Александр Михайловский, Юлия Маркова

Война за Проливы. Решающий удар

Вместо пролога

3 июля 1908 года. 03:56. Международное положение в Европе в последние предвоенные минуты.

Смерть австро-венгерского императора Франца-Иосифа ни на гран не поколебала решимости российского императора Михаила разрушить до основания это зловредное образование – Австро-Венгерскую империю, и распихать по углам ее протухшее наследство. Вечером второго числа был подписан Манифест о начале войны, после полуночи его зачитали в ротах, батареях, сотнях и эскадронах, а к рассвету все уже было готово к началу банкета. Батареи – на позициях, роты и эскадроны – на исходных рубежах для атаки. Как правильно сказал эрцгерцог Франц Фердинанд, в надлежащее время у корпуса генерал-лейтенанта Бережного (помимо штатных для морской пехоты батарей из четырех 82-мм минометов в каждой роте и по четыре «самовара» калибром в 120-мм в каждом батальоне) нашлась и артиллерия, и кое-что похлеще, на военном языке называемые «средствами усиления».

И этим усилением был не только самоходный артиллерийский дивизион, дивизион «Буратин» и дивизион РСЗО Торнадо-С, танковая рота на Т-72, прибывшие из будущего вместе с эскадрой адмирала Ларионова. На время операции на сугубо сухопутном направлении главного удара корпусу генерала Бережного была придана отдельная тяжелая артиллерийская бригада[1] резерва Императорской Ставки в корпусное подчинение, а также по одному отдельному артдивизиону пятидюймовых орудий образца 1907 года из того же резерва на каждую бригаду. При этом с воздуха действия корпуса будет поддерживать разведывательная эскадрилья «утят» (12 аналогов У-2) и единственный пока в имперских ВВС полк «ишачков» (24 аналога И-5).

Император Михаил Второй и в самом деле сделал ставку на победу одним таранным ударом в наиболее уязвимое место противника. Поэтому группировку на главном стратегическом направлении он по возможности старался усилить всеми возможными способами. Помимо корпуса морской пехоты, там будут задействованы 1-й, 18-й и 22-й армейские корпуса. Все эти четыре корпуса составят Армию Особого Назначения, подчиняющуюся непосредственно Императорской Ставке. Подготовка и вооружение у первых двух корпусов если и хуже, чем у головорезов Бережного, то ненамного. В мирное время оба этих соединения дислоцируются в Санкт-Петербурге, а потому, наряду с Гвардией, находятся под пристальным вниманием самого императора. 22-й армейский корпус, местом постоянного расквартирования которого является Гельсингфорс, немного попроще, но и его боеготовность на высоте. Финляндия вообще не самый простой участок работы, там до сих пор до конца не задавлены очаги сепаратизма и шведского реваншизма.

Но и это далеко не все: если прорыв Армии Особого Назначения через Татры не вынудит Австро-Венгрию к капитуляции, в дело пойдет дислоцированная сейчас во втором эшелоне 1-я конная армия под командованием генерал-лейтенанта Федора Артуровича Келлера, который имеет заслуженную славу лихого и отчаянного командира. Шашки наголо – и широким веером с севера на юг, с приказом жечь все что горит, навстречу такой же конной армии за номером два, под командованием генерала Брусилова. И тогда речь пойдет уже не о капитуляции, а о полном уничтожении.

А на той стороне границы, в полосе будущего прорыва, пехотная бригада из сотой дивизии регулярной австро-венгерской армии и три дополнительных батальона венгерского гонведа сейчас торопливо роют жиденькие окопчики вокруг приграничной железнодорожной станции Тшебиня. Против силы, готовой на них обрушиться, их укрепления выглядят несерьезно, и расквартированные в Кракове (волшебное слово «казарменный фонд») основные силы первого армейского корпуса не смогут прийти к ним на помощь. На этот крупный приграничный мегаполис навалятся одновременно первая и вторая русские армии, обеспечивающие прорыв группировки генерала Бережного – они стиснут его железным кольцом окружения и при необходимости возьмут штурмом, если даже для этого придется не оставить от него камня на камне.

Основные силы австро-венгерской армии в Галиции расположены на востоке этой австро-венгерской провинции, в окрестностях Перемышля (X армейский корпус) и Лемберга (XI армейский корпус). По старым планам, составленным еще до распада австро-германского альянса, с началом войны эта группировка должна была наступать на север, срезая выступающие в Европу Привисленские губернии Российской Империи. Но теперь, по известным причинам, такой образ действий не представлялся возможным, и галицийская группировка австрийской армии приготовилась отчаянно защищаться от натиска третьей и четвертой русских армий, с боями отходя на карпатские перевалы.

В общем и целом действия сторон должны были повторить Галицийскую битву 1914 года нашей истории – с той лишь разницей, что на этот раз Австро-Венгрия не имела возможности для проведения мобилизации и так же, как и Россия, могла рассчитывать только на армию мирного времени. Только в России части постоянной готовности по численности в несколько раз превышают австро-венгерскую армию, и ни о каких встречных наступлениях (какие имели место в сражении за Галицию в нашей истории) Франц Конрад фон Хётцендорф ныне не может и мечтать. Только оборонительное сражение – с поэтапным отступлением с рубежа на рубеж и последующей жесткой обороной на карпатских перевалах. Да только незадача австрийского командования заключается в том, что Галиция – это не основное, а отвлекающее направление наступления, и, невзирая на ярость, с которой русские солдаты будут рваться вперед, судьба войны решится не здесь. К тому моменту, когда австро-венгерский солдаты отойдут на перевалы, все уже закончится, и будет поздно махать кулаками после драки.

Еще южнее, в Трансильвании, XII армейский корпус австро-венгерской армии готовился к наступлению на Бухарест. Франц Конрад фон Хётцендорф, уверенный, что кругом враги, решил, что объявление мобилизации в Румынии предшествует ее присоединению к врагам Австро-Венгрии, и приказал нанести превентивный удар. Уж на румын возможностей австро-венгерской армии хватит с гарантией. И в то же время на территорию все той же несчастной Румынии с востока собиралась вторгнуться пятая русская армия, с запада – четвертая болгарская. В то же время шестая русская армия грузится на пароходы в Одессе, Николаеве, Херсоне и Севастополе – чтобы под прикрытием Черноморского флота десантироваться на черноморском побережье Румынии, в том числе и в Констанце. Король Кароль, объявляя мобилизацию, не рассчитывал на такое тотальное окружение его страны и последующую схватку победителей над хладным трупом румынского государства.

На сербском фронте война началась как бы сама собой. Там австро-венгерская осадная артиллерия через реку бомбардирует Белград, а в ответ за Дунай летят снаряды из сербских пушек. Там льется кровь, умирают солдаты и мирные жители, а на Качинском аэродроме в Крыму готовятся к вылету почти на пределе своего боевого радиуса самолеты из бывшей авиагруппы «Адмирала Кузнецова» – единственная возможность наказать хулиганов и напомнить сербам о том, что они не одиноки. Сербия готова к сражению за свое будущее, ее солдаты храбры и готовы умереть, потому что они сражаются за свою землю и свободу. Огнем восстания полыхает уже вся Босния и Сербская Краина в Хорватии, там тоже гремят выстрелы и льется кровь, ибо хорваты, венгры и австрийцы ответили на сербское восстание безудержной резней, не замечая, как к ним самим присматривается молодой хищник по имени Италия. Ливия пока позабыта, теперь главный интерес итальянского короля – Триест и окрестности. В Риме уже прикидывают, сколько они смогут получить от русских, если откроют против Австрии еще один фронт.

Готовится к войне и Германия, причем эта подготовка напоминает безумную чехарду, способную запутать кого угодно. Там, как и в Австро-Венгрии, три дня назад объявили мобилизацию, солдаты кадровой армии в местах постоянной дислокации торопливо грузятся в вагоны, чтобы отправиться на фронты будущей войны, а их место в казармах занимают свежеобмундированные резервисты из ландвера. Одни поезда мчат на запад в Эльзас и Лотарингию, а также на бельгийскую границу, другие направляются на юг – в Саксонию и Баварию, откуда открывается прямая дорога на Вену и Прагу. Лозунг «все немецкое должно быть немецким», брошенный русским императором Михаилом, все больше овладевает германскими массами, и от этой идеи беспокойно оглядываются даже в Швейцарской Конфедерации. А ну как их тоже коснется это поветрие? Кайзер Вильгельм – личность политически непредсказуемая, сегодня он собрался прирезать к себе Австрию, а завтра дело дойдет и до Швейцарии.

Но никому невдомек, что вся эта деятельность – больше напоказ, на потребу шпионам из французского Второго Бюро, а на самом деле в Эльзасе уже все готово для начала последней франко-германской войны. Серьезные люди в мундирах цвета мышиной шкурки, поплевав на руки, уже взялись за кирки и заступы, готовясь перечеркнуть континент окопами от швейцарской до голландской границы. А их офицеры в пикельхелмах размечают сектора обстрела для пулеметов, под огнем которых в землю будут тысячами ложиться пуалю в таких красивых разноцветных мундирах: синий верх, красный низ и большие ярко-красные петлицы с номером полка. Для удобства прицеливания германских шютце (стрелков) не хватает только белой мишени, намалеванной на пузе жалких лягушатников.

А у лягушатников свои заботы: у них бедлам пополам с публичным домом, пожар и наводнение одновременно. Пролет лондонского метеора (теперь никто не назовет его тунгусским) сорвал со своего места не только президента Армана Фальера, но и множество других важных и осведомленных господ. Подобно стае вспугнутых уток со своих насиженных гнезд поднялись дипломаты с набережной Ка дэ Орсэ, чиновники разведывательного Второго Бюро, генералы Военного министерства, депутаты Национального собрания и другие важные господа, без которых невозможно правильное функционирование государственной машины. Это не значит, что принятие решений оказалось полностью невозможным, совсем нет. Просто оно стало дерганным, хаотичным и в значительной степени импульсивным и необдуманным. Главное, чтобы галльский петушок прокукарекал – а там хоть не рассветай.

В ответ на всеобщую мобилизацию в Германии началась такая же мобилизация и во Франции. При этом ультиматум кайзера «прекратить играть в войну» был проигнорирован, потому что французские генералы пребывали в полной уверенности в неизбежности германского нападения. А еще французская разведка раза в два занижала численность германских войск, из-за чего под вышитыми генеральскими кепи бродили мысли о реванше за франко-прусскую войну. По мнению галльских стратегов, Россия, единственная из всех потенциальных участников назревшего конфликта, не стала проводить мобилизации, а это значит, что она не сможет устоять против австрийской армии и кайзеру Вильгельму придется вынужден помогать своему бестолковому союзнику. Поэтому – аля улю пуалю – вперед, на Берлин и Петербург, как в славные времена императора Наполеона Бонапарта. А еще французскому правительству хоть чем-нибудь хотелось замазать стыд и позор, вызванный паническим бегством из Парижа всех облеченных властью, и единственным способом добиться, чтобы все об этом забыли, была война. В таких условиях кайзеру Вильгельму и делать ничего не надо: дерзкий галльский петушок сам кинется в пасть многоопытному германскому лису.

Кроме всего прочего, в определенных кругах французской правящей камарильи сложилась впечатление, что после смерти Франца-Иосифа его преемник Франц Фердинанд быстро пойдет на замирение русскими и германцами, а посему его желательно устранить. Ради блага Франции Австро-Венгрия должна биться с русскими до последнего солдата. Это мнение еще окажет существенное влияние на дальнейший ход событий, поскольку одними разговорами дело не ограничилось. Несколько групп, как бы сейчас выразились, левацких экстремистов, прикормленных Вторым Бюро, получили задание ликвидировать нового австро-венгерского императора. Как сказал один поэт: «пусть сильнее грянет буря».

Великобритания при этом была себе на уме – как раз в стиле продвинутого прагматизма, провозглашенного адмиралом Фишером. Пережив страх на грани самопроизвольного опрастывания кишечника, страна просвещенных мореплавателей не собиралась лезть ни в какие авантюры, тем более во имя целостности склочной старушки Франции. Получив заверения Берлина в том, что германская сторона ни при каких обстоятельствах первой не нарушит вечный нейтралитет Бельгии, в Лондоне успокоились и стали внимательно приглядываться к французскому порту Кале и его окрестностям. Ведь если бельгийский нейтралитет первыми нарушат французы, то у адмирала Фишера и его клики появится прекрасный шанс вернуть эту территорию под власть британского монарха и тем самым заработать себе дополнительные очки к выборам. Аравия – это хорошо, а Кале – еще лучше.

Все прочие игроки – вроде Испании, Португалии, Бельгии, Голландии, Норвегии, Швеции и САСШ – с одной стороны, считали, что назревающая судорога общеевропейской войны их не коснется, а с другой, приготовились делать на ней свои маленькие гешефты. Война у соседей – это всегда хорошо для всех, кто в ней не участвует.

Часть 33

Ретроспекция от 29 июня 1908 года. Российская империя, Привисленские губернии, Келецкая губерния, уездный городок Олькуш.

За два дня до предъявления ультиматума Австро-Венгерской империи (как раз накануне падения Лондонского метеора) фельдкурьер доставил в Олькуш именной императорский рескрипт, подчиняющий Армию Особого Назначения генерал-лейтенанту Бережному. Только он один в этом мире знает, как правильно организовать войну с Австрией, чтобы та оказалась стремительной, как взблеск молнии в грозовом небе, и такой же неотразимой.

В связи с этим назначением на следующий день командиры 1-го, 18-го и 22-го армейских корпусов прибыли на командный пункт корпуса морской пехоты представиться новому начальству. С командиром 1-го армейского корпуса генерал-лейтенантом Никитиным генерал Бережной уже был знаком со времен русско-японской войны. Генерал-лейтенант Лечицкий, также участник той войны, в те времена лично с пришельцами из будущего знакомств не водил, но был о них изрядно наслышан. И уже позже (после назначения командиром расквартированного в Санкт-Петербурге 18-го армейского корпуса) генерал Лечицкий, как и генерал Никитин, вместе с офицерами своих корпусов, по настоянию императора Михаила неоднократно бывал в пункте постоянной дислокации морской пехоты под Ораниенбаумом для восприятия передового военного опыта.

Что-то из этого опыта господа генералы сочли недопустимым вольтерьянством (кастовых замашек так просто не переломить) и заигрыванием с чернью; зато другие, чисто военные, приемы они переняли для использования в собственных частях. При этом оба этих генерала признавали, что части морской пехоты, несмотря на те самые «заигрывания», имеют отменную дисциплину, а их солдаты обучены всем видам боя, отважны, метко стреляют и демонстрируют прекрасное владение приемами штыкового и рукопашного боя. Мол, любой враг, столкнувшись с этими головорезами в черных беретах, будет пренеприятно поражен тем, насколько они злы и умелы в деле уничтожения неприятелей своей страны.

И только начальник 22-го армейского корпуса генерал-майор Балуев знал генерала Бережного только как основоположника нового рода войск и царского зятя, по необъяснимой причине пользующегося полным доверием государя, а потому смотрел на него несколько скептически. Впрочем, скепсис к делу не подошьешь, тем более когда два других начальника корпуса здороваются с тем по-дружески, и даже с известной долей пиетета, происходящего отнюдь не по причине родства этого человека с царской семьей или его происхождения из будущих времен.

– Итак, господа генералы, – сказал в начале той встречи генерал Бережной командирам подчиненных ему армейских корпусов, – как вы понимаете, цель нашего появления в этом углу российской территории весьма далека от проведения обычных летних маневров. Отсюда и все эти драконовские меры в отношении местного населения. Государь-император счел, что сейчас самое время поставить точку в существовании зловредной империи Габсбургов…

– Погодите, погодите, Вячеслав Николаевич, – с некоторым сомнением произнес генерал Балуев, – уж не вы ли лично по-родственному дали Государю подобный совет?

– Какие бы советы я ни давал государю, уважаемый Петр Семенович, решение его императорское величество принимал полностью самостоятельно, опираясь не только на советы, но и на данные разведки, – отрезал то. – Впрочем, для общего понимания маневра, могу вам сказать, что эта война готовилась нами чуть ли не с самого воцарения Михаила Александровича. Чтобы дальнейшая будущность Российской Империи была светла и безоблачна, необходимо устроить дела так, чтобы на ее рубежах остались только дружественные ей государства. Если бы мы упустили удобный момент, эта война все равно состоялась бы – позже, но при менее благоприятных для нас обстоятельствах…

– Но позвольте, Вячеслав Николаевич! – воскликнул генерал Балуев, – о каких благоприятных обстоятельствах вы говорите? Перевооружение армии, совершаемое, как мы знаем, по вашему же настоянию, еще только в начале, новая полевая артиллерия едва начала поступать в войска, а насыщенность пулеметами нашей армии еще совершенно недостаточна…

– Надеюсь, ваш корпус, Петр Семенович, полностью укомплектован по промежуточным штатам? – спросил генерал Бережной.

– Да, полностью, – неуверенно ответил генерал Балуев, – но в других корпусах, особенно расквартированных в местах, далеких от столиц, положение далеко не столь радужное.

– А нас и не интересуют другие, – ответил генерал Бережной и посмотрел в сторону генерала Никитина. – Владимир Николаевич, а как обстоят дела с перевооружением во вверенном вам соединении?

– По промежуточным штатам корпус перевооружился полностью, – отрапортовал тот, – новые трехдюймовки образца пятого года чудо как хороши, а месяц назад дивизион корпусной артиллерии вместо шестидюймовых мортир восемьдесят пятого года, уже изрядно устаревших, получил новейшие гаубицы того же калибра… Как прирожденный артиллерист скажу вам: песня, а не орудия. Жалко, что их всего один дивизион, по полному штату корпусу полагается полная шестидюймовая гаубичная артбригада.

– В моем корпусе дела обстоят аналогично, по промежуточным штатам комплект полный, – сказал генерал Лечицкий и добавил: – Так, может быть, и в самом деле, Вячеслав Николаевич, стоило начинать войну только после полного завершения перевооружения всей нашей армии?

– Не стоило, Платон Алексеевич, – сказал генерал Бережной, – в Вене тоже прекрасно знают, что мы планировали перевооружаться до двенадцатого года, и переход к активным действиям задолго до этого срока стал для австрийского генштаба полной неожиданностью. Генерал Франц фон Хётцендорф – весьма деятельный засранец, но даже он ничего не может сделать с фактором стремительно утекающего времени. Мы застали его врасплох, и счет сейчас идет на дни и, может быть, даже на часы.

– Возможно, это и так, Вячеслав Николаевич, – с сомнением произнес генерал Балуев, – но все же я сомневаюсь, что это даст нам большое преимущество. Я говорю это, Боже упаси, не потому, что собираюсь отказаться выполнять приказ государя-императора и подать в отставку. Если потребуется, то я готов встать перед врагом насмерть и, храбро сражаясь, пасть за Веру, Царя и Отечество. Мне просто интересна причина такой торопливости государя, сделавшего все возможное, чтобы Вена не сумела отвертеться от грядущей войны. Вы – человек, так сказать, особо приближенный к высочайшей особе, так просветите же нас, обычных армейских служак…

Генерал Бережной сделал паузу, будто собираясь с мыслями, потом внимательно посмотрел на застывших в ожидании генералов и сказал:

– Ну да ладно, теперь уже можно и пооткровенничать. Если солдат, в соответствии с завещанием Суворова, должен знать свой маневр, то генерал обязан понимать еще и его смысл. На самом деле, господа, все идет точно по плану. Корпус морской пехоты, который будет наступать на острие прорыва, уже получил средства усиления в соответствии с полным штатом, и даже кое-что сверх того. Ваши армейские корпуса, обеспечивающие развитие операции, перевооружены в соответствии с промежуточными штатами, а во всей остальной русской армии этот процесс действительно далек от завершения, но это уже не так важно…

С этими словами он расстелил на столе карту, на которой в самой грубой форме, в стиле контурных карт по истории, были начертаны этапы будущей русско-австрийской войны. Генералы тут же синхронно склонились над ней.

– Вот смотрите, – сказал генерал Бережной, – наша армия не зря сформирована самой последней, и не зря под нее не стали формировать отдельного штабного управления, а взяли за основу штаб моего корпуса. В то время как остальные армии и корпуса будут исполнять задачу по связыванию австрийской армии боем и оттеснению ее вглубь австро-венгерской территории, наша армия Особого Назначения должна одним решающим ударом прорваться вглубь вражеской территории, в район Прессбурга, откуда откроется возможность наступления и на Вену и Будапешт. Задача – проще не бывает. Владимир Николаевич и Платон Алексеевич, ваши корпуса, свернутые в походные колонны, будут продвигаться за прорывающимся через перевалы корпусом морской пехоты, чтобы позже, при выходе на равнину, развернуться в боевые порядки и выйти в первый эшелон. К Прессбургу-Братиславе вы должны подойти свежими, не понеся потерь и не растратив возимого запаса боеприпасов…

– Вячеслав Николаевич, а мой корпус вы куда дели? – с удивлением спросил генерал Балуев.

– Ваш корпус, Петр Семенович, после пересечения австро-русской границы развернется вправо и займет оборону вот здесь, по рубежу реки Висла, – Бережной отчеркнул на карте ногтем, – дабы купировать возможный австрийский контрудар из Богемии под основание нашего прорыва. Вряд ли австрийцы будут обходить вас через территорию Германского Рейха, ибо сие чревато для них смертельными неприятностями, так что атаковать вас будут исключительно с фронта. Стоять вы там должны насмерть – ровно до тех пор, пока наша армия полностью не выполнит свою задачу. А вот потом, если императора Франца-Иосифа не вразумит даже угроза обеим его столицам и он откажется подписывать капитуляцию, то пусть пеняет на себя… Впрочем, господа, эту карту раскрывать преждевременно. А сейчас давайте возьмемся за дело и приведем наши войска в состояние, соответствующее диспозиции[2]. Времени у нас не так уж и много, а сделать предстоит немало.

3 июля 1908 года. 05:05 Российская империя, Привисленские губернии, Келецкая губерния, граница в окрестностях уездного городка Олькуш.

Ровно в четыре утра, как планировалось, смутная предутренняя тишина взорвалась сокрушительным грохотом артиллерийских залпов. Русские батареи, под прикрытием передовых батальонов морской пехоты выдвинувшиеся ночью непосредственно к границе, в назначенное время открыли ураганный огонь по заранее разведанным целям на австро-венгерской территории. По позициям австрийцев в окрестностях станции Тшебиня бьет вся артиллерия Армии Особого Назначения. Большую ее часть составляют легковесные трехдюймовки (правда, и австро-венгерские укрепления это тоже далеко не линия Мажино[3]).

На вооружении армейских корпусов, действующих на этом участке фронта – исключительно пушки образца тысяча девятьсот второго дробь пятого года, с удлиненными стволами и увеличенными углами возвышения. Разница по дальнобойности с обычными орудиями этого калибра, выпущенными еще при прошлом царе Николае, при том же весе снаряда – почти в два раза (тринадцать километров против семи с половиной). А когда таких пушек много, они способны создать просто шквал огня. Шрапнели, против которых и предназначены защитные сооружения австрийцев, до станции, правда, не долетают, им не хватает максимального времени горения запальной трубки, да и бессмысленно стрелять этим снарядом, когда пехота противника заведомо попряталась в укрытия. Зато осколочно-фугасные гранаты с новейшей тротил-гексогеновой начинкой исправно барабанят по австрийским позициям, словно град во время сильной грозы. И будто взблески молний в этом хаосе – редкие разрывы пяти- и шестидюймовых гаубичных фугасов.

Но все это – не более чем имитация большой и чистой любви, а также средство сломить дух австрийских и венгерских солдат (под огнем их подразделения перемешались). Пока грохочет канонада, генерал Бережной достает из загашника по-настоящему тяжелую дубину и выводит на рубеж атаки то, что в этом мире способно сломить дух австрийцев лишь одним своим видом: десять танков Т-72 и сорок боевых машин пехоты БМП-3, плюс специально обученный батальон бронегренадер. Вот это – настоящая элита элит, хотя по большей части рядовыми бойцами там служат уже уроженцы этого мира.

Рыча моторами, бронегруппы (на один танк четыре БМП с десантом) на широком фронте пересекают границу, а следом трусцой движутся цепи морской пехоты, сменившей парадное черное на полевой камуфляж. Первые очаги сопротивления встречаются уже на первых метрах австрийской земли. Австрийские пограничники, смешно отстреливаясь из своих винтовок Манлихера от накатывающихся на них стальных чудовищ, спасаются бегством через лощины и перелески, куда нет дороги тяжелой броне, а уже оттуда их выкуривают морпехи, вооруженные самозарядными карабинами и ручными пулеметами. Татакают пулеметы, звонко щелкают карабины, приглушенно хлопают ручные гранаты и выстрелы из подствольных мортирок (гранатометов). Первыми опорными пунктами австрийской армии, выдвинутыми перед основной, еще не достроенной, линией обороны, оказались приграничные села Чижувка, Плоки, Гай и Острежница.

Именно к этим населенным пунктам откатываются остатки австрийских пограничных дозоров, и как раз оттуда по наступающим в обход танкам и БМП открыли огонь австрийские пушки образца 1899 года. Дерьмо ужасное, даже по меркам начала двадцатого века: полное отсутствие противооткатных устройств и бронзовый ствол, не имеющий даже стального лейнера[4]. Ну что поделать: в Австро-Венгерской империи на рубеже веков хорошая сталь в большом дефиците, а проектирование противооткатных устройств представляет собой трудноразрешимую проблему. Выстрелы примерно в направлении цели, и демаскирующие позицию густые клубы пыли, поднятой в воздух пороховыми газами. Шрапнельные пули как град барабанят по броне танков и БМП. В ответ звучит несколько очередей из автоматических пушек (толстокожие Т-72 даже не пошевелились).

Но самым эффективным образом на это безобразие отреагировал артиллерийский наблюдатель на привязном аэростате, отдав на батареи несколько команд, в результате которых 22-я и 24-я артиллерийские бригады (1-й АК), прекратили посыпать снарядами злосчастную станцию Тшебиня и переключились на новые цели. Генерал Никитин (так сказать, «артиллерист по происхождению») в своем корпусе наибольшее внимание уделял как раз подготовке «богов войны». В каждом дивизионе одна батарея получила установки для стрельбы шрапнелями, а две другие – осколочно-фугасными снарядами. До этого момента генерал-лейтенант Бережной предпочитал не подвергать артиллерийскому обстрелу населенные пункты с мирными жителями, но теперь просто не было иного выхода.

Генерал Лечицкий, вместе с Бережным, Никитиным и Балуевым присутствующий на армейском наблюдательном пункте, приплясывая от возбуждения, смотрит в бинокль. Он видит, как на высоте десяти-двадцати метров с небольшим недолетом до цели распускаются ватные клубки разрывов… И почти сразу села, где окопались австро-венгерские солдаты, с беспощадной точностью накрывают серии фугасных разрывов. Во все стороны летят обломки и комья земли, стелется густой дым и полыхают занявшиеся пожаром дома. Сухая солома на крышах хат вспыхивает от малейшей искры, а ветер еще больше раздувает огонь. И в этом хаосе мечутся люди в тщетной надежде спасти хоть что-то из своего небогатого скарба, и падают, сраженные шрапнельными пулями и осколками фугасных гранат. Едва раздались первые артиллерийские залпы, стоило бы бросать все свои пожитки и, прихватив старых и малых, удалиться прочь, спасая свои жизни, а не барахло. Но жадность этих людей сильнее страха, а потому они мечутся в дыму и пламени, пытаясь спасти хоть что-то, и падают под беспощадным обстрелом.

Солдатам венгерского гонведа[5], окопавшимся в этом селе, наплевать на грязных польских поселян, но и им уже не до стрельбы. Среди них также имеются раненые и убитые. Одна пушка перевернута близким разрывом, у другой сноп шрапнели выкосил весь расчет, а артиллерийские кони, бьющиеся в агонии на пыльной земле, пронзительно ржут, не понимая, почему им вдруг стало так невыносимо больно. Капитан, командир роты гонведа, дает команду на отход, трубач поднимает горн и, сраженный шрапнельной пулей, падает, обливаясь кровью, не успев подать сигнал. Да и офицер переживет его не больше, чем на час с небольшим, не успев даже добраться до собственного начальства. Это утро будет беспощадно ко многим: от бесправных польских крестьян до весьма высокопоставленных особ.

Артиллерийский обстрел прекратился так же внезапно, как и начался, но только потому, что к северной окраине села вышла рота злых русских морских пехотинцев. Страшные, с лицами, размалеванными полосами боевого грима, они из конца в конец проходят вдоль единственной улицы. Перестук выстрелов, хлопки гранитных разрывов, крики боли раненых и умирающих… Остатки роты гонведа под этим натиском, теряя людей, откатываются на южную окраину, откуда просматривается следующее такое же село, где тоже есть гарнизон – и русским придется начинать все сначала. И как раз в это момент грохот артиллерийской бомбардировки, которой подвергается станция Тшебиня, стихает, и вместо канонады там разгорается интенсивная ружейно-пулеметная стрельба. А это значит, что бронегруппы, не ставшие вступать в бой с заслонами, все же добрались до основного узла австрийской обороны на этом направлении и принялись утюжить полуразрушенные вражеские укрепления.

Там стальные чудовища огнем своих пушек корабельного калибра и многотонным весом тяжкой брони проламывают оборону не ожидавших такого явления австрийских солдат и, приведя их в ужас, обращают в бегство. Там ужасные и безжалостные бронегренадеры огнем и штыком подавляют всяческое сопротивление, и тот, кто не сдался в плен, может считать себя покойником. Там творится истинная война миров: марсиане против жалких туземцев. Туз, до поры до времени припрятанный в рукаве, в решающий момент был выложен на стол. Танки и БМП оказались невостребованными на русско-японской войне, но теперь они своим видом приводят врага в трепет. Одни австро-венгерские солдаты (в основном присланные на усиление венгры) поднимают руки, не желая сражаться за раздираемое на части лоскутное одеяло, а другие (по большей части австрийцы), оказавшись перед мощью неодолимой силы, начинают отступать. Сначала они отходят медленно, отстреливаясь от надвигающихся железных чудовищ. Но чем дальше, тем отступление становится стремительней, пока не переходит в повальное бегство. Австрийские солдаты бегут, частью даже побросав свои винтовки, и вслед им чешут короткими очередями пулеметы, потому что убегающий – это несдавшийся, и убивать его можно, и даже нужно.

Полчаса такого боя – и над станцией взлетает зеленая ракета, означающая, что основная позиция австрийцев взята штурмом, фронт прорван и враг бежит. Несмотря на то, что сопротивление передовых рот венгерского гонведа подавлено еще далеко не везде, кое-где еще гремят выстрелы и умирают люди – это уже победа. Корпус морской пехоты, всеми своими еще не бывшими в бою бригадами втягивается в прорыв фронта, а вслед за ним готовятся выступить пехотные дивизии армейских корпусов. а ними зна занятую русскими войсками территорию придут части ГУГБ – они начнут фильтрацию уцелевшего местного населения. Ведь эти самые приграничные села при австрийской власти являлись опорными базами сети контрабандистов, и в каждой хате имеются не по одному и не по два скелета в шкафу, подполе и на чердаке (у кого он уцелел).

И еще одна задача. Свою работу начинают саперные батальоны армейских корпусов и железнодорожная бригада из резерва императорской ставки: их задача – за несколько дней построить временную железнодорожную ветку, соединяющую русскую станцию Олькуш и австрийскую станцию Тшебиня. Все необходимое для этой работы: рельсы, шпалы и крепежный материал – уже завезли на русскую станцию, от которой уже даже проложена начальная ветка в направлении австрийской границы, протяженностью в одну версту и еще на пять верст, почти до самой границы, отсыпано железнодорожное полотно. Генерал-лейтенант Бережной настоял на постройке этой дороги как на первоочередной задаче, ибо Армии Особого Назначения, сражающейся в центре вражеской страны, возможно, потребуется быстро перебрасывать дополнительные подкрепления и материальное снабжение.

Глухая отдаленная канонада гремит и левее полосы прорыва Армии Особого Назначения. Там расположен снабженный сильным гарнизоном город Краков, и сейчас его берут в «клещи» первая и вторая русские армии. Там, в принципе, творится то же самое, за исключением того, что в атаку идет не морская пехота с самозарядками, а русские линейные полки, солдаты которых примкнули штыки к своим трехлинейкам. Да и новейших гаубиц на том направлении маловато, вместо них по австрийским позициям бьют орудия, участвовавшие еще в войне за освобождении Болгарии, – но по большому счету это неважно, потому что свою задачу связать боем основные силы 1-го армейского корпуса австро-венгерской армии это наступление выполняет на отлично. Уже к полудню клещи вокруг города сомкнутся – и тогда ни один австро-венгерский солдат не выскочит из этой мышеловки.

5 июля 1908 года, полдень. Румыния, Бухарест, Королевский дворец.

Более двух суток Румыния ведет тяжелую и бессмысленную войну против всех соседей сразу. С севера в страну вороватых цыган ворвался венгерский гонвед – одновременно с началом русского наступления на Пруте и десантом в Констанцу, а также болгарским вторжением с западного направления. Уже четвертого июля русские, начав войну с невероятной прытью, взяли Яссы, Галац и Констанцу. Мало кто знает, что на румынском побережье с большой помпой высадился лишь один русских армейский корпус из четырех, входящих в шестую армию генерала Реннекампфа, а три других без особой огласки стали высаживаться в Бургасе и Варне для задействования в Константинопольской операции.

При этом четвертая болгарская армия, прежде считавшаяся резервной, продвинулась вдоль берега моря до Мангалии и осуществила на Дунае несколько десантных операций: в частности, в районе города Джурджу и болгарской крепости Тутракан. А от этих болгарских плацдармов до Бухареста – по дорогам всего-то по шестьдесят километров. Два дня марша для пехотных дивизий. С севера, от Сибиу и Брашова на Бухарест движутся венгерские гусары, а за ними, изрядно отстав, пылит пехота регулярной императорской армии. На остальных фронтах австрийцы отступают, или, как в случае с сербами, безуспешно бьются лбом об их укрепления. Однако же румынская армия оказалась опрокинута напрочь их первым натиском.

И отвечать румынским генералам, год назад «прославившимся» кровавым подавлением крестьянских волнений, на эти демарши оказалось нечем. Мобилизация еще в самом начале. Вооружение, как и организация, в румынской армии просто отвратительная, а потому в частях не хватает даже самого необходимого. И, кроме того, народ за такую власть, которая стреляет в него из пулеметов, воевать не желает и от мобилизации всячески уклоняется. Мол, сначала снимите осадное положение, а потом посмотрим, возьмем мы в руки винтовки или нет. Одним словом, ситуация для власть предержащих складывается более чем угрожающе, и оттого верхушка правящей в Румынии национал-либеральной партии по мере осложнения обстановки все больше и впадает в состояние, близкое к панике.

И вот, всего-то на третий день войны, полыхающей со всех четырех сторон, в королевскую резиденцию явилась представительная делегация. Возглавлял это сборище национальных либералов престарелый премьер-министр (он же министр иностранных дел) Димитре Стурдза, а позади него как, дети за учителем, толпились: военный министр Александру Авереску, начальник генерального штаба Григоре Грациану, министр внутренних дел Ионел Братиану и председатель Сената Иоан Лаговари. Эта публика, еще недавно такая гордая и дерзкая, теперь имела пред своим королем весьма бледный и испуганный вид. Ну кто их тянул за язык угрожать ему военным переворотом, если он вздумает согласиться на предложенный императором Михаилом размен Добруджи на Трансильванию?

– Ваше Величество… – проблеял Стурдза, – Румынии нужен мир, мир и только мир…

– Мир, говорите… – проскрежетал разъяренный король, – а всего неделю назад вы имели по этому поводу совсем иное мнение. К тому же, господин Стурдза, вы у нас не только премьер-министр, но и министр иностранных дел. Почему вы сами не попытались решить этот вопрос, не беспокоя при этом своего престарелого короля, которого вы самым наглым образом втянули в эту авантюру?

– Мы пытались, – опустил голову Стурдзу, – посылали парламентеров под белым флагом к русским, и на всякий случай даже к болгарам, но не дождались никакого ответа, за исключением предложения безоговорочной капитуляции. Румыния должна сдаться, упасть на колени, посыпать голову пеплом – и только тогда нас не будут убивать насмерть.

– Вот! – немного успокоившись, сказал король. – Запомните, господа: когда русский император Михаил делает вам какое-нибудь предложение, например, обменять одну провинцию на другую – вы должны немедленно соглашаться на его щедрое предложение. Соглашаться, а не вставить в позу и заявлять, что вы не согласны…

– Но мы и в самом деле не согласны с этим предложением! – гордо вскинув вверх бороду, сказал Ионел Братиану, молодое дарование национал-либералов, – оно очень унизительное и не соответствует нашим румынским интересам.

– Без вашего согласия вас родили, господин Братиану, без вашего согласия и похоронят, – хмыкнул король. – И к этому следует привыкнуть. Если вы ответите русскому императору гордым отказом, то он ничуть не огорчится, а просто возьмет силой то, что ему надо, а вас за ваше бестолковое упрямство вздернет на виселице за шею. И никаких переговоров он при этом вести не будет. Сдавайся на милость победителя или умри прямо сейчас.

– Но мы и в самом деле не согласны, – огладив пышные усы, сказал председатель румынского Сената Ион Лаговари, – у многих весьма уважаемых людей в Добрудже имеются поместья, и наверняка по результатам этого размена они лишатся своей собственности. И вообще, так не принято. Мы, конечно, с радостью готовы присоединить Трансильванию к территории Румынии, но при этом не видим никаких оснований к тому, чтобы отдавать Добруджу. Напротив, мы были бы совсем не прочь нарастить территорию Румынии за счет русской Бессарабии, где проживает родственный нам народ, а также южной Добруджи, которая по ужасному недоразумению тридцать лет назад отошла к Болгарии…

– Ну вот опять… – вздохнул румынский монарх. – После того как вы вывернули мне руки, я написал русскому императору письмо, объяснив свою позицию и ту обструкцию, которую устроила своему королю правящая в моей стране национал-либеральная камарилья. Написал я и своему родственничку кайзеру Вильгельму, попросив замолвить за меня слово перед своим суровым союзником. Я думаю, что русский царь меня понял и исключил из своих проскрипционных списков. Самое большее, что мне грозит – это почетная отставка с выездом в Германию. Неприятно, конечно, быть свергнутым после сорока лет вполне благополучного правления, но я это переживу. А вот всех вас теперь, хе-хе, ждут весьма неприятные приключения. Так что надевайте рубище, посыпайте головы пеплом и, отдав приказ румынской армии прекратить сопротивление, выходите навстречу русским победоносным войскам. Хотя на крайний случай сойдут и болгары. Адмирал Ларионов, являющийся опекуном молодого болгарского царя, с удовольствием поставит свою подпись на акте о безоговорочной капитуляции Румынии. И запомните: чистосердечное раскаяние способно искупить хотя бы часть вины. Ну да ладно, господа, не будем говорить о печальном…

– Но почему, почему, ваше величество? – простонал военный министр Алексадру Авереску. – Мы решительно не понимаем, зачем русский царь захотел отдать Болгарии всю Добруджу и для чего ему это понадобилось. Русский ультиматум и его решительное претворение в жизнь стали для нас полнейшей неожиданностью.

– Не понимают они… – проворчал король. – Добруджа в составе Болгарии нужна русскому царю Михаилу, чтобы проложить через ее территорию железнодорожную магистраль, которая напрямую соединила бы Российскую империю и ее балканских союзников Болгарию и Сербию. И ни одна пядь этой дороги не должна проходить по румынской земле. Вы знаете, как вас, господа, называют в Санкт-Петербурге? Нет? Там вас считают жадными вороватыми цыганами, которые способны стащить все, что не раскалено докрасна и не прибито гвоздями. Судя по тому, что творится в нашей армии, так и есть. А еще там знают о ваших вожделениях в сторону русской Бессарабии и желают раз и навсегда покончить с этим вопросом. Я не удивлюсь, если вместо урезания румынской территории русский царь царей попросту разделит Румынию напополам между Россией и Болгарией. У него для этого на руках сейчас имеются все необходимые карты. А теперь, господа, идите и не беспокойте больше старика. Все нужные советы я вам уже дал, а дальше уже решайте сами.

Едва министры и прочие приравненные к ним лица вышли, как растворилась малоприметная, прикрытая портьерами дверь, и в комнату вошла супруга наследника престола Мария Эдинбургская и Саксен-Кобург-Готская, по совместительству двоюродная сестра русского царя, мать четверых детей (пятый на подходе) и очень роскошная женщина тридцати трех лет от роду. Поскольку ее муж являлся ботаником во всех смыслах этого слова, в случае отставки старого короля именно королева Мария должна была стать фактической правительницей румынского королевства (ну или вассального княжества), если император Михаил решит понизить статус этого государственного образования.

– Вы были просто великолепны, дядюшка! – сказала Мария старику, – так им и надо, этим надутым боярам. Надеюсь, мой двоюродный братец будет к ним достаточно суров и загонит в такие сибирские Тьмутаракани, где даже птицы падают замертво от холода прямо на лету. А у нас с вами теперь другие заботы. После войны в Румынии следует установить прямое королевское правление без участия этих прожженных политиканов, умудрившихся втравить Румынию в войну против всех держав сразу…

– Вот уж нет, дорогая невестушка, – засмеялся король дребезжащим смешком, – оставьте уж вы старика в покое. Даже если твой двоюродный братец по итогам войны не будет требовать моего отречения, то я сам добровольно подам в отставку, дабы прожить несколько оставшихся мне лет в тишине и покое. А вы уж тут без меня как-нибудь сами разберетесь, что и как надо менять. А то взяли, понимаешь, моду – вертеть королем как собачьим хвостом…

7 июля 1908 года. Полдень. Германская империя, Потсдам, Дворец Цецилиенгоф, рабочий кабинет кайзера Германской империи.

Присутствуют:

Кайзер Вильгельм II;

Автор плана войны с Францией – генерал-полковник Альфред фон Шлиффен;

Начальник Генерального Штаба – генерал-полковник Гельмут Мольтке (младший);

Рейхсканцлер Германской империи – Бернгард фон Бюлов;

Статс-секретарь по иностранным делам – Вильгельм фон Шён.

Кайзер Вильгельм был сегодня особенно возбужден, ну прямо как мартовский кот: глаза выкачены, усы торчком, на морде как прожектор сияет торжествующая улыбка.

– Господа! – воскликнул он, входя в комнату для совещаний, – дело пошло. Румыния, которая вздумала возразить моему царственному брату, низвергнута в прах и капитулировала всего на третий день войны. Я, честно говоря, не верил, когда мне рассказывали о том, что возможны пяти- и шестидневные войны – и вот, вам пожалуйста, война, которая продлилась всего три дня.

– Кхе-кхе, Ваше Королевское Величество, – сказал Шлиффен, – то, что русские сделали с румынами, сложно назвать войной. Скорее, это походило на то, как строгий учитель отсыпает розог строптивому школяру. Вот в Галиции – это и в самом деле война, очень похожая на нашу войну с австрийцами сорок лет назад. Русские давят численно превосходящей и лучше организованной массой, а гонвед и части регулярной австро-венгерской армии с боями откатываются назад от границы. За первые три дня войны русским армиям удалось продвинуться на глубину от пятидесяти до ста километров…

Мольтке-младший, будто щеголяя своей осведомленностью, сказал:

– Как докладывают наши военные агенты, к настоящему моменту ударная группировка генерала Бережного, сокрушая австрийские заслоны, на восемьдесят километров углубилась в Татры, а две другие армии, действующие в западной части Галиции, полностью окружили Краков, чтобы теперь его штурмом занялся гренадерский корпус. После того как русские перерезали все транспортные пути, сконцентрированные в этом городе-крепости кадровые австрийские части уже не могут быть развернуты по штатам военного времени. В восточной части этой австрийской провинции еще две русские армии ударили с севера и востока и почти охватили клещами основную австрийскую группировку в районе Лемберга. Об обстановке на юге Австро-Венгрии я уже молчу. Там после краха Румынии русские и болгарские войска поворачивают на север, обеспечивая Двуединой Монархии сплошной фронт окружения, что в ближайшем будущем сулит ей быстрый крах. Так как Румыния не считалась серьезным противником, значительных воинских контингентов австро-венгерской армии на том направлении не имеется, а те, что есть, уже пятятся назад на север под натиском выдвинувшейся вперед русской кавалерии…

Шлиффен сказал:

– Теперь вопрос только в том, когда в дело вступит наша армия, чтобы забрать себе все, что нам причитается по секретному договору с русскими. Мне, старику, кажется, что мы медлим непозволительно долго, и можем попросту не успеть к обещанному разделу австрийского лоскутного одеяла.

– Да, вот именно, – вякнул Мольтке-младший, – сорок лет назад Бисмарк не позволил взять Вену штурмом и отметить конец войны парадом победителей. Пришло время исполнить давно задуманное дело и показать этим жалким австрийцам, кто настоящий хозяин в германском доме.

Кайзер посмотрел на своих генералов с легким сожалением – так, как взрослый смотрит на расшалившихся детей, размахивающих зажжёнными спичками.

– Херрен генерален, – веско сказал он, – попрошу принять во внимание, что ничего подобного мы делать не будем. Наша армия войдет в Остмарк не с целью оккупировать эту землю и доказать превосходство прусского духа над австрийским, а чтобы спасти австрийских немцев от ужасающей ярости русских казаков и прочих азиатских дикарей, что состоят на службе у нашего брата Михеля. Если наша цель – воссоединение всего немецкого народа в одном национальном государстве, то нам следует быть для австрийцев спасителями и защитниками, а не жестокими угнетателями. И вообще, венское направление для нас глубоко второстепенно: там все предрешила наша с Михелем дипломатия, и в надлежащий момент нам надо будет только пойти и забрать свой приз. При таком трепетном, я бы сказал, отношении моего кузена даже к устным соглашениям я не вижу никакого способа, каким бы мы могли пронести ложку с Австрией мимо рта. Вот склочная старушка Франция – чтобы она подавилась своей красной шапкой – это совсем другое дело. Иногда я даже жалею, что чудовищный метеор пролетел мимо Парижа, этого гнезда порока, разврата и вольнодумства. Тогда все наши задачи по вразумлению галльской потаскушки разрешились бы без нашего участия.

Тут рейхсканцлер фон Бюлов резонно заметил:

– В таком случае, Ваше Королевское Величество, ваш кузен Михель не имел бы возможности так непринужденно продемонстрировать миру непревзойденную мощь оружия русских из будущего и свое бескрайнее монаршее великодушие. Помнится, он как-то сказал, что истинный государь должен великодушно прощать тех, кого ради пользы дела простить можно, и так же беспощадно наказывать тех, кого ни в коем случае простить нельзя. Лондонцев при этом он великодушно помиловал, а вот австрийцев и французов беспощадно покарал.

– С австрийцами вы, мой добрый Бернгард, все-таки ошибаетесь, – засмеялся кайзер. – Какая же это кара, если австрийские немцы теперь войдут в состав единого германского государства: Пройдет двадцать или тридцать лет – и жители этой нашей провинции забудут, что когда-то жили отдельно от общей немецкой семьи. Зато к французам слово «кара» можно применить с полным основанием. Грешны поедатели лягушек перед моим кузеном Михелем и Российской Империей вообще, ой как грешны…

– Ваше Королевское Величество, – сказал Шлиффен, – теперь, когда у нас все готово и ваш кузен не против, я хочу вас спросить: когда же мы, наконец, объявим войну лягушатникам? А то наши парни засиделись у себя в свежеотрытых окопах, и им надоело ждать, когда они, разгромив врага, смогут прогуляться до Парижа, чтобы задрать подолы тамошним распутным девкам…

– Не все так просто, мой добрый Альфред, – хмыкнул в ответ кайзер, – для полного счастья было бы желательно, чтобы Франция сама, собственной рукой, объявила нам войну. Мой дед Вильгельм Первый в свое время точно так же вынудил на объявление войны тогдашнего французского императора Наполеона Третьего, чем сделал Германию обороняющейся, а Францию нападающей стороной (На самом деле этого добился тогдашний рейхсканцлер Отто фон Бисмарк, но его нынешний кайзер недолюбливает и старается лишний раз не упоминать).

– В таком случае, Ваше Королевское Величество, война не буде объявлена никогда, – сухо заметил статс-секретарь по иностранным делам. – Нынешний французский президент Арман Фальер – это просто бородатое облако в штанах, и войны он боится больше всего на свете.

– Как любит говорить мой кузен Михель: есть такое слово – «надо», – отрезал кайзер. – Вы у нас, мой добрый Вильгельм, статс-секретарь по иностранным делам, вы и должны добиться того, чтобы французская лягушка проквакала то, что нам требуется. А если серьезно, то во Франции, помимо, как вы сказали, бородатого облака в штанах, имеется еще премьер-министр Жорж Клемансо – воинственная образина, которая спит и видит, как бы отвоевать у нас обратно Эльзас и Лотарингию. Если мы продемонстрируем, что русские увязли в австрийских и турецких делах и у нас едва хватает сил на то, чтобы их выручать, а потому мы согласны урегулировать все разногласия путем переговоров – то Франция непременно постарается воспользоваться нашей мнимой слабостью и объявит нам войну. Настроения в этом петушатнике и так находятся на грани кипения, и надо их еще немного подогреть.

– Ваше Королевское Величество, – огладив усы, сказал Мольтке-младший, – для дезинформации противника мы можем использовать нашу германскую левую прессу. Мы в генштабе организуем утечку о якобы тяжелом положении русских на Галицийском фронте, о жестоких боях в Кракове и о том, что корпус Бережного, на который у русских было столько надежд, увяз в тяжелых боях на перевалах, и что мы вынуждены отправлять ему на помощь наших прекрасных гренадер. Правительственная пресса в то же самое время должна будет писать обо всем этом крайне сдержанно, с недоговорками, будто показывая, что ей есть что скрывать. Будьте уверены – эти статьи немедленно будут прочитаны в Париже и произведут на французских генералов и политиков необходимый вам эффект.

– Это все замечательно придумано, мой добрый Гельмут! – воскликнул кайзер. – Для пущей достоверности мы можем закрыть несколько грязных газетенок, посмевших писать гадости про нашего союзника, и бросить их редакторов и авторов статей в тюрьму Моабит до конца войны. А там будет видно. – Вильгельм злорадно расхохотался. – Только надо заранее предупредить моего кузена, чтобы не обращал внимания на эту мышиную возню, а то еще обидится ненароком. Но это я возьму на себя. Итак, мой добрый Гельмут организует утечку дезинформации в прессу, вы, Бернгард, подготовите статьи-опровержения в лояльных издательствах, господин статс-секретарь, будто бы делая хорошую мину при плохой игре, потребует от французов демобилизации их армии, а я буду смотреть на все это и веселиться как никогда. Ведь все эти деятели свято уверены в том, что только левая пресса может писать самую настоящую правду, которую власти тщательно скрывают от народа – и мы поймаем их на эту уверенность, как ловят глупого карпа, хватающего жирного червяка, не подозревая о наличии внутри стального крючка.

– Ваше Королевское Величество, а что при этом вы прикажете делать мне? – спросил озадаченный Шлиффен.

– А вы, мой добрый Альфред, приготовьтесь принимать под свое командование Западный фронт – откликнулся кайзер. – Надеюсь, что когда дело дойдет до грома пушек, вы меня не подведете.

– Ваше Королевское Величество, после победы вы собираетесь присоединить Францию к нашему Рейху? – спросил рейхсканцлер фон Бюлов.

– Еще чего, мой добрый Бернгард! – воскликнул кайзер. – Зачем нам сорок миллионов сумасшедших? Франция сошла с ума еще более ста лет назад, когда во время своей Великой Французской Революции низвергла в прах все, что должно составлять гордость любой нации: веру в Бога, верность своему королю, а также память о подвигах великих предков. Французы создали единое государство еще тогда, когда Германия была аморфным скопищем мелких королевств, княжеств и владетельных графств, а потом разом спустили все свои достижения в зловонный сортир. Великая французская революция, мои добрые господа, показала, что озверевшее от вседозволенности представители третьего сословия, несмотря на белую кожу и европейское происхождение, могут быть столь же кровожадны, как и самые дикие африканские народы. Наполеон Бонапарт пытался починить французский национальный дух, но все его усилия пропали втуне, и вот уже сто лет с каждым поколением французы все больше и больше мельчают. А посему… – Вильгельм на мгновение сделал паузу, чтобы перевести дух, – никаких аннексий чисто французских территорий не будет. Нам в Рейхе не нужны земли с открыто враждебным населением, которое будет проклинать все немецкое. Вместо того мы должны расчленить эту склочную Францию на несколько частей, навязав каждой из них монархическое правление. Есть же еще на свете потомки Бурбонов, Орлеанидов и прочих Валуа. Новый Вавилон должен быть разрушен! И, самое главное, нужно отобрать у французов их заморские колонии – тот самый источник богатств, что накачивает деньгами этот сосуд греха. Всем этим диким туземцам будет гораздо лучше под разумным и рациональным германским управлением. Впрочем, на этом, в общих чертах, пока все. Конкретную политику мы выработаем тогда, когда Франция будет разгромлена и низвергнута и придет время делить ее наследство.

10 июля 1908 года. 15:45. Галиция, Западные Карпаты (Бескиды), долина реки Сола, село Милюковка, полевой КП корпуса морской пехоты и Армии Особого Назначения одновременно.

Генерал-лейтенант Вячеслав Николаевич Бережной.

Четвертые сутки мои морпехи грудью прорывают оборонительные рубежи венгерского гонведа один за другим, все дальше и дальше углубляясь в горный массив. Пока что мы еще по эту сторону перевала, и протекающая по долине река Сола, вдоль которой продвигаются русские войска, несет свои воды в Вислу и далее – в прохладное Балтийское море. По ту сторону перевала реки потекут уже в другую сторону: к Дунаю и Евксинскому Понту. Но так же будет виться вдоль долины ниточка проложенных еще двадцать лет назад железнодорожных путей, соединяющих Вену и Краков[6]. Вслед за нами по этой магистрали движется бригада железнодорожных войск, перешивая пути на наш родимый российский стандарт. Сначала железнодорожники и саперы от нас изрядно отстали – потому что по равнине, почти не встречая сопротивления, мой корпус продвигался со скоростью двадцать пять верст в сутки; им же требовалось построить временную двенадцативерстовую соединительную ветку между Олькушем и Тшебиней.

Потом, войдя в горы, мы, наоборот, притормозили, а железнодорожники нарастили темп – благо скорость перешивки без замены шпал и дополнительной отсыпки полотна составляет до двадцати верст в сутки. Теперь уже железнодорожникам приходится ожидать нашего дальнейшего продвижения, потому что в горной местности, с боями преодолевая сопротивление противника, корпус морской пехоты движется гораздо медленнее, чем они могут перешивать путь. Продвижение от двух до пяти верст в сутки в таких условиях можно считать нормальным. Хотя, будь на нашем месте армейский корпус образца 1904 года, с обыкновенными[7], а не горными, трехдюймовыми пушками – русские солдаты умылись бы здесь своей кровью. Но император Михаил – это не брат его Николай, к своему монаршему делу относится серьезно и умеет плеснуть скипидарчиком в выхлопное отверстие разным ответственным лицам. Ту злосчастную горную пушку, которую испытывали, испытывали, но так и недоиспытали, в обновленной армии заменили минометы.

Коля Бесоев за «рюмкой чая» рассказывал, какой чудодейственный эффект производили на турецких аскеров и греческих македономахов переносимые на руках и в конных горных вьюках минометы калибром в восемьдесят два миллиметра. У нас в корпусе это оружие, которое тросами можно поднять в любое «ласточкино гнездо», находится в каждой роте. И против слабо укрепившегося противника, по большей части укрывающегося за баррикадами из деревьев и камней, его действие выше всяких похвал – куда там той горной пушке. Это только кажется, что обороняться в горах легко, а на самом деле… Изрезанная местность подразумевает большое количество «мертвых» пространств, недоступных для ружейно-пулеметного огня, пригодных для того, чтобы противник установил там свои минометы и накопил пехоту для атаки. Окопы на склонах гор рыть долго и муторно: по большей части под тонким слоем земли (там, где она есть) лежит сплошной камень, и для производства фортификационных работ требуется даже не солдат с киркой, а сапер с динамитными шашками. На прорыв по этому направлению австрийский генштаб не рассчитывал, долговременных укрепрайонов не строил, а когда спохватился, то стал сгонять сюда свежемобилизованных резервистов почти без пулеметов и с артиллерией, устаревшей лет на сорок. И вместо одной долговременной укрепленной полосы на нашем пути оказалось множество заслонов и заслончиков.

А тут мы – такие хорошие и вооруженные до зубов. Там, где не хватает ротных минометов, в ход идут батальонные «самовары» калибром в сто двадцать миллиметров. Для этого девайса закинуть пудовую мину со дна долины на гребень горы или вообще на обратный скат – как два пальца об асфальт. А если не хватает и их, то к штату морских десантно-штурмовых бригад приданы дивизионы пятидюймовых гаубиц, и на самый крайний случай – шестидюймовая артбригада корпусного резерва. Эту часть я еще ни разу не беспокоил, потому что для столь тяжелого молотка попросту не нашлось достойной работы. А еще мои бравые парни в ходе тренировок мирного времени получили начальную альпинистскую подготовку, ибо не всегда побережье для десантирования имеет плоский отлогий рельеф. Есть на нашей планете места, где после высадки на небольшом пляжике требуется сразу карабкаться в гору. Так что соответствующая экипировка у нас в запасе тоже имеется: кошки на ботинки, ледорубы-альпенштоки и даже крючья, молотки и альпинистские веревки. Несколько раз наши нагло обходили австрийские позиции по гребню, и, пока вражеские солдаты ярусом ниже пытались укрыться от минометного обстрела, мои морпехи отстреливали их на выбор как куропаток.

И так продолжается уже четвертый день: мы сбиваем один заслон, а за ним образуется следующий, еще более наспех организованный и бестолковый. У господина фон Хётцендорфа начинает подгорать сразу с трех сторон. И если кайзер Вилли пока медлит пойти и забрать себе «Вену с городками», то в Галиции и Трансильвании веселье идет полным ходом. Третья армия генерала Штакельберга осадила Перемышль, а ее авангарды продвинулись еще дальше и встретились с правофланговыми передовыми частями четвертой армии генерала Келлера, двоюродного брата командарма «нашей» первой конной. В результате этой операции в лембергском котле очутилась пятидесятитысячная группировка кадровой австро-венгерской армии. Это второй такой котел после Кракова, если не считать осады Перемышля – но там внутри осажденной первоклассной крепости оказался весьма незначительный гарнизон. В распоряжении коменданта крепости, не успевшего получить подкрепление из мобилизованных, имеется только пять батальонов пехоты, полк полевой артиллерии, три полка крепостной артиллерии и несколько саперных рот.

В то же время левый фланг четвертой армии, второй гвардейский и третий сибирский корпуса уже вышли на перевалы в южных Карпатах и сейчас пробиваются в Закарпатье. Гвардейский корпус ломится через Яблунецкий перевал, а сибирский – через Торуньский. Правда, такой, как у нас, мощной артиллерийской поддержки «самоварами» и современнейшими гаубицами, у гвардейцев и сибиряков нет. Зато у них в достаточном количестве имеются ротные минометы, горные пушки, а также шестидюймовые мортиры образца 1885 года. Эти мортиры, снятые с вооружения в остальной армии, были сведены в специальные горные мортирные бригады резерва императорской ставки. Двухпудовый чугунный снаряд – это вполне солидная утварь для убийства, особенно после того как из него вытряхнули черный порох и залили внутрь расплавленный тротил-гексоген-алюминиевый композит.

А еще у Австро-Венгрии оказалось вскрытым мягкое южное подбрюшье. Трансильванская группировка, которая казалась достаточной против румынской армии, разлетелась в прах при попытке противостоять трем армейским корпусам 5-й армии генерала Плеве (не путать с тем Плеве, который министр внутренних дел) и второй конной армии Брусилова. Там тоже все горит, шипит и пузырится. Там, в составе армии Брусилова, со своим Кавказским горно-кавалерийским корпусом орудует один из храбрейших людей этого времени – генерал-лейтенант Гуссейн-хан Нахичеванский: его джигиты в горах воюют даже лучше, чем на равнине. Контингенты, которые австрийскому командованию удается поднять по мобилизации, не успевают накапливаться, как их раздергивают по частям для латания дыр на разных направлениях. Но в каждом конкретном случае поступивших резервов не хватает для того, чтобы в корне переломить ситуацию – и русское наступление продолжается, а австрийские генералы продолжают требовать резервов, резервов и еще раз резервов, так необходимых для латания расползающегося как прелая тряпка фронта.

На нашем направлении обстановка аналогичная, разве что за исключением того, что мы воюем не только числом, но и умением, помноженным на качественное превосходство. Первоначальный состав, с которым мы начинали еще на русско-японской войне, еще весь в строю, а новое пополнение уже хорошо обучено и имеет опыт нескольких больших маневров. Срок службы в императорской армии в мирное время – шесть лет, и за этот срок можно не спеша и с толком обучить высококлассных специалистов. Но и в дни войны я такими кадрами тоже не разбрасываюсь, поэтому действую в соответствии с принципом, изреченным средневековым французским маршалом Вобаном[8]: «Потратим побольше снарядов – прольем поменьше крови». Вот тут нам главной помощницей и становится тянущаяся из тыла железная дорога: по ней к нам в одну сторону везут ящики с боеприпасами (так что артиллерийские батареи никогда не испытывают снарядного голода), а в другую санитарными поездами со всем возможным комфортом вывозят раненых.

Кстати, о королевиче Георгии. У этого юноши в известном месте явно зашито шило, потому что, не усидев в моих адъютантах, он напросился на передовую – туда, где парни, подобно заправским альпинистам, лазят на склоны по веревкам, ходят по краю пропасти и совершают другие поступки, в обычной жизни называемые подвигом. И телохранительницы-побратимки геройствуют вместе с ним: карабкаются в гору по канату и метко стреляют в австрийских офицеров из снайперской винтовки.

Правда, перед тем как отпустить этого башибузука королевских кровей на вольные хлеба, я вызвал к себе командира той роты, штабс-капитана Долина, его второго офицера поручика Ветлицкого и заодно фельдфебеля Неделю (самого битого и бывалого из всех начальствующих чинов роты), после чего провел с ними долгую беседу. Мол, за всех троих они отвечают головой. А потом имел почти такой же длинный разговор с Анной и Феодорой. Если кто и способен укротить гонор Георгия, так это только они. В результате мой протеже ведет себя как все: труса не празднует, но и показной храбростью не кичится. Не принято это у меня в корпусе – и точка.

А раз так, быть может, безбашенный сербский королевич все-таки вполне удачно доживет до конца войны, навоюется и наберется жизненного опыта. А потом в назначенный момент примет власть из рук своего престарелого отца, и ни одна тварь не посмеет против него интриговать, потому что за его спиной все это время будем стоять мы. А такая заручка стоит дорогого.

12 июля 1908 года. вечер. Вена, Шаллаутцерштрассе, дом 6, Генеральный штаб Австро-Венгерской империи.

Присутствуют:

Император Франц Фердинанд;

Начальник Генштаба генерал-полковник Франц Конрад фон Хётцендорф.

Это был душный воскресный вечер: над прогретыми солнцем мостовыми колыхалось раскаленное марево, листья деревьев в парках понуро обвисли, и даже речные воды не приносили долгожданной прохлады. Обычно такая погода разряжается короткой, но бурной грозой, во время которой с небес низвергаются реки воды, а ураганный ветер ломает деревья и срывает с домов крыши. А потом наступает тишь да гладь, да Божья благодать, ласково сияет с умытого неба солнышко, а в посвежевшем воздухе пахнет прохладой.

Правда, такое послегрозовое благолепие увидят далеко не все. Некоторых зашибет падающим деревом или убьет шальной молнией, – но это уже детали, не интересующие счастливчиков, которые благополучно переживут буйство стихии. Вот и в политике все точно так же. Долгое и душное царствование императора Франца-Иосифа рано или поздно, но непременно, должно было завершиться всесокрушающей грозой. И то, что эта гроза в мире царя Михаила грянула на шесть лет раньше, чем в нашей истории – целиком и полностью заслуга русского императора и его советников, которые, обустроив восточный фасад России, перешли к устранению угроз на ее западных рубежах. Австрийский император Франц-Иосиф, да еще турецкий султан Абдул-Гамид, пережитки прошлого девятнадцатого века, как два созревших фурункула, вызывали у руководства Российской Империи отчаянное стремление вскрыть эти нарывы острым скальпелем и, вычистив от накопившегося гноя, навсегда залечить их на теле европейской цивилизации.

Австро-Венгрия к такому развитию событий была не готова. Ее генштаб планировал агрессивную войну с проведением мобилизации под предлогом противостояния Сербии и Черногории, затем должен был последовать быстрый разгром противников на Балканах с последующим переносом центра тяжести кампании на Восточный фронт. При этом половину, или даже больше, русских сил должен был связать боями германский союзник. Но вместо этого государство Габсбургов стало жертвой превентивного удара русскими корпусами постоянной готовности, когда на проведение мобилизации уже не было ни времени, ни сил, а в тылу вовсю полыхало восстание боснийских сербов, жаждущих влиться в свое национальное государство. Первые же сражения показали, что за четыре года, прошедших с момента завершения скоротечной японской кампании, русская армия и император Михаил не тратили время зря, а тщательно готовились к грядущей грозе, то есть войне.

И сегодня, двенадцатого июля, на девятый день войны, в Вену почти одновременно пришло несколько известий, означавших, что с ветхого здания лоскутной империи Габсбургов окончательно сорвало крышу. Первым, рано утром, пришло сообщение, что попытка деблокировать окруженный в Лемберге одиннадцатый армейский корпус закономерно закончилась неудачей. Сводная армейская группа генерала Кусманека, была наспех составлена в основном из дислоцированных в Словакии частей пятого и шестого армейских корпусов. Продолжавшееся более сорока восьми часов встречное сражение деблокирующей группы против четырех русских корпусов закончилось оглушительной победой русской стороны и оттеснением остатков австро-венгерских войск на рубеж перевалов через Бескиды. Сражение шло даже ночью, благо в ясном небе стояла полная луна, а русские, имея значительный численный перевес, могли действовать в ритме чехарды, постоянно вводя в бой отдохнувшие подразделения. Австрийцы, лишенные возможности заменять свои части на поле боя, чтобы дать им отдых, действовали в один эшелон, вследствие чего к концу сражения их солдаты едва таскали ноги.

Австрийцам не помогло даже то, что удар они наносили в нащупанный стык между двумя русскими армиями. Командующий Западным фронтом генерал Кондратенко оперативно свел Первый Гвардейский, Четвертый Сибирский корпуса (из состава третьей армии), а также Десятый и Одиннадцатый Армейские корпуса (из состава Четвертой Армии), во временную армейскую группу генерал-лейтенанта Данилова, чем предотвратил в ходе сражения беспорядок и местничество, еще не до конца изжитые в русской армии. Генерал Данилов встретил австрийский удар упорной активной обороной центральных (десятого армейского и четвертого сибирского) корпусов, в то время как фланговые (первый гвардейский и одиннадцатый армейский) корпуса начали обходной маневр, сминая слабое боковое охранение австрийской группировки. Попытка генерала Кусманека усилить фланги с намерением избежать опасности окружения привела лишь к тому, что его центр потерял пробивную мощь, увязнув в маневренной русской обороне. Вечером одиннадцатого числа при очередном натиске свежих русских частей, атаковавших сразу с трех направлений, австрийские войска, не имевшие отдыха более тридцати шести часов, не выдержали и побежали. Многие солдаты падали и засыпали прямо на ходу, просыпаясь уже в русском плену.

В ходе сражения деблокирующая группировка не только не выполнила свою задачу (что обрекало окруженный в Лемберге корпус на уничтожение), но и понесла значительные потери в личном составе и вооружении. До половины австрийских солдат, принимавших участие в этом сражении, было убито, ранено или попало в плен. Также отмечались случаи массовой капитуляции австрийских солдат славянских национальностей (в своей массе верными Двуединой монархии остались только поляки и хорваты). Во время бегства (то есть спешного отступления) группировка генерала Кусманека утратила почти всю артиллерию, и только усталость после тяжелейшего сражения не позволила русским войскам ворваться на карпатские перевалы на плечах стремительно откатывающегося противника.

Одно это известие было достойно общегосударственного траура, но после него почти синхронно пришли новости с юга и юго-востока. На юге, в Трансильвании, многочисленная русская кавалерия окончательно опрокинула двенадцатый армейский корпус, после чего весь юг Венгрии, как во времена Аттилы и Бату-хана, заполыхал заревами пожарищ. Обходя укрепленные города, всадники царя Михаила подобно саранче уничтожали все, до чего могли дотянуться, в первую очередь обращая свое настойчивое внимание на железнодорожные станции и поместья аристократов, и словно бы брезгуя жалкими хижинами крестьян. На юго-востоке русская пехота наконец-то прорвалась через Яблунецкий и Торуньский перевалы – и это означало, что упорная оборона на севере Карпат теряет всякий смысл. На протяжении пятисот километров фронт рухнул, и залатать эту дыру уже нечем, ведь в мире царя Михаила Германия – уже не союзник Австро-Венгрии, способной прислать на выручку свои контингенты, а претендент на часть наследства будущей покойницы.

И, будто всех этих известий было недостаточно для полного счастья, после полудня в Вену пришла новость, что генерал Бережной прорвал последний заслон на границе Словакии и Галиции, побрав при этом в плен большое количество ополченцев-словаков (как же побрал, сами сдались), и теперь в полной оперативной пустоте движется на Прессбург-Братиславу. А там, после того как часть войск отправилась усмирять сербский мятеж в Боснии, а часть оказалась включенной в группу генерала Кусманека, находится только небольшой гарнизон, который русским войскам на один зуб. Именно после этой новости император Франц Фердинанд приказал заложить коляску и выехал в Генштаб – разобраться с генералом фон Хётцендорфом в его родной стихии. Потеря этого пункта будет означать, что к горлу Двуединой монархии, даже без учета ожидающегося германского вторжения, приставлен нож, и необходимо капитулировать как можно скорее, пока большая часть страны еще не охвачена войной и будущему королю Богемскому и венгерскому еще есть кем править. А ну как Богемию и Моравию оттягают к себе немцы или русские, а Венгрия окажется изрядно урезанной и разоренной войной до состояния пепелища…

Франц Конрад фон Хётцендорф встретил своего сюзерена нерадостно.

– Ситуация, ваше императорское величество, описанию цензурными словами не поддается, – сказал он, – а применять лексикон прусской казармы в присутствии столь высокопоставленной особы, как вы, я не хочу.

– Согласен с вами, – сухо кивнул Франц Фердинанд, усаживаясь в кресло, – поэтому давайте поговорим по существу. Скажите, мой дорогой Франц, мы уже проиграли эту войну?

– Я бы так не сказал, – проворчал генерал Конрад фон Хётцендорф, – у нас еще есть возможность потрепыхаться с месяц или около того.

– Не думаю, – покачал головой император Франц Фердинанд. – Все будет закончено уже через две недели. Добив Краков, русские высвободят целых две армии, поле чего либо бросят их на Богемию, либо по пробитому Бережным проходу введут их с севера на венгерскую равнину. Пока война затрагивала только малообжитые окраины и Галицию, которую мы потеряем в любом случае, но в ближайшее время это должно измениться. После утраты нашей армией Прессбурга под ударом окажется сердце нашей страны, которое русские разорят с превеликим удовольствием. Когда все закончится, то я не хочу править сожженной и вытоптанной страной, поэтому капитулировать нам лучше уже сейчас.

– А вы уверены, Ваше Императорское Величество, что, подписав акт капитуляции, останетесь на троне своих предков? – спросил генерал Конрад фон Хётцендорф.

– Уверен, – твердо сказал Франц Фердинанд, – австрийскую корону, конечно, нахлобучит на свою голову кайзер Вильгельм, возмечтавший собрать под своим скипетром всех немцев, а вот титулы короля Богемии и короля Венгрии у меня никто не отнимет. Не тот человек император Михаил, чтобы включать в состав своей державы чуждые ей куски. И в то же время, если мы проявим ненужное упрямство и нерасторопность, Богемия может уплыть из наших рук, оказавшись в составе Российской империи. Конечно, оставленные мне территории несколько урежут в пользу победителей, но вот то, что останется под моей властью, должно сохраниться в целом, не разграбленном состоянии. Вы поняли мою монаршью волю, дорогой Франц?

– Да, Ваше Императорское Величество, понял, – склонил голову начальник австрийского генерального штаба, – и не смею вам перечить. Сразу, как только вы сообщите мне, что договоренность с русским царем достигнута, я отдам приказ о прекращении боевых действий.

– Ну вот и замечательно, – сказал Франц Фердинанд, вставая, – я сейчас поеду в министерство иностранных дел, чтобы лично отдать приказ о начале переговоров. Пусть наш посол в Швейцарии встретится с российским послом и для начала сообщит, что я прошу экстренного перемирия. Уверен, что император Михаил на это не согласится, предложив в ответ безоговорочную капитуляцию – и я приму ее в самые кратчайшие сроки. В противном случае все закончится настолько плохо, что мне даже не хочется об этом думать. Желаю вам, дорогой Франц, продержаться те несколько дней, что понадобятся мне на все эти дипломатические демарши.

Сказав это, Франц Фердинанд вышел, а начальник австрийского генерального штаба вдруг задумался о том, что он будет делать, когда наступит это самое «потом»: примет германское подданство и поступит на службу к кайзеру Вильгельму или переберется в Будапешт, чтобы служить нынешнему господину. Но прийти к какому-либо мнению он так и не успел: его размышления прервал грохот сильнейшего взрыва, произошедшего прямо перед парадным подъездом, от которого во всем здании генерального штаба с жалобным звоном и треньканьем вылетели стекла. Несколько секунд спустя сквозь стоны раненых и истошное ржание умирающих лошадей донеслось несколько отчетливых выстрелов из автоматического пистолета, но генерал Конрад фон Хётцендорф их уже не слышал, потому что сбегал вниз по парадной лестнице, чтобы оказаться там, где и случилась непоправимое.

Первое, что он увидел, оказавшись у парадного входа, была разнесенная вдребезги коляска, мертвый кучер в щегольской ливрее, раненые, иссеченные осколками часовые почетного караула у входа. Но главным было тело императора в окровавленном мундире и с раздробленными ногами, лежавшее прямо возле коляски. Чуть в стороне двое дюжих солдат (видимо выскочивших на грохот взрыва из караулки) заламывали руки незнакомому фон Хётцендорфу человеку в мундире майора генерального штаба. А уж это было странно до невозможности, потому что всех майоров генерального штаба он знал в лицо…

Подбежавший караульный офицер, тряся контуженой головой, доложил, что все произошло в тот момент, когда император только собирался сесть в коляску. Бомбу метнули с проезжавшей мимо пролетки, но покушавшийся, очевидно, не рассчитал силу броска: взорвалась она под днищем коляски, а не внутри, как, надо думать, рассчитывали террористы. Этот взрыв убил кучера, искалечил лошадей, ранил стоящих у входа часовых и, видимо, раздробил императору ноги, потому что тот сразу упал. В этот момент к нему, как будто на помощь, подбежал вон тот человек в мундире майора с генштабовским плюмажем на каске – он-то и выпустил в еще живого императора в упор всю обойму из автоматического пистолета Браунинга. Ну а потом его тут же схватили, как сейчас схватят и бомбометателя, которого взрывом выбросило из пролетки в протекающую тут же вдоль Шаллаутцерштрассе речку Вена (ага, ту самую, что и дала название городу). Больше начальник караула ничего не знает и знать не желает, потому что, мол, не его это дело – расследовать дела о цареубийствах. Тут как бы самому в живых остаться и не загреметь под фанфары.

13 июля 1908 года. полдень. Вена, Шаллаутцерштрассе, дом 6, Генеральный штаб Австро-Венгерской империи.

Делом об убийстве пусть и некоронованного (банально не успели) но все же самого настоящего императора Австро-Венгерской империи занялась военная контрразведка, самым естественным образом, «по праву первой ночи», заполучившая все улики по этому делу. А возглавлял это почтеннейшую организацию широко известный в нашей реальности полковник австро-венгерской армии Альфред Редль[9], по совместительству агент русской разведки с 1903 года – такая вот ирония судьбы. В течение десяти лет этот человек, который должен был стоять на страже военных секретов Двуединой монархии, выдавал русскому командованию австрийских агентов в Петербурге, а также передал план австрийского вторжения в Сербию. И в той, и в другой версии истории информация, полученная через этого человека, позволила сербской армии с успехом противостоять австрийцам на начальном этапе мировой войны (до полумиллиона убитых с австрийской стороны).

Кстати, бомбист, выловленный из-вод Вены солдатами, оказался не мальчишкой, и не щуплым юношей, как казалось первоначально, а худющей и злющей чернявой девкой, отчаянно матерящейся, путая русские и немецкие слова (идиш – испорченный вариант немецкого языка). Евреями (причем российского происхождения) оказались и кучер пролетки, схваченный доблестными шуцманами в двух кварталах от здания генштаба, и даже человек в мундире майора. На первый взгляд, казалось бы, все ясно: за убийством императора Франца Фердинанда должен стоять русский царь Михаил – и точка. Хотя, с точки зрения профессионалов контрразведки, взятые на горячем личности ничем не напоминали ни ликвидаторов ГУГБ, ни агентов Службы Специальных Операций ГРУ ГШ. Те – настоящие специалисты, а Франца Фердинанда убивали люди, которые больше рассчитывали на эффект внезапности, чем на какие-нибудь особые хитрости. К тому же у русских, и так уже почти выигравших свою войну, полностью отсутствовал всяческий мотив к убийству императора Франца Фердинанда.

Все прояснилось после того, как сотрудники полковника Редля применили к убийцам императора такое передовое техническое средство как электрошок (никаких сантиментов, все только в интересах дела). Нет, распяленная голышом на специальном станке девка как раз-таки держалась стойко, хоть ты зажарь ее живьем… а вот «майор» сразу потек – как шоколадка в горячей ладошке ребенка. Помимо свой принадлежности к боевой организации эсеров, разгромленной в России ужасным ГУГБ, он выдал адрес конспиративной квартиры, где группа готовилась к совершению преступления. Австрийские контрики (впрочем, без всякой надежды на успех) метнулись туда и успели прихватить руководителя террористической группы (уже в состоянии агонии), а также собиравшегося на выход некоего человека в полном здравии, который при задержании предъявил французский дипломатический паспорт на имя господина Мориса Равеля.

Однако факт наличия дипломатического паспорта не возымел ни малейшего последствия. Офицеры контрразведки скрутили подозрительного господина, заткнули ему рот и вынесли из дома в мешке, как и труп руководителя террористической группы. Потом, мол, разберемся, кто и к чему причастен. И не прогадали. На очной ставке «майор» опознал таинственного господина (ибо даже последнему идиоту понятно, что никакой это не «Морис Равель») как некоего «месье Поля», пообещавшего руководителю группы за жизнь императора Франца Фердинанда миллион французских франков. Сыщики удивились такой наивности террористов, ибо от исполнителей грязных дел стараются избавиться чуть ли не раньше, чем те выполнят свою работу. Об этом свидетельствует труп руководителя группы, на котором сыщики обнаружили французские (опять же) документы на имя русского политического эмигранта Александра Яковлевича Гудкова. Документы, как установили специалисты, настоящие, а вот само имя может быть и поддельным. Как, собственно, и у «месье Поля».

Впрочем, заполучив в свои руки «представителя заказчика», следователи контрразведки на время оставили в покое непосредственных исполнителей теракта (ибо эти сявки слишком мало знают) и переключились на «француза». Начальник Генштаба генерал-полковник Франц Конрад фон Хётцендорф, за неимением бесспорного наследника престола объявивший себя регентом Австро-Венгерской империи и военным диктатором, требовал от следствия четкую и недвусмысленную информацию о том, кто же все-таки является заказчиком и бенефициаром этого преступления. И вот, когда следствие свернуло на французский след, в конце тоннеля наконец забрезжил яркий свет.

«Месье Поль» едва не потерял сознание, когда понял, что ему предстоит подвергнуться допросу третьей степени – когда истину из подследственного извлекают с той же бесцеремонностью, с какой добывают жемчужину из раковины моллюска. Он пытался чистосердечно рассказать своим палачам, что является капитаном французской армии Франсуа Ребером, состоящим на службе в пресловутом Втором Бюро[10], но те поверили «месье Полю» далеко не сразу, сначала подвергнув его стандартной процедуре дознания. Слишком уж неожиданным было это признание. Франция была последней из стран, которые можно было бы заподозрить в причастности к этому преступлению. Но если «месье Поль» (то есть капитан Франсуа Робер) даже под пыткой повторяет, что получил приказ лично от начальника Второго Бюро полковника Шарля Жозефа Дюпона, то, значит, так оно и есть. К тому же не стоит забывать, что до скандального дела Дрейфуса Вторым Бюро руководил тогда еще полковник, а ныне генерал Пикар, в настоящий момент занимающий пост военного министра в кабинете Жоржа Клемансо…

Конечно, полковник Редль предпочел бы методы понадежнее, чем банальная пытка, путь даже электрошоком. По некоторым данным, у русских имелась так называемая «сыворотка правды», применение которой позволяло, не тронув подследственного и пальцем, получать из него саму квинтэссенцию истины. Но ГУГБ надежно бережет этот секрет, так что всем остальным приходится действовать исключительно по старинке. Жалея о невозможности допросить с электрошоком полковника Дюпона, генерала Пикара и французского премьера Клемансо, полковник Редль завязал на тощенькой папке с надписью «Дело об убийстве императора Франца Фердинанда» ботиночные шнурки, после чего отправился на доклад к регенту (военному диктатору) Австро-Венгрии генерал-полковнику Францу Конраду фон Хётцендорфу, едва ли не ежечасно осведомлявшегося о ходе расследования.

А в кабинете у регента (читай диктатора) с самого утра творился гибрид лупанара с бедламом, объятый пожаром во время наводнения. Помимо самого генерал-полковника, вынужденного руководить страной, проигрывающей войну против превосходящего противника, там же присутствовали министр-президент (премьер-министр) Цислейтании[11] Макс Владимир фон Бек, министр иностранных дел Алоиз фон Эринталь, а также наследники покойного императора (чтобы им пусто было): младший брат Фердинанд Карл и племянник Карл Франц Иосиф. Оба этих боковых побега на почти засохшем дереве рода Габсбургов подходили для занятия престола в воюющей стране примерно так же, как кони для хорового пения. Сорокалетний Фердинанд Карл не состоял в пристойном для престолонаследника браке и не имел детей, но был обременен туберкулезом, отчего часто терял сознание, а также запутался в длящейся с 1902 года внебрачной связи с простолюдинкой Бертой Грубер. А Карл Франц Иосиф[12] и вовсе являлся девятнадцатилетним юношей, то есть до наступления возраста двадцать один год считался несовершеннолетним, а следовательно, в течение еще двух лет нуждался в опеке регентским советом.

– Давайте говорить по существу, господа, – в самом начале встречи сказал Франц Конрад фон Хётцендорф, – война, которую Австро-Венгерской империи объявил Континентальный Альянс, наша армия уже проиграла, даже при том, что ни один германский солдат в бою еще не побывал. Сразу скажу, что у нас нет никакой возможности переломить ход боевых действий. Русские, отказавшись от мобилизации и сосредоточив напротив наших границ одни лишь части постоянной готовности, опередили нас в развертывании, а также их армия превзошла нашу в качестве вооружения и уровне боевой подготовки. За несколько минут до смерти покойный император Франц Фердинанд побывал у меня в этом самом кабинете и высказал пожелание, чтобы наше правительство как можно скорее, пока война не разорила Центральную Венгрию, Богемию, Моравию, Верхнюю и Нижнюю Австрию, подписали акт о капитуляции перед Континентальным Альянсом. С болью в душе я был вынужден согласиться с Его императорским Величеством, потому что если посмотреть на ситуацию здраво, то эта война была проиграна нами еще до ее начала.

– Да, так и есть, – подтвердил Алоиз фон Эренталь, – с того момента, как от нас отшатнулся кайзер Вильгельм, вокруг Австро-Венгерской империи стала складываться обстановка все большей политической изоляции. Сначала из-под нашего контроля ускользнула Сербия, потом Болгария, румынский король был скорее лоялен Берлину, чем Вене, а наши ситуативные союзники – Британия, Франция и Турция – думают больше о своих интересах… При этом наш бывший союзник Германия теперь смотрит на нас как на будущую добычу. Кайзером Вильгельмом овладела идея загнать под свой скипетр всех немцев, так что кто бы ни наследовал злосчастному Францу Фердинанду, титул австрийского императора и, соответственно, земли Верхней и Нижней Австрии он в добровольно-принудительном порядке должен будет уступить германскому кайзеру. Когда-то Австрия вместе с Пруссией и Россией на троих разделили Речь Посполитую, и вот теперь настало время, когда делить будут уже нас самих…

Злобно осклабившись, Франц Конрад фон Хётцендорф сказал:

– По плану Михаила-Завоевателя, из тела Австро-Венгерской империи будут выкроены два независимых королевства: Чехии, включающей Богемию и Моравию за вычетом земель, населенных преимущественно немцами, а также Венгрии, от которой отрежут Трансильванию и территории, населенные славянскими народами. Все остальное будет разделено «по справедливости» между победителями и их союзниками. Русские возьмут себе Галицию, Буковину и Словакию, румынам обещана Трансильвания, сербам – Босния, Герцеговина и населенные этим народом земли Хорватии. На Триест, Тироль и остальные территории, населенные славянами-католиками, претендует Италия… Предотвратить такого развития событий мы не сможем, а следовательно, прежде чем что-нибудь делать, надо понять, стоит ли вообще сотворять из присутствующих здесь осколков династии калифов на час только ради того, чтобы польстить их самолюбию?

После этих слов военного диктатора на несколько минут настала тишина, которую нарушил министр-президент Цислейтании.

– Вот так проходит слава мира, – с горечью сказал он, – еще недавно мы были одной из самых могущественных мировых держав, а сегодня нас делят как запеченного в духовке гуся, выложенного на праздничное блюдо. Я не буду задавать вопросов по поводу того, как такое могло случиться, ибо нашему военному поражению предшествовала внутренняя слабость. Сейчас надо говорить не о прошлом, посыпая голову пеплом, а о будущем…

– У нас нет будущего, господин фон Бек, – прервал своего давнего оппонента Алоиз фон Эренталь, – нас разорвут на куски, которые тут же будут сожраны победителями.

Министр иностранных дел и министр-президент Цислейтании представляли собой два противоположных полюса в австро-венгерской политике. И если Алоиз фон Эренталь представлял собой консервативное начало, агрессивно настроенное ко всему внешнему миру, то Макс Владимир фон Бек придерживался либерально-интернациональных позиций в своей деятельности, и за два последних года (пока находился у власти) провел множество реформ, смягчающих жизнь простонародья и усиливающих демократические начала в обществе. Так, при нем (вопреки сопротивлению ультраконсервативного Франца-Иосифа) было введено всеобщее избирательное право для мужчин, страхование рабочих на случай травм и увечий, и, кроме того, страхование пенсий. Также перед самой войной он добивался того, чтобы в Цислейтании вошел в действие всеобъемлющий кодекс законов о труде, списанный с аналогичного сборника законов, разработанного для Российской империи известным ренегатом от социал-демократии господином Ульяновым-Лениным. И вот теперь всем этим трудам предстояло пойти прахом. Галиция, как мнилось этому человеку, попадала под власть жестокой тирании, где есть замечательный трудовой кодекс, но нет вообще никакой демократии. Чехия уплывает в самостоятельное плавание, и непонятно, чего там еще нарешают господа чешские депутаты, обуянные местечковым патриотизмом. И лишь Австрия и некоторые другие земли, переходящие под власть Берлина, и дальше смогут пользоваться всеми преимуществами, которые дает сочетание либеральной демократии и махрового абсолютизма.

– Будущее у нас, господин фон Эренталь, есть в любом случае, – возразил министр-президент Цислейтании. – Это даже не подлежит обсуждению. Даже после того как мы потерпим окончательное поражение в этой войне, жизнь все равно продолжится в том или ином виде. Я считаю, что ради того, чтобы это продолжение не оказалось мучительно болезненным, уже сейчас следует предложить освободившуюся австрийскую императорскую корону кайзеру Германской Империи Вильгельму Второму. Одно дело – быть завоеванным грубой военной силой, и совсем другое – войти в состав единого немецкого государства добровольно, изъявляя при этом верноподданническое почтение. Король умер – да здравствует король, а ни одного из присутствующих здесь господ рейхстаг Цислейтании не собирается признавать в качестве своего законного императора. Так и в самом деле можно потерять вообще все.

– Либерал и пресмыкающийся предатель… – прошипел в сторону фон Бека министр иностранных дел, но осекся под тяжелым взглядом Франца Конрада фон Хётцендорфа.

– Я, собственно тоже думаю похожим образом, – с мрачным выражением лица произнес тот, – и такова же была последняя воля покойного императора. В нынешних условиях избрать на австрийский трон кого-то из этих господ означало бы пригласить императора Михаила к продолжению разорения наших территорий, а кайзера Вильгельма к тому, чтобы он взял нас не по доброму согласию, а силой… Если вам, Алоиз, нравится быть изнасилованным, то мне – нет. А еще в случае продолжения сопротивления ваша родная Богемия может утратить независимость и уйти в состав Российской Империи – ибо что с боя взято, то свято. Пройдет еще пара дней – и, закончив возиться со штурмом Кракова, русские смогут развернуть на запад целых две армии. А чехи, смею вам напомнить, воевать с русскими братушками не хотят, а посему богемский ландвер при их приближении по большей части попросту побросает оружие и разбежится, если не перейдет на сторону врага…

И тут Фердинанд Карл, до того молчавший, привстал с места.

– Господа, – бесцветным, не выражающим эмоций голосом сказал он, – если мне будет положена пенсия, приличествующая моему происхождению, то я обещаю удалиться в частную жизнь и более никогда не участвовать в политике. То, что я вообще пришел на эту встречу, было результатом какого-то наваждения…

– Вот это деловой разговор, – сказал министр-президент Цислейтании, – двести тысяч крон годовых, надеюсь, вас устроят?

– Вообще-то я рассчитывал как минимум на триста, – твердо заявил тот.

– Сойдемся на двухстах пятидесяти, – мрачно ухмыльнулся фон Бек, – а также на титуле графа Бурга, позволяющем вам жениться на любезной Берте, которую вы обхаживаете уже шесть лет. Частная жизнь в сельском поместье вместе с женой – что может быть лучше, чтобы дожить оставшиеся годы. Не так ли?

Выбывший из гонки претендент ничего не сказал, только растерянно кивнул, после чего, криво нахлобучив на голову шляпу, вышел из кабинета регента, в дверях как раз столкнувшись с полковником Редлем. Тот проводил уходящего внимательным взглядом, будто стараясь запомнить, после чего подошел к регенту и, положив перед ним папку с делом, вполголоса сказал:

– Расследование в общих чертах завершено. Убийство государя императора Франца Фердинанда было совершено группой русских эмигрантов из числа боевиков разгромленной в Российской империи партии социалистов-революционеров по заказу поступившему от их покровителей во Франции. При расследовании дела по горячим следам нами с поличным был взят посредник между исполнителями и заказчиком; на допросе этот человек признался в том, что он – капитан французской армии, выполняющий прямой приказ начальника Второго Бюро полковника Дюпона. А тому, как я понимаю, приказ отдал лично премьер Клемансо, но это уже находится за пределами нашего расследования…

Это заявление в полной тишине прозвучало как внезапный выстрел. Франц Конрад фон Хётцендорф не спеша развязал шнурки на папке, потом некоторое время перебирал бумаги, вчитываясь в некоторые из них.

– Такие дела либо раскрываются исключительно по горячим следам, либо не раскрываются вообще, – произнес он, как бы высказывая вслух свои мысли. – Вы проделали очень хорошую работу, Альфред, и в любое другое время могли бы рассчитывать на награду. Но с недавних пор сие уже не в наших возможностях… Впрочем, все еще может быть. Я думаю, что это дело заденет за живое и Берлин, и Петербург, которые свято отстаивают принцип неприкосновенности монархов – и, быть может, после окончания войны вы еще обзаведетесь германскими или русскими наградами, а может быть, и теми и другими сразу. А сейчас идите и постарайтесь на том же высоком уровне довести это дело до конца; хотя отчитываться по нему вам уже, наверное, придется перед другими людьми…

И после того, как полковник Редль вышел, Франц Конрад фон Хётцендорф добавил:

– Теперь, имея на руках предварительный результат следствия, доказывающий непричастность к случившемуся злодеянию государств-членов Континентального Альянса, я с чистой совестью могу выполнить волю покойного и передать приглашение кайзеру Вильгельму занять престол Австрийской империи, чтобы впоследствии передать его своим потомкам. Если Господу Богу так угодно существование единого германского государства, то пусть будет так. Что касается корон Богемии и Венгрии, то должен заметить, что по тамошним значительно более мягким законам брак покойного Франца Фердинанда с графиней Софьей Хотек фон Хотков унд Вогнин является вполне законным, а их дети, рожденные в этом браке, смогут унаследовать от отца богемский и венгерский престолы. Впрочем, это уже дело богемских и венгерских властей…

Вставая, министр-президент Цислейтании сказал:

– В таком случае, господин Конрад фон Хётцендорф, я немедленно отправлюсь в Рейхстаг, чтобы поставить этот вопрос перед господами депутатами и закрепить ваше решение парламентской резолюцией, которая придаст ему силу закона. Господин фон Эренталь, вы с нами или против нас?

Министр иностранных дел сказал:

– Я контрассигную подпись господина Конрада фон Хётцендорфа на документе, призывающем на престол кайзера Вильгельма, после чего подаю в отставку и полностью отстраняюсь от дел. Австрийской империи фактически с этого момента больше нет, а служить Богемии или Венгрии для меня будет мелко. А вы, юноша, – он кивнул в сторону Карла Франца Иосифа, – не смотрите на меня так, наивно хлопая глазами. Рано вам еще на престол, да и не признает вас никто – даже дикие хорваты, если их королевство, отдельное от сербского, будет выкроено русским императором из земель нашей империи…

14 июля 1908 года. Утро. Германская империя, Потсдам, Дворец Цецилиенгоф, рабочий кабинет кайзера Германской империи.

Присутствуют:

Кайзер Вильгельм II;

Начальник Генерального Штаба – генерал-полковник Гельмут Мольтке (младший);

Рейхсканцлер Германской империи – Бернгард фон Бюлов;

Статс-секретарь по иностранным делам – Вильгельм фон Шён.

– Господа! – радостно воскликнул германский кайзер, входя в кабинет, – я собрал вас здесь, чтобы сообщить то, что еще совсем неведомо нашим газетчикам!

При этом вид у Вильгельма был радостно-приподнятый, резко контрастируя с унылыми лицами явившихся на эту встречу ни свет ни заря высших функционеров Второго Рейха.

Бернгард фон Бюлов траурным голосом произнес:

– Если вы, Ваше Королевское Величество, хотите рассказать нам об убийстве молодого австрийского императора, то мы о нем уже все знаем. Да и нет в этом деле ничего веселого.

Вильгельм тут же стер со своего лица идиотскую улыбку, надев подобающую случаю маску скорби и печали.

– Мне тоже жаль беднягу Франца Фердинанда, – вздохнув, сказал он, – ведь мы с ним даже не были врагами. Если бы старый осел Франц-Иосиф откинул копыта чуть раньше, его племянник смог бы выполнить свой план по реформированию Австро-Венгерской империи, а потом ввести ее в Континентальный Альянс. И только неистребимая враждебность старика (Франца-Иосифа) к России привела к тому, что мой кузен Михель решил полностью уничтожить его несуразное лоскутное государство, не ограничиваясь в своих действиях полумерами.

Мольтке (младший) неожиданно спросил:

– Не знаю, как Ваше Королевское Величество, но я все никак не могу понять причину, по которой Франц-Иосиф так истово ненавидел Россию. Ведь за всю свою историю она не сделала австрийцам ничего плохого, и даже, более того, частенько выручала их из весьма неприятных ситуаций.

– Понимаешь, мой добрый Гельмут, – ответил кайзер, – еще в те, старые годы, до пришествия к нам посланцев из будущего, меня тоже изрядно тревожила эта иррациональность в поведении моего брата, австро-венгерского императора. Ведь наш договор был составлен этим придурком Бисмарком таким образом, что мы вынуждены были бы вступить в войну даже в том случае, если бы ее инициатором была сама Австрия. Я много размышлял об этом и сделал определенные выводы…

– И что же вы придумали, Ваше Королевское Величество? – поинтересовался рейхсканцлер фон Бюлов.

– Все очень просто, мой добрый Бернгард, – победно усмехнулся кайзер, – причина ненависти Франца-Иосифа к России заключается как раз в той помощи по подавлению мятежа венгров, которую он получил от прадеда нынешнего русского императора. Страшное же унижение: не чувствовать себя хозяином в собственной стране, будучи вынужденным призвать иностранные войска для наведения в ней порядка и усмирения бунтовщиков. Это все равно как если взрослый человек обгадится прямо на улице точно несмышленый малыш, а некто посторонний поможет подмыть ему испачканный зад и поменять загаженные панталоны. Если жертвой такого происшествия станет обидчивый ранимый человек вроде императора Франца-Иосифа, то его ненависть на всю жизнь к своему спасителю будет гарантирована.

– Пожалуй, вы правы, Ваше Королевское Величество, – под одобрительные кивки остальных присутствующих сказал рейхсканцлер фон Бюлов, – никаких других рациональных объяснений этой непонятной враждебности мне в голову не приходит. Какое счастье, что мы, немцы, во-первых, не столь обидчивы, как австрияки, а во-вторых, достаточно сильны и самодостаточны для того, чтобы сотрудничать с русскими как равные партнеры, извлекающие прибыль в соответствии со своим вкладом, а не как опекаемые иждивенцы, которых требуется вовремя кормить манной кашей и сажать на горшок.

– Все это хорошо, – сказал Мольтке (младший), – но я, например, все же хотел бы услышать ту новость, которой наш добрый кайзер собирался порадовать нас сегодняшним утром. Если о ней еще не пронюхали газетчики, то она, должно быть, совсем свежая, а раз нас ради нее собрали в такую рань – то сногсшибательная.

– Вы совершенно правы, мой добрый Гельмут! – воскликнул кайзер, и усы его воинственно встопорщились, – уже после полудня вся Германия забурлит как горшок с супом на горячей плите. Собственно, таких новостей целых две, просто они между собой тесно связаны. Во-первых – австрийской военной контрразведке, которая вела следствие, меньше чем за сутки удалось по горячим следам раскрыть само убийство. Исполнители – русские террористы-революционеры, бежавшие в Европу от гнева брата нашего Михеля, ибо в России их вешают высоко, но коротко. Заказчик преступления – французское Второе Бюро. Его офицер попался с поличным на явочной квартире, использовавшейся убийцами Франца Фердинанда для подготовки своего преступления. Он явился туда, чтобы устранить главаря банды и уничтожить некоторые улики, но не преуспел, поскольку как раз в этот момент туда с обыском нагрянули австрийские контрразведчики. Таким образом, дело раскрыто: главным интересантом в нем являлась Франция, стремившаяся, как я предполагаю, предотвратить слишком быструю капитуляцию Австро-Венгрии. В Париже прекрасно помнят, как сорок два года назад император Франц-Иосиф, проиграв битву при Кёниггреце[13], быстро признал поражение и заключил мир с моим дедом Вильгельмом Первым, а также чем эта быстрая победа Пруссии в итоге обернулась для Франции[14].

– Да, Ваше Королевское Величество, – кивнул Мольтке (младший), – это вполне правдоподобный мотив. Французы нас, немцев, одновременно и ненавидят, и боятся. Война с нами и русскими до последнего венгра и австрийца вполне может быть пределом их мечтаний в этом деле. А еще они могли желать всячески затруднить вам обретение австрийской короны. Других мотивов, кроме как внести побольше хаоса и исключить благопристойный финал этой войны, я в этом деле не вижу.

– Скорее всего, вы правы, мой добрый Гельмут, – согласился кайзер, – а вот Клемансо, без непосредственного одобрения которого не могло свершиться это преступление, жестоко ошибся. Австрийский главнокомандующий Франц Конрад фон Хётциндорф, после смерти императора Франца Фердинанда объявивший себя регентом империи, по здравому размышлению отдал австрийскую корону не кому-то из Габсбургов, а императору Германии, Вильгельму Второму Гогенцоллерну, то есть мне. И более того, это решение подтверждено австрийским рейхстагом. Правы были советники моего кузена Михеля, когда рекомендовали мне сидеть спокойно и не суетиться. Сами, мол, австрийцы придут и сами все предложат, да еще и с выражением верноподданнического почтения. Германия присоединяет Австрию не в громе пушек, ненависти и крови, а с доброго согласия и при любви своих новых подданных.

– Хох! – рявкнули вскочившие со своих мест генерал Мольтке и министры. – Да здравствует наш добрый кайзер!

– Да ладно уже вам! – отмахнулся Вильгельм, – как я вам и говорил, австрийская история для нас кончилась вполне благополучно. А с переходом под наш скипетр Австрии рассыпается и остальная конструкция бывшей империи Габсбургов. Королевство Богемии и Моравии теперь отдельно, Венгерское королевство тоже отдельно. Прага уже выслала моему кузену Михелю и мне предложение экстренно заключить перемирие и начать переговоры об их вступлении в Континентальный Альянс. Правда, в Будапеште пока думают, но это у них ненадолго. Регулярная австрийская армия уже покидает фронт и отходит на свою территорию, а гонведа, оставшегося в одиночестве, русским армиям хватит не более чем на пару укусов. Теперь, господа, нашей непосредственной заботой оказывается только Франция, и больше никто.

– Я думаю, Ваше Королевское Величество, – пробасил Мольтке (младший), – что после того как Франция была уличена в том, что непосредственно участвовала в цареубийстве, ни у вашего кузена Михеля, ни у дяди Альберта (британский король Эдуард VII) не возникнет никаких возражений против объявления войны этому гнусному государству, являющемуся рассадником безбожия, разврата и смут…

– Вы опоздали, Гельмут, – саркастически хмыкнул молчавший до того Вильгельм фон Шён, – не далее как через час после полуночи в наше ведомство поступила экстренная телеграмма, присланная нашим послом в Париже Гуго фон Радолин. Франция сама объявила нам войну, и сделала это гнусно, под покровом ночи, словно надеясь тем самым оттянуть свой неизбежный конец. Я не знаю, что так подействовало на пожирателей лягушек: то ли затеянная нами дезинформация по поводу нашей мнимой слабости и ожесточенного сопротивления австрийцев русским армиям, то ли Клемансо в голову ударил успех санкционированного им цареубийства – но, как и пожелал Его Королевское Величество, свою арию французская лягушка проквакала до конца как по нотам.

– Да это просто праздник какой-то! – воскликнул расчувствовавшийся кайзер, – тупоголовые лягушатники сами напрашиваются на хорошую порку. Теперь вы, Гельмут, телеграфируйте на Западный фронт сигнал «Валькирия». Пусть наши гусары начнут тревожить французов своими наскоками, при необходимости сразу отходя на германскую территорию. Я надеюсь, что мой добрый Альфред (Шлиффен) окажется на высоте и доставит им удовольствие по полной программе. Мой добрый Вильгельм, телеграфируйте пожалуйста в Петербург, Лондон и другие страны Континентального Альянса, что мы приняли вызов подлых цареубийц и выходим на бой, после которого мир необратимо изменится. Все гнусное, мерзкое, развратное, либерально-республиканское из него исчезнет, заменившись простым и понятным консервативно-монархическим началом. Знаете, господа, передо мной немного приоткрыли завесу тайны и показали, во что этот мир превратится всего через сто лет – и могу сказать, что ради того, чтобы этого никогда не случилось, я готов сжечь хоть сто Парижей вместе со всеми их Луврами и древними соборами. Мерзкая клоака по сравнению с миром будущего полна благоухания и являет собой образчик чистоты. А начало всей той мерзости положили как раз французы. Запомните: сейчас мы воюем за то, чтобы такое будущее никогда, никогда, не наступило в нашем мире. Бой идет не только за наше будущее, но и будущее наших детей, внуков, правнуков и других более отдаленных поколений германской нации. От нас и наших солдат сейчас зависит, кем станут наши потомки: дрожащими тварями или исполинами духа.

14 июля 1908 года. Утро. Российская империя, Петербургская губерния, Гатчина, Большой Гатчинский Дворец, рабочий кабинет императора Всероссийского.

Когда императору Михаилу летом становится душно в суетливом и кипящем активностью Санкт-Петербурге, он на личном литерном поезде выезжает вместе с семьей отдохнуть душой в Гатчину – место, где прошли его самые счастливые детские годы. Но и на отдыхе императора не оставляют дела. Мчаться на фронт и лично вникать во все подробности Михаил не собирается, ибо не хочет трогать то, что и без того хорошо работает, а то можно и сломать. Все управление боевыми действиями и страной осуществляется дистанционно. Императорская Ставка – учреждение удивительно компактное и способное перемещаться по России вслед за хозяином Земли Русской – размещена тут же, в Большом Гатчинском Дворце. Правда, не все дела можно делать дистанционно, иногда приходится брать работу на дом.

Вот и сейчас в Гатчину привезли румынскую королевскую семью – чтобы царь царей лично покарал или вознаградил этих людей – с одной стороны, доставивших ему беспокойство, а с другой, давших повод раз и навсегда выдернуть ноющий болью гнилой зуб. Здесь все. Патриарх семьи король Кароль Первый и его супруга Елизавета Нойвидская, их племянник и наследник кронпринц Фердинанд с супругой Марией Эдинбургской, а также их дети: пятнадцатилетний Кароль-младший, четырнадцатилетняя Елизавета, восьмилетняя Мария и пятилетний Николай. В настоящий момент в Румынии королевской семье делать нечего. Страна плотно оккупирована русскими и болгарскими войсками, и правит в Бухаресте Союзная Военная Администрация, возглавляемая адмиралом Дубасовым. А у этого «старого кадра» не забалуешь: только вякни – мигом выдернет ноги и заставит ходить на руках.

На руководство и некоторых рядовых членов национал-либеральной партии агенты ГУГБ охотятся как на каких-нибудь эсеров-максималистов, ибо велено считать, что именно эти люди стали виновниками трехдневной русско-румынской войны. По обнаружении их тут же тащат в военно-полевой суд, который в ритме конвейера штампует приговоры «десять лет без права переписки с конфискацией имущества». И первыми в сибирские тьмутаракани на стройки имперского социализма поехали как раз генералы и министры, шантажировавшие короля Кароля Первого отставкой и военным переворотом; следом потянулись и члены их семей. Кроме того, русские военные власти оперативно проводят следствие по поводу расстрелов крестьянских волнений годовалой давности – и все виновные отправляются по все тому же адресу. Вопрос будущего Румынии почти предрешен. Страну оперативно зачищают от старой элиты, ибо иначе нельзя. В старые мехи не вливают молодое вино: в таком случае и мехи лопнут, и вино пропадет.

И вот румынская ветвь Гогенцоллернов-Зигмариненов в полном составе стоит перед императором Михаилом. Вид у них – как у провинившихся школяров перед строгим директором гимназии. Это впечатление усугубляется тем, что рядом с русским императором, суровая до невозможности, стоит Нина Викторовна Антонова, единственная на этот момент женщина-генерал. В руках она держит большую папку из черной кожи, что делает ее схожей с классной дамой, приготовившейся оглашать список прегрешений нерадивых недорослей.

Скрипучим голосом румынский король спросил по-немецки:

– Надеюсь, Михель, ты приказал доставить нас сюда не для того, чтобы лично зачитать нам свой приговор и отправить в эту вашу ужасную Сибирь? А то твои сатрапы в Румынии творят такое, что не умещается ни в одну нормальную голову. Наших верных слуг хватают, заковывают в железа и ссылают на каторгу, как будто это простые смертные. Но страдают не только люди, приближенные к нашей семье. Со страны буквально живьем сдирают кожу, ведь арестам и ссылкам подвергаются лучшие ее граждане: журналисты, адвокаты, депутаты, генералы и министры…

– Уж не эти ли «верные слуги», дядюшка Кароль, угрожали тебе военным переворотом, если ты согласишься на мое щедрое предложение разменять Добруджу на Трансильванию? – с ехидством спросил русский император на том же языке. – Так что не кожа это, а плесень. Если ее содрать, да хорошо отдраить каждый уголок вашей Румынии горячим щелоком, ей от этого будет только лучше.

В разговор включилась генерал Антонова, говоря также по-немецки:

– Но, к сожалению, это улучшение будет крайне недолгим. В нашей истории всегда случалось так, что даже при смене общественной формации новый политический строй с точностью копировал все родимые пятна и родовые язвы предшествовавшего государства, которое он низверг и разрушил до основания.

– Постойте-постойте, фрау Нина! – затряс головой румынский король, – вы тут нас обругали такими умными словами, что я почти ничего не понял.

Император Михаил пояснил королю:

– Госпожа Антонова сказала, что если в нынешней Румынии устроить революцию, вместо нынешних национал-либералов привести к власти радикальных марксистов, а в парламент вместо помещиков адвокатов, газетчиков и прочих политических шлюх, набрать рабочих от станка и крестьян от сохи, то всего через несколько лет, вы не увидите принципиальной разницы с государством-предшественником за исключением трескучей политической фразеологии. И при обратной замене марксистов на либералов и демократов произойдет то же. Как ни играй с политическими формами, Румыния всегда останется самой бедной, и в то же самое время самой жадной до чужих территорий страной с несчастным населением. И то же самое творится в единокровной вам Бессарабии. Пока эта территория находится в составе России, там все нормально. Но как только она становится независимой или присоединяется к Румынии, там начинается нищета, политические неустройства и смуты на грани гражданской войны.

– Ах вот оно что… – прикусил губу румынский король, – и что же, по-вашему, уважаемая госпожа из будущего, следует предпринять, чтобы исправить сложившееся положение?

– Мы тоже не всесильны, – пожала плечами генерал Антонова, – и в данном случае не можем придумать ничего иного, кроме как держать территорию Румынии в подчиненном нам состоянии: либо как вассальное княжество, либо как провинцию…

– Да, дядюшка Кароль? Ты какой вариант предпочитаешь? – спросил император Михаил.

– Я, Михель, хе-хе, предпочту почетную и добровольную отставку, – проскрипел престарелый король. – Вон, моя супруга жалуется, что я ношу корону даже во сне. Думаю, что не стоит ждать, когда за мной придет бледная с косой, лучше еще при жизни уступить место молодым. Не так ли, Лиззи?

– О, Кароль! – растроганно воскликнула супруга, прижимаясь к мужу. – Неужели на старости лет ты вдруг вспомнил о том, что у тебя есть жена?

– Вспомнил-вспомнил, – ответил король, – просто раньше у меня все время отнимали государственные обязанности и заботы, но теперь, когда Михель любезно освободил меня от этой тягомотины, я вполне могу предаться радостям семейной жизни.

– Дядюшка! – воскликнула кронпринцесса Мария, – на кого же вы нас покидаете? Фердинанд! – обратилась она уже к мужу, – ну скажи же хоть что-нибудь, наконец, не стой будто истукан!

– Э-э-э… – сказал тот, – дядя Кароль совсем не собирается умирать. И вообще, дорогая, я не понимаю, чего ты так волнуешься…

– Я волнуюсь потому, что если дядя решил отречься от престола, то править Румынией придется тебе! – ответила та, – а это не такое простое дело, даже при том, что из независимого королевства она превратится в вассальное княжество…

– Так в чем же дело, дорогая кузина? – деланно удивился император Михаил. – Поскольку Румыния после этой войны будет переучреждена заново в качестве вассального княжества, то мы можем именно тебя сделать владетельной румынской княгиней, а твой супруг пойдет по второй категории как принц-консорт. Ведь ты у нас будешь познатнее своего мужа. Гогенцоллерны-Зигмаринены никогда и нигде не правили, за исключением Румынии, зато у тебя с одной стороны в предках британская королева не из последних, а с другой – династия Романовых, правящая самым крупным и могущественным государством на планете. «Великая румынская княгиня Мария Первая» – разве же это не звучит? Мой кузен Вильгельм через посредство подобных вассальных договоров управляет половиной Германии, а у меня в вассалах только хивинский хан да бухарский эмир. Так что мне есть куда расти…

– Ну, невестушка, вот ты и допрыгалась! – дребезжащим голоском засмеялся Кароль Первый. – Теперь твоя очередь таскать на голове дурацкую корону, подписывать смертные приговоры, а также помилования и выслушивать нудные дурацкие отчеты министров. Или, наверное, корону у тебя Михель все же отберет, ибо Великой княгине она станет не по чину…

– Ну почему же, дядюшка Кароль? – усмехнулся император Михаил, – корону вкупе с королевским титулом я твоей невестке могу оставить. Мне чужие регалии не нужны, хватает и своих. Вместо того я оставлю за собой право подписывать смертные приговоры и помилования, ибо жизнь и смерть поданных Российской империи должны находиться исключительно в ведении верховной власти. А еще вассальный монарх, выслушав отчеты своих министров, должен будет прибыть ко мне и держать отчет перед своим верховным сюзереном за плоды садов, полей и рек, рост и благосостояние населения и прочие результаты деятельности своего правительства. Ну что, Мария Альфредовна, ты на это согласна? В противном случае из Румынии будут нарезаны две новые губернии: Валахия и Молдавия, которые вкупе с Бессарабией непосредственно войдут в состав Российской империи. После того, что совсем недавно учинили ваши бояре, по-другому в данном случае никак.

– Вот это деловой разговор! – восхитился Кароль Первый, – я так не умею. Соглашайся, Мария – другого шанса сохранить это место за нашей семьей у тебя не будет.

– Э-э-э, Мария… – проблеял кронпринц Фердинанд, – действительно, соглашайся. Если так надо, то и я согласен. Никогда не мечтал править Румынией, и с радостью уступлю эту тяжкую обязанность тебе… Быть может, у тебя это получится лучше.

И тут вдруг снова заговорила Нина Викторовна Антонова:

– Насколько Румынии не везло на королей (Кароль Первый единственный не в счет), настолько же ей везло на королев, ибо замуж за румынских кронпринцев выходили девушки деятельные, живые и сострадающие своей несчастной новой родине…

– Я это знаю, – эхом отозвался император Михаил, – и именно поэтому сделал кузине Марии это предложение, а вовсе не из-за того, что она мне родня. Еще раз повторяю свой вопрос, сударыня: вы согласны стать правящей королевой, подписав с Российской империей вассальный договор, или мне пустить вашу Румынию на мясо за ненадобностью? Правда, сразу должен сказать, что Добруджу я у вас все равно заберу, это не обсуждается. И дети ваши – те, что старше семи лет – должны будут проходить обучение в специальных заведениях Российской империи. Когда эти мальчики и девочки подрастут, им предстоит стать полезными членами общества, а не бездельниками и прожигателями жизни…

– Ладно, кузен! – махнула рукой Мария, – пусть будет по-твоему. Только обещай, что потом ты и госпожа Антонова расскажете мне, чем же мои дети вызвали ваше неудовольствие, раз вы назвали их бездельниками и прожигателями жизни. Для меня как для матери это очень и очень важно…

15 июля 1908 года. 17:15. Великобритания, Лондон, Белая гостиная Букингемского дворца.

Присутствуют:

Король Великобритании Эдуард VII (он же для друзей и близких Берти);

Лорд-протектор королевства – адмирал Джон Арбенотт Фишер (он же Джеки);

Министр иностранных дел – Уинстон Черчилль.

Король и адмирал Фишер, его верный клеврет, пили чай. В последнее столь бурное время такие встречи у них стали регулярными, а эта отличалась от прочих еще и тем, что на нее был приглашен Уинстон Черчилль – молодое дарование британской политики; король с адмиралом называли его просто Уинстон. Кстати, Клементина Хозье все же согласилась стать миссис Черчилль – правда, только со второго раза, когда жених вместе с цветами и презентом вручил ей визитную карточку, на которой рукой короля были начертаны слова: «Мисс Хозье, если вы выйдете замуж за мистера Уинстона Черчилля, то выполните мою монаршую волю. Эдуард Седьмой, для друзей просто Берти». Царь Петр когда-то примерно таким же образом женил своего арапа – так чем британский монарх хуже первого русского императора?

– Как я понимаю, – сказал Черчилль, – Лондонская конференция состоится уже после того, как в Европе рассеется дым и осядет пыль, поднятая в результате бурной деятельности императора Михаила и кайзера Вильгельма?

– Вы все правильно понимаете, – ответил адмирал Фишер, – именно тут, в городе, спасенном от разрушения русскими моряками, будет поставлена точка в затеянной русскими и немцами перепланировке Европы.

– Но только не думайте, что русские или немцы любой ценой нуждаются в легитимации своих территориальных приобретений, – проворчал король. – Если так сложится, то они преспокойненько обойдутся и без нашего одобрения. Но тогда плакало наше вступление в Континентальный Альянс и связанные с этим положительные моменты для нашей державы… зато отрицательных будет хоть отбавляй. Так что никакого повторения Берлинского или, не дай Бог, Парижского конгрессов быть не должно, никакого выкручивания рук и попыток лишить русских и немцев плодов их побед.

– Зато мы сами можем попытаться приобрести кое-что сверх запланированного, – сказал адмирал Фишер. – Если французы нарушат вечный нейтралитет Бельгии, мы получим право вступить в войну на стороне Континентального Альянса и немного урезать их территории в свою пользу. Совсем чуть-чуть – на город Кале и его окрестности…

– Все это хорошо, – сказал Черчилль, аккуратно отпив немного горячего чая из чашки, – но не зайдут ли эти изменения слишком далеко, не превратится ли Континентальный Альянс в монстра, которого уже невозможно будет победить никакими усилиями?

– Разумеется, превратится, Уинстон, – проворчал король, – он, собственно, уже стал таким монстром, и нечего поделать с этим невозможно. У моего кузена Майкла и его советников из будущего на руках находится вся колода карт, а у нас только то, что они скинули на стол с барского плеча. С германским кайзером в Петербурге, конечно, более откровенны, но ненамного. У русских есть свой проект будущего, который они воплощают со всей возможной решимостью. В этом будущем нет места ни Австро-Венгрии, ни Турции, возможно, даже Франции – потому русские и затеяли ту самую великую перестановку европейской мебели, наблюдаемую нами в настоящий момент. Зато они совсем не против нашего существования, в ином случае адмирал Ларионов просто не стал бы брать в жены мою дочь. Для русских браки заключаются на небесах, и супруги делят не только постель, но и души. А Тори – не побоюсь этого слова, это душа Британии. Поэтому, вместо того, чтобы бороться с русским проектом мироустройства, мы должны подключиться к нему и, возможно, в чем-то его даже возглавить. Если мы этого не сделаем, то не сумеем одновременно противостоять и континенталам, и нашим заокеанским кузенам, уже поднявшим на щит свой «Манифест Очевидной судьбы». Сегодня эта их блажь касается только Нового Света, а уже завтра распространится на весь мир. Противостоять этому натиску безудержной алчности мы сможем только в одном строю с русскими, германцами и японцами.

– Простите за философский вопрос, Ваше Королевское Величество… – сказал Черчилль, – а у нас, британцев, есть собственный проект устройства будущего, отдельный от того, что исповедуют континенталы и наши братья по разуму, англоамериканцы?

– В том-то и дело, молодой человек, что нет, – вместо короля проворчал адмирал Фишер, – вместо проекта у нас имеется целая охапка нужного и ненужного, которую мы нахватали за время предыдущего царствования, и желание хапать еще и еще, называемое «вечными британскими интересами». Если мы откажемся от этого, с позволения сказать, проекта, нас не поймет собственный народ, что чревато величайшими политическими потрясениями. Народ Британии согласен простить своим правителям очень многое, но только не отступление с достигнутых геополитических позиций.

– Да, это правда, – согласился Черчилль, – я и сам такой. Величие Великобритании для меня важнее всего…

– Призрак Величия, – хмыкнул король. – Ибо мы с Джеки много раз обсуждали этот вопрос и пришли к выводу, что наше могущество покоится на весьма зыбком фундаменте. Точнее, мы сами разрушаем свой фундамент, вытаскивая камни из-под основания, лишь бы еще на пару футов поднять вверх стены. Рано или поздно под натиском внешних сил и непогоды эта халабуда рухнет со страшным грохотом и погребет под собой так лелеемый вами Pax Britannica. Вот тогда британский народ, уставший и обескровленный, согласится на отступление, но будет поздно. Деградация, наступившая вследствие накопившейся усталости, станет необратимой, и мы скатимся на уровень какой-нибудь Дании или Швеции – маленькой страны, для которой все уже в прошлом. Метеор – он ведь тоже случился не просто так. Там, в другой истории, он грохнулся в безлюдной сибирской тайге, и очевидцами его буйства было не более сотни человек. Здесь Господь решил все по-иному и направил этот булыжник почти прямиком на Лондон, одновременно испытывая и русских и британцев. Русские свое испытание выдержали с честью, а вот Британия, особенно ее правительство, как вы знаете, оказалась не на высоте.

– Но ты-то, Берти, совсем не ударил в грязь лицом, – парировал адмирал Фишер, – и Уинстон, и многие другие, которые не бросились в безоглядное бегство, и в то же время не участвовали в бесчинствах и погромах.

– Вот как раз это говорит о том, что у нашей нации еще есть шанс, – парировал король, – там, в другом мире, мы пали в ничтожество после двух жесточайших войн, по сравнению с которыми знакомая вам война с бурами выглядела не более чем летними маневрами. В этом новом прекрасном мире, который строит для нас всех кузен Майкл, мы должны всячески избегать военных и политических авантюр. Впрочем, на лондонской конференции не все будет так просто, как нам хотелось бы. Одной фиксацией достигнутых политических рубежей дело явно не ограничится. Будущее Франции, скорее всего, станет предметом обсуждения, но не в смысле ограничения русских и германских интересов, а в смысле пристойного погребения старухи в красной шапке, сто лет изводившей мир своими завиральными идеями, а также дележа оставшегося от нее наследства. Вот где будет сломано немало копий и сожжено немало дров.

– Вы, Ваше Королевское Величество, предполагаете выдвинуть претензии на часть французских колоний? – осторожно спросил Черчилль.

– Да нет, Уинстон, Господь с вами, – невесело засмеялся король, – все это французское колониальное добро, так сказать, оптом, я готов всучить своему племяннику Уильяму за пару гнутых фартингов. Как уже сказал Джеки – если бы не внутриполитические обстоятельства, я бы еще устроил сортировку наших колониальных владений, повыбрасывав половину за ненадобностью, ибо они вытягивают соки из метрополии, не принося ничего взамен. Говоря о дележе наследства, я имел в виду территорию самой Франции, ибо просто уничтожить их Третью Республику будет недостаточно. Уже через небольшое время мы можем обнаружить, что убитое чудовище вновь возродилось из пепла и снова отравляет нас своими либеральными миазмами. Если вы хотите знать, к чему все это приведет всего через сто лет, то проштудируйте исторические материалы по периоду упадка языческого Рима. Истории свойственно повторяться, и иногда в весьма уродливом виде. Наша аристократия в смысле нарушения христианской морали и благочестия тоже далеко не безгрешна, но мировую моду на разврат и извращения продвигают в массы именно французы…

– Вы, Ваше Королевское Величество, считаете эту моду на распущенное поведение экзистенциальной угрозой для благополучия Британии? – спросил Черчилль. – Мне такие тенденции тоже не нравятся, но я бы не выставлял их на первый план, а предпочел бы бороться с чем-то более материальным, чем абстрактные идеи свободы, равенства и братства.

Назидательным тоном король сказал:

– У кузена Майкла служит министром труда один ренегат от социал-демократии господин Ульянов-Ленин. Так вот, однажды он сказал, что идеи, овладевая массами, превращаются в материальную силу. А потом, пару лет спустя, добавил, что это касается любых идей, а не только милых его сердцу марксистских умопостроений. По-моему, не в бровь, а в глаз.

Адмирал Фишер добавил:

– Сто лет назад фанатики под эти идеи поотрубали во Франции множество голов и почти на тридцать лет погрузили Европу в эпоху перманентных войн. Так что не стоит относиться к идеям настолько легкомысленно. Их стоит приручать, пестовать, проводить селекцию, а совсем уже сорные – выпалывать из людских голов безо всякой пощады.

– Вот-вот, Джеки, – подтвердил король, – все именно так. У нас с германским кайзером Уильямом сложилось четкое мнение, что раз уж без франко-германской войны не обойтись, то территорию, оставшуюся после похорон старухи с красной шапкой, необходимо расчленить по региональному принципу, а население этих земель перевоспитать в соответствии с традиционными ценностями. Но мой кузен Майкл – очень сентиментальный мальчик, и может воспротивиться этому нашему плану. Кабаре «Мулен Руж», канкан и «Марсельеза» кажутся ему сокровищами мировой культуры, которые ни в коем случае не стоит разрушать. А по нашему англо-германскому мнению, все это – Вавилон, Содом и Гоморра в одном флаконе. Я, конечно не столь суров и аскетичен, как моя дражайшая почившая в бозе маман, и тоже способен на безумства, но эти безумства должны быть благопристойны, и их ни при каких обстоятельствах нельзя выставлять напоказ… Впрочем, Уинстон, все это мелочи. Вы должны понять только то, что во французском вопросе вы по умолчанию должны поддерживать притязания германской стороны, лишь иногда смягчая своим британским рационализмом ярость тевтонских формулировок. Надеюсь, вы меня поняли?

– Да, Ваше Королевское Величество, – подтвердил Черчилль, – по французскому вопросу я все понял. Что касается всего прочего, то, как я понимаю, никаких особых интересов в Турции и на руинах Австро-Венгрии у нас не имеется?

– Интересы, как вы метко выразились на руинах Австро-Венгрии у нас могли бы появиться только в том случае, если бы мы, как во времена моей маман, повсюду бы старались поступать наперекор России и Германии, – сказал король. – Но с тех пор как эти две державы между собой спелись, такая политика стала крайне непродуктивной и опасной, а потому оставлена нами в прошлом. Эта страница истории перевернута и более никогда не вернется. Раздел покойной империи Габсбургов осуществлен Майклом и Уильямом по уже упомянутому региональному признаку и, что больше всего радует, обошелся без всякого нашего участия. На тех территориях просто нет того, что понадобилось бы нам позарез. И еще. У меня просто от души отлегло, когда выяснилось, что Великобритания полностью непричастна к злодейскому убийству императора Франца Фердинанда, правившего всего несколько дней…

– Ваше Королевское Величество, – опустив глаза, сказал Черчилль, – в некоторых газетах писали, что к убийству вашего сына перед самым падением Метеора может быть причастно ужасное русское ГУГБ, отомстившее таким образом за убийство царя Николая Второго…

– В наших британских газетах иногда пишут разные глупости, – меланхолично произнес король, – что неизбежно при практикуемой у нас свободе слова. Следы в деле об убийстве бедняги Георга ведут за океан, к тамошней общине ирландцев-эмигрантов. И точка. Имитация под работу ликвидаторов ГУГБ была выполнена весьма топорно, и в Скотланд-Ярде сразу распознали несуразицу. И хватит об этом. Что касается Балканского и турецкого вопросов, затянутых в один запутанный узел, то их мы в общих чертах урегулировали еще на встрече в Ревеле. Тогда Майкл и Уильям согласились за доброжелательный нейтралитет в турецком вопросе отдать нам всю Аравию. И мы согласились – в основном из-за того же британского общественного мнения, которое расценит это как победу. На севере Балкан камнем преткновения могут стать территории, населенные славянами-католиками, которые не попадают в сферу притяжения Сербии. Хорватия, Истрия, Краина, часть Славонии как бы оказались бесхозными, и на них теперь претендует не сделавшая ни одного выстрела Италия – только потому, что жена нынешнего короля – это принявшая католичество черногорка. Возникает законный вопрос: а за какие, собственно, заслуги и особые качества итальянцам на хлеб мазать такой толстый слой масла? Нам эти территории тоже ни к чему, но вы, Уинстон, должны пробить вопрос о том, что из этих земель по образцу Богемии и Венгрии должно быть сформировано еще одно независимое королевство хорватов и словенцев, незаменимое в деле создания равновесия на Балканах. За то время, что осталось до Лондонской конференции, мы с германским кайзером постараемся подыскать подходящего принца-католика, чтобы выдвинуть его на хорватский престол. А итальянцы обойдутся – точно так же, как греки обошлись без Салоник. Надеюсь, Уинстон, в этом вопросе вам все понятно?

– Да, Ваше Королевское Величество, – сказал Черчилль, вставая, – теперь мне понятно все. Я тут на днях постараюсь систематизировать предложенные вами тезисы, превратив их в цельную и неразрывную программу британской внешней политики, а потом представлю ее вам на утверждение. А сейчас разрешите откланяться – мне не терпится приступить к работе.

– Идите, Уинстон, – сказал король. И, когда Черчилль вышел, добавил: – Дело сделано – и теперь, Джеки, нам осталось только молиться, чтобы все прошло именно так, как нам надо.

16 июля 1908 года, утро, Париж, авеню дю Колонель Боннэ, дом 11-бис,

квартира Дмитрия Мережковского и Зинаиды Гиппиус,

Зинаида Гиппиус, литератор, философ и добровольная изгнанница, окончательно решившая вернуться.

Две недели прошло с нашего последнего разговора. Две недели, наполненные тоской и тревогой оттого, что мой муж не пожелал прислушаться к моим доводам. Сам он был тверд в своем решении. Он и слышать не хотел о том, чтобы вернуться в Россию. Очевидно, он думал, что на меня нашло помрачение, когда я об этом говорила. Поэтому эти две недели он был ласков и тих. Он был уверен, что у меня это пройдет. Он даже гулял со мной… Но какую же скуку навевали на меня эти прогулки! Все было не так, как раньше – когда мы увлеченно беседовали, остроумничая друг перед другом, блистая цитатами и сыпля перлами. Я не хотела признавать, я гнала прочь это чувство, но… неизменно ловила себя на том, что мой муж меня раздражает. Это было нечто новое. Я никогда не могла предположить, что стану испытывать к нему подобное. Да почему же так происходит?! И еще мне было жаль его – такого горделивого в своем нелепом упрямстве. Впрочем, я больше не поднимала ту тему. Кажется, Дмитрий решил, что я оставила эту затею; он считал, что поступает весьма благоразумно, он не напоминал мне о моем временном «умопомешательстве». Мой муж перестал чувствовать меня… Он считал, что все в порядке. То, что я стала молчаливой и задумчивой, его не настораживало. Он, очевидно, думал, что я все еще под впечатлением от Кометы.

Но сегодня… сегодня я была охвачена небывалой решимостью поставить окончательную точку в наших отношениях. Потому что я знала, что уеду в Россию. С ним или без него. Зов этот был силен и непреодолим. Да и все складывалось так, что решать надо было сейчас. Два дня назад Франция, введенная в заблуждение ловкими берлинскими мошенниками, объявила войну Германии. Все французские газеты заполонили статьи о том, что Германия попала в трудное положение, и поэтому – вперед, на Эльзас и Лотарингию и дальше на Берлин. В печати даже приводились данные о численности французской и немецкой армии, по которым выходило, что Германия будет разгромлена с первого же французского удара. Грохот барабанов войны, доносящийся с газетных страниц, буквально оглушал, сводя французов с ума, но я, воспринимающая все трезвым умом, попросту испугалась. Со стороны французского правительства этот шаг был самоубийством. Я чувствовала, что тут что-то не то. Не может быть слабой страна, превосходящая Францию в полтора раза по населению в два раза по промышленному производству. Если кайзер Вильгельм притворяется слабой овечкой (лично я в это ни за что не поверю), то это ему зачем-то нужно. Наверняка, думала я, в этом кроется какая-то хитрость. Наверняка на французских политиков нашло помутнение, быть может, даже связанное с пролетом кометы. Бесславно сбежавшие их Парижа, они теперь хотят обелить свое имя хоть какой-нибудь победой.

Но не успели сторонники похода на Берлин выпить открытое шампанское, как стало известно, что никакого трудного положения у Германии нет, что Австро-Венгрия после убийства последнего императора самоликвидировалась, а корону австрийского императора, главную из трех, регентский совет при полном одобрении Рейхстага преподнес германскому кайзеру Вильгельму. Премьер-министра Жоржа Клемансо, который вынудил президента Аристида Бриана объявить Германии войну, тут называют тигром. Мол, он такой внезапный и беспощадный, всегда добивается того, чего хочет. В таком случае, подумала я, Вильгельм – это охотник на тигров, в шапочке с пером и большим ружьем, спрятавшийся в засаде, привязав на видном месте отчаянно блеющего козленка. Что ему тигр – грянет выстрел, и будет еще одна шкура на стене.

Всем известно, что Вильгельм давно пытался получить согласие нынешнего русского царя на поход на Париж. Тот не давал, не давал, а сейчас, видимо, дал. А почему? А потому что все проблемы России в Европе или уже решены, или решатся в самое ближайшее время. Пора дать ребенку Вильгельму сладкое – то есть Францию. И несмотря на то, что русские солдаты не будут принимать участия в сражениях, а Петербург не объявит войны Парижу, песенка Франции спета. Сорок лет назад подобная комбинация обернулась тем, что Франция оказалась разгромлена, а Париж из блестящей культурной столицы мира превратился в арену боев и рассадник ужасающих смут. Вот и сейчас я почувствовала, что угроза становится физически осязаемой и неотвратимой. Из Парижа и из Франции вообще требовалось уехать как можно скорее по соображениям безопасности. И к тому же меня еще сильнее потянуло в Россию – туда, где восходит солнце нового прекрасного мира, в котором, как говорят, суровая простота сочетается с нежной добротой и утонченной чувственностью.

Я решила поговорить об этом с мужем во время прогулки. Мне не хотелось, чтобы свидетелями нашего окончательного серьезного разговора были стены нашей квартиры: пусть лучше его слышат вековые деревья на бульваре, каменный парапет на набережной, вода в Сене и… ну это неважно: все что угодно, только не наше уютное гнездышко, которое не должно знать о том, что наше единое целое распалось на две отдельных половины… Я надеялась, что в таком случае этот разговор не будет носить столь яркий оттенок трагичности… Наверняка он приведет к расставанию, да только оно не будет уже таким болезненным, как могло быть.

Вечерний Париж… Да, он прекрасен. Но я вижу его в последний раз, и это наполняет меня светлой ностальгией… Мы неторопливо идем по набережной вдоль Сены, глядя на медленно текущую воду. Мы молчим, думая совершенно о разном.

– Дмитрий… – сказала я наконец, – я думаю, что нам нужно немедленно уехать из Парижа, потому что он перестал быть безопасным местом. Ты же знаешь, что я ведьма? Так вот, всей своей сущностью я ощущаю угрожающую нам тут опасность.

– Я не понимаю тебя, Зиночка, – сказал Дмитрий, беря меня за руку и с тревогой заглядывая в глаза, – ты что, опять взялась за свое?

– Да, за свое! – сказала я несколько резко. – Пойми: в той войне, что началась из-за самонадеянности Клемансо, Франция, как и сорок лет назад, потерпит поражение! Германские гренадеры – это угроза значительно страшнее Кометы. Кайзер Вильгельм получил австрийскую корону без единого выстрела – и теперь Германия, набравшись невиданной ранее мощи, будет только рада вогнать в полное ничтожество своего извечного врага Францию.

– Все это, ерунда, Зиночка! – воскликнул мой супруг, даже приостановившись. – Прошу тебя, больше не читай этих дурацких газет! Редакторы нагнетают страсти ради увеличения тиражей, а на самом деле будет все то же, что и с Кометой – то есть ровным счетом ничего. Война закончится стычками на границе и признанием статус-кво. Ничего другого в наше тихое мирное время быть не может…

– Наше тихое мирное время закончилось четыре с половиной года назад с появлением будущенцев, – сказала я. – С тех пор войны ведутся до полного разгрома врага. Вспомни, что тогда случилось с Японией. Страна, начавшая войну, потом униженно просила пощады у силы неодолимой мощи. Да и сейчас. Турция была разгромлена меньше чем за месяц, а ведь против нее не воевал ни один русский солдат. В это время армии царя Михаила всего за десять дней нанесли поражение Австро-Венгрии…

– Этот твой император Михаил страшнее Антихриста! – выкрикнул в ответ Дмитрий, – а потому ни в какую Россию я не поеду! И вообще, если даже все будет так, как ты говоришь, то ничего особо страшного не произойдет, потому что немцы – это культурная нация, которая не может совершать никаких преступлений!

– Нет, – ответила я, качая головой, – ты не прав. Чтобы понять, как все это будет, достаточно только почитать германские газеты – там выражается острое сожаление о том, что метеор не ударил по Парижу и не стер его с лица земли. Для «культурных» германцев поедатели лягушачьих лапок – это не люди, а нечто вроде разновидности шимпанзе, а поэтому зверствовать они над побежденными будут страшно…

– Может ты и права, Зиночка, – примирительно ответил Дмитрий, – но в последнее время мне кажется, что вообще весь мир сошел с ума, что бывает только перед концом света. Если не Комета, так что-нибудь другое разрушит этот бренный мир до основания… поэтому не лучше ли отбросить суету, а вместо этого принять позу поудобнее и созерцать, как вокруг весь мир летит в тартарары… Помнишь, как мы смотрели на Комету? Именно тогда я понял, что удовольствие можно получить даже от Конца Света…

С горечью я убедилась, что это – конец. Я уеду одна. Он, правда, пока еще уверен, что на этот шаг я не решусь… Он разговаривает даже слегка покровительственно, точно с неразумным ребенком. И опять во мне глухо рычит раздражение… И тихо попискивает Нежность, и стонет умирающая Любовь… Но супруг мой глух. О нет, это не я, это он – безумец! И между нами – черный непреодолимый космос. То, что я могу взять его за руку – все лишь иллюзия. Его уже нет у меня… Мы больше не одно целое. И я точно знаю, что сделаю, когда мы вернемся домой…

А когда мы вошли в свою квартиру – такую уютную в сгустившихся сумерках – я прошла в комнату и принялась собирать вещи. Четкими и размеренными были мои движения. Не дрожали мои руки, сухи были глаза. Лишь где-то в самой глубине сердца трепетало что-то щемящее – теплое и скорбное одновременно – то, чему нет названия…

А он не слышал и не понимал, что происходит. До меня доносилось его глухое бормотание: это он, погрузившись в привычный омут повседневности, комментировал очередные прочитанные новости. Я еще зайду и скажу все необходимые слова… Я попрощаюсь с ним по-человечески, тепло и сердечно, поблагодарю его за все. Он не будет меня удерживать. Будет ли он расстроен? Наверное… Но я уверена, что он не опошлит наше расставание мещанским драматизмом. Он не такой. Он не станет взывать к чувствам и разрывать мою душу… Пусть будет так. Пусть он останется верным себе до конца.

– Зинуша, что ты делаешь? – Он стоял на пороге с газетой в руках, недоуменно моргая.

Я не обернулась, продолжая складывать свои вещи. Я молчала, думая о том, что он очень странно обратился ко мне: никогда прежде он не употреблял мое имя в такой форме.

– Зина… что происходит? – Голос его был глухим, незнакомые нотки тревожного надрыва зазвучали в нем вполне отчетливо.

Я выпрямилась и медленно развернулась к нему.

– Думаю, ты прекрасно понимаешь, что я делаю, – сказала я, глядя на него в упор.

Никогда еще я не видела его таким… напуганным и ошарашенным. Его губы подергивались; он медленно переводил взгляд с моего лица мой раскрытый чемодан.

– Постой, Зина… – он вытянул вперед руку в останавливающем жесте. – Ты… ты что же… ты от меня уходишь?

– Я уезжаю в Россию, – сказала я, и голос мой прозвучал удивительно твердо и даже воодушевленно. – Завтра утром я сяду на поезд и покину Францию… Там у меня дом, там моя Родина, там меня ждут сестры, письмам которых я не верила этих долгих четыре года…

– А… а как же я?

Эта его фраза неприятно царапнула меня. Все шло не так, как я надеялась. Мещанский драматизм уже накрыл происходящую между нами сцену. И вместе с острой жалостью к нему, своему супругу, вместе с любовью к нему, я вновь чувствовала раздражение… «Как же я?» – как глупо, пошло и как душераздирающе…

– Не нужно этого спектакля, Дмитрий, прошу тебя, – холодно сказала я ему, тоже выставляя вперед руку. – Мы все обсудили, и теперь не мешай мне.

– Но… но почему так резко… почему именно сейчас? – принялся он жалобно и растерянно бормотать, и глаза его подозрительно заблестели.

Он тяжело дышал и был бледен. Попыток приблизиться ко мне он не предпринимал, лишь оперся спиной о косяк, как если бы у него начали подгибаться ноги.

– Послушай, Дмитрий… – тихо произнесла я, – ты не желал услышать меня прежде – и вот настал тот момент, когда я больше не могу тут оставаться. Видишь ли, я не привыкла вот так, не трепыхаясь, идти ко дну. Пока ходят поезда, необходимо убираться из этого Парижа подобру-поздорову! Ты понимаешь, что уж завтра может начаться такое, что уходить придется пешком с котомкой в руках? Я пыталась убедить тебя уехать, но ты упорствовал. И вот теперь мне пришлось сделать выбор – быть может, важнейший в моей жизни. Мне очень жаль… Но я больше не стану настаивать и склонять тебя к своему решению. Ты свободен в своем выборе, и то, что я твоя жена, ничего не значит, ты прекрасно знаешь, как я отношусь к браку – это союз двух единомышленников. Но мы с тобой перестали быть единомышленниками – что ж, такое иногда случается. Комета ли тому виной? Да, она – но как символ происходящих перемен и в мире, и в сознании людей. И если ты после Кометы впал в еще больший фатализм, то мне это явление помогло многое переосмыслить, а то, что стало происходить после – позвало меня туда, где бьется самый пульс Жизни! Все блекло и уныло по сравнению с тем ярким рассветом, что горит нынче над Россией! Я уезжаю, Дмитрий. Давай обойдемся без всего этого… без соплей и пошлости.

Он судорожно потер шею. Кивнул. Отвел глаза и проговорил чужим, бесцветным голосом:

– Хорошо, Зина… Прости меня… Я действительно не готов вернуться в Россию… Ты во всем права. Я принимаю твой выбор и желаю тебе удачи. Думаю, более нет смысла отговаривать тебя… Но ты пиши мне. Ты пиши… – Последние слова он произнес каким-то сиплым шепотом и, резко развернувшись, едва ли не бегом бросился в зал.

Я села на край кровати и обхватила лицо руками. Нет, я по-прежнему не испытывала никаких сомнений. Но мне необходимо было мысленно, в одиночестве, попрощаться со всей своей прежней жизнью…

Утром он проводил меня на вокзал. Мы прощались словно добрые друзья, и он даже старался быть бодрым. Я была глубоко благодарна ему за это. Напоследок мы крепко обнялись и неловко поцеловались…

И вот – поезд несет меня туда, где вершатся судьбы мира, где расцветают культура, наука и ремесла, где творят тысячи молодых дарований, необычайно размножившиеся на моей обновляющейся Родине. Россия! Моя Россия! Отвергнутая родина, великодушная и всепрощающая! Я снова встречусь с тобой – и мы не расстанемся более!

Часть 34

22 июля 1908 года. Некогда франко-германская граница, а ныне Западный фронт.

Двадцать первого июля (то есть ровно через неделю с момента объявления войны), как и предусматривалось планом развертывания, французская армия, пополненная резервистами и подтянутая от линии крепостей непосредственно к границе, наконец-то начала свое «безудержное» наступление на восток. Впрочем, это действо больше было похоже на красно-синий прибой, волнами накатывающийся на неприметные, тщательно замаскированные линии германских траншей под грохот артиллерийской канонады и стрекот сотен пулеметов; разбиваясь об их неприступные твердыни, он со злобным шипением отступал прочь, чтобы через некоторое время вновь пойти на приступ. Сначала в течение часа или двух французы будут обстреливать шрапнельными снарядами предполагаемую линию германской обороны, а потом последует новая атака красно-синей живой волной, после которой на тщательно пристрелянном пространстве смерти добавится раненых и убитых солдат в красивых французских мундирах.

Германские пулеметчики, отерев со лба трудовой пот, будут писать в тыл заявки «пришлите еще патронов», а артиллеристы распечатают новые ящики со шрапнельными снарядами. Несмотря на то, что перед войной легкая артиллерия как бы считалась сильной стороной французской армии, в реальности дело обстояло наоборот. Германия на 1908 год в полтора раза превосходила Францию в количестве стволов современной легкой артиллерии. При почти одинаковой дальности стрельбы (5,5 км – шрапнелью; 8,5 км – осколочной гранатой), германская 77-мм пушка была легче своей французской одноклассницы и обладала более широким набором боеприпасов, так как могла стрелять как унитарными снарядами, так и выстрелами раздельного заряжания с переменным зарядом пороха. Так что пуалю, в своем боевом порыве стремящиеся во что бы то ни стало пробежать полтора-два километра по открытой местности, чтобы вцепиться в глотку ненавистным бошам, страдали не только от пулеметного огня, поражавшего их на дистанции до восьми сотен[15] метров. На исходных позициях, а может быть, даже и на подходе к рубежу развертывания (окопов французы не роют принципиально), их «радовали» своими шрапнелями германские полевые пушки, стреляющие с закрытых позиций.

Кроме всего прочего, к этому дню германская военная машина готовилась с самого момента подписания договора о Континентальном Альянсе. Германские военные наблюдатели, регулярно появлявшиеся в корпусе Бережного, стремились попасть на ротные и батальонные учения, а также присутствовали на ежегодных больших летник маневрах. И мотали, мотали, мотали мудрость будущего на загнутый вверх «вильгельмовский» ус. А перенимать правильную организацию военного дела немцы умеют и любят, поэтому их полевая оборона оказалась тщательно замаскированной, так что не разглядишь и в упор. Малозаметными в густой траве были даже проволочные заграждения, растянутые в несколько (иногда до десятка) рядов на коротких кольях высотой ниже колена. Впрочем, ни один французский пехотинец в первый день наступления до проволоки не добежал, и ни один кавалерист не доскакал – так что эта хитрость пока осталась незамеченной. И без того кровь по земле текла рекой, а ведь это только начало…

Наиболее острая ситуация сложилась на крайнем юге франко германского противостояния, напротив крепости Бельфор. В нашем прошлом там французам было позволено продвинуться вперед, поскольку все усилия были сосредоточены на обходе линии французских крепостей с севера, – но теперь планы поменялись. Вместо Льежа и Намюра германской армии предстояло штурмовать Бельфор. Поэтому одновременно с началом французского наступления на эту крепость обрушился огонь германского артиллерийского корпуса особого могущества, размещенного в окрестностях приграничной железнодорожной станции Альт-Мюнстерол (ныне Монтрё-Вье), превращенной в главный узел германской обороны на Мюлхаузском направлении. Первая дивизия корпуса была укомплектована шестью железнодорожными транспортерами с одиннадцатидюймовыми морскими пушками, снятыми с разоруженных по причине устаревания броненосцев типов «Бранденбург» и «Фридрих III». При этом каждый транспортер приравнивался к артиллерийскому полку особого могущества, и для каждого в ходе подготовке к войне предназначался заранее проложенный отдельный железнодорожный путь, наводящий одиннадцатидюймового[16] монстра в общем направлении на Бельфор. Вторая дивизия представляла собой шесть сверхтяжелых осадных мортир по прозвищу «Толстушка Берта» или «Большая Берта»[17], способных забросить снаряд весом в тонну на дальность в четырнадцать километров. Это на два километра больше, чем расстояние от границы до Бельфора. Третья дивизия корпуса особого могущества состояла из сорока артиллерийских батарей повышенной мощности, каждая из которых включала в себя две пятнадцатисантиметровые морские пушки, снятые с разоруженных броненосцев типа «Фридрих III». Дальность стрельбы этих с виду вполне обычных орудий составляла восемнадцать километров, и, хоть они не были способны наносить такие уничтожающие разрушения, как их «старшие» собратья, эти восемьдесят сверхдальнобойных стволов представляли серьезную силу.

И вот в то время, когда французские солдаты пошли на штурм пограничных германских траншей, в тылу у них будто начал извергаться вулкан, выбрасывая в небо клубы дыма, пыли и десятки тонн обломков. А ведь Бельфор – это не только крепость, но еще и транспортный узел (18 путей на железнодорожной станции), что диктует расположение поблизости от этого места корпусных и дивизионных складов, госпиталей и прочих тыловых учреждений, деятельность которых будет парализована этим обстрелом. И как раз для этой цели служили германские морские пятнадцатисантиметровки, не способные разрушать крепостные укрепления, но вполне справившиеся с задачей нарушить функционирование транспортного узла и пощипать тыловую инфраструктуру 7-го и 21-го армейских корпусов (4 дивизии) французской армии, штурмующих сейчас германскую границу.

Им противостоит седьмая германская армия, состоящая из четырех армейских корпусов, прочно перекрывших линию границы на южном направлении. Но французскому командованию кажется, что там только два корпуса, потому что в Германии два комплекта корпусов с одинаковыми номерами: действующие и резервные (ландвер). При этом резервистов ландвера на регулярных сборах и маневрах гоняют почти так же, как и солдат-призывников действующей армии, что ускоряет процесс мобилизации и последующего боевого слаживания. И этот неприятный сюрприз французскому командованию еще предстоит постичь во всем его многообразии в ходе предстоящего Приграничного сражения. Они самонадеянно объявили войну соседней державе, посчитав, что сумеют с ней справиться без особых хлопот – и вдруг оказалось, что сил у противника вдвое больше, чем считалось ранее.

Помимо всей этой мощи, во вторых эшелонах ожидает своего часа осадный артиллерийский корпус, имеющий на вооружении четыре сотни пятнадцатисантиметровых полевых короткоствольных гаубиц с дальностью стрельбы около восьми километров. Их время придет, когда германские войска, измотав противника упорной обороной, перейдут в наступление и приблизятся к крепости почти вплотную. Не зря же германские генералы говорили кайзеру, что они в щебень способны размолотить любую французскую крепость, как бы мощно она ни была укреплена. Вопрос только в том, сколько времени для этого потребуется, и в расходе боеприпасов для сверхкрупных калибров. Для разрушения одного крепостного форта, по расчетам германских генералов, по нему необходимо выпустить триста шестьдесят сверхтяжелых снарядов из пушки «Большая Берта». Как сказал кайзер на историческом совещании: «Для того, чтобы проникнуть на двор к соседу, не обязательно разносить в щепки весь забор, достаточно выломать в нем одну доску». И в самом ближайшем времени эта доска будет выломана.

На остальных участках фронта французскую армию планируется изнурять твердокаменной обороной с немедленным парированием отдельных вклинений, если таковые возникнут. Чем скорее в Париже поймут бесперспективность лобового штурма Эльзаса и Лотарингии, тем быстрее решатся на фланговый обход своими пятой и четвертой армиями через территории Бельгии и Люксембурга. Впрочем, пока в Париже ничего еще не поняли, для германцев все идет по плану, и командующий Западным фронтом генерал Альфред фон Шлиффен пишет кайзеру в Берлин успокаивающие реляции. Французский баран с азартом бодает внезапно возникшую на его пути стену – и может заниматься этим увлекательным занятием до тех пор, пока напрочь не расшибет себе лоб. Германские потери даже меньше плановых, так что пусть все идет как идет.

В то время как четвертая, пятая, шестая и седьмая германские армии ведут оборонительные бои, третья армия готовится войти в Люксембург, чтобы дать встречное сражение обходящей французской группировке, а первая и вторая армии, предназначенные для глубокого обходного маневра, продолжают получать подкрепления, перебрасываемые с несостоявшегося Восточного (Австрийского) фронта. Эта перегруппировка германских сил завершится как раз к тому моменту, когда генерал Пикар и его присные поймут, что бойня в Эльзасе и Лотарингии не приносит Франции ничего, кроме новых потерь, и от отчаяния решатся на удар через Бельгию и Люксембург, назвав это «частичным нарушением бельгийского нейтралитета». И вот тогда начнется все самое интересное – как выразился адмирал Фишер, «Завершающий этап великой европейской мебельной перестановки».

24 июля 1908 года. вечер. Словакия, город Трнава в 50 км. по дорогам от Братиславы, полевой КП корпуса морской пехоты и Армии Особого Назначения одновременно.

Генерал-лейтенант Вячеслав Николаевич Бережной.

К сожалению, венгерское правительство отказалось последовать примеру Австрии и Богемии и добром выйти из войны, приняв условия победителей. Очевидно, территории, которые Венгрии предстояло потерять в результате реализации принципа «только все венгерское должно быть венгерским», господам из правящих в Будапеште националистически-либеральных партий оказались дороже собственных голов. И это при том, что австрийский ландвер и регулярные части имперского подчинения, повинуясь приказам из Вены, из войны вышли и готовятся к отправке на родину. Совершенное же безумие. У людей дом горит со всех четырех концов, а они думают о сохранении прически, то есть внутренних колоний. Как рапортуют нам сводки императорской Ставки, восстание сербов на территории бывшей Империи полыхает все сильнее, фронта в Трансильвании у венгров уже нет. Брусилов со своими головорезами делает там все что захочет, а за кавалерийской завесой на север сплошным валом катятся армейские корпуса пятой армии, сомкнувшиеся левым флангом с позициями сербов. А те, оставив черногорцев осаждать злосчастный Шкодер[18], неожиданно форсировали Саву и Дунай, начав наступление на север в Воеводину. Там в раскаленном от июльского зноя небе яростно сияет солнце нашей победы, там ротные, батальонные и полковые командиры русской армии вертят Землю в правильном направлении.

На Карпатах русская армия вышибла последние австрийские пробки на перевалах… Точнее, не так: австрийцы и богемцы ушли сами, словаки сдались братушкам, а оставшихся мадьяр оказалось слишком мало для того, чтобы сдержать рвущиеся на равнину русские армейские корпуса. А вчера пришла новость, что один за другим капитулировали Краковский и Лембергкий котлы. Краков, превращенный австрийцами в пограничный город-крепость, после воздействия на него русской осадной артиллерии представляет собой груды битого щебня и кирпича – примерно как Кенигсберг сорок пятого года нашей истории. Пушки времен русско-турецкой войны за освобождение Болгарии последний раз сказали свое веское слово в бою. Теперь меньшая их часть займет место в музеях, а большая – отправится на переплавку. Кроме армейской осадной артиллерии, по Кракову били железнодорожные артиллерийские транспортеры, вооруженные устаревшими двенадцатидюймовыми орудиями, снятыми с пошедших на слом допотопных броненосцев Черноморского и Балтийского флотов. При угле возвышения в сорок градусов фугасный снаряд образца седьмого года весом почти в полтонны улетает на семнадцать километров. Вот эти установки, несмотря на фатальное устаревание этих орудий для флота, еще долго будут находиться в строю, и в музеи им пока рановато.

Мы тоже продолжаем продвигаться к Братиславе с боями, больше похожими на стычки с арьергардами вражеской армии, которые, правда, почти не влияют на темп маршей. Скорее, еще скорее, еще скорее. Мы уже прошли горы и вышли на равнину; до Братиславы осталось всего пятьдесят километров – и тут перед нами выставили очередной, скорее всего, последний заслон: несколько батальонов торопливо окапывающегося гонведа и артиллерия, пушки, просто смешные в своей допотопности… На открытой местности это было бы несерьезно и против линейных частей русской армии, а уж против нас могло вызвать только издевательский смех: «И эти собрались с нами воевать?!». До этого момента приданная нам авиация оставалась почти неиспользованной. «Утята» вели разведку, предупреждая о разных неприятных сюрпризах по хода движения, и только. Но тут, пока артиллерия развертывалась с марша для нанесения огневого удара, я разрешил летунам немного порезвиться. Ничего особо страшного: у «утят» легкие бомбы под крыльями и ручной пулемет у наблюдателя-бомбардира. У «ишачков» – такие же легкие бомбы, только четыре, а не две, как у «утенка», и курсовой синхронный авиационный пулемет, стреляющий через диск винта.

Авиационный удар был нанесен по венгерским батареям, совершенно открыто развернувшимся за позициями своей пехоты, и произвел среди мадьяр просто необычайный фурор. Легкие этажерки, стрекочущие как швейные машинки, неожиданно для вчерашних крестьян стали метко кидаться полуторапудовыми бомбами и расстреливать из пулеметов мечущийся личный состав. Но особенно этим событием впечатлились артиллерийские лошади, с истошным ржанием разбежавшиеся по округе. Возможно, этот страх спас их лошадиные жизни, так как их не оказалось на венгерских позициях в тот момент, когда с тяжелым слитным ревом по ним ударили пяти- и шестидюймовые гаубицы. Артподготовка бушевала не больше получаса, а потом в атаку пошли бронегруппы, позади которых маячили одетые в камуфляж цепи морской пехоты. Схватка была коротка: уже к полудню враг был рассечен на две части, опрокинут и частью сдался, а частью беспорядочно отступил.

Как докладывает разведка, это было последнее препятствие на пути к Братиславе – через два дня мы будем там. И если к тому времени в Будапеште не одумаются, то мы умоем руки, выпустив кавалеристов генерала Келлера в рейд по мирным венгерским землям, где нет никаких войск, кроме мелких групп резервистов. А дальше – как в песне: «Пылают над Тисой фольварки, сверкают над лавой клинки, и грабят поместья магнатов чубатые казаки…»

В принципе, кавалерию можно было бы пускать в дело сразу после того, как мы вышли на равнину, но император Михаил свет Александрович понимает, что выпустить конную саранчу на цветущие земли значительно проще, чем потом отменить приказ и поставить «братцев» обратно в стойло. Так что пусть в Будапеште думают быстрее, а то граф Келлер всегда готов как пионер. После того как после капитуляции Австрии и Богемии стало ясно, что крупных пехотных соединений на своем пути мы уже не встретим, следующие за нами армейские корпуса на марше были отодвинуты в сторону, и вперед пошла кавалерия. Еще одно соображение, по которому не хочется пускать вперед конную вольницу, заключается в том, что после победы Словакия целиком отойдет в состав Российской империи, и разорять эти земли нам не следует. Зато Венгрия останется Венгрией, и ее правителям самим предстоит расхлебывать последствия своего тугодумия.

А вот и он сам – в компании с нашим сербским дарованием и его побратимками-телохранительницами, коих Федор Артурович на античный манер именует амазонками. Ранее генерал Келлер не был знаком с шебутным сербским принцем, но столкнулся с ним как-то у меня в штабе. Георгий задал ему вопрос по кавалерийским делам, в которых я ни в зуб ногой – Федор Артурович смерил молодого человека и его эскорт испытующим взглядом, но все же снизошел до ответа. Слово за слово – и вот они уже ведут себя вполне по-приятельски, соблюдая, правда, субординацию свойственную отношениям между старшим и младшим. Как раз в это время по армии пошли разговоры о том, как молодой Карагеоргиевич, совершенно в духе своего предка, геройствовал на перевалах – от чего у папы Петра, когда эта информация дойдет до Белграда, наверняка случится кондрашка. Во время приватной беседы, Анна с Феодорой нехотя признались, что во время той эпопеи скачек по горам им пришлось немало поработать иголкой и ниткой, чтобы чинить любезному Джорджи мундир, порванный об острые камни и колючий кустарник. И то, чтобы наш принц не выглядел королем оборванцев, на швальне для него два раза пришлось испрашивать новый комплект.

Но это того стоило. Помимо всех прочих случаев, наиболее заметным подвигом Георгия был тот, когда он, легкий и цепкий как кошка, перемазав лицом сажей, в утренних сумерках по гребню горы тихонько подобрался к наблюдательному гнезду мадьяр и без всяких сантиментов застрелил из табельного «федорова» офицера и троих солдат. А уже потом по тропе в тыл вражеских позиций просочилась вся рота, впоследствии в самый разгар боя устроившая врагу хорошую диверсию. Вот за эти-то подвиги, а отнюдь не за королевское происхождение, Федор Артурович и зауважал наше молодое дарование. Кроме того, Георгий – хорошо образованный человек: возможно, при других раскладах, не вовлекающих его в политику, он мог бы стать ученым-математиком…

– Добрый день, Вячеслав Николаевич, – поприветствовал меня генерал Келлер, – опять у нас победа, враг бежал, и опять вы не дали разрешения бросить моих казачков в преследование, поразвлечься рубкой бегущих. Ваши сухопутные броненосцы, не буду спорить, производят на незнающих людей ошеломляющее впечатление, но преследовать бегущего противника все же лучше кавалерией. На своих двух ногах от четырех лошадиных не убежать…

– Все бы вам, Федр Артурович маленьких обижать, – ответил я, – гоняться с шашкой за каждым гонведом – занятие дурацкое. Была бы тут другая война – на истребление, а не на принуждение соседа к приличному поведению – я бы первый отдал подобный приказ. А так, вы уж извините, применить столь сильное средство, как ваша армия, без непосредственного приказа государя-императора я не могу. Вы уж потерпите немного. Через два дня мы будем в Братиславе, то есть Прессбурге, и если на тот момент Будапешт еще не капитулирует, тогда вы и получите свой карт-бланш огнем и мечом пройтись по обоим берегам Дуная…

– Я вас понял, – кивнул генерал Келлер, – и, хоть мне и хочется спросить, что такое война на истребление, зная, кто вы и откуда, пока воздержусь. Боюсь услышать то, что ужаснет даже такого старого рубаку как я. Тут вот еще какое дело… – он кивнул в сторону Георгия, вместе со своими побратимками стоявшего чуть поодаль, – принц Джорджи хочет просить о своем переводе из вашего корпуса в мою армию. Если вы дадите на это добро, то я возьму их всех троих. И его самого, и обеих его амазонок. Обе они достаточно хороши в седле, чтобы не ударить в грязь лицом, метко стреляют, премного храбры, и в то же время хладнокровны…

– Георгий! – окликнул я молодое дарование, – ты слышал, что сказал генерал Келлер? Ты и в самом деле хочешь перевестись в кавалерию? И если ты скажешь «да», я не буду тебе препятствовать.

– Если конная армия все же пойдет в рейд, то я хотел бы быть с Федором Артуровичем, – ответил Георгий, – а если нет, то мое место в вашем корпусе. Ведь я догадываюсь, что после капитуляции Венгрии вместе со всеми высвободившимися силами вы отправитесь на юг к древним стенам Цареграда ставить точку в существовании зловредной Османской империи.

– Вот видите, Федор Артурович, – едва заметно пожал я плечами, – наш молодой человек еще не решил. Как и всем юношам, ему хочется всего и сразу, даже если для этого потребуется разорваться на две половины. – Дальше я продолжил, понизив голос: – Впрочем, если вы и в самом деле пойдете в рейд, я отпущу его с вами под вашу личную ответственность. Причем не передо мной, а перед государем императором, перед которым я сам отвечаю за его благополучие. На этом юноше сходится множество политических расчетов, и никому не хотелось бы, чтобы эти планы рухнули из-за шальной пули. И в то же время совершенно немыслимо держать Георгия в специально коробочке, окутанным ватой: прежде чем он воспримет престол, он должен узнать жизнь, встретить множество интересных людей и некоторых из них убить. Жизнь вообще есть удержание равновесия между двумя крайностями. Надеюсь, Федор Артурович, вы меня понимаете?

– Да, Вячеслав Николаевич, понимаю, – ответил граф Келлер, – и надеюсь, что если выдастся такой случай, то я сумею преподать ему свою часть жизненного опыта. К тому же хочу сказать, что мысль о Царьграде крайне интересна: я тоже хотел бы поучаствовать в этом славном деле, если оно будет.

– Поучаствуете, Федор Артурович, наверняка поучаствуете, – сказал я, – пусть даже и не в самом штурме османской столицы, где кавалерии не место, а только в операции обеспечения – но все равно дело будет весьма славным.

– Ну, Вячеслав Николаевич, – усмехнулся Келлер, – ваши бы слова да Богу в уши! А сейчас соизвольте откланяться, дела-с…

26 июля 1908 года, полдень. Транслейтания (Венгрия), Будапешт, Будайская крепость.

Две недели королевство Венгрия живет без короля – что на троне, что в голове. Разброд и шатания, революционеры и консерваторы, республиканцы и легитимисты – все смешалось в одну кучу. Положение осложнялось тем, что Венгрия вела тяжелую, заведомо проигранную войну, но никто не мог набраться смелости бросить карты на стол, потому что тогда конкуренты по политической борьбе накинутся на этого человека, чтобы сожрать его с потрохами. Тем более что на данный момент у власти в Будапеште находился так называемый «компромиссный кабинет», составленный из представителей национальных конституционалистов, радикальных сторонников независимости и клерикалов. А это еще тот террариум: загрызть тут могут по любому, даже самому незначащему вопросу. Национальная революция 1848 года, жестоко подавленная сатрапами царя Николая Первого, считалась в этих кругах эпохальным событием венгерской истории – и борцы за венгерскую независимость, примирившись в рамках личной унии с австрийским государством, ничего не забыли и не простили России, которая их жестко нагнула и оскорбила действием…

Все эти партии, как бы они ни назывались, представляли интересы аристократов, крупных помещиков и отчасти капиталистов, которые и составляли правящий класс в венгерском королевстве. Все свои надежды они связывали с молодым императором Францем Фердинандом, который намеревался расширить и углубить венгерскую автономию в составе единого государства и в то же самое время не отрывать Венгрию от имперской сиськи. Народ для этих деятелей, несмотря на заявляемую ими либеральность, демократичность и конституционность, являлся не более чем питательной средой, из которой они тянули свои соки. Это народ должен был гнуть спину на полях, фабриках и заводах, народ должен был умирать с винтовкой в руке на полях сражений, народ должен был со стоическим терпением переносить все, что взвалят на него господа из правительства. И при этом народ был лишен элементарных возможностей повлиять на происходящее, поскольку в Венгрии избирательное право даже для мужчин было далеко не всеобщим и отсекало от выборов самую многочисленную и малообеспеченную часть общества.

Но сам народ, до того безмолвствовавший, имел по этому вопросу свое, особое мнение, выражаемое через посредство непарламентской социал-демократической партии Венгрии. А непарламентской, хоть и не запрещенной, эта партия была потому, что основной ее электорат отсекался от избирательного процесса имущественным цензом. И хоть венгерские социал-демократы были весьма рептильной организацией, не ставящей никаких эпохальных задач и сосредоточившейся на завоевании того самого всеобщего избирательного права, внутри нее зрели зерна здорового радикализма, посеянные агентами Кремля (то есть, простите, Зимнего Дворца). Товарищи Ленин и Джугашвили, несмотря на то, что пошли на сотрудничество с царским режимом, имели в социал-демократической среде достаточно высокий авторитет, а некоторые круги этой самой социал-демократии так и вообще смотрели им в рот. Император Михаил, выступающий с приветственной речью перед участниками первомайской демонстрации, шибал по неокрепшим европейским мозгам не хуже стакана дешевой русской водки.

И сегодня пришло известие, что сербы неожиданно форсировали Дунай и взяли Неопланту (Нови-Сад), а русские армии почти на всем протяжении преодолели окружающие Венгрию горы и вышли на равнину, почти одновременно захватив Прессбург (Братиславу), Кошице, Ужгород Мукачево и Темешвар. Но это только полбеды: из разных мест доносятся слезные стоны, что русские казаки, разбившись на небольшие мобильные отряды, шалят уже под Дебреценом, Сегедом и Печем. Там, будто снова наступили дни Батыева нашествия, горят имения магнатов и железнодорожные станции, взлетают на воздух мосты и падают под откос поезда. Еще совсем немного – и то же самое начнется в окрестностях Будапешта, потому что на севере, в район Прессбурга-Братиславы, вслед за передовыми частями, именующимися почему-то морской пехотой, на равнину выходят большие массы русской кавалерии. Об этом, перед тем как прервалась телеграфная связь, успели сообщить из города Шаморин, находящегося в шестнадцати километрах юго-восточнее Прессбурга.

Пока компромиссно-коалиционное венгерское правительство думало, как им быть дальше по вопросу отношения к монархии, а также что делать с войной, которую венгерский гонвед уже проиграл русской армии, социал-демократы, побуждаемые к тому указаниями из Петербурга, тоже не сидели сложа руки. У них имелось такое неконвенциональное, но очень мощное оружие как всеобщая забастовка. Два дня назад их агитаторы начали распространять листовки с воззванием царя Михаила, обращенным к венгерскому народу – в них русский монарх обещал сохранение независимости послевоенной Венгрии, а также ее справедливое внутреннее устройство, основывающееся на всеобщем волеизъявлении граждан. Пачка дрожжей, вброшенная в сортир венгерской политики, почти мгновенно возымела свое действие, ибо со справедливостью и всеобщим волеизъявлением в Будапеште и окрестностях было плоховато, а прежняя государственная система, основанная на личной унии с Австрией, с переходом австрийской короны в руки кайзера Вильгельма оказалась разрушенной.

Сегодня, когда эта шипящая и пузырящаяся человеческая масса достигла точки кипения, на первый план вместо рептильного Эрнё Гарами, формально возглавлявшего венгерскую социал-демократию, неожиданно вышел радикальный лидер молодежного крыла этой организации и профсоюзный вожак Дьюла Альпари. Всеобщая забастовка по его команде громыхнула внезапно, когда этого никто не ожидал. Более того, лидеры протеста взбунтовали мобилизованных резервистов, уже подготовленных для отправки на разорванный в лоскуты фронт. Даже необразованные мужчины из рабочих кварталов и окрестных сельских поселений понимали, что штопать такую рвань бессмысленно, и все, что смогут сделать наспех сформированные роты гонведа – еще на день-два продлить агонию существующей государственной системы. А потом хоть трава не расти. Эти-то резервисты и стали основой формирующейся народной гвардии, группирующейся вокруг возглавляемого Дьюлой Альпари Всеобщего Союза Трудящихся венгерского аналога сталинского Общества Фабрично-Заводских Рабочих.

Ох как радовались лидеры умеренного крыла социал-демократической партии, когда их радикальный товарищ после поездки в Санкт-Петербург вдруг оставил свои завиральные революционные идеи и занялся профсоюзным движением! А ларчик открывался просто. ВСТ для радикальных левых был не культурно-массовой организацией (где люди повышают свою личную грамотность, овладевают иностранными языками, читают книжки, занимаются спортом и культурно отдыхают), а боевым резервом, независимым от прогнившего руководства партии, который можно будет поднять на дыбы в час решающих событий. Дисциплина в этом профсоюзе была почти военная, ведь помимо всеобщего избирательного права эти люди собирались сражаться за свои насущные интересы: восьмичасовой рабочий день, достойную оплату труда, бесплатную медицину и прочие достижения имперского социализма, отчасти уже воплощенные великим восточным соседом Венгрии. Император Франц Фердинанд, человек не злой и вполне солидарный с идеями императора Михаила, скорее всего, даровал бы им это и без всякой революции. Но и его смерть тоже не была катастрофой; теперь, чтобы добиться своего, этим людям надо всего лишь немного потрудиться. А трудиться они умели…

Так все и произошло. Рано утром по всему Будапешту отчаянными сиренами тревоги взвыли гудки заводов и фабрик, обозначая, что с этого часа начинается всеобщая забастовка и праздник непослушания. А некоторое время спустя на улицы вышли массы людей, и на устах у них было одно только требование к власти: «остановите войну, остановите, пока она не захлестнула нас всех!». В рядах демонстрантов, помимо рабочих и крестьян, было достаточно много интеллигентов и даже мелких буржуа. Никому из них не нравилась идея войны до последнего венгра с настолько превосходящей силой, что та без труда проглотит отчаянно сопротивляющийся осколок павшей империи и даже не поморщится.

В былые времена такое непозволительное сборище разогнали бы ружейными залпами, но сейчас кадровая армия отправилась на фронты, где почти полностью сгинула, а единственная находящаяся под рукой военная сила сама перешла на сторону демонстрантов. К тому же в отсутствие правящего монарха без провозглашения республики военный люд на критически долгое время оказался не связан условиями присяги, которую солдаты и офицеры должны приносить в начале каждого нового царствования. При этом армия должна хранить верность не стране, не премьер-министру и правительству, а именно личности правящего монарха. А раз его нет – так значит, и все можно.

В связи с происходящими событиями было созвано экстренное заседание правительства, на котором министр гонведа генерал-лейтенант Лайош Екельфалушши так и доложил премьер-министру Шандору Векерле: резервисты, временно размещенные в Будапеште и его окрестностях, вышли из повиновения, снимать с фронта для подавления беспорядков в столице некого, поскольку самого фронта тоже нет. Фактически с четырех сторон на беззащитную Венгрию надвигаются неприятельские армии, и даже робкие итальянцы сподобились перейти границу и двинуться на Триест…

Министр внутренних дел Дьюла Андраши-младший, сын того самого вождя венгерской революции 1848 года, сообщил собравшимся, что по линии министерства внутренних дел контроль за ситуацией утрачен полностью. Где-то полиция попросту разбежалась, а где-то и вовсе перешла на сторону восставших, нацепив на рукава вызывающе красные повязки. Мол, без такой повязки человеку в форме появляться в городе просто опасно, потому что он сразу будет восприниматься как сторонник старой власти.

– На мой непредвзятый взгляд, – сказал господин Андраши, – мы имеем дело не акциями протеста и даже не со стихийными беспорядками, а с попыткой вооруженного переворота, задуманного враждебной Венгрии державой и осуществленного руками самых низких и грязных наших собственных политических элементов.

Порядочные генералы и министры после таких сообщений должны стреляться, лишь для приличия уйдя в другое помещение – но так то порядочные… У порядочного правительства Венгрия вышла бы из войны одновременно с Австрией и Богемией, а не пыталась бы бессмысленно трепыхаться еще две недели. Тем более что господин Андраши, при поддержке генерала Екельфалушши, и был главным инициатором затягивания этого процесса. Мол, ни пяди венгерской земли злобным врагам.

Следом за министром гонведа выступил «министр помимо короля» (министр иностранных дел) Алдар Зичи и сообщил, что попытка дипломатическим путем получить помощь и защиту со стороны Германской империи закономерно провалилась. Ответ кайзера Вильгельма на слезную телеграмму о заступничестве состоял из непарламентских выражений, скорее свойственных обитателям прусской гвардейской казармы. Да и как могло быть иначе – ведь мысли германского императора в настоящий момент заняты только Францией. Только ее он сейчас любит и лелеет в своих мыслях, тем более что выдержавшая первый натиск французских войск германская армия перешла в наступление под Бельфором и уже молотит в его форты сотнями своих осадных гаубиц. Да и тяжелое уханье «Больших Берт», раскалывающих неприступные форты как орехи, слышно по всей Европе.

Мысли, высказанные кайзером в этой телеграмме, помимо стиля их изложения, не блистали ни оригинальностью, ни новизной. Мол, сначала вы сдайтесь на милость победителя, а потом поговорим, тем более что вы сами изначально хотели, чтобы австрийская корона была отдельно, а венгерская отдельно. И вообще, нечего так орать: дележ лоскутов, выпоротых из единого австро-венгерского одеяла, был осуществлен уже давно, так что прекратите трепыхаться и скажите спасибо за то, что вас решили оставить независимыми. В противном случае, если вы еще немного потянете время с капитуляцией, ваша Венгрия рискует подобно Румынии оказаться вассалом Российской империи, если не хуже. Просто и понятно, куда уж еще дальше…

Последним выступил министр без портфеля по хорватским делам Геза Йосипович. Он сказал, что на Балканах дела обстоят хуже некуда. Все воюют со всеми, и после эвакуации австрийских частей на родину самой влиятельной и могущественной политической силой стали сербы. Кроме того, в парламенте Хорватии (есть и такой) нарастают настроение на независимость от Венгрии, тем более что победители тоже не против провозглашения Хорватской независимости – и неважно, что для этого придется поступиться территориями, где большинство представляют сербы. Политики в Аграме (Загребе) настроены как можно скорее примириться с местными сербами, а то после прихода русской армии делать это уже будет поздно.

Премьер-министр Шандор Векерле хотел уже было выступить с завершающей речью, полной упреков к партнерам по коалиции, доведшим ситуацию до состояния полного нестояния, но тут прямо под окнами дворца раздалось несколько сильных взрывов: стекла жалобно зазвенели. Вслед за тем стал слышен гомон, свойственный возбужденной толпе, заполняющей ограниченное пространство, и резкие щелчки выстрелов, которые вскоре сошли на нет. Немногочисленные отряды гвардейцев ничего не смогли сделать с ворвавшейся толпой, тем более что восставшим изнутри помогли рабочие, трудившиеся на достройке Большого дворца (в нашей истории работы завершились в 1912 году). До исторических слов в стиле «которые тут временные – слазь» оставалось лишь несколько минут.

28 июля 1908 года, полдень. Российская империя, Петербургская губерния, Гатчина, Большой Гатчинский Дворец, рабочий кабинет императора Всероссийского.

Присутствуют:

Император Всероссийский Михаил II;

Министр труда – действительный статский советник Владимир Ильич Ульянов, он же товарищ Ленин;

Председатель Союза фабрично-заводских рабочих – Иосиф Виссарионович Джугашвили, он же товарищ Коба;

Начальник ГУГБ – тайный советник Александр Васильевич Тамбовцев;

Замначальника ГУГБ – генерал-лейтенант Нина Викторовна Антонова.

– Итак, товарищи, – произнес император, начиная встречу, – хочу вас, так сказать, обрадовать. Позавчера днем в Будапеште произошла социалистическая революция, во главе которой оказался ученик товарища Кобы – некто Дьюла Альпари. Товарищи большевики, как вы можете объяснить нам таковую коллизию? Это что, второе издание Парижской коммуны?

Коба с Лениным переглянулись и синхронно кивнули.

– Ничего архиэкстраординарного в венгерской революции нет! – в своем стиле взмахнув рукой, воскликнул Ильич. – Вы, товарищ Михаил, правильно провели аналогии с Парижской коммуной. Когда государство рушится под тяжестью военных поражений, верхи теряют возможность управлять прежними методами, а низы получают возможность высказаться о том, как они не хотят жить прежней жизнью. А дальше дело только за организацией, имеющей возможность осуществить переворот, и лидером, способным его возглавить.

Антонова добавила:

– Тем более что цели этой революции отнюдь не социалистические, а вполне буржуазно-демократические: прекращение никому не нужной войны, введение всеобщего избирательного права и прогрессивного трудового законодательства. Всех прочих, социалистических целей, товарищи революционеры рассчитывают добиться эволюционным путем в ходе парламентских дебатов.

– Вот именно, товарищ Антонова! – воскликнул Ильич, – демократические изменения в венгерском обществе назрели, и даже перезрели. К тому же смею напомнить, что товарищ Михаил также приложил свою руку к формированию в Венгрии революционной ситуации. Война, развязанная по его приказу, произвела все необходимые для этого тектонические сдвиги, и нашим товарищам оставалось только подобрать валяющуюся на земле власть. Да-да, власть в Будапеште валялась на земле: как иначе можно понять поведение тамошнего правительства, когда их страну едят сразу со всех сторон, а они две недели не могут принять вменяемого решения?

– А вот тут, товарищ Ленин, мы переходим к роли личности в истории, – сказала Антонова, – точнее к оценке того момента, когда эта личность востребована для принятия важных решений, а ее по какой-то причине на месте не оказывается. В Австрии роль такой личности сыграл генерал Конрад фон Хётцендорф: командуя действующей армией, он взял на себя обязанности регента и душеприказчика трагически погибшего императора Франца Фердинанда и свел период неопределенности к минимуму, передав австрийскую корону милейшему германскому кайзеру. Что ему претензии выродившихся Габсбургов: он думал только об интересах страны, волею случая оказавшейся на его попечении. В результате в Австрии, да и в Богемии с Моравией, в этой войне не было разбито ни одного оконного стекла. А вот в Венгрии такой личности не оказалось – и демократически избранные пауки в банке не могли принять никакого решения. Они не учредили регентство – для этого среди них не нашлось достаточно сильной личности, и не провозгласили республику – против этого и двадцать лет спустя будет подавляющая часть венгерского правящего класса. И даже в рамках имеющихся у них полномочий они не признали поражения в войне и не подписали акт о капитуляции. А все оттого, что любое из этих решений давало их оппонентам возможность для критики с возможным обвинением в измене и отстранении от власти. Господин Векерле, конечно, неплохой человек и благими намерениями обвешан как рождественская елка игрушками – но это не вождь своего народа и не боец за его счастье. Потолок его должности – министр финансов, сводящий в государственных финансах дебет с кредитом, и на этом его функция заканчивается… Коллегиальное правление может показаться неплохим способом в политически спокойной обстановке, но едва начинается эпоха перемен, без сильной личности у руля государства не обойтись.

– У французов тоже есть сильная личность – господин Клемансо, – неожиданно заметил глубокомысленно молчавший до того момента Коба, – но не думаю, что им это поможет, потому что решения, принятые этим человеком, основывались на непроверенной поверхностной информации. Ошибочное решение в критический момент может подкосить государство ничуть не хуже, а может, даже и лучше, чем отсутствие каких-либо решений вообще.

– И это тоже верно, – ответила Антонова, – но совершенно не подходит к Венгерской ситуации. Если кайзер Вильгельм преднамеренно запутывал французские власти, вынуждая их объявить войну Германии, то мы, напротив, максимально четко довели до венгерского правительства положение дел и последствия принятия тех или иных решений. И пусть революция не входила в предложенный нами список мер, это по большому счету ничего не меняет…

– Так, значит, «роль личности в истории»… – с задумчивой интонацией произнес император Михаил и посмотрел на статского советника Тамбовцева. – А вы, Александр Васильевич, что можете сказать по этому вопросу?

Огладив свою короткую бородку, начальник ГУГБ произнес:

– Если яйца разбиты, пришло время делать из них яичницу – не то окажется, что ценный продукт был потрачен напрасно. Венгерскую революцию необходимо использовать в государственных интересах Российской империи, несмотря на весь тот визг, который неизбежно поднимется в либеральных кругах нашего общества.

– Браво, браво, брависсимо, товарищ Тамбовцев! – воскликнул Ленин, захлопав в ладоши, – ничего другого я от вас не ожидал!

Император Михаил тихо спросил:

– Выходит, я не должен уподобляться своему прапрадеду и подавлять, разгонять и каким-то образом враждебно относиться к венгерскому революционному движению?

– Разумеется, нет, – ответил Тамбовцев. – Эти люди помогли нам закончить ненужное кровопролитие и позволили непосредственно перейти к вопросу Черноморских проливов – так за что же их разгонять? Напротив, следует сохранять и тщательно оберегать молодую будапештскую революцию, использовав ее порыв для того, чтобы привести венгерское государство в более человекообразный, то есть социально-дружелюбный, вид.

– Меня беспокоит то, что ваши революционеры могут объявить республику, – сказал император Михаил, – а также их возможные репрессии по отношению к представителям старой власти, буржуазии и дворянству. Мы прекрасно помним, с каким шиком их французские коллеги, всего лишь желающие свободы равенства и братства, рубили на гильотине головы всем тем, кого считали подозрительными.

– На Будапешт в настоящий момент движется корпус морской пехоты, – сказала Антонова. – Вячеслав Николаевич совсем не тот человек, который с налитыми кровью глазами бросится подавлять революционное движение, и все же для него необходимо выработать конкретные инструкции, что он может делать, а что нет.

– Мы бы хотели, чтобы Венгрия стала нормальной, с нашей точки зрения, социально ответственной монархией, – ответил император Михаил. – Вы сами прекрасно понимаете, что если ваши революционеры уйдут влево дальше некоей красной черты и начнут бороться со всеми подряд, их затея обречена. Это сейчас там все устали от шестидесятилетнего правления старого маразматика Франца-Иосифа и ошеломлены кровавой яростью внезапно вспыхнувшей войны. Но рано или поздно эта усталость пройдет, сменившись озлоблением на людей, которые действуют подобно слону в посудной лавке, и тогда поднимется волна реакции, которая сметет этих деятелей к чертовой матери – и тогда еще лет пятьдесят в Венгрии нельзя будет даже заикнуться о социализме.

– В таком случае, – сказал Тамбовцев, – именно вы, товарищ Михаил, должны стать гарантом венгерских преобразований и в то же время даровать Венгрии кандидата в социально-ответственные монархи. Ну а товарищ Коба объяснит своему молодому коллеге, что он может и должен сделать во время этой своей революции, а от чего ему лучше воздержаться во избежание негативных нюансов. Товарищ Альпари должен понимать, что если его революционное правительство не признает Россия, то его не признает никто.

– И кого же вы, товарищ Михаил, собираетесь подсунуть нашим венгерским товарищам в качестве нового короля? – с ехидцей спросил Ильич. – Говорите, не стесняйтесь, ведь мы знаем, что у вас есть много безработных родственничков, которым очень хочется поцарствовать.

Михаил ответил с некоторым раздражением:

– Вы же знаете, господин Ульянов, что Мы никогда не занимались трудоустройством Великих князей на пустующие престолы. И даже, более того, осаживали некоторых особо ретивых, претендующих на чужие места. Кроме всего прочего, никто из моей родни не согласится переходить в католичество, а это – необходимое условие для занятия венгерского престола.

– И кто же тогда, по вашему мнению, должен быть новым королем Венгрии? – взъерепенился Ильич. – Имя, товарищ Михаил, назовите имя!

– Я предлагаю Софью Гогенберг-младшую, – неожиданно сказала Антонова, – и неважно, что девочке всего семь лет. Пока она не подрастет, править за нее будет регентский совет. А чтобы она выросла правильным человеком, воспитываться она должна в России. Сначала в Смольном институте, а потом и у нас в кадетском корпусе ГУГБ, на факультете прикладной политики, в одном потоке с вашей племянницей Анастасией…

– Уважаемая Нина Викторовна… – с некоторой оторопью произнес Михаил, – вы предлагаете, чтобы этот факультет, помимо прочих специалистов, выпускал, так сказать, дипломированных монархов?

– Не только монархов, – ответила Антонова, – но для них диплом факультета прикладной политики должен стать обязательным. Если ты не смог закончить курс обучения, то как будешь править своей страной? К тому же высшее образование – это хорошая школа жизни и социализирующий фактор для подрастающего поколения. А то прежде запирали будущего монарха в коробочку с ватой, а потом из тепличных условий – сразу корону на голову и марш в политический террариум, где императоры, цари, короли, президенты и премьер-министры жрут друг друга и первых встречных заживо и без всяких сантиментов. Думаю, нам потом венгры за такую королеву еще спасибо скажут.

– Ладно, – сказал император Михаил, – думаю, что все прочее – это уже частности. Не Софья Гогенберг, так кто-нибудь еще, но идея с дипломированным монархом мне нравится. Я уже давно понял, что тот, кто хочет командовать, в первую очередь должен научиться подчиняться сам. Поэтому – быть посему. Товарищ Коба, у вас есть быстрая связь с этим вашим учеником?

– Конечно, есть, товарищ Михаил, – ответил Коба, – телеграф через Германию и Австрию пока еще действует. Скажите, что ему нужно передать, и мы это сделаем.

– Передайте, что мы поддержим их революцию, признаем временное правительство и окажем ему свою помощь при соблюдении ряда условий. Во-первых – дальнейшую судьбу Венгрии определит Учредительное собрание, выборы в которое следует провести на основании всеобщего избирательного права для мужчин и женщин от восемнадцати лет и старше. Во-вторых – не должно быть никакого запрета так называемых контрреволюционных партий, а также репрессий против членов бывшего правительства, армейских генералов и прочих представителей старой власти. В-третьих – на время, пока в Венгрии не утвердится новая законная власть, ответственность за правопорядок и безопасность народонаселения берет на себя русская императорская армия. В-четвертых – избранному Учредительному Собранию необходимо принять для своей страны монарха, возможно, с выбором из нескольких персон. На этом, пожалуй, все. Подробнее кандидатуры в венгерские короли и королевы мы обсудим позже, а сейчас пусть ваши товарищи поторопятся согласиться: когда до Будапешта доберется генерал Бережной, пойдут уже совсем другие разговоры.

– Думаю, что это вполне приемлемые условия, – сказал Ильич, – но все же хотелось бы, чтобы вы, товарищ Михаил, гарантировали венграм не только правопорядок и безопасность, но и то, что Учредительное Собрание закрепит все произведенные новой властью социальные преобразования…

– Как я могу что-то гарантировать в независимой от меня стране? – с удивлением спросил Михаил.

– Внесете эти пункты в мирный договор – и все! – воскликнул Ильич, – вы кто у нас – император или просто погулять вышли? И пусть только попробуют не исполнить…

– Да, товарищ Ульянов, – согласился император, – я думаю, в данном случае это вполне возможно. Тем более что я сам буду решать, что в мирный договор вносить, а что нет. И не обессудьте, если я наложу вето на какие-нибудь благоглупости. Социальные преобразования – весьма ответственное дело, и к нему нужно подходить с предельной осторожностью.

31 июля 1908 года, полдень. Венгрия, Будапешт, Южный вокзал.

Генерал-лейтенант Вячеслав Николаевич Бережной.

После недолгих, но весьма продуктивных переговоров при посредстве Кобы и товарища Ленина временное революционное правительство в Будапеште согласилось принять покровительство русского императора и сопутствующие ему условия. Авторитет у Михаила Александровича сейчас на недосягаемой высоте, а его слово котируется так же твердо, как и золотой червонец. Поэтому все его обещания принимаются к обращению с тем же доверием, что и вексель знаменитого Военно-Промышленного банка, главного символа русского финансового империализма. Императорское слово солидно, надежно и является твердой гарантией достигнутых договоренностей. И вот мы оказались здесь, прямо в Будапеште, прибыв по железной дороге (при полном содействии со стороны революционных властей): штабы в классных вагонах, боевые подразделения в плацкарте, пушки на платформах, кони в теплушках. А все дело в том, что пункт третий предъявленных императором кондиций гласил, что на то время, пока в Венгрии путем всеобщих выборов не сформируется новая законная власть, ответственность за безопасность мирного населения и поддержание правопорядка берет на себя русская императорская армия.

Война с Австро-Венгрией, длившаяся меньше месяца, по большей части уже закончилась. От нее остался только очаг в Боснии-Хорватии, которым в основном теперь будет заниматься сербская армия, а русские войска густо, точно косяки идущей на нерест рыбы, поворачивают на юг, в направлении линии Фракийского фронта, лениво погромыхивающей канонадой. Там братушки уже измаялись лениво перестреливаться с турецкими аскерами, ибо Македонию и Западную Фракию они уже съели вплоть до устья реки Марица, а биться один на один с отмобилизованной османской армией силенки у них слабоваты. И наш корпус в этом движении не исключение. Тут в Будапеште вместе со мной только первая бригада корпуса; остальные его части следуют на юг, где нам в самом ближайшем будущем предстоит биться за Черноморские проливы (а если смотреть шире, то за устранение из русских соседей последнего патологически враждебного государства).

Но сейчас мы здесь, в революционном Будапеште. Обстановочка – дикая помесь из сцен Парижской коммуны и нашего октября семнадцатого года. Повсюду множество красных знамен, транспарантов с надписями на венгерском языке, гуляет штатская публика, вдыхая воздух свободы и украсив себя большими сочными алыми бантами – у мужчин они приколоты к петлицам, а у дам к шляпкам. Эти красные банты тут повсюду, а у тех, кто несет службу – вместо них нарукавные повязки. Ими украшены железнодорожные рабочие, станционные служащие, полицейские, а также извозчики и прочие работники бытового обслуживания – вплоть до лоточников, продающих горячие пирожки. Эти люди пока еще не понимают ни глубинного смысла произошедших событий, ни их ближайших и отдаленных последствий, но из их радостного и в общем непринужденного вида можно сделать вывод, что крушение старого мира поддержали самые широкие слои общества, за исключением разве что верхнего слоя сливок былой элиты. Все они рады, что война закончена, что русские армии не будут штурмовать их город, а еще тому, что в ближайшее время по домам вернутся их родные и близкие, которым не повезло (или, наоборот, повезло) попасть в русский плен.

Наиболее заметным элементом в толпе являлись так называемые народогвардейцы, одетые в еще необмятую серо-стальную форму гонведа, дополненную красными кокардами и такими же красными нарукавными повязками. По большей части они смотрятся обыкновенными мужиками (только венгерской национальности), которых бестолковые интеллигенты из старого правительства оторвали от земли в самое страдное время. Это нетерпение поскорее вернуться по домам крупными буквами читается у них в глазах, а еще им глубоко фиолетово на восьмичасовой рабочий день (ибо в деревне по сути своей он не нормирован), на всеобщее избирательное право, на свободу прессы и собраний. За революционерами они пошли, чтобы поскорее прекратить никому не нужную войну, а потом, свергнув министров-капиталистов – скорее к своим полям убирать урожай, пока перезрелый колос не начал ронять зерно прямо в землю. Думаю, что вождь венгерской революции Дьюла Альпари[19], именно по причине осознания зыбкости и непредсказуемости имеющейся в его распоряжении вооруженной силы, и пошел на соглашение с нашим императором Михаилом, не вступая в жаркие дискуссии по отдельным вопросам.

А вот и он – встречает меня прямо тут, на вокзале: молодой еще, круглолицый мужчина в маленьких очках с железной оправой, похожий на недоучившегося студента. Прикид на революционном вожде вполне соответствует окружающей обстановке: офицерские кожаные сапоги (рядовые с сержантами носят ботинки с обмотками), серо-стальные офицерские бриджи со вставками и черная кожаная куртка-косуха, рукав которой туго перехватывает красная повязка. А позади него, на некотором отдалении – группа суровых угрюмых мужчин неопределенного возраста в точно таких же куртках. То ли телохранители, то ли штаб и советники; а может, и то и другое. Да, никогда не думал, что сподоблюсь увидеть такое, до сей поры мне казалось, что все революционные зрелища придутся на долю того моего двойника, что угодил в горячий революционный тысяча девятьсот семнадцатый год.

– Здравствуйте, товарищ Бережной, – с сильным акцентом, но на вполне понятном русском языке сказал мне вождь венгерской революции, – я очень рад, что император Михаил прислать именно вас.

– Здравствуйте, товарищ Альпари, – ответил я, – комендантом Будапешта и окрестностей назначен генерал-лейтенант Никитин, командир первого армейского корпуса, а моя задача – только оценить местную обстановку и выработать для него рекомендации… Дня три, а может быть, четыре я у вас пробуду, а потом мы распрощаемся ко всеобщему удовольствию.

– Но почему, товарищ Бережной?! – потрясенно спросил мой собеседник, нервно протирая платком стекла очков. – Мы рассчитывать, что вы будете с нами, как человек из другого мира, который с сочувствием относиться к борьбе простого народа за свои права… Любой другой обычный генерал, русский или венгерский, скорее всего, захочет вернуть все взад, как быть при император и король Франц-Иосиф.

– Ваши опасения совершенно напрасны, – сказал я, – Владимир Николаевич знаком мне с самых первых дней в этом мире, и я уверен, что как дисциплинированный офицер он будет досконально выполнять имеющиеся инструкции. И если вы не будете выходить за рамки предложенных вам кондиций, он наверняка не будет вмешиваться в вашу деятельность. А у меня есть еще работа: в Черноморских проливах живьем закапывать в землю отчаянно сопротивляющееся и визжащее больное животное Европы, ибо назвать человеком озверевшее турецкое государство язык уже не поворачивается.

Услышав это, Дьюла Альпари задумался. Для местных левых Российская империя является в какой-то мере образцом правильного политического устройства и пределом мечты в преобразовании венгерского общества. Единственное, что портит благостную картину – это отсутствие всеобщего избирательного права, которое они так жаждут заполучить у себя. А ведь все дело в том, что император Михаил хочет сначала отладить российскую политическую машину, и только потом подключать к ней всеобщие выборы в парламент. В противном случае вместо работоспособного органа управления государством, предназначенного детализировать и развивать императорскую политику, есть вероятность получить бесполезную говорильню, куда с охотой набьются краснобаи-демагоги вроде душки Керенского. А такого гамна нам и даром не нать, и с деньгами не нать.

– Так значит, товарищ Бережной, вы считать, что для нас не быть ничего страшного? – закончив свои размышления, спросил у меня вождь венгерской революции.

– Разумеется, товарищ Альпари, ничего страшного не произойдет, – сказал я, – Император Михаил с сочувствием относится к борьбе простого народа за свои права, и народы Венгрии тут не исключение. Наш государь ни в коем случае не собирается устраивать подавление вашей революции, просто для него нежелательно, если вы выйдете за рамки, предписанные вам в кондициях. Но в то же время он прекрасно понимает, что некоторые ваши противники воспримут ваше миролюбие как слабость и через некоторое время попытаются совершить контрпереворот, вернув всю власть в руки того ничтожного меньшинства, которое владеет самыми большими богатствами в вашей стране. А ведь ваша власть и в самом деле слаба, и опираться вы можете только на немногочисленный класс промышленных рабочих. И если вы в развитии своей революции пойдете дальше проведенной перед вами красной черты, то враждебными вам окажутся и мелкая буржуазия, и крестьянство, ныне являющиеся вашими союзниками. Именно поэтому вам необходимо придерживаться кондиций, и по той же причине наш император предложил вам свое покровительство и помощь войсками для поддержания порядка. В присутствии русских солдат контрреволюция будет сидеть тихо, и вы в более-менее спокойной обстановке сможете закончить все свои организационные мероприятия.

– А дальше? – с горечью спросил Дьюла Альпари. – Ваш император хотеть посадить нам на шея новый король, то есть королева, и все, что быть раньше, вернуться обратно.

– Да нет, – ответил я, – всеобщее избирательное право, обязательное и бесплатное всеобщее среднее образование и государственная медицина, восьмичасовой рабочий день, запрет на детский труд и соцминимум заработной платы – все это будет вписано в мирный договор, который на многие годы и десятилетия станет основой для существования венгерского государства. А новая венгерская королева необходима вам для того, чтобы успокоить легитимистов и консервативно настроенных крестьян. В противном случае у вас тут в Венгрии неизбежна гражданская война с неясными последствиями для вашей революции. Что касается самой будущей королевы, то Софье Гогенберг, дочери покойного императора Франца Фердинанда, сейчас всего семь лет. Прежде чем сесть на престол, она будет воспитываться у нас в России: сначала в моей семье, вместе с дочерями императора Николая (младшая из которых приходится ей ровесницей), а потом ей предстоит обучаться в кадетском корпусе ГУГБ, на факультете прикладной политики, организованном специально для правильного социального воспитания будущих монархов и высокоранговых политиков. Мой император говорит, что лет через пятнадцать, когда процесс обучения закончится, вы нам за такую королеву еще скажете спасибо…

– Ну если это так… – пожал плечами Дьюла Альпари, – пятнадцать лет – долгий срок, а ГУГБ – это суровая школа, я это знать. Может, мы в самом деле будем сказать спасибо, а можем не сказать – но я желать знать, кто будет править Венгрией все это время?

– Править будет регентский совет – три человека, представляющие собой лидера правящего парламентского большинства, лидера оппозиции и представителя моего монарха, являющегося гарантом существования вашего государства, ответил я. – Если кто-то посмеет нарушить установленные им условия, то пусть пеняет на себя: ответ будет молниеносным и безжалостным.

Немного подумав, вождь венгерской революции кивнул и сказал:

– Мы знать, что ваш царь не любить когда ему перечить и очень рад, что он на нашей стороне. А теперь, если вы не устать с дороги, я хотел бы пригласить вас проехать по город посмотреть и убедиться, что у нас все в порядке.

Я сказал:

– В первую очередь мне необходимо встретиться с членами свергнутого правительства. Некоторые из них – в частности, бывший премьер-министр Шандор Векерле – довольно неплохие люди и опытные специалисты, и их сотрудничество с вашей властью было бы крайне желательно.

– О да! – воскликнул Дьюла Альпари. – Это и в самом деле так. Но этот человек громко ругаться и говорить, что он никогда-никогда не будет работать на народ. А ведь мы даже не сажать их в тюрьму. Так что давайте ехать быстрее – мне интересно знать, как вы будете его разговаривать. А потом мы будем желать вам удачи в ваш война с турками. Это тоже очень важный и нужный дело, которое непременно следует доделать до конца.

2 августа 1908 года. Стамбул. Дворец султана Йылдыз.

Присутствуют:

Владыка Османской империи, Повелитель Правоверных – султан Абдул-Гамид II;

Великий Визирь – Мехмед Ферид-паша;

Министр иностранных дел – Ахмед Тевфик-паша;

Сераскир (главнокомандующий османской армией) Мехмед Реза-паша.

– Вы, безродные собаки, довели государство осман до полного краха! – обратился султан к своим министрам с приветственным словом. – Скажите, почему я не должен вас четвертовать, задушить шелковым шнурком и посадить на кол? Армии злобных гяуров стоят уже у самого порога древнего Стамбула, а вы по-прежнему не способны предпринять ничего, чтобы отразить эту гибельную опасность.

– Мой повелитель, – ответил сераскир, – к настоящему моменту мы собрали во Фракии миллионную армию. Поскольку мы поставили в строй даже ветеранов прошлой войны с Россией за территорию Восточной Румелии, то качество солдат в ней оставляет желать лучшего. Но, в любом случае, стоящие на границе жалкие двести тысяч болгарского войска просто не прорубятся через эту человеческую массу, увязнув в ней как в кровавом болоте. А ведь позади передовых укреплений есть еще и почти законченный Чаталжинский рубеж[20], построенный по всем правилам Европейской фортификации.

– Вы, Мехмед Реза-паша никакой не сераскир, а просто дурак и протухшее ослиное дерьмо! – взвизгнул султан. – В противном случае вам было бы известно, что войска безжалостного и безумного русского императора Михаила уже закончили топтать бездыханный труп Австрии и сейчас всей своей тяжкой массой движутся на юг, прямо сюда, к нашей столице! Три их армейских корпуса уже стоят во втором эшелоне позади болгарских войск, но вскоре их число умножится неимоверно, потому что сюда придет вся бесчисленная русская армия. Она, смеясь вам в лицо, разжует и выплюнет миллион османских аскеров, после чего в крови и полутысячелетней ненависти ворвется на улицы древнего Стамбула, и вы ничего не сможете этому противопоставить. В распоряжении осман нет больше силы, способной сокрушать царства и низвергать династии, зато такая сила имеется у того, кто назван именем самого воинственного из ангелов! А у нас, как назло, не осталось ни одного союзника, потому что всем сильным обещано по жирному куску турецкой державы, а бессильные нам не подмога. Не так ли, господин министр иностранных дел?

Внутренне сжимаясь от страха, Ахмед Тевфик-паша ответил своему повелителю:

– Все совершенно верно, о Повелитель Правоверных. До нас дошли сведения, что на Ревельской конференции тело нашей Оттоманской Порты было все без остатка разделено между будущими победителями, будто туша предназначенного к закланию быка. Русский царь не стал жадничать и щедрой рукой нарезал доли германскому кайзеру и британскому королю, чтобы они подавились этой подачкой. Кроме того, Италии дали знак, что в любой удобный момент она может прийти и забрать себе нашу Ливию. А все это потому, что собака, занятая пережевываем брошенного ей куска, уже не в состоянии гавкать на вора, который уносит из дома самое ценное. Говоря о самом ценном, я имею ввиду Черноморские проливы, о которых русские цари мечтают уже две сотни лет… И никто не сможет нам помочь: Австрия низвергнута в прах, Германия на стороне русских гяуров, Британия и Италия сами зарятся на наши земли, а Франция изнемогает в борьбе с германскими ордами. Наши дипломаты из Парижа доносят о миллионных жертвах французской армии, штурмующей германскую границу, и о ужасе, творящемся вокруг крепости Бельфор, которую в щебень разносят огромные пушки кайзера Вильгельма…

– Ну вот! – взвизгнул Абдул-Гамид, – наши враги прекрасно подготовились к этой войне, а мы смогли подготовить себе только революцию, которую устроили эти ослоголовые офицеры, вдребезги проигравшие битву за Западную Румелию! Скажите, что нам делать в тот момент, когда силы османского оружия не хватает, чтобы противостоять врагам, а дипломатия оказывается бессильной? Тридцать лет назад нас спасла сама Европа, объединившаяся для того, чтобы положить предел увеличению российской мощи, но сейчас все по-другому. Переманив на свою сторону германского кайзера, русский царь – безжалостный, как истинный сын Иблиса – показал, что он сделает с теми, кто продолжит играть в эти игры!

– О Повелитель Правоверных… – смиренно опустив голову, произнес Ахмед Тевфик-паша, – дозволено ли будет вашему недостойному слуге высказать некоторые сведения, имеющиеся у меня по этому важному вопросу?

– Говори, сын татарской собаки! – раздраженно бросил султан, – но будь краток и не испытывай нашего терпения, ибо гнев наш на тебя еще не прошел.

– Все дело в пришельцах из будущего: это они – истинные дети шайтана, опаленные огнем Джаханнама, – ответил министр иностранных дел. – Они сообщили кайзеру Вильгельму, что, ограничив пределы российского могущества, инглизы и франки коварно повернут шахматную доску и в союзе с укрощенной Россией примутся ограничивать могущество Германии. Нашим дипломатическим агентам в Петербурге удалось выяснить, что в результате таких действий должна была разразиться ужасающая четырехлетняя война, в которую в кратчайшие сроки оказались бы втянуты почти все европейские державы. Итогом такой войны стало бы крушение древних империй и образование на их месте республик. При этом Германия и Россия остались бы почти в целости, Франция вернула бы себе Эльзас и Лотарингию, Австро-Венгрия, как и на этот раз, разлетелась бы на черепки, а от Турции остался бы только Анатолийский полуостров с кусочком Фракии. Естественно, кайзер Вильгельм не захотел такой судьбы и решил, что выходом для него из такого тяжелого положения может стать только союз с Россией, которого он, кстати, добивался уже давно. Потом в эту игру не захотел играть британский король, женатый на сестре матери русского царя – и в результате Европа разделилась на две группировки: тех, кто собирался вкусно пообедать, и тех, кому предстояло стать их едой.

– Я тоже не хочу становиться едой, ты, сын ослицы и вислоухого шакала! – взвился Абдул-Гамид. – Почему ты не сказал обо всем этом раньше – быть может, тогда мы бы смогли оттянуть войну еще на какое-то время, пообещав русским, что отныне досконально будем выполнять условия этого дурацкого Берлинского трактата, а немцам – что дадим разрешение на прокладку железной дороги из Стамбула до Багдада и Басры…

– Не думаю, что это помогло бы, о Повелитель Правоверных! – бухнул басом Мехмед Реза-паша, – судя по всему, русскому царю заранее была известна дата падения Лондонского метеора, и именно к ней он подготовил войска и приурочил все свои действия…

– И что делать нам сейчас? – будто верблюд брызнул слюной султан. – Мы уже потеряли одну из армий мирного времени: изнутри ее разложила пропаганда умников, желающих установления в Турции республики, а извне разгромила быстро мобилизовавшаяся болгарская армия. И ваш миллион аскеров, стянутых под Стамбул, точно так же будет разгромлен и не окажет нам никакой помощи, ибо русский царь хитер и безжалостен. Или вы не знаете, что пока основная часть русского войска воевала Австрию и немного Румынию, на Кавказе формировались еще две армии, стянутые русскими из гарнизонов Туркестана и Кавказа, а также составленные из озверевших от ярости армянских ополченцев-фидаинов? Что вы будете делать, если одновременно с наступлением по кратчайшему расстоянию на Стамбул русские нанесут удары на Эрзурум и Трабзон, а их флот парализует наше судоходство в Черном море? И вообще неизвестно, чем закончится эта война: очередным миром, урезающим пределы нашей державы, или полным уничтожением турецкой нации… Глядя на то, что произошло с Австрийской державой, я склоняюсь мыслью к последнему варианту. Пройдет совсем немного времени – и турок совсем не станет, а будут анатолийцы, сирийцы, курды, иракцы и прочие аравийские арабы, ибо не может быть нации турок-осман без существования государства Оттоманская Порта. Однажды мои предки на этих берегах сокрушили издыхающую от дряхлости Византийскую империю, твердой ногой встав на этой благословенной земле – и видимо, теперь пришло наше время уходить в историю с гордо поднятой головой. Последний византийский император погиб, сражаясь на стенах своей столицы, и я тоже не побегу прятаться от судьбы, но перед этим я повелеваю превратить Город в сплошную крепость, внутри которой не осталось бы никого, кто с радостью и надеждой ожидал бы прихода победителей. Когда русские возьмут город штурмом, вместо древней столицы им достанутся руины дворцов и мечетей, а также пепелища жилищ бедняков, заваленные трупами до конца сражавшихся правоверных и убитых их рукой неверных собак. Если вокруг нас в мире не осталось ни друзей, ни союзников, то пусть иностранцы – франки, инглизы и германцы, неважно, кто они: дипломаты или купцы – все до единого лягут в эту кучу трупов, которая станет памятником павшей великой империи турок-осман. А теперь, вы все, идите и выполните хоть это мое повеление, ибо я желаю предстать перед Аллахом в сопровождении как можно большей свиты, составленной из моих подданных и даже врагов! Идите, жалкие дети собаки, идите вон, я больше не желаю вас видеть!

Едва министры, пятясь задом, удались вон, из-за неприметной шелковой занавески вышел мальчик-слуга – он подал Повелителю Правоверных уже разожженный кальян, наполненный смесью отличного табака и отборнейшего гашиша. В последнее время Абдул-Гамид почти непрерывно пребывал в состоянии наркотических грез. Он надеялся, что с помощью этого средства, когда настанет решающий час, он без боли и страдания сможет переселиться из этого бренного мира в сады Джанны (мусульманский рай). Уплыл в грезы здесь, а пришел в себя уже там, в окружении молоденьких девственниц-гурий, до которых ему снова будет дело, потому в раю все праведники бывают снова молоды и красивы. И он, как воин Пророка, павший в бою от руки неверного, тоже будет иметь право называться праведником, сколько плохого он бы ни сделал в своей жизни…

5 августа 1908 года, раннее утро. Западный фронт и вечный бельгийский нейтралитет.

Обстановка на франко-германском фронте в первых числах августа продолжала оставаться терпимой для немецкого командования, по большей части расходующего патроны и снаряды, и совершенно невыносимой для французских генералов и премьера Клемансо: в жарком пекле приграничного сражения у них каждый день сгорали тысячи солдат. Широкие, тщательно пристрелянные пространства перед первой линией германской обороны пропахли порохом и неистребимым смрадом разлагающейся на жарком солнце французской мертвечины, и каждая атака только добавляла бессмысленных жертв. Французские шрапнели просто не могли достать германских шютце и сидящие в глубоких окопах пулеметные расчеты, поэтому каждый раз, когда французы поднимались в атаку, им в лицо бил свинцовый ветер из десятков пулеметных стволов и сухо щелкали винтовки, на выбор поражая любого, кто пытался размахивать руками и отдавать команды.

На юге у Бельфора обстановка была еще веселее. Там, среди вдребезги расколоченных фортов, германская пехота добивала последних защитников, а перегруппировывающиеся немецкие резервы изготавливались к тому, чтобы, обойдя линию крепостей, ударить на Париж с южного направления. Резервы, которые Франция швыряла в эту неожиданно раскалившуюся точку фронта, под огнем тяжелых батарей сгорали полностью и без остатка. Вот уже неделю вся первая армия французов – 8-й, 13-й и 14-й армейские корпуса – прекратив атаки на Страсбургском направлении, развернувшись фронтом на юго-запад, пытаются нанести удар под основание прорыва. Однако получается это у них откровенно плохо, потому что, достигнув нового рубежа, германская пехота тут же закрепила свои позиции отрытыми траншеями полного профиля. И перемена направления удара почти ничего не дала французской армии. Опять застрекотали пулеметы, бухнули полевые пушки – и новые поля украсились мозаикой из беспорядочно разбросанных тел в сине-красных мундирах: где-то погуще, а где-то пореже.

Когда русские и немцы проектировали и принимали на вооружение полевые гаубицы (о «Больших Бертах» французы узнали только тогда, когда среди фортов Бельфора разорвался первый снаряд), генералы в Париже крутили у виска пальцами. Мол, грядущая война будет настолько скоротечна, что эти дорогостоящие игрушки не успеют пойти в дело, и в то же время их мощи совершенно недостаточно, чтобы сокрушать великолепные творения французских фортификаторов. Русско-японская война в этой версии истории была скоротечным конфликтом, в основном протекавшим на море, без штурмов крепостей, но зато с несколькими десантами при поддержке корабельной артиллерии, поэтому такое внимание русских и германцев к гаубицам крупного калибра казалось немотивированным. И вот выяснилось, что французские трехдюймовки с их шрапнельными снарядами, конечно, хороши, когда следует поразить открыто стоящую пехоту или конницу, но они ничего не могут сделать с германскими солдатами, зарывшимися в землю подобно кроликам. А собственных гаубиц калибров 4–6 дюймов Франция не имела, и даже не разрабатывала.

Даже в нашем прошлом единственная тяжелая пушка, к началу войны (случившейся шестью годами позже) оказавшаяся на вооружении французской артиллерии, была клоном русской 107-мм пушки, разработанной на Путиловском заводе и доставшейся французским «инвесторам» после покупки предприятия. В мире царя Михаила никаких французов к Путиловскому заводу, как и к другим стратегическим предприятиям, не подпустят и близко. Контрольный пакет – в собственности Военно-Промышленного банка, а у того список владельцев до предела короткий: самый крупный акционер – император Михаил Второй, акционер номер два – Акционерное Общество «Особая Эскадра адмирала Ларионова», акционер номер три – казна, акционер номер четыре – Великий князь Александр Михайлович. Все прочие «миноритарные совладельцы» поддаются рассмотрению только под микроскопом, и иностранцев среди них нет совсем.

Итак, в тот момент, когда Бельфор окончательно падет, перед французами замаячит перспектива германского обхода с юга, к тому же рассекающего страну на две половины. Война и без того пошла уже поперек всяких планов, а тут еще и это. Второе Бюро (которое в очередной раз жестоко обманулось) докладывает, что вдоль немецко-бельгийской и немецко-люксембургской границы стоят немногочисленные резервисты с однозарядными винтовками Маузера образца 1871 года (примерный аналог нашей «берданки»). Бог весть как этого удалось добиться сотрудникам военной разведки кайзеровской Германии, но им все же удалось обвести французских шпионов вокруг пальца. Кроме того, к тому времени собственной жизнью начал жить миф о том, что германская оборона в Эльзасе и Лотарингии так прочна, потому что там собраны все наличные немецкие войска. Генерал Пикар в первую очередь убедил в этом себя, а потом и остальных. Так заблуждение превратилось в предубеждение, а затем и в догму.

Дольше всего под натиском генералов продержался премьер Клемансо, которому совершенно не нравилась идея нанесения удара через Бельгию. Уж больно скользкой в политическом смысле была эта дорога. Но чем дальше заходило кровавая мясорубка на границе Эльзаса и Лотарингии, тем очевиднее становилась мысль, что так продолжать воевать просто нельзя. Еще пара месяцев таких отчаянных атак – и французская армия просто закончится. Можно, конечно, призвать в армию старшие возрасты и подвезти туземные войска из колоний, но немцам, которые имеют неуязвимый тыл в виде Российской Империи, спешить совершенно некогда. Они могут сидеть в своих окопах хоть двадцать лет, истребляя французскую нацию до последнего человека, а потом пойти и забрать себе опустевшую землю. Посол Французской Республики в Российской Империи Морис Бомпар в отчаянии бомбардировал Париж телеграммами о том, что нарушение бельгийского нейтралитета чревато тяжелейшими последствиями, но месье Пикар и другие генералы уже закусили удила. Мол, или все, или ничего.

Таким образом, вечером четвертого августа Жорж Клемансо выступил с заявлением, что Французская Республика вынуждена частично нарушить вечный бельгийский нейтралитет, чтобы совершить обход германских позиций и ударить проклятых бошей во фланг, а то уж слишком прочно стоит их оборона. Мол, никакого насилия и враждебности по отношению к бельгийским властям французы не проявят, просто пройдут через ее территорию, и все. Семидесятитрехлетний бельгийский король-делец Леопольд Второй, знаменитый своим покровительством торговле и промышленности, а также зверской колониальной деятельностью в Конго (от которой приходили в возмущение даже такие выжиги как англичане), от этого известия о частичном нарушении нейтралитета схватился за сердце и рухнул на пол как подкошенный. Король умер, – объявили доктора, осмотревшие августейшую тушку, – болезнь Святого Кондратия.

Следующим королем становился племянник Леопольда, Альберт, всходя на трон под номером «один». Страна молодому королю досталась не в лучшем состоянии, да еще накануне войны. Его предшественник выстроил мощные, почти неприступные, крепости в Льеже, Намюре и Антверпене, но армия в стране была откровенно плохая, набираемая по жребию, как во времена рекрутских наборов, к тому состоятельные люди могли нанимать вместо себя так называемых «заместителей». И нанимали, потому что простые бельгийцы считали солдат потенциальными ворами и убийцами, а офицеров – разряженными бездельниками, ведь вечный бельгийский нейтралитет, под объявлением которого подписались главные европейские державы, защищает страну не хуже любой армии.

Но вот случился такой момент, что нейтралитет Бельгию от французского вторжения не защитил, и армии как таковой у нее тоже нет. А в Париже действуют по принципу «если нельзя, но очень хочется, то можно». Объявлять Франции войну? Страшно! К тому же французы намереваются пройти через лесисто-холмистую местность в Арденнах и свернуть к германской границе, не доходя до главного рубежа бельгийских укреплений. Сделать вид, что ничего не происходит? Но тогда все страны, в 1831 году поставившие подписи под Декларацией о Вечном нейтралитете, сочтут, что Бельгия сама нарушила условия этого документа…

И тогда король Альберт принял воистину соломоново решение. Отдал приказ своей армии и полиции не препятствовать французскому вторжению и одновременно обратился к странам-гарантам: Великобритании, Германии и России с просьбой защитить поруганную лягушатниками бельгийскую невинность. Тут еще надо учесть, что франко-бельгийские отношения имеют давнюю историю. Фландрия, большая часть которой впоследствии сделалась Бельгией, еще во времена до Столетней войны являлась мятежной, вечно отпадающей и принуждаемой силой окраиной Франции. Эта борьба Франции за Фландрию с переменным успехом велась больше тысячи лет, пока в начале девятнадцатого века была выработана формула нейтралитета, помимо всего прочего гарантирующего, что Бельгия не будет поглощена ни одним из соседних государств.

В Лондоне, Потсдаме и Санкт-Петербурге телеграмм из Бельгии ждали с особым нетерпением и, несмотря на то, что время было позднее, о случившемся французском демарше сразу доложил королю Эдуарду, кайзеру Вильгельму и императору Михаилу. Первым, подпрыгнув почти до потока, на это сообщение отреагировал кайзер Германии. Конечно, оставалась такая формальность как разрешение бельгийского правительства на проход германских армий через территорию этого государства, но с той поры, как французы заявили о своих намерениях, это было уже сущей мелочью. Насколько минут спустя из Потсдама в Петербург ушла еще одна телеграмма. Мол, брат мой Михель, не пора ли, в связи со сложившимися обстоятельствами, пригласить Бельгию стать членом Континентального Альянса? Ответ из Петербурга был образцом лаконизма: «Согласен. Михаил».

Получив эту телеграмму, кайзер Вилли еще раз подпрыгнул до потолка, после чего отбил телеграмму в Брюссель, что защита Бельгии со стороны России и Германии может быть предоставлена только в случае ее вступления в Континентальный Альянс. Согласие России на это имеется. В противном случае Бельгия будет считаться пособником французской агрессии со всеми вытекающими последствиями. Из Брюсселя телеграфировали в Лондон, и король Эдуард ответил, что он тоже не против. Таким образом, переговоры по телеграфу велись всю ночь, а на рассвете (новолуние-с, а солдаты бредущие по дорогам с фонарями – это нонсенс), когда французские войска по утреннему холодку вступили на территорию Бельгии, Ла Белле Франсе разом оказалась в состоянии войны со всеми странами Континентального Альянса, ибо ее армии вторглись на территорию государства, являющегося членом этой уважаемой организации.

5 августа 1908 года. Утро. Германская империя, Потсдам, Дворец Цецилиенгоф, рабочий кабинет кайзера Германской империи.

Присутствуют:

Кайзер Вильгельм II;

Начальник Генерального Штаба – генерал-полковник Гельмут Мольтке (младший);

Рейхсканцлер Германской империи – Бернгард фон Бюлов;

Статс-секретарь по иностранным делам – Вильгельм фон Шён.

– Итак, свершилось! – воскликнул кайзер, моргая красными от бессонницы буркалами. – Франция первой нарушила нейтралитет Бельгии, бельгийский король обратился к нам за поддержкой – и теперь план генерала Шлиффена за номером два может быть исполнен на все сто процентов. Французы сами сделали за нас большую часть работы. Прав был мой кузен Михель, который сказал, что везде успевает тот, кто никуда не спешит. Пройдет совсем немного времени, мой добрый Гельмут, и наступит настоящее веселье в духе вашего великого дяди.

– Мы уже достигли всех необходимых договоренностей с новым Бельгийским королем, – сказал Мольтке-младший, тоже не спавший всю ночь. – Все пройдет строго в соответствии с планом Шлиффен-два. В то время как третья армия устроит французам встречное сражение в Арденнах, первая и вторая свернутыми колоннами промаршируют западнее линии бельгийских крепостей, чтобы через десять дней, считая от этого момента, выйти на французскую границу в полосе от Дюнкерка до Валансьена. Там у лягушатников совсем нет войск.

Кайзер Вильгельм кивнул. Обходной маневр по линии Ахен-Льеж-Брюссель-Лилль стоил дорогого – и не только потому, что выводил германские войска в глубокий тыл французам. Помимо этого, тяжелые укрепления бельгийского национального редута служили гарантией от французской атаки марширующих германских колонн во фланг. В армии тупоголовых лягушатников просто нет тяжелой артиллерии, необходимой для того чтобы разрушать крепости первого класса: такие как Намюр, Льеж или уже раздолбанный в щебень германскими сверхтяжелыми пушками Бельфор.

– Все это хорошо, мой добрый Гельмут, – сказал германский монарх, – но хочу дать вам одну поправку. Вы можете сузить радиус обхода через Бельгию, потому что в районе Дюнкерка нашим солдатам будет нечего делать. Мой дядя Эдуард сообщил мне, что в полосе от Дюнкерка до Булони собираются высаживаться англичане, также из-за нарушения бельгийского нейтралитета объявившие войну этим склочным французам. Ему и его верному сатрапу адмиралу Фишеру захотелось вернуть под британскую власть город Кале с его окрестностями, в прошлом уже принадлежавший островитянам. Как и всякий англичанин, британский король живет по принципу «с паршивой старухи в красной шапке хоть старый бабушкин носок».

– В таком случае, нам можно будет уплотнить боевые порядки, – сказал Мольтке-младший. – Первая армия выйдет к французской границе в районе Лилля, вторая – в районе Валансьена. Дальше, продвигаясь уже по вражеской территории, первая армия будет наступать на Руан, охватывая Париж с запада, вторая нацелится между Реймсом и Парижем, отрезая французскую столицу от ее действующей армии. В то же самое время седьмая армия, завершившая перегруппировку под Бельфором, двинется в направлении Дижона и далее на Орлеан, угрожая французской столице с юго-западного направления. Не думаю, что при такой конфигурации фронта Франции хватит больше чем на месяц непрерывных боев – а потом с ней произойдет еще один Седан.

– Это просто замечательно, мой добрый Гельмут, – прослезился кайзер, – исполняйте же поскорее свой замечательный план. И не позабудьте издать строжайший приказ о том, что нашим солдатам категорически запрещается безобразничать на бельгийской территории. Вот когда они дойдут до французской границы, то пусть делают что хотят, а на бельгийской земле – ни-ни. Девки, куры и свиньи – там существа неприкосновенные, в крайнем случае, ваш добрый кайзер заплатит за все звонкой монетой. Сейчас, когда на кону стоит не только выигрыш молниеносной кампании, но и, по большому счету, репутация Германской империи на отдаленную перспективу, никакие неприятности с бельгийскими нонкомбатантами нам не нужны. Надеюсь, вы меня поняли?

– Да, мой добрый кайзер, понял! – ответил начальник германского генерального штаба, – и немедленно донесу в войска ваши мудрые указания.

Кайзер, слегка откашлявшись, произнес:

– И вот еще одна немаловажная деталь в той войне, господа, касающаяся ее потаенного, идейного смысла. Сразу после того как Австрия присоединилась к нашей империи, мы послали туда самых опытных полицейских чиновников – помочь в расследовании дела об убийстве милейшего Франца Фердинанда. Чуть позже туда же приехали специалисты русского ГУГБ и агенты из британского Скотланд-Ярда. И вот что я вам скажу. Совместная с русскими и британцами следственная группа подтвердила причастность к этому преступлению французского Второго Бюро. Разнюхать наши настоящие секреты кишка у них тонка, зато их вполне хватает на подготовку и осуществление покушения на царственную особу. Едва ли в этом деле замешан только начальник Второго Бюро полковник Дюпон, наверняка приказ пришел с самого верха, непосредственно от премьера Клемансо…

– Это просто мерзость какая-то! – воскликнул рейхсканцлер фон Бюлов. – Если так пойдет и дальше, то ни один монарх не сможет почувствовать себя в безопасности, и у нас в Германии придется заводить такую же службу государственной безопасности, какую уже имеет Российская империя, противостоящая разного рода революционным экстремистам.

– Вы совершенно правы, мой добрый Бернгард, – пожал плечами кайзер, – мой кузен Михель назвал эту грязную французскую выходку государственным терроризмом. И я с ним в этом согласен. Если раньше такими грязными делишками занимались только британцы, то теперь это поветрие перекинулось и на Францию. По моему мнению, это небрежение жизнью коронованных особ происходит от так называемого демократического устройства этих стран. Политиканы, избранные плебсом членами парламента и даже президентами, не обладают даже малейшими признаками монаршей сакральности и уникальности, а являются фигурами универсальными и вследствие этого легкозаменяемыми. Если убьют одного, то вместо него можно выдвинуть другого, точно такого же. К тому же французам и англичанам уже доводилось отрубать головы своим королям, поэтому они без всякого почтения относятся к монархам других стран…

– Мой добрый кайзер, – неожиданно сказал молчавший до того Вильгельм фон Шён, – я могу назвать еще одну «демократическую» нацию, которая ни в грош не ставит жизни своих и чужих политиков. Я имею в виду североамериканцев, к которым уходят нити заговора в результате которого погиб ваш двоюродный брат Георг, наследник британского престола.

– Разумеется, мой добрый Вильгельм, североамериканцы тоже замешаны в грязных делах, но все-таки первоисточник этого поветрия происходит из Франции! – воскликнул кайзер. – Франция посылала своих добровольцев, чтобы они воевали за американскую свободу против власти британской короны, и именно Франция воздвигла знаменитую статую в Нью-Йорке…

После этих слов кайзер запнулся, будто потерял мысль, и после некоторой паузы добавил:

– В смерти бедняги Франца Фердинанда в какой-то степени был виноват его чрезвычайно зажившийся на этом свете дядя. Ну кто его заставлял давать в своей стране приют всяческим врагам Российской империи – в том числе и тем, которые промышляли политическими убийствами, да еще приказывать, чтобы полиция не обращала на их деятельность внимания? Это как раз и привело к тяжелейшим последствиям. А они, как видите, оказались прикормлены французскими республиканцами. Да и не могло быть по-иному, ибо, как говорят русские, рыбак рыбака видит издалека. Именно Франция считалась примером и образцом для разного рода нигилистов, желающих ниспровержения существующих монархий и установления в своих странах республиканской формы правления.

Канцлер фон Бюлов мрачно изрек:

– Я надеюсь, что хотя бы на этот раз французы обойдутся без Парижской коммуны. Когда рушится государство, всякое, знаете ли, может случиться, и особенно это касается нервных поедателей лягушачьих лапок.

– Пока что коммуна случилась в Будапеште, – хмыкнул Мольтке-младший, – и должен сказать, что русский царь отнесся к этому явлению с недопустимой мягкостью.

– Нормально он к нему отнесся, – проворчал Вильгельм, – далеко не каждую революцию следует разгонять пушечными залпами, некоторые могут быть чрезвычайно полезны. Венгрия на самом деле, как и вся Австро-Венгерская империя, застряла где-то глубоко в середине девятнадцатого века. Из этого положения можно было бы выйти при помощи реформ, но тогда тот, кто отважился бы на их проведение, стал бы самым ненавидимым человеком со стороны высших классов. Другой путь сноса всего ненужного и одряхлевшего лежит как раз через революцию. Тогда все издержки социальных и политических преобразований могут быть списаны на действия разных экстремистов. В Венгрии мой кузен Михель поступил с мадьярами таким хитрым способом, что теперь благодарным ему будет и простонародье, за дарованные с широкого русского плеча свободы, и высшие классы – за то, что он не позволил этому простонародью разгуляться во всю широту души. Русские солдаты, патрулирующие улицы венгерских городов, это залог порядка и благолепия. Но вам, мой добрый Гельмут, в аналогичной ситуации следует помнить, что Париж – это не Будапешт, и что французский лимит на бесплатные революции давно закончился. Если бунт поднимет парижская чернь, то вы должны отдать приказ без всякой пощады усмирить его силой оружия. Надеюсь, это вам понятно?

Мольтке-младший сосредоточенно кивнул. И в этот момент неожиданный вопрос задал Рейхсканцлер фон Бюлов:

– Мой добрый кайзер, а что будет дальше, после того как вся эта французская история закончится? То, что мы победим, и так понятно – сегодня стало ясно, что мы просто не можем не победить. Но что мы будем делать с Францией и ее колониальным наследством, и вообще куда двинемся дальше?

– Если вы намекаете на то, что нам следует развернуться на восток и вступить в конфликт с русскими, то этому не бывать, – проворчал кайзер Вильгельм. – Я, кажется, уже вам объяснял, что поход на восток, кто бы его ни затеял, приведет нас прямо в Преисподнюю. Зато французские колонии, мой добрый Бернгард – это весьма большой и жилистый кусок, который еще надо будет постараться прожевать, тем более что на них не претендуют ни русские, ни британцы. А ведь после раздела Турции нам еще светят Центральная Анатолия, Месопотамия и Западная Палестина. Думаю, что лет пятьдесят или больше мы все будем заняты освоением доставшихся нам жизненных пространств, никак не пересекающихся с интересами Российской империи. С русским медведем стоит жить в дружбе, или лучше не жить вообще.

5 августа 1908 года. 17:05. Великобритания, Лондон, Белая гостиная Букингемского дворца.

Присутствуют:

Король Великобритании Эдуард VII (он же для друзей и близких Берти);

Лорд-протектор королевства – адмирал Джон Арбенотт Фишер (он же Джеки).

Отхлебывая из высокого стакана обжигающе горячий адмиральский чай, король медленно произнес:

– Ну вот мы и дождались, Джон… Франция первой нарушила вечный бельгийский нейтралитет, и теперь европейская игра вступила в заключительную фазу.

Адмирал Фишер, потягивающий точно такой же напиток из массивного стакана в серебряном подстаканнике, в ответ скептически хмыкнул и сказал:

– Заключительная фаза наступит тогда, когда ваш кузен Майкл приступит к аннулированию Оттоманской Порты. Ловкость рук – и не более того. Вот было древнее государство с пятисотлетней историей – а вот его уже нет, и только вороны грают на руинах.

– Ну, Джон, про руины – это вы напрасно, – сказал король. – Монархия Габсбургов порушена в прах, и даже династия эта растворилась в небытие, ибо в Богемии и Венгрии отныне правят Гогенберги, но ни Вена, ни Будапешт не обратились в развалины. Сносить все до основания вместе с людьми – совсем не в стиле моего племянника. «Перестановка мебели» – гораздо более точная метафора. Майкл не ломает шкафы, диваны и стулья, он их просто двигает, чтобы обитателям общего европейского дома в нем было удобней жить. И, как ты понимаешь, нам тоже желательно кое-что передвинуть в свою пользу…

– Берти, говоря о европейских перестановках в нашу пользу, вы имеете в виду Кале и его окрестности? – спросил адмирал Фишер.

– Хотелось бы получить побольше, – вздохнул король, – но думаю, что нам придется довольствоваться одним только Кале. Важность этого городка не только в том, что он может стать нашими морскими воротами на континент, а также послужить в качестве отправной точки для строительства туннеля под Каналом, но и в том, что владение клочком земли по ту сторону пролива превращает его в наши внутренние воды. А это уже совсем другой статус…

– Погодите, Берти, – сказал адмирал Фишер, – вы сказали о строительстве туннеля под каналом. Но мне кажется, что это ненаучная фантастика…

– А вот тут вы ошибаетесь, Джон, – хмыкнул король, – на сегодняшнем уровне развития техники это конечно трудноразрешимая задача, но пройдет не так уж мало лет – и человечество усовершенствуется в строительстве туннелей, в частности, для городских подземных железных дорог, и сможет прокопать дыру с Континента на острова и обратно. Тори писала мне, что в том мире, откуда к нам заявился ее супруг и другие пришельцы из будущего, железнодорожный туннель между Францией и Британией был прорыт в самом конце двадцатого века. Правда, с ее слов, мероприятие это оказалось крайне дорогостоящим и генерирующим убытки при малейшем признаке экономического кризиса и спада в грузоперевозках. Такое сооружение будет востребовано только в том случае, если все мы все же сумеем построить единое пространство от Ливерпуля до Фузана и обратно. Потребность в пассажирских и грузовых перевозках относительно прошлого мира в таком случае возрастет в несколько раз, а затраты на строительство, благодаря многократно большей практике, напротив, значительно снизятся.

– Ну, Берти, – вздохнул адмирал Фишер, – до тех благословенных времен, увы, не дожить ни мне, ни тебе. И даже Майкл, пусть даже он моложе нас на целую эпоху, успеет состариться и умереть, прежде чем описанная тобой картина превратится в реальность. Наше дело – начать, а завершать будут другие. Примерно так же в стародавние времена по сто-двести лет строили величественные соборы. Так что давай лучше поговорит о наших текущих делах. Флот Его Величества (то есть твой) уже вышел из баз, чтобы блокировать французское побережье на всем его протяжении и полностью прервать судоходство. И, что самое интересное, одновременно с нами на Средиземном море активизировались итальяшки. Им очень нравятся Ницца, Лазурный берег, а еще они не отказались бы от Марселя и Тулона…

– Жадные попрошайки! – презрительно бросил британский король, – они могут только кричать и суетиться, изображая бурную деятельность, но не способны ничего завоевать. Даже терпя поражение от германцев, французы в состоянии задать итальянской армии трепку, которую она еще долго не забудет. Флот у них, конечно, лучше армии, но, как мне известно, в нем тоже много показухи. В официальных источниках чрезвычайно выпячиваются справочные табличные характеристики итальянских кораблей и тщательно замалчиваются их недостатки. Я понимаю, почему Майкл не зовет итальянцев в Континентальный альянс – уж слишком они для этого легковесны и падки на легкую добычу.

– Итальянцы не так глупы и суетливы как тебе кажется, – ответил адмирал Фишер. – Просто они еще незрелы как нация. Ведь на моей памяти было время, когда на карте мира не было никакой Италии…

– На мое памяти было время, когда на карте мира не было никакой Германии, – парировал король, – но разве кто-нибудь назовет немцев незрелым народом?

– Германия, Берти, это другое, – ответил адмирал Фишер, – Германской империи на карте не было, а вот германский народ уже существовал, и лучшие его представители оттачивали свое ремесло воинов и политиков, служа тогдашним Великим державам, в основном Британии и России. Многие знатные фамилии с тех пор имеют по несколько ветвей, чисто немецкую и осевшую в государстве вселения. И общение между Германией и немцами, уехавшими делать карьеру за ее пределы, не прекращалось ни на минуту. Поэтому, когда Бисмарк собрал в один прусский мешок все эти мелкие королевства, княжества, герцогства и курфюршества, у созданной им Германии сразу нашлись готовые дипломаты, генералы и политики…

– Хе-хе, Джон, мне ли об этом не знать! – хмыкнул король, – ведь наша династия, хоть и сидит на британском троне, называется Саксен-Кобург-Готской. Но я, англичанин во втором поколении, почему-то не испытываю к Германии никаких родственных чувств. По мне, это страны жестоких и недалеких людей, умеющих добиваться желаемого только железом и кровью.

Адмирал Фишер, наслаждался каждым мгновением это беседы, перемывающей косточки не отдельным людям, представителям высшего света, а целым странам.

– Зато, Берти, ваша собственная дочь стала русской, – сказал он, отхлебнув еще немного остывшего напитка. – Что вы можете возразить на этот аргумент?

– А только то, что обрусевших англичан значительно меньше, чем обрусевших германцев, – ответил король. – Наши люди предпочитают ловить свое счастье в колониях, и, как об этом неоднократно говорил Майкл, в результате они остаются там навсегда. Возможно, даже вступив в Континентальный Альянс, мы будем находиться с самого края от бурного процесса встречной конвергенции, который охватит Россию и Германию…

– Знаете, Берти, – сказал адмирал Фишер, – после поездки в Ревель я заинтересовался, с кем мы там имеем дело, и попросил нашего милейшего мистера Мелвилла(тайный глава Секретной Службы) подобрать мне кое-какие документы по этому вопросу. Ничего, знаете ли, секретного, только сухая статистика. Так вот: из этих материалов следует, что русские не очень-то рвутся уезжать жить в Германию и даже, более того, те, кто уехал при предыдущем царе – как инженер и изобретатель автомобиля Луцкой – при вашем кузене Майкле вернулись обратно, после чего были обласканы, осыпаны золотом и пристроены к делу. А вот поток немцев, без всякой войны желающих покорить жизненные пространства на Востоке, увеличивается с каждым годом, ибо при новом императоре вся эта земля превратилась в огромный Клондайк, где любой более-менее инициативный и старательный человек может обеспечить свое будущее и будущее своих детей. И процент потерпевших неудачу и вернувшихся обратно в Фатерлянд оказывается ничтожным.

– Ну, допустим, что это так, – сказал король. – И что из того следует?

Адмирал Фишер бросил на короля внимательный взгляд и после некоторых раздумий ответил:

– В сочетании с французскими колониями, которые вы, Берти, собираетесь запихнуть в ненасытную германскую глотку, из этого следует, что Германию в самое ближайшее время охватит тот же процесс оттока населения, что и Британию. Пока что ваш племянник Уильям радуется, что приобретено много новых земель и послушных подданных, но посмотрим, что он заголосит лет через двадцать, когда выяснится, что в Германской Метрополии стало почти невозможно найти приличного управляющего. Думаю, лет через пятьдесят или сто немцы в Германии станут национальным меньшинством, а большую часть ее населения составят негры, турки и арабы, понаехавшие из бывших французских колоний. В результате такой ротации позиция германского кайзера в Континентальном альянсе снизится до миноритарной, а русский император усилится до невероятности. Наша с тобой задача, как я ее понимаю, состоит в том, чтобы Британия смогла удержаться на твердом втором месте после России. Первыми нам уже не бывать, потому что наши предшественники, в частности, твоя маман, натворили столько глупостей, что их не разгрести и через сто лет. Твой племянник не зря настоятельно советовал тебе завещать потомкам беречь британскую нацию и не завозить взамен уехавших англичан, шотландцев и уэльсцев послушных работников из колоний, каким бы выгодным делом это ни казалось. Дорога в ад выстлана не только благими намерениями, но и тем, что русские из будущего называют едким словом «халява». Бесплатный сыр бывает только в мышеловке.

После слов адмирала в гостиной наступила тишина; собеседники пили чай, думая каждый о своем. Потом король отставил опустевший стакан и со вздохом произнес:

– Знаешь, Джон, у меня такое чувство, будто я как техасский ковбой вскочил на бешеного мустанга и мчу на нем неизвестно куда, не разбирая дороги. Это Майклу известно если не все, то очень многое, а всех прочих, в том числе и королей с министрами, специально держат в шорах, чтобы те с перепугу не принялись делать глупости. Признаюсь честно: такая ситуация пугает меня до чертиков, но в то же время я понимаю, что оставить все по-прежнему было бы немыслимо. Еще до прихода пришельцев грозящая нам катастрофа была очевидна, и чтобы не заметить ее пришествия, следовало быть египетским страусом, сунувшим голову в песок. Единственное, что меня утешает, это Тори. Она – мой фонарь, который позволяет мне нашаривать путь впотьмах. Быть может, она могла бы служить в этом качестве и моему сыну, с которым была очень дружна, но его убили проклятые ирландские фении, руку которых направили наши кузены из-за океана. С момента смерти моего сына ты, Джон, стал законным опекуном моих внуков после моей смерти. Чтобы у британского короля появился свой луч света в темном царстве будущего, пообещай мне, что сделаешь все возможное, чтобы Георг женился на одной из дочерей покойного императора Никласа. Все четыре девочки воспитываются в семье генерала Бережного, а значит, в тайном ордене пришельцев из будущего имеют посвящение высшей степени…

– Не думаю, что это хорошая идея, Берти, – покачал головой адмирал Фишер, – у Георга и русских принцесс слишком близкое родство сразу по двум линиям: кроме того, что они являются троюродными родственниками через датский королевский дом, русские принцессы еще и приходятся правнучками твоей матери через свою мать Алису Гессенскую. Я думаю, что не стоит ставить будущее твоих правнуков в зависимость от сиюминутных политических соображений, да и твой кузен Майкл тоже не даст на этот брак согласия.

– И это верно… – вздохнул король, – об этой опасности с близкородственных браков меня тоже предупредили, причем сразу и Тори, и Майкл. В таком случае пообещай, что подберешь в жены Георгу русскую девушку с высокой степенью посвящения, невзирая на ее родство с правящей фамилией. В любом случае, пока наше семейство не выродилось до состояния сюсюкающих идиотов, с экзогамией королевских семейств нужно заканчивать. Тори писала, что наука будущего твердо установила, что для того, чтобы какое-то изолированное человеческое сообщество не подвергалось вырождению, в его составе должно быть не меньше сорока тысяч особей. Такого количества народу не наберется не только среди королей и королев, но и в рядах высшей европейской аристократии. Так что женитьба Майкла на японской принцессе – это полумера, глоток свежего воздуха перед тем, как окончательно уйти под воду. И в то же время в числе невест наших потомков не должно быть цветных продавщиц, вульгарных актрис и прочих женщин нетяжелого поведения. С ними можно спать и делать им детей, но брать их в жены нельзя ни под каким предлогом. Родниться королевским фамилиям стоит со знаменитыми учеными, просоленными морем служаками, талантливыми министрами, благоустраивающими наше государство – неважно, насколько простым было их происхождение. Я бы с удовольствием породнился с тобой, Джон, но ты женат на своем флоте – а это такая супруга, от которой невозможно получить детей и внуков. И это еще одна наша беда. Лучшие из лучших сходят во тьму, не оставив наследников своих дел, в то время как размножаются разные посредственности.

– Берти, вы изволите приказать мне жениться? – скривив губы в иронической усмешке, спросил адмирал Фишер. – Судьбу милейшего Уинстона вы устроили прекрасно, но я, кажется, уже слишком стар для таких игр…

– Да что вы, Джон! – хихикнул король, – о вас речь уже не идет. Как говорят в таких случаях русские: что с возу упало, то пропало. Я имею в виду тех молодых людей, которые в будущем имеют шанс стать прославленными адмиралами вроде вас. Вот, например, ваш знакомец лейтенант Тови, наблюдавший с борта крейсера из будущего за пуском ракетного снаряда по метеору. Поинтересуйтесь, есть ли у него жена, а если нет, то позаботьтесь, чтобы он женился на правильной девушке, способной нарожать ему множество детишек, которые продолжат крепить мощь нашей державы. А иначе выродится не только высшее сословие, но и служилый класс, являющийся оплотом могущества любого государства – и вот тогда Великобритания погибнет окончательно и бесповоротно. Дети – это наше будущее, без них оно просто не существует. Аминь.

12 августа 1908 года, вечер. Санкт-Петербург, угол Литейного проспекта и Пантелеймоновской улицы (ныне Пестеля), доходный дом князя Мурузи, квартира 10.

Зинаида Гиппиус, литератор, философ и бывшая добровольная изгнанница, окончательно вернувшаяся в Россию.

Мое возвращение в Россию совпало с теми днями, когда держава царя Михаила праздновала победу над Австро-Венгерской монархией. Празднование это было каким-то обыкновенным, будничным, будто страна уже привыкла к подобным известиям, и даже новость о вступлении в Будапешт русских войск не вызвала в русских людях ничего, кроме скупого кивка удовлетворения. Я-то помню, как похмельному бурно отреагировал Петербург на победу над японцами, с какими заголовками выходили тогда газеты и что болтал на улицах праздношатающийся народ. А сейчас победили – и словно не произошло ничего удивительного.

Едва наш поезд пересек русско-германскую границу на станции Вержболово, я принялась искать приметы незнакомой мне новой России, и находила их в самых неожиданных местах. Первая примета – это отсутствие нищих, просящих милостыню на больших и малых железнодорожных станциях. Особенно на малых, потому что с перронов больших вокзалов, предназначенных для чистой публики, разного рода оборванцев и прежде исправно гоняли городовые. Вторая – торчащие на каждой большой и малой станции бетонные башни государственных зернохранилищ. Третья примета – наличие в газетных киосках не только солидных и респектабельных газет – таких как «Русские ведомости», «Новое время», «Московские ведомости», «Правительственный вестник», – но и ультрамонархических «Русское знамя» и «Вече», а также оппозиционных социал-демократических: «Правда» и «Труд». Нашелся даже либерально-интеллигентских сборник статей «Вехи», который мнился нам в Париже запрещенным, ибо все, что в нем написано – это ужасная крамола для любого абсолютистского режима.

Всю эту макулатуру, за исключением официоза и «Вех», которые нам привозили в Париж из-под полы, я оптом скупила еще во время первой остановки экспресса на вокзале в Ковно – так велика была моя жажда по русской прессе, пусть даже черносотенно-монархического и марксистско-революционного толка. Был бы со мной Дмитрий (Мережковский) он бы уже плевался дальше чем видел от того, что я покупаю такие газеты, но мне в данный момент было уже все равно. В этих листах хрупкой шуршащей бумаги, слегка испачканных типографской краской я готова была искать тайный смысл случившихся с Россией преобразований и эта покупка себя оправдала. В первую очередь меня шокировала фраза, напечатанная в заголовке «Правды»: «нелегальная и неподцензурная газета» – она выглядела как насмешка над здравым смыслом. Как же газета тогда продается у всех на виду, и стоящий не далее чем в десяти шагах городовой не обращает на это безобразие никакого внимания? При этом главным редактором этого марксистского издания числилась дама – некая Ирина Владимировна Андреева-Джугашвили, что наводило на определенные мысли.

Но еще большее удивление вызвало у меня содержание этой, с позволения сказать, оппозиционной прессы. Нет, с тем, что это газеты крайне правой и левой направленности, было понятно – но где нападки на правительство и лично на императора Михаила, где призывы в левой прессе к ниспровержению самодержавия, демонстрациям протеста и забастовкам, а у правых – к еврейским погромам? Критических материалов, бичующих язвы сего века и в правых, и в левых газетах, было предостаточно, но все они носили предметный, точечный характер, описывающий отдельные вопиющие случаи. А в «Правде» еще имелась рубрика «По следам предыдущих публикаций», из которой следовало, что власть довольно остро отзывается на эту критику. Причем ее реакция состоит не в аресте въедливых журналистов, как это было во время оно, а через проверку изложенных фактов или какими-то специальными исполнительными агентами, или, если дело совсем серьезное, следственными группами ужасного ГУГБ. И это – нелегальная и неподцензурная газета? Впрочем, и остальные газеты казались не лучше. И в случае, если информация, изложенная в прессе, подтвердилась, антигероям газетных публикаций становится плохо. Огромное множество губернских или уездных начальников, государственных подрядчиков и поставщиков уже загремели под фанфары на десять лет с конфискацией или просто потеряли свое место после критических публикаций в правой или левой прессе. При этом правые обычно бичуют разгильдяйство и казнокрадство, а левые – различные, как они выражаются, «недолеченные», социальные язвы российского общества.

Впрочем, политика никогда не была мне особо интересна, и поэтому, когда на вокзале в Вильно, городе более крупном и культурном, чем Ковно, я вдруг увидела необычайное количество самых различных литературных журналов, политика сразу же была позабыта. Казалось невероятным увидеть в одном месте «Мир искусства», «Весы», «Золотое Руно», «Аполлон» и «Гиперборей». Раскрыв глянцевый, великолепно изданный журнал «Аполлон», я была шокирована не меньше, чем в случае с «Правдой». В списке спонсоров и меценатов, финансово помогавших выходу журнала, первым стояло скромное: «ЕИВ Михаил II». Изумление мое было столь велико, что от него небо должно было перевернуться на своих петлях и упасть на землю. Этот, как мы думали, кровавый палач, держиморда и солдафон помогает деньгами литературно-философскому журналу?!

Еще я купила толстый еженедельный журнал с интригующим названием «Литературная газета» – обложка его была украшена профилем Пушкина; а также, чисто для интереса, толстый журнал батальной прозы и поэзии «Знамя». Имена авторов, перечисленные в титульном листе этих журналов, по большей части были мне незнакомы.

Этой покупки мне хватило на все следующую ночь, пока поезд мчал через неоглядные русские просторы, минуя Двинск, Псков и Лугу: я погрузилась в чтение, как измученный жаждой путешественник через пустыню припадает к благословенному источнику. Новые звезды, взошедшие на литературный небосклон, за время моего отсутствия посыпались на меня с перелистываемых страниц как из рога изобилия. И все это культурное многообразие процветало под сенью и при прямой денежной защите того, кого мы прежде почитали как царя-антихриста. Я даже стала мысленно спорить с Дмитрием, говоря, что не может быть так плох тот государь, который так покровительствует отечественной культуре и литературе… Но потом поняла, что это бессмысленное занятие. Мой бывший муж меня все равно не услышит, а если бы и услышал, то, закоснев в своих предубеждениях, все равно остался бы при прежнем мнении…

Еще из Вильно я дала телеграммы о приезде сестрам Тате и Натали, проживавшим в нашей с Дмитрием квартире в доме Мурузи на четвертом этаже.

И вот ясным субботним утром, в день трех восьмерок, экспресс Берлин-Петербург прибыл на Балтийский вокзал столицы Российской империи. Все тут было таким же, как и в прежние времена, и в то же время совершенно иным. Точно так же стояли на привокзальной площади лихачи и новомодные авто, капоты которых украшала затейливая вязь из букв «РБВЗ»[21], а услужливые носильщики за пятачок предлагали состоятельным пассажирам подвести на специально тележке их багаж. Точно так же на расстоянии прямой видимости маячили массивные фигуры городовых, но при этом нигде не было заметно ни вызывающей роскоши, ни столь же вызывающей нищеты. Вместо того мой глаз зацепил еще одну примету времени – двух юных девиц, вызывающе шествующих среди толпы, будучи обряженными в синие саржевые брюки. И опять городовые, да и прочие прохожие, делают вид, будто так и положено. Да уж, такого вы не увидите даже в насквозь прогрессивном Париже…

Немного поколебавшись, я решила, что на таксомоторе я прокачусь как-нибудь позже (в отсталом Париже они еще не вошли в обиход), и через полчаса неспешной езды упала в объятия своих любящих сестер…

Какое прекрасное место – дом! Сестры, милые сестры… Я поняла, что это к ним я рвалась из душного парижского затворничества, и именно их мне так не хватало во время жизни за границей. Они мне писали, но я не верила ни одному слову, а потом и вовсе перестала их читать, думая, что мои нежные и беззащитные сестрицы пишут их под диктовку палачей из ужасной Тайной канцелярии царя Михаила. И вот я дома, и что я вижу: и Тата, и Натали веселы, довольны и не жалуются на жизнь. Более того, наше с Дмитрием отсутствие никак не помешало собираться в этой квартире нашим прежним друзьям – художникам и поэтам. Тут бывает Блок и его супруга Любовь Блок-Менделеева, московский поэт Белый, Валерий Брюсов, Николай Гумилев, юный Алексей Толстой и многие другие. И это в то самое время, когда в Париже мы думали, что Россия погибает в тисках жесточайшей реакции! Воистину, чтобы поверить во все это, нужно видеть собственными глазами и щупать собственными руками…

Кстати, тут же, за чаем с плюшками, который соорудили мои обрадованные сестры, я узнала, в чем состоит секрет исчезновения отовсюду нищих попрошаек. Их теперь просто нет. Осиротевших мальчишек и девчонок, выпрашивающих у прохожих кусок хлеба, переловили и определили в специальные учебные заведения, которые мои сестры уже назвали «янычарскими школами». Обездоленных более старшего возраста, еще не потерявших желание зарабатывать своим трудом, император Михаил пристроил к делу – но не в столице, а по ту сторону Уральского хребта, где не хватает народонаселения. И только тех, кто сделал попрошайничество основным источником доходов и не желал для себя никакой иной деятельности, определили на вечные каторжные работы на дальних стройках Империи, ибо им было не место среди нормальных людей. Туда же загремели содержатели притонов-опиекурилен и борделей с малолетними проститутками, начисто разгромленных в зиму шестого-седьмого годов. Был большой процесс – и на нем этим людям присудили вечную каторгу без права помилования и апелляции, а их жертвы пополнили число обитателей янычарских школ.

Оказывается, Тата, этой весной закончившая Высшее Художественное Училище при Петербургской Академии Художеств и получившая диплом свободного художника, два раз в неделю преподает художественное искусство в одной их таких школ, а еще два раза ведет тот же предмет в кадетском корпусе ГУГБ, штампующем из подрастающего поколения верных псов режима царя Михаила.

– Они тонкие, чувствительные дети, – жаловалась она мне за чаем, – они прекрасно понимают обаяние искусства, и в то же время они прямые и жесткие, как закаленные стальные гвозди, способные пробить насквозь любую стену.

И тут я остро почувствовала, что мне не хватает Дмитрия, что хочется сунуть его лицом во все это – и, если не переубедить, то хотя бы заставить задуматься. Ведь тот, кто закрывает глаза и затыкает уши, так и останется навсегда в плену своих злых предубеждений…

Но все это были только цветочки. Вечером по старой памяти на нашей квартире собрался «салон» – и тут мне довелось выслушать множество рассказов о том, как тут жилось моим знакомым все эти четыре года.

Четыре следующих дня – иногда с сестрами и старыми-новыми друзьями и знакомыми, иногда одна – я гуляла по Северной Пальмире, острым глазом пытаясь угадать приметы старой и новой жизни, плавно перетекающей друг в друга, заходила в книжные магазины и букинистические лавки, то есть отдыхала душой. Война, гремевшая все яростнее где-то во Франции, и приглушенно на подступах к Константинополю, в этом моем времяпровождении оставалась далеко побоку. Я думала, что Дмитрий, несмотря на все свои недостатки, все же разумный человек, и, как только обстановка для французов начнет складываться неблагоприятно, он уедет из ставшим опасным Парижа сюда, в Петербург – и тогда я с чувством затаенной гордости покажу ему эту похорошевшую и изменившуюся страну…

Как оказалось, эти четыре дня были лишь увертюрой к тому главному событию, что ожидало меня по возвращении в Россию. В неурочный час, подобно сирене тревоги на военном корабле, длинно и протяжно прозвенел дверной звонок – и мы с сестрами беспокойно переглянулись. Что бы это могло быть?

Оказалось, что все проще некуда. Если гора не идет к Магомету, то тот сам может прогуляться к ней вечерком. Как выяснилось, нас посетила второй человек в ужасном ГУГБ, а также единственная в мире женщина-генерал – госпожа Антонова. Отчасти она в тени своего ужасного шефа господина Тамбовцева, а отчасти, наоборот, приближена к царю Михаилу значительно больше своего прямого начальника. А еще я знала, что госпожа Антонова – пришелица из будущего и оценивает всех нас не только с позиции сиюминутных соображений, но и с высоты столетия, разделяющего наши миры.

– Здравствуйте, Зинаида Николаевна, – по-мужски пожала мне руку женщина-генерал, – давно хотела вас увидеть, но все как-то не складывалось. У меня была надежда, что вы все-таки одумаетесь и вернетесь в Россию.

– И вы пришли сюда… – с вопросительной интонацией произнесла я.

– Просто поговорить, – закончила фразу госпожа Антонова, улыбнувшись скуповато, но откровенно дружелюбно. – Причем пришла я не по службе, а как частное лицо. Вы мне просто интересны как женщина-эпоха, еще не натворившая непоправимых для себя глупостей.

Окинув взглядом эту женщину, я вспомнила слова Таты о людях-гвоздях. Моя гостья была такая же – прямая, жесткая и закаленная, и смотрела на мир будто через прицел. Стряхнув оцепенение, вызванное этим магнетическим взглядом, я постаралась ответить как можно более достойно:

– Ну что же, уважаемая Нина Викторовна… мне тоже крайне интересно побеседовать с человеком из другого мира – ведь вы были одной из тех, кто не ведая сомнений, железной рукой принялся переустраивать нашу жизнь, беспощадно выпалывая из нее одно и насаждая другое. В современной России есть вещи, которые мне нравятся, есть те, с которыми я примирилась, и есть то, что до сих пор вызывает у меня оторопь. А сейчас как добрая хозяйка я приглашаю вас в гостиную, ведь беседовать за чашкой чая с вареньем нам будет не в пример удобнее, чем на ногах в прихожей.

И уже за чаем мы продолжили начатый в прихожей разговор.

– А как бы поступили вы, Зинаида Николаевна, если бы знали злосчастную и кровавую историю России на пятьдесят или сто лет вперед, и при этом получили бы от самого Всевышнего напутствие: «поступай по совести»? – сказала моя гостья, приподняв брови.

Этот вопрос поставил меня в тупик. Ведь задача литератора – описывать действительность, влияя на нее только косвенно, через настроения читателей – а тут передо мной была развернута неприкрытая активная позиция.

– Хм… – Я старалась подобрать правильные слова, – и вы, значит, решили поступить в соответствии с бессмертным заветом милейшего Марка Аврелия: «делай что должно, и пусть свершится что суждено»?

– Не совсем так, – покачала головой госпожа Антонова, – делая что должно, мы добивались нужным нам результатов, а то, что было суждено, свершилось бы и без нашего вмешательства. Новый мир, на мой непредвзятый взгляд, выглядит гораздо лучше того, что было в нашем прошлом, и налицо – предпосылки к дальнейшему его улучшению. Как говорит один наш друг, жить становится лучше, жить становится веселее.

– И даже война, которую в Европе развязал ваш император Михаил, тоже ведет к улучшению этого мира? – воскликнула я.

– Ведет, – уверенно подтвердила моя гостья. – Просто на этот раз мы вскрыли и вычистили нарыв, не дожидаясь общего сепсиса. В среднем по Европе ее переустройство обошлось в десятикратно меньшее количество жертв и разрушений, чем если бы это произошло естественным путем, когда противоречия между ведущими державами дошли бы до точки кипения. Тогда война вспыхнула бы сама собой, при самом неблагоприятном для России составе коалиций, и продолжалась бы четыре года, а не чуть меньше месяца. И кто бы тогда ответил за лишние миллионы бездарно загубленных жизней? Как говорится, ничего личного – только государственные интересы.

Одним словом, мы славно поговорили, и беседа была весьма интересной. На прощание госпожа Антонова произнесла загадочную фразу:

– Дорогая Зинаида Николаевна, запомните: недостаточно видеть символы, в первую очередь нужно уметь правильно толковать их значение. А то можно нечаянно совершить ошибку, за которую потом будет мучительно больно.

Не знаю, что я буду делать с этим новым знанием, но понимаю, что оно мне дано не просто так. После этого разговора я укрепилась в мысли, что будущее России не только в руках императора Михаила и его советников вроде госпожи Антоновой, но и у той части русского общества, которое умеет думать и чувствовать, чтобы затем выложить эти мысли и переживания на лист бумаги. Единственное, что мне не удалось прояснить, это слова госпожи Антоновой по поводу непоправимых глупостей, которые мне еще не удалось натворить. Каждый раз, когда я пыталась намекнуть на эти слова, моя гостья уходила от ответа ловко, как опытный фехтовальщик. И поэтому мне кажется, что это не последний такой разговор. Должны быть и другие…

18 августа 1908 года, вечер, Западный фронт.

То, что с обходным маневром через Бельгию и Люксембург получилось нехорошо, французское командование поняло еще восьмого августа, когда части пятой армии, следующие в походных колоннах без разведки и даже головных дозоров, на бельгийско-люксембургской границе в упор наткнулись на окопы, только что отрытые германскими авангардами. Обходная операция с ударом во фланг и тыл ничего не подозревающего противника тут же превратилась во встречное сражение, когда одна сторона слепо ломит вперед, а другая сочетает упорную оборону ключевых пунктов с маневренными действиями подвижных соединений.

Когда читаешь о французских уставах периода первой мировой войны, а потом вспоминаешь о многократно раскритикованных красных маршалах: Тухачевском, Тимошенко, Кулике, а также о многих других авторах поражений РККА летом 1941 года, непроизвольно возникает мысль, что этим деятелям в их юнкерские и кадетские годы тактику читали по переводным французским учебникам. Слишком уж все похоже. И упор на высокий боевой дух (в советском варианте – на пролетарскую сознательность), и отказ от резервов, и презрение к разведке: мол, стремительный штыковой натиск способен побеждать даже в самой безнадежной ситуации. Передовая военная мысль: аля-улю, пуалю, малой кровью на чужой территории.

Итак, в условиях встречного маневренного сражения немецким генералам на протяжении всего приграничного Арденнского сражения удавалось поддерживать связь со сражающимися подразделениями и управлять их действиями. А вот французское командование уже к исходу вторых суток боев стало выпускать из своих рук нити управления, а на третий день, то есть одиннадцатого августа, большая часть французских полков, или даже батальонов, дралась уже сама по себе. К тому моменту резервы из состава стремительно раскулачиваемой четвертой армии вводились в бой второпях мелкими группами, без разведки и учета реальной обстановки, поскольку французское командование уже не ставило задачу на продвижение вперед, а лишь стремилось сдержать все усиливающееся давление немецкой пехоты. В противном случае уже свежие германские силы угрожали ударом во фланг и тыл сражающейся за Мец третьей армии. Пободавшись еще немного во встречных боях с превосходящим противником, французы стали отходить туда, откуда пришли, то есть в район Седана. Вот тебе, месье Пикар, и контрудар.

Но то, что ситуация по-настоящему неприятна французам стало ясно, когда в полосе между Лиллем и Валансьеном на границу, развертываясь в боевые порядки, стали выходить германские дивизии, а у французов на том направлении оказалась полная пустота. Начался великий марш германской армии на юг, проглатывающий по тридцать-сорок километров в сутки. Быстрее в условиях чистого прорыва могли двигаться только механизированные подвижные соединения середины двадцатого века. Пятнадцатого числа пали приграничные Лилль, Валансьен и Мобеж, шестнадцатого – Аррас и Камбре, семнадцатого – Сен-Кантен, восемнадцатого в полдень германские войска ворвались в Амьен, а к вечеру взяли Лан. На юге картина была аналогичной. Измотав противника оборонительными боями и попутно доковыряв Бельфор до полного прекращения сопротивления, в наступление в общем направлении на Дижон перешла седьмая германская армия, прорвавшая непрочный фронт огнем своих тяжелых гаубиц и начавшая продвижение в общем направлении на Труа. Шестнадцатого числа пал Везуль, а восемнадцатого – Лангр. И сегодня же, восемнадцатого августа, англичане высадились в Кале и Дюнкерке, довольно быстро подавив сопротивление небольших гарнизонов этих городов. На фоне размашистой и стремительной германской операции этот британский десант выглядел банальной мелкой кражей.

А у французского командования все резервы до последнего солдата уже были втянуты в мясорубку Арденнского сражения – при том, что боевой порыв армий, штурмующих Эльзас и Лотарингию, изрядно иссяк, а потери в боевой силе и вооружении начали серьезно влиять на боевые возможности войск. В распоряжении командования оставались резервисты второй очереди, которых собирали для переподготовки в Шалонском лагере. Эти солдаты служили срочную службу более двадцати лет назад, во времена однозарядной винтовки Гра с патронами под дымный порох – и теперь им требовалось время для того, чтобы освоить так же не вполне совершенную винтовку Лебеля. К тому же призыв резервистов второй очереди был еще далеко не завершен, и эти люди еще не представляли собой никакой организованной силы.

Стало очевидно, что Франция проигрывает войну. Пройдет еще совсем немного времени – и боши завершат разгром французской армии, отрезав ее от Парижа и стиснув беспощадной петлей окружения. Чтобы хоть как-то замедлить германский натиск, резервистов второй очереди кое-как организованных (рота-батальон-полк), без пулеметов и артиллерии, мелкими группами стали перебрасывать по железной дороге на основные угрожаемые направления. Такая тактика была равносильна попытке остановить паровоз, бросая под его колеса живых людей. Немного замедлить марш германских солдат таким образом было еще возможно, а остановить и стабилизировать фронт – уже нет.

Одновременно в Париже по этому поводу возникли чемоданные настроения. Президент Фальер, правительственные чиновники и депутаты Национального собрания вспомнили, как они убегали от Кометы, и опять засобирались в Бордо. Ни Орлеан, ни Виши по причине наличия немецкой группировки, наступающей от Бельфора, не казались им безопасными. К тому же в Бордо в случае совсем уже неблагоприятного развития событий можно было сесть на пароход и уплыть куда-нибудь в Мексику – чем дальше, тем лучше. И точно так же, как и в случае Кометы, эвакуация осуществлялась в спешке и производилась налегке. Набитые секретными документами здания министерств и прочих государственных контор просто оставлялись на произвол судьбы. А все потому, что нависшие над французской столицей боши могли ворваться в нее уже через три-четыре дня, и остановить их некому.

И опять, второй раз на протяжении весьма короткого времени, парижане видели, как их власть без оглядки бежит перед надвигающейся угрозой, даже не попытавшись возродить Национальную Гвардию и призвав граждан к оружию. А дело в том, что повторения Коммуны французские власти боялись даже больше, чем германские генералы. Для немцев революция в Париже означала незначительное осложнение обстановки, а французским депутатам и чиновникам уже виделись установленные на площадях гильотины и груды отрубленных голов. Такой уж у поедателей лягушачьих лапок исторический опыт. Впрочем, именно поэтому обитатели богатых буржуазных кварталов уже прикидывали, где и в какой момент они вывесят наспех пошитые из простыней белые флаги. Ведь немцы – культурная нация, и они не будут обижать состоятельных людей.

В Потсдаме же, напротив, потирали руки. По расчетам Мольтке-младшего, война должна была продлиться не далее как до первых чисел сентября, а после у французов полностью иссякнут и возможности для сопротивления, и воля сражаться. Шлиффен уже с трудом удерживал командующих четвертой, пятой и шестой армиями от того, чтобы повести свои войска в лобовые атаки, выталкивая французскую армию на запад – то есть туда, где, по гениальному плану, их не должно быть ни в коем случае. Уже нередки были эпизоды, когда вроде бы стихийные германские контратаки в Эльзасе и Лотарингии грозили обрушить фронт. И при первых же признаках отступления французских армий рухнет и тевтонский орднунг, после чего каждый германский генерал рванется вперед, завоевывать города и получать за это кресты. Если это случится еще до захлопывания клещей между Реймсом и Труа, то получится, что германская армия героически вытеснит французов на запад к Парижу и тогда план Шлиффена целиком и полностью пойдет псу под хвост.

22 августа 1908 года, утро, Париж, авеню дю Колонель Боннэ, дом 11-бис,

квартира Дмитрия Мережковского и Зинаиды Гиппиус,

Дмитрий Мережковский, литератор, философ, мизантроп и диссидент[22].

С тех пор как Зиночка, Зина, Зинуля совершенно сошла с ума и уехала из Парижа в проклятую людьми и Богом Россию, жизнь моя стала пустой и одинокой. Моя жена соблазнилась призраком величия, проецируемым на мир ужасающим царем-антихристом, жестоко зажавшем в своем кулаке богобоязненную и смиренную страну, а я остался наблюдать гибель Старой Европы, находясь в эпицентре ее цивилизации. Комета и в самом деле стала предвестником Конца Света. То, что сейчас надвигается на Париж, пыля по дорогам миллионами солдатских сапог, уже не является той Европой, на которую я когда-то возлагал свои надежды. Если во Франции до появления Кометы и начала войны обитали мещане – сытые, всем довольные и лишь лениво хрюкающие у своего корыта, – то Германия представляет собой другой тип мещанства: варварского, наглого, агрессивного, яростно рычащего и голодным взглядом озирающего весь окружающий мир. Поступь этого современного варвара, считающего себя обделенным жизненными благами, слышна сегодня повсюду. Ни минуты не колеблясь, он делит мир в соответствии со своим представлением о том, что ему следует взять силой, а от чего пока лучше отступиться, потому что у того куска земной плоти есть свой хозяин, такой же дикий варвар, готовый защищать данный ему удел огнем и мечом.

Но кайзер Вильгельм, который думает, что настал час его торжества – на самом деле лишь марионетка, пляшущая под дудочку ужасного царя-антихриста и его миньонов, Пришельцев из пылающего адским жаром иного мира. Вот эти люди – отнюдь не измельчавшие мещане и не атеисты; они верят, и верят истово, да только я не могу ни понять, ни принять этой веры. Пришельцы верят в своего Бога-Творца, позитивного настолько, что он был дан им в ощущениях, лично выдавшего им предписание сбить наш мир с истинного пути, перевернув с ног на голову. Этим людям неведомы сомнения; одной рукой они сжимают рукоять меча, в другой у них новая Библия, в которой записаны планы преобразования этого мира. Глаза их сухи и суровы, они не ведают сомнений, и царь-антихрист, воспринявший их веру с пылом неофита, стал одним из них. Я бы с ними поспорил, но они не вступают в споры – ты должен покориться их воле или влачить жалкое рабское существование.

Пришельцы сочетают самый примитивный европейский позитивизм и рационализм с глубочайшим восточнославянским мистицизмом, искренне веруя в историческую мессианскую роль русского народа. Они считают, что их Бог всегда и везде выступает на стороне России, что в противном случае она давно бы погибла от разных естественных причин. Они – позитивные социалисты, верующие в то, что все необходимые изменения можно проделать без полного разрушения старого общества, без крови, слез и страданий, к которым призывали предыдущие поколения революционеров. Их главный инструмент – зловещий царь-антихрист, направивший разрушительную энергию стремящегося к переменам русского народа в мирное позитивное русло. Прежние социалисты говорили, что готовы разрушить старый мир до основания, и это было хорошо. А еще лучше социалистов были бы анархисты, исповедующие неограниченное разрушение без самой малейшей мысли о созидающем начале. Полное разрушение мира победило бы опасность мещанства, уничтожило бы его в зародыше и отменило бы приход грядущего века Хама. Но Пришельцы не хотят ничего разрушать! Напротив, они сверху донизу связывают Россию железными скрепами, соединяя русский народ с русским же самодержавным государством, пожалуй, так прочно, что и не оторвешь.

Неужто они не видят, что это донельзя противоестественная конструкция? Самодержавное государство и народ – по сути, антагонисты в русской общественной жизни, и между ними, как пшеничное зерно между двумя жерновами, зажата несчастная и страдающая русская интеллигенция. Сверху ее гнетет самодержавное государство – чудовище стоглавое, стозевное, озорное (точно по Радищеву), а снизу у него темная народная стихия, не столько ненавидящая, сколько непонимающая, – но иногда непонимание хуже всякой ненависти. Такова участь русского интеллигента – участь трагическая. Тут уж не до мещанства: не до жиру, быть бы живу!

Вглядитесь: какое на самом деле ни на что не похожее общество, какие странные (мы бы сказали, страшные) лица.

Вот молодой человек Родион Раскольников – недоучившийся студент, бедно одетый, с тонкими чертами лица, убийца старухи-процентщицы. Вот нигилист Базаров – студент медицины, который потрошит своим скальпелем и скепсисом живых лягушек и мертвых философов, проповедуя о первичности всего материального с такою же разбойничьей удалью, как ребята Стеньки Разина покрикивали некогда: сарынь на кичку! Вот Константин Левин – опростившийся барин-философ, пашущий землю. Вот Алеша Карамазов – стыдливый, как девушка, «ранний человеколюбец». И брат его Иван – ранний человеконенавистник и «глубокая совесть». И, наконец, Федор Михайлович Достоевский – самый необычайный из всех, «человек из подполья», противоестественная помесь реакционера с террористом, полубесноватый, полусвятой. За ними другие, безымянные, лица еще более строгого классического благородства, точно из мрамора изваянные, прекрасные юноши со взором горящим, гневные херувимы народных бурь. И девушки – как чистые весталки, как новые Юдифи, идущие в стан Олоферна, с молитвою в сердце и пистолетом браунинга, спрятанным в дамскую муфту.

Это тоже все что угодно, только не мещане. Пусть бы Флобер осмелился утверждать в их присутствии, что политика – удел подлецов. Для них политика – страсть, хмель, «огонь поедающий», на котором воля, как сталь, раскаляется добела. Это – ни в каких народных легендах не прославленные герои, ни в каких церковных святцах не записанные мученики. Но это подлинные герои, подлинные мученики борьбы с самодержавным русским государством, с царем-антихристом, который по обвинению в терроризме бросает их в застенки новой Тайной Канцелярии, вздергивает на виселицы, гноит на каторжных работах, и, что хуже всего прочего, подвергает сомнению необходимость самого их существования.

Среди всех печальных и страшных явлений, которые за последнее время приходится переживать русскому обществу – самое печальное и страшное: та дикая травля русской интеллигенции, что происходит сейчас по всей России. Социал-демократический ренегат господин Ульянов, пошедший на службу к царю-антихристу, неприкрыто называет русскую интеллигенцию «дерьмом нации». Его соратник, господин Джугашвили, обзывает русских интеллигентов прослойкой, а царь-антихрист прямо называет их внутренними иностранцами, образованными дикарями, которые все видят, но ничего не понимают, Иванами родства не помнящими, оторвавшимися от русской почвы бесполезными и беспомощными болтунами, способными замотать любой вопрос в бесплодных обсуждениях. Грамотные и образованные люди нам нужны, заявляет он, а вот интеллигенты – нет.

Нужна ли для России русская интеллигенция? Вопрос так нелеп, что кажется, отвечать на него не стоит. Кто же сами вопрошающие, как не интеллигенты? Сомневаясь в праве русской интеллигенции на существование, они отрицают свою к ней принадлежность, – может быть, впрочем, и хорошо делают, потому что слишком ничтожна степень их «интеллигентности».

Среди многочисленных нечленораздельных воплей и ругательств можно разобрать одно только обвинение, имеющее некоторое слабое подобие разумности – обвинение русской интеллигенции в «беспочвенности», оторванности от основ народной жизни.

Тут, пожалуй, не только «беспочвенность», с чем мы готовы согласиться – тут бездна. Та самая «бездна», над которою Медный всадник Россию «вздернул на дыбы», – всю Россию, а не одну лишь русскую интеллигенцию. Пусть же ее обвинители скажут прямо: Петр – не русский человек. Но в таком случае мы, «беспочвенные» интеллигенты, предпочтем остаться с Петром и Пушкиным, который любил Петра как самого родного из родных, нежели с теми, для кого Петр и Пушкин чужие. Интеллигентная «беспочвенность», отвлеченный идеализм есть один из последних, но очень жизненных отпрысков народного аскетизма. Беда русской интеллигенции не в том, что она не достаточно, а скорее в том, что она слишком русская, только русская.

«Беспочвенность» – черта подлинно русская, но, разумеется, тут еще не вся Россия. Это только одна из противоположных крайностей, которые так удивительно совмещаются в России. Рядом с интеллигентами и народными рационалистами-духоборами есть интеллигентные и народные хлысты-мистики. Рядом с чересчур трезвыми есть чересчур пьяные. Кроме равнинной, вширь идущей, несколько унылой и серой, дневной России Писарева и Чернышевского, есть вершинная и подземная, ввысь и вглубь идущая, тайная, звездная, ночная Россия Достоевского и Лермонтова. Какая из этих двух Россий подлинная? Обе одинаково подлинные. Их разъединение дошло в настоящем до последних пределов. Как соединить их – вот великий вопрос будущего, который придется решать, когда падет самодержавное государство царя-антихриста.

Второе обвинение, связанное с обвинением в «беспочвенности» – «безбожие» русской интеллигенции. Для великого наполнения нужна великая пустота. «Безбожие» русской интеллигенции – не есть ли это пустота глубокого сосуда, который ждет наполнения? Иногда кажется, что самый атеизм русской интеллигенции – какой-то особенный, мистический атеизм. Тут у русской интеллигенции отрицание религии, переходящее в религию отрицания, трагическое раздвоение ума и сердца: ум отвергает, сердце ищет Бога. Но сила русской интеллигенции заключается не в уме (который и делает интеллигенцию интеллигенцией), а в сердце и совести. Сердце и совесть ее почти всегда на правом пути; ум часто блуждает. Сердце и совесть свободны, ум связан. Сердце и совесть бесстрашны и «радикальны», ум робок и в самом радикализме консервативен, подражателен. При избытке общественных чувств – недостаток общих идей. Все эти русские нигилисты, материалисты, марксисты, идеалисты, реалисты – только волны мертвой зыби, идущей с Немецкого моря в Балтийское…

От умственного голода лица русских интеллигентов стали унылы, унылы, и бледны, и постны. Все стали как чеховские «хмурые люди». В сердцах уже солнце восходит, а в мыслях все еще «сумерки»; в сердцах огонь пламенеющий, а в мыслях стынущая теплота, тепленькая водица, в сердцах буйная молодость, а в мыслях смиренное старчество.

Иногда, глядя на этих молодых стариков, интеллигентных аскетов и постников, хочется воскликнуть: «Милые русские юноши! Вы благородны, честны, искренни. Вы – надежда наша, вы – спасение и будущность России. Отчего же лица ваши так печальны, взоры потуплены долу? Развеселитесь, усмехнитесь, поднимите ваши головы, посмотрите черту прямо в глаза. Не бойтесь черта политической реакции. Не бойтесь никаких соблазнов, никаких искушений, никакой свободы, не только внешней, общественной, но и внутренней, личной, потому что без второй невозможна и первая. Одного бойтесь – добровольного рабства и худшего из всех видов рабств – мещанства и худшего из всех мещанств – хамства, ибо воцарившийся раб и стал хам, а воцарившийся хам и есть черт – уже не старый, фантастический, а новый, реальный черт, действительно страшный, страшнее, чем его малюют, – грядущий Князь мира сего».

У этого грядущего Князя сего мира в России – три лица.

Первое, настоящее – над нами, лицо самодержавия, царь-антихрист, мертвый позитивизм государственной машины, китайская стена табели о рангах, отделяющая русский народ от русской интеллигенции и русской церкви.

Второе лицо прошлое – рядом с нами, лицо русского православия, воздающего кесарю Божие, той церкви, у которой, собственно, уже нет лица. Мертвый позитивизм православной казенщины, служащий позитивизму самодержавного государства. Духовное рабство – в самом источнике всякой свободы; духовное мещанство – в самом источнике всякого благородства.

Третье лицо будущее – под нами, лицо идущего снизу хамства, пролетарии-босяки, под звуки Интернационала марширующие под алыми знаменами, лицо господина Джугашвили – самое страшное из всех трех лиц.

Именно этого не поняла Зина: она приняла морок, напущенный злым колдуном, за рассвет духа, воссиявший над Россией. Могущество самодержавного государства царя-антихриста, расцвет русской культуры и науки и мощь русской армии, перед которыми благоговеют недалекие люди – все это мираж, призрачная фата-моргана. Грядущий Князь мира сего – великий соблазнитель и великий обольститель. Комета, промчавшаяся над Парижем и уничтоженная Пришельцами над Ла-Маншем, есть знак, что это этот мир отдан в Его полное владение. Зина, решившая порвать со всеми прежними убеждениями и вернуться в проклявшую нас (интеллигентов) Россию, не поняла, что лучше умереть здесь, в Париже, последнем оплоте европейской цивилизации, рушащейся под напором нового варварства, чем влачить духовно жалкое существование в Санкт-Петербурге, ставшим столицей Империи Зла. Мне ее искренне жаль. Спасая свое бренное тело, она погубила бессмертную душу, своей рукой вычеркнула себя из интеллигентского сословия, как Исав, продавший право первородства за миску чечевичной похлебки.

Он обязательно будет разрушен, этот новый Карфаген, да только я этого уже не увижу. Осталось немного. Уже два дня в Париже нет никакой власти. Как и в дни Кометы, французское правительство бросило свою столицу и умчалось в Бордо, и вместе с ним городские улицы покинуло всякое подобие порядка. Все точно по Бакунину – то есть полное отсутствие всякой власти рождает причудливые социальные конструкции. В буржуазных кварталах из окон свисают белые флаги и люди говорят, что Париж необходимо объявить открытым городом, а люмпен-пролетарии грабят всех, до кого могут дотянуться, обращая собственность ограбленных в общенародное достояние. Новой Коммуны, слава Богу, пока нет, но это дело тоже наживное. Но только в этот раз обстановка в Париже даже хуже, чем в дни Кометы. Комета могла не долететь до Парижа, или пролететь мимо, как оно и произошло, после чего старая власть обязательно должна была вернуться и спросить с ослушников. Но германские солдаты, марширующие сейчас по дорогам вблизи французской столицы, не пройдут мимо Парижа. И тогда нынешнее безвластие сменится безумно жесткой, даже жестокой властью германских варваров. Но я не собираюсь никуда бежать. Если придется, я в осознании своей правоты умру прямо в этой квартире, но никуда отсюда не уйду.

23 августа 1908 года, утро, северо-восточное предместье Парижа Сен-Дени, башня базилики Сен-Дени, верхний ярус.

Командующий германским гвардейским корпусом генерал-лейтенант Густав фон Кассель (62 года).

Германский генерал с пышными бакенбардами и тщательно выбритым подбородком с высоты семидесяти метров разглядывал в бинокль раскинувшийся перед ним Париж. Сорок лет назад тогда еще юному двадцатитрехлетнему лейтенанту прусских гренадер не удалось торжественно промаршировать по улицам этого города. В самом начале войны, в битве при Гравелотте, он был ранен в плечо пулей из винтовки Шасспо и выбыл из строя до самого конца войны. И вот теперь, словно в качестве компенсации за то разочарование юности, древний город – гнездо разврата и порока – беззащитный, лежит прямо у его ног. Его даже не надо брать штурмом, только приди и возьми.

До войны здесь проживало около двух с половиной миллионов человек. Сейчас, наверно, меньше, но ненамного. В отличие от французского правительства, которое улетучилось из своей столицы с легкостью какого-нибудь зловонного газа, большинству даже достаточно состоятельных горожан бежать некуда, и они не представляют себе жизни вне своего города. Только что, полчаса назад, тут, в аббатстве Сен-Дени, превращенное генералом фон Касселем в командный пункт, побывала делегация парижских буржуа средней руки – они слезно молили его, германского генерала, войти во французскую столицу своими войсками и прекратить творящуюся там анархию, грабеж и разбой.

Нет, в городе не вспыхнуло восстание анархистов, и не возникла чернознаменная Коммуна, провозглашающая всеобщее разрушение ради самого разрушения. За такими выкрутасами пожалуйте к испанцам: французы в своей массе для этого слишком сыты. Но этого и не потребовалось: убегающее правительство бросило свою столицу не только без регулярной армии, но и вообще без каких-нибудь воинских формирований; за ними на выход потянулись чиновники поменьше, и последними разбежались ажаны. Последние, кстати, вернутся ровно в тот момент, когда их призовет новая оккупационная власть. И служить ей они будут с ничуть не меньшим рвением, чем Третьей Республике, что, правда, не исключает фигу в кармане, которую позже назовут «Движением Сопротивления».

Да и как же может быть иначе? Франция потерпела поражение. Кольцо окружения вокруг действующей армии замкнулось восточнее Парижа, не выпустив ни одного французского солдата для защиты столицы, потом германские армии в Эльзасе и Лотарингии как следует надавили (потому что теперь было можно), французский боевой дух кракнул, треснул, и после нескольких дней маневренного сражения, когда немцы гоняли своих противников как борзые зайцев, остатки армий, только что яростно штурмовавших немецкую границу, отступили в свои крепости-базы, приготовившись стоять там насмерть. Остатки первой армии отошли в Эпиналь, второй – в Нанси, третьей в Верден, и туда же третья германская армия, наступающая с севере из Арденн, затолкала то, что осталось от четвертой и пятой армии. После этого маневра французы в своих крепостях приготовились к последней отчаянной обороне, а германцы во Франции получили полную свободу маневра. При этом попискивающее откуда-то из-под Бордо правительство Клемансо никого не интересовало. Континентальный альянс внес этого персонажа в список военных преступников и спонсоров терроризма, с которым по определению невозможны никакие переговоры. Только безоговорочная капитуляция и последующий судебный процесс с публичным повешением за шею.

Именно тогда командующий второй армией генерал-полковник Карл фон Бюлов отдал гвардейскому корпусу, находившемуся в резерве, приказ войти в брошенный всеми Париж и навести в нем идеальный прусский порядок.

На правах старого сослуживца (вместе начинали на австро-прусской войне) он сказал генералу фон Касселю:

– Мой друг Густав, вы должны войти в Париж и навести в нем идеальный прусский порядок, чтобы там все блестело, а французы вели себя как шелковые. Никому другому я этого дела поручить не могу, ведь наш добрый кайзер непременно захочет приехать и взглянуть на низвергнутый к нашим ногам Вавилон – город-блудницу, средоточие всех возможных пороков.

При этом, уже находясь в предместье Парижа, генерал фон Кассель получил телеграмму Вильгельма, назначавшую его комендантом этого города. Своего рода венец карьеры и триумф, после которого только на пенсию. И тут – делегация парижских буржуа, призывающих его к тому, что он и так должен был сделать в силу своего служебного долга. Рявкнув на всю эту публику (мол, порядок будет, но вы, проклятые лягушатники, у меня еще взвоете), генерал фон Кассель отдал командирам дивизий приказ войти в Париж и подавить в нем всяческое сопротивление, а потом полез на верхотуру оценить обстановку собственными глазами. Увиденное ему понравилось. Во многих местах над черепичными крышами поднимались дымные столбы пожаров – там, по рассказам слезно молящих о спасении делегатов горожан, мародеры из городского отребья, разграбив особняк или доходный дом в буржуазном квартале, поджигали его и, будто первобытные люди, скакали подле пылающих строений[23]. Ну ничего, его прусские гвардейцы наведут в этом городе идеальный порядок и заставят местных вылизать его своими языками до такого состояния, что в нем будет не стыдно принять даже самого кайзера! А мародеров, невзирая на пол и возраст, он уже приказал расстреливать на месте, ибо любой бунт против законной власти должен быть подавлен самым жестким способом.

Часть 35

25 августа 1908 года, Болгария, Свиленград (Мустафа-паша), железнодорожный вокзал.

Генерал-полковник Вячеслав Николаевич Бережной.

Ну вот мы и в Болгарии, всего в восьми километрах от линии фронта. В первую очередь надо сказать, что еще недавно Свиленград находился на территории Османской империи и назывался Мустафа-паша. Перед отступлением от границы турки его начисто сожгли, и теперь местные жители, которым повезло выжить в ту страшную ночь, копошатся среди обугленных развалин, стараясь восстановить свои жилища до наступления осенних холодов. И такая судьба ожидает все освобождаемые земли, ибо при отступлении турки сжигают все, до чего могут дотянуться, и по мере возможности истребляют немусульманское население. Жуткие фотографии из полностью вырезанных и сожженных сел уже обошли мир. Поэтому император Михаил торопит. Закрыв и сдав в архив папку с надписью «Австрия», мы точно так же должны поступить с папкой, на которой написано «Турция», а иначе этот кровавый геморрой будет повторяться раз от разу.

До нас в Болгарию в полном составе, всеми своими четырьмя армейскими корпусами, прибыла шестая армия генерала Реннекампфа и вторая конная армия Брусилова. А вот первую конную Келлера император Михаил повернул на Хорватию, ибо тамошняя власть, отделившись от Венгрии, слишком долго думала, не желая отдавать Сербскую Краину. Кавалеристы Федора Артуровича, вкупе со всей сербской армией должны были вразумить неразумных и поторопить медлительных. Все должно закончиться еще до того, как с деревьев облетит первый желтый лист. Еще несколько армейских корпусов (обычно по одному от каждой армии, участвовавшей в австро-русской войне) остались на хозяйстве на новообретенных и временно оккупированных территориях, а остальные соединения постоянной готовности стягиваются сюда, во Фракию.

Все войска, что прибывают по железной дороге, выстраиваются в несколько эшелонов, которые планируется задействовать во Фракийской наступательной операции. Непосредственно на линии фронта находятся первая, вторая и третья болгарские армии, воюющие с турками последние два месяца. Первая армия, занимающая полосу от Черного моря до Свиленграда, воюет во Фракии с самого начала войны. Вторая и третья армии, занимающее фронт вдоль среднего и нижнего течения реки Марицы, подтянулись сюда, во Фракию, после того как закончили все дела в Македонии. Четвертая болгарская армия, принимавшая участие в скоротечной войне против Румынии, находится в резерве и готова к тому, что ее отдохнувшие и пополненные дивизии направятся туда, где в них возникнет наибольшая необходимость.

И если отношения с сербами и черногорцами у Болгарии теперь союзнические и даже дружественные, так что удара в спину от них ждать не стоит, то греки, которые получили по носу при попытке цапнуть себе Солун, сейчас исходят приступами бессильной злобы. Одна эта акция поставила под вопрос их участие в Балканском Союзе. Эпир они, пожалуй еще получат, а вот Смирна и ближайшее к ней побережье Средиземного моря уже под вопросом. Ту надо либо создавать альтернативное Афинам греческое государство под российским, а не английским протекторатом, либо напрямую включать эти территории в состав Российской империи. Третьего варианта, пожалуй, нет.

Во втором эшелоне за болгарскими войсками находятся русские соединения. На крайне правом фланге, позади третьей болгарской армии, дислоцируется шестая армия генерала Реннекампфа. Она прибыла сюда первой – еще тогда, когда остальные русские войска вовсю ломали Австро-Венгерскую империю, – и успела промаршировать по плохим местным дорогам к рубежу в нижнем течении Марицы. Ось ее наступления от Ипсалы строго на восток, вдоль берега Мраморного моря, с поворотом одного армейского корпуса на Галлиполийский полуостров. У меня были сомнения в генерале Реннекампфе, авторе одного из самых крупных поражений русской армии в ходе Первой мировой войны нашей истории, но император Михаил сказал, чтобы я не беспокоился. Мол, все под контролем, и на этот раз никакой художественной самодеятельности со стороны генералов не будет. Об этом, мол, позаботятся специальные люди, которые не дадут генералам своевольничать.

Севернее района сосредоточения шестой армии, позади позиций второй болгарской армии – полоса ответственности пятой армии генерала Плеве: его задача – ударом с запада подрезать Андрианопольско-Лозенградскую группировку турок в полмиллиона штыков, не дав ей возможности отступить на следующий рубеж, и тем самым способствовать ее уничтожению. Там же, позади позиций пятой армии – вторая конная армия генерала Брусилова. Из прежнего, довоенного, состава в пятой армии сохранился только девятый армейский корпус. Еще четыре корпуса (изъятые из третьей и четвертой армий) – первый и второй гвардейские, а также третий и четвертый сибирские – находятся в процессе переброски по железной дороге. Все вместе – Реннекампф, Плеве, Брусилов, вторая и третья болгарские армии – составляют Западно-Фракийский фронт, под командованием генерал от инфантерии Линевича.

Так же по железной дороге из-под Кракова в полном составе перебрасываются первая и вторая армии – им предстоит встать позади первой болгарской армии, составив вместе с ней Северо-Фракийский фронт под командованием генерала от инфантерии Гриппенберга. ВОСО, офицеры которой вынуждены работать на «чужих» им дорогах Венгрии, Румынии, Сербии и Болгарии, зашивается. Несмотря на прилично развитую железнодорожную сеть, перевозка двенадцати армейских корпусов – задача нетривиальная. Эшелоны туда, эшелоны сюда, эшелоны под погрузкой, эшелоны под разгрузкой, пехота, артиллерия, авиация… Да, «утята» и «ишачки» после отстыковки плоскостей прекрасно едут на платформах по железной дороге. И эта крылатая гвардия еще раз должны помочь нам против турок – гораздо более диких и пугливых, нежели солдаты венгерского гонведа.

Что касается моего корпуса, то он сейчас не со мной, морскую пехоту в полном соответствии с ее назначением разгружают в Бургасе, а здесь со мной только одна бригада и средства усиления, которые в местных условиях перебрасывать по морю затруднительно. Десантная операция в Проливах не только желательна – она обязательна. Задачу высадиться на берег и захватить горло Босфора, подняв Андреевский флаг над береговыми укреплениями, может только морская пехота, и никто другой. К этому моменту я и мои парни готовились целых четыре года – это главная работа, которую нам требуется сделать. По сравнению с этим прорыв от Олькуша на Братиславу был непрофильной халтурой – туда бросили только потому, что с ней никто бы больше не справился.

Но, помимо опеки над танками, БМП, самоходками и прочими средствами усиления из двадцать первого века есть еще одна более чем весомая причина, по которой я торчу здесь, отдельно от своего корпуса. Проезжая через Софию, я получил еще один именной рескрипт государя императора, на этот раз сделавший меня генерал-полковником и главнокомандующим на европейском направлении войны с Турцией. Получив этот документ, я, честно говоря, минут пять только открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба. Будь Михаил где-нибудь поблизости, я бы улучил момент и без свидетелей, чисто по-родственному, спросил бы, не перегрелся ли он на солнце. Назначать меня, чужака, пришедшего в этот мир четыре года назад всего лишь полковником, командовать над Гриппенбергом и Линевичем – двумя генералами от инфантерии, стариками и уважаемыми людьми? Уважаемыми (в отличие от пресловутого Драгомирова), в первую очередь, мною самим.

Но я был в Болгарии, а император у себя в Гатчине, так что никаких вопросов задать я ему не смог. Все разрешилось уже после того, как я вместе со штабом прибыл сюда, в Свиленград, чтобы на месте ознакомиться с обстановкой. Вот тут-то меня и встретили командующие всеми тремя союзными нам болгарскими армиями: Васил Кутинчев, Георгий Тодоров и Стефан Тошев, адмирал Ларионов со своим воспитанником юным царем Борисом, а также оба командующих фронтами: генерал от инфантерии Гриппенберг и генерал от инфантерии Линевич. При этом царь Борис с нескрываемой ревностью воззрился на королевича Георгия, который снова ходит в моих адъютантах. Анненский темляк у офицеров, непосредственно принимающих участие в боевых действиях – дело почти обычное, а вот белый эмалевый крестик ордена Святого Георгия дается только за личный героизм, проявленный в боевых условиях. Фельдкурьер, доставивший из Гатчины этот крест вместе с прилагающимся к нему наградным указом, привез также личное головомойное письмо царя Михаила к юному дарованию, в котором тот порицал его за излишнюю храбрость и безрассудство. Мол, если тебя убьют, то кто потом будет править Сербией, Пушкин, что ли? Твоему брату Александру заведование общественным сортиром нельзя доверить, а не то, что управление страной. Впрочем, измерив друг друга длинными ревнивыми взглядами, молодые люди разошлись по углам, то есть заняли позиции каждый за спиной у своего наставника.

Тем временем, поздоровавшись со мной, адмирал Ларионов сказал:

– Вы крайне вовремя, Вячеслав Николаевич; скоро начинать, а я в сухопутных делах все же дилетант. Так что сдаю вам наш цыганский табор в полном порядке и перехожу на чисто политическую роль наставника юного болгарского царя.

– Так это вы, Виктор Сергеевич, сосватали мне эту роль Главнокомандующего? – немного раздраженно спросил я.

– Не только я, – ответил адмирал, – Военный Совет, включающий в себя всех командующих фронтами и армиями, русскими и болгарскими, после довольно бурного обсуждения постановил просить государя-императора назначить вас в Главнокомандующие, ибо другого первоклассного военного специалиста из двадцать первого века у нас попросту нет. Вы такой единственный со стратегическим мышлением, и все остальные не более чем способные тактики.

– Да, господин Бережной, – срывающимся голосом поддержал своего наставника царь Борис Третий, – в германских газетах писали, что вы лучший из ныне здравствующих русских генералов, и сравнивать вас можно только с Суворовым и Кутузовым. Сам фельдмаршал Шлиффен оказался о вас очень высокого мнения…

– Вы уж не обессудьте, Вячеслав Николаевич, – хмыкнул Линевич, – но мы с Оскар-Фердинандом Казимировичем тоже поддержали назначение вас главнокомандующим. Чтобы закончить эту войну быстро и с минимальными потерями, нужно принимать нетривиальные решения, а мы таких способностей в себе не чувствуем-с. Нам ли не знать, что война с Австрией – это по большей части ваш план, который разделал империю Габсбургов как жареного каплуна на тарелке. Мы бы так, прости Господи, не смогли, а потому вам, как говорится, и карты в руки. А нам, старикам, достаточно увидеть русский флаг над Царьградом – и все, можно умирать. Жизнь во славу России и Государя прожита не зря.

Вот тебя, бабушка, и Юрьев день, подумал я – без меня меня женили… Они, видишь ли, решили, а я отдувайся. И хоть театр военных действий до предела компактный и управляться с ним будет достаточно легко, не чувствую я в себе той самой искры таланта, что необходима всякому порядочному Жукову или Рокоссовскому. Как мне кажется, мой потолок – это отдельное подвижное соединение, хорошо вооруженное и оттого зубастое, перед которым задачу ставят только в самом общем виде, а дальше я буду сам выбирать, где, как и когда я буду громить врага. Но если вино налито, то есть назначение уже произведено – я должен оставить побоку все свои беспокойства и сосредоточиться только на том, как бы наилучшим образом сделать дело. Оказанное доверие надо оправдывать. Я тоже хочу увидеть русский флаг над Босфором, но еще больше хочу, чтобы злобное государство осман, целых полтысячелетия мучающее все соседние народы и мучающееся само, наконец окончательно прекратило свое никчемное существование. Никаких Ататюрков, Иненю и прочих Эрдоганов, желающих реками чужой крови возродить былое могущество турецкого государства, на этой земле быть больше не должно. Бешеное турецкое животное следует убить и окончательно похоронить – и тогда даже те люди, что сейчас называют себя турками, наконец вздохнут с облегчением.

28 августа 1908 года, Болгария, линия фронта в восьми километрах от Свиленграда.

Наследный принц Сербии королевич Георгий Карагеоргиевич.

Третьи сутки мы с Вячеславом Николаевичем инспектируем позиции на Андрианопольском направлении. Наши болгарские братья тут неплохо устроились. Во всем видна рука многоопытных русских инструкторов, которым, в свою очередь, эти тонкости немудреного на первый взгляд окопного быта передали русские военные специалисты из будущего. Траншеи тут полного профиля, с противошрапнельными козырьками; личный состав живет в глубоких блиндажах, перекрытых несколькими слоями бревен, и ходит в укрытые от обстрела сортиры, которые ротные санитары не ленятся каждый день присыпать лопатой хлорной извести. Пусть обонять такое амбре сложновато, зато хлорка исправно уберегает солдат от обычных в таких случаях болезней живота.

Эту линию обороны болгары возвели сразу, как только оттеснили осман от границы. Это было то время, когда болгарская армия прилагала основные усилия в Македонии, а у турок процесс мобилизации только начинался. Потом турки нагнали во Фракию большое количество мобилизованных ополченцев из редифа и, пользуясь малочисленностью болгарских заслонов, попытались отбросить их обратно, но, несколько раз жестоко умывшись кровью, прекратили напрасно тратить жизни своих аскеров. Вон они, валяются грудами грязного синего белья, уже вспухшие и зловонные, наполовину съеденные червями. Тут не бывает перемирий для уборки погибших и не ходят парламентеры под белыми флагами. Всего несколько лет назад турки на своей территории с нечеловеческой жестокостью подавляли восстания впавших в отчаяние болгар. И теперь беженцы из тех краев, да и четники ВМОРО, ставшие в Болгарии царя Бориса силой, возвращают туркам все долги сторицей.

В боевых порядках болгар имеется множество станковых пулеметов, и установлены они не в открытых гнездах, подверженных воздействию шрапнельного огня, а в перекрытых тремя накатами бревен деревоземляных огневых точках. Даже в самый жаркий полдень там, в ДЗОТе, сумрачно и прохладно, а впереди, во фланкирующей амбразуре, недоступной для прямого обстрела со стороны турецких позиций, раскидывается чуть всхолмленный простор, освещенный беспощадным южным солнцем. Пулеметы под германский патрон (как и у нас в Сербии) стоят на своих столиках, смазанные, заправленные водой и в любой момент готовые к действию. Достаточно сдернуть с замка прикрывающий его от всякой дряни плат – и можно стричь атакующих турок будто сорную траву.

При этом надо сказать, что сидение в этих комфортных благоустроенных окопах болгарским солдатам уже изрядно надоело. Им хотелось неудержимым натиском атаковать врага, колоть его штыками, вымещая на несчастных аскерах века рабства и унижения. И только железная рука адмирала Ларионова, удерживая за шиворот, не давала нашим братьям-славянам наделать ненужных глупостей. Лобовые атаки турецких укреплений, занятых численно превосходящим противником, не могли привести ни к чему, кроме больших человеческих потерь. А ведь с самого начала эта война за счет грамотно выбранного момента и передовой тактики была для болгарской армии почти бескровной, и русский император и его верный соратник адмирал Ларионов не хотели нарушать такую хорошую традицию только из-за нашего буйного славянско-балканского темперамента.

Успокаиваться болгарские солдаты начали только после того, как во втором эшелоне за их спинами из железнодорожных вагонов стали выгружаться первые русские солдаты. При этом первой прибыла тяжелая осадная артиллерия: мортиры и осадные пушки калибром в восемь, девять и одиннадцать дюймов. И пусть по большей части вся эта, как говорит Вячеслав Николаевич, утварь для убийства создана еще к прошлой войне с турками, против укреплений Андрианополя она представляет собой весьма действенный инструмент, ибо прилагающиеся к ней в комплекте бомбы давно переснаряжены с черного пороха и влажного пироксилина на новомодный тротил. С такой поддержкой болгарским солдатам уже не надо заливать свой кровью подступы к этой крепости, а можно не спеша и с толком разнести ее тяжелыми снарядами.

Сейчас вся эта артиллерия молчит, потому что Российская империя пока (вот именно ПОКА) с Оттоманской Портой не воюет, но сам факт того, что эшелоны с русскими войсками один за другим прибывают во Фракию, изрядно беспокоит османское командование. Несколько массовых атак добавили перед болгарскими окопами свежих трупов в синих мундирах. Я не понимаю, на что надеялись турецкие паши, тыкая растопыренными пальцами в кирпичную стену – разве что на то, что им удастся прорвать фронт до того, как император Михаил объявит им войну? Напрасные надежды. Насколько я знаю своего будущего родственника, он готов объявить султану войну в любой момент, в том числе и выручая болгарскую армию из трудного положения. Только она в этом не нуждается: линия обороны за время стояния под Андрианополем, совершенствовалась и улучшалась каждый день и час, и теперь под ее прикрытием можно развертывать войсковую группировку любой мощности.

Кстати, болгарские солдаты в окопах меня узнают даже в русском офицерском мундире. Они считают, что тогда, во время своего первого визита в Софию, я принес им удачу и надежду на лучшую жизнь. Мне улыбаются, солдаты отдают мне честь, а офицеры приветствуют как старого знакомого. Еще недавно Сербия и Болгария относились друг к другу настороженно, почти враждебно – и вот все изменилось к лучшему. Болгарин с сербом снова братья навек, а вскоре мы с Борисом, скорее всего, станем родственниками, ибо он положил глаз на младшую сестру моей невесты Татьяну. Об этом мне сказал Вячеслав Николаевич, с которым мы время от времени беседуем «вне строя», и не только о военных делах. А еще он сказал, что Борис в своей детской ревности непроизвольно стал брать с меня пример. И это хорошо, ведь, несмотря на всю ту дурь, что сидит в моей голове, у меня есть чему поучиться. Лишь бы он не полез следом за мной под турецкие пули. В четырнадцать лет, когда каждый мнит себя неуязвимым, такой героизм обычно заканчивается некрологом в газетах. Мол, был такой парень, жил совсем недолго – и по глупости умер молодым, ничего не свершив. Аминь.

И тут я вспомнил о письме, которое прислал мне русский император, когда узнал о моих военных похождениях на горных перевалах. Ох и стыдил он меня, ох и ругал за самоубийственное мальчишеское безрассудство… И в то же время не забыл наградить орденом Святого Георгия, который невозможно получить иначе, чем за подвиги на поле боя. Тогда это было для меня загадкой. Вячеслав Николаевич после разъяснил, что ругал и награждал русский император как бы разных людей. Упреки в безрассудстве и недомыслии предназначались наследному сербскому королевичу, а вот награда досталась храброму поручику Карагеоргиевичу, своей отвагой способствовавшему выполнении важной боевой задачи. Мол, эти два человека – не родственники, и даже, более того, не знакомцы – порознь живут внутри моего сознания, и в каждый момент своей жизни мене нужно четко осознавать, кто из этих двоих должен принимать решения. Ну а с того момента, как я стану сербским королем, поручик Карагеоргиевич должен будет навсегда подать в отставку, как когда-то подал в отставку поручик синих кирасир Мишкин, шебутной хулиган и забияка…

Немного помолчав, Вячеслав Николаевич добавил, что понимает меня лучше, чем император Михаил, и потому отпустил в роту к штабс-капитану Долину, участнику сражений еще той русско-японской войны. Без этого я был бы уже не я: держать на цепи такой бурный темперамент бессмысленно и опасно. Кроме того, штабс-капитан и его простые оружные парни должны были научить меня тому, когда риск оправдан, а в какие моменты нет. Мол, они в этом деле большие специалисты. К тому же тормозить мое безрассудство вменялось «сестренки». Я не хотел, чтобы они понапрасну лезли в самое пекло, потому и не рисковал без всякой нужды. Впрочем, у Бориса, как я его понимаю, другой типаж. В отличие от меня, чистокровного балканского славянина, наделенного всеми достоинствами и недостатками характера своих предков, он все же чистокровный европеец, а болгарского в нем – лишь воспитание. Не полезет он просто так под пули (ни с чувством ревности, ни без него) и закрывшую его собой телохранительницу в сторону не оттолкнет. Это ни хорошо, ни плохо – это так и есть. Зато государем он может стать получше меня, потому что ему не надо будет сдерживать совершенно неуместные в политике прекрасные порывы души.

После того разговора я посмотрел на себя со стороны – и понял, что за четыре с небольшим месяца, прошедших со дня моего прибытия на железнодорожный вокзал в Софии, в корне изменился не только сербский наследный принц Георгий, приобретя определенную толику политической мудрости и широту кругозора. Нет, на самом деле самые бурные пертурбации претерпел поручик Карагеоргиевич – ему довелось узнать, чем мужество и отвага взрослого мужчины и бойца отличаются от юношеской лихости и безрассудства. И Вячеслав Николаевич был прав: значительную роль в этих преобразованиях сыграло мое занятие рукопашным боем – сначала со специальными инструкторами на базе морской пехоты в Ораниенбауме, а потом и с фельдфебелем Неделей, большим знатоком разных хитростей и уловок.

Рукопашный бой – это не драка, в которую можно ринуться, направо и налево размахивая кулаками; тут важно не только знание приемов, но еще выдержка, расчет и предвидение того момента, когда противник на мгновение станет особенно уязвим. Все это можно применять не только в бою, но и в политике, и при планировании военных операций (чем, как я понимаю, Вячеслав Николаевич и переигрывает наших местных генералов). Уж на что силен (я бы даже сказал, могуч) Апис-Димитриевич – а мастер рукопашного боя, уступающий ему во всем, кроме владения искусством рукомашества и дрыгоножества, уложил бы его за пару приемов. Как тут говорят, «большой шкаф громче падает».

Точно так же рухнул, с грохотом развалившись на несколько частей, громоздкий шкаф Австро-Венгерской империи. Вместо затяжной, кровопролитной войны, какой она виделась еще совсем недавно, произошло нечто подобное стремительной летней грозе, когда поражение империи Габсбургов обозначилось уже после двух недель боевых действий. Теперь перед нами еще один комод – Османская империя. Сорок лет назад ее не дали добить сплотившиеся вокруг Бисмарка европейские державы, но сегодня Франция и Австро-Венгрия отошли в небытие, а Германия и Британия – на нашей стороне. Такому генералу как Вячеслав Николаевич (не зря его сделали Главнокомандующим) несложно будет обрушить и эту конструкцию. Да-да – недаром мы третий день лазаем по окопам первой линии, высматривая различные уязвимые места в турецкой обороне. И вместе с нами ходят не только командиры болгарских воинских частей и начальники дивизий, занимающих этот участок фронта, но и русские офицеры-артиллеристы, которые в решающий момент обрушат на головы неразумных осман многотонный град из огня и металла.

Турецкий сераскир собрал во Фракии основные свои силы – миллион солдат и офицеров, из которых кадровых аскеров низама не более двухсот тысяч, а остальное – срочно мобилизованные ополченцы редиф[24]. Все эти войска несколькими группами были размещены вдоль дороги Андрианополь-Стамбул. Самая крупная, Андрианопольско-Лозенградская группировка насчитывает полмиллиона штыков, за ней в Люлебугазе резерв – сто тысяч штыков, еще дальше – Чаталжинская позиция, чей гарнизон которой составляет двести тысяч аскеров и еще столько же размещено в самом Стамбуле.

Вячеслав Николаевич говорит, что весь расчет от такого построения заключается в том, что мы последовательно будем толкать османские войска к Стамбулу, пока не дотолкаем их до Чаталжи, где нам планируют дать последний и решительный бой. А в случае, если не поможет и это, султан Абдул-Гамид решил пригрозить нам резней всего христианского населения, находящегося во власти осман, в какой части этого ужасного государства они бы ни проживали. Об этом докладывает разведка – и русская и болгарская; об этом знают и наши командующие – в первую очередь, Вячеслав Николаевич и адмирал Ларионов.

– Султан Абдул-Гамид забыл, что, как и все прочие люди, он тоже смертен, – сказал адмирал Ларионов, – причем смертен внезапно. А Турция – это такая страна, где на приказы мертвого султана кучеряво кладут с прибором. Собственно, на такого как Абдул-Гамид, кладут и на живого. Сколько раз он уже объявлял газават: два или все же три?

– Кисмет, – ответил Вячеслав Николаевич, – тем более что соответствующая прагматическая санкция[25] от Михаила Александровича на ликвидацию этого бабуина у нас с тобой уже есть. Но тут меня вот что беспокоит: как бы после смерти султана не всплыл какой-нибудь харизматичный тип младотурецкой ориентации, вроде покойного Энвер-бея – и вот тогда мы и в самом деле не оберемся хлопот, потому что кровь по земле потечет рекой… Ведь мы же с тобой не специалисты по турецкой политике и истории…

– Зато таким специалистом является Мехмед-бей, в миру подполковник ГУГБ Мехмед Османов, – сказал адмирал Ларионов. – И он уверяет, что никаких крупных фигур, способных подхватить власть, выпавшую из рук мертвого султана, в Османской империи сейчас нет. Так что не стоит напрасных беспокойств, а проблемы следует решать по мере их возникновения.

Я, честно говоря, ничего так и не понял из этого разговора, хотя он и велся на чистом русском языке. Каким способом эти пришельцы из будущего собрались уничтожить турецкого султана, который засел в своем дворце, окруженном многими тысячами преданных ему головорезов? Для меня это загадка. Оружие, которым был уничтожен падающий на Лондон метеор, для этого совершенно не подходит, ведь оно разнесет Константинополь вдребезги, а император Михаил хочет этот бриллиант в свою корону. Мол, византийский двуглавый орел, пятьсот лет гнездившийся в заснеженной России, должен вернуться к родным берегам.

Кстати, я уже пытался поинтересоваться у Вячеслава Николаевича, что мы будем делать поле того, как победим осман. В том, что мы их и в самом деле победим, никаких сомнений у меня нет.

– Как что будем делать? – ответил мой учитель, – будем жить, крепить единство Континентального Альянса, пронизывать его торговыми и культурными связями. Ты еще японской манги и анимэ не видел, не ел салата из морской капусты и острых корейских рыбных супчиков, а в Японии и Корее ничего не знают о сербской кухне и культуре. Кроме того, нам необходимо повышать благосостояние собственных народов. Ты думаешь, в Сербии все так прекрасно, как хотелось бы? И тебе, и всем нам придется еще немало потрудиться, прежде чем люди в наших странах заживут так, как они достойны. А потом, не успеем мы оглянуться, лет через двадцать или через тридцать, начнется новая война, на этот раз межконтинентальная. Насколько я знаю янки, они не усидят в своем Новом Свете, и как только им там станет тесно, развяжут против нас войну за господство над миром. И к этой войне – сначала тайно, а потом явно – мы начнем готовиться с того самого момента, как завершится раздел туши Оттоманской Порты. И вот та война, скорее всего, будет последней: или пан, или пропал.

31 августа 1908 года, утро. Франция, Бордо, временная столица Французской республики, мост Наполеона.

Командующий 1-й германской армией генерал от инфантерии Александр фон Клук.

Сколько ниточке ни виться, а конец неизбежен. Несмотря на то, что французское правительство эвакуировалось в Бордо, уйти от своей судьбы у него не получилось. Все рухнуло, когда германские войска замкнули кольцо вокруг основных сил французской действующей армии, а потом, будто бы мимоходом, заняли оставленный на произвол судьбы Париж. И хоть в осажденных крепостях еще сопротивлялись их гарнизоны и отступившие туда полевые войска, положение Ля Белле Франсе для всех разбирающихся в этом вопросе выглядело безнадежным. Бельфор уже доказал, что при наличии у противника современной осадной артиллерии особой мощности сами по себе фортификационные сооружения значат мало. Любой форт или каземат возможно расковырять тяжелыми снарядами, главное – попасть. Еще безнадежнее положения на фронте выглядели позиция и авторитет ее правительства.

Если бы Клемансо остался в Париже и призвал французов к вооруженному сопротивлению, все могло бы пойти другим путем. Войны Франция в любом случае не выиграла бы, но, сопротивляясь до последнего человека, снискала бы себе гораздо больше уважения. В случае быстрой капитуляции, когда стало ясно, что война проиграна (то есть в период с пятнадцатого по семнадцатое августа) Франция могла избавиться от множества жертв, а победители – от лишних хлопот. Этот ход, по крайней мере, не усугубил бы карму этой страны. Но французское правительство не сделало ни того, ни другого. Оно просто сбежало из Парижа, как уголовник удирает с места преступления – куда-нибудь подальше от полиции. Но уже в Бордо выяснилось, что германское продвижение на юг и не думает останавливаться, а бежать дальше уже некуда. Горло Жиронды (общий эстуарий Гаронны и Дордони) блокировали германские и британские военные корабли, а Испания заявила, что пропустит на свою территорию исключительно частных лиц. И если даже бывший министр или чиновник сложит свои полномочия, все равно он будет схвачен и выдан для суда Континентальному Альянсу.

Примерно в те же дни, через какое-то время после падения Парижа, Клемансо и его присные стали ощущать, что у них отказывает система управления. Власти на местах все менее охотно подчинялись правительству, которое еще до войны твердило о необходимости силой оружия отобрать Эльзас и Лотарингию, а потом само сподобилось объявить немцам войну, запутавшись в весьма грязном деле с убийством императора Франца Фердинанда. Но больше всего французов раздражало то, что, бездарно продув все, что было возможно, правительство, президент и многие, многие другие без оглядки бежали от ответственности, бросив Париж и сражающуюся армию на произвол судьбы. Сначала ответы на запросы и распоряжения становились все более формальными и приходили с запозданием, потом вдруг в определенный момент Клемансо понял, что его власть простирается не дальше, чем на сто километров от Бордо. Это значило, что де-факто Третья республика уже прекратила свое существование.

Дальше началось то, что позже назовут эшелонной войной. Германские войска, на первых порах продвигавшиеся вперед пешим порядком, почуяв перед собой оперативную пустоту, вскочили на брошенные бежавшими французами паровозы, после чего их авангарды стали распространяться на юг со скоростью степного пожара. Паровоз, пара вагонов, рота стрелков при паре пулеметов – и вперед, только дым из трубы вихрится позади. Призванные в армию французские резервисты, неорганизованные и плохо вооруженные, благоразумно убираются с пути этого подступающего прилива, а потом расходятся по домам, попутно прихватив с собой револьвер образца девяносто второго года, пистолет Браунинга, винтовку Лебеля или даже пулемет Гочкиса, Пюто или Сент-Этьена. Впрочем, пулеметов во французской армии, планировавшей только безудержное наступление, было мало, и поступали они по большей части для вооружения крепостей. А как же иначе, если сам пулемет (в зависимости от модели) весит двадцать-двадцать пять килограмм, и примерно столько же тянет его станок. Но это все мелочи: обычному деревенскому увальню тяжелый и неудобный пулемет как бы ни к чему, а вот пистолет, револьвер или даже винтовка – вещь в хозяйстве нужна и полезная. До движения сопротивления и стрельбы в оккупантов из-за угла дело еще не дошло, но сам факт того, что дезертиры прихватывают с собой оружие, должен был насторожить германское командование.

Но пока германские авангарды мчат вперед, не встречая сопротивления (а французская железнодорожная сеть – одна из самых развитых в мире, поэтому во Франции нет такого уголка, куда нельзя было бы приехать на поезде). Ле-Ман, Тур, Пуатье, Ангулем… и вот дошло дело и до Бордо. Рано утром тридцатого числа коротенький состав, облепленный германскими бородатыми шютце в пикельхелмах как бродячая барбоска блохами, прибыл на станцию Боссан, расположенную на другом берегу Гаронны прямо напротив Бордо. Неизбежность, от которой бежали французские правители, наконец догнала их и предъявила свои верительные грамоты в виде острых солдатских штыков. Уже к полудню на станции, расположенные на правом берегу Гаронны, поезда с немецкими солдатами стали прибывали один за другим.

Воинские части местного французского гарнизона, еще оставшиеся верными практически почившей в бозе Третьей республике, возвели баррикаду поперек моста Наполеона и развинтили пути на железнодорожном мосту, между делом соорудив нечто вроде блокгауза из шпал. И на этом все. Никто не собирался ни взрывать, ни каким-то еще образом портить эти архитектурные сооружения только ради того, чтобы еще на пару дней продлить существование правительства Клемансо. Сбежав из Парижа, причем дважды за самое короткое время, оно само вынесло себе приговор, имя которому – презрение. Уже не за горами был момент, когда и эти солдаты откажутся повиноваться демократически избранным вождям.

И вот уже под вечер прибыл штабной поезд генерала от инфантерии Александра фон Клука. Как и большинство генералов этой формации, он начинал свою офицерскую службу во времена австро-прусской и франко-прусской войн, и нынешние события виделись ему достойным продолжением тех славных денечков. Он всемерно одобрял то, что Австрия теперь наконец-то присоединена к Германии, а Франция опять побеждена и вынуждена униженно просить пощады у германского кайзера. Его расстраивал лишь тот факт, что Париж довелось брать не его армии, поэтому захват в плен французского правительства выглядел фактором, достойно компенсирующим это досадное обстоятельство. Не заморачиваясь ни на минуту, генерал послал на мост Наполеона парламентера под белым флагом с простым и ясным посланием: «сдавайтесь на милость победителя или приготовьтесь умереть».

Несколько сотен французских солдат, среди которых две трети составляли местные резервисты старших возрастов, против полнокровной германской пехотной дивизии, развертывающейся на противоположном берегу, выглядели весьма неубедительно. Клемансо хотел уже было, как говорится, «перейти на нелегальное положение», но его буквально силой вытолкали на переговоры с германцами. Сумел кашу заварить – теперь хлебай ее полной ложкой, только не подавись. Вместе с Клемансо на переговорах о капитуляции на мосту Наполеона присутствовали и некоторые министры его правительства: Стефан Пишон, Жозеф Кайо, Мари-Жорж Пикар, Аристид Бриан и Луи Барту. Остальные министры как-то потерялись по дороге, что неудивительно в той суматохе, что сопровождала великую европейскую мебельную перестановку, а президент Арман Фальер еще в самом начале войны делегировал все свои властные полномочия премьеру Клемансо: мол, вы хотели этой войны, Жорж – вам ее и расхлебывать. Этот безобидный человек был принципиальным противником войны, и уж тем более никоим образом не был замешан в убийстве австрийского императора Франца Фердинанда.

С противоположной стороны навстречу нестройной толпе штатских вышел сам генерал от инфантерии Александр фон Клук – во всем блеске германского генеральского парадного мундира, два его адъютанта, а также по одному офицеру в русской и британской военной форме. И хоть Британия формально еще не входила в Континентальный Альянс, нарушение Францией Вечного Бельгийского нейтралитета дало право королю Эдуарду и его верному клеврету адмиралу Фишеру поставить телегу впереди лошади. Для полного комплекта не хватало только представителей Японии, Бельгии, Сербии и Болгарии; но бельгийский король из-за суеты последних недель нужным человеком просто не озаботился, а остальным участникам Континентального Альянса события на юге Франции были плоскопараллельны.

– Ну, вот мы и встретились, господа, – сказал генерал Клук, когда делегации сошлись на середине моста, – не стоило вам так старательно убегать от нашей армии, чтобы все равно быть настигнутыми здесь и захваченными в плен. И хоть все вы без исключения достойны расстрела на месте, мой добрый кайзер при условии безоговорочной капитуляции обещает вам жизнь – но только до той поры, пока в силу не вступит законный приговор международного трибунала, приговаривающий вас к смертной казни по обвинению в разжигании войны и пособничестве цареубийству.

Наступила гробовая тишина. Было даже слышно, как в реке под мостом плеснула крупная рыба.

Неожиданно русский офицер сказал:

– Мой император предъявляет свои права на министра общественных работ, почт и телеграфов Луи Барту, причем не за то, что он совершил что-то предосудительное, а, наоборот, потому что он не причастен ни к чему дурному, и уж тем более к убийству несчастного Франца Фердинанда.

– У моего короля нет никаких особых предпочтений в этом деле, – сказал англичанин, длинный и сухой, как палка финского сервелата.

– Ну вот, – усмехнулся генерал фон Клук, – приятно, наверное, получать помилование на самом краю эшафота…

– Я никуда не пойду! – вспыхнул Луи Барту, – и если потребуется, разделю участь своих товарищей…

– Впервые вижу, как кто-то напрашивается на виселицу просто за компанию, – с едкой иронией сказал генерал фон Клук. – В любом случае суд признает вас невиновным по сути предъявленных вам обвинений и будет вынужден отпустить, заставив потерять пару лет своей жизни и изрядно потрепав нервы. Если вы вдруг понадобились русскому императору, то благодарите за это Всемогущего Господа, а не разыгрывайте тут сцены ненужного благородства.

– Значит ли это, господин генерал, что остальные присутствующие, кроме месье Луи Барту, априори считаются виновными и будут казнены вне зависимости от прочих обстоятельств? – спросил министр общественного развития, искусств и культов Аристид Бриан.

– Нет, не значит, – ответил генерал фон Клук, – просто другие присутствующие, даже будучи невиновными, не были востребованы ни одним из монархов Континентального Альянса.

– Суд международного трибунала будет открытым, честным и справедливым, – сказал русский офицер, – с выступлениями адвокатов и государственных обвинителей, по одному от каждой страны Континентального Альянса. Именно на этом настаивал мой государь, и его требования были приняты.

– О да, – сказал германский генерал, – лишнего нам тоже не надо. Унижение страны, дерзко объявившей нам войну, уже само по себе – достаточная компенсация всех связанных с этим делом неприятностей.

– Но вы сами дерзко нарушили великое европейское равновесие, создав противоестественный Континентальный Альянс! – воскликнул Клемансо. – А мы при этом лишь защищали свои интересы…

– Это ваше равновесие было выгодно только Франции, которая в ходе грядущей войны рассчитывала вернуть себе Эльзас и Лотарингию, – отозвался русский офицер, – остальных оно обрекало на тотальное уничтожение или ослабление, в том числе и ваших потенциальных союзников Британию и Россию. Сражаясь в одном строю с вами против Германской империи, эти страны должны были нести потери, не получая для себя ничего значимого. К черту такое равновесие, от которого выигрывает только одна сторона.

– О да, – сухо подтвердил британец, – замысел был дерзкий. Империя, над которой никогда не заходит солнце, должна была плясать под дудку жалких лягушатников, но фокус не получился. Да-да, именно так. Вступая в Континентальный Альянс, Британия действует только в своих интересах, в то время как придуманное вами Сердечное Согласие было выгодно только Франции.

– Правильный для Франции состав коалиций распался или не успел сложиться, – добавил русский офицер, – а то, что образовалось взамен, приводило вас в отчаяние. Ведь с этого момента нападение Австро-Венгрии на Сербию и Черногорию, которое вы собирались спровоцировать через своих агентов в Белграде, уже не означало, что Россия и Британия автоматически втягиваются в войну с Германской империей. Вы лгали, интриговали, подкупали и поддерживали у нас самые деструктивные силы, но не добились ничего, кроме выдворения ваших агентов влияния из Российской империи. Впрочем, и это, и много чего еще вы не раз услышите на суде, поскольку у моего императора к вам отдельный счет. Архивы ваших министерств, брошенные в Париже на произвол судьбы – весьма интересное место, но интереснее всего для изучения оказались бумаги венского и парижского семейств Ротшильдов, где записано, кто, кого, когда и почем купил со всеми потрохами. И это тоже будет оглашено на суде.

После упоминания Ротшильдов министры стали беспокойно озираться. Судя по самодовольному выражению лица англичанина, он на эту тему тоже кое-что знал, да пока помалкивал. Лондонская ветвь Ротшильдов смогла пережить крах японских бондов, когда долговые бумаги микадо уходили по пять процентов от номинала, пережила она и панику четвертого года, когда клика адмирала Фишера изрядно пустила кровь мировым спекулянтам; но вот паника на бирже, вызванная приближением метеора, оказалась для потомков Натана Ротшильда (основатель лондонской ветви) смертельной. Когда-то их прародитель сделал солидный капитал на том, что раньше других сумел узнать исход битвы при Ватерлоо, после чего (согласно легенде) воскликнул: «Кто владеет информацией – тот владеет миром», но теперь источники информации ушли из цепких банкирских лапок – и они перешли в разряд очень богатых простаков, которых ощипывают люди, творящие мировую политику. В результате чудесное спасение Лондона от метеора и известие о крахе существующей британской политической системы и вступления Владычицы морей в Континентальный Альянс окончательно подкосило бизнес лондонского банка «N. M. Rothschild & Sons», после чего тот был признан неплатежеспособным.

– Да-да, – сказал генерал Клук, – на суде мы много чего и о ком скажем, но сейчас меня интересует вот что: вы собираетесь капитулировать или нам надо будет еще немного повевать? К этому мы всегда готовы. Артиллерия уже выгружена, и бомбардировка Бордо начнется через пять минут после того как мы уйдем с этого моста. Ответственность за возможные жертвы в таком случае, господа французы, падет только и исключительно на ваши головы…

На Клемансо было страшно смотреть. Ведь он действительно по своей натуре был тигром, то есть доминантной личностью, которая не приемлет поражений и подчиненного положения. Казалось, сейчас он сиганет в реку через перила или рванет зубами воротник своего сюртука, где у него должна быть зашита ампула с ядом, чтобы не достаться живым своим злейшим врагам. Но яд – это тоже поражение, поэтому, еще раз затравлено посмотрев на германского генерала, французский премьер (уже почти с приставкой «бывший») сдавлено сказал:

– Не надо бомбардировок, господин генерал, мы сдаемся…

– Господин Клемансо, Вы капитулируете только за себя или за Францию тоже?[26] – в ответ спросил дотошный германец.

– И за себя, и за Францию, – глухо ответил тот, – в любом случае это уже ничего не меняет…

– Ну как же, – сказал генерал Клук, в то время как один из его адъютантов доставал из походной сумки необходимые бумаги, – меняет. Вот, подпишите здесь и здесь – и эту злосчастную войну можно будет считать законченной. Теперь мы из положения «завоеватели» переходим в разряд строгих, но рачительных хозяев, что сильно смягчит наше отношение к вашему мирному населению. А вы, господин Пикар, подпишите приказ о прекращении сопротивления всей французской армией. У ваших воинственных детишек давно пора отобрать их стреляющие игрушки. Подписали? Ну, вот и замечательно. А теперь ступайте на ту сторону моста. Там вас уже ждет поезд с решетками, который отвезет вас в Германию, где и будет производиться следствие. А теперь прощайте, увидимся мы уже на суде.

2 сентября 1908 года. вечер. Севастополь… город русских моряков

К началу операции по ликвидации Османской империи Императорский Черноморский флот состоял из: двух эскадренных броненосцев первого ранга «Три Святителя» и «Князь Потемкин-Таврический», броненосца второго ранга «Ростислав», двух бронепалубных крейсеров типа «Богатырь» «Очаков» и «Кагул», четырех модернизированных канонерок типа «Маньчжур», трех минных крейсеров (замена которым войдет в строй через год), а также из двух десятков миноносцев, в числе которых – девять мореходных «Соколов». Помимо этого «старого состава», под командой адмирала Эбергарда состоят два недавно построенных в Николаеве больших десантных корабля: «Астрахань» и «Царицын». По корпусам, машинам, механизмам и навигационному оборудованию эти БДК (как сказали бы в двадцать первом веке «океанской зоны») были унифицированы со знаменитыми суперрейдерами типа «Измаил» и их двоюродными братьями, эскадренными транспортами снабжения. Эти десантные корабли предназначались для того, чтобы, взяв на борт бригаду морской пехоты с легким вооружением, на максимально возможной скорости доставить ее на любой дальний берег, где необходимо вмешательство силой российского оружия.

Когда четыре года назад император Михаил принимал дела после погибшего брата, он по здравому рассуждению решил, что строительство для Черноморского флота (и без того доминирующего над турецким флотом) еще двух броненосцев-додредноутов «супербородинского» типа будет красивой ненужностью, а продолжение содержания четырех барбетных броненосцев позапрошлого поколения – безумным расточительством. Поэтому вместо эскадренных броненосцев на верфях Николаева и Севастополя в первой итерации были заложены два транспорта снабжения: «Нижний Новгород» и «Малоярославец». И после их спуска на воду (построить транспорт все же проще и быстрее, чем линейный крейсер) было принято решение на тех же стапелях заложить два больших десантных корабля океанского типа, впоследствии нареченных «Астрахань» и «Царицын»[27].

С такими вполне штатскими названиями невооруженные десантные транспорты под флагом Доброфлота вполне могли бы пройти через Черноморские проливы и перейти на Балтику для последующей приписки к корпусу морской пехоты. Но тут, осенью седьмого года, планы в очередной раз оказались уточнены, и оба БДК включили в состав Черноморского флота, довооружив и дооснастив прямо на месте. Это они (используя свои непревзойденные скоростные качества и солидную вместимость десантных трюмов) обеспечивали переброску из Одессы в Болгарию шестой армии, и при этом успели поучаствовать в высадке авангарда десанта на Констанцу. И теперь эти корабли направились в Бургас, чтобы взять на борт морскую пехоту, которой очень скоро предстояло сыграть главную роль в Босфорской десантной операции.

Но голова у командующего флотом, контр-адмирала Андрея Августовича Эбергарда, болит сейчас не о больших десантных кораблях. Это парни зубастые (шестнадцать новейших пятидюймовок с длиной ствола в шестьдесят калибров – не шутка), и к тому же очень быстроходные, быстрее любого турецкого миноносца. Любой из турецких «старичков» и даже относительно новый бронепалубник «Меджидие», повстречавшись в море с «Астраханью» или «Царицыным», должен будет улепетывать со всех ног, надеясь только на то, что Аллах милосердно пожалеет непутевых турецких моряков и явит какое-нибудь чудо: например, что у двоюродных братьев русских крейсеров-убийц найдутся более важные дела, чем гоняться по морю за спешно удирающим куда глаза глядят турецким плавучим антиквариатом.

Командующий Черноморским Флотом, получив приказ о начале военных действий, озаботился прерыванием турецкого судоходства вдоль черноморского побережья Анатолии. Дорог там как не было во времена Византийской империи, так нет и сейчас (уж больно неприятный рельеф), поэтому все перевозки грузов и войск идут по Черному морю. Но чтобы устроить турецкому судоходству и рыболовству положение «никто никуда не идет», наличных сил Черноморского флота совершенно недостаточно. Не особо помогают делу и четыре подлодки-малютки, перевезенные на Черное море в самый канун войны. Их планировалось отправить к Босфору несколько позже – к тому моменту, когда броненосцы отвлекутся от блокады пролива на поддержку прорыва через Чаталжинскую линию и десантной операции севернее Босфора. Именно тогда в Черное море может попытаться проникнуть один из кораблей турецкого флота – хотя бы тот же быстроходный бронепалубник «Меджидие», чтобы хоть раз попробовать обстрелять Одессу или Николаев. И вот тут-то и должна сыграть свою роль засада подводных миноносцев. Только так, и не иначе, потому что в этом мире совершенно не принято атаковать торпедами из подводного положения торговые суда, даже если те идут под флагом враждебной державы.

Чтобы выполнить задачу по прерыванию турецкого судоходства, при наличии в составе флота всего двух полноценных бронепалубных крейсеров, адмирал Эбергард отдал приказ отправить в крейсерство все силы, имеющиеся под рукой, за исключением номерных миноносцев. Трем эскадренным броненосцам и всем девяти большим «морским» миноносцам типа «Сокол» вменялось крейсировать напротив выхода из Босфора, предотвращая появление в Черном море боевых кораблей турецкого флота. А обоим бронепалубным крейсерам и устаревшим кораблям, пока остающимся в строю – четырем канонерским лодкам (прежде они считались учебными кораблями), и трем так называемым «минным крейсерам» – предстояло патрулировать черноморское побережье Анатолийского полуострова.

Если канонерки (одного типа с прославленным «Корейцем») после перевооружения на современную артиллерию вполне годились в качестве средств поддержки десанта, то минные крейсера представляли собой сплошное недоразумение и подходили только для того, чтобы гонять по Черному морю турецкие каботажные шхуны и рыбацкие боты, не способные оказать сопротивления военным кораблям. И как раз для этой роли их и сохранили в строю до той поры, когда вопрос о Проливах будет решен окончательно и бесповоротно. Во время перевооружения в 1906-07 годах с этих кораблей сняли бесполезные 47-мм и 37-мм пушки, а также четыре из шести минных аппаратов, установив взамен две трехдюймовки Канэ (на носу и на корме), а также две модернизированные 37-мм сверхскорострельные пятиствольные револьверные пушки Гочкиса в бортовых спонсонах, иначе именуемых «механическими мясорубками».

Модернизация многостволки Гочкиса заключалась в том, что наводчика избавили от необходимости вращать рукоять, возложив эту функцию на электромотор с редуктором. Первым такую операцию со своей картечницей винтовочного калибра в конце XIX века проделал американец Гатлинг, получив сумасшедшую на тот момент скорострельность – до полутора тысяч выстрелов в минуту. До наступления эпохи крылатых ракет, которые следует расстреливать влет еще на подлете к цели, такая скорострельность была просто не востребована. В результате практических испытаний сошлись на том, что достаточной скорострельностью для электрифицированной револьверной пушки будет частота от ста пятидесяти до двухсот выстрелов в минуту. Одна десятиснарядная обойма в таком случае даст трехсекундную очередь, а дальше, после пристрелки, все будет зависеть от того, с какой скоростью заряжающий сможет вставлять в приемник обоймы.

Помимо Черноморского флота такие скорострелки с 1906 года уже использовались на кораблях морской пограничной стражи и неплохо зарекомендовали себя при демонстративном расстреле утлых деревянных суденышек контрабандистов или браконьеров, попутно подрабатывавших разовыми поручениями разведки какой-либо из иностранных держав. На Черном море это были греки, никогда не терявшие связи со своими родственниками в Трабзоне или Синопе. И не надо рассказывать о солидарности православных христиан перед лицом угнетающих их магометан. Слово «бакшиш» отменяет всяческую солидарность, и чувства эти взаимны. Матросы пограничных сторожевиков не моргнув глазом стреляют на поражение по фелюгам контрабандистов, не заморачиваясь их национальностью и вероисповеданием.

И так везде, где есть море и граница. На Балтике пограничная стража, не стесняясь в применении оружия, стремится прищучить чухонцев с обоих берегов Финского залива, как к себе домой мотающихся в не такую уж и далекую Швецию. В Баренцевом море корветы погранохраны гоняют от российских берегов норвежских браконьеров, а на Дальнем Востоке, в Беринговом море – до зубов вооруженных американцев и британцев. Там на китобойных и зверобойных шхунах и пароходах нередко имеются пушки, а у каждого члена экипажа – револьверы, винтовки или карабины. Вот где идут настоящие сражения необъявленной войны с убитыми и ранеными, ибо пойманным с поличным двуногим хищникам грозит по десять лет русской каторги. Обстановка в районе Командорских островов такая горячая, что уже к началу 1908 года знаменитые «Аскольд», «Богатырь», «Новик», а также восстановленный «Варяг» были переданы из Императорского Флота в морские силы пограничной стражи Дальнего Востока, вынужденной оберегать не только свои, но и японские воды.

Но вернемся в Севастополь. Первыми Северную бухту еще с вечера покинули тихоходные канонерки, которым до района развертывания в окрестностях Зонгулдака на двенадцатиузловом ходу предстояло идти семнадцать часов. Следом за ними в море вышли минные крейсеры, которым для патрулирования был назначен участок прибрежной акватории Трабзон-Синоп, а уже за ними базу покинул броненосный отряд и сопровождающие его «соколы». Флаг свой командующий Черноморским флотом нес на самом мощном броненосце «Князь Потемкин-Таврический». Последним мимо Константиновской батареи прошел броненосец «Ростислав», и наступила тишина. Флот ушел на войну. Все в городе русских моряков понимали, что эта война, в отличие от предшествующих – решающая и окончательная. Теперь в случае успеха передовой базой флота станет уже Константинополь, а Черное море превратится во внутреннее русское озеро, в силу чего Севастополь уйдет в глубокий тыл.

3 сентября 1908 года, около полудня. Болгария, Константинопольское направление.

Ровно в пять часов тридцать минут утра фронтовую тишину расколол сокрушительный грохот артиллерийских залпов. Фракийская наступательная операция началась. Мортиры и гаубицы, построенные еще к прошлой русско-турецкой войне, не заморачиваясь кризисом среднего возраста, выбрасывают по заранее разведанным целям снаряд за снарядом, и от их ударов содрогаются крепостные укрепления. И не только содрогаются. Русские одиннадцатидюймовые мортиры – это, конечно, не германские «толстушки Берты» (вес снаряда примерно в три раза меньше), но и турецкие укрепления – тоже не предел фортификационной стойкости.

Там, куда падают тяжелые, налитые тротилом бомбы, вздымаются султаны черного дыма и летят во все стороны камни и бревна. Расчет турецкого командования, превратившего этот город в важный опорный пункт, зиждился на неприступности укреплений, контролирующих транспортные пути, что ведут к Стамбулу. Об эту твердыню должны были разбиться тысячи атак, здесь должно было лечь бесчисленное множество русских и болгарских солдат. И теперь под градом тяжелых бомб все эти расчеты обращаются в прах. Царь Михаил навез сюда столько тяжелых осадных мортир (совершенно ненужных в других местах), что способен вбить эту крепость в прах прямо вместе с ее гарнизоном. Русским артиллеристам категорически запрещено вести огонь только по одному объекту: железной дороге, проходящей через Адрианополь-Эдирне к Стамбулу. Это хозяйство нам самим еще потребуется.

Болгарские солдаты в окопах первой линии и русские на исходных позициях тоже наблюдают это светопреставление. Им только что, задолго до обычного времени, раздали горячий завтрак из полевых кухонь, подошедших из тыла – и теперь они, работая ложками, со всем удобством наблюдают за творящимся светопреставлением. А ложечки-то, по крайне мере, у русских солдат, хайтек: нержавеющая сталь, выпускаемая на одном из императорских металлургических заводов. Ложки из этой стали, украшенные личным вензелем императора и российским двуглавым орлом, выдают солдатам, матросам и крестьянам-переселенцам на земли Дальнего Востока и Сибири. Мелочь, а приятно. Солдатики берегут такие ложки как зеницу ока, чтобы забрать их на дембель, а потом на зависть всем хвастаться этим девайсом в родной деревне. Но сейчас они, не отрывая глаз от огненного шоу, со здоровым оптимизмом отправляют в рот одну ложку каши за другой.

Чтобы соблюсти все политесы этого жеманного века, еще первого сентября в Стамбул послу Зиновьеву (не путать с известным большевиком) была отправлена особая депеша, содержание которой он в тот же день объявил Ахмеду Тевфик-паше: «Иду на вы третьего числа сентября месяца. Михаил». Сразу после этого заявления русский посол и его сотрудники сели на специально зафрахтованный пароход и покинули берега Босфора, как положено в таких случаях, а Ахмед Тевфик-паша пошел на доклад к султану. Как там все было, история умалчивает, но голову этому человеку так и не отрубили: то ли Абдул-Гамид понимал, что даже самый лучший министр иностранных дел не в силах отвратить неизбежное, то ли в этот день султану попался особо забористый гашиш, который сделал его добрым.

С этого момента в Стамбуле и вообще в Османской империи все ответственные лица должны были уяснить, что для них настают последние дни. У Турции не было не то чтобы союзников, но даже стран-симпатизантов, готовых оказать государству осман моральную поддержку, а держава русского царя, бросившая вызов Повелителю Правоверных, была сильна как никогда. Только что в считанные дни она разломала на куски Австро-Венгерскую империю, и вот ее полки, еще не остывшие от прежней драки, блестя штыками, встают под стенами Стамбула. Но никто не представлял, что все произойдет именно таким образом. Про Бельфор в турецкой армии все были наслышаны, но никто не думал, что у русских найдутся средства повторить подвиг германских камрадов. Но, как бы то ни было, яркая и шумная бомбардировка тяжелыми мортирами главного опорного пункта османской армии имела отчасти и отвлекающий характер.

В других местах, где турецкие позиции (не такие хорошо укрепленные, как в Адрианополе-Эдирне) обстреливались из дивизионных и корпусных гаубиц, полковой артиллерии, а также ротных и батальонных минометов; зрелищность этого процесса была не такой яркой, но эффект оказывался неизменно уничтожающим. Часа через два после начала обстрела по всему фронту, когда в главной твердыне все еще грохотало и подпрыгивало, пушки на флангах стихли – и русские солдаты, поплотнее затянув на подбородках ремешки новомодных касок, густо полезли из окопов, блестя на утреннем солнце щетиной отточенных штыков. А следом за русскими из окопов полезли болгарские солдаты, только штыки на их винтовках Манлихера (наследие проавстрийского режима князя Фердинанда) были не игольчатыми, а ножевыми. А все остальное – точно такое же, разве что за исключением касок, «мода» на которые до Болгарии еще не дошла.

При этом, поддерживая атакующих огневым шквалом, огонь продолжали вести только ротные и батальонные минометы, а артиллеристы начали сворачивать свои позиции и брать орудия на передки – с тем, чтобы двинуться вперед вслед за пехотой, поддерживая ее при любой попытке противника оказать сопротивление. В соединениях постоянной готовности такие «стандарты» были отработаны на «отлично». Сказалась подготовка армии к определенной дате, которая и решит будущее всего мира. В противном случае поддержание армии в постоянном состоянии высокой алертности было бы чрезвычайно дорогим занятием – таких затрат не выдержит ни один вменяемый бюджет.

С левого фланга, от Малко-Тырново на Лозенград-Кыркларели, наносит свой удар первая армия генерала Третьякова при поддержке маневренной бронегруппы из двадцать первого века. При этом русские части входят в прорыв, а болгарские расширяют его горловину вправо и влево. С правого фланга, форсировав обмелевшую в конце лета Марицу, через Узенпрю на Бабаэски и далее опять же на Лозенград, наступает вторая болгарская армия Стефана Тошева, пятая армия генерала Плеве и вторая конная армия Брусилова. При этом русская кавалерия переправляется вброд, а русские и болгарские пехотинцы форсируют реку на лодках и по наплавным мостам. При этом болгарские войска опять же отжимают разорванный пополам турецкий фронт к Адрианополю-Эдирне и на юг, расширяя горло прорыва, а русские уходят вперед, разрезая пополам турецкие тылы.

В районе Лозенграда две ударные группировки русской армии должны сомкнуться и разгромить дислоцированные там турецкие резервы. Часть турецких аскеров отступит вглубь Фракии, и их должна гнать и рубить кавалерия и бронегруппы, ибо ни от тех, ни от других на своих двоих аскерам не убежать. Другая часть разгромленной группировки будет отходить на Адрианополь-Эдирне, по которому в стиле «бери больше – кидай дальше» молотят русские осадные мортиры. Этих к месту последнего упокоения, толкая в спины острыми штыками проводит русская пехота. Впрочем, до избиваемой крепости не должен добежать ни один аскер, ибо между ней и Лозенградским направление состоится еще один прорыв фронта, на этот раз частями второй армии генерала Иванова. Задача этой армии – взять крепость Адрианополь-Эдирне в ближнюю осаду и подготовить ее штурм.

В самом Лозенграде, как докладывает разведка, никаких особых укреплений нет, турецкая артиллерия расположена на господствующих высотах вокруг города и, по мнению тамошнего командующего Абдулла-паши, этого достаточно для обороны. Каменистый грунт не располагает к отрыванию окопов, уж больно это трудоемко без динамита и специальной техники, поэтому османские аскеры для защиты от пуль складывают невысокие стенки – где высотой по колено, а где по пояс, – и расчищают за ними место, где они залягут, отстреливаясь от наседающих гяуров. Страусиная позиция, особенно в свете того, что с полевых аэродромов в ближних тылах русско-болгарской армии уже поднимаются в воздух жужжащие «утята» и «ишачки». «Утенок» на рассеянную пехоту способен оказывать только моральное воздействие, что, однако, не исключает атаки мелкими бомбами открыто стоящих турецких пушек. Зато «ишачок» при низковысотной штурмовке может запросто простегать из курсового пулемета залегшую стрелковую цепь, чем вызовет небывалое «оживление» у малограмотных и суеверных османских аскеров.

Но это не все. Одновременно с началом наступления на вершине фракийского выступа у самого его основания третья болгарская армия и шеста армия генерала Реннекампфа форсировали Марицу в ее нижнем течении и начали свое продвижение к Чаталжинской линии, в обход основной и резервной группировки турецкой армии. При этом утром второго дня наступления, когда русско-болгарская группировка достигнет траверза Галлиполийского полуострова, от нее отделится шестнадцатый армейский корпус, в задачи которого входит последовательное овладение европейским, а потом и азиатским берегом пролива Дарданеллы. С моря ее в этом будут поддерживать дальнобойные десятидюймовые орудия линейных крейсеров адмирала фон Эссена, рассчитывающего быть у места событий ровно через шесть суток – то есть ровно в тот момент, когда туда должны подойти армейские части.

Выполнить эту задачу несложно. Турецких частей на полуострове считай что и нет, поскольку султан соскреб воинские части со всей Турции, чтобы прикрыться ими в Стамбуле, да и личного состава на береговых батареях тоже осталось только половина. Лучших из лучших артиллеристов забрали на Чаталжинский рубеж, потому что прежде у сербов и болгар флота в Средиземном море не было вовсе, а греческий флот турки уже немножко били (правда, греки уверены, что все было наоборот). Впрочем, если навстречу русским убийцам торговли выползет турецкий антиквариат времен прошлой войны, то существовать допотопным турецким крейсерам «Мессудие» и «Ассари Тевфик», и также новенькому броненепалубнику американской постройки «Меджидие» останется ровно до того момента, пока русские артиллеристы не возьмут их под накрытие. Но это едва ли случится, ведь ходить в самоубийственные атаки совсем не в турецких традициях.

8 сентября 1908 года, Болгария, Одрин (Адрианополь-Эдирне), крепость.

Генерал-полковник Вячеслав Николаевич Бережной.

Четверо суток сплошной, ни на минуту не прекращающейся бомбардировки крупнокалиберными орудиями сделали свое дело. Турецкие укрепления были разбиты, но, самое главное, в прах был вбит боевой дух турецких аскеров, которые думали, что заняли неприступную позицию, а вместо того оказались в роли безнаказанно расстреливаемой мишени. Уже на вторые сутки боев крепость оказалась в плотной осаде, все передовые укрепления и окопы оказались разрушены тяжелыми бомбами и занимавшие их турецкие части под натиском не знающих пощады болгарских солдат вынужденно отступили под защиту цитадели, а русские войска, обошедшие османскую твердыню с обеих сторон, непрерывным потоком устремились вглубь Фракии. На этом этапе турецкая армия утратила контроль за железной дорогой, которая в те времена проходила по правому берегу Марицы, а не через центр города как сейчас. Прошел еще один день, и грохот тяжелых осадных орудий раздался со стороны бывшего тыла. С этого момента территория крепости простреливалась насквозь, и не было в ней ни одного безопасного места.

А русская осадная артиллерия, в которой, помимо мортир, имелись одиннадцатидюймовые дальнобойные осадные пушки-гаубицы, не знала пощады. Огромное количество войск, которое турецкое командование нагнало в крепость с целью усиления обороны этого ключевого пункта, возымело, скорее, прямо противоположное действие. Каждая мортирная бомба, упавшая на территорию крепости, множит список потерь, а если она пробивает свод каземата, в который аскеры в поисках безопасности набиваются как сельди в бочку, и рвется внутри, то убитых и раненых считают сотнями. Из корзины привязного аэростата русскому артиллерийскому наблюдателю крепость видна как на ладони, поэтому и мортирные бомбы падают не куда попало, а точно в цель. И этот прицельный расстрел опускает дух турецких солдат ниже плинтуса. Зачем их пригнали сюда воевать с этими русскими шайтанами, наверное, не знает и сам султан. Будь эти войска в чистом поле – после такой показательной порки они побежали бы куда глаза глядят, но в осажденной крепости бежать оказалось некуда.

Еще сильнее дух турецких войск упал тогда, когда стало известно о замыкании кольца окружения, а также разгроме и полном уничтожении Лозенградской группировки турецкой армии. Разбегающихся по окрестностям перепуганных аскеров кавалеристы Брусилова ловили как кроликов: такое ужасное впечатление на этих суеверных людей произвели наши аэропланы, стрекочущие в небесах будто кузнечики. Это было последней каплей, подтолкнувшей командующего гарнизоном Шукри-пашу, нет, не к капитуляции, а к попытке прорыва в направлении на Люлебугаз, на соединение с основными силами. Но и эта попытка не удалась. Как оказалось, всего за двое суток русские вырыли окопы и разместили в них пулеметы (существенно помогли саперы с пироксилиновыми шашками) – так что атакующих османских аскеров встретила буквально стена огня. Несколько атак, усыпавших землю телами в синих мундирах, показали, что надежду на прорыв османам лучше отставить. Прорваться тут можно только в Джанну – к стройным гуриям, или в Джаханнам – к толстым волосатым чертям. Это кому что по чину.

Но до штурма дело все равно так и не дошло. Крепость выкинула белый флаг после того, как одна из бомб угодила в артиллерийский погреб. Бумкнуло не так уж и сильно (Лондонский метеорит был не в пример шумнее), но Шукри-паша понял, что если он продолжит упрямиться, мы найдем способ вбить его вместе с гарнизоном в землю по самые брови. В плен сдались сто двадцать тысяч аскеров и офицеров (в основном старших возрастов), а также два десятка генералов. Я бы сказал, что этим людям сильно повезло. Право штурмовать крепость Одрин выговорили себе болгары, пообещав при штурме не оставлять в живых ни одного османского аскера или офицера. Но я-то человек не злой и, как бы там ни было, не хочу ненужных турецких и болгарских смертей. И к гадалке не ходи, что, будучи загнанными в угол, турки сумели бы нанести болгарам серьезные потери. Но я нашел способ передать эту информацию Шукри-паше, и тот принял ее к сведению, выбросив белый флаг при первом же оправдывающем поводе, несмотря на приказы своего командования стоять насмерть.

При личной встрече этот персонаж, неплохо владеющий языком английских франков (для турок старой школы все европейцы – франки) наговорил мне много льстивых слов. Оказывается у меня, человека, который и мухи зря не обидит, тут уже сложилась определенная репутация – примерно такая же, как когда-то была у Суворова и Скобелева. Мол, я – генерал-смерть, посланец Азраила. Пришел, увидел, и сразу всех похоронил. С чего бы это он взял? Все битвы, которые я тут провел, отличались крайне малым количеством потерь у противника, по крайней мере, пленных австро-венгров при прорыве через Татры было в разы больше, чем убитых или раненых. Правда, мы прошли через все заслоны как раскаленный нож сквозь масло, но это не из-за моей безжалостности и кровожадности, а по причине хорошей подготовки личного состава и мощного хорошо продуманного вооружения.

У нашего молодого дарования – юноши, немного мистически настроенного – есть теория, что это так действует тень моего двойника из другого мира – того самого, где двойник вашего покорного слуги достиг необычайных высот в истреблении серых полчищ полоумного придурка Адика, пришедшего войной на нашу землю. Ну что же – теория не хуже иных прочих. Однажды мне даже приснился сон: запыленные колонны танков в раскраске цвета хаки, почему-то больше похожие на послевоенные Т-44, бугристые от их плиток активной брони, покрывающих их, мчали куда-то на юг по выжженным жарким июльским солнцем дорогам Украины – так, что пыль, вздымаемая лязгающими гусеницами, застилала горизонт…

Кстати, об Адике. Сейчас этому персонажу должно быть девятнадцать лет и он безуспешно пытается поступить в Венскую Художественную Академию… По счастью, не мне решать вопрос о том, стоит ли убивать этого молокососа только за то, что он – Адольф Гитлер. Думаю, что Дед (Тамбовцев) и товарищ Антонова разберутся в этом деле лучше меня. А я сейчас стою среди руин крепости, смотрю на эскортируемых нашими солдатами бесчисленных турецких пленных и думаю о том, что мы не только сбили с петель дверь к османскому Стамбулу, но и с мясом вырвали запирающий ее замок. Сейчас осадные орудия, сокрушившие турецкую твердыню, уже разбирают, чтобы затем по частям погрузить в железнодорожные вагоны. Не исключено, что они пригодятся нам в битве за Чаталжинскую линию или в самом Стамбуле, который турки сейчас спешно укрепляют. А перевезти такую бандуру – дело непростое, ведь одиннадцатидюймовая мортира в сборе весит двадцать шесть тонн, а пушка-гаубица – все восемьдесят пять.

А вот идет Георги Вазов – военный министр Болгарии, а вместе с ним адмирал Ларионов, малолетний царь Борис и приехавший сюда специально по такому поводу демократический премьер Болгарии Александр Малинов. Этот тип кажется мне несколько облагороженной и, бесспорно, более умной версией господина Керенского. По крайней мере, и тот, и другой способны часами толкать перед публикой цветистые речи ни о чем. Вот и сейчас господин Малинов встал в позу, красуясь будто петух на заборе, и начал вещать.

– И вслед за Македонией древний Одрин наконец вернулся в состав Болгарской державы, восстановив ее исконную целостность! – сказал он. – Благодарим вас за это. Болгары никогда более не забудут этот великий день и своих русских братьев, которые помогли им поставить окончательную точку в пятивековом османском иге…

– Но-но, господин Малинов! – сказал я, сбивая спесь с этого франта, – не забывайте, что Россия оказывает вам подобную помощь уже во второй раз. Про первый случай вы забыли довольно быстро, и некоторые из вас вместо любви и благодарности к России стали испытывать к ней лютую ненависть. Поблагодарите лучше ваш собственный народ, ваших солдат, которые бились с турками не жалея своего живота, поблагодарите тех, кто уже навсегда лег в эту землю за вашу свободу, а отнюдь не меня. А я обойдусь и без ваших благодарностей.

Юный болгарский царь с легкой усмешкой посмотрел на своего премьера.

– В таком случае, господин Бережной, – сказал Борис, за последнее время хорошо подтянувший русский язык, – позвольте мне лично выразить вам признательность за то, что благодаря вашему военному искусству и помощи вашего императора, болгарские солдаты, сражавшиеся за эту твердыню, понесли совсем небольшие потери. Также я хочу поблагодарить вашего императора за переданную в состав Болгарии провинцию Добруджа с древним городом Кюстендже (Констанцей). Я понимаю, что вы, русские, решаете на этой войне свои задачи, но они никак не противоречат задачам Болгарского государства, которое при вашей помощи становится сильным, богатым и процветающим. Также хочу поблагодарить и наших сербских братьев: они не только встали с нами в один строй в борьбе против турок, но и не стали претендовать на то, что им не принадлежит и никогда не принадлежало. Македонский вопрос мог поссорить наши народы, а он их навсегда подружил.

А вот эта шпилька, пожалуй, в адрес королевича Георгия, – тот в ответ уже готов наговорить малолетнему монарху дерзости. Но я сбиваю горячего сербского принца с темпа, незаметно толкнув локтем под ребро.

– Некоторые в Болгарии уже видят ее империей, поглотившей все земли Балканских народов, – сказал я, – и точно такие же придурки имеются и в Белграде. При этом греки, многократно битые во всех видах, раскатывают губу на наследство державы Александра Македонского и Византийской империи, а разгромленные сейчас турки еще долго будут грезить о воссоздании османского могущества времен султана Сулеймана Великолепного. Так вот, пытаться воплотить все эти мечты сразу и каждую из них по отдельности – это все равно что попытаться натянуть сову на глобус: и глобус сильно испачкается, и сове тоже будет плохо. Мы по возможности воплотили в жизнь девиз Балканского Союза, чтобы все сербское стало сербским, а болгарское болгарским, и теперь присутствующим здесь молодым людям – карты в руки, чтобы граница между Сербией и Болгарией навсегда стала границей дружбы.

– Да, это так, – коротко сказал адмирал Ларионов, – и тот, кто нарушит эту дружбу, пусть потом не жалуется и пеняет только на себя.

– А я скажу, что мы, сербы, это маленькие русские, – решил высказаться Георгий, – а вот болгары все же себе на уме. Но один умный человек правильно сказал, что Македония в составе Сербии ее ослабит, а в составе Болгарии – только усилит. Взамен Македонии нам от разбитой вдребезги Австро-Венгрии разрешили забрать себе все сербские куски, и они тоже усилят нашу державу. Так что, брат мой Борис, мир?

– Мир, брат мой Джорджи, – улыбнулся Борис, – я тоже чувствовал нечто подобное, только не знал, как об этом сказать. А главное, что турки – это общие древние враги наших народов, и мы с тобой окажемся среди тех, кто засыплет бешеное животное в его могиле.

– Приятно смотреть на столь трогательное единодушие, – сказал генерал Вазов, – но как у военного инженера, глядящего на сотворенное вокруг безобразие, у меня возникает мысль, что после того, что произошло с Бельфором или Одрином, крепости навсегда отходят в предания глубокой старины.

– Не совсем так, – пожал я плечами, – какое-то время они еще потрепыхаются, превратившись в неприступные рубежи долговременной обороны, вроде Великой Китайской Стены, протянувшейся на сотни и тысячи километров. А быть может, если политики хорошо сделают свою работу, строительство таких стен в объединенном мире потеряет всякий смысл, потому что созданный при нашем участии Континентальный Альянс превратится в одну большую крепость. И я на это, откровенно сказать, надеюсь.

– Аминь, – сказал адмирал Ларионов, – да будет так.

10 сентября 1908 года. Утро. Зона Черноморских Проливов, на траверзе Галлиполийского полуострова, дальний броненосный рейдер «Гангут».

лейтенант-артиллерист Исороку Такано (Ямамото).

Уже почти семь месяцев жизнь лейтенанта Такано связана с русским кораблем по имени «Гангутъ». Причем большую часть этого времени отряд адмирала фон Эссена провел в море, лишь иногда на короткий срок заходя в базу, чтобы всего через пару дней, приняв на борт топливо и продукты, выскочить обратно на просторы океанских вод. За это время старшие сыновья «кораблей-демонов» успели побывать в водах Атлантики и Северного Ледовитого океана, находясь в постоянной готовности к получению боевого приказа. Время было суровое, предвоенное, команда на начало боевых действий могла прийти в любой момент. Краткосрочный заход в Порт-Баренц на Груманте (исключительно с целью ознакомления с арктическими водами таких новичков как лейтенант Такано, служивших прежде только в теплых южных морях) – и тут же дальний переход через Атлантический океан с севера на юг и демонстрация флага в районе мыса Доброй Надежды.

Потом была короткая якорная стоянка у открытого всем ветрам побережья Германской-Юго-Западной Африки с целью принять на борт запасы продовольствия и питьевой воды. Затем отряд крейсеров адмирала фон Эссена совершил рывок через Южную Атлантику к мысу Горн и произвел демонстрацию флага вдоль судоходных трасс у атлантического побережья Южной Америки с заходом в Буэнос-Айрес (Аргентина), Рио-де-Жанейро (Бразилия), Сан-Луис (Бразилиа), Парамарибо (Голландская Гвиана) и Каракас (Венесуэла). Смотрите, американские сукины дети: вот большая дубина, которая переломает все ваши игрушки в случае, если ваш американский папочка поведет себя неправильно. После этого южноамериканского вояжа был заход в передовую базу русского императорского флота на острове Сент-Томас (Антильские острова) и недельная якорная стоянка в заливе Магенс, расположенном прямо напротив столицы острова Шарлотты-Амалии. Этот залив и прибрежные территории были арендованы русским императорским флотом на девяносто девять лет, а буде датчане пожелают продать эту свою колонию, у России должно быть преимущественное право выкупа.

Неделя отдыха в компании местных податливых девок всех цветов кожи пролетела как одна минула – и вот отряд адмирала фон Эссена снова с море. На этот раз (дело было как раз перед пролетом лондонского метеора) настала очередь немного пугнуть североамериканцев, возомнивших себя хозяевами Западного полушария. Сначала – визит на Кубу, где еще не остыли воспоминания об испано-американской войне, а потом рейдеры разошлись веером, желая одновременно окучить как можно больший участок побережья. «Гангуту» выпало крейсирование у побережья Мексиканского залива, что он и делал, регулярно показываясь на расстоянии прямой видимости у Галвестона (Техас), Нового Орлеана (Луизиана), Мобила (Джорджия) и Тампы (Флорида). Отчаянно дымящие трубами американские крейсера пытались отогнать незваных пришельцев, но те с легкостью увертывались от их неловких наскоков, продолжая маячить в виду американского побережья. И от этой настойчивости некоторым людям в Вашингтоне становилось нехорошо, хотя рядовые американцы почти не заметили этой демонстрации. Ведь русские крейсера никого не топили и даже не задерживали для осмотра, они просто были.

Как раз в это время, в июле-августе, в Штатах разгорелась предвыборная кампания 1908 года, в которой от республиканской партии выдвигался «преемник» Теодора Рузвельта Уильям Тафт, а от демократов – дважды экс-кандидат на предыдущих выборах Уильям Дженнигс Брайан. Это была чисто внутриамериканская грызня, не способная изменить внешнюю политику и позицию САСШ на международной арене, а потому послание с предложением «вести себя прилично» предназначалось сразу представителям обеих партий. Императору Михаилу и его советникам из будущего были отвратительны оба участника этих петушиных боев.

Совсем другое дело – англичане, примерно в то же время сменившие свою ориентацию в политическом пространстве. Весьма неуклюжая провокация с убийством принца Георга, которая должна была отвратить Великобританию от Континентального Альянса, на самом деле привела к противоположному результату. Установив, что следы в этом деле ведут не в Санкт-Петербург, а за океан, агенты Скотланд-Ярда (на тот момент весьма почтенная организация) вцепились в него как терьеры, унюхавшие лису. И расследование, долго не продлившееся, привело их прямо в Белый дом к президенту Тедди Рузвельту. Впоследствии это дело станет причиной многих потрясений для Америки, ибо британский диктатор адмирал Фишер распорядился поступить с американскими кузенами по принципу «око за око», отдарившись чем-нибудь равноценным. А то взяли, понимаешь, моду убивать британских принцев…

Впрочем, лейтенанту Такано эта история по большей части неизвестна, да и не интересуется пока он такими тонкостями, тем более что основные события в Америке произойдут позже, ближе к началу ноября. А пока, закончив крейсировать в американских водах, отряд контр-адмирала Эссена вновь собрался в заливе Магенс. Снова был недельный отдых, после которого русские рейдеры получи приказ возвращаться в европейские воды, но не на Балтику или в северные моря, как ждали многие, а в теплое Средиземное море. И снова поход в бескрайней синеве вод, под таким же синим небом, вдали от всяких берегов, когда кажется, что в мире не осталось ничего, кроме воды. Конец маршрута, как ни странно, упирался в британскую военно-морскую базу на Мальте, где крейсера еще раз приняли провизию и пресную воду, забункеровались мазутом, после чего выступили к Дарданеллам.

Это были как раз те сентябрьские дни, когда решалась последняя на этом этапе великая мебельная перестановка. Русские армии взломали турецкую оборону во Фракии и устремились к Константинополю. При этом один из армейских корпусов русской армии свернул на Галлиполийский полуостров и наступал в направлении Дарданелл по суше, не обнаруживая на своем пути значимых воинских контингентов. И тут наконец лейтенанту Токано довелось пострелять не по буксируемым щитам, а по настоящим турецким миноносцам, в предрассветный час вышедшим в атаку на русские рейдеры, как раз подходящие к Дарданеллам. Тревожный крик наблюдателя и пронзительный ревун боевой тревоги, в неурочный час срывающий команду с коек молодой японский офицер запомнит надолго… Как-никак, это его первый настоящий бой.

Башня лейтенанта Токано открыла огонь одной из первых. Сыто чавкнули затворы, принимая в себя унитары из кранцев первых выстрелов. Очередь! Два высоких всплеска встали левее юркой темной черточки, несущей смерть их кораблю, и с некоторым недолетом. Гильзы, звеня и воняя сгоревшим порохом, покатились по полу башни, а лейтенант Токано сухим и размеренным голосом диктовал поправки наводчику Евстигнееву. Очередь! Носовую часть турецкого миноносца подкинуло пенным всплеском от разорвавшейся под водой гранаты, и тут же второй снаряд попал в корпус прямо под единственной дымовой трубой. Багровая вспышка, облако густого черного дыма, смешенного с клубами пара – и под яростный крик «ура!» миноносец замедляет ход, ложится на борт и быстро тонет, показывая ржаво-алое брюхо.

Пытаясь найти взглядом следующую цель, лейтенант Токано видит, что море все покрыто всплесками от двухпатронных очередей, потому что в отражении атаки принимает участие противоминная артиллерия всех пяти кораблей, и транспорты снабжения по интенсивности стрельбы не отстают от старших братьев. Поняв, что внезапной атаки не получилось, турецкие миноносцы (все шесть уцелевших из девяти) обращаются в бегство, и за одним из них тянется хвост жирного черного дыма от пожара, бушующего в одной из угольных ям… Но прежде чем поступила команда дробить стрельбу, шальная граната рвется под кормой еще одного турецкого миноносца, своротив набок и заклинив перо руля, в результате чего тот начинает описывать по поверхности моря размашистые окружности. Подранка затаптывают под воду совместными усилиями, более надеясь на теорию вероятности, чем на индивидуальную меткость, ибо корректировать стрельбу по всплескам в такой суете невозможно. Затоптали, после чего наконец задробили[28] стрельбу. По итогам отражения атаки башня лейтенанта Такано последовательно получила благодарность от старарта «Гангута» кавторанга Зурубаева, командира корабля каперанга Колчака и командира отряда крейсеров контр-адмирала фон Эссена.

Но это было только начало. Едва солнце поднялось чуть повыше над горизонтом, рейдеры встали на якоря у восточной оконечности острова Чекгеада и не спеша, с корректировкой с привязного аэростата, принялись бомбардировать десятидюймовыми фугасами улучшенной аэродинамики форты Эртогрул и Седдульбахир, прикрывающие вход в Дарданеллы со стороны европейского берега. И возразить туркам было нечего: русские корабли расположились на расстоянии в полтора-два раза превышающем дальнобойность устаревших турецких орудий, выпущенных на заводах Круппа в семидесятых-восьмидесятых годах девятнадцатого века. Так продолжалось полтора или два часа, пока стрельбу не было приказано задробить – и тогда оглушенные огневым ударом форты (разрушения в которых были незначительны) внезапной атакой с тыла захватила подошедшая русская пехота.

Почти сразу после этого ожил форт Кум-кале, расположенный на азиатском берегу напротив форта Седдульбахир, начав в упор бомбардировать захваченную русскими твердыню. По нему тут же открыла огонь шрапнелями русская полевая артиллерия, к которой через некоторое время присоединились продвинувшиеся к югу крейсера-рейдеры. Форт «Орхание» огня пока не открывал, потому что цели на европейском берегу пролива находятся для его орудий в мертвой зоне. Но и ему перепала порция «ласки». Турецкие форты при входе в Дарданеллы представляют собой открытые земляные и бетонные сооружения, орудия в которых стояли в бетонированных двориках, разделенных насыпными траверсами. Вся это конструкция (два форта на европейском берегу и два на азиатском) была рассчитана на непосредственную оборону пролива, когда противник, не глядя по сторонам, лезет в его горло.

Именно так, с наскоку, в нашем прошлом в Дарданеллы 18 марта 1915 года попыталась прорваться англо-французская эскадра – в результате она понесла тяжелые потери и не выполнила задачу. Правда, в тот раз основной ущерб союзникам нанесли расположенные в глубине пролива дополнительные батареи и набросанные перед самым прорывом неуправляемые минные заграждения. Но на данный момент ничего подобного нет, потому что все силы турок сосредоточены на обороне Стамбула со стороны Фракии. Дарданеллы прикрывают только внешние форты с устаревшей артиллерией и крепостное, то есть электроуправляемое, минное поле в глубине пролива. Дополнительных минных заграждений нет в том числе и потому, что турки сами интенсивно пользуются этим путем, а на внезапный визит «Измаилов» никто не рассчитывал. И теперь под градом десятидюймовых фугасов и трехдюймовых шрапнелей турки расхлебывают последствия своей самонадеянности. С другой стороны, имея фронт во Фракии сразу и против Болгарии, и против Российской империи (чего в пятнадцатом году нашей истории не было и близко), они не имеют ни дополнительных солдат, ни дополнительных орудий для укрепления обороны Дарданелл.

Но главные события происходили совсем в другом месте. Пока 45-я пехотная дивизия захватывала форты на европейской стороне Дарданелл, в его глубине две другие дивизии 16-го армейского корпуса – 41-я и 47-я – практически не испытывая сопротивления, форсировали пролив на захваченных на месте рыбачьих лодках. На азиатском берегу русские войска заняли город Чанаккале (и отключили крепостное минное поле), после чего 47-я дивизия осталась контролировать этот город, а 41-я двинулась по азиатскому берегу к формам «Кум-Кале» и «Орхание». С этого момента судьба Дарданелл была предрешена.

12 сентября 1908 года, около полудня. Фракийский фронт, Константинопольское направление, Чаталжинский рубеж.

Русская армия подошла к Чаталже в результате неудержимого девятидневного наступления. С высоты птичьего полета, на которой обычно летают поддерживающие русское воинство «ишачки» и «утята», видно, как пыль длинными рыжими хвостами поднимается из-под множества сапог шагающих по выжженным дорогам русских и болгарских солдат. Пылят колеса обозных и санитарных повозок, и копыта тысяч коней движущейся в авангарде конной армии генерала Брусилова. И нет силы, способной остановить или хотя бы задержать это движение.

Резервная армия турок, сконцентрированная в районе Люлебугаза, узнав, что фронт даже не прорван, а буквально сметен начавшимся русским наступлением, вместо нанесения контрудара стихийно развернулась и, не слушая командиров, бросилась под защиту Чаталжинских укреплений. Драться против численно превосходящих русских в чистом поле казалось им форменным самоубийством, и известие о еще одной русской армии (Реннекампф), заходящей им в тыл, только увеличивало вспыхнувшую панику. Напрасно французские советники, пару лет назад появившиеся в османской армии, пытались остановить это стремительное движение. Все, чего они добились – это обидных слов о бездомных франкских собаках, чья страна совсем недавно капитулировала перед кайзером Вильгельмом, ну а особо настойчивым османские аскеры попросту перерезали горло. Драпали бы, как все, в сторону Стамбула – остались бы живы.

Или не остались бы – ведь почти никто из беглецов, запрудивших дороги от Люлебугаза к Стамбулу, не достиг вожделенной безопасности. Сначала безоглядно отступающую массу аскеров настигли стремительные и неуязвимые бронегруппы – турки брызнули от них во все стороны как грязь из-под колеса; а потом то, что осталось, втоптали в землю безжалостные кавалеристы Брусилова; и только немногие аскеры, бросив оружие, подняли руки и сдались в плен. И теперь они, растерянные и понурые, под конвоем бредут навстречу наступающему потоку русских солдат – туда, где их погрузят в вагоны и отправят в далекую Сибирь, а за их спинами все сильнее разгорается яростный грохот Чаталжинского сражения.

Эту укрепленную линию построили еще к прошлой русско-турецкой войне, но тогда русская армия проскочила ее с налету, ибо у осман не нашлось нужного количества солдат, чтобы защищать этот рубеж. Европейские дипломатические демарши оказались намного эффективнее. Но теперь, сорок лет спустя, укрепления Чаталжи – это последнее, что отделяет Стамбул от ярости неутомимо шагающих к нему русских и болгарских солдат. Но сераскир (главнокомандующий турецкой армией Мехмед-Реза-паша), как и другие грамотные турецкие офицеры, обучавшиеся в германских военных школах, понимает, что вся эта оборона – не более чем фиговый листок. Несмотря на то, что эту линию обороны неоднократно подновляли и усиливали, превратив в почти непреступное произведение фортификационного искусства, неприступность эта соответствует стандартам скорее девятнадцатого века. Но для современных европейских армий такие рубежи – не более чем временная задержка. О том свидетельствуют размолоченный в щебень суперпушками Круппа Бельфор и сокрушенная огнем русских гаубиц крепость Эдирне.

К тому же, при строительстве этого рубежа планировалось, что его фланги будет прикрывать турецкий флот, господствующий в Черном и Мраморном море. Сорок лет назад так и было. Россия в Черном море была, по выражению канцлера Горчакова, «обескровлена и обезжирена», а в Мраморном море ее военно-морских сил вообще не было. Но теперь это совсем не так. Три русских броненосца, в сопровождении эсминцев крейсирующие в виду Босфора, надежно заперли устаревший турецкий флот, в то время как множество других русских кораблей разбойничают вдоль черноморского побережья Анатолии. Они топят и захватывают суда под турецким флагом, препятствуя нормальному судоходству и даже рыболовству. В случае начала русского наступления не турецкие корабли будут бомбардировать из пушек атакующие войска, а, наоборот, русские броненосцы и канонерки подвергнут обстрелу крупными калибрами восточный фланг чаталжинской линии и помогут ее прорыву, не дожидаясь, когда из-под Эдирне подтянут монструозные мортиры и гаубицы, разрушившие эту крепость.

А недавно случилась еще одна незадача для осман. Смяв ослабленную оборону Дарданелл, русские внезапно овладели проливом, впустив в Мраморное море три своих суперкрейсера-убийцы. В пруд, полный жирных ленивых карпов, внезапно заплыл голодный крокодил. С того момента, как эти корабли займут свои позиции на западном фланге чаталжинского рубежа, любая его точка может подвергнуться бомбардировке пушками главного калибра с русских кораблей. При этом для турецкого флота безопасная акватория сузилась до якорной стоянки в бухте Золотой Рог, и попытка выйти хоть в ту, хоть в другую сторону может считаться самоубийством.

На фоне врага, подступившего, несмотря на все усилия, к самому Стамбулу, события на Кавказе кажутся легкими неприятностями. Там перешли в наступление две русские армии, сейчас без особой спешки продвигающиеся на Трабзон и Эрзерум, а армяне, приживающие в пределах Османской империи, подняли очередное восстание, желая воссоединиться со своими братьями в России. У повстанцев, к превеликому удивлению местного турецкого начальства, нашлись грамотные офицеры, получившие образование в русских военных училищах, а также солидные запасы оружия и боеприпасов.

Сил, оставленных турецким командованием на Кавказском направлении, недостаточно даже для простого усмирения восставших, а не то что для противостояния русскому наступлению. Но, планируя свои действия, сераскир полагал, что Турция без Великой Армении, Месопотамии (Ирака), Сирии и Аравии – это все еще Турция, а вот без Стамбула с сохранением всего прочего – уже нет. И теперь, когда меньше чем за десять дней русские сожрали две трети от всех войск, собранные турецким главнокомандующим во Фракии, и, все еще сильные и полные задора, подступают к стенам Стамбула, возникает вопрос: а что будет после того, как берсерки царя Михаила прорвут этот последний рубеж и ворвутся в Стамбул?

К намекам о всеобщей резне христиан на подконтрольной османам территории русский царь оказался удивительно глух, отказываясь урезать свои аппетиты. Несмотря на все разговоры о газавате и желании погибнуть в статусе борца за веру, султан Абдул-Гамид ужасно боится умирать. Этот старый бабуин сорок лет властвовал над страной, обобрал ее до нитки в свою пользу, довел до состояния унизительной дряхлости, когда османскую армию один на один побили болгары – и теперь он должен сойти во тьму под насмешки сильных, проклинаемый и оплевываемый бессильными. Уже сейчас понятно, что Абдул-Гамид – это последний турецкий султан, поэтому многие авторитетные люди, вне зависимости от их национальности и вероисповедания, не высказывая своих намерений вслух (ибо так запросто можно лишиться головы), начинают просчитывать варианты, на каких условиях они перейдут на сторону победителя.

Революция младотурок, начавшаяся было перед самой войной, не сгинула бесследно вместе с Энвер-беем и другими его соратниками по Западной армии, а расползлась вширь и притаилась. Падение Стамбула, означающее крах режима прямого султанского правления, выпустит на волю самые деструктивные настроения, которые разнесут остатки Османской империи в клочья. Тогда восстанут все народы Турции, а не только армяне приграничных с Россией территорий. Будь на троне более вменяемый правитель, он бы уже сейчас запросил у русского царя мира на любых разумных условиях… Но нынешнего султана никто вменяемым не назовет, а это значит, что ужасный конец турецкой державы неизбежен. Все, на что можно надеяться, это не более чем временная отсрочка, связанная с необходимостью подтянуть к Чаталже осадную артиллерию…

Впрочем, русское командование не видело в отсрочке никакой необходимости. Взлом последнего оборонительного рубежа перед Стамбулом по плану генерала Бережного и адмирала Ларионова должен быть произведен исключительно при помощи огня морской и армейской артиллерии, без участия осадных гаубиц и мортир. Все необходимо закончить еще до начала осенних дождей. Одновременно в тылу Чаталжинской позиции планировалась высадка морского десанта, который окончательно опрокинет правый фланг турецких войск и позволит русским армиям широким обходным маневром взять врага в кольцо, не позволив ему отступить в Стамбул. И той группировки османских войск, что там уже есть, и так более чем достаточно для создания изрядной головной боли. Морская пехота, которая провернет это лихое дело, уже погружена на десантные транспорты и разные вспомогательные суда, в любой момент готовые выйти в море. А что касается султана Абдул-Гамида, то его к началу Босфорской наступательной операции следует снять с карты и отправить к высшему судии объясняться за множество своих преступлений. Для этого у русского командования тоже все уже готово. Необходима только последняя отмашка императора Михаила.

12 сентября 1908 года, поздний вечер. Санкт-Петербург. Зимний дворец. Готическая библиотека.

Присутствуют:

Император Всероссийский Михаил II;

Замначальника ГУГБ – генерал-лейтенант Нина Викторовна Антонова;

Будущий наместник Зоны Проливов – подполковник ГУГБ Мехмед Ибрагимович Османов.

– Итак, господа, – сказал император, окидывая своих собеседников тяжелым взглядом, – дело в Проливах вышло на финишную прямую. Уже завтра начнется завершающий этап операции, и в связи с этим у меня к вам есть один вопрос. Должны ли мы во избежание негативных нюансов превентивно лишить жизни турецкого султана Абдул-Гамида, или есть возможность оставить все как есть, избежав при этом тяжких последствий в виде ожидаемого нами геноцида христианского населения?

– Избежать геноцида или его попыток вряд ли удастся, – покачал головой будущий наместник Зоны Проливов. Турки вполне успешно резали иноверцев до султана Абдул-Гамида, при нем и после него, в том числе и при так называемых «демократических» режимах. Что поделать, если такой метод борьбы за идейную чистоту рядов был изначально заложен в код турецкой нации, и за время существования османского государства уверенность в праве на резню неверных только окрепла. Ликвидировав нынешнего султана, можно добиться только увеличения меры хаоса и дезорганизации в турецком обществе, которое через некоторое время и без султана Абдул-Гамида отреагирует на события привычным для него образом, то есть устроив безобразнейшую резню неверных. При этом большая часть людей, считающих себя правоверными, не подозревает, что неверными пророк Мухаммед называл не людей Книги, христиан или иудеев, а разного рода язычников-идолопоклонников…

– Вам ли не знать, уважаемый Мехмед Ибрагимович, что наклеить политический ярлык «идолопоклонник» – занятие не из сложных, – парировала Антонова, – достаточно того, что христиане осмелились поместить в своих храмах скульптурные и живописные изображения людей. Ну а большинство турок, которые кинутся резать своих соседей-иноверцев, будут думать при этом не о вопросах веры, а о том, как бы присвоить себе их дома, сады и поля, женщин, детей и прочее движимое и недвижимое имущество. Вы уж меня простите, но как были ваши соплеменники бандитами и грабителями пятьсот лет назад, так ими и остались. И именно из этого факта мы и должны исходить в своих расчетах.

– Не за что мне вас прощать, уважаемая Нина Викторовна, – вздохнул подполковник Османов, – так есть. Века побед, когда Османская империя в громе пушек подминала под себя все новые и новые христианские народы, сделали турок чванливыми и жестокими, а их тягу к жизни за счет ограбления иноверцев – неистребимой. И даже тяжелейшие поражения последнего столетия, когда турецкое государство выживало только при европейской поддержке, лишь озлобили турецкую нацию, но не сделали ее умнее. И я не знаю, что тут и в самом деле можно поделать, потому что события вроде геноцида армян пятнадцатого года нашей истории или резни понтийских греков, случившейся уже при Ататюрке, кажутся мне неизбежными…

– Аминь, Мехмед Ибрагимович, – с некоторым раздражением сказал император Михаил, – большая часть из того, что вы сказали, нам была известна и прежде. Поэтому, начиная подготовку к войне за отвоевание Проливов, мы сознательно шли на риск подобного развития событий. Нас волнует другое. Если эта резня случится на территории, которая по итогам Ревельской конференции отходит к Российской империи, едва ли мы, не потеряв лица, сможем простить жестоких убийц и, как и прежде, позволим им жить в наших владениях. И в то же время наш русский культурный код, в отличие от турецкого, не предусматривает для себя возможности истребления или изгнания целых народов. То, что там, в вашем прошлом, делал милейший Сосо, находясь в ипостаси товарища Сталина, все же являлось вынужденным перегибом, обусловленным обстоятельствами тяжелейшей войны за будущее всех народов России. И ведь он не поставил к стенке поволжских немцев, крымских татар, кавказских горцев, калмыков и многих других, а просто выселил их туда, где они уже не могли навредить его державе. Но мы бы не хотели, чтобы у нас возникла потребность применять такие меры внутри уже нашей державы, ибо они разрушительно действуют на мироощущение нашего народа. И не принять их тоже будет нельзя, потому что бездействие в таких случаях куда хуже, чем действия, предпринятые под давлением внешних обстоятельств. Надеюсь, вы меня понимаете, господин Османов?

– Понимаю, Михаил, – кивнул тот, – и могу сказать, что это ваше пожелание реализовать значительно проще, чем не допустить резни и геноцида, так сказать, вообще. Просто операция в Проливах должна быть настолько стремительной, чтобы после устранения султана в Стамбуле никто ничего не успел понять, а бои шли бы уже на его улицах. При таком образе действий в любом случае может погибнуть немало неверных и правоверных, но это уже будет не геноцид, а, как говорили наши заклятые «друзья» американцы, «сопутствующие потери»…

– Ну, уже легче, – вздохнул Михаил. – Но нас все равно беспокоит тот факт, что если Австро-Венгрию мы разобрали на запчасти почти бескровно для обеих сторон, то с Турцией так не получится. Если Фракийскую операцию можно сопоставить с приграничным сражением в Галиции и на Карпатах, то освобождение Константинополя обещают превратиться в яростную бойню, когда русская и турецкая кровь потечет по улицам рекой. Боюсь, что после такого сражения город можно будет сносить и строить заново на том же месте. И в то же время мы не видим никакой возможности обойтись без столь жестоких мер, ибо в первую очередь для нас важно устранение перманентных угроз нашему государству, а уж во вторую очередь мы должны думать об остальном.

– Кисмет, – сказал подполковник Османов, – или, как говорил Марк Аврелий: «делай что должно и да свершится что суждено». Но мы все сейчас в одном положении. В самом начале, когда историю требовалось сбить с гибельной колеи, мы все твердо знали, что делать надо, а что нет. Потом, когда мы сумели обеспечить боковой сдвиг и развитие событий пошло параллельно нашей истории, мы знали, чего на самом деле делать нельзя, а о том, что делать необходимо, только догадывались. Теперь, после выхода на траекторию свободного полета, мы только предполагаем и догадываемся и о том, что сделать необходимо, и о том, что делать ни в коем случае нельзя. Знание о нашем прошлом мире нам уже ничем не помогает.

– Согласен с вами, – кивнул император Михаил, – никаких привязок к вашему прошлому отныне быть не может, и готовых решений тоже. Поэтому я спрашиваю вас не как пришельца из будущего, а как преданного нам русского офицера, и в то же самое время этнического турка и правоверного магометанина. Вопрос Проливов решить необходимо, тут двух мнений быть не может, но как уменьшить то количество крови, что должно пролиться во время этой операции?

– Если вы хотите знать мое личное мнение, – сказал подполковник Османов, – то султан Абдул-Гамид вызвал в своих подданных такую ненависть, что по его смерти старого вампира вряд ли кто будет оплакивать. Кроме того, вопрос престолонаследия в Османской империи находится в весьма неурегулированном состоянии и решается в основном путем заговоров и переворотов. Сейчас наследником султана считается, несмотря на наличие взрослых дееспособных сыновей, его единокровный младший брат Мехмед Решад. Этот человек настолько тучный, что его едва ли смогут опоясать мечом Османа, и настолько легкомысленный, что вовсе не интересуется делами государственного управления. Да и не дают ему ничем интересоваться. Абдул-Гамид – настолько подозрительная сволочь, так боится свержения путем переворота, что даже запретил своему брату разговаривать по телефону. В нашем прошлом сверг Абдул-Гамида избранный после младотурецкой революции парламент, провозгласивший султаном Мехмедом Пятым его брата-наследника. И этот же парламент девять лет спустя, когда Мехмед Пятый умер, провозгласил султаном Мехмедом Шестым Мехмеда Вахиддердина, еще одного единокровного брата нынешнего султана. Но дело в том, что здесь и сейчас никакого парламента в Османской империи нет, Абдул-Гамид правит в режиме личной власти, так что совершенно непонятно, кто будет решать вопрос престолонаследия, если и сам султан, и его наследник разом отойдут в иной мир. В спокойное время этот вопрос со временем как-нибудь решился бы, при относительно небольших репутационных и человеческих издержках. Но если султан и его наследник будут уничтожены одновременно с операцией по прорыву наших войск через Чаталжинскую линию и высадкой Босфорского десанта, то сумятица, вызванная этими смертями, может оказать решающее влияние на успех операции по захвату Константинополя. Также одновременно с султаном и наследником желательно ликвидировать главнокомандующего турецкой армией сераскира Мехмеда Реза-пашу, потому что в таком случае рассыплется вся структура армейского командования и государственного управления. Не будет ни султана, который смог бы назначить нового главнокомандующего, ни главнокомандующего, который на армейских штыках смог бы привести к власти нужного ему принца. А потенциальных султанов в Стамбуле как тараканов за печкой…

– Ваша точка зрения мне понятна, – кивнул император Михаил, – а теперь мне хотелось бы понять, как на такую ликвидацию отреагируют наши союзники по Континентальному Альянсу. Убийство французскими агентами императора Франца Фердинанда вызвало в европейских странах весьма резкую и однозначную реакцию.

Генерал Антонова пожала плечами.

– Не думаю, что кайзер Вильгельм и король Эдуард поставят на одну доску австрийского императора и турецкого султана, варвара и дикаря. – сказала она. – Когда на Ревельской конференции решалась судьба Австро-Венгрии, им было важно, чтобы милейший Франц Фердинанд и его наследники не остались бездомными и безработными. От расчлененной империи им обязательно должна была достаться определенная доля. Когда они узнали, что вы собираетесь оставить этому семейству Чехию, Венгрию и Хорватию, то сразу успокоились и сняли возражения. Об Османской империи разговор был совершенно иной. Наши европейские партнеры сразу и безоговорочно согласились с полным расчленением и уничтожением турецкого государства и не возражали против упразднения титулов турецкого султана и халифа, повелителя правоверных. Для них Турция – не европейское государство, монархи которого пользуются правом неприкосновенности, а бычья туша, предназначенная к расчленению на колонии, вроде убиенной англичанами африканской империи Ашанти…

– Возможно, Нина Викторовна, вы и правы, – сказал император Михаил, – а вы, Мехмед Ибрагимович, скорее всего, правы на все сто двадцать процентов. Поэтому своим монаршим произволом за многократно высказанные угрозы проведения геноцида христианского населения я приговариваю султана Абдул-Гамида, а также всех, кто окажется рядом с ним, к смертной казни через авиабомбовый удар. Операцию считаю возможным приурочить к началу прорыва через Чаталжинский рубеж, когда турецкий главнокомандующий приедет во дворец к своему повелителю делать экстренный доклад. Надеюсь, Мехмед Ибрагимович, у вас в Стамбуле найдется соответствующая агентура, которая четко и своевременно подаст сигнал о том, что все приговоренные в сборе?

– Такие люди найдутся, – подтвердил подполковник Османов, – и у них имеется вся необходимая аппаратура, чтобы сразу по прибытии сераскира во дворец Йылдыз предупредить об этом генерала Хмелева на аэродроме в Каче. А дальше – все в руках Всевышнего.

– Аминь, Мехмед Ибрагимович! – торжественно произнес император Михаил. – Значит, быть посему!

13 сентября 1908 года, утро. Фракийский фронт, Константинопольское направление, Чаталжинский рубеж.

Едва от лучей восходящего солнца зарозовели перистые облака, как в небо по всей линии соприкосновения русских и турецких войск поднялись привязные аэростаты артиллерийских корректировщиков, и через несколько минут раздался сокрушительный грохот артиллерийской канонады. Трехдюймовые и четырехфунтовые (87-мм) пушки с невероятной частотой выплевывали осколочные гранаты в сторону турецких фортов и редутов, стремясь хотя бы прижать турецкую пехоту к земле и парализовать ее волю. А на флангах в это частое крещендо вплетался густой бас морских орудий главного калибра и частый кашель пяти- и шестидюймовых гаубичных дивизионов, временно сведенных в две артиллерийские группировки прорыва. Русские войска распределены крайне неравномерно: в центре – редко, на флангах, где им обеспечена поддержка морской и гаубичной артиллерии – очень плотно.

Со стороны Черного моря по турецким позициям ведут огонь восемь двенадцатидюймовых орудий броненосцев «Князь Потемкин-Таврический» и «Три Святителя», четыре десятидюймовых пушки броненосца «Ростислав», а также шестнадцать шестидюймовок среднего калибра (не пропадать же добру) со всех этих кораблей. Местность на причерноморском фланге, выделенном для наступления первой армии генерал-лейтенанта Третьякова, имеет крайне неудобный для наступления всхолмленный рельеф, в который вписаны занятые турецкими солдатами земляные редуты и форты. Пространство перед редутами, как в средние века, окопано противоштурмовыми рвами и дополнительно оплетено колючей проволокой. Правда, этот неровный рельеф с большим количеством мертвых пространств создает неудобства не только атакующим, но и обороняющимся. Ведь не обязательно же бросаться на редут в штыки, иногда достаточно под прикрытием артиллерийского огня подлезть с восьмисантиметровым минометом в какую-нибудь щель в непосредственной близости от вражеских укреплений и начать забрасывать внутрь одну стальную рыбку за другой. И тут уже туркам небо покажется с овчинку.

Со стороны Мраморного моря к берегу в районе залива Буюкчекмерже подошел отряд адмирала фон Эссена, с ходу отсалютовав по врагу из всех двадцати семи десятидюймовок главного калибра. Одновременно открыли огонь и пятидюймовки универсального калибра, предназначенные для подавления точечных целей визуально наблюдаемых командирами башен. Получив приказ подавлять любое видимое движение турецких войск, лейтенант Такано и его коллеги не станут стрелять по паре одиночных аскеров, а вот контратакующий турецкий табор (батальон) непременно навлечет на себя град пятидюймовых осколочных гранат. Но первой жертвой неистовой ярости «Измаилов» пали земляные редуты турок, перекрывавшие дорогу, которая проходила по дамбе, что отделяет залив Буюкчекмерже от одноименного озера. Земляные укрепления защищают от снарядов морской артиллерии (даже универсального калибра) не лучше, чем фиговый листок от пули, выпущенной в упор из винтовки Мосина – поэтому турки, которым повезло выжить в самом начале обстрела, побежали вглубь своей обороны ко второй линии редутов.

Как только стало понятно, что противник оставил позиции, «Измаилы» перенесли огонь на укрепления турок вдоль русла речки Карасу, а второй гвардейский корпус из состава пятой армии, продвинувшись вперед, занял разрушенные укрепления и расположенный за ними городок, после чего дамбу на предмет поиска заложенных минно-взрывных устройств стали осматривать саперы. Именно здесь, у берега Мраморного моря, имевшего более-менее пологий рельеф, планировалось пустить в дело бронегруппы и добиться прорыва Чаталжинского рубежа и выхода в тыл всей группировки. Удар на причерноморском фланге, южнее озера Деркос, при этом носил вспомогательный характер, там русская пехота действовала мелкими группами, стараясь с наименьшими потерями при поддержке минометов, гаубиц и морских орудий вытеснить турок из их укреплений в возвышенно холмистой местности. В то же время еще дальше на север, на узком заболоченном перешейке, отделяющем это озеро от берега Черного моря, русские саперы клали гать, чтобы дать конной армии Брусилова пройти в обход главной турецкой позиции и соединиться с высаживаемым у самого горла Босфора морским десантом. Турецкие редуты, перекрывающие этот перешеек с восточной стороны, смело артиллерийскими снарядами кораблей с той же безжалостной эффективностью, как и прибрежные укрепления со стороны Мраморного моря.

В первоначальном замысле европейских фортификаторов, проектировавших и строивших эту линию, оборона низменных прибрежных участков возлагалась на турецкий флот, которому предписывалось насквозь простреливать две этих полоски земли и тем самым не допустить прорыва русских на этих направлениях. В 1878 году, найди турки войска для обороны Стамбула, все так и было бы. Похожая картина сложилась бы при войне Османской Империи с Болгарией один на один, но в данном случае, когда место турецких кораблей заняли русские, ежик оказался вывернут наизнанку, мехом внутрь. Уже к десяти часам дня прорывы, обозначившиеся на флангах, приняли угрожающий для турок характер, что вынудило их организовать несколько массированных контратак, которые на местности, простреливаемой корабельной артиллерией не привели ни к чему, кроме увеличения потерь. Еще совсем немного – и после того как огнем корабельной артиллерии турок оттеснят от линии железной дороги, неприступный центр чаталжинской позиции окажется в полном окружении, безо всякой возможности повлиять на обстановку.

И примерно в то же время на песчаных пляжах в десяти километрах западнее горла Босфора и в двадцати километрах к северу от окраин Стамбула, вне досягаемости береговых батарей, началась высадка морского десанта, поддержанного огнем канонерок и артиллерией больших десантных транспортов. Первыми к берегу подошли стопятидесятитонные номерные миноносцы и сыпанули на берег морскими пехотинцами авангарда, которые быстро захватили прибрежный плацдарм. Немногочисленные аскеры редифа старших возрастов (третий сорт не брак), охранявшие берег в этом месте, отступили под натиском орущих: «полундра!» шайтанов, почти не оказывая сопротивления. Сработали то ли размалеванные устрашающим гримом лица, то ли весомые аргументы в виде шквального огня из пистолетов-пулеметов[29].

Потом, сразу после отпрянувших обратно в море миноносцев, к берегу подошли десантные транспорты и, широко раззявив свои пасти, высадили две бригады морской пехоты. После завершения этой операции их винты, вывернув лопасти на реверс, завращались вновь – и оба БДК уползли обратно в море, чтобы, вернувшись в Бургос, забрать следующие две бригады для доставки на плацдарм. На полном ходу они могли обернуться часов за восемь.

И обстановка, складывающаяся на Чаталжинской линии, и, главное, десант у Босфора – все это до предела встревожило турецкое командование. Пока что аскеры, в основном прибывшие с азиатского берега, продолжают драться и не бегут сломя голову от русских шайтанов и лязгающих металлом бронированных чудовищ… Но пройдет совсем немного времени – и ими овладеет паника и отчаяние. Дошло уже до того, что сераскиру пришлось отдать приказ, чтобы каждый офицер с револьвером стоял позади стрелковой цепи, чтобы собственноручно застрелить любого аскера, который попробует убежать с поля боя. А если часть отступит без приказа, то расстрелять должны уже офицера. Иначе армия, деморализованная и разложенная младотурецкой пропагандой, воевать не будет. Но даже с этими мерами необходимо срочно давать команду отводить Чаталжинскую группировку, чтобы усилить ею гарнизон Стамбула. В противном случае эти войска окажутся выключенными из войны и погибнут не только бесславно, но еще и бесцельно. Однако дать разрешение на отступление такого масштаба может только сам султан, поэтому, собрав все бумаги, Мехмед Реза-паша сел в коляску и поехал во дворец Йылдыз на доклад к Повелителю Правоверных. Обратно он уже не вернется…

13 сентября 1908 года, около полудня. Стамбул. Дворец султана Йылдыз

Известие о том, что русская армия практически с ходу прорвала фланги Чаталжинского рубежа и продолжает движение на Стамбул, а также о том, что неподалеку от Босфора высажен русский морской десант, привело султана Абдул-Гамида сначала в шок, а потом в ярость. Он орал, топал ногами, брызгал слюной и вообще всячески выражал свое неудовольствие тем фактом, что смерть приблизилась к нему еще на один шаг. Какой толк от оборонительных сооружений, если русские войска – стремительные и непобедимые, как во времена достославного Топал-паши (Суворова) – берут одно укрепление за другим, а турецкие аскеры, несмотря ни на какие приказы и страх наказания, при первых же признаках опасности обращаются в бегство… К счастью для его ослоподобного величества, у этого представления был единственный зритель – и он относился ко всему с пониманием. Чем бы старик ни тешился, лишь бы головы не рубил.

Мехмед Реза-паша в ответ резонно замечал, что земляные редуты могли противостоять огню корабельной артиллерии разве что в славные времена расцвета османского могущества, а сейчас, когда вместо каленых ядер с моря летят десяти- и двенадцатидюймовые чемоданы, никакой защиты от огня вражеской корабельной артиллерии эти сооружения не представляют. В нынешних условиях для обеспечения надежности обороны Чаталжинская линия из земляной должна была стать бетонной, а ее фланги следовало защитить мощными береговыми батареями. И устанавливать в этих батареях необходимо современные дальнобойные орудия того же класса, что и на вражеских броненосцах. Но для выполнения этой программы у османского государства не было ни времени, ни денег. Слишком уж внезапно все началось, и слишком сильно разорил страну сидящий на престоле султан.

Последнее, конечно, вслух не прозвучало, однако явственно подразумевалось. Но самой главной причиной поражений, о которой тоже нельзя было сказать открыто, являлось то, что аскеры и офицеры османской армии не желали воевать за султана Абдул-Гамида, который досуха выжал Турцию изнутри и своей неумной политикой оттолкнул от нее всех возможных союзников. Теперь, если у турецких берегов и появятся британские броненосцы, то не для того, чтобы защитить Стамбул от вторжения неверных, а с целью потребовать свою львиную долю добычи. И то же самое по отношение к турецкому государству ощущает германский кайзер Вильгельм. Его так долго водили за нос с железной дорогой из Берлина в Басру через Стамбул и Багдад, что он уже потерял терпение. Теперь он тоже потребует у русских своей доли добычи за молчание и, может быть, даже содействие – и этой долей может быть как раз вожделенная им железная дорога.

Да и внутри Турции положение таково, что хоть прямо сейчас клади ее в могилу: земледельцы разорены, торговля в упадке, зачатки промышленности пребывают в жалком состоянии, и даже оружие, которым воюют аскеры, закуплено в европейских странах на деньги, содранные в виде налогов с нищего народа. Драться по-настоящему, с яростным исступлением, эти люди будут только на порогах своих домов, и лишь в том случае, если к ним придет завоеватель, желающий убить или изгнать с их земли всех правоверных. Вот это и будет истинный газават – война за веру, а не то, что за это понятие пытается выдать полоумный султан Абдул-Гамид. Русские, кстати, не относятся к разновидности завоевателей, вызывающей всеобщую ярость. Все знают, что в их стране правоверные без опаски могут ходить в мечеть и пять раз в день совершать намаз, и даже не платить за это дополнительного налога.

Но это ощущения простонародья – людей, оторванных от своих полей и кустарных мастерских и брошенных в жернова войны. Сераскир знал и то, о чем между собой говорят молодые офицеры, в свое время получившие блестящее европейское образование. Вот это настоящая элита армии и государства, но младотурецкая зараза проникла в эту среду сверху донизу. Эти в общем-то неглупые люди свято уверены, что единственным источником турецких поражений является лично султан Абдул-Гамид, растоптавший турецкую конституцию 1876 года и провозгласивший режим личной власти. Мол, если бы государство осман было конституционной монархией или даже республикой, такого разгрома никогда бы не могло произойти. В их головах вбитым гвоздем сидит выдуманная ими революция, которая должна преобразить и облагодетельствовать турецкое государство, а на самом деле лишь окончательно его погубит.

Доказательством этому утверждению служит то, что Западная армия, в которой революционные младотурецкие вожди все же сумели взять власть, в кратчайшие сроки была разгромлена даже не русскими, а болгарами. Сменив на змее шкуру, невозможно изменить ее природу, и турки, со всеми их достоинствами и недостатками, так и останутся турками. С другой стороны, сераскир Мехмед Реза-паша разделял всеобщее мнение, что с нынешним султаном Османская империя обречена на катастрофу. Этот споткнется на ровном месте и вместе с собой заставит падать остальных. Доказательством тому служит его нынешнее поведение, когда повелитель правоверных продолжает орать и разоряться, будто торговец, у которого на базаре срезали кошелек, вместо того, чтобы мужественно принять единственно верное решение. Пока не перерезана последняя дорога, войска с Чаталжинского рубежа необходимо немедленно отводить в Стамбул, а старый бабуин все никак не может поверить в происходящее и продолжает разоряться и осыпать оскорблениями своего главнокомандующего, как будто это способно хоть чему-то помочь.

Чтобы с честью выйти из этого кризиса, султана следует менять, причем без всяких сантиментов. Обычное же дело для турецкой державы, когда правитель, не оправдавший доверия своих подданных, получает нож в бок или порцию яда в сладкий шербет. Причем приводить к власти следует не одного из младших братьев нынешнего султана – людей неумных и заносчивых, – а какого-нибудь молодого представителя правящего рода, при котором люди подобные нынешнему сераскиру, консервативно настроенные и одновременно желающие блага своей стране, станут учителями и советниками. Ну чем плохи на роль султана Мехмеда Пятого Мехмед Селим-эфенди, тридцати семи лет от роду, или Мехмед Абдукадир-эфенди, тридцати двух лет, к тому же командир полка гвардии? Туркам-османам нужен такой султан, с чьим именем на устах они шли бы в яростный бой точно так же, как русские солдаты идут в бой с именем царя Михаила. А то сейчас имя Абдул-Гамида вызывает в аскерах и их командирах лишь проклятья и никакого желания сражаться с неверными до последней капли крови.

Плохо только то, что ни в одного из потомков нынешнего султана Всевышний не вложил ту божественную искру, что позволяет обычному смертному человеку приближаться к истинному богоподобию, двигая горы и осушая моря, за что потомки будут вспоминать его с эпитетом «Великий». Ни у кого из них не хватит духа даже на то, чтобы войти в покои своего отца и ради власти собственной рукой зарезать дряхлого испуганного старика или поднести ему чашу с ядом. Принцы времен расцвета Оттоманской Порты проделывали такое не колеблясь, потому из них и получались настоящие султаны – не то что нынешние отбросы турецкой нации. А вот у русского царя Михаила подобная искра есть. Именно поэтому, хоть он собственноручно и не убивал своих братьев, этому самому младшему из трех сыновей Александра Миротворца удалось преобразить и облагодетельствовать русское государство, причем совершив это без всякой революции. В Османской империи такое тоже возможно, только нужно подобрать правильного претендента на султанский престол. Но как это проделать, если армии гяуров стоят уже на пороге Стамбула…

Но в этот момент истекло время, отведенное для существования этим двоим людям (а точнее, нелюдям), а также многим и многим, кому не повезло оказаться к ним в непосредственной близости. Отдаленное жужжание, похожее на недовольное гудение жирной осенней мухи, становилось все громче и громче, постепенно переходя в громовой рев. И султан и его сераскир уже дернулись было, чтобы вскочить и бежать непонятно куда, непонятно зачем, как весь дворец содрогнулся как от могучего удара, с лепного потолка посыпались куски алебастровой штукатурки и всякая дрянь, запорошив людям глаза. Мгновением спустя над крышей дворца молнией промелькнула стремительная стрелообразная тень – и тут же здание потряс еще один удар, на этот раз гораздо более сильный. От него сераскир, успевший вскочить на ноги, рухнул на бок, потому что из-под него выбило пол, а визжащий в ужасе Абдул-Гамид на четвереньках пополз к выходу из залы приемов.

Но далеко он не уполз. Пакет из стокилограммовых бомб, сброшенный третьим самолетом, ударил точно в главную цель. Все вокруг разлетелось вдребезги – и оба фигуранта прекратили свое никчемное существование. Всего дворец Йылдыз атаковали семь Су-33, сбросивших двести двадцать четыре стокилограммовых бомбы, в том числе двадцать восемь зажигательных. После того как стремительные машины серо-стального цвета, описав в небе стремительную дугу, умчались в направлении Крыма, в небо Стамбула взметнулось яростно ревущее пламя, в котором, как на погребальном костре, были кремированы тела султана, сераскира и еще нескольких сотен человек. Жирный черный дым, высоким столбом поднимающийся над городом, был виден с любого конца Стамбула. Этот знак возвещал о том, что последний повелитель правоверных мертв и конец былых времен, в которых Османская империя была жестоким угнетателем, уже не за горами. Вскоре выяснится, что среди погибших оказался и младший брат Абдул-Гамида, предполагаемый наследник правящего султана… В канун решающих событий империя Османов оказалась обезглавленной, а каждый паша, генерал или губернатор оказался предоставленным самому себе. По сути, это уже было началом конца…

14 сентября 1908 года, полдень. Стамбул.

Известие о гибели (точнее, об уничтожении) султана Абдул-Гамида привело в смятение сначала Стамбул, а потом и всю Османскую империю. И только русские ни на минуту не замедлили неумолимого продвижения вперед. На Чаталжинской позиции в грохоте артиллерийских орудий они неумолимо отжимали турецкие подразделения от флангов к центру, одновременно заворачивая турецкую группировку в плотное кольцо своих войск. Босфорский десант, в составе которого к исходу первых суток с момента начала операции действовали четыре бригады корпуса морской пехоты из шести и одна болгарская пехотная дивизия, непрерывно расширял свой плацдарм, продвигаясь из района высадки как к Стамбулу, так и к горлу пролива. С учетом сосредоточенных в районе Бургоса резервов (четвертой болгарской армии, а также русских дивизий, россыпью прибывающих по железной дороге из Галиции и восточной части Венгрии) этот десант представлял собой не меньшую, а может, даже большую угрозу, чем прорыв Чаталжинского рубежа.

В ночь с тринадцатого на четырнадцатое сентября обстановка севернее Стамбула обострилась еще больше. При неверном свете луны (фаза 3/4), взошедшей за полчаса до полуночи, морпехи царя Михаила внезапными атаками с тыла последовательно овладели всеми береговыми батареями на румелийском (европейском) берегу пролива. Сначала по открытым всем ветрам орудийным дворикам и капонирам открывали шквальный огонь минометы. Потом в отчаянном неудержимом порыве «урус-шайтаны», с ног до головы одетые в черное, с яростным криком «полундра» бросались на штурм, без пощады пуская в ход пулеметы Мадсена, ручные гранаты-македонки, пистолеты-пулеметы Федорова и в самом конце – штыки винтовок, ножи и саперные лопатки. Выживших среди турецких топчу (артиллеристов) обычно не оставалось. Противостоять в ближнем бою этим детям Иблиса они были не в состоянии, а пленных в ночных атаках попросту не брали.

И сразу после этого, на рассвете четырнадцатого числа, все три русских броненосца и четыре канонерские лодки снова объявились у горла Босфора, с безопасного расстояния обрушив огонь своей артиллерии на передовые форты азиатского берега. Артиллерия в этих фортах у турок ничуть не превосходила установленную на батареях в Дарданеллах, и русское сорокакалиберные двенадцатидюймовки переплевывали по дальности совсем устаревшие пушки Круппа на шесть-восемь километров. Да и сами батареи оставляли желать лучшего. Кое-где облицованные камнем земляные фортификации фатально устарели, не будучи способными противостоять огню современных орудий. А это уже означает безнаказанный расстрел, который не лечится, тем более что огонь пока велся только по батареям Рива, Юм-Буруну и Эльмон, прикрывающим участок черноморского побережья, примыкающий к Босфору. Сразу после их подавления на песчаных пляжах западнее устья речки Чаякзы планировалось высадить оставшиеся две бригады из корпуса генерала Бережного. Как только это произойдет, на азиатском берегу повторится то, что уже произошло на европейском – то есть захват с суши основных турецких батарей, расположенных в глубине пролива.

А Османская империя в это время напоминала курицу без головы. Великий визирь погиб вместе с султаном и сераскиром, вместе с ними погиб и официальный наследник Мехмед Решад-эфенди, и теперь некому было изобразить хотя бы временную власть. У младотурецкой оппозиции, все еще живой, несмотря на все репрессии военного времени, тоже не было ни власти, ни авторитета, чтобы взять власть в свои руки и назначить нужного им султана. На республиканское правление ранние младотурки (поколения Энвер-паши) пока не замахивались: пределом их мечтаний была конституционная монархия. Так что, издав вздох облегчения (русские сами убрали со сцены ослоголового бабуина Абдул-Гамида), турецкое «общество», в своей массе умеренно революционное, принялось искать приемлемую фигуру, которую можно было бы торжественно водрузить на опустевший трон.

Но с выявлением подходящей кандидатуры будущего султана у турок получалась незадача. Поскольку официальный наследник погиб вместе с царствующим султаном, претендентами на трон оказались сразу два младших брата покойного султана и три его совершеннолетних старших сына, живших отдельно от отца, а прочий гарем вместе с многочисленным султанским потомством был распылен русскими бомбами. К величайшему прискорбию ищущих, бои шли уже в окрестностях Стамбула (грохот канонады был слышен на улицах города невооруженным ухом). При этом ни один из принцев не обладал необходимыми качествами для того, чтобы занимать трон воюющей за свое существование страны.

В результате интриг в армейском командовании к утру четырнадцатого числа на негласных «выборах» побеждала компромиссная кандидатура принца Мехмеда Селима, старшего из сыновей султана Абдул-Гамида. Данному персонажу на тот момент исполнилось тридцать восемь лет, он получил блестящее частное (читай европейское) образование, был дважды женат, а также имел внушающую доверие внешность, воинственно загнутые вверх усы и выкаченные будто от напряженного внимания глаза. Легитимистов в Мехмеде Селиме привлекало прямое происхождение этого человека по старшей линии от предшествующего султана, а сторонникам младотурков в «обществе» нравилось его европейское образование и «прогрессивная» профранцузская ориентация. Единственным недостатком этого претендента было то, что его блестящая воинственная внешность прикрывала тщательно лелеемую внутреннюю пустоту.

Его дядя и главный конкурент Мехмед Вахидеддин был полной противоположностью своему племяннику. Внешность он имел самую невзрачную, так что второй раз и не взглянешь, а образование у него было вполне традиционное, причем даже скорее религиозное, а не светское. Этот человек не любил младотурков за то, что те смущают умы сладкими сказками, а по внешнеполитической ориентации был англофилом. При этом среди консервативных кругов общества этот человек был заручен достаточно сильной поддержкой…

Из состояния общего ступора турецкую политику вывел флот, как раз укрывшийся в Босфоре от уничтожения русскими эскадрами. Командир крейсера «Хамидие», Хусейн Рауф Орбай, абхаз по национальности, рано утром четырнадцатого числа ввел в город своих моряков и на их штыках (армейский гарнизон был раздираем сомнениями) утвердил султаном Мехмедом Пятым любезного младотуркам принца Мехмеда Селима. Его наследником и главнокомандующим всей турецкой армии объявили принца Мехмеда Абдулкадира (второго сына Абдул-Гамида), а их отвергнутого дядю Мехмеда Вахидеддина посадили под домашний арест. Новый султан, едва опоясавшись мечом Османа, сразу же провозгласил, что возвращает к действию замороженную конституцию 1876 года и объявляет подготовку ко всеобщим парламентским выборам. Можно сказать, что в Стамбуле в такой странной форме победила младотурецкая революция, и все прогрессивные силы Османской империи должны были расплакаться от счастья.

Но не тут-то было. В ответ на предложение нового султана о перемирии и начале переговоров о справедливом и всеобъемлющем мире генерал Бережной ответил, что примет у турецкой стороны только безоговорочную капитуляцию безо всяких предварительных условий. Судьба Турции уже предрешена на небесах, и не слабым людям пытаться изменить это решение различными казуистическими уловками. И точка! Чуть позже решение главнокомандующего объединенной русско-болгарской армией подтвердил император Михаил из Санкт-Петербурга, попутно чертыхнувшийся по поводу того, что турки все же нашли замену Абдул-Гамиду еще до того, как русские войска ворвались в их столицу.

Молодой прогрессивный султан, получив такой обескураживающий ответ, впал в состояние глубокого недоумения, ведь, соглашаясь взойти на трон, он предполагал, что его предложение сразу поддержат все европейские страны, которые вынудят русского царя остановить свои войска хотя бы на самом пороге Стамбула, как это случилось сорок лет назад. А тут такой обескураживающий русский кукиш во всей красе, еще и поддержанный прусским реготанием кайзера Вильгельма и одобрительными выкриками со стороны туманного Альбиона. А Австро-Венгрии и Франции, которые непременно заступились бы за несчастную Османскую Империю, к нынешнему моменту на мировой карте уже как бы и нет вовсе. Ну как в таких условиях жить молодым и прогрессивным, у которых в жизни рушатся сразу все идеалы…

Зато чрезвычайно бурную деятельность развил назначенный главнокомандующим всей турецкой армии принц Мехмед Абдулкадир (титул «сераскир» при этом не упоминался). Ранее этот второй сын султана Абдул-Гамида командовал только конным гвардейским полком, предназначенным по большей части для парадов и торжественного сопровождения султана во время выездов. Мехмед Реза-паша, не обладая большими стратегическими талантами, все же помнил прошлую войну – и был осторожен как один раз подстреленный, но выживший тигр. Его преемник на это посту, напротив, был молод, горяч, и считал, что все предыдущие сражения были проиграны по причине старческой осторожности и умственной ограниченности прежнего командующего, который к тому же не получил блестящего европейского образования. Не представляя себе всю полноту складывающейся обстановки, он решил, что если действовать агрессивно и решительным натиском отбросить русские войска от стен Стамбула, то вопрос с перемирием и началом дипломатических переговоров решится сам собой…

Поэтому войскам, все еще обороняющимся на Чаталжинской линии по единственной оставшейся под контролем турок дороге, был отправлен приказ перейти к непрерывным атакам на русские войска, а части, которые предыдущее командование согнало в Стамбул для его долговременной обороны, стали готовиться нанести решающие контрудары – одновременно в северном и западном направлении. И это при том, что до решения вопроса с Чаталжинской группировкой передовые части русских войск, поддержанные дальнобойной армейской артиллерией и орудиями главного калибра с «Измаилов», временно закрепились на удобном для обороны рубеже речки Сазли в двенадцати километрах от окраины Стамбула, а также на дамбе, отделяющей озеро Кючукчекмерже от Мраморного моря. Атаковать их на этих позициях для турецкой армии будет форменным самоубийством. Такие атаки окажутся выгодными не турецкому, а русскому командованию, желающему снизить потери своих войск при штурме хоть и не особо крупного, но по-средневековому хаотично застроенного города[30].

18 сентября 1908 года, вечер. Константинополь (бывший Стамбул), дворец Чираган.

Генерал-полковник Вячеслав Николаевич Бережной.

Всего пять дней понадобилось нам для того, чтобы окончательно решить вопрос Черноморских проливов. И вот – долгожданный миг победы. Османская империя побеждена и низвергнута в прах, турецкий султан, второпях выдвинутый тем, что осталось от младотурецкой партии, сдался в плен, а его брат, наспех назначенный главнокомандующим, взамен ликвидированного нами старого сераскира самым дурацким образом погиб в бою. Неплохой, однако, был человек: играл на скрипке, любил, наверное, на данный момент свою единственную жену, но попался на нашем пути – и в результате остался без головы.

А нечего было лично возглавлять кавалерийскую контратаку против одной из кавдивизий конной армии Брусилова, участвовавшей в охвате Стамбула по периметру. На ежегодных больших маневрах у нас много чего отрабатывалось, в том числе и фокусы в стиле «батька Махно». Представляю себе удивление и даже оторопь турецких гвардейских кавалеристов, когда прямо перед их носом, не принимая общей рубки, казачки разошлись в стороны двумя волнами, а прямо перед мордами турецких коней вдруг обнаружилось три десятка подрессоренных тачанок, с которых на осман подслеповато смотрели тупые рыла пулеметов «максим». На этой войне пулеметы считаются новьём, причем пригодным только для обороны на стационарных рубежах (как это делали германцы) – и тут такой неприятный сюрприз. Кавалерийская лава в атаке набирает большую инерцию, а если тачанки стоят колесу к колесу, тридцать пулеметов на средних и коротких дистанциях обладают страшным убойным воздействием по вражеской пехоте и кавалерии. Слитным огнем загрохотали пулеметы, пронзительно заржали, падая на землю, кони и завопили беспощадно убиваемые турецкие кавалеристы, громоздящиеся друг на друга сплошным валом конских и человеческих тел… Когда в русских пулеметах закончились первые ленты, то открылась страшная картина тотального смертоубийства. И только отдельные кавалеристы, которых от свинцового дождя прикрыли тела передних, развернув коней, отчаянно нахлестывают их плетьми, лишь бы поскорее удалиться от этого поля смерти. И даже казаки не бросились дорубать эти жалкие ошметки. А в это время где-то там, под грудами шевелящихся тел, испускал дух брат новоявленного султана.

После этой бойни в турках что-то хрустнуло – и их войска, за два дня понесшие значительные потери в отчаянных атаках на перешедшие к обороне русские и болгарские части, начали беспорядочный отход в черту города. Все, что осталось от этой безумной авантюры – это тысячи тел в синих мундирах и разбросанные повсюду красные фески. И тут на славу поработали пулеметы, выдвинутые в стрелковые цепи, а также батареи, что вели беглый огонь шрапнельными снарядами. Кое-где турецким аскерам и вовсе не повезло, потому что там их мешали с землей десятидюймовки «Измаилов». Там сцены такие, что детям и беременным женщинам их лучше не показывать. А может, дело было не в смерти нового главнокомандующего, а в том, что десант на азиатском берегу в полной оперативной пустоте начал выполнять свою задачу, ударами с тыла захватывая одну за другой береговые батареи на азиатском берегу пролива.

Возникает впечатление, что турецким начальникам при султане Абдул-Гамиде вовсе не приходил в голову сценарий с высадкой русских десантов на Черноморском берегу по обе стороны горла пролива. Предполагаю, что замыслы турецкого командования были таковы, что русский Черноморский флот всей массой, вместе с гружеными десантом пароходами, вломится в Босфор, чтобы с пистолетной дистанции около километра подвергнуться расстрелу с обоих берегов пролива. Никаких мер для обороны со стороны суши на батареях предпринято не было. Говорят, лет десять назад, аккурат после греко-турецкой войны, взбодрившей Абдул-Гамида, тут побывала большая комиссия из европейских фортификаторов, искавших способ понадежнее запечатать Босфор от русского вторжения. Но предложенные меры показались султану дороговатыми, и потому все ограничилось косметическим ремонтом земляных укреплений. На Чаталже произвели хоть какие-то работы, усиливающие устойчивость этого рубежа против лобовых атак пехоты, – а тут решили, что сойдет и так…

После того как турок оттеснили до полпути к Стамбулу и ниже по Босфору прошли русские броненосцы, которым вменялось поддерживать штурм города, в восьми километрах от горла Босфора, у самого селения Сарыер, наши саперы навели через пролив километровый понтонный мост. Это по нему на азиатский берег широким потоком пошли пехота и кавалерия, предназначенные для полного захвата азиатского берега и расположенного на нем пригорода Ускюдар (Скутари). Эта операция поставила турецкие войска, обороняющие османскую столицу, в безвыходное положение. С этого момента урусы, то есть мы, окружили их со всех сторон, и турки не могли ни получить снабжение, ни сбежать из города, насквозь простреливаемого корабельной артиллерией. В эту же мышеловку попал и новый султан, который то ли замешкался, то ли не предполагал, что все может так обернуться.

Дело уже шло к приказу об общем штурме, и тут, будто очнувшись от наваждения, султан Мехмед Пятый прислал парламентера под белым флагом с предложением о начале переговоров о капитуляции. Как я предполагаю, войск в его распоряжении имелось еще предостаточно, да только их морально-психологическое состояние было весьма далеко от идеала. Эта армия давно бы обратилась в бегство, да только бежать из окруженного Стамбула оказалось невозможно. Убивать за веру эти люди соглашались, а вот умирать за нее – уже нет. Чем более жесткие меры для сохранения дисциплины и боевой стойкости применяло турецкое командование, не останавливаясь перед массовыми расстрелами, тем ниже падал дух турецких аскеров, проникшихся ощущением того, что эта война уже проиграна и любые жертвы в ней окажутся напрасными.

Десять лет назад османская армия с легкостью разгромила греков, в результате чего в турецкой армейской среде возникло несколько преувеличенное мнение о возрождении былой военной мощи. Но греки – это всего лишь греки, армия «третий сорт»: уже не дикари, но еще не первоклассная европейская держава, и даже не государство второго ряда, вроде Италии. Такая страна как Греция способна воевать с кем бы то ни было только в составе коалиций. И если грекам их место показали турки, то самим туркам «политику партии» объяснили сначала болгары, с легкостью отобрав у них Македонию, а потом уже и мы, на пинках вынесшие к Стамбулу громоздкую Фракийскую группировку. Турция на европейском континенте тоже не равна никому, и противостоять первоклассным державам в одиночку также не может. А ведь когда-то это был монстр, способный претендовать на мировое господство и угрожать европейским империям завоевательными походами.

Но что было, то сплыло. Держава, построившая свое могущество на крови, насилии и глумлении над побежденными, закончила свои дни так же жестоко и бесславно, как жила. Отобрав у Османской империи последние лохмотья от былого могущества и славы, мы оставили турецкого султан голым. И это вызвало страшное разочарование в его подданных. Не такого человека они хотели видеть своим господином. Отсюда – и желание его временного величества поскорее капитулировать, пока собственные приближенные не удавили его шелковым шнурком или не подняли на штыки разозленные аскеры…

Переговоры прошли на нейтральной полосе, сразу за стенами так называемого Семибашенного Замка. Хоть прежде это сооружение использовалось в качестве тюрьмы, султан Мехмед Пятый превратил его в свой последний форпост. Наивный средневековый мальчик с европейским образованием… По этой прибрежной крепости «Измаилы», поступи такой приказ, могли бы бить главным калибром, визуально наблюдая цель глазами своих комендоров, и закончилось бы все это грудой битого камня и смертью всех, кто пытался укрыться в этом месте. Но, скорее всего, укрылся он там не от нас, а от собственного народа, только и ищущего, на ком бы сорвать зло – и в таком случае это и в самом деле не самый плохой выбор.

Итогом моей личной встречи с этим человеком стала капитуляция: почетная для самого султана и безоговорочная для его государства. И теперь султан Мехмед Пятый, он же Мехмед Селим Осман-оглы, вместе со старенькой мамой, молодой женой, взрослой дочерью от первого брака и двухлетним сыном оказались под защитой русских солдат. И только после этого все они облегченно вздохнули, потому что в Стамбуле верить в последнее время нельзя было уже никому. Фирман о капитуляции был оглашен через глашатаев, но некоторые воинские части отказались складывать оружие, так что их пришлось принуждать к этому силой. Вон, под окнами дворца застыл броненосец «Потемкин-Таврический», и стволы башен главного калибра развернуты в стороны дымящегося еще кое-где города. Если местный Эйзенштейн и снимет фильм про этот корабль, то это кино будет об этих славных днях, когда мы выбивали из Проливов дурацкую османскую пробку. Пятьсот лет оккупации этого города жестокими захватчиками закончились – и теперь, после долгой турецкой ночи, когда любой его обитатель мог быть убит без всякой причины, над древним Константинополем занимается заря нового русского века.

Но это было вчера, а сегодня в Константинополь прибыл мой старый знакомый подполковник Мехмед Османов, отныне Наместник зоны Черноморских проливов. В присутствии иностранных послов, русских и болгарских генералов, сербского принца, болгарского царя, а также интернированного турецкого султана, он от имени императора Михаила зачитал манифест об установлении российского суверенитета над зоной Черноморских проливов и городом Константинополь. Османская империя при этом ликвидируется, а ее султан считается низложенным. И хоть сам он не совершал никаких преступлений, турецкий менталитет, считающий геноцид вполне допустимым методом внутренней и внешней политики, требует ликвидации этого государства и долгого, кропотливого перевоспитания этого народа. Присутствующий тут же султан шокирован, но мне до его смятения нет никакого дела. К нему лично мы отнеслись со всем возможным почтением, и пусть он ценит нашу доброту. Попадись в наши руки живьем его папаша – разговор был бы совсем другим.

На западе, сразу за Чаталжинским рубежом, российская территория будет граничить с Болгарией, которой отходит вся Фракия, за исключением самого Константинополя и Галлиполийского полуострова. Юный болгарский царь и его генералы довольны. В крайне ограниченный отрезок времени Болгария сначала провозгласила независимость, из княжества став царством, а потом отвоевала себе Македонию, всю Добруджу, и вот теперь Фракию. К настоящему моменту все болгарское и в самом деле стало болгарским – и их это радует. Главное удержать этих больших детей от дальнейших разборок с греками, довольно многочисленными на черноморском побережье Болгарии и во Фракии, и с турками, ожидающими сейчас того, что к ним будут относиться так же, как они прежде относились к христианам. Надеюсь, Виктор Сергеевич (адмирал Ларионов) сумеет внушить своим подопечным, что это не наш метод.

На востоке, за стокилометровой полосой отчуждения, куда попадает все побережье Мраморного моря, будет находиться германская колония Анатолия. Вон, стоит специально прибывший по этому поводу к нам в армию германский посол Фридрих фон Пурталес, сияя как начищенный пятак. Ведь, как говорит Дед (Тамбовцев), великий знаток прошлого нашего собственного мира, граф Пурталес был искренним сторонником русско-франко-германского союза, нацеленного против Британии, и начало Первой Мировой явилось для него страшным ударом. Для него, как и для наших меньших болгарских братьев, Континентальный Альянс исполняет все самые заветные мечты. Представителя британского короля Эдика в этом зале нет, но я уверен, что рыжие островитяне – это ушлые парни, которые своего ни в коей мере не упустят. Тут, наоборот, надо смотреть, чтобы вместе с Аравией они не прихватили чего-нибудь лишнего. Вон, итальянский король Виктор-Эммануил едва мы осадили Стамбул и прихлопнули Абдул-Гамида, тут же высадил свои десанты в Ливии, стремясь поскорее затолкать этот кусок в рот, пока его не прибрали более сильные парни.

Конечно, и нам, и немцам еще придется немного повоевать, приводя к покорности местное турецкое начальство, не желающее признавать капитуляцию султанского режима; в Анкаре, вероятно, даже возникнет нечто вроде мятежной младотурецкой республики. Но фигур масштаба Ататюрка у турок уже не осталось, а германские солдаты, которые будут приводить к покорности свою новую колонию – это далеко не греки нашего мира, просравшие войну полупартизанским формированиям и подставившие под геноцид своих соплеменников в Малой Азии. Кстати, о Греции, где, как известно, есть все кроме трех главных вещей: ума, чести и совести. Земли компактного проживания эллинов на Анатолийском полуострове, которые первоначально предполагалось передать в состав греческого государства, пока объявлены находящимися под российским протекторатом. А там будет видно – то ли власть в Афинах удастся привести в чувство, то ли протекторат превратится в государство малоазийских греков. А может, сначала второе, а потом и первое…

Часть 36

20 сентября 1908 года, после полудня, Константинополь, набережная у дворца Чираган.

Наследный принц Сербии королевич Георгий Карагеоргиевич.

Сегодня во дворце Чираган, превращенном в цитадель русской власти на земле древней Византии, собралась престранная компания. Помимо господина Мехмета Османова, Наместника императора Михаила в Зоне Проливов, нас с Вячеславом Николаевичем и юного болгарского царя Бориса, со своим наставником адмиралом Ларионовым, сюда, освободившись от своих страшно тайных дел, прибыл недавно произведенный в полковники Николай Бесоев, с которого и началось мое знакомство с людьми из будущего. Вот он, стоит чуть на отшибе, рядом со своей молодой и очаровательной женой Натали – та держит за руку очаровательного малыша примерно трех лет от роду, которого зовут Александр. Мадам Бесоева приехала в Стамбул первым же пароходом, прихватив с собой сына.

Сейчас эта пара представляет собой разительный контраст. Он – высокий брюнет кавказского типа в русском офицерском мундире, при золотой сабле, орденах и аксельбантах флигель-адъютанта, она – достаточно пышная сероглазая блондинка-славянка в сером дорожном костюме и шляпке с вуалью. Блестящая зрелая красота. Увидев мадам Натали, я почему-то подумал, что такими мои «сестренки» станут лет через десять, когда наберутся жизненного опыта, остепенятся и выйдут замуж. Было в стоящей передо мной женщине нечто, говорящее, что для Николая Бесоева она не только жена, но и боевой товарищ во множестве славных дел, о которых не принято говорить вслух.

С того места, где стоит наша компания, прекрасно виден расположенный севернее наплавной мост, возведенный русскими саперами в самом узком месте пролива. По нему на азиатский берег непрерывной лентой бредет серая человеческая масса. Это из Константинополя уходит куда глаза глядят турецкое население, не желающее принимать подданство русского царя. Их никто не гонит, а они все равно идут, и значительную их часть составляют даже не местные обитатели, а фракийские турки, сбежавшие сюда из-за страха перед болгарскими властями. Правда, так поступили не все: большая часть мусульман и во Фракии, и здесь, в бывшем Стамбуле, осталась в своих домах, но и того меньшинства, что все же поднялось на ноги, столько, что бредущие по дорогам люди кажутся сплошным человеческим морем. В этой толпе пешеходов – понуро переставляющих ноги мужчин, закутанных в паранджу мелко семенящих женщин и озирающихся по сторонам испуганных детей – изредка попадаются коляски богатых людей, запряженные одной или двумя лошадьми. Жирные коты, как их называет Вячеслав Николаевич, тоже бегут из бывшей турецкой столицы, прихватив лишь самое ценное, в том числе и самых любимых из своих жен.

А для нелюбимых жен, брошенных на произвол судьбы, а также прочих лиц женского пола, потерявших в результате этой войны кормильцев и иные источники к существованию, русские власти создали специальный полевой лагерь, где их кормят и готовят к новой жизни. Женщина в ортодоксальном исламе бесправна и беспомощна, она даже не имеет права выйти из дома без сопровождения евнуха или совершеннолетнего мужчины-родственника. В Российской Империи все совсем не так. Еще в начале своего царствования император Михаил своим указом провозгласил равенство прав мужчин и женщин перед законами Российской Империи – и теперь такие же порядки должны быть внедрены на новых российских территориях. И именно от этого бегут многие ревнители старины, не представляющие, как они будут жить по русским законам. При этом детей, оставшихся без надзора родителей, собирают в отдельном месте, чтобы отправить в Россию – там их поместят в специальные заведения, уже именуемые янычарскими школами. Пройдет десять-пятнадцать лет – и у императора Михаила не будет более преданных слуг и верных подданных.

Ну а сейчас мы все с тяжелым чувством смотрим на тех, кто бежит от такой судьбы как от огня.

– Они все умрут, ибо идут в никуда… – глухо говорит господин Османов, глядя на бесконечный людской поток. – По крайней мере, такая судьба ждет большую часть этих людей – в в Анатолии их никто не ждет. Тамошним турецким властям и в голову не придет оказать им хоть какую-то помощь, и уж тем более о них не будет заботиться новая колониальная германская администрация. И для тех, и других эти люди – просто обуза, бродяги на дорогах, нарушители спокойствия и источник проблем. Но далеко не все просто дойдут до своей цели. Сразу за позициями наших войск их уже ждут лихие люди, которые будут грабить беженцев, раздевать их и насиловать их жен и дочерей. Люди, навсегда уходящие из своего дома, уносят с собой самое ценное – и превратившиеся в бандитов турецкие солдаты об этом знают. Пока туда не придут колониальные германские войска, Анатолия будет довольно опасным местом для жизни.

– Но почему же вы, Мехмет Ибрагимович, не остановите всех этих людей и не вернете их обратно по домам, раз впереди их ждут сплошные несчастья? – спрашиваю я. – У вас же есть для этого власть и право.

Таким же глухим голосом господин Османов ответил:

– Мой император запретил мне удерживать силой хоть кого-либо, кроме одиноких женщин и детей. Он считает, что насильно мил не будешь. Застава перед мостом пропускает только глав семей вместе с их чадами и домочадцами, потому что исход – это только их решение. А прочих, не имеющих в сопровождении взрослых мужчин-родственников, идущих неизвестно куда из одного лишь стадного чувства, направляют в специальный лагерь для перемещенных лиц.

– Но почему они уходят? – спросил я. – Ведь глашатаи на улицах непрерывно повторяют для всех, кто слышит, что ваш император никого не прогоняет и примет в свое подданство всех местных жителей, без различия вероисповедания, нации, пола и возраста.

– Те, кто хотел услышать эти слова – услышали и остались дома, – вместо господина Османова ответил Николай Бесоев, – остальные боятся русского подданства как огня, и потому бегут от нас прочь. Еще недавно эти люди слыли в турецком обществе привилегированным слоем и свысока поглядывали на тех, кого считали неверными. А иногда – в те моменты, когда бывший султан желал организовать массовые погромы христианского населения – не только поглядывали. Здесь, в Проливах, их жертвами становились греки и отчасти болгары, а на черноморском побережье – греки и армяне. Резать безоружных и бесправных эти люди умеют, а вот отвечать за содеянное не желают. Попасть под власть русских законов им кажется страшнее смерти – ведь те не только уничтожат мнимое турецкое превосходство, но и будут карать за ранее совершенные преступления. Убийства и погромы на национальной и религиозной почве сроков давности не имеют и караются крайне жестко.

– Да, это так, – подтвердил господин Османов, – последние массовые погромы, случившиеся во время греко-турецкой войны, были всего десять лет назад, и эта кровь еще не остыла. Многие из нынешних беглецов – подавляющее большинство – являются участниками тех событий; их руки по локоть в христианской крови, а многие до недавнего момента жили в домах убитых ими людей. Поэтому на заставе перед мостом, помимо всего прочего, у каждой женщины спрашивают, не стала ли она жертвой насилия и принуждения, а также желает ли последовать за своим мужем или предпочтет получить развод и вместе с детьми отдаться на милость русского царя.

– Развод? – переспросил я. – Но как такое возможно, да еще сразу, прямо на заставе? Ведь это весьма длительная и непростая процедура…

– В исламе это проще, – покачал головой господин Османов, – произнес мужчина жене при свидетелях три раза слово «талак» – и развод совершен. А если упрямец не захочет освободить женщину, желающую от него уйти, то наши солдаты просто заколют его своими штыками, превратив всех его жен во вдов. Но такой эксцесс случается крайне редко, поскольку эти люди прекрасно понимают, что для них означает блеск обнаженной стали.

Тут мадам Натали подала голос:

– То, что было соединено силой, силой может быть и расторгнуто. Несчастные женщины вместе со своими детьми найдут у нас убежище и возможность начать новую жизнь, а принудившие их к браку самцы сгинут в безвестности на азиатском берегу…

– Аминь! – сказал Николай Бесоев и пояснил в ответ на мой недоуменный взгляд: – пока я тут буду помогать Мехмеду Ибрагимовичу в тех делах, где христианин по исповеданию предпочтительнее магометанина, моя супруга, по просьбе государя-императора, в статусе специального исполнительного агента как раз и будет курировать эти лагеря для перемещенных женщин. Вот такое уж у нас с ней семейство.

– Ни один человек у нас не должен пропасть или почувствовать себя брошенным, – сказал господин Османов, – но в то же время упаси меня Всевышний вникать в женские дела. Местный народ не поймет, да еще и осудит. А вот Наталье Вадимовне это занятие как раз по чину. Будь у меня законная супруга, я бы ее тоже погнал на этот общественный фронт, но за четыре года, в отличие от прочих присутствующих, как-то не сподобился жениться. Стар я уже для таких фокусов…

– Господь с вами, Мехмед Ибрагимович! – засмеялась мадам Натали, – да какой же вы старик!? Совсем наоборот: вы у нас мужчина в самом расцвете лет! Хотите, я из нашего контингента подберу вам невесту – красавицу, мусульманку, добрую и работящую, которая, как и предписано хорошей жене, будет любить вас больше собственной души? А если захотите, то могу подобрать даже не одну, а сразу четырех, как положено настоящему повелителю правоверных. Вон, у бывшего свежеиспеченного султана имеется дочь от первой жены во вполне брачном возрасте…

– Натали! – с нажимом произнес Николай Бесоев, – будь добра, не смущай Мехмета Ибрагимовича. Есть вещи, о которых не принято говорить вслух, особенно при посторонних.

– Да ладно тебе, Николя… – покраснев, ответила господину Бесоеву, его супруга, – я же пошутила! Вы уж, Мехмед Ибрагимович, простите глупую бабу, если я вас чем обидела…

Господин Османов в ответ только отмахнулся: мол, полноте вам извиняться, Наталья Вадимовна, пустое все это, – а Вячеслав Николаевич строго сказал:

– В каждой шутке всегда есть доля шутки, хотя и говорить таких вещах действительно лучше за закрытыми дверями. А теперь, друг мой Джорджи, скажи: какие выводы как будущий король, ты извлек из этого, с позволения сказать, зрелища?

Я немного подумал и ответил:

– Мне кажется, что главное здесь вот что: даже самое благое дело, как освобождение этой земли от пятивекового турецкого гнета, не обходится без негативных последствий, которые необходимо умерять всеми силами. Быть может, эти люди бегут даже не от русской власти, а из-за страха перед тем, что их прежде угнетаемые и унижаемые соседи теперь распрямятся и примутся наводить справедливость по примитивному варварскому принципу «око за око, зуб за зуб». Думаю, что ваш император поступил весьма умно, когда позволил уйти всем, кто пожелает. Таким образом он избавил себя от источника будущих смут и необходимости расследовать множество прошлых преступлений. Среди этих беглецов, возможно, и есть люди, непричастные ни к чему плохому – и они уходят из своих домов только потому, что поддались стадному инстинкту, – но я не думаю, что о них стоит жалеть, ведь они сами выбрали свою судьбу. Глядя на то, как тут все организовано, могу сказать, что едва ли я мог бы сделать лучше…

Вячеслав Николаевич внимательно глянул на меня и сказал:

– Сегодня утром от твоего отца пришла телеграмма, что отныне ты не просто наследный принц, а еще и законный заместитель сербского короля на конференции Континентального Альянса в Лондоне. Теперь, пройдя определенную школу, ты полностью готов к этой роли и к кое-чему еще. Имей в виду: сразу после завершения всех этих дипломатических скачек твой отец намеревается подать в отставку, чтобы еще при жизни возложить на твои плечи всю тяжесть ответственности за существенно увеличивающуюся страну. Так что еще немного, раз-два – и детство кончилось, ты король сербский…

Это заявление буквально привело меня в оторопь. Неужели все случится так скоро? А ведь я рассчитывал еще на пять-десять лет относительно привольной жизни, когда мой отец будет править, а я, не особо спеша, буду набираться опыта… И вот выясняется, что врываться на бал мне придется прямо с корабля, причем с шашкой наголо. А ведь у нас в Сербии, даже если не хватать чуждые нам земли, национальных проблем ничуть не меньше, чем тут, в Приливах, и заниматься ими придется как раз мне. Прав Вячеслав Николаевич, неустанно повторяя, что будущий король должен учиться, учиться и еще раз учиться. И то, что мы наблюдаем – тоже наглядный пример крайнего варианта решения национальных проблем.

По этой же причине сюда привели этого сопляка Бориса. В его Болгарском царстве с национальным вопросом тоже не столь хорошо, как хотелось бы. Кроме болгар, там есть конфликтующие с ними турки и греки, нейтральные румыны и некоторое сербское меньшинство. Туркам и грекам тоже, быть может, следует открыть возможность для исхода, ведь их присутствие ослабляет болгарское государство. А еще в Болгарии имеются болгарские беженцы от турецкого террора с ранее оккупированных территорий – после войны их нужно либо вернуть на прежнее место проживания, либо окончательно обустроить на новом месте…

– Хорошо, Вячеслав Николаевич, буду иметь этого в виду, – сказал я. – А теперь скажите, когда и каким образом мы отправимся в Лондон на эту самую конференцию?

– Думаю, что уже завтра, – ответил мой наставник, – отряд адмирала фон Эссена наконец-то, после более чем полугода сплошных походов, направляется в свою базу на Мурмане и прихватит по дороге до Лондона тебя, меня, царя Бориса и Виктора Сергеевича. Надеюсь, Джорджи, ты будешь не против небольшой морской прогулки на новейшем линейном крейсере в нашей приятной компании? Могу заверить, что и твои «сестренки» будут вместе с нами. Как фрейлинам твоей будущей супруги им тоже следует посмотреть мир и набраться новых впечатлений.

М-да… а вот в море, кроме короткого перехода на миноносце из Варны в Одессу, я еще не бывал. Не думаю, что это специально придумано императором Михаилом, но такая «небольшая прогулка» тоже должна расширить мой жизненный опыт. И опыт Бориса тоже, ведь, несмотря на царский титул, он всего лишь пацан четырнадцати лет от роду, и в прежней жизни не видел ничего, кроме отца-тирана. Если все так, как есть, то еще сегодня здесь поблизости объявится его опекунша – дочь британского короля и супруга адмирала Ларионова Виктория Великобританская. Как только я увижу ее широкополую шляпу-аэродром (истинные леди не загорают даже под осенним солнцем) – сразу пойму, что вся компания для морского путешествия в Лондон уже в сборе.

21 сентября 1908 года, полдень. Санкт-Петербург. Зимний дворец. Готическая библиотека.

Присутствуют:

Император Всероссийский Михаил II;

Графиня София Хотек фон Хотков унд Вогнин, светлейшая герцогиня Гогенберг, вдова последнего императора Австро-Венгрии и мать троих детей.

Получив приглашение императора Михаила прибыть вместе с детьми для переговоров в Санкт-Петербург, вдова императора Франца Фердинанда испугалась. Несмотря на то, что письмо русского царя царей было оформлено надлежащим образом и не носило ни малейших следов свирепости, свойственной этому государю (как считали в Европе) или даже простого неудовольствия, несчастная София Хотек фон Хотков унд Вогнин увидела за этим вызовом в Зимний дворец большущий подвох. Ей захотелось схватить детей в охапку и бежать – неважно куда: в Аргентину, Канаду или на Маршалловы острова.

Но потом, пометавшись встревоженной курицей, фрау София немного успокоилась, вспомнила, что ей когда-то говорил муж, и решила, что ехать надо. Русский император своих приглашений два раза не повторяет и, что еще хуже – отказавшийя от его предложений потом будет жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Были уже прецеденты с румынской королевской семьей. Старый король Кароль попросился в отставку, но вместо его племянника-наследника русский император сделал правящей королевой – подумать только! – супругу этого принца-ботаника, принцессу Марию Эдинбургскую, одновременно приходящуюся близкой родней британскому королевскому дому и дому Романовых, а уже та принесла ему вассальную присягу. Нет, ехать в Санкт-Петербург надо и без всяких колебаний – это однозначно.

Поэтому, набравшись мужества, светлейшая герцогиня Гогенберг собрала детей и при одной доверенной служанке отправилась в дальний путь из Лозанны в Санкт-Петербург. К тому времени пассажирские поезда через Германию снова, как и в старые времена, ходили с точностью швейцарского хронометра. Сражения в Европе уже стихли и только где-то далеко, под Стамбулом, продолжали грохотать пушки. Русский медведь в меру возможностей продолжал обустраивать южный выход из своей берлоги, через колено ломая разных непокорных, не понимающих собственной пользы. Заря нового мира вставала на востоке, и если союзникам Российской империи она обещала невиданное процветание и барыши, то ее противники не видели в ее свете ничего, кроме пылающих слов «горе побежденным».

За толстым богемским стеклом вагонного окна мелькали километровые столбы, чистенькие немецкие деревни и серые, будто припудренные пеплом, города. И лишь изредка на узловых станциях экспресс обгонял эшелоны с демобилизованными солдатами запаса, возвращающимися домой после войны – короткой, как вспышка молнии. Ражие бородатые германские мужики, загоревшие под жарким французским солнцем на полях августовских сражений, веселые и нехмурые, возвращались к своим городам и весям. Улыбаясь, они махали руками проезжающим мимо составам – ибо работа была несложной, потери небольшими, а мир в Европе после этой войны обещал быть вечным. Германия, впитав в себя провинцию Остмарк, стала по-настоящему единой. Франция, низвергнутая в прах второй раз подряд, больше никогда не поднимется, а кроме нее, других возмутителей спокойствия в Старом Свете, считай что и нет.

В Вержболово на русской границе странствующее семейство Гогенбергов ожидал сюрприз: две девицы, на вид весьма юного возраста, представившиеся прапорщиками эскорт-гвардии русского императора Эльзой фон Зайдель и Анной фон Гартвиг. Это двое в одном лице были защитой, гидами, переводчицами, а также официальными лицами, имеющими полномочия решать с местными властями самые щекотливые вопросы. Фрау София знала, что эскорт-гвардия входит в структуру ГУГБ, – а это настолько страшная организация, что при виде ее эмблемы (рыцарский щит с двумя перекрещенными мечами) немеют даже самые храбрые языки. Собственно, их знакомство с того и началось, что фройляйн Эльза показала пограничному чиновнику какую-то маленькую красную книжечку и сказала несколько слов по-русски, после чего все обычные в таких случаях формальности были решены в мгновение ока. Так что не успели высокопоставленные путешественники опомниться, как уже сидели в вагоне первого класса экспресса, следующего до Санкт-Петербурга.

И вот за окном поплыли совсем другие пейзажи, отличающиеся от европейских большим количеством лесов и меньшим – деревень и распаханных полей. И чем дальше на север мчался поезд, тем больше было примет подступающей осени: больше желтых листьев на деревьях, более прохладный воздух; при этом из низких туч сеялся моросящий дождь. А когда за Псковом поезд вырвался из этой мокрой полосы, то очистившееся небо оказалось того морозно-голубого цвета, который бывает только в России, и только в преддверии скорой зимы.

Единственное, чего не увидала фрау София, проехав от самой границы до русской столицы, так это примет того, что эта большая страна, сама по себе равная целому континенту, ведет где-то тяжелую войну. Правда, к тому моменту турецкая мощь была уже сломана, Константинополь освобожден, и по этому поводу уже отбухали орудийные салюты и отзвонили праздничным малиновым звоном колокола на церквях. Лишь в Закавказье, на сирийском направлении, продолжались бои местного значения, но по сравнению с уже отгремевшими битвами это была мелочь.

В Петербурге девушки отвезли Гогенбергов в отель «Европа», расположенный буквально в двух шагах от Зимнего дворца, разместили в заранее забронированном «королевском» номере, который оплачивала принимающая сторона. А уже утром все семейство, обряженное в черные траурные одежды, доставили в Зимний дворец, где слуга, бесшумно ступающий в особых башмаках на войлочной подошве, сопроводил их в Готическую библиотеку. А там их уже ждал царь царей, Император Всероссийский Михаил Александрович Романов – человек, железной рукой согнувший Европу в дугу, один из главных виновников их бед и несчастий. Окинув взглядом траурные одежды фрау Софии, хозяин земли русской сделал подобающее выражение лица и сказал:

– Фрау Софья, прежде всего остального Мы должны вас сказать, что сожалеем о смерти вашего супруга, и заверяем, что приложим все усилия к тому, чтобы виновные в этом злодеянии были наказаны по все строгости закона, и в этом устремлении нас поддерживают кайзер Германии и король Британии…

Герцогиня Гогенберг бросила на русского царя неприязненный, почти ненавидящий взгляд и, забыв все свои страхи перед этим человеком, высказала то, что вертелось у нее на языке:

– Если бы вы не начали эту злосчастную войну, херр Михель, то мой муж и множество других людей остались бы живы…

– Если бы эту войну сейчас не начал я, то несколько лет спустя она началась бы сама, – парировал русский император, – и первыми ее жертвами стали бы ваш муж и вы. Император Франц Иосиф, пусть земля будет ему стекловатой[31], своей безумной враждебностью к России сделал все возможное для того, чтобы эта война стала неизбежной. Приняв дела у своего несчастного брата, я оценил обстановку и понял, что если этой войны не миновать, то начнется она задолго до критического срока – ровно в тот момент, когда это будет удобно Российской империи. Ведь я не Санта-Клаус, и не Иисус Христос – и не обязан делать подарки, подставляя щеки своим врагам. Я – Император Всероссийский, предметом забот которого является только вверенный ему народ. Ну а у старика Франца-Иосифа имелось преувеличенное мнение о своей военной мощи, и то, что это на самом деле совсем не так, он понял слишком поздно, что и привело к разгрому возглавляемую им державу.

– Да, я признаю вашу правоту, – с горечью подтвердила герцогиня Гогенберг. – Мой муж, когда был жив, объяснял мне то, что вы сейчас сказали. Он говорил, что вы обещали ему после войны оставить в нашем владении Богемию и Моравию, Венгрию и, возможно, Хорватию. Единственное, чего я тогда не подозревала, это то, что его собственная жизнь станет частью этой великой неизбежности, созданной, как вы говорите, нашим безумным стариком Прогулкиным…[32]

– Мы не хотели смерти вашего мужа, – глухим голосом ответил император Михаил, – и даже предупреждали его, чтобы он был поосторожнее. Там, в другом мире, общеевропейская война началась с того, что вас и его в Сараево застрелили сербские террористы, нанятые англо-французскими агентами. Единственное, что достоверно известно о том деле – это что главный сербский инфант-террибль, Драгутин Димитриевич своих людей на это дело не посылал, ибо никой выгоды от этого убийства Сербия не имела, получив вместо того кучу неприятностей, поставивших ее на грань существования. Ваш муж внял нашим предупреждениям лишь наполовину. Вас он заблаговременно отправил в безопасное место, а для себя не озаботился даже надлежащей охраной. Правительство Франции, желающее вовлечь Германию в войну на два фронта, решило, что для того, чтобы остатки империи Габсбургов сражались до последнего австрийца и мадьяра, им необходимо организовать убийство вашего супруга. Мол, авось, генерал Конрад фон Хётцендорф не разберется, чьи уши торчат из-за занавески, и развяжет против Континентально Альянса войну без правил до последней капли крови. Я считаю такие методы политики преступлением, имя которому – государственный терроризм; поэтому все замешанные в этом деле должностные лица Франции будут судимы международным судом и понесут надлежащее наказание, а само это государство будет разделено на несколько карликовых монархий «бельгийского» масштаба и прекратит свое существование.

– А как же мы? – с горечью спросила герцогиня Гогенберг, – неужели вы позвали нас сюда только чтобы объявить о том, что я и мои дети остались бездомными и без источников к существованию? Австро-Венгерская империя под вашим ударом разлетелась на мелкие куски, и наша семья, наверное, уже не найдет своего места среди этих обломков…

– Смею заметить, что в империи Франца-Иосифа у вас и у ваших детей вообще не было будущего как у наследников престола, – сказал император Михаил. – Там вас считали «парвеню» – наглой выскочкой, захомутавшей доверчивого принца, потенциальную блестящую партию для многих родовитых дур, на которых так богаты правящие фамилии Европы. При этом ваши дети были исключены из списков австрийского императорского дома, а сами вы поставлены позади всех прочих эрцгерцогинь, хотя как жена наследника престола вы должны были бы возглавлять их шествие. Разве же это было не унизительно для вашего достоинства?

– Да, – подтвердила герцогиня, – унизительно. Но сейчас, после смерти своего мужа, я превратилась в ничто, в овеществленный сгусток пустоты, а мои дети потеряли всяческие перспективы в будущем. Еще совсем немного – и о нас окончательно забудут…

– Вы совершенно неправы, фрау Софья, – хмыкнул русский царь, – я отчетливо вижу, что передо мной стоит Максимилиан – король Чехии и Моравии, Эрнст – король Хорватии и София Вторая – королева Венгрии, а также вы – королева-мать, единая в трех лицах…

– Я – венгерская королева?! – от изумления забыв правила приличия, громко воскликнула Софья-младшая. – И это вместо того, чтобы играть в куклы?! Должно быть, ваше императорское величество решило так неудачно пошутить?

– Софья! – тут же змеей зашипела ее мать, – веди себя прилично!

Но император Михаил, изучающе посмотрев на девочку, кивнул и серьезно сказал:

– Никаких шуток, моя юная фройляйн. Именно вы будете венгерской королевой, и больше никто другой. Мы приняли это решение сразу после того, как погиб ваш отец, и не видим причин для того, чтобы от него отказываться.

– Но в Венгрии сейчас революция, коммуна – в самом безобразном ее смысле! – воскликнула Софья-старшая. – Над Будапештом реют алые знамена, а ваши солдаты своими штыками охраняют это безобразие от людей, желающих вернуть все на круги своя. И в таких условиях вы желаете посадить мою малолетнюю дочь на венгерский престол – только для того, чтобы опьяневшие от власти санкюлоты господина Альпари отрубили ей голову?

– Никто никому голову не отрубит, можете не беспокоиться, фрау Софья, – парировал Михаил, – революция в Венгрии (а на самом деле только в Будапеште) сделала только то, что было необходимо сделать еще шестьдесят лет назад. Что касается господина Альпари, то это жесткий реалист и прагматик, понимающий, что плетью обуха не перешибешь. Он знает, что мы не намерены терпеть рядом с собой никаких республик и в то же время понимаем, что править Венгрией так, как это делалось раньше, теперь уже невозможно. Это же должны понять и вы. Чтобы ваша дочь стала настоящей венгерской королевой, а не только ее личинкой, как сейчас, ей еще предстоит много чему научиться, так же как и вашим сыновьям, Максимилиану и Эрнсту, участки работы которых будут попроще, но ненамного.

– Учиться?! – переспросила герцогиня Гогенберг. – Но как и чему? Ни в одном университете Европы не учат на королей и королев, а обучение частным порядком, как это практикуется обычно, чаще портит обучающихся, чем приносит им пользу.

– Вы неправы, фрау Софья, – покачал головой император Михаил, – этой осенью, едва закончатся все военные дела, в Санкт-Петербурге, в кадетском корпусе ГУГБ откроется постоянно действующий факультет прикладной политики, на котором будут обучаться будущие короли, королевы и высокоранговые политики, пригодные для должностей министров и полномочных послов. И первой обучающейся на этом факультете будет моя племянница Ольга, планирующая в ближайшем будущем стать сербской королевой. Но вашей дочери пока туда рановато. Ей и в самом деле еще лет семь надо будет играть в куклы, попутно постигая науки в компании своих сверстников, и только потом она сможет пройти обучение на королеву нового типа.

Герцогиня Гогенберг хотела было возразить, но русский царь царей остановил ее решительным жестом, так что невысказанные слова сами собой завязли у нее во рту.

– Погодите возражать, – решительно произнес он, – ибо торг тут неуместен. В данном случае мне даже не нужно вашего согласия, достаточно будет только того, чтобы этого пожелала ваша дочь. Это ей я предлагаю решительно изменить свою судьбу, а отнюдь не вам, и именно она будет жить жизнью венгерской королевы, оставив этот престол своим потомкам… Скажите, юная фройляйн, – обратился он к девочке, – вы желаете жить и воспитываться с моими племянницами, играть с ними в одни игры, познавать все, что познают они, а потом пройти полный курс обучения на факультете прикладной политики, чтобы лет через пятнадцать, что достаточно долго, стать полноправной венгерской королевой. Подумайте и отвечайте мне – да или нет?

Некоторое время та молчала, опустив глаза долу, потом недетским взглядом посмотрела на мать и сказала:

– Прости, мама, но я уже достаточно взрослая, чтобы понимать то, что мне только что предложили. К тому же ты сама как-то сказала, что от таких предложений не отказываются, и наш папа был того же мнения. Поэтому я принимаю предложение его императорского величества и надеюсь, что ты меня простишь…

– А как же я? – воскликнула герцогиня Гогенберг, – и Максимилиан с Эрнстом?

– А вы, – ответил Михаил, – будете жить в своем замке Конопиште, где вашим сыновьям предстоит пройти первоначальное обучение, перед тем как поступить к нам на факультет прикладной политики. Вы уж поверьте, что к тому моменту, когда они войдут в соответствующий возраст, это будет весьма популярное заведение, в котором молодых принцев и принцесс будут учить тому, чему не научат больше нигде.

– Но почему тогда Софья тоже не может жить вместе с нами в Конопиште? – с надрывом в голосе, заламывая руки, спросила герцогиня Гогенберг. – Ведь она моя дочь, а вы отдаете ее на воспитание своей сестре!

– Все дело в том, что Венгрия – это теперь государство нового типа, к которому нужен особый подход, – жестко ответил русский император, – а Чехия, наоборот, совершенно обычная европейская страна, и еще очень долго будет таковой оставаться. Поэтому именно вашей дочери потребуется особое воспитание, без которого она просто не сможет исполнять свои королевские обязанности.

– Хорошо, – все еще колеблясь, кивнула герцогиня Гогенберг, – вы меня почти убедили. Но только прежде всего мне хотелось бы лично познакомиться с семьей, в которой будет жить моя дочь. Я не хочу сказать ничего плохого про вашу сестру принцессу Ольгу, но вот про вашего зятя, господина Бережного, в Европе рассказывают разное… А еще мне хотелось бы, чтобы Софья раз в год, летом, хотя бы на месяц, могла приезжать к нам в Конопиште. Ведь она все же моя дочь, и я не хочу окончательно утратить с ней связь…

– В этом нет ничего невозможного, – согласился с собеседницей русский император, – вы можете поехать в Ораниенбаум прямо сегодня и жить там столько, сколько вам будет угодно – до тех пор, пока не уверитесь, что оставляете дочь в надежных руках. Вы только скажите о своем желании вашим сопровождающим, и они все устроят в самом лучшем виде. Думаю, что моя сестра тоже будет рада с вами познакомиться. Что касается ежегодных летних поездок будущей венгерской королевы в Конопиште, то могу сделать встречное предложение. Каждый год зимой на Рождество и Новый Год вы с сыновьями будете приезжать к нам в Россию и гостить тут один месяц. Думаю, что русская зима с ее снегом, морозом, катанием на тройках и прочими забавами вам тоже понравится…

На этот раз, перед тем как согласиться, Софья-старшая думала совсем недолго, после чего аудиенция была закончена. Семейство Гогенбергов уехало в отель, а русский император стал собираться для поездки на конференцию в Лондон, ибо европейские дела необходимо завершить дипломатической победой и как можно скорее.

24 сентября 1908 года, утро. германская ГВМБ Вильгельмсхафен, эскадренный миноносец проекта 956 «Адмирал Ушаков», командирский салон.

Присутствуют:

Император Всероссийский Михаил II;

Кайзер германской империи Вильгельм II;

Кронпринц греческий, принц Датский Константин Глюксбург;

Кронпринцесса Греческая, принцесса Датская София Прусская (роль без слов);

Замначальника ГУГБ – генерал-лейтенант Нина Викторовна Антонова.

Совершив переход из Санкт-Петербурга через Балтийское море и Кильский канал, «Адмирал Ушаков» несущий на мачте личный императорский штандарт, бросил якорь на рейде главной германской военно-морской базы Вильгельмсхафен. Там русского императора, уже ожидал, приплясывая от нетерпения, его коллега по ремеслу, союзник по Континентальному Альянсу и почти единомышленник – и вид у германского монарха был как у кота, втихаря слопавшего литровую банку сметаны (то есть Францию) и заработавшего себе на этом жестокое расстройство пищеварения.

Даже без аннексий на континенте, одной контрибуцией, с этого дела для германского государства набегал весьма солидный профит. А ведь, помимо золота (конфискованного у Ротшильдов), у Франции имелись еще две ценных вещи: флот и колонии. Кайзеру хотелось взять все и сразу, но в данный момент у него не было ни обученных команд для передаваемых Германии французских кораблей, ни достаточного количества чиновников для управления бывшими французскими колониями. Столкнувшись с двумя этими проблемами, кайзер объединил их в одну – подчинил министерство колоний флоту и назначил ответственным гросс-адмирала Альфреда Тирпица. Сейчас тот находился в оккупированном германскими войсками Тулоне, решая, какие корабли вводить в строй в первую очередь, а какие необходимо ставить на консервацию.

Четыре года назад Второму Рейху пришлось изрядно напрячься, когда под его управление на Тихом океане, помимо Марианских островов и Циндао, попал достаточно крупный остров Формоза. И теперь по итогам второй франко-германской войны на немецкие головы должно упасть примерно сто таких «формоз» разом. Но все равно об отказе от всего этого добра перед кайзером не стоило и заикаться. По его мужественному виду было понятно, что на халяву этот человек готов сожрать все, что перед ним поставили, и еще попросить добавки, ведь помимо бывших французских колоний на его долю достались и куски расчлененной Турции, которые тоже надо умудриться затолкать в рот.

Но разговаривать со своим русским коллегой Вильгельм хотел совсем не об этом. Все перечисленное выше – это проблемы одной только Германии, и она сама должна их решить. В любом случае, ни лишних чиновников, специализирующихся на колониальном управлении, ни военно-морских офицеров на экспорт у русского императора нет. Поговорить Вильгельм хотел о будущем континентальной французской территории, от которой немножечко откусили англичане, а остальное оставалось пока бесхозным. Возник вопрос – как делить территорию: произвольно или в соответствии с историческими границами, и каких именно безработных принцев назначать на образовавшиеся таким образом рабочие места?

А еще кайзер хотел попросить за одного своего родственника, которого угораздило вызвать гнев молодого русского царя. Мол, прости засранца-зятька, брат мой Михель, он в Греции родился, идолам молился, детство у него было тяжелое, а игрушки чугунные. И это все – о принце Константине, «герое» Солунской истории, которому император Михаил обещал оторвать голову за нарушение соглашений, подписанных при создании Балканского союза. А уж намерение выстрелить в спину императорскому флигель-адъютанту – и вовсе по ту сторону добра и зла. Только за это пуля снайпера должна была прилететь Константину не в плечо, а прямо в лоб.

Будь на его месте какой-нибудь генерал – так и было бы, а вот на тот случай, если возмутителем спокойствия окажется сам принц (вероятность оценивалась как 50/50) его было велено по возможности щадить и убивать не до смерти. Пристрелянную винтовку «Арисака тип 38» со снайперским прицелом по точности можно было приравнять к хирургическому скальпелю. Поэтому и подстрелили греческого принца чисто и аккуратно, чем избегли больших человеческих жертв и тяжких медицинских последствий для самого нарушителя конвенций.

Сразу после Солунского инцидента принц Константин оставил службу в армии и отправился на родину жены в Германию для лечения. А женат он был на сестре кайзера Вильгельма принцессе Софии. Но главным недугом греческого принца была не рана в плечо, а те обстоятельства, при которых она была получена. Его преследовал страх перед гневом русского императора, который был способен найти ослушника в любом, даже самом глухом углу Европы. Но в Германии, как считали беглецы, их никто не тронет, потому что эта цивилизованная страна, где имеется хорошо работающая полиция. Это вам не Греция, где любой обормот может выпустить в своего короля полный барабан из револьвера.

Так и получилось. Первыми принца Константина вместе с супругой на вилле Фридрихсгоф (принадлежавшей еще одной сестре кайзера Маргарите) отыскали не русские шпионы, а агенты тайной государственной полиции второго Рейха, после чего без особых грубостей доставили к кайзеру Вильгельму для производства родственного внушения. Тот для начала распек незадачливого зятя примерно в том же режиме, как прусский фельдфебель распекает нерадивого новобранца, а потом прихватил его с собой на встречу с русским императором. Мол, кузен Михель гневлив, да отходчив. Покаешься за свои грехи, валяясь у него в ногах, сестрица Софья напоказ пустит слезу – он, глядишь, и не станет убивать тебя до смерти, а то и вовсе простит. При этом слеза сестрицы Софии могла стоить дорогого. Эти женщина относилась к тому подвиду дочерей Евы, которые в восемнадцать выглядят как серые мышки, так что второй раз и не взглянешь, а в тридцать восемь как сексапильные штучки, способные растопить сердце любого мужчины.

Впрочем, когда эти двое вслед за кайзером Вильгельмом поднялись на борт «адмирала Ушакова», император Михаил только скользнул по принцессе Софии и ее супругу равнодушным взглядом. Ну а германский кайзер при этом выглядел довольным – примерно как терьер, демонстрирующий хозяину пойманную в саду крысу.

– Приветствую тебя, брат мой Вильгельм, – сказал русский император, когда отзвучал германский гимн. – А теперь скажи, что это за люди там, позади тебя? Что-то я их раньше не видел в твоем окружении…

Понизив голос, Вильгельм ответил:

– Это моя сестрица принцесса Софья и ее супруг греческий принц Константин, которому ты обещал оторвать голову – они прибыли вместе со мной, чтобы молить тебя о прощении. Ты, конечно, можешь выполнить свое обещание, да только тогда моя сестра будет долго плакать, а их дети останутся сиротами… Могу сказать, что со своей стороны я уже снял с этого деятеля немного стружки, и теперь ты можешь доделать остальное, только не убивая его до смерти.

– А, понятно, – сказал Михаил, еще раз скользнув по своей будущей жертве равнодушным взглядом, – я и в самом деле хотел повидаться с твоим зятьком, и раз уж ты доставил его сюда, в мое распоряжение, то прошу пройти в командирский салон. А то тут, наверху, ветрено, холодно, собирается дождь и к тому же любой дурак с биноклем, владеющий чтением по губам, будет способен увидеть наш разговор и продать его газетам.

– О да, – сказал Вильгельм, – об этом у нас обычно забывают и треплются на виду у всех о самых секретных вещах, а потом удивляются тому, что тайное стало явным.

Когда гости спустились в командирский салон, где их ожидала входящая в ближайшее окружение русского царя генерал Антонова, выражение лица у русского императора радикально изменилось. Радушный и хлебосольный хозяин, встречавший своих гостей с распростертыми объятьями, куда-то исчез, и теперь перед Вильгельмом и его родственниками стоял суровый и требовательный царь царей. Но, впрочем, первые его слова были обращены не к провинившемуся греческому принцу, а к своему германскому союзнику.

– А ты знаешь, кузен, за что я больше всего недоволен этим обормотом? – сказал Михаил.

– Догадываюсь, – подкручивая ус, ответил Вильгельм, – ты уже говорил, что больше всего не любишь, когда хоть кто-нибудь нарушает подписанные им соглашения. Мне ты, например, запретил самому объявлять войну Франции и нарушать вечный нейтралитет Бельгии, и оказался со всех сторон прав. В итоге эту работу за меня сделали французы, перемазавшись по уши в дерьме, а кайзер Германии остался белый и пушистый – как будто я ангел. Ха-Ха.

– Вот именно, – кивнул русский император, – нарушение подписанных договоров – где-то по мелочи, а где-то в корне – это и есть болезнь, способная погубить наш мир. Если ничего не делать, то пройдет совсем немного времени – и уже ничему нельзя будет верить: ни вслух произнесенным словам, ни даже подписанным документам. Обман в государственных делах недопустим. То есть он недопустим вообще, но в отношениях между странами, в международной политике, он недопустим вдвойне, втройне и в десятой степени. Не нравится соглашение – не подписывай и не участвуй в коалиции, никто тебя не заставляет, а раз уж подписал, то не тяни руку за чужим куском, потому что ее, эту руку, за это могут оторвать по локоть, а то и по плечо. Понимаешь?

– О да, – сказал германский кайзер, – я верю тебе, ты веришь мне, мы оба, пока не доказано обратное, верим британскому дядюшке Берти, но мы никогда и ни за что не поверим демократическим говорунам, способным болтать все что угодно, лишь бы понравиться плебсу. А теперь я бы хотел, чтобы ты все-таки заслушал оправдания моего непутевого зятя…

– Ну ладно, пусть оправдывается, – пожал плечами Михаил, – да только я все его песни знаю наперед. Мол, великая судьба Греции состоит в том, чтобы собрать под свою руку все земли Византийской империи, а славяне на этих территориях – агрессоры, пришельцы и оккупанты. Поэтому дайте мне это, это и еще вот это. Ну что, разве не так?

– Да, так! – вскинув голову, с апломбом произнес Константин. – Именно нашему поколению суждено возродить Великую Грецию в ее естественных границах, и я не понимаю, почему Россия вздумала нам в этом мешать…

– Ну вот, – на этот раз по-русски сказал Михаил (весь предыдущий разговор шел по-немецки), – опять за рыбу гроши. Нина Викторовна, а вы что скажете?

– Греки похожи на того мужика, который хотел бы купить корову, но при этом денег у него нет даже на кроля, – на языке Шиллера и Гёте ответила та. – Самостоятельно они не только не способны создать Великую Грецию, отвоевав нужные им земли у Оттоманской Порты, но без помощи Великих держав сами давно попали бы обратно в турецкое рабство. Что такое греческая армия в бою один на один, мир увидел десять лет назад, когда она оказалась вдребезги разбита турками-османами. И командовал ею тогда стоящий сейчас перед нами принц Константин. Все, на что способно греческое государство, это миноритарное участие в различных коалициях, а еще вероломство и обман, когда лакомые куски вытаскиваются из-под носа у союзника.

– Взамен на приличное поведение мы предлагали передать этим обормотам населенную греками область Смирны, – сказал Михаил, – а теперь не знаем, что с ней делать, ибо нам самим она не нужна, а поощрять Грецию за проявленное вероломство было бы верхом глупости.

Услышав эти слова, кайзер сделал охотничью стойку. А ну как Смирна и окружающая ее область в благодарность за союзнические отношения отойдет под управление Второго Рейха, чтобы тот присоединил эти территории к своей колонии Анатолия?

– Мы долго думали над этим вопросом, – после некоторой паузы продолжил Михаил, – и решили, что область Смирны, Крит и бывшие в составе Османской империи острова в Ионическом море составят собой альтернативное греческое государство понтийских греков, королем которого мы сделаем принца Георга, младшего брата присутствующего здесь принца Константина. Собственно, после разгрома Франции этот не такой уж и плохой человек, служивший греческим послом в Париже, остался без работы и нуждается в новом занятии, которого хватило бы до конца его дней.

Вот так – оказалось что у русского императора на эти территории совсем другие планы. Впрочем, кайзеру не очень-то и хотелось. У него буквально в глазах рябило от новых колоний, поэтому на какое-то время он был удовлетворен, впав в благодушие сытого крокодила.

– Неплохая идея, брат мой Михель, – сказал Вильгельм, – но ты так и не сказал, что ты решил сделать с моим зятем, а также с той частью Греции, которой сейчас управляет его отец, Георг Первый?

– А ничего не будет, – пожал плечами русский император, – потому что твой зять уйдет отсюда своими ногами, живой-здоровый, и его даже не отхлещут розгами как нашкодившего недоросля. Он для меня ничто, никто и звать его никак, только: «Эй ты» и «пошел вон». Теперь в твоем праве дать этому обормоту какой-нибудь титул и поселить у себя в Германии на правах приживала при супруге. Хотя, успей он тогда выстрелить – и все было бы совершенно по-иному. За убийство людей, которым доверено говорить от моего имени, я мщу беспощадно, невзирая на лица и титулы. Что касается старой Греции, то, пока это «сокровище» служит там наследником престола, для меня эта страна прекращает свое существование. Для меня ее теперь просто нет. Восстановление отношений может последовать только в том случае, если нынешний король сделает своим наследником короля Понтийской Греции, а непутевого старшего сына навсегда отстранит от власти. Все равно ничего хорошего это семейство не ждет. Dixi! Быть посему.

24 сентября 1908 года. полдень, пролив Гибралтар, дальний броненосный рейдер «Измаил».

Некогда принцесса Виктория Великобританская, а ныне Виктория Эдуардовна Ларионова, вице-адмиральша и человек, посвященный в особо важную тайну.

Путешествие по Средиземному морю в конце сентября похоже на круиз в бархатный сезон. Погода тиха и прозрачна, солнце уже не жжет, а лишь ласково греет. Высоко в небе парят белые облачка, а если перегнуться через леера (шляпа на такой случай удерживается специальной резинкой), то можно увидеть, как бритвенно-острый форштевень «Измаила» режет зеленоватую и в то же время прозрачную средиземноморскую воду. Русские инженеры, творчески переработав знания будущего, построили хороший корабль: быстрый, крепкий, сильный и, главное, красивый. Как говорит мой муж – красота корабля – свидетельство его совершенства и целесообразности. А он хорошо разбирается в таких вещах. И вот, это путешествие по ласковому морю на красивом корабле, в компании приятных мне людей переполняет мое существо самыми трепетными чувствами. «Я счастлива!» – думаю я. Господи, я и вправду так счастлива, и для этого есть сразу три причины. Первая – то, что я еду домой в Лондон, в страну промозглых туманов и вечной сырости. Там я увижу дорогого отца (мы с ним виделись, когда он вместе с адмиралом Фишером приезжал на Ревельскую конференцию, но как-то мельком) и других дорогих мне людей. К сожалению, я не увижу моего брата Георга – его больше нет в живых. Его сразила пуля ирландского фения, руку которого направляли наши заокеанские кузены. Будь они все прокляты. Я надеюсь, что Британия найдет способ достойно отомстить его убийцам – не только тем, кто нажимал на курок, но и тем, кто отдавал приказ и отсчитывал деньги.

Вторая причина моего счастья – малыш, который время от времени шевелится у меня в животе. Если родится мальчик – я назову его Георгом, и мой адмирал совсем не против этого имени. Пройдет еще два месяца или чуть больше – и мой супруг во второй раз станет отцом. Я вижу, с какой нежностью он смотрит на мою погрузневшую фигуру, как меняется его лицо, когда он проводит ладонью по моему уже заметно выступающему животу. Ведь малыш внутри моего чрева воистину является овеществленным плодом нашей любви, общим продолжение и меня и его.

Ну а третья причина моего счастья вот какая: Россия и Великобритания наконец-то перестали враждовать. Отцу и адмиралу Фишеру все же удалось сбить мою Родину с гибельного пути к саморазрушению. Правда, мой муж говорит, что я рано радуюсь. Мол, в их мире два раза уже случалось, что наши страны объединялись против общего врага, но после короткого периода вынужденной дружбы британский истеблишмент снова сворачивал на кривую дорожку, протоптанную моей бабушкой королевой Викторией. И чем хуже шли дела в Британской империи, тем с большей яростью наши политики кидались на Россию, будто именно в ней был спрятан корень всех наших бед. Об этом я уже много раз писала отцу, и мне хочется верить, что они вместе с адмиралом Фишером сумеют развернуть ситуацию в лучшую сторону. Я не хочу, чтобы мои дети, приезжая на родину своей матери, чувствовали себя там чужими, потому что они русские.

Впрочем, с тем же напряженным вниманием мой муж и его товарищи следят и за Германией. Кайзер Вильгельм и его сумрачные арийцы тоже горазды на политические выкрутасы, после которых не только Франция, но и вся Европа будет лежать в руинах. О том, как это было в другой версии истории, мне неоднократно рассказывал муж. Страшная война, в истоке которой опять были британские интриги, обошлась Европе в пятьдесят миллионов жертв и половину из них понесла именно Россия. Но и Британии тогда тоже не поздоровилось. Когда закончились сражения, она рухнула в изнеможении, чтобы так больше никогда не подняться. С тех пор, в схватке один на один, моя страна могла одолеть только какую-нибудь Аргентину, то есть глубоко вторичную страну, из дальнего американского захолустья.

Но если говорить о Германии, то мне известно, что во избежание большой беды из нее постепенно тянут соки. С одной стороны, император Михаил стимулирует переселение немецких крестьян на пустующие российские земли, манящие измученных малоземельем Михелей как кота валерьянка, а с другой – закармливает кайзера Вилли бывшими французскими колониями, требующими от Второго Рейха просто прорву первоклассного человеческого материала для своего управления. Пройдет еще совсем немного времени – и в Германии будет хватать всего, кроме немцев. И это лучший способ приведения к общему знаменателю европейских технизированных варваров, и альтернативой ему может быть только война, которая потребует много драгоценной британской крови. У нас, англичан, осталось слишком мало умных, деятельных мужчин в самом расцвете лет, чтобы терять их из-за всякой ерунды. Если русский царь бережет свой, достаточно многочисленный, народ и старается всемерно уменьшить его потери, то почему мы должны налево и направо разбрасываться невосполнимым человеческим ресурсом?

Ну вот… как говорят в таких случаях русские, я начала за здравие и закончила за упокой. Но что поделать, если счастье от происходящего сегодня и тревога за будущее сплелись во мне в один неразрывный клубок… Там, в будущем, будут жить наши с адмиралом дети, и мы ответственны за тот мир, который оставим им в наследство. Я считаю, что люди, решившие не обременять себя узами брака и потомством, не должны иметь права заниматься политикой. Им, в конечном счете, безразлично, что они оставят после себя: цветущий сад или выжженное пепелище. Мой адмирал добавляет, что это верно и в отношении тех, кто видит людей только в своей ближайшей родне, своей нации или даже целой расе, а остальные для них не люди, а двуногие говорящие животные. Именно из-за таких политиков человечество знало больше всего бед.

По его мнению, симптомом того, что какая-то нация страдает подобной болезнью, является такое мерзкое явление, как человеческий зоопарк – вроде того, что устроил в Британии лорд Пальмерстон. Впрочем, не он первый не он и последний. На самом деле это явление не изжито и сейчас. Всего год назад Франция, переполненная колониальным чванством, организовала в Париже подобное представление, выставив на всеобщее обозрение живые «экспонаты» из таких своих колоний как Мадагаскар, Индокитай, Судан, Конго, Тунис и Марокко, и тем самым подписала себе смертный приговор. Говорят, что когда русский император узнал о том, что эту мерзость посетило больше миллиона французов, скривился как он зубной боли. И если до этого он решительно противился стремлению германского кайзера к войне с Францией, то потом вдруг переменил свое мнение, лишь приурочив вторую франко-германскую войну к своим операциям против Австро-Венгрии и Турции.

Я знаю, что подобные явления имеются не только во Франции, но и во многих других развитых странах, за исключением России. Любой невольник, ступивший на русскую землю, тут же станет свободным, а его бывший владелец получит десять лет каторги по статье «порабощение». В том, что русские законы настолько суровы, виновно влияние моего мужа и его товарищей. Они говорят, что любой самый дикий дикарь представляет людей в том виде, какими они были, когда Адам с Евой только-только вышли из Эдема, и насмехаться над ними – это все равно что оскорблять самого Творца. Мол, посмотрел был он на потомков жирных европейских бездельников, потерпевших крушение возле необитаемого острова и спасшихся лишь с тем, что при них было. Уже лет через двести вы не отличите их от любого людоедского племени. Ведь, по сути, человек – это дикарь, покрытый тонкой пленкой цивилизации. Когда мы прибудем в Лондон, я скажу отцу, чтобы он навсегда запретил такое явление, как человеческие зоопарки, а архиепископа Кентерберийского попрошу наложить анафему на тех, кто делит потомков Адама по сортам. А иначе Господь разгневается на нашу Британию и покарает ее бессилием государства и безумием власть предержащих, как уже было однажды в мире моего мужа.

25 сентября 1908 года. 17:05. Великобритания, Лондон, Белая гостиная Букингемского дворца.

Присутствуют:

Король Великобритании Эдуард VII (для друзей и близких Берти);

Лорд-протектор королевства – адмирал Джон Арбенотт Фишер (он же Джеки).

– Ну вот и все, Джон… – сказал король, задумчиво потягивая чай. – Старая история подходит к концу и начинается то, чего еще не видели ни в одном из ныне сущих миров. Уже завтра после полудня отряд русских крейсеров подойдет к устью Темзы и примерно в то же время на корабле из будущего туда же должен прискакать мой племянник Майкл, к которому на траверзе Вильгельмсхафена уже присоединилась германская делегация. Единственный из глав Континентального Альянса, кто не собирается посещать Лондон – это японский император Муцухито. И самое главное, на русском рейдере «Измаил» ко мне в гости прибудет мое солнце, моя радость – моя любимая дочь Тори, она привезет с собой внучку, чтобы повидаться с дедушкой. Ну и просто поговорить нам тоже будет не вредно, потому что Тори очень умна, а в письмах много не напишешь.

– Кайзер Вильгельм прибудет на одном корабле с русским императором? – приподняв одну бровь, с оттенком сарказма спросил Фишер. – И что же такого случилось с германским флотом – он весь вдруг внезапно утонул?

– Громила «Мольтке» у немцев еще не на ходу, – посмеиваясь, пояснил король, – а любой другой, даже самый совершенный их корабль выглядит устаревшим убожеством даже в сравнении с нашим «Дредноутом», а не только рядом с русскими рейдерами-убийцами. И в то же время корабль из будущего выглядит вполне достойной альтернативой идее приковылять к нам на одном из устаревших колониальных крейсеров. Будь это русский корабль местной постройки, мой кузен Уильям еще бы подумал; однако прокатиться на «Адмирале Ушакове» согласился с радостью, считая, что таким образом он приобщается к высшей цивилизации.

– Это широко не разглашается, – задумчиво произнес адмирал Фишер, – но, насколько мне известно, в России уже ведутся работы по адаптации силовой установки этого корабля для условий местного производства. Ты представляешь, Берти, каких огромных монстров можно строить, имея компактную силовую установку, выдающую по пятьдесят тысяч лошадей мощности на один вал? У «Дредноута» мощность на всех четырех валах вдвое меньше этой величины. Восемьдесят тысяч тонн водоизмещения и девять шестнадцатидюймовок при скорости не меньшей, чем у «Измаилов», в таком случае будут далеко не рекордными показателями.

– Закончив европейские сухопутные дела, кузен Майкл начинает готовить Континентальный Альянс к следующей войне, – задумчиво сказал король. – Недалек тот час, когда, защищая все, что нажито непосильным трудом наших предков, нам придется столкнуться с новой угрозой. Алчность наших американских кузенов не имеет пределов, и когда на территориях южнее Рио-Гранде (Латинская Америка) закончится все вкусное, они придут уже за нашим добром. Пока что их только вежливо предупреждают. Говорят, что крейсируя в виду американского побережья, «Измаилы» до жидкого стула перепугали вашингтонских политиканов, в результате чего все то время, пока мы в Европе двигали мебель, они сидели тихо, как мышки, и даже не пищали.

Адмирал Фишер, который был прекрасно осведомлен обо всех эскападах отряда адмирала Эссена, немного подумал и сказал:

– Зато сейчас, когда тени русских кораблей уже не маячат на горизонте, в американском Конгрессе начнется форменный лай и прочие разговоры в пользу бедных турок, которых жестоко угнетают русские, германцы, а также британцы – то есть мы с тобой, Берти. На Тихом океане русские с немцами уже устали пинками отгонять их от Японии, Формозы и иных своих дальневосточных владений, а теперь вдобавок к тому возникла и турецкая тема. Нью-Йоркские газеты демократического толка уже пишут о том, что отсутствие приглашения на Лондонскую конференцию президента Рузвельта или хотя бы госсекретаря Элиу Рута свидетельствует о слабости нынешней республиканской администрации…

– А зачем нам тут делегация кузенов? – с раздражением произнес удивленный король. – На Лондонской конференции мы будем решать наши, чисто европейские дела, не имеющие никакого отношения к Америке, поэтому приглашение американского президента или его госсекретаря было бы воспринято нашими русскими и германскими союзниками как неуместное заискивание перед потенциально враждебной державой. Я так и слышу, какими сочными русскими и немецкими словами Майкл и Уильям прокомментируют эту дурацкую американскую инициативу. Да и на так называемых страдающих турок вашингтонским политиканам наплевать с высокой колокольни. Для них это только повод поглубже сунуть нос в наши дела и попытаться получить из них выгоду, не вложив в дело ни цента. Пусть лучше занимаются своими американскими проблемами и не пытаются соваться в наш огород.

– Они и занимаются, – ответил адмирал Фишер, – сейчас в Североамериканских Штатах выходит на финишную прямую кампания по выборам президента, а это такое сумасшедшее время, что его можно сравнить только с гоном у оленей.

– Кстати о кузенах, Джон, – неожиданно сказал король, – доложите-ка своему королю о ходе расследования убийства наследника британского престола.

– Поскольку у американцев пока еще нет своего ГУГБ, то посредником при организации этого убийства выступило агентство Пинкертона, – сказал адмирал Фишер. – Это первый факт. Раньше они в основном специализировались на профсоюзных активистах и латиноамериканских политиках, а вот теперь решили попробовать свои зубы на британском принце. Через людей Пинкертона следы этого злодеяния ведут в Белый Дом и теряются в недрах тамошней администрации. Кто точно отдал приказ совершить это преступление, пока неизвестно, но ясно одно – произошло оно с молчаливого одобрения нынешнего американского президента Рузвельта. Это второй факт, а дальше только предположения, сделанные на основе косвенных данных и имеющие высокую долю вероятности. Американские банки, как, собственно, и британские, понесли большие потери во время русско-японского кризиса, и на этой почве в Вашингтоне питали надежды, что однажды мы выступим с ними единым фронтом против Континентального альянса. Когда этого не произошло и на Ревельской конференции Британия шатнулась в прямо противоположную сторону, то было принято решение окончательно насмерть поссорить нас с русскими, инсценировав убийство вашего сына агентами ГУГБ из числа ирландских фениев… И только ваш личный приказ особо тщательно проверить все другие версии, кроме русской, привел к тому, что агентам Скотланд-Ярда удалось ухватить за кончик ниточки, распутавшей весь клубок.

– Так, сяк и через косяк этих кузенов, Джон! – выругался король. – Если бы государство, совершившее подобное, находилось где-то поблизости, то я, невзирая на все предупреждения Майкла и Тори, потребовал бы объявить ему войну. Но так как воевать с Америкой будет неудобно и крайне накладно, то я прошу тебя отдариться перед кузенами чем-нибудь равноценным. Например, в самый канун голосования в порядке очереди будто каких-нибудь оленей завалить кандидатов и от той и от другой партии. Пусть этим делом займется наш добрый гений мистер Мелвилл (негласный глава Ми-5). Если у него хватило ума организовать убийство русского царя, то пусть поправит свою карму на претендентах в американские президенты. Как мне кажется, сначала необходимо устранить республиканского кандидата, мистера Тафта, как одного из людей, принимающих решения в администрации Рузвельта и потенциального виновника гибели моего сына, а потом каким-нибудь другим способом убрать его демократического оппонента, имитировав месть республиканцев. Если у него самого не хватит фантазии на это дело, то пусть обратится к людям господина Тамбовцева. Они помогут. По крайней мере, я лично буду просить о том кузена Майкла. Как говорит мой зять, подобное лечится подобным, а отдариваться перед своими злопыхателями необходимо тем же самым и по тому же месту, но только с процентами. Думаю, что нынешние выборы запомнятся американцам надолго…

– Хорошо, Берти, – равнодушно кивнул адмирал Фишер, – я передам ваше поручение соответствующим людям. В добавление от себя хочу сказать, что нынешние процессы в Североамериканских Соединенных Штатах – отнюдь не случайность, а первые симптомы отказа от самоизоляции в Новом Свете и попыток распространить свою демократическо-республиканскую власть по всему миру. И в этом деле у них не может быть союзников, только слуги и жертвы. И хоть доктрина Монро пока остается в силе, она все больше превращается в фиговый листок, прикрывающий истинные американские интересы.

26 сентября 1908 года, полдень. Пролив ЛаМанш (Канал), на траверзе Дувра, мостик линейного крейсера флота его Величества «Дредноут».

Встречать дружественные русские корабли на траверз Дувра король Эдуард и лорд-протектор адмирал Фишер вышли на «Дредноуте». Потому что все равно больше не на чем. И если «адмирал Ушаков» – это «корабль из будущего», навстречу которому не стыдно выйти даже на индейской пироге, то «Измаилы», построенные на местных Санкт-Петербургских верфях, требуют, чтобы встречающая сторона держала перед ними марку великой морской державы. Германцы, пока не готов их монстр «Мольтке», предпочли уклониться от непроизвольного состязания в тщеславии, а вот Британии с этого ринга деваться некуда. Тем более что король имел по этому поводу особое мнение, которое и высказал адмиралу Фишеру:

– Спаситель, Джон, терпел на кресте, и ты тоже потерпишь на мостике своего детища, раз уж тебя угораздило на постройку этого уродца. Тем более что тебе не впервой: в Ревеле мизансцена была куда как более неприятной.

– Йес, сир, – коротко ответил адмирал Фишер; он прекрасно понимал, когда перед ним старый приятель, дружище Берти, а когда его королевское величество Эдуард Седьмой.

И вот теперь, стоя на мостике «Дредноута» адмирал Фишер вглядывался в силуэты приближающихся «Измаилов» и с горечью в сердце признавал: его детищу, до этих грозных и красивых кораблей как пешком до Луны. Первый раз его тревожно кольнуло, когда сигнальщики сумели обнаружить русский отряд на дистанции всего в сто кабельтовых, а взять на сопровождение с точной выдачей целеуказания получилось только кабельтовых на пятидесяти. И все это исключительно из-за того, что на корпуса и надстройки русских кораблей, идущих без дымов, была нанесена маскировочная окраска, затрудняющая подстройку дальномеров. При дальности прицельной стрельбы орудий «Дредноута» в семьдесят кабельтовых это уже являлось серьезным ухудшением характеристик, но это были только цветочки. Адмирал Фишер уже знал, что в случае войны сигнальщики «Измаилов» по хвосту дыма из труб обнаружат «Дредноут» с трехсот кабельтовых, а уже на ста шестидесяти длинноствольные десятидюймовки русского главного калибра накроют британский линкор градом снарядов улучшенной баллистики. И это было хуже всего. Вторым (то есть на самом деле первым) тревожным сигналом, говорящим о преимуществе русского проекта, была средняя скорость в походе, вычисленная про времени прохождения через Гибралтарский пролив и прибытия к Дувру. Все это время отряд рейдеров держал не менее двадцати пяти узлов. «Дредноут» же проделал свой учебно-испытательный поход к островам Вест-Индии и обратно со средней скоростью только в двадцать один узел крейсерского хода. А ведь перед тем как прибыть сюда, к Дувру, русские крейсеры-рейдеры проделали сверхпротяженный поход продолжительностью чуть ли не полгода, не совершая заходов в постоянные базы, оборудованные ремонтными мощностями. И эта невероятная автономность сама по себе являлась весомым преимуществом, подтверждающим, что эти корабли вполне способны делать то, для чего их создавали. Даже одиночный рейдер этого типа, ушедший глубоко на британские коммуникации, мог причинить империи, над которой никогда не заходит солнце, просто ужасающую боль, так что оставалось только радоваться тому, что Британия отныне – часть Континентального Альянса, а посему новых русских рейдеров придется опасаться уже заокеанским кузенам.

Впрочем, это были только первые впечатления. Когда русский отряд приблизился, его флагман «Измаил» лег в дрейф, а два других корабля, пройдя мористее, не снижая хода направились дальше на север. И тут же с той стороны, куда ушли «Гангут» И «Кинбурн», в воздухе, как и в прошлый раз, появилась летающая каракатица; на какое-то время зависнув над баком лежащего в дрейфе русского рейдера. Адмирал Фишер поднял к глазам бинокль и успел разглядеть, как из летательного аппарата, придерживая на ураганном ветру руками головные уборы, вышли сразу несколько человек, после чего геликоптер подпрыгнул вверх, и, стремительным рывком набрав высоту, полетел в ту сторону, откуда только что прибыл. Он будто намеревался догнать русские корабли. И почти сразу на мачте русского флагмана рядом с вымпелом контр-адмирала фон Эссена взвились штандарты русского императора и германского кайзера. Для полной кампании, если не считать глубоко миноритарную Бельгию, на русском корабле не хватало только британского короля. После его прибытия неофициальную прелюдию к Лондонской конференции можно считать открытой.

И точно – еще минуту спустя на мачте русского рейдера рядом со штандартами русского императора и германского кайзера вверх взвился флажной сигнал, означающий приглашение для британского монарха прибыть к нему на борт с официальным визитом. Королю предстоял официальный визит на русскую территорию – вроде того, что русский император и германский кайзер совершили на «Дредноут» перед Ревельской конференцией.

– Ну вот и все, Джон, – сказал король, разглядев это сигнал, – осталось совсем немного. Надеюсь, мой зять не будет над тобой издеваться, как в прошлый раз, а Майкл пожалеет своего доброго дядюшку Берти и не будет заставлять меня делать то, чего я уж очень не хочу…

– А чего вы очень не хотите, Берти? – с интересом спросил адмирал Фишер. – Ведь вы старательно, местами даже с удовольствием, выполнили уже то, чего от вас хотел ваш племянник. Какие у него еще могут быть претензии в ваш адрес?

– Я этого не знаю, – вздохнул король, – и именно потому опасаюсь. С момента нашей последней встрече в Ревеле произошло слишком много заранее не оговоренных событий. И поверь моему жизненному опыту – как раз одно из них может стать тем самым камнем преткновения, о который споткнется наш союз. Впрочем, даже опасаясь худшего, я все равно продолжаю надеяться на лучшее. А потому давай пойдем и постараемся хорошо сделать свое дело.

После этого адмирал Фишер и сопровождаемый им король, вместе начали спускаться в катер, пришвартованный к парадному трапу флагмана Ройял Нэви. До решающего момента им оставалось немного.

Полчаса спустя, там же, палуба дальнего броненосного рейдера «Измаил».

Первое, что король и его верный клеврет увидели, поднявшись на палубу русского рейдера, была Виктория Великобританская – в белом платье, раздувшись от беременности будто дирижабль, она стояла рядом с мужем, держа за руку дочь (прием, надо сказать, нечестный, потому что при виде дочери и внучки мозги у короля сразу напрочь отшибло). И только потом британские гости разглядели одетого в мундир офицера морской пехоты императора Михаила, сурового и сосредоточенного, как перед боем, а также лыбящегося непонятно чему кайзера Вильгельма в неизменном пикельхелме, и двух юношей: Георгия и Бориса, представляющих тут Сербию и Болгарию. По сторонам от величеств и высочеств стояли главные действующие лица этой драмы, прогнувшие под себя этот изменчивый мир под себя: генерал Бережной, госпожа Антонова и адмирал Ларионов, который прежде казался королю на фоне его дочери бледным расплывшимся пятном.

Старина Берти едва дождался, пока доиграет британский гимн «Боже храни короля», потом, опираясь на неизменную трость, торопливо проковылял мимо строя почетного караула, едва обращая внимания ни на вытянувшихся в струнку морских пехотинцев в залихвастски заломленных черных беретах и темно-зеленом камуфляже, ни на матросов в черной морской униформе. При этом и на тех, и на других медные пуговицы, пряжки ремней и прочая металлическая фурнитура, включая граненые штыки мосинских винтовок, были начищены бархотками до нестерпимого сияния. Когда этот строй закончился, король остановился и произнес историческую фразу:

– Я очень рад всех вас видеть, господа! И знаете, что мне только что пришло в голову? Все мы тут, являясь в той или иной степени друг другу родственниками, чуть было не передрались насмерть из-за призрачных политических миражей. Если мы будем враждовать, то победителей в той войне не будет, только проигравшие, зато сейчас мы все выиграли, и сильны как никогда.

– Да, дядюшка, – ответил королю император Михаил, – сейчас мы победили всех наших врагов. Но история знает множество случаев, когда союзники в одной войне становились врагами в другой, насмерть перессорившись из-за дележа добычи. Мы, конечно, на этот раз постарались обойти самые острые углы, но все равно нашлись такие деятели, которые решили, что им позволительно выхватывать куски из чужого рта, потому что у них, видите ли, великая идея.

– Если ты, Майкл, говоришь о Греции, – ответил британский король, – то могу тебе сказать, что король этой страны, не помню как там его зовут, слезно жаловался на тебя из-за Солунского инцидента нашему чрезвычайному и полномочному посланнику сэру Френсису Эллиоту. Это были как раз те дни, когда вся Британия праздновала избавление от Лондонского метеора, поэтому я повелел ответить, что проблемы греков британцев не волнуют. Впрочем, в настоящий момент мое мнение ничуть не изменилось, потому что сейчас не времена моей матери, и я не имею никакого желания встревать в ссору с одной из великих держав ради мелких выгод такого государственного недоразумения как Греция.

– Мы заранее, еще до подписания документов о создании Балканского альянса, предвидели желание греков хапнуть Солун себе, – сказал император Михаил, – но все равно дали им шанс поправить свою карму. Как видите, наша доброта не пошла греческому государству впрок, потому что король вместе с наследником пошли на поводу у разных политиканов, алчность которых оказалась больше их разума.

– Но я не понимаю, Майкл, почему, даже предвидя неизбежное греческое предательство, ты все равно привлек эту страну к созданию своего Балканского союза? – спросил король. – Неужели твой поступок был продиктован только солидарностью по отношению ко всем христианским народам, жившим в границах уничтоженной тобой Османской империи?

– Солидарность, – это само собой, – ответил император Михаил. – Но и она не отменяет того факта, что с греческим государством с самого начала было что-то не так. Даже не будучи участником антитурецкого союза, греки все равно попытались бы стянуть себе кусок с краю стола – точно так же, как Италия под шумок присвоила себе Ливию. Не подписавшие ни одной бумаги, предписывающей им этого не делать, итальянцы теперь с полным правом могут назвать Ливию своей колонией, хотя вы, дядюшка, тоже были бы не прочь немного округлить свои африканские владения. С Грецией разговор совершенно иной. Территория Османской империи была поделена заранее, и попытка нарушить подписанное соглашение является наказуемым деянием. Мы не собираемся ликвидировать это государство или отрезать от него куски, уже подвергшиеся так называемой эллинизации, но считаем необходимым подвергнуть греческую элиту процессу перевоспитания. Плохие мальчики поставлены в угол и розги для порки в соленой воде уже замочены…

Недоумение британского короля рассеял лыбящийся во все сто зубов[33] германский кайзер Вильгельм:

– На освобожденных от турок азиатских землях и островах Ионического моря с преимущественно греческим населением русские собираются создать королевство понтийских греков – со всеми положенными ему атрибутами в виде собственного короля, флага и гимна, и заключить с этим государством военно-политический союз. А про существование нынешней Греции, со столицей в Афинах они собираются попросту забыть до тех пор, пока их король не сдастся и не назначит наследником нужного им человека. И только тогда, может быть, мой кузен Михель сменит гнев на милость и покажет грекам свое благоволение. – Он коротко хохотнул. – А нынешний греческий наследный принц для Михеля теперь будто пустое место, даром что двоюродный брат. Он говорит ему «эй, ты» и «пошел вон», и больше ничего.

– Мы считаем, – сказал император Михаил, – что государством понтийских греков, а в дальнейшем и всей Грецией, должен править не нынешний наследник престола принц Константин, уже дважды жидко обгадившийся за свою карьеру, а второй сын короля Георга, тоже Георг, довольно неплохо показавший себя в должности Верховного комиссара Критского государства. После разгрома Франции, где этот человек прозябал послом греческого королевства, он остался не у дел, и теперь свободен для нового назначения. В качестве короля этого человека с радостью примут и в Смирне, и на островах, и на том же Крите, а в итоге и в самой Греции, основной бедой которой является бедность, просто-таки нищета греческого государства при богатстве тамошних власть предержащих…

При упоминании о греческой нищете британский король скривился как от зубной боли, ибо хроническая греческая бедность являлась прямым следствием британского господства на этой земле. Все, что греческое простонародье тяжким трудом зарабатывало на оливковых и виноградных плантациях, вылавливало в море и добывало в шахтах; в конечном итоге все эти богатства утекали в британские банки, являющиеся смыслом существования соединенного королевства. И ничего не меняло то, что у многих из этих банков в последнее время сильно обновился список собственников и бенефициаров. В любом случае все те страны, где они пустили свои корни, ждало экономическое истощение и финансовое разорение. По-другому вести свой бизнес они не умеют.

– Хватит говорить об этой Греции, – прервал король Эдуард своего племянника, – нам уже по большому счету все равно, что с ней произойдет, разумеется, при условии соблюдения в разумных пределах наших британских интересов. Но этот вопрос предварительно требуется обсудить на уровне министров, и только потом поднимать его на самый верх… Здесь, поблизости от нас, имеется куда более важная проблема, по сравнению с которой государство недоэллинов и вовсе не стоит нашего внимания.

– Если вы, дядюшка, имеете в виду раздел тушки убиенной Франции, то должен заметить, что сам по себе этот вопрос не на пять минут, который можно обсуждать стоя на ногах, – сказал император Михаил. – Не лучше ли нам сейчас спуститься в адмиральский салон этого корабля, где уже все готово для парадного обеда в честь моего дорогого британского родственника, и в его процессе не спеша все обсудить. А то мы, русские, – русский император обвел рукой вокруг себя, включив в русское общество сербского принца, болгарского царя и дочь британского короля, – в голодном состоянии бываем очень злыми и неуступчивыми.

– О да, – немного поддержал своего коллегу кайзер Вильгельм, – обед – это святое. Гораздо хуже будет тем, которым придется только облизываться, когда мы будем уже есть. И вы понимаете, о ком я говорю, ха-ха-ха – об итальянцах, которым Ливия оказалась на один зуб. От такой легкой закуски у них только разыгрался аппетит. Теперь они хотят Хорватию, Албанию, а также весь юг Франции с Лионом, Марселем и Тулузой…

– Беспочвенные мечтания, Уильям, – проворчал король. – Я уже много раз говорил, что Италию погубит чрезмерная жадность. Впрочем, я согласен с Майклом в том, что обсуждать такие вопросы на голодный желудок вредно для здоровья. Так что – быть посему, тем более что в прошлый раз меня на русском корабле кормили совсем неплохо.

Еще час спустя, там же, дальний броненосный рейдер «Измаил», адмиральский салон.

Обед подошел к концу и настал момент, когда ловкие и услужливые стюарды убрали со стола посуду, оставив только курительные принадлежности, после чего удалились. Встал и собрался уходить также и хозяин этого места, контр-адмирал фон Эссен – в компании вершителей судеб мира он не чувствовал себя равным никому.

– Да, – сказал британский король, когда все не принадлежавшие к Посвященным покинули адмиральский салон, – обед был хорош, а теперь пора поговорить серьезно. С твоего позволения, Майкл, я, как самый старший из присутствующих, приму на себя обязанности спикера нашего заседания.

– Пусть будет так, дядя Берти, – ответил император Михаил. – В таком случае твое слово первое. Ты начинай, а мы поддержим.

– Итак, начну я с начала… сказал король, – нет, не с сотворения мира, описанного в Библии – это было бы слишком. А с начала того исторического периода, который мы с вами, дамы и господа, только что похоронили и даже помянули неплохим вином. Должен сказать, что это было спокойное и предсказуемое время, начавшееся с того, что в достославном городе Вене собрались европейские монархи и их законные представители, намеревавшиеся решить, как они будут жить дальше в мире, освобожденном от власти корсиканского чудовища. Единственная цель, что ставили себе участники Венского конгресса – это поддержание в Европе состояния мира и стабильности…

– Поправка, Ваше Величество, – неожиданно сказала генерал Антонова, – не был девятнадцатый век ни спокойным, ни предсказуемым. Установленная на Венском конгресса стабильность уже через тридцать лет взорвала Европу серией революций, и единственной страной, избежавшей серьезных потрясений, была Россия…

– Поправка к вашей поправке, уважаемая Нина Викторовна, – сказал Генерал Бережной, – Россия, наоборот, стала первой жертвой той мертвящей стабильности – потому что как иначе можно воспринимать попытку государственного переворота, предпринятую так называемыми декабристами? Сливки военной элиты жаждали работы по специальности, дела, от которого бы кружилась голова, завоевательных походов и безудержного грабежа побежденных. Ведь это куда интересней, чем сидеть на попе ровно и воровать на военных подрядах…

– Туше, Вячеслав Николаевич, – сказала генерал Антонова, – наверное, вы правы, и стоит признать, что, несмотря на то, что мятеж декабристов имел другую природу, нежели буржуазные европейские революции, в его возникновении были виноваты те же общие причины. А потом, едва в Европе рассеялся дым уличных сражений, Франция, Британия и Сардиния при молчаливом одобрении остальной Европы заключили между собой союз, основной целью которого было ограничение пределов российского могущества. И ведь никого в Европе ни на минуту не смутило, что главным поводом для нападок на Россию стала поддержка Османской империи, жестокой угнетательницы и хулительницы всего христианского.

– И в этот момент эпоха Венского конгресса – мир, где монархи питали друг другу бесконечное доверие, ибо все происходили из одного класса – сменился миром коалиций, наподобие тех, которые сложились перед войной за Испанское наследство, – сказал адмирал Ларионов.

– Совершенно верно, Виктор Сергеевич, – с жесткой улыбкой сказала генерал Антонова, – Крымская, или Восточная, война – это переломная точка, отделившая первую половину девятнадцатого века от второй. Могу лишь добавить, что оба главных участника антироссийского альянса – и королева Великобритании Виктория, и французский император Наполеон Третий – имели на это глубоко личные причины, никоим образом не относящиеся к государственным интересам своих стран.

– Постойте, госпожа Антонова, – сказал британский король, – нам прекрасно известно, что Наполеон Третий был буквально взбешен, когда русский император Николай Первый обозвал его в поздравительном письме по поводу коронации дорогим другом вместо дорогого брата. Но зато моя маман, как считается, действовала исключительно в государственных интересах, ибо Российская Империя угрожала британским владениям в Индии и по всему миру. В то время я пребывал в уже достаточно зрелом возрасте, и прекрасно помню разговоры о том, как огромное государство на Востоке утесом нависает над Европой и всем миром, и как для нас важно сократить влияние Санкт-Петербурга на международные дела, уменьшив непомерную мощь Российской Империи. Русский император Николай Первый и в самом деле был не самым добрым государем. Он вторгся со своими армиями в Венгрию, подавлял стремление к свободе многих кавказских народов, и по его приказу после битвы при Синопе русский военный флот расстреливал спасающихся вплавь турецких моряков.

– И все это правда только потому, что об этом писали британские газеты, – с сарказмом произнес император Михаил, – ты, дядя Берти, думай, что ты говоришь и кому. В Венгрию русские войска вступили по приглашению законного венгерского короля и австрийского императора Франца-Иосифа, который отблагодарил за свое спасение жесточайшей неблагодарностью. Что же касается подавления стремления к свободе народов Кавказа, то эта свобода воспринималась ими как возможность совершать набеги на русские селения, грабить и уводить в рабство подданных империи. Если бы подобные свободолюбцы обитали поблизости от ваших владений, то к настоящему моменту они были бы истреблены, как какие-нибудь аборигены Тасмании.

А вот это был удар королю не в бровь, а в глаз. Если истребление американских индейцев было совершено руками североамериканских поселенцев, за которых правительство в Лондоне как бы не несло никакой ответственности, то геноцид тасманийцев целиком и полностью находился на совести британских поселенцев. Но генералу Антоновой произведенного императором эффекта показалось недостаточно, и она добавила немного от себя.

– И вообще, ваше британское величество, – сказала она резко, – не британской державе, на протяжении столетий жестоко подавляющих своих подданных ирландской национальности, рассуждать о подавлении стремления к свободе. Один Великий Голод, случившийся в конце сороковых, унес в могилу шестую часть ирландского населения, и еще столько же заставил эмигрировать в Северную Америку на кораблях-гробах, едва способных пересечь океан, не развалившись в пути. В настоящий момент население этой вашей территории вдвое меньше, чем до 1845 года; и почти столько же населения, как сейчас, было в независимой Ирландии, когда наша эскадра покинула мир двадцать первого века, хотя впоследствии эта территория больше не переживала катаклизмов подобного масштаба. Ущерб, нанесенный ирландскому народу в правление вашей матери, оказался невосполнимым.

Точку в дискуссии поставил адмирал Ларионов:

– Могу добавить, что сведения о расстреле спасающихся турок при Синопе были целиком и полностью выдуманы британскими журналистами, близко не видевшими того сражения и судившими о русском флоте по привычкам и обычаям вашего собственного Роял Нэви. Разве отказались бы британские моряки от возможности потешить великобританское эго, стреляя в спины спасающим свои жизни дикарям?

– Ну хорошо, господа из будущего, – проворчал король Эдуард, – можете считать, что вы пригвоздили мою шкуру к позорному столбу. Мы, британцы, мерзкие, подлые, аморальные и беспринципные, как и всякие накопители капитала ради самого капитала, как писал господин Маркс. Но я все равно не вижу, каким образом моя мать в своем враждебном отношении к Российской империи могла иметь личные мотивы, отличающиеся от декларируемых ею государственных интересов Британской империи?

Генерал Антонова скептически хмыкнула и сказала:

– Я удивлена, что вы не посвящены в подробности той истории. Хотя, быть может, в вашей семье память о тех событиях была под запретом, и поминать о ней вслух было не принято, чтобы не бередить старые сердечные раны вашей матери. Все началось ровно семьдесят лет назад, когда Лондон с официальным визитом посетил блестящий наследник российского престола цесаревич Александр Николаевич. Если в преддверии этого визита Лондон судачил об этом как о предстоящем набеге одетых в шкуры необузданных дикарей, то после приезда русской делегации британская публика была поражена блеском, образованностью и утонченностью молодых русских аристократов. Но звездой этого светского шоу-балета, несомненно, был сам наследник-цесаревич – он оказался не только умен и прекрасно образован, но и пользовался несомненным успехом у дам и девиц из самых знатных семейств. А тут юная королева Виктория – красивая, яркая, незаурядная, и к тому же незамужняя. Одним словом, эти двое втюрились друг в друга со всем пылом своих душ, да только Александр Николаевич еще помнил, на каком он живет свете, а ваша маман, которая вела себя на грани фола, уже нет. Выйди она замуж за этого прекрасного обаятельного красавца, нежно влюбленного в ее красоту – и тогда с нее спали бы путы зловредной Кенсингтонской системы, наложенной на юную королеву с целью сломать волю и укротить дух. Были в Британии люди, рассчитывавшие править страной из-за спины сидящей на троне бессильной и безвольной куклы-марионетки. Сложившаяся ситуация встревожила в первую очередь именно их, ибо брак Виктории и Александра рушил все их планы – и в Санкт-Петербург полетели письма, которые следовало бы именовать доносами. Писали императору Николаю Павловичу и его собственные подданные, сопровождавшие в поездке по Европам наследника престола. Для них предполагаемый брак наследника российского престола с британской королевой вообще колебал основы мироздания. Неприемлемыми были оба варианта развития ситуации: и личная русско-британская уния двух монархов, при которой Россия целиком и полностью подпадала под влияние туманного Альбиона, и отказ Александра Николаевича от престолонаследия с переходом хода к следующему сыну императора Николая, Николаю Николаевичу, обладавшему всеми шансами войти в историю с эпитетом «Безумный». Николай Первый тогда таких подробностей о жизни своего потомства не знал, но остроту ситуации чувствовал инстинктивно. Именно поэтому он написал своему старшему сыну грозное письмо, требующее, чтобы тот, пока дело не дошло до греха, поскорее возвращался домой и думать не смел о британской королеве, а вместо того выбрал бы в качестве основного варианта Гессен-Дармштадскую принцессу Максимилиану Вильгельмину. Надо думать, что Александр Николаевич проявил некоторое малодушие, и на последнем свидании с целью самоправдания показал это письмо своей несостоявшейся невесте, после чего та возненавидела его за слабость, а его отца – за жестокосердие. Так закончилась сказка о большой и чистой любви двух молодых людей и началась суровая политическая быль, ибо ваша маман меньше всего была пригодна к роли безвольной марионетки. Иррациональную ненависть к России, родившуюся из той несчастливой страсти, королева Виктория аккуратно задрапировала рациональными мотивами государственных интересов, после чего бережно пронесла в своем сердце через всю жизнь, сумев воспитать несколько поколений британских политиков, свято уверенных в изначальной порочности и опасности русского влияния где бы то ни было. И первый раз эта ненависть вырвалась наружу именно во время свидания на острове Уайт с французским императором Наполеоном Третьим, раздосадованным бестактностью императора Николая. Именно тогда эти двое решили объединить свои силы в войне против России, позже названной Крымской или Восточной, – и у каждого из них на это были свои, глубоко личные мотивы.

– Вот так-то, дядюшка Берти, – со вздохом сказал император Михаил, – моего деда эта история, конечно, не красит, ибо, подкатываясь к британской королеве, он должен был сознавать всю полноту своей ответственности за последствия, но вот поведение вашей матери далеко выходит за границы обычно женской мстительности. Простите, дядюшка Берти, но вы сами нарвались на этот малоприятный для вас исторический экскурс. А сейчас, с нашего общего позволения, госпожа Антонова закончит свою мысль. Прошу вас, Нина Викторовна, продолжайте.

Генерал Антонова обвела присутствующих внимательным взглядом и сказала:

– С той поры, как франко-британская коалиция вмешалась в русско-турецкую войну на стороне людоедского османского режима, эпоху Венского конгресса можно было считать закончившейся, а вместо нее началась эпоха Парижского трактата, жестоко ограничившая Россию. Это уже не было такое тихое и спокойное время, в Европе гремели войны, потому что новым игрокам – стремительно растущим Пруссии и Сардинскому королевству – требовалось место под солнцем. И даже смена континентальных лидеров после краха второй империи Наполеона Третьего ничуть не изменила сути политического европейского проекта, который продолжал быть нацеленным на ограничение возможностей Российской империи… При этом, вступая с Россией в постоянные союзы и временные коалиции, вовлекая ее в свои дела, наши европейские партнеры преследовали только свою выгоду. И все это закончилось однозначно и радикально – в грохоте бомб, взорвавшихся на Большой Морской улице в Санкт-Петербурге; и вам, ваше британское королевское величество, об этом известно не хуже моего. Если до того момента все перемены во внутренней и внешней российской политике носили временный характер и могли быть легко повернуты вспять, то после него переход в новую реальность стал необратим. И как раз сейчас новый мир полностью вступил в свои права. Мы изменили его до неузнаваемости, убрав из него большинство камней преткновения, и теперь перед всеми нами стоит двоякая задача. С одной стороны, мы должны обеспечить миру предсказуемость и стабильность, а с другой – не лишить его возможности непрерывного поступательного развития.

– А еще мы должны помнить о том, что большая ненависть часто рождается из большой любви, – неожиданно трезво сказал кайзер Вильгельм. – И это касается не только влюбленных и брошенных юных девиц, но и целых государств, которые вдруг разочаровываются в своих вчерашних союзниках. Мы в Германии не хотели бы такой судьбы Континентальному Альянсу, и желаем надеяться, что он будет устроен так, что никогда не сможет распасться. Нам не хочется, чтобы однажды вся Европа объединилась против Германии, чтобы умерить ее амбиции, как уже однажды умерялись амбиции Франции и России. Со своей стороны я хочу вас заверить в том, что Второй Рейх будет верен своим обязательствам ровно до тех пор, пока им верны другие участники этого соглашения, в первую очередь – Россия.

– Ну хорошо, – сказал король Эдуард, – вот это серьезный разговор. Со своей стороны, Британская империя хотела бы, чтобы все участники Континентального Альянса на официальном уровне подтвердили принцип нерушимости ее границ и права законно владеть всеми контролируемыми ею территориями, включая Аравию и область Кале.

– Российская империя готова дать вам такие гарантии, – сказал император Михаил, – но должен сразу предупредить, что действовать они будут ровно до того момента пока вы сами будете в состоянии удерживать за собой эти территории. Помогать вам обороняться от внешних относительно Континентального Альянса врагов мы будем, как и бороться с различными стихийными невзгодами, а вот справляться с различными национально-освободительными движениями вам предстоит уже без участия русских солдат. И лучше всего, если это будет делаться без пролития крови. В ближайшее время вашим лондонским политикам придется всерьез призадуматься над тем, как, опираясь на еще имеющиеся возможности, превратить всю территорию Империи в единый монолит, где не будет ни англичанина, ни валлийца, ни шотландца, ирландца, южноафриканца, или индуса, и так далее, а будут только великобританцы – одинаково образованные и верующие в одинаковые истины. В противном случае с прицелом лет так на пятьдесят я и гроша ломаного не дам за вашу пресловутую империю, над которой никогда не заходит солнце.

– Да, отец, – сказала принцесса Виктория Великобританская, – это и в самом деле так. Или мы переймем опыт общежития разных народов, имеющихся у Российской империи, или наша любимая Британия падет в прах, чтобы больше никогда не подняться.

– Хорошо, – немного подумав, произнес король Эдуард, – мы принимаем эту оговорку нашего племянника Майкла, ибо она справедлива. А теперь мы хотели бы услышать, что по этому поводу скажет другой наш племянник, Уильям?

– Я буду придерживаться той же политики, что и брат мой Михель, – сказал кайзер Вильгельм. – Германия не будет поддерживать внутреннее недовольство в других странах-участниках Континентального Альянса, и точно так же мы никому не будем оказывать помощь в подавлении мятежей и восстаний, если иного не будут предусматривать взаимные двухсторонние договоры там, где проблема у нас с соседом одна на двоих. Я имею в виду Польшу и ее гордых панов, которым зачастую нечем прикрыть голый зад, но спеси при этом больше, чем у королей. Возможно, такие случаи возникнут у нас и в колониях, но вместе с тем на каждый из них потребуется отдельный двухсторонний договор.

– Это справедливо, – сказал император Михаил, – поэтому Россия тоже будет придерживаться этого правила, предложенного моим братом Вильгельмом. Так что быть посему.

– Я думаю, что для Британии это тоже приемлемо, – сказал король Эдуард. – Ну и поскольку разговаривать о присоединении моей страны к пограничному, торговому, таможенному и почтовому союзам Континентального Альянса следует на уровне министров, то предлагаю перейти к десерту, то есть к разделу французской территории. Сразу же хочу сказать, что не считаю возможным передачу даже пяди французской земли этим жадным итальянцам. Они такого подарка не заслужили. С грехом пополам сумели отвоевать у австрийцев Триест и под шумок сперли из-под нашего носа Ливию – вот и все их успехи.

– Что касается Италии, – сказала генерал Антонова, – то должна заметить, что в ближайшие несколько месяцев, в конце этого года, под Мессинским проливом должно случиться катастрофическое землетрясение, которое унесет до ста тысяч человеческих жизней. Впрочем, ничего особо брутального в самом землетрясении не предвидится: в других местах от такого только качаются люстры, но на юге Италии из-за бедности настолько пренебрегают всяческими строительными нормами, что дома их простонародья будут готовы развалиться от малейшего толчка. Вот вам, господа монархи, задача для первой совместной гуманитарной операции Континентального Альянса.

– Мы согласны и с дядей Берти и с уважаемой Ниной Викторовной, – сказал император Михаил. – Спасение тысяч жизней итальянских бедняков от гнева стихии – дело благородное и, можно сказать, святое, а вот мазать на хлеб королю Виктору-Эммануилу толстый слой масла с черной икрой не стоит. Рожа от счастья треснет. Францию следует делить в соответствии с ее субэтническими особенностями: Прованс отдельно, Аквитания отдельно, Бретань отдельно, центр с Парижем отдельно, и север отдельно…

– На северную часть Франции хотела бы претендовать Бельгия, – сказал Эдуард Седьмой, – король Альберт уже три дня сидит у меня в Лондоне и просит оказать содействие в расширении территории его государства. Исторически он в какой-то мере имеет на это право, и я бы хотел, если не будут возражать другие участники Континентального Альянса, чтобы эта просьба бельгийского короля была удовлетворена.

– Ладно, – сказал кайзер Вильгельм, – пусть забирает. Нам земли, населенные чисто французским народом, не нужны вовсе. Хватает нам и Эльзаса с Лотарингией, а также поляков в Силезии, чтобы они были неладны.

– Мы тоже не против, – сказал император Михаил, – тем более что король Альберт оказал кузену Вильгельму в решении французского вопроса посильную помощь. На этом, как я думаю, наше импровизированное предварительное заседание Лондонского конгресса можно считать закрытым, ибо начертание будущих внутрифранцузских границ тоже необходимо проводить на уровне министров при участии кандидатов в будущие монархи…

– Я тоже с этим согласен, – подтвердил король Эдуард, – мы тут решили основной вопрос, необходимый для дальнейшего существования Континентального Альянса, а все прочие переговоры лучше всего проводить на твердой земле, у нас в Лондоне. Приглашаю вас всех быть моими гостями и, как говорится, добро пожаловать в Великобританию. Там, на берегу в Дувре, ждет быстроходный поезд, который отвезет нас в Лондон, а твой великолепный крейсер, Майкл, до окончания переговоров вместе с «Дредноутом» сможет постоять в гавани Портсмута. – И добавил, уже в адрес адмирала Фишера: – Не кривись, Джон, англичане своими глазами должны увидеть «Измаил», сравнить его с твоим детищем и убедиться, что вступают с союз с технически высокоразвитым государством, а не с племенем дикарей, каким до последнего момента русских изображала официальная британская пропаганда.

26 сентября 1908 года, поздний вечер. Белая гостиная Букингемского дворца.

Присутствуют:

Король Великобритании Эдуард VII (он же для друзей и близких Берти);

Виктория Эдуардовна Ларионова, она же принцесса Виктория Великобританская;

Вице-адмирал Виктор Сергеевич Ларионов, командующий особой эскадрой, регент Болгарии и один из самых влиятельных людей на планете.

Конец сентября в Британии – довольно уже зябкое время, поэтому король и его гости сидят в креслах перед камином, в котором жарко горят настоящие буковые дрова, а не торфяные брикеты, как это бывает в домах поплоше. Электрическое освещение выключено, и, как сто, и тысячу лет назад, гостиную озаряют только пламя камина и тусклые огоньки свечей в расставленных повсюду канделябрах. Британия на распутье, а король при этом стар, немощен и стоит на краю могилы. Он не только самый старший из всех монархов Континентального Альянса, он еще и чемпион по сроку нахождения в должности наследника престола.

Он долго ждал момента, когда сможет перехватить государственный штурвал из рук своей матери, но когда наконец это уже произошло, то стало ясно, что уже поздно: вокруг бушующее море, компас поломан и мрак вокруг такой, что не видать ни зги. Любимая дочь Виктория, велением сердца уехавшая в далекую Россию, стала для него тем маяком, ориентируясь на слабые проблески которого король вел свою страну курсом к безопасности. Старина Берти отчаянно не хотел умирать прежде, чем его внуки повзрослеют и смогут править самостоятельно, не опираясь на поддержку нового Кромвеля. А это, до достижения ими двадцати одного года, еще семь-восемь лет. В нашей истории король не протянул и половины своего срока, но на этот раз у него была надежда.

Специалисты из будущего, конечно, расстроили старину Берти, сказав, что у них нет чудодейственных пилюль от старости, но при этом дали ему множество советов по изменению образа жизни, соблюдение которых гарантировало королю еще восемь-десять лет. И главный совет – не волноваться понапрасну, ибо все наши болезни происходят от нервов. Лучшим способом для этого король считал общение со своей средней дочерью. Прежде он делал это, перечитывая ее письма, регулярно приходившие из России в больших конвертах из плотной бумаги, а теперь она сама сидела перед ним собственной персоной. Король отмечал, что, несмотря на позднюю стадию беременности, его дочь выглядела похорошевшей и даже помолодевшей, будто ей не исполнилось совсем недавно сорок лет. Куда-то исчезли трагические круги под глазами, болезненная впалость щек и морщинки в углах рта. Сейчас она производила впечатление любящей и любимой женщины в самом расцвете своей зрелой красоты.

И тут же, рядом с королем, сидит ее супруг, человек, именем которого английские матери пугали непослушных детей, а для России он был ниспослан самим Богом в качестве ее защитника и покровителя. С того момента, как этот человек и его товарищи прибыли в этот мир из своего далекого будущего, прежняя политика в отношении Российской империи, завещанная Британии королевой Викторией, стала опасной и попросту невозможной.

Госпожа Антонова, прочитавшая королю историческую лекцию, была права: месть брошенной невесты, нацеленная в Россию, рикошетом ударила и по Великобритании. Чтобы страна просвещенных мореплавателей послушно мчала в избранном ею направлении, мать нынешнего короля надела на нее шоры и взяла в руки кнут. И теперь созданная трудами этой незаурядной женщины эпоха доминирования королевского флота на морях подошла к концу, и одним из виновников этого был адмирал Ларионов. Но король ничуть не жалел о таком исходе. Та политика вела Британию прямым путем к катастрофе: продлись она еще некоторое время – и через одну-две войны Британская империя должна была развалиться на части и истаять на солнце, будто арктический айсберг, попавший в теплые воды Гольфстрима.

Весной этого года император Михаил назначил адмирала Ларионова на болгарское направление, и тот снова с честью выполнил поставленную задачу. Под его руководством эта балканская страна с легкостью перешла с австро-венгерских на русские политические рельсы, и делалось это при всеобщем одобрении народа и поддержке большей части элиты. Как добрый Санта-Клаус, адмирал Ларионов доставал из своего мешка для болгар один драгоценный подарок за другим, исполняя все сокровенные чаяния этого народа, и поэтому русская операция по разгрому Турции прошла без сучка и задоринки. И даже такой негодной детали как Греция нашлось место в этом плане, автором которого, несомненно, был сидящий перед ним человек, его королевский зять.

– Отец! – встревоженно произнесла Виктория, – ты позвал нас с Виктором на встречу, но ничего не говоришь, сидишь и молча смотришь в огонь.

– Я думаю, Тори, – сказал король, – думаю о тебе, себе, моей матери, ставшей нашим проклятием, нашей несчастной стране, а также о том, какую роль в судьбе Британии сыграл твой супруг. Будь на его месте человек, истово ненавидящий все британское – и от нас сейчас не осталось бы даже праха. Как мне сказали знающие люди, великую мебельную перестановку можно было бы провести и за наш счет.

– Да, это так, – глухим голосом произнес адмирал Ларионов, – и в таком случае от Лондона не осталось бы и камня на камне. Есть среди нас такие люди, которые вам ничего не забыли и не простили. Но дело в том, дорогой тесть, что нынешние британцы показались нам небезнадежными, в отличие от тех же французов, которые не моргнув глазом предали своего союзника в самом начале войны с Японией. Мол, действие русско-французского союза распространяется только на европейские дела, а там, в Манчжурии, живите как хотите. И одновременно французское правительство вело закулисные переговоры с вами, нашими злейшими врагами. Мы, русские, такого не понимаем и не одобряем, поэтому еще в начале Франция была поставлена в позу отложенной жертвы. И в то же время мы не питаем по вашему адресу иллюзий. Нет в мире ни одной проблемы, первоисточник которой не находился бы на территории Британии…

– Моя дочь писала мне, – сказал король, – что главной проблемой человечества вы считаете расовую теорию, выдвинутую британским уроженцем Хьюстоном Стюартом Чемберленом, но смею заметить, что этот человек, хоть и родился в Британии, уже много лет живет на территории Германии, публикуя свои измышления именно на немецком языке…

– А что это меняет? – пожал плечами адмирал Ларионов, – ведь первоисточник проблемы не в этом отдельном перебежчике на германскую территорию, а в том, что ваше государство не считает равными англичанам не только каких-нибудь там негров или индусов, но даже ваших ближайших соседей по Метрополии кельтского происхождения. Особенно тяжко в этом смысле пришлось ирландцам – им и по сей день запрещено владеть землей в собственной стране. А все потому, что Ирландия – это тоже колония, которой, как и другим вашим заморским владениям, даже нельзя иметь местное самоуправление. Причина всего этого в том, что расизм самого отвратительного толка в качестве краеугольного камня положен в основание вашего государства, потому что только так вы, англичане, можете обосновать свое право грабить людей другой крови, языка и веры, и забирать себе их достояние.

– Да, отец, – со вздохом подтвердила слова мужа принцесса Виктория, – мы, англичане, именно такие, как говорит Виктор. И в тоже время я хотела бы заметить, что наши землевладельцы относились с безжалостностью не только к ирландцам или индусам, но и к собственному простонародью англосаксонского происхождения, сгоняя с земли крестьян-арендаторов, потому что это место потребовалось под пастбище для овец. Часть из этих бесправных изгнанников пошла на службу во флот и погибла во имя славы Британии, часть эмигрировала в наши колонии, превратившись в американцев, канадцев, австралийцев и новозеландцев, а часть была поймана и повешена на придорожных деревьях в соответствии с пресловутым законом по борьбе с бродягами. Не надо говорить о Старой Доброй Англии, потому что ее давно уже съели овцы…

– А быть может, дело в том, что простонародье в Британии имеет древнее кельто-саксонское происхождение, – сказал адмирал Ларионов, будто продолжая старый спор, – а те самые лендлорды являются потомками нормандских дворян, прибывших на острова с Вильгельмом-завоевателем. Столетия совместной жизни смогли создать общий язык, именуемый теперь английским, но были бессильны сгладить пропасть, пролегшую между потомками покорителей этой земли и порабощенным народом, несмотря на то, что теперь они говорят на одном языке. Потом это схема во много большем объеме была воспроизведена в колониях. Сначала вы опробовали ее на самих Британских островах, где белые люди угнетали таких же белых, а потом и на заморских территориях, где англосаксы зачастую полностью истребляли чернокожих, желтокожих и краснокожих аборигенов. В Китае, например, вас еще лет тысячу будут помнить за опиумные войны, а в южной Африке – за концентрационные лагеря, куда вы сгоняли бурских женщин и детей, таких же нордических арийцев (по Чемберлену), как и вы сами.

– Возможно, это и правда, – сказал король, – и я не вижу в этом ничего трагического. Всегда были господа и рабы: те, кто повелевают и те, кто исполняет их волю, те кто ведет нацию вперед и те, кто идет за ними следом…

– Вот вас и привели, – жестко сказал русский адмирал, – на бойню. На самом деле проблема в том, что ваше общество разделено на части непроницаемыми кастовыми и национальными перегородками, в то время как в Российской империи все совсем не так. Первый русский император Петр Великий специально придумал свою табель о рангах – чтобы талантливые представители простонародья и выходцы из других народов, служа и выслуживая чины, вместе с ними обретали соответствующий социальный статус. В России мы легко забываем о том, что предок нашего великого писателя Пушкина был эфиопом, Лермонтова – шотландцем, русский генерал Багратион, герой войны с Наполеоном по рождению был грузинским князем, а император Михаил, по духу стопроцентно русский человек, по крови является девяностовосьмипроцентным немцем. Создавая свою державу, мы не только завоевывали территории силой оружия, но и распространяли на их население действие своих законов, а лучшая часть их элиты становилась нашей элитой. Только служи верой и правдой, как тот же Багратион или предок Пушкина Абрам Ганнибал – и будет тебе тогда почет и уважение… Только так и не иначе, потому что со следующего года император Михаил планирует отметить закон о вольности дворянской. Теперь, как было в древние времена, каждому поколению придется службой подтверждать свое право на пребывание в привилегированном сословии.

– Да, отец, – сказала принцесса Виктория, – так и есть. Нам в Британии тоже стоило бы ввести свою табель о рангах и воспринимать людей по их собственным заслугам, вне зависимости от всего прочего, но я не знаю, как переломить вековую спесь нашей британской аристократии. То, что для России естественно и не вызывает больших споров, в Британии воспримут как потрясение основ, и в то же время без этого нашей империи не выжить…

– Я это знаю, – сказал король, – только относительно недавно нам удалось изжить такой пережиток древней старины, как покупку патентов армейских офицеров, а уж такие реформы, что проводит у себя Майкл, и вовсе способны вызвать в Британии государственный переворот. Слишком много ног оттоптали мы с Джоном в последнее время, слишком много блестящих карьер оказалось загублено на корню.

– В таком случае, – сказала принцесса Виктория, – хотя бы для начала, в целях человеколюбия, запрети устройство в Великобритании человеческих зоопарков, которые не только унижают достоинство представителей отсталых народов, но и являются оскорблением Творца Всего Сущего, ибо самые дикие дикари имеют тот же образ жизни, как и Адам с Евой, только что изгнанные из рая.

Адмирал Ларионов добавил:

– Новые идеи необходимо вводить в общество постепенно и лучше всего в качестве новой моды…

– Я это понимаю, – сказал король, – и хочу попросить вас обоих об одолжении. Я тут краем уха слышал, что вы в России собираетесь устроить специальное учебное заведение, в котором будете обучать будущих монархов. Я хотел бы отдать туда своих осиротевших внуков, и поэтому, Тори, хочу попросить, чтобы ты присматривала за тем, как дела у твоих племянников. В этой чужой для них стране ты будешь для Эдуарда и Георга единственным родным человеком. Адмирал Фишер будет сидеть здесь, сердитый как сыч на яйцах, и оберегать британский престол, а ты должна проследить за тем, чтобы мальчики по окончании обучения и наступлении совершеннолетия смогли решить, кому из них править Великобританией, а кто станет его лучшим помощником.

– Да, отец, я сделаю это, – сказала Виктория, – и потому, что ты просишь, и ради памяти Георга, который был моим любимым братом. Если вот здесь, – она погладила себя по выпуклому животу, – находится мальчик, то я обязательно назову его Георгом в честь брата.

– Да будет так, – сказал король. – Аминь!

28 сентября 1908 года, утро. Лондон, отель Сент-Джеймс.

Лондонская конференция проводилась в арендованном для этой цели отеле «Сент-Джеймс» – его сочли наиболее удобной площадкой для проведения этого мероприятия, в силу того, что тот располагался в пяти минутах пешей ходьбы от Букингемского дворца. Первый день работы саммита был посвящен официальным процедурам по приему Великобритании в действующие полноправные члены Континентального Альянса с правом вето – таким же, как у России и Германии. Молодой Уинстон Черчилль, еще не огрузневший, в светлом костюме и мягкой шляпе, был просто неотразим. Весь официоз этого мероприятия лег на его плечи, да еще на плечи русского и германского послов, фамилии которых звучали так, словно были взяты из учебника истории.

Россию в Лондоне представлял граф Александр Константинович Бенкендорф, почти не знавший устного русского языка и совершенно не владеющий письменным, в силу чего и Николай Второй, и Михаил разрешали ему составлять отчеты на французском языке. Безобразие, конечно, но из уважения к сединам император Михаил решил не трогать старика с его места, тем более что свой дипломатический хлеб он ел недаром. Вся подготовительная работа перед проведением конференции была проделана безукоризненно, в силу чего граф Бенкендорф получил высочайшую благодарность Михаила II «за ревностные и успешные труды».

Кроме того, у графа имелось два вполне заслуженных сына: один – морской офицер, второй – кавалерист; оба сражались в русско-японской войне, где получили ордена, и оба принимали участие в европейской мебельной перестановке. Старший сын Константин, лейтенант флота, командовал на «Измаиле» носовой башней главного калибра, младший, штаб-ротмистр лейб-гвардии Конного полка, в составе армии Брусилова участвовал и в Трансильванской и во Фракийской операциях русской армии. Так что снисходительное отношение Михаила к недостаткам графа Бенкендорфа определялось еще и заслугами сыновей. В дальнейшем такое безобразие как незнание чиновником русского языка следует считать недопустимым, но в данном случае сойдет и так.

Германскую империю в Великобритании представлял граф Пауль Вольф-Меттерних цур Грахт – он являлся активным сторонником улаживания британо-германских отношений путем односторонних уступок требованиям Великобритании, и был премного удивлен, когда все сладилось на совершенно иной почве взаимного сближения. Впрочем, у кайзера Вильгельма тоже не было претензий к работе германского посла в Лондоне: все документы были подготовлены с истинно прусской аккуратностью, и поэтому первый день Лондонской конференции прошел как хорошо поставленный балет. Британия не только стала членом Континентального Альянса, но и присоединилась ко всем его соглашениям, в результате чего образовалось единое евроазиатское пространство, от Ливерпуля до Токио свободное для движения товаров, людей, почты и капиталов.

Второй день мероприятия был посвящен французскому вопросу. Утром двадцать восьмого числа в холле отеля собрались самые яркие представители конкурирующих французских династий Орлеанидов и Бонапартов. Причем каждый такой представитель, претендовавший на титул «его королевского величества», был ярок по-своему.

Список кандидатов открывал тридцатидевятилетний принц Филипп Орлеанский, претендовавший на французский королевский престол под именем Филипп VIII. Свое образование этот человек начинал получать в высшей военной школе Сен-Сир, а после изгнания из Франции всех претендентов на престол закончил учебу в британском училище Сандхерст, но в британской армии не служил. До 1900 года проживал в Великобритании, а потом перебрался в Бельгию. Основным занятием и увлечением этого человека являлись полярные морские путешествия, что требовало от него храбрости, твердости характера и точного расчета.

Еще один представитель этого же семейства, двадцатичетырехлетний Фердинанд Орлеанский, герцог де Монпансье, являл прямую противоположность своему старшему брату – в том смысле, что вместо военного училища окончил Кембриджский университет и предпочитал путешествовать по жарким странам: Бразилии, Японии, Борнео, Индии и Французскому Индокитаю. Впечатления о земле и людях тех стран, где ему довелось побывать, он изложил в путевых заметках, которые собирался опубликовать позже. Помимо всего прочего, Фердинанд Орлеанский был сторонником учения Чарльза Дарвина, а это в начале двадцатого века требовало немалой научной смелости, ибо во многих местах эта теория считалась как минимум спорной. Еще поговаривают, что сей юноша балуется наркотиками, но сие пока не доказано.

Третьим претендентом был Жан Орлеанский, герцог де Гиз – единственный из всего клуба наследственных принцев, которому разрешалось проживать на территории Франции. Там его вместе с супругой Изабеллой (сестрой двух предыдущих претендентов) и сцапали германские власти для того, чтобы потом переправить в Лондон на этот турнир претендентов. Никакими особыми заслугами, кроме добровольного превращения своего поместья в госпиталь (ибо в армию его не взяли), герцог де Гиз не обладал, и условным орлеанистским королем Франции под именем Иоанна Третьего станет, если более старшие претенденты умрут бездетными.

Четвертым претендентом был представитель испанской ветви Орлеанского дома, Антонио Мария Луис Фелипе Хуан Флоренсио де Орлеан и Бурбон – четвертый герцог Галлиера. Шумный, безответственный и пустой человек, обремененный большим количеством долгов, он находился в разводе с законной супругой, не пожелавшей терпеть его выходки. У людей из ГУГБ, занимавшихся организацией этого саммита, возникло стойкое желание пристрелить этого человека без суда и следствия, навсегда покончив с этим делом, но такое решение было только во власти российского императора.

Пятый претендент происходил из Бразилии. Гастон Орлеанский, супруг наследной бразильской принцессы Изабеллы, участник Парагвайской войны 1864-70 годов, маршал Бразилии, любимец солдат и простой публики. Никогда не претендовал на французский престол, а следовательно, не подвергался изгнанию, обязательному для всех принцев-претендентов. С 1886 года, когда в Бразилии военными была свергнута монархия, находился в изгнании, проживая в своем французском поместье на территории Нормандии.

Замыкали список представители самой младшей ветви династии Бонапартов (более старшие ветви по мужской линии к началу двадцатого века попросту вымерли). Шестым кандидатом был принц Виктор Бонапарт, претендующий на французский престол под именем Наполеона Пятого, а седьмым – его младший брат, принц Луи Бонапарт, отыскавшийся аж в Российской империи, где он служил в чине генерал-майора гвардии. И все. Прочих представителей некогда правивших во Франции династий либо не удалось отыскать, либо они наотрез отказались принимать участие в этом балете тщеславия.

Как и во всяком конкурсе, было тут и жюри – состояло оно из трех главных монархов Континентального Альянса. Бельгийский король, удовольствовавшись прирезкой к Бельгии восьми с половиной департаментов севера Франции (западная половина департамента Па-Де-Кале отошла к Британии), в дальнейших прениях решил не участвовать. А зачем? И так хорошо. Кто бы там ни стал хозяином владений южнее бельгийской границы, ему никогда не дадут набрать такую мощь, чтобы он мог оспаривать образовавшийся статус-кво. Собственно, Францию для того и нарезают на ломтики будто колбасу – чтобы ни один политик на этой территории и помыслить не смел о возможном реванше. Впрочем, о таких подробностях никто из конкурсантов осведомлен не был. Они думали, что королем Франции, в соответствии с заявлениями глав Континентального Альянса о неукоснительной приверженности монархическим принципам, назначат кого-то из них, и не думали, что шанс обрести корону имеют почти все, за исключением, пожалуй, самых малопригодных для этой деятельности образчиков человеческого рода.

«Почти все» – это потому, что когда генерал Антонова изучила дело испанского инфанта Антонио (как его там) де Орлеан и Бурбон и посмотрела на этого человека вживую, у нее сразу возникли резкие, хотя и оправданные, возражения против этой кандидатуры – и она тут же доложила о них императору Михаилу.

– Нет, нет и нет, – сказала она, – Михаил Александрович, да вы только посмотрите на этого разряженного шимпанзюка. Мот, гуляка, жуир и бабник, в долгах как шелках. Жена от него из-за такой жизни ушла, бедняжка, и даже любовнице настолько осточертели его выходки, что она треснула эту образину по морде зонтиком и выбила несколько зубов. Такой моментально разорит доверенное ему государство, доведет его до революции, а восстание разъяренного плебса подавлять придется уже нам…

Император Михаил довел эту мысль до своих коллег-монархов, и те согласились с мыслью, что и в самом деле их задача – укреплять монархический принцип, а не дискредитировать его, производя в короли разного рода ничтожных личностей или откровенных сумасшедших. Одним словом, вопрос заключался только в том, будет ли испанец удален из общего собрания по-тихому, с некоторой суммой «за беспокойство» и пожеланием «чтоб ты никогда не появлялся среди приличных людей», или это произойдет публично, с шумом, скандалом и напутственным пинком под зад. Британский король был за первый вариант, русский император – за второй, ну а кайзер Вильгельм сказал, что ему все равно. Скандал – это, конечно, интересно, но в последнее время острые ощущения стали как-то приедаться. В результате жюри приняло компромиссное решение – мол, сначала британские агенты в кулуарах предложат мистеру Антонио смотать удочки, желательно куда-нибудь в Северную Америку. Билет на пароход и некоторая сумма на первое время прилагаются, а если это не подействует, то этого человека опустят публично и вышвырнут из Британии на носках сапог с запрещением появляться где-нибудь на территории, подведомственной Континентальному Альянсу.

Отдельной статьей проходили присутствующий здесь же принц Георг Греческий и его супруга Мари Бонапарт, представительница вымершей по мужской линии старшей ветви этого дома. Первоначально они оба думали, что их пригласили по французским делам. В их представлении русский император вполне мог пожелать сделать Мари королевой (были уже прецеденты), а Георга – принцем-консортом при ее особе. Кроме того, греческий принц волновался за старшего брата – ведь тот, какой ни есть, а все ж родня, при том, что гнев императора Михаила может оказаться несовместимым с жизнью. Он еще не был в курсе того, что жизни и здоровью его братца ничего не угрожает, за исключением привычного для него изгнания из Греции. Недаром же в нашей истории старший сын Константина получил прозвище «Король-чемодан» – за упоминание, что этот предмет – самая нужная вещь для греческого монарха.

И когда весь бомонд был уже в сборе, в холле отеля появились британский король, германский кайзер и русский император. Тяжело опираясь на трость, Эдуард Седьмой встал перед мгновенно примолкшими соискателями и громко произнес:

– Джентльмены! Эпоха всеобщей безответственности, вызванная засильем так называемых демократических правительств, сменявшихся зачастую так же часто, как и нижнее белье, осталась в прошлом. Какой смысл был договариваться хоть о чем-то с людьми, которые сегодня власть, а завтра грянет правительственный кризис – и они станут никем и ничем? Мы тут люди прогрессивные, и совсем не против участия народных масс в управлении государством, но все равно для поддержания стабильности и спокойствия в мире над каждым представительским учреждением должна находиться личность монарха, несущего за свою страну всю полноту ответственности перед будущими поколениями и высшими силами. И именно поэтому вас собрали здесь и сейчас.

– Вы, наверное, думаете, что мы решили сделать королем Франции одного из вас, устроив тут конкурс или жеребьевку? – сказал кайзер Вильгельм и усмехнулся. – Размечтались. Чтобы с территории Франции больше никогда не замышлялся реванш, мы решили часть северных территорий передать Бельгии за ее хорошее поведение в прошлой войне, а все остальное разрезать на шесть частей-королевств с передачей их в руки каждого из вас. Государства размером с Бельгию или Швейцарию не смогут никому угрожать, и в то же время никто не скажет, что мы прокрутили Францию через новомодную мясорубку. А ведь так хотелось оставить от этого зловредного образования только мелкий фарш, но кузен Михель и дядя Берти меня от этого отговорили.

– Кроме всего прочего, – сказал император Михаил, – с момента своего образования каждое французское королевство будет принято в Континентальный Альянс в качестве миноритарного члена, со всеми вытекающими из этого последствиями и для новоявленных королей и для их подданных. А еще мы, старшие члены Альянса, будем строго следить, чтобы миноритарии между собой не сорились. С этой целью мы решили поставить над вами верховного комиссара по делам территорий бывшей Франции, месье Луи Барту. Никаких властных полномочий у него не будет, но мы наделили его возможностями тотального контроля за вашей деятельностью, так что можете звать его Верховным Ревизором. Если он заметит, что кто-то из вас разоряет свои государства, тиранит подданных или стремится обзавестись вооруженной силой, большей, чем требуется для полицейской службы, или еще каким-нибудь способом нарушает врученные вам кондиции, он тут же обратится к Совету Императоров Континентального Альянса. А уже мы, после проведения соответствующего расследования, сможем постановить отстранить проштрафившегося монарха по утрате доверия, а потом либо передадим власть наследнику, либо назначим нового короля. Франция, и вообще Европа, должны стать территориями всеобщего мира, процветания и безопасности, и мы готовы сделать для этого все необходимое, вплоть до самых экстраординарных мер…

По холлу отеля прокатился этакий приглушенный шелест; присутствующие стали тревожно переглядываться, но никто не высказал никаких возмущений или осуждения. Если уж они согласились принять власть не по праву завоевания или наследования (то есть по Воле Божьей), а из рук других людей, пусть даже и являющихся владыками огромных империй, то следовало ожидать, что эта власть не будет абсолютной, и на нее будут наложены серьезные ограничения. Вместо того у будущих монархов возник другой вопрос.

– Ваше императорское Величество, но почему будущих королевств шесть, а нас тут семь возможных претендентов и одна претендентка? – спросил Филипп Орлеанский.

– Во-первых, – сказал император Михаил, – супружеская пара Георга Греческого и Мари Бонапарт будет наделена соответствующим владением за пределами территории бывшей Франции. Об этом я с ними побеседую позже, а сейчас они только свидетели происходящего. Во-вторых – один из присутствующих здесь принцев крови не прошел негласный предварительный отбор, но отказался добровольно покинуть наше общество. Несмотря на то, что этот человек полностью соответствует требованиям к происхождению и нынешнему статусу, мы не будем делать монархом того, кто в силу своих личных качеств гарантированно разорит, промотает свою страну, влипнет в серию скандалов, а в итоге доведет доверенное ему государство до революции. И это последнее утверждение так же верно, как и то, что после зимы всегда бывает весна. Если этот человек понял, что я говорю именно о нем, то лучше ему прямо сейчас подняться в свой номер, собрать вещи и удалиться, потому что в противном случае его выдворят силой и из этого отеля, и вообще с территорий, контролируемых силами Континентального Альянса. Итак, считаю до трех.

На счете «два» Антонио де Орлеан и Бурбон стремительно поднялся со своего места и, громко ругаясь, удалился прочь – собирать вещи. Имелась у русского императора репутация человека, делающего всего два предложения (хорошее и плохое) и не бросающего слов на ветер. Так что неудачливый претендент счел, что лучше исчезнуть с глаз самому, чем продолжать навязываться и быть выкинутым на пинках. Впрочем, сразу после выхода из отеля этого человека схватили агенты Секретной Службы, посадили в карету с зарешеченными окошками и отвезли в Дувр, где его посадили на пакетбот, идущий в Сантандер. Вот и все об этом человеке.

Ну а тем временем дележка Франции подходила к концу. Филипп Орлеанский получил во владение центр с Парижем и большую часть Шампани, а его брат Фердинанд – Прованс, включавший в себя долину Роны и средиземноморское побережье. Жан Орлеанский получил Бургундию – узкую полосу от границы с Люксембургом до швейцарской границы (при этом ему пришлось согласиться, чтобы в расположенных на эти землях бывших французских крепостях: Эпинале, Вердене, Нанси и Бельфоре стояли германские оккупационные гарнизоны). Гастону Орлеанскому по его собственной просьбе досталась Нормандия (включавшая в себя Бретань), поскольку там у него имелось родовое поместье. Аквитания досталась Луи Бонапарту, а Лимузенское королевство (Пуату, Лимузен, Овернь) – его старшему брату Виктору Бонапарту.

На этом дележ французского пирога завершился; новоиспеченным монархам, у каждого из которых имелось хоть какое-то количество сторонников, предстояло отправиться по месту работы, чтобы начать формировать свои органы власти, к которым по мере развития ситуации будут переходить полномочия от германских оккупационных войск.

28 сентября 1908 года, вечер. Лондон, отель Сент-Джеймс, императорский номер.

И вот император Михаил пригласил к себе для приватной беседы своего двоюродного брата Георга Греческого и его очаровательную супругу Мари Бонапарт. То есть приватную, да не совсем. Как всегда в подобных случаях, русскому царю царей ассистировала генерал Антонова, мнению которой Михаил доверял. За истекшие четыре года она еще ни разу не ошиблась в людях, делая молниеносные экспресс-заключения. Вот и сейчас, едва взглянув на греческого принца и его французскую супругу, она чуть заметно кивнула. Под свободным платьем у Мари Бонапарт обозначался объемистый живот. Мода такая пошла, что ли – все молодые женщины, на кого ни глянь, беременны на последнем сроке. Императрица Мария Владимировна, Виктория Великобританская – и вот, мадам Мари Бонапарт-Глюксбург принцесса Греческая и Датская.

– Добрый вечер, кузен Джордж, – по-английски поприветствовал Михаил своего гостя, – присаживайся и попроси присесть свою супругу. Разговор у нас будет долгим и весьма интересным.

– Добрый вечер, кузен Майкл, – ответил греческий принц, – не могу сказать, что рад тебя видеть, потому что в последнее время ты приносишь нашей семье одно несчастье за другим. Сначала по твоему приказу чуть не убили моего брата Константина, потом ты исключил Грецию из Балканского союза, лишив ее возможности увеличить свою территорию, а теперь германский кайзер Вильгельм при твоем попущении разгромил Францию, лишив меня места посла. К тому же ты жестоко обидел мою супругу, поощряя раздел территории ее родины. Она теперь по этому поводу плачет каждую ночь. Ники к нашей семье был значительно добрее.

– Да, – сказал Михаил, потяжелев лицом, – я не Ники, и никогда им не буду. Как и наш покойный отец, я понимаю, что работа монарха – это тяжкий каждодневный труд, а также необходимость ставить во главе угла в первую очередь государственные интересы и быть суровым и бескомпромиссным, невзирая на лица и титулы, даже с самыми ближними родственниками. А вот Ники этого не понимал, и в результате довел ситуацию до того, что все кому не лень плясали у него на голове. И ты, кузен, тоже. Ну какого черта вы тогда пьяные поперлись в тот японский храм? Повеселиться захотелось? Веселья было хоть отбавляй – и нашему отцу, и моему тестю-микадо, который тогда ко всему этому не был причастен ни в малейшей степени, и всем остальным, вынужденным расхлебывать выросшую из того инцидента русско-японскую войну…

– Ладно, кузен, – смутился Георг, – давай поговорим как добрые родственники. Но только я и в самом деле не понимаю, чего такого мог натворить Константин, что ты сурово и бескомпромиссно приказал стрелять в него из винтовки.

– Не понимает он… – проворчал Михаил. – Твой брат пошел на поводу у дешевых афинских политиканов и был пойман за руку при попытке банальной карманной кражи. И совершенно неважно, что украсть он пытался не кошелек у почтенного господина, а портовый город, имеющий важное стратегическое и экономическое значение, предназначенный Нами во владение Болгарского царства. Но Мы не собирались его за это убивать. Я дал своему человеку команду в случае нарушения соглашения передать греческому командующему письмо, в котором выражалось мое монаршее неудовольствие действиями греческой армии, и дальше поступать по обстоятельствам. Буде ваши солдаты тихо уйдут за Вардар – это одно, а если начнут артачиться, то это другое. На это «другое» у моих людей были широчайшие полномочия, вплоть до начала боевых действий против Греции. Если я пообещал болгарам Салоники, то они должны были их получить любой ценой, потому что иначе я бы сам себя не уважал. Но твой брат пошел гораздо дальше, чем допустимо в таких делах: он достал револьвер и собирался застрелить в спину моего человека и, возможно, болгарского генерала Стоянова. Если бы такой поступок попробовало совершить лицо, не относящееся к правящей фамилии, то пуля прилетела бы ему не в плечо, а прямо в лоб. Стрелок, который произвел тот выстрел, чрезвычайно искусен в обращении с винтовкой «Арисака» с оптическим прицелом, и мог поразить твоего брата в любое место на выбор.

– Но твой человек был чрезвычайно дерзок и наговорил моему брату просто ужасных вещей! – сказал Георг.

– Когда я наделяю кого-то флигель-адъютантскими аксельбантами и посылаю говорить от своего имени, то это значит, что именно я говорю их языком, а не кто-нибудь еще, – сурово произнес Михаил. – Если бы Константин тогда успел выстрелить, и мой человек был бы убит или ранен – вот тогда бы твой брат так просто не отделался бы. Этот мир устроен так, что за своих людей я вынужден мстить без всякой пощады, невзирая на личности тех, кто оказался виновником их гибели. Но так как все обошлось, я решил махнуть рукой и попросту забыть про твоего брата. Нет его для меня, и никогда не было.

– Ладно, я признаю, что в данном случае ты можешь быть и прав! – воскликнул Георг. – Константин описывал все это совершенно по-иному. Но почему ты наказал не только его одного, но и все государство эллинов? Разве же все греки в равной степени так же виновны перед тобой, как и мой брат?!

– Он их наследный принц, – сказал Михаил, – а значит, они забыты вместе с ним. Нет для меня больше такой страны. Кроме того, ваша Греция в эту войну вступила последней и не стяжала в ней ни побед, ни славы. На море греческие моряки разошлись с турками вничью, в Эпире все ваши атаки были отбиты, и даже не регулярными турецкими войсками, а местным албанским ополчением. Уж очень сильно местные албанцы не хотят подвергнуться насильственной эллинизации, как ей подверглись другие народы, оказавшиеся в пределах вашего государства. А до десанта на Измир, то есть Смирну, где ваших солдат ждали местные греки, руки у вашего командования так и не дошли, потому что оно было занято организацией умыкания Салоник. Что же, за такое поведение мы пряниками вашу Грецию должны кормить, что ли, или по головке гладить?

– Но это же жестоко, месье Михаил! – вдруг заговорила сидевшая до того молча Мари Бонапарт, – ведь эти люди оказались ни в чем не виноваты, а вы обрушили на них свой гнев. И, кроме того, как вы объясните то, что с вашего позволения наша Милая Франция была сначала жестоко изнасилована грубыми пруссаками, а потом и вовсе расчленена на части? Вы, будто в насмешку, выдали каждом из возможных претендентов на французский трон по куску их общей родины, смешав при этом старую Орлеанскую династию и нас, Бонапартов…

– Мадам Мари, – галантно сказал Михаил, – я преклоняюсь перед вашим умом, но вынужден отвергнуть ваш пафос. Эпоха безответственности, как сегодня утром сказал британский король, закончилась, и отныне каждый должен отвечать за свои действия. Это касается и Франции, о судьбе которой вы плачете. Часть последствий за предательство союзника, подвергшегося вероломному нападению, для французского государства наступила немедленно, часть оказалась отложена на некоторое время в надежде, что партнер придет в чувство и исправится. Но вот прошло время, и мы увидели, что никакого исправления не произошло. Несмотря на то, что ваши правительства сменялись так же быстро, как и фигуры в калейдоскопе, общий политический курс оставался неизменным. Главной целью французской официальной и неофициальной дипломатии оставалось создание ситуации, при которой Германия была бы вынуждена сражаться на два фронта, потому что в Париже считали, что это позволит им вернуть Эльзас и Лотарингию. Остальное вы знаете. Не было в России таких мерзавцев и террористов, которые не подпитывались бы деньгами французских Ротшильдов и не поддерживались бы вашим Вторым Бюро. Но окончательно чашу терпения переполнило убийство австро-венгерского императора Франца Фердинанда, организованное вашим правительством как раз в тот момент, когда дело дошло уже до быстрой капитуляции. К тому же не Германия объявила войну вашей Франции и нарушила нейтралитет Бельгии, а совсем наоборот. Расчленяя территорию французской республики на шесть королевств, мы преследуем только одну цель – не допустить, чтобы оставшиеся силы вашего народа были потрачены на подготовку очередного реванша, которая окончательно подорвет его возможности к существованию.

– Скажите, мадам, – неожиданно обратилась Мари Бонапарт к генералу Антоновой, – назначение месье Луи Барту Верховным комиссаром по Франции – это была ваша идея?

– Да, наша, – с вызовом ответила та, – это только французы могут додуматься создать винтовку, в которой отсутствует такая важная деталь как предохранитель. Люди, назначенные сегодня королями, весьма разные. Среди них есть как потенциально очень хорошие монархи, так и те, кто в будущем может не оправдать оказанного доверия. Мы не испытываем никакой вражды к простым французам, и потому предприняли все меры для того, чтобы они как можно скорее могли начать пользоваться возможностями, которые дает членство их территорий в Континентальном Альянсе, а это: свобода перемещения людей и выбора ими места работы, свобода пересылки почтовых сообщений, а также свобода торговли, когда товары, произведенные во французских королевствах, смогут беспошлинно перевозиться для продажи в любую точку Континентального Альянса.

– И, соответственно, – закончила мысль Мари Бонапарт, – русские, германские и британские товары тоже беспошлинно смогут продаваться во Франции, что окончательно убьет нашу промышленность. Рабочие и инженеры, уволенные с закрывшихся заводов и фабрик, сядут в поезда и свободно уедут туда, где у них будет возможность найти работу – то есть к вам в Россию, после чего у Франции не останется ни единого шанса на возрождение. Сначала вы победили Францию и разделили ее на шесть частей, а теперь собираетесь ее полностью переварить. Королевства, на которые вы разделили территорию Франции, будут постепенно утрачивать свою роль, превращаясь в подобия больших муниципалитетов, а Континентальный Альянс все больше и больше будет занимать в умах наших сограждан место отсутствующего у них национального государства. Пройдет два-три поколения, и ни у кого даже мысли такой не останется – попробовать вернуть все на круги своя…

– Да, мы ставим перед собой такую цель, – с вызовом ответила генерал Антонова, – континентальная, а потом и планетарная империя – это высшая форма самоорганизации человеческого общества.

Мари Бонапарт хотела было еще что-то возразить, но супруг ее мягко прервал.

– Погоди, дорогая, – сказал он, – этот спор может длиться до бесконечности. Но ты только подумай о том, что бы творили на французской земле боши, если бы пришли к вам одни, не будучи взнузданными союзническими отношениями с Россией…

– Наверное, ты прав, дорогой, – ответила Мари Бонапарт, – просто мне как-то не по себе от мысли, что моя Милая Франция должна будет исчезнуть, без остатка растворившись в непонятном мне Континентальном Альянсе.

– Знаешь, я тебе, конечно, сочувствую, – сказал Георг, – но сейчас меня больше интересует то, зачем на самом деле нас пригласили на эту встречу. Насколько я знаю своего двоюродного брата, – кивок в сторону императора Михаила, – сейчас он должен сделать нам предложение, от которого мы ни в коем случае не откажемся. Есть у него такая привычка.

– Да, – сказал император Михаил, – есть у меня к тебе такое предложение. Точнее, к тебе и твоей супруге, потому что работать эту роль вам придется семейным подрядом – как королю и королеве…

– Надеюсь, что речь не идет о том, чтобы свергнуть с трона моего отца? – сказал Георг. – А то я знаю вас, русских. От турецкого султана, говорят, даже трупа не осталось для пристойного погребения.

– Нет, – покачал головой Михаил, – твоему отцу ничего не угрожает, как и твоему брату. Ведь они и мои родственники тоже, разве ты забыл? Лишить их власти и попытаться заставить осознать свои ошибки я еще могу, а вот планировать их убийство и сам не буду, и другим не посоветую. Когда-нибудь потом, когда дядя Георг осознает всю глубину своего падения, то он сам назначит тебя своим наследником вместо Константина. И это может произойти только так, и не иначе. Сейчас речь пойдет о другом. Малоазийские территории с подавляющим греческим населением, которые мы планировали передать в состав греческого государства, а также захваченные нашими флотскими десантами острова в Эгейском море, ныне остались бесхозными. Мне в Российской империи они не нужны, и делать из них германскую или британскую колонию я также не намерен. В эту же кучу можно добавить находящийся под международным протекторатом остров Крит, турецкий суверенитет над которым растворился в воздухе. Все это вместе я планирую назвать «королевством Понтийская Греция», вручив бразды правления над этими территориями тебе и твоей очаровательной и очень умной супруге. Ну что, кузен Георг, берешься?

– Э… – сказал кузен Георг, – а что на это скажут другие твои подельники, то есть участники Континентального Альянса?

– Британский король и германский кайзер уже поддержали это решение, – ответил император Михаил, – а остальные не имеют права голоса по этому вопросу. Даже болгары, которые от меня получили все что хотели, и даже немного больше.

– А эта твоя Понтийская Греция тоже станет участником Континентального Альянса? – спросил ошарашенный Георг. – А то без твоей поддержки и защиты новому, только что организованному государству не выжить. Я занимался организацией правительства на Крите, и знаю, что это просто адский труд.

– Разумеется, станет, – подтвердил Михаил, – с теми же правами и полномочиями, что уже имеются у Сербии и Болгарии. И военную защиту от действий разных ушлых личностей вроде итальянцев я тебе тоже обеспечу. Заключим для этого отдельный договор, и пусть только кто попробует сунуться. Мою армию теперь уже все знают, боятся и уважают.

– В таком случае я согласен! – торопливо сказал Георг. – От такого предложения я действительно не могу отказаться. И Мари тоже, ведь она моя жена перед богом и людьми и обязана повсюду следовать за своим супругом.

– Да я бы и так согласилась, – вздохнула его супруга, – подумать только – нам с тобой предстоит создать новое государство на землях, только что вызволенных силой оружия из-под магометанского гнета! У меня просто голова кружится от восторга…

– Ну вот и хорошо, – сказал император Михаил, вставая, – значит, мы договорились. А сейчас позвольте вас проводить, потому что время уже позднее, а все детали можно обговорить и завтра.

Вместо эпилога

2 октября 1908 года, час пополудни. Северное море, на траверзе острова Терсхеллинг, дальний броненосный рейдер «Измаил», адмиральский салон.

Стремительный боевой корабль в маскировочной окраске русского императорского флота легко вспарывал форштевнем серо-стальные воды Северного моря, каждый час проглатывая по двадцать пять миль пути. Пройдет еще пять часов – и при свете последних сполохов заката «Измаил» бросит якорь в гавани Вильгельмсхафена. Там его пассажиры сойдут на берег, чтобы сесть в уже ожидающий их литерный поезд германского кайзера, который довезет их сначала их всех до Потсдама, а потом только русскую делегацию до пограничной станции Вержболово, где императора Михаила, его свиту и гостей будет ждать литерный царский поезд до Санкт-Петербурга. А «Измаил» тем временем без особой спешки направится на север в пункт приписки на Мурмане, куда уже ушли его систершипы «Гангут» и «Кинбурн».

Правда, кайзер уговаривает своего русского собрата задержаться в Потсдаме на недельку-другую, у него там уже запланирована обширная программа: парады, приемы и снова парады, которых так жаждет воинственная прусская душа. Уговорит или нет, пока неизвестно. Не лежит у русского императора душа к такому времяпровождению, хотя он вполне может задержаться на пару дней, чтобы потрафить союзнику.

Но даже если уговорит, там, в Потсдаме, люди будут разные, поэтому настоящий торжественный обед для Посвященных случился в адмиральском салоне «Измаила». Эти люди – и пришельцы из будущего, и местные уроженцы – добились своего, положив историю этого мира на новый курс. Об этом и зашел разговор, когда обед был съеден и на столе остались только стаканы с горячительными и прохладительными напитками и курительные принадлежности.

– Товарищи, – сказал русский император, – к настоящему моменту мы сумели сделать так, что теперь Европу уже не потрясут две затяжные мировые войны, не будет трех русских революций, не случится штурма Зимнего Дворца, падения монархии в Германии, Гражданской войны в России, холокоста, печей Освенцима и Дахау, а американские бомбардировщики не сбросят атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки…

– Погодите, Михаил Александрович, – сказала генерал Антонова, – с последним пунктом у вас как раз не все ясно. Аналогом нашей Второй Мировой войны в вашем мире Континентального Альянса, скорее всего, станет Первая Межконтинентальная. В тот момент, когда американскому капиталу станет тесно в своем Новом Свете, следует ждать с его стороны небывалой вспышки агрессии в наш адрес. Стагнировать в изоляции тамошние владыки мира явно не захотят, а экономические рычаги, вроде нефтяного эмбарго против Континентального Альянса, будут неэффективны. Отсутствие непосредственного соприкосновения воюющих армий, недоступность основных промышленных центров воюющих сторон для ударов бомбардировщиков, а также примерное равенство сил может сделать эту мировую бойню чрезвычайно затяжной. Так что не исключено, что даже если начнется эта война в середине тридцатых годов, то к ее концу дело дойдет до стратегических бомбовозов и атомных бомб. Самые угрожаемые направления в таком случае: с территории восточного побережья США – Британские острова, с Аляски – Чукотка и Камчатка, до южной оконечности включительно, с баз на Филиппинах – вся Япония и южная часть Приморья с Владивостоком, а еще Формоза, Порт-Артур, Корея и Манчжурия…

– С Филиппин мы вместе с японцами вышибем их в кратчайшие сроки без особого труда, – сказал Бережной. – Тут и к гадалке не ходи. Аляска – гораздо более сложный вариант, а уж к Восточному побережью на трезвую голову и не подступиться.

– Именно поэтому межконтинентальная война грозит быть такой затяжной, – сказал адмирал Ларионов. – Прежде чем подступиться к континентальной территории Северной Америки, нам необходимо будет выдержать битву за Исландию и Карибскую кампанию, и все это время иметь чрезвычайно растянутые коммуникации снабжения через весь Атлантический океан. Думаю, что это дохлое дело. Но как мне кажется, уважаемая Нина Викторовна по вопросу ядерного оружия немного сгущает краски. Если посмотреть список участников команды Манхеттенского проекта, то две трети научных кадров там – эмигранты из Европы, беженцы от злодея Адика. У коренных, с позволения сказать, уроженцев Североамериканских штатов ума хватало только на администрирование материальными ресурсами. Если мы действительно не допустим тут ничего подобного нашей собственной истории, когда интеллектуалы Старого Света волнами спасались от преследований и неустройств за океан, то с научным развитием у североамериканцев будут иметься определенные затруднения. Они ведь и в наше время тоже выезжали на эмигрантах.

– Зато мы приложим все возможные усилия, чтобы у Континентального Альянса ракетно-ядерный меч появился как можно скорее, – сказал император Михаил. – Мы в общих чертах знаем, насколько это важно, владеем информацией о людях, способных это сделать, и обладаем первичными научно-техническими знаниями. А дальше дело только в постановке задачи и в финансировании. Думаю, как только это оружие будет готово, мы вынудим янки к капитуляции, не останавливаясь перед демонстративным применением самого страшного оружия в мире… – император вздохнул. – Думаю, что это случится еще при нашей жизни, а уж наши дети точно будут погружены во все это по самые уши.

– Кстати, герр Ларионов, говоря «Адик», вы имеете в виду некоего Адольфа Гитлера, уроженца Австрии, сейчас примерно девятнадцати лет от роду? – немного невпопад спросил кайзер Вильгельм.

– Да, ваше королевское величество, именно его, – подчеркнуто корректно ответил адмирал Ларионов.

Подкрутив ус, кайзер сказал:

– Еще тогда, когда Вена только стала германским городом, русский император сообщил мне, что в числе миллионов моих новых подданных есть один такой, который в вашем мире ужасающими преступлениями опозорил честное имя немецкой нации. После этого кузен Михель предложил мне разобраться в этом деле самому. Мол, молокососу всего девятнадцать лет, и в будущем он может стать тем ужасающем чудовищем, а может и не стать. О да, это был жест доверия, который еще больше укрепил наш союз. Ведь герр Тамбовцев мог прислать в Вену специальных людей, которые сделали бы так, что с юным засранцем произошло что-нибудь непоправимое, но вполне естественное. Например, он упал бы головой в реку, отравился вчерашними колбасками или некачественным пивом. В летнее жаркое время бывает и не такое. Но вместо этого Михель объясняет мне, в чем дело, и говорит, разберись сам. Тогда я приказал произвести негласное расследование. Да. Несколько агентов тайной полиции выехали на место. Один из них, весьма обаятельный молодой человек, голубоглазый блондин, свел знакомство с главным фигурантом, а другие опросили его знакомых и школьных соучеников. Результат весьма показательный. Все его знакомые, в том числе и наш агент, говорят, что этот молодой человек буквально сочится злобой, направленной на весь мир. Он ненавидит все вокруг, и эта ненависть никак не связана с его неудачами на художественном поприще. Она была у него с самого юного возраста. Исходя из этого доклада, я думаю, что этот человек неисправим, и предлагаю принять совместное решение о его судьбе. Ведь от его действий в конечном итоге более всего пострадали Россия и Германия. Я бы бросил этого мерзавца в тюрьму Моабит и навсегда забыл о его существовании. Какое твое слово, брат мой Михель?

– Преступлениям, которые Адольф Гитлер совершил в ином мире, не может быть ни прощения, ни оправдания, – медленно произнес Михаил. – Но с другой стороны, мы простили, хотя и с некоторыми оговорками, господина Ульянова, там, в другом мире, из благих побуждений развязавшего в России Гражданскую войну, которая унесла жизни двадцати миллионов наших подданных. Вполне сопоставимые потери в сравнении с двадцатью шестью миллионами, убитыми в результате нашествия гитлеровских орд.

– Ульянов-Ленин, конечно, не ангел, – сказала генерал Антонова, – но он не пышет злобой на весь мир. Намерения у него были вполне благие, а социальная ситуация в Российской империи к моменту прихода большевиков к власти обострилась уже настолько, что Ильичу приходилось действовать в тех же условиях, что и хирургу, оперирующему уже прорвавшийся аппендицит. В конце концов, в отличие от Гитлера, он не ставил перед собой задачи убить как можно больше людей, и все жертвы от его деятельности образовались от неумения решить задачу другими средствами.

– Я это знаю, – сказал император Михаил, – потому и простил этого человека при условии его отказа от противогосударственной деятельности. Господин Гитлер – совсем другое дело. Не было у него никаких благих намерений, и быть не могло, вместо того у него имелось желание утопить весь мир в своей злобе. Я думаю, что в данных условиях тюрьмы Моабит будет недостаточно. А ну как вашему наследнику из чувства противоречия придет в голову выпустить это бешеное животное на свободу? Безымянная могила будет гораздо надежнее.

– Совсем недавно я разговаривал со своим тестем примерно на ту же тему, – сказал адмирал Ларионов, – но имя Адольфа Гитлера в той беседе не упоминалось. Ведь он оказался не более чем ретранслятором человеконенавистнических идей и их исполнителем, а истинные творцы нацизма скромно пристроились во вторых-третьих рядах. Если есть идеи и развитая теория, маскирующаяся под науку, то в случае подходящей ситуации кто-то ими обязательно оплодотворится, а если идей нет, то ничего особо страшного не случится… Если уж на то пошло, необходимо присмотреться к вдове композитора Вагнера и ее окружению. Вот где спрятан настоящий рассадник нацистских и расистских идей.

– Еще один вариант, когда идея есть, но она дискредитирована, как коммунизм и социализм в наше время, – сказала генерал Антонова. – Ведь обстановка там требует левого разворота; возможности для развития, которые дает либеральный капитализм, давно исчерпаны, но рука у власть предержащих никак не поднимется, ибо перед глазами у них – эпоха застоя с пустыми полками в магазинах и гниющим в полях продовольствием…

– А каким образом вы предлагаете дискредитировать нацизм еще до того, как его идеи воплотились на практике? – возразил генерал Бережной. – Концы, уважаемая Нина Викторовна, не сходятся. По мне, так товарищ Михаил правильно сказал. В морг – значит, в морг.

– Из яда змеи делают противоядие, – пыталась продолжать сопротивление Антонова, – а из ослабленных вирусов делают вакцину…

– Давайте сделаем вакцину из кого-нибудь еще, – настаивал Бережной, – а бешеного Адика выпилим из нашего мира так, будто его тут никогда и не было.

– Баста! – негромко сказал император Михаил. – Вячеслав Николаевич прав, и Виктор Сергеевич тоже прав, а вы, Нина Викторовна, ошибаетесь. Риск может быть благородным делом, только если он оправдан. Надеюсь, вы понимаете, о чем я?

– Да, понимаю, – сказала Антонова, – но все же хотелось верить, что девятнадцатилетнего юношу еще возможно изменить.

– Если в человеке в девятнадцать лет нет ничего, кроме скрытой злобы, то он не изменится ни в тридцать, ни в сорок, ни в пятьдесят, – сказал Бережной. – Гитлер – это такой Антихристос, губитель, заставляющий человечество страдать и мучиться. В Европе нет ни одного народа, который не понес через него ужасающих потерь, и даже германскую нацию в самом конце он намеревался утащить за собой на тот свет. Убивать эту тварь требуется как можно скорее, но не публично на кресте, а так, по-тихому, маскируясь под естественные причины.

Итог дискуссии подвел император Михаил:

– И самое главное – необходимо озаботиться, чтобы никто и никогда не сумел дискредитировать идеи, на которых построен Континентальный Альянс. Вот что важнее всего. Тогда наш союз будет нерушим, а люди, подобные обсуждаемому фигуранту, окажутся политическими маргиналами. Ты согласен со мной, брат мой Вильгельм?

– Да, брат мой Михель, согласен, – подтвердил кайзер, – камера в Моабите дождется другого постояльца.

– Ну, тогда быть посему! – сказал Михаил. – Аминь!

– Какой ужас! – вдруг вздохнула Мари Бонапарт. – Сначала вы, русские из будущего, совершенно равнодушно говорите о десятках миллионов ваших погибших соплеменников, а потом хладнокровно без суда приговариваете к смерти юношу, который еще ничего не совершил и только начал жить…

– Вы ошибаетесь, Мари, – тихо сказала Виктория Великобританская, – то, что вы сейчас видели, это и был суд. Русский император был судьей, германский кайзер – его помощником, госпожа Антонова – адвокатом, господин Бережной – прокурором, мой муж – свидетелем. А каким судом еще судить Антихриста, если он попал вам в руки? Люди из будущего, закаленные в адском горниле, в нашем тихом и спокойном мире кажутся суровыми и даже жестокими. Но на самом деле их цель – избавить всех нас от ужаса той истории. Вот, например, война, которая только что закончилась, в том мире продолжалась четыре года, а не четыре месяца, и унесла десять миллионов жизней, а не от силы пятьсот тысяч. Зато при нынешней послевоенной политической конфигурации следующая война в Европе возникнуть уже не может, а это значит, что все мы хорошо сделали свое дело.

– Но, Тори, все равно я ничего не понимаю! – сказала Мари Бонапарт, оглядываясь на молчаливого мужа, который явно решил пока помалкивать, мотать на ус, а потом пристать с расспросами к двоюродному брату (русскому императору).

– Со временем вы все поймете, – сказала Виктория Великобританская, – а пока смиритесь и помните, что пока вы поступаете по совести, Господь будет с вами. Аминь.

Послесловие

Так закончилась серия из девяти романов о мире царя Михаила и Континентального Альянса. Контуры России будущего, которая из всего этого получилась, можно уловить, читая в Закоулках Мироздания (начиная со второго тома) откровения княжны Елизаветы Дмитриевны Волконской-Серегиной, штурм-капитана имперских ВКС и княгини Артанской. Но это уже отдельная сказка.

Сноски

1

Тяжелая гаубичная артиллерийская бригада имеет в своем составе 96 гаубиц (8 дивизионов по 12 орудий) калибра 152,4 мм образца 1907 года.

Вес гаубицы – 2,7 тонны; облегченный лафет с раздвижными станинами, дульный тормоз, длина ствола 16 калибров, максимальный угол возвышения 65 градусов, максимальная дальность стрельбы 10500 метров.

2

Диспозиция (военное дело) – план расположения войск на поле боя.

3

Линия Мажино́ (фр. la Ligne Maginot) – система французских долговременных укреплений, на границе с Германией от Бельфора до Лонгийона. Была построена в 1929–1934 годах. Затем совершенствовалась вплоть до 1940 года. Названа по имени военного министра Андре Мажино.

4

Ле́йнер (от англ. liner – вкладыш) – сменная часть ствола артиллерийского орудия. Представляет собой вставную тонкостенную трубу с винтовыми нарезами, образующую канал ствола артиллерийского орудия и перекрываемую оболочкой (кожухом) по всей длине.

5

Гонвед – в данном случае, венгерское национальное ополчение в Австро-Венгерской империи. Австрийские части того же типа называются ландвер.

6

На самом деле эти пути – часть магистрали, соединяющей Вену и Варшаву, строительство которой началось аж в 1835 году и велось с перерывами более полувека. Рокадная железная дорога, присоединившая к этой линии Краков и Лемберг, была проложена позже. Но генералу Бережному позволительно этого не знать.

7

То, что армии необходима современная трехдюймовая горная пушка, в Военном Ведомстве поняли еще в 1897 году, но первые образцы прошли испытания на главном артиллерийском полигоне только в 1902 году. Войсковые испытания предполагалось провести в 1903 году, но завод-изготовитель сорвал сроки – так что две испытательных горных батареи были готовы только к февралю 1904 года. Но как раз в это время грянула война с Японией, и в нашей истории недоиспытанную пушку пустили в серийное производство. К весне 1905 года, то есть уже после битвы за Мукден, в Маньчжурию отправили пятнадцать пеших и две конных горных батареи, и шестнадцать пушек с лафетами в запас. Окончательно это злосчастное орудие приняли на вооружение «задним числом» в 1906 году, а уже в 1909 году появилась трехдюймовая горная пушка еще более нового образца.

8

Себастьен Ле Претр, маркиз де Вобан (1 мая 1633 – 30 марта 1707) – выдающийся военный инженер своего времени, маршал Франции, писатель. Выстроенные им крепости объявлены всемирным наследием человечества.

9

Альфред Редль (14 марта 1864 – 25 мая 1913) – австрийский офицер контрразведки, начальник агентурного отделения разведывательного бюро генерального штаба. Руководил военной контрразведкой Австро-Венгрии в преддверии Первой мировой войны, славился внедрением в разведывательную практику передовых технических средств.

С 1900 года работал в разведывательном бюро австрийского генерального штаба. В 1903 году Редль был завербован варшавским отделением русской разведки под угрозой предания огласке его гомосексуальных связей и вошёл в историю шпионажа как один из самых известных двойных агентов того времени.

10

Второе Бюро Генерального Штаба Третьей Республики занималось разведывательными и контрразведывательными операциями в колониях и за пределами французской территории; внутри французской Метрополии после злоупотреблений дела Дрейфуса контрразведка была отдана в подчинение МВД.

11

Цислейтания (от лат. Cisleithania – «земля до реки Лайты») – в 1867–1918 годах, название одной из составных частей монархии Австро-Венгрии, земли, непосредственно подконтрольные австрийской имперской (а не венгерской королевской) короне. В австро-венгерский период под «Австрией» подразумевали Цислейтанскую половину государства в противоположность Транслейтанской, или Венгрии в более широком смысле. Территориально земли австрийской короны включали не только современную Австрию, но также Чехию и Словению, значительные области современных Хорватии, Польши и Украины, а также некоторые районы Италии (Гориция, Триест, часть Тироля). В составе Австро-Венгрии цислейтанские (австрийские) земли имели отдельный от венгерских парламент (Рейхсрат), правительство (возглавляемое министром-президентом) и некоторые другие органы управления.

12

В нашей истории с 1916 года император Австро-Венгрии Карл I.

13

Битва при Кёниггреце, она же битва при Садовой – главное сражение австро-прусской войны 1866 года, приведшее к быстрому поражению Австро-Венгрии и утраты этим государством доминирующего положения в германском мире.

14

Через три года после австро-прусской войны случился франко-прусский конфликт, в котором Франция была вдребезги разгромлена.

15

Прицельная дальность у пулемета «Максим» и его германского клона «МГ-08» – до двух с половиной километров, но дальность эффективного огня даже по групповой цели – всего восемьсот метров. В противном случае, по причине резко увеличивающегося рассеивания – это просто стрельба в направлении противника и напрасная трата патронов.

16

Углы горизонтальной наводки у железнодорожных транспортеров составляли по два градуса от осевой линии, поэтому для более широкого маневра огнем применялись специальные дугообразные пути.

17

Годом принятия на вооружения для «Больших Берт» считается 1914-й, совпадающий с годом из первого применения, но разработаны они были еще в 1904 году и до момента выхода из сумрака секретности назывались «короткая морская пушка 42-см». А вот имя этому орудию-монстру главный конструктор немецкого концерна «Крупп» профессор Фриц Раушенбергер дал в честь внучки основателя фирмы, Альфреда Круппа – Берты Крупп, на начало двадцатого века (с 1902 года) единоличной владелицы концерна.

18

Шкодер (он же Скутари или Скутра) – крепленный город на севере Албании. С 1479 года находится под властью Турции. В нашей истории во время первой албанской войны албанский аристократ Эссад-паша Топтани, возглавивший гарнизон Шкодера, в течение семи месяцев оборонял этот город, отбив несколько штурмов, в результате чего под его стенами погибло около десяти тысяч черногорцев. Но тут все совсем не так: осада Шкоддера более демонстрационная, чем настоящая, потому что судьба этой земли решится в битвах, которые произойдут совсем в другом месте.

19

При рождении его звали Мозеш Адлер, также может быть известен как Юлиуш Альпари и Дьюла Марморштейн.

20

Чаталджинскую укреплённую линию построили ещё до Русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Тянулась она вдоль восточного берега реки Карасу от Чёрного до Мраморного моря. Линия была спроектирована по плану бельгийского инженера Бриальмона, затем её достроил и переоборудовал Блум-паша. На ней находилось 27 фортов и батарей, 16 полевых укреплений, 16 редутов (8 на юге, 8 на севере). В каждом форте располагался гарнизон: 4 дальнобойных орудия и 2 роты. Защитой укреплениям служили фугасы, проволочные заграждения и многочисленные рвы.

Для солдат под землёй имелись укреплённые бункеры и казематы, соединенные телеграфной и телефонной связью, а для передвижения между ними предназначались специальные проходы, скрытые от огня противника. Со столицей Османской империи – Стамбулом – Чаталджинская линия связывалась двумя шоссейными дорогами и одной железнодорожной магистралью, что позволяло за короткое время пополнять потери в живой силе и доставлять боеприпасы. Штаб-квартира командования обороной линии находилась на железнодорожной станции Хадем-Киой. Северный край линии упирался в побережье Чёрного моря, а южный – Мраморного. Глубина морей в этих местах была такова, что непосредственно к берегу могли подходить военные суда и вести обстрел противника. В войне против Болгарии один на один это было для турок плюсом, но русский Черноморский флот мог запросто размолотить приморские укрепления из своих двенадцатидюймовок и тем самым помочь сухопутным войскам прорвать фронт.

21

«РБВЗ» – Русско-балтийский вагонный завод, он же Руссо-Балт.

22

При написании этого эпизода использованы материалы статьи Дмитрия Мережковского «Грядущий Хам».

23

И где-то там, среди обугленных руин, лежал обгорелый труп Дмитрия Мережковского, который так и не ушел из своей квартиры в буржуазном квартале.

24

Низам – регулярная армия, укомплектованная строевыми офицерами и солдатами, служащими срочную службу. Редиф (дословно «те, кто стоят позади») – кадрированные части, развертываемые за счет запасников. В моменты, когда к мобилизации запасных в Османской империи подходили с вдумчивой тщательностью, в редифе не редкостью были солдаты в возрасте за шестьдесят и офицеры в возрасте за семьдесят. Боевая ценность таких частей была никакая, зато у начальства наступало самоуспокоение от численности армии.

25

Прагматическая санкция (лат. Pragmatica sanctio), или прагматический рескрипт (pragmaticum rescriptum) – в Римской империи в эпоху домината – важный конституционный указ императора, а также постановление о провозглашении законов Восточной Римской империи на территории Западной, и наоборот. Со времен позднего Средневековья до XIX века термин иногда использовался для обозначения особо важных конституционных актов. В данном случае имеется в виду разрешение императора Михаила физически устранить турецкого султана для предотвращения резни греческого и армянского населения на территории Османской империи.

26

По легенде, такой же вопрос задал Бисмарк сдавшемуся при Седане императору Наполеону III. Тот, с точки зрения пруссака, ответил на него неправильно, но все равно не удержал на своей голове корону.

27

Копии БДК 775 проекта, которые клепает верфь «Вулкан», годятся только для высадки в ближней морской зоне – например, на берегах Туманного Альбиона, а вот отправлять на них войска в Чили, Панаму или Южную Африку будет уже крайне некомфортно.

28

Задробить стрельбу – значит, прекратить огонь.

29

Пистолеты-пулеметы Федорова (под парабеллумовский патрон) – оружие новое, можно сказать, секретное, и поступает оно пока только на вооружение штурмовых подразделений морской пехоты.

30

До самого падения Османской империи Стамбул оставался фактически в тех же границах, что и во времена Византийской Империи, его рост начался уже при Ататюрке и особенно бурно протекал после Второй Мировой войны.

31

В Европе стекловата известна с 1870-х годов, в России первые образцы получены в 1901 году. Массовый выпуск стекловаты в мире Варяга начался в России в 1905 году, когда для массового строительства в большом количестве потребовался недорогой, негорючий и негниющий теплоизоляционный материал.

32

Старик Прогулкин – прозвище Франца-Иосифа среди чехов.

33

«Улыбка во все сто зубов» – английское идиоматическое выражение эквивалентное русской «улыбке до ушей».

Content

Александр Михайловский, Юлия Маркова
Война за Проливы. Решающий удар

Вместо пролога

Часть 33

Часть 34

Часть 35

Часть 36

Вместо эпилога

Послесловие

Сноски