарно могли «доить» к собственной выгоде. Не удивительно, что индонезийское частное предпринимательство и объемы иностранной помощи стали сокращаться. США и Великобритания выражали озабоченность происходящим и пытались отстранить Сукарно от власти мирным путем (как позднее США пытались избавиться от Альенде в Чили). Сукарно в ответ рекомендовал США «отправляться в ад» с их помощью, в 1965 году прогнал из страны американский Корпус мира, а затем Индонезия вышла из состава Организации Объединенных Наций, Всемирного банка и Международного валютного фонда. Инфляция росла, а национальная валюта (рупия) потеряла 90 % стоимости за 1965 год.

К моменту обретения независимости Индонезия не располагала историческим опытом демократического самоуправления. Она помнила разве что владычество голландцев, которые в последние десятилетия своей власти фактически создали на островах полицейское государство, а японцы (с 1942 года) в этом отношении ничуть не отличались от своих предшественников. Фундаментальными условиями любой функционирующей демократии являются широко распространенная грамотность, признание за индивидом права отвергать политику правительства, терпимость к различным точкам зрения, готовность мириться с выражением народной воли на выборах и государственная забота о тех, кто не обладает политической властью. По понятным причинам всего этого в Индонезии фактически не было. Потому в 1950-х годах премьер-министры и их кабинеты чередовались в стремительной смене имен. На сентябрьских выборах 1955 года 92 % зарегистрированных избирателей пришли на избирательные участки, но итог голосования оказался патовым, поскольку четыре ведущие партии страны получили каждая от 15 % до 22 % голосов и мест в парламенте. Они не смогли достичь компромисса между собой, и страна угодила в политический тупик. Такое нежелание идти на компромисс, присущее сразу нескольким партиям, уже знакомо нам по Чили, где в итоге случился переворот Пиночета (см. главу 4). Вот только в Чили, по крайней мере, имелось образованное население и бытовала долгая традиция демократического правления, тогда как в Индонезии не было ни того, ни другого.

В 1957 году президент Сукарно решил покончить с тупиком: он объявил военное положение, а затем заменил молодую индонезийскую демократию на, как он сам говорил, «управляемую демократию», якобы лучше подходящую для индонезийских условий. По положениям этой «управляемой демократии» индонезийскому парламенту полагалось добиваться «взаимного сотрудничества» или «консенсуса путем обсуждения», вместо обычно для демократий роли законодательного органа как конкурентной среды, где партии соперничают между собой. Дабы парламент не мог навредить реализации личных целей президента, более половины мест в парламенте вывели из списка избираемых. Отныне этих парламентариев назначал сам Сукарно, причем они распределялись по так называемым «функциональным группам», а не по политическим партиям. Ведущей «функциональной группой» стала армия.

Сукарно убедил себя и окружающих в том, что он обладает уникальными способностями по выявлению и толкованию желаний индонезийского народа (включая, назовем их так, бессознательные желания) и может считаться пророком. После Бандунгской конференции азиатских и африканских государств 1955 года Сукарно расширил собственное представление о целях деятельности на мировой арене и начал воспринимать как личную ответственность задачу сделать Индонезию ключевым участником антиколониальной кампании стран третьего мира. При этом внутренние проблемы страны неуклонно обострялись (см. источник 5.2). В 1963 году он позволил, чтобы его объявили пожизненным президентом.

Сукарно начал две антиколониальные кампании, так сказать, переводя слова в дела: он попытался аннексировать две территории, находившиеся на грани обретения независимости. Первой целью стала Голландская Новая Гвинея, которую голландцы, будто бы вследствие ее этнической самобытности, отказались уступить Индонезии после революции. Голландцы спешно предпринимали усилия, чтобы подготовить новогвинейцев к свободе, и лидеры Новой Гвинеи уже придумали и одобрили государственные флаг и гимн. Но Сукарно требовал присоединить эту территорию к Индонезии, усиливал дипломатическое давление на голландцев, а в 1961 году приказал всем трем родам индонезийских вооруженных сил захватить Голландскую Новую Гвинею силой.

Ему сопутствовал политический успех, но не будем забывать, как дорого за это заплатили многие индонезийские военные – и те обитатели Голландской Новой Гвинеи, которые с нетерпением ожидали независимости. На одной из картин в вестибюле моего индонезийского отеля в 1979 году был изображен, как гласила подпись, республиканский «линкор», идущий на голландцев, на самом деле это был небольшой патрульный катер: голландцы его потопили, десятки индонезийских моряков погибли. Республиканские самолеты сбросили десант на Голландскую Новую Гвинею, и об этой высадке поведал мне друг, который служил тогда в голландских силах самообороны. Предположительно из страха перед голландскими зенитками в светлое время суток десантников выбрасывали, что называется, вслепую под покровом темноты, над лесистой местностью. Это была глупость, граничившая с жестокостью. Несчастные десантники очутились в трясине саговых болот, в окружении туч москитов, и те, кому повезло уцелеть после ударов о деревья, понимали, что они беспомощно висят на стропах парашютов. Та малая часть, что сумела избавиться от парашютов, оказалась по горло в болотной воде. Мой друг и его голландское подразделение окружили болото и стали ждать; спустя неделю они прочесали болото на лодках, спасая немногочисленных выживших десантников.

Несмотря на эти голландские военные успехи, правительство США стремилось произвести впечатление, будто оно поддерживает антиколониальное движение в третьем мире, а потому заставило голландцев отказаться от Голландской Новой Гвинеи. Дабы, что называется сохранить лицо, голландцам позволили уступить территорию не напрямую Индонезии, а передать ООН, которая семь месяцев спустя возложила административный контроль (но не фактическое владение) на Индонезию – при условии проведения плебисцита среди местного населения. Индонезийское правительство приступило к реализации программы массового переселения из других провинций, отчасти ради того, чтобы обеспечить большинство «сторонних» индонезийцев на новообретенной Новой Гвинее. Через семь лет специально отобранные лидеры Новой Гвинеи принудительно проголосовали за включение бывшей Голландской Новой Гвинеи в состав Индонезии. Те местные жители, кто добивался еще недавно независимости от Нидерландов, затеяли партизанскую кампанию за независимость от Индонезии – и борьба продолжается по сей день, хотя минуло уже более полувека.

В другом отношении желание Сукарно претворить антиколониальную риторику в конкретные дела вылились в притязания на часть Малайзии, которая сама представляла собой группу бывших британских колоний. Малайзия объединила квазигосударства Малайского полуострова на азиатском материке, получившие независимость в 1957 году, а также две бывшие британские колонии (Сабах и Саравак) на острове Борнео – последний она делила с Индонезией и с Брунеем. Сабах и Саравак присоединились к независимой Малайзии в 1963 году. Если индонезийские претензии на Голландскую Новую Гвинею Сукарно обосновывал тем, что это была ранее часть Голландской Ост-Индии, то применительно к малайскому Борнео такой предлог не годился. Тем не менее, воодушевленный обретением Новой Гвинеи, Сукарно приступил, как он сам говорил, к «конфронтации» с Малайзией в 1962 году, которая ознаменовалась военными операциями на Борнео в следующем году. Но население малайского Борнео не выказывало ни малейшего желания присоединяться к Индонезии, а войска Великобритании и Британского Содружества наций настолько успешно оборонялись, что индонезийская армия утратила стимул к продолжению конфронтации.

* * *

В 1960-х годах среди политических сил в Индонезии развернулась ожесточенная трехсторонняя схватка за власть. Одну силу олицетворял Сукарно, харизматический лидер и опытный политик, который пользовался широкой поддержкой индонезийцев, почитавших его как «отца независимости» страны и как первого и (пока) единственного ее президента. Второй силой была армия, которая монополизировала военную составляющую государственной власти, а третьей силой выступала индонезийская коммунистическая партия (PKI – Partai Komunis Indonesia): лишенная военной мощи, она, тем не менее, являлась, безусловно, наиболее крепкой и организованной политической организацией страны.

Ни одна из этих трех сил не была едина внутри себя, в каждой существовали разные точки зрения. «Управляемая демократия» вроде бы опиралась на альянс между президентом и армией, но сам Сукарно все чаще и активнее сотрудничал с PKI, в которой усматривал противовес влиянию армии на общество. Китайские индонезийцы настолько всерьез обеспокоились нарастанием антикитайских настроений в Индонезии, что многие из них решили вернуться в Китай. При этом Индонезия одновременно укрепляла союз с Китаем и объявила, что вскоре создаст по примеру Китая собственную атомную бомбу – что изрядно напугало США и Великобританию. В армии наблюдался разброд и соперничество между сторонниками Сукарно, теми, кто сочувствовал коммунистам, и теми офицерами, кому хотелось, чтобы вооруженные силы покончили с PKI. Армейские чины проникали в партию – а партийные лазутчики, в свою очередь, проникали в армию. Чтобы ликвидировать свою слабость в военном отношении, PKI в 1965 году, при поддержке Сукарно, предложила вооружить крестьян и рабочих – якобы для того, чтобы у страны появился пятый род вооруженных сил, наряду с армией, флотом, ВВС и полицией. Напуганные офицеры-антикоммунисты, как считается, спешно учредили так называемый совет генералов, которому поручили принять меры против растущей коммунистической угрозы.

Эта трехсторонняя схватка достигла кульминации около 3:15 утра 1 октября 1965 года, когда восстали два армейских подразделения во главе с командирами-леваками: 2000 военнослужащих вознамерились пленить семерых ведущих генералов страны (в том числе главнокомандующего и министра обороны) – видимо, чтобы доставить тех к президенту Сукарно и убедить того разогнать совет генералов. В 7:15 утра вожаки переворота, захватив телекоммуникационную студию на центральной площади в столице Индонезии Джакарте, выступили с радиозаявлением: они объявили себя «Движением 30 сентября» и утверждали, что лишь защищают президента Сукарно, ликвидируя зревший среди генералов заговор, будто бы инспирированный ЦРУ и британцами. К 14:00 в эфир вышло еще три выпуска, а потом радио замолчало. Отмечу следующее: хотя на картинах в вестибюле отеля, к которым я постоянно возвращаюсь, коммунистический переворот живописался весьма ярко, этот мятеж затеяли именно индонезийские военные, а не коммунисты.

Но переворот был скверно организован. Семь отрядов, отправленных за генералами, состояли из необученных солдат, которые сильно нервничали и которых собрали в последнюю минуту. Они не тренировались проводить захват. Двумя отрядами, перед которыми поставили важную задачу арестовать (а не убить) высокопоставленных генералов, командовали неопытные офицеры. В итоге три генерала погибли – двоих застрелили, третьего закололи штыком. Четвертый генерал сумел сбежать через заднюю дверь своего дома, а солдаты случайно застрелили его пятилетнюю дочь, как изображено на одной из картин в индонезийском отеле, и также убили лейтенанта-штабиста, которого приняли за генерала. (Для краткости изложения я и далее буду говорить о «семи генералах», хотя их на деле осталось меньше.) Удалось захватить живыми только троих, но и с этими генералами расправились, вместо того чтобы доставить их к Сукарно.

Несмотря на то, что к числу заговорщиков принадлежал командир телохранителей президента Сукарно, чья работа вроде бы заключалась в том, чтобы знать, где его босс находится в конкретный момент времени, президента никак не могли найти – а тот провел ночь в доме одной из своих четырех жен. Ключевой ошибкой переворота стало решение не захватывать штаб-квартиру стратегического резерва индонезийской армии (Kostrad), расположенную на той же центральной площади столицы, хотя все прочие здания на этой площади оказались в руках мятежников. Кроме того, у руководителей переворота не было ни танков, ни средств связи. Телефонные линии вывели из строя, когда заняли здание телекоммуникационной компании, поэтому общаться друг с другом в разных кварталах Джакарты приходилось по старинке, отправляя посыльных. Вдобавок, как ни удивительно, никто не позаботился обеспечить пищей и водой отряды, захватившие центральную площадь, и в результате один голодный и измученный жаждой батальон попросту ушел. Другой батальон выдвинулся к авиабазе Халим в Джакарте и провел ночь на улице перед закрытыми воротами. Секретарь PKI, очевидно, один из вдохновителей переворота, не смог предупредить однопартийцев и согласовать их действия, так что массового коммунистического восстания не случилось.

Армейским стратегическим резервом командовал второй, после Сукарно, верховный политический лидер Индонезии, необычный человек, оставивший яркий след в истории. С Сукарно его роднило до смешного схожее имя – Сухарто, а также происхождение с Явы и политический опыт (см. источник 5.3). Отличался же он от Сукарно тем, что был на 20 лет моложе (1921–2008), не участвовал активно в борьбе за независимость Индонезии и оставался малоизвестным вне индонезийской армии до утра 1 октября 1965 года. Когда Сухарто узнал о восстании рано утром, он предпринял ряд контрмер, чтобы выиграть время и разобраться в череде стремительно развивавшихся событий. Он вызвал командиров двух армейских батальонов на центральную площадь столицы, в штаб-квартиру Kostrad, сообщил, что в стране начался мятеж и что он принимает общее командование на себя; офицеры, как положено, подчинились. Между тем заговорщики вместе с Сукарно, для которого, пожалуй, быстро менявшаяся ситуация выглядела не менее запутанной, как для Сухарто, собрались у авиабазы Халим, которой в итоге овладели с минимальным сопротивлением. В 21:00 1 октября Сухарто объявил в радиоэфире, который именно он теперь контролировал, что индонезийская армия присягнула ему, что он уничтожит «Движение 30 сентября» и спасет президента Сукарно. Лидеры переворота бежали из Джакарты поодиночке, кто поездом, кто самолетом, в другие города Центральной Явы и попытались поднять восстания на местах; там тоже погибли высшие военные чины. Но все эти восстания были подавлены лоялистами в течение нескольких дней, как и мятеж в Джакарте.

* * *

По сей день многие вопросы о неудавшемся перевороте остаются без ответа. Не подлежит как будто сомнению, что переворот был совместной затеей двух групп лидеров – ряда младших офицеров, симпатизировавших коммунистам, и нескольких вожаков PKI. Но почему офицеры устроили этакий неразумный путч при полном отсутствии военного планирования? Почему они не провели пресс-конференции, чтобы заручиться общественной поддержкой? А что касается участия PKI, насколько партия в целом была причастна к перевороту? Содействовал ли коммунистический Китай планированию и осуществлению переворота? Почему лидеры заговорщиков не включили генерала Сухарто в список генералов, подлежавших аресту? Почему мятежники не захватили штаб-квартиру Kostrad на центральной площади столицы? Знал ли президент Сукарно о перевороте заранее? Знал ли заранее о перевороте генерал Сухарто? Знали ли о перевороте генералы-антикоммунисты, а если да, то позволили ли они мятежу произойти, чтобы появился повод для расправы с PKI?

Последняя возможность убедительно подтверждается оперативностью реакции военных. Через три дня после провала мятежа началась пропагандистская кампания по оправданию арестов и убийств индонезийских коммунистов и их сторонников (см. источник 5.4). В ходе самого переворота погибло всего 12 человек в Джакарте 1 октября, а на следующий день в других городах Явы жертвами стали еще несколько человек. Но эти немногочисленные убийства обеспечили Сухарто и индонезийским военным предлог для массовых казней. Реакция на провальный переворот была столь оперативной, столь эффективной и столь масштабной, что ее вряд ли возможно было сымпровизировать за несколько дней в ответ на неожиданный вызов. Она наверняка опиралась на упреждающее планирование и предусматривала некий повод, который и предоставили события 1 и 2 октября.

Военные мотивы массовых убийств объясняются провалом политического компромисса и демократического правления в стране в 1950-х и начале 1960-х годов, что привело к трехсторонней схватке за власть в 1965 году между PKI, вооруженными силами Индонезии и Сукарно. Оказалось, что вооруженные силы начали проигрывать эту схватку. Будучи крупнейшей и наиболее организованной политической партией Индонезии, PKI угрожала политической власти военных – и тем средствам, которые армия получала от государственных предприятий, контрабанды и коррупции. Предложение PKI вооружить рабочих и крестьян в качестве особого рода войск подрывало монополию армии на военную силу. Как показали последующие события, президент Сукарно в одиночку не мог противостоять армии. Но PKI виделась ему потенциальным союзником, который станет противовесом армейскому влиянию. Кроме того, среди самих военных не наблюдалось единства во взглядах: кто сочувствовал коммунистам, а кто и вовсе устроил переворот (заодно с одним или несколькими лидерами PKI). Следовательно, переворот предоставил военным-антикоммунистам возможность избавиться от политических соперников внутри армии. Неудивительно, что командиры, встревоженные усилением влияния PKI, готовили собственные планы действий в чрезвычайных ситуациях, а переворот послужил здесь этаким спусковым крючком. Правда, остается лишь гадать, участвовал ли сам Сухарто в разработке таких планов – или он, как генерал Пиночет в Чили, оказался невольным вожаком заговора, составленного и подготовленного другими.

Четвертого октября Сухарто прибыл в местечко под названием Лубанг Буая («Крокодилова дыра» на бахаса), где в колодце обнаружили тела генералов, убитых мятежниками. Перед фото- и телекамерами тела извлекли из колодца. На следующий день, 5 октября, гробы с телами генералов провезли по улицам Джакарты, усеянным тысячами людей. Антикоммунистическое руководство армии немедленно обвинило в этих убийствах PKI, хотя на самом деле генералов убили военные. Пропагандистская кампания, явно подготовленная заранее, тут же породила атмосферу всеобщей истерии: мол, те, кто не поддерживает коммунистов, находятся в смертельной опасности, ибо коммунисты якобы составляют списки будущих жертв и осваивают техники выкалывания глаз. Утверждалось, что бойцы женских вспомогательных частей PKI привержены садистским сексуальным пыткам и что это они изувечили и убили похищенных генералов. Президент Сукарно попытался сгладить последствия провального государственного переворота и возражал против масштабных военных контрмер, но армия уже полностью овладела ситуацией, и Сукарно никто не слушал. С 5 октября начались облавы, призванные ликвидировать всех членов PKI и организации, связанных с PKI, а также их близких и дальних родственников.

Реакция PKI была совсем не той, какой стоило бы ожидать от организации, готовившей переворот. На протяжении октября и ноября, когда членов PKI обязывали являться на армейские базы и в полицейские участки, многие приходили добровольно, думая, что их просто расспросят и отпустят. PKI могла бы поддержать переворот, сорвать ряд военных контрмер, убедив железнодорожников саботировать движение поездов, механиков – ломать армейские машины, а крестьян – блокировать дороги, но партия не сделала ничего из перечисленного.

Поскольку индонезийские расправы совершались далеко не так тщательно и задокументированно, как расправы нацистов с узниками концентрационных лагерей во Вторую мировую войну, налицо значительные расхождения в оценке количества жертв террора. Максимальная оценка – около 2 миллионов человек, но гораздо чаще приводится современная оценка в полмиллиона жертв, которую вывел один из членов назначенной президентом Сукарно комиссии по расследованию. Технология убийства в Индонезии была намного проще, чем у нацистов: жертв убивали друг за другом, мачете и иным ручным оружием, или душили; не было и речи об уничтожении сотен людей одновременно в газовых камерах. Утилизировали тела тоже как придется, специально построенные большие печи не использовали. Тем не менее, события в Индонезии в 1965 и 1966 годах до сих пор считаются одним из вопиющих случаев массового убийства людей после Второй мировой войны.

Распространенное заблуждение гласит, будто жертвами становились исключительно или преимущественно индонезийские китайцы. Нет, большинство жертв были обыкновенными индонезийцами, расправлялись с явными и мнимыми коммунистами и их семьями, а не конкретно с китайцами. Другое заблуждение гласит, что эти убийства стали спонтанным взрывом народного негодования со стороны эмоционально неустойчивых и умственно незрелых людей, склонных к «амоку» (это малайское слово характеризует людей, сошедших с ума и пустившихся убивать). Лично мне неведомы какие-либо доказательства того, что индонезийцы как народ эмоционально неустойчивы и склонны к убийствам. Это индонезийские военные спланировали и осуществили расправы, чтобы защитить свои интересы, а пропагандистская кампания убедила многих индонезийцев в том, что нужно убивать соседей, чтобы защитить себя от «коммунистов». Военные действовали жестоко, но отнюдь не иррационально: они стремились уничтожить своих сильнейших противников – и им это удалось.

Ситуация на конец октября 1965 года была следующей: Сухарто располагал лояльностью некоторых, но не всех военных командиров, а Сукарно оставался пожизненным президентом, его все еще уважали как отца-основателя Индонезии, он был по-прежнему популярен среди офицеров и солдат и обладал изрядным политическим опытом. Сухарто не мог просто отодвинуть, так сказать, Сукарно (вообразите, что какой-то амбициозный американский генерал решил сместить Джорджа Вашингтона в разгар второго президентского срока нашего любимого отца нации).

Сухарто ранее считался просто умелым военачальником – и не более того. Но теперь он начал демонстрировать политические навыки, превосходя даже Сукарно. Он постепенно завоевывал поддержку других военачальников, менял офицеров и чиновников, сочувствующих PKI, на тех, кто был ему предан, и два с половиной года продолжал медленно и осторожно оттеснять Сукарно от власти, притворяясь, что действует от имени президента. В марте 1966 года Сукарно был вынужден подписать письмо о передаче полномочий Сухарто; в марте 1967 года Сухарто стал исполняющим обязанности президента, а в марте 1968-го он сменил Сукарно на посту президента – и оставался у власти еще 30 лет.

* * *

В отличие от Сукарно, Сухарто не проводил антиколониальную политику и не покушался на территориальные приобретения за пределами Индонезийского архипелага. Вместо того он сосредоточился на «домашних» индонезийских проблемам. В частности, Сухарто покончил с затеянной Сукарно вооруженной «конфронтацией» с Малайзией из-за Борнео, восстановил членство страны в Организации Объединенных Наций, отказался от диктовавшегося идеологией Сукарно сближения с коммунистическим Китаем и стал ориентироваться больше на Запад – по экономическим и стратегическим причинам.

Сам Сухарто не имел университетского образования и не понимал сути экономической теории. Вместо этого он передал индонезийскую «официальную» экономику (в отличие от неофициальной, о которой ниже) в руки высококвалифицированных местных, многие из которых получили ученые степени в Калифорнийском университете в Беркли. Так родилось прозвище «мафия из Беркли». При Сукарно экономика Индонезии обросла дефицитом, что обернулось ростом государственного долга и высокой инфляцией. Подобно «чикагским мальчикам» генерала Пиночета в Чили, «мафиози» Сухарто запустили экономические реформы, балансируя бюджет, сокращая субсидии, принимая ориентацию на рынок и сокращая государственный долг и инфляцию. Воспользовавшись тем, что Сухарто отказался от левой по идеологии политики Сукарно, «мафиози из Беркли» стали привлекать иностранные инвестиции и американскую и европейскую помощь в разработке природных ресурсов Индонезии, особенно нефти и минералов.

Другим же органом экономического планирования в Индонезии выступала армия. Сухарто заявил: «Вооруженные силы проявляют большой интерес к процессу модернизации государства и общества и хотят играть значимую роль в этом процессе… Если армия остается равнодушной к проблемам консолидации нового порядка, она утрачивает свою исконную роль и не прислушивается к ходу истории… У военных две функции, это вооруженный инструмент государства и функциональная группа для осуществления целей революции». Вообразите, что американский генерал становится президентом и произносит такие слова об армии США! Получилось, что индонезийские военные фактически создали параллельное правительство с параллельным бюджетом, приблизительно равным официальному государственному бюджету. При Сухарто армейские офицеры составляли больше половины мэров, администраторов и губернаторов провинций Индонезии. Местные офицеры имели право арестовывать и задерживать на неопределенный срок любого, кого подозревали в действиях, «наносящих ущерб национальной безопасности».

Офицеры основывали бизнесы и практиковали коррупцию и вымогательство в широчайших масштабах, дабы финансировать армию – и, конечно, набивать собственные карманы. Сам Сухарто не вел демонстративно пышный образ жизни, но его жена и дети прославились своим беспутством. Не вкладывая личные средства, его дети создавали бизнесы, приносившие богатство. Когда его семью обвинили в коррупции, Сухарто разгневался и заявил, что это богатство есть следствие отменных деловых навыков. Индонезийцы дали жене Сухарто (ибу Тянь – мадам Тянь) говорящее прозвище «мадам десять процентов», потому что она, как говорили, забирала себе 10 % от стоимости государственных контрактов. К концу правления Сухарто Индонезия вошла в число самых коррумпированных стран мира.

Коррупция проникла во все области жизни индонезийцев. Например, когда я работал в Индонезии на международную экологическую организацию «Всемирный фонд дикой природы» (WWF), мой друг-индонезиец, также работавший на WWF, показал как-то на директора местного отделения и шепнул, что его зовут «Мистер Коррупция»: поскольку он коррумпирован, что называется, до крайне степени, а яхта, которую зарубежные спонсоры WWF приобрели для этого отделения организации, очутилась в личной собственности Мистера Коррупция. Еще один пример неправительственной коррупции: работа в Индонезии часто подразумевала, что мне приходилось летать с тяжелым багажом, за который взимали плату за перевес сверх норматива. Я вполне привык к тому, что всякий раз, когда я регистрировался у стойки внутреннего аэропорта Индонезии, сотрудник авиакомпании выходил ко мне и просил оплатить лишний багаж наличными ему в карман, а не в пользу авиакомпании.

Сухарто заменил руководящий принцип Сукарно («управляемая демократия») на так называемый «новый порядок», подразумевая якобы возвращение к индонезийской конституции 1945 года и пяти принципам Панчасила. Сухарто утверждал, что избавится от «скверных веяний» индонезийских политических партий, которые совершенно бесполезны. Он считал индонезийский народ недисциплинированным, невежественным, подверженным опасным идеям и не готовым к демократии. В своей автобиографии он писал: «При демократии Панчасила нет места для оппозиции западного образца. В царстве Панчасила мы признаем musyawarah [обдумывание] во имя достижения mufakat [общего согласия] людей… Мы отвергаем оппозицию, принятую на Западе. Здесь мы не признаем оппозицию с опорой на конфликт, оппозицию, которая просто пытается быть другой… Демократия должна предусматривать дисциплину и ответственность, потому что без них она означает только путаницу».

Эти убеждения Сухарто – что есть всего один жизненный путь и что споров быть не должно – охватывали многие области индонезийской жизни. Допускалась лишь одна приемлемая идеология, Панчасила, которую государственным служащим и военным полагалось изучать в рамках государственной программы воспитания. Конечно, всякие забастовки запрещались: они противоречили Панчасила. Единственной приемлемой этнической идентичностью считалась индонезийская, поэтому китайцам запретили пользоваться китайской письменностью и носить китайские имена. Национальное политическое единство не оставляло никакой автономии для Ачеха, Восточного Тимора, Индонезийской Новой Гвинеи и других «особых» регионов. В идеале Сухарто предпочел бы всего одну политическую партию, но парламентские выборы с конкуренцией нескольких партий были необходимы для легитимации правительства Индонезии на международной арене. Впрочем, проправительственная «функциональная группа» под названием «Голкар» неизменно побеждала на выборах, набирая до 70 % голосов, тогда как все прочие политические партии были объединены в двух других функциональных группах, исламской и неисламской, и всегда проигрывали. Таким образом, Индонезия при Сухарто стала военизированным государством, как и в последнее десятилетие голландского колониального управления – с той разницей, что государством теперь управляли индонезийцы, а не иностранцы.

Историческая экспозиция в вестибюле индонезийского отеля, увиденная мною в 1979 году, отражала точку зрения Сухарто на провальный переворот 1965 года как на коммунистический заговор, своего рода определяющий момент современной индонезийской истории. У огромного монумента Панчасила, возведенного в 1969 году в память о гибели семи генералов (см. источник 5.5), почитаемых как «семь героев революции», проходила торжественная церемония отдания памяти и повторного посвящения – причем она до сих пор проводится каждый год. Барельеф на памятнике и расположенный по соседству музей измены PKI отражают историю постколониальной Индонезии как череду предательских действий коммунистов, кульминацией каковых стала попытка государственного переворота 1965 года. Ежегодно 30 сентября все индонезийские телеканалы должны показывать (а все индонезийские школьники – смотреть) мрачный часовой фильм, снятый по заказу правительства о пленении и гибели семи генералов. Разумеется, в фильме не упоминалось об убийстве в отместку полумиллиона индонезийцев. Только на десяток лет позже, в том году (1979), когда я начал работать в Индонезии, большинство политических заключенных наконец освободили из тюрем.

Парламент Индонезии переизбирал Сухарто президентом один пятилетний срок за другим. Спустя почти 33 года, сразу после того, как его провозгласили президентом на седьмой пятилетний срок, правящий режим рухнул – быстро и неожиданно, в мае 1998 года, чему причиной послужила совокупность факторов. Азиатский финансовый кризис уронил стоимость индонезийской валюты на 80 % и спровоцировал беспорядки. Сам Сухарто в свои 77 лет утратил связь с реальностью, лишился былых политических умений и был потрясен смертью в 1996 году жены, которая была для него ближайшим партнером и, как говорится, якорем. Общество все громче возмущалось коррупцией и неправедным богатством президентской семьи. Собственные успехи Сухарто породили современное индустриальное индонезийское общество, граждане которого больше не соглашались на упорное стремление президента управлять всем и вся. Индонезийская армия, похоже, пришла к выводу (как и чилийские военные после протестного голосования 1998 года), что она не в состоянии остановить волну протестов и что Сухарто, подобно Пиночету, должен уйти в отставку, пока ситуация еще под контролем.

В 1999 году, через год после падения Сухарто, Индонезия провела первые относительно свободные выборы более чем за 40 лет. С того времени в стране состоялся целый ряд выборов, и явка избирателей здесь выше, чем в США: обычно это от 70 % до 90 %, тогда как в США явка едва достигает 60 % даже на президентских выборах. В 2014 году последние президентские выборы в Индонезии выиграл гражданский политик, бывший мэр Джакарты Джоко Видодо, победивший армейского генерала. Коррупция уменьшилась, порой за нее даже наказывают.

* * *

Давайте подведем итоги правления режима Сухарто и последствий кризиса, спровоцированного провалом попытки переворота 1965 года и успешными контрмерами. Дурное бросается в глаза. Хуже всего массовые убийства полумиллиона индонезийцев и тюремное заключение для ста тысяч человек минимум на десятилетие. Общая коррупция опустила темпы экономического развития Индонезии ниже уровня, на котором страна могла бы процветать, если бы столько денег не шло в карманы военных, управляющих собственным параллельным правительством и параллельным бюджетом. Этому примеру коррупции охотно следовало все индонезийское общество (даже, напомню, сотрудники авиакомпаний). Вера Сухарто в то, что его подданные не способны управлять собой, на несколько десятилетий отложила возможность установления в Индонезии подлинной демократии.

Из событий 1965 года индонезийские вооруженные силы извлекли тот урок, что успеха возможно добиться насилием и убийствами, а не посредством мирного решения проблем, которое не приносит удовлетворения. Эта политика кровавых репрессий обошлась Индонезии очень дорого на Новой Гвинее, на Суматре и особенно на восточном индонезийском острове Тимор, который разделен политически между португальской колонией на востоке и индонезийской территорией на западе. Когда Португалия лишилась последних колоний в 1974 году, географическая логика подсказывала, что Восточный Тимор станет новой провинцией Индонезии, где столько областей с разными культурами, языками и историями. Конечно, можно возразить, что национальные границы не формируются исключительно географической логикой, ведь иначе Канада была бы частью США, а Дания объединилась бы с Германией. Но Восточный Тимор не сравнить с Канадой или Данией: это всего-навсего восточная половина одного маленького острова в длинной цепи из множества островов, причем все остальные целиком принадлежат Индонезии. Выкажи индонезийские правительство и армия хотя бы минимум такта, наверняка удалось бы договориться о вхождении Восточного Тимора в состав страны с некоторой автономией. Вместо этого индонезийская армия вторглась на остров и аннексировала Восточный Тимор. Под международным давлением и к ужасу индонезийских военных чинов президент Индонезии Хабиби, который сменил Сухарто, объявил референдум о независимости Восточного Тимора в августе 1999 года. Население, конечно, проголосовало за независимость. Потому индонезийская армия стала поощрять местных проиндонезийских партизан к новым убийствам, значительную часть населения принудительно эвакуировали в индонезийский Западный Тимор, а большинство сооружений на восточной половине острова сожгли. Правда, международные силы быстро навели порядок, и Восточный Тимор в конечном счете провозгласил независимое государство Тимор-Лешти. Жертвами конфликта стала почти четверть местного населения, а уцелевшие ныне считаются беднейшим малым государством Азии, поскольку их доход на душу населения в шесть раз ниже, чем в Индонезии. Для самих индонезийцев издержки заключались в том, что теперь Тимор сделался отдельной страной с суверенитетом над потенциально богатым нефтью морским дном, а его доходы не будут пополнять бюджет Индонезии.

Теперь, когда мы перечислили эти ужасные злодеяния режима Сухарто, может показаться, что больше об Индонезии и сказать нечего. Но история редко дарит нам либо зло, либо добро в чистом виде, и оценивать ее нужно беспристрастно. При всех недостатках и ужасах правления Сухарто его режим оставил и позитивное наследие. Он обеспечил и поддерживал экономический рост, пускай темпы роста сдерживались за счет коррупции (см. источники 5.6, 5.7). Режим привлекал иностранные инвестиции. Режим решал внутренние проблемы Индонезии, вместо того, чтобы заниматься антиколониальным движением в мировых масштабах или стараться отхватить кусок от соседней Малайзии. Режим проводил политику планирования семьи, тем самым решая одну из фундаментальнейших проблем, что досаждали как независимой Индонезии, так и ее предшественнику, голландской колонии. (Даже в самых отдаленных деревнях Новой Гвинеи я видел государственные плакаты о важности планирования семьи.) Режим организовал «зеленую революцию», которая, за счет удобрений и улучшенных семян, значительно повысила урожайность риса и других зерновых культур, то есть существенно увеличила сельскохозяйственное производство и потребление пищи индонезийцами. До 1965 года страна испытывала колоссальное напряжение; сегодня Индонезия не выказывает признаков неизбежного распада, хотя ее фрагментированность (острова), территориальная протяженность в тысячи миль, сотни языков и сосуществование всех религий выглядели верными рецептами катастрофы. Восемьдесят лет назад большинство индонезийцев не считали себя таковыми; сегодня индонезийцы воспринимают свою национальную идентичность как должное.

Но многие люди, индонезийцы и посторонние, осуждают режим Сухарто. Они говорят, что Индонезия, возможно, добилась бы тех же самых успехов и при иной власти. Перед нами классический вопрос «что, если?», но на такие вопросы нельзя отвечать сколько-нибудь уверенно. Можно лишь сравнивать фактические события в Индонезии после 1965 года и возможные варианты развития событий при двух альтернативах – при сохранении режима Сукарно, который был у власти до 1965 года, или при коммунистическом правительстве PKI. С одной стороны, режим Сукарно вверг Индонезию в политический хаос и экономическую стагнацию. Пытки, убийства, нищета и безумная политика государства, примерами чему выступают коммунистические диктатуры в Камбодже, Северной Корее и других странах, предупреждают нас о том, что коммунистическая альтернатива Сухарто могла оказаться для Индонезии даже хуже, чем все было в реальности. С другой стороны, некоторые утверждают, что режим Сукарно вел страну к чему-то удивительному, а им возражают, что индонезийский коммунистический режим PKI принципиально отличался бы от коммунистических режимов в других странах мира. Но сложилось так, как сложилось.

* * *

Как индонезийский кризис вписывается в нашу структуру, которая противопоставляет общенациональные кризисы индивидуальным?

Индонезия действительно иллюстрирует выборочные изменения и «возведение забора» (фактор № 3 в таблице 1.2). За этим забором оказались целые области, готовые к переменам. В частности, речь о замене гражданского правительства военной диктатурой при Сухарто и обратное изменение при его преемниках, приглашение западных экономистов ради превращения стагнации и упадка в экономический рост и отказ Сухарто от стремления Сукарно к политическому лидерству в третьем мире. С другой стороны, снаружи забора очутились базовые характеристики Индонезии, которые сохранились в целости после 1965 года, включая национальную территориальную целостность, значительную религиозную терпимость и некоммунистическое правительство. Эти ценности как Сукарно, так и Сухарто, наряду с их преемниками, признавали не подлежащими обсуждению; единственное исключение тут – желание Сукарно брататься с коммунистами.

Некоторые факторы затрудняли для Индонезии решение проблем. После обретения независимости бывшая колония Индонезия начала с ограниченной национальной идентичности (фактор № 6) – в отличие от Финляндии, которая уже обладала значительной автономией за столетие до того, как стала независимой. Как новая страна, Индонезия не могла полагаться на историю успешного осуществления перемен, за исключением борьбы за независимость в 1945–1949 годах (фактор № 8). Честная и реалистичная самооценка (фактор № 7) явно была в дефиците при президенте Сукарно, который считал себя пророком, наделенным уникальной способностью интерпретировать бессознательные пожелания индонезийцев. Базовые ценности многих, если не большинства, офицеров индонезийской армии были таковы, что эти офицеры ради них убивали, но сами не шли на смерть (фактор № 11). Свобода действий Индонезии ограничивалась вследствие бедности и постоянного прироста населения (фактор № 12).

При этом Индонезия обладала рядом преимуществ. Будучи островным архипелагом, она не страдала от внешних ограничений, подобно Чили и в отличие от Финляндии: никакая другая страна не угрожала Индонезии после ухода голландцев (снова фактор № 12). «Мафия» экономистов из Беркли составила модели, хорошо показавшие себя ранее, с целью реформирования экономики Индонезии и достижения экономического роста (фактор № 5). После того, как Сухарто отказался от прокоммунистической и ориентированной на Китай внешней политики своего предшественника, прозападная политика принесла Индонезии обилие инвестиций и иностранной помощи западных стран в восстановлении экономики (фактор № 4).

Сухарто часто выказывал честную, реалистичную, поистине макиавеллиевскую самооценку (фактор № 7). Постепенно оттесняя популярного в народе отца-основателя и первого президента страны, он действовал осторожно, на каждом шагу прикидывая, что сойдет и что может не сойти с рук, а в конце концов полностью преуспел, пусть это заняло много времени. Сухарто также прагматически отказался от внешнеполитических амбиций Сукарно, превышавших возможности Индонезии, в том числе от партизанской войны против Малайзии и от попыток возглавить мировое антиколониальное движение.

Еще Индонезия иллюстрирует те три фактора общенациональных кризисов, которым не найти пары в кризисах индивидуальных. Подобно Чили, но в отличие от Финляндии, для Индонезии характерен провал политических компромиссов, породивший беспорядки и сепаратистские движения начала 1950-х годов, что привело к установлению «управляемой демократии» Сукарно, а затем к притязаниям коммунистической партии Индонезии на вооружение рабочих и крестьян; в свою очередь, это побудило армию устроить массовые расправы. Тоже как Чили, но в отличие от Финляндии, Индонезия хорошо показывает роль лидеров. В случае Индонезии это Сукарно, наделенный харизмой и обремененный самоуверенностью, и Сухарто, благословенный терпением, осторожностью и политическими навыками, но отягощенный политикой жестокости, слепотой к развращенности собственной семьи и неверием в соотечественников. Наконец, если рассуждать о примирении после кровопролития, вызванного провалом политического компромисса, Индонезия являет собой противоположность Финляндии, а Чили занимает промежуточное положение: быстрое примирение после гражданской войны в Финляндии «оттеняется» обилием общественных дискуссий и судами над преступниками в Чили, где не случилось полного примирения; зато налицо скромное обсуждение в сочетании с отсутствием примирения и судов в Индонезии. Среди причин этого укажу слабые демократические традиции, то обстоятельство, что аналог популярного чилийского лозунга после Пиночета («Чили для всех чилийцев») не нашел такого отклика в Индонезии после Сухарто, и, самое главное, что Индонезия оставалась военной диктатурой 33 года после массовых убийств, а ее вооруженные силы сегодня играют гораздо более значимую роль, нежели в Чили.

* * *

Добавлю, пожалуй, личный опыт выборочных изменений, случившихся в Индонезии. Я проработал в стране 17 лет в эпоху Сухарто (1979–1996), не возвращался до 2012 года (14 лет после падения Сухарто), зато продолжаю бывать в Индонезии с тех пор. По возвращении меня ожидало множество сюрпризов.

Первый сюрприз был связан с авиаперелетом. В 1980-х и 1990-х годах коммерческие авиалинии Индонезии нередко пренебрегали безопасностью и комфортом пассажиров. У меня исправно вымогали взятки и требовали плату в карман за сверхнормативный багаж, а на одном рейсе в салон поставили большие бочки с топливом, причем бортпроводник остался стоять, а пристяжные ремни и мешки для тех, кого укачивает (и кого действительно укачивало), попросту отсутствовали. На борту большого пассажирского самолета, что летел в столицу провинции Джаяпура, пилот и второй пилот настолько увлеклись общением со стюардессами сквозь распахнутую дверь кабины, что не заметили приближения к взлетно-посадочной полосе на слишком большой высоте; они спохватились и попытались исправить это упущение, бросив машину в крутое пике, и им пришлось сильно тормозить при посадке, в результате чего самолет остановился всего в 20 футах от края рулежной дорожки. Но к 2012 году ведущая авиакомпания Индонезии «Гаруда» была признана одним из лучших региональных перевозчиков мира. Каждый раз с 2012 года меня при регистрации на рейс сажали со сверхнормативным багажом и просили оплатить перевес кредитной картой именно авиакомпании, выдавая взамен квитанцию. До 1996 года с меня регулярно требовали взятку, а после 2012 года ни разу даже не намекнули.

В прибрежных водах Индонезии в 2012 году я заметил военного вида корабль неподалеку и спросил, что это такое. К моему изумлению, это был правительственный патрульный катер, ведущий поиск браконьерских лодок. До 1996 года я бы воспринял фразу «индонезийский правительственный патрульный катер» как оксюморон, нечто вроде выражения «гигантская креветка». Я привык к тому, что индонезийские военные промышляют контрабандой, а не ходят в патрулирование.

Когда я высадился на побережье индонезийской Новой Гвинеи в 2014 году, меня поразило обилие больших и разноцветных птиц, которые прежде были главными целями нелегальной охоты; теперь они привольно резвились рядом и даже в прибрежных деревнях – речь о фруктовых голубях, птицах-носорогах, пальмовых какаду и райских птицах. Ранее их стреляли и ловили в силки возле деревень, так что на воле они встречались только далеко от жилья.

По возвращении в индонезийскую Новую Гвинею мои индонезийские друзья поведали мне то, что звучало очень похоже на рассказы местных жителей в 1980-х и 1990-х годах. В этой деревне Новой Гвинеи индонезийский полицейский недавно застрелил четырех новозеландцев; в этом районе администратор изрядно проворовался. Ничего хорошего, конечно, но чему удивляться? Однако различие состояло в том, что и полицейский, и администратор предстали перед судом и отправились в тюрьму. Раньше бы ничего подобного не случилось.

Признаки прогресса налицо, но не нужно преувеличивать достижения страны. Многие былые проблемы Индонезии не решены в той или иной степени. По рассказам местных, взяточничество до сих пор распространено широко, пусть я сам больше с ним не сталкивался. Мои индонезийские друзья до сих пор не говорят о массовых убийствах 1965 года: молодые тогда еще не родились, а старшие, которым выпало воочию увидеть 1965 год, по-прежнему молчат, хотя американские коллеги говорили, что им доводилось встречать многих индонезийцев с нездоровой страстью к убийствам. Присутствует и страх перед вмешательством армии в индонезийскую демократию. Когда гражданский политик победил генерала на выборах 2014 года, страна тревожно выжидала несколько месяцев, прежде чем стало ясно, что генералу не удастся опротестовать результаты голосования. В 2013 году выстрел из ружья с земли расколол лобовое стекло вертолета, который я зафрахтовал, в воздухе над индонезийской Новой Гвинеей; можно только гадать, кто стрелял – местные партизаны, все еще ведущие борьбу за независимость, или индонезийские военные, которые притворяются партизанами, чтобы оправдать репрессии.

Последнее личное наблюдение требует развернутого пояснения. Среди государств, обсуждаемых в этой книге, Индонезия обладает самой короткой национальной историей в сочетании с величайшим лингвистическим разнообразием, а потому изначально имелся немалый шанс на то, что она распадется на множество мелких стран. Бывшая голландская колония Ост-Индия могла образовать совокупность отдельных национальных государств, как произошло с бывшей французской колонией Индокитай, на месте которой возникли Вьетнам, Камбоджа и Лаос. Такое развитие событий очевидно предусматривалось голландцами, которые пытались создать отдельные федеральные земли на территории колонии в конце 1940-х годов, дабы помешать рождению единой Индонезии.

Но Индонезия не распалась. Ее построили, что называется, с нуля, и удивительно быстро она обрела национальную идентичность. Это чувство отчасти выросло спонтанно, а отчасти укреплялось осознанной политикой правительства. Одной из опор этого чувства является гордость за революцию 1945–1949 годов и за свержение голландского правления. Спонтанное чувство гордости усугубляется тем, что государство воспроизводит и тиражирует историю тех лет, пропагандирует героическую борьбу за национальную независимость – так в американских школах пересказывают историю нашей собственной революции всем американским школьникам. Индонезийцы гордятся территориальной протяженностью своей страны, о которой говорится даже в народной песне: «Dari Sabang sampai Merauke» – от Сабанга до Мерауке, западной и восточной оконечностей Индонезии, расстояние составляет 3400 миль. Еще одна опора национальной идентичности – это быстрое принятие легко усваиваемого и удивительно гибкого индонезийского языка бахаса, сосуществующего с 700 местными языками и наречиями.

Лелея эти опоры национальной идентичности, правительство Индонезии старается укреплять единство через утверждение пяти принципов Панчасила и через церемонии наподобие поминовения семи погибших генералов в Джакарте. Но, хотя перебывал во многих индонезийских отелях с возвращения в Индонезию в 2012 году, я больше не видел такого живописного вестибюля с картинами, повествующими о «коммунистическом перевороте», как было в 1979 году. Индонезийцы ныне уверены в своей национальной идентичности настолько, что им больше не требуется придумывать якобы «коммунистический» переворот, чтобы ее подчеркнуть. Для меня как гостя Индонезии это углубленное ощущение национальной идентичности стало одним из самых поразительных доказательств перемен.

Глава 6. Воссоздание Германии

Германия в 1945 году. – С 1945 по 1961 год. – Самоосуждение. – 1968 год. – Последствия 1968-го. – Брандт и повторное объединение. – Географические проблемы. – Жалость к себе? – Лидеры и реализм. – Кризисные рамки

Капитуляция Германии 7–8 мая 1945 года[65] ознаменовала окончание Второй мировой войны в Европе. Ситуация в Германии на эту дату выглядела следующей.

Нацистские лидеры Гитлер, Геббельс, Гиммлер и Борман[66] совершили или собирались совершить самоубийство. Немецкая армия, ранее покорившая большую часть Европы, стояла на грани поражения. Около 7 миллионов немцев погибли – на поле боя или под бомбежками, досталось и тем, кто пытался бежать из страха перед наступавшими с востока «советскими ордами»: последние от души мстили за все те злодейства, которые германские военные творили на оккупированной ими территории СССР.

Рис. 6. Карта Германии

Десятки миллионов уцелевших немцев мучились от душевных травм вследствие массированных бомбардировок территории страны (см. источник 6.1). Практически все крупные города Германии превратились в руины вследствие бомбежек и боев (см. источник 6.2). От четверти до половины жилья в немецких городах было уничтожено.

Четверть бывшей территории Германии перешла во владение Польши и Советского Союза. То, что осталось, разделили на четыре зоны оккупации, которым предстояло в итоге стать двумя странами.

Более 10 миллионов немцев превратились в бездомных беженцев. Миллионы немцев искали пропавших членов семьи; кое-кто чудесным образом объявлялся живым многими годами позже, но большинство так и не нашлось, и, как правило, время и место их гибели остаются неизвестными. Мой первый учитель немецкого, живя в изгнании, в 1954 году мимоходом упомянул, что у него есть сын. Когда я наивно начал выспрашивать подробности, этот человек выплеснул на меня застарелую боль: «Его забрали, и мы никогда больше о нем не слышали!» К моменту нашей встречи мой учитель и его жена провели в мучительной неизвестности уже 10 лет. Двоим из числа моих более поздних немецких друзей «повезло»: одна узнала о вероятной смерти своего отца «всего» через год после того, как получила от него последнюю весточку, а другой узнал о смерти брата три года спустя.

По состоянию на 1945 год экономика Германии находилась в глубоком кризисе. Валюта страны стремительно обесценивалась из-за инфляции. Население в течение 12 лет подвергалось воздействию нацистской пропаганды. Практически все немецкие чиновники и судьи были убежденными нацистами или сочувствовали нацистам, всем им приходилось приносить личную клятву верности Гитлеру, чтобы занять свою должность на государственной службе[67]. А в немецком обществе царил авторитаризм.

Сегодня Германия является либеральной демократией. Ее экономика – четвертая по величине в мире и одна из ведущих экспортных экономик. При этом Германия по праву считается наиболее могущественной страной Европы к западу от России. Она обладала стабильной собственной валютой (немецкая марка), а затем сыграла ключевую роль во введении общеевропейской валюты (евро) и в создании Европейского союза, к которому присоединилась мирно, заодно с теми странами, на кого еще сравнительно недавно нападала. Германия во многом преодолела свое нацистское прошлое, а немецкое общество сделалось гораздо менее авторитарным.

Что произошло в промежуток между маем 1945 года и сегодняшним днем, что привело к таким изменениям? Я впервые посетил Германию в 1959 году, прожил там большую часть 1961 года и с тех пор нередко возвращался в страну. Позвольте кратко охарактеризовать пять изменений, которые я лично засвидетельствовал в послевоенной Германии. Два из них (раздел и восстановление экономики Западной Германии) почти завершились к тому времени, когда я временно поселился в Германии; два других (преодоление нацистского наследия и социальные перемены) осуществлялись на моих глазах, а впоследствии ускорились; наконец последнее (воссоединение страны) произошло спустя десятилетия и казалось совершенно немыслимым для меня и моих немецких друзей в 1961 году. С точки зрения концепции кризисов и изменений, излагаемой в данной книге, Германия олицетворяет крайний случай во многих отношениях, в том числе по геополитическим ограничениям и роли государственных лидеров в судьбе страны. Но более всего Германия показательна по масштабам кризиса, с которым страна столкнулась. Япония эпохи Мэйдзи просто ощущала внешнюю угрозу; Финляндия и Австралия подверглись нападению, но избежали оккупации; а вот Германия и Япония в 1945 году подверглись нападению[68], были побеждены, оккупированы – и пострадали намного сильнее всех прочих государств, обсуждаемых в данной книге.

* * *

Победоносные союзники по Второй мировой войне поделили Германию на четыре зоны оккупации: американскую на юге, французскую на юго-западе, британскую на северо-западе и советскую на востоке. Немецкая столица Берлин очутилась в центре советской зоны, но сам город тоже разделен на секторы оккупации между четырьмя державами, и он превратился в этакий островок несоветской власти в пределах советской зоны. В 1948 году СССР устроил сухопутную блокаду американского, британского и французского секторов Берлина, дабы вынудить западных союзников покинуть город. В ответ западные страны организовали воздушный мост и снабжали Берлин по воздуху почти год, пока СССР не смирился и не снял блокаду в 1949 году.

В том же году западные союзники объединили свои зоны оккупации и учредили Федеративную Республику Германия, также известную как Западная Германия или как Bundesrepublik Deutschland. Советская зона также обрела государственность как Германская Демократическая Республика, или Восточная Германия (немецкая аббревиатура – DDR). Сегодня Восточную Германию обычно описывают как провальную попытку установить коммунистическую диктатуру, которая в конечном счете пала и территория которой была поглощена Западной Германией. Название «Германская Демократическая Республика» считается образчиком большой лжи, наряду с названием «Корейская Народно-Демократическая Республика», то есть с официальным названием Северной Кореи. Ныне как-то подзабылось, что не только советское насилие, но и коммунистический идеализм немцев способствовали созданию Восточной Германии, и что многочисленные немецкие интеллектуалы решили переселиться на восток Германии с запада, равно и из эмиграции.

Но уровень жизни и свобод в Восточной Германии со временем начал сильно отставать от западногерманского. Американская экономическая помощь исправно поступала на запад некогда единой страны, а на востоке СССР ввел экономические репарации, разобрал и вывез к себе целые заводы, и реорганизовал восточногерманское сельское хозяйство, учредив колхозы. На протяжении жизни двух поколений, до воссоединения в 1990 году, восточные немцы не могли усвоить мотивацию, присущую населению западных демократий, к труду во имя улучшения собственной судьбы.

Потому восточные немцы начали сбегать на запад. Как следствие, в 1952 году Восточная Германия закрыла свои границы, но у ее жителей оставалась возможность побега – требовалось перейти из Восточного Берлина в Западный, а затем улететь из Западного Берлина в Западную Германию. Довоенная система общественного транспорта в Берлине (U-Bahn и S-Bahn[69]) включала в том числе линии, которые связывали западную и восточную части города, так что любой человек из Восточного Берлина мог попасть в Западный, просто сев на поезд. Когда я впервые побывал в Берлине в 1960 году, то, как и другие западные туристы, воспользовался U-Bahn, чтобы посетить Восточный Берлин и вернуться в Западный.

В 1953 году недовольство, зревшее в Восточной Германии, прорвалось забастовкой, которая вылилась в бунт, подавленный советскими оккупационными войсками. Недовольные восточные немцы продолжали убегать на запад через берлинскую систему общественного транспорта. Ночью 13 августа 1961 года (я уже жил в Германии) правящий восточногерманский режим внезапно закрыл все станции U-Bahn Восточного Берлина и возвел стену между Восточным и Западным Берлином; эту стену стали патрулировать пограничники, которые застрелили с тех пор немало людей, пытавшихся перебраться на другую сторону (см. источник 6.3). Помню неверие, шок и ярость моих западногерманских друзей на следующее утро после возведение стены. Восточные немцы в свое оправдание утверждали, что стену поставили для защиты Восточной Германии от западногерманских лазутчиков и преступников; они отказывались признавать, что стена призвана воспрепятствовать побегу недовольных граждан на запад. Западные союзники не могли сломать эту стену, поскольку сознавали свое бессилие изменить положение Западного Берлина, окруженного восточногерманскими и русскими войсками.

С тех пор Восточная Германия оставалась отдельным государством, из которого уже невозможно было сбежать на запад, не рискуя быть убитым на границе. (По статистике, попытки стоили жизни более тысячи человек.) Какая-либо надежда на воссоединение Германии отсутствовала, учитывая охлаждение отношений между Советским Союзом и коммунистическим восточноевропейским блоком, с одной стороны, и США и Западной Европой с другой стороны. Вообразите, что Соединенные Штаты Америки разделились по реке Миссисипи на коммунистический восток и демократический запад без перспективы воссоединения в обозримом будущем.

Что касается Западной Германии сразу после Второй мировой войны, политика, принятая победившими западными союзниками, была нацелена на то, чтобы помешать ей впредь восстановить свою промышленность; предполагалось сделать германскую экономику сугубо сельскохозяйственной в соответствии с так называемым планом Моргентау и наложить военные репарации, как поступили союзники после Первой мировой войны и как поступил СССР с Восточной Германией. Эта политика проистекала из широко распространенного среди союзников мнения, что Германия несет ответственность не только за разжигание Второй мировой войны при Гитлере (в чем все были согласны), но и за начало Первой мировой войны по инициативе кайзера Вильгельма II (это весьма дискуссионный исторический вопрос), а потому якобы позволить Германии снова индустриализироваться значит провоцировать следующую мировую войну.

Изменить такую точку зрения союзников заставила холодная война, которая способствовала осознанию того, что реальная угроза новой мировой войны теперь исходит не от Германии, а от Советского Союз. Как я объяснял в главе 4 в связи с политикой США по отношению к Чили, эти опасения являлись доминирующим фактором американской внешней политики на протяжении многих десятилетий после Второй мировой войны. Коммунистические перевороты в странах Восточной Европы, оккупированных советскими войсками, изобретение советской атомной и водородной бомб, попытка в 1948–1949 годах устроить блокаду западного «анклава» в Берлине, могущество коммунистических партий даже в некоторых западноевропейских демократиях (прежде всего в Италии) превратили Западную Европу в наиболее очевидный фронт холодной войны, которая грозила вот-вот перерасти в «горячую». Когда в конце 1961 года я намеревался переехать в Германию, мой отец-американец советовал мне со всей серьезностью бежать в Швейцарию при первых признаках конфликта в Европе.

С этой точки зрения Западная Германия, лежавшая в центре Европы и граничившая с коммунистическими Восточной Германией и Чехословакией, имела решающее значение для свободы Западной Европы. Западные союзники нуждались в том, чтобы Германия снова обрела силу, уже в качестве оплота против распространения коммунизма. Среди других мотивов, стоявших за желанием вновь увидеть Германию сильной, было стремление не допустить того, что слабая и разочарованная Германия опять скатилась в политический экстремизм (как это было после Первой мировой войны), а также стремление сократить расходы союзников на обеспечение продовольствием и поддержку экономически слабой Западной Германии.

После 1945 года потребовалось несколько лет, на протяжении которых положение Западной Германии продолжало ухудшаться, чтобы западные союзники, что называется, дозрели до новой политики. Наконец в 1948 году США начали оказывать Западной Германии экономическую помощь по плану Маршалла, наряду с прочими западноевропейскими странами, которые участвовали в этой программе с 1947 года. Одновременно Западная Германия заменила свою слабую и дешевую валюту немецкой маркой[70]. Когда западные союзники объединили свои оккупационные зоны в единую Западную Германию, они сохранили за собой право вето на законодательство страны. Однако первый канцлер ФРГ Конрад Аденауэр умело сыграл на американских страхах перед распространением коммунизма и добился от союзников того, что они стали делегировать все больше и больше полномочий правительству Западной Германии. Министр экономики в кабинете Аденауэра Людвиг Эрхард проводил видоизмененную политику свободного рынка и использовал помощь по плану Маршалла для подпитки поразительно быстрого восстановления экономики, которое приобрело известность как «Wirtschaftswunder», то есть «экономическое чудо». Талоны отменили, промышленное производство и условия жизни существенно выросли, мечта о возможности купить машину и дом сделалась реальностью для западных немцев.

Ко времени, когда я перебрался из Великобритании в Западную Германию, ФРГ уже была более процветающей и довольной, чем Великобритания. Вот ирония судьбы, которую часто с горечью отмечали мои британские друзья: Германия потерпела поражение во Второй мировой войне, а Великобритания победила, но именно Западная Германия, а вовсе не Британия, совершила экономическое чудо. Политически ФРГ к 1955 году восстановила суверенитет, союзная военная оккупация завершилась. После двух мировых войн, в которых союзники стремились победить и разоружить Германию, Западная Германия начала перевооружать и модернизировать армию – не по собственной инициативе, но (поистине невероятно!) по призыву союзников и вопреки результатам голосования в западногерманском парламенте! Теперь союзники полагали, что Западная Германия должна разделить с ними бремя защиты Западной Европы от коммунистической угрозы. С точки зрения 1945 года это было наиболее разительное изменение американской, британской и французской политики в отношении Германии.

Западногерманская экономика характеризовалась относительно позитивными трудовыми отношениями, забастовки случались редко, а условия найма оказались весьма гибкими. Работники и работодатели молчаливо соглашались с тем, что первые не будут бастовать, дабы бизнес процветал, а вторые станут делиться полученной прибылью с работниками. Немецкая промышленность развивала систему обучения, которая сохранилась по сей день: молодые люди становились «подмастерьями», а компании платили им за освоение профессий. По завершении обучения они получали работу в этих компаниях. Ныне Германия обладает самой крупной и крепкой экономикой в Европе.

* * *

По завершении Второй мировой войны союзники подвергли 24 уцелевших важнейших нацистских вожаков трибуналу в Нюрнберге и осудили их за военные преступления. Десятерых приговорили к смертной казни, среди них наиболее высокопоставленными персонами были министр иностранных дел рейха Иоахим фон Риббентроп и глава Люфтваффе Герман Геринг. (Последнему удалось покончить с собой накануне запланированной казни.) Семерых других осудили на длительное или даже пожизненное тюремное заключение. Трибунал также приговорил множество менее высокопоставленных нацистов к более коротким срокам заключения. Союзники вдобавок провели массовую «денацификацию» населения Германии: детально изучали нацистское прошлое многих немцев и отправляли их на перевоспитание.

Но Нюрнбергский трибунал и денацификация не избавили Германию от нацистского наследия. Миллионы простых немцев, которые либо сами являлись убежденными нацистами, либо следовали нацистским приказам, преследованиям не подверглись. Поскольку судебные процессы проводились союзниками, а не самими немцами, как-то не подразумевалось, что немцы должны принять на себя ответственность за действия своей страны. В Германии эти процессы рассматривались как Siegerjustiz, как откровенная месть победителей побежденным. Собственная судебная система ФРГ также проводила расследования и выносила приговоры, но масштаб этой деятельности изначально был ограниченным.

Практической проблемой для союзников и для немцев в создании дееспособного послевоенного правительства Германии было то обстоятельство, что любое правительство требует наличия чиновников с опытом. Но по состоянию на 1945 год подавляющее большинство немцев, обладавших таким опытом, приобрело его при нацистах, из чего следовало, что все потенциальные послевоенные немецкие чиновники (включая судей) либо являлись убежденными нацистами, либо, по крайней мере, сотрудничали с нацистами. Единственным исключением были немцы, которые сумели эмигрировать или угодили в нацистские концлагеря, где, конечно, они никак не могли приобрести опыт государственного управления. Например, первым канцлером ФРГ после войны стал Конрад Аденауэр, которого нацисты когда-то вышвырнули с поста бургомистра Кёльна. Политика Аденауэра, которой он придерживался в должности канцлера, описывается как «сочетание амнистии и интеграции»; за этими словами кроется нежелание выяснять у граждан страны, чем они занимались при нацистах. Вместо этого правительство сосредоточилось на решении насущных задач: как накормить и где приютить десятки миллионов недоедающих и бездомных немцев, как восстановить разбомбленные города и разрушенную экономику, как вернуть доверие к демократической власти после 12 лет нацистского правления.

Потому большинство немцев со временем стало считать, что нацистские преступления совершались немногочисленной кликой злонамеренных лидеров, что подавляющее большинство граждан страны ни в чем не виновато, что простые немецкие солдаты лишь героически сражались против русских и что (приблизительно к середине 1950-х годов) не осталось важных судебных расследований, которые еще предстоит провести. Кроме того, отказу западногерманского правительства от преследования нацистов способствовало широкое присутствие бывших нацистов среди следователей: так, 33 из 47 чиновников западногерманского Федерального криминального бюро (Bundeskriminalamt) и многие сотрудники западногерманской разведывательной службы являлись ранее членами фанатичной нацистской организации СС. Будучи в Германии в 1961 году, я порой слышал панегирики нацистскому периоду от немцев старшего поколения, которым при нацистах было за тридцать или сорок (мы с ними достаточно сблизились, и они откровенничали со мной наедине). Например, муж женщины-музыканта, с кем я играл сонаты для виолончели и фортепиано, однажды объяснил мне, что истребление миллионов евреев, о котором столько говорят, математически невозможно, следовательно, это всего-навсего чудовищная ложь. Еще одна пожилая немка позволила мне прослушать патефонную запись речи Гитлера; сама она внимала фюреру с явным удовольствием.

В 1958 году министры юстиции всех западногерманских земель наконец-то учредили общее агентство, призванное объединить усилия по выявлению нацистских преступников на территории страны и за пределами Западной Германии. Главной фигурой этого агентства стал немецкий еврей, юрист Фриц Бауэр, член антинацистской социал-демократической партии, вынужденный бежать из Германии в Данию в 1935 году. Он приступил к расследованиям сразу по возвращению в Германию в 1949 году. С 1956 года до своей смерти в 1969 году он занимал должность главного прокурора земли Гессен. Основной принцип Фрица Бауэра заключался в том, что немцы должны осудить самих себя. Это подразумевало, что нужно преследовать в судебном порядке всех рядовых нацистов, а не только их вожаков, как поступили союзники.

Бауэр прославился тем, что известно в Германии как «аушвицские процессы»: допрашивали обыкновенных немцев, так или иначе причастных к работе Освенцима (Аушвица), крупнейшего из нацистских лагерей смерти. Персонал Освенцима состоял из множества работников, будь то, например, кладовщики, фармацевты или врачи. Затем Бауэр переключился на полицейских, на судей, которые осуждали евреев и лидеров сопротивления и выносили им смертные приговоры, на тех, кто преследовал еврейских бизнесменов, на практиков нацистской эвтаназии, включая врачей, судей и медицинский персонал, на чиновников министерства иностранных дел, а также – это обеспокоило немецкую общественность сильнее всего – на солдат, виновных в зверствах против мирного населения, особенно на Восточном фронте. Причина беспокойства состояла в том, что эти расследования опровергали широко распространенную убежденность, будто зверства творили фанатики вроде эсэсовцев, а никак не обычные солдаты.

Помимо этих расследований, Бауэр попытался отыскать следы значимых и печально известных нацистов, которым удалось исчезнуть в конце войны. Речь о заместителе Гитлера по партии Мартине Бормане, главном враче Освенцима Йозефе Менгеле, который проводил медицинские эксперименты на заключенных, и об Адольфе Эйхмане, который стоял за расправами над евреями. Бауэр не сумел найти ни Менгеле (тот скончался в Бразилии в 1979 году), ни Бормана – тот, как выяснилось позже, совершил самоубийство в 1945 году, примерно одновременно с Гитлером.

Зато Бауэр добыл информацию о местонахождении Эйхмана, бежавшего в Аргентину. Бауэр счел, что ему не стоит передавать эти сведения в немецкую секретную службу и поручать ей поймать Эйхмана: он опасался, что сотрудники службы попросту предупредят Эйхмана и позволят тому сбежать. Вместо этого он передал информацию о местонахождении Эйхмана израильской секретной службе, которая в итоге сумела похитить Эйхмана и тайно переправить его из Аргентины в Израиль на самолете авиакомпании «Эль Аль». Состоялся публичный процесс, Эйхмана повесили по решению суда, который привлек внимание всего мира не только к фигуре Эйхмана, но и к факту индивидуальной ответственности немцев за нацистские преступления.

Расследования Бауэра сделались широко известными в Германии. Они наглядно показали немцам 1960-х годов, что поколение 1930-х и 1940-х годов причастно к ужасам нацистской эпохи. Обвиняемые, которых преследовал Бауэр, обычно выдвигали одно и то же оправдание: мол, мы просто следовали приказам, мы подчинялись законам общества того времени, мы не виноваты в гибели людей, мы лишь обеспечивали перевозку по железной дороге евреев, которых отправляли в лагеря смерти, мы были простыми фармацевтами или охранниками и лично никого не убивали, нас ослепили вера в вождей и идеология нацистского правительства, а потому мы не понимали, что поступаем неправильно и скверно.

Ответ Бауэра, который он повторял снова и снова на слушаниях и в прессе, сводился к следующему. Те немцы, против которых велись расследования, совершали преступления против человечности. Законы нацистского режима были нелегитимными. Нельзя оправдывать свои действия, ссылаясь на необходимость подчиняться этим законам. Нет закона, который способен оправдать преступления против человечности. У каждого должно быть собственное ощущение добра и зла, каждый должен следовать этому различению, невзирая на распоряжения правительства. Любой участник, по выражению Бауэра, машины убийств наподобие персонала Освенцима становится, таким образом, виновным в преступлениях. Кроме того, выяснилось, что многие из подсудимых, уверявших, что они делали то, что делали, потому что были вынуждены это делать, действовали не по принуждению, а по собственному желанию или по убеждениям.

На самом деле многие, возможно, даже большинство расследований Бауэра закончилось ничем: даже в 1960-х годах немецкие суды часто оправдывали обвиняемых. Сам Бауэр нередко получал словесные угрозы, его стращали неминуемой гибелью. Но значение деятельности Бауэра заключается в том, что он, немец в немецком суде, демонстрировал немецкой общественности снова и снова, в болезненных подробностях, правду о делах граждан Германии при нацистах. Нацистские преступления – увы, далеко не только произвол нескольких злодеев у власти. Обычные солдаты и чиновники, в том числе многие из тех, кто после войны занял высокие должности в западногерманском правительстве, выполняли приказы нацистов, а потому были виновны в преступлениях против человечности. Усилия Бауэра обеспечили необходимый идеологический фон для студенческих восстаний 1968 года, которые будут обсуждаться ниже.

Изменения в отношении к нацистскому периоду стали очевидными для меня 21 год спустя, в 1982 году. В том году мы с моей женой поехали в отпуск в Германию. На автобане, приближаясь к Мюнхену, мы заметили указатель на пригород Дахау, где когда-то располагался нацистский концентрационный лагерь (по-немецки сокращенно KZ), ныне превращенный в музей. Никто из нас двоих прежде не бывал в KZ. Но мы не ожидали, что «обычная» музейная экспозиция произведет на нас такое впечатление: ведь мы многое знали о KZ из рассказов родителей моей жены (бывших узников, которым повезло остаться в живых) и из кинохроники. А менее всего мы ожидали того способа, каким сами немцы пытаются объяснить себе и другим появление этих лагерей.

Вообще посещение Дахау оказалось сокрушительным опытом – ничуть не менее сокрушительным, нежели последующее посещение гораздо более известного лагеря Освенцим, который также превращен в музей, но уже не немцами, ибо этот лагерь находится на территории современной Польши. Фотографии и тексты на немецком языке ярко освещают историю KZ Дахау: приход нацистов к власти в 1933 году, репрессии против евреев и тех, кто не сочувствовал нацистам в 1930-х годах, движение Гитлера к войне, работа самого лагеря Дахау и остальных «винтиков» нацистской системы концлагерей… Вовсе не снимая ответственность с немецкого народа, эта экспозиция отлично отражает принцип Фрица Бауэра: «Немцы должны осудить себя».

То, что нам с женой открылось тогда в Дахау, является частью обучения немецких детей с 1970-х годов. В школах подробно рассказывают о нацистских злодеяниях, многих учеников возят на экскурсии в бывшие KZ, которые, как и Дахау, ныне превращены в музеи. Такое общенациональное восприятие преступлений прошлого нельзя считать само собой разумеющимся. По сути, я не знаю ни одной другой страны, которая признала бы свою ответственность столь полно, как Германия. Индонезийских школьников до сих пор не просвещают относительно массовых убийств 1965 года (см. главу 5); знакомый молодой японец говорил мне, что им не рассказывали о военных преступлениях японцев (см. главу 8); а в США совершенно не принято посвящать американских школьников в мрачные подробности преступлений американцев во Вьетнаме, в историю истребления коренных американцев и угнетения африканских рабов. В 1961 году я наблюдал гораздо меньше признаков того, что немцы согласны нести ответственность за собственное темное прошлое. Если возможно отметить конкретную дату, как некий символический водораздел, то для Германии такой датой оказался 1968 год.

* * *

Мятежи и протесты, особенно со стороны студентов, прокатились волной по свободному миру в 1960-х годах. Они начались в США с движения за гражданские права, протестов против войны во Вьетнаме, движения за свободу слова в Калифорнийском университете в Беркли и движения под названием «Студенты за демократическое общество»[71]. Также студенческие протесты охватили Францию, Великобританию, Японию, Италию и Германию. Во всех этих странах, как и в США, протесты частично представляли собой восстание молодого поколения против старшего. Но эта конфронтация поколений обрела особую остроту в Германии по двум причинам. Во-первых, нацистское прошлое немцев старшего поколения означало, что пропасть между поколениями намного глубже, чем в США. Во-вторых, авторитарные отношения, свойственные традиционному немецкому обществу, заставляли старшее и молодое поколения немцев презирать друг друга вплоть до насилия. Выступления за либерализацию нарастали в Германии на протяжении всех 1960-х годов, а кульминацией этих протестов стал 1968 год (см. источник 6.4). Почему именно этот год?

Не только в Германии, но и в США, разные поколения обладают разным опытом и по-разному именуются. В США мы говорим о таких общепринятых обозначениях поколений, как бэби-бумеры, поколение X, миллениалы и пр. Но изменения год от года в Германии происходили быстрее и были более глубокими, чем в США. Когда знакомишься с американцем, вы с ним обмениваетесь краткими историями своей жизни – и вряд ли кому-то придет в голову начать со следующей фразы: «Я родился в 1945 году, и это обстоятельство поможет вам многое понять обо мне и моих жизненных принципах даже без моего рассказа». А вот немцы нередко начинают общение со слов, например, «Ich bin Jahrgang 1945», что означает «Я родился в 1945 году». Это следствие признания того факта, что все немцы осознают: их соотечественники обладают весьма различным жизненным опытом – именно в зависимости от того, когда они родились и где росли.

Примером может служить опыт моих немецких друзей моего возраста, родившихся в конце 1930-х годов. Никто из них не рос в условиях, которые мы, американцы, или молодые современные немцы готовы признавать нормальными. У всех были плохие воспоминания о детстве – разумеется, из-за войны. Скажем, среди моих шести ближайших немецких друзей этого поколения одна осиротела, когда ее отец-солдат был убит; другой видел издалека, как бомбят район, где жил его отец (тот выжил); третья росла без отца с годовалого возраста до тех пор, пока ей не исполнилось 11 лет, потому что отец находился в плену; четвертый потерял двух старших братьев, погибших на фронте; пятый проводил ночи под мостом, потому что город каждую ночь бомбили и спать в доме было небезопасно; шестого мать каждый день отправляла воровать уголь на железной дороге, чтобы было чем топить печь. Следовательно, мои немецкие друзья поколения 1930-х были достаточно взрослыми, чтобы получить травмирующие воспоминания о войне, хаосе и бедности, которыми ознаменовалось ее завершение, и о закрытии школ. Но они не были достаточно взрослыми для того, чтобы принять нацистское мировоззрение, которое внушала молодежи нацистская молодежная организация под названием «Гитлерюгенд». Большинство из них были слишком молоды, чтобы их призвали в новую западногерманскую армию, основанную в 1955 году; поколение 1930-х было последним Jahrgang, оказавшимся вне этого проекта.

Эти примеры различного опыта немцев, рожденных в разные годы, помогают объяснить, почему в Германии восстание студентов в 1968 году обернулось насилием. В среднем немецкие протестующие 1968 года родились около 1945 года, как раз в конце войны. Они были слишком молоды, чтобы расти на идеях нацистов, хранить воспоминания о войне или о годах хаоса и нищеты после войны. Они росли уже после экономического восстановления, в экономически комфортные времена. Им не приходилось отчаянно сражаться за жизнь; они наслаждались досугом и безопасностью в степени, достаточной для того, чтобы посвятить себя протестам. В 1968 году им было едва за двадцать. Они были подростками в 1950-х и начале 1960-х годов, когда Фриц Бауэр расследовал нацистские преступления простых немцев поколения их родителей. А родители протестантов 1945 года рождения сами по большей части родились между 1905 и 1925 годом. Это означало, что родители поколения 1945 года воспринимались их детьми как немцы, которые голосовали за Гитлера, подчинялись Гитлеру, сражались за Гитлера или впитывали нацистскую идеологию через школьные отделения движения «Гитлерюгенд».

Все подростки склонны критиковать своих родителей и бросать им вызов. Когда Фриц Бауэр в 1960-х публиковал результаты своих расследований, большинство родителей молодого поколения 1945 года рождения не рассказывало детям о нацистах, предпочитая укрываться за работой и восторгами по поводу послевоенного экономического чуда. Если ребенок спрашивал: «Мама и папа, что вы делали в нацистские времена?», родители отвечали так, как говорили мне немцы постарше, с которыми я беседовал в 1961 году: «Вы молоды, вам не вообразить, каково жить в тоталитарном государстве; нельзя просто действовать по убеждениям». Конечно, такое обоснование не могло удовлетворить молодежь.

В результате поколение 1945 года отвергало своих родителей и все это поколение целиком как нацистов. Становится понятным, кстати, почему студенческие протесты приняли насильственную форму также в Италии и Японии, двух других странах-агрессорах периода Второй мировой войны. Напротив, в США родители американцев поколения 1945 года отнюдь не считались военными преступниками вследствие участия в боевых действиях; они воспринимались как герои войны. Это не означает, что американские подростки 1960-х больше, чем подростки в других странах, воздерживались от критики своих родителей; это просто означает, что они не видели в своих родителях военных преступников.

Широко известен как символический акт 1968 года в Германии поступок молодой немки по имени Беате Кларсфельд (она была чуть старше поколения 1945 года), вышедшей замуж за человек, отца которого отравили газом в Освенциме. 7 ноября 1968 года она выкрикнула: «Нацист!» в лицо канцлеру Западной Германии Курту Кизингеру и ударила его по щеке, потому что он ранее состоял в национал-социалистической партии. Но при том, что участие родителей в нацистских преступлениях побуждало поколение немцев 1945 года рождения презирать родных, нацистское прошлое само по себе было не единственной причиной протестов 1968 года. Немецкие студенты выступали даже более яростно против всего того, что было неприемлемо для американских студентов и «хиппи» в 1968 году: войны во Вьетнаме, власти, буржуазных устоев, капитализма, империализма и традиционной морали. Немцы в 1968-м уравнивали современное капиталистическое немецкое общество с фашизмом, а консервативные представители старшего поколения видели в молодых бунтарях-леваках возрожденный «Гитлерюгенд» и реинкарнацию жестоких фанатиков-нацистов из СА и СС. Многие протестанты придерживались крайне левых взглядов, кое-кто действительно перебрался в Восточную Германию (а оттуда направляли деньги и документы сочувствующим на Западе). Старшие немцы говорили бунтарям: «Ладно, валите в Восточную Германию, если вам тут не нравится!»

Немецкие студенты-радикалы в 1968 году прибегали к насилию гораздо чаще и шире, чем их современники-американцы. Некоторые из них побывали в Палестине и прошли обучение у террористов. Наиболее известная немецкая террористическая группа называли себя Rote Armee Fraktion – «Фракция Красной армии» (аббревиатура RAF). Она также известна как группа Баадера – Майнхоф, по именам двух ее вожаков (Ульрике Майнхоф и Андреаса Баадера). Эта группа печально прославилась своими злодеяниями. Террористы начали с поджогов в магазинах, а затем перешли к похищениям людей, взрывам и убийствам. За годы деятельности группы среди их жертв, похищенных или убитых, оказались в том числе лидеры немецкого истеблишмента, к примеру, председатель верховного суда Западного Берлина, кандидат в бургомистры Западного Берлина, федеральный прокурор Германии, глава «Дойче банк» и глава Ассоциации работодателей Западной Германии. В результате даже большинство немецких левых начало опасаться радикалов и отказывать им в поддержке. Западногерманский терроризм достиг пика в период с 1971 по 1977 год, а его кульминацией стал 1977 год, когда Андреас Баадер и два других лидера RAF совершили самоубийство в тюрьме после провала попытки освободить товарищей посредством угона самолета авиакомпании «Люфтганза». С тех пор Германия наблюдала еще две волны террора, но в 1998 году RAF объявила о самороспуске.

* * *

Немецкое студенческое восстание 1968 года иногда называют «успешным провалом», подразумевая следующее: студенты-экстремисты потерпели неудачу в стремлении поменять капитализм на иную экономическую систему и свергнуть демократическую власть в Западной Германии, но добились ряда поставленных целей косвенно, поскольку отчасти их лозунги воплотило в жизнь правительство Западной Германии, а многие их идеи были усвоены немецкой общественностью. В свою очередь, некоторые из радикалов 1968 года позже заняли высокие политические посты в партии «зеленых»; можно привести в пример Йошку Фишера, который в юности был радикалом и бросал камни в полицейских, а потом ощутил вкус к изысканным костюмам и винам и сделался министром иностранных дел и вице-канцлером.

Традиционное немецкое общество являлось политически и социально авторитарным. Эти его характеристики, присущие обществу задолго до Гитлера, сделались явными при нацистах с их приверженностью «Führerprinzip», буквально «принципе лидерства». Сам Гитлер носил официальный титул «фюрера германской нации», которому все немцы клялись в беспрекословном политическом послушании; при этом социальное и политическое послушание лидерам предполагалось при нацистах и в других сферах общественной жизни.

Хотя сокрушительное поражение Германии во Второй мировой войне дискредитировало авторитарное немецкое государство, старая элита и ее образ мышления никуда не делись. Вот некоторые неполитические примеры, с которыми я сталкивался во время пребывания в Германии в 1961 году. Порка детей была широко распространена, не просто допускалась, но часто подавалась как обязанность родителей. Я работал в немецком научно-исследовательском институте, директор которого единолично принимал решения, влиявшие на карьеру 120 ученых. Скажем, для получения университетской преподавательской работы в Германии требовалась степень выше доктора философии, так называемая «Habilitation». Но директор разрешал всего одному из 120 ученых в год получать эту степень и выбирал каждого кандидата самостоятельно. Куда бы ты ни пошел – на улице, на газонах, в школах, в частных и общественных зданиях – висели знаки, предупреждавшие, что именно запрещено (verboten), и объяснявшие, как следует себя вести. Как-то утром один мой немецкий коллега приехал на работу в ярости, потому что накануне вечером он обнаружил, что лужайка снаружи его дома, служившая игровой площадкой для детей, обнесена колючей проволокой (в Германии эта проволока ассоциируется с концентрационными лагерями). Когда мой друг высказал претензии управляющему, тот и не подумал извиниться: «По траве ходить запрещено (Betreten des Rasens verboten), но ваши избалованные дети (verwohnte Kinder) все равно туда лезли, поэтому я был в полном праве (ich fühlte mich berechtigt) их отогнать, натянув колючую проволоку (Stacheldraht)».

В ретроспективе видится, что авторитарное поведение и авторитарные отношения во многом уже начали меняться к моей поездке 1961 года. Приведу в пример так называемое дело «Шпигеля» 1962 года. Когда еженедельный журнал «Шпигель», часто критиковавший федеральное правительство, опубликовал статью, ставящую под сомнение мощь немецкой армии (бундесвера), министр обороны в кабинете Аденауэра Франц-Йозеф Штраус отреагировал авторитарно, распорядившись арестовать редакторов журнала и конфисковать все материалы по подозрению в государственной измене. Масштабные общественные протесты вынудили правительство освободить журналистов, а сам Штраус подал в отставку. При этом он сохранил свое политическое влияние, много лет возглавлял правительство земли Бавария (1978–1988) и участвовал в выборах канцлера Германии в 1980 году (потерпел поражение).

После 1968 года либерализация, которая уже осуществлялась, стала намного заметнее. В 1969 году лишилась власти консервативная партия, которая беспрерывно управляла Германией в составе коалиции на протяжении 20 лет. Сегодня Германия социально гораздо более свободна и либеральна, чем в 1961 году. Детей не порют – телесные наказания запрещены законом! Форма одежды сделалась менее обязывающей, женское участие намного выше (достаточно вспомнить многолетнее пребывание на посту канцлера Ангелы Меркель), и все чаще неформальное местоимение «Du» употребляется вместо формального местоимения «Sie» в значении «ты» (вместо «вы»).

Но я до сих пор поражаюсь многочисленным запрещающим знакам, когда бываю в Германии. Мои немецкие друзья с опытом работы США по-разному оценивают свою страну: то говорят, что она гораздо менее авторитарна, чем Америка, то рассказывают всякие жуткие истории о нынешнем немецком «иерархическом» поведении. А когда я спрашиваю американцев, бывавших в Германии, считают ли они эту страну авторитарной, все ответы можно разделить на две группы, в зависимости от возраста респондентов. Молодые американцы, родившиеся в 1970-х годах и позже, не знают Германию 1950-х и потому инстинктивно сравнивают ее сегодняшнюю с современными США; они говорят, что немецкое общество по-прежнему авторитарно. Зато старшее поколение, к которому принадлежу и я, повидавшее Германию (конца) 1950-х годов, сравнивает нынешнюю Германию с Германией 1950-х и говорит, что в наши дни Германия значительно менее авторитарна, чем раньше. Думаю, обе эти точки зрения справедливы.

* * *

Мирная реализация правительством многих целей, которые ставило перед собой студенческое насилие 1968 года, ускорилось при канцлере Вилли Брандте. Он родился в 1913 году, был вынужден бежать от нацистов вследствие своих политических взглядов и военные годы провел в Норвегии и Швеции. В 1969 году он стал первым левым канцлером Западной Германии как глава партии СДПГ, потеснив после 20 непрерывных лет у власти консерваторов из ХДС, партии Конрада Аденауэра. При Брандте Германия приступила к социальным реформам, в ходе которых правительство реализовывало ряд студенческие лозунгов, например, постаралось сделать Германию менее авторитарной и предоставить больше прав женщинам.

Впрочем, наибольшего успеха Брандт добился в международных отношениях. При консерваторах у руля страны правительство Западной Германии отказывалось даже признавать факт существования восточногерманского соседа и утверждало, что Западная Германия является единственным легитимным представителем исторической Германии. У ФРГ не было дипломатических отношений с Восточной Германией и прочими восточноевропейскими коммунистическими странами, за исключением Советского Союза. Также правительство ФРГ отказывалось признавать фактическую утрату всех немецких территорий к востоку от рек Одер и Нейсе – Восточная Пруссия отошла СССР[72], а все остальное досталось Польше.

Брандт придерживался иных взглядов на внешнюю политику и заставил забыть о прежних отказах. Он подписал договор с Восточной Германией и установил дипломатические отношения с Польшей и другими странами восточного блока. Он признал линию Одер – Нейсе в качестве польско-немецкой границы и тем самым подтвердил безвозвратную потерю всех немецких земель к востоку от этой линии, включая районы, которые долгое время являлись немецкими и занимали центральное место в немецкой идентичности: Силезию и области Пруссии и Померании. Это «отречение от прошлого» было огромным шагом вперед и стало неприятнейшим известием для консервативной партии ХДС, которая сразу заявила, что дезавуирует все договоренности, если вернется к власти на выборах 1972 года. Вышло так, что немецкие избиратели одобрили «горькую пилюлю» Брандта: его партия победила на выборах 1972 года с существенным преимуществом.

Самый драматический момент в карьере Брандта случился в ходе его визита в столицу Польши Варшаву в 1970 году. Польша понесла наибольшие потери пропорционально численности населения в годы Второй мировой войны. На ее территории располагался самый крупный из нацистских лагерей смерти. У поляков имелись веские причины ненавидеть немцев как нераскаявшихся и недобитых нацистов. В ходе своего визита в Варшаву 7 декабря 1970 года Брандт посетил Варшавское гетто, где в апреле-мае 1943 года произошло потерпевшее неудачу восстание евреев против нацистской оккупации. Перед толпами поляков Брандт вдруг опустился на колени, как бы признавая миллионы жертв нацистов и моля о прощении за диктатуру Гитлера и за Вторую мировую войну (см. источник 6.5). Даже те поляки, которые продолжали не доверять немцам, сочли поведение Брандта несрежиссированным, искренним и спонтанным. В современном мире тщательно отрепетированных и лишенных эмоций дипломатических поступков жест Брандта, вставшего на колени в Варшавском гетто, выделяется как уникальный и честный способ лидера одной страны извиниться перед народом другой страны, сильно пострадавшей в войне. Думаю, каждый из нас без труда вспомнит многих других лидеров, которые не вставали на колени и не нашли необходимости просить прощения – ни американские президенты перед вьетнамцами, ни японские премьер-министры перед корейцами и китайцами, ни Сталин перед поляками и украинцами[73], ни де Голль перед алжирцами.

Политическая «награда» за такое поведение Брандта настигла Западную Германию лишь через 20 лет после его визита в Варшавское гетто; сам Брандт давно подал в отставку с поста канцлера (еще в 1974 году). В 1970-х и 1980-х годах никто не предполагал и не прикидывал, какие действия должен предпринять западногерманский канцлер, чтобы добиться воссоединения Западной и Восточной Германий. Два канцлера, «наследовавших» Брандту, Гельмут Шмидт из СДПГ и Гельмут Коль из ХДС, продолжали политику Брандта, выстраивали сотрудничество с Восточной Германией, поддерживали мир со странами Восточной Европы и налаживали хорошие личные отношения с лидерами ведущих государств по обе стороны «железного занавеса». США и Западная Европа пришли к выводу, что теперь они могут доверять Западной Германии как демократической стране и надежному союзнику. А Советский Союз и его партнеры по восточному блоку заключили, что Западная Германия превратилась в основного торгового партнера и больше не следует опасаться с ее стороны военной или территориальной угрозы.

Договор Брандта и последующие соглашения Шмидта и Коля с восточным соседом позволили сотням тысяч западных немцев посетить Восточную Германию, а небольшое количество восточных немцев смогло побывать в Западной Германии. Торговля между странами росла в объемах. Восточным немцам все чаще удавалось смотреть передачи западногерманского телевидения. Тем самым они получили возможность сравнивать высокий уровень жизни ФРГ с собственным, продолжавшим снижаться. Между тем экономические и политические трудности возрастали в самом Советском Союзе, который постепенно утрачивал способность навязывать свою волю другим странам восточного блока. На этом фоне крах Восточной Германии нисколько не зависел от действий самих Германий, будь то Западной или Восточной: 2 мая 1989 года Венгрия, страна восточного блока, отделенная от Восточной Германии с севера другой страной восточного блока (Чехословакией), решила снести заграждения на своей западной границе с Австрией – либеральной демократией, соседней с Западной Германией. Когда Венгрия официально открыла эту границу четыре месяца спустя, тысячи восточных немцев воспользовались нежданно выпавшей возможностью бежать через Чехословакию и Венгрию. (Официальной датой открытия границы считается 11 сентября, по совпадению дата переворота Пиночета в Чили в 1973 году и террористического нападения на башни Всемирного торгового центра в США в 2001 году.) Вскоре сотни тысяч восточных немцев, протестуя против политики своего правительства, вышли на улицы в Лейпциге и других восточногерманских городах. Правительство Восточной Германии в ответ объявило, что намерено выдавать разрешения на прямые поездки в Западную Германию. Однако чиновник, выступавший с этим объявлением по телевидению, все испортил: вместо этого он сказал, что правительство разрешает выезд в Западную Германию «незамедлительно». В ту ночь (9 ноября 1989 года) десятки тысяч восточных немцев воспользовались шансом перебраться в Западный Берлин без всякого страха перед пограничниками.

Пускай канцлер Западной Германии Гельмут Коль не был причастен к этим событиям, он быстро сообразил, как воспользоваться ими в своих интересах. В мае 1990 года он заключил договор об экономическом и социальном взаимодействии (но не о политическом объединении) между Восточной и Западной Германией. Он упорно и тактично старался преодолеть недоверие Запада и СССР и их нежелание видеть воссоединенную Германию. Например, на решающей встрече в июле 1990 года с президентом СССР Горбачевым он предложил Советскому Союзу внушительный пакет финансовой помощи и убедил Горбачева согласиться на сотрудничество и воссоединение Германий, а также на членство единой страны в НАТО. 3 октября 1990 года Восточная Германия была ликвидирована, а ее области присоединились к Западной Германии в качестве новых земель (Bundesländer).

* * *

Можем ли мы с пользой обсудить послевоенную историю Германии, кратко изложенную в настоящей главе, в свете той же концепции, которую использовали ранее для обсуждения других государств в главах 2–5? Послевоенная история Германии, казалось бы, выглядит совершенно иначе. Истории всех четырех стран в главах 2–5 отмечены неким единичным кризисом, который случился внезапно в один прекрасный день: прибытием коммодора Перри к берегам Японии 8 июля 1853 года, нападением СССР на Финляндию 30 ноября 1939 года, переворотом Пиночета в Чили 11 сентября 1973 года и попыткой государственного переворота в Индонезии в октябре 1965 года. По сравнению с этим в послевоенной Германии не было какого-то доминирующего явления; страна как будто пережила вместо этого несколько накладывавшихся друг на друга и разворачивавшихся постепенно кризисов с 1945 по 1990 год. В следующей главе (глава 7) мы увидим, что послевоенные события в Австралии тоже складывались по этому «постепенному» образцу и отличались от уже привычной картины одномоментного взрыва, описанной в главах 2–5. Так стоит ли употреблять термин «кризис» как к моментальным, так и к постепенным случаям?

На самом деле нет четкой разделительной линии между двумя этими категориями случаев; все различия между ними определяются лишь степенью воздействия. Федеративная Республика Германия выдержала ряд внезапных ударов – вообще-то, сразу три, а не один. Во-первых, это опустошенное состояние Германии на момент капитуляции 7–8 мая 1945 года: это был наихудший кризис из числа пережитых любым государством, о котором идет речь в данной книге. Возведение Берлинской стены 13 августа 1961 года и студенческие восстания, достигшие пика на протяжении нескольких месяцев 1968 года, олицетворяют собой два последующих внезапных кризиса. А вот прибытие Перри к берегам Японии и переворот Пиночета в Чили, между тем, не были совсем уж неожиданными изолированными событиями одного дня. Они стали кульминацией событий, которые происходили в предыдущие десятилетия, а их последствия преодолевались с переменным успехом многие последующие десятилетия: оба эти утверждения также применимы к истории послевоенной Германии. Далее мы увидим, что факторы, критичные для так называемых «внезапных» общенациональных кризисов (главы 2–5) аналогичны тем, которые проявляются в так называемых постепенных общенациональных кризисах (эта глава и следующая).

Поэтому я считаю полезным рассматривать оба набора случаев в одних и тех же рамках. В частности, послевоенная немецкая история не только иллюстрирует большинство факторов нашей структуры; четыре из них она демонстрирует, что называется, в предельном варианте. Давайте начнем с обсуждения этих четырех факторов, а затем изучим еще несколько менее экстремальных, но все же значимых признаков.

Первое, в чем пример Германии оказывается экстремальным, – это географическая ограниченность (фактор № 12 в таблице 1.2) Она не имела возможности предпринимать успешные самостоятельные инициативы; отсюда возникала необходимость ожидать появления благоприятных возможностей в результате действий других стран. Среди шести государств, обсуждаемых в главах 2–7, лишь Финляндия может конкурировать с Германией в количестве ограничений на ее способность действовать независимо. Эта идея может поначалу показаться нелогичной, ведь мы привыкли считать Германию XX столетия прямой противоположностью стремлению воздерживаться от самостоятельных действий: при императоре Вильгельме II и при Гитлере она совершала дерзкие военные выпады, которые привели к обеим мировым войнам. Но эти мировые войны, кстати, подтверждают мое обобщение: оба закончились катастрофически для Германии, поскольку Вильгельм и Гитлер не ждали появления благоприятных возможностей, а проявляли инициативу – с ужасающими последствиями.

Чтобы понять географические ограничения Германии, взгляните на карту страны, а также на свежие исторические карты Европы. Сегодня Германия имеет сухопутные границы с девятью странами (Нидерланды, Бельгия, Люксембург, Франция, Швейцария, Австрия, Чехия, Польша и Дания), тогда как ее северное и балтийское побережья открыты для агрессии еще восьми стран (Великобритания, Норвегия, Швеция, Финляндия, Россия, Эстония, Латвия и Литва). Кроме того, Германия приобрела трех новых сухопутных соседей, когда аннексировала Австрию в 1938 году (Италия, Югославия и Венгрия), а также имела в соседях Литву с 1918 по 1939 год. Некоторые из этих стран входили в состав двух крупных сухопутных соседей страны (Россия и Австро-Венгерская империя) до 1918 года. В сумме получается 20 недавних исторических соседей Германии (если считать каждое исторического государство единожды, не учитывая сухопутных и морских соседей или прежние и современные государства). Из этих двух десятков 19 – все, кроме Швейцарии – либо воевали с Германией на суше, либо атаковали с моря, размещали у себя немецкие войска, позволяли перевозить солдат (Швеция) или были захвачены Германией с 1866 по 1945 год. Пять из этих 20 соседей являются или являлись более могущественными (Франция, Россия, империя Габсбургов, Великобритания, а также Швеция).

Дело не только в том, что у Германии есть соседи. Большинство других стран также имеет соседей, но границы между соседними странами часто совпадают с естественными географическими барьерами. А вот север Германии является частью Североевропейской равнины (см. источник 6.6), которую не пересекают никакие естественные географические преграды: здесь нет горных цепей (в отличие от Пиренеев, которые отделяют Испанию от Франции, или Альп, которые окружают Италию), здесь только узкие реки, через которые войска без труда переправлялись на всем протяжении истории. (Даже Рейн не стал серьезной преградой для армий.) Например, когда мы с моей женой, американкой польского происхождения, полетели из Берлина в Варшаву, супруга, с тем черным юмором, что позволяет полякам сохранять здравомыслие вопреки капризам истории, бросила взгляд в иллюминатор на плоскую равнину, где Германия и Польша незаметно перетекают друг в друга, и прокомментировала: «Отличная местность для танковой атаки!» Ей, конечно, вспомнились танки Гитлера, ворвавшиеся в Польшу в 1939 году. Но немец с историческим мышлением наверняка припомнил бы все те войска, что приходили в Северную Германию с востока и с запада, включая советские и союзные армии в годы Второй мировой войны, армию Наполеона два столетия назад и прочие силы противника.

Центральное географическое положение Германии в окружении соседей кажется мне важнейшим фактором в истории страны. Разумеется, такое положение сулит немалые преимущества: именно оно сделало Германию перекрестком дорог для торговли, обмена технологиями, распространения искусства, музыки и культуры. Циник отметит, к слову, что местоположение Германии заодно способствовало ее вторжению во многие страны в ходе Второй мировой войны.

Но даже при этих преимуществах политические и военные уязвимости такого положения страны поистине огромны. Тридцатилетняя война, ключевое религиозное противостояние и схватка за власть между большинством ведущих государств Западной и Центральной Европы в XVII столетии, велась в основном на немецкой территории; население Германии в итоге сократилось вполовину, а война нанесла германским землям такой сокрушительный экономический и политический удар, что его последствия ощущались и следующие два столетия. Германия последней из крупных западноевропейских стран смогла объединиться (1871), и это объединение потребовало усилий высококвалифицированного дипломата (Бисмарка, наделенного уникальной способностью учитывать возможные реакции многих других европейских держав). Военным кошмаром для новообразованной единой Германии была война на два фронта – против западного соседа (Франция) и против восточного (Россия); этот кошмар со временем осуществился и привел к поражению Германии в обеих мировых войнах. После Второй мировой войны три ее соседа вместе с США поделили Германию. Западногерманское правительство не могло напрямую предпринять какие-либо шаги, которые позволили бы добиться воссоединения: оставалось только ждать благоприятных возможностей, порожденных событиями в других странах.

Различающиеся географические ограничения означают, что скверное лидерство приводило к гораздо более тяжким последствиям в Германии, чем в менее географически ограниченных странах. Например, германский император Вильгельм II, его канцлеры и министры были печально известны своими ошибками и утратой связи с реальностью, но Германия вовсе не владела монополией на скверное лидерство: США, Великобритания и другие страны тоже вносили свою лепту. При этом США и Великобританию защищали морские и океанские просторы, из чего следовало, что неумелые лидеры, совершающие глупости, не обрекают эти страны на катастрофу, тогда как стратегическая близорукость Вильгельма и его канцлера поставила Германию на край гибели в Первой мировой войне.

Философию, которой руководствовались во внешней политике успешные немецкие государственные деятели, метко подытожил Бисмарк: «Нужно всегда стараться видеть, куда направляется Господь по мировой истории, в какую сторону Он движется. Затем подпрыгнуть и схватиться за Его полу, чтобы тебя унесло так далеко, как только получится». Именно такова была стратегия канцлера Гельмута Коля в 1989–1990 годах, когда политические потрясения в Восточной Германии и Советском Союзе наконец-то, подкрепляя инициативы Вилли Брандта 1969–1974 годов, приоткрыли возможность для воссоединения Германий. Аналогичная стратегия в американском футболе называется «Играть на перерыв». Эта философия была бы совершенно немыслимой для Великобритании на пике ее имперского могущества, она до сих пор немыслима для США (во внешней политике, а не в футболе). Вместо того Британская империя ожидала, а нынешние США продолжают ожидать, случая проявить инициативу и навязать противнику свою волю.

* * *

Следующим примером, в котором Германия представляет собой крайность среди наших «подопытных», является жалость к себе и проявления виктимизации (фактор № 2). Это особенно интересная тема для обсуждения, поскольку Германия на самом деле олицетворяет не одну, а сразу две противоположные крайности – в своих разноречивых реакциях на Первую мировую и Вторую мировую войны.

К октябрю 1918 года, накануне окончания Первой мировой войны, последние наступательные инициативы Германии на Западном фронте оказались тщетными. Союзные армии наступали, в подкрепление прибыли миллионы американских военнослужащих[74], и неизбежное поражение Германии теперь виделось всего лишь вопросом времени. Но немецкие части отступали организованно, потому союзники еще не достигли германских границ. Переговоры о перемирии ускорили мятеж германского флота и несколько случаев вооруженного бунта в самой Германии. В итоге послевоенные политические агитаторы, в особенности Адольф Гитлер, утверждали, что германские войска не потерпели военного поражения, что солдат предали «ударом в спину» изменники среди гражданских политиков. Условия Версальского договора, навязанного Германии победоносными союзниками, содержали пресловутую оговорку о «вине за развязывание войны», выставляли Германию агрессором и вынуждали немцев ощущать свою «ущербность» и обиду на победителей. Потому, пускай многие немецкие историки после войны сами признавали, что были допущены политические ошибки, которые втянули Германию в войну на неблагоприятных условиях, распространенное послевоенное мнение, популярное у немецкой общественности, гласило, что Германия стала жертвой, а ее лидеров нельзя считать ответственными за невзгоды страны.

Теперь сравним это восприятие себя как жертв после Первой мировой войны с самовосприятием Германии после Второй мировой войны. В мае 1945 года армии Германии были разгромлены на всех фронтах, территорию Германии оккупировали союзные войска, и капитуляция рейха, что не удивительно, оказалась безоговорочной. Никто – ни немцы, ни другие народы – не отрицал, что Вторая мировая война в Европе началась из-за непомерных амбиций Гитлера. Немцы постепенно узнавали о чудовищных и беспрецедентных зверствах, творившихся в рамках политики правительства Германии в концентрационных лагерях и на Восточном фронте. Страдало и гражданское население Германии, особенно это касалось разбомбленных Гамбурга и Дрездена, а также других немецких городов; мирные жители бежали, спасаясь от наступления советских войск, а этнических немцев изгоняли из мест их проживания в Восточной Европе и на бывшей восточногерманской территории поляки, чехи и прочие восточноевропейские народы. Как считается, советское наступление и изгнание немцев затронули более 12 миллионов немецких граждан, в одночасье превратившихся в качестве беженцев; свыше 2 миллионов из них погибло, а около миллиона немецких женщин было изнасиловано[75].

Эти страдания немецкого гражданского населения удостоились некоторого внимания со стороны власти и общественности в послевоенной Германии. Однако жалость к себе и проявления виктимизации отнюдь не определяли самовосприятие немцев после Второй мировой войны, в отличие от Первой мировой. Отчасти причина заключалась в том, что немцы понимали: все злодеяния русских, поляков и чехов в отношении мирного населения Германии суть возмездие за те зверства, которые сами немцы творили на территориях обитания перечисленных народов. Но нельзя принимать этот отказ немцев от роли жертвы и их готовность устыдиться после Второй мировой войны как должное – именно потому, что перед глазами у нас пример обратного поведения тех же немцев после Первой мировой войны (и японцев после Второй мировой войны, см. главу 8). Так или иначе, болезненная переоценка прошлого принесла пользу: сегодня Германия поддерживает гораздо более тесные и теплые отношения с бывшими врагами, чем было после Первой мировой войны (а вот у Японии все не настолько хорошо).

* * *

Два оставшихся случая, в которых Германия является образцом экстремальности, если можно так выразиться, взаимосвязаны: это роль лидеров и честная самооценка или ее отсутствие (фактор № 7). Поскольку географическое местоположение Германии в центре Европы регулярно подвергало страны всевозможным угрозам, в отличие, допустим, от Великобритании или США, защищенных водными преградами, то вполне очевидно, что влияние хорошего или дурного руководства более значимо именно для Германии, а не для Англии или Америки.

Среди дурных лидеров Гитлер, безусловно, достоин бесспорного первого места в новейшей мировой истории. Можно, конечно, доказывать, что в совокупности условия Версальского договора, крах немецкой валюты в 1923 году, безработица и экономическая депрессия 1929 года все равно подтолкнули бы Германию к агрессии – даже не будь Гитлера. Но вряд ли кто усомнится, что Вторая мировая война, спровоцированная Германией без Гитлера, был бы совсем другой. Злодейский, скажем так, менталитет Гитлера, его харизма, авантюризм во внешней политике и желание истребить всех на свете евреев выделяли его из числа прочих лидеров-«ревизионистов» той эпохи. Несмотря на первые военные успехи, оторванная от реальности оценка ситуации побуждала Гитлера неоднократно отвергать советы своих военачальников и в конечном счете привела к поражению Германии. Среди образчиков такой ошибочной оценки упомяну неспровоцированное объявление войны США в декабре 1941 года, хотя Германия уже воевала с Великобританией и Советским Союзом, и игнорирование мнения генералов, умолявших одобрить отступление немецкой армии, попавшей в ловушку под Сталинградом (1942–1943).

Вторым после Гитлера в списке дурных руководителей Германии недавнего прошлого стоит кайзер Вильгельм II, чье тридцатилетнее правление завершилось падением монархии и поражением Германии в Первой мировой войне. Да, можно спорить о том, случилась бы Великая война без Вильгельма. Однако наверняка эта война велась бы иначе, ибо Вильгельм, как и Гитлер, был нетипичным (в своем роде, конечно) лидером. Он обладал куда меньшими полномочиями, нежели Гитлер впоследствии, но имел право утверждать или отклонять кандидатуру канцлера Германии, опирался на лояльность большинства немцев и являлся главнокомандующим немецкими вооруженными силами. Не злой по характеру, Вильгельм отличался эмоциональной несдержанностью и склонностью к нереалистичным суждениям, редко прислушивался к здравому смыслу и неоднократно проявлял поразительную бестактность, что порождало непредвиденные осложнения. Среди его многочисленных ошибок, приведших к вступлению Германии в Первую мировую войну на неблагоприятных условиях и итоговому поражению, назову отказ возобновить подписанный еще Бисмарком договор между Германией и Россией; вследствие этого реализовался тот самый военный кошмар Германии, вытекавший из ее географического положения: одновременная война на два фронта, против России и Франции.

Контрпример успешного руководства и реалистической оценки ситуации являет собой Вилли Брандт: его инициативы по признанию Восточной Германии и других стран восточного блока, договоры с Польшей и СССР и согласие смириться с утратой немецких земель за линией Одер – Нейсе полностью изменили мировосприятие Западной Германии, предыдущие 20 лет формировавшееся консерваторами. Преемники Брандта на посту канцлера Западной Германии продолжали его политику, но можно предположить, что без него ничего подобного не случилось бы. Оппозиционная партия ХДС продолжала выступать против этой политики на протяжении ряда лет; согласие признать линию Одер – Нейсе требовало выдающегося прагматизма и незаурядной политической смелости, которых недоставало предшественникам Брандта (а его преемникам, увы, не хватало харизмы). Его посещение Варшавского гетто стало и вовсе незабываемым. Среди других канцлеров Германии после Второй мировой войны необходимо также отметить Конрада Аденауэра, Гельмута Шмидта и Гельмута Коля. В целом, будучи американцем, должен сказать, что меня поражает исключительное здравомыслие западногерманских лидеров после мировой войны – ведь в тот период мы в Америке имели несчастье выбирать президентами откровенных неудачников или совершенно проходные фигуры.

Последним контрпримером успешного лидерства в Германии должен быть назван Отто фон Бисмарк, прусский премьер-министр, а затем имперский канцлер Германии, который добился объединения страны в 1871 году. Процесс объединения был непростым и сталкивался со множеством препятствий: достаточно вспомнить противодействие малых германских княжеств, сопротивление соседей (могучей империи Габсбургов и Франции), которое удалось преодолеть только посредством война, сопротивление более далеких России и Британии и решение малоприятного вопроса о том, какую часть исконно немецкого населения реально возможно объединить в составе единой Германии. Бисмарк был ультрареалистом, хорошо осознавал причины провала революции 1848 года, понимал мотивы внутренней и внешней оппозиции объединению и действовал постепенно, шаг за шагом, от малого к более значимому, причем прибегал к силе, лишь когда ему не удавалось добиться своего миром. Он признавал, что способности Пруссии к инициированию крупных событий ограничены геополитическими условиями и что поэтому политика должна строиться на выгадывании благоприятных возможностей, после чего следовало наступать – быстро и решительно. Никакой другой немецкий политик его поколения не мог сравниться с ним в умениях применять политические навыки. Бисмарка часто критиковали за нежелание готовить себе достойного преемника, а также за то, что он не избавил Германию от проблем, кульминацией которых стала Первая мировая война – через 24 года после его отставки. Но мне кажется нечестным критиковать Бисмарка за глупости, допущенные кайзером Вильгельмом II и назначенцами кайзера. Еще Бисмарка критикуют за мнимый милитаризм, но надо понимать, что Германию вряд ли получилось бы объединить в условиях жесткого противодействия без трех случившихся войн – причем две были весьма короткими. (Объединение Италии потребовало четырех войн[76], но Италию никто не упрекает в милитаризме.) Когда Германия объединилась в 1871 году, оставив миллионы немецкоговорящих людей за пределами своих границ, Бисмарк опять проявил прагматичность, признав, что достиг пределов возможного на данный момент и что другие державы не потерпят дальнейшей немецкой экспансии.

* * *

Другие особенности Германии в рамках нашей концепции можно обобщить более кратко. Германия после Второй мировой войны иллюстрирует выборочные изменения (фактор № 3). Среди всех государств, обсуждаемых в данной книге, Германия претерпела самые серьезные изменения в своем политическом развитии. Она резко пересмотрела и переоценила собственное нацистское прошлое. Она реализовала ряд существенных социальных изменений, прежде всего это касается привычной немецкой авторитарности и былого принижения роли женщин. Но многие другие базовые ценности традиционного немецкого общества почти не изменились: тут и государственная поддержка искусства, и государственное обеспечение здравоохранения и системы пенсионного обслуживания, и особое внимание к общественным благам в ущерб беспрепятственной реализации прав личности. Всякий раз, когда я возвращаюсь в Германию, меня как американца приятно удивляет, что даже в малых немецких городках есть оперные театры, что мои пожилые немецкие друзья могут себе позволить жить комфортно после выхода на пенсию и что деревни сохраняют местный колорит (поскольку законы о зонировании прямо указывают – крыша и фасад вашего дома должны соответствовать местному стилю).

Поддержка со стороны других стран (фактор № 4) значительно варьировалась на протяжении новейшей истории Германии. Американский план Маршалла и разумное использование международной помощи сделали возможным в Западной Германии экономическое чудо после 1948 года. А вот негативная иностранная помощь, то есть военные репарации, привела к ухудшению положения Восточной Германии после Второй мировой войны и краху Веймарской республики после Первой мировой войны.

Сильная национальная идентичность Германии помогла стране справиться с экономическим коллапсом, оккупацией и разделением (фактор № 6). (Некоторые сторонние наблюдатели заходят дальше и утверждают, что Германия обладает слишком сильной национальной идентичностью.) Эта идентичность и национальная гордость опираются, в частности, на всемирно известные немецкую музыку, искусство, литературу, философию и науку; единый немецкий язык, письменной фиксацией которого стал выполненный Мартином Лютером перевод Библии, помог справиться с многообразием диалектов и наречий; в память об общей истории позволяла немцам воспринимать себя как единое целое, как один народ, несмотря на многовековую политическую раздробленность.

Германия также иллюстрирует терпение вопреки понесенным поражениям и первоначальным неудачам (фактор № 9), и уверенность, порожденную былыми успехами (фактор № 8). Она сумела восстановиться после поражений в двух мировых войнах. Подобные достижения требовали невероятного умения терпеть. Вспомним и объединение в 1871 году, несмотря на суровое противодействие, воссоединение двух Германий в 1990 году и послевоенное экономическое чудо.

Послевоенное развитие Германии определялось как внутренними, так и внешними факторами. Внутренние причины побудили всерьез приступить к преодолению нацистского прошлого – и спровоцировали студенческие мятежи 1968 года. Внешними поводами оказались открытие Венгрией границы с Австрией в 1989 году и распад Советского Союза; они способствовали окончательному воссоединению страны.

Что касается факторов общенациональных кризисов, не имеющих аналогов среди кризисов индивидуальных, Германия демонстрирует поистине выдающийся образец примирения между бывшими противниками. Признание нацистского прошлого, символически выраженное поступком Вилли Брандта, который опустился на колени в Варшавском гетто, сделало возможным выстраивание относительно ровных и честных взаимоотношений с соседями – Польшей и Францией (к сожалению, этого нельзя сказать применительно к отношениям Японии с Кореей и Китаем, см. главу 8). Напомню, что сугубо для общенациональных кризисов мы вывели такой параметр, как способ осуществления изменений – в результате революции или эволюции. Современная Германия пережила три революции, две из которых следует признать неудачными в достижении непосредственных целей: это провальное восстание 1848 года в стремлении к объединению страны и демократизации; бунты 1918 года, которые свергли германскую монархию; и студенческие восстания 1968 года, которые были направлены на насильственную трансформацию немецкого общества, экономической системы и форм правления. Одна из перечисленных целей была впоследствии достигнута путем эволюции: в мирный период после 1968 года воплотились наяву многие лозунги студентов-революционеров. А такое резкое изменение, как воссоединение 1989–1990 годов, с начала и до конца осуществлялось мирно.

Любопытно, что недавняя немецкая история содержит четыре временных интервала (21–23 года) между сокрушительным поражением и бурной реакцией на это поражение. Вот они: 23-летний интервал между неудачной попыткой революционного объединения 1848 года и успешным объединением в 1871-м году; 21-летний интервал между сокрушительным поражением в Первой мировой войне (1918) и началом Второй мировой войны (1939) ради мести за это поражение; 23-летний интервал между сокрушительным поражением 1945 года во Второй мировой войне и восстаниями студентов, родившихся около 1945 года (1968); 22-летний интервал между восстаниями 1968 года и воссоединением 1990-х годов. Конечно, между этими четырьмя комплексами событий имеются существенные различия, и внешние факторы сыграли немалую роль в определении их длительности, особенно для интервала 1968–1990 годов. Но, на мой взгляд, эти параллели все-таки не случайны: период в 21–23 года охватывает, как правило, жизнь одного человеческого поколения. Годы 1848-й, 1918-й и 1968-й наделили молодых немцев полезным опытом, а два десятилетия спустя они, соответственно, становились лидерами своей страны и получали возможность попытаться либо завершить (в 1871-м и 1990-м), либо обратить (1939) некие процессы, свидетелями которых им выпало стать в юности. Для восстаний 1968 года не требовалось ни руководства, ни участия бывалых политиков в возрасте от 40 до 50 лет, вполне хватало двадцатилетних радикалов. При этом, как сказал мне немецкий друг, очевидец событий 1968 года, «без шестьдесят восьмого не состоялся бы 1990-й».

Глава 7. Австралия: кто мы?

Посещение Австралии. – Первый флот и аборигены. – Ранние иммигранты. – На пути к самоуправлению. – Федерация. – Не пускать! – Первая мировая война. – Вторая мировая война. – Ослабление связей. – Гибель белой Австралии. – Кризисные рамки

Впервые я побывал в Австралии в 1964 году, вскоре после того, как прожил четыре года в Великобритании. Австралия тогда показалась мне гораздо более британской, чем сама Британия – она выглядела этакой Британией полувековой давности, застывшей во времени. Городской пейзаж Сиднея, крупнейшего в Австралии города, напоминал об Англии на каждом углу – там имелись собственный Гайд-парк, свой вокзал Кингс-Кросс и своя Оксфорд-стрит, как в Лондоне. Австралийцы были не просто преимущественно белыми по происхождению; они могли похвастаться в подавляющем большинстве британской белой родословной. Австралийская еда была традиционно скучной британской: ритуал жаркого по воскресеньям, изобилие заведений, где подавали фиш-энд-чипс, обязательная баночка «Веджимайт»[77] к завтраку (австралийская имитация британского «Мармайта»). Повсюду встречались пабы в британском стиле, с большим залом для мужчины и еще одной комнатой (так называемый дамский салон) для мужчин и женщин; работали они не с утра до вечера, а в конкретное время суток, как и британские пабы в те годы. Альтернативу традиционной британской еде в Австралии составляли в основном итальянские, греческие и редкие китайские рестораны.

Рис. 7. Карта Австралии

С того первого визита я возвращался в Австралию десятки раз – и потому смею сказать, что Австралия менялась у меня на глазах. Этот опыт обрел для меня символическую форму в 2008 году, когда я привез в Австралию своего сына Джошуа, чтобы он провел семестр в университете штата Квинсленд в Брисбене. Когда мы шли по университетскому кампусу, я вдруг ощутил, что больше не узнаю Австралию, к которой привык; вместо этого я словно опять очутился в кампусе моего университета, Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе: вокруг меня буквально кишели студенты азиатского происхождения. Австралия перестала быть преобладающе белой и британской.

В 1964 году основополагающей характеристикой австралийского общества являлось противоречие между географическим положением Австралии, с одной стороны, и эмоциональными и культурными узами ее населения, с другой стороны. Население Австралии и ее национальная идентичность были преимущественно британскими (см. источник 7.1). Но Австралия расположена едва ли не за половину мира от Великобритании: она лежит в Южном полушарии, а не в Северном, от метрополии ее отделяют восемь-десять часовых поясов. Австралийский ландшафт с кенгуру, яйцекладущими млекопитающими, кукабарами[78], крупными ящерицами, эвкалиптовыми деревьями и пустынями выглядит весьма узнаваемым (и наименее британским) среди всех континентов, заселенных людьми (см. источник 7.2). Географически Австралия намного ближе к Китаю, Японии и другим странам Восточной Азии, чем к Европе, и в 50 раз ближе к Индонезии, чем к Великобритании. Тем не менее, когда я шел по австралийским улицам в 1964 году, ничто вокруг не говорило о близком соседстве Азии.

К тому времени, когда я привез Джошуа в Брисбен 44 года спустя, близость Азии ощущалась мгновенно – повсюду, куда ни посмотри, присутствовали люди азиатского происхождения (см. источник 7.3), а также кругом были японские, тайские и вьетнамские рестораны. Официальная политика «Белой Австралии», которая запрещала азиатскую иммиграцию, наряду с неформальной политикой, которая не одобряла иных белых, кроме англичан, явно сошла на нет. Впрочем, государственным языком Австралии по-прежнему оставался английский, королева Великобритании по-прежнему считалась главой государства, а на австралийском флаге по-прежнему имелось изображение флага британского. Эта замечательная страна неизменно входила и входит в список наиболее привлекательных мест для жизни, обладает едва ли не самым довольным в мире населением и по праву гордится наиболее высокой продолжительностью жизни. Австралия – одна из двух стран, об эмиграции в которые я всерьез подумывал. Она британская, но все же не копия Великобритании. Что же обеспечило эти выборочные изменения за те десятилетия, на протяжении которых я посещал Австралию?

Пока мы будем бегло пересказывать австралийскую историю на следующих страницах, подумайте вот о чем: какое место Австралия занимает среди других пяти стран, чьи кризисы мы рассматривали выше? Подобно Германии, о чем говорилось в предыдущей главе, и в отличие от четырех прочих стран (главы 2–5), Австралия пережила кризис, который случился не моментально. (Правда, три военных потрясения за 71 сутки в 1941–1942 годах все же выделяются на общем историческом фоне.) Австралийский кризис, как и в Германии, частично оказался следствием Второй мировой войны. Для Германии и для Австралии война показала, что традиционные национальные способы действий больше не годятся, пускай это доказательство было гораздо более катастрофическим и быстро убедительным для опустошенной войной Германии, чем для Австралии. Основным вопросом для австралийцев – более важным, чем для граждан любой другой страны, обсуждаемой в данной книге, – является вопрос национальной идентичности. Конкретно – кто мы? Вторая мировая война способствовала тому, что австралийцы начали признавать: былая привычка считать себя второй Великобританией на другом краю земного шара устарела и уже не соответствует изменившимся реалиям. Но одной только войны было недостаточно, чтобы избавить большинство австралийцев от этой привычки.

Ведь даже отдельному человеку требуется время, чтобы сформулировать новый ответ на вопрос: «Кто я?» Что уж говорить о народе, состоящем из миллионов индивидов, да еще разделенных на группы, чьи воззрения на национальную идентичность во многом расходятся? Поэтому неудивительно, что австралийцы по сей день задаются этим вопросом. Как ни парадоксально, преодоление кризиса в Австралии идет медленно – настолько медленно, что многие австралийцы даже не подозревают о самом факте кризиса, – но Австралия при этом относится к тем шести странам, где совокупное число изменений произошло в кратчайшие сроки (за 19 дней в декабре 1972 года). Все эти события и все то, что я нахожу захватывающим в истории современной Австралии, мы рассмотрим далее.

* * *

Приблизительно спустя 50 000 лет после того, как Австралия была заселена предками австралийских аборигенов, первые европейские поселенцы прибыли сюда в январе 1788 года на 11 кораблях, отправленных из Великобритании. Британское правительство послало эти корабли вовсе не потому, что считало Австралию отличным местом, привлекательным для британских поселенцев, а потому, что в стране имелся избыток осужденных, которых требовалось хоть куда-то, так сказать, сплавить. Австралия и тропическая Западная Африка рассматривались как достаточно отдаленные места высылки заключенных, но чиновники пришли к выводу, что африканские тропические болезни могут пагубно сказаться на здоровье европейцев. Австралия вдобавок как будто обладала обилием преимуществ: она находилась гораздо дальше от Европы, чем Западная Африка, она не считалась (как выяснилось, и в действительности по большей части не была таковой) вредной для европейцев, там со временем можно было создать тихоокеанские базы для военных кораблей, купцов, китобоев и поставщиков древесины и льна. Поэтому выбор пал на Австралию – конкретно, на местность, где позднее возник город Сидней.

Первый флот доставил 730 заключенных, их охранников, администраторов, работников – и британского морского офицера, назначенного губернатором. За первым флотом последовали другие, корабли привозили все новых и новых преступников в Сидней и в четыре новые колонии, разбросанные по австралийскому континенту. Вскоре к осужденным и их охранникам присоединились и свободные поселенцы. Однако 32 года спустя, в 1820 году, европейское население Австралии на 84 % состояло из осужденных и бывших осужденных, а транспортировка преступников из Великобритании в Австралию не прекращалась до 1868 года. Выживать и добиваться успеха на австралийском фронтире было непросто, поэтому современные австралийцы «постыдного» происхождения считают это обстоятельство, скорее, поводом для гордости, чем «пятном в родословной»: их гордость сродни той, какую испытывают современные американские потомки первопоселенцев, прибывших в Америку на корабле «Мэйфлауэр» в 1620 году.

Правительственные чиновники полагали (вполне обоснованно), что осужденным и поселенцам понадобится много времени, чтобы выяснить на практике, как выращивать достаточно пищи для прокорма. Потому Первый флот доставил и запасы продовольствия, а в дальнейшем Великобритания вела продуктовые поставки вплоть до 1840-х годов. Минуло несколько десятилетий, прежде чем австралийцы смогли организовать сколько-нибудь значительный экспорт в метрополию: поначалу вывозили добычу с охоты на китов и тюленей, с 1830-х годов стали отправлять овечью шерсть, с 1851 года, когда разразилась «золотая лихорадка», потекло золото, а когда появились суда с холодильными камерами, сделавшие возможными длительные морские перевозки, в Великобританию в 1880-х годах повезли мясо и масло. Сегодня треть шерсти в мире и поставляется в Австралии, где поголовье овец впятеро превышает количество людей. Но экономика страны после Второй мировой войны оказалась во власти горнодобывающей промышленности из-за полезных ископаемых, которыми так богат континент: Австралия выступает ведущим мировым экспортером алюминия, угля, меди, золота, железа, свинца, магния, серебра, вольфрама, титана и урана.

Этот краткий рассказ о заселении Австралии европейцами с 1788 года ничего не говорит о судьбе аборигенов, которые появились в Австралии намного раньше белых. В других британских колониях, будь то США, Канада, Индия, Фиджи или Западная Африка, британские колонисты обращались с коренными народами мирно, договаривались с местными вождями и князьями, либо брались за оружие и посылали «красные мундиры»[79] против местных войск и племенных союзов. Эти способы не годились для Австралии, где аборигены проживали малыми группами, не имели ни войск, ни вождей, ни князей. Они вели кочевой образ жизни и не селились оседло. С точки зрения европейских колонистов, это означало, что аборигены не «владели» землей.

Поэтому европейцы стали просто присваивать земли аборигенов, без переговоров и платы. Сражений с войсками аборигенов не случалось, бывали мелкие стычки с небольшими группами, порой спровоцированные нападением аборигенов на овечьи стада (для них эти овцы ничем не отличались от кенгуру и других диких животных, на которых они привыкли охотиться). В ответ европейские поселенцы убивали аборигенов; последняя крупная расправа (ее жертвами стали 32 аборигена) произошла сравнительно недавно, в 1928 году. Когда британский губернатор велел осудить и повесить европейцев, которые убили аборигенов, австралийская публика возмущенно зароптала, и колониальные чиновники в Лондоне сообразили, что они не в состоянии заставить британских подданных в далекой Австралии поступать «как положено» – например, перестать убивать аборигенов.

Поскольку аборигены были охотниками и собирателями, а не оседлыми фермерами, белые австралийцы смотрели на них свысока и видели в аборигенах «примитивных существ». Меня продолжает изумлять, насколько широко распространено это презрение к аборигенам даже среди образованных австралийцев. Один австралийский сенатор сказал: «Нет научных доказательств того, что они [аборигены] являются человеческими существами». Когда численность аборигенов сократилась вследствие болезней, убийств и лишения земель для кочевий, белые австралийцы начали думать, что аборигены вымирают. Австралийский епископ писал: «Аборигены исчезают. Через одно или два поколения, самое большее, последний австралийский чернокожий [т. е. абориген] уткнется лицом в мать-землю… Призвание миссионеров состоит в том, чтобы утешить и напутствовать вымирающий народ».

Со временем аборигенам запретили вступать в брак с неаборигенами без специального разрешения от правительства. Велись бурные споры по поводу разработанной в 1930-х годах политики насильственного изъятия «смешанных» детей (от союзов аборигенов и белых) и даже детей аборигенов из семей аборигенов, дабы они росли и воспитывались (предположительно для их же блага) в детских учреждениях или приемных семьях. С 1990-х годов стали звучать призывы к белым австралийцам извиниться перед аборигенами, но это движение столкнулось с сильной оппозицией. Премьер-министр Кевин Радд действительно принес официальные извинения аборигенам в 2008 году, но премьер-министр Джон Говард утверждал: «Австралийцы нашего поколения вовсе не обязаны принимать на себя вину за действия и политику прошлого, к которой они не причастны».

Если коротко, британская политика «Белой Австралии» была направлена не только на то, чтобы предотвратить появление в стране небелых иммигрантов. Она также предусматривала истребление небелых аборигенов, чьи земли захватили белые британские поселенцы, с чьими правами на эти земли никто не собирался считаться. Как надеялись многие белые поселенцы, аборигены скоро вымрут сами собой.

* * *

На протяжении первых десятилетий существования австралийских колоний иммигранты – свободные поселенцы, а также осужденные – прибывали из Великобритании (в том числе из Ирландии, в то время принадлежавшей Великобритании). Первая сколько-нибудь существенная по численности группа небританских иммигрантов стала с 1836 года заселять Южную Австралию. Эту колонию основали не как пристанище для осужденных, а как лагерь для переселенцев, поэтому управляющая компания тщательно отбирала потенциальных новичков среди европейцев. В частности, здесь привечали немецких лютеран, жаждавших религиозной свободы (к слову, этот мотив иммиграции более характерен для ранней истории Соединенных Штатов Америки, чем для Австралии). Эти немецкие иммигранты были белыми и обладали изрядным опытом; они занимались садоводством, разбивали виноградники, быстро адаптировались к австралийским условиям, и их прибытие практически не вызвало отторжения у британских поселенцев. Совсем иначе встретили десятки тысяч китайцев в 1850-х годах: их, заодно со многими европейцами и американцами, привлекла первая австралийская «золотая лихорадка». Этот приток иммигрантов обернулся последним в истории Австралии использованием британской армии для подавления гражданских беспорядков, когда толпа избивала, грабила и даже скальпировала китайцев.

Третья волна небританской иммиграции связана с обработкой сахарных плантаций в Квинсленде в 1860-х годах. На этих плантациях трудились жители островов Тихого океана – с Новой Гвинеи, других меланезийских островов и из Полинезии. Среди них изредка встречались и добровольцы, но большинство попросту похищали в ходе набегов на острова, причем зачастую эти набеги сопровождались убийствами. Сама практика получила название «поимки черных птиц» (поскольку островитяне были в основном темнокожими). Когда позднее плантации (особенно кокосовых пальм) появились на германской и австралийской частях Новой Гвинеи, колонизаторы применяли ту же австралийскую модель для «привлечения» работников с островов Тихого океана на свои новогвинейские плантации. Эта практика «найма» рабочей силы сохранялась на Новой Гвинее большую часть XX столетия: австралиец, которого я встретил в принадлежавшей Австралии части Новой Гвинее в 1966 году, рассказывал, что он был вербовщиком, но прилагал все усилия к тому, чтобы нанимать исключительно добровольцев, а также выплачивать им денежные премии. Он категорически отказывался признавать, что участвовал в «поимке черных птиц» (хотя само выражение активно употреблял), но вот, мол, некоторые другие вербовщики из числа его конкурентов таким не брезговали. Так или иначе, темнокожие рабочие на австралийских сахарных плантациях 1860-х годов, попали они туда добровольно или по принуждению, не смогли сделать население Австралии менее белым, поскольку трудились только отведенный срок, а по завершении контракта их из Австралии высылали.

Еще следует упомянуть малочисленную группу небританских иммигрантов из британской колонии Индия. Впрочем, несмотря на все эти волны небольшого числа немцев, китайцев, контрактников с тихоокеанских островов и индийцев, Австралия оставалась преимущественно британской и белой до окончания Второй мировой войны.

* * *

Американцев, осведомленных об истории США, поражает это различие в способах, какими британские колонии в Америке и британские колонии в Австралии отмежевывались от метрополии. Американские колонии добились независимости, объединились в союз и разорвали все политические связи с Великобританией вопреки сильному противодействию британской армии после революционной войны, продолжавшейся семь лет. Каждый год 4 июля, в годовщину принятия Декларации независимости, американцы отмечают День независимости, один из наших важнейших ежегодных праздников. По контрасту, Австралия не признает и не празднует день независимости, потому что такого праздника нет в календаре. Австралийские колонии обрели самоуправление с согласия метрополии и никогда не разрывали полностью связей с Великобританией. Австралия по-прежнему едина с Великобританией в рамках (Британского) Содружества наций и до сих пор признает британского монарха в качестве номинального главы государства. Почему же ослабление былых связей с метрополией оказалось настолько различным для колоний?

Тому было несколько причин. Во-первых, Великобритания извлекла уроки из своего болезненного поражения в Америке, изменила свою политику в отношении «белых» колоний и вполне охотно даровала самоуправление Канаде, Новой Зеландии и австралийским колониям. Более того, многие возможности самоуправления были предоставлены Австралии, так сказать, по собственной инициативе британцев, раньше, чем австралийцы вообще об этом задумались. Во-вторых, плыть из Великобритании в Австралию намного дольше, нежели до восточного побережья США. Первому флоту понадобилось восемь месяцев, чтобы добраться до Австралии, а на протяжении большей части первой половины XIX столетия срок плавания варьировался от полугода до целого года. Такая медлительность коммуникаций не позволяла британским колониальным чиновникам в Лондоне сколько-нибудь осознанно управлять Австралией; права на решения и принятие законов сначала делегировали губернаторам, а затем передали австралийскому обществу как таковому. Например, за десятилетие с 1809 по 1819 год британский губернатор австралийской колонии Новый Южный Уэльс ни разу не уведомил Лондон о новых законах, которые были приняты в колонии.

Третья причина отличия австралийской истории от американской состоит в том, что британской колониальной системе приходилось размещать и содержать многочисленную военную силу в американских колониях. Эти войска защищали колонии от французов, которые дислоцировались в Канаде и конкурировали с британцами за владение Северной Америкой, а также обороняли переселенцев от менее хорошо вооруженных, но от того не менее грозных американских индейцев, подвластных общему совету вождей племен. Что касается Австралии, там никакая другая европейская держава не конкурировала с Великобританией за колонизацию континента, аборигены были малочисленными, не имели ни огнестрельного оружия, ни централизованного управления. Следовательно, у британцев не возникало необходимости размещать крупную военную силу в Австралии и облагать австралийцев непопулярными налогами ради содержания этой силы (напомню, что введение налога с американских колоний без согласования с колонистами стало непосредственным поводом к американской революции). Последний немногочисленный контингент британских войск в Австралии отозвали в 1870 году – по инициативе метрополии, а не под давлением австралийской общественности. Вдобавок австралийские колонии Великобритании, в отличие от ее американских колоний, не приносили дохода, а потому не представляли значимости; им не уделяли серьезного внимания, тогда как американские колонии признавались источником богатств и считались землями, способными платить налоги. Для Великобритании куда более прибыльными и важными, чем Австралия, были колонии Канады, Индии, Южной Африки и Сингапура. Наконец, как будет объяснено в следующем разделе, основные британские поселения в Австралии долгое время оставались отдельными колониями, политическая координация между ними фактически отсутствовала.

Австралийские колонии обрели самоуправление, излагая кратко, следующим образом. В 1828 году, через 40 лет после прибытия Первого флота, Великобритания учредила назначаемые (не избираемые) законодательные советы в двух своих старейших австралийских колониях – Новый Южный Уэльс и Тасмания. За учреждением этих назначаемых советов последовало в 1842 году создание первого частично избираемого представительного австралийского правительства (в Новом Южном Уэльсе). В 1850 году британцы составили конституции для своих австралийских колоний, причем колонии обладали известной свободой в адаптации исходных положений к собственным условиям (то есть они, по сути, получили право самостоятельно формировать систему управления). Конституции 1850 года и последующие исправленные их версии «резервировали» за Великобританией решения по ряду местных вопросов, в частности, по обороне континента, по определению измены и натурализации, а также сохраняли за метрополией теоретическое право отменять любые колониальные законы. Но на практике Великобритания редко пользовалась этими «зарезервированными» полномочиями. К концу 1800-х годов единственным важным полем деятельности для британцев в Австралии было управление международными отношениями континента.

Наряду с этими «зарезервированными» правами, которые Великобритания сохраняла за собой, в 1800-х годах она продолжала оказывать Австралии важные услуги, которыми независимой Австралии иначе пришлось бы обеспечивать себя самостоятельно. Речь о военной защите континента британскими военными кораблями, поскольку другие европейские страны наряду с Японией и США в конце 1800-х годов стали все активнее интересоваться островами Тихого океана. Еще нужно упомянуть назначение губернаторов, которых Великобритания отправляла в свои австралийские колонии. Эти губернаторы вовсе не были кровожадными тиранами, которым полагалось наглядно показывать колонистам могущество метрополии. Напротив, они, по общему признанию, сыграли важную роль в обретении Австралией самоуправления и помогали находить выход из неизбежных политических тупиков. Так, эти британские губернаторы нередко улаживали разногласия между верхней и нижней палатами колониальных парламентов, выступали посредниками при формировании парламентских коалиций и решали, когда распускать парламенты и назначать новые выборы.

* * *

До сих пор я писал об исторических австралийских колониях так, словно они являются прямыми предшественницами нынешней единой Австралии. На самом деле Австралия возникла как шесть отдельных колоний – Новый Южный Уэльс, Тасмания, Виктория, Южная Австралия, Западная Австралия, и Квинсленд, причем контакты между этими колониями были куда менее скудными, нежели между американскими колониями, из которых впоследствии «выросли» США. Эта ограниченность контактов отчасти объяснялась географией Австралии, где имеется всего несколько участков плодородного ландшафта, разделенных обширными пустынями и прочими бесплодными местностями. Только в 1917 году все пять столиц австралийского континента соединила железная дорога. (Шестая столица, город Хобарт на Тасмании, остался без рельсов, потому что Тасмания – остров, лежащий в 130 милях от материковой Австралии.) В каждой колонии использовалась железнодорожная колея собственной ширины, в диапазоне от 3 футов 6 дюймов до 5 футов 3 дюймов, в результате чего поезда не могли ходить прямиком из одной колонии в другую. Подобно независимым странам, колонии вводили заградительные пошлины против друг друга и создавали таможни для сбора импортных пошлин на своих границах. В 1864 году приграничное противостояние Нового Южного Уэльса и Виктории едва не переросло в вооруженный конфликт. В результате шесть колоний объединились в единую Австралию только в 1901 году, через 113 лет после прибытия Первого флота.

Первоначально колонии проявляли мало интереса к объединению. Поселенцы считали себя прежде всего британцами за пределами метрополии, а уже потом – обитателями Виктории или Квинсленда (общей же австралийской идентичности не существовало). Проблески интереса к образованию федерации стали появляться только во второй половине 1800-х годов, по мере роста военного могущества Японии и по мере того, как США, Франция и Германия принялись устанавливать контроль над Тихим океаном и аннексировать одну островную группу за другой, олицетворяя тем самым потенциальную угрозу для британских колоний. Но на первых порах было непонятно, где должны пролегать территориальные границы этого союза британских колоний. Первый федеральный совет «Австронезии», собравшийся в 1886 году, включал представителей Британской Новой Зеландии и Фиджи, расположенных далеко от Австралии, но на нем присутствовали всего четверо глав тех шести колоний, которые ныне образуют единую Австралию.

Хотя первый проект федеральной конституции Австралии был подготовлен в 1891 году, объединенное содружество Австралии не возникло до 1 января 1901 года. Преамбула к конституции декларировала готовность «объединиться в неразрывное федеральное содружество под властью короны Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии», признавать полномочия федерального генерал-губернатора, назначаемого британцами, и выдвигать апелляции на решения Высокого суда Австралии перед британским Тайным советом (верховной судебной инстанцией Великобритании). Только вообразите подобные положения в Конституции США! Эта австралийская конституция показывала, что австралийцы сохраняли верность британской короне, принимали «общие ценности – главенство закона, свободу прессы, гарантии личных свобод, право на защиту» со стороны тогдашней сверхдержавы (олицетворяемое Королевским флотом), а также ощущали гордость за принадлежность к империи, над которой никогда не заходит солнце, и даже испытывали личное уважение к королеве Виктории (см. Фрэнк Уэлш, «Австралия»). Флаг, который приняли тогда, и поныне остается австралийским национальным флагом: он состоит из британского флага (Юнион Джек) в окружении звезд созвездия Южного Креста (см. источник 7.4).

* * *

Австралийцы при обсуждении федеральной конституции спорили по многим вопросам, но были единодушны относительно необходимости изгнания всех представителей небелых народов из Австралии. Следующие цитаты иллюстрируют взгляды той эпохи на важность «Белой Австралии». В 1896 году газета «Мельбурн эйдж» писала: «Мы хотим видеть Австралию домом великой и однородной европейской расы, полностью свободным от проблем, которые ввергли Соединенные Штаты Америки в гражданскую войну… Нам не придется защищать наших работников от дешевого труда выходцев с Дальнего Востока, если мы отвергнем само понятие нищеты». Один из первых законов нового федерального правительства Австралии в 1901 году стал закон об ограничении иммиграции, принятый с одобрения всех политических партий страны, желавших, чтобы Австралия впредь оставалась «белой». Этот закон запрещал иммиграцию проституток, безумцев, людей, страдающих от отвратительных болезней, и преступников (пускай сама Австралия изначально являлась местом ссылки преступников). Закон также предусматривал, что ни чернокожие, ни люди азиатского происхождения не должны допускаться в страну, и утверждал, что австралийцы должны быть «единым народом и оставаться таковым без примеси других рас». Лидер австралийских лейбористов говорил: «Приток этих инородцев настолько понизит наш общий жизненный уровень, что социальное законодательство очень быстро утратит эффективность. Но если мы будем выдерживать расовую чистоту и создадим национально однородное общество, то станем прогрессивным народом, которым, чем дольше мы проживем и чем крепче будем, тем сильнее британское правительство будет по праву гордиться.

Примеры других аналогичных взглядов того времени можно перечислять долго: «Цветные инородцы вовсе не те приличные люди, которых хочется видеть в австралийском буше»; нельзя ожидать, что китайцы «достигнут того уровня цивилизованности, который свойственен исконным австралийцам»; а «нарядно одетым дамам, посещающим церкви, наверняка приятно сознавать [это сарказм], что, быть может, на тех же самых скамьях восседали ранее толстые и пахучие носители всевозможных болезней, явившиеся откуда-нибудь из Иокогамы». Первый премьер-министр федеральной Австралии Эдмунд Бартон написал: «Расового равенства не существует. Эти [небелые] расы, по сравнению с белой, заметно уступают последней и являются неполноценными. Учение о равенстве людей никогда не предназначалось для уподобления англичанина китайцу… Мы можем лишь стремиться к тому, чтобы через образование и воспитание делать какие-либо народы равными другим». Другой премьер-министр, Альфред Дикин, заявлял: «Единство расы абсолютно необходимо для единства Австралии».

Британский министр по делам колоний возражал и осуждал политику Австралийского союза, основанную на расовой сегрегации, отчасти потому, что эта политика порождала трудности для Великобритании, которая пыталась заключить военный союз с Японией. Потому Австралия стала добиваться той же цели (расового единства) без публичных упоминаний о расовой чистоте: от иммигрантов требовали проходить тест-диктант – не обязательно на английском, но на любом европейском языке, по усмотрению иммиграционного чиновника. Когда очередной корабль с работниками прибывал из британской, но этнически разнообразной Мальты, и эти люди имели все шансы сдать диктант на английском, им вместо этого предлагали тест на знание голландского (на котором не говорили ни на Мальте, ни в Австралии), чтобы оправдать недопущение на континент. Что касается тех небелых, что уже проживали и трудились в Австралии, содружество депортировало тихоокеанских островитян, китайцев и индийцев, но позволило остаться двум малочисленным группам специалистов (афганским погонщикам верблюдов и японским ныряльщикам за жемчугом).

За этими иммиграционными барьерами стоял главным образом расизм тех времен, но также австралийская лейбористская партия желала таким вот образом защитить высокую заработную плату австралийских рабочих и не допустить появления на континенте дешевой рабочей силы. Отмечу, что я ничуть не обвиняю австралийцев в поголовном и оголтелом расизме. Они в те дни попросту разделяли расистские взгляды, распространенные по всему миру, и выделялись среди прочих разве что стремлением воплотить эти взгляды в иммиграционной политике на основе расистской изоляции, одновременно поощряя иммиграцию британцев вследствие низкой плотности заселения Австралии. А Великобритания той поры, как и страны континентальной Европы, вообще не принимала иммигрантов. Когда множество переселенцев из Африки хлынуло на Британские острова из Британской Вест-Индии после Второй мировой войны, результатом стали расовые волнения в Ноттингеме и лондонском Ноттинг-Хилле в 1958 году. Япония до сих пор весьма осторожно пускает иммигрантов. Соединенные Штаты Америки, отвергнув австралийскую преданность британской идентичности, в конце концов приняли огромное количество иммигрантов из континентальной Европы, Мексики и Восточной Азии, но для этого пришлось преодолеть сильное сопротивление.

* * *

Пока положение дел не начало меняться после Второй мировой войны, австралийское ощущение идентичности фокусировалось на осознании себя подданными британской короны. Это наиболее наглядно проявилось в том энтузиазме, с которым австралийские войска сражались рядом с британскими в войнах, которые не имели существенного значения для сугубо австралийских интересов. Первый такой случай пришелся на 1885 год, когда колония Новый Южный Уэльс (задолго до образования федерации) отправила солдат для подавления антибританского восстания в Судане, отдаленной части мира, не имевшей для Австралии совершенно никакого значения. Другой шанс выпал в ходе англо-бурской войны 1899 года между Великобританией и потомками голландских колонистов в Южной Африке (опять-таки, для самой Австралии эта война была бессмысленной). Австралийцы отличились на этой войне, удостоились пяти крестов Виктории (высочайшей британской награды за храбрость на поле боя) и заслужили славу лояльных британских подданных – ценой всего 300 жизней, потерянных в сражениях.

Когда в августе 1914 года Великобритания объявила войну Германии и вступила в Первую мировую войну, это было сделано без консультаций с Австралией или Канадой. Британский генерал-губернатор Австралии просто сообщил об объявлении войны избранному австралийскому премьер-министру. Австралийцы без колебаний поддержали британские военные усилия, причем гораздо существеннее, чем в ходе бурской войны или операции в Судане. Австралийский журналист писал: «Мы должны защитить нашу [!] страну. Мы должны уберечь святое от посягательств бронированного кулака [то есть от Германии], должны спасти священное наследие». Эта война, к слову, уже опосредованно затрагивала австралийские интересы: она обеспечила предлог для оккупации немецких колоний на северо-востоке Новой Гвинеи и архипелаге Бисмарка. Но основной вклад Австралии в Первую мировую войну внесли многочисленные добровольцы – речь о 400 000 солдат, более половины всех австралийских мужчин, годных к военной службе, при населении страны в 5 миллионов человек! Они отправились защищать британские интересы за полмира от родины, во Франции и на Ближнем Востоке. Более 300 000 человек уплыли за море, две трети получили ранения или погибли. Едва ли не в каждом австралийском городке на центральной площади стоит кенотаф, на стенах которого перечислены имена местных, погибших на той войне.

Наиболее известный эпизод с участием австралийских войск – нападение войск АНЗАК (армия Австралии и Новой Зеландии) на турецкие позиции на полуострове Галлиполи (см. источник 7.5). Войска АНЗАК высадились на полуострове 25 апреля 1915 года, понесли большие потери из-за некомпетентности британского генерала, командовавшего операцией, и были отозваны в 1916 году, когда британцы наконец сочли, что операция провалилась. До сих пор день АНЗАК (25 апреля), годовщина высадки на Галлиполи, является наиболее важным и самым эмоциональным национальным праздником в Австралии.

Неавстралийцам трудно понять, почему дню АНЗАК придается такое значение как национальному празднику. С какой стати праздновать гибель своей молодежи, преданных некомпетентными британцами, за полмира от родины, на полуострове, который конкурирует с Суданом в отсутствии какого бы то ни было жизненного интереса со стороны Австралии? Но я научился держать язык за зубами и не задавать таких рациональных вопросов, когда мои австралийские друзья по сей день проливают слезы, вспоминая высадку на Галлиполи столетие назад. Объясняется все просто: ничто не иллюстрирует лучше готовность австралийцев умирать за британскую метрополию, чем гибель австралийской молодежи на Галлиполи. Эта трагедия стала восприниматься как рождение нации, как отражение широко распространенного убеждения в том, что рождение любой нации требует жертв и кровопролития. Галлиполи символизирует национальную гордость австралийцев, сражавшихся за свою британскую «прародину» уже именно как австралийцы, а не как жители колоний Виктория, Тасмания или Южная Австралия; еще восхищает та эмоциональная преданность, с какой австралийцы публично признали себя лояльными британскими подданными.

Эта самоидентификация вновь стала явной в 1923 году, когда конференция стран-членов Британской империи приняла решение, что британские доминионы впредь могут назначать собственных послов и дипломатических представителей в зарубежных странах, а не доверять отстаивание своих интересов послам Великобритании. Канада, Южная Африка и Ирландия оперативно назначили своих представителей, но Австралия этого не сделала, поскольку, мол, в стране нет общественного стремления к обретению национальной независимости от Великобритании.

Однако отношения Австралии с Великобританией вовсе не походили на отношения послушного ребенка, жаждущего одобрения, и строгой, но справедливой матери. Они также содержали элемент, что называется, «любви – ненависти». В качестве примера можно привести моего друга, который работал на австралийской бойне овец: часть продукции предназначалась для внутреннего потребления в Австралии, а остальное экспортировалось в замороженном виде в Великобританию. В ящики с овечьей печенью, которые увозили в Великобританию, мой друг и его товарищи порой подкидывали желчные пузыри, поистине омерзительные на вкус. Более серьезным примером «любви – ненависти» между Австралией и Великобританией могут послужить высказывания австралийских премьер-министров после Второй мировой войны (их я процитирую позже).

* * *

Значимость Второй мировой войны для Австралии была совсем другой по сравнению с Первой, поскольку сама Австралия подверглась нападению и поскольку ожесточенные бои шли на островах возле Австралии, а не за полмира от нее. Капитуляция крупной британской военно-морской базы в Сингапуре японцам часто рассматривается как поворотный момент в эволюции австралийского самосознания.

На протяжении двух десятилетий после Первой мировой войны Япония наращивала свои армию и флот, начала необъявленную войну против Китая и стала представлять потенциальную опасность для Австралии. Защищая свой доминион, Великобритания всячески укрепляла базу в Сингапуре, на оконечности Малайского полуострова, пускай эту базу отделяло от Австралии 4000 миль. Австралия рассчитывала на этот отдаленный форпост, а также корабли еще более отдаленного британского флота, сосредоточенные в основном в Атлантике и Средиземноморье. Но нельзя винить исключительно Великобританию в провале, назовем ее так, сингапурской стратегии, ибо сама Австралия пренебрегала мерами для обеспечения собственной безопасности. В стране отменили призыв на воинскую службу в 1930 году, она располагала скромной авиацией и малочисленным военным флотом. В составе последнего не было ни авианосцев, ни линкоров, ни кораблей мощнее легких крейсеров, вследствие чего флот совершенно не годился для отстаивания интересов Австралии и ее международных торговых путей, которым угрожала Япония. В то же время сама Великобритания столкнулась с непосредственной угрозой со стороны Германии и была вынуждена отложить военные приготовления против Японии.

Как и в начале Первой мировой войны, когда Великобритания объявила войну Германии, 3 сентября 1939 года премьер-министр Австралии заявил, даже не сочтя нужным посоветоваться с парламентом: «Великобритания вступила в войну, значит, Австралия тоже воюет [с Германией]». Как и в Первой мировой войне, Австралия изначально не имела прямого интереса к европейскому театру военных действий за полмира от себя, наблюдала со стороны, как Германия сражается с Польшей, Великобританией, Францией и другими странами Западной Европы. Но, опять-таки, как и в ходе Первой мировой войны Австралия направила силы на европейский театр военных действий, в основном в Северную Африку и на Крит. С возрастанием риска японского нападения правительство Австралии попросило вернуть эти войска для защиты континента. Британский премьер-министр Уинстон Черчилль пытался успокоить австралийцев, пообещал, что Великобритания и ее флот с опорой на Сингапур защитят Австралию от японского вторжения и разгромят любой японский флот в австралийских водах. Как показали последующие события, эти обещания были необоснованными.

Япония напала на США, Великобританию, Австралию и Голландскую Ост-Индию. Все началось 7 декабря 1941 года. 10 декабря, всего на третий день после объявления войны, японские бомбардировщики затопили оба крупных британских военных корабля на Дальнем Востоке, призванных защищать Австралию, – линкор «Принц Уэльский» (см. источник 7.6) и крейсер «Рипалс». 15 февраля 1942 года британский командир гарнизона в Сингапуре сдался японской армии, 100 000 британских и имперских солдат и офицеров очутились в лагерях для военнопленных; это было наиболее серьезное военное поражение, понесенное Великобританией за всю ее историю (см. источник 7.7). К сожалению, среди сдавшихся имелось и 2000 австралийских солдат, прибывших в Сингапур всего тремя неделями ранее, 24 января, дабы принять участие в безнадежной, как выяснилось, затее по обороне базы. В отсутствие британских кораблей для защиты Австралии те же японские самолеты, которые разбомбили американскую военно-морскую базу Перл-Харбор, нанесли удар по австралийскому городу Дарвин 19 февраля 1942 года (см. источник 7.8). Это был первый из более 60 японских воздушных налетов на Австралию, а еще японская подводная лодка пыталась проникнуть в гавань Сиднея.

Для австралийцев падение Сингапура стало не просто шоком и вселившей в сердца страх военной неудачей; капитуляцию расценили как предательство Австралии британской метрополией. Когда японцы разворачивали свое наступление на Сингапур, премьер-министр Австралии Джон Кертин телеграфировал Черчиллю, что будет «непростительным предательством», если Великобритания эвакуирует Сингапур вопреки всем заверениям о несокрушимости обороны базы. Но Сингапур пал, поскольку в военном отношении британские силы слишком сильно растянулись между европейским театром военных действий и Дальним Востоком, а также потому, что японские войска тактически превосходили имевших численное преобладание британцев.

Австралия виновата в том, что пренебрегала собственной безопасностью. Тем не менее, уязвленная австралийская гордость возлагала вину на Великобританию на протяжении многих лет. Еще в 1992 году, через 50 лет после капитуляции Сингапура, премьер-министр Австралии Пол Китинг яростно осуждал Великобританию и выразил свое негодование в выступлении перед австралийским парламентом: «В школе… меня учили самоуважению и важности осознавать себя австралийцем… Не так-то просто испытывать подобные чувства по отношению к стране, которая решила не защищать Малайский полуостров, не стала оборонять Сингапур и не вернула нам наших парней дабы мы увереннее сражались против японцев. Это страна, которую вы [члены австралийского парламента, принадлежащие к двум консервативным партиям] поддерживали… даже когда она от вас отвернулась».

Уроки Второй мировой войны для Австралии были двоякими. Прежде всего и важнее всего, стало понятно, что Великобритания бессильна защитить Австралию. Теперь свобода Австралии зависела от масштабного развертывания американских войск, кораблей и самолетов под командованием американского генерала Макартура, штаб-квартира которого разместилась в Австралии. Макартур руководил операциями, в том числе с участием австралийских войск, в основном самостоятельно, не было и речи о равноправном партнерстве между США и Австралией. Существовала обеспокоенность по поводу возможности высадки японского десанта в Австралии, но эти страхи оказались беспочвенными. Впрочем, все понимали, что, случись нечто в этом роде, защищать Австралию стали бы американцы, а не британцы. Война против Японии шла медленно и растянулась почти на четыре года; австралийские войска сражались с японскими на Новой Гвинее, Новой Британии[80], на Соломоновых островах и на Борнео. Эти австралийские войска сыграли жизненно важную роль в провале японского наступления 1942 года по так называемом «тракте на Кокоду»[81] и планов по захвату колониальной столицы австралийской Новой Гвинеи Порт-Морсби. Впоследствии Макартур все чаще отправлял австралийцев на второстепенные операции вдали от линии фронта. Поэтому, хотя Австралия подверглась прямой агрессии в ходе Второй мировой войны, в отличие от Первой, количество австралийских жертв во Второй мировой войне, как ни парадоксально, составило менее половины жертв Первой мировой.

Кроме того, Вторая мировая война заставила Австралию осознать, что, пока австралийские силы воевали в обеих мировых войнах на далеком европейском театре военных действий, сама страна оказалась под серьезной угрозой, исходящей из Азии. Австралия вполне оправданно стала рассматривать Японию как своего главного врага. Около 22 000 австралийских солдат и офицеров были захвачены японцами в годы войны, они содержались в невероятно жестоких условиях японских лагерей для военнопленных, 36 % пленных австралийцев умерли (это гораздо больше 1 % британских и американских солдат, погибших в немецких лагерях для военнопленных, и немецких солдат в американских и британских лагерях для военнопленных). Особенно шокирующими для австралийцев оказались «Сандаканские марши смерти»[82], когда 2700 австралийским и британским пленным из тюрьмы города Сандакан на острове Борнео пришлось пешком пройти по всему острову, страдая от голода и терпя побои; большинство немногочисленных выживших позднее казнили, то есть погибли почти все эти заключенные.

* * *

Окончание Второй мировой войны ознаменовалось постепенным ослаблением уз Австралии и Великобритании и сдвигом в самоидентификации австралийцев: они перестали воспринимать себя «лояльными британцами в Австралии», что привело к демонтажу политики «Белой Австралии». Даже для историков, которые не питают особого научного интереса к самой Австралии, эти изменения выглядят образцом национального ответа на вопрос: «Кто мы?» Такие изменения, конечно, происходят у народов, состоящих из множества групп с различными интересами, не так быстро, как у индивидов. В Австралии изменения растянулись на многие десятилетия – и отчасти продолжаются по сей день.

Вторая мировая война оказала непосредственное влияние на иммиграционную политику страны. Уже в 1943 году премьер-министр Австралии пришел к выводу, что крошечное население (менее 8 миллионов человек в 1945 г.) не способно обезопасить огромный континент от угроз со стороны Японии (численность населения которой составляла более 100 миллионов человек), Индонезии, расположенной всего в 200 милях и обладающей населением около 200 миллионов человек, и Китая (с населением под 1 миллиард человек). По сравнению с высокой плотностью населения в Японии, на Яве и в Китае Австралия выглядела пустующей и казалась весьма привлекательным объектом для вторжения – так думал австралийский премьер-министр (впрочем, сами представители азиатских народов мыслили иначе). Другим аргументом в пользу расширения иммиграционных квот было ошибочное убеждение, будто многочисленное население жизненно необходимо любой стране, намеренной развивать крепкую экономику первого мира.

В реальности эти соображения не подкреплялись фактами. Имеются вполне убедительные «естественные» причины, что в Австралии более низкая плотность населения, чем в Японии или на Яве. Климат на островах влажнее, почва плодороднее, а большая часть их территории подходит для высокопродуктивного земледелия. Зато большая часть Австралии покрыта пустынями, лишь малые участки продуктивны с точки зрения сельского хозяйства. Что касается необходимости многочисленного населения для развития крепкой экономики первого мира, экономические успехи Дании, Финляндии, Израиля и Сингапура (население каждой страны в четверть австралийского) доказывают, что качество в экономической сфере деятельности важнее количества. Вообще-то Австралии в идеале следовало бы, наоборот, сокращать свое население, поскольку это снизило бы влияние человека на хрупкий австралийский ландшафт и улучшило бы пропорцию природных ресурсов и количества людей.

Но австралийские премьер-министры 1940-х годов не были ни экологами, ни экономистами, а потому послевоенная Австралия развернула чрезвычайную программу поощрения иммиграции. К сожалению, заявок от «предпочтительных» источников, таких, как Великобритания и Ирландия, поступало недостаточно для того, чтобы обеспечить иммиграционные потребности страны, а политика «Белой Австралии» ограничивала другие возможности привлечения иммигрантов. Американских военнослужащих, которые были размещены в Австралии, уговаривать остаться не спешили, потому что среди них было слишком много афроамериканцев. Вместо этого «следующей целью» иммиграции (после Великобритании и Ирландии) послевоенная Австралия выбрала Северную Европу. Третьим же вариантом стала Южная Европа, чем и объяснялось обилие итальянских и греческих ресторанов, отмеченное мною в 1964 году. Сторонники австралийской иммиграции сделали удивительное открытие: «При правильном отборе итальянцы становятся отличными гражданами» (!). В качестве первого шага в этом направлении австралийцы позволили остаться у себя всем желающим из числа итальянских и немецких военнопленных.

Министр Австралии по делам иммиграции с 1945 по 1949 год Артур Колуэлл был откровенным расистом. Он категорически отказывался разрешить австралийцам, настолько непатриотичным, что посмели жениться на японках, китаянках или индонезийках, привезти на континент своих жен и детей. Колуэлл писал: «Ни японки, ни полукровки никогда не будут приняты в Австралии; им тут не место, мы не желаем их видеть… Осквернение Австралии невозможно». В качестве дополнительного источника иммиграции, помимо Великобритании, министр одобрительно отзывался о трех прибалтийских республиках (Эстония, Латвия и Литва), ведь когда СССР их аннексировал, тысячи хорошо образованных белых людей с цветом глаз и волос, напоминающим британский, устремились за рубеж. В 1947 году Колуэлл совершил поездку по лагерям беженцев в послевоенной Европе и обнаружил, что там «содержится великолепный человеческий материал»; он положительно охарактеризовал страны Балтии: «Многие из их уроженцев рыжеволосы и голубоглазы, а также встречаются натуральные платиновые блондинки и блондины». Вследствие такого избирательного поощрения иммиграции с 1945 по 1950 год Австралия приняла около 700 000 иммигрантов (почти 10 % от своего населения 1945 года); половину составляли британцы, что не могло не радовать, а другую половину – представители прочих европейских стран. В 1949 году, кстати, государство даже пошло на уступки и пустило в страну жен-японок.

Крах политики «Белой Австралии», обернувшийся азиатской иммиграцией и обилием азиатских ресторанов в Брисбене в 2008 году, стал результатом пяти факторов: это безопасность в военном отношении, политические события в Азии, развитие австралийской торговли, иммиграционное давление и британская политика. Что касается военного фактора, Вторая мировая война ясно показала, что Великобритания больше не является значимой военной силой в Тихоокеанском регионе; вместо того Австралия стала полагаться на США. Эту «смену вектора» отразило заключение в 1951 году Тихоокеанского пакта безопасности (АНЗЮС) между США, Австралией и Новой Зеландией – без Великобритании. Корейская война, рост коммунистической угрозы в Малайзии и Вьетнаме, а также индонезийские военные притязания на Голландскую Новую Гвинею, малазийский Борнео и португальский Тимор дали понять Австралии, что вызовы стабильности и безопасности бросаются совсем рядом с ее берегами. Суэцкий кризис 1956 года, когда Великобритания не смогла свергнуть президента Египта Насера и была вынужден отступить под экономическим давлением США, обнажил военную и экономическую слабость британцев. К шоку австралийцев, в 1967 году Великобритания объявила о намерении отозвать все свои вооруженные силы к востоку от Суэцкого канала. Тем самым она официально отказывалась от привычной роли гаранта безопасности Австралии.

Что касается азиатских политических событий, бывшие колони, протектораты и мандаты Азии становились независимыми странами; в этом ряду перечислим Индонезию, Восточный Тимор, Папуа – Новую Гвинею, Филиппины, Малайзию, Вьетнам, Лаос, Камбоджу и Таиланд. Эти страны находились недалеко от Австралии: до Папуа – Новой Гвинеи и вовсе, что называется, подать рукой, а до Индонезии и Восточного Тимора не более 200 миль. Эти новые страны выстраивали собственную внешнюю политику, уже без учета международного положения прежних колониальных «господ», а, кроме того, быстро развивались экономически.

Что касается торговли, Великобритания ранее являлась крупнейшим партнером Австралии, на ее долю приходилось 45 % австралийского импорта и 30 % экспорта даже в начале 1950-х годов. Быстрый рост торговли с Японией начался после отказа от расизма и преодоления враждебности периода Второй мировой войны: торговое соглашение с Японией подписали в 1957 году, а три года спустя был снят запрет на экспорт железной руды на Японские острова. К 1980-м годам ведущим торговым партнером Австралии сделалась именно Япония, за которой следовали США, а Великобритания осталась далеко позади. В 1982 году Япония получила 28 % австралийского экспорта, США – 11 %, а Великобритания – всего 4 %. Впрочем, налицо было очевидное противоречие: Австралия старательно убеждала Японию и другие азиатские страны, насколько важна для нее торговля с ними, а сама одновременно декларировала и подтверждала практикой свою неготовность допускать японцев и представителей прочих азиатских народов в Австралию.

Еще одним фактором, изменившим пробританскую политику «Белой Австралии», стало то обстоятельство, что изменился «качественный» состав иммигрантов. Все эти итальянцы, греки, эстонцы, латыши и литовцы, иммигрировавшие на континент после Второй мировой войны, были, несомненно, белыми, зато не были британцами. Они не разделяли традиционное представление австралийцев о себе как о лояльных подданных британской короны. Также они не разделяли сильных расистских предрассудков против азиатских народов, которые были распространены в Великобритании и в Австралии еще в 1950-х годах.

И последнее: не только Австралия отдалялась от Великобритании, но и Великобритания отступала от Австралии. Для англичан Австралия переставала быть интересной, а самооценка австралийцев все чаще воспринималась как устаревшая. Британское правительство осознало эти жестокие реалии раньше австралийского, однако осознание было чрезвычайно болезненным для обеих сторон. Изменения в Великобритании были на пике, когда я проживал в стране с 1958 по 1962 год. Австралийцы привыкли считать себя гражданами Великобритании в пределах Британской империи, исходя как из своего происхождения, так и статуса метрополии как основного торгового партнера и гаранта безопасности, – но все это осталось в прошлом. Что касается самих британцев, они традиционно соотносили свою идентичность с обладанием крупнейшей империей в мировой истории («империей, над которой никогда не заходит солнце»), а позднее с лидерством в Британском Содружестве наций. Империя и пришедшее ей на смену Содружество были ведущими торговыми партнерами Великобритании и основным источником военной силы: вспомните всех этих австралийцев, новозеландцев, индейцев и канадцев, павших, наряду с британцами, в двух мировых войнах. Но товарооборот метрополии со странами Содружества сокращался, торговля все больше ориентировалась на Европу (а Австралия медленно, но верно «изменяла» Великобритании в торговых делах, отдавая предпочтение Азии и США). Британские колонии в Африки и Азии обретали независимость, развивали собственные национальные идентичности и начинали проводить внешнюю политику в рамках Содружества – в частности, вопреки мнению британцев, выдавили Южную Африку из состава Содружества вследствие расистской политики апартеида. Австралия чувствовала себя вынужденной выбирать между Великобританией и Азией заодно с США, а Великобритании приходилось выбирать между Содружеством и Европой.

В 1955 году Великобритания решила выйти из переговоров между шестью европейскими странами (Франция, Германия, Италия, Бельгия, Нидерланды и Люксембург) по формированию Европейского экономического сообщества (ЕЭС, прародитель общего рынка). Опровергая британские ожидания, западноевропейцы учредили ЕЭС без Великобритания в 1957 го-ду. К 1961 году премьер-министр Великобритании Гарольд Макмиллан признал «смещение» британских приоритетов. Европа стала для британцев важнее Содружества наций – экономически и политически. Поэтому Великобритания подала заявку на вступление в ЕЭС. Эта заявка и ее последствия шокировали Австралию и сказались на отношениях с Великобританией еще фундаментальнее, чем падение Сингапура, пусть последнее было более, если угодно, драматическим и символическим событием (и по сей день вызывает гнев австралийцев).

Британская заявка неминуемо спровоцировала конфликт британских и австралийских интересов. Шесть западноевропейских государств ввели общие тарифные барьеры на импорт из стран, не входящих в ЕЭС, и Великобритании следовало подчиниться этому правилу. Указанные пошлины распространялись на австралийские продукты питания и металлопрокат, ранее активно поставлявшиеся на британский рынок. Австралийцев из поставщиков продовольствия в Великобританию теперь начали вытеснять французы, голландцы, итальянцы и датчане. Премьер-министр Макмиллан признал эту жестокую реальность – как и премьер-министр Австралии Роберт Мензис. Макмиллан пообещал Австралии и другим странам Содружества, что Великобритания будет настаивать на соблюдении интересов Содружества в ходе переговоров с ЕЭС. Но казалось маловероятным, что он сумеет выполнить свое обещание, и опасения подтвердились: ЕЭС отказалось делать сколько-нибудь значительные уступки Австралии.

Реакция австралийцев на британскую заявку в ЕЭС напоминала их реакцию на падение Сингапура. Заявку объявили безнравственным поступком, усмотрели в ней основание для обвинений в моральной нечистоплотности, вспомнили «предательство Галлиполи» и прочие австралийские жертвы на благо метрополии, не забыли упомянуть и о британском культурном наследии, на котором зиждилась традиционная национальная идентичность Австралии. Шок был не только символическим, но вполне материальным. Правда, худшие символические потрясения ожидали впереди. Закон об иммиграции Британского Содружества наций (1962) был фактически призван остановить неконтролируемую иммиграцию из Вест-Индия и Пакистана, но законодателям удалось избежать обвинений в расизме, отменив автоматическое право всех граждан Содружества (включая австралийцев) въезжать и селиться в Великобритании. Британский иммиграционный закон 1968 года лишил права свободного въезда в страну всех иностранцев (а австралийцы теперь тоже причислялись к иностранцам), не имеющих британского гражданина среди дедушек и бабушек; тем самым исключалось значительное число австралийцев. В 1972 году Великобритания официально признала австралийцев иностранцами. Какое оскорбление!

Если коротко, вовсе не австралийские сыновья и дочери британской метрополии объявили о своей независимости. Нет, это далекая родина провозгласила независимость, разорвала связи с Содружеством наций и отреклась от своих детей.

Британско-европейские переговоры шли мучительно медленно, то останавливались, то возобновлялись. Президент Франции де Голль наложил вето на первую британскую заявку 1963 года, как и на вторую, в 1967 году. После отставки де Голля и его кончины третья британская заявка (1971) была одобрена ЕЭС – и британскими гражданами на общенациональном референдуме. К тому времени на бывшую метрополию приходилось всего 8 % австралийского экспорта. Австралийские политики вынужденно пришли к выводу, что присоединение к Европе соответствует жизненно важным интересам Великобритании, что Австралия не может и не должна препятствовать реализации этих интересов и что предыдущие тесные отношения с Великобританией превратились в миф.

* * *

С австралийской точки зрения может показаться, что австралийская идентичность изменилась внезапно и полностью в 1972 году, когда Лейбористская партия при премьер-министре Гофе Уитламе пришла к власти впервые за 23 года. В свои первые 19 дней на посту, даже не успев собрать новый кабинет министров, Уитлам и его заместитель приступили к выполнению чрезвычайной программы выборочных изменений в Австралии; в современном мире найдется мало параллелей этой программе по скорости и интенсивности. Изменения, предложенные за эти 19 дней, включали в себя: отказ от вербовки на военную службу (общенациональный призыв); вывод всех австралийских войск из Вьетнама; признание Китайской Народной Республики; провозглашение независимости Папуа – Новой Гвинеи, которой Австралия управляла более полувека по мандату сначала Лиги Наций, а затем Организации Объединенных Наций; запрет принимать расово «чистокровные» зарубежные спортивные команды (в первую очередь направленный против белых южноафриканских команд); отмена номинирования австралийцев на британские награды и почести (рыцарство, OBE, KCMG[83] и т. д.) и введение новой системы австралийских наград; официальный отказ от политики «Белой Австралии». Когда состав кабинета министров был утвержден, последовали дополнительные шаги и меры: уменьшение возраста голосования до 18 лет; увеличение минимальной заработной платы; представительство Северной территории и Столичной территории в федеральном парламенте; учреждение законодательных советов на обеих территориях; введение обязательных к исполнению экологических ограничений на промышленное развитие; финансирование опеки аборигенов; равная заработная плата для мужчин и женщин; развод без доказательства вины; комплексное медицинское страхование; радикальные изменения в образовании, включая отмену платы за обучение в университетах, увеличение финансовой помощи школам и передачу от штатов в полномочия Австралийского содружества ответственности за финансирование высшего образования.

Уитлам правильно описывал свои реформы как «признание случившегося», а не как революцию, возникшую из ничего. На самом деле британская идентичность Австралии утрачивалась уже давно. Падение Сингапура в 1942 году стало первым шоком, Тихоокеанский пакт АНЗЮС 1951 года – ранним свидетельством трансформации, а коммунистическая угроза в Восточной Европе и во Вьетнаме – предупреждающими знаками. Но Австралия продолжала оглядываться на Великобританию и оставалась с последней много лет после падения Сингапура. Австралийские войска сражались вместе с британскими в Малайе против коммунистических повстанцев в конце 1940-х годов и на малазийском Борнео против индонезийских агрессоров в начале 1960-х годов. Австралия позволила Великобритании испытать атомную бомбу в своей пустыне в конце 1950-х годов, дабы метрополия сумела сохранить военное могущество и не была вынуждена полагаться на США, Австралия в числе немногих стран поддержала широко осужденное нападение Великобритании на Египет в 1956 году (Суэцкий кризис). В 1954 году первый визит в Австралию правящего британского монарха, королевы Елизаветы, вызвал резкий всплеск пробританских настроений: более 75 % всех австралийцев высыпало на улицы, чтобы приветствовать королеву (см. источник 7.9). Но когда Елизавета снова посетила Австралию в 1963 году, через два года после первой британской заявки в ЕЭС, австралийцы выказали уже гораздо меньше интереса к ней самой и к Великобритании в целом.

Отказ от государственной политики «Белой Австралии» тоже происходил постепенно, еще до официального объявления об этом. Первым шагом стало разрешение привозить в страну жен-японок (1949). По «плану Коломбо»[84], нацеленному на развитие Азии, Австралия приняла 10 000 азиатских студентов в 1950-х годах. Отвратительный диктант для потенциальных иммигрантов отменили в 1958 году. В том же году закон позволил иммигрировать «достойным и высококвалифицированным представителям азиатских народов». Потому, когда Уитлам заявил в 1972 году об отказе от политики «Белой Австралии» и осудил любые официальные формы расовой дискриминации, его действия вызвали меньше протестов, чем можно было бы ожидать (с учетом того, что эта политика проводилась более столетия). С 1978 по 1982 год Австралия приняла больше индокитайских беженцев (в процентах к численности населения), чем любая другая страна мира. К концу 1980-х годов почти половина австралийцев родилась за границей или имела минимум одного рожденного за границей родителя. К 1991 году люди азиатского происхождения составляли более 50 % иммигрантов в Австралию. К 2010 году по проценту граждан, родившихся за границей (более 25 %), австралийцы занимали второе место в мире, уступая только Израилю. Влияние азиатских иммигрантов оказалось совершенно непропорциональным их количеству: азиатские школьники заняли более 70 % мест в лучших школах Сиднея, азиатские студенты были в большинстве среди тех, кого я видел, проходя по кампусу Университета Квинсленда в 2008 году, и выходцы из Азии наряду с прочими неевропейцами в настоящее время составляют более половины австралийских студентов-медиков.

Другие изменения в Австралии затронули политику и культуру. В 1986 году Австралия покончила с правом апелляции к британскому Тайному совету, отвергнув тем самым последнее напоминание о британском суверенитете и обретя наконец полную независимость. В 1999 году Высокий суд Австралии признал Великобританию «иностранной державой». В культурном отношении доминирование британской кухни в Австралии 1960-х годов – получавшее зримое воплощение в пирогах с мясом и эле – было ниспровергнуто разнообразием международной кухни, причем не только итальянскими, греческими и редкими китайскими ресторанами 1960-х годов. Отдельные австралийские вина ныне считаются среди лучших в мире. (Подсказка: особенно рекомендую De Bortoli’s Noble One, отличное, но доступное десертное вино; Penfolds Grange, великолепное и чуть менее доступное красное вино; Morris из рутергленского муската, вино, великолепное во всех отношениях). Сиднейский оперный театр (см. источник 7.10), открытый в 1973 году и ныне воспринимаемый как символ Австралии, а также как одно из величайших достижений современной архитектуры, был построен по проекту датского архитектора Йорна Утзона.

Споры о том, кто мы, затрагивали не просто суть австралийской идентичности, но и, как кажется, все ее возможные символы и проявления. Должна ли валюта Австралии именоваться фунтом стерлингов, как в Великобритании, или иметь сугубо австралийское название, например, ру (roo, сокращение от «кенгуру»)? В итоге было решено отказаться от фунта в пользу «десятичной» валюты с американским (или, если угодно), международным названием «доллар». Следует ли сохранить в качестве национального гимна Австралии песню «Боже, храни королеву»? В 1984 году этот британский гимн окончательно заменили на песню «Вперед, прекрасная Австралия». Надо ли сохранять на государственном флаге Австралии британский Юнион Джек? (Решили оставить.) Должно ли героическое поражение австралийцев при защите британских интересов от турок на Галлиполи в 1915 году по-прежнему считаться главным общенациональным праздником страны – или вместо того следует отмечать не менее героическую победу над японцами в ходе защиты австралийских интересов на Новой Гвинее в 1942 году? (Сегодня все еще отмечается день АНЗАК в память о Галлиполи.) Наконец, должна ли Австралия, как и раньше, почитать королеву Великобритании или сделаться республикой? (Страна до сих пор признает королеву номинальным главой государства.)

* * *

Как Австралия вписывается в наши кризисные рамки и схему выборочных изменений?

Для Австралии больше, чем для любой другой страны, которая обсуждается в данной книге, важнейшим вопросом являются длительные споры о национальной идентичности и базовых ценностях (факторы № 6 и 11 в таблице 1.2). Если кратко – кто мы? Оставаться ли Австралии форпостом белых британцев? Пребывать рядом с Азией, но не замечать своих азиатских соседей? По-прежнему ли австралийцы являются лояльными подданными британской короны, которые полагаются и зависят от Великобритании, которые уповают на защиту Великобритании, которые не хотят иметь собственных послов за границей и которые, демонстрируя свою преданность британской метрополии, добровольно и массово гибли в отдаленных частях мира, стратегически важных для Великобритании, но не для Австралии? Или Австралия – независимая страна на периферии Азии, с собственными национальными интересами и самостоятельной внешней политикой, теснее связанная с Азией, чем с Европой, а ее британское культурное наследие со временем утрачивается? Эта дискуссия не начиналась всерьез до окончания Второй мировой войны и продолжается по сей день. При этом, даже когда Австралия отстаивала свою идентичность форпоста Британской империи, сама Великобритания обсуждала собственную идентичность величавого центра этой империи (в упадке) и изо всех сил пыталась принять новую идентичность неимперской державы, сильно вовлеченной в дела континентальной Европы.

Фактор честной самооценки (фактор № 7) характеризует Австралию со времен Второй мировой войны, когда австралийцы начали осознавать изменившуюся роль их страны в современном мире. Они неохотно признали, что Великобритания, бывший основной торговый партнер, теперь стала просто одним из партнеров, зато бывший злейший враг, Япония, сделался важнейшим торговым партнером. Также было официально признано, что стремление выступать форпостом белых британцев на периферии Азии больше не выступает жизнеспособной стратегией для Австралии.

Стимул к переменам в Австралии был частично внешним, частично внутренним. Отчасти этим стимулом оказались уменьшение могущества Великобритании, крах британской заморской империи и нарастание могущества Японии, Китая и прочих азиатских стран. Отчасти же население Австралии благодаря иммиграции становилось все менее британскими и все более азиатским (а среди европейских иммигрантов британцы уступили пальму первенства); такое изменение состава населения потребовало новой политики.

Австралия наглядно иллюстрирует осуществление выборочных изменений и «возведение забора» (фактор № 3). Среди основных изменений отмечу прежде всего самовосприятие австралийцев, проведение самостоятельной внешней политики (вместо привычного отказа от независимости в этом отношении в пользу политики Великобритании), все более многонациональные население и культуру (преимущественно в городах, а не в сельской местности), политическую и экономическую ориентацию на Азию и США. В то же время другие базовые ценности остались без изменений. Австралия по-прежнему является парламентской демократией и сохраняет важные символические связи с Великобританией (например, английский монарх до сих пор признается номинальным главой государства, портрет королевы еще печатают на австралийских пятидолларовых банкнотах и чеканят на монетах, а австралийский флаг включает в себя флаг британский). Австралия по-прежнему ратует за эгалитарность и поощряет сильный индивидуализм. Австралийское общество по-прежнему обладает, так сказать, выраженными локальными признаками, в частности, увлечено спортом – в особенности, австралийским, будь то австралийский футбол (изобретен в Австралии, больше в него нигде не играют[85]) или плавание, а также британские крикет и регби. Лидеры Австралии охотно занимаются спортом, даже опасными его видами: так, действующий на ту пору премьер-министр Гарольд Холт в 1967 году утонул в океане, не справившись с сильным течением.

В подавляющем большинстве стран, которые реализуют много выборочных изменений, эти изменения производятся на протяжении многих лет. Но в случае Австралии перед нами редкий пример осуществления множества перемен одновременно: речь о 19-дневном «вихре», устроенном премьер-министром Гофом Уитламом с 1 по 19 декабря 1972 года.

Вопрос о свободе от ограничений (фактор № 12) весьма важен для Австралии, и эта свобода (или ее отсутствие) менялись с течением времени. До Второй мировой войны океаны защищали Австралию от любой потенциальной угрозы точно так же, как они защищали материковые США после обретения независимости и до террористической атаки на башни Всемирного торгового центра 11 сентября 2001 года. После бомбардировки японцами Дарвина 19 февраля 1942 года австралийцы поняли, что их страна больше не свободна от внешних ограничений.

Тем не менее, даже до 1942 года Австралия, где доминировали европейцы, зависела от помощи и поддержки союзников (фактор № 4): сначала от Великобритании, которая после прибытия Первого флота представляла колонистам еду и защиту, а со времен Второй мировой войны от Соединенных Штатов Америки. Хотя Австралия никогда не подвергалась риску прямого нападения до налета на Дарвин, австралийцев всерьез беспокоила французская, немецкая, американская и японская военная и колониальная экспансия на острова Тихого океана со второй половины XIX столетия. Для защиты от этой угрозы Австралия полагалась на британский флот, причем настолько, что не брала на себя ответственность (фактор № 2) за собственную безопасность в 1930-х годах и позволила своим вооруженным силам, скажем так, атрофироваться.

Изменения в Австралии за последние 70 лет не стали ответом на внезапный кризис, они олицетворяли постепенный процесс, который развивался в течение длительного времени и ускорился после Второй мировой войны, когда британская идентичность Австралии переродилась из реальности в миф. Хотя сами австралийцы не говорят о «кризисе», мне кажется полезным трактовать ситуацию в Австралии именно как медленно разворачивающийся кризис, поскольку здешние выборочные изменения схожи с выборочными изменениями в других странах, охваченных внезапными кризисами. В этом отношении недавние изменения в Австралии напоминают изменения тех же десятилетий в Германии (глава 6), где все тоже происходило постепенно. Конечно, некоторые моменты нарушали этот неспешный ход событий – в особенности гибель «Принца Уэльского» и «Рипалса», капитуляция Сингапура и воздушный налет на Дарвин (в течение 71 дня). Но кризис и перемены в Австралии несопоставимы с тем «преобразующим» шоком, которым сопровождались прибытие военных кораблей коммодора Перри к берегам Японии 8 июля 1853 года, советское вторжение 30 ноября 1939 года в Финляндию, переворот Пиночета и смерть Альенде 11 сентября 1973 года в Чили и неудавшийся государственный переворот 1 октября 1965 года заодно с последующим геноцидом в Индонезии.

Переоценка Австралией ее базовых ценностей и процесс выборочных изменений, безусловно, далеки от завершения. В 1999 году Австралия провела референдум по поводу того, следует ли и дальше признавать королеву Великобритании главой государства, или пора официально учредить республику. За сохранение статус-кво высказались 55 % австралийцев, но десятилетия назад провести подобный референдум было бы совершенно немыслимо, не говоря уже о том, чтобы вообразить 45 % голосов в пользу республики. Процент австралийцев, которые родились в Великобритании, быстро сокращается. Похоже, рано или поздно предстоит организовать новый референдум по вопросу о республиканском правлении, причем шансы на позитивный результат увеличиваются. Думаю, за одно-два десятилетия люди азиатского происхождения, вполне вероятно, составят более 15 % населения Австралии и ее законодателей и более 50 % студентов ведущих австралийских университетов. Когда-нибудь Австралия выберет азиатского премьер-министра. (Сейчас, когда я пишу эти строки, вьетнамский иммигрант уже стал губернатором штата Южная Австралия[86].) По мере того, как эти изменения разворачиваются, разве не начнет казаться неуместным для Австралии признание королевы Великобритании главой государства, сохранение ее портрета на банкнотах и присутствие британского флага на флаге австралийском?

Часть третья. Нации и мир: кризисы продолжаются

Глава 8. Что ждет Японию?

Япония сегодня. – Экономика. – Преимущества. – Государственный долг. – Положение женщин. – Дети. – Пожилые и старение населения. – Иммиграция. – Китай и Корея. – Управление природными ресурсами. – Кризисные рамки

Что ж, мы обсудили прошлые кризисы в шести странах. Для наших первых четырех государств кризисы случались внезапно, в промежутке от 166 лет назад (Япония эпохи Мэйдзи) и 46 лет назад (Чили). Следующие две страны кризисы настигали более постепенно, но пика достигали около полувека назад. Никто, разумеется, не станет утверждать, что любой из этих кризисов был преодолен полностью (или завел в безвыходный тупик), однако в каждом случае с тех пор прошло достаточно времени, чтобы мы могли обоснованно, осознанно и с пользой обсудить результаты.

В оставшихся четырех главах данной книги мы рассмотрим кризисы, происходящие сейчас, на наших глазах, пусть только будущее покажет, действительно ли они являются подлинными кризисами, ведь их исход остается чрезвычайно неопределенным. Эти главы посвящены современной Японии, современным США и современному миру.

В предыдущей части мы начали обсуждение минувших кризисов с Японии эпохи Мэйдзи, поэтому кажется логичным начать разговор о текущих и перспективных кризисах именно с Японии. (В этой главе я коснусь лишь тех проблем, которые свойственны сугубо Японии, но Япония, конечно, также подвержена влиянию мировых вызовов, о которых речь пойдет в главе 11.) Мои японские друзья и родственники, как и японцы в целом, признают существование ряда общенациональных проблем. Имеются также дополнительные проблемы, которые беспокоят меня применительно к Японии, но которые сами японцы склонны не замечать или от которых они отмахиваются. Но слишком часто дискуссии о Японии впадают в крайности: либо японцев обвиняют, как говорится, во всех смертных грехах, либо ударяются в противоположность и некритически ими восхищаются. Поэтому давайте предварим наше обсуждение проблем современной Японии описанием ее сильных сторон. Мы увидим, что для Японии, как для других стран, отдельные преимущества неразрывно связаны с отдельными проблемами. Сильными сторонами, о которых мы поговорим далее, являются, на мой взгляд, экономика Японии, ее человеческий капитал, культура и окружающая среда.

* * *

Нынешняя Япония обладает третьей по величине экономикой в мире, лишь недавно ее обогнал Китай. На Японию приходится около 8 % мирового экономического производства, почти половина производства крупнейшей в мире экономики (США), и она более чем вдвое опережает по этому показателю Великобританию, образец экономической продуктивности. В целом, национальное экономическое производство можно выразить произведением двух параметров: количество населения страны умножается на среднюю производительность одного человека. Национальное производство Японии столь высоко потому, что в стране многочисленное население (второе по численности после Соединенных Штатов Америки среди богатых демократий) и что наблюдается высокая усредненная индивидуальная производительность.

Большой внутренний долг Японии вызывает изрядную озабоченность (подробнее об этом далее), однако Япония является ведущим мировым государством-кредитором. Это вторая в мире страна по валютным резервам и она конкурирует с Китаем за право считаться крупнейшим держателем долга США.

Одним из важных факторов силы экономики Японии выступают стабильно высокие расходы на исследования и разработки (сокращенно НИОКР) для стимулирования инноваций. Япония – третья по абсолютному объему ежегодных инвестиций в НИОКР, она отстает только от Китая и США с их гораздо большим населением. В относительном выражении японская доля валового внутреннего продукта (сокращенно ВВП), выделяемого на НИОКР, составляет 3,5 %, почти вдвое больше американской (всего 1,8 %) и до сих пор значительно выше, чем в двух других странах, известных инвестициям в НИОКР, – Германии (2,9 %) и Китая (2,0 %).

Каждый год Всемирный экономический форум публикует рейтинг государств под названием «Общий индекс конкурентоспособности»; в этом рейтинге учитываются десятки показателей, влияющих на экономическую производительность стран. Япония на протяжении многих лет неизменно занимает место в первой десятке мировых лидеров; Япония, Сингапур и Гонконг – вот единственные три страны за пределами Западной Европы и США, входящие в этот топ-10. Причины высокого места Японии вполне очевидны для стороннего наблюдателя: это отличная инфраструктура и транспортная сеть, в том числе лучшие в мире железные дороги, а также здоровая, хорошо образованная рабочая сила, весьма сведущая в математике и естественных науках (подробнее об этом см. следующий раздел). Другие причины из длинного их перечня менее очевидны, но понятны и знакомы иностранцам, ведущим дела с японцами. Перечислю их, не пытаясь ранжировать по значимости: управляемая инфляция; кооперация работников и работодателей; высококонкурентный местный рынок; высококачественные исследовательские институты с обилием ученых и инженеров; широкий внутренний рынок; низкий уровень безработицы; больше патентов, подаваемых в год на душу населения, чем в любой другой стране; защита прав собственности и интеллектуальной собственности; быстрое внедрение технологий; придирчивые потребители и бизнесмены; хорошо обученный персонал. Обещаю не требовать, чтобы вы, читатель, заучили этот список наизусть, но вывод, по-моему, напрашивается сам собой: налицо избыток причин, по которым японские предприятия конкурентоспособны на мировых рынках.

Наконец давайте не будем забывать ту особенность японской экономики, которая приносит огромные финансовые выгоды сегодня, но которая способна породить проблемы в будущем. Только две страны опережают Японию экономически – США и Китай, но они тратят существенную часть государственного бюджета на военные расходы. Япония экономит на этих расходах благодаря статьям принятой по настоянию США конституции 1947 года (сейчас ее одобряет большинство японцев), которая сократила японские вооруженные силы до минимума.

* * *

Другой набор сильных сторон Японии, помимо экономических, связан с ее человеческим капиталом, то есть с достоинствами населения. Это население составляет сегодня более 120 миллионов человек и отличается здоровьем и уровнем образованности. Продолжительность жизни в Японии самая высокая в мире – 80 лет для мужчин, 86 лет для женщин. Социально-экономическое неравенство, ограничивающее возможности значительной части американцев, в Японии существенно ниже: страна третья в мире по справедливому распределению доходов, после Дании и Швеции. Отчасти перед нами результат целенаправленной политики правительства: школьные классы в социально-экономически неблагополучных районах малочисленнее (что обеспечивает более тесные контакты учителей с учениками) нежели классы в более богатых районах, и это облегчает детям из бедных семей процесс врастания в общество. (А вот американская школьная система, скорее, тяготеет к фиксации социального неравенства за счет многочисленных классов в бедных районах.) Социальный статус в Японии зависит больше от образования, чем от наследственности и семейных уз; опять-таки, в США тенденция обратная. Если коротко, то вместо того, чтобы инвестировать диспропорционально в малую толику своих граждан, Япония инвестирует во всех граждан – во всяком случае, граждан мужского пола (о положении женщин поговорим отдельно далее).

Грамотность и достигнутый уровень образования в Японии близки к наивысшим мировым показателям. Зачисление японских детей в детский сад и среднюю школу почти повсеместно, хотя и не является обязательным. Студенческое тестирование в странах по всему миру показывает, что японские студенты уверенно занимают четвертое место по математике и функциональной научной грамотности, опережая все европейские страны и США. Япония уступает только Канаде по проценту взрослых – почти 50 %, – которые получают высшее образование после школы. Изнанка этих сильных сторон японского образования часто вызывает критику со стороны самих японцев: мол, студенты испытывают слишком сильное давление, фокусируются на результатах тестов и нередко не уделяют достаточного внимания самомотивации и навыкам самостоятельного мышления. Потому, когда японские студенты покидают колледжи и поступают в институты, их преданность учебе заметно снижается.

Хотя не существует простого способа измерить культурную силу, национальную идентичность и качество жизни, есть много косвенных признаков их проявления в Японии. Иностранные гости Япония быстро замечают, что японская столица Токио вполне способна посоперничать с Сингапуром за звание наиболее чистого города Азии и является одним из самых чистых в мире. Все потому, что японские дети сызмальства учатся поддерживать чистоту и убирать за собой; им внушают, что они должны оберегать Японию и передать ее по наследству новым поколениям. (Пояснительные тексты у японских археологических достопримечательностей порой гордо сообщают, что имеются доказательства соблюдения японцами чистоты едва ли не в доисторические времена.) Иностранцы также отмечают высокую безопасность и низкий уровень преступности в японских городах. Количество заключенных в тюрьмах Японии намного ниже, чем в США: около 80 000 человек против почти 2 500 000 заключенных соответственно. Беспорядки и грабежи в Японии случаются редко. Этническое напряжение по сравнению с США и Европой тоже невелико, в силу этнической однородности японцев и скудости этнических меньшинств. (Как будет показано ниже, это еще одно преимущество, чреватое недостатками.)

В завершение укажу, что безусловно сильной стороной Японии является забота об окружающей среде. Производительность сельского хозяйства в Японии высока из-за сочетания умеренного климата, отсутствия тропических сельскохозяйственных вредителей, обилия осадков в летний период и плодородных вулканических почв. Это способствует поддержанию одной из наиболее высоких средних плотностей населения в промышленном мире, рассчитанную с учетом малого (12 %) объема территории Японии, где сосредоточено фермерское население. (Большая часть территории Японии состоит из лесов и крутых гор, которые обеспечивают пропитание малого населения и редко позволяют вести сельское хозяйство.) Плодородные почвы питают японские реки и прибрежные воды, отчего в них много рыбы, моллюсков, съедобных водорослей и других морепродуктов. Япония занимает шестое место в мире по объему производства морепродуктов; ранее их добывали только в прибрежных водах Японских островов, а сегодня ловят по всему миру океанские рыболовецкие суда. В результате всех перечисленных преимуществ Япония выделялась даже в древнем мире – по крайней мере, за 10 000 лет до появления сельского хозяйства японские охотники и собиратели уже селились в деревнях и изготавливали керамику, а не жили кочевьями с крохотным личным скарбом. До демографического взрыва в последние полтора столетия Япония самостоятельно обеспечивала себя едой.

* * *

Давайте теперь обратимся от сильных сторон Японии к ее проблемам. Если спросить экономистов, какова самая серьезная проблема Японии, они, вероятно, скажут: «Огромный государственный долг». В настоящее время этот долг приблизительно в 2,5 раза превышает годовой ВВП Японии, то есть стоимость всей продукции страны в годовом исчислении. Это означает, что, даже если японцы объединят все свои доходы и усилия, чтобы погасить государственный долг, и не станут ничего производить для себя, понадобится минимум два с половиной года для погашения задолженности. Что еще хуже, этот долг непрерывно растет в течение многих лет. Для сравнения, американские консерваторы от финансов весьма обеспокоены государственным долгом США, но наш долг «всего лишь» равен ВВП. Греция и Испания – две европейские страны, печально известные своими экономическими проблемами, но соотношение государственного долга и ВВП в Японии в два раза выше, чем в Греции, и вчетверо больше, чем в Испании (на момент, когда я пишу эти строки). Государственный долг Японии сопоставим с долгом всей еврозоны, состоящей из 17 стран, причем общая численность населения этой зоны в три раза выше, чем в Японии.

Почему японское государство не рухнуло или не объявило давным-давно дефолт под этим будто бы невыносимым бременем? Во-первых, большую часть долга образуют обязательства не перед иностранцами кредиторами, а перед японскими гражданами, которые владеют облигациями, компаниями и пенсионными фондами (многие из них принадлежат государству), а также перед Банком Японии, и никто из упомянутых кредиторов не предъявляет жестких требований японскому правительству. По контрасту, большую часть долга Греции образуют заимствования у иностранных кредиторов, которые действуют жестко и вынуждают Грецию менять свою финансовую и налоговую политику. Несмотря на все долги правительства перед японцами, страна выступает кредитором других государств и ссуживает им средства под проценты. Во-вторых, правительство поддерживает процентную ставку в Японии на низком уровне (ниже 1 %), чтобы держать под контролем государственные платежи. В-третьих и последних, японцы, как и иностранные кредиторы, все еще доверяют способности правительства платить, а потому продолжают покупать государственные облигации. На самом деле вот главный способ, каким граждане и компании осуществляют накопление сбережений. Но никто не знает, насколько должен вырасти долг, прежде чем кредиторы Японии потеряют доверие к правительству и государство объявит дефолт.

Несмотря на низкие процентные ставки, размер долга и количество пожилых и пенсионеров в Японии означает, что проценты по долгам и расходы на здравоохранение и социальное обеспечение поглощают большую часть налоговых доходов правительства. Это ведет к сокращению государственных средств, которые в противном случае были бы инвестированы в образование, исследования и разработки, инфраструктуру и прочие локомотивы экономического роста, которые, в свою очередь, стимулировали бы увеличение налоговых поступлений. Усугубляет эту проблему то обстоятельство, что ставки налога на прибыль и, следовательно, государственные доходы относительно низки по мировым стандартам развитых стран. В конечном счете «заложниками» долга выступают в основном пожилые японцы, которые вкладывают деньги либо напрямую (покупая государственные облигации), либо косвенно (через пенсии от пенсионных фондов, которые инвестируют в государственные облигации). А возмещают проценты по долгу, по сути, молодые японцы, которые работают и платят налоги. Потому государственный долг Японии есть выплаты молодых японцев старшему поколению, порождающие межпоколенческий конфликт и своего рода закладную на будущее страны. Причем сумма растет, поскольку молодое население Японии сокращается, а старшее население увеличивается (см. ниже).

Предлагаемые решения по сокращению задолженности включают повышение налоговых ставок, сокращение государственных расходов и сокращение пенсий по старости. Эти и прочие предложения сулят немалые трудности при реализации. Таким образом, государственный долг Японии оказывается важной проблемой, которая широко признается по всей стране, над которой размышляют много лет, которая продолжает усугубляться – и относительно которой нет приемлемого для всех решения.

* * *

Другие фундаментальные проблемы, наиболее часто признаваемые самими японцами, образуют, если угодно, комплекс из четырех взаимосвязанных характеристик: роли женщин в обществе, низкого и продолжающего снижаться уровня рождаемости, уменьшающейся численности населения и его старения. Начнем с роли женщин.

Теоретически японские женщины и мужчины имеют одинаковый статус. Конституция Японии 1947 года, составленная американской оккупационной администрацией и действующая по сей день, содержит пункт (авторства американки), провозглашающий равенство полов. Этот пункт подвергся суровой критике со стороны правительства Японии, а некоторые японские законодатели до сих пор не отказались от мысли его изменить.

На самом же деле японские женщины сталкиваются со многими социальными препятствиями на пути к равенству. Конечно, барьеры, которые я далее опишу, существуют и в других странах, не только в Японии. Но здесь эти барьеры выше – а гендерный разрыв в здравоохранении, образовании, труде и политическом участии больше, – чем в любой другой богатой и промышленно развитой стране, за исключением Южной Кореи. По моему мнению, это объясняется тем, что Япония представляет собой богатую индустриальную страну, в которой роль женщины до недавнего времени оставалась подчиненной и стереотипной. Например, при прогулке на публике традиция требовала от японки держаться на три шага позади своего мужа. Чтобы не впадать в многословие, я опишу социальные барьеры для женщин обобщенно, хотя они, конечно, различаются в зависимости от мест проживания и возраста: например, барьеры выше в сельской местности, чем в Токио, и их труднее преодолеть пожилым, чем молодым.

Применительно к домашним условиям гендерное разделение в японских супружеских парах часто характеризуется как «брачный пакет». Преобладает неэффективное разделение труда, в результате чего японский муж тратит на работу вдвое больше положенного, находясь вне дома, и тем самым жертвует временем, которое он мог бы проводить с детьми; а его жена остается дома и жертвует возможностями успешной карьеры. Работодатели ожидают, что сотрудники (преимущественно мужчины) будут задерживаться в офисе и отправляться в бар с коллегами после работы. Это затрудняет для японских мужей выполнение домашних обязанностей, даже если они хотят облегчить участь своих жен. Японские мужья выполняют меньше работы по дому, чем мужья в других богатых и промышленно развитых странах, – в сравнении с американцами они уделяют домашним делам только две трети «американского» времени в неделю. Японские мужья, чьи жены работают, тратят на ведение домашнего хозяйства не больше времени, чем те, чьи супруги имеют статус домохозяек. Как правило, именно жены заботятся о детях, мужьях, собственных пожилых родителях и пожилых родителях мужей – а также занимаются семейными финансами в оставшееся свободное время. Многие японские жены сегодня клянутся, что они станут последним поколением японок, которому пришлось взвалить на себя эти обязанности.

На рабочих местах японки слабо вовлечены в производственные процессы и зарабатывают мало. При этом чем больше у них обязанностей, тем меньше вовлеченность. Женщины составляют 49 % от числа японских студентов и 45 % работников начального уровня, однако на их долю приходится всего 14 % университетских преподавательских должностей (против 33 %–44 % в США, Великобритании, Германии и Франции), 11 % должностей среднего и высшего руководящего уровня, 2 % должностей в советах директоров, 1 % членов правлений и менее 1 % руководителей. По этим показателям Япония отстает от всех ведущих индустриальных стран – кроме, опять-таки, Южной Кореи. Да, в японской политике встречаются женщины, но в стране никогда не было женщины-премьера. По разнице в оплате труда мужчин и женщин на полную ставку Япония занимает третье место, пропустив вперед только Южную Корею и Эстонию, среди 35 богатых индустриальных стран. Японке в среднем платят 73 % от зарплаты мужчины той же квалификации, по сравнению с 85 % в среднем для остальных богатых и промышленно развитых стран (и до 94 % в Новой Зеландии). Препятствиями для женщин являются ненормированные часы работы, необходимость продолжать общение с коллегами после окончания рабочего дня и «бремя детей» – кто будет заботиться о детях, если работающая мать должна социализироваться, подобно мужчинам, и если ее муж не может или не хочет заниматься домашними делами?

Вообще уход за ребенком – серьезная проблема для работающих японских мам. На бумаге японский закон гарантирует женщинам четыре недели отпуска до родов и восемь недель отпуска после родов; некоторые японские мужчины также имеют право на отпуск по уходу за ребенком; закон 1992 года позволяет родителям взять целый год неоплачиваемого отпуска, чтобы воспитывать ребенка, если они того пожелают. На практике едва ли не все японские отцы и большинство японских матерей отказываются от отпусков, на которые они имеют право. Вместо этого 70 % работающих японок бросают работу после рождения первого ребенка, и большинство из них не возвращается на работу на протяжении многих лет (или вовсе не возвращается). Для японских работодателей формально незаконно вынуждать мать уволиться с работы, но на практике японские мамы часто оказываются под давлением. Опека над детьми в Японии не слишком практикуется, к слову, вследствие дефицита иммигранток, подходящих на эту роль (см. далее), а еще вследствие того, что в стране крайне мало частных и государственных детских дошкольных учреждений, в отличие от США и стран Скандинавии. Общепринятая точка зрения гласит, что мать должна оставаться дома и заботиться о маленьких детях, а не работать.

Работающие японские женщины в итоге сталкиваются с дилеммой. С одной стороны, многие или большинство японок хотят работать, хотят иметь детей и проводить с ними время. С другой стороны, японские компании вкладывают значительные средства в обучение работников, ожидают от них пожизненной лояльности и настаивают на том, чтобы взамен работник не спешил покидать рабочее место. Компании не хотят нанимать и обучать женщин, поскольку те наверняка будут требовать времени на воспитание детей, могут отказаться от сверхурочного труда и, не исключено, откажутся возвращаться на работу после рождения ребенка. Потому женщин, как правило, стараются не нанимать на полную ставку на высокие должности в японских компаниях (а они сами, тоже как правило, не принимают такие предложения о найме).

Нынешний премьер-министр Японии Синдзо Абэ – консерватор, который ранее не проявлял интереса к женским проблемам. Однако относительно недавно он внезапно преобразился и заявил, что хочет найти способ помочь матерям вернуться на работу; многие подозревают, что это внезапное превращение не связано с осознанием женской участи, а продиктовано опасениями по поводу сокращения населения Японии и, следовательно, сокращения рабочей силы (подробнее см. далее). Женщины сегодня составляют половину японцев в целом и большинство выпускников японских университетов. Поэтому неполная занятость японских женщин чревата для Японии утратой половины ее человеческого капитала. Абэ предложил предоставлять работающим матерям возможность трехлетнего отпуска по беременности и родам – с условием возвращения на работу впоследствии; кроме того, правительство должно создавать новые центры по уходу за детьми и предлагать компаниям финансовые стимулы для найма женщин. Но многие японки, в том числе некоторые из моих университетских подруг с зарубежным опытом, высказываются против предложений Абэ. Они подозревают, что это всего лишь очередной правительственный заговор с целью удержать японских женщин дома.

* * *

Следующей из совокупности взаимосвязанных проблем населения Японии видится низкая рождаемость, которая вдобавок продолжает снижаться. Японцы признают серьезность этой проблемы, но пока не знают, как ее решить.

Вообще снижение показателей рождаемости отмечается во всех странах первого мира. Но в Японии фиксируется чуть ли не самый низкий уровень рождаемости в мире: 7 новорожденных в год на 1000 человек – сравните с 13 новорожденными в США, 19 в среднем по миру и более 40 в некоторых африканских странах. Кроме того, и этот низкий уровень рождаемости в Японии по-прежнему снижается. Если линейно экстраполировать ежегодный спад за последние годы, можно было бы предположить, что уровень рождаемости в Японии достигнет в 2017 году нулевой отметки – то есть на свет не появится ни одного японского младенца! Очевидно, что все не так плохо, но не подлежит сомнению, повторюсь, что и без того крайне низкий уровень рождаемости в Японии продолжает снижаться.

Альтернативным способом подсчета рождаемости является так называемый общий коэффициент рождаемости: имеется в виду совокупное количество детей, рожденных усредненной женщиной за ее жизнь. Для мира в целом этот коэффициент составляет 2,5 ребенка; для стран первого мира, то есть наиболее развитых экономически, он варьируется от 1,3 до 2 детей (например, в США он равен 1,9 ребенка). В Японии этот коэффициент исчисляется как 1,27 ребенка, что очень мало; ниже японцев находятся лишь несколько стран, наподобие Южной Кореи и Польши. При этом среднее число детей, которых женщина должна выносить, чтобы население страны оставалось стабильным – так называемый коэффициент замещения населения – остается чуть выше 2. Вместе с некоторыми другими странами первого мира Япония в среднем демонстрирует общий коэффициент рождаемости ниже указанного коэффициента замещения. Для других стран первого мира это вовсе не проблема, поскольку иммиграция поддерживает постоянную численность населения или даже ее увеличение, несмотря на низкую рождаемость. Тогда как в Японии почти полное отсутствие иммиграции означает, что население страны действительно сокращается.

Отчасти причиной падения рождаемости в Японии выступает тот факт, что возраст вступления в первый брак неуклонно растет: сейчас мужчины и женщины сочетаются браком в возрасте около 30 лет. Отсюда следует, что у женщины меньше запас времени перед менопаузой, когда можно зачать ребенка. Более весомой причиной падения рождаемости представляется снижение, назовем его так, брачного коэффициента (то есть количества браков на 1000 человек в год): он в Японии стремительно падает. Мне могут возразить, что этот коэффициент снижается в большинстве других развитых стран, не вызывая катастрофического падения рождаемости, характерного для Японии, потому что достаточно много рождений случается вне брака: на это параметр приходится 40 % всех рождений в США, 50 % рождений во Франции и 66 % рождений в Исландия. Но такая характеристика не показательна для Японии, где на долю незамужних матерей выпадает всего-навсего 2 % рождений.

Почему японцы все чаще избегают брака и рождения детей? Отвечая на этот вопрос в ходе социологического опроса, они приводили несколько оснований. Например, сказывается экономическая ситуация: дешевле и удобнее оставаться одиноким и жить с родителями, чем покидать родной дом, жениться (или выходить замуж) и платить за собственное жилье, а также тратиться на детей. Для женщин брак и материнство вообще способны превратиться в экономическую катастрофу и чрезвычайно затруднить получение или сохранение работы. Другим основанием указывали стремление к одиночеству, особенно среди женщин, которые не хотят взваливать на себя бремя забот по домашнему хозяйству и уходу за мужем, детьми, своими пожилыми родителями и пожилыми родителями мужа. Еще одно основание заключается в том, что многие современные японцы, равно мужчины и женщины, воспринимают брак как «помеху» полноценной жизни.

Несмотря на эти контраргументы, 70 % не состоящих в браке японских мужчин и женщин по-прежнему утверждают, что хотят жениться и выйти замуж. Почему же тогда им не удается подыскать подходящего партнера? Традиционно такие поиски не требовали усилий с их стороны, поскольку японские браки обычно организовывали посредники (по-японски накоудо), которые договаривались об «официальных» встречах, чтобы молодые и не состоящие в браке люди могли познакомиться с потенциальными брачными партнерами. Еще в 1960 году именно так заключалось подавляющее число браков в Японии. Но позднее уменьшение количества накоудо и распространение западных представлений о свадебной романтике привело к тому, что доля традиционных браков упала до 5 % от всех браков. При этом многие современные молодые японцы слишком заняты работой, слишком неопытны в ухаживаниях или слишком стеснительны, чтобы развить романтические отношения.

По иронии судьбы, сокращение числа браков по договоренности в Японии в последние десятилетия совпало с распространением электронных средств общения (электронная почта, смс и мобильные телефоны), и, разумеется, последнее обстоятельство чревато постепенной утратой навыков социализации. Вот показательный пример: мой японский приятель в ресторане заметил молодую, хорошо одетую пару. Эти двое молча сидели за соседним столиком. Оба наклоняли головы и смотрели себе на колени, а не друг на друга. Мой приятель сообразил, что у каждого на коленях лежит сотовый телефон и что эти двое переписываются друг с другом – то ли текстовыми сообщениями, то ли в чате. Судя по всему, этим юноше и девушке было непривычно и неловко общаться друг с другом лицом к лицу, поэтому они прибегли к переписке за ресторанным столиком! Это далеко не лучший способ наладить и укрепить романтические отношения! Конечно, молодые американцы тоже пристрастились к электронному общению, но они (в отличие от своих современников-японцев) являются наследниками богатой культурной традиции ухаживаний.

* * *

Низкий и продолжающий снижаться уровень рождаемости в Японии (заодно с брачным коэффициентом) напрямую причастен к двум другим важным проблемам населения страны, широко признаваемым и обсуждаемым: это сокращение населения и его старение.

Поскольку уровень рождаемости в Японии на протяжении многих лет оставался ниже порога замещения, никто не удивляется тому, что население страны перестало увеличиваться и начало уменьшаться. Тем не менее, цифры, подтверждающие, что именно так все и случилось, шокировали страну. Перепись 2010 года зафиксировала численность населения в 128 057 352 человек, а спустя пять лет, по переписи 2015 года, японцев было уже 127 110 000 человек, то есть численность упала почти на 1 миллион. Современные тенденции и распределение возрастов позволяют спрогнозировать, что дальнейшее снижение численности населения Японии составит приблизительно 40 миллионов человек к 2060 году (то есть на островах будут проживать всего 80 миллионов человек).

Последствия сокращения населения Японии и его перемещения из сельской местности в города уже заметны невооруженным глазом. Япония закрывает школы со скоростью около 500 учебных заведений в год. Депопуляция села ведет к тому, что деревни и малые города пустеют. Есть опасения, что без роста населения, потенциального локомотива экономического развития, менее населенная Япония станет беднее и утратит часть своего международного влияния. В 1948 году Япония была пятой по численности населения страной в мире; к 2007 году она очутилась на десятом месте, позади Нигерии и Бангладеш; текущие прогнозы утверждают, что за несколько последующих десятилетий она отстанет даже от таких не слишком густонаселенных стран, как Конго и Эфиопия. Это поистине унизительно, ведь молчаливо признается, что, раз у тебя меньше населения, чем в Конго, значит, ты слабее и незначительнее Конго.

Поэтому в 2015 году премьер-министр Абэ заявил, что его администрация будет стремиться сохранить население Японии в пределах минимум 100 миллионов человек – за счет попыток повысить среднее значение общего коэффициента рождаемости с 1,4 до 1,8 ребенка на одну женщину. Но повышение «производства» детей будет зависеть от выбора молодых японцев, а не от решений Абэ. Я уже перечислял причины, по которым молодые японцы, что бы они сами ни думали о будущем нации, предпочитают не заводить этих «дополнительных» детей и вообще избегают брака.

Насколько на самом деле это сокращение населения проблематично для Японии? Многие страны мира имеют гораздо менее многочисленное население, оставаясь при этом богатыми и важными фигурами мировой политики. Навскидку это Австралия, Финляндия, Израиль, Нидерланды, Сингапур, Швеция, Швейцария и Тайвань. Конечно, эти страны не отнести к военным лидерам, но и Япония сегодня не является таковым, как вследствие конституции, так и благодаря широко распространившемуся в японском обществе пацифизму. На мой взгляд, Японии станет не хуже, а, наоборот, намного лучше при меньшей численности населения, поскольку это приведет к снижению потребностей во внутренних и импортируемых ресурсах. Далее мы увидим, что ресурсное давление является одним из проклятий современной японской истории по сей день, а сами японцы полагают, что ресурсы страны истощены. Следовательно, по моему мнению, сокращение населения Японии есть одно из весомых преимуществ, а вовсе не проблема.

Даже те японцы, которые обеспокоены сокращением численности населения страны, соглашается, что гораздо более важной проблемой является старение японского населения. Нынешняя Япония – это страна с самой высокой в мире ожидаемой продолжительностью жизни (84 года; сравните с 77 годами для США и всего 40–45 годами для многих африканских стран) и с самым высоким процентом пожилых людей. Уже сейчас возраст 23 % населения Японии превышает 65 лет, а возраст 6 % превышает 80 лет. К 2050 году эти цифры, по прогнозам, составят почти 40 % и 16 % соответственно. (Аналогичные цифры для африканской страны Мали, например, поражают: 3 % и 0,1 %.) Люди старше 80 лет численно превзойдут детей в возрасте до 14 лет, а людей старше 65 лет окажется больше таких детей более чем в 3 раза.

Прошу отметить, что я лично ничего не имею против людей старше 80 лет. (С какой стати мне ненавидеть себя, ведь я недавно отметил 82-й день рождения?) Но хорошего, как говорится, может быть и избыток, и это верно применительно к пожилым людям. Обилие пожилых людей создает дополнительную нагрузку на национальную систему здравоохранения, поскольку пожилые намного больше подвержены всевозможным заболеваниям, чем молодые; в особенности они подвержены хроническим, неизлечимым, трудно излечимым и, скажем так, дорогостоящим заболеваниям, будь то болезни сердца или слабоумие. Когда процент населения старше 65 лет увеличивается, заодно растет и количество пенсионеров, а вот процент работников уменьшается. Это означает, что все меньше молодых работников способно обеспечивать материальную поддержку растущему числу пенсионеров (напрямую, через финансовую помощь и личную опеку, или косвенно, через государственные пенсии и медицинское обслуживание, финансируемые за счет налогообложения заработной платы молодых работников). Соотношение работников и пенсионеров в Японии катастрофически падает: с 9 работников на одного пенсионера в 1965 году до 2,4 сегодня, и прогнозируется, что в 2020 году эта пропорция составит 1,3 работника на одного пенсионера.

Мне могут возразить, что Япония далеко не единственная страна, где отмечаются снижение рождаемости, старение населения и увеличение нагрузки на пенсионную систему и социальное обеспечение. Те же проблемы возникают у всего развитого мира; просто в Японии они уже обострились до крайности. Мы, американцы, тоже обеспокоены потенциальным дефицитом финансирования нашей системы социального обеспечения. Все западноевропейские страны тоже демонстрируют показатели рождаемости ниже уровня воспроизводства, причем в двух из них эти показатели даже ниже, чем в Японии. Но США и Европа не так озабочены этими проблемами, в отличие от Японии, поскольку сумели избежать ловушки сокращения населения и его неуклонного старения. Чем это можно объяснить? Как они избежали этой ловушки?

Ответ подразумевает описание первой из тех проблем Японии, которые я отношу к основным и которые пока не получили широкого признания в самой Японии. В данном случае речь идет об отсутствии иммиграции.

* * *

Япония является наиболее этнически однородной богатой и густонаселенной страной мира – и гордится этим обстоятельством. Она не поощряет иммиграцию, ставит препоны тем, кто хочет сюда иммигрировать, и возводит еще больше преград для всех, кто сумел здесь обустроиться, в получении японского гражданства. В процентах от общей численности населения страны иммигранты и их потомки составляют 28 % населения Австралии, 21 % населения Канады, 16 % населения Швеции и 14 % населения США – но только 1,9 % населения Японии. Если говорить о беженцах, ищущих приюта, Швеция принимает 92 % заявителей, Германия – 70 %, Канада – 48 %, а Япония – только 0,2 % заявителей. (Например, Япония приняла всего шесть и одиннадцать беженцев в 2013 и 2014 годах соответственно.) Иностранные рабочие составляют 15 % рабочей силы в США и 9 % в Германии, но всего 1,3 % в Японии. Да, Япония временно допускает иностранных работников (так называемых гастарбайтеров), которые получают рабочие визы на срок от одного года до трех лет благодаря своей высокой профессиональной квалификации (к примеру, судостроителей или строительных рабочих для подготовки к Олимпийским играм 2020 года в Токио). Но такие иностранцы в Японии обнаруживают, что им крайне трудно получить постоянное место жительства, не говоря уже о гражданстве.

Единственная сколько-нибудь значительная иммиграция в Японию в наши дни состоялась накануне и в годы Второй мировой войны, когда несколько миллионов корейцев переселились на острова из фактической материковой колонии. Впрочем, многие, если не большинство из этих корейцев были вынужденными иммигрантами, их ввозили для рабского труда. Скажем, мало кто знает, что 10 % погибших при взрыве атомной бомбы в Хиросиме составляли корейские рабочие и батраки.

Несколько японских министров недавно призвали стимулировать иммиграцию. Например, Сигеру Исиба, министр по делам регионов, заявил: «В свое время люди из Японии мигрировали в Южную и Северную Америки. Там им удалось ужиться с местными жителями, сохранив при этом национальную гордость… Не стоит категорически отказывать иностранцам, которые хотят перебраться в Японию, если наши сограждане вполне обживаются за границей». Можно вспомнить, что в Перу был президент-потомок японцев, в США были сенаторы японского происхождения, члены Конгресса и ректоры университетов. Но правительство Японии пока не намерено пересматривать свою позицию в отношении иммиграции.

Это противодействие правительства отражает негативные взгляды на иммиграцию, свойственные японскими гражданам, о чем свидетельствуют опросы общественного мнения: показательно, что здесь японцы заочно конфликтуют с общественным мнением других богатых странах. Доля японцев, выступающих против роста иммиграции, составляет 63 %; 72 % согласны с тем, что иммиграция чревата разгулом преступности, а 80 % отрицают, что иммигранты способны принести пользу и привнести в общество новые идеи. При этом от 57 % до 75 % американцев, канадцев и австралийцев считают, что иммиграция полезна для общества. Однако среди японцев очень и очень мало тех (всего 0,5 %), кто полагает иммиграцию важнейшей проблемой страны, в отличие от 15 % американцев, французов, шведов и англичан.

Давайте начистоту: я не утверждаю, что японское сопротивление иммиграции «неправильно» и с ним пора заканчивать. В каждой стране иммиграция порождает определенные трудности, одновременно принося выгоды. Каждая страна должна взвесить эти выгоды и эти трудности, чтобы разработать собственную иммиграционную политику. Неудивительно, что Япония, этнически гомогенная страна с долгой историей самоизоляции и отсутствия иммиграции, высоко ценит свою этническую однородность, тогда как США является этнически неоднородным государством, почти все граждане которого – потомки современных иммигрантов, а потому американцы не придают значения этнической гомогенности. Японская дилемма состоит в том, что страна страдает от обострения проблем, которые другие страны решают иммиграцией, но Япония никак не сообразит, что ей делать, если не поощрять иммиграцию.

Наиболее насущная проблема, как говорилось выше, заключается в снижении рождаемости, старении населения и возрастании экономического давления на платящих налоги здоровых и молодых работников, вынужденных финансировать пенсии и расходы на здравоохранение для все более и более многочисленных пенсионеров, одолеваемых возрастными заболеваниями. В США, Канаде, Австралии и Западной Европе тоже отмечается падение рождаемости и старение коренного населения, но эти страны сводят к минимуму последствия указанных проблем через привлечение большого количества молодых рабочих-иммигрантов. Япония не способна компенсировать сокращение рабочей силы посредством привлечения к труду неработающих и образованных японок с детьми, потому что, в отличие от Америки, здесь нет многочисленных иммигранток, готовых за плату ухаживать за детьми в отсутствие матерей. Также в Японии нет того обилия иммигранток, которые составляют большинство сиделок, медсестер и другого больничного персонала в США. (Я пишу эти строки, приходя в себя после кончины смертельно больной японской родственницы: семье приходилось носить ей еду и стирать белье, пока она лежала в больнице.)

Инновации в Японии приветствуются, судя по большому количеству патентов, выданных японским изобретателям, но японцы обеспокоены тем, что налицо меньше по-настоящему прорывных инноваций, чем можно было бы ожидать от крупных инвестиций в исследования и разработки. Недаром столь скромное (относительно, конечно) число японских ученых удостаивалось Нобелевских премий. Большинство нобелевских лауреатов от Америки – это либо иммигранты в первом поколении, либо их потомки. Но иммигранты и их потомки среди японских ученых встречаются не чаще, чем среди японского населения в целом. Сопоставление количества иммигрантов и числа нобелевских лауреатов не покажется натяжкой, если припомнить, что готовность рисковать и пытаться создать нечто принципиально новое является необходимым условием как для эмиграции, так и для инноваций.

В ближайшее время Япония не намерена решать эти проблемы посредством поощрения иммиграции. Что касается долгосрочной перспективы, сложно сказать, что японцы выберут – продолжение собственных мучений, изменение иммиграционной политики или некое неочевидное пока решение взамен одобрения иммиграции. Если Япония действительно решит одобрить иммиграцию, приемлемой для нее моделью может стать Канада, где всех потенциальных иммигрантов оценивают с точки зрения пользы, которую они способны принести стране.

* * *

Следующая важная проблема Японии после иммиграции – это последствия поведения японцев в годы мировой войны в отношении Китая и Кореи и их влияние на современные контакты с этими странами. Накануне и в ходе Второй мировой войны японцы совершали жуткие преступления против человечности в других азиатских странах, причем особенно досталось именно Китаю и Корее. Задолго до «официального» объявления войны 7 декабря 1941 года Япония затеяла полномасштабную необъявленную войну против Китая (с 1937 года). Японские военные истребили миллионы китайцев, нередко прибегая к совершенно варварским способам – например, связывали китайских заключенных и отрабатывали на них штыковые атаки, чтобы «закалить дух» японских солдат, убили сто тысяч китайских граждан в Нанкине в декабре 1937 – январе 1938 года и ликвидировали множество китайцев в отместку за «Рейд Дулиттла»[87] в апреле 1942 года. Хотя в нынешней Японии принято отрицать эти расправы над мирными гражданами, они хорошо задокументированы – не только китайцами, но и иностранными наблюдателями, а также сохранились многочисленные фотографии, сделанные самими японскими солдатами. (Желающие могут изучить более 400 таких снимков в книге Ши Янга и Джеймса Ина «Резня в Нанкине: неопровержимая история в фотографиях», опубликованной в 1999 году.) Корею Япония аннексировала в 1910 году, ввела в школах обучение на японском языке на все 35 лет оккупации, вынудила немалое число кореянок и женщин других национальностей сделаться секс-рабынями в борделях для японских военных и заставила множество корейцев трудиться (фактически на положении рабов) на благо Японии.

В результате ненависть к Японии до сих пор широко распространена в Китае и Корее. По мнению китайцев и корейцев, Япония мало что сделала для того, чтобы признать свои зверства, извиниться за них или хотя бы выразить сожаление. Население Китая сегодня в 11 раз превышает население Японии, тогда как совокупное население Южной и Северной Кореи составляет более половины населения Японии. Китай и Северная Корея обладают ядерным оружием. Еще Китай и обе Кореи располагают многочисленными, хорошо обученными и оснащенными армиями, тогда как вооруженные силы Японии остаются незначительными вследствие навязанной американцами конституции и вследствие нынешнего японского пацифизма. Северная Корея время от времени производит запуски ракет в сторону Японии, дабы продемонстрировать их способность поражать цели на японской территории. При этом Япония ведет территориальные споры с Китаем и Южной Кореей из-за ряда необитаемых крошечных островков, которые сами по себе не имеют никакой ценности, но важны из-за рыбных ресурсов, подводных запасов газа и полезных ископаемых в акватории вокруг. Мне представляется, что это сочетание фактов в долгосрочной перспективе сулит Японии немалую опасность.

Что касается азиатской оценки восприятия Японией событий Второй мировой войны, вот мнение Ли Куан Ю, зоркого наблюдателя, который, занимая на протяжении нескольких десятилетий пост премьер-министра Сингапура, хорошо узнал Японию, Китай, Корею и их лидеров: «В отличие от немцев, японцы не пережили катарсис и не избавились от пороков своей системы. Они не рассказывают своей молодежи о том зле, которое творили. Хасимото [японский премьер-министр] выразил глубокие сожаления в связи с 52-й годовщиной окончания Второй мировой войны (1997) и заявил о глубоком раскаянии в ходе визита в Пекин в сентябре 1997 года. Однако он извинился вовсе не так, как хотели бы того китайцы и корейцы от главы Японии. Лично я не понимаю, почему японцы столь упорно не желают признавать свои ошибки, просить прощения – и двигаться дальше. Нет, по какой-то причине они не хотят извиняться. Извиниться значит признать, что совершил ошибку. Выразить сожаление или раскаяние значит просто передать личные ощущения. Они отрицают резню в Нанкине, отвергают факты похищения корейских, филиппинских, голландских женщин и женщин других национальностей, служивших «женщинами для утех» (эвфемизм для принудительного секса); отрицают проведение жестоких биологических экспериментов на живых китайцах, корейцах, монголах, русских и прочих военнопленных в Маньчжурии. В каждом случае только после неопровержимых доказательств на основе их собственных документов они неохотно соглашаются, что нечто подобное могло иметь место. Это внушает подозрения относительно намерений Японии в будущем. Нынешнее поведение Японии служит предвестником ее будущего поведения. Если кто-то стыдится своего прошлого, менее вероятно, что он захочет его повторить».

Каждый год среди моих студентов в университете Калифорнии в Лос-Анджелесе оказываются студенты из Японии, которые рассказывают мне о своем обучении дома и об опыте переселения в Калифорнию. По их словам, на уроках истории в японских школах Второй мировой войне уделяется мало времени («эта война длилась всего несколько лет тысячелетней японской истории»), почти ничего не говорится о роли Японии как агрессора, зато подчеркивается количество жертв (две атомные бомбы погубили около 120 000 японцев) и не упоминается, что японцы несут ответственность за гибель миллионов людей, в том числе нескольких миллионов собственных солдат и мирных жителей; а США обвиняют в том, что Америка обманом побудила Японию развязать войну. (По справедливости, корейские, китайские и американские учебники истории излагают каждый собственную версию Второй мировой войны.) Моих японских студентов шокирует, когда они вступают в азиатские студенческие общины Лос-Анджелеса, сталкиваются с корейскими и китайскими студентами – и впервые узнают от тех о японских военных преступлениях, которые до сих пор заставляют ненавидеть Японию выходцев из этих стран.

В то же время некоторые мои японские студенты и многие другие японцы ссылаются на многочисленные извинения, принесенные японскими политиками, и спрашивают: «Разве Япония уже не извинилась?» Если коротко, то нет, потому что извинения звучат неубедительно и сопровождаются заявлениями, которые минимизируют или вовсе отрицают японскую ответственность за преступления. Более развернутый ответ побуждает сравнить Японию с Германией, которая демонстрирует противоположный подход к осознанию своей истории. Почему подход Германии в значительной степени переубедил ее бывших врагов, тогда как подход Японии не убеждает ее главных жертв, Китай и Корею? В главе 6 описаны разнообразные способы, какими лидеры Германии выражали раскаяние и принимали на себя ответственность; еще там говорилось, что немецких школьников учат помнить о преступлениях, совершенных их соотечественниками. Наверняка китайцев и корейцев возможно убедить в искренности раскаяния Японии. Не исключены символические жесты, аналогичные немецким: скажем, премьер-министр Японии мог бы посетить Нанкин, упасть на колени перед китайцами и попросить прощения за Нанкинскую резню. По всей Японии могли бы появиться музеи и памятники, а в бывших лагерях для военнопленных можно вывесить фотографии и подробные описания злодеяний военного времени. Сюда следовало бы регулярно возить японских школьников на экскурсии – по самой Японии и в такие места, как Нанкин, Сандакан, Батаан[88] и Сайпан. Япония вдобавок должна уделять гораздо больше внимания признанию собственных преступлений против людей других национальностей, чем живописанию жертвенности самих японцев. Увы, сегодня этого нет и в помине, подобное поведение немыслимо для Японии – зато широко практикуется в Германии. Пока Япония не изменит свою политику памяти, китайцы и корейцы не начнут верить ее извинениям и будут, как и раньше, ненавидеть Японию. А пока Китай и Корея вооружаются, тогда как сама Япония не обладает надежной обороной, стране угрожает немалая опасность.

* * *

Все народы зависят в своем существовании от возобновляемых природных ресурсов, включая деревья, рыбу, верхние слои почвы, чистую воду и чистый воздух. Все эти ресурсы порождают проблемы управления ими, относительно разрешения которых уже накоплен большой опыт. Если бы мировыми лесами и рыбными запасами управляли в соответствии с наилучшими практиками и рекомендациями, нам, людям, возможно, удалось бы обеспечивать себя древесиной и водной пищей бесконечно долго, причем в количествах, достаточных для удовлетворения потребностей нынешнего населения планеты. К сожалению, фактическая деятельность по-прежнему остается деструктивной и не подразумевает восстановления ресурсов. Площадь лесов по всему миру сокращается, рыбные запасы снижается или вовсе иссякают. Но ни одна страна не является самодостаточной по всем природным ресурсам; все должны импортировать хотя бы некоторые ресурсы. Поэтому в большинстве стран есть государственные учреждения, филиалы международных экологических организаций (Всемирный фонд дикой природы и Международный союз охраны природы), а также местные экологические организации, занимающиеся указанными проблемами.

Эти проблемы особенно актуальны для Японии. До 1853 года, пока Япония оставалась закрытой от внешнего мира и почти ничего не импортировала, она была самодостаточна в природных ресурсах. Вынужденная полагаться на собственные леса и встревоженная их вырубкой в 1600-х годах, Япония первой в мире стала разрабатывать научные методы лесоводства (независимо, разумеется, от Германии и Швейцарии). Вследствие демографического взрыва в стране после 1853 года, повышения уровня жизни и норм потребления многочисленное население скопилось на сравнительно малой территории, а также возникла потребность в сырье, необходимом для современной индустриальной экономики. Япония стала одним из крупнейших в мире импортеров природных ресурсов. Среди невозобновляемых ресурсов почти все потребности Японии в нефти, природном газе, никеле, алюминии, нитратах, калии и фосфатах, наряду с потребностями в железе, угле и меди, удовлетворяются импортом. По возобновляемым природным ресурсам Япония может считаться лидером или представителем тройки лидеров, импортирующих морепродукты, древесину, фанеру, тропических лиственные породы, а также бумажные и целлюлозные материалы.

Таков длинный список импортных ресурсов, от которых зависит экономика Японии. Стоит какому-либо из этих ресурсов истощиться в мировом масштабе, Япония окажется первой или одной из первых стран, которые ощутят на себе малоприятные последствия. Япония также в значительной степени зависит от импорта продовольствия, которым питаются граждане страны. У нее сегодня имеет самое высокое соотношение импорта сельскохозяйственной продукции к экспорту среди крупных стран (коэффициент покрытия равен 20). Следующая за ней страна, Южная Корея, сохраняет коэффициент на уровне 6, а США, Бразилия, Индия, Австралия и многие другие крупные страны являются нетто-экспортерами продовольствия.

Таким образом, у японцев есть веские основания рассматривать свою страну как нуждающуюся в ресурсах. Поэтому следовало бы ожидать, что Япония, будучи развитой страной с сильной зависимостью от импорта ресурсов, станет, в том числе в собственных интересах, ведущим пропагандистом осознанной эксплуатации природных ресурсов. В частности, рациональной политикой было бы взять на себя инициативу по контролю за осознанным рыболовством и управлением лесами.

Как ни парадоксально, налицо обратная ситуация. Будучи руководителем американских отделений Всемирного фонда дикой природы и Международного союза охраны природы, я многое знаю о национальной политике управления природными ресурсами, с которой сталкиваются эти две организации. Также мне многое известно о политике Японии в этом отношении от моих японских друзей и коллег. Япония выглядит страной, которая менее всего заинтересована в восстановлении возобновляемых ресурсов. Она охотно принимает нелегальный импорт лесоматериалов – намного чаще, чем США или страны Европейского союза, будь то в пересчете на душу населения или в процентах от общего числа импортируемой древесины. Еще Япония активно ведет хищнический вылов рыбы и поддерживает незаконный китобойный промысел. Вот два примера.

Первый пример затрагивает атлантического и средиземноморского тунца, который высоко ценится в Японии и используется для приготовления сашими и суши. Один особенно крупный экземпляр недавно продали в Японии за колоссальную цену – более 1 000 000 долларов. Запасы тунца очутились под угрозой исчезновения вследствие неконтролируемого лова, и международное сообщество стало координировать усилия по сохранению этого ценного ресурса через согласование квот и отслеживание их соблюдения. Когда в 2010 году поступило предложение ввести международную охрану тунца (так называемый листинг CITES[89]), инициатором выступила отнюдь не Япония. Наоборот, Япония отпраздновала дипломатический триумф, когда предложение было заблокировано.

Второй пример касается Японии как ведущего и наиболее, если угодно, упорного в своих намерениях китобоя. Международная китобойная комиссия распределяет квоты на добычу китов. Каждый год Япония на законных основаниях ухитряется перекрывать эти квоты, убивая больше китов – якобы для исследовательских целей, причем публикации исследований почти не бывает, а мясо китов продается на рынке. С учетом того, что японский потребительский спрос на китовое мясо невелик и снижается, это мясо в итоге идет на собачий корм и на удобрения. Вдобавок поддержание китобойного промысла экономически невыгодно Японии, поскольку правительству приходится субсидировать его несколькими способами: прямыми субсидиями ловцам, дополнительными расходами на многочисленные корабли сопровождения, скрытые расходы на так называемую «международную помощь» малым странам, состоящим в Международной китобойной комиссии, в качестве взяток за переуступку их квот.

Почему Япония придерживается такой политики? Мои японские друзья приводят три объяснения. Во-первых, японцы дорожат представлением о себе как о людях, живущих в гармонии с природой; они традиционно лелеяли собственные леса – в отличие от заморских, которые и поныне нещадно эксплуатируют. Во-вторых, японская национальная гордость отвергает смирение перед международным давлением. В особенности Япония не желает «давать слабину» перед такими организациями, как «Гринпис» и «Морской пастух»[90], а также сопротивляется международным попыткам регулировать промысел голубого тунца. Пожалуй, ее можно назвать «анти-антикитобойной», а не убежденной сторонницей китобойного промысла. В-третьих, осознание скудости внутренних ресурсов на протяжении последних 140 лет побуждало Японию требовать (это ядро политики национальной безопасности и краеугольный камень внешней политики страны) права неограниченного доступа к мировым природным ресурсам. Такая настойчивость представлялась обоснованной в былые времена изобилия мировых ресурсов, когда предложение превышало спрос, но сегодня, когда ресурсы сокращаются, она выглядит неразумной.

Для стороннего наблюдателя вроде меня, человека, который восхищается Японией, ее противодействие осознанному потреблению природных ресурсов кажется самоубийством. Стремление к присвоению зарубежных ресурсов уже однажды побудило Японию к деструктивному поведению, когда она одновременно воевала с Китаем, США, Великобританией, Австралией, Новой Зеландией и Нидерландами. Поражение, безусловно, было неизбежным. Ныне поражение снова будет неизбежным, пусть не силой оружия, а вследствие истощения возобновляемых и невозобновляемых мировых природных ресурсов. Будь я злодеем-диктатором во главе страны, ненавидящей Японию, и желай я ее уничтожить, не прибегая к войне, я поступил бы именно так, как поступает сегодня сама Япония: я истощал бы зарубежные природные ресурсы, от которых она зависит.

* * *

Наконец давайте обсудим, что может ждать Японию в рамках нашей дюжины прогностических факторов. В качестве простого научного эксперимента можно было бы просто спросить себя, предсказывают ли наши факторы успех или неудачу Японии в решении текущих проблем. Более полезно, однако, рассмотреть, как признание важности этих прогностических факторов поможет японцам отыскать эффективные решения и преодолеть ряд препятствий, в том числе создаваемых ими самими.

Одним из поводов для оптимизма является история успехов Японии в преодолении кризисов (фактор № 8 в таблице 1.2). Дважды в современной истории Япония демонстрировала выдающееся умение переоценивать свои ценности и осуществлять выборочные изменения. Наиболее радикальные перемены принесла реставрация Мэйдзи, начавшаяся в 1868 году. Принудительное открытие Японии эскадрой коммодора Перри в 1853 году создало обманчивое впечатление, будто Япония, подобно многим другим неевропейским странам, подпадет под власть западных держав. Япония спаслась от катастрофы благодаря выборочным изменениям: она отказалась от добровольной международной изоляции, свергла сёгуна, ликвидировала сословие самураев и феодальную систему, стала развивать образование, учредила кабинет министров и национальную армию, провела индустриализацию, приняла европейскую банковскую систему и переняла у Запада многое другое, включая одежду, еду и музыку. В то же время она сохранила власть императора, свой язык, письменность и значительную часть традиционной культуры. Тем самым Япония не только отстояла свою независимость, но и стала первой незападной страной, способной соперничать с Западом в богатстве и влиянии. А после Второй мировой войны Япония вновь осуществила радикальные изменения, отринув военные традиции и веру в божественность императора, приняла демократию и новую конституцию и стала развивать экспортно-ориентированную экономику.

Другой важный повод для оптимизма – умение Японии терпеть и ее способность восстанавливаться после неудач и поражений (фактор № 9). Об этом говорил премьер-министр Сингапура Ли Куан Ю, чью критику в адрес Японии я цитировал выше: «Несмотря на мой личный опыт японской оккупации и те черты японского характера, которых я научился бояться, я их уважаю и восхищаюсь ими. Они трудолюбивы, дисциплинированы, умны, готовы жертвовать собой за страну; потому это грозная и победительная сила. Сознавая скудость своих ресурсов, они продолжают прилагать невероятные усилия по достижению недостижимого. Из-за своих культурных ценностей они обречены оставаться одинокими и выживать после любой катастрофы. Время от времени их поражает непредсказуемый природный катаклизм – землетрясение, тайфун или цунами. Они оплакивают жертв, берут себя в руки и возрождаются… Меня поразили сцены возвращения к нормальной жизни, когда я посетил Кобе в ноябре 1996 года, через полтора года спустя после мощного землетрясения. Японцы пережили эту катастрофу и попросту свыклись с ней, как с ежедневной рутиной».

Прочими факторами в пользу Японии из нашего списка являются свобода выбора, которой Япония располагает вследствие того, что является островным архипелагом без сухопутных границ с соседями (фактор № 12) – при всей географической близости к Китаю и Корее; сильная национальная идентичность, гордость и сплоченность нации (фактор № 6); поддержка или, по крайней мере, доброжелательная нейтралитет, который Япония сохраняет со своими многочисленными торговыми партнерами (фактор № 4); доступные образцы для подражания в виде других стран, предлагающих «рецепты» по решению некоторых основных проблем Японии, если она соберется использовать эти образцы (фактор № 5: см. ниже). Еще одним важным преимуществом Японии являются экономическое развитие, человеческий капитал, культура и внимание к охране окружающей среды, о чем говорилось в начале этой главы.

Противоположностью указанным преимуществам выступают другие три фактора в нашем списке. Я упоминаю о них не ради того, чтобы заронить пессимизм, но дабы привлечь внимание к политике, которую Японии придется изменить, если она действительно захочет решить свои текущие проблемы. Прежде всего это традиционные базовые ценности, которые в новых условиях утратили актуальность и стали неуместными (фактор № 11): речь об упорном стремлении Японии получить неограниченный доступ к мировым природным ресурсам, как если бы те по-прежнему были в изобилии, и отказе от совместных международных усилий по регулированию использования истощающихся ресурсов. Восприятие Японией Второй мировой войны, сфокусированное на жалости к себе и преподнесении Японии как жертвы, а не как агрессора, мешает полноценно признать вину за содеянное и искренне раскаяться (фактор № 2). В национальной политике, как и в личной жизни, ничего не добьешься, отрицая собственную ответственность. Японии придется последовать здесь примеру Германии, если она пожелает улучшить свои отношения с Китаем и Кореей.

Последнее препятствие – это, на мой взгляд, отсутствие честной и реалистичной самооценки сразу в нескольких ключевых сферах (фактор № 7). Двумя примерами могут служить упомянутые выше проблемы импортируемых ресурсов и восприятия Второй мировой войны. Еще одним примером кажется ошибочная вера в кардинальную необходимость предотвратить сокращение численности населения. Безусловно, сокращение с нынешних 127 миллионов до, скажем, 20 миллионов человек и вправду чревато серьезными потрясениями, я не вижу никаких недостатков в сокращении численности населения до 80 миллионов человек; по-моему, это существенное преимущество, которое позволит снизить зависимость от импортируемых ресурсов, проклятие современной японской истории. Япония сильна благодаря многим своим относительным преимуществам, которые обсуждались в начале этой главы, а не потому, что в настоящее время население страны составляет 127 миллионов человек, как в Мексике (в Германии, напомню, проживает 81 миллион человек).

Еще одна область, требующая исправления самооценки, – это иммиграция. Данный метод многие страны используют для решения своих проблем с населением, свойственных и Японии: в первую очередь, сокращение доли молодых работников и рост числа пенсионеров, доступные варианты ухода за детьми, малая забота о пожилых. Мне представляется, что Япония могла бы рассмотреть в качестве образца весьма успешную иммиграционную программу Канады или воспользоваться опытом японских эмигрантов в США и Южной Америке. Альтернативой может быть сохранение официального запрета на иммиграцию при практическом применении ряда «обходных» тактик: скажем, увеличение численности японской рабочей силы за счет устранения хорошо известных препятствий, мешающих полноценно работать женщинам, или значительное расширение списка квот для гастарбайтеров, дабы те могли ухаживать за детьми, работать медсестрами и опекать пожилых и престарелых. Ни для кого не являются секретом эти возможные решения, каждое из которых имеет свои преимущества и недостатки. Требуется лишь проявить политическую волю, добиться общего согласия на тот или иной выбор и тем самым избежать надвигающегося паралича.

Как все будет происходить в Японии в следующем десятилетии? Вообще-то проблемы, с которыми Япония сталкивается сегодня, выглядят менее серьезными, нежели те, перед которыми она встала, когда ее долгая добровольная изоляция была грубо нарушена в 1853 году или когда Япония потерпела сокрушительное поражении в августе 1945 года. Успехи Японии в восстановлении после травм дарят надежду на то, что страна сумеет в очередной раз осуществить выборочные изменения, отвергнуть те базовые ценности, которые больше не имеют смысла, но сохранить те, которые не потеряли значимости, и присовокупить к ним некоторые новые ценности, соответствующие изменившимся современным условиям.

Глава 9. Что ждет Соединенные Штаты Америки? Преимущества и важнейшая проблемаа

США сегодня. – Богатство – География. – Преимущества демократии. – Другие преимущества. – Политическая поляризация. – Почему? – Другая поляризация

В момент, когда я пишу эти строки, США вовсе не переживают острый кризис, сопоставимый с кризисом в Японии после внезапного прибытия коммодора Перри в июле 1853 года. Тем не менее, большинство американцев согласится с тем, что США действительно сталкиваются с серьезными проблемами. Многие наверняка скажут, что нынешняя ситуация схожа с медленно разворачивающимся кризисом, как в послевоенной Германии или в Австралии. Наши проблемы охватывают как внутренние проблемы американского общества и американской политики, так и внешние, то есть трудности в международных отношениях.

К примеру, раз уж мы затронули международные отношения, многие американцы обеспокоены перспективой угрозы со стороны Китая, который уже является второй экономикой мира после нашей. Население КНР более чем вчетверо превышает американское. Темпы экономического роста Китая на протяжении многих лет постоянно превосходили не только наши, но вообще темпы развития любой другой крупной страны. У КНР самая многочисленная в мире армия и второй в мире (опять-таки, после США) военный бюджет. Китай уже дольше полувека обладает ядерным оружием. Он сумел опередить США в некоторых областях передовых технологий (скажем, в использовании альтернативных источников энергии и в развитии высокоскоростного железнодорожного транспорта). Китайское диктаторское правительство ведет дела намного быстрее, чем в нашей демократии, страдающей от противостояния двух партий и от применения системы сдержек и противовесов. Многим американцам кажется, что рано или поздно Китай непременно обгонит нас экономически и в военном отношении. Мы все чаще ведем разговоры о том, что XXI столетие станет азиатским – и конкретно китайским.

Рис. 8. Карта США

Я согласен с тем, что от этих опасений нельзя попросту отмахиваться. С одной стороны, на всем протяжении моей жизни в каждом десятилетии обязательно звучали заявления, что именно это десятилетие ставит самые трудные вызовы, с которыми мы, американцы, когда-либо сталкивались. 1940-е годы – Вторая мировая война против Японии и нацистской Германии; 1950-е годы – холодная война; 1960-е годы – кубинский ракетный кризис и война во Вьетнаме, разделившая американское общество, и так далее. Но даже когда я внушаю себе, что подозрительность и бдительность оправданны, поскольку каждое десятилетие и вправду предлагало немало поводов для беспокойства, мне приходится признавать, что текущее десятилетие, 2010-е годы, действительно невыгодно отличается от предыдущих.

Потому представляется целесообразным после обсуждения в предыдущей главе перспектив Японии рассмотреть в данной главе и в следующей (глава 10) перспективы США. Как и в случае Японии, я намерен избегать одностороннего сосредоточения исключительно на проблемах США. Вместо этого я сначала изложу и коротко опишу фундаментальные преимущества Америки. Вдобавок применительно к каждому из этих преимуществ я кратко изложу соответствующее положение Китая, дабы оценить обоснованность наших страхов относительно китайской угрозы. Конечно, другие страны, помимо Китая – в особенности Северная Корея, Россия и Афганистан – создают проблемы для США. Но для целей настоящей книги полезнее сравнивать США именно с Китаем, а не с перечисленными странами, которые все-таки являются соперниками Америки в более узком, если угодно, смысле. Далее я охарактеризую то, что, на мой взгляд, можно назвать текущими основными проблемами США – это не нынешние «сиюминутные» трудности, обсуждаемые накануне выборов 2020 года, а проблемы, которые, как я ожидаю, будут привлекать всеобщее внимание на протяжении следующего десятилетие. Как и в предыдущей главе о Японии, я буду обсуждать только проблемы, специфические для США, и оставлю для главы 11 общемировые проблемы, которые также влияют на положение и действия Америки. В завершение я задамся вопросом, пригодится ли наша дюжина прогностических факторов для решения этих фундаментальных проблем.

* * *

Моя оценка сильных сторон США начинается с признания того факта, что в настоящее время мы являемся и уже много десятилетий остаемся наиболее могущественной страной мира с самой крупной и развитой экономикой. (Китайская экономика сопоставима по размерам, а по некоторым параметрам уже превосходит нашу.) Чтобы понять «основу» успехов нашей экономики, давайте вспомним ряд фактов, обсуждавшихся в предыдущей главе, когда мы оценивали размеры экономики Японии. Национальное экономическое производство, или доход, является произведением двух факторов: численность населения страны умножается на средний выход или доход на душу населения. США занимает одно из верхних мест сразу по двум этим параметрам, тогда как все прочие страны стремятся к лидерству только по одному из указанных параметров.

Что касается населения, США (численность населения в настоящее время около 330 миллионов человек) занимают третье место в мире, уступая лишь Китаю и Индии. Но в двух последних странах – и вообще в 16 странах из 20 с наибольшей численностью населения – налицо малый средний доход и доход на душу населения, в пределах от 3 % до 40 % от американского. (Три другие богатые страны в топ-20 по численности населения – это Япония, Германия и Франция, население которых варьируется в диапазоне от 21 % до 39 % от американского.) Причина многочисленности населения США – обширные площади плодородных земель. Две другие крупные страны, Россия и Канада, не могут похвастаться избытком населения, поскольку большую часть их территории занимает арктический пояс, лишь отчасти пригодный для заселения и ведения сельского хозяйства.

Может показаться, что мое утверждение, будто многочисленное население США является одной из причин успеха американской экономики, противоречит рассуждениям в предыдущей главе относительно того, что избыток населения является вовсе не преимуществом, а, возможно, существенным недостатком Японии. Это вроде бы противоречие объясняется тем, что США богаты ресурсами, обеспечены продовольствием и многими разновидностями сырья, обширнее по площади и могут позволить себе плотность населения менее 1/10 от японской. А вот Япония страдает от дефицита ресурсов, сильно зависит от импорта продовольствия и сырья, уступает Америке по площади (менее 1/20 территории США) и заселена куда плотнее (плотность населения там в 10 раз выше, чем в Америке). Поэтому США, выражаясь, так сказать, простецки, гораздо проще, чем Японии, прокормить многочисленное население.

Другим фактором, способствующим успеху американской экономики и накоплению богатства, является высокий доход на душу населения, что обусловлено географическими, политическими и социальными преимуществами, которые будут обсуждаться ниже. Различные альтернативные способы оценки объема производства дохода на душу населения включают расчет по ВВП (валовому внутреннему продукту) и расчет на душу населения, с поправкой или без поправки на разницу в паритете покупательной способности власти (то есть на различия между странами в том, сколько товаров можно приобрести на доллар дохода). По любым методикам оценки США опережают с большим отрывом все прочие густонаселенные страны мира, обладающие развитой экономикой. Единственные страны с ВВП на душу населения выше, чем США, либо малы по численности населения (от 2 до 9 миллионов человек, как в Кувейте, Норвегии, Катаре, Сингапуре, Швейцарии или Объединенных Арабских Эмиратах), либо вовсе крохотны (население составляет от 30 000 до 500 000 человек, как в Брунее, Лихтенштейне, Люксембурге или Сан-Марино). Богатство перечисленных стран проистекает в основном из добычи нефти или из финансовых операций, доходы распределяются среди малого числа людей, и это гарантирует высокий ВВП на душу населения, но ставит на низкую позицию в рейтинге общенационального экономического производства (напомню, что здесь численность населения умножается на доход на одного человека).

Тот факт, что США располагают крупнейшей экономикой мира, позволяет нам содержать самые боеспособные в мире вооруженные силы. Китай, конечно, имеет гораздо больше солдат в своей армии, но многолетние инвестиции США в развитие военных технологий и разработку океанских военных кораблей[91] (см. источник 9.1) более чем уравновешивает преимущество Китая в количестве солдат. Например, США владеют 10 атомными авианосцами, способными оказаться в любой точке планеты; только одна другая страна (Франция) построила единичный аналог, и лишь в нескольких странах вообще имеются авианосцы, не важно – атомные или обыкновенные[92]. Потому США сегодня выступают как единственная в мире глобальная военная сила, которая может вмешиваться и вмешивается в дела прочих стран; это данность, и не имеет значения, одобряем мы или не одобряем подобное вмешательство.

* * *

Отнюдь не случайно Америка стало экономически развитой и могущественной в военном отношении. Имеется множество причин, обеспечивших такой результат, помимо большой территории и многочисленного населения, которые уже обсуждались: это преимущества географии, политики, экономики и общественной организации. Если вам покажется, когда вы будете читать далее, что я проявляю шовинизм, превознося преимущества США, предупреждаю – затем будут описаны изрядные проблемы Америки, порожденные в том числе и этими преимуществами.

Что касается географии, нам повезло обладать поистине великолепной территорией. «Нижние» 48 штатов США лежат целиком в пределах умеренных климатических зон, наиболее благоприятных для ведения сельского хозяйства и самых безопасных с точки зрения приспосабливаемости и поддержания здоровья. Китай во многом также относится к умеренной зоне, однако большая часть Южного Китая лежит в субтропиках, а частично захватывает и тропический пояс. Что важнее, именно в Китае находится крупнейшее и высочайшее в мире плато, малопригодное для сельского хозяйства, а еще там много гор (в том числе пять из шести самых высоких вершин мира), не представляющих никакой экономической ценности, не считая альпинистского туризма и ледников, снабжающих водой реки.

Почвы умеренного пояса в целом более плодородны, чем тропические, отчасти вследствие движения ледовых масс в ледниковый период в высоких широтах, когда эти массы перемещались по ландшафту, стесывая скалы и порождая или обнажая свежую почву. Так происходило не только в Северной Америке, но и в Северной Евразии, способствуя евразийскому плодородию почв. Но оледенение оказалось особенно эффективным для Северной Америки из-за своеобразной географической особенности последней, уникальной среди прочих континентов. Чтобы осознать эту особенность, давайте бросим взгляд на карту мира и попробуем быстро описать форму каждого континента одним коротким предложением. Вы почти наверняка скажете, что Южная Америка и Африка широки посередине и сужаются к своей южной оконечности, что Евразия и Австралия широки как в высоких, так и в низких широтах. Но Северная Америка имеет уникальную клиновидную форму, широкую на севере и суженную в более низких широтах.

Эта форма весьма значима для плодородия североамериканских почв. Несколько десятков раз на протяжении ледникового периода в плейстоцене образовывались арктические ледники, которые ползли на юг, будь то на Северную Америку или на Евразию. Из-за сужающегося «клина» Северной Америки большие массы льда, сформированные, так сказать, на просторе высоких широт, превращались в узкую полосу и становились более весомыми на пути в низкие широты. В Евразии, не имевшей такой клиновидной формы, ледяные массы высоких широт расползались по столь же обширным пространствам низких широт. Южная Америка, Африка и Австралия все на юге стремятся, так сказать, к Полярному кругу, потому там не возникали ледяные поля, движущиеся на север. Следовательно, появление плодородных «молодых» почв под воздействием наступления и отступления ледников высоких широт было наиболее эффективным в Северной Америке, менее эффективны в Евразии и оказалось незначительным (или напрочь отсутствовало) на трех южных континентах. Результатом стали глубокие плодородные слои почвы Великих равнин, поражавшие и восхищавшие иммигрантов из числа европейских фермеров; теперь это крупнейшие в мире и наиболее плодородные непрерывные площади сельскохозяйственных угодий (см. источник 9.2). Потому клиновидную форму Северной Америки и историю обледенений континента, заодно с умеренным количеством осадков, преобладающим на большей части Северной Америки, можно считать основными причинами высокой производительности американского сельского хозяйства и основанием того, почему США выступают крупнейшим в мире экспортером продуктов питания. Китай же располагает менее плодородными почвами, подверженными сильной эрозии, а его средняя плотность населения в четыре раза выше американской, и поэтому Китай вынужден активно импортировать продовольствие из-за границы.

Другим важным географическим преимуществом США являются наши водные пути, как прибрежные, так и внутренние. Они обеспечивают существенную экономию средств, поскольку морские перевозки в 10–30 раз дешевле перевозок по суше автомобильным или железнодорожным транспортом. Восточная (атлантическая), западная (тихоокеанская) и юго-восточная (по Мексиканскому заливу) границы США пролегают по морским побережьям, защищенным многочисленными островами Атлантики и залива. Следовательно, корабли проходят вдоль последних двух побережий этакими внутриприбрежными водными путями, частично под защитой островов. Все три побережья США имеют глубокие «врезы», в которых надежно укрыты порты (см. источник 9.3) – речь о заливах Лонг-Айленд, Чесапикском, Галвестон-Бей, бухте Сан-Франциско и заливе Пьюджет-Саунд. Как следствие, США могут похвастаться обилием превосходных естественно защищенных гаваней: только на нашем восточном побережье их больше, чем в остальной Америке к югу от мексиканской границы. Кроме того, США – единственная мировая держава, обладающая прямым выходом как к Атлантическому, так и к Тихому океану.

Если говорить о внутренних водных путях, восточное побережье США характеризуется множеством коротких и судоходных рек. Но наш важнейший внутренний водный путь – это огромная система реки Миссисипи и ее крупных притоков (Миссури и прочих), которые питают более половины нашей территории, в том числе основные сельскохозяйственные угодья Великих равнин (см. карту США). Некогда на этих реках для облегчения навигации были спроектированы каналы и шлюзы, чтобы корабли могли преодолевать расстояние в 1200 миль из центральных районов США до побережья Мексиканского залива (см. источник 9.4). За истоками Миссисипи лежат Великие озера, крупнейшая в мире группа озер, образующая крупнейшую в мире систему судоходства. Вместе Миссисипи и Великие озера составляют крупнейшую в мире сеть внутренних водных путей. Если добавить сюда прибрежные водные пути, получится, что в США больше судоходных внутренних водных путей, чем во всем остальном мире в совокупности. Для сравнения, в Мексике совсем нет больших судоходных рек, а весь африканский континент имеет всего одну судоходную артерию, ведущую к океану (Нил). У Китая гораздо более короткая береговая линия (только восточное побережье), гавани не столь удобны, гораздо меньше судоходных рек и нет крупной системы озер, сопоставимой с нашими Великими озерами. Все эти водные пути объединяют большую часть США и соединяют Америку с остальным миром посредством сравнительно дешевых водных перевозок.

Следующее преимущество нашего «межокеанского» положения – безопасность от вторжений. Может показаться, что я противоречу сам себе: чуть выше я восхвалял морские побережья как идеальный способ доставки грузов, а теперь утверждаю, что они препятствуют высадке неприятельских войск. Дело в том, что, конечно, намного дешевле и безопаснее выгружать товары с корабля на берег, чем доставлять по суше, только при условии, что ваши товары ждут и доставка, скажем так, запланирована. Зато морская доставка становится дорогой и опасной, когда в вас стреляют. Десантные операции всегда считались в числе наиболее рискованных форм военных действий. Просто вспомните о 58 % потерь канадского десанта под Дьеппом (на французском побережье) в августе 1942 года и о 30 % потерь морских пехотинцев, которые захватили атолл Тарава в ноябре 1943 года[93]. США дополнительно защищены от вторжений нашей аннексией Гавайев и Аляски, которые контролируют подходы к нашему тихоокеанскому побережью. Те участки наших границ, которые не пролегают вдоль моря, образуют сухопутные границы Америки с Мексикой и Канадой: обе страны уступают нам в численности населения и своих армий, чтобы всерьез угрожать США (пускай мы воевали с обеими в начале XIX столетия).

Следовательно, США практически неуязвимы для вторжения. Никто даже не пытался к нам вторгнуться за всю историю нашего независимого существования; США не вели сухопутных войн на своем континенте с иностранной державой после мексиканской войны 1846–1848 годов, которую сами начали. Даже набеги на континент случались считаное число раз: вспоминаются разве что британский набег на Вашингтон в ходе войны 1812 года, рейд Панчо Вильи на Коламбус в Нью-Мексико в 1916 году, единичный залп японской подводной лодки в годы Второй мировой войне по Санта-Барбаре и шесть мирных американских граждан, погибших при взрыве начиненного взрывчаткой воздушного шара, также запущенного из Японии в те годы. Напротив, все другие крупные державы либо подвергались вторжению (Япония, Китай, Франция, Германия, Индия), либо были оккупированны (Япония, Италия, Корея, Германия), либо сталкивались с угрозой вторжения (Великобритания) в минувшем столетии[94]. Например, Китай не просто многократно атаковала с моря, а затем оккупировала Япония в 1937–1945 годах; он также подвергался ранее нападениям Великобритании, Франции и Японии, впоследствии воевал с Россией, Индией и Вьетнамом за расширение своих сухопутных границ, а в далеком прошлом сталкивался с нашествиями азиатских орд, которые в итоге (речь о монголах и маньчжурах) сумели покорить Срединное царство.

* * *

Таковы географические преимущества США. Теперь давайте рассмотрим наши политические преимущества, важнейшим среди которых является то, что наше правительство оставалось демократическим все 230 лет существования страны. Напротив, в Китае недемократическое диктаторское правительство непрерывно находится у власти вот уже 2240 лет его существования.

Каковы на самом деле преимущества демократии – или, по крайней мере, ее потенциальные преимущества? (Я подчеркиваю определение «потенциальные», поскольку, как мы увидим далее, наше якобы демократическое американское правительство отчасти утрачивает эти преимущества, отклоняясь от реальной демократии.) Сегодня достаточно просто разочароваться в демократии, и американцы порой завидуют китайской диктатуре, способной быстро принимать решения и приступать к реализации конкретных мер. Нет никаких сомнений в том, что при демократии принятие решений и их реализация занимают больше времени, ибо демократия предусматривает систему сдержек и противовесов, а также общее согласие (достижение которого отнимает много времени) на то или иное решение. К примеру, Китаю понадобился всего год для перехода на неэтилированный бензин, а в США все растянулось на десятилетия обсуждений и судебных споров. Мы завидуем Китаю, который опережает нас в строительстве высокоскоростных железных дорог и городского метро и в эффективной передаче энергии на дальние расстояния. Еще скептики могут привести примеры катастрофически вредных, если угодно, государственных лидеров, пришедших к власти в результате демократических выборов.

Эти недостатки демократии вполне реальны. Но диктатурам свойственен другой, гораздо более худший и зачастую фатальный недостаток. За 5400 лет истории централизованного управления на всех континентах никто не придумал, как добиться того, чтобы политика, реализуемая с завидной скоростью той или иной диктатурой, непременно несла хотя бы частичное благо народу. Просто подумайте о тех саморазрушительных политиках, которые Китай внедрял эффективно и быстро и последствия которых не имели аналогов в любой крупной демократии первого мира. К этим деструктивный политикам относятся провоцирование крупномасштабного голода 1958–1962 годов, когда в Китае погибли десятки миллионов людей, демонтаж системы образования, когда учителей отправляли в деревни трудиться на полях вместе с крестьянами, и повальная индустриализация, вызвавшая беспрецедентное загрязнение воздуха. Если в США воздух сделается хотя бы вполовину таким грязным, каков он сейчас во многих крупных китайских городах, американские избиратели начнут массово жаловаться и мирно свергнут правительство на следующих выборах. Подумайте также о еще более саморазрушительной политике 1930-х годов (без широкого общественного согласия) в Германии и Японии, где диктатуры втянули эти страны в войны, погубившие миллионы соотечественников (не говоря уже о более чем 20 миллионах граждан других стран). Вот почему Уинстон Черчилль, когда кто-то при нем посетовал на очевидные недостатки демократии, обронил, что демократия действительно является наихудшей формой правления, не считая всех альтернатив, которые пытались применять на протяжении истории.

Преимущества демократического правления многочисленны. При демократии граждане могут выдвигать и обсуждать практически любую идею, даже если эта идея изначально неприемлема для правительства, находящегося у власти. Дебаты и протесты могут привести к формулированию лучшей политики, тогда как при диктатуре такие идеи попросту не обсуждаются, поскольку их достоинства не принимаются во внимание. Ярким примером может служить событие из недавней американской истории, ведь наше правительство столь упорствовало в проведении политики, которая доказала свою порочность, а общественные протесты против нее были столь широки: речь об окончательном решении администрации свернуть агрессию во Вьетнаме (см. источник 9.5). Напротив, немцы в 1941 году не имели возможности публично обсуждать глупость решения Гитлера вторгнуться в Советский Союз, а затем объявить войну США, хотя Германия уже воевала с Великобританией.

Еще одно весомое преимущество демократии заключается в том, что граждане знают: к их идеям прислушаются и обсудят. Пусть даже эти идеи сейчас окажутся неуместными, они знают, что рано или поздно будет возможность выдвинуть их снова – скажем, на следующих выборах. В отсутствие демократии граждане более склонны испытывать разочарование и делать правильный вывод о том, что единственным вариантом остается насилие вплоть до попытки свержения правительства. Осознание того, что существуют мирные способы выражения мнения, снижает риски гражданского насилия. Мой циничный, но политически проницательный друг заметил: «В демократии важно подобие демократичности». Мой друг имел в виду, что подобия демократии может оказаться вполне достаточно, дабы отговорить граждан от насилия, даже если (как сейчас происходит в США) демократия в реальности ограничивается всевозможными способами.

Также к числу основных преимуществ демократии относится значимость компромиссов. Общее согласие и необходимость идти на уступки уменьшают тиранию власти, которая иначе могла бы игнорировать противоположные точки зрения. Вдобавок компромисс означает, что разочарованное меньшинство соглашается не парализовывать деятельность правительства.

Нужно упомянуть и о таком основном преимуществе демократии, как то обстоятельство, что в современных демократиях, где действует всеобщее избирательное право, голосовать могут все граждане. Следовательно, правительство у власти имеет стимул вкладываться, скажем так, во всех граждан, которые тем самым получают возможность приносить пользу обществу, а не резервировать эти возможности для небольшой диктаторской элиты.

Помимо этих основных преимуществ, свойственных демократиям как таковым, США извлекают дополнительные преимущества из своей особой формы демократии, а именно из федеральной структуры. В федеральной системе важные функции управления возлагаются на региональные демократические органы и не являются прерогативой единого централизованного общенационального правительства. Американская федеральная структура объединяет 50 штатов, что на практике часто означает 50 конкурирующих способов проверки решения одной и той же общей задачи, благодаря чему выясняется, какой способ лучше всего. Например, американские штаты разрешают (Орегон) или запрещают (Алабама) самоубийство, взимают высокие (Калифорния) или низкие (Монтана) налоги. Или другой пример: когда я рос в северо-восточном штате Массачусетс, первый калифорниец, с которым я познакомился, объяснил мне, что Калифорния – единственный штат США, где автомобилям разрешено поворачивать направо на перекрестке на красный свет, но после полной остановки. В США такие правила дорожном движении являются именно прерогативой отдельных штатов, а не центрального правительства. Моим соотечественникам из Массачусетса начала 1960-х годов и жителям всех прочих американских штатов эта затея казалась безумно опасной (ох уж эти сумасшедшие калифорнийцы, все бы им фантазировать). Но практический эксперимент в Калифорнии доказал полезность этого разрешения, другие штаты последовали примеру Калифорнии, и теперь это правило действует в США повсюду (см. источник 9.6).

Мне могут возразить, что разрешение или запрет на поворот направо на красный свет после полной остановки не настолько важно, чтобы убедить кого-либо в преимуществах нашей федеральной системы. Хорошо, вот более убедительный эксперимент, проведенный губернатором Браунбеком в штате Канзас: он заявил, что сокращение налогов для благополучия жителей Канзаса важнее адекватного финансируемой системы общественного образования. Потому с 2012 года губернатор последовательно снижал налоги – до такой степени, что потребовалось радикально сократить расходы на образование в Канзасе. Другие штаты США с интересом наблюдали за этим экспериментом. К 2017 году результаты Канзаса убедили даже местных законодателей, принадлежащих к той же политической партии, что и губернатор Браунбек, что сокращение расходов на образование не является разумным шагом, и они проголосовали за повышение налогов. Но наша федеральная система позволяет штатам тестировать подобные идеи самостоятельно, чтобы остальные 49 штатов извлекали полезные уроки из последствий тестирования.

Вот некоторые важные преимущества демократии, которыми США наслаждаются и которые недоступны Китаю. Отсутствие этих преимуществ представляет собой, на мой взгляд, главнейший недостаток, который помешает Китаю когда-либо догнать США по среднему доходу на душу населения – пока США остаются демократической страной, а Китай остается недемократическим. Позвольте на всякий случай повторить: номинально демократическая страна лишается этих преимуществ, если демократия в ней сталкивается с серьезными ограничениями (подробнее об этом см. далее). Я также признаю, что демократия не обязательно является наилучшим вариантом правления для всех без исключения стран; ее трудно внедрять в тех странах, где отсутствуют грамотный электорат и общепринятая национальная идентичность.

Кратко обозначу два других политических преимущества США, помимо демократического правительства. В США налицо непрерывный гражданский контроль над нашими вооруженными силами на протяжении всей истории страны. Этого не скажешь о Китае или большинстве латиноамериканских стран, а для Японии в период с начала 1930-х годов до 1945 года это и вовсе катастрофически неверно. В США также сравнительно слабо практикуется открытая коррупция, пускай в этом отношении мы отстаем от Дании, Сингапура и двух десятков других стран. Коррупция вредна для страны в целом и для бизнеса в частности, поскольку решения принимаются в пользу коррумпированных политиков и бизнесменов, даже если они могут быть вредными для страны или для бизнеса. Еще коррупция вредит бизнесу потому, что бизнесмены, получается, не в состоянии рассчитывать на принудительное, если понадобится, исполнение контрактов. Вот очередной серьезный недостаток Китая, где с открытой коррупцией дела обстоят намного хуже. Впрочем, в США достаточно скрытой коррупции, поскольку Уолл-стрит и прочие структуры, а также богатые индивиды оказывают влияние на политику правительства посредством лоббирования своих интересов и участия в избирательных кампаниях. Хотя эти денежные затраты считаются законными, они приносят результаты, аналогичные тем, которых в иных странах добиваются через открытый подкуп. То есть, законодатели и должностные лица проводят политику и совершают действия, вредные для общества, но выгодные для «спонсора», а иногда – и для законодателя или чиновника.

* * *

Следующие преимущества США, которые я намерен упомянуть, принадлежат к набору наиболее знакомых, то есть тех, которые назовет большинство американцев, прежде чем подумать о фундаментальных географических и политических преимуществах, обсуждавшихся выше. США присуща (по крайней мере, до недавнего времени; подробнее об этом см. в главе 10) высокая экономическая мобильность. Наш идеал и реальность успеха в обществе гласят (как считается), что трудолюбивые люди, рожденные в бедности или познавшие нищету волей обстоятельств, способны в итоге разбогатеть. Это значительный стимул, заставляющий людей работать, а значит, США хорошо используют свой потенциальный человеческий капитал.

США выделяются в мире той легкостью, с которой даже молодые люди способны вести успешный бизнес. (Вспомните «Амазон», «Эппл», «Фейсбук», «Гугл», «Майкрософт» и бесчисленное множество менее громких, но все равно прибыльных компаний.)

У нас долгая история федеральных, штатных и муниципальных инвестиций, а также частных инвестиций в образование, инфраструктуру, человеческий капитал, исследования и разработки. (Китай лишь недавно начал нас догонять по этим инвестициям.) Как следствие, США опережают остальной мир в каждой научной дисциплине, если судить по количеству опубликованных статей или Нобелевских премий. Половина тех учебных заведений, которые традиционно причисляются к топ-10 мировых научно-исследовательских университетов и институтов, – американские. Почти полтора столетия мы располагали большим конкурентным преимуществом в изобретениях, технологиях и инновационных производственных практиках – вспомним массовое производство сменных частей для мушкетов Эла Уитни, сборочные конвейеры Генри Форда, самолет братьев Райт, щелочную аккумуляторную батарею Томаса Эдисона, лампу накаливания, кинооборудование и фонограф (см. источник 9.7), телефонный аппарат Александера Грэма Белла и сравнительно недавний транзистор «Белл лабораториз», человека на Луне, сотовые телефоны, Интернет и электронную почту.

Наше последнее преимущество, которое стоит упомянуть, есть то, что в настоящее время многие американцы вообще не считают преимуществом: речь об иммиграции (см. источник 9.8). Конечно, она создает проблемы, которые ныне заставляют задумываться. Но реальность такова, что каждый современный американец либо сам иммигрант, либо является потомком иммигрантов. Большинство иммигрировало за последние четыре столетия (мои дедушки перебрались в Америку в 1890-м и в 1904 году). Даже коренные американцы произошли от иммигрантов, которые прибыли на континент, как считается, около 13 000 лет назад.

Чтобы понять основные преимущества иммиграции, вообразите, что вы можете разделить население любой страны на две группы: одна будет состоять преимущественно из самых молодых, здоровых, дерзких, рисковых, трудолюбивых, амбициозных, талантливых и творческих людей, а вторая – из всех прочих. Первую группу мы отправим мысленно в другую страну, а вторую группу оставим в стране происхождения. Такая «выборочная высылка» приблизительно соответствует эмиграции и успехам эмигрантов на новой родине. Поэтому неудивительно, что более трети американских лауреатов Нобелевской премии – иностранцы, а более половины из них сами являются иммигрантами, либо детьми иммигрантов. Ведь исследования, за которые присуждают Нобелевские премии, требуют тех же качеств – дерзости, готовности рисковать, упорного труда, амбиций и творчества. Иммигранты и их потомки также вносят непропорционально большой вклад в американское искусство, музыку, кухню и спорт.

* * *

Все, о чем говорилось выше, можно свести к одной короткой фразе: США пользуются существенными преимуществами. Но страны демонстрируют умение утрачивать свои преимущества, как произошло в Аргентине. Налицо предупредительные сигналы, заставляющие опасаться, что и США могут растратить свои перечисленные преимущества. Особое место среди этих предупреждающих признаков занимают четыре взаимосвязанных фактора, совместно разрушающих американскую демократию, одну из наших исторических сильных сторон. Я хочу посвятить остаток этой главы первой и наиболее серьезной, на мой взгляд, из четырех указанных проблем. В следующей главе (глава 10) будут обсуждаться оставшиеся три проблемы, тоже весьма серьезные. Я отделяю их от первой только потому, что они оказываются как бы в тени нашей самой большой проблемы.

Первой, а также, на мой взгляд, самой насущной и зловещей из основных проблем, ныне угрожающих американской демократии, является наша все более очевидная неспособность находить политический компромисс. Как я объяснял ранее, политический компромисс есть одно из принципиальных преимуществ демократии по сравнению с диктатурами, поскольку он уменьшает вероятность тирании большинства или предотвращает ее возникновение, а еще не допускает паралича власти стараниями разочарованного меньшинства. В конституцию США заложено стремление к компромиссу посредством системы сдержек и противовесов. Например, наш президент руководит политикой правительства, но Конгресс контролирует государственный бюджет, а спикер палаты представителей (нижней палаты Конгресса) определяет поведение палаты относительно президентских предложений. Если, как это регулярно случается, наши законодатели не могут найти общий язык и если сторонники одной позиции не в состоянии собрать достаточно голосов, чтобы навязать свою волю, необходим компромисс, прежде чем правительство сможет хоть что-либо сделать.

Естественно, яростные политические схватки происходят часто, и такие явления, как тирания большинства и паралич меньшинства, известны в американской истории. Но, за печальным исключением отказа от компромисса, который привел к гражданской войне 1861–1865 годов, обычно все-таки удается найти приемлемый для всех вариант соглашения. В качестве примера можно привести отношения между республиканским президентом Рональдом Рейганом и спикером палаты представителей демократом Томасом («Типом») О’Нилом в 1981–1986 годах (см. источник 9.9). Оба они были искусными политиками и сильными личностями, расходились друг с другом в политической философии и много и яростно спорили, причем доходило до открытого политического противостояния. Тем не менее, они относились друг к другу с уважением, признавали установленные конституцией полномочия и, что называется, играли по правилам. О’Нил не одобрял экономическую политику Рейгана, но признавал конституционное право президента на разработку такой политики, проведение голосования в палате представителей и отстаивание своей политики. При Рейгане и О’Ниле федеральное правительство функционировало эффективно: сроки соблюдались, бюджеты утверждались, правительство не приостанавливало работу, а обструкционисты редко отваживались напоминать о себе. Значимые законодательные акты, по которым Рейган, О’Нил и сторонники каждого расходились во мнениях, однако рано или поздно достигали компромисса, включали снижение налогов, реформу федерального налогового кодекса, иммиграционную политику, реформу социального обеспечения, сокращение невоенных расходов и увеличение расходов военных. Кандидатуры Рейгана на должности федеральных судей обычно не нравились демократам, и те блокировали ряд этих кандидатов, но Рейган, тем не менее, сумел назначить более половины от общей численности федеральных судей, в том числе трех из девяти членов Верховного суда.

Ситуация с политическим компромиссом в США начала ухудшаться с середины 1990-х годов, и процесс ускорился с 2005 года. Умение договариваться пропало не только из отношений между нашими крупными политическими партиями, но и из отношений между умеренными и радикальными крыльями каждой партии. Особенно это заметно в рядах Республиканской партии, чье радикальное крыло «чаепитников»[95] на первичных выборах выступило против умеренных, готовых идти на компромисс с демократами. В результате Конгресс созыва 2014–2016 годов принял наименьшее количество законов в новейшей американской истории, не торопился утверждать бюджеты и не раз доводил дело до фактической остановки работы правительства.

В качестве примера отсутствия компромисса рассмотрим обструкционизм и блокирование президентских кандидатов. Вообще обструкционизм в американском Сенате считается допустимой тактикой (пусть об этом не сказано впрямую в конституции): меньшинство сенаторов (или всего один сенатор) выступает без перерыва (или угрожает устроить так называемый «призрачный обструкционизм»), чтобы заставить принять компромиссное решение или вынудить отложить принятие того или иного закона. (Рекорд был установлен в 1967 году, когда безостановочное выступление длилось более 24 часов; см. источник 9.10.) Правила Сената позволяют проводить «закрытое» голосование, когда требуется не простое большинство голосов, а подавляющее большинство (60 из 100 голосов); в этом случае обструкциониста прерывают. По сути, обструкционизм позволяет торжествовать меньшинству, которое в противном случае не добилось бы компромиссного решения, а «закрытое» голосование позволяет решительному подавляющему большинству навязывать свою волю меньшинству.

Несмотря на очевидный потенциал для злоупотреблений – обструкционисты способны вызвать паралич власти, а большинство способно установить тиранию, – эта система доказывала свою полезность на протяжении большей части нашей истории. Меньшинство и подавляющее большинство сознавали опасность злоупотреблений и лишь изредка провоцировали друг друга или старались настоять на своем. При наших первых 43 президентах и в наши первые 220 лет конституционального правления Сенат заблокировал всего 68 президентских кандидатов на правительственные должности. Но при избрании президентом демократа Обамы в 2008 году лидеры республиканцев озвучили свое твердое намерение блокировать все его инициативы. В том числе они за четыре года заблокировали 79 кандидатов Обамы – больше, чем за предыдущие 220 лет. Демократы в ответ отменили требование о необходимости подавляющего большинства голосов для утверждение президентских кандидатов (кроме членов Верховного суда), тем самым сделав возможным назначение на государственные должности, но убрав «выпускной клапан», верно служивший недовольному меньшинству.

Обструкционизм – самый, пожалуй, радикальный и наименее часто используемый метод блокирования президентских кандидатов. На втором сроке президента Обамы (2012–2016) контролируемый республиканцами Сенат утвердил наименьшее с начала 1950-х годов количество назначенных президентом судей и наименьшее с 1800-х годов количество судей апелляционного суда (следующий уровень после Верховного суда). Чаще всего для блокировки применялась тактика, по которой не удавалось назначить время заседания сенатского комитета, призванного рассмотреть кандидатуры; также регулярно срывались общие голосования Сената по кандидатам, одобренным соответствующим комитетом. Например, один кандидат в послы так и не приступил к исполнению своих обязанностей, поскольку умер, прождав сенатского голосования по своей кандидатуре более двух лет. Даже назначение на должности, гораздо менее спорные или важные, чем должности судей или послов, успешно блокировалось. Одному моему приятелю предложили второстепенный пост в Национальном управлении океанических и атмосферных исследований – и он отказался от предложения после года ожидания, поскольку его кандидатуру не утверждали.

* * *

Почему этот отказ от политического компромисса сделался настолько выраженным в последние два десятилетия? Помимо того вреда, который оно приносит общему делу, это стремление питает само себя, заставляя тех, кто не придерживается безоглядно той или иной идеологии, отворачиваться от службы государству в качестве избранных представителей. Двое моих друзей, популярные и уважаемые сенаторы, которым, казалось, гарантирован успех, если они решат в очередной раз переизбраться, решили вместо этого подать в отставку, потому что их расстраивала политическая атмосфера в Конгрессе. Когда я расспрашивал избранных представителей и людей, имеющих опыт работы в Конгрессе, о причинах происходящего, были выдвинуты три возможных объяснения.

Одно предложенное объяснение сводилось к астрономическому росту затрат на избирательные кампании, вследствие чего спонсоры сделались намного важнее, чем было раньше. Некоторые кандидаты на высокие посты преуспевают в финансировании своих кампаний за счет комбинирования множества мелких пожертвований, но многие, если не большинство, вынуждены полагаться на малое число крупных пожертвований. Конечно, «весомые» спонсоры выделяют средства потому, что преследуют какие-то конкретные цели, и поддерживают кандидатов, которые готовы отстаивать эти цели. Они не поддерживают «мягкотелых» кандидатов, склонных к компромиссу. Один мой разочарованный друг написал, завершив долгую карьеру в политике: «Сдается мне, что среди всех проблем, с которыми мы сталкиваемся, власть денег в нашей политической системе и в личной жизни является самой разрушительной. Политики и политические результаты покупаются сегодня шире, чем когда бы то ни было… Схватка за политические капиталы отнимает время, деньги и энтузиазм… Политические повестки подчиняются деньгам, политический дискурс ухудшается, политики не знают друг друга, мотаясь туда и обратно по своим округам».

Последнее обстоятельство, упомянутое моим другом, является также вторым предложенным объяснением. Налицо рост внутренних авиаперевозок, который ныне предусматривает частые перелеты из Вашингтона во все американские штаты. Раньше наши представители работали в Вашингтоне всю рабочую неделю, затем им приходилось оставаться в Вашингтоне на выходные, поскольку не было возможности побывать в своем избирательном округе и вернуться обратно за двое суток. Их семьи тоже проживали в Вашингтоне, их дети ходили в вашингтонские школы. По выходным конгрессмены, их супруги и дети общались друг с другом, знакомились и проводили время в общении как друзья, а не просто как политические противники или союзники. Но сегодня высокая стоимость избирательных кампаний вынуждает путешествовать по стране с целью сбора средств, а увеличение объема внутренних авиаперевозок делает такое путешествие возможным. Многие конгрессмены оставляют семьи в своем родном штате, их дети ходят в местные школы, не играют с детьми других конгрессменов, а сами конгрессмены не знакомятся близко со своими коллегами и их супругами. Потому они воспринимают себя и коллег только как политиков, а не как людей. В настоящее время около 80 из 535 членов Конгресса даже не имеют квартиры или дома в Вашингтоне: они ночуют у себя офисах на протяжении рабочей недели и улетают домой на выходные.

Третье объяснение, которым мне пытались объяснить отсутствие компромисса, связано с практикой, именуемой предвыборными махинациями: географические границы избирательных округов перекраиваются в угоду той или иной партии, дабы обеспечить количество избранных представителей этой партии диспропорционально общей численности электората партии в штате. Нельзя сказать, что это новая практика в американской политике. Само ее название (gerrymandering) происходит от имени Элбриджа Джерри, губернатора штата Массачусетс, чья администрация уже в 1812 году перекраивала границы избирательных округов штата с единственной целью – увеличить число представителей от партии Джерри. Новые округа имели географически странные формы, один напоминает саламандру (salamander), и так возникло слово «gerrymander» (см. источник 9.11).

Сегодня, когда общенациональная перепись раз в 10 лет определяет число мест в палате представителей для каждого штата, законодательные органы всех штатов вправе самостоятельно устанавливать границы избирательных округов. Все чаще, особенно в контролируемых республиканцами законодательных органах штатов, отмечается перекраивание границ, дабы «уплотнить» как можно больше потенциальных сторонников демократов в наименее возможном количестве чисто демократических округов (обычно городских) и тем самым «рассеять» прочий вероятный демократический электорат среди вроде бы немногочисленного, но надежного республиканского электората (обычно в сельских округах). Верховный суд США недавно отклонил план переопределения границ округов, предложенный республиканским законодательным собранием Северной Каролины, и отметил, что новые границы округов лишены географического смысла, зато очевидно проложены «с хирургической точностью» для увеличения числа конгрессменов-республиканцев за счет демократов.

Последствия этой тактики для политического компромисса таковы: заранее становится ясно, какие партии и какие политики, скорее всего, будут поддержаны большинством избирателей конкретного округа. Следовательно, кандидаты провалятся, если будут занимать промежуточное положение и стараться «достучаться» до сторонников обеих партий. Вместо того они должны принимать ту или иную идеологию, уповать только на партию, которая, как ожидается, победит в данном округе. Словом, эта тактика действительно вносит определенный вклад в нынешнюю политическую поляризацию, однако сразу несколько причин не позволяют признать ее убедительным объяснением: она не способна объяснить поляризацию мнений в Сенате (ведь избирательные округа выбирают членов палаты представителей, а не для сенаторов, но последние сейчас столь же бескомпромиссны, как и члены нижней палаты Конгресса); эта тактика не может объяснить поляризацию мнений в округах, которые не подверглись перекраиванию, да и сама поляризация зачастую фактически предшествует применению этой тактики.

Впрочем, все три изложенные теории причин поляризации американской политики – фандрайзинг, доступность внутренних авиаперелетов и тактика предвыборных махинаций – стараются объяснить только поляризацию мнений внутри того крошечного круга американцев, которые занимаются политикой профессионально. Но реальная проблема гораздо шире: налицо поляризация общества и утрата стремления к политическому компромиссу именно в обществе. Просто посмотрите на карту итогов президентских выборов 2016 года, где красным и синим цветами обозначены штаты, проголосовавшие за республиканцев или демократов соответственно. Вы убедитесь, что наши побережья и крупные города в основном за демократов, а внутренние и сельские районы поддерживают республиканцев. Каждая политическая партия становится все более однородной и радикальной по своей идеологии: республиканцы делаются все консервативнее, демократы – все либеральнее, а число умеренных в обеих партиях сокращается. Опросы показывают, что многие сторонники одной партии все более нетерпимы к сторонникам другой, считают другую партию реальной угрозой благополучию США, не хотят, чтобы их близкие родственники женились или выходили замуж за сторонников другой партии, и желают проживать там, где большинство разделяет их собственные политические взгляды. Американские читатели данной книги могут проверить это разделение Америки на себе: сколько людей из тех, кого вы лично знаете и кого считаете друзьями, сказали вам, что они голосовали за кандидата от другой партии на выборах 2016 года?

Таким образом, вопрос, который требует ответа, заключается не только в том, почему наша политика становится все более бескомпромиссной, невзирая на позицию избирателей, но и в том, почему американские избиратели сами делаются все нетерпимее и забывают о политическом компромиссе. (Складывается впечатление, кстати, что политики просто подчиняются желаниям своих избирателей.)

Что касается политической поляризации американского общества в целом, часто можно услышать такое объяснение, именуемое «нишевым распределением информации». Когда я был подростком, кабельного телевидения не существовало; первая телевизионная программа появилась в моем городе – в Бостоне – в 1948 году; долгие годы мы, американцы, узнавали новости от трех крупных телевизионных сетей, из трех ведущих еженедельных журналов и из газет. Большинство американцев пользовалось общими источниками информации, ни один из которых не отождествлялся четко с консерваторами или либералами, и ни один из них не старался искажать информацию в свою пользу. А ныне, с развитием кабельного телевидения, разнообразием новостных сайтов и появлением социальных сетей, а также вследствие упадка еженедельных печатных журналов, американцы выбирают источник информации в соответствии с уже сформированными предпочтениями. Вот мой ежемесячный счет за кабельное телевидение: я вижу, что могу выбирать среди 477 каналов, и это не только «Фокс ньюс» или MSNBC, которые мне ближе как консерватору или либералу, но и каналы, посвященные Африке, спорту в колледжах атлантического побережья, кулинарии, криминалу, Франции, хоккею, ювелирным изделиям, еврейским правилам жизни, России, теннису, погоде и множеству других узко сформулированных тем. Значит, я могу оставаться в кругу своих текущих интересов и взглядов, не отвлекаясь на прочие темы и нежелательные взгляды. Результат ожидаем: я замыкаюсь в своей политической нише, подбираю для себя собственный набор «фактов», продолжаю голосовать за партию, которой всегда симпатизировал, знать не знаю, чем руководствуются сторонники другой партии, и, конечно, хочу, чтобы мой избранный представитель отвергал любые компромиссы с теми, чьи взгляды несовместимы с моими.

Большая часть населения США сейчас использует социальные сети, такие как «Фейсбук» и «Твиттер». Два моих приятеля, не состоящих в родстве, причем один демократ, а другой республиканец, объяснили мне по отдельности, что страничка в «Фейсбуке» является для них главным источником информации. Демократ (молодой человек) публикует новости и комментарии к публикациям друзей, которые, в свою очередь, тоже постят что-то свое, а «зафрендил» он их отчасти потому, что они разделяют его взгляды. Когда кто-то публикует мнение, совпадающее с республиканской точкой зрения, он вычеркивает такого человека из «френдов», то есть прекращает общаться с ним в сети. Среди последних числятся его тетя и дядя, с которым он вдобавок перестал общаться лично из-за их республиканских взглядов. Он проверяет свою страничку в «Фейсбуке» со смартфона много раз в день и читает прямо там газетные статьи, близкие ему по духу, но не подписывается на печатные газеты и не смотрит телевизор. Мой другой приятель, республиканец, рассказал фактически то же самое, разве что уточнил, что «отфренживает» сторонников демократической точки зрения. В итоге каждый из этих моих приятелей читают только то, что попадает в его заранее выбранную нишу.

* * *

Но даже такое расширение вопроса о политической поляризации американского общества – когда мы от поляризации взглядов наших политиков переходим к поляризации мнений электората в целом – не позволяет увидеть картину полностью. Ведь мы ограничиваем себя сугубо политической сферой. А ведь явление значительно шире: поляризация, нетерпимость и насилие наблюдаются и в других областях американской жизни, помимо политики. Пусть мои американские читатели старше 40 лет задумаются об изменениях, которые произошли в поведении американцев у лифта и в лифте (люди, ожидающие входа в лифт, теперь намного менее склонны дожидаться, пока все выйдут из кабины); вспомним общее падение вежливости в дорожном движении (и не надо кивать на других водителей!), уменьшение дружелюбия на пешеходных тропах и на улице (американцы младше 40 лет реже здороваются с незнакомцами, чем американцы старше 40 лет), а прежде всего вспомним все более оскорбительное «общение» наших дней, особенно электронное.

Я столкнулся с этими проявлениями даже в американской академической жизни, то есть в научных исследованиях, которыми занимаюсь с 1955 года. Дискуссии стали более суровыми, чем они были 60 лет назад. С начала своей академической карьеры я участвовал в научных дебатах и продолжаю участвовать в них сейчас. Но раньше я воспринимал ученых, с которыми не соглашался в научных вопросах, как личных друзей, а не как личных врагов. Например, помню, как проводил отпуск в Великобритании после физиологической конференции, посетил разрушенные цистерцианские монастыри в компании американского физиолога, с которым я категорически разругался на заседании по поводу эпителиальной транспортировки жидкости. Сегодня подобное было бы невозможно. В наши дни меня постоянно обвиняют, грозят мне судебными исками и оскорбляют устно те ученые, которые не разделяют мою позицию. Приглашающей стороне приходилось даже нанимать охранников, чтобы защитить меня от разъяренных критиков. Один ученый завершил рецензию на одну из моих книг словами «Заткнитесь наконец!» Академическая жизнь отражает американскую жизнь в целом, и то же самое можно сказать о наших политиках, наших избирателях, публике в лифтах, водителях и пешеходах.

Все эти области американской жизни являются разными сторонами того широко обсуждаемого явления, которое обозначается как удешевление так называемого «социального капитала». По определению политолога Роберта Патнэма в книге «Боулинг в одиночку», термин «социальный капитал» «относится к связям между людьми – к социальным сетям и нормам взаимодействия и доверия, которые из них возникают». В этом смысле социальный капитал тесно связан с теми ценностями, которые принято именовать гражданскими добродетелями: это доверие, дружба, групповая принадлежность, помощь и ожидание помощи за счет активного участия в деятельности всевозможных групп, от книжных клубов, боулинга, бриджа до церковных групп, общественных организаций и ассоциаций родителей и учителей, политических партий, профессиональных сообществ, городских собраний, союзов, ассоциаций ветеранов и пр. Участие в подобных групповых мероприятиях способствует налаживанию взаимодействия: мы делаем что-то для других и доверяем им, рассчитывая на то, что другие члены группы сделают кое-что для нас. Но американцы все менее склонны участвовать в таких группах вживую и все чаще собираются в онлайн-группы, где участники никогда не встречаются лично и не общаются воочию.

Одно объяснение, предложенное Патнэмом и рядом других исследователей, связывает упадок социального капитала в США с ростом обезличенных коммуникаций в ущерб живому общению. Телефон появился в 1890 году, но насыщенность этого рынка в США произошла только около 1957 года. Радио достигло максимального распространения с 1923 по 1937 год, а телевидение широко распространялось с 1948 по 1955 год. Самым большим потрясением стали недавние перемены: развитие Интернета, появление мобильных телефонов и чатов. Мы используем радио и телевидение для получения информации и развлечений, а телефон и более «свежие» электронные медиа – для тех же целей и для коммуникации. Но до изобретения письменности люди осуществляли коммуникацию лицом к лицу, либо в беседах, либо наблюдая и слушая (ораторов, музыкантов и актеров). Кинотеатры, появившиеся после 1900 года, лишали нас «очного» развлечения, но они, по крайней мере, заставляли людей выходить из дома и включаться в социальную группу зрителей, туда часто ходили с друзьями, как бы дополняя опыт живого восприятия ораторов, музыкантов или актеров.

Однако сегодня основным источником развлечений становятся наши смартфоны, «айподы» и видеоигры, причем это развлечения, скорее, одиночные, чем социальные. Это индивидуально подобранные нишевые развлечения, которым сопутствует индивидуально подобранная нишевая политическая информация. Телевидение, которое все еще остается наиболее общей формой развлечения для американцев, вынуждает сидеть дома и только номинально объединяет – скажем, с членами семьи. Американцы тратят в три-четыре раза больше времени на совместный просмотр телепрограмм, чем на разговоры друг с другом, а минимум треть от времени просмотра ТВ тратится на одиночные забавы (причем зачастую в Интернете, а не перед телевизором).

Как следствие, люди, пристрастившиеся к телевидению, меньше доверяют другим и реже вступают во всевозможные общественные организации, нежели те, кто не смотрит по ТВ все подряд. Прежде чем обвинять телезрителей, можно порассуждать, что тут является причиной, а что следствием, и как вообще эти факторы соотносятся между собой – или причинная связь на самом деле отсутствует. Случайный «натуральный» эксперимент в Канаде позволяет дать ответ. В некоей канадской долине расположены три в целом схожих городка, один из которых оказался вне досягаемости телевизионного передатчика, обслуживающего этот район. Когда сигнал наконец пришел, интерес горожан к клубам и иным формам взаимодействия заметно снизился по сравнению прежними показателями и стал сопоставимым с уровнем интереса в других двух городках, уже охваченных ТВ-вещанием. Это доказывает, что просмотр телевизионных программ чреват снижением общественной активности, ведь тут речь не о людях, которые и прежде воздерживались от общественной жизни, а потом начали смотреть телевизор.

В отдаленных районах Новой Гвинеи, где я провожу полевую работу и куда еще не проникли новые коммуникационные технологии, все общение ведется лицом к лицу и требует полного внимания, как и раньше. Аборигены Новой Гвинеи проводят большую часть своего бодрствования за разговорами друг с другом. В отличие от рассеянных и обрывочных бесед американцев, аборигены Новой Гвинеи не отвлекаются ни на мобильные телефоны, ни на электронную переписку в ходе разговора с человеком, который физически находится рядом, но удостаивается в современном американском обществе только части внимания. Сын одного американского миссионера, который вырос в деревне на Новой Гвинее и перебрался в США уже в школьные годы, описывал шок, который вызвало у него сравнение детского поведения в Новой Гвинее и Америки. На Новой Гвинее дети весь день шмыгали из хижины в хижину. В США, как обнаружил этот человек, «дети запираются дома, закрывают дверь комнаты и усаживаются перед телевизором».

Средний американский владелец мобильного телефона проверяет свой аппарат в среднем каждые четыре минуты, тратит минимум шесть часов в день на изучение экрана мобильного телефона или компьютера и более 10 часов в день (то есть основное время бодрствования) на использование тех или иных электронных устройств. В результате большинство американцев больше не встречаются вживую, не видят других воочию, не слышат их голоса лицом к лицу, не стремятся воспринять, так сказать, целиком. Вместо этого мы воспринимаем друг друга преимущественно через цифровые сообщения на экранах и порой говорим по мобильным телефонам. Нам непросто нагрубить живому человеку, стоящему в двух футах от нас, когда мы видим и слышим его воочию. Но этот запрет исчезает, когда люди превращаются в слова на экране. Гораздо проще грубить и выказывать пренебрежение к словам на экране, чем к живому человеку, смотрящему тебе в лицо. Привыкнув к такому поведению, легче сделать следующий шаг и перейти к оскорблениям живого человека.

Тем не менее, такое объяснение нынешней американской политической бескомпромиссности и постепенного исчезновения вежливого поведения как такового наталкивается на очевидное возражение. Общение лицом к лицу стремительно деградирует не только в США, но по всему миру, особенно в богатых и развитых странах. Итальянцы и японцы пользуются мобильными телефонами не меньше, чем американцы. Почему же политические компромиссы по-прежнему возможны, а социальное отторжение не возросло в других богатых странах?

Я могу придумать два возможных объяснения. Во-первых, в ХХ столетии электронные коммуникации и многие другие технологические инновации появились именно в США, откуда они (и их последствия) затем распространились по другим богатым странам. Поэтому США выступают, скажем так, просто первой ласточкой, а не уникальным образчиком упадка политического компромисса; прочие страны ждет та же участь по мере распространения телефонов и телевидения. Вообще-то мои британские друзья утверждают, что личное насилие в Великобритании сегодня случается чаще, чем когда я жил там 60 лет назад, а австралийские друзья сообщают, что австралийская политическая жизнь сделалась менее склонной к компромиссам. Если это объяснение верно, то всего лишь вопрос времени, когда другие богатые страны угодят в ту же политическую ловушку, в которой ныне очутились США.

Другое возможное объяснение состоит в том, что Америка издавна – по нескольким причинам – располагала малым социальным капиталом, способным противостоять наступлению обезличенных современных технологий. По площади США минимум в 25 раз больше любой другой богатой страны, кроме Канады. Наоборот, население США – точнее, плотность населения (численность людей в пропорции к площади) – в 10 раз ниже, чем в большинстве других богатых стран; лишь Канада, Австралия и Исландия населены скуднее, чем Америка. США всегда подчеркивали важность индивидуальности, в отличие от европейцев и японцев, уделявших пристальное внимание коллективу; только Австралия превосходит США в рейтингах индивидуализма среди богатых стран. Американцы часто переезжают – в среднем каждые пять лет. Гораздо большие расстояния Америки в сравнении с Японией или Западной Европой означают, что при переездах американцы могут отдаляться от бывших коллег и друзей намного сильнее, чем те немногие японцы и европейцы, которые переселяются в другие места. В результате у американцев более эфемерные, если угодно, социальные связи и выше «оборот» друзей, но гораздо меньше друзей на всю жизнь, живущих рядом.

Но площадь США и расстояния внутри страны зафиксированы и вряд ли сократятся. Не думаю, что американцы откажутся от сотовых телефонов или станут менее активно переезжать. Следовательно, если верно объяснение, связывающее упадок американской политической культуры с факторами в основе скудости нашего социального капитала, политический компромисс в США все равно подвергается большему риску, нежели в других богатых странах. Это не значит, что мы обречены на худший исход и беспросветный политический тупик. Это означает, что потребуются осознанные усилия со стороны американских политических лидеров и американских избирателей, чтобы избежать тупика, и эти усилия должны быть активнее, чем в других странах.

* * *

В данной книге уже обсуждались две страны – Чили и Индонезия, – где крах политического компромисса привел к установлению военной диктатуры, которая задалась целью истребить своих противников. Такая перспектива до сих пор видится абсурдной большинству американцев. Она показалась бы абсурдной и моим чилийским друзьям в 1967 году, вздумайся кому-нибудь пофантазировать о чем-то подобном. Тем не менее, мы помним, что произошло в Чили в 1973 году.

Американцы могут возразить: «Но США отличаются от Чили!» Да, конечно, США отличаются от Чили, и потому менее вероятно, что наша демократия выродится в насильственную военную диктатуру. Но имеется ряд факторов, говорящих об обратном. К числу позитивных факторов относятся наши сильные демократические традиции, наш исторический идеал равенства, отсутствие у нас наследственной олигархии землевладельцев, как в Чили, и полный контроль гражданских за политическими амбициями военных на протяжении всей нашей истории. (Чилийская армия, напомню, несколько раз вмешивалась в политику и до 1973 года.) К числу негативных факторов принадлежат следующие: обилие оружия в частном владении, избыток индивидуального насилия сегодня и в прошлом, опыт насилия против социальных групп (против афроамериканцев, коренных американцев и некоторых иммигрантов). Соглашусь, что движение к военной диктатуре в США будет отличается от тех шагов, которые были совершены в Чили в 1973 году. Крайне маловероятно, чтобы наши военные начали действовать самостоятельно и устроили переворот. Вместо того мне видится политическая партия во власти в стране или в правительствах штатов, манипулирующая голосами избирателей, составляющая суды из лояльных ей судей, использующая эти суды для оспаривания «неудобных» результатов выборов и привлекающая «правоохранительные органы», то есть полицию, национальную гвардию, резервистов или даже армию, для подавления политической оппозиции.

Вот почему я считаю нашу политическую поляризацию наиболее опасной проблемой, стоящей перед американцами сегодня, – гораздо более опасной, чем конкуренция со стороны Китая или Мексики, которая так заботит наших политических лидеров. Китай и Мексика не способны уничтожить США. Только мы, американцы, можем это сделать. Мы вернемся к этому вопросу в следующей главе, после того как обсудим другие фундаментальные проблемы современных США и факторы, благоприятствующие или противодействующие выборочным изменениям, призванным отменить воплощение в жизнь данного мрачного сценария.

Глава 10. Что ждет Соединенные Штаты Америки? Три «другие» проблемы

Другие проблемы. – Выборы. – Неравенство и отсутствие мобильности. – Ну и что? – Инвестиции в будущее. – Кризисные рамки

Предыдущая глава начиналась с хороших новостей о современной Америке. США стали самой богатой и могущественной страной мира не случайно, а в силу комбинации многих преимуществ: демографических, географических, политических, исторических, экономических и социальных. В оставшейся части главы были представлены плохие новости: нынешний провал политического компромисса, который я рассматриваю как наиболее серьезную проблему США (в отличие от мировых проблем, также угрожающих Америке).

В данной главе будут обсуждаться три «другие» большие проблемы, и начнем мы с выборов и голосования. Я объединяю эти проблемы под, казалось бы, уничижительным обозначением «другие», поскольку они не грозят немедленным крушением американской демократии, если сравнивать их с провалом политического компромисса. Но они весьма серьезны. Читателям, желающим узнать больше, рекомендую книгу Говарда Фридмана «Измерение нации», включающую десятки таблиц и графиков, где производится сравнение США с другими ведущими демократиями по многим параметрам, в том числе обсуждаемым ниже. Конечно, мой список проблем США не является исчерпывающим. Проблемы, которые я не рассматриваю, охватывают расовые отношения и роль женщин в обществе (пусть они заметно сгладились за 50 минувших лет, но остаются достаточно острыми). Я выбрал для обсуждения всего четыре проблемы – одну мы изучили в предыдущей главе, об остальных поговорим тут; они, несомненно, усугубились в последние десятилетия и представляют собой, на мой взгляд, наиболее серьезные угрозы американской демократии и экономическому могуществу.

* * *

Выборы есть сущность любой демократии. Если страна располагает конституцией или законами, определяющими роль демократического правительства, но граждане не могут голосовать или не голосуют, такая страна не вправе называться демократической. По этому стандарту США едва ли заслуживают того, чтобы именоваться демократией. Почти половина американских граждан, имеющих право голоса, не голосуют даже за кандидата на самую важную выборную должность, то есть за кандидата в президенты. В ходе четырех последних президентских выборов число правомочных американцев, решивших не голосовать, достигало 100 миллионов человек. Процент граждан, не голосующих на менее значимых выборах, еще выше. Например, мой город Лос-Анджелес (ЛА) относится к числу крупнейших городов США, и наиболее важный избранный представитель Лос-Анджелеса – это наш мэр. Тем не менее, на последних выборах мэра в ЛА не голосовало 80 % правомочных горожан.

Есть несколько альтернативных способов отразить явку избирателей на выборы. Одним из способов является подсчет процента проголосовавших постоянных жителей в возрасте, достаточном для голосования. Другой способ, чуть более позитивный по результатам, подразумевает подсчет процента правомочных избирателей, принявших участие в голосовании. (В США всего 92 % резидентов, достаточно взрослых, чтобы голосовать, считаются правомочными; оставшиеся 8 % – это в основном неграждане, заключенные, осужденные и освобожденные преступники.) Третий способ, сулящий еще более высокие цифры, сводится к подсчету процента зарегистрированных избирателей, которые проголосовали; лишь немногие правомочные избиратели не регистрируются для голосования – по причинам, о которых я расскажу ниже.

Все три способа позволяют сделать одинаковый вывод: среди богатых демократий (так называемых стран ОЭСР), США занимают нижние строчки по показателям явки избирателей. Зададим, так сказать, контекст: средняя явка зарегистрированных избирателей в других демократических странах составляет 93 % в Австралии, где участие в голосовании обязательно по закону, 89 % в Бельгии, от 58 % до 80 % в большинстве других европейских и восточноазиатских демократий. После возобновления в Индонезии свободных демократических выборов с 1999 года, явка избирателей там варьируется между 86 % и 90 %, тогда как явка в Италии с 1948 года равняется в среднем 93 %.

Для сравнения: явка правомочных избирателей в США на общенациональных выборах достигает в среднем всего 60 % в годы президентских выборов и 40 % в годы промежуточных выборов в Конгресс. Наиболее высокая явка в современной американской истории была отмечена на президентских выборах 2008 года (62 %) – и была намного ниже даже недавних нижних показателей Италии и Индонезии. Когда зарегистрированных американских избирателей спрашивают, почему они не удосужились проголосовать, чаще всего они отвечают, что не доверяют правительству, не верят в значимость голосования или не интересуются политикой.

Но есть еще одна причина, почему многие американцы, имеющие право голоса, не голосуют: они не могут участвовать в выборах, потому что не регистрируются как избиратели. Это отличительная черта американской демократии, которая требует объяснение. Во многих демократиях граждане, подходящие по возрасту, не должны что-либо делать для того, чтобы «зарегистрироваться»: правительство делает это за них, составляя списки голосующих автоматически, по базам данных водительских прав, налогоплательщиков, резидентов и пр. Например, в Германии все немцы старше 18 лет автоматически получают уведомление от правительства о приближении даты выборов, в которых они могут принять участие.

В США все сложнее. Недостаточно быть американским гражданином с правом голоса в силу того, что тебе исполнилось 18 лет, ты не сидишь в тюрьме или не являешься осужденным бывшим преступником. Нужно еще целенаправленно зарегистрироваться для голосования. У США богатый и давний опыт недопуска целых групп правомочные граждан к регистрации. Самая многочисленная группа – это американские женщины, которые не могли голосовать до 1919 года. Другие группы, в особенности афроамериканцы и прочие национальные меньшинства и иммигранты, были лишены возможности регистрации из-за ряда препятствий (налоги на право голоса, тесты на грамотность и «дедушкины условия»; последнее означает, что ты не мог зарегистрироваться как избиратель, если твой дед не голосовал.) Конечно, в законе прямо не указывалось, что эти меры направлены на отстранение тех же афроамериканцев от голосования. Тем не менее, все понимали, что предполагаемой целью и достигнутым результатом «дедушкиных условий» было воспрепятствование голосования афроамериканцев.

В случае, если вам кажется, что все это – исчезнувшие особенности далекого прошлого, вот свежий пример: в штате Флорида в 2000 году около 100 000 потенциальных избирателей, в подавляющем большинстве демократов, исключили из списка зарегистрированных. Это операция оказала огромное влияние на итоги президентских выборов во Флориде, принеся Джорджу Бушу победу над Элом Гором, причем их влияние было намного больше, нежели влияние последующего скандала вокруг признания недействительными сотен так называемых испорченных бюллетеней, которому обычно и приписывают (ошибочно) результат этих выборов. Главный порок нашей американской системы регистрации избирателей заключается в том, что во Флориде и во многих других штатах списки зарегистрированных избирателей и избирательные процедуры контролируются партийными органами на уровне штата и муниципалитетов, а не определяются внепартийно на общенациональном уровне. Пристрастные чиновники избирательных комиссий часто пытаются затруднить голосование тем гражданам, которые явно склонны поддержать политического соперника.

Крупнейшим видоизменением правил регистрации избирателей в современной американской истории стал закон об избирательных правах (1965), который отменил как незаконные «тесты на грамотность» и ввел федеральный государственный надзор за избирательными округами, где ранее фиксировались препятствия регистрации. Как следствие, регистрация избирателей среди афроамериканцев в южных штатах США выросла с 31 % до 73 %, а число афроамериканских чиновников, избранных на национальном уровне, увеличилось с менее 500 до более чем 10 000 человек. Конгресс почти единогласно продлил в 2006 году действие этого закона. Но в 2013 году Верховный суд США 5 голосами против 4 отменил решение 1965 года по определению округов, подлежащих федеральному надзору, на том основании, что оно якобы утратило актуальность вследствие очевидного прогресса в регистрации афроамериканских избирателей. Тогда законодательные органы штатов принялись создавать новые препятствия для регистрации избирателей, и едва ли не каждый штат изобретал собственные правила. До 2004 года ни один из 50 штатов не требовал от потенциальных избирателей предъявления удостоверения личности с официальной фотографией для регистрации и для участия в голосовании. Всего два штата ввели такое требование к 2008 году. Но сразу после решения Верховного суда в 14 штатах приняли требования о необходимости удостоверения личности с фотографией (обычно – водительских прав или паспорта) и установили иные аналогичные ограничения, а сегодня и прочие штаты либо соблюдают эти требования, либо подумывают их ввести.

Повторюсь: былые «дедушкины условия» не запрещали афроамериканцам прямо участвовать в выборах, но, тем не менее, успешно лишали их права голоса; точно так же действуют современные методы отчуждения. Процент потенциальных избирателей с требуемым удостоверением личности и фото значительно выше (в зависимости от возрастной группы, до троекратного превосходства) для белых, чем для афроамериканцев или латиноамериканцев, а также выше для богатых людей, чем для бедных. Причины тут банальны и не имеют прямого отношения к праву голоса: например, бедные люди и афромериканцы в целом чаще не имеют водительских прав, поскольку не заплатили дорожные штрафы. Штат Алабама закрыл отделения департамента автомобильного транспорта (DMV, где выдавались водительские права) в округах с преобладанием афроамериканского населения. В ответ на протесты общественности отделения пришлось открыть снова, но работают они всего один день в месяц. Штат Техас сохранил отделения DMV только в трети своих округов, вынуждая потенциальных избирателей преодолевать до 250 миль, если им приспичило соблюсти требование закона о выборах и получить удостоверение личности с фотографией.

Другие препятствия для регистрации и для голосования также весьма различаются от штата к штату. Некоторые штаты «дружественны к избирателям» настолько, что позволяют регистрироваться в день выборов или разрешают отправлять им избирательные бюллетени по почте вместо обязательной личной явки, либо не закрывают избирательные участки до позднего вечера и в выходные дни. Другие штаты не столь «дружелюбны»: они требуют, чтобы избиратели регистрировались в течение короткого промежутка времени до дня выборов или открывают избирательные участки только в рабочее время и в рабочие дни. Но бедные люди (в том числе представители наших крупнейших меньшинств) не могут позволить себе прогулять работу и выстаивать в длинных очередях, чтобы зарегистрироваться или проголосовать.

Все эти препятствия способствуют тому, что явка избирателей превышает 80 % среди американцев с доходами более 150 000 долларов, но не достигает и 50 % среди американцев с доходами ниже 20 000 долларов. Эти препятствия влияют на результаты выборов не только президента США, но и многих выборов в Конгресс, а также выборов на уровне штатов и муниципалитетов.

Ограничения на вовлеченность американских избирателей, будь то вследствие добровольного выбора самих избирателей или против их воли, формируют, так сказать, обратную сторону фундаментальных преимуществ американской демократии, которые мы обсуждали в предыдущей главе. Эти преимущества включают в себя, напомню, возможность для граждан обсуждать, оценивать и поддерживать или отвергать любую идею; осознание того, что граждан непременно услышат и что у них есть мирные способы выражения своего отношения; снижение риска гражданского насилия; стимулы к достижению компромисса и стимулы для правительства инвестировать во всех граждан (в конечном счете именно потому, что люди голосуют), а не только в элиту. Пока американцы предпочитают не голосовать, они плохо осведомлены о происходящем, когда все же голосуют, или не могут голосовать вовсе, а значит, мы постепенно теряем перечисленные преимущества.

* * *

Никакое обсуждение современной американской демократии не будет полным без упоминания о ее наиболее часто критикуемой особенности, то есть о росте стоимости избирательных кампаний, особенно в связи с переходом от недорогой рекламы в печатных СМИ к дорогой телевизионной рекламе. Кампании ныне в основном финансируются богачами. Также резко увеличилась продолжительность кампаний, которые сегодня проводятся практически непрерывно, от одних выборов до следующих. В результате американские политики должны уделять большую часть времени (по оценкам моего друга, бывшего сенатора, до 80 %) сбору средств и встречам с избирателями, а не для задач управления; высококвалифицированных граждан отговаривают от конкурсов на государственные должности; информация о кампаниях урезается до 30-секундных аудиообращений и до коротких твитов. Невольно вспоминается, что знаменитые прения между Авраамом Линкольном и Стивеном Дугласом за сенаторство от Иллинойса в 1858 году продолжались до шести часов с каждой стороны. Хотя, конечно, лишь малая часть избирателей Иллинойса физически присутствовала на дебатах, новости активно распространялись газетами. Ни одна страна мира не сравнится с США по расходам на выборы и бесперебойной политической агитации. Скажем, в Великобритании предвыборная агитация по закону может вестись всего несколько недель до выборов, а количество средств, которые возможно на нее потратить, тоже ограничено законом.

* * *

Наша следующая фундаментальная проблема – это неравенство. Давайте узнаем, что сами американцы думают об американском равенстве (неравенстве), обсудим, как правильно его оценивать, и определим, какое место США занимают в рейтинге равенства и в экономической мобильности по сравнению с другими крупными демократиями. А если обнаружится, что неравенство велико – что отсюда следует? То есть если окажется, что многие американцы действительно бедны и обречены оставаться бедными, это, конечно, очень печально для них самих, но насколько это плохо для богатых американцев и для США в целом?

Когда нас спрашивают о равенстве и неравенстве в США, мы, американцы, скорее всего, ответим, что равенство является базовой американской ценностью, о чем говорится во втором пункте нашей Декларации независимости 1776 года: «Мы исходим из той самоочевидной истины, что все люди созданы равными». Обратите внимание, однако, что в Декларации не утверждается, будто все мужчины (а ныне и женщины) на самом деле равны или заслуживают того, чтобы иметь равные доходы. Вместо этого просто указано, что все люди наделены от рождения определенными неотъемлемыми правами. Но даже это скромное утверждение было вызовом мировым стандартам той эпохи, когда дворяне, крестьяне и духовенство в европейских странах различались по юридическим правам и судили их, если возникал такой случай, разные суды. Потому Декларация независимости действительно закрепляла равенство перед законом как базовую ценность США – по крайней мере, в теории. Но что можно сказать об экономическом равенстве в Америке?

Экономическое равенство (неравенство) внутри страны может измеряться несколькими способами. Например, что именно мы сравниваем применительно к доходам – общий валовый доход без вычета налогов или скорректированный доход после налоговых вычетов и за минусом платежей в систему социального обеспечения? Или сравниваются уровни богатства или совокупные активы? Индивидуальные различия в каждом количественном показателе, в свою очередь, могут измеряться различными способами – например, может выводиться так называемый коэффициент Джини[96], еще, сопоставляя доходы богатейших (1 %) людей страны с доходом беднейшего 1 %, вычисляется процент общего национального дохода, принадлежащий самым богатым гражданам; либо высчитывается процент миллиардеров среди населения страны.

Давайте ограничим наше сравнение крупными демократиями, чтобы не проводить аналогий между, так сказать, яблоками и апельсинами, то есть не сравнивать демократии с диктатурами наподобие той, что существует в Экваториальной Гвинее, где один человек (президент) владеет большей частью национального дохода и национального богатства. Среди крупных демократий имеются различия в отношении того, какая именно страна признается наиболее равной по возможностям граждан, и эти различия определяются способом оценки равенства. Тем не менее, что касается неравенства в крупных демократиях, тут все методы и величины дают одинаковый результат: лидером в неравенстве среди крупных демократий оказываются США. Так было долгое время, а сегодня наше неравенство возрастает.

Некоторые признаки нарастающего американского экономического неравенства ныне часто упоминаются и сделались, можно сказать, общеизвестными. Например, доля нескорректированного национального дохода 1 % самых богатых американцев выросла с менее чем 10 % в 1970-х годах до более чем 25 % сегодня. Неравенство увеличивается даже среди богатых американцев: богатейшие 1 % американцев увеличили свои доходы пропорционально намного больше, чем самые богатые 5 %; а богатейшие 0,1 % пропорционально «прибавили» больше, чем самые богатые 1 %; трое самых богатых людей Америки (в настоящее время Джефф Безос, Билл Гейтс и Уоррен Баффет) владеют чистыми активами на сумму, равную совокупному собственному капиталу 130 миллионов беднейших американцев. Процент миллиардеров среди нашего населения в два раза больше, чем в следующей по их количеству стране (Канада и Германии) и в семь раз выше, чем в большинстве других крупных демократий. Средний доход американского генерального директора, который уже в 40 раз превышал доход среднего работника в той же компании в 1980 году, теперь больше в несколько сотен раз. И наоборот, хотя экономическое положение богатых американцев лучше, чем у их «коллег» в других крупных демократиях, экономическое положение бедных американцев хуже по сравнению с другими крупными демократиями.

Этот растущий перекос между богатыми и бедными американцами обусловлен сочетанием политики американского правительства и американским образом мышления. Что касается политики правительства, то «перераспределение доходов», то есть государственная политика, которая должна перенаправлять средства от богачей к более бедным людям, в США действует хуже, чем в других крупных демократиях. К примеру, ставки подоходного налога, социальные трансферты и прочие расходы (ваучеры и субсидии для людей с низким доходом) в США относительно невелики по сравнению с большинством других основных демократий. Отчасти объяснение этому кроется в убеждении, более распространенном в США, чем в других странах, что бедные люди бедны по собственной вине, что они могли бы разбогатеть, если бы работали усерднее, а вот государственная поддержка людей с низким доходом (например, посредством продовольственных талонов) провоцирует злоупотребления и приносит бедным неправедное богатство (речь о так называемых «королевах велфера»[97]). Отчасти же объяснением будут ограничение на регистрацию избирателей и возможность голосования наряду со стоимостью финансирования предвыборных кампаний, о чем говорилось выше. Эти факторы гарантируют непропорциональную долю политической власти богатым людям, потому что им проще, чем бедным, регистрироваться, голосовать и влиять на политиков.

Тесно связан с этим вопросом экономического неравенства, которое мы обсуждаем, вопрос о социально-экономической мобильности: насколько велика вероятность того, что отдельные американцы смогут преодолеть экономическое неравенство, что бедные американцы смогут разбогатеть? Американцы чаще, чем граждане других стран, считают свою страну меритократией, системой, в которой люди удостаиваются наград за свои индивидуальные способности. Это убеждение отражает расхожая фраза «from rags to riches» («из грязи в князи»): мы верим, что бедный иммигрант, который приезжает в Америку в лохмотьях, может стать богатым благодаря упорному труду. Таково наше кредо, верно?

Одним из методов, посредством которого социологи оценивали распространенность этого убеждения, является сравнение коэффициентов корреляции между доходами взрослых людей (или уровнями доходов внутри конкретного поколения) и доходами их родителей в разных странах. Коэффициент корреляции 1 означает, что относительные доходы родителей и их взрослых детей полностью сопоставимы: все люди с высоким доходом – дети родителей с высоким доходом, а все люди с низким доходом – дети малообеспеченных родителей; дети из малообеспеченных семей имеют нулевой шанс на получение высоких доходов, и их социально-экономическая мобильность равна нулю. В противоположном случае, если коэффициент корреляции равен 0, это означает, что дети родителей с низким доходом имеют такой же шанс на богатство, что и дети родителей с высоким доходом, а социально-экономическая мобильность общества высока.

Из таких исследований обычно делается вывод, что социально-экономическая мобильность в США ниже, а семейные межпоколенческие корреляции доходов выше, чем в других крупных демократиях. Например, 42 % американских сыновей, чьи отцы принадлежат к самым бедным 20 % их поколения, оказываются в числе беднейших 20 % своего собственного поколения, тогда как только 8 % сыновей этих беднейших отцов поднимаются вверх и пробиваются в заветные 20 % самых богатых. Соответствующие показатели для скандинавских стран составляют около 26 % (меньше американских 42 %) и 13 % (выше американских 8 %).

К сожалению, проблема усугубляется: экономическое неравенство растет, а социально-экономическая мобильность в США снижается на протяжении последних десятилетий. Американские власти всех уровней все больше поддаются влиянию богатых людей, в результате чего принимаются законы (в том числе налоговые правила и правила регистрации избирателей) в пользу богачей, повышая вероятность того, что кандидаты, поддерживаемые богатыми людьми, победят на следующих выборах и примут новые законы в пользу богатых людей, в результате чего американское правительство станет испытывать еще более сильное влияние – и так далее. Похоже на скверную шутку, но таковы реалии американской жизни.

Если коротко, наша американская вера в осуществимость подъема с низов на самый верх – это миф. Путь наверх в США менее реален, чем в других крупных демократиях. Пожалуй, это можно объяснить тем, что богатые американские родители стремятся сами стать максимально образованными, вкладывают значительные средства в образование своих детей и налаживают через полезные деловые связи карьеру своих детей, а бедным родителям такой путь заказан. Например, дети состоятельных американских родителей в 10 раз чаще заканчивают колледж, чем дети бедных родителей. Как пишут Ричард Ривз и Изабел Соухилл: «Тщательно выбирайте своих родителей!»[98]

* * *

Теперь давайте вернемся к вопросу, поставленному мной в начале этого обсуждения неравенства. Конечно, неравенство является серьезной этической проблемой и его существование прискорбно для тех людей, которые вынуждены жить в бедности, – но чем оно так важно? Разве оно угрожает экономике и безопасности США в целом? Разве оно наносит какой-либо вред состоятельным американцам, которые живут в окружении бедных американцев?

Признаться, мне самому противно задаваться столь эгоистичным вопросом. Неужели одной только моральной стороны недостаточно, чтобы мы обеспокоились неравенством? Увы, жестокая реальность такова, что людьми движут как этические соображения, так и личные интересы. Многие состоятельные американцы, пожалуй, призадумались бы насчет неравенства, если бы стало понятно, что оно сказывается конкретно на них, а не просто на абстрактной морали.

Мы с женой получили персональный ответ на вопрос «Ну и что?» 29 апреля 1992 года, когда заселились в чикагскую гостиницу после перелета из Лос-Анджелеса, где наши дети остались с няней. В холле гостиницы мы столкнулись с друзьями, которые сказали нам: «Возвращайтесь в свой номер и включите телевизор. Вам не понравится то, что вы увидите». Мы послушались, включили телевизор – и увидели уличные беспорядки, грабежи, пожары и убийства (так называемые «беспорядки Родни Кинга»[99]), что вспыхнули в бедных районах компактного проживания меньшинств в центральной части Лос-Анджелеса и стали распространяться по другим районам (см. источник 10.1). По нашим прикидкам, наши дети должны были находиться в машине с няней и ехать домой из школы. Пару часов мы изнывали от тревоги, но наконец няня позвонила и подтвердила, что она и дети благополучно добрались до дома. Все, что смогла сделать малочисленная в сравнении с бунтовщиками полиция Лос-Анджелеса, чтобы защитить богатые районы города, – это перетянуть улицы желтыми пластиковыми лентами, означающими, что дорога перекрыта.

В том конкретном случае бунтовщики не нападали на районы проживания обеспеченных горожан, как, к слову, и в ходе предыдущих крупных беспорядков в Лос-Анджелесе – в мятеже Уоттса 1965 года[100]. («Беспорядки Родни Кинга» и мятеж Уоттса были расовыми беспорядками, спровоцированными расовой дискриминацией, которая порождала экономическое неравенство и ощущение безысходности.) Но можно не сомневаться в том, что нас ждут новые беспорядки в Лос-Анджелесе и в других крупных американских городах. При росте неравенства, сохранении расовой дискриминации и снижении социально-экономической мобильности бедные американцы будут все отчетливее осознавать, что у подавляющего большинства их детей шансы на получение хорошего дохода или всего-навсего на скромное улучшение экономического положения невелики. В обозримом будущем США предстоит пережить городские беспорядки, когда полицейских пластиковых лент будет мало, чтобы удержать мятежников от выплескивания разочарования на головы состоятельных американцев. В тот момент многие состоятельные американцы получат персональный ответ на вопрос, наносит ли неравенство какой-либо вред обеспеченным людям, живущим в окружении бедных американцев. Да, наносит, поскольку повышает личную уязвимость.

Даже те богатые американцы, которые живут на безопасном расстоянии от мятежей, получат персональный ответ на «Ну и что?», ответ менее суровый, но такой, который непременно скажется на их образе жизни. Этот ответ охватывает последнюю из тех проблем, которые я считаю основными для современных США: отрицательные последствия уменьшения инвестиций в наш человеческий капитал и прочие общественные составляющие. Эти последствия ощутят на себе все американцы, включая богатых.

* * *

Необходимость инвестиций в будущее, равно для индивидов и для государств, представляется очевидной. Если человек богат, но просто, что называется, сидит на своих деньгах, никуда их не вкладывая, или вкладывает неосмотрительно, то лишь вопрос времени, как быстро он растратит свое богатство. Стоит ли Америке действительно беспокоиться по этому поводу?

Первым побуждением будет ответить – конечно, нет! Многие считают объем частных американских инвестиций весьма высоким, а сами эти инвестиции – смелыми, дерзкими и чрезвычайно прибыльными. В США относительно легко в сравнении с другими странами получить финансирование на новый бизнес и проверку коммерческого потенциала той или иной идеи. Из этого факта выросли «Майкрософт», «Фейсбук», «Гугл», «Пэйпэл», «Убер» и многие другие американские компании, основанные недавно, но успевшие стать международными концернами. От друзей в венчурном бизнесе, то есть из вторых рук, я узнал, почему частные инвестиции в Америке столь хорошо развиты. Венчурные фонды привлекают миллионы (или сотни миллионов) долларов, которые затем вкладывают во многие начинающие предприятия. Большинство стартапов терпит неудачу, но один или сразу несколько могут добиться значительного успеха и принести большую прибыль инвесторам. Идеи, в которые инвестируют мои друзья из венчурного бизнеса, затрагивают не только уже привычные финансовые технологии, но и перспективные, высокорисковые разработки. Эта легкость в получении начального инвестиционного финансирования является важной причиной мирового господства США в области новых компаний, где налицо взрывной рост.

Чтобы проиллюстрировать эту простоту, я перечислю восемь идей, которые сам посчитал бы безумными и чрезвычайно рискованным десяток лет назад. Две из этих восьми идей (я обозначу их как категорию А) воплотились в успешные бизнес-проекты стоимостью в десятки миллиардов долларов; еще две (категория Б) привлекли обильные инвестиции, но пока себя не оправдали; еще две (категория В) доказали свою ценность и привлекли венчурное финансирование, но (пока) не воплотились в крупный бизнес; последние две (категория Г) оказались фальшивками, придуманными, как говорится, на коленке, и не привлекли никакого финансирования (насколько мне известно). Итак: 1. Электромагнитный репеллент от акул для пловцов; 2. Собачий ошейник, электронно извещающий о поведении и здоровье вашей собаки, а также передающий ее GPS-координаты; 3. Внутриматочная технология вынашивания собакой щенков чернобурки с ценным мехом; 4. Социальная сеть, публикующая ваши фотографии и тексты в Интернете, но автоматически стирающая их через 24 часа или даже раньше; 5. Бот, транспортирующий пассажиров со скоростью авиалайнера по вакуумной трубе; 6. Технология, посредством которой можно сдать комнату в вашем доме чужим людям заочно, если вам действительно так хочется; 7. Технология мгновенной заморозки после смерти для оживления в будущем, когда врачи узнают, как лечить ту болезнь, которая вас погубила; 8. Химическое вещество, распыляемое на кожу и позволяющее «дышать» под водой в течение 15 минут.

Получится ли у вас правильно догадаться, как эти идеи распределяются по указанным четырем категориям? Ответы я дам чуть ниже, но держу пари, что лишь немногие из читателей сумеют верно это сделать. Из приведенного примера следует, что даже идеи, которые изначально выглядят нелепыми и безумными, способны привлечь начальное финансирование в США, получают шанс доказать свою состоятельность и (в случае успеха) могут превратиться в многомиллиардный международный бизнес.

Вот правильные ответы: 1 – В, 2 – В, 3 – Г, 4 – А, 5 – Б, 6 – А, 7 – Б, 8 – Г.

Еще одной причиной отмахнуться от опасений насчет того, стоит ли беспокоиться за наши инвестиции в будущее, представляется мировое господством американской науки и техники, на которую приходится 40 % экономического производства США (это наибольший процент среди всех крупных демократий). Соединенные Штаты Америки лидируют по количеству публикуемых высококачественных научных статей во всех основных науках, будь то химия, физика, биология или экология. Половина ведущих мировых научно-исследовательских институтов находится в США. Мы первые в мире по абсолютным расходам на исследования и разработки (хотя по относительным расходам нас опережают Израиль, Южная Корея и Япония, которые вкладывают сюда более высокий процент ВВП).

Впрочем, текущие тенденции развития этих оснований для оптимизма по поводу инвестиций в наше будущее внушают, к сожалению, определенный пессимизм: налицо сокращение американских государственных инвестиций в общественные блага, такие как образование, инфраструктура, невоенные исследования и разработки, а также существенные государственные расходы на экономически неоправданные цели. Все чаще население США высмеивает правительственные инвестиции, обозначая их как проявления «социализма». При этом государственные инвестиции являются одной из двух древнейших функций правительства. С момента возникновения первых правительств 5400 лет[101] назад власть выполняла две основные функции: поддерживать внутренний мир посредством монополизации права на насилие, улаживать споры и запрещать гражданам творить самосуд для разрешения споров, а также перераспределять личное богатство ради инвестирования в реализацию социально значимых целей – в худшем случае это обогащение элиты, а в лучшем деятельность на благо общества в целом. Конечно, большую часть инвестиций составляют частные вложения состоятельных индивидов и компаний, рассчитывающих на получение прибыли. Но многие потенциальные «прорывы» не способны привлечь частные инвестиции, поскольку устремлены в далекое будущее (например, кто готов ждать окупаемости всеобщего среднего образования?), или поскольку блага распределяются по всему обществу, а не достаются только частным инвесторам (скажем, выгоды учреждения муниципальных пожарных дружин, строительства дорог и общей грамотности). Даже наиболее убежденные сторонники «малого правительства»[102] среди американцев не осуждают финансирование пожарных дружин, прокладки шоссе между штатами или государственные школы как «социализм».

Так или иначе, США теряют прежнее конкурентное преимущество, которое подразумевало наличие образованной рабочей силы, развитие науки и технологий. Этому способствуют по крайней мере три тенденции: сокращение государственных расходов на образование, падение общего качества образования за вкладываемые средства и серьезные различия в качестве образования, которое получают американцы.

Что касается государственного финансирования образования (особенно высшего), оно сокращается по меньшей мере с рубежа столетий. Несмотря на рост населения, финансирование высшего образования на уровне штатов выросло всего на 1/25 финансирования тюрем на том же уровне; в итоге дюжина штатов США сегодня тратит больше на свою пенитенциарную систему, чем на систему высшего образования.

Вторая тенденция касается падения «качества» американских студентов по мировым стандартам. В математике и естествознании американские студенты по результатам тестов занимают в настоящее время одно из последних мест среди крупных демократий. Это очень опасно, так как американская экономика зависит от развития науки и техники, а еще потому, что математика и естественнонаучное образование вкупе с годами обучения в школе служат наилучшим прогностическим индикатором национального экономического роста. Но наши расходы на образование в пересчете на одного студента, пускай они сокращаются, по мировым стандартам достаточно высоки. Это означает, что мы получаем плохую отдачу от инвестиций в наше образование. Почему?

Отчасти ответ заключается в том, что в Южной Корее, Финляндии и многих других демократиях профессия учителя считается весьма престижной, в нее идут лучшие ученики, ибо учителям хорошо платят и они обладают высоким социальным статусом (что обеспечивает низкую текучесть кадров среди учителей). Южнокорейские претенденты на обучение в качестве учителей начальных классов должны оказаться в числе 5 % лучших на национальных вступительных экзаменах в колледж, а на каждое место в средней школе претендуют 12 учителей. Зато у американских учителей самая низкая относительная заработная плата (то есть в сопоставлении со средней заработной платой для всех профессий по стране) среди крупных демократий. В американском штате Монтана, где мы с женой ежегодно проводим наш летний отпуск, зарплаты учителей балансируют на грани уровня бедности, и потому учителям приходится трудиться сверхурочно на другой работе (скажем, упаковщиками в супермаркете), чтобы сводить концы с концами. Все школьные учителя Южной Кореи, Сингапура и Финляндии были лучшими учениками в своих школьных классах, а вот в Америке почти половина учителей принадлежит к выходцам из слабо успевавших школьников. За мои 53 года преподавания в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, куда в целом стекаются хорошие молодые ребята, лишь один студент сказал мне, что хочет стать школьным учителем.

Последней тенденцией, влияющей на упадок нашей образованной рабочей силы, – выступает существенная разница в качестве образования среди и внутри американских штатов. В отличие от большинства других крупных демократий, где центральное правительство финансирует образование и устанавливает его стандарты, в США эта ответственность возложена на штаты и местные органы власти. Расходы на одного студента высшего образования на уровне штатов отличаются в 11 раз среди американских штатов, в зависимости от состояния казны, объема налоговых поступлений и, если угодно, политической философии. В пределах одного и того же штата расходы варьируются по округам: более бедные округа и более бедные штаты хуже финансируют свои школы. Это обстоятельство как бы провоцирует географическое распределение бедности по территории США, поскольку образование чрезвычайно важно для экономических показателей. Качество образования также сильно варьируется между частными и государственными школами в рамках одного и того же округа, потому что частные школы, где надо платить за обучение, привлекают детей богатых родителей, имеют возможность выплачивать учителям хорошую зарплату, у них меньшие классы, а, значит, и выше качество образования. Подобное невозможно в Финляндии, где национальное правительство само платит зарплату учителям частных и государственных школ, причем зарплату одинаковую, поэтому финские родители (в отличие от американских) не могут купить лучшее образование для своих детей, отправляя тех в частные школы.

Какое послание содержится в сокращении расходов американского правительства на государственные школы и в существенных различиях образовательных возможностей, доступных американским детям? Все просто: США лишают большинство американцев инвестиций в их будущее. Пускай у нас, безусловно, самое многочисленное население среди богатых демократий, немалая часть этого населения не обладает навыками, которые являются движителем национального экономического роста. Но мы конкурируем с такими странами, как Южная Корея, Германия, Япония и Финляндия, которые все инвестируют в образование всех своих детей. Если вы утешаете себя тем, что эти страны уступают США по численности населения – например, если вам приятно сознавать, что 20 % американских школьников все еще немного превосходят в образованности 100 % южнокорейских школьников, – напомню, что Китай, население которого в пять раз превышает население США, приступил к реализации чрезвычайной программы по улучшению образовательных возможностей молодого поколения. Это очень плохо для тех конкурентных преимуществ, которыми до сих пор наслаждалась экономика США.

Все перечисленные факты формируют парадокс. Соединенные Штаты Америки – богатейшая страна мира. На что же расходуются средства, если наше правительство не вкладывает их в наше собственное будущее?

Частично ответ заключается в том, что большая часть денег остается в карманах налогоплательщиков; наша налоговая нагрузка невелика по сравнению с большинством других богатых демократий. Частично же причина в том, что большая часть налоговых поступлений тратится государством на тюрьмы, армию и здравоохранение. Во всех трех категориях наши расходы намного выше расходов по этим статьям в других крупных демократиях. Никто не станет утверждать, что тюрьмы, с их ориентацией на наказание, а не на реабилитацию и переподготовку, могут считаться инвестициями в будущее. Конечно, наши военные расходы представляют собой инвестиции в будущее, но почему мы тратим настолько больше Европейского союза, население которого почти вдвое превышает наше собственное, но чьи расходы на оборону (и будущее) несоразмерно малы в сопоставлении с американскими? Что касается расходов на здравоохранение, было бы естественно рассматривать их как инвестиции в будущее, но этому препятствует изучение последствий данных расходов. По показателям здоровья Соединенные Штаты Америки занимают последнее место среди всех крупных демократий по продолжительности жизни, младенческой смертности и смертности рожениц. Это связано с тем, что в США высоки «побочные» расходы на цели, не ведущие к обретению здоровья, например, высоки страховые взносы, взимаемые коммерческими страховыми компаниями, высоки административные расходы и расходы на отпускаемые по рецептам лекарства, высока стоимость медицинских страховок от неправильного лечения и дорого стоят услуги скорой медицинской помощи (особенно для многочисленного незастрахованного населения, которое не может себе позволить неотложную помощь).

* * *

Мы начали эти две главы о США с рассказа о сильных сторонах и преимуществах Америки. Затем мы обсудили проблемы, которые, на мой взгляд, являются наиболее серьезными из текущих. Давайте закончим наш анализ сопоставлением приведенных соображений с концепцией кризисов и выборочных изменений, излагаемой в данной книге.

Из дюжины прогностических переменных, перечисленных в таблице 1.2 в главе 1, какие именно благоприятствуют США, а какие препятствуют преодолению наших проблем посредством выборочных изменений? Сразу скажу, что, применяя эти «кризисные рамки» к США, я руководствуюсь не только академическим интересом, но лелею надежду подсказать американцам способы поиска эффективных решений. Если бы мы смогли четко определить факторы, препятствующие преодолению кризиса, это помогло бы нам сосредоточиться на выборе потенциально наиболее эффективных методов развития.

Факторы, благоприятствующие успеху, охватывают наши материальные или частично материальные и культурные преимущества. Скажем, один комплекс частично материальных преимуществ включает в себя наше демографическое преимущество (большое население), географические преимущества (большая территория, удачное расположение, плодородные почвы и обширные прибрежные и внутренние водные пути), политические преимущества (федеральная демократия, гражданский контроль над армией и относительно низкий уровень коррупции), а также исторические преимущества индивидуальных возможностей, государственных инвестиций и адаптации иммигрантов. Вот основные причины, по которым США сегодня и уже давно являются самой могущественной страной с самой крупной экономикой. Другой комплекс сугубо материальных преимуществ включает географические характеристики, которые обеспечивают наибольшую свободу выбора (фактор № 12 в таблице 1.2) среди всех стран мира: океаны защищают нас с обеих стороны, а по суше мы граничим с мирными и гораздо менее населенными соседями. В результате США вряд ли угрожает иноземное вторжения в обозримом будущем, тогда как две из шести прочих стран, обсуждаемых в данной книге (Германия и Япония), недавно были завоеваны и оккупированы, а две других (Финляндия и Австралия) подверглись нападению. Но межконтинентальные баллистические ракеты, экономическая глобализация и нарастание неконтролируемой иммиграции вследствие развития современного транспорта сокращают нашу былую свободу от геополитических ограничений.

Что касается наших культурных преимуществ, одним из них является сильное чувство национальной идентичности (фактор № 6 в нашем списке). На протяжении всей истории США большинство американцев верило в уникальность страны, считало ее достойной восхищения и гордилось своей родиной. Неамериканцы часто отмечают оптимизм и готовность американцев к действиям: мы рассматриваем проблемы как существующие и требующие решения.

Другое наше культурное преимущество – американская гибкость (фактор № 10 в нашем списке), что выражается во многом. Американцы меняют место жительства в среднем каждые пять лет, намного чаще граждан других стран, которые обсуждаются в данной книге. Передача власти между нашими двумя основными политическими партиями происходит часто, а применительно к должности президента такой переход состоялся девять раз за последние 70 лет. Наша долгая история господства двух основных политических партий – Демократическая действует с 1820-х годов, а Республиканская с 1854 года – есть, скорее, признак гибкости, чем жесткости. Все дело в том, что всякий раз, когда появлялась третья значимая сила (например, «Лосиная» партия Теодора Рузвельта, Прогрессивная партия Генри Уоллеса и Американская независимая партия Джорджа Уоллеса[103]), вскоре она исчезла, поскольку ее программу «перенимала» частично та либо другая из двух основных партий. США также свойственна гибкость в отношении базовых ценностей. С одной стороны, наши декларируемые базовые ценности (фактор № 11) свободы, равенства и демократии официально не подлежат пересмотру (хотя есть сомнения в повсеместности их применения). С другой стороны, США за последние 70 лет отказались от ряда давних ценностей, которые были признаны устаревшими: внешнеполитическую изоляцию отвергли после Второй мировой войны, а дискриминация женщин и расовая дискриминация ушли в прошлое с 1950-х годов.

Теперь о наших недостатках. Первым шагом любой нации, желающей преодолеть общенациональный кризис, должно стать достижение общего согласия относительно того, что страна действительно находится в кризисе (фактор № 1); далее следует принять на себя ответственность за свои проблемы (фактор № 2), а не винить в них «других» (другие страны или группы внутри страны), и провести честную самооценку, чтобы понять, а что, собственно, «испортилось» (фактор № 7). США по-прежнему далеки от этих первых шагов. Американцев все больше тревожит текущее состояние нашей страны, однако мы до сих пор не пришли к единому мнению о происходящем. Честная самооценка сегодня явно в дефиците. Отсутствует общее признание того факта, что нашими фундаментальными проблемами являются политическая поляризация, явка на выборах и препятствия в регистрации избирателей, неравенство, уменьшение социально-экономической мобильности и сокращение государственных инвестиций в образование и общественные блага. Многие американские политики и избиратели прилагают все усилия к тому, чтобы усугубить эти проблемы, а не чтобы их решить. Слишком многие американцы стремятся обвинить в наших проблемах не самих себя, а других: чаще всего винят Китай, Мексику и нелегальных иммигрантов.

Богатые и влиятельные американцы, обладающие диспропорционально большой властью, склонны признавать, что со страной что-то не так, но вместо того, чтобы обратить свое богатство и влияние на поиск решений, они ищут способы избежать проблем американского общества для самих себя и своих семей. В настоящее время излюбленные, назовем их так, стратегии побега подразумевают покупку недвижимости в Новой Зеландии (самом изолированном государстве первого мира) или переделку заброшенных подземных ракетных шахт в роскошные уединенные бункеры (см. источник 10.2). Но как долго эта изысканная микроцивилизация в бункерах или даже сообщество «сливок» в Новой Зеландии проживет, если США падут? Несколько дней? Несколько недель? Или несколько месяцев? Это мировосприятие отлично передает следующий язвительный диалог:

ВОПРОС. Когда США начнут серьезно относиться к своим проблемам?

ОТВЕТ. Когда влиятельные и богатые американцы ощутят физическую угрозу.

К этому ответу я добавил бы вот что: когда влиятельные и богатые американцы поймут, что никакие привычные действия больше не гарантируют им физической безопасности, если большинство прочих американцев разозлится, разочаруется и реально утратит надежду.

Наш другой большой недостаток таков: среди дюжины прогностических факторов успеха (см. Таблицу 1.2) к США, пожалуй, категорически неприменим тот, который характеризует готовность учиться на моделях преодоления кризиса в других странах (фактор № 5). Наш отказ учиться на примерах других проистекает из веры в американскую «исключительность»: мы верим, что США настолько уникальны, что никакой опыт любой другой страны для нас не годится. Конечно, это полная ерунда: да, США действительно выделяются во многих отношениях, но все народы, общества, правительства и демократии имеют общие черты, позволяющие всем учиться друг у друга.

В частности, наш сосед Канада, как и США, является богатой демократией с большой территорией, малой плотностью населения, доминирующим английским языком, свободой выбора, обусловленной географическим положением, она богата минеральными ресурсами, а ее население составляют в основном иммигранты, прибывавшие сюда с 1600 года нашей эры. Мировая роль Канады отличается от американской, но Канады и США сталкиваются с одними и теми же общечеловеческими проблемами. Многие канадские социальные и политические практики резко отличаются от практик США; к примеру, это справедливо для общенациональных программ здравоохранения, иммиграции, образования, пенитенциарной системы и баланса между интересами личности и общества. Некоторые проблемы, по мнению американцев, не поддающиеся разрешению, канадцы решают способами, получающими широкую общественную поддержку. Например, условия приема иммигрантов в Канаде более тщательно проработаны и кажутся рациональнее, чем в США. Потому 80 % канадцев считают иммиграцию полезной для канадской экономики – сравните нынешние споры в США по поводу иммиграции. Но американское игнорирование опыта соседей поистине поразительно. Поскольку большинство канадцев говорит по-английски, живет буквально «за углом» и использует принятую в США систему телефонных кодов городов, многие американцы даже не воспринимают Канаду как отдельную страну. Они не понимают, насколько Канада отличается и сколько мы, американцы, могли бы извлечь полезного из ее опыта для решения наших собственных проблем.

Отношение американцев к Западной Европе на первый взгляд не совпадает с нашим отношением к Канаде. Для нас очевидно, что Западная Европа отличается от США (чего, повторюсь, не скажешь о Канаде). Начнем с того, что Западная Европа находится далеко от США, минимум в пяти часах полета, а не в пределах короткой поездки на автомобиле. Там почему-то говорят на других языках, кроме английского, и похваляются долгой историей, не связанной с недавней иммиграцией. Тем не менее, западноевропейские страны суть богатые демократии, которым присущи вполне знакомые американцам проблемы (здравоохранение, образование, тюрьмы и пр.). Вот только они как-то решают эти проблемы. В частности, европейские правительства финансируют здравоохранение, общественный транспорт, образование, заботу о пожилых, искусство и другие области повседневной жизни – словом, делают именно то, что американцы презрительно именуют «насаждением социализма»». Пусть в США доход на душу населения немного выше, чем в большинстве европейских стран, продолжительность жизни и показатель личной удовлетворенности в Западной Европе превосходят американские аналоги.

Это подсказывает, что нам есть чему поучиться у западноевропейцев. Но недавняя история США предлагает считаные примеры стремления перенимать опыт Западной Европы и Канады, не говоря уже об Японии эпохи Мэйдзи, поскольку мы убеждены, что американские методы лучше западноевропейских и канадских, и что США есть особый случай, для которого совершенно не годятся западноевропейские и канадские модели. Такое негативное отношение к чужому опыту лишает нас возможности, полезной для многих индивидов и стран: речь о возможности повторять шаги тех, кто успешно преодолевал схожие кризисы.

Два последних фактора олицетворяют один незначительный недостаток и передают одно послание. Под недостатком я имею в виду нежелание американцев терпеть национальные неудачи и мириться с провалами (фактор № 9), ибо это противоречит нашей деятельной натуре и нашему стремлению к успеху. По сравнению с англичанами, которые вытерпели унижение Суэцкого кризиса 1956 года, с японцами и немцами, которые оправились от сокрушительного поражения во Второй мировой войне (а немцы еще и от поражения в Первой мировой войне), американцы продемонстрировали, что провал войны во Вьетнаме разобщил нас и оставил незаживающую рану в обществе. Что касается послания, оно таково: США оставляют смешанное впечатление своими предыдущими попытками преодоления кризисов (фактор № 8). Мы не терпели поражения в войне и не были оккупированы, как Япония и Германия, к нам не вторгались, как в Финляндию, нам не угрожали вторжением, как Великобритании и Австралии; мы не переживали столь масштабных преобразований, как Япония в 1868–1912 годах или как Великобритания в 1945–1946 годах и в последующие десятилетия. Но США вынесли долгую гражданскую войну, угрожавшую национальному единству, справились с Великой депрессией 1930-х годов и успешно отказались от самоизоляции мирного времени ради военного сотрудничества в годы Второй мировой войны.

* * *

В предыдущих параграфах я подвел итоги анализа дюжины прогностических факторов применительно к США. Географические особенности, обеспечивающие свободу выбора, крепкая национальная идентичность и долгая история нашей гибкости – вот факторы, сулящие благоприятные перспективы. Среди барьеров на пути к светлому будущему назову отсутствие общего признания того факта, что страна действительно находится в кризисе, наше стремление обвинять других в наших проблемах и неготовность брать на себя ответственность, желание многих влиятельных американцев заботиться о себе, а не о стране в целом, и наше нежелание учиться на образцах других стран. Но эти факторы не дают понять, захотим ли мы преодолевать наши проблемы; они просто показывают, насколько вероятно, что мы захотим их преодолевать.

Что будет с США? Все зависит от выбора, который мы сделаем. Грандиозные, фундаментальные преимущества, которыми мы наслаждаемся, означают, что наше будущее может быть столь же великим, как и наше прошлое, если справиться с препятствиями, коими мы сами загромождаем собственный путь. Но в настоящее время мы склонны, уж простите, разбазаривать свои преимущества. Другие страны ранее тоже наслаждались преимуществами, но сгинули без следа. Другие страны тоже ранее сталкивались с внезапными или медленно разворачивавшимися общенациональными кризисами, схожими по степени серьезности, как и нынешний. Некоторые из этих стран, как Япония эпохи Мэйдзи или послевоенные Финляндия и Германия, сумели провести болезненные изменения, имевшие принципиальное значение для окончательного преодоления их кризисов. Посмотрим, возведем ли мы, американцы, забор (фактор № 3) не вдоль мексиканской границы, а между теми особенностями американского общества, которые функционируют исправно, и теми, что уже непригодны; будем ли мы менять те признаки, которые лежат в основе нашего текущего кризиса.

Глава 11. Что ждет мир?

Мир сегодня. – Ядерное оружие. – Изменения климата. – Ископаемое топливо. – Альтернативные источники энергии. – Другие природные ресурсы. – Неравенство. – Кризисные рамки

В предыдущих главах обсуждались кризисы отдельных стран. Читатели из других стран вполне, полагаю, смогут сопоставить наши кризисные рамки с ситуацией в тех государствах, где они проживают. Теперь давайте обсудим надвигающийся мировой кризис: какие факторы угрожают человечеству и уровню жизни во всем мире? В наихудшем же варианте – что угрожает продолжению существования цивилизации во всем мире?

Я выделяю четыре проблемы, потенциально чреватых уроном для всего мира. В порядке убывания, скажем так, драматичности, но не значимости это: ядерная катастрофа (см. источник 11.1), глобальные изменение климата, глобальное истощение ресурсов и глобальное неравенство по уровню жизни. Предлагаю желающим расширить этот список и добавить к нему другие проблемы, которых, конечно, много: тут и исламский фундаментализм, и эпидемии инфекционных заболеваний, и столкновение нашей планеты с астероидом, и массовые вымирания биологических видов.

* * *

Взрыв атомной бомбы в Хиросиме 6 августа 1945 года погубил около 100 000 человек, еще тысячи погибли от травм, ожогов и радиационного отравления. Война, в ходе которой Индия с Пакистаном, США, Россия или Китай запустят большинство своих ядерных ракет, мгновенно уничтожит сотни миллионов человек. А «отложенные» последствия для всего мира окажутся еще страшнее. Даже если ареал взрыва бомб ограничится территорией Индии и Пакистана, атмосферные эффекты детонации сотен ядерных устройств будут ощущаться во всем мире: дым, копоть и пыль от взрывов закроют небосвод и будут блокировать основной поток солнечного света на протяжении нескольких недель, вызывая наступление зимы с резким падением температуры, прерыванием процесса фотосинтеза, гибелью многих растений и животных, истреблением урожая и повсеместным голодом. Наихудший сценарий не зря называется «ядерной зимой»: большинство людей умрет не только от голода, но и от холода, болезней и радиации.

На сегодняшний день известны всего два «практических» применения ядерного оружия – в Хиросиме и Нагасаки. С тех самых пор страх крупномасштабного ядерного конфликта преследовал меня всю жизнь. Завершение холодной войны в 1990 году несколько уменьшила этот страх, но последующие события снова заставили меня бояться. Какие же сценарии могут привести к использованию ядерного оружия?

Дальнейшее изложение опирается на информацию из разговоров с Уильямом Перри и на его книгу «Мое путешествие на грань ядерной войны» (2015). Карьера Перри позволяет считать его экспертом в вопросах ядерного оружия: по просьбе президента Кеннеди он анализировал советский ядерный арсенал на Кубе каждый день Кубинского кризиса 1962 года; занимал пост министра обороны США с 1994 по 1997 год, вел переговоры по ядерному оружию и другим вопросам с Северной Кореей, Советским Союзом и Россией, Китаем, Индией, Пакистаном, Ираном и Ираком, обсуждал демонтаж бывших советских ядерных объектов на Украине и в Казахстане после распада СССР – и занимался множеством иных дел.

Можно выделить четыре сценария, кульминацией которых является детонация атомных бомб – по указанию правительства (первые три сценария) или по произволу неправительственной террористической группы (четвертый сценарий). Наиболее часто обсуждается сценарий, который предусматривает запланированную внезапную атаку одного государства с ядерным арсеналом на другую страну с ядерным арсеналом. Целью такой внезапной атаки является мгновенное и полное уничтожение арсенала противника, лишающее того возможности нанести ответный удар. Этот сценарий был худшим кошмаром всех десятилетий холодной войны. Поскольку США и Советский Союз обладали ядерным потенциалом, достаточным для уничтожения друг друга, единственно «рационально спланированной» виделась именно неожиданная атака, призванная не допустить ответного удара противника. Потому США и СССР разрабатывали различные системы доставки ядерного оружия, дабы устранить риск мгновенного уничтожения всех возможностей для ответного удара. Например, в США имеются три вида системы доставки: усиленные подземные ракетные шахты, подводные лодки и бомбардировщики. Следовательно, даже если внезапная советская атака разрушила все бункеры (что маловероятно, учитывая обилие этих бункеров, в том числе ложных, а также усиленных и настолько замаскированных, что они требовали максимально высокой точности наведения), у Америки оставались бомбардировщики и субмарины для ответной атаки.

Но в итоге насыщенность арсеналов США и СССР способствовала принятию доктрины «взаимно гарантированного уничтожения», потому о внезапной атаке никто всерьез не помышлял. Соблазн уничтожить ядерный потенциал противника был, безусловно, велик, но американские и советские военные планировщики сознавали всю иррациональность якобы внезапного нападения: ведь невозможно разрушить все вражеские системы доставки и не допустить нанесения ответного удара. Но эти рациональные соображения, увы, окажутся малоприменимыми в будущем, ибо вокруг хватало и хватает иррациональных лидеров, будь то Саддам Хусейн в Ираке, Ким Чен Ын в Северной Корее или бывшие вожди Германии, Японии, США и СССР. Вдобавок нынешние Индия и Пакистан располагают только наземными системами, подводных лодок с ракетами у них нет. Потому лидеры Индии или Пакистана могут счесть неожиданное нападение рациональной стратегией, сулящей отличный шанс лишить противника возможности ответного удара.

Второй сценарий подразумевает череду ошибок и просчетов правительства-соперника и давление генералов на президентов обеих стран с целью услышать приказ о применении ядерного оружия и начале конфронтации, которая на самом деле никому не нужна. Ярким примером здесь является кубинский ракетный кризис 1962 года, когда пренебрежительное мнение, составленное советским премьером[104] Хрущевым о президенте Кеннеди на их встрече в Вене в 1961 году, побудило Советы посчитать, что Америка смирится с размещением советских ракет на Кубе. Когда разведка США обнаружила ракеты, американские генералы потребовали от Кеннеди немедленно их уничтожить (с риском советского ответного удара) и предупредили президента, что тому грозит судебная ответственность, если он этого не сделает. К счастью, Кеннеди выбрал менее радикальную тактику, да и Хрущев повел себя не столь агрессивно, так что Армагеддон удалось предотвратить. Но мир очутился вплотную к катастрофе, как стало известно позднее, когда обе стороны рассекретили документы о своих действиях в те дни. Например, в первый день Кубинского кризиса Кеннеди публично заявил, что любой запуск советской ракеты с Кубы будет означать «нанесение полномасштабного ответного удара [США] по Советскому Союзу». Но капитаны советских подводных лодок имели полномочия запускать ядерные ракеты без предварительного согласования с руководством в Москве. Один такой капитан действительно рассматривал залп ядерной ракетой по американскому эсминцу, который преследовал подводную лодку; только вмешательство других офицеров субмарины не позволило ему осуществить это намерение. Произведи советская подлодка залп, Кеннеди наверняка очутился бы под непреодолимым давлением и приказал нанести ответный удар, что, я уверен, заставило бы действовать и Хрущева.

Аналогичный «просчет» может привести к ядерной войне и сегодня. Например, Северная Корея в настоящее время имеет ракеты средней дальности, способные поражать цели в Японии и Южной Корее, а также и МБР (межконтинентальные баллистические ракеты), нацеленные на США. Когда Северная Корея завершит разработку нового поколения МБР, она вполне может устроить демонстрацию и запустить одну ракету в направлении США. Америка наверняка воспримет подобное как неприемлемую провокацию, особенно если корейская МБР по ошибке подлетит ближе к американской территории, чем предполагалось. От президента США тогда потребуют отомстить, а это, в свою очередь, побудит китайских лидеров встать на защиту своего северокорейского союзника.

Еще одной вероятной возможностью случайной ядерной войны видится конфликт Индии и Пакистана. Пакистанские террористы уже устроили кровопролитное нападение на индийский город Мумбаи в 2008 году (хорошо, что обошлось без атомной бомбы). В обозримом будущем они могут организовать и более вызывающую атаку (например, на столицу Индии Нью-Дели). Индия, не исключено, предположит, что за нападением стоит правительство Пакистана; индийские войска наверняка вторгнутся в приграничные области своего соседа, чтобы устранить террористическую угрозу; лидеры Пакистана сочтут себя вынужденным использовать тактическое ядерное оружие ради отражения «агрессии» индийской армии – возможно, предположив, что Индия воспримет ограниченное применение ядерного оружия как «приемлемое» и не требующее ответного ответа; но лидерам Индии под давлением генералов придется «расчехлить» собственное ядерное оружие.

Обе эти ситуации могут привести к ядерной войне вследствие «просчета» и кажутся мне вполне возможными в следующем десятилетии. Остается только гадать, хватит ли государственным лидерам мудрости отступить, как произошло в ходе кубинского ракетного кризиса, или эскалация дойдет до своей кульминации.

Третий тип сценария, чреватого ядерной войной, заключается в случайном неправильном истолковании предупреждающих технических сигналов. США и Россия располагают системами раннего предупреждения для выявления запуска ракет со стороны потенциального противника. Когда ракеты будут запущены и обнаружены, у американского и русского президентов останется около 10 минут, чтобы решить, наносить ли ответный удар до того, как вражеские ракеты уничтожат пусковые установки на земле. Запущенные ракеты невозможно отозвать. Остается минимум времени, чтобы понять, является ли сообщение системы раннего предупреждения реальным или это просто ложная тревога из-за технической ошибки. А ведь палец уже у кнопки, нажатие которой убьет сотни миллионов человек.

Увы, системы обнаружения ракет, как и все сложные технологии, подвержены сбоям и прочим техническим накладкам. Известны по крайней мере три ложные тревоги, объявленные американской системой раннего обнаружения. Например, 9 ноября 1979 года американский генерал на дежурстве позвонил заместителю министра обороны Уильяму Перри посреди ночи со словами: «Мой компьютер зафиксировал запуск 200 МБР со стороны Советского Союза в направлении США». Но генерал добавил, что сигнал, скорее всего, ложный, Перри не стал будить президента Картера, а Картер не нажал кнопку и не убил без необходимости сто миллионов советских граждан. В итоге выяснилось, что это действительно было ложное срабатывание из-за человеческой ошибки: оператор компьютера случайно загрузил в систему предупреждения обучающую программу, которая имитировала запуск 200 советских МБР. Также известна минимум одна ложная тревога советской системы предупреждения: запуск в 1995 году гражданской ракеты с острова у берегов Норвегии в направлении Северного полюса был идентифицирован системой автоматического слежения как старт «томагавка» с американской подводной лодки.

Эти инциденты иллюстрируют следующее важное обстоятельство: система предупреждения не всеведуща и не безгрешна. Следует ожидать ложных срабатываний, которые могут случаться, но реальные запуски и реальные тревоги тоже возможны. Следовательно, когда предупреждение приходит, офицер армии США и президент (как и, вероятно, русские офицер и президент в соответствующей ситуации) должны правильно интерпретировать сигнал тревоги в контексте текущих условий – а с учетом ситуации в современном мире русские (и американцы), не исключено, возьмут на себя ответственность за атаку, которая гарантирует мгновенное массовое истребление. 9 ноября 1979 года в мире не происходило ничего такого, что обусловило бы ответный запуск; советско-американские отношения оставались приемлемыми, а потому американский генерал и Уильям Перри почти уверенно истолковали предупреждающий сигнал как ложную тревогу.

К сожалению, сегодня такая уверенность кажется немыслимой роскошью. Казалось, что окончание холодной войны снизит или вовсе устранит риск ядерной войны между Россией и США, но это были наивные упования; как ни парадоксально, сегодня риск выше, чем в любой период отношений двух держав после кубинского ракетного кризиса. Объяснение кроется в ухудшении отношений между США и Россией; это ухудшение отчасти связано с политикой России при президенте Путине, а отчасти – с высокомерной и неосторожной политикой Америки. В конце 1990-х годов правительство США допустило ошибку, посчитав постсоветскую Россию слабой и недостойной уважения. В соответствии с этим новым взглядом США принялись расширять состав НАТО, чтобы взять под контроль бывшие прибалтийские республики СССР, поддержали военную операцию НАТО против Сербии вопреки недовольству России и разместили баллистические ракеты в Восточной Европе – якобы как меру предосторожности против иранских ракет. Российские лидеры по понятным причинам ощутили угрозу в этих и прочих действиях США.

Нынешняя политика США в отношении России игнорирует урок, который руководство Финляндии усвоило из противостояния с СССР после 1945 года: единственный способ гарантировать безопасность Финляндии заключался в постоянных и честных контактах с Советским Союзом, призванных убедить, что Финляндии можно доверять и что она не представляет угрозы (см. главу 2). Сегодня США и Россия являются весомой угрозой друг для друга, и возможно неправильное истолкование действий потенциального противника, ведущее к нападению, которое не планировалось заранее; причина в том, что отсутствует постоянное и откровенное общение, а, значит, страны не могут убедить друг друга, что никто никому не угрожает и не планирует никаких атак.

Последний сценарий использования ядерного оружия подразумевает вмешательство террористов, крадущих уран или плутоний (или атомную бомбу целиком) у ядерной державы – или получивших ее, скажем, от Пакистана, Северной Кореи или Ирана. Эту бомбу могут тайком ввезти в США или в другую страну и взорвать. В ходе подготовки к нападению на Всемирный торговый центр в 2001 году «Аль-Каида» предпринимала попытки приобрести ядерное оружие. Вдобавок террористы могут похитить оружейный уран или бомбу целиком самостоятельно, если безопасность в местах хранения ядерных материалов недостаточна. Например, при распаде Советского Союза 600 килограммов оружейного урана остались в распоряжении бывшей советской республики, которая стала независимым Казахстаном. Этот уран хранился на складе, защищенном только изгородью с колючей проволокой, и его не составляло труда украсть. Впрочем, более вероятно все-таки, что террористы смогут заполучить бомбы от «внутренних агентов», то есть от персонала или руководителей бомбохранилищ в Пакистане, Северной Корее или Ирана.

Связанные с этим риски часто путают с опасностью приобретения террористами так называемой «грязной бомбы»: тут уже речь об обычной бомбе, начиненной не взрывоопасными, но радиоактивными материалами с долгим периодом распада – скажем, изотопом цезия-137 с периодом полураспада 30 лет. Взрыв такой бомбы в американском или ином городе распылит цезий на площади множества кварталов, которые станут практически непригодным для жизни, а также окажет большое психологическое воздействие. (Вспомните о последствиях нападения на Всемирный торговый центр для политики США, хотя террористы не использовали ни взрывчатые вещества, ни изотопы.) Террористы уже доказали свою боеспособность взрывами бомб в городах разных стран, а цезий-137 доступен в больницах вследствие медицинского применения этого изотопа. Стоит, пожалуй, подивиться тому, что террористы еще не додумались начинять цезием-137 свои устройства.

Из этих четырех сценариев наиболее реальным мне видится террористическая «грязная бомба» (ее легко изготовить) или подрыв атомной бомбы террористами. В первом случае погибнут лишь несколько человек, во втором будет новая Хиросима с сотнями тысяч погибших. Но последствия обоих терактов затмят собой число жертв. Менее вероятными, но все же возможными выглядят первые три сценария, которые могут уничтожить миллионы человек и в конечном итоге истребить большинство людей на планете.

* * *

Следующая из четырех важнейших мировых проблем, которые будут определять нашу жизнь в ближайшие десятилетия, связана с глобальными изменениями климата. Почти все об этом слышали. Но эти вопросы настолько сложны, запутанны и отягощены парадоксами, что мало кто, кроме специалистов по климату, действительно понимает, что именно происходит; многие влиятельные персоны, в том числе немало американских политиков, воспринимают шумиху вокруг климата как грандиозный обман. Сейчас я попробую объяснить ситуацию как можно более четко, с помощью схемы причин и следствий, по которой читатель сможет отслеживать мои объяснения.

Отправной точкой будет численность человеческого населения планеты и ее усредненное влияние на душу населения. (Последний показатель выражает среднее количество природных ресурсов, например, нефти, и количество отходов наподобие сточных вод на человека в год.) Все три обозначенных параметра – количество людей в мире, среднедушевое потребление ресурсов и производство отходов – продолжают расти. В результате совокупное воздействие человечества на мир увеличивается: поскольку это общее воздействие есть произведение усредненного воздействия и численности мирового населения.

Рис. 9. Каузальная цепочка глобального изменения климата

Среди отходов выделяется газообразный диоксид углерода (CO_2), который производится постоянно как продукт дыхания (в том числе нашего) и выбрасывается в атмосферу. Впрочем, с началом промышленной революции и демографическим взрывом в человеческом обществе естественные выбросы CO_2 оказались, так сказать, в тени «искусственных» выбросов, связанных прежде всего с сжиганием ископаемого топлива. Вторым по значимости газом, вызывающим изменения климата, является метан, объем которого значительно меньше и который в настоящее время не тревожит специалистов так, как беспокоит их CO_2, но который может превратиться в угрозу вследствие так называемой петли положительной обратной связи, а именно: глобальное потепление заставляет таять вечную мерзлоту в Арктике, что провоцирует выделение метана, а тот усугубляет потепление, уничтожающее вечную мерзлоту, и высвобождается больше метана, и так далее.

Наиболее обсуждаемым эффектом выбросов CO_2 является увеличение объемов так называемого парникового газа в атмосфере. Поскольку CO_2 в атмосфере не задерживает коротковолновое солнечное излучение, солнечный свет свободно проходит сквозь атмосферу и нагревает поверхность планеты. Земля отдает эту энергию обратно в космос, но на более длинных тепловых инфракрасных волнах, для которых CO_2 не прозрачен. Следовательно, CO_2 поглощает отраженную энергию и распространяет ее во всех направлениях, в том числе обратно к поверхности Земли. Потому поверхность планеты нагревается, как внутри стеклянной теплицы (физические механизмы нагрева, конечно, различаются).

Имеются также два других важных эффекта, связанных с выбросами CO_2. Тот CO_2, который мы производим, накапливается в океанах в форме угольной кислоты. При этом нынешняя кислотность мирового океана уже выше, чем когда-либо за последние 15 миллионов лет. В итоге растворяются «скелеты» кораллов и гибнут коралловые рифы, основные питомники размножения океанических рыб, которые вдобавок защищают морские побережья тропиков и субтропиков от штормовых волн и цунами. Сегодня площадь коралловых рифов сокращается на 1–2 % в год, значит, эти рифы фактически исчезнут в текущем столетии, следовательно, тропические побережья сделаются более уязвимыми, а белок из морепродуктов – менее доступным. Еще выбросы CO_2 влияют на рост растений, причем по-разному – у одних стимулирует рост, а у других подавляет.

Повторюсь: наиболее обсуждаемым эффектом выбросов CO_2 является тот, который чреват нагревом поверхности планеты и нижних слоев атмосферы. Именно это мы называем глобальным потеплением, но данный эффект содержит в себе массу явлений, и потому выражение «глобальное потепление» некорректно; правильнее говорить о «глобальном изменении климата». Во-первых, причинно-следственная цепочка показывает, что нагревание атмосферы парадоксальным образом ведет к временному похолоданию в некоторых уголках планеты (в том числе на юго-востоке США), пускай даже в остальных областях (включая большую часть территории США) становится в целом теплее. Например, нагрев атмосферы вынуждает таять ледники Арктики, и это обстоятельство позволяет холодным водам Северного Ледовитого океана «спускаться» южнее и охлаждать регионы ниже по течению.

Во-вторых, конкурентом общей тенденции к потеплению в важности для человечества выступает рост числа экстремальных климатических явлений: боле частые и сильные бури и наводнения, рекордная жара и рекордные заморозки, которые оборачиваются такими последствиями, как снегопады в Египте и стужа на северо-востоке США. Все перечисленное заставляет скептически настроенных политиков, которые не понимают сути изменений климата, считать потепление выдумкой.

В-третьих, изменения климата подразумевают большой временной лаг между причиной и следствием. К примеру, мировой океан накапливает и испускает CO_2 настолько медленно, что, даже если все люди Земли умрут сегодня или перестанут дышать (или сжигать ископаемое топливо), атмосфера продолжит нагреваться на протяжении нескольких десятилетий. Но существуют и потенциальные «нелинейные усилители», которые способны заставить планету нагреваться гораздо быстрее, чем предсказывают современные консервативные прогнозы, которые предполагают линейные отношения причин и следствий. К числу этих «усилителей» относятся таяние вечной мерзлоты и морского льда, а также возможный распад антарктического и гренландского ледниковых щитов.

Что касается последствий общемировой тенденции к потеплению, приведу четыре из них. (Полагаю, сейчас благодаря моему «четкому объяснению» вы уже готовы согласиться, что глобальное изменение климата представляет собой комплексное явление!) Наиболее очевидным последствием для людей во многих регионах мира выступают засухи. Скажем, у нас в Южной Калифорнии климат становится все суше, а год 2015-й, в частности, был самым засушливым в истории Лос-Анджелеса, если отталкиваться от метеорологических данных с 1800-х годов. Засухи вызывает именно глобальное изменение климата, и они распределяются по миру неравномерно: наиболее пострадавшими районами можно считать Северную Америку, Средиземноморье и Ближний Восток, Африку, сельскохозяйственные угодья Австралии на юге континента и Гималаи. Например, гималайские снежные покровы снабжают питьевой водой Китай, Вьетнам, Индию, Пакистан и Бангладеш; эти снежные покровы утончаются, запасов воды в перечисленных странах становится меньше, а эти страны вряд ли могут похвастаться привычкой к мирному урегулированию своих конфликтов.

Вторым последствием общемирового глобального потепления является сокращение производства продовольствия на суше – как из-за засух, о которых уже говорилось, так и, что кажется парадоксальным, из-за повышения температуры поверхности планеты (это, в частности, способствует обильному росту сорняков, которые мешают вызревать культурным растениям). Сокращение объемов производства продовольствия представляет собой проблему потому, что по всему миру уровень жизни людей и потребление пищи растут (по прогнозам, вырастут на 50 % за следующие несколько десятилетий). При этом мы уже сталкиваемся с дефицитом продовольствия, ведь миллиарды людей на планете в настоящее время недоедают. Скажем, США – ведущий мировой экспортер продуктов питания, а американское сельское хозяйство сосредоточено в западных и центральных районах страны, где температура воздуха неуклонно повышается, а производство продовольствия уменьшается.

Третье последствие общемирового потепления состоит в том, что насекомые, переносящие тропические заболевания, перемещаются в умеренные зоны. Потому-то мы все чаще слышим об «экзотических» эпидемиях вроде недавней эпидемии лихорадки денге и о росте клещевых лихорадок в США; можно вспомнить еще недавнюю эпидемию тропической чикунгуньи[105] в Европе, распространение малярии и вирусного энцефалита.

Четвертое и последнее последствие общемирового потепления, о котором я хочу упомянуть, – это повышение уровня моря. По консервативным прогнозам, средний уровень моря в текущем столетии поднимется на 3 фута, но в прошлом случались и радикальные подъемы до 70 футов; главная неопределенность в настоящее время связана с возможным разрушением и таянием ледяных щитов Антарктики и Гренландии, ибо это наверняка приведет к обильному пополнению мирового океана водой. Но даже средний подъем уровня моря всего на 3 фута, в сочетании со штормами и приливами, грозит утратой «жизнеспособности» Флориды и ряда других районов на востоке США, угрожает затопить Нидерланды, низменности Бангладеш и многие другие густонаселенные области, заодно уничтожив устья рек, где размножается океаническая рыба.

Друзья иногда спрашивают меня, а сулят ли изменения климата хоть какие-то позитивные последствия для человечества. Да, есть и такие: ведь могут открыться ныне загроможденные льдами маршруты судоходства на Крайнем Севере, когда растает арктическая «ледовая шапка», и это, возможно, позволит выращивать больше пшеницы в «пшеничном поясе» Южной Канады и некоторых других районах. Но большинство последствий потепления для человечества, увы, негативно.

Существует ли быстрое технологическое решение этих проблем? Быть может, вам доводилось слышать о различных геоинженерных подходах наподобие насыщения верхних слоев атмосферы частицами или извлечения CO_2 из атмосферы для охлаждения поверхности Земли. Но нет пока никакого геоинженерного метода, который успели опробовать и признали эффективным; все предлагаемые способы являются весьма дорогостоящими, а тестирование и реализация любого способа наверняка займут много времени и могут выявить непредвиденные (и вредные) побочные эффекты. Например, когда неядовитые хлорфторуглеродные газы (ХФУ) стали применяться вместо ядовитых, которые использовались в холодильниках до 1940-х годов, все восхваляли великолепное и безопасное инженерное решение проблемы хладагента, в особенности потому, что лабораторные испытания не выявили недостатков применения ХФУ. К сожалению, лабораторные испытания не могли выявить, что ХФУ, попадая в атмосферу, начинают разрушать озоновый слой, который защищает нас от ультрафиолетового излучения. В результате ХФУ запретили в большинстве стран мира – но несколько десятилетий спустя. Эта история показывает, что геоинженерные способы нуждаются в «атмосферных испытаниях», а подобное невозможно: ведь мы рискуем уничтожить Землю 10 раз в ходе экспериментов, прежде чем преуспеем в одиннадцатой попытке и отыщем геоинженерный способ добиться желаемого эффекта. Потому большинство ученых и экономистов считают геоинженерные эксперименты крайне неразумными и даже смертельно опасными и говорят, что их следует запретить.

Означает ли все сказанное, что изменения климата не остановить и что наши дети обязательно увидят мир, в котором им не захочется жить? Вовсе нет. Изменения климата вызываются в подавляющем большинстве случаев человеческой деятельностью, и все, что от нас требуется, чтобы замедлить изменения климата, – это сократить объем упомянутых видов человеческой деятельности: сжигать меньше ископаемого топлива и добывать больше энергии из возобновляемых источников – речь об энергии ветра, солнца и ядерной энергии.

* * *

Третий серьезный вызов будущему человечества во всем мире, после атомного апокалипсиса и глобального изменения климата, – общее истощение основных природных ресурсов. Это прямая дорога к катастрофе, поскольку некоторые ресурсы (в частности, вода и древесина), как мы знаем из истории, накладывали ограничения на развитие обществ прошлого и вынуждали вымирать, а прочие ресурсы (прежде всего, ископаемое топливо, минералы и плодородные земли) провоцировали войны. Дефицит ресурсов уже ощущается в некоторых уголках планеты и угрожает войнами многим другим районам. Давайте подробно рассмотрим один-единственный пример: речь об ископаемом топливе, которое мы используем в основном для производства энергии, а также в качестве исходного материала для химического синтеза многих продуктов. (Термин «ископаемое топливо» характеризует углеводородное топливо, залежи которого образовались давным-давно в земной коре: это нефть, уголь, сланцы и природный газ.)

Людям требуется энергия для всей нашей деятельности, а более всего – для осуществления перевозок и подъема предметов. На протяжении миллионов лет человеческой эволюции сила мышц оставалась единственным источником энергии для транспортировки и подъема грузов. Около 10 000 лет назад мы начали одомашнивать крупных животных и использовать их как тягловую силу, как способ доставки грузов и как средство подъема тяжестей (с использованием лебедок и шестерней). Затем мы научились применять силу ветра для вождения парусных судов и (позже) приведения в действие ветряных мельниц, а также освоили гидроэнергию и стали использовать водяные колеса для подъема грузов, вращения жерновов и прядения. Сегодня самым распространенным источником энергии является ископаемое топливо – вследствие его очевидно низкой стоимости (подробнее об этом далее), высокой энергонасыщенности (то есть значительного объема энергии в малом количестве топлива) и легкости транспортировки для последующего использования (в отличие от животных, энергии ветра и воды, которые доступны или могут добываться только в определенных местах). Вот почему ископаемое топливо оказалось основной движущей силой войн и катализатором внешней политики, о чем свидетельствуют роль нефти в ближневосточной политике США и Великобритании – и вступление Японии во Вторую мировую войну.

Уже в древние времена люди использовали небольшие количества нефти и угля, находимые на поверхности. Впрочем, масштабное использование ископаемого топлива началось с 1700-х годов благодаря промышленной революции. Вообще применение ископаемого топлива различных типов и из разных источников менялось с течением времени. Первым использовали наиболее доступное топливо, поскольку оно находилось на поверхности или залегало совсем неглубоко, поскольку его было достаточно просто и дешево добывать и поскольку его добыча наносила минимальный ущерб окружающей среде. Когда первые залежи начали истощаться, люди перешли на источники, менее доступные, расположенные глубже под землей, более дорогие для добычи и более деструктивные для экологии. Так, в промышленности все начиналось с добычи угля в мелких шахтах, и этот уголь шел в паровые машины насосов для перекачки воды, затем стал применяться для ткацких станков, а позднее (в 1800-х годах) принялись строить угольные пароходы и паровозы. За промышленной эксплуатацией угля последовали эксплуатация нефти, сланцев и природного газа. Например, первая скважина, которая добывала нефть из-под земли в 1859 году в Пенсильвании, представляла собой неглубокий колодец – а впоследствии уже появились скважины глубокого бурения.

Ведутся споры относительно того, достигли мы или нет «нефтяного пика», то есть потребили ли основные доступные запасы нефти на планете; если да, значит, добыча нефти скоро начнет сокращаться. Впрочем, все согласны с тем, что самые дешевые, самые доступные и наименее вредные для экологии запасы инефти уже использованы. США больше не в состоянии добывать нефть на поверхности или обходиться неглубокими колодцами в Пенсильвании. Приходится бурить глубокие скважины (в милю или глубже), причем не только на суше, но и в океанском дне, не только на мелководье, но и посреди океана, не только в Пенсильвании, которая лежит в индустриальном поясе США, но и в далеких тропических лесах Новой Гвинеи и в Арктике. Глубокие залежи нефти намного дороже по стоимости добычи, чем «мелкая» пенсильванская нефть. Следовательно, возможный ущерб для экологии вследствие разлива нефти становится более ощутимым. По мере роста стоимости добычи нефти становятся более востребованными альтернативные, еще более разрушительные источники ископаемого топлива – горючие сланцы и уголь, а также источники неископаемого топлива, скажем, ветер и солнечная энергия. Правда, сегодняшние цены на нефть еще позволяют крупным нефтяным компаниям получать высокие прибыли.

Выше я упомянул очевидно низкую стоимость нефти. Давайте попытается оценить фактическую стоимость нефти (или угля). Предположим, нефть продается по 60 долларов за баррель. Если нефтяная компания тратит всего 20 долларов на добычу и транспортировку барреля и если ей не нужно платить за что-то еще, торговля нефтью по 60 долларов за баррель означает, что компания получает грандиозную прибыль.

Но добыча ископаемого топлива наносит большой урон окружающей среде. Если этот урон взыскивать с нефтяной компании, цена на нефть вырастет. Ущерб, вызванный сжиганием ископаемого топлива, включает загрязнение воздуха – сравнительно недавно это было серьезной проблемой в США и Европе, а сегодня особенно остро ощущается в Индии и в Китае. Загрязнение воздуха губит миллионы жизней и вынуждает ежегодно увеличивать расходы на здравоохранение. Прочий ущерб от добычи и использования ископаемого топлива опосредуется изменениями климата, которые оборачиваются падением сельскохозяйственного производства и повышением уровня моря, заставляют строить дамбы для защиты побережий и сказываются на росте числа наводнений и засух.

Вот пример, который поможет оценить «косвенные» расходы, связанные с ископаемым топливом (отмечу, что сегодня производители ископаемого топлива этих расходов не несут). Допустим, вы руководите фабрикой, производящей игрушки – «счастливых кукол». Допустим, производство тонны кукол обходится вам в 20 долларов, тогда как производство других кукол стоят 30 долларов за тонну, и вы можете продавать своих кукол по 60 долларов за тонну. Выгода (60 долларов минус 20) делает производство «счастливых кукол» весьма прибыльным и позволяет обойти конкурентов.

К сожалению, ваш производственный процесс выдает в качестве побочного продукта много черного шлама[106], чего не наблюдается при производстве кукол-конкурентов. Вы вывозите этот шлам на пшеничные поля по соседству, тем самым уменьшая производство на них пшеницы. Каждая тонна кукол, которую вы производите, стоит вашим соседям 70 потерянных долларов из-за вашего черного осадка.

В результате ваши соседи подают на вас в суд и требуют, чтобы вы платили им эти 70 долларов, которые теряют на каждой тонне ваших кукол. Вы отказываетесь и приводите множество оправданий; вы отрицаете, что производство кукол сопряжено с выработкой шлама, хотя ученые вашей компании предупреждали о побочных эффектах производственного процесса на протяжении десятилетий. Вы говорите, будто не доказано, что шлам вреден; что он появился на полях естественным образом и формировался миллионы лет; требуется намного больше исследований, прежде чем мы сможем точно сказать, откуда взялся этот шлам на полях соседей; производство ваших кукол имеет важное общекультурное значение и отражает наш высокий уровень жизни, а потому жертвы черного шлама должны заткнуться и перестать жаловаться.

Но в суде и судья, и присяжные решают, что здесь все очевидно: конечно, вы должны платить 70 долларов за каждую тонну своих кукол, чтобы компенсировать соседям падение производства пшеницы. В результате получаем, что куклы стоят уже не 20 долларов за тонну, а 20 плюс 70, то есть 90 долларов за тонну в производстве. Выпуск «счастливых кукол» больше не приносит прибыли: вам невыгодно производить их по 90 долларов за тонну, если рынок готов приобретать кукол всего по 60 долларов за тонну. Теперь ваши конкуренты с их 30 долларами за производство тонны кукол оказываются на коне, а не наоборот.

Ископаемое топливо, как и «счастливые куклы» в нашем гипотетическом примере, наносит ущерб и приносит прибыль. Разница в том, что углекислый газ от сжигания ископаемого топлива гораздо менее заметен, чем черный шлам, и что производители и потребители ископаемого топлива пока не должны оплачивать стоимость ущерба, наносимого другим людям (тогда как наш гипотетический производитель кукол вынужден это делать). Но общество все громче требует от производителей и потребителей ископаемого топлива следовать примеру продавца «счастливых кукол», то бишь платить, – например, ввести налог на выбросы углерода или какой-то другой. Эти требования стоят в том числе за нынешними поисками источников энергии, альтернативных ископаемому топливу.

* * *

Некоторые альтернативные источники кажутся практически неисчерпаемыми, например, энергия ветра, солнца, приливов, гидроэлектрическая и геотермальная энергия. Все эти источники, за исключением приливов, уже считаются «доказанными», то есть они используются в крупных масштабах в течение длительного времени. Например, Дания получает большую часть своей электроэнергии от ветряных мельниц в Северном море, а столица Исландии Рейкьявик отапливается геотермальной энергией, тогда как гидроэнергетические плотины на реках строятся более столетия.

Конечно, каждый из этих альтернативных источников энергии порождает собственные специфические проблемы. В Южной Калифорнии крупномасштабное производство солнечной энергии часто вынуждает застраивать приятные пустынные места с обилием солнечного света солнечными панелями, а это вредит и без того исчезающему поголовью пустынных черепах. Ветряные мельницы убивают птиц и летучих мышей, против них выступают землевладельцы, которые жалуются, что мельницы портят пейзаж. Гидроэлектростанции на реках становятся препятствиями для миграции рыб. Будь у нас иные способы генерации энергии, дешевые и не доставляющие проблем окружающей среде, мы бы наверняка не стали разрушать ареал обитания пустынных черепах, убивать птиц и летучих мышей, портить ландшафт или блокировать миграцию рыб. Но, как уже отмечалось, альтернатива в виде ископаемого топлива чревата печальными последствиями – это глобальное изменение климата, респираторные заболевания и урон, наносимый экологии добычей нефти и угля. Поскольку у нас нет возможности выбора между хорошим и плохим решением, следует спросить себя: какая из этих скверных альтернатив является наименее скверной?

В качестве примера в рамках нашей дискуссии рассмотрим ветряные мельницы. В США, как считается, они убивают ежегодно минимум 45 000 птиц и летучих мышей. Звучит устрашающе, не правда ли? Но поместим данную цифру, так сказать, в общий контекст: домашние кошки, которым разрешено бродить по улицам, убивают каждая, по оценкам, в среднем более 300 птиц в год. (Да, именно так – более трехсот, это не опечатка.) Если поголовье американских «уличных» кошек составляет примерно 100 миллионов животных, тогда нехитрый подсчет показывает, что от кошек гибнет не менее 30 миллиардов птиц ежегодно – и 45 000 птиц и летучих мышей, убиваемых ветряными мельницами, выглядят сущим пустяком. Это всего-навсего общее число жертв 150 кошек. Можно, таким образом, утверждать, что, если мы всерьез обеспокоены американскими птицами и летучими мышами, нам следует сосредоточиться в первую очередь на кошках, а не на ветряных мельницах. Дабы дополнительно защитить ветряные мельницы в сравнении с кошками укажу, что кошки не платят за ущерб, который они наносят птицам, не обеспечивают нас энергией и чистым воздухом и не тормозят глобальное потепление, в то время как ветряные мельницы делают все перечисленное.

Этот пример иллюстрирует, как можно отстаивать обоснованность строительства ветряных мельниц, установки солнечных панелей и постройки плотин, несмотря на несомненный вред, наносимый ими экологии. Они значительно менее вредны в сравнении с ископаемым топливом. Следовательно, их можно считать приемлемым компромиссом, подходящим для замены ископаемого топлива в качестве источника энергии. Часто звучит возражение, что ветряные мельницы и солнечная энергия на данный момент неспособны полноценно конкурировать с ископаемым топливом. Но в некоторых ситуациях они уже конкурируют, а очевидные экономические преимущества ископаемого топлива вводят в заблуждение; альтернативные источники энергии окажутся намного дешевле, если мы учтем косвенные затраты (стоимость «счастливых кукол») на использование ископаемого топлива.

Полагаю, читатели готовы спросить – а как же очевидная и очень опасная альтернатива, то бишь ядерная энергия? Применительно к этой альтернативе большинство американцев и многие граждане других стран занимают позицию категорического неприятия. Это объясняется тремя причинами, помимо экономического фактора: страх перед потенциальными катастрофами, опасения по поводу того, что ядерное топливо может послужить материалом для изготовления атомной бомбы, и нерешенная до сих пор проблема хранения отработанного топлива.

Память об атомных взрывах в Хиросиме и Нагасаки побуждает многих инстинктивно отождествлять ядерные реакторы со смертью, а не с энергией. На самом деле с 1945 года произошло всего две аварии на атомных электростанциях, которые действительно обернулись жертвами: 32 человека погибли на месте, а много больше (точное число не установлено) пострадали от радиации вследствие взрыва на Чернобыльской АЭС в бывшем Советском Союзе; второй случай – это авария реактора на АЭС Фукусима в Японии. Еще известна авария на оборудовании, сопряженная с человеческой ошибкой, на АЭС Тримайл-айленд в США в 1979 году, но никто не погиб и не пострадал, а утечка радиоактивных материалов была минимальной. Тем не менее, психологические последствия аварии на американской АЭС были колоссальными: они заставили приостановить на длительное время строительство новых атомных станций на территории США.

Что касается нерешенной проблемы утилизации отработанного реакторного топлива, в идеальном варианте это топливо должно храниться вечно, в отдаленной и геологически чрезвычайно стабильной зоне, глубоко под землей, в безопасности от протечек из-за землетрясения или проникновение воды. В США лучшим кандидатом сочли участок в Неваде, который как будто отвечает всем вышеназванным требованиям. Впрочем, полная уверенность в безопасности невозможна, а потому протесты жителей штата Невада привели к блокировке строительства хранилища. На сегодня в США нет зоны для утилизации отработанного ядерного топлива.

Словом, как и в случае птиц и летучих мышей, которые погибают от ветряных мельниц, производство ядерной энергии не свободно от недостатков. Но даже если удастся преодолеть указанные трудности, эта энергия не удовлетворит основные потребности человечества: скажем, нельзя использовать ядерные реакторы в автомобилях и самолетах. Наши воспоминания о Хиросиме и Нагасаки, усугубленные авариями на Тримайл-айленд, в Чернобыле и Фукусиме, фактически парализовали творческое мышление большинства американцев и других народов в преломлении ядерной энергии. Правда, мы должны снова спросить: каковы риски ядерной энергетики в сравнении с альтернативами? Франция производит большую часть своей электроэнергии за счет ядерных реакторов уже многие десятилетия – и ни одной аварии не зафиксировано. Кажется неправдоподобным возражение, будто аварии на самом-то деле происходили, но французы умело их скрывают: опыт Чернобыля свидетельствует, что любой выброс радиоактивных материалов в атмосферу из поврежденного реактора легко обнаруживается другими странами. Южная Корея, Тайвань, Финляндия и ряд прочих страны также получают значительную долю энергии от ядерных реакторов – и тоже без серьезных аварий. Потому следует сопоставить наши страхи перед возможностью аварии ядерного реактора и подтвержденные миллионы смертей в результате загрязнения воздуха, вызванного сжиганием ископаемого топлива, наряду с огромными и, не исключено, необратимыми разрушительными последствиями (глобальное изменение климата) из-за применения ископаемого топлива.

Для США решение этих проблем должно учитывать следующие два фактора. Во-первых, нужно снижать потребление энергии на душу населения: мы расходуем приблизительно вдвое больше, чем европейцы, пусть европейцы при этом наслаждаются более высоким уровнем жизни, чем американцы. Здесь сказывается, кстати, различный подход к личным автомобилям. Европейцы не стремятся приобретать дорогие и большие автомобили с высоким расходом топлива и малым пробегом, поскольку налог на автомобили в ряде европейских стран достигает 100 %, то цена машины удваивается. Кроме того, европейские государственные налоги на бензин повышают стоимость топлива более чем до 9 долларов за галлон, и это еще одно сдерживающее условие при выборе в пользу менее прожорливых автомобилей. Налоговую политику США также можно использована для поощрения американцев к приобретению автомобилей с экономным расходом топлива.

Вторым фактором решения энергетических проблем США, помимо снижения общего потребления энергии, видится стремление получать больше нашей энергии из альтернативных источников, то есть широкое использование ветряной, солнечной, приливной, водяной и геотермальной энергии (наряду, возможно, с ядерной). После нефтяного кризиса в Персидском заливе в 1973 году правительство США предложило субсидии разработчикам альтернативной энергии, и американские компании с помощью этих субсидий разработали эффективные ветрогенераторы. К сожалению, около 1980 года правительство прекратило выдавать субсидии на альтернативную энергетику, посему рынок ветряных мельниц в США резко сократился. Зато Дания, Германия, Испания и прочие европейские страны усовершенствовали наши проекты ветряных мельниц и теперь применяют их для выработки существенных объемов электроэнергии. А Китай развивает сети электропередачи для переброски энергии ветряков из отдаленных западных районов в густонаселенные восточные области; США, увы, игнорируют такие сети передачи электроэнергии на большие расстояния.

* * *

Таковы проблемы, связанные с истощением природных ресурсов, то есть ископаемого топлива, рассматриваемого в более широком контексте проблемы наших энергетических потребностей. Давайте теперь кратко обсудим другие основные категории природных ресурсов и их потенциальное значение для нашего будущего. Две из этих категорий уже упоминались в главе 8, в связи со специфическими проблемами Японии: это леса, которые обеспечивают нас древесиной, бумагой и важными биологическими агентами, такими как опылители, и рыбные запасы (сама рыба и океанские моллюски и ракообразные, а также обитатели пресноводных озер и рек), которые по преимуществу снабжают человечество диетическим белком. К числу прочих категорий относятся: разнообразные химические элементы и минералы, используемые в промышленности (железо, алюминий, медь, никель, свинец и пр.); плодородная почва, необходимая для сельского хозяйства и лесоводства; пресная вода для питья, стирки, сельского хозяйства, лесоводства и промышленности; наконец воздух, которым все мы дышим. Эти ресурсы различаются в четырех отношениях, важных для понимания их потенциала по созданию проблем для человечества: конкретно имеются в виду возобновляемость и вопросы управления ресурсами; предельное количество; международное распределение; конкуренция между государствами за ресурсы, чреватая в том числе войнами.

Во-первых, ресурсы отличаются своей возобновляемостью. Подобно ископаемому топливу, минералы являются неорганическими, следовательно, они не биологические элементы и не восстанавливаются. Образно выражаясь, они не рожают детей-«минеральчиков»; тот запас, который нам доступен сейчас на планете, – это все, что у нас есть, нового не появится. Зато леса и рыба являются возобновляемыми биологическими ресурсами: они рожают мальков и разбрасывают семена. Потому, в теории и на практике, эти ресурсы могут устойчиво эксплуатироваться, если сохранять темпы эксплуатации на уровне ниже скорости воспроизводства пород рыбы и новых деревьев; в этом случае популяция рыб и деревьев остается стабильной или даже будет увеличиваться. Плодородная почва, в основном неорганическая и только отчасти биологическая по своим характеристикам, также может считаться возобновляемым ресурсом, поскольку деятельность человека способна ее погубить, но почва рано или поздно восстановится стараниями дождевых червей и микроорганизмов. Пресная вода частично невозобновляема (например, когда высыхает водоносный горизонт), но частично возобновляема: вода, испаряющаяся из океана, проливается дождем на сушу и восполняет «поверхностный» объем.

Мы никак не можем сохранить мировые запасы невозобновляемых ресурсов (минералов и ископаемого топлива), какие бы стратегии и тактики управления ресурсами ни применялись. Однако практика управления оказывает большое влияние на запасы возобновляемых биологических ресурсов. Как уже упоминалось в главе 8, нам хорошо известно о том, как управлять лесами. Некоторые мировые запасы, скажем, леса Германии и промысел дикого лосося на Аляске, уже можно признать образцами качественного управления ресурсами. К сожалению, этого нельзя сказать о большинстве ресурсов; они активно эксплуатируются, и в результате запасы сокращаются и исчезают. Ну-ка, ответьте – когда вы в последний раз ели атлантическую рыбу-меч? Ответ: давно, потому что ее всю выловили, и коммерция привела к вымиранию вида. Еще мы знаем в теории, как сберегать верхний слой почвы, но практика, увы, нередко расходится с теорией, и почва смывается в реки и попадает в мировой океан в результате эрозии (или же ее плодородия и состав ухудшаются по иным причинам). Если коротко, в настоящее время многие или даже большинство ценных возобновляемых биологических ресурсов подвержено дурному управлению.

Во-вторых, какие природные ресурсы могут ограничивать развитие человеческих обществ? Вполне вероятно, что все, за исключением атмосферного кислорода, который мы вряд ли сумеем выбрать, что называется, до дна. Некоторые элементы и минералы, прежде всего железо и алюминий, присутствуют на планете в таких огромных количествах, что им тоже вряд ли грозит опасность истощения, однако я должен оговориться здесь, что до сих пор мы разрабатывали только близкие к поверхности месторождения с доступной и дешевой добычей. Со временем мы неизбежно начнем зависеть от более глубоких запасов, более дорогостоящих по добыче, как это уже произошло с ископаемым топливом. Некоторые другие важные для промышленности элементы и минералы присутствуют на планете в гораздо меньших количествах, отсюда и опасения, связанные с их истощением (можно вспомнить ряд так называемых редкоземельных металлов, чьи разведанные запасы сосредоточены в Китае). Не исключено, что людям свойственно воспринимать как неограниченные запасы пресной воды, ведь в морях и океанах соленой воды столько, что нам не составит труда добывать воду пресную с помощью установок опреснения морской воды. Но этот процесс требует энергии, а мы уже без того сталкиваемся с дефицитом энергии и сильно страдаем от ее чрезмерного использования; поэтому в действительности пресная вода доступна людям только в ограниченных количествах.

Следующий вопрос – международное распределение мировых ресурсов. Некоторые ресурсы, скажем, леса, не пересадить; каждое дерево остается в той стране, где оно сейчас растет, поэтому управлением подобными ресурсами теоретически должно ведать конкретное государство (на самом деле тут вмешиваются международные связи, ибо другие страны пытаются приобрести или сдавать в аренду эти ресурсы). Но международные «осложнения» неизбежны для ресурсов, считающихся «общедоступными», и для, назовем их так, мобильных ресурсов, которые перемещаются вдоль границ страны.

Открытый океан есть «общее достояние»: пускай морские воды в пределах 200 миль от суши считаются территорией национального государства, этой сушей владеющего, воды за пределами указанной 200-мильной зоны не принадлежат никому. (Выражение «общее достояние» восходит к слову, которым обозначали многие пастбища в средние века: данная земля не принадлежала частным лицам и считалась «достоянием коллектива», доступным для публичного использования.) Государства располагают полномочиями по регулированию рыболовства в пределах 200-мильной зоны, но любой рыбак из любой страны может ловить рыбу в любом месте открытого океана. Отсутствует правовой механизм, который регулировал бы истощение рыбных запасов в открытом океане, и это ведет к исчезновению многих пород океанских рыб. Три других потенциально ценных ресурса также находятся в общем достоянии вне национальных границ: это химические элементы в морской воде, пресная вода в ледяной шапке Антарктики и минералы на морском дне. Уже предпринималось несколько попыток их использовать: после Первой мировой войны немецкий химик Фриц Хабер разрабатывал способ извлечения золота из морской воды; известно минимум об одной буксировке антарктического айсберга на бедный водой Ближний Восток; добыча ряда минералов с океанского дна сегодня активно развивается. Но пока освоение этих трех «общих достояний» не принесло практической пользы, так что основной нынешней «общей» проблемой является именно рыболовный промысел в открытом океане.

Прочие ресурсы, способные привести к международным осложнениям, мобильны и перемещаются через государственные границы. Многие животные мигрируют, в том числе через национальные границы: среди наиболее важных в экономическом отношении упомяну многие коммерчески ценные породы морских рыб (тот же тунец), некоторых речных рыб и сухопутных млекопитающих и птиц (скажем, речной лосось, арктический олень и африканские антилопы). Потому, когда траулер под флагом одной страны ловит мигрирующих рыб в океане, тем самым он истощает запасы рыбы, которая в противном случае могла бы оказаться в другой стране. Пресная вода тоже мобильна: многие реки протекают по территории двух и более стран, многие озера лежат в юрисдикции двух или более стран, а значит, одна страна может забирать воду в ущерб другой или загрязнять эту воду, на которую имеет виды другая страна. Помимо этих мобильных и полезных природных ресурсов, уже присутствующих в воде или воздухе, есть мобильные вредные примеси, добавляемые человеческой деятельностью; водные потоки и ветры могут их переносить из одной страны в другую. Так, дым от лесных пожаров в Индонезии наносит серьезный ущерб качеству воздуха в соседних Малайзии и Сингапуре; пыль из Китая и Центральной Азии достигает Японии и даже Северной Америки; реки изобилуют пластиком, который в конечном счете загромождает даже самые отдаленные уголки океана и самые укромные пляжи.

Нам осталось обсудить международную конкуренцию за ресурсы. Это большая проблема, поскольку, если не получится договориться мирно, не исключены попытки завладеть ресурсами в войне. Так было в ходе международной конкуренции за нефть, которая стала основным побудительным мотивом вступления Японии во Вторую мировую войну, а Тихоокеанская война (1879–1883) между Чили, Боливией и Перу велась за богатые залежи меди и нитратов в пустыне Атакама. Сегодня налицо серьезная конкуренция за пресную воду во многих регионах мира – например, за воду, которую поставляет таяние гималайского снежного покрова, питающее все главные реки, что протекают по территории Китая, Индии и прочих стран на юго-востоке Азии. Если взять Меконг и другие реки Юго-Восточной Азии, плотины в верховьях таких рек станут преградой для перемещения богатых питательными веществами отложений вниз по течению. Конкуренция за океаническую рыбу у берегов Западной Африки ведется между траулерами Европейского союза, Китая и стран Западной Африки. Другие международные схватки разгораются за лиственные породы деревьев из тропических стран, желанные для умеренно развитых стран; за редкоземельные элементы, используемые в промышленности; и даже за почву (например, Китай арендует сельскохозяйственные угодья в Африке). Словом, численность человеческого населения и объемы потребления растут, а потому мы наверняка увидим намного больше конфликтов, вызванных международной конкуренцией за ограниченные ресурсы.

* * *

Средний уровень потребления таких ресурсов, как нефть и металлы, и средние показатели производства отходов (пластик и парниковые газы) на душу населения приблизительно в 32 раза выше для первого мира, чем для развивающихся стран. Например, каждый год средний американец потребляет примерно в 32 раза больше бензина и производит в 32 раза больше пластиковых отходов и углекислого газа, чем средний гражданин бедной страны. Этот «фактор 32» оказывает важное влияние на поведение населения развивающихся стран, а также неразрывно связан с общим будущим человечества. Такова последняя проблема из тех, которые я считаю угрожающими цивилизации и самому нашему виду.

Чтобы оценить важность проблемы, давайте прикинем численность населения планеты. Сегодня в мире насчитывается более 7,5 миллиарда человек, и уже в текущей половине столетия население может увеличиться до 9,5 миллиарда человек. Несколько десятилетий назад многие ученые и политики считали численность населения важнейшей проблемой человечества. Но с тех пор мы пришли к пониманию того, что население – лишь один из двух факторов, которые действительно имеют значение. Речь об общемировом потреблении, что определяется совокупностью населения мира, умноженной на средний локальный уровень потребления на душу населения.

Численность важна постольку, поскольку люди потребляют и производят. Если бы большинство из нынешних 7,5 миллиарда людей лежало в холодильниках, не метаболизировало бы, так сказать, и не потребляло, никто не волновался бы из-за истощения природных ресурсов. Первый мир объединяет около 1 миллиарда человек, проживающих в основном в Северной Америке, Европе, Японии и Австралии; их относительный средний показатель потребления на душу населения равен 32. Для большинства остальных 6,5 миллиарда человек из развивающихся стран относительный показатель потребления на душу населения значительно меньше этой цифры – как правило, около 1. Отсюда следует, что потребление ресурсов происходит прежде всего в первом мире.

Тем не менее, некоторые исследователи по-прежнему одержимы идеей численности населения. Они отмечают, что в таких странах, как Кения, темпы прироста населения составляют более 4 % в год, и бьют тревогу по этому поводу. Да, проблема существует, особенно для 50-миллионного населения Кении. Но гораздо важнее для мира в целом то обстоятельство, что 330 миллионов американцев, превосходящие кенийцев по численности в соотношении 6,6 к 1, потребляют каждый в 32 раза больше конкретного кенийца. Перемножим эти параметры (6,6 к 1 и 32 к 1) – и увидим, что США потребляют в 210 раз больше ресурсов, чем вся Кения. Или другой пример: население Италии (60 миллионов человек) потребляет почти вдвое больше, чем 1 миллиард человек, населяющих африканский континент.

До недавнего времени обитание всех этих бедняков «где-то там» не представляло угрозы для стран первого мира. Эти «другие» люди мало что знали о нашем образе жизни, а если узнавали и начинали завидовать или злиться, изменить положение дел было не в их силах. Много десятилетий назад среди американских дипломатов была популярна игра – установить, какие страны мира менее всего сочетаются с национальными интересами США. Чаще прочих упоминались Афганистан и Сомали: эти две страны были настолько бедными и настолько далекими, что никто не мог вообразить, будто они способны доставить нам проблемы. По иронии судьбы, впоследствии эти страны стали восприниматься как насущная угроза, мы послали туда свои войска, и американский контингент до сих пор расквартирован в Афганистане.

Совокупность причин, по которым бедные и отдаленные страны обрели способность «донимать» страны богатые, можно обобщить словом «глобализация», которое характеризует увеличение, так сказать, взаимосвязанности мира. В частности, распространение средств коммуникации и нынешняя простота путешествий означают, что жители развивающихся стран теперь точно знают о существенных различиях в нормах потребления и уровне жизни по всему миру, а многие из них совершают поездки в богатые страны.

Среди способов, какими глобализация ликвидировала прежнее «изолированное» различие в уровне жизни, можно выделить три. Начнем с распространения новых болезней из бедных и отдаленных стран в богатых странах. В последние десятилетия жуткие смертельные заболевания доставлялись путешественниками в богатые страны из бедных стран, где эти заболевания являются эндемичными, а общественное здравоохранение развито слабо, – холера, лихорадка Эбола, грипп, (особенно) СПИД и пр. Причем количество случаев заражения будет возрастать.

Распространение новых заболеваний является непреднамеренным следствием глобализации, зато второй из интересующих нас способов стал возможным благодаря осознанной человеческой интенции. Многие жители бедных стран огорчаются и злятся, когда узнают о том комфортном образе жизни, который ведут обитатели первого мира. Некоторые в результате подаются в террористы, а многие другие сами к террористам не примыкают, но терпят их присутствие или даже их поддерживают. После нападения на Всемирный торговый центр 11 сентября 2001 года стало ясно, что океаны, которые раньше защищали США, больше не могут считаться непреодолимыми барьерами. Мы, американцы, ныне ощущаем постоянную террористическую угрозу. Наверняка состоятся новые террористические атаки – против США и Европы, возможно, против Японии и Австралии – и так будет, пока разница в 32 раза в уровне потребления сохраняется.

Разумеется, глобальное неравенство само по себе не является прямой предпосылкой действий террористов. Религиозный фундаментализм и индивидуальная психопатология тоже играют здесь важную роль. В каждой стране находятся свои сумасшедшие злодеи, готовые убивать других; бедные страны вовсе не обладают монополией на злодейство. Гражданин США Тимоти Маквей убил 168 человек, взорвав бомбу в Оклахома-Сити, а Теодор Качиньский рассылал по почте конверты с взрывными устройствами (3 получателя погибли, 23 были ранены). В Норвегии Андерс Беринг Брейвик убил 77 человек и ранил 319 человек, в том числе детей. Но трое перечисленных террористов были безумцами-одиночками и не могли рассчитывать на широкую поддержку, ибо большинство американцев и норвежцев нельзя назвать чрезмерно отчаявшимися или разозлившимися. Однако в бедных страны, где основная часть населения испытывает отчаяние и злость, поддержка террористам обеспечена.

К последствиям «фактора 32» в сочетании с глобализацией относится и то обстоятельство, что люди с низким уровнем потребления хотят жить, как в обществах высокого потребления. Этого возможно добиться двумя способами. Во-первых, правительства развивающихся стран рассматривают повышение уровня жизни, в том числе уровня потребления, как главную цель национальной политики. Во-вторых, десятки миллионов жителей развивающихся стран не желают ждать, когда их правительства наконец «сподобятся» предоставить им высокий уровень жизни. Потому они мечтают ощутить преимущества первого мира здесь и сейчас, эмигрируют в первый мир, законно и незаконно: как правило, в Западную Европу и США, а также в Австралию; в основном едут из Африки и отчасти из Азии, а еще из Центральной и Южной Америки. Не пускать всех иммигрантов невозможно, кто-то, как говорится, да просачивается. Каждый такой переход из страны с малым потреблением в страну высокого потребления повышает мировой уровень потребления, пускай даже большинству иммигрантов не удается немедленно увеличить свое потребление в 32 раза.

Насколько осуществима фантазия, чтобы все на свете жили как в первом мире? Давайте изучим цифры. Умножим текущую численность населения каждой страны на национальные показатели среднедушевого потребления (нефть, металлы, вода и т. д.), а затем суммируем результаты по миру. Итоговая сумма выражает нынешний мировой уровень потребления. Теперь повторим расчеты, но с той поправкой, что для всех развивающихся стран вообразим соответствие уровню потребления первого мира, то есть увеличим их национальные показали в 32 раза, а вот численность населения менять не станем. В итоге мы увидим, что мировые темпы потребления вырастут 11-кратно. Это все равно, как если бы на нашей планете проживало около 80 миллиардов человек – при текущем распределении уровней потребления на душу населения.

Некоторые оптимисты утверждают, что Земля способна прокормить 9,5 миллиарда человек. Но я не встречал ни одного безумного оптимиста, которому вздумалось бы уверять, что наша планета в состоянии прокормить 80 миллиардов человек. Тем не менее мы обещаем развивающимся странам, что они, проводя правильную политику, то есть ликвидировав коррупцию и развивая рыночную экономику, смогут сделаться такими же, как страны первого мира. Это обещание – откровенный и жестокий обман. Мы уже испытываем трудности с поддержанием образа жизни первого мира, хотя из 7,5 миллиарда человек населения планеты только 1 миллиард человек наслаждается этим уровнем.

Мы, американцы, часто рассуждаем о росте потребления в Китае и в других развивающихся странах как о «проблеме» и хотим, чтобы эта «проблема» исчезла. Конечно, эта так называемая проблема никуда не денется: китайцы и жители других развивающихся стран просто-напросто пытаются достичь тех темпов потребления, которыми мы привыкли наслаждаться. Они нас не послушают, если мы окажемся настолько глупыми, что потребуем от них не повторять наших действий. Единственный результат развития нашего глобализированного мира, с которым Китай, Индия, Бразилия, Индонезия, африканские и другие развивающиеся страны готовы мириться, – это тот, при котором уровень потребления и уровень жизни почти одинаковы по всему миру. Но планете не хватает ресурсов даже для устойчивой поддержки нынешнего населения первого мира, не говоря уже о том, чтобы развивающийся мир достиг нынешнего уровня потребления первого мира. Значит ли это, что катастрофа неизбежна?

Вовсе нет. Вполне возможно стабильное существование, когда страны первого мира и прочие страны значительно сблизятся по уровням потребления – ниже текущего уровня потребления первого мира. Большинство американцев наверняка мне возразит: мол, мы не хотим жертвовать нашим уровнем жизни ради блага остального населения земного шара! Как сказал Дик Чейни[107]: «Американский образ жизни не подлежит обсуждению». Но жестокие реалии мирового дефицита ресурсов гарантируют, что американский образ жизни будет меняться; именно эти реалии, а не что-либо другое, не подлежат обсуждению. Скажу так – американцам безусловно придется пожертвовать своим уровнем потребления, независимо от того, хотим мы этого или нет, поскольку мир не выдерживает текущего потребления.

Отнюдь не обязательно это будет жертва в предельном смысле, ибо уровни потребления и благосостояние людей связаны между собой, но эта связь не является неразрывной. Немалая часть американского потребления избыточна и не способствует повышению качества жизни. Например, уровень потребления нефти на душу населения в Западной Европе составляет около половины американского, но благосостояние среднего западноевропейца выше, чем у среднего американца, по любому значимому критерию (ожидаемая продолжительность жизни, здоровье, младенческая смертность, доступ к медицинским услугам, финансовые гарантии после выхода на пенсию, продолжительность отпуска, качество государственного образования, поддержка искусства). Когда закончите читать этот раздел, просто выйдите на улицу, посмотрите на проезжающие мимо машины, оцените на глазок, сколько бензина они расходуют, и спросите себя – способствует ли это расточительное потребление повышению стандартов качества жизни. Помимо нефти, есть и другие области жизнедеятельности, где налицо избыточность потребления в США и в других странах первого мира: скажем, хищническая эксплуатация лесов и рыбных ресурсов, о чем говорилось выше.

Если коротко, то не подлежит сомнению, что уже при жизни нынешнего поколения уровень потребления на душу населения в первом мире снизится по сравнению с сегодняшним днем. Вопрос только в том, сможем ли мы достичь этого результата осознанными шагами по своему выбору или будем вынуждены подстраиваться под малоприятные обстоятельства. Также несомненно, что при жизни нынешнего поколения уровень потребления на душу населения во многих густонаселенных развивающихся странах перестанет соответствовать «фактору 32» и приблизится к уровню потребления первого мира. Эти тенденции являются желанными целями, а вовсе не кошмарными перспективами, которым необходимо сопротивляться. Мы достаточно хорошо знаем, как добиваться этих целей; нам лишь недостает политической воли.

* * *

Вот что я считаю важнейшими проблемами, с которыми сталкивается современный мир. С точки зрения наших кризисных рамок давайте оценим, какие факторы благоприятствуют и какие мешают человечеству решать обозначенные проблемы.

Нельзя отрицать, что нам брошен серьезнейший вызов. Намного сильнее, чем в случаях общенациональных кризисов в семи отдельных странах, которые обсуждаются в предыдущих главах данной книги, мировые проблемы и усилия по их преодолению вынуждают нас ступать на неизведанную территорию, и здесь куда меньше прецедентов-ориентиров, на которые мы могли бы полагаться. Просто подумайте о том, как мир в целом отличается от отдельных государств. Страны, которые мы обсуждали, обладают осознанными национальными идентичностями и общими ценностями, отделяющими их от других стран с иными идентичностями и ценностями. Наши семь стран имеют давно сформировавшие способы национальных политических дебатов и могут похвастаться историей преодоления кризисов. Все они опирались на союзников, то есть на дружественные государства, предлагавшие материальную помощь, советы и модели для подражания.

Но миру в целом не хватает этих и прочих преимуществ национальных государств. Мы не состоим в контакте с другой обитаемой планетой, от которой могли бы получать поддержку (фактор № 4 в таблице 1.2) или общество которой мы могли бы тщательно исследовать в качестве модели для поиска собственного решения (фактор № 5). Человечеству недостает широкого признания общей идентичности (фактор № 6) и общих базовых ценностей (фактор № 11), которые противопоставлялись бы идентичностям и ценностям, преобладающим на других планетах. Впервые в истории мы сталкиваемся с действительно глобальными проблемами; нам негде взять прошлый опыт решения таких проблем (фактор № 8) и негде учиться на неудачах в преодолении вызовов (фактор № 9). Наши прецеденты успеха в мировых масштабах можно пересчитать по пальцам одной руки: Лига Наций и ООН – это две первые институциональные попытки, которые принесли позитивные результаты, но в ту пору никто не мыслил рамками, соразмерными масштабу нынешних мировых проблем. Отсутствует всемирное признание кризиса (фактор № 1), мир не готов ни взять на себя ответственность за нынешние проблемы (фактор № 2), ни найти общей честной самооценки (фактор № 7). Наша свобода выбора (фактор № 12) жестко ограничена: тут и неумолимое, как представляется, истощение мировых ресурсов, и увеличение уровня CO_2 в атмосфере, и неравенство, оставляющее мало простора для экспериментов и маневров. Все эти жестокие реалии наших дней побуждают многих испытывать пессимизм и полагать достойное будущее недостижимым.

Впрочем, налицо некоторое движение вперед сразу по трем различным маршрутам, ведущим к решению мировых проблем. Один проверенный маршрут – это двусторонние и многосторонние соглашения между государствами. Известно, что переговоры и соглашения между политическими образованиями велись и заключались минимум с документированных, назовем их так, времен (то есть уже более 5000 лет назад). Современные группы и бесписьменные племена также заключают соглашения, поэтому наша современная история политических переговоров, несомненно, восходит к тысячам лет сосуществования до возникновения государственного управления. В частности, те четыре мировые проблемы, о которых мы рассуждали в этой главе, уже многократно становились предметом двусторонних и многосторонних переговоров.

Я приведу только один пример, не потому, что решенная проблема выглядела наиболее неотложной (ничуть), но потому, что этот пример иллюстрирует возможность достижения соглашения даже между государствами, сошедшимися, казалось бы, в ожесточенной схватке: речь об Израиле и Ливане. Израиль вторгся на ливанскую территорию и частично оккупировал Ливан. Сам Ливан служил базой для нанесения ракетных ударов по Израилю. Но представителям сообщества наблюдателей за птицами в этих двух странах удалось достичь важного соглашения. Орлы и другие крупные птицы сезонно мигрируют между Европой и Африкой и летают на юг из Ливана через Израиль каждую осень, а весной возвращаются на север из Израиля через Ливан. Когда самолет сталкивается с такими крупными птицами, исход часто оказывается трагическим для обоих участников. (Я пишу эти строки в тот год, когда моей семье выпало пережить столкновение нашего небольшого зафрахтованного самолета с орлом; фюзеляж помялся, но самолет уцелел, а орел погиб.) Подобные столкновения были основной причиной смертельных авиакатастроф в Ливане и Израиле. Потому наблюдатели из обеих стран договорились о создании системы взаимного предупреждения. Осенью ливанские наблюдатели за птицами предупреждали своих израильских коллег и авиадиспетчеров, когда видели большие стаи птиц над Ливаном, летящие на юг в сторону Израиля, а по весне уже израильские наблюдатели предупреждали о птицах, направляющихся на север. Очевидно, что это соглашение взаимовыгодно, но потребовались годы дискуссий, чтобы преодолеть ненависть друг к другу и сосредоточиться на безопасности птиц и самолетов.

Конечно, соглашения между двумя или даже несколькими странами уступают по размаху и значимости договоренностям между всеми 216 государствами мира. Тем не менее это большой шаг к общемировому договору, поскольку всего несколько стран обеспечивают львиную доля мирового населения мира и мировой экономики. Всего две страны (Китай и Индия)«вмещают» треть населения мира; на другую пару (США и Китай) приходится 41 % мировых выбросов CO_2 и экономического производства; пять государств и образований (Китай, Индия, США, Япония и Европейский союз)«генерируют» 60 % выбросов CO_2 и экономического производства. Китай и США уже достигли принципиально соглашения по выбросам CO_2. К этому двустороннему соглашению затем присоединились Индия, Япония и ЕС; Парижское соглашение вступило в силу в 2016 году. Конечно, только деклараций недостаточно, ведь в соглашении не прописан механизм принудительного исполнения, и потому правительство США в следующем году объявило о своем намерении выйти из этого договора. Но Парижское соглашение может послужить образцом или отправной точкой для заключения более продуманных договоров. Даже если 200 стран мира с меньшими объемами производства не присоединятся к такому соглашению, пять двусторонних договоров между пятью крупнейшими игроками способны в значительной степени разрешить проблему выбросов. Ведь эти пять крупнейших игроков могут оказать давление на остальные 200 стран – скажем, установить торговые пошлины и налоги на углерод для стран, которые не хотят участвовать в общем деле.

Другой путь к решению мировых проблем состоит в заключении региональных соглашений. На сегодняшний день уже имеется много региональных договоров в Северной Америке, Латинской Америке, Европе, Юго-Восточной Азии, Африке и в других регионах. Наиболее широким региональным соглашением, с обилием общих институтов, сферы взаимодействия и обязательных правил, выступает Европейский союз, в настоящее время объединяющий 27 европейских государств[108]. Конечно, упоминание о ЕС сразу заставляет вспомнить о разногласиях, недовольстве, «Брексите» и прочих реальных и мнимых политических неурядицах. Этого следовало ожидать, поскольку ЕС стал радикальным шагом вперед не только для Европы, но и для всего мира.

Но прежде чем демонстрировать пессимизм в отношении перспектив ЕС, давайте вспомним разруху, царившую в Европе в 1945 году, после окончания Второй мировой войны, а затем оценим текущие достижения Евросоюза. После нескольких тысяч лет почти постоянной войны, кульминацией которой стали две самые разрушительные схватки в истории человечества, ни один член ЕС не вел боевых действий против любого другого члена ЕС с момента основания предшественника Евросоюза в 1950-х годах. Когда я впервые посетил Европу в 1950 году, на каждой национальной границе велся строгий паспортный контроль, но сегодня ограничения на пересечение границ внутри ЕС практически отсутствуют. Когда я жил в Великобритании с 1958 по 1962 год, число британских ученых, занимавших постоянные преподавательские должности в континентальных университетах (и европейских ученых на островах), было настолько мизерным, что я мог бы пересчитать нескольких специалистов в моей области знаний по пальцам одной руки. Ныне немалую часть университетских должностей в странах ЕС занимают «пришлые». Экономики стран ЕС в значительной степени интегрированы. В большинстве стран Евросоюза имеет хождение общая валюта – евро. Для мировых проблем наподобие доступности энергии, истощения ресурсов и иммиграции ЕС обсуждает и порой проводит согласованную политику. Повторюсь, я сознаю наличие трений внутри ЕС, но не будем забывать о том, что трения присущи любому отдельному государству.

Другие примеры более «узконаправленных» региональных соглашений охватывают меры по борьбе с заболеваниями в конкретных регионах. Главным успехом здесь стала ликвидация чумы крупного рогатого скота, страшной болезни, которая пожинала обильную жатву на обширных территориях Африки, Азии и Европы. После долгих региональных усилий, которые растянулись на несколько десятилетий, с 2001 года не было зарегистрировано ни одного случая чумы крупного рогатого скота. Текущие масштабные региональные программы по борьбе с заболеваниями в обоих полушариях направлены на борьбу с риштой и преодоление онхоцеркоза[109]. Следовательно, региональные соглашения вполне можно считать вторым проверенным маршрутом к решению транснациональных проблем.

Третий маршрут – это общемировые соглашения, разработанные всемирными институтами и одобренные не только Организацией Объединенных Наций с ее всеобъемлющей мировой миссией, но и другими международными организациями с более конкретными миссиями – будь то организации в области сельского хозяйства, торговли животными, авиации, рыболовства, продовольствия, здравоохранения, китобойного промысла и так далее. Как и в случае ЕС, очень просто демонстрировать цинизм в отношении Организации Объединенных Наций и других международных агентств, чья власть в целом слабее, чем у ЕС, и гораздо слабее, чем власть большинства национальных государств в пределах их границ. Но международные агентства уже добились многого и предлагают механизмы достижения дальнейшего прогресса. Основными успехами на этом пути можно считать полную ликвидацию оспы в 1980 году; Монреальский протокол 1987 года по защите озонового слоя; Международную конвенцию 1978 года по предотвращению загрязнения с судов (МАРПОЛ 73/78), которая требует обязательного отделения нефтяных трюмов от водяных балластных танков, а также устанавливает, что всякая морская транспортировка нефти должна осуществляться танкерами с двойным корпусом; Морскую конвенцию 1994 года, которая разграничила исключительные национальные зоны и общие международные экономические зоны; и Международный орган по морскому дну, который обеспечивает правовую основу разработки минеральных ресурсов в море вне национальной юрисдикции.

Глобализация порождает проблемы и способствует их решению. Одной из зловещих сторон глобализации видится рост и распространение проблем по всему миру: конкуренция за ресурсы, глобальные войны, загрязнение, парниковые газы, болезни, перемещения людей и многое другое. Но глобализация также сулит обнадеживающие перспективы, распространение факторов, способствующих разрешению мировых проблем: информация, коммуникации, признание климатических изменений, ряд доминирующих языков, признание условий и решений, существующих и опробованных в других регионах, а также постепенное осознание того, что мир взаимозависим, что мы обречены побеждать и проигрывать вместе. В моей книге «Коллапс», опубликованной в 2005 году, я сравнивал эти проблемы и решения со скачками, точнее, с состязанием между лошадью разрушения и лошадью надежды. Это не обычные скачки, когда оба животных бегут с примерно постоянной максимальной скоростью все отмеренное расстояние. Вместо того мы имеем экспоненциальное ускорение, когда каждая из двух лошадей бежит все быстрее и быстрее.

В 2005 году не было понятно, какая лошадь победит. Сегодня, в 2019 году, очевидно, что обе лошади продолжали ускоряться последние 14 лет. Наши проблемы, особенно численность населения и общемировое потребление, заметно усугубились. Но признание этих проблем и общие усилия по их преодолению также сделались заметно активнее. До сих пор нельзя предугадать, какая лошадь выиграет скачки. Но совершенно точно осталось меньше времени до исхода состязаний – лучшего или худшего.

Эпилог. Уроки, вопросы и перспективы

Прогностические факторы. – Неизбежны ли кризисы? – Роль лидеров в истории. – Роли конкретных лидеров. – Что дальше? – Уроки на будущее

Эту последнюю главу своей книги я начну с подведения итогов обсуждения того, насколько наша дюжина факторов из таблицы 1.2 – напомню, эти факторы мы изначально обозначили как влияющие на исход общенациональных кризисов – на самом деле применима к выборке из семи стран. Далее я намерен на основании сделанных выводов рассмотреть два общих вопроса о кризисах, которые мне часто задают: необходимо ли провоцирующее кризис острое потрясение, чтобы побудить государство к серьезным изменениям, и зависит ли ход истории в значительной степени от конкретных лидеров. Затем я опишу стратегии для углубления понимания нашего кризиса, а в завершение постараюсь объяснить, какие уроки на будущее мы можем извлечь из этого понимания.

1. Признание кризиса

Индивидам признавать что-либо проще, чем государствам, поскольку в первом случае не нужно добиваться общего согласия множества сограждан: все решает один человек, который признает или отвергает факт кризиса. Но даже для индивида все далеко не всегда сводится к простому выбору между «да» и «нет». Возможны минимум три осложнения: индивид может изначально отрицать наличие кризиса, признавать только часть проблем или преуменьшать серьезность происходящего. Но в конце концов он, как говорится, все же принимается звать на помощь. С практической точки зрения это – момент признания кризиса. Общенациональные кризисы содержат указанные три ограничения, но к ним добавляется четвертое: государство есть множество граждан, разделенных на группы, а также несколько лидеров со многими последователями. Эти группы, а также лидеры и последователи часто расходятся во мнениях относительно кризиса.

Подобно индивидам, государства могут изначально игнорировать, отрицать или недооценивать проблему, пока эта «фаза отрицания» не будет опровергнута каким-либо внешним воздействием. Например, еще до 1853 года Япония знала об агрессии Запада против Китая (1839–1842) и о росте западной угрозы для самой Японии. Но страна отказывалась признавать кризис и не приступала к обсуждению реформ до прибытия коммодора Перри 8 июля 1853 года. Точно так же Финляндия реагировала на советские требования конца 1930-х годов, хотя знала, что СССР обладает многочисленным населением и огромной армией; Финляндия не воспринимала угрозу всерьез до нападения 30 ноября 1939 года. Когда все произошло, финны практически единодушно взялись за оружие. Напротив, прибытие Перри действительно заставило Японию признать, что у страны возникли насущные проблемы, но реформаторы (противники сёгуна) не могли договориться с правительством о том, как лучше ответить на вызов. Эти разногласия разрешились только 15 лет спустя, когда реформаторы свергли сёгуна.

В некоторых других общенациональных кризисах имелось общее согласие по поводу того, что страна действительно столкнулась с какими-то важными проблемами, однако по поводу того, в чем именно состоит проблема, мнения расходились. В Чили Альенде и левые политики считали проблемой чилийские институты власти, нуждающиеся в реформах, тогда как для правых политиков проблемой были сам Альенде и предлагаемые им реформы. Аналогичным образом в Индонезии коммунисты видели проблему в индонезийском правительстве, которое следует реформировать, а индонезийская армия усматривала проблему в коммунистах и предлагаемых ими реформах. В обоих случаях кризис не удалось преодолеть ни за счет общенационального консенсуса, ни за счет того, что одна сторона взяла верх силой, но пощадила жизни и права своих побежденных противников. (Последнему сёгуну из династии Токугава позволили отойти от дел, и он прожил при реставрации Мэйдзи еще 34 года.) В Чили и Индонезии кризис разрешили победители, истребив большую часть побежденных.

Австралия и Германия после Второй мировой войны обе долго отрицали нарастание кризиса. Австралия цеплялась за свою британскую белую идентичность. Германия долго отвергала необходимость признания ответственности простых людей за нацистские преступления и отказывалась мириться с суровой реальностью территориальных потерь, а также с существованием в Восточной Европе коммунистических правительств. Эти вопросы решались в Австралии и в Германии медленно и демократично, пока электорат не добился национального консенсуса, достаточного для изменения государственной политики.

Наконец сегодня, когда я пишу эти строки, Япония и США до сих пор практикуют выборочное отрицание своих основных проблем. Япония в настоящее время признает некоторые проблемы (большой государственный долг и старение населения), но не считает нужным заботиться о положении японских женщин. Кроме того, она отрицает другие проблемы: отсутствие признанных альтернатив иммиграции для преодоления демографических трудностей; исторические причины напряженных отношений с Китаем и Кореей; нежелание признавать, что традиционная политика, направленная на захват заморских природных ресурсов, а не на совместную их эксплуатацию, уже устарела. Соединенные Штаты Америки по-прежнему не хотят замечать наши собственные проблемы: политическую поляризацию, низкую явку избирателей, препятствование свободной регистрации избирателей, неравенство, ограниченную социально-экономическую мобильность и сокращение государственных инвестиций в общественные блага.

2. Принять ответственность, избегать жалости к себе и перестать обвинять других

Следующим шагом в преодолении индивидуального кризиса, после того, как мы признали, что кризис налицо, является принятие личной ответственности за происходящее: не стоит предаваться жалости к себе или воображать себя жертвой, нужно осознать необходимость личных изменений. Это же верно для государств, хотя и здесь сказываются те самые ограничения, которые приводились выше, применительно к признанию факта общенационального кризиса: принятие ответственности и отказ от жалости к себе – это не просто выбор между «да» и «нет», как для индивидов, так и для государств. Последние состоят из различных групп граждан, а также лидеров и их последователей, которые часто расходятся во мнениях.

Наши семь стран по-разному иллюстрируют действие данного фактора. Что касается отказа от жалости к себе, напомню истории Финляндии и Японии эпохи Мэйдзи. С 1944 года Финляндия вполне могла бы начать жалеть себя, подчеркивать свою роль жертвы и обвинять Советский Союз в агрессии и убийстве многих финнов. Вместо этого Финляндия признала, что должна налаживать отношения с СССР. Она вступила в постоянный политический диалог с Советским Союзом и завоевала доверие своего соседа, что принесло немало выгодных результатов: СССР вывел свою военно-морскую базу из Порккала под Хельсинки, сократил сумму репараций и продлил период финских выплат, терпимо воспринимал интеграцию Финляндии в Европейское экономическое сообщество и ее вступление в Европейскую ассоциацию свободной торговли. Даже сегодня, спустя много лет после распада Советского Союза, Финляндия не прилагает никаких усилий к возвращению утраченной Карелии. Точно так же Япония в эпоху Мэйдзи десятилетиями слышала угрозы со стороны Запада и была вынуждена подчиняться условиям несправедливо навязанных договоров. Но Япония не захотела мнить себя жертвой и сосредоточилась на осознании своей ответственности за укрепление способности к сопротивлению.

Контрпримером с возложением вины на других может служить Австралия, обвинявшая британцев в «предательстве» после падения Сингапура и не желавшая признавать того, что она сама не справилась с задачей налаживания обороны континента накануне Второй мировой войны. Точно так же Австралия обвинила Великобританию в предательстве, когда та подала заявку на вступление в Европейское экономическое сообщество. Потребовалось болезненное осознание реальности, чтобы понять, что Великобритания преследует в первую очередь собственные интересы. Эти обвинения, не исключено, замедлили развитие экономических и политических связей Австралии со странами Азии.

Крайним и поистине катастрофическим примером отрицания своей ответственности выглядит Германия после Первой мировой войны. Значительная часть немецкой общественности поверила в ложь нацистов и многих других властителей мнений, что Германия проиграла войну вследствие «удара в спину» от немецких социалистов, а вовсе не потому, что потерпела военное поражение от союзников. Нацисты и прочие немцы ожесточенно твердили наперебой о несправедливостях Версальского договора. Они не желали признавать длинную череду довоенных политических ошибок императора Вильгельма II и его правительства, в результате которых Германия вступила в войну в неблагоприятных обстоятельствах, что привело в итоге к катастрофическому поражению и навязыванию стране условий Версальского договора. Таким образом, немцы, отрицая свою ответственность и «примеряя» на себя роль жертв, поддержали нацистов, и страна ввязалась во Вторую мировую войну, которая закончилась для Германии еще плачевнее.

Наглядными образцами поразительно контрастного поведения выступают Германия и Япония после Второй мировой войны. Правительства обеих стран несут ответственность за развязывание этой войны; тут уже нельзя говорить, что отчасти справедливо для Германии накануне Первой мировой войны, будто противники должны разделить с Германией бремя ответственности за начало военных действий. В ходе Второй мировой Германия и Япония творили разнообразные зверства, а народы обеих стран в итоге жестоко пострадали. Но отношение Германии и Японии к этим реалиям оказалось полностью противоположным. От Германии, пожалуй, можно было бы ожидать жалости к себе, оплакивания миллионов погибших немцев (включая всех тех, кто стал жертвой союзных бомбежек немецких городов; эти бомбежки, к слову, трактовались бы как военные преступления, не выиграй союзники войну), скорби по миллиону немок, изнасилованных советскими солдатами[110], тоски по обширным немецким территориям, отторгнутым от страны после войны. Вместо этого Германия публично признала нацистские преступления, в немецких школах ученикам стали рассказывать об ответственности Германии за войны прошлого, страна наладила отношения с Польшей и с прочими жертвами ее былой агрессивности. А вот Япония в целом продолжает отрицать свою ответственность за развязывание войны; очень многие японцы считают, что США каким-то образом обманули Японию, заставили напасть на Перл-Харбор и тем самым втянули в войну; совершенно игнорируется тот факт, что Япония сама затеяла большую необъявленную войну против Китая четырьмя годами ранее. Япония также продолжает отказываться от ответственности за преступления японских солдат, измывавшихся над мирными китайцами и корейцами и над военнопленными. Вместо признания прошлого Япония сосредоточилась на жалости к себе как жертве атомной бомбардировки и не хочет откровенного разговора о том, что могло бы произойти, не будь эти бомбы сброшены. Отрицание, виктимизация себя и жалость к себе продолжают отравлять отношения Японии с ее могущественными соседями, Китаем и Кореей, что в перспективе чревато большими рисками для страны.

3. Возведение забора / выборочные изменения

Все шесть стран, которые я обсуждал в главах со 2-й по 7-ю как примеры преодоления кризисов, осуществляли выборочные изменения. Две страны, для которых я обсуждаю происходящие в данный момент изменения (Япония и США), делают это прямо сейчас, причем Япония активнее, чем США. Все указанные страны изменили или обсуждали изменения конкретных политических стратегий; прочие вопросы национальных политик не обсуждались. Особенно поучительный контраст между тем, что изменилось, а что нет, олицетворяют примеры Японии эпохи Мэйдзи и Финляндии. Япония принялась изучать Запад – в политической, правовой, социальной, культурной и иных сферах. Но в каждой области Япония отнюдь не рабски копировала Запад; нет, она выясняла, какая из многочисленных доступных западных моделей является наиболее подходящей для страны, и модифицировала эту модель под японские обстоятельства. В то же время другие базовые стороны японского общества оставались в целости, в том числе обожествление императора, традиционная письменность и многие аспекты японской культуры. Точно так же Финляндия изменяла себя за счет постоянного политического диалога с коммунистическим Советским Союзом, отчасти жертвуя свободой действий и постепенно превращаясь из преимущественно сельской в современную индустриально развитую страну. В то же время Финляндия оставалась либеральной демократией и сохраняла гораздо больше свобод, нежели другие европейские страны по соседству с бывшим Советским Союзом (ныне Россией). Итоговые «несоответствия» поведения финнов западным образцам подвергались суровой критике со стороны тех, кто не мог или не хотел признавать жестокие реалии географического положения Финляндии.

4. Помощь других народов

Фактор помощи от других, весьма важный для индивидуальных кризисов, играет как положительную, так и отрицательную роль при разрешении большинства общенациональных кризисов, которые мы обсуждали. Разнообразная западная помощь, от отправки советников в Японию и разрешения построить опытный образец линейного крейсера на западных верфях, была важна для Японии эпохи Мэйдзи в ходе выборочной вестернизации. Экономическая помощь США имела значение для военных правительств Чили и Индонезии, стремившихся восстановить экономику своих стран после переворотов 1973 и 1965 годов соответственно, а также для восстановления Японии и Германии после разрушений Второй мировой войны. Австралия сначала полагалась на Великобританию, а затем на США в обеспечении собственной безопасности. С другой стороны, правительство Альенде в Чили пало вследствие прекращения американской помощи и санкционного давления на чилийскую экономику; Веймарская республика в Германии после Первой мировой войны стала жертвой военных репараций в пользу Великобритании и Франции. Для Австралии шок от британской капитуляции в Сингапуре и от лишения страны преференциального таможенного статуса вследствие британских переговоров с ЕЭС обернулся поисками новой национальной идентичности. Особняком стоит Финляндия периода Зимней войны с Советским Союзом, когда все ее потенциальные союзники не смогли или не решились предоставить столь желанную военную помощь. Этот жестокий опыт стал основой финской внешней политики после 1945 года: осознав, что Финляндия не может рассчитывать на помощь других государств в случае нового конфликта с Советским Союзом, страна вместо этого стала налаживать и развивать партнерские отношения с СССР – ради укрепления финской независимости.

5. Использование других стран в качестве образцов

Образцы зачастую чрезвычайно полезны для преодоления индивидуальных кризисов, и точно так же они значимы, причем как в позитивном, так и в негативном отношении, для большинства стран, рассматриваемых в данной книге. Заимствование и видоизменение западных образцов было крайне важно для трансформаций эпохи Мэйдзи в Японии, как и, пусть в меньшей степени, для Японии после Второй мировой войны, когда страна снова заимствовала и модифицировала навязанные ей некоторые американские образцы демократического управления. Военные диктатуры Чили и Индонезии перенимали американские модели (или то, что они воспринимали как американские модели) свободной рыночной экономики. Австралия на протяжении большей части своей истории до Второй мировой войны активно ориентировалась на британские образцы, а затем стала все чаще их отвергать.

Кроме того, среди наших стран обнаруживаются два примера фактического или неявного отказа от следования образцам. У Финляндии не было образца в виде какого-либо другого соседа СССР, которому удалось бы сохранить независимость при одновременном удовлетворении ряда советских требований; в сочетании этих условий и состояла суть политики «финляндизации». Осознание финнами уникальности своего положения отражено в известном высказывании президента Кекконен: «Финляндизация не предназначена для экспорта». Примером неявного отказа от следования образцам предлагают сегодня США, где вера в американскую исключительность перерастает в широко распространенное убеждение, будто Америке нечему учиться у Канады или у западноевропейских демократий, будто можно пренебречь их опытом решения проблем, возникающих в каждой стране (вопросы здравоохранения, образования, иммиграции, пенитенциарной системы и безопасной старости); хотя большинство американцев недовольно нашими текущими политиками по этим вопросам, но мы по-прежнему отвергаем необходимость изучения канадского и западноевропейского опыта.

6. Национальная идентичность

Из дюжины прогностических факторов для индивидуальных кризисов часть легко трансформируется в факторы общенациональных кризисов. Не поддается такой трансформации индивидуальный признак «силы личности», вместо которого предлагается сопоставимая национальная характеристика – чувство национальной идентичности.

Что такое национальная идентичность? Это общая гордость теми достижениями, которые характеризуют нацию и делают ее уникальной. Имеется множество источников национальной идентичности, в том числе язык, военные победы, культура и история. Эти источники различаются от страны к стране. Например, Финляндия и Япония обладают уникальными языками, на которых не говорят больше нигде и которыми эти нации обоснованно гордятся. Наоборот, чилийцы говорят на том же языке, что и большинство других народов Южной и Центральной Америки, но, как ни парадоксально, превращают данный факт в уникальную идентичность: «Мы, чилийцы, отличаемся от всех прочих испаноговорящих латиноамериканских стран нашей политической стабильностью и демократическими традициями. Мы больше похожи на европейцев, чем на латиноамериканцев!» Военные победы вносят большой вклад в национальную идентичность некоторых стран: Финляндии (Зимняя война), Австралии (Галлиполи), США (Вторая мировая война), Великобритании (множество войн, из недавних – Вторая мировая война и конфликт из-за Фолклендских островов). Во многих странах национальная гордость и идентичность опираются на культуру: например, в Италии подчеркивается историческое превосходство в искусстве и современное превосходство в кулинарии и дизайне, британцы гордятся своей литературой, а немцы – музыкой. Многие страны славят собственные спортивные достижения. Великобритания и Италия вдобавок черпают силу в истории и памяти о мировом значении страны – в случае Италии имеется в виду Римская империя 2000-летней давности.

Из наших семи стран общее чувство национальной идентичности присутствует в шести. Исключение составляет Индонезия, где национальная идентичность слабее. Я не критикую индонезийцев, а просто фиксирую очевидный факт: Индонезии как единой и независимой страны до 1949 года не было, даже в колониальном прошлом ее удалось более или менее объединить лишь приблизительно к 1910 году. Поэтому не удивляет то обстоятельство, что в Индонезии хватает сепаратистов и мятежей за отделение. Впрочем, индонезийская национальная идентичность в последнее время быстро крепнет, благодаря распространению объединяющего индонезийского языка, утверждению демократии и активному вовлечению граждан в управление страной.

Национальная идентичность является важным фактором преодоления кризиса во всех, скажем так, более старых странах. Чувство национальной идентичности объединяло японцев эпохи Мэйдзи и финнов, вселяло в эти народы мужество, необходимое для противостояния могучим внешним врагам, мотивировало граждан терпеть лишения и национальное унижение, а также жертвовать личным благополучием ради общего дела. Финны сдавали на переплавку свои золотые обручальные кольца, чтобы помочь правительству выплатить военные репарации СССР. Национальная идентичность позволила послевоенным Германии и Японии пережить сокрушительное военное поражение и последующую оккупацию. В Австралии национальная идентичность оказалась ключевым вопросом переоценки ценностей и результирующих выборочных изменений, когда австралийцы учились заново понимать, кто они такие. Ощущение национальной идентичности побуждало чилийских левых вести себя сдержанно, когда они вернулись к власти после падения Пиночета: даже при том, что страх перед военными отступил, левые у власти, продолжая ненавидеть Пиночета и его сторонников, заняли примирительную позицию и принялись создавать «Чили для всех чилийцев», в том числе для правых поклонников Пиночета и левых поклонников Альенде. Это поистине замечательное достижение. Напротив, в нынешних США очень много внимания уделяется групповой идентичности, тогда как широкой национальной идентичностью пренебрегают.

Народы и правительства регулярно пытаются стимулировать укрепление национальной идентичности, интерпретируя историю таким образом, дабы люди ощущали гордость за свою страну. Подобные интерпретации истории составляют суть «национальной мифологии». Я использую слово «мифология» отнюдь не в уничижительном значении, а в значении нейтральном: это не ложь, а «традиционное повествование, якобы на исторической основе, которое служит для объяснения какого-то явления или освещения какой-то цели». В действительности национальные мифы, воспроизводимые в политических целях, охватывают весь спектр правдоподобия – от пересказа подлинных событий до откровенной лжи.

На одном краю спектра находятся рассказы о прошлом, подробные и точные, насколько это возможно, повествующие о важнейших событиях, но излагаемые в политических целях. Примерами тут будут британские и финские национальные мифы, которые призваны укреплять национальную гордость: это обращение к событиям лета 1940 года, то есть к так называемой битве за Британию, или к событиям с декабря 1939 по март 1940 года, то есть к Зимней войне. Да, можно сказать, что именно эти события, безусловно, являлись важнейшими на ту пору, поскольку речь шла о выживании Великобритании и Финляндии; не удивительно, что эти события по сей день воспроизводятся в политических целях.

Промежуточная стадия – это история прошлого, которая соответствует действительности, но которая сосредоточена вокруг конкретных событий и игнорирует прочие, не менее важные, но менее полезные в данном контексте. Примером выступает национальная история США начала XIX столетия: мы слышим о трансконтинентальной экспедиции Льюиса и Кларка и других достижениях исследования и освоения запада Америки белыми европейцами, но нам не говорят об истреблении и переселениях коренных американцев или о порабощении афроамериканцев. А в истории борьбы за независимость Индонезии восхваляются сражения с голландцами, но ничего не говорится о многочисленных сепаратистах, воевавших против республики. Австралийская официальная история начала XX столетия строится вокруг высадки на Галлиполи и умалчивает об истреблении аборигенов.

Противоположный край спектра образуют рассказы о прошлом, представляющие лживые фантазии. Примерами служат попытки приписать поражение Германии в Первой мировой войне предательству социалистов и стремление японцев сделать вид, будто Нанкинской резни не было и в помине.

Специалисты-историки спорят, возможно ли вообще точное знание о прошлом, допустимо ли множество толкований одного и того же факта, следует ли относиться ко всем альтернативным интерпретациям одинаково уважительно. Вне зависимости ответа на эти вопросы не подлежит сомнению, что национальная идентичность укрепляется в политических целях национальной мифологией, что национальная идентичность важна для любого народа и что мифы, ее поддерживающие, различаются по степени исторической достоверности.

7. Честная самооценка

Абсолютно рациональный гость из космоса, ничего не знающий о людях и наших обществах, мог бы наивно предполагать, что, какие бы факторы ни сказывались на провале попыток преодоления индивидуальных и общенациональных кризисов, отсутствия честной самооценки среди них не будет. Ведь, мог бы сказать наш инопланетный гость, с какой стати какому-либо индивиду или государству этих странных людей губить себя, выбирая самообман?

На деле же честная самооценка состоит из двух этапов. Во-первых, человек или народ должны располагать точным знанием. Но это знание не так-то просто приобрести; неспособность успешно отреагировать на кризис может быть вызвана дефицитом информации, а вовсе не моральным пороком (сознательной ложью). Второй этап заключается в честной оценке знания. Увы, любой человек, сколько-нибудь осведомленный о наших порядках, скажет, что людям весьма свойственна склонность к самообману.

Легче всего охарактеризовать те случаи честной национальной самооценки (или ее отсутствия), когда во главе страны стоит сильный лидер или диктатор. Тут страна и народ демонстрируют честную самооценку или отказываются от нее, поскольку так поступает лидер. Общеизвестны за пределами Германии противоположные примеры из немецкой истории. Канцлер Бисмарк, выдающийся прагматик, преуспевший в непростом деле объединения Германии. Император Вильгельм II, эмоционально нестабильный фантазер, плодил врагов Германии и втянул страну в мировую войну, которую Германия проиграла. Гитлер, человек гораздо более умный и гораздо более злой, опроверг собственные первоначальные успехи бездумным нападением на Советский Союз и объявил войну США, уже воюя с СССР и Великобританией. Совсем недавно Германии повезло в том, что на протяжении нескольких лет ее возглавлял реалист Вилли Брандт, которому хватило мужества проводить болезненную для немцев, но честную политику в Восточной Европе (признание Восточной Германии и согласие с отторжением других немецких территорий); тем самым были обеспечены предпосылки воссоединения двух Германий 20 лет спустя.

Менее известен западной публике, но столь же ярок по контрасту между сменявшими друг друга лидерами случай Индонезии. Основатель и первый президент страны Сукарно убедил себя и убеждал других в том, что обладает уникальной способностью слышать даже бессознательные пожелания индонезийского народа. Пренебрегая собственными проблемами Индонезии, он активно участвовал в мировом антиколониальном движении и приказал индонезийской армии захватить малазийскую часть Борнео вопреки воле населения и скептицизму своих офицеров. К сожалению для Сукарно, генерал Сухарто, второй президент Индонезии, был (до заката своей политической карьеры) выдающимся реалистом, предпочитал действовать осторожно и только тогда, когда был уверен в успехе. Потому Сухарто со временем удалось потеснить Сукарно, лишить его власти, отказаться от мировых амбиций, завершить малазийскую кампанию и сосредоточиться на внутренних делах Индонезии (где он проявил себя тираном, но это уже другой вопрос).

Следующие три случая – это истории государств, где не было единоличного могущественного лидера, но где все же удалось добиться национального консенсуса на основе честной самооценки. Япония эпохи Мэйдзи была вынуждена смириться с мучительным осознанием того, что ненавистные западные варвары сильнее и что страна может окрепнуть, только обучаясь у Запада. Японцы добывали точные и актуальные знания о Западе, отправляя в Европу и США правительственных чиновников и обычных граждан. Напротив, катастрофическое по последствиям вступление Японии во Вторую мировую войну отчасти объясняется тем, что молодым, опьяненным зримой силой армии японским офицерам 1930-х годов недоставало непосредственного знания Запада. Финнам пришлось осознать, что их страна вряд ли дождется поддержки от потенциальных союзников и что политика Финляндии в отношении СССР должна строиться на завоевании доверия соседа и на понимании советской точки зрения. Наконец, Австралия достигла национального консенсуса, когда стало понятно, что былое экономическое и военное покровительство Великобритании осталось в прошлом, и что для австралийцев гораздо важнее взаимодействие с азиатскими государствами и Соединенными Штатами Америки.

Последние два случая связаны с отсутствием честной самооценки в наши дни. Как уже отмечалось, нынешняя Япония признает отдельные обозначенные проблемы, но не проявляет достаточной реалистичности в отношении других. США также испытывают дефицит честной самооценки, и прежде всего это проявляется в том, что многие американские граждане и политики не воспринимают наши основные текущие проблемы всерьез. Многие американцы также обманывают себя, обвиняя другие страны в наших текущих проблемам. Скептицизм по поводу науки становится все более распространенным в США, и это очень плохое предзнаменование, поскольку именно наука, в первую очередь, предлагает точное описание и понимание реалий мироздания.

8. Исторический опыт предыдущих национальных кризисов

Уверенность, полученная в результате преодоления предыдущих кризисов, чрезвычайно важна для индивидов, которых настигают новые персональные кризисы. На государственном уровне соответствующий фактор не менее важен для всех тех стран, которые обсуждаются в данной книге, равно как и для прочих государств и народов. Примером может служить современная Япония, которая обрела уверенность благодаря поразительным свершениям эпохи Мэйдзи, когда страна стремительно изменилась и окрепла, сумела устранить свое расчленение Западом и в конечном счете одолела две западные державы (Россию в 1904–1905 годах и немецкую колониальную империю в 1914 году). Успехи Японии периода Мэйдзи тем более поразительны, если вспомнить одновременный крах гораздо боле обширного и, по-видимому, гораздо более сильного китайского государства, которое не смогло противостоять западному давлению.

Финляндия выступает еще одним примером уверенности в себе, почерпнутой из предыдущих успехов. Для финнов их независимость, которую они отстояли в борьбе с советской агрессией накануне Второй мировой войны, настолько важна, что столетний юбилей Финляндии в 2017 году отмечался с постоянными отсылками к Зимней войне. Среди стран, которые не являются предметом обсуждения данной книги, отмечу также Великобританию и ее историю успеха: это и окончательная победа над Гитлером во Второй мировой войне в союзе с США и СССР, и, что даже важнее, одиночное годичное противостояние нацистам (после падения Франции в июне 1940-го и до гитлеровского вторжения в Советский Союз в июне 1941 года), в особенности битва за Британию, в ходе которой Королевские военно-воздушные силы (британские ВВС) в первой половине 1940 года отражали атаки немецких военно-воздушных сил (Люфтваффе), сорвав тем самым планы немецкого командования по вторжению в Великобританию. С какими бы трудностями Великобритания ни сталкивалась после 1945 года, британцы часто говорят, что все эти трудности несопоставимы с битвой за Британию: мол, мы победили тогда, а потому победим и сейчас, что бы нам ни выпало.

Прошлые успехи также способствовали укреплению уверенности американцев. Речь о таких событиях, как исход американской революции, наше освоение всей широты континента, сохранение целостности страны в длительной гражданской войне (которая до сих пор остается самой кровопролитной войной в американской истории – с наибольшим числом жертв) и военные успехи в боевых действиях против Германии и Японии в годы Второй мировой войны.

Наконец Индонезия, самая молодая страна из обсуждаемых в данной книге, обладает, что логично, самой короткой историей успешного преодоления предыдущих кризисов. Но, что я видел своими глазами в вестибюле индонезийского отеля в 1979 году, индонезийцы обращаются к успешному опыту антиколониальной борьбы против голландцев (1945–1949) и присоединения Голландской Новой Гвинеи в 1961 году. Эти успехи значительно укрепляют общеиндонезийскую уверенность в своих силах.

9. Терпимость к неудачам

Даже чаще, чем при индивидуальных кризисах, общенациональные кризисы не позволяют надеяться на скорое разрешение и гарантированный успех с первой попытки. В обоих случаях, на индивидуальном и общенациональном уровне, кризис, как правило, подразумевает целый ряд действий по поиску решения, прежде чем будет найдено эффективное средство. Следовательно, необходимы терпение и умение стойко выдерживать разочарование, неопределенность и неудачи. Даже если общенациональные решения принимаются каким-либо абсолютным диктатором, они все равно требуют умения терпеть. А в реальности большинство таких решений обусловлено результатами переговоров между группами с различными интересами. То есть преодоление общенационального кризиса вынуждает терпеть, так сказать, вдвойне.

Большинство стран, которые мы обсуждаем, обладают опытом испытаний, неудач и поражений. Это особенно верно в отношении Японии эпохи Мэйдзи, Германии, Финляндии и современной Японии. Понадобилось более 50 лет, считая с внезапного прибытия эскадры коммодора Перри в 1853 году, прервавшего самоизоляцию Японии, чтобы Япония смогла взять верх в своей первой войне против западной державы. Понадобилось 45 лет после фактического раздела в 1945 году, чтобы Германия воссоединилась. На протяжении десятилетий после окончания войны с СССР в 1944 году Финляндия постоянно переоценивала свои отношения с Советским Союзом и пыталась определить опытным путем, от каких советских притязаний она может безопасно для себя отказаться и какие действия она может предпринять, не провоцируя угрозу новой советской агрессии. Японии после Второй мировой войны пришлось пережить американскую оккупацию, десятилетия материального и экономического восстановления, хронические экономические и социальные проблемы и стихийные бедствия – землетрясения, тайфуны и цунами. Все четыре страны (считая Японию дважды) сталкивались с разочарованием, но сопротивлялись естественному стремлению действовать быстро и неразумно. Терпение оказалось необходимым для достижения успеха в перспективе.

Исключением из этого правила видятся современные США. Конечно, мне могут возразить: мол, американцы терпели неудачи и проявляли упорство во многих эпизодах нашей истории: прежде всего, это четыре года гражданской войны, дюжина лет Великой депрессии и четыре года Второй мировой войны. Но США не терпели сокрушительного военного поражения и не подвергались оккупации, в отличие от Германии, Японии, Франции и многих других стран. Мы взяли верх во всех четырех наших зарубежных войнах, от мексиканской кампании 1846–1848 годов до Второй мировой войны, а потому нам было очень трудно смириться с тупиком, которым завершилась Корейская война, трудно признать поражение во Вьетнаме и трудно мириться сегодня с очередным военным тупиком в Афганистане. В первые десятилетия XXI века США охвачены сложными внутренними социальными, экономическими и политическими проблемами, которые не подразумевают скороспелых решений. Они требуют терпения и готовности к компромиссу, чего мы пока избегаем.

10. Ситуационная гибкость на национальном уровне

Психологи противопоставляют гибкость жесткости (ригидности), когда описывают человеческие типажи. На персональном уровне гибкость означает, что человек восприимчив к новому и мыслит творчески, выявляя новые подходы к решению проблемы. А персональная ригидность вынуждает считать, что существует один-единственный подход к решению любой проблемы. Эта дихотомия оказалась важной для понимания различий между людьми в способах преодоления кризисов через выявление новых подходов. Да, всякий человек может оказаться гибким в одном и жестким в другом, но психологи признают гибкость и жесткость чертами, которые влияют на характер человека, которые варьируются среди людей и которые формируются прежде всего воспитанием в детстве и жизненным опытом.

Когда мы обращаемся к государствам, мне кажется, что убедительные примеры общенациональной гибкости или жесткости встречаются редко. Единственный пример, на который я могу сослаться и для которого легко изложить весомые причины, почему страна повела себя именно так, предлагает государство, не обсуждаемое в данной книге – историческая Исландия. В эпоху, когда Исландией управляла Дания, местные землевладельцы часто расстраивали датских губернаторов своей очевидной ригидностью и враждебностью к предлагаемым изменениям. В ответ на любые, сколь угодно благонамеренные предложения датского правительства исландцы обычно говорили: «Нет, мы не хотим пробовать что-то другое; мы хотим продолжать делать то, что делали всегда, испокон века». Исландцы отказались от модернизации рыболовного флота, изменения условий экспорта рыбы, модернизации рыболовных сетей, процессов выращивания зерновых, горнодобычи и процедур плетения канатов.

Эта общенациональная жесткость становится понятной, если вспомнить об экологической хрупкости ландшафта Исландии. Страна лежит в высоких широтах, где прохладно и где период вегетации непродолжителен. Исландские почвы неглубоки, образованы вулканическим пеплом, подвержены эрозии и регенерируют медленно. Растительность в Исландии уничтожается выпасом животных, ветрами и водной эрозией, а восстанавливается она тоже медленно. В ранний период колонизации (викинги) исландцы перебирали различные тактики выживания, но неизменно получали катастрофические результаты, пока наконец не разработали совокупность методов устойчивого сельского хозяйства. После этого они уже не желали рассматривать возможность перемен, поскольку опирались на мучительный опыт выживания: если какой-то способ доказал свою эффективность, зачем менять его на нечто новое, от которого наверняка сделается только хуже?

Возможно, есть и другие страны, помимо исторической Исландии, которые можно охарактеризовать как в целом гибкие или жесткие. Но, как представляется, гораздо чаще общенациональная гибкость проявляется в специфических ситуациях: страна демонстрирует гибкость в некоторых сферах деятельности – и остается жесткой в других. Так, финны категорически отказывались идти на компромисс оккупации, зато выказали чрезвычайную гибкость в вопросах, признаваемых обычно неотъемлемыми характеристиками демократии (например, согласились в угоду внешнему источнику изменить правила голосования на президентских выборах. Япония эпохи Мэйдзи отвергала компромиссы по поводу статуса императора и традиционной японской религии, но охотно согласилась внедрить ряд западных политических институтов. Австралия долгое время сохраняла свою британскую идентичность, но одновременно строила общество, намного более индивидуалистическое и эгалитарное, чем в Великобритании.

США выступают любопытным примером гибкости. Американцев можно охарактеризовать как весьма гибких на персональном уровне, недаром они, скажем, часто меняют место жительства – в среднем раз в пять лет. История американской политики содержит приметы общенациональной гибкости, допустим, частую смену федеральной власти между основными политическими партиями, а сами эти партии нередко заимствуют программы малых новых партий и тем самым мешают развитию последних. Впрочем, в последние два десятилетия американской политике присуще все более упорное отрицание компромиссов.

Потому я ожидаю, что социальные исследователи не сочтут полезным описание конкретных государств и наций как преимущественно гибких или жестких. Скорее, более разумно и корректно классифицировать нации как гибкие или жесткие по тем или иным «осям координат». Это вопрос для будущего исследования.

11. Базовые национальные ценности

Для индивидов базовые ценности лежат в основе их морального кодекса и часто составляют то, за что человек готов умереть. Применительно к индивидам базовые ценности могут либо упростить, либо затруднить преодоление кризиса. К позитивным их свойствам относятся прояснение личной позиции и точки зрения, с которой возможно оценить прочие стороны своей жизни. А отрицательное свойство заключается в том, что людям свойственно цепляться за базовые ценности, даже когда те перестают соответствовать изменившимся обстоятельствам и потому мешают преодолеть кризис.

Государства и нации также обладают базовыми ценностями, которые обычно разделяются всеми гражданами страны и за которые в ряде случаев эти граждане готовы погибать. Базовые ценности связаны с национальными особенностями, но здесь все-таки есть различия. Например, национальная идентичность Финляндии опирается на уникальный язык и культурные достижения, но базовой ценностью, за которой отдали жизни столько финнов в войне против Советского Союза, была финская независимость; именно ее, а не финский язык, СССР стремился уничтожить. Точно так же немецкая национальная идентичность опирается на немецкие язык и культуру и на общую историю германских племен и народностей. Но базовые ценности Германии охватывают, в том числе, осуждаемый многими американцами «социализм» (хотя большинство немцев эти меры одобряет): речь о государственной поддержке общественных благ, ограничениях индивидуальных прав ради общего блага и недопущении того, чтобы важные общественные блага зависели от эгоистичных частных интересов, когда поддержка или отказ от поддержки диктуются именно личной заинтересованностью. Например, правительство Германии вкладывает немалые средства в финансирование искусства (включая оперные труппы, симфонические оркестры и театры), обеспечивает качественное медицинское обслуживание и финансовую безопасность пожилых, а также сохранение традиционных локальных архитектурных стилей и лесов – таковы некоторые нынешние базовые немецкие ценности.

Как и у отдельных людей, основные ценности нации могут упрощать или затруднять осуществление и принятие выборочных изменений. Базовые ценности прошлого могут сохранять свою актуальность в настоящем и мотивировать граждан на жертвы. Так, базовые ценности побуждали финнов ценой собственных жизней отстаивать независимость своей страны; в Японии эпохи Мэйдзи они заставляли японцев прикладывать немалые усилия к тому, чтобы догнать Запад; после Второй мировой войны базовые ценности германского и японского обществ примиряли с лишениями во имя восстановления разрушенных стран. При этом общенациональные базовые ценности прошлого вполне могут оказаться неуместными сегодня, и привычка держаться за такие устаревшие ценности может помешать стране осуществить необходимые выборочные изменения. Именно здесь крылась суть медленно разворачивавшегося после Второй мировой войны австралийского кризиса: роль Австралии как форпоста Великобритании все отчетливее утрачивала смысл, и для многих австралийцев отказ от этой роли оказался весьма болезненным. Еще одним примером может служить послевоенная Япония: базовые ценности японской культуры и почитания императора укрепляют страну, но следование былой политике неограниченной эксплуатации заморских природных ресурсы сегодня очевидно вредит Японии.

12. Свобода от геополитических ограничений

Для индивидов внешние ограничения, которые препятствуют изменениям, охватывают финансовые вопросы, необходимость нести ответственность перед другими людьми и физическую опасность. Государства и нации также сталкиваются с ограничениями свободы выбора, но типы этих ограничений отличаются от индивидуальных препятствий; в данном случае мы говорим о геополитических ограничениях, вызванных наличием могущественных соседей, и об ограничениях экономических. Среди нашей дюжины факторов именно этот демонстрирует в исторической перспективе широчайший разброс по выборке государств. США фактически не сталкивались с ограничениями; четыре страны (Япония эпохи Мэйдзи, Чили, Индонезия и Австралия) испытывали кое-какие ограничения, но были относительно свободны в других отношениях; две страны (Финляндия и Германия) чрезвычайно ограничены в своих возможностях. Ниже мы обсудим, чем геополитические ограничения наших дней отличаются от исторических, а пока кратко опишем последние.

Исторически США не ведали ограничений благодаря наличию океанов с двух сторон, сухопутных границ с мирными (или слабыми) соседями с двух других сторон, естественными преимуществами географических условий самой страны, а также многочисленному населению и богатству. Потому, в отличие от всех прочих стран мира, Америка была вольна поступать, как ей вздумается, в пределах своих границ. Противоположностью выступают Финляндия и Германия, подверженные сильным ограничениям. Финляндии выпало иметь самую длинную среди европейских стран сухопутную границу с Россией (ранее с СССР). В недавней истории Финляндии политику определял выбор между тем, как сохранить столько свободы, сколько получится, вопреки этому серьезному ограничению. Германия же занимает место в центре европейского континента и потому взаимодействует со многими соседями (в том числе обширными и могущественными) через свои сухопутные и морские границы, причем активнее, нежели любая другая европейская страна. Немецкие лидеры, которые игнорировали сей неоспоримый географический факт (император Вильгельм II и Гитлер), на протяжении XX столетия дважды ввергали Германию в катастрофу. И дважды Германии потребовались исключительно одаренные лидеры-прагматики (Бисмарк и Вилли Брандт), чтобы мирно договариваться с другими в рамках этих геополитических ограничений.

Другие четыре страны дают смешанную картину. Япония эпохи Мэйдзи, несмотря на то, что являлась островным государством, подвергалась серьезной внешней угрозе со стороны западных держав. Чили под защитой Анд на востоке и пустыни на севере не сталкивалась с существенными военными угрозами в Южной Америке, но чилийскую экономику изрядно ослабило давление США во времена президентства Альенде. Индонезия географически защищена океанами и отсутствием сильных соседей, но ей пришлось отстаивать свою независимость от Нидерландов, расположенных за полмира от Юго-Восточной Азии. После обретения независимости властям Индонезии пришлось постоянно улаживать внутренние проблемы, прежде всего справляться с бедностью и быстрым приростом населения. Что касается Австралии, она, находясь далеко от прочих и будучи географически защищена океанами, оказалась под угрозой со стороны Японии во Второй мировой войне. Получается, что все эти страны периодически утрачивали свободу действий, но их ограничения были не столь суровыми и, если угодно, хроническими, как у Финляндии и Германии.

Геополитические ограничения явно изменились в глобальном масштабе за последнее тысячелетие. В далеком прошлом локальное население оставалось преимущественно самодостаточным, получало и отправляло товары и информацию на относительно короткие расстояния, сталкивалось с военными угрозами только со стороны непосредственных соседей. На протяжении последних пяти столетий коммуникации, экономические и военные связи постепенно глобализировались. Военная угроза с моря распространилась по всему миру: голландцы начали захватывать Индонезию около 1595 года, а флот коммодора Перри покончил с самоизоляцией Японии в 1853 году. Ранее Япония была экономически самодостаточной страной с малыми объемами импорта и экспорта; ныне же индустриальная экономика Японии строго ограничена дефицитом природных ресурсов и зависит от импорта и экспорта. США тоже выступают в качестве крупного импортера и экспортера. Чили зависела от американских капиталов и технологий разработки в эксплуатации своих медных рудников. Президент Чили Альенде и (в меньшей степени) президент Индонезии Сукарно были свергнуты, когда их страны очутились под экономическим давлением США и при поддержке Америкой внутренних противников обоих президентов. Три из семи государств, обсуждаемых в данной книге, подвергались вражеским бомбардировкам, причем самолеты преодолевали тысячи миль до цели: мы говорим о японском рейде на Перл-Харбор в декабре 1941 года, о японском же налете на австралийский Дарвин в феврале 1942 года и об американском «рейде Дулиттла» на Японию в апреле 1942 года. Германия и Япония также пострадали от массированных воздушных атак в ходе Второй мировой войны. Первые ракетные удары немецких V-2[111] по Великобритании, Франции и Бельгии в 1944 и 1945 годах наносились с расстояния в 200 миль. Сегодня МБР способны поражать цели в любой точке мира, и никакие океаны им не помеха.

Все эти перемены означают, что исторические геополитические ограничения значительно ослабели. Вытекает ли отсюда, что география утратила актуальность и релевантность? Конечно, нет! Внешняя политика Финляндии до сих пор диктуется длинной сухопутной границей с Россией. Внешняя политика Германии по-прежнему определяется наличием девяти соседей на суше и восемью границами с другими странами в Балтийском и Северном морях. Чилийская пустыня и высокие горы гарантировали с момента обретения независимости, что страна никогда не будет захвачена; вряд ли кто-либо вторгнется в Чили в обозримом будущем. США возможно поразить ракетами, но нас все так же непросто завоевать и оккупировать, что, к слову, верно и для Австралии. В общем, финский девиз «Наша география никогда не изменится» применим к каждой стране и сегодня.

* * *

Итак, мы суммировали все сведения, из которых складывается ответ на вопрос, ставший исходным посылом к написанию данной книги: насколько актуальна дюжина факторов, вытекающих из изучения последствий индивидуальных кризисов, для исследования кризисов общенациональных. Давайте теперь рассмотрим два других вопроса, которыми я изначально не задавался, но которые почти неизбежно ставят, когда речь заходит об общенациональных кризисах. Это значимость кризисов с точки зрения изменений государственной политики и роль лидеров.

Действительно ли государству необходим кризис, чтобы приступить к изменениям, или, возможно, государство способно предвосхищать возникновение проблем?

Кризисы, описанные в данной книге, иллюстрируют оба варианта ответов на этот часто задаваемый вопрос.

Япония эпохи Мэйдзи избегала реакции на растущий интерес к стране со стороны Запада, пока визит коммодора Перри не вынудил японцев наконец-то отреагировать. Зато с самой реставрации Мэйдзи 1868 года Японии уже не требовались новые внешние шоки для реализации чрезвычайной программы изменений: страна менялась самостоятельно, предвидя риски дальнейшего западного давления.

Финляндия игнорировала, скажем так, советскую проблему, пока ей не пришлось осознать жестокую реальность вследствие соседской агрессии 1939 года. Но с 1944 года финны вполне обходились без прямых военных угроз своей стране: их внешняя политика отныне была направлена на постоянное предвосхищение и предотвращение советского давления.

В Чили политика Альенде стала реакцией на хроническую поляризацию общества, а вовсе не на внезапный кризис, поэтому Альенде не только стремился решить текущие проблемы страны, но и предугадывал новые проблемы в будущем. Напротив, чилийские военные организовали заговор и устроили переворот в ответ на, как им казалось, острый кризис, спровоцированный заявлениями Альенде о намерении превратить Чили в марксистское государство.

В Индонезии тоже наблюдались оба варианта ответа. Сочувствовавшие коммунистам армейские офицеры затеяли переворот, чтобы опередить ожидавшиеся расправы со стороны генералов-антикоммунистов. Индонезийская же армия в целом отреагировала, по-видимому, на переворот и октябрьский кризис 1965 года; при этом имеются веские основания подозревать, что военные предвидели переворот и подготовились к нему заранее.

Послевоенная Германия дает сразу два выдающихся в современной истории примера, когда страна предвосхищает события, а не реагирует на кризис. Программа канцлера Конрада Аденауэра по созданию Европейского сообщества угля и стали, с последующим учреждением экономических и политических структур, из которых выросли общеевропейский рынок и Европейский союз, явно принималась в стремлении предотвратить кризис и даже не допустить его возникновения (см. главу 11). Пережив ужасы Второй мировой войны, Аденауэр и прочие европейские лидеры желали избежать Третьей мировой и объединить Западную Европу, чтобы впредь западноевропейские страны не захотели и не смогли нападать друг на друга. А Ostpolitik[112] Вилли Брандта оказалась отнюдь не реакцией на кризис в отношениях с Восточной Европой (см. главу 6). У Брандта не было насущной потребности признавать Восточную Германию и остальные коммунистические режимы Восточной Европы, не было жизненной необходимости официально объявлять, что Германия принимает послевоенное отторжение своих восточных территорий. Но Брандт сделал это, опережая потенциально неблагоприятное развитие событий, и тем самым заложил основу воссоединения двух Германий, когда таковое станет возможным (в итоге все именно так и произошло).

Япония сегодня вроде бы решает сразу семь основных проблем, но фактически отказывается принимать какие-либо внятные меры по каждой из них. Сумеет ли она справиться с этими проблемами посредством неспешных изменений, как сделала послевоенная Австралия, или понадобится очередной внезапный кризис, чтобы вынудить Японию действовать энергичнее? Да и США сегодня не предпринимают решительных действий по устранению наших важнейших проблем (не считая немедленной реакции на нападение на башни Всемирного торгового центра в виде вторжения в Афганистан и реакции на предположительное обнаружение оружия массового уничтожения в Ираке в виде вторжения в Ирак).

Получается, что в четырех случаях из семи, обсуждаемых в данной книге, правительствам потребовался кризис, чтобы побудить к действию, а в двух текущих случаях не предпринимается никаких сколько-нибудь решительных действий для предотвращения приближающихся кризисов. Но, когда кризис наступал, Япония эпохи Мэйдзи, Финляндия, Чили и Индонезия приступали к реализации программы изменений, рассчитанной на годы и десятилетия вперед, причем им уже не требовалось дальнейших кризисов, чтобы сохранить мотивацию к переменам. У нас имеются примеры активных действий по предотвращению кризисов (Индонезия и Германия), а также по усугублению кризиса (Чили). И, конечно, все правительства постоянно пытаются спрогнозировать будущее, чтобы разрешить менее острые существующие или ожидаемые проблемы.

Потому ответ на вопрос «Нужен ли кризис, чтобы государство занялось масштабными выборочными изменениями?» аналогичен ответу на тот же вопрос применительно к индивидам. Мы, люди, непрерывно решаем текущие проблемы или предвидим их возникновение. Иногда мы предполагаем, что нам предстоит столкнуться с особенно крупной проблемой, и пытаемся решить ее заблаговременно. Но в государствах, как и среди людей по отдельности, присутствуют инерция и сопротивление, которые требуется подавлять. Когда вдруг случается что-то по-настоящему скверное, это стимулирует нас сильнее, чем медленное нарастание проблем, и сильнее, чем угроза такого скверного происшествия в будущем. Мне вспоминается в этой связи высказывание Сэмюэла Джонсона: «Смею сказать, сэр, когда человек знает, что его повесят через две недели, это изрядно способствует сосредоточенности ума».

Без лидеров никуда?

Другой вопрос, который я часто слышу, когда речь заходит об общенациональных кризисах, касается давнего исторического спора о том, оказывают ли национальные лидеры существенное влияние на ход истории или история всякой страны складывалась бы точно так же, независимо от того, кто возглавлял эту страну в конкретный период. С одной стороны, имеется так называемая теория «великих людей», которую выдвинул британский историк Томас Карлейль (1795–1881), утверждавший, что историю творят герои, такие люди, как Оливер Кромвель и Фридрих Великий. Аналогичные взгляды до сих пор распространены среди военных историков, склонных превозносить действия полководцев и политиков военного времени. С другой стороны, можно вспомнить Льва Толстого, который говорил, что политики и полководцы оказывают минимальное влияние на ход истории. Чтобы подчеркнуть это обстоятельство, Толстой в своем романе «Война и мир» приводил вымышленные отчеты о сражениях, когда генералы отдавали приказы, но эти приказы не имели фактического отношения к тому, что на самом деле происходило на поле боя[113].

Та точка зрения, что ход истории зависит от множества деталей, а не от решений конкретных политиков и прочих «великих людей», в настоящее время является едва ли не общепринятой среди историков. Часто можно услышать, что тот или иной лидер выглядит влиятельным всего-навсего постольку, поскольку он (или она) проводит политику, соответствующую мнениям, уже господствующим в обществе; что в противном случае может показаться, что те или иные политики становятся великими благодаря возможностям, которые открываются перед ними, а вовсе не в силу выдающихся личных качеств (нередко в пример приводятся американские президенты Джеймс Полк и Гарри Трумэн[114]); что лидеры в состоянии лишь выбирать из ограниченного набора опций, определяемого другими историческими факторами. Промежуточное положение между теорией «великих людей» и отрицанием роли лидеров занимает концепция немецкого социолога Макса Вебера (1846–1920), который утверждал, что определенный тип лидеров, а именно так называемые харизматические лидеры, порой может менять ход истории при некоторых обстоятельствах.

Эта дискуссия продолжается по сей день. Каждый историк склонен придерживаться того или иного априорного убеждения, опираясь, скажем так, на принцип, а не на какой-то прагматический способ оценки эмпирических данных, и распространять свою точку зрения на все исследования. Например, все биографии Гитлера пересказывают, разумеется, основные, ключевые события его жизни. Но сторонники теории «великих людей» взаимосвязывают эти события, делая вывод, что Гитлер был необычайно эффективным и порочным лидером, который вверг Германию в катастрофу, а при другом лидере страна бы ее избежала. Противники теории «великих людей» излагают те же события, подчеркивая, что Гитлер просто озвучивал и воплощал пожелания немецкого общества того времени. Этот спор невозможно разрешить посредством изучения нарративов и отдельных тематических исследований.

Многообещающим подходом видится недавно проведенный анализ, объединяющий три характеристики: большую выборку исторических событий (многих или даже всех) определенного типа; использование «натурных исторических экспериментов», то есть сопоставление аналогичных исторических траекторий, при которых определенное событие произошло или не произошло (я приведу два примера ниже); и количественное измерение результатов. Две отличные работы с изложением данной методологии были опубликованы Бенджамином Джонсом из Северо-Западного университета и Бенджамином Олкеном из Массачусетского технологического института.

В своей первой статье Джонс и Олкен спрашивают, что происходит с темпами роста национальной экономики, когда лидер страны умирает от естественных причин, и чем происходящее в этом случае отличается от последствий событий, когда он продолжает жить? Данное сравнение выступает натурным экспериментом по проверке эффекта смены руководства. Если теория «великих людей» верна, тогда смерть лидера с немалой вероятностью приведет к изменениям темпов экономического развития – они либо замедлятся, либо ускорятся, в зависимости от того, была ли политика этого лидера позитивной или негативной соответственно. В свою базу данных Джонс и Олкен внесли все случаи мировой истории, когда национальный лидер умирал на посту от естественных причин, с 1945 по 2000 год. В выборке 57 примеров: в основном причиной смерти становились сердечный приступ или рак, также имеются несколько авиакатастроф, гибель в море, падение с лошади, пожар и сломанная нога. Эти события действительно образуют диапазон случайных пертурбаций: экономическая политика лидера никак не сказывается на вероятности того, что этот лидер может случайно утонуть. Как оказалось, темпы экономического роста чаще всего изменяются именно после смерти от естественных причин (от старости или болезни). Это подсказывает, что в среднем по многим случаям лидерство и вправду влияет на экономическое развитие.

Во второй статье Джонс и Олкен спрашивают, что происходит, когда лидер не умирает от естественных причин, а погибает от насилия? Конечно, убийства вовсе не являются случайными событиями: ведь на них решаются при определенных условиях (например, когда граждане недовольны низкими темпами экономического роста). Потому Джонс и Олкен сравнивают удачные покушения с неудачными попытками, когда пули пролетали мимо. В результате обнаруживается следующее: национальные политические условия могут определять частоту покушений, но не влияют на цель убийц. База данных включает 298 покушений на национальных лидеров, с 1875 по 2005 год: 59 успешных и 239 неудачных. Как выяснилось, удачные попытки намного чаще, нежели неудачные, приводили к изменениям национальных политических институтов.

В обоих исследованиях эффект смерти лидера был сильнее в случаях смерти авторитарных лидеров, чем в случаях смерти демократических лидеров, и сильнее для «самодержавных» автократов, чья власть не ведала ограничений, чем для автократов, вынужденных учитывать мнение парламента или политических партий. Словом, мы получили ожидаемое подтверждение: сильные лидеры с неограниченной властью оказывают большее воздействие (позитивное или дурное), нежели лидеры с ограниченной властью. Таким образом, эти исследования согласуются с общим выводом: иногда лидерство и вправду имеет значение. Но все зависит от конкретного лидера и от конкретной политики.

* * *

Давайте теперь соотнесем эти натурные эксперименты по природе лидерства с семью странами, обсуждаемыми в данной книге. Моя цель состоит в том, чтобы определить, соответствуют ли наши лидеры моделям, описанным Джонсом и Олкеном, и понять, какие дополнительные вопросы тут могут возникнуть. Истории наши семь стран предлагают следующие выводы по их руководству.

В Японии эпохи Мэйдзи не было доминирующего лидера: сразу несколько лидеров проводили общую политику.

В Финляндии политические лидеры и граждане были практически единодушны в стремлении сделать все возможное, чтобы отразить советскую агрессию. (Порой, правда, отмечают, что военное искусство фельдмаршала Маннергейма и политические навыки президентов Паасикиви и Кекконена, сумевших заручиться доверием Советского Союза после войны, положительно сказались на судьбе Финляндии.)

В Чили Пиночета даже его коллеги-генералы считали человеком весьма решительным и чрезвычайно жестоким, приверженным борьбе за власть и нисколько не сомневавшимся в выборе экономической политики.

В Индонезии Сукарно и Сухарто оба воспринимались как решительные лидеры, в отличие от последующих президентов.

В послевоенной Германии Вилли Брандт, как часто утверждают, сыграл уникальную роль в изменении прежней внешней политики правительства, признав восточноевропейские коммунистические режимы и новые границы; тем самым он сделал возможным в перспективе воссоединение двух Германий. Если обратиться к более ранним временам, Бисмарка, императора Вильгельма II и Гитлера регулярно упоминают в качестве примеров уникальных лидеров, которые изменяли страну – к лучшему или к худшему.

В Австралии не было ни одного доминирующего лидера. Ближайшим кандидатом на эту роль видится премьер-министр Гоф Уитлам с его программой реформ, но сам Уитлам признавал, что его реформы были «признанием уже свершившегося».

В Соединенных Штатах Америки президенту Франклину Рузвельту приписывают постепенную подготовку страны к участию во Второй мировой войне против воли американских изоляционистов (к которым, возможно, изначально относилось большинство американцев) и превозносят его за усилия по преодолению Великой депрессии. В американской истории XIX столетия особую роль, как считается, сыграл президент Линкольн в годы гражданской войны.

Если коротко, наши семь стран предлагают в качестве образца девятерых лидеров (шесть автократов и три демократа), чаще всего воспринимаемых как лидеры, без которых не случилось бы перемен. В других странах, помимо тех семи, что обсуждаются в данной книге, к таким лидерам чаще причисляют Уинстона Черчилля (Великобритания), Владимира Ленина и Иосифа Сталина (Советский Союз), Мао Цзэдуна (Китай), Шарля де Голля (Франция), Камилло де Кавура (Италия) и Махатму Ганди (Индия). Значит, у нас имеется шорт-лист из 16 имен тех, кто будто бы определял развитие своих стран. Из этих 16 человек 11 правили автократически и только пятеро – демократически. На первый взгляд, наш результат, похоже, соответствует гипотезе Джонса и Олкена о большем влиянии автократических лидеров. Но мы не располагаем сводной таблицей свершений всех автократов и демократических лидеров по всему миру за указанный промежуток времени, поэтому нельзя сказать, представлены ли оба типа лидеров пропорционально.

Наша небольшая выборка побуждает выдвинуть два соображения, истинность которых полезно проверить той же методикой, какой пользовались Джонс и Олкен, то есть набрать достаточное количество исходных данных, провести натурный эксперимент и оценить количественный итог.

Одно соображение связано с тем фактом, что среди демократических лидеров, которых чаще всего называют влиятельными (Рузвельт, Линкольн, Черчилль и де Голль), трое добились наилучших и наибольших результатов в военное время. Почти все президентство Линкольна пришлось на американскую гражданскую войну. Черчилль, Рузвельт и де Голль трудились и в военное, и в мирное время, но минимум двое из них, если не все трое, считаются именно эффективными военными лидерами (Черчилль как премьер-министр в 1940–1945 годах, но не как премьер-министр в 1951–1955 годах; де Голль как генерал, а затем президент в период восстания в Алжире в 1959–1962 годах; и Рузвельт после начала Второй мировой войны в Европе в 1939 году, а также во время Великой депрессии). Эти результаты соответствуют наблюдению Джонса и Олкена, что лидеры оказывают тем больше влияния, чем меньше ограничений на их власть: демократические лидеры добивались весомых достижений в военное время.

Другое соображение, вытекающие из наших данных, состоит в том, что лидеры приобретают наибольшее влияние в условиях, когда они сталкиваются с сильным противодействием (не важно, при демократии или при автократии), с оппозицией, требующей совершенно другой политики, в ситуациях, когда они в конечном счете побеждают благодаря, как правило, осторожным и последовательным шагам. Примерами могут служить премьер-министр Пьемонта Кавур и канцлер Пруссии Бисмарк, которые постепенно сумели объединить Италию и Германию соответственно, преодолев сильное сопротивление иностранных держав, граждан итальянских и немецких княжеств и даже собственных монархов; Черчилль, напомню, убедил первоначально расходившийся во мнениях британский военный кабинет отвергнуть предложение лорда Галифакса по заключению мира с Гитлером, а затем уговорил американцев считать первоочередной задачей войну против Германии, а не войну с Японией (исходно как раз Япония была мишенью для США после нападения на Перл-Харбор); Рузвельт постепенно готовил США к участию во Второй мировой войне вопреки настояниям американских изоляционистов; де Голль постепенно убеждал своих соотечественников и алжирцев согласиться на мирные переговоры, призванные решить вопрос о независимости Алжира; Сухарто исподволь оттеснял популярного президента и «отца Индонезии» Сукарно; а Вилли Брандт уговаривал западных немцев смириться с суровыми реалиями и признать утрату большей части бывшей немецкой территории, несмотря на ожесточенное сопротивление партии ХДС, которая до этого непрерывно управляла Западной Германией на протяжении двух десятилетий.

* * *

Эта книга представляет собой первый шаг в реализации программы сравнительного исследования национальных кризисов – мы исследовали небольшую выборку государств нарративными методами. Возможно ли расширить границы исследования и углубить наше понимание описанных процессов? Предлагаю два способа: увеличить масштабы выборки и ввести в нее фактор случайности, а также предпринять более строгий анализ, что позволит преобразовать результаты и гипотезы из словесной формы в операционализированные переменные.

Что касается выборки, наш набор государств для рассмотрения не только чересчур мал; его элементы подобраны вовсе не случайно. Я выбрал эти страны не потому, что они образуют некое спонтанное подмножество из 216 стран мира, а потому, что все они могут считаться хорошо изученными лично мной. В итоге у нас есть два европейских государства, два азиатских, по одному из Северной и Южной Америки и Австралия. Пять из этих семи стран относятся к богатым. Все семь в настоящее время являются демократиями, хотя две пережили период диктатуры, о котором я рассказываю. Все страны, кроме Индонезии, обладают долгой историей независимости или (в случае Финляндии) автономии и сильными государственными институтами. Лишь одна из стран сравнительно недавно победила колониализм и стала независимой. В списке отсутствуют какие-либо африканские страны и все нынешние диктатуры, равно как и беднейшие государства. Шесть стран, которым ранее доводилось оказываться в кризисе, справлялись с ним так или иначе, с разной степенью успешности. Ни одна не может считаться образчиком категорического отказа от стимулируемых кризисом выборочных изменений. Словом, ясно, что нашу выборку нельзя назвать случайной, а потому следует, вероятно, ее расширить, чтобы оценить, к каким выводам может привести более представительный набор исходных данных.

Наиболее важной методологической проблемой будущего исследования станет преобразование повествовательного, нарративного, то есть качественного анализа данной книги в более строгий количественный анализ. Как уже упоминалось в введении, текущая тенденция в области некоторых социальных наук, прежде всего экономики, экономической истории и ряда сфер психологии, отражает стремление заменять повествовательный анализ единичного случая подходом, объединяющим количественные данные, графики, большие выборки, статистические сведения, натурные эксперименты, и операционализированные переменные. Под последним выражением я подразумеваю преобразование словесных форм в те, которые могут быть выражены посредством ряда математических операций над предполагаемыми коррелятами или параметрами.

Две статьи Джонса и Олкена, о которых шла речь выше, являются примерами такого подхода. Авторы заменили исследование единичного случая поведения конкретного лидера анализом поведения 57 и 298 лидеров. Они провели натурные эксперименты, чтобы сравнить результаты, связанные с влиянием конкретного лидера на страну при жизни и после его кончины по естественным причинам, а также в тех ситуациях, когда происходили покушения на жизнь лидеров, удачные и неудачные. Наконец они отразили результаты через операционализируемые переменные – в измеряемых числовых показателях (например, темпы экономического роста) или в составлении шкалы (например, шкалы государственных институтов – от автократий с минимальными ограничениями до демократий с максимальными ограничениями лидерства).

Для того, чтобы применить этот подход к моему исследованию общенациональных кризисов, нам потребуются операционализируемые параметры результатов и постулируемых факторов, которые мы рассматривали, в том числе таких, как «признание», «принятие ответственности», «национальная идентичность», «свобода от ограничений», «терпение в преодолении неудач», «гибкость», «честная самооценка», «изменение или отсутствие изменений» и «успех или неудача в преодолении общенационального кризиса». Возможными отправными точками для составления таких параметров могут стать сведения из баз данных социальных наук, к примеру, из «Всемирного обзора ценностей» (под руководством Рональда Инглхарта), «Обзора экономических ценностей», «Европейский социального обзора», «Экономического и социального обзора Азии и Тихоокеанского региона», книг Герта Хофстеде, Михаила Минкова[115] и других ученых. Я приложил некоторые усилия по работе с этими источниками данных для составления операциональных параметров к некоторым моим переменным, но потом пришел к мысли, что здесь требуется масштабный проект, выходящий за нарративные рамки этой книги, написание которой отняло у меня шесть лет даже без количественных исследований. Такие количественные подходы следует разрабатывать не только для общенациональных кризисов, которые обсуждаются в данной книге, но и для кризисов индивидуальных, о которых говорилось в главе 1. Да, психологи уже используют в своей практике ряд переменных, охарактеризованных в главе 1 как влияющие на результаты индивидуальных кризисов, но предстоит еще многое сделать в этой области. Посему те же ограничения нарративного изложения, которые затрагивают мое исследование общенациональных кризисов и действуют для большинства исторических исследований лидерства, также применимы к основной массе исследований индивидуальных кризисов.

* * *

Чему мы можем научиться из истории? Это общий вопрос, который следует конкретизировать так: что мы можем вынести из изучения реакций наших семи государств на кризисы, обсуждаемые в данной книге? Нигилистический ответ прост: ничего! Ход истории, говорят многие специалисты, слишком сложен, на результат влияет обилие независимых и неконтролируемых переменных, а также непредвиденные изменения, потому научиться чему-либо из истории невозможно. Например, в июне 1944 года кто мог корректно описать послевоенную карту Восточной Европы? Она оказалась бы совершенно другой, сумей Клаус фон Штауффенберг подтолкнуть свой портфель с бомбой замедленного действия на 20 дюймов ближе к Гитлеру 20 июля 1944 года. В тот день, напомню, Гитлер был только ранен, а советские войска еще находились за границами Германии; Гитлер в итоге покончил с собой 30 апреля 1945 года, когда советские войска вели бои в Берлине и уже покорили всю Восточную Европу и Восточную Германию.

Разумеется, многое в истории непредсказуемо и подвержено воздействию случая. Тем не менее, есть два урока, которые можно и нужно извлечь. Но сначала, для общего понимания, давайте рассмотрим соответствующие уроки, которые можно извлечь из историй отдельных людей, поскольку, повторю еще раз, налицо явные параллели между историями народов и жизнями отдельных людей.

Чему мы можем научиться из жизненных историй и биографий отдельных людей? Разве люди, как и государства, не слишком сильно различаются между собой, разве они не непредсказуемы, разве их поведение просто предугадать и экстраполировать на этом основании поведение коллектива? Конечно, нет! При этом, несмотря на все трудности, большинство из нас считает полезным посвятить большую часть жизни попыткам предугадывать вероятное поведение близких на основании наших представлений об их жизненном опыте. Кроме того, образование позволяет психологам (а «навыки в познании человеческой природы» позволяют и многим простым смертным) обобщать наши представления о людях, с которыми мы знакомы, чтобы предвидеть поведение тех, с кем нам только предстоит столкнуться. Вот почему поучительно читать биографии даже тех, с кем мы никогда не встретимся; так мы расширяем нашу базу данных для лучшего понимания человеческого поведения.

Я пишу эти строки после общения с двумя своими подругами; одна из них – психологически наивная двадцатилетняя оптимистка, а другая – проницательная семидесятилетняя дама. Моя молодая подруга страдает от недавнего разрыва со своим поклонником, который казался таким заботливым, но через несколько лет внезапно и безжалостно ее бросил. Когда она рассказывала свою историю и еще не успела добраться до трагической развязки, пожилая дама (незнакомая с поклонником молодой женщины) уже усмотрела настораживающие признаки в поведении этого мужчины – он может быть сколь угодно заботлив и очарователен, но явно относится к самовлюбленным эгоистам; из этого набора признаков она сделала корректный вывод. Вот пример того, почему важно изучать людские типы и важно о них размышлять. Существуют, как ни крути, некоторые общие типажи, хотя, безусловно, каждый конкретный человек в чем-то отличается от всех остальных представителей того или иного типажа.

Каковы соответствующие уроки, которые можно извлечь из изучения истории человечества? Один тип состоит в том, что можно предугадать вероятное поведение конкретной страны, отталкиваясь от истории этой страны. Например, Финляндия, маленькая демократическая страна, усердно налаживает и поддерживает добрососедские отношения с автократической Россией, располагает хорошо обученной армией и не рассчитывает на другие страны в обеспечении собственной безопасности. Причины именно такой финской политики коренятся в недавней истории страны. Всякий, кто не сведущ в финской истории, вряд ли поймет, почему Финляндия проводит и намерена впредь проводить такую политику – помнится, я сам, впервые очутившись в Финляндии в 1959 году и мало что зная о финской истории, спросил моего финского хозяина, почему Финляндия не сопротивляется советскому давлению (я не сомневался в том, что моя родина США «в случае чего» защитит Финляндию).

Другой урок, который можно вынести из истории, носит более общий характер. Опять возьмем в качестве примера Финляндию и Россию. Наряду с особенностями, свойственными этим странам, их взаимоотношения показывают, сколь опасно для малой страны нахождение вблизи от агрессивного крупного государства. Универсального рецепта по избавлению от этой опасности нет. К слову, данной теме посвящен один из древнейших и до сих пор часто цитируемых письменных текстов по истории: я имею в виду фрагмент пятой книги «Истории Пелопоннесской войны», сочиненной афинским историком Фукидидом в V столетии до нашей эры. Фукидид описывал, как граждане малого греческого острова Мелос отреагировали на давление со стороны могучей афинской империи. В отрывке, ныне известном как «Мелосский диалог», Фукидид воспроизвел душераздирающие переговоры между островитянами и афинянами: мелосцы торговались за свою свободу и жизнь, пытались убедить афинян не прибегать к насилию, а афиняне предупреждали собеседников, что тем пора стать реалистами. Далее Фукидид кратко поведал об исходе спора: мелосцы отвергли афинские требования, как финны спустя два тысячелетия отказались подчиниться советскому ультиматуму; афиняне осадили Мелос; островитяне успешно сопротивлялись в течение некоторого времени, но в конце концов им пришлось сдаться, и афиняне убили всех мужчин и обратили в рабство всех женщин и детей Мелоса.

Да, финнам такая участь не грозила, из чего следует, что решение «мелосской дилеммы» и выбор наилучшей стратегии достаточно сильно варьируются от случая к случаю. Однако общий вывод таков: малые страны, которым угрожают большие государства, должны сохранять бдительность, рассматривать альтернативные варианты и оценивать эти варианты максимально прагматично. Хотя этот урок может показаться довольно очевидным, отмечу, что, к сожалению, его часто игнорируют. Так поступили сами жители Мелоса; так повели себя парагвайцы, которые ввязались в катастрофическую по последствиям войну против гораздо более крупных Бразилии и Аргентины вкупе с Уругвем с 1865 по 1870 год, в результате чего погибло 60 % населения Парагвая; так сделала Финляндия в 1939 году; так поступила Япония в 1941 году, атаковав одновременно Соединенные Штаты Америки, Великобританию, Нидерланды, Австралию и Китай, уже при откровенной вражде с Советским Союзом; наконец, такую ошибку допустила Украина в своем недавнем катастрофическом противостоянии с Россией.

Если мне удалось убедить вас, читатель, что мы действительно можем извлечь нечто полезное из истории, давайте уточним, что конкретно можно узнать из истории общенациональных кризисов, обсуждаемых в данной книге? На мой взгляд, немало. Одним уроком выступает поведение, которое помогло нашим семи государствам преодолеть кризис. Сюда относится признание того факта, что страна находится в кризисе; принятие на себя ответственности за изменения, отказ от порочной практики обвинения других и превращения себя в жертву; возведение забора для определения тех национальных особенностей, которые необходимо изменить, чтобы не оказаться в ситуации, когда покажется, что буквально все привычные устои твоей страны устарели; выявление дружественных стран, на помощь которых можно рассчитывать; определение моделей для подражания в других странах, которые решали аналогичные проблемы; терпение и признание того факта, что первая попытка не обязательно будет успешной и может понадобиться несколько последовательных попыток для преодоления кризиса; понимание того, какие базовые ценности продолжают оставаться уместными, а какие следует отвергнуть; и честная самооценка.

Другой урок касается национальной идентичности. Молодым странам конструирование национальной идентичности необходимо, что явствует из примеров Индонезии, Ботсваны и Руанды. В более старых странах национальная идентичность может потребовать пересмотра наряду с базовыми ценностями; здесь ярким примером служит современная Австралия.

Третий урок охватывает неконтролируемые факторы, которые влияют на преодоление кризиса. Государство обременено реальным опытом предыдущего разрешения кризиса и геополитическими ограничениями. Просто так дополнительный опыт из ниоткуда не появится, ограничения не исчезнут по взмаху волшебной палочки. Но страна может и должна их учитывать, как Германия при Бисмарке и Вилли Брандте.

Пессимисты могут возмутиться в ответ на мои предложения: «До чего нелепо! К чему эти азбучные истины? Нам не нужно читать книгу Даймонда, чтобы понять, что честная самооценка необходима, что следует искать сторонние образцы, что не годится предаваться жалости к себе, и так далее!» Скажу так: книги, моя в том числе, нужны, потому что нельзя отрицать – эти «очевидные» требования очень часто игнорировались и до сих пор игнорируются. Среди тех, кто заплатили своими жизнями за игнорирование этих истин, древние мужчины Мелоса, сотни тысяч парагвайцев и миллионы японцев. Среди тех, кто игнорирует «очевидные» истины сегодня и ставит под угрозу свои жизни, мои соотечественники – сотни миллионов американцев. Пессимист может также заметить: «Да, мы, к несчастью, нередко игнорируем очевидное, но никакая книга не избавит нас от слепоты. Фукидид сочинил свой труд больше двух тысячелетий назад, однако страны допускают все те же ошибки, о которых он писал. Что изменит очередная книга на эту тему?» Вообще-то имеются обнадеживающие признаки, побуждающие нас, исследователей, не складывать рук. Сегодня в мире больше грамотных людей, чем когда-либо ранее в мировой истории. Мы знаем гораздо больше о мире и его истории и можем выдвигать гораздо более аргументированные доводы, чем Фукидид. Большинство стран являются демократиями, а это значит, что политическое вовлечение распространено намного шире, чем когда-либо в прошлом.

Невежественные, назовем их так, лидеры, увы, преобладают, но некоторые национальные лидеры много читают, и ныне им легче учиться из истории, чем было в прошлом. Меня приятно удивляли встречи с главами государств и многими другими политиками, когда я слышал, что эти люди, оказывается, читали и находили полезными мои предыдущие книги. Весь мир сегодня сталкивается с глобальными проблемами – но в минувшем веке и особенно в первые десятилетия нового появилось множество международных институтов, призванных решать эти проблемы.

Вот одна из причин, по которой я предпочитаю не слушать пессимистов и сохранять надежду, почему я продолжаю писать об истории, дабы мы начали наконец у нее учиться, дабы могли выбирать. В прошлом отдельные страны часто оказывались в кризисных ситуациях. Разумеется, кризисы развиваются и случаются по сей день. Но наши современные государства и наш современный мир в целом не должны, образно выражаясь, шарить в темноте и искать ответы на кризисы, так сказать, на ощупь. Знание способов, которые сработали или не сработали в прошлом, может стать для нас полезным руководством.

Благодарности

С удовольствием и благодарностью признаю заслуги многих друзей и коллег, чей вклад сделал возможным появление этой книги. Они заслуживают медали за героизм за свое упорство и усилия.

Идея книги принадлежит моей жене Мари Коэн.

Мой редактор Трейси Бехар и мой агент Джон Брокман направляли работу над текстом от первоначального замысла до окончательного воплощения. Эйлин Четти сделала замечательную корректуру, а Бетси Уриг – не менее замечательную техническую редактуру.

Линда и Стюарт Резник, Питер Кауфман, Сью и Кит Тибби, Фрэнк Каунелд, Скип и Хизер Бриттенхэм, в также Международное общество сохранения природы на протяжении шести лет предоставляли поддержку этому проекту.

Мои помощницы Мишель Фишер, Юки Симура и Бората Йанг собирали сведения и ссылки. Мишель печатала и перепечатывала рукопись снова и снова. Юки делилась со мной информацией о Японии. Рут Мендел подбирала фотографии. Моя кузина Эвелин Хирата нашла иллюстрацию для обложки. Мэтт Зебровски подготовил все карты.

Несколько сот студентов UCLA, посещавшие мой курс в течение последних шести лет, и мои ассистенты Катя Антуан, Кэти Хейл и Али Хамдан помогли мне разобраться в общенациональных кризисах.

Восемь друзей героически прочитали весь черновик или большую его часть и подсказали, как прояснить и улучшить мои рассуждения. Это Мари Коэн, Пол Эрлих, Алан Гриннелл, Ребекка Кантар, Кай Мишель, Иэн Моррис, Майкл Шермер и Сью Тибби.

Десятки других друзей и коллег комментировали отдельные главы, делились со мной своим опытом, присылали мне статьи и ссылки (а то и делали все это сразу). Перечислю их поименно: Элдон Болл, Барбара Барретт, Скотт Барретт, Николас Берггрюн, К. Дэвид Бишоп, Хайди Борхау, Дэниел Боцман, Дэвид Браун, Фрэнк Кофилд, Камала Чандракирана, Александра Кокс, Себастьян Эдвардс, Эрнст Питер Фишер, Кевин Фогг, Микаэль Фортелиус, Зефир Франк, Говард Фридман, Эберхард Фромтер, Натан Гардельс, Эл Гор, Джеймс Грин, Верити Гриннелл, Карл-Теодор цу Гуттенберг, Джеффри Хадлер, Ясу Хиби, Стефан-Людвиг Хоффманн, Антеро Холмила, Дэвид Хауэлл, Дайан Иравати, Иван Якшич, Мартин Джей, Бенджамин Джонс, Питер Кауфман, Джозеф Келлнер, Хироси Кито, Дженнифер Кляйн, Матти Клинге, Шо Кониси, Маркку Куисма, Роберт Лемельсон, Хартмут Леппин, Том Лавджой, Гарриет Мерсер, Робин Миллер, Норман Наймарк, Моника Налепа, Оливия Наринс, Питер Наринс, Том Наринс, Натан Нанн, Бенджамин Олкен, Кайя Пеху-Лехтонен, Уильям Перри, Луис Путтерман, Йоханна Райнио-Ниеми, Джеффри Робинсон, Фрэнсис Макколл Розенблют, Чарли Салониус-Пастернак, Кен Шеве, Юки Симура, Шанталь Синьорио, Нина Силлем, Керри Смит, Лоуренс Смит, Сьюзен Стоукс, Грег Стоун, Марк Сустер, Мак Такано, Йурист Тан, Спенсер Томпсон, Сирпа Туомайнен, Хулио Вергара, Гэри Вайсси, Д. А. Уоллах, Стюарт Уорд, Тим Вирт и Есинори Ясуда. Всем этим людям я выражаю сердечную благодарность.

Источники

Источник 0.1: AP Photo

Источник 2.1: Courtesy of Alexander Stielau

Источник 2.2: History Photo Collection, National Board of Antiquities Collections, Helsinki

Источник 2.3: E. J. Reinikainen, National Board of Antiquities Collections, Helsinki

Источник 2.4: Courtesy of St. Petersburg Travel Guide, www.guidetopetersburg.com

Источник 2.5: History Photo Collection, National Board of Antiquities Collections, Helsinki

Источник 2.6: Library of Congress LC-DIG-ppmsca-18369

Источник 2.7: History Photo Collection, National Board of Antiquities Collections, Helsinki

Источник 3.1: Wikimedia

Источник 3.2: Library of Congress LC-USZ62-110249

Источник 3.3: Takeo City Library and Historical Museum

Источник 3.4: Courtesy of Getty’s Open Content Program

Источник 3.5: Waseda University Archive

Источник 3.6: Bain News Service, Library of Congress LC-DIG-ggbain-38442

Источник 3.7: Photo by Underwood & Underwood, Library of Congress LC-USZC2-6353

Источник 3.8: Courtesy of the Print Department of the National Library of Russia

Источник 3.9: ©SZ Photo / Scherl / The Image Works

Источник 4.1: Estate of Naúl Ojeda

Источник 4.2: Naval History & Heritage Command: Photographic Section, Naval Subjects Collection, L-53-41-1

Источник 4.3: © Chas Gerretsen, Nederlands Fotomuseum, Rotterdam

Источник 4.4: © Chas Gerretsen, Nederlands Fotomuseum, Rotterdam

Источник 4.5: Antonio Larrea/Fundacion Victor Jara

Источник 4.6: © Julio Etchart

Источник 4.7: © Rickey Rogers / Reuters Pictures

Источник 5.1: Historic Images, Inc. Press handout

Источник 5.2: Historic Images, Inc. Source unknown

Источник 5.3: State Secretariat of the Republic of Indonesia

Источник 5.4: Bettmann / Getty Images

Источник 5.5: © Hans Tanawi

Источник 5.6: Gunawan Kartapranata, CC Attribution-Share Alike 3.0 Unported License

Источник 5.7: Courtesy of Muhamad Taufiq Hidayat

Источник 6.1: U. S. Army Center for Military History

Источник 6.2: Courtesy of www.b24.net

Илл.6.3: U. S. Information Agency / National Archives & Records Administration (NARA)

Источник 6.4: © Barbara Klemm

Источник 6.5: © 51/1970 Der Spiegel

Источник 6.6: National Digital Archives of Poland (NAC)

Источник 7.1: From the collection of the National Archives of Australia

Источник 7.2: © Johncarnemolla / Dreamstime

Источник 7.3: Leonard Zhukovsky / Shutterstock.com

Источник 7.4.1: Lachlan Fearnley, Wikimedia CC Attribution-Share Alike 3.0 Unported license

Источник 7.4.2: Edward Orde, Wikimedia CC Attribution-Share Alike 4.0 International license

Источник 7.5: National Archives and Records Administration, NAID533108

Источник 7.6: Australian War Memorial

Источник 7.7: Source unknown

Источник 7.8: Australian War Memorial

Источник 7.9: From the collection of the National Archives of Australia

Источник 7.10: Knödelbaum, Wikipedia. Creative Commons Attribution-Share Alike 3.0 Unported license

Источник 9.1: U. S. Navy photo by Mass Communication Specialist 2nd Class Ernest R. Scott / Released

Источник 9.2: © Tyler Olson / Shutterstock.com

Источник 9.3: Courtesy of the Port of Los Angeles

Источник 9.4: Bob Nichols / United States Department of Agriculture (USDA)

Источник 9.5: Lyndon Baines Johnson Library photo by Frank Wolfe / NARA

Источник 9.6: Courtesy of Alan Chevat

Источник 9.7: Thomas Edison National Historical Park

Источник 9.8: © Jim Harrison

Источник 9.9: Courtesy Ronald Reagan Library / NARA

Источник 9.10: Strom Thurmond Collection, Special Collections & Archives, Clemson University

Источник 9.11: Republished with permission of National Journal Group, Inc., from National Journal, March 30: 2012; permission conveyed through Copyright Clearance Center, Inc.

Источник 10.1: AP Photo / Paul Sakuma

Источник 10.2: Courtesy of Larry Hall

Источник 11.1: U. S. Department of Defense

Рис. 1: Matt Zebrowski

Рис. 2: Matt Zebrowski

Рис. 3: Matt Zebrowski

Рис. 4: Matt Zebrowski

Рис. 5: Matt Zebrowski

Рис. 6: Matt Zebrowski

Рис. 7: Matt Zebrowski

Рис. 8: Matt Zebrowski

Рис. 9: Matt Zebrowski

Дополнительная литература

Глава 1

Перечисляю недавно опубликованные работы, которые отражают текущее состояние дел в кризисной терапии, а также ряд более ранних книг и статей, важных для разработки темы.

Donna C. Aguilera and Janice M. Messick. Crisis Intervention: Theory and Methodology, 3rd ed. (Mosby, St. Louis, MO, 1978).

Robert Calsyn, Joseph Pribyl, and Helen Sunukjian. Correlates of successful outcome in crisis intervention therapy. American Journal of Community Psychology 5: 111–119 (1977).

Gerald Caplan. Principles of Preventive Psychiatry. (Basic Books, New York, 1964).

Gerald Caplan. Recent developments in crisis intervention and the promotion of support service. Journal of Primary Prevention 10: 3–25 (1985).

Priscilla Dass-Brailsford. A Practical Approach to Trauma. (Sage Publications, Los Angeles, CA, 2007).

James L. Greenstone and Sharon C. Leviton. Elements of Crisis Intervention: Crises and How to Respond to Them, 3rd ed. (Brooks Cole, Belmont, CA, 2011).

Charles Holahan and Rudolf Moos. Life stressors, resistance factors, and improved psychological functions: An extension of the stress resistance paradigm. Journal of Personality and Sociopsychology 58: 909–917 (1990).

Gerald Jacobson. Programs and techniques of crisis intervention. Pp. 810–825, in Child and Adolescent Psychiatry, Socioculture and Community Psychiatry, ed. G. Caplan. (Basic Books, New York, 1974).

Gerald Jacobson. Crisis-oriented therapy. Psychiatric Clinics of North America 2, no. 1: 39–54 (1979).

Gerald Jacobson, Martin Strickler, and Wilbur Morley. Generic and individual approaches to crisis intervention. American Journal of Public Health 58: 338–343 (1968).

Richard James and Burt Gilliland. Crisis Intervention Strategies, 8th ed. (Cengage, Boston, 2016).

Erich Lindemann. Beyond Grief: Studies in Crisis Intervention. (Jason Aronson, New York, 1979).

Rick A. Myer. Assessment for Crisis Intervention: A Triage Assessment Model. (Brooks Cole, Belmont, CA, 2001).

Howard J. Parad, ed. Crisis Intervention: Selective Readings. (Family Service Association of America, New York, 1965).

Kenneth Yeager and Albert Roberts, eds. Crisis Intervention Handbook: Assessment, Treatment, and Research, 4th ed. (Oxford University Press, New York, 2015).

Papers in the journal Crisis: The Journal of Crisis Intervention and Suicide Prevention. (Volumes 1–38, 1980–2017).

Глава 2

В научных работах принято приводить в конце десятки страниц ссылок и примечаний. Эти примечания отсылают читателей к журнальным статьям и прочим источникам, доступным в научных библиотеках, и формируют тот контекст, в рамках которого излагается основная концепция данной работы. Такой метод казался вполне обоснованным для моих предыдущих книг («Третий шимпанзе», «Ружья, микробы и сталь», «Почему нам так нравится секс», «Коллапс» и «Естественные эксперименты в истории»), которые в значительной мере опирались на исследования в весьма специфических областях знания, а потому читателю было бы крайне сложно искать источники выводов самостоятельно (например, распространение диких зерновых в неолите, частота нахождения рыбьих костей в остатках поселений викингов в Гренландии и т. д.) Но обилие таких ссылок и примечаний существенно увеличивает объем и цену книг. Один мой друг как-то пожаловался: «Джаред, мне нравятся твои книги, но, знаешь, мне тяжело держать их в руках, когда я читаю вечером в кровати. Пожалуйста, пусть твоя новая книга будет легче».

Моя последняя опубликованная книга «Мир позавчера» сократила объем и вес печатного текста, поскольку все примечания и ссылки были размещены на сайте в Интернете, а не в конце работы. Впоследствии я узнал, что многие читатели обращались к этим сведениям (один или два человека за целый год, вот так!).

В данной книге я решил поступить иначе: я приведу ссылки, который читатель, надеюсь, сочтет действительно полезными. Большинство ссылок дается на книги, доступные в публичных библиотеках, а не на статьи в научных журналах. Читатели, желающие узнать больше о конкретной стране, обнаружат, что эти книги в подавляющем большинстве интересны и просты для восприятия. На будущее, для следующей книги, я заранее благодарю тех, кто напишет мне о своих предпочтениях в этом отношении.

Seppo Hentila, Markku Kuisma, Pertti Haapala, and Ohto Manninen. Finlandization for better and for worse. Historical Journal/Historiallinen Aikakauskirja. No. 2: 129–160 (1998).

Max Jakobson. Finland Survived: An Account of the Finnish-Soviet Winter War 1939–1940, 2nd ed. (Otava, Helsinki, 1984).

Eino Jutikkala and Kauko Pirinen. A History of Finland, 6th ed. (WS Bookwell Oy, Helsinki, 2003).

Sakari Jutila. Finlandization for Finland and the World. (European Research Association, Bloomington, IN, 1983).

Urho Kekkonen. A President’s View. (Heinemann, London, 1982).

Tiina Kinnunen and Ville Kiviimäki, eds. Finland in World War 2: History, Memory, Interpretations. (Brill, Leiden, 2012).

Matti Klinge. A Brief History of Finland, 3rd ed. (Otava, Helsinki, 2000).

Walter Laqueur. The Political Psychology of Appeasement: Finlandization and Other Unpopular Essays. (Transaction Books, New Brunswick, NJ, 1980).

Ohto Manninen, Riitta Hjerppe, Juha-Antti Lamberg, Markku Kuisma, and Pirjo Markkola. Suomi – Finland. Historical Journal/Historiallinen Aikakauskirja. No. 2: 129–160 (1997).

George Maude. The Finnish Dilemma: Neutrality in the Shadow of Power. (Oxford University Press, London, 1976).

Johanna Rainio-Niemi. The Ideological Cold War: The Politics of Neutrality in Austria and Finland. (Routledge, New York, 2014).

Esko Salminen. The Silenced Media: The Propaganda War between Russia and the West in Northern Europe. (St. Martin’s Press, New York, 1999).

William Trotter. A Frozen Hell: The Russo-Finnish Winter War of 1939–40. (Algonquin Books, Chapel Hill, NC, 1991).

Steven Zaloga. Gustaf Mannerheim. (Osprey, Oxford, 2015).

https://www.sotasampo.fi/en/cemeteries/list

Эта база данных содержит сведения о всех финских военных кладбищах, причем не только с указанием числа похороненных и пропавших без вести, но также с именами, датами и местами рождения для каждого похороненного.

www.sotasampo.fi

Эта база данных предлагает немалый объем информации о Финляндии и финнах в годы Второй мировой войны.

Глава 3

Michael Auslin. Negotiating with Imperialism: The Unequal Treaties and the Culture of Japanese Diplomacy. (Harvard University Press, Cambridge, MA, 2004).

W. G. Beasley. The Japanese Experience: A Short History of Japan. (University of California Press, Berkeley, 1999).

Daniel Botsman. Punishment and Power in the Making of Modern Japan. (Princeton University Press, Princeton, NJ, 2005).

Takashi Fujitani. Splendid Monarchy: Power and Pageantry in Modern Japan. (University of California Press, Berkeley, 1996).

Carol Gluck. Japan’s Modern Myths: Ideology in the Late Meiji Period. (Princeton University Press, Princeton, NJ, 1985).

Robert Hellyer. Defining Engagement: Japan and Global Contexts, 1640–1868. (Harvard University Press, Cambridge, MA, 2009).

Marius Jansen. Sakamoto Ryōma and the Meiji Restoration. (Princeton University Press, Princeton, NJ, 1961).

Donald Keene. Emperor of Japan: Meiji and His World, 1852–1912. (Columbia University Press, New York, 2002).

Kyu Hyun Kim. The Age of Visions and Arguments: Parliamentarianism and the National Public Sphere in Early Meiji Japan. (Harvard University Press, Cambridge, MA, 2007).

Hyoson Kiryaku. Drifting Toward the Southeast: The Story of Five Japanese Castaways. (Spinner, New Bedford, MA, 2003).

Ernest Satow. A Diplomat in Japan. (Seeley Service, London, 1921).

Ronald Toby. State and Diplomacy in Early Modern Japan: Asia in the Development of the Tokugawa Bakufu. (Princeton University Press, Princeton, NJ, 1984).

James White. State building and modernization: The Meiji Restoration. Pp. 499–559, in Crisis, Choice and Change: Historical Studies of Political Development, ed. G. A. Almond, S. C. Flanagan, and R. J. Mundt. (Little, Brown, Boston, 1973).

Глава 4

Patricio Aylwin Azócar. El Reencuentro de los Demócratas: Del Golpe al Triunfo del No. (Ediciones Grupo Zeta, Santiago, 1998).

Edgardo Boeninger. Democracia en Chile: Lecciones para la Gober-nabilidad. (Editorial Andres Bello, Santiago, 1997).

Erica Chenoweth and Maria Stephan. Why Civil Resistance Works: The Strategic Logic of Nonviolent Conflict. (Columbia University Press, New York, 2011).

Simon Collier and William Sater. A History of Chile, 1808–1994. (Cambridge University Press, Cambridge, 1996).

Pamela Constable and Arturo Valenzuela. A Nation of Enemies: Chile under Pinochet. (Norton, New York, 1991).

Sebastian Edwards. Left Behind: Latin America and the False Promise of Populism. (University of Chicago Press, Chicago, 2010).

Carlos Huneeus. El Régimen de Pinochet. (Editorial Sudamericana Chilena, Santiago, 2000).

Peter Kronbluh. The Pinochet File: A Declassified Dossier on Atrocity and Accountability. (New Press, New York, 2013).

Thomas Skidmore, Peter Smith, and James Green. Chapter 10. Chile: Repression and democracy. Pp. 268–295, in Modern Latin America, 8th ed. (Oxford University Press, Oxford, 2014).

Arturo Valenzuela. Chile. Pp. 1–133, in The Breakdown of Democratic Regimes, ed. Juan Linz and Alfred Stepan. (Johns Hopkins University Press, Baltimore, 1978).

Stefan de Vylder. Allende’s Chile: The Political Economy of the Rise and Fall of the Unidad Popular. (Cambridge University Press, Cambridge, 1976).

Edwin Williamson. Chapter 4. Chile: Democracy, revolution and dictatorship. Pp. 485–510, in The Penguin History of Latin America, rev. ed. (Penguin, London, 2009).

Глава 5

Benedict Anderson. Java in a Time of Revolution. (Cornell University Press, Ithaca, NY, 1972).

Edward Aspinall. Opposing Suharto: Compromise, Resistance, and Regime Change in Indonesia. (Stanford University Press, Stanford, CA, 2005).

Harold Crouch. The Army and Politics in Indonesia, rev. ed. (Cornell University Press, Ithaca, NY, 1988).

Harold Crouch. Political Reform in Indonesia after Soeharto. (Institute of Southeast Asia Studies, Singapore, 2010).

R. E. Elson. Suharto: A Political Biography. (Cambridge University Press, Cambridge, 2001).

R. E. Elson. The Idea of Indonesia: A History. (Cambridge University Press, Cambridge, 2008).

Herbert Feith. The Decline of Constitutional Democracy in Indonesia. (Cornell University Press, Ithaca, NY, 1962).

George Kahin. Nationalism and Revolution in Indonesia. (Cornell University Press, Ithaca, NY, 1970).

George Kahin and Audrey Kahin. Subversion as Foreign Policy: The Secret Eisenhower and Dulles Debacle in Indonesia. (New Press, New York, 1995).

J. D. Legge. Sukarno: A Political Biography. 3rd ed. (Archipelago Press, Singapore, 2003).

Daniel Lev. The Transition to Guided Democracy: Indonesian Politics 1957–59. (Cornell University Press, Ithaca, NY, 1966).

Katharine McGregor. History in Uniform: Military Ideology and the Construction of Indonesia’s Past. (NUS Press, Singapore, 2007).

Joshua Oppenheimer. The Act of Killing. (2012). [Documentary film].

Joshua Oppenheimer. The Look of Silence. (2014). [Documentary film].

Elizabeth Pisani. Indonesia etc.: Exploring the Improbable Nation. (Norton, New York, 2014).

M. C. Ricklefs. A History of Modern Indonesia. (Macmillan Education, London, 1981).

Geoffrey Robinson. The Dark Side of Paradise: Political Violence in Bali. (Cornell University Press, Ithaca, NY, 1995).

Geoffrey Robinson. If You Leave Us Here, We Will Die: How Genocide Was Stopped in East Timor. (Princeton University Press, Princeton, NJ, 2010).

Geoffrey Robinson. The Killing Season: A History of the Indonesian Massacres, 1965–66. (Princeton University Press, Princeton, NJ, 2018).

John Roosa. Pretext for Mass Murder: The September 30th Movement and Suharto’s Coup d’État in Indonesia. (University of Wisconsin Press, Madison, 2006).

J. Sidel. Riots, Pogroms, Jihad: Religious Violence in Indonesia. (Cornell University Press, Ithaca, NY, 2006).

Bradley Simpson. Economists with Guns: Authoritarian Development and U.S. – Indonesian Relations, 1960–1968. (Stanford University Press, Stanford, CA, 2008).

Глава 6

Neal Bascomb. Hunting Eichmann. (Mariner, Boston, 2010).

Jillian Becker. Hitler’s Children: The Story of the Baader-Meinhof Terrorist Gang, 3rd ed. (Pickwick, London, 1989).

Gordon Craig. The Germans. (Putnam, New York, 1982).

Norbert Frei. 1968: Jugendrevolte und Globaler Protest. (Deutscher Taschenbuch Verlag, Mūnchen, 2008).

Ulrich Herbert, ed. Wandlungsprozesse in Westdeutschland. (Wallstein, Göttingen, 2002).

Ulrich Herbert. Geschichte Deutschlands im 20. Jahrhundert. (C. H. Beck, Mūnchen, 2014).

Michael Hughes. Shouldering the Burden of Defeat: West Germany and the Reconstruction of Social Justice. (University of North Carolina Press, Chapel Hill, 1999).

Peter Merseburger. Willy Brandt 1913–1992: Visionär und Realist. (Deutsche Verlags, Stuttgart, 2002).

Hans-Joachim Noack. Willy Brandt: Ein Leben, ein Jahrhundert. (Rowohlt, Berlin, 2013).

Andreas Rödder. Die Bundesrepublik Deutschland 1969–1990. (Oldenbourg, Mūnchen, 2004).

Axel Schildt. Die Sozialgeschichte der Bundesrepublik Deutschland bis 1989/90. (Oldenbourg, Mūnchen, 2007).

Hanna Schissler, ed. The Miracle Years. (Princeton University Press, Princeton, NJ, 2001).

Gregor Schöllgen. Willy Brandt: Die Biographie. (Propyläen, Berlin, 2001).

Edith Sheffer. Burned Bridge: How East and West Germans Made the Iron Curtain. (Oxford University Press, Oxford, 2011).

Nathan Stoltzfus and Henry Friedlander, eds. Nazi Crimes and the Law. (Cambridge University Press, Cambridge, 2008).

Nikolaus Wachsmann. KL: A History of the Nazi Concentration Camps. (Farrar, Straus and Giroux, New York, 2015).

Hans-Ulrich Wehler. Deutsche Gesellschaftsgeschichte, vol. 5: Bundesrepublik und DDR1949–1990. (C. H. Beck, Mūnchen, 2008).

Harald Welzer, Sabine Moller, and Karoline Tschuggnall. Opa war kein Nazi: Nationalsozialismus und Holocaust im Familiengedächtnis. (Fischer, Frankfurt, 2002).

Irmtrud Wojak. Fritz Bauer 1903–1968. (C. H. Beck, Mūnchen, 2011).

Alexei Yurchak. Everything Was Forever, Until It Was No More: The Last Soviet Generation. (Princeton University Press, Princeton, NJ, 2006).

Глава 7

Peter Brune. A Bastard of a Place: The Australians in Papua. (Allen & Unwin, Crows Nest, Australia, 2003).

Anthony Burke. Fear of Security: Australia’s Invasion Anxiety. (Cambridge University Press, Cambridge, 2001).

James Curran and Stuart Ward. The Unknown Nation: Australia after Empire. (Melbourne University Press, Carlton South, Australia, 2010).

Peter Edwards. Crises and Commitments: The Politics and Diplomacy of Australia’s Involvement in Southeast Asian Conflicts 1948–1965. (Allen & Unwin, North Sydney, Australia, 1992).

Marilyn Lake. British world or new world? History Australia 10, no. 3: 36–50 (2013).

Stuart Macintyre. A Concise History of Australia, 4th ed. (Cambridge University Press, Port Melbourne, Australia, 2016).

Neville Meaney. The end of “white Australia” and Australia’s changing perceptions of Asia, 1945–1990. Australian Journal of International Affairs 49, no. 2: 171–189 (1995).

Neville Meaney. Britishness and Australia: Some reflections. Journal of Imperial and Commonwealth History 31, no. 2: 121–135 (2003).

Mark Peel and Christina Twomey. A History of Australia. (Palgrave Macmillan, Houndmills, UK, 2011).

Deryck Schreuder and Stuart Ward, ed. Australia’s Empire. (Oxford University Press, Oxford, 2008).

Gwenda Tavan. The dismantling of the White Australia policy: Elite conspiracy or will of the Australian people? Australian Journal of Political Science 39, no. 1: 109–125 (2004).

David Walker. Anxious Nation: Australia and the Rise of Asia 1850–1939. (University of Queensland Press, St. Lucia, Australia, 1999).

Stuart Ward. Australia and the British Embrace: The Demise of the Imperial Ideal. (Melbourne University Press, Carlton South, Australia, 2001).

Frank Welsh. Australia: A New History of the Great Southern Land. (Overlook, New York, 2004).

Глава 8

W. G. Beasley. The Japanese Experience: A Short History of Japan. (University of California Press, Berkeley, 1999).

Ian Buruma. The Wages of Guilt: Memories of War in Germany and Japan. (Farrar, Straus and Giroux, New York, 1994).

John Dower. Embracing Defeat: Japan in the Wake of World War Two. (Norton, New York, 1999).

Eri Hotta. Japan 1941: Countdown to Infamy. (Knopf, New York, 2013).

McKinsey Global Institute. The Future of Japan: Reigniting Productivity and Growth. (McKinsey, Tokyo, 2015).

David Pilling. Bending Adversity: Japan and the Art of Survival. (Penguin, London, 2014).

Frances McCall Rosenblugh, ed. The Political Economy of Japan’s Low Fertility. (Stanford University Press, Stanford, CA, 2007).

Sven Steinmo. The Evolution of Modern States: Sweden, Japan, and the United States. (Cambridge University Press, Cambridge, 2010).

N. O. Tsuia and L. S. Bumpass, eds. Marriage, Work, and Family Life in Comparative Perspective: Japan, South Korea, and the United States. (University of Hawaii Press, Honolulu, 2004).

Lee Kuan Yew. From Third World to First: The Singapore Story: 1964–2000. (HarperCollins, New York, 2000).

Главы 9 и 10

Larry Bartels. Unequal Democracy: The Political Economy of the New Gilded Age, 2nd ed. (Princeton University Press, Princeton, NJ, 2016).

Ari Berman. The Modern Struggle for Voting Rights in America. (Farrar, Straus and Giroux, New York, 2015).

Joseph Califano, Jr. Our Damaged Democracy: We the People Must Act. (Touchstone, New York, 2018).

Tim Flannery. The Eternal Frontier: An Ecological History of North America and Its Peoples. (Text, Melbourne, 2001).

Howard Friedman. The Measure of a Nation: How to Regain America’s Competitive Edge and Boost Our Global Standing. (Prometheus, New York, 2012).

Al Gore. The Assault on Reason. (Penguin, New York, 2017).

Steven Hill. Fixing Elections: The Failure of America’s Winner Take All Politics. (Routledge, New York, 2002).

Robert Kaplan. Earning the Rockies: How Geography Shapes America’s Role in the World. (Random House, New York, 2017).

Jill Lepore. These Truths: A History of the United States. (Norton, New York, 2018).

Steven Levitsky and Daniel Ziblatt. How Democracies Die: What History Reveals about Our Future. (Crown, New York, 2018).

Thomas Mann and Norman Ornstein. It’s Even Worse than It Looks: How the American Constitution System Collided with the New Politics of Extremists. (Basic Books, New York, 2012).

Chris Matthews. Tip and the Gipper: When Politics Worked. (Simon & Schuster, New York, 2013).

Yascha Mounk. The People vs. Democracy: Why Our Freedom Is in Danger and How to Save It. (Harvard University Press, Cambridge, MA, 2018).

Robert Putnam. Bowling Alone: The Collapse and Revival of American Community. (Simon & Schuster, New York, 2000).

Joseph Stiglitz. The Price of Inequality: How Today’s Divided Society Endangers Our Future. (Norton, New York, 2012).

Sherry Turkle. Reclaiming Conversation: The Power of Talk in a Digital Age. (Penguin, New York, 2015). Глава 11

Scott Barrett. Environment and Statecraft: The Strategy of Environmental Treaty-making. (Oxford University Press, Oxford, 2005).

Scott Barrett. Why Cooperate? The Incentive to Supply Global Public Goods. (Oxford University Press, Oxford, 2007).

Nick Bostrom and Milan Cirkovic, eds. Global Catastrophic Risks. (Oxford University Press, Oxford, 2011).

Jared Diamond. Collapse: How Societies Choose to Fail or Succeed. (Viking Penguin, New York, 2005).

Tim Flannery. Atmosphere of Hope: Searching for Solutions to the Climate Crisis. (Atlantic Monthly Press, New York, 2015).

Clive Hamilton. Earthmasters: The Dawn of the Age of Climate Engineering. (Yale University Press, New Haven, CT, 2013).

Michael T. Klare. The Race for What’s Left: The Global Scramble for the World’s Last Resources. (Metropolitan Books, New York, 2012).

Fred Pearce. Confessions of an Eco-sinner: Tracking Down the Sources of My Stuff. (Beacon Press, Boston, 2008).

William Perry. My Journey at the Nuclear Brink. (Stanford University Press, Stanford, CA, 2015).

Laurence Smith. The World in 2050: Four Forces Facing Civilization’s Northern Future. (Dutton Penguin Group, New York, 2010).

Richard Wilkinson and Kate Pickett. The Spirit Level: Why More Equal Societies Almost Always Do Better. (Allen Lane, London, 2009).

Эпилог

Thomas Carlyle. On Heroes, Hero-Worship, and the Hero in History. (James Fraser, London, 1841).

Jared Diamond and James Robinson, eds. Natural Experiments of History. (Harvard University Press, Cambridge, MA, 2010).

Geert Hofstede. Culture’s Consequences: International Differences in Work-Related Values. (Sage, Beverly Hills, 1980).

Geert Hofstede, Gert Jan Hofstede, and Michael Minkov. Cultures and Organizations: Software of the Mind. (McGraw Hill, New York, 2010).

Ronald Inglehart. Modernization and Postmodernization: Cultural, Economic, and Political Change in 43 Societies. (Princeton University Press, Princeton, NJ, 1997).

Benjamin Jones and Benjamin Olken. Do leaders matter? National leadership and growth since World War II. Quarterly Journal of Economics 120, no. 3: 835–864 (2005).

Benjamin Jones and Benjamin Olken. Hit or miss? The effect of assassinations on institutions and war. American Economic Journal: Macroeconomics 1/2: 55–87 (2009).

Michael Minkov. What Makes Us Different and Similar: A New Interpretation of the World Values Survey and Other Cross-Cultural Data. (Klasika I Stil, Sofia, Bulgaria, 2007).

Thucydides. The Peloponnesian War. Steven Lattimore, translator. (Hackett, Indianapolis, IN, 1988).

Leo Tolstoy. War and Peace. Ann Dunnigan, translator. (New American Library, New York, 1968).

Примечания

1

Прав. «Coconut» (кокос – англ.). Но владелец, видимо, хотел подчеркнуть, что назвал свое заведение не в честь кокосовой рощи, а в честь деревьев какао (cocoa). – Здесь и далее примеч. пер.

2

Международный конфликт 1956–1957 гг., случившийся после национализации Египтом Суэцкого канала. В ходе вооруженного конфликта Великобритания выступила против Египта заодно с Францией и Израилем.

3

Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе.

4

Долгое время рассматривалась версия, по которой С. Альенде был убит мятежниками, но эксгумация его останков в 2011 г. подтвердила самоубийство.

5

13 марта 1930 г. грузовик с прицепом врезался в легковой автомобиль, в котором ехал А. Гитлер, в то время уже руководитель нацистской партии НСДАП. Машина пострадала, но обошлось без человеческих жертв.

6

Авторство этого выражения приписывается американскому социологу С. Липсету, которого газета «Гардиан» в некрологе (2006) назвала «ведущим теоретиком демократии и американской исключительности».

7

Barry Rolett and Jared Diamond. Environmental predictors of pre-European deforestation on Pacific islands. Nature 431: 443–446 (2004).

8

Jared Diamond and James Robinson, eds. Natural Experiments of History. (Harvard University Press, Cambridge, MA, 2010).

9

Gabriel Almond, Scott Flanagan, and Robert Mundt, eds. Crisis, Choice, and Change: Historical Studies of Political Development. (Little, Brown, Boston, 1973).

10

Имеется в виду методология социологической школы системного (структурного) функционализма (Т. Парсонс и др.). В рамках этой методологии общество рассматривается как социальная система (структура), элементы которой выполняют каждый собственную функцию.

11

Численность населения СССР в 1939 г. составляла чуть более 170 млн человек, а численность населения Финляндии приближалась к 3 700 000 человек.

12

Имеется в виду прибытие к берегам Японских островов т. н. «Черного флота» коммодора М. Перри. В результате Японии пришлось отказаться от многолетней политики добровольной самоизоляции от мира.

13

Имеется в виду австралийский референдум 1999 г., в ходе которого за республиканскую форму правления высказались более 45 % проголосовавших.

14

Тж. Бостонская латинская школа, элитное учебное заведение, программа которого построена на следовании классическим образцам «латинского», т. е. гуманитарного образования. Среди выпускников этой школы, существующей с 1635 г., – Б. Франклин, Дж. Сантаяна, Дж. П. Кеннеди (отец президента Кеннеди) и другие известные американцы.

15

Колледж свободных искусств при Гарвардском университете, старейшее учебное заведение сферы высшего образования в США.

16

Сочинение американского писателя Г. Торо «Уолден, или Жизнь в лесу» (1854) пересказывает личный опыт автора, который добровольно разорвал все связи с обществом и провел более двух лет в самодостаточном лесном уединении.

17

Считается, что на Западе такое толкование иероглифа приобрело популярность благодаря президенту Кеннеди, который дважды ссылался на него в своих обращениях к нации. В данном случае автор указывает сразу все значения второго символа иероглифа, но гораздо чаще – в риторических целях – упоминают всего об одном его значении, а именно «благоприятная возможность».

18

Точная цитата из работы «Ecce Homo»: «Все в жизни, что меня не убивает, делает меня сильнее».

19

На момент пожара он возглавлял отделение психиатрии в Массачусетской больнице общего профиля в Бостоне.

20

Имеются в виду разногласия в британском «военном» кабинете министров, достигшие пика в конце мая 1940 г. Министр иностранных дел лорд Галифакс требовал заключить перемирие с Гитлером, поскольку Франция вот-вот падет; панические настроения усугублялись катастрофической эвакуацией из Дюнкерка. Но премьер-министр У. Черчилль сумел настоять на продолжении войны.

21

Следует отметить, что первоначально Великое княжество Финляндское обладало весьма значительной автономией, но впоследствии были введены достаточно суровые ограничения (вплоть до военного правления в 1910-х гг.).

22

Так у автора. Более корректно – «фельдмаршал финской армии». С июня 1942 г. Маннергейм носил почетное звание (не означавшее встраивания в цепочку военного командования) маршала Финляндии.

23

Финский язык относится к прибалтийско-финской группе финно-угорской языковой семьи.

24

Современный Выборг.

25

На недавних парламентских слушаниях в Государственной думе было заявлено, что безвозвратные потери СССР в результате военных действий составили более 19 миллионов военнослужащих и около 23 миллионов гражданского населения. В 2011 г. межведомственная комиссия по подсчету потерь в годы Великой Отечественной войны назвала цифру в 26,6 млн человек (в том числе 8,6 млн военнослужащих). По официальной китайской статистике, потери Китая с 1939 по 1945 г. составили около 14 млн человек (из них около 4 млн военнослужащих).

26

Имеется в виду полуостров Порккала в 30 км от Хельсинки.

27

По исследованиям современных финских ученых, подавляющее большинство финнов происходит от небольшой популяции уральских (не протоиндоевропейских) племен, но финны участвовали, судя по генетическим данным, в этногенезе шведов (однако не норвежцев) наряду с саамами.

28

Баскский язык не входит в число индоевропейских и ни в какую другую языковую семью, поэтому его характеризуют как псевдо-изолированный («псевдо-», поскольку подразумевается принадлежность этого языка к протосемье средиземноморских языков).

29

Не лишним будет напомнить, что «Калевала» в законченном виде представляет собой обработку карельских и финских народных песен (рун), выполненную фольклористом Э. Леннротом. Эти разрозненные песни сам Леннрот и другие исследователи записывали преимущественно на севере России (Архангельская область и Карелия) и лишь частично – в финской Карелии.

30

В переводе Л. Бельского: «Калервы сын, Куллервойнен, / Юноша в чулочках синих, / Стройный, золотоволосый,/ В башмачках красивой кожи». Руна 32.

31

Генерал-губернатор Финляндии и командующий войсками Финляндского военного округа Н. И. Бобриков активно проводил в Великом княжестве политику принудительной русификации, игнорируя финскую автономию.

32

Так у автора. Сводный англо-французский флот на самом деле пытался блокировать русский Балтийский флот и морские крепости в Кронштадте и Свеаборге (совр. Суоменлинна под Хельсинки).

33

Речь о так называемом Майнильском инциденте, когда 26 ноября 1939 г. была обстреляна группа советских военнослужащих у деревни Майнила; ответственность за обстрел официально возложили на финскую сторону. Н. С. Хрущев действительно признавал факт обстрела со стороны частей под командованием Г. И. Кулика, но оговаривался, что ему неизвестно, кто открыл огонь первым.

34

Так у автора. Вероятно, имеются в виду подготовительные операции перед началом широкомасштабного наступления (например, совместное минирование немецкими и финскими подлодками Финского залива 21 июня).

35

Первые три дня войны с территории Финляндии действовали немецкие ВВС и морские силы. Когда финны заняли демилитаризованную зону Аландских островов, советская авиация нанесла бомбовый удар по их позициям, после чего правительство Финляндии заявило, что страна находится в состоянии войны с СССР.

36

На самом деле финское наступление остановилось вследствие многочисленных потерь, понесенных в первые дни войны, и ослабления морального духа войск, поэтому Маннергейм отдал приказ закрепиться на достигнутых рубежах. Что касается «продержаться в блокаду», то именно финские части перерезали железные дороги на севере СССР, а затем блокировали внутренние водные пути подвоза продовольствия. Указание Сталина остановить советское наступление в 1944 г. было продиктовано договоренностями с союзниками, прежде всего с США. Вообще следует отметить, что автор в этой главе занимает чрезвычайно пристрастную позицию, стремясь доказать свою гипотезу о «тяжести» положения малой страны, соседом которой является страна намного больше по размерам и численности населения; при этом совершенно игнорируются исторические факты, способные очернить «беззащитную и мирную» Финляндию. Подробнее см.: Барышников Н. И. Блокада Ленинграда и Финляндия. 1941–1944. Хельсинки, 2002; Henrik Lunde. Finland’s War of Choice: The Untidy Coalition of a Democracy and a Dictatorship in World War II. Casemate Publishers, 2011.

37

Имеются в виду область Петсамо (Печенга) в губе Баренцева моря, российская территория, которую Финляндия захватила в 1918 г. и сохранила за собой по Тартускому мирному договору 1920 г.

38

Автор «забывает» о 64 188 советских военнопленных в финских лагерях (19 016 человек умерли).

39

Й. Рангелл в годы войны занимался в основном экономическими вопросами, при сменившем его Э. Линкомиесе начались попытки договориться с СССР о заключении перемирия.

40

Под «партизанами» в данном случае имеются в виду бойцы Демократической армии Греции (вооруженного крыла греческой компартии); следует отметить, что значительную помощь этим бойцам оказывал не столько СССР, сколько соседняя с Грецией Югославия.

41

Порой создается впечатление, что России (СССР), кроме как в качестве агрессора, для автора не существует. При этом он сам опровергает это свое заявление далее, рассуждая о том, что одним из поводов для национальной гордости американцев является именно Вторая мировая война.

42

Имеются в виду неудачные экспедиции в Корею в ходе так называемой Имдинской войны (1592–1598).

43

Речь о мушкетах, которыми были вооружены португальцы.

44

Автор особо подчеркивает данный факт, поскольку битва за Окинаву (апрель-июнь 1945 г.), в ходе которой погибло свыше 95 000 японских и свыше 12 000 американских военнослужащих, является одним из «знаковых» событий в истории США.

45

Правительство сёгуна.

46

Эти два могучих соперничающих княжества – Сацума на южной оконечности самого южного японского острова Кюсю и Тесю на юго-западной оконечности главного японского острова Хонсю – сыграли важную роль во многих событиях относительно недавней японской истории. Оба княжества были покорены Токугава в 1600 г. В начале 1860-х г. они возглавили нападение на представителей Запада и западные корабли – и сполна подверглись западному возмездию. Оба княжества отринули былое соперничество ради свержения последнего сёгуна в 1868 г., а затем, в 1870-х гг., наиболее яростно бунтовали против правительства эпохи Мэйдзи.

47

Старейшина сёгуната Токугава, без согласия императора подписал несколько неравноправных договоров с западными государствами.

48

Численность мятежных самураев превышала 30 000 человек, из них около 6000 погибли в боях, а 2700 мятежников были казнены.

49

Прижизненное имя – Муцухито, посмертное имя, под которым традиционно вспоминают умерших императоров, – Мэйдзи.

50

Разумеется, это сугубо русская идиома, но она весьма удачно передает смысл английского выражения «from rags to riches» (букв. «из лохмотьев в богатые одежды»).

51

Железнодорожная ветка от Харбина до Порт-Артура (Люйшунь), отрезок Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД) протяженностью свыше 1000 км; Японии отошла не вся ветка, а две трети (735 км).

52

В день налета на Перл-Харбор японцы также нанесли удары по британским колониям Малайя, Сингапур и Гонконг, а в конце декабря 1941 – начале января 1942 года атаковали голландские владения на островах Борнео и Целебес.

53

Первый налет (на Дарвин) состоялся в феврале 1942 года, бомбардировки городов на севере Австралии продолжались до ноября 1943 года.

54

Так у автора. В отечественной историографии принято более корректное обозначение – 1-я и 2-я Тихоокеанские эскадры.

55

Перевод О. Жидкова.

56

Подробнее см. далее.

57

Снова приходится отмечать «однобокость» позиции автора, для которого СССР (Россия) практически является агрессором по умолчанию.

58

Direccion de Intelligencia Nacional – Управление национальной разведки (исп.).

59

Тж. Venda Sexy, можно перевести как «Поместье сексуальных утех»; еще лагерь был известен под названием «Дискотека», поскольку там всегда громко играла музыка, чтобы заглушить крики людей, которых подвергали пыткам.

60

В отечественных научных работах и публицистике по истории Чили иногда встречается прямая калька – «Чикаго-бойз».

61

Генерал Гусман был главнокомандующим чилийскими ВВС (на этот пост его назначил президент Альенде); после отставки пережил покушение ультралевых боевиков.

62

Полное название Concertación de Partidos por la Democracia – «Коалиция партий за демократию» (исп.).

63

При рождении был наречен Кусно, затем получил от отца имя в честь героя древнеиндийского эпоса «Махабхарата» Карны, к которому добавили приставку «Су» в значении «лучший».

64

Эти пять принципов (буквальный перевод слова «Панчасила» с санскрита) Сукарно впервые озвучил в июне 1945 г. на заседании Комитета по изучению подготовки к установлению независимости.

65

Автор имеет в виду, что акт о капитуляции Германии был подписан союзниками 7 мая в Реймсе, но вступил в силу со следующего дня, 8 мая.

66

Значительное влияние, которое позволило бы причислить его к лидерам нацистов, М. Борман приобрел только ближе к концу войны – как личный секретарь Гитлера.

67

Имеется в виду т. н. гляйхшальтунг (нем. «равное участие») – вовлечение населения Германии, в том числе принудительное, в систему нацистской идеологии, политики и управления.

68

Так у автора. В контексте исторических событий, о которых идет речь, данная формулировка выглядит, мягко говоря, не очень-то корректной, тем более что во многих других абзацах своего текста автор прямо называет Японию и Германию агрессорами.

69

Untergrundbann (U-Bahn) – подземка, метро, Schnellbahn или Stadtbahn (S-Bahn) – скоростная или городская наземная железная дорога.

70

Речь о замене рейхсмарки, имевшей хождение в нацистской Германии, на «полноценную» немецкую марку. Старые марки менялись на новые по курсу 10:1.

71

Национальная студенческая организация, одно из основных движений новых левых.

72

Имеется в виду территория нынешней Калининградской области.

73

Подобные замечания, да еще оброненные как бы вскользь, заставляют пожалеть, что автор избрал для своей книги метод «нарративного анализа», который не предусматривает подкрепления деклараций фактами и цифрами. К сожалению, в очередной раз приходится отмечать явно предвзятую позицию автора по отношению к России (СССР) и его нежелание рассматривать взаимоотношение России с соседями в комплексе, в том числе – с анализом политики этих соседей, предшествовавшей или сопровождавшей конкретные события.

74

Автор слегка преувеличивает: да, в годы войны в армию было призвано около 4 млн американцев, но численность американских войск в Европе была в два раза меньше.

75

Это утверждение о «миллионе изнасилованных немок» стало весьма популярным в западных (и отчасти отечественных) научных и публицистических работах по Второй мировой войне после публикации книги английского историка Э. Бивора «Падение Берлина» (2002). Последний ссылался на корреспондента газеты «Гардиан» Н. Гессе, якобы заявившую, что «русские солдаты насиловали всех немок от 8 до 80 лет. Это была армия насильников». Показательно, что Бивор придерживается того же метода «нарративного анализа», которому в данной работе следует Дж. Даймонд и который фактичекски не требует подкрепления декларативных заявлений какими-либо доказательствами.

76

Имеются в виду Первая война за независимость (1848–1849), война с Австрией (1859–1860) и походы Д. Гарибальди, австро-прусско-итальянская война (1866) и взятие Рима (1870).

77

Спред для намазывания на тосты, крекеры и т. д., национальное блюдо Австралии.

78

Птицы семейства зимородковых, их крик очень похож на человеческий хохот (отсюда и название, от звукоподражательного слова «гугубара» на языке аборигенов).

79

Прозвище английских солдат (по цвету формы).

80

Меланезийский остров в составе Папуа – Новой Гвинеи, крупнейший остров архипелага Бисмарка.

81

Речь о попытке японцев захватить столицу Папуа – Новой Гвинеи после форсированного марша по дороге от города Кокода.

82

Пешие переходы военнопленных по острову Борнео, организованные японским командованием в 1945 г.: таким способом заключенных переправляли из Сандакана в лагеря в другой части острова.

83

Аббревиатуры ордена Британской империи и ордена Святых Михаила и Георгия.

84

Меры по оказанию помощи в развитии экономики государств Азиатского и Тихоокеанского регионов, разрабатываемые одноименной международной организацией, основанной в 1950 г. на конференции стран Британского Содружества в Коломбо – крупнейшем городе Шри-Ланки.

85

Эта командная игра сильно отличается от классического футбола и больше напоминает регби: у каждой команды двое ворот, мяч можно перемещать ногами и руками, в командах по 18 игроков.

86

Хьеу Ван Ле в 1977 г. бежал с семьей в Австралию, обучался в университете Аделаиды, работал в комиссии по ценным бумагам, исполнял обязанности вице-губернатора штата, а в 2014 г. стал первым в мире губернатором вьетнамского происхождения, когда-либо назначенным на такую должность британским монархом.

87

Ответный налет американских бомбардировщиков под командованием подполковника Д. Дулиттла на Японию после нападения на Перл-Харбор. Состоялся 18 апреля 1942 г. Этот налет, как и рейд советских бомбардировщиков на Берлин в начале Великой Отечественной войны, имел большое политическое и символическое значение.

88

На филиппинском полуострове Батаан состоялся организованный японцами «марш смерти» военнопленных: из 75 000 человек, которые тронулись в путь, до места назначения добрались только 54 000 человек – считается, что погибло до 10 000 филиппинцев и до 1000 американцев, а части военнопленных удалось бежать. За остров Сайпан шли кровопролитные бои, и американцы потеряли здесь до 3500 человек убитыми, а потери японцев составили до 29 000 военнослужащих и до 20 000 мирных жителей.

89

Convention on International Trade in Endangered Species of Wild Fauna and Flora – Конвенция о международной торговле видами дикой фауны и флоры, находящимися под угрозой исчезновения, международное правительственное соглашение, вступившее в силу в 1975 г.

90

Тж. «Морской дозор», Общество охраны морской фауны, некоммерческая организация, которая работает преимущественно в международных водах и стремится препятствовать рыбной ловле, китобойному промыслу и охоте на тюленей.

91

Американская терминология, связанная с географическим положением США, а именно с тем фактом, что берега страны омывают океаны, а не моря.

92

Учитывая корабли в стадии строительства, США ныне располагают 13 авианосцами – класса «суперавианосец», то есть ударными. У Франции и Японии по 4 авианосца, у Индии и Великобритании по 3, у нескольких стран по 2, у остальных «авианосных» стран (в том числе России) – по 1.

93

Имеются в виду, соответственно, Дьеппский рейд (операция «Юбилей») – морской десант вооруженных сил Великобритании и Канады на французское побережье Ла-Манша (потери составили 3623 человека при общей численности контингента в 6000 человек) и наступательная операция США на тихоокеанском театре военных действий (морская пехота потеряла в ходе боев около 1000 человек, 2200 солдат и офицеров были ранены – при общей численности десанта до 35 000 человек).

94

Вновь приходится отмечать почти демонстративное пренебрежение автора к самому факту существования России (СССР): достаточно странно хотя бы не упомянуть нашу страну в ряду тех государств, которые подвергались нападению и оккупации, а также угрозе нападения, в XX столетии.

95

Имеются в виду представители так называемого Движения чаепития (название отсылает к знаменитому Бостонскому чаепитию 1773 г.); по своему характеру это политическое движение является консервативно-либертарианское, среди его лозунгов – «налоговое здравомыслие» (снижение налогов), сбалансированный государственный бюджет и сокращение полномочий центрального правительства.

96

Статистический показатель степени расслоения общества по какому-либо признаку (назван в честь итальянского социолога К. Джини, который предложил такую модель расчетов в 1912 г.).

97

Это уничижительное обозначение вошло в политический лексикон Америки в 1970-х годах: «королевами велфера» именовали женщин, которые с помощью мошеннических уловок получали в форме социального пособия колоссальные доходы. Чаще всего так характеризовали и характеризуют чернокожих матерей-одиночек. Любопытно, что в советской прессе и политологических работах обычно говорилось о «королях», а вовсе не о «королевах».

98

Автор ссылается на статью указанных исследователей «Моделируя социальное неравенство» (2016), с которой можно ознакомиться на сайте Института Брукингса.

99

Тж. Лос-анджелесский бунт (29 апреля – 4 мая 1992 г.), был спровоцирован оправдательным приговором четырем белым полицейским, которые избили чернокожего Р. Кинга – за сопротивление при аресте. Итоги беспорядков в Лос-Анджелесе и Сан-Франциско – 55 убитых, 2000 раненых, 12 000 арестованных.

100

По названию пригорода Лос-Анджелеса, где в августе 1965 г. в течение шести дней происходили стихийные выступления чернокожих против власти. Погибли 34 человека, общий ущерб превысил 40 миллионов долларов.

101

Имеются в виду «правительства» первых известных в истории городов-государств на Ближнем Востоке.

102

В политологии характеристика минимального участия правительства страны в конкретных вопросах государственной политики и деятельности частного сектора.

103

«Лосиной» часто именовали Прогрессивную партию США, поскольку ее лидер Т. Рузвельт неоднократно упоминал в публичных выступлениях, что он «силен как лось». К 1918 г. партия фактически самораспустилась, ее члены влились в ряды республиканцев; в 1948 г. бывший вице-президент (при Ф. Рузвельте) Г. Уоллес учредил одноименную партию ради победы в президентской кампании, но сокрушительно проиграл Г. Трумэну. Независимая партия появилась в 1967 г. – и в следующем году поддерживала на президентских выборах бывшего губернатора Алабамы Д. Уоллеса, а затем распалась.

104

Так у автора. Председатель Совета Министров СССР (правильное название должности) обладал ограниченными полномочиями, вследствие чего вряд ли корректно сопоставлять эту должность с должностью премьер-министра, привычной для западной политической культуры.

105

Разносимый членистоногими (комарами) вирус, которым можно заразиться в естественных условиях в Африке, Азии и на Индийском субконтиненте. Автор имеет в виду вспышку заболевания в Италии в сентябре 2017 г.

106

Отходы производственных процессов, как правило, токсичные.

107

Самый влиятельный вице-президент (при Дж. Буше-младшем) в истории США, как характеризовали его американские СМИ. Процитированную фразу на самом деле первым произнес президент Буш-старший еще в 1992 г., а впоследствии ее часто повторяли его сын и Д. Чейни.

108

Так у автора. Видимо, так подчеркивается, что формально в ЕС состоят 28 стран, но Великобританию уже можно считать «отрезанным ломтем».

109

Ришта – разновидность гельминтоза, часто встречается в тропиках и субтропиках Азии и Африки. Онхоцеркоз – также разновидность гельминтоза, регистрируемая преимущественно в Западной и Центральной Африке.

110

См. примечание по этому поводу в главе, посвященной Германии.

111

Тж. «Фау-2», первые в мире баллистические ракеты дальнего действия; по расчетам, максимальная дальность полета такой ракеты составляла 320 км (то есть почти 200 миль).

112

«Восточная политика» (нем.).

113

То же самое можно сказать о любом историческом романе, который представляет собой именно роман, то есть художественное произведение, а не документальную хронику событий.

114

В президентство Д. Полка США в силу ряда обстоятельств присоединили территории нынешних штатов Аризона, Калифорния, Невада, Колорадо, Техас, Юта, Айдахо, а также часть штатов Нью-Мексико и Вайоминг. Что касается Г. Трумэна, вероятно, имеется в виду, что именно при нем были реализованы экономические реформы «нового курса» Ф. Рузвельта, возник блок НАТО и началась Корейская война (из-за последней он вошел в историю как президент, имевший один из самых низких рейтингов во время пребывания на посту).

115

Г. Хофстеде – голландский социолог и теоретик культуры, предложил модель показателей, совокупность которых характеризует культуры разных народов. М. Минков – болгарский лингвист-полиглот, ученик Г. Хофстеде, считается основоположником научного кросс-культурного анализа современных государств.

Content

Джаред Даймонд
Кризис

Пролог. Наследие «Коконат-гроув»

Часть первая. Индивиды

Глава 1. Индивидуальные кризисы

1. Признание того, что человек находится в кризисе

2. Принятие личной ответственности

3. «Возведение забора»

4. Помощь других

5. Другие люди как образцы

6. Сила эго

7. Честная самооценка

8. Опыт предыдущих кризисов

9. Терпение

10. Гибкость

11. Основные ценности

12. Свобода от ограничений

Часть вторая. Государства: кризисы в пространстве и времени

Глава 2. Война Финляндии с Советским Союзом

Глава 3. Происхождение современной Японии

Глава 4. Чили для всех чилийцев

Глава 5. Индонезия: возвышение новой страны

Глава 6. Воссоздание Германии

Глава 7. Австралия: кто мы?

Часть третья. Нации и мир: кризисы продолжаются

Глава 8. Что ждет Японию?

Глава 9. Что ждет Соединенные Штаты Америки? Преимущества и важнейшая проблемаа

Глава 10. Что ждет Соединенные Штаты Америки? Три «другие» проблемы

Глава 11. Что ждет мир?

Эпилог. Уроки, вопросы и перспективы

Благодарности

Источники

Дополнительная литература

Примечания