Вита Малыгина

Вечнохудеющие. 9 историй о том, как живут и что чувствуют те, кто недоволен своим телом

Мотивирующий практикум

© ООО ТД «Никея», 2019

© Малыгина В. В., 2019

* * *

От автора. Тело: от ненависти к любви

Долгие годы я жила в состоянии войны со своим телом.

Теперь думаю: если бы я смогла получить помощь чуть раньше, если бы моя семья, вместо того чтобы бесконечно порицать меня за попытки соблюдать диету, чуть больше знала о том, что происходит с девочками, когда они бросают есть, стал ли мой путь к себе чуть короче?

На этот вопрос нет ответа. Как не было для меня даже гипотетической возможности избежать своего пути: 35 лет назад, когда я была подростком, в нашей стране никому и в голову не могло прийти задуматься, что не так с девочками, «садящимися» на кефир или яблоки. У нас не существовало психотерапии, а психология была лишь педагогической или инженерной. Так что помощи мне ждать было неоткуда.

И очень хочется, чтобы кто-то из тех девочек, девушек и женщин, кто прямо сейчас сражается с ненавистью к себе из-за несовершенства своего тела, вместе с этой книжкой получил немного поддержки, любви и надежды. И вернулся к себе быстрее, чем это сделала я.

* * *

В современном мире очень много женщин, имеющих претензии к своему внешнему виду, считающих себя слишком толстыми, не соответствующими стандарту или идеалу.

Но возможны и другие поводы для «самобичевания».

Несмотря на то что уже много десятилетий в мире наблюдается мода на худых, есть женщины, страдающие от своей субтильности. Мне попадались девушки, которые не в состоянии преодолеть отвращение к собственному носу, слишком большому или неправильному, по их мнению. Попадались те, кто ненавидит форму своих ног, свои волосы или уши… Ненависть к себе изобретательна и разнообразна, всегда найдет, как себя проявить.

Проблема лишнего веса и попытка решить ее через ограничения и сверхконтроль питания – только один из способов переживания этой ненависти. Другие хорошо знакомы пластическим хирургам. Бурное развитие этой области и других видов эстетической корректирующей медицины косвенно свидетельствует о масштабах ненависти к себе, которая продолжает затапливать общество.

Причины, которые лежат в основе деструктивного, саморазрушительного отношения к собственному телу (а значит, и к своей личности в целом), довольно универсальны, а вот как они отразятся в характере и судьбе конкретного человека, никогда нельзя предсказать заранее. Так же как и нельзя понять, почему в одних и тех же трудных семейных и жизненных условиях кто-то умудряется сформироваться без особенно сильных личностных проблем, кто-то становится тяжелым алкоголиком, кто-то – инфантильной личностью, а кто-то, как, например, героини этой книжки, сражается с настоящим или воображаемым лишним весом. Слишком много факторов влияет на наше развитие и на наши решения, на то, какой способ отыщет наша психика, чтобы адаптироваться к сложным жизненным обстоятельствам, чтобы пережить трудности с минимальными потерями.

Битва с лишним весом – всего лишь один из таких способов.

* * *

Каждая история ненависти к себе и борьбы с собственным телом начинается в семье с отношений с самым близким, самым главным человеком в нашей жизни – мамой. Не хочется нагружать мам чувством вины, но приходится признать: главные демоны, с которыми человек сражается иногда всю жизнь, вырываются на свободу в тот момент, когда что-то нарушается в отношениях между матерью и ребенком.

Почти всегда в самом начале битвы с лишним весом, реальным или воображаемым, лежит другая драма, драма женщины, готовящейся стать матерью или уже родившей ребенка. Послеродовая депрессия, невозможность принять и полюбить малыша из-за обстоятельств его рождения, синдром сироты у молодой матери (он проявляется в том, что женщина бессознательно ждет, что ее малыш заменит ей родителей и, тоже бессознательно, рассчитывает получить от него заботу и материнскую любовь)…

На будущее отношение человека к своему телу влияют преобладающие в обществе стратегии обращения с детьми в раннем возрасте. Лет 30–40 назад матери, запуганные педиатрами и популярными книжками по воспитанию (например, доктора Спока), старались лишний раз не брать на руки своих младенцев, чтобы не избаловать. Дефицит раннего телесного контакта с любящим взрослым то и дело обнаруживается в отношении к себе и к своему телу у вполне взрослых и благополучных людей. Те, кто привык в младенчестве плакать в одиночестве в своей кроватке или коляске, с трудом просят о помощи и предпочитают не обращать внимания на свой дискомфорт, продолжая и во взрослой жизни чувствовать себя в одиночестве.

* * *

Для младенца мама – единственный источник информации о себе и о мире. Довольно долго он сам, все, что вокруг, и мама остаются в его представлении единым целым. У мамы, частью которой он был совсем недавно, уникальная роль: восприятие ребенком мира и самого себя в нем зависит от того, как она чувствует себя, как относится к младенцу и как умеет это чувство передать. Мама для малыша – его продолжение, его вселенная.

Всемогущий, он умеет управлять этой вселенной. В реальности малыша мамины эмоции могут относиться только к нему. Только он заставляет ее радоваться, чувствовать себя счастливой или огорчаться.

Если мама смотрит на ребенка без радости, если ее лицо в слезах или печально, значит, вселенная им недовольна, отвергает его и брезгует. Грустные глаза матери, обращенные к младенцу, прежде всего сообщают, что с ним, с младенцем, что-то не так. Как-то при мне одна мама рассказывала с умилением о том, какой чуткой была ее дочь в трехмесячном возрасте. Как-то она в очередной раз сильно повздорила с мужем и плакала, качая на руках свою маленькую девочку. «Дочка посмотрела на меня, из глаз ее полились слезы. Она поняла, как мне плохо». Не знаю, как бы эта женщина отнеслась к тому, что слезы ее маленькой дочки были действительно вызваны горькими эмоциями, но не оттого, что малышка жалела свою маму (для этого у младенцев еще нет ни психических механизмов, ни опыта), а оттого, что маленькая девочка остро чувствовала себя плохой и негодной, ведь мама плачет и кажется несчастной, когда смотрит на нее.

Проблемы с принятием ребенка в разных его состояниях психологи называют отвержением. И, возникнув на самом первом этапе жизни человека, оно может обернуться в будущем серьезными психологическими проблемами, которые будут выражаться в том числе и в мучительной ненависти к собственной внешности, к своему телу.

«Поломка», травма могут возникнуть в психике человека на любом этапе взросления, и они повлияют на его дальнейшую жизнь. Часть людей будет переживать последствия, страдая от лишнего веса, воображаемого или вымышленного.

Вспомним княжну Марью из романа «Война и мир». Толстой описывает ее страдающей от собственной непривлекательности: худобы, бледности, несовершенных черт лица и слишком крупных ступней и рук. Всего и было в ней красивого – глаза, которые, впрочем, как пишет автор, принято отмечать в том случае, если никаких других поводов для восхищения в женщине найти нельзя. Не знаю, что думал об этом Толстой, но его любимая героиня, очаровательная Наташа Ростова, в целом обладает почти такими же «техническими характеристиками»: она худенькая, у нее нет пышной груди, которая необходима была в те времена, для того чтобы считаться красавицей; у нее большие глаза, но и большой рот. От княжны Марьи Наташа отличается только маленьким ростом. И воспитанием: княжна Марья рано потеряла мать и росла под опекой честного, но сурового, религиозного, холодного отца, от которого нельзя было ждать не то что проявления теплых отеческих чувств, но и просто доброго слова. Семья Наташи Ростовой была совсем другой: мягкий, влюбленный в дочек отец, снисходительная и добросердечная мать… Наташа купается в обожании родителей. Именно это наполняет ее очарованием и делает привлекательной для мужчин, а вовсе не совершенство черт и изгибов тела.

* * *

Для полноты картины скажем несколько слов и об истории проблемы. Часто можно услышать: недовольство своим внешним видом как повод для ненависти к себе появилось во второй половине XX века, когда недоедание перестало быть массовой проблемой человечества, во всяком случае, большей его части. Как будто бы до наступления новых, сытых времен женщины не мучались оттого, что они слишком толстые.

Но не будем забывать и повторим еще раз: лишний вес – один из вариантов проявления ненависти к себе. В Средние века дамы, недовольные своим слишком румяным лицом, принимали мышьяк, чтобы приобрести необходимую по моде тех времен бледность. Дворянки XVIII века затягивали свои тела в корсеты, рискуя целостностью ребер. Вплоть до XX века в Китае ступни девочек из знатных семей с ранних лет заключали в специальные деревянные колодки. Это делалось для того, чтобы ножка оставалась маленькой, как предписывалось особе знатного рода. Что это, если не ненависть к своему телу, принявшая вид правил или стандартов красоты?

И как только женщины получили возможность говорить о том, что они переживают, как только они позволили себе считать происходящее в их внутреннем мире таким же существенным, как переживания мужчин, они стали говорить и писать о том, как относятся к своему телу.

Уродливой, слишком худой, не соответствующей тогдашнему стандарту красоты видит и переживает себя Елизавета Дьяконова, купеческая дочка, выпускница знаменитых Бестужевских курсов, феминистка по духу и убеждениям. Эта девушка оставила талантливые и искренние дневники, в которых она пишет в том числе и о своих страданиях, связанных с недовольством своей внешностью. «Я сейчас раздевалась, чтобы лечь спать. Заплетая косу, я подошла к зеркалу, зажгла свечку. Рубашка нечаянно спустилась с одного плеча… Боже мой, какая жалкая, уродливая фигура! Худые детские плечи, выдавшиеся лопатки, вдавленная, слабо развитая грудь, тонкие, как палки, руки, огромные ноги неприличных для барышни размеров. Такова я на 20-м году моей жизни. Я чуть не плакала от отчаяния. За что я создана таким уродом? Почему у сестер красивые, прелестные плечи, шея, волосы, маленькие ножки, а у меня – ничего, ничего!.. И мне хотелось разбить все зеркала в мире, чтобы не видеть в них своего отражения»[1].

Была ли она действительно такой уродливой, какой видела себя? Сохранившихся фотографий недостаточно, чтобы составить полное представление о ее внешности. Но из ее же воспоминаний мы узнаем, что отношения с матерью у девушки были более чем прохладные.

Красивыми нас делает любовь. Сначала – это любовь наших родителей, которую мы видим в их глазах. Потом – это наша любовь к другим людям и к своим детям.

В одной из книжек Туве Янссон о муми-троллях, в «Шляпе волшебника», есть эпизод, в котором Муми-тролль превратился в нелепого монстрика… Дальше события развивались так:

«– Но ведь я же Муми-тролль! – в отчаянии крикнул он. – Неужели вы мне не верите?

– У Муми-тролля такой маленький, аккуратненький хвостик, а у тебя хвостище как щетка для чистки ламп, – сказал Снорк.

Увы, это было так! Муми-тролль убедился в этом, ощупав себя сзади дрожащими лапами.

– У тебя глазищи словно тарелки, – сказал Снифф. – А у Муми-тролля такие маленькие приветливые глазки…

– Неужели никто мне не верит? – воскликнул Муми-тролль. – Мамочка, погляди на меня, уж ты-то должна узнать свое Муми-дитя.

Муми-мама поглядела в его испуганные глаза-тарелки, она глядела в них долго-долго и наконец сказала:

– Да, это Муми-тролль.

И не успела она это промолвить, как Муми-тролль начал преображаться. Его глаза, уши и хвост уменьшились, а нос и живот увеличились. И вот уже перед ними стоит Муми-тролль во всем своем великолепии, такой, каким был.

– Иди же, я обниму тебя, – сказала Муми-мама. – Уж моего-то маленького Муми-сына я узнаю всегда, что бы ни случилось».

Мой старший сын очень любил книжки про Муми-тролля, только «Шляпу волшебника» я читала ему раз пять. И когда мы доходили до сцены, в которой мама узнает Муми-тролля, он, пристально глядя мне прямо в глаза, задавал один и тот же вопрос:

– А ты бы меня узнала? – Конечно! – отвечала я, не задумываясь, и видела, как мальчишка расплывается в довольной улыбке…

Еще бы! Собственно, принять своего «маленького Муми-сына» (или Муми-дочку) – это главное, самое решающее мамино воспитательное действие. А пересказанная и процитированная сцена – его чудесная, потрясающе точная метафора.

* * *

Но далеко не всем везет ощущать на себе любящий взгляд матери. Как же в этом случае вернуть себе чувство собственной уместности в мире и признанности другими людьми?

Нам придется самим сделать для себя то, что по какой-то причине не получилось у наших мам, нам придется научиться смотреть на свое отражение с любовью и нежностью. Путь к этой цели бывает долгим и лежит через кипящую лаву ненависти, пустыню депрессии и горы сомнений. Эта книга – о чувстве, которое помогает преодолеть такие препятствия. Речь о благодарности по отношению к собственному телу. Я знаю: те из нас, кто страдал или продолжает страдать от вида своего слишком толстого и нелепого тела, от насмешек своего внутреннего критика и шуточек знакомых и совсем незнакомых людей, с трудом могут почувствовать и понять, как много для нас делает наше тело, когда принимает на себя все удары, которым подвергается наша психика. Я верю и знаю: тело, созданное природой, совершенно и стремится к жизни любой ценой. Если оно принимает решение «быть полным», значит, на какое-то время это лучшее, что оно может сделать для нас, значит, оно защищает нас от серьезных бед и разрушений, значит, у него нет другого выбора. Если никто не брался защищать нас, это, пусть и по-своему, делало для нас наше тело.

* * *

В этой книжке нет описания биологических механизмов, которые способствуют образованию лишнего веса. Они прекрасно изложены в других источниках, их список вы найдете в конце. Знания об особенностях обменных процессов и их влиянии на способность сбрасывать или накапливать жир, конечно, помогают тем, кто хочет все-таки стать стройнее. С другой стороны, как показывает практика, обретение стройности не решает автоматически проблемы ненависти к себе и к своему телу, а в некоторых случаях еще и усугубляет их.

Кроме того, биохимия этого процесса целиком и полностью завязана на эмоциях и чувствах, то есть на психологии. Худеть, так сказать, «всухую», не понимая и не осознавая роли лишнего веса в своей жизни, – значит тратить на похудение больше сил, чем потребовалось бы, если бы тайна ваших взаимоотношений с телом раскрылась.

Перед вами девять историй, каждая из них – всего лишь один из возможных сценариев, по которому может сложиться жизнь девочки, девушки, женщины, считающей себя толстой и непривлекательной.

Часть 1. Детские годы. От рождения до школы и чуть позже

Старые фотографии.

История о том, как тонка грань между кормлением ради любви и насилием

Перед Диной на столе – две ее детские фотографии. На первой она снята в день рождения, ей исполнилось пять лет. Дина в торжественном розовом платьице со складочками и воротником-галстуком и белых гольфах. Светлые блестящие волосы по плечам, огромный, по детской моде тех лет, капроновый бант в волосах, новая кукла в руках. На ногах – мамины туфли на каблуках. И сейчас Дина помнит, какой красавицей она себе казалась в тот момент, каким приятным на ощупь было розовое платьице из вискозы, как пахла новая кукла, как радостно, что вся семья – мама, папа, бабушка – глядят с восхищением и смеются над ее шалостью: надеть мамины туфли и в них сфотографироваться… Дина смотрит на фото и всем существом, телом силится оживить в себе ощущение легкости, собственного очарования и безмятежной радостной уверенности в ладности, ловкости, уместности своего маленького детского тела. Она перебирает свою жизнь, то почти забытое время, от которого осталось лишь несколько более или менее ярких осколков, и почти все они причиняют боль. Вот один из них, его она может восстановить через ощущение: плотная, шероховатая и прохладная на ощупь ткань платья, смешная неловкость шагов в больших туфлях на каблуках. И абсолютная уверенность маленького тела… Когда она перестала так себя чувствовать?

Еще один осколок, еще одно фото. Дина знает: это тоже она, только через два года. Но никакой близости к этой девочке не чувствует. Здесь ей семь лет, она первоклассница. Какой-то школьный праздник. На Дине – белый крахмальный фартучек, две косички с белыми пышными бантиками. Эта Дина отдаленно похожа на девочку в маминых туфлях. Она тоже весело улыбается и выглядит вполне довольной. Но большая Дина смотрит на нее со смесью стыда, жалости и отвращения. Дина в белом фартучке – толстая и пузатая. У нее круглые щеки, глупое круглое лицо и толстый широкий нос. Сказать по правде, большая Дина ее ненавидит, только думать об этой ненависти ей почти невозможно, она привыкла заталкивать ее себе в глотку, не давать ходу, скрывать от всех, особенно от самой себя.

Ненавидеть себя страшно.

Оттого что девочка на втором фото довольна и улыбается, Дине неловко: эта толстая, тупая дура даже не догадывается, что выглядит как безобразный бегемот. Дина ищет внутри, в себе, в своем теле воспоминания, следы той девочки – и не находит. Она не помнит, не знает, не может уловить, как чувствовала себя в то время.

Еще один осколок – и она совсем потеряет связь с девчонкой с первого фото. Пожалуй, больше никогда она не будет так безмятежна и довольна собой. Ни в жизни, ни на фотографии. Девочка-бегемот, довольно улыбающаяся среди своих одноклассников, еще не увидела себя такой, какой стала. Ей еще предстоит это сделать. Совсем скоро она это поймет, со стыдом осознает. Но не почувствует.

Помогут ей в этом два маленьких события. Одно из них – попытка поступить в танцевальную студию. Там суровая, не очень уж и худенькая, кстати, тетя-ведущая с возмущением бросит в лицо удивленной бабушке: «С ожирением не берем! Попробуйте в шахматы ее записать». С этого момента над ее жизнью повисает это некрасивое, уродливое слово «ожирение».

И второе событие: посылка от мамы с подарками, среди которых – новая шерстяная юбка шотландка в складку. Польская или чешская. Мама на Севере, там то и дело «выкидывают» дефицит. Эта юбка окажется Дине чудовищно мала, и бабушка надставит пояс, чтобы ее можно было застегнуть. Дина и сейчас видит этот пояс, увеличенный старательно подобранной бабушкой тканью. Он выглядит уродливым. И Дина в новой юбке тоже. Она уродлива в этой юбке и блузке с манжетами. Блузку тоже прислала мама. Мама не знает, что у Дины теперь толстые руки и они едва влезают в рукава этой красивой шелковой кофточки. Рукам тесно, Дина страдает от неприятной скованности. Но еще больше она страдает от своего отражения в зеркале. Юбка, блузка, слово «ожирение» сделали свое дело, и Дина столкнулась с собой реальной, с той, какой она теперь стала. Хорошенькая стройная девочка исчезла без следа, ее место заняла совсем другая, крупная, толстая, огромная, с дурацким толстым носом, с щеками, которые видно из-за спины, с толстыми руками и ногами, с толстым животом. Видеть ее неприятно, а считать собой, чувствовать себя ею – мучительно, невозможно. С этого момента Дина научилась незаметно для себя «вываливаться» из своего ужасного тела и жить почти без него.

* * *

Бабушки давным-давно нет в живых.

Ее образ в Дининой голове двоится или даже троится.

Есть бабушка, которая играла с Диной в «магазин» и «больницу», рассказывала сказки и истории из своей жизни.

И другая, которая кричала на Динину маму и бросала ей в лицо ужасные, страшные, невыговариваемые слова.

Еще есть третья, с которой девочка оказалась один на один. За тот год она превратилась из обычной девочки с ножками-ручками-палочками в толстую неповоротливую бегемотиху, которую страшно было считать собой.

В семье до сих пор вспоминают и рассказывают о том, что за этот год бабушка «раскормила ребенка». Дине от этого словосочетания и тогда было тошно, тошно и сейчас. Ей неприятно, когда кто-то из домашних или родственников снова вспоминает эту историю. Единственное, чего ей хочется в этот момент, – чтобы тот, кто говорил, заткнулся. Это слишком болезненно, слишком интимно. Наверное, так себя чувствуют жертвы изнасилования, если кто-нибудь, не особенно заботясь об уместности, вспоминает это событие в компании, прилюдно, не спросив разрешения.

Если подумать, то это и было изнасилование, только растянутое на целый год, и насиловали едой.

Про то, как они прожили этот год, Дина помнит урывками. Как ходили в кино на «Зиту и Гиту» и на «Командира “Счастливой щуки”», как вместе со всем Советским Союзом смотрели под Новый год премьеру «Иронии судьбы». Как однажды поздно вечером делали уроки: Дина забыла про задание по русскому языку, вспомнила, только когда легла в постель, кинулась в ужасе к бабушке, уверенная, что мир прямо сейчас рухнет и развалится на куски, что спасти ничего нельзя. Бабушка отложила свою книжку, выслушала перепуганную Дину и усадила за письменный стол: «Не переживай, сейчас все сделаем, тебе же это пятнадцать минут». Она верила в своих внуков и в их способности процентов на сто пятьдесят. И правда, с крючками покончили быстро, мир остался целым и невредимым, Дина забралась в постель и крепко уснула…

Бабушка ее любила, факт. И кормила этой любовью, из-за этой любви… Как будто кормила не только свою маленькую внучку Дину, но и себя, голодную, оставшуюся без матери в шесть лет, и свою сестру, умершую в шестнадцать от истощения и туберкулеза в голодном бог знает каком довоенном году, и своего сына, папу Дины, рожденного сразу после Победы, в голодном разрушенном Сталинграде…

Выходит, не только внучку, но и четырех детей-недокормышей видела бабушка перед собой, пихая в Дину свои ручной выделки пельмени из рыночного мяса. «Недокормыш», кстати, бабушкино словечко. «Да она ни на что не годна, у нее вон дети недокормышами бегают», – вот самое страшное и презрительное бабушкино определение для какой-нибудь нерадивой хозяйки.

То, что предназначено было четверым, уплетала одна Дина.

* * *

«Раскормила»… Само слово – ужасное, в нем есть что-то животное. Дина совсем не помнит, как именно бабушка впихивала в нее еду. Помнит только духовку, в которой пекутся шаньги – уральские то ли булки, то ли оладьи из дрожжевого теста, их полагалось есть со сметаной. Каждая шаньга – размером со взрослую ладонь. Сметану «из магазина» для ребенка бабушка не признавала и покупала только на рынке, самую жирную… Там же покупались сливки. Сливки Дина с детства терпеть не могла, но бабушка приспособилась ее обманывать: подсовывала стакан сливок, наполовину разбавленных молоком, под видом «очень вкусного молока». Дина молоко любила и пила.

Еще Дина помнит арбузы и дыни, клубнику, которую бабушка для нее покупала бидончиками.

Помнит, как бабушка отчитывалась перед мамой по телефону: «Диночка кушает хорошо, клубнику ей покупаю, так она целый бидончик съедает… Мясо и курицу только с рынка, яйца тоже, аппетит у нее хороший»…

Эти слова, про аппетит, отдаются у Дины в сердце чувством вины и болью: раз у нее, первоклассницы, был тогда такой хороший аппетит, что за год она поправилась на десять килограммов, значит, и ее ответственность есть в этом, не только бабушкина. Она должна была сопротивляться, скандалить, отказываться от лишнего… А она соглашалась и ела. Значит, виновата сама.

* * *

Есть еще одно воспоминание, очень страшное. Дина не помнит, по какому поводу между нею и бабушкой случился скандал. И не помнит, к какой части этого года относится воспоминание: было ли это в самом начале и тогда, возможно, оно может служить косвенным свидетельством ее сопротивления бабушкиному напору? Нет, память не сохранила причины и повода.

Но сохранила фрагмент, да и то долгие годы держала его на задворках. Есть такое удивительное свойство травматических и тяжелых воспоминаний: они всегда присутствуют во внутреннем мире, иногда в мельчайших подробностях, а иногда воспоминание хранится в обобщенном, трудно выговариваемом виде. Воспоминания всегда с нами, но мы не осознаем их, не поворачиваемся к ним лицом, хотя всегда чувствуем затылком, спиной. Как в театре: мы разворачиваем свою жизнь на авансцене, старательно глядя в партер, а в глубине сцены, почти невидимо для зрителей и за спиной у актеров, повторяется и повторяется из раза в раз одна и та же сцена…

Так вот, Динино воспоминание.

Кадр первый. Она одна, в большой комнате родительской квартиры, в которой они с бабушкой остались жить. Большую комнату тогда называли почему-то залом, сейчас сказали бы – гостиная. Бабушка – в спальне. У Дины в ушах, в голове, где-то внутри еще продолжает звучать бабушкин крик. Но издалека, Дина совершенно не может вспомнить, что именно она кричала. Скорее всего, речь шла о еде – только отказ от пищи вызывал в бабушке маниакальную потребность уговорить или заставить есть любой ценой. Но все-таки Дина не помнит самой ссоры, помнит только, что она одна в комнате, чувствует себя совершенно одеревеневшей, пустой, несчастной, одинокой и очень плохой. Дина смотрит на привычные предметы: диван, на котором лежат красивые бархатные подушки, большой лакированный стол с хрустальной маминой вазой посередине, за которым она делает уроки, телевизор в углу, столик с цветочными горшками – и не может никак проникнуть в этот вещный, реальный мир из своего заточения-одиночества. Это сложное, мучительное чувство лишает ее последних сил. У нее сухие глаза, она не плачет. Как-то она знает, что бабушка ее ни за что не простит, если сейчас самой что-то не сделать, чтобы вернуть ее любовь и расположение. От этого «не простит» очень страшно, она готова на все, но любви, дружественности к бабушке она не чувствует, только острую боль одиночества и покинутости.

Кадр второй. Дина пишет на половинке листочка из школьной тетрадки бабушке записку. В записке сказано: «Дорогая бабушка! Прости меня, пожалуйста! Я больше никогда так не буду». Пишет она почему-то стоя, положив листочек на подоконник… Собираясь с мыслями, Дина глядит за окно, там голуби, тополь, солнце проглядывает сквозь облака… Там мир, куда, кажется Дине, ей больше уже никогда не попасть.

Кадр третий. Дина открывает дверь в соседнюю спальню и видит бабушку, которая лежит на кровати в своей домашней черной мягкой юбке и кофте, седая куля на затылке прошита большой шпилькой на скорую руку. Бабушка лежит лицом к стене, подложив под щеку худой локоть. Дина несколько секунд смотрит на бабушку, чувствует себя затопленной одиночеством и совершенно деревянной, окостеневшей и потерянной, потом преодолевает открытое пространство комнаты (она кажется очень большой, пока Дина идет, а бабушка как будто не видит и не слышит ее) и кладет записку перед бабушкиным лицом.

Что было потом, Дина не помнит. Как быстро бабушка ее простила? Что сказала или сделала, прочитав записку? Чем кончился этот день?

Ничего, никаких воспоминаний.

Зато одеревенение, одиночество и чувство собственной никчемности с тех пор Дину не покидало никогда. Никогда – это не преувеличение, не метафора. Деревянной, беспомощной, никчемной и одинокой она чувствовала себя теперь всегда, каждую секунду своей жизни. Невидимая стена, отделившая ее от мира предметов, людей, голубей, облаков и тополей, никогда больше не исчезала.

* * *

А потом у родителей истек срок командировки, и они вернулись. Дина закончила первый класс, началось лето. Телеграмма о том, что мама и папа прилетают, пришла утром в воскресенье, а в понедельник Дина с бабушкой поехали в аэропорт. Из их маленького городка путь неблизкий: сначала на электричке, потом на большом автобусе… Бабушка всю дорогу кормила Дину: котлеты, картошка, яйца, огурцы… Всего много, все разложено по судочкам и бидончикам… У бабушки для еды есть специальная болоньевая сумка-авоська. Дина помнит, как бабушка настойчиво скармливала ей одну за другой увесистые котлеты: «Чтобы в автобусе не кружило, надо поесть, нельзя на голодный желудок»… Но Дина в автобусе все равно закружилась, котлеты оказались не впрок.

Потом, в юности, Дина спрашивала у мамы, о чем та подумала, когда после длинной, в целый год, разлуки, увидела ее среди встречающих в аэропорту? Искала ли глазами свою девочку на высоких худых ножках, лучшую велосипедистку среди дворовых детсадовцев, с бантиками и большими внимательными глазами? А что она почувствовала, когда поняла, что ее дочка теперь – толстый бегемотик на ножках-тумбочках с носом-картошкой и маленькими несчастными глазками? Только бантики и остались на месте.

Мама сказала: «Сначала я очень испугалась, а потом у меня сжалось от боли сердце. Я поняла, как виновата перед тобой, что оставила тебя на попечение сумасшедшей. И поняла, что исправить уже ничего нельзя».

А Дина, хотя была уже и тетя в танцевальной студии, и юбка с наставленным поясом, все-таки еще не до конца понимала, что с ней не так. В аэропорту, увидев маму в толпе, она рванулась к ней всем своим неуклюжим, толстым телом и, кажется, как раз в эту секунду поняла, что с ней случилось что-то невероятно страшное. Мама бежала к ней навстречу, но в глазах ее Дина читала страх и как будто видела свое ужасное отражение. Наконец они добежали друг до друга, Дина обхватила маму руками, уткнулась ей прямо в живот, в ситцевую рубашку, которая пахла, конечно, мамой, мамиными духами. Она стояла так, уткнувшись в мамино тело, прижавшись к ней всем своим и почему-то не могла поднять на маму глаза. Дина как будто ждала, что сейчас в одно мгновение все изменится и станет как раньше: она станет легкой, звонкой, веселой девочкой, которая не умеет ходить пешком, а только подпрыгивает на ходу, переменяя ножки; ждала, что окончится оцепенение, в котором она жила почти год и так устала быть бессмысленной деревяшкой, куклой с отверстием виде рта, в которое бабушка запихивает и заталкивает еду…

Дина ждала чуда… И, наверное, это чудо могло бы случиться, если бы у мамы нашлись в тот момент слова. Если бы мама сказала, что она любит свою маленькую девочку, если бы мама прижала ее покрепче. Но она молчала, даже как будто слегка напряглась, когда дочь ее обняла.

Дина наконец подняла голову и посмотрела на маму и снова увидела в ее глазах страх и… Ей показалось? Или правда так и есть: отвращение? Страх и отвращение? Боль и отвращение? Ужас и отвращение? Дина – маленькая, ни одно из этих чувств словами она назвать не могла, но чувства ей не лгут: мама ее боится, и, кажется, маме неприятно к ней прикасаться?

Большая Дина смотрит на свою толстую расстроенную физиономию на фотографии и думает о маме. Может ли она сейчас простить ее за этот год? Если бы мама тогда смогла понять ее страдание, если бы захотела поговорить о том, что с ней случилось. Все, все бы в жизни Дины могло сложиться иначе. Но мама не смогла, не захотела, не нашла в себе сил. Она и сейчас делает вид, что никакой проблемы у Дины нет: просто она слишком озабочена своей фигурой. Просто. Слишком. Озабочена.

И все сложилось как сложилось.

* * *

Опять фотография: мама хохочет, толстая Дина сидит на скамейке, насупившись и глядя себе под ноги. На фото не видно, но Дина знает: рядом со скамейкой лежат ролики. Минуту назад она сняла их со своих толстых ног. Это воскресный день примерно через месяц после возвращения родителей. Папа тоже сидит на скамейке и тоже хохочет. Родители решили научить дочку кататься на роликах («Надо двигаться побольше, и пузико пропадет», – так папа сказал). Дина на ролики встала, даже немножко проехалась, держа папу за руку, а потом начала терять равновесие, испугалась и рухнула вниз всем своим неловким, грузным детским телом… Больно не было, но было обидно до горького вкуса во рту, до сухих, кипящих в глазах слез. Непонятно как, но ни мама, ни папа не видят ее страданий, не замечают ужасной душевной, а не физической боли, от которой корчится их восьмилетняя дочь. Они не видят, а фотоаппарат заметил, запомнил и оставил для Дины этот снимок: чтобы помнила она.

Помнила, чувствовала, навсегда запомнила: если что-то любимое, родное, теплое исчезает из твоей жизни, оно потом никогда не возвращается. Как не вернулась к Дине прежняя мама, та, которая уехала на год, которая до самого последнего момента, когда объявили, что посадка на рейс заканчивается, держала Дину на коленях, прижимала к себе ее пушистую голову. Мама наконец спустила ее с колен, еще раз обняла и исчезла, растворилась в проеме двери «Выход номер 4» и никогда не вернулась.

Вот это фото, на котором другая, чужая, отстраненная, холодная мама, которая ничего не хочет знать о Дининой жизни с бабушкой. Во всяком случае, у Дины ни разу не получилось рассказать, как страдала она от бабушкиного характера и от бесконечного усиленного питания.

Мама по-прежнему говорила «Ты моя дорогая девочка», покупала Дине игрушки и красивую одежду, читала книги и водила в театры. Но все это было совсем иначе, не так, как раньше. Дина стала для мамы чужой. Как-то Дина услышала во время очередной ссоры родителей (после возвращения они стали ругаться еще чаще), как мама кричала папе: «Твоя мать украла у меня дочь!» Дину эта фраза резанула прямо по сердцу. Значит, мама больше не считает ее своей, а значит, не любит.

Она так и осталась жить навсегда: толстой, нелюбимой, чужой и маме, и себе самой девочкой.

«Никакой добавки, ты и так толстая!»

О юной чемпионке, которая голодала ради удовлетворения маминого тщеславия, но спаслась и стала обыкновенной счастливой девочкой

– Никакой добавки, ты и так толстая! – это мамины слова.

А у Дуси, как на беду, всегда хороший аппетит. Она все любит: и борщ, и котлеты, и макароны, и тефтели, и сырники, и яйца всмятку, и яйца вкрутую, и груши, и яблоки, и сосиски, и картошку, и даже овсяную кашу, которые вроде детям любить не положено, и вареный лук, который вообще никто не любит. Утром она встает такая голодная, что едва может дождаться, когда бабушка позовет ее на кухню, завтракать. В детском саду всегда первая бежит к столу, первая съедает свою порцию и обязательно просит добавки. Маме приходится ходить в детский сад, чтобы напомнить воспитателям и нянечкам: Дусе нельзя добавки, она и так толстая. Напоминать приходится часто, особенно нянечкам. Они Дусю жалеют, маме поддакивают, но и Дусю тайком подкармливают. Поэтому Дуся рада, если ее оставляют в саду до вечера, забирают после ужина: это значит, Дусе перепадет еще оставшихся после полдника булочек или печенья, а то и лишняя порция ужина – есть в группе такие странные девочки, которые не едят детсадовскую еду. Но в саду до вечера ее оставляют редко, потому что обычно у Дуси две тренировки в день: утренняя и вечерняя.

Дуся не помнит времени, когда она не тренировалась. «Моя дочь сначала встала на коньки, а потом уже пошла», – так мама шутит. Дусе кажется, что так все и было, именно так. К шести годам она уже почти знаменитость в своем кругу, потому что умеет то, что другие ее ровесницы научатся делать только года через три. Дуся талантливая, на нее возлагают надежды и тренер, и мама. Дуся тоже мечтает, как выиграет все турниры, и Большой кубок, и станет чемпионкой, будет стоять на самой верхней ступеньке пьедестала, на груди ее будет сиять золотая медаль, в руках – большой букет роз…

Если только не растолстеет. А это может, может случиться. У нее предрасположенность. Дусина бабушка – пухленькая, кругленькая, а мама маленькая и хрупкая. Все, и родственники, и мамины друзья, знают: Дуся в бабушку (не в маму!), у нее предрасположенность как у бабушки. Дуся старается изо всех сил, но ее хороший, даже слишком хороший аппетит то и дело оказывается сильнее, Дуся не может его одолеть и просит добавки в детском саду, ест украдкой подсунутые бабушкой куриные ножки и даже пирожки. И чувствует себя все время плохой, слабой девочкой, да еще и врушкой, обманщицей. Она не любит врать, но сказать маме о том, что она снова нарушала диету, нельзя никак, даже представить себе такое страшно. Но Дусе и самой не нравится быть толстой и нарушать диету. Чемпионкам этого нельзя, да и не стать девочке чемпионкой, если девочка не умеет усмирять свой аппетит. Поэтому Дуся не только маму обманывает, но и себя немножко.

Время быстро идет, месяцы пролетают, год за годом проскакивают как мотоциклист по цирковой арене, по кругу, по кругу. Дуся едва успевает считать. Еще бы – две тренировки в день, и английский, без него в современном мире никак.

И вот уже Дуся – первоклассница, ходит в школу, отличница, умница, у нее по-прежнему две тренировки в день и английский. И все хорошо в семье: папа начал так хорошо зарабатывать, что мама больше не ходит на работу, может всю себя посвятить дочке и ее талантам. Дуся рада и не рада, что теперь мама ее возит на тренировки и на английский, делает с ней уроки и даже гуляет. Рада – потому что как же иначе? Дуся любит маму, как все маленькие девочки. Но когда мама рядом, ни о каких пирожках или лишних котлетках даже мечтать нельзя. В школе мама чуть ли не каждый день пристает к классной: напоминает, чтобы Дусе не давали есть, а то Дуся не сможет выиграть соревнования.

Дома мама говорит бабушке: «Видишь, мама, Дусе вполне всего хватает, и вес она прекрасно держит. Вот что значит мама рядом».

А время все летит. Дусе уже десять, а потом и одиннадцать, двенадцать лет. Она – лучшая, одна из лучших. Пройдет еще три года, и Дуся поедет на зимнюю Олимпиаду. У них с тренером план – на этой Олимпиаде обязательно получить призовое место. Пусть не золото взять – не сразу ведь такое получается, верно? Но на серебро или бронзу они рассчитывают. И Дуся тренируется изо всех сил. Вся семья подчинена ее спортивному распорядку, все в едином порыве: папа зарабатывает деньги, мама возит Дусю на машине по тренировкам и занятиям, помогает ей с уроками – у Дуси часто нет на них сил, и мама, что греха таить, делает их за Дусю сама. Бабушка – на хозяйстве, чтобы все выстирано, вымыто, чтобы в доме всегда была для Дуси здоровая еда. Дуся думает про Олимпиаду, мечтает о ней. Но чтобы туда попасть, ей надо выиграть еще целых четыре соревнования. Как все будет? Получится ли быть первой?

Дуся думает только об этом. Мама думает только об этом. Папа об этом не думает, но он надеется, что его трудовые подвиги не напрасны и Дуся станет чемпионкой.

По сравнению с этим вся остальная Дусина жизнь кажется неважной.

Вся эта жизнь, где есть девочки-одноклассницы, мальчики-одноклассники, дни рождения, дискотеки…

Кстати, ни дней рождений, ни дискотек: у Дуси режим, а дискотеки заканчиваются поздно. После нее не встанешь в 5.30, чтобы в 7 уже быть на тренировке. А дни рождения – это сплошные соблазны: пиццы, торты, пирожные, мороженое… Ничего этого Дусе категорически нельзя, категорически! Это снова мамины слова. Она их часто повторяет – и про еду, и про дискотеки, и про походы в кино. Да Дуся и не мечтает об этом уже давно: Олимпиада, все, что предстоит ей сделать для того, чтобы туда попасть, не оставляют места ни в душе, ни в голове. Вся Дуся занята этими мыслями, мечтами, опасениями, тревогами, надеждами.

А время летит все быстрее, вот уже и год остался до Олимпиады, Дусе тринадцать лет. Она самая сильная фигуристка в своем клубе, а может, даже и в стране. Ей все об этом говорят. И смотрят на нее с надеждой. Она всем своим тренированным, ловким телом прямо чувствует эти взгляды.

«Ты свое золото еще заработаешь, – уверенно обещает тренер. – Но распускаться нельзя, ни на минуту! Ни на секунду даже! У тебя предрасположенность к полноте».

Это самая большая Дусина проблема. Кажется только, что как мучил ее голод в пять лет, так и продолжает, никакого облегчения. Всем девочкам можно и «сорваться» иной раз, съесть кусок пирога, даже тортика – при таких физических нагрузках все равно сгорит без следа. Злоупотреблять не надо, а так, иногда – можно, и все в порядке… С Дусей – совсем по-другому. Каждый лишний кусочек хлеба ее хитрый организм радостно усваивает и на всякий случай перерабатывает в жирок, плотненький, незаметный на ее тренированном теле, но предательски меняющий цифры на весах.

Что бы Дуся ни делала, где бы ни находилась, она все время думает о еде. Она и замечать перестала эти мысли, привыкла к ним. Да это даже не мысли, а скорее видения или вкусовые, обонятельные галлюцинации… Как у Буратино: то манная каша пополам с малиновым вареньем привидится, то картофельное пюре с куриным шницелем, то пирог с капустой, то целая вазочка шоколадного мороженого с орехами и сливками…

И так целый день, с утра до вечера, и вечером в постели тоже.

Ночные видения хуже всего: они просто набрасываются на Дусю, которая свой ужин – брокколи, отварная куриная грудка, немного риса – съедает в шесть часов вечера. А в восемь она уже дьявольски голодная, но ей уже ничего, совсем ничего нельзя и еще надо доделать уроки… Пока сидит за письменным столом, тоже все время думает о еде. То есть опять – нет, не думает, а пребывает в мечтах, галлюцинациях… Отбивная с жареной картошкой, салат оливье, бабушкин борщ на говяжьей косточке, чизкейк и белая булка с вишневым вареньем…

Перед тренировкой и после у Дуси теперь контрольное взвешивание. Это тренер придумала, чтобы мотивацию повышать. Но вот уже несколько месяцев как мотивация от этого, наоборот, понижается: вес ведет себя отвратительно. Не то чтобы не снижается – а Дусе перед соревнованиями надо бы потерять еще пару килограммов, – а медленно, но решительно увеличивается. Хоть плачь. И Дуся плачет после тренировок. Тренер тоже не выдерживает. «Разъелась, корова! – кричит она. – Сиськи отрастила! Ты посмотри на себя! На кого стала похожа! В порнозвезды собралась? Или на Олимпиаду?»

И Дуся плачет в туалете. Но сначала долго рассматривает себя в зеркале. И видит уродливо расплывающуюся, огромную девочку. С грудью и попой. Фигуристкам всего этого не положено. Ни груди, ни попы. С грудью и попой не получится крутить сальто, батманы, не получится ее знаменитый прыжок, который специалисты называют «сеансом левитации». Но растут не только грудь и попа, Дуся и сама продолжает расти. За полгода – 5 см вверх и даже думать страшно, сколько вширь. Дуся смотрит на себя и чувствует, как виновата перед всеми: перед мамой, перед тренером, перед бабушкой, перед папой… И ревет от отчаяния и бессилия. Потому что как бы Дуся ни старалась, победить свой аппетит она не в силах. Ест и страдает, страдает и ест. Вот маленький, малюсенький, с младенческую ладошку, бутербродик с сыром… Дуся его лихорадочно проглатывает, и ей кажется, что он еще по дороге к пищеводу расщепляется на все положенные элементы и превращается в жир.

– Дуся, тренер на тебя жалуется, – говорит мама как-то вечером. Голос у нее серьезный, глаза строгие. – Ты не соблюдаешь диету. И поправилась на 400 грамм. Так ничего не получится. Ты провалишь турнир, и никакой Олимпиады не будет!

Дуся молча плачет.

– Дусенька, дорогая моя, – мама говорит теперь ласково и садится рядом. – Ты вложила столько сил в свой успех. Ты с трех лет на коньках. Ты всегда была самая талантливая. И все у тебя получалось. И сейчас все получится. Надо просто немного потерпеть и постараться. Ты умеешь стараться. Мы с папой тебя поддержим.

И Дуся старается. Не думать, не думать, не думать о еде. Тренировка, овсянка, кефир, творог, всего по чуть-чуть, подростку нужны белок и энергия, но обжираться нельзя… На «внутреннем экране» идет бесконечная трансляция еды: жареная картошка, макароны со сливочным соусом, шведские тефтельки с пюре, отбивная в разных видах, торт «Наполеон», а за ним квартет шоколадных маффинов…

Дуся старается. Вес не уходит. Тренер все чаще теряет терпение и срывается: «Подбери сиськи, ты не на панели». Дуся тренируется неистово, но прежняя левитация никак не дается.

«Какая тут левитация, – тренер ворчит – с такой задницей…»

Но они все-таки доживают до турнира, Дуся все-таки оттачивает свой прыжок, худеет, хотя костюм все равно приходится перешивать – рост остановить нельзя, да и грудь тоже никак не хочет оставаться в удобном минус нулевом формате.

Турнир проходит в Торонто, вместе с Дусей едет мама. Летят они одним самолетом с тренером, много смеются. Дуся чувствует себя почти хорошо – она любит соревнования, любит атмосферу праздника на турнирах подобного уровня, любит жить в отелях. Все страдания предыдущего года уходят на второй план, даже видения еды кажутся не такими мучительными, все приобретает смысл, направление, все устремляется к цели, Дуся чувствует приятное напряжение, она нацелена на победу…

Все останавливается, разваливается в первое же утро: на тренировке перед соревнованием Дуся ломает лодыжку. Делает неловкий прыжок, неудачно поскальзывается на незнакомом льду, правая нога выворачивается так, что Дуся всем своим, пусть и маленьким, весом опускается на нее и слышит, как ломается кость…

Госпиталь в Торонто, операция – перелом со смещением – все проходит как в тумане. Дусе больно, потом очень больно, потом она чувствует сильную усталость. Назад летят вдвоем с мамой. Дуся с трудом управляется с костылями, мама с ней почти не разговаривает, она занята переговорами с тренером – поток извинений, с папой – сдержанное раздражение, с бабушкой – обида и злость. Дуся несчастна, как будто ее мечта навсегда сломалась вместе с ее лодыжкой. Тренер, прощаясь с Дусей в холле отеля, сказала: «Ничего, Анька. Кость срастется, полгодика отдохнешь, и мы с тобой еще зажжем» – и Дусе очень хочется в это верить…

Москва. Они долго-долго едут по пробкам домой. Папа за рулем молчит, мама на первом сиденье – тоже. Дуся сидит сзади, вытянув на сиденье ногу в гипсе. У нее странные чувства: стыд (не выдержала) вина (не оправдала), тоска (все усилия тщетны), и вместе с этим очень глубоко и далеко внутри, в самой серединке, почему-то слабый, но отчетливый голос как будто напевает веселую победную песенку и тоненько пиликает беспечная скрипочка:

«Убежали, убежали, убежали

навсегда!

Не вернемся, не вернемся, не вернемся

никогда!»

И так по кругу. Стыд, вина, тоска – и все это поверх этой тихой, но отчетливой торжествующей песенки и скрипочки.

Дусе прописан постельный режим, но нога срастается плохо. Доктор говорит: из-за недостатка микроэлементов. И назначает усиленное питание, богатое белком и кальцием: «В этом возрасте и так все растет, кальций с белком только так улетает. А ваша девочка еще и спортсменка, откуда ей силы брать на спорт? Вы ее что, уморить хотите»?

– Да, но ей нельзя поправляться, – тихо говорит мама. – Она фигуристка, у нее ограничения, нам нужен определенный вес.

– Плевать я хотел на ваш вес, – говорит доктор. – Мне надо, чтобы нога срослась. А при таком состоянии организма это затруднительно…

И Дуся кушает каждый день котлетки, рыбу, сырники, запеканки, отбивные и бифштексы. Прыгает на костылях по квартире, смотрит кино, читает книжки, ест с аппетитом четыре раза в день плюс яблочки-апельсинки – и поправляется. Во всех смыслах этого слова. Тренер переживает. Мама переживает вместе с тренером, говорит доктору: «Игорь Сергеевич, пожалуйста, вы хотя бы при дочке не говорите вот это все. Я ведь ее остановить не могу. Она хомячит без остановки».

«Пусть хомячит. Это нормально для подростка! Нормально – понимаете? – шумит доктор. – Детям и подросткам нельзя соблюдать диету. Противопоказано! Запрещено! Я бы этих ваших тренеров вообще на столбах вешал за все вот это!»

Песенка и скрипочка звучат еще громче, у Дуси прекрасное настроение каждый день.

Гипс снимают. Осматривают ногу. Хирург недоволен. Гипс накладывают снова.

Дуся в школу ходит совсем редко, учится дома, по скайпу.

Тренер заходит каждую неделю, потом раз в две недели…

Однажды она случайно слышит, как папа говорит маме: «Не туда ты вложилась, Лариса. Ну ты посмотри на Дуську: какая из нее фигуристка? У нее же нога 41-го размера, руки как грабли и ноги как у кенгуру! Я сразу тебе говорил: отдавай в теннис или на плавание, а ты заладила свое…» – «Не ори! – обрывает мама, хотя отец не орет. – Если бы не эта травма… А теперь – что уж говорить…»

Дусе этот обрывок разговора – как удар в солнечное сплетение. Ее райская жизнь разом обрывается, скрипочка и песенка захлебываются и замолкают. Она смотрит на свои ступни – действительно крупные. Подходит к зеркалу и как будто в первый раз за полгода видит себя. Спортивные штаны опять стали коротковаты, толстовка на груди натянута и тоже коротковата, и видно, что у нее на боках появился жирок… А она же фигуристка! Ей нельзя! Тренер сказала: нога заживет, и мы с тобой зажжем…

Вечером Дуся закрывается в комнате и вытаскивает из шкафа костюм, в котором должна была выступать на том самом турнире. Раскладывает на кресле, расправляет короткую, в синих и серебряных звездах, пачку, любуется, натягивает… С трудом застегивает молнию на спине. Материал эластичный, но Дуся чувствует себя связанной, сплюснутой в этом платьице. Она сдирает с себя костюм и запихивает подальше в шкаф.

Садится на кровать, подтягивает коленки к подбородку. Думает. В пятнадцать она собиралась стать чемпионкой Европы. Успеет ли она подготовиться? Похудеть? А главное, сможет ли она теперь так же летать по льду, как год назад? Она выросла на целых 15 см, и в ней уже 170 сантиметров! А что будет дальше? Папа у нее высокий, под два метра, а мама – крохотная… Она уже давно переросла свою маму. Вот бы кто легко стал чемпионом хоть в фигурном катании, хоть в художественной гимнастике – мама! Она худенькая, тоненькая, Дусины кроссовки и ботинки, из которых она вырастает стремительно, уже года три – и отдавать никуда не надо, все достаются маме. И джинсы тоже. Но она совсем не похожа на маму, она похожа на папу, так всегда говорили: «Дуся – папина копия». А папа, если был рядом, всегда добавлял: «Да, мы, Косцовы, сибирская порода».

Дуся тут же вспоминает папину сестру тетю Свету, высокую, крупную, румяную, красивую, с толстой косой, которую она никак не хотела стричь и укладывала венцом на голове… Она любила джинсы и толстовки, в которых из-за этой косы казалась артисткой, выскочившей из театра за спичками или водой в соседний магазин и, чтобы не бежать в кокошнике и сарафане, быстренько натянувшей на себя все это, а румянец и коса венцом так и остались… Вспомнила и то, как тетя Света, когда Дуся попадала к ней в гости и отказывалась от ее отбивных из свинины и картофельного пюре на чистом сливочном масле, частенько говорила: «Ну да, ну да, Лариса, она всегда была с фантазиями… Но не до такой же степени». И только теперь до Дуси дошло, что именно имела в виду тетя Света! Между прочим – бывшая чемпионка Новосибирска по лыжам среди женщин.

Дуся просидела так до самой ночи. Заходила мама, о чем-то с ней говорила. Дуся отвечала. «Нога болит», – соврала, когда мама, обеспокоенная дочкиным настроением, спросила, что с ней происходит. «Это бывает, на погоду, ложись спать», – сказала мама. Дуся спать не хотела. В голове ее шла активная работа, мысли сталкивались, разбегались, часть из них куда-то пряталась… Ближе к часу ночи, когда вся семья уже спала, Дуся пробралась на кухню, открыла холодильник и достала оттуда сливочное масло, сыр «Маасдам» и соленые огурцы… Есть по ночам – это самый страшный грех ее жизни, жизни фигуристки-дипломантки-финалистки. Никогда, никогда прежде она не могла себе этого позволить. Да что – позволить! Подумать об этом было совершенно невозможно! Но вот только что, в последние четыре часа, эта жизнь рассыпалась, не выдержав напора реальности, которую ни Дуся, ни мама, ни тренер не хотели до сих пор замечать: Дуся выросла и больше не годится для фигурного катания. Точка.

Дуся быстро съела четыре небольших бутерброда с маслом, сыром и соленым огурцом, испытывая странное чувство отчаяния и восторга, и пошла спать.

– Мама, я больше не пойду на фигурное катание, – Дуся говорит это твердо, глядя прямо маме в глаза. Она готова к сопротивлению. Все в ней готово к сопротивлению. Глаза упрямые, губы сжаты.

Что скажет мама?

Мама молчит. Мама готовит завтрак, ставит сковородку на плиту, укладывает на нее сырники. Потом садится напротив Дуси:

– Дорогая моя, я уже неделю хожу вокруг да около, не знаю, как тебе об этом сказать. Мы с папой решили… Да и тренер согласна… Хотя нам всем очень грустно, что так получилось… Мы просто не хотели тебя пока расстраивать… Но тренер сказала, что у тебя мало шансов вернуться в большой спорт… После травмы еще надо восстанавливаться… Пройдет еще год. А ты подросток, ты меняешься… Одним словом – мне очень жаль, что так получилось.

Дуся видит, как мамины глаза наполняются слезами, мама выглядит очень несчастной. Все как-то криво: это она, Дуся, пришла к маме бороться за свою свободу! Это она решила закончить с фигурным катанием! Это ее выбор, а не ее поражение!

Но мама плачет и смотрит на нее так, как будто… как будто Дуся сейчас умрет. Это невыносимо.

Дуся кричит:

– Не смей плакать, слышишь?! Я больше не хочу быть чемпионкой! Это я так решила! Мне плевать, что говорит тренер! Мне плевать, что вы там с папой решили! Зачем ты вообще меня туда отдала?! Ты посмотри на меня! – Дуся вскакивает и нависает над мамой. Мама – маленькая, хрупкая, Дуся – по сравнению с ней огромная. – Какая! Из меня! Фигуристка?! Зачем все это было нужно?! Я тебя ненавижу!

Последние слова такие страшные, что Дуся от ужаса замолкает. Уходит в свою комнату, хлопает дверью. Не выходит. Мама раза три подходила к двери, виновато стучала… Нет, не вышла. Вечером с работы вернулся папа, и ему не открыла. Сидела весь день в интернете, слушала музыку, крутила сериал. Ночью, когда вся квартира глубоко спала, острожно выползла, сходила в душ, пробралась на кухню – голодная, так и не поела ничего. Мама оставила для нее ужин на плите. Дуся приподняла салфетку, посмотрела на кусок лосося, на кускус и салат… Подумала… И съела все, до последней крошки.

Дуся уже несколько месяцев не ходит на тренировки, вроде и отвыкла… Но одно дело – не ходить и знать, что однажды встанешь и пойдешь. А другое – что этого больше не случится. Одно дело – бегать в школу между тренировками, отмахиваться от контрольных («У меня соревнования на носу»), слыть очень занятой и знаменитой. И совсем другое дело – оказаться с одноклассниками на равных. Просто девочкой, у которой не очень хорошо с русским и совсем швах с математикой. И никаких больше соревнований, никаких снисхождений, никакого специального отношения. Ты больше не исключение. Казалось бы, Дуся именно этого и хотела, даже жаждала в последний год. Но в реальности все оказывается иначе. Одноклассники заняты своими делами. Ее, Дусю, привыкли не брать в расчет, она же и в школу никогда толком не ходила. Приходится учиться, ведь больше нет великой цели, которая бы оправдывала ее трояки и пропуски…

А главное: она теперь больше не звезда и не будущая звезда.

Кто бы мог подумать, что это окажется так больно.

А еще тело. Оно привыкло к физическим нагрузкам. И оно все время хочет есть. Ночные походы на кухню стали рутиной, самым обычным делом. Дуся почти не думает о школе, о том, что одноклассники ее так и не замечают, она продолжает думать о еде. Скрипочку и оркестрик больше не слышно. Дуся почти никуда не выходит из дома.

За полгода набирает 20 килограмм.

Мама смотрит на нее с сожалением. Бабушка – с сочувствием. Папа зовет на пробежки и на лыжи. Дуся упрямится, твердит, что ей и так хорошо.

Так проходит девятый класс, кое-как проползает ленивое лето: Дуся сидит на даче с книжками и интернетом, иногда ходит купаться на речку, но в основном валяется под яблоней с чипсами… Даже в Грецию с родителями отказалась ехать, осталась вдвоем с бабушкой на даче. Бабушка не достает ее со спортом, не пытается намекнуть, как мама, что пора бы остановиться с чипсами и бутербродами. Вот и хорошо.

За лето – еще килограмм пять. Или семь. Дуся давно не взвешивается. Просто снова пришлось купить новые джинсы, старые перестали застегиваться.

А в десятом, в октябре, в классе появился новый мальчик. Высокий, голубоглазый, загорелый. Вместе с отцом только что принял участие в парусной регате. Поэтому и не успел к сентябрю. Мальчик-спортсмен. Свой. Наконец-то.

Дуся сама к нему подошла.

Она же тоже спортсменка.

Поболтать о том о сем.

Много тренируешься? Тренер строгий? Сколько побед?

Саша – так зовут мальчика – на вопросы отвечает доброжелательно. Смотрит открыто. А ты почему так интересуешься?

Так я же тоже спортсменка. Фигуристка.

Лучше бы она молчала.

Мальчик воспитанный, сдержанный. Спортсмен же все-таки. Она только увидела в его глазах удивление. Сильное удивление.

Фигуристка?!

Ну да. В прошлом.

Ах в прошлом…

Ну пока? У меня тренировка скоро, надо бежать.

И все. Ничего больше не случилось. Никакого разговора не было. Дуся больше к Саше не подходила. Просто смотрела на него издали. Первое время еще пыталась поймать его взгляд. Потом – перестала. Он. На нее. Не. Смотрит. Все.

У нее как будто что-то обвалилось внутри. Все перестало иметь значение. Дуся просыпается каждый день, смотрит в окно, поскорее надевает наушники, чтобы не слышать ничего во внешнем мире. Включает компьютер. Почти не выходит из своей комнаты, чтобы не встречаться с родителями. В школу не ходит. В комнату к себе пускает только бабушку. Бабушка – молодец. Она садится с Дусей попить чайку, гладит по голове, что-то рассказывает, вспоминает, как Дуся была маленькой. А главное, смотрит на нее спокойно и с любовью, а не как мама: виновато и с ужасом. И не как папа: с сожалением и без интереса.

Тем удивительнее, что именно бабушка однажды во время их традиционного чаепития сказала, внимательно глядя Дусе прямо в глаза:

– Дорогая моя, если так будет продолжаться, ты умрешь от горя или заболеешь диабетом. Я хочу, чтобы ты снова была веселой девочкой. И я знаю, как это сделать. Обещай, что ты меня послушаешь. Родители не в курсе. Это будет наша с тобой тайна. Только я и ты.

– Бабушка, я не хочу ходить в школу, если ты об этом.

– Да и не ходи! Велика потеря! – бабушка сдержанно засмеялась. – Я не о школе. Мы сейчас с тобой поедем к психотерапевту.

Трудно сказать, почему Дуся согласилась. То ли бабушка нашла верные слова, то ли ужас от того, что происходит в ее жизни, у Дуси достиг той отметки, что она могла согласиться на все что угодно. Да только Дуся и правда собралась за пятнадцать минут, и они поехали…

И если кто-то подумает, что это конец истории, то сделает большую ошибку. На самом деле это было только начало. Дусе у терапевта понравилось: наконец-то появился еще один человек, кроме бабушки, который слушал ее с интересом, а главное, не убеждал в том, что ей надо есть как можно меньше. И довольно долго, не меньше полугода, все было, как и обещала бабушка: поездки к терапевту стали их общей тайной. Но потом терапевт сказала, что для того, чтобы Дуся смогла снова стать счастливой и веселой девочкой, нужно к работе подключить семью. И бабушка с Дусей рассказали обо всем родителям. Мама снова плакала: «Я знаю этих психологов, у них во всем виновата мать! Они только и хотят, что денег побольше вытрясти из семьи» – и отказывалась идти. Папа растерянно хлопал глазами: «Ну а мне-то зачем? Это ваши, женские дела»…

Они упирались и ныли и все-таки пошли к терапевту…

Не меньше года прошло, прежде чем Дуся смогла снова думать о школе. Ее родной класс в этом году сдавал выпускные экзамены. Почему-то ей было важно закончить школу именно с ними. В конце концов, она же спортсменка, ей ли пасовать, когда появилась новая цель. Какая? Дуся смогла посмотреть на свою карьеру фигуристки по-новому, без обесценивания и боли. И, кажется, нашла для себя новое дело: решила заняться свободным движением.

С едой стало намного легче. Видения отбивных почти прекратились. Дуся перестала ходить к холодильнику по ночам. И стала думать о том, что она хочет получить теперь свое настоящее тело. Не то, в котором она жила, пока была фигуристкой. Не то огромное, неповоротливое, в котором оказалась после травмы, а тело высокой, крепкой, сильной девочки, девочки, которая могла бы часами бегать на лыжах и не уставать. Начать, пожалуй, можно с лыж. Даже удивительно, что ей раньше не пришло это в голову. Даже удивительно.

«Гляжусь в тебя, как в зеркало…»

История мамы, которая не могла похудеть и надеялась, что за нее это сделает дочка

Алена – молодая, румяная, крепкая. Глядишь на нее, и на ум приходят сами собой разные приятные вещи: например, гриб-боровик с листочком на шляпке, помидорина, розовая, гладкая, ароматная, только что сорванная с ветки вместе с зеленым хвостиком; еще в голову лезет румяное яблоко, спелая вишня, булочка с корицей и ванилью… Смотришь на ее блестящие каштановые волосы, наблюдаешь, как меняется выражение глаз – крыжовник, тот, который зеленый с коричневыми крапинками. Следишь за плавными, уютными движениями ее тела и понимаешь, что нет ничего удивительного в том, что она в свои 26 лет уже второй раз замужем («Первый раз выскочила в 18, потому что очень влюбилась, а семья у меня строгая, гражданским браком жить не позволили»), не работает, занимается домом и двумя детьми, старшенькой Вероникой шести лет и малышом Данилой, двух лет. Все это – и любящий, заботливый муж, мастер-краснодеревщик, и дом в уютном городке русского Золотого кольца, ей очень идет. И она могла быть вполне счастливой, если бы не одно «но».

С 15 лет она мечтает только об одном: по-худеть.

Девочкой-подростком она, конечно, была поклонницей нескольких девичьих журналов, в которых модные съемки, красивые вещи, зарядка и йога… И все это демонстрируют красивые худенькие модели. Алена рассматривала эти картинки с завистью и печалью: никогда эти джинсы не сядут на нее так, как выглядят они на худышках! И майки, и платья, и купальники! И даже трусы! Она часами вертелась перед зеркалом, рассматривая себя в разных ракурсах, и все эти ракурсы ничуть не похожи были на те, что девушка видит в журналах, в телерекламе и потом – на ютубе, в роликах всех этих потрясающих фэшн- и бьюти-блогеров.

Ее обычный в то время разговор с мамой:

– Мама, я толстая!

– Да какая ты толстая! Ты – аппетитная!

Алена фыркает и уходит, хлопнув дверью.

Начались диеты. Кремлевская. По Дюкану. По соседке – та похудела на 15 кг, питаясь только огурцами и лимонами (не пытайтесь повторить). Потом еще какие-то… Но здоровый Аленин организм – организм выросшей в крепкой семье с бабушками, дедушками и целым кланом таких же крепких, работящих родственников девочки – оказывал упорное сопротивление всем этим боевым действиям, и обычно Алене не удавалось продержаться на диете больше недели. Случались какие-нибудь гости, тетин день рождения, бабушка звала на блины – и Алена, махнув рукой на картинки в журналах с идеальными попками и худенькими «модными» ножками, уписывала печеночные тортики, соленья, маринады, блины с припеком и прочую соблазнительную снедь. Раз каждые сто грамм организм отдает с боем, к чему вообще эти страдания? Все бесполезно, лучше съем блинчик – так примерно рассуждала юная Алена.

И как будто бы не так уж сильно она от этого страдала. Мальчики всегда вокруг нее водили хороводы, и в школе, и в колледже, и потом на работе. Мечта стать такой же худенькой, беззащитной жила в ее голове, но как-то очень автономно от всего остального. Так автономно, что про ее страдание и попытки худеть никто и не догадывался. То есть, конечно, она говорила об этом вслух, но ее окружение – мама, сестры, подруги – считало эти Аленины сетования проявлением кокетства хорошенькой, во всех отношениях благополучной и счастливой девушки. Ну должны же у нее быть какие-то тревоги, правда? Пусть будут вот такие, про «похудеть к лету». Как много, мучительно и старательно Алена думает об этом, не догадывались даже самые близкие подруги. Как будто внутри веселой, задорной, уверенной девушки, какой Алена выросла, жила еще одна, никому не заметная – упрямая и думающая только об одном: девочка должна быть худой. Чужая, встроенная, невесть откуда взявшаяся программа, обычно несильно влияющая на то, что Алена делала, иногда неожиданно выходила на первый план в самый неподходящий момент.

Что за момент?

Дочка. Вероника шести лет.

Вот кто серьезно беспокоил Алену с того самого момента, как дочка превратилась из тодлера, которому положено быть пухлым и кругленьким, в просто девочку трех, четырех лет, а потом и в дошкольницу. Обычную дошкольницу: хвостики, ножки-спички, лосины в горошек, прыгалки и мячики…

Алена в дочку внимательно всматривается: в кого пошла Вероника? В ее семье все крепкие да сбитые, кровь с молоком. Худеньких и субтильных, таких, какие нравились Алене, там, кажется, отродясь не водилось. Зато в семье Антона, Алениного мужа, все было как раз наоборот: и сам Антон, и его родители, и сестра были людьми скорее астенического сложения, хрупкого. Неизвестно, осознавала ли Алена, что мужа себе выбирала в том числе и по тому, что он-то как раз легко вписывался в модные тенденции эпохи?

А что же дочка, Вероника?

Она как раз пошла в папу и мастью – волосы темные, глаза-маслины, – и сложением: узкие запястья, длинные худенькие ножки, плечики углом…

Но для Алены это, казалось бы, совершенно очевидное сходство было вовсе не так уж очевидно. Никаких худеньких ножек она совершенно не замечала, а видела себя в детстве такой: плотная, с толстыми ножками девочка, которую побаивались некоторые мальчики в садике, потому что она, если разозлится, могла и подзатыльник дать неслабый.

Еще один нюанс: как известно, худенькие люди делятся на две категории. Первая – малоежки, за которыми родители с детства бегают с ложкой, чтобы ребенок проглотил хотя бы кусочек, потому что им кажется, что тот ест слишком мало. Такие люди, если близким все-таки не удалось сломать природный механизм, всю жизнь едят гораздо меньше, чем принято, и чувствуют себя при этом прекрасно. Но среди худеньких и даже совсем субтильных полно и тех, кто вечно голоден и кто ест даже больше, чем условный средний человек, но это никак не сказывается ни на их здоровье, ни на фигуре, так уж устроен их организм.

Так вот и Антон, худой и тонкий, как смычок, несмотря на свою подчеркнуто мужскую профессию, и Вероника, маленькая дочка Антона и Алены, проблем с аппетитом не имели, а, как говорят, мели все подряд без остановки, да еще и добавки просили.

И Алена никак не могла это переварить. Мало того, что она категорически видела в своей дочери свою буквальную копию – крупную румяную девочку. Так еще и боялась Вероникиного аппетита, считая его нездоровым.

Начались малопонятные походы по врачам: педиатры, диетологи, эндокринологи, аллергологи… Жалобы разные: «Вероника слишком много ест, может быть, у нее нарушение обмена веществ? Проблемы со щитовидкой? Надпочечники? Может быть, у нее паразиты? У нее бывает рвота! Это больная печень? Я слышала, что патология печени приводит к нарушению обмена веществ и человек начинает переедать! У ребенка явно что-то не так, она постоянно голодная…»

Врачи послушно назначали анализы, велели вести дневник питания, строили гипотезы и догадки… Надо сказать, что далеко не все до конца вникали в жалобы мамы-Алены. Когда она говорила о проблемах с аппетитом, многие из них думали, что мама переживает за дочкины тонкие ножки и ручки. Глядя на Веронику, трудно было предположить обратное. А в текучке, когда у тебя 15 минут на пациента, не так-то просто углубиться в тонкости. Врачи честно пытались разобраться, что не так, а Алена с Вероникой бесконечно бегали сдавать анализы и делать исследования, пропивали курсом разные БАДы и даже лекарства… Но попадались и такие доктора, которые все-таки вникали, переспрашивали, старались понять, откладывали свои ручки, отрывались от компьютера и говорили открытым текстом: «Мамаша, отстаньте от ребенка, девочка совершенно здорова! Может быть, дело не в ней?»

Алена их, конечно, не слышала и не унималась.

Долго ли, коротко ли, да только однажды Алена, хоть и жила вдалеке от столицы, но добралась-таки до одного сообщества, которое проповедовало голодание для всей семьи каждую неделю, а еще диету, свободную от глютена и сахара, и питание только органическими продуктами. С последним было как раз легче всего: вся Аленина семья целое лето усердно и не покладая рук только и делала, что выращивала да готовила впрок эти самые органические продукты. Проблема была только с ягодами чиа, которые новыми Алениными гуру почитались выше органической свеклы и капусты, а выращивать их в наших краях все-таки затруднительно. Но и эта беда поправима: интернет-торговля дотянулась до богоспасаемого Алениного городка, и вот уже полетели к ней посылки и с ягодами чиа, и с порошком из особо полезных водорослей, и с другими необходимыми для налаживания единственно правильного питания продуктами.

Алена взялась за дело решительно. В планах было перевести на правильное питание всю семью, а не только Веронику. Антон тихо, но упорно сопротивлялся: супчик из зеленой гречки ел для разнообразия, конечно, но и про мозговую косточку в борще не забывал, и про отбивные. Алена, напирая на интересы ребенка, «у которого и так сорван обмен», готовить все это отказывалась. Но Антон и не настаивал, а сам хорошо справлялся и с тем, и с другим, да и со всем что ни возьми по части кулинарии: и блины ему удавались, и оладьи, и куриные ножки, и шницели, и даже пирожки. Никак муж не хотел отказаться от неправильной еды и питаться соевыми котлетами, льняным хлебом да ягодами чиа. Сам не хотел и Алену сбивал с толку: только она настроится, гречку замочит, как положено, пророщенных ростков наготовит, хлеба безглютенового напечет из амарантовой муки, как Антон затевает что-нибудь соблазнительное: то шарлотку яблочную, в которой одного сахара вредного целый стакан, а еще ведь пшеница с глютеном; то начнет томить в духовке кусок свинины с чесноком, а то и просто по-быстрому нажарит картошки с луком, и все намерения Алены рассеиваются в неповторимом аромате этого простого блюда… Алена, как и в юности, удержаться от неправильной еды не в состоянии, но зато ей вполне по силам контролировать Веронику. И девочка не ест ни жареной картошки, ни шарлотки, ни свинины с чесноком… У ребенка дискинезия, непереносимость крахмала и глютена, аллергия на молоко, и ей нельзя сладкого, потому что она склонна к лишнему весу… Вероника сопротивления не оказывает, сметает без остатка свою отварную индейку с пюре из сельдерея и просит еще. На добавку Алена никогда не соглашается, Вероника настаивает, плачет, выходит из-за стола в слезах… Больше всего девочка любит ходить в гости к бабушкам без мамы. Тогда ей перепадает и борщей, и блинов, и котлет, и макарон с сыром, и разной другой еды, которая дома оказалась под запретом. Но случается такое нечасто: Алена знает, что бабушки ее запретов не понимают, позицию не разделяют и кормят дочку по-своему, поэтому отдает им Веронику пореже, когда иначе никак обойтись не получается.

* * *

Несмотря на все усилия по налаживанию здорового питания в своей семье, Алена так и не худеет, скорее поправляется. Понемногу, по чуть-чуть, но ее тело все больше и больше становится похоже на тело мамы, тети и бабушки. Все они круглые, уютные, аппетитные. Все – и Алена. И чем больше она поправляется, тем решительнее и строже следит за питанием дочки, тем больше накладывает на него ограничений, тем больше поводов для этого находится.

Вот Вероника идет в школу, в первый класс. Там положены завтраки, а тем, кто на продленке, – еще и обеды. Алена сделала попытку изгнать из школьной столовой сдобные булки и сахарные «язычки», а также кисель на крахмале и суп на мясном бульоне. Но понимания не встретила ни среди родителей, ни у администрации. А директор школы, каким-то чудом наладивший в своей школе почти домашнее питание и очень гордившийся всеми сотрудниками столовой и, кстати сказать, учивший еще Алену, прямо сказал ей, что занимается она ерундой, что лишать детей еды он не намерен, что соевые котлеты – это опасное извращение, не говоря уже о ягодах чиа.

Алена смирилась. Еще больше стала напирать на здоровое питание. Дома ввела в обиход голодание: в обязательном порядке, в течение дня только водичка с лимоном. Выбрала для этого субботу, чтобы все дома и под присмотром. Антон возроптал было, но плюнул и смирился. Дети сначала решили, что это такая новая веселая игра. Но когда поняли, что мама всерьез собирается жить без еды целый день и когда Вероника получила от нее нагоняй за то, что полезла в холодильник за творожком, со страхом смирились тоже. Страшен мамин гнев, когда дело касается питания…

После Нового года Алену вдруг вызвала в школу Вероникина учительница. Алена пришла. Учительница была совсем молоденькая, первый год после Владимирского института, в городке ее почти никто не знал. Пригласила сразу к директору. Леонид Андреевич, обычно шумно-веселый и приветливый, выглядел хмурым, стало видно, что он вообще-то уже очень пожилой человек, даже, наверное, старый. Посмотрел на Алену внимательно, без улыбки, усадил за стол и сказал резко:

– Вот что, мать моя. Твоя Вероника ворует еду в столовой. Систематически, – он сделал упор на последнем слове и помолчал выразительно. Алена сидела оглушенная. Как это: ворует еду? Ее дочка? – Да, да! Именно – твоя дочка ворует еду в столовой. И я тебе сейчас объясню почему. Потому что она у тебя голодная! – директор говорил очень громко, почти кричал. – Ты меня слышишь? 70 лет прошло после окончания войны, а у тебя голодный ребенок! Дарья Сергеевна, – директор кивнул на молодую учительницу, – теперь после продленки ее домой не отпускает сразу, ведет в столовую… Ей Светлана, повариха наша, специально ужин стала готовить. Понимаешь, да? И Вероника перестала воровать еду. Она теперь не ходит по школе голодная. У нее все хорошо. Только мамаша сумасшедшая!

Алена так и сидела молча, во все глаза смотрела на директора. Директор продолжал:

– Что с тобой вообще происходит? У тебя дома концлагерь? Ты Веронику не любишь? Чем тебе девчонка твоя не угодила? Ты вообще понимаешь, что я должен на тебя опеку напустить? Что ты опасна для своих детей? Ты понимаешь, что они могут умереть от голода? А я их должен спасти?

И Алена расплакалась, как маленькая. От страха. От стыда. От ужаса. Еще от чего-то, что она и вымолвить, понять до конца не могла. Как она могла объяснить директору Леониду Андреевичу, пожилому, седому, серьезному, которого она знала с детства, что больше всего на свете она хочет быть худенькой и легкой девочкой, что из этого ничего не вышло и не выходит снова и снова и что теперь она боится за Веронику, которая ведь похожа на нее как две капли воды, а значит, тоже будет толстой! И, так же как Алена, не сможет смотреть на себя в зеркало, никогда не почувствует себя красивой… Она ревела и ревела, директор тихонько вывел из кабинета растерявшуюся Дарью Сергеевну, сел рядом, обнял Алену за плечи… Потом сказал:

– К доктору тебе надо, радость моя, вот что я тебе скажу. Нервы у тебя не в порядке. А детей тиранить брось, слышишь? Иначе будут проблемы.

Конечно, Алена не пошла к доктору. Но разгрузочные семейные дни отменила, ослабила хватку, стала больше работать, меньше дома бывать, чтобы не видеть, как дети едят плохую, вредную, неправильную еду, еду, от которой толстеют… Что будет дальше? С Аленой? С Вероникой? Как знать…

Теория и практика.

Как появляются довольные своим телом люди

Скорость обменных процессов, количество жировых клеток, плотность и объем мышц – все это делает наш облик неповторимым, уникальным. Правда, он может почти не соответствовать растиражированному массовой культурой стандарту красоты. Воспринимаем мы это расхождение как проблему или спокойно и счастливо живем в собственном теле, в огромной степени зависит от нашего ближайшего окружения и от условий, в которых мы выросли и сформировались.

Начнем с самого начала. Наше тело – наш верный союзник, но связь с ним может быть нарушена в детстве. Почему это происходит?

В младенчестве человек проявляет себя целостно.

Ему доступны крайние чувства: блаженства/ удовольствия или отчаяния/ярости. Приятные переживания он испытывает, когда пьет молоко из груди мамы, ощущает рядом с собой ее тело, чувствует ее тепло и запах. Отношение к своему телу мы начинаем формировать именно в это время. Если мама достаточно чуткая, если она испытывает по отношению к своему младенцу любовь и нежность и удовлетворяет его телесные потребности более-менее полно, принимает ребенка, держит его на руках и дает ему свое тепло, этот первый этап пройдет благополучно и младенец будет чувствовать себя достаточно хорошим, в том числе и телесно.

* * *

В младенчестве пища – это любовь.

Способность мамы удовлетворять потребности малыша целиком и полностью зависит от того, сможет ли она чувствовать себя естественно и свободно в этой роли, будет ли испытывать нежность и сострадание к своему ребенку, хватит ли у нее сил, чтобы справляться со своими импульсами, порой тяжелыми и разрушительными, без последствий для себя и для него. Другими словами – быть достаточно хорошей для того, чтобы малыш мог ощущать себя в безопасности и тратить свои силы на развитие.

В этом нежном возрасте проблемы с едой, которые в будущем аукнутся проблемами с телом и весом, у малышей особенно тесно и буквально связаны с переживаниями мамы, с ее отношением к ребенку. Отказ от груди в первые месяцы жизни педиатры, нейрофизиологи и психологи связывают с нарушением контакта между ней и малышом. Например, он может отказаться от грудного молока, если оно изменило вкус. Его состав, а значит, и вкус, зависит не только от пищи, которую ест мама, но и от ее эмоций, переживаний. Если она в депрессии, если ей трудно принять ребенка, то и аппетит младенца может страдать.

Хотя, конечно, и не будем об этом забывать – ребенок появляется на свет с уникальным набором физиологических, нейрофизиологических и биохимических особенностей. Это следствие генетических программ, полученных от матери и отца и предыдущих поколений, особенностей течения беременности, болезней и состояний, которые будущая мама переживала в этот период.

Получается вот такая непростая картинка: все как будто зависит от матери – но есть то, что от нее совершенно не зависит. Поди разберись, как тут быть и на что обращать внимание, если мы хотим растить детей так, чтобы в будущем им не пришлось страдать от ненависти к своему телу.

Давайте еще раз перечислим важные условия.

Многое из того, что природа по какой-то причине недодала малышу при рождении, можно компенсировать в первый год жизни. Все, что нужно для компенсации минимальных недостатков, небольшой незрелости малыша – это хороший контакт с мамой, ее готовность дать ему то, что нужно, ориентированность на ребенка и свои собственные чувства, готовность находиться с малышом столько времени, сколько потребуется для его благополучия.

• Отказ от еды, проблемы с ней в самом раннем детстве связаны если не с физиологией, то первым делом с нарушением хорошего контакта с матерью, с ее трудностями в принятии ребенка. А еще с общим стрессом, который переживает мама или вся семья.

• Чтобы разрешить эти проблемы, часто нужна не только помощь педиатра, детского невролога, но и других специалистов, например психолога, психотерапевта, которые помогут маме справиться со своими депрессивными переживаниями или с гневом на ребенка, с его неприятием.

• Маме очень нужны настоящая поддержка и помощь, а еще время для себя. В первые месяцы после рождения малыша даже полчаса в душе наедине с собой способны восстановить силы. Готовность отца разделять заботы по уходу за ребенком даст ей возможность сохранять энергию для малыша. Но не надо ждать, когда близкие предложат помощь. Никто, кроме самой мамы, лучше не знает, чего она хочет от окружения. Ей нужно научиться говорить о своих потребностях и просить помощи.

Сегодня молодая мама часто оказывается с ребенком один на один. И также в одиночку она вынуждена разбираться со всеми проблемами, которые напрямую с малышом не связаны: уборка, хозяйство, работа. Эта вынужденная многозадачность приводит к сильнейшей перегрузке и выгоранию. Истощенная, измученная, заваленная бытовыми проблемами, а часто еще и чувством вины из-за того, что все решить и решить идеально не получается, она уже неспособна питать своего ребенка любовью. И тогда мама может заменить свою любовь едой. Позже эта замена повлияет на то, как именно ребенок будет получать необходимую любовь и тепло.

* * *

Взрослая еда – это ступенька к свободе. Предположим, что первые несколько месяцев жизни малыша прошли хорошо: мама довольна своим младенцем, с удовольствием и любовью кормит его, берет на руки, если он просит, и наш младенец живет в полном согласии со своим телом. Начинается очередной важный этап.

К полугоду, чуть раньше или чуть позже, малыши проявляют интерес ко взрослой пище, и наступает время прикорма, который довольно скоро превратится в полноценное питание. И тогда грудь или бутылочка станут играть все менее существенную роль в насыщении ребенка. Как именно мама и близкие поддерживают любопытство и интерес ребенка к еде? Ответ на этот вопрос тоже влияет на его отношения с едой и со своим телом.

Бессознательно ограничивая естественное, как дыхание, движение ребенка к свободе, мама тормозит его психологическое развитие, и тогда он не может взрослеть полноценно. Когда-нибудь в будущем дочь слишком тревожной и контролирующей матери обнаружит, что до сих пор живет как младенец, в пухлом младенческом теле, и ждет того, кто готов будет взять за нее ответственность.

Если же у мамы получается справиться со своей тревогой, у ребенка начинается новый этап отношений с едой. Она становится разнообразной, ее можно выбирать. Важный шаг к автономии и сепарации, к тому, чтобы чувствовать потребности своего тела и откликаться на них, совершен.

Ребенок учится доверять себе и своему телу, если он может есть столько, сколько хочет, а не столько, сколько нужно семье в лице мамы, бабушки или других родственников.

Какие семейные особенности, события и другие факторы могут в дальнейшем нарушить способность ребенка различать сигналы своего тела, перестать ему доверять и в конечном счете возненавидеть?

• Общий климат в доме. В конфликтных, разобщенных семьях всё, в том числе и еда, становится поводом для того, чтобы ее члены могли убедиться сами или убедить других в своей исключительной правоте. Или хотя бы в том, что все идет не так. Еда используется как возможность указать партнеру на его несостоятельность: «Опять эта картошка!», «Снова суп недосоленный», «Сколько раз я тебя просила не резать морковку кубиками», «Не ешь с хлебом» или «Ешь с хлебом»…

С другой стороны, еда, приготовление пищи и ее поглощение могут быть единственной территорией, свободной от напряжения. И тогда любовь, забота в семье проявляются исключительно через кормление и приготовление еды. В такой семье отказаться сесть за стол – значит отказаться от любви, выказать пренебрежение.

• Отношение мамы и других близких к своему питанию. Мамы, озабоченные своим весом, фигурой, внешним видом, так или иначе влияют не только на стиль питания в семье, но и на отношение ребенка к собственному телу. И здесь возможны самые причудливые, запутанные, буквально детективные истории. Так, например, у женщины, пережившей в прошлом анорексию, может расти ребенок, который даже в юности остается пухлым, любит поесть и снова и снова заставляет свою мать переживать невозможность принять его, как когда-то она не смогла принять себя, слишком толстую. Бывает, что дети матерей, озабоченных своим внешним видом и похудением, выбирают себе партнеров, всем своим обликом полностью отрицающих мнение такой мамы о том, кого и в каком виде можно любить и принимать.

• История рода. В семьях, в которых старшим членам пришлось поголодать (во время войны или после), а среднее поколение выросло в условиях дефицита продуктов (в советские годы или в 90-е), вопросы питания остаются на первом месте, так же как и в семьях прабабушек-прадедушек, бабушек-дедушек, а потом и мам-пап. Только теперь семья озабочена не добычей пищи вообще, а поиском особенной «правильной», «полезной», «органической» еды, еды, которая не содержит в себе назначенных вредными веществ (холестерина, жира, глютена, лактозы, сахара, пестицидов, нитратов и т. д.). Ребенок в такой семье продолжает жить в ситуации жестоких ограничений, его вкус и пристрастия подавляются и жестоко контролируются. Как это ни парадоксально, но, скорее всего, его бабушки и прабабушки в детстве переживали нечто подобное, только причиной был голод.

• Отношения с мамой и ее глубинное чувство принятия или непринятия собственных детей. Недостаток истинного принятия заставляет женщин компенсировать его слишком сильным контролем, удушающей заботой о собственных детях. Дети таких мам могут плохо есть, и это становится проблемой в их взаимоотношениях. Завтраки, обеды и ужины превращаются в маленькие битвы или спектакли. Чтобы накормить ребенка, в ход идет прямое насилие: его держат за столом, пока он не доест; наказывают за то, что не доел или испортил еду; не разговаривают с ним и т. д. Есть еще и так сказать «мягкое» насилие: уговоры, еда под мультфильмы, сказку, кормление во время игры и т. д. Если мама слишком напряжена, устала, если ее контакт с ребенком нарушен, то ее очень злят, раздражают игры с едой, которые начинаются в возрасте около года. Жесткая реакция на эти забавы тоже вносит свой вклад в появление проблем с питанием. В этих играх ребенок экспериментирует со вкусами, пробует управлять собой и своими действиями, учится проявлять инициативу в отношении еды.

• Еда как насилие. Чаще всего принуждение к еде практикуется по отношению к детям с введением в рацион взрослых продуктов. Малышей до года вообще очень часто кормят, не ориентируясь на их отказ или согласие. Но самые серьезные испытания поджидают родителей после того, как ребенок начинает ходить. В это время окружающий мир для него так интересен, что он на время теряет способность есть спокойно, сидя на одном месте. И начинается время кормлений в полете и на бегу. В это время приходится смириться с тем, что дети едят по чуть-чуть, но довольно часто. Ребенок уже привыкает к определенному распорядку жизни, в котором обязательно есть время для завтрака, обеда, ужина и перекусов. В тех случаях, когда у мамы нет проблем в отношениях с ребенком, если она спокойно переживает свою ответственность за него, этой рамки режима вполне достаточно для того, чтобы малыш постепенно учился в них укладываться. Он может съесть больше или меньше, иногда совсем мало, и это не станет для матери проблемой, ведь она видит ребенка непосредственно, а не через призму своих тревог и страхов.

Если же тяжелых переживаний у нее слишком много, нежелание ребенка доедать до конца или отказ от еды вообще видятся как катастрофа, неудача, ужасная проблема, перед которой мама чувствует страх и бессилие. Чтобы как-то избавиться от этих переживаний, незрелая мама переадресует их ребенку: в ход идут уговоры, угрозы и обвинения. И если потом когда-нибудь у человека, которого кормили насильно, обнаружатся проблемы с весом, ненависть к собственному телу, это будет отдаленным, но вполне естественным следствием этого, казалось бы, безобидного насилия «для его же пользы».

Чуть позже, в дошкольном и раннем школьном возрасте, дети, которых кормили из-под палки, могут «изобрести», то есть научиться бессознательно использовать, другие способы противостоять насилию. Например, такой популярный среди врачей диагноз, как дискинезия желчевыводящих путей, который часто ставится детям, склонным к внезапным приступам рвоты, сопровождающимся небольшим повышением температуры, часто имеет психосоматическую природу. Гастриты в дошкольном и раннем школьном возрасте почти всегда спровоцированы невозможным напряжением, страхом, который ребенок испытывает перед своими родителями, в том числе и в связи с едой. То же касается мнимой непереносимости разных продуктов, крайней избирательности в выборе пищи. Часто эти проблемы исчезают, как только выросший ребенок покидает родной дом.

* * *

Если лет до четырех пухлость ребенка говорит нам о его преходящих личных особенностях, то в дошкольном и раннем школьном возрасте проблемы с лишним весом и ожирением у детей могут встать всерьез из-за нарушений в их эндокринной системе (например, дисфункции надпочечников) или привычек питания, из-за практики насилия в семье (в том числе сексуального), а еще в связи с тяжелым агрессивным укладом жизни дома, с существенными переменами в жизни, включая переезды, разводы родителей и смерти.

Очень часто причина ожирения ребенка в этом возрасте кроется в особенностях семейной культуры. В семьях, где самые теплые чувства принято выражать с помощью еды, у детей нет возможности отказаться от пищи, если они хотят быть любимыми. Принуждение к еде переживается ребенком как изнасилование и влияет на его отношение к себе похожим образом. О том, как это происходит, рассказывает история «Старые фотографии».

В семьях, где копится много тревоги, скрытой агрессии и часто возникают конфликты, дети могут набирать вес даже тогда, когда они не склонны буквально заедать тревожные переживания. Но особенности их физиологии и биохимических процессов таковы, что психика и организм в целом выбирает этот способ защититься от невыносимых переживаний, то есть человек как бы «укутывает» себя получше собственным телом, чтобы стать как можно менее доступным для боли… Многие дети, не имея возможности выразить свой гнев напрямую, как будто складируют его, накапливая в теле жир. Так случилось с героиней истории «73 килограмма отчаяния» из второй части книги.

Чего нельзя делать, если у вашего ребенка лишний вес, ожирение и вас это беспокоит?

• Обвинять его в этом и ограничивать в еде, особенно сопровождать эти санкции укорами, даже если они кажутся вам мягкими. Ни в коем случае нельзя говорить: «Положи на место булочку, у тебя и так штаны не застегиваются». И даже: «Давай не будем покупать мороженое, это вредно для твоей фигуры».

• Сажать ребенка на ограничительную диету, даже спортивную. На это испытание обречены дети-спортсмены, будущие профессиональные балерины и танцовщики. Думаю, рано или поздно придет время, когда «воспитание талантов» с трех лет будет признано разновидностью жесткого обращения с детьми. Чтобы понять, как сказываются такие диеты на жизни конкретного ребенка, читайте историю «Никакой добавки, ты и так толстая».

• Обсуждать эту тему в присутствии ребенка и обозначать его телосложение как проблему.

• Отмахиваться от него, если он/она начал воспринимать себя как толстого или жалуется на ровесников, которые дразнят его/ее «жиртрестом», «журухой» и другими обидными словами. Сталкиваться с тяжелыми чувствами своих детей очень неприятно, особенно когда подозреваешь, что поспособствовал появлению этой бури (например, позволил бабушке заставлять ребенка есть больше, чем он хотел, или сам кормил его «через не хочу»). И мы часто бессознательно прячемся от этих чувств, решаем, что они несерьезные, не имеют значения, не так уж важны. Реагируя таким образом, мы игнорируем страдание ребенка, выказываем ему свое пренебрежение, свою незаинтересованность в нем.

Что делать нужно и возможно

• Подумать, действительно ли лишний вес – проблема для ребенка? Или все-таки скорее для вас? На первый взгляд этот вопрос кажется абсурдным. Но психологи регулярно сталкиваются с ситуацией, когда мама переносит недовольство собой, своей судьбой или фигурой на ребенка. «Боюсь, что она будет толстая, как я, и будет так же страдать» – с таким запросом мамы регулярно обращаются и к докторам, и к психологам. История «Гляжусь в тебя, как в зеркало» – о том, какими абсурдными могут быть переживания мамы в связи с фигурой своей дочери.

• Выяснить, есть ли у ребенка проблемы из-за его сложения. Мешает ли оно ему двигаться? Влияет ли на здоровье? Или на отношения с ровесниками? А может, на занятия спортом, каким-то другим любимым делом? Рассматривает ли сам ребенок свое телосложение как проблему? Если на все эти вопросы вы, хорошенько поразмыслив, ответите «Нет», скорее всего, переживать не о чем и проблема существует только у вас в голове.

• Показать ребенка эндокринологу. Нарушения в сфере обмена веществ лучше начинать корректировать или лечить в детстве.

• Показать ребенка нейропсихологу. Этот специалист окажет неоценимую помощь эндокринологу и подскажет, какие особенности в работе мозговых структур мешают организму ребенка сформировать более здоровое сложение.

• Проанализировать семейный рацион, семейные привычки питания, представления о том, сколько, чего, когда и как надо есть.

• Окинуть взглядом жизнь своей семьи и постараться понять, были ли в ней какие-то значительные события с момента появления ребенка на свет? Переезды в другой район, другую страну или город? Разводы? Разделение семьи? Смерть бабушек или дедушек? Как вообще вы оцениваете климат в семье? Испытывает ли ребенок давление из-за учебы или других занятий? Чувствует ли он себя в безопасности дома? Нет ли рядом родственников, которые могут держать ребенка в страхе или проявлять к нему сексуализированнный интерес? Все эти условия могут привести к тому, что ребенку придется как-то перерабатывать тяжелые чувства, что-то делать со своим гневом и страхом. Есть дети, которые в неблагоприятных условиях начинают хуже учиться, кто-то принимается часто болеть, у кого-то портится поведение, ребенок становится неуправляемым и агрессивным. А другие переживают свои проблемы, переедая или набирая вес без видимой причины. Довольно часто изменение климата в семье, проработка тяжелых эпизодов приводят к тому, что проблема переедания и лишнего веса у дошкольников и младших школьников благополучно уходит.

Часть 2. Подросток, почти девушка

73 килограмма отчаяния.

История о том, как гнев может наполнять и раздувать тело, если никак не удается выразить злость иначе

Уличные весы стоят у гастронома, на пересечении двух больших улиц. По одной из них ходит трамвай, от весов до остановки пять шагов. На остановке я бываю часто, захаживаю и в гастроном. Мне четырнадцать лет, я кажусь себе совершенно взрослой. Я и выгляжу как взрослая. Некоторые мои ровесницы страдают оттого, что у них не растет грудь, что они выглядят как маленькие девочки. Я не понимаю их печали. У меня есть грудь, и вообще моя фигура – на мой взгляд – не может принадлежать подростку. Я выгляжу старше своих лет. Это мучительно. Это стыдно. Мужчины смотрят на меня так, что мне все время хочется раствориться, перестать быть, стать частью мозаики на бетонной стенке трамвайной остановки, или ветром, или деревом. Но ни раствориться, ни слиться с мозаикой, ни тем более стать деревом не получается. Меня слишком много. По разным параметрам. В высоту я выше практически всех женщин и многих мужчин. Плюс к этому я ношу босоножки на танкетке – это модно, это как будто слегка облегчает меня. Я легко на них бегаю. Поэтому я становлюсь еще выше. Меня много в пространстве. Я занимаю слишком много места. Я вижу свое тело огромным, нелепым, неповоротливым и уродливым. Я чувствую его таким все время: когда вхожу в трамвай, когда надеваю белье или одежду. Когда принимаю душ. «Обнаженная фигура», 1910 год, Пикассо, расцвет кубизма – вот как я себя чувствую. Мое тело также разбито на фрагменты, и мне трудно им управлять. Нужны дополнительные усилия, чтобы движения были как-то согласованны, чтобы фигура не разваливалась на куски, чтобы я сама не распадалась вместе с нею.

Эти усилия – физические: надо втягивать живот, держать спину, все время чувствовать свои ягодицы, ощущать, как плотно смыкаются бедра…

И душевные усилия: оставаться все время внутри этого бесформенного куска плоти.

Это нелегко, поверьте.

Я не знаю, видна ли моя внутренняя борьба окружающим.

То и дело выскальзываешь, опять и опять видишь со стороны свое тело. И каждую секунду делаешь выбор. Между тем, чтобы быть внутри, переживать привычный, но от этого не менее катастрофический дискомфорт, ощущать всей кожей одежду, которая стягивает твою нелепую, расползающуюся тушку, плохо осознавать свои габариты, каждую секунду переживать свою тяжесть, все время оступаться в пустоту и бесконечно осознавать вот это все – собой. Или быть снаружи, чтобы видеть свое тело все время со стороны, видеть его объемы, несовершенный, мучительно не совпадающий с желаемым девчатами идеалом силуэт. Этот идеал я бесконечно рисую: тоненькая фигура бежит, летит, плывет, парит на балконе, грустит у окна… Я не такая. И такой никогда не стану.

Но все-таки быть снаружи, слегка в стороне легче, легче. Видеть легче, чем ощущать, чувствовать. Когда просто видишь, боль причиняет только изображение. От него можно отделиться, перестать считать его своим. Можно отвернуться, безопасно и быстро нырнуть в книжки или фантазии. В фантазии, туда, где живет и действует мое альтер эго, тонкая девочка с длинными ногами. Она так же одинока, так же бесконечно погружена в свои фантастичные миры, она даже, кажется, умеет летать… Во всяком случае, в одной из историй, которые бесконечно разыгрываются в моей голове, она это делает.

В этот мир, где живет девчонка с худыми руками и ногами, я ныряю легко и непринужденно. Пока я там, мне значительно легче и я не чувствую себя такой тяжелой и безобразной. Я бы, пожалуй, предпочла остаться в этой квазиреальности навсегда, если бы это было возможно. Но что-то внутри, какая-то сила, не дает мне до конца погрузиться в выдуманный мир, все время выталкивает наружу.

Еще мне сильно легче, когда я иду. Я редко пользуюсь общественным транспортом. Пройти пять остановок – не проблема. Ходьба, ее ритм и скорость дают мне возможность почувствовать себя легкой. С каждым шагом я как будто бы поднимаюсь над землей, вытягиваюсь, и каждые сто метров как будто облегчают меня на сто грамм, не меньше. Пять остановок, три километра полета над землей… Бог знает где я бываю, пока иду. Как много прекрасных сюжетов и историй приходится мне пережить. Я люблю это состояние, потому что оно позволяет мне не думать о своем теле, весе, о своем уродстве.

«Семьдесят три», – говорит женщина в белом халате, жрица весов на углу у гастронома. И эта цифра наваливается на меня своей тяжестью, как гранитная плита. Гранитная плита стыда и ужаса. Мне стыдно, что женщина в белом халате знает теперь обо мне нечто, что я изо все сил стараюсь не знать, но на самом деле думаю об этом почти постоянно. Я инстинктивно стараюсь подходить к весам тогда, когда рядом никого нет. Мне невыносимо думать о том, что кто-то, кроме меня и этой тетки в медицинском халате, услышит ужасную цифру. Мне нужно несколько минут для того, чтобы как-то осознать и – нет, не принять ее – но признать и пережить. Проглотить. Впихнуть в себя. И тут же забыть на несколько секунд. А потом опять вспомнить. И снова забыть… Эта мучительная борьба будет продолжаться несколько часов. Несколько часов острого отчаяния. Отчаяние со временем станет тупой болью. Ее надо будет как-то терпеть. И у меня уже есть способы: я затеваю генеральную уборку в бабушкином доме. Усердно тру половицы, забираюсь под все столы, отодвигаю диваны, перетряхиваю постели, протираю пыль на всех подоконниках пятикомнатного деревенского дома в скучном пригороде… Навожу порядок в кухонных шкафах, до медицинского блеска довожу раковину на кухне, надраиваю крыльцо и старательно подметаю мощеную часть двора… Помогает хорошо, мое тело радуется движению, мне нравится широким движением выплескивать из ведра использованную воду, нравится чувствовать, как работают и напрягаются мышцы…

Пройдет лет пятнадцать, и я стану говорить о себе, что природа создала меня для тяжелой физической работы, что я должна была по ее замыслу косить, жать, ходить за коровой, месить тесто. Но жизнь повернула по-своему, и, чтобы избыть энергию, выделенную мне природой, мне нужно себя все время физически нагружать, заставлять работать, ходить, бегать, плавать.

Еще есть пробежки, к которым я пристрастилась год назад. Я неумело наматываю круги по частному сектору, приводя в недоумение не только людей, но и кур, разгуливающих по переулкам, и собак. Но мне становится легче, спокойнее, боль утихает, хотя основного эффекта, на который я рассчитываю – снижения веса, не добиваюсь.

Мне все время приходится думать о еде: что съесть на завтрак, чтобы можно было пообедать? Как пообедать, чтобы не проголодаться до ужина? Ужинать или нет? И если ужинать, то чем? В этом месте пропасть между моими сознательными желаниями быть худенькой, тоненькой, звонкой и легкой и между требованиями моего тела так глубока и широка, что я даже не помню, было ли когда-нибудь иначе. Я хочу похудеть хотя бы на два килограмма. А мое тело хочет есть и требует, чтобы ему было безопасно и надежно. Поэтому оно играет со мной в мучительные игры. Например, я решаю не есть больше белого хлеба, сливочного масла, но зато незаметно для себя съедаю тазик спелых слив… Я отказываюсь от наваристых бабушкиных борщей и жирных блинов с припеком, но почему-то верю, что полдюжины бутербродов из черного хлеба и творога способствуют похудению. Мне удалось полностью отказаться от шоколада, но два раза в неделю мы с подружкой совершаем вылазки в центр города, и там, в стеклянном кафе-мороженом, в парке я съедаю гигантскую порцию шоколадного пломбира, заглушая вину клятвенными обещаниями себе самой завтра пробежать в два раза больше, чем сегодня…

Эта бессмысленная борьба истощает мои силы и делает меня несчастной. Но все-таки мне было бы немного легче, если бы я могла с кем-то разделить свои страдания.

Нет, это невозможно. Каждый день я выдерживаю несколько маленьких битв с домашними: с мамой, с бабушкой, с папой, с тетками. Каждый прием пищи превращается в такую битву. Они набрасываются на меня, идеально вписываясь каждый в свою роль.

Бабушка: «Да ты такая справная, хорошая, румяная, чего тебе еще надо?» Она искренне считает, что вот так – хорошо. Но почему-то ее слова никак не утешают. От бабушкиных слов моя внутренняя тоненькая девочка корчится как от боли.

Мама: «Ты подросток, тебе надо полноценно питаться, ты погубишь свое здоровье этими диетами». Вообще мимо – никак не трогает. Разве только является косвенным свидетельством того, что я и правда очень толстая.

Тетя: «Перестань заниматься ерундой и давай навернем борщечка? Со сметанкой и чесночком?» То есть – твои старания бесполезны, и ты будешь такая же, как мы, это неизбежно… Как ни странно, тетины слова ранят гораздо меньше маминых и бабушкиных и, конечно, папиных. Тетя, по крайней мере, в каком-то смысле признает проблему, пусть она и уверена в тщетности моих усилий.

Папа выразителен и краток: «Прекратить безобразие! Женщины должно быть много, ей рожать и кормить! Это ты все! – свирепый жест в сторону мамы. – Со своими диетами». Полный провал. Полный. От идеи, что я уже женщина, что мне рожать и кормить – совсем тошно. Я хочу быть легкой и звонкой, танцевать в солнечных лучах, плавать в прозрачных волнах и смяться серебряным смехом. Я совсем не хочу быть женщиной, которой кормить и рожать. Но меня уже много, очень много, я уже женщина, и, значит, никогда в жизни со мной не будет того, о чем я мечтаю. Папины слова прибивают к земле, как будто тяжелый мешок с песком кладут мне на плечи. Тяжелый мешок судьбы – рожать и кормить, кормить и рожать.

Удивительно, что никому из родных не надоедает повторять свой текст по нескольку раз в день, почти без вариаций. Их реакция рефлекторна, как икота или зевота. Моего появления у стола или просто в кухне достаточно для того, чтобы кто-то из них, как механическая кукла, выстрелил в меня своей обязательной репликой. Казалось бы, я могла бы привыкнуть и не реагировать на их слова. Но нет, этого не происходит. Их механические дивертисменты попадают в самое сердце.

Постепенно я привыкаю есть в одиночку.

Прием пищи и без того для меня мучительный процесс. Каждый кусочек и каждый глоточек я пропускаю в себя с усилием, виной, стыдом, болью и одновременно с жадностью. Делать это вместе с семьей становится совершенно невыносимо. Одной легче, но родные не успокаиваются: я не появляюсь в кухне, когда кто-то ест или готовит еду, но все же живу в нашем доме. Никто из них не может пройти мимо, чтобы не сказать что-нибудь по поводу моего питания и внешнего вида.

Единственное исключение – это дни, когда отец напивается. Тогда ни маме, ни бабушке нет до меня дела, а тетя заходит, только чтобы помочь нам собрать кой-какие вещи и эвакуироваться на время отцовского запоя.

То есть получается, эти запои – моя единственная передышка. В эти дни мы живем у тети, по вечерам мама ходит домой, чтобы проверить, «как он там, жив ли еще».

Так она говорит.

Раньше, когда я была маленькой, я за папу очень боялась и просила, чтобы мама взяла меня с собой: ждать, когда она вернется, было невыносимо. Но мама никогда не позволяла мне пойти вместе с ней. Я оставалась с бабушкой, с тетей, если та была дома. Чаще всего мама приходила довольно быстро, на молчаливый бабушкин вопрос, заданный неопределенным полукивком, отвечала так же, молча: раздраженно махала рукой куда-то в сторону от себя и вздыхала. Это означало: «Да что с ним сделается, с придурком!» Иногда мамы не было долго, и я замирала от ужаса, погружаясь в страшные фантазии: папа умер, потому что уснул с сигаретой или шагнул с балкона (о вероятности и того, и другого я знала из разговоров мамы и бабушки). Или папа набросился на маму, это случалось частенько. Чтобы избежать его агрессии и не подвергать опасности не только себя, но и нас, детей, все убегали к бабушке. Полчаса, час промедления иногда решали дело, отец разъярялся и начинал придираться к маме. Я до сих пор толком не могу описать, что именно происходило в это время, как будто не могу заставить себя посмотреть эти «кадры» внутренней кинопленки, а слышу только звук – сдавленные хриплые крики, грохот падающих стульев и звук, с которым тяжелое мужское тело глухо впечатывается в стену… Когда мамы долго нет, я боюсь, что там, в нашей квартире, наполненной сейчас вонью перегара, что-то происходит, а я ничего не могу с этим поделать. Я почему-то верю, что пока я там, внутри этой сцены, пока я стою, прижавшись к дверному косяку, за маминой спиной, ничего непоправимого, самого ужасного случиться не может. А если меня там нет, они оба, и отец, и мать, беззащитны. Он – перед своей агрессией. Она – перед его неистовством.

Если мамы нет долго, я стараюсь думать только о том, что она сейчас придет, сейчас, через пять минут или еще через пять. Я уверена, что, если отвлекусь и займусь чем-то другим, я нанесу вред. Только мое неотступное, сосредоточенное внимание спасет их обоих. И я не отвлекаюсь. В эти часы моя собственная жизнь останавливается…

Я даже думаю – да, я и сейчас так думаю, – что она останавливается буквально: в моем теле замирают все процессы, кровь застывает в жилах, сердце работает на самом последнем, самом маленьком обороте, гормоны не вырабатываются… Я почти не живу, и мое тело использует питательные вещества, жиры, белки и углеводы, только для одной цели: сделать мою жизнь немного безопасней. Я завернута в свое тело, обита жиром изнутри, как обита поролоном комната буйного сумасшедшего. Если бы не поролон, этот сумасшедший разбился бы в кровь об углы и стены. Если бы не тело, я бы должна была сойти с ума от напряжения. Или сгореть от гнева. Но я просто становлюсь все толще и все тише. Тело надежно прячет меня.

Наконец мама приходит. В доме темно, тетя уже спит или делает вид. Я тоже лежу на диване в проходной комнате и не обнаруживаю себя. Мама проходит на кухню, ставит чайник, слышно, как она хлопает дверью холодильника. Я так рада, что она вернулась, что моментально расслабляюсь и засыпаю. Но иногда мне хочется, чтобы она меня обняла. Тогда я некоторое время лежу, размышляя, под каким предлогом появиться на кухне. Если сказать, что я проголодалась, она наверняка не рассердится. Я выскальзываю из-под одеяла и тихонько, на цыпочках, проскальзываю в кухню.

– Лизон, ты чего? – спрашивает мама, а я всматриваюсь в нее, стараясь понять, пришлось ли ей плакать, защищаться, нет ли у нее на руках синяков… – Голодная? Небось, не ужинала без меня? Я киваю, а мама достает из холодильника котлету, сыр, огурцы или помидоры, лезет в полочку за хлебом – так ешь, разогревать ничего не буду.

За окном ночь, в открытую форточку тянет свежим воздухом, мы сидим с мамой на бабушкиной маленькой кухоньке, едим холодные котлеты. Мама молчит, иногда целует меня в макушку. В двух кварталах от нас мой отец-алкоголик лежит на диване нашей квартиры в пьяном беспамятстве. Я ем холодные котлеты, на душе у меня мир и покой, все живы, я почти счастлива.

Если подумать, это чудовищно: чувствовать себя спокойной и счастливой в такой тяжелый для семьи момент. Но было именно так, да. Я была спокойная и счастливая в тот ночной час, когда мы с мамой на кухне ели холодные котлеты. В это время ко мне возвращалась мама из моего детства – мягкая, теплая и любящая. Она смотрит на меня усталыми глазами, гладит по голове и целует в макушку, она не спрашивает меня тревожно, сделала ли я уроки, или почему я такая мрачная, или почему посуда не помыта, или почему я бросила ботинки посередине прихожей, или почему я такая инертная и когда же я повзрослею… В этот час она просто рядом со мной, и совсем неважно, разговариваем мы или молчим.

Я ухожу спать почти счастливая и засыпаю спокойным, глубоким, детским сном.

Запой кончается, и мы возвращаемся домой. Пару дней меня никто не дергает. Маме не до меня, она выразительно и красноречиво молчит, всем своим видом показывая отцу, какое он чудовище и как он ее истязает всю жизнь. Отец еще выглядит слабым и виноватым… Привычное напряжение пронизывает дом как туго и тонко натянутые провода или даже струны, когда одно неосторожное движение – и все зазвучит, заскрипит или завоет, все придет в движение, тишина прервется и начнется скандал, ор, поток взаимных обвинений… Мне кажется, я даже вижу эти провода и струны, я очень стараюсь быть аккуратной, осторожной. Ухожу в школу пораньше, возвращаюсь незаметно и сразу убегаю в студию, на репетицию, к подружке – куда-нибудь. Но все это работает плохо: в какой-то момент отец или мать обнаруживают меня и мою диету: «Ты опять ничего не ешь». «Сколько можно себя морить голодом, все равно природу не обманешь». – «Это все ты со своим фитнесом». – «Из-за твоего пьянства я не могу контролировать дочь»… Я снова реву у себя в комнате.

Неужели они правда не понимают, как мне больно от их слов, как ужасно чувствовать себя причиной их скандала.

Я реву у себя в комнате, но годы идут, и я реву все меньше, теперь вместо этого я мечтаю, как пройдет еще три, потом два, а потом и всего какой-то год, я закончу одиннадцатый класс и уеду от них в другой большой город, где никто не будет приставать ко мне с едой, где не будет отцовских запоев, маминого злого голоса, натянутых в доме невидимых проводов, напряжения, не будет никого, кто знал бы о моих страданиях. Где мне не надо будет копить жир, чтобы не убить своих родителей за равнодушие и за неспособность защитить меня от напряжения, за то, что они используют меня как щит, чтобы спрятаться друг от друга. Я уеду, и тогда – так я думаю – тогда начнется совсем другая жизнь. Счастливая, свободная. Такая жизнь, в которой я обязательно буду стройной, веселой, звонкой, я научусь танцевать фламенко или джаз и мне будет легко…

Последний год в школе я училась как сумасшедшая, чтобы во что бы то ни стало поступить в институт и уехать из города.

Я улетела на следующее утро после выпускного. В аэропорт меня провожала только мама – отец начал пить несколько дней назад и даже для моего выпускного не сделал исключение. Он не видел, как мне вручают серебряную медаль, не видел толком, как я выгляжу в своем выпускном платье. Я очень старалась похудеть к выпускному, но экзамены отнимали очень много сил и нервов, удерживаться от еды было особенно трудно, и совсем невозможно – от шоколада и других сладостей. Мозг требовал глюкозы и хотя бы немножко эндорфинов… Я готовилась и ела, ела и готовилась и продолжала тихо себя ненавидеть, но ничего не могла с этим сделать… Мои одноклассницы обсуждали фасоны, ходили на примерки к портнихам, обменивались телефонами парикмахеров… Я же сразу и заранее поставила на всей этой подготовке жирный крест. Если бы не мама, я бы, наверное, пришла на выпускной в своих обычных джинсах и футболке, но она зачем-то заставляла меня выбирать ткань, шить это несчастное платье, покупать туфли… Я делала все это как под гипнозом, но на примерках у портнихи старалась не видеть свое отражение в зеркале… Утром, в день выпускного, все-таки посмотрела на себя внимательно, увидела свою несчастную толстую физиономию, свою крупную фигуру, некрасиво, уродливо выпуклую, слишком взрослую, тяжелую… Так выглядят все эти веселые тетки на рынках, которые продают с машин китайские вещи, так выглядит продавщица Нинка из бабушкиного сельпо, румяная, грудастая, с красными губами… Так не должна выглядеть девочка в семнадцать лет, это несправедливо… Но я выглядела именно так, и платье из тонкого, нежного шелка еще больше подчеркивало нелепость и уродство моей внешности. Но мама как будто видела что-то другое, она поправляла мне волосы, давала в руки то одну, то другую сумочку, чтобы понять, какая их них лучше подчеркнет мою неповторимую индивидуальность. Я же, как механическая кукла, послушно прикладывала сумочки к подолу нежного, кофейного, в мелкий цветочек, платья…

И вот – следующее утро, мои одноклассники еще, наверное, догуливают праздник, пьют из горлышка шампанское на набережной, а мы с мамой едем в такси в аэропорт. Она молчит, иногда гладит меня по руке. Она грустная. У меня внутри нет никаких чувств, кроме осторожной надежды: как только я сяду в самолет, как только оторвусь от родной земли, жизнь сделает наконец положенный поворот или немыслимую, головокружительную петлю и вынесет меня туда, где больше никогда не будет боли, стыда, высоковольтного напряжения, в котором я жила до сих пор, не будет отцовских запоев, до сих пор перерезающих мою жизнь, как локомотив перерезает распростертое на рельсах тело, не будет ужаса ожидания этого локомотива и необходимости строить заградительные сооружения для души из того, что есть, из собственного толстого тела…

Мне немного неловко перед мамой: я не чувствую ни тени грусти в душе, мне не больно расставаться с ней. Мама говорит: «И не переживай, если сразу не поступишь. Вернешься, подготовишься, поработаешь немного – и поедешь еще раз. Если захочешь. Или поступишь в наш университет, почему нет? Очень, между прочим, неплохой и уважаемый». Я молча киваю, но на самом деле кричу про себя:

«НИКОГДА! Я НИКОГДА не вернусь в этот город! Я никогда не вернусь к вам! Я никогда не вернусь к тебе, мама! НИКОГДА!»…

Даже если мне придется в том далеком городе, в огромной и непонятной Москве, жить на улице…

Аэропорт полупустой, я быстро прохожу регистрацию, объявляют посадку… Мама обнимает меня, плачет, мне неприятны ее слезы, я жалею ее, чувствую, что предаю, оставляя один на один с отцом и его пьянством, от этого злюсь и тоже плачу… Мои слезы – злые и колючие, но мама думает, что мне грустно расставаться, и ей от этого, наверное, легче.

Совсем другая девочка.

Как ненависть к своему телу может помочь если не понять, то хотя бы принять своих родных

Марианна Николаевна с юности была яркой и полной жизни: глаза у нее всегда сияли, волосы ниспадали, полные бедра волновались под тонкой тканью платья, она любила шелковые платья в цветах. И с годами ничего не поменялось: глаза ее все так же обрамлены черными густыми ресницами, полные губы накрашены яркой помадой, и полные бедра красиво облегает шелк очередного женственного, в цветах, платья. Ну понятное дело, каблуки, модная сумка… Эдуард Владимирович ей под стать: тоже высокий, крупный, пышущий здоровьем. Голос у него всегда громкий, как у военного, говорить тихо он не умеет, даже «спокойной ночи» своим дочкам желает всегда так, как будто командует небольшим парадом. В молодости он был кудряв, как и Марианна Николаевна. Их даже иногда принимали за брата и сестру, это вызывало у обоих здоровый смех. А годам к сорока кудрей не стало, и вот уже лет двадцать как Эдуард Владимирович – совершенно лысый, но это его не портит, голова у него – прекрасной формы, она ухожена и блестит, как будто протертая бархатной тряпочкой.

Супруги любят путешествовать, бывать в хорошей компании и вкусно поесть. Плохое настроение у обоих время от времени случается, но причины для него всегда две: от голода и от недосыпа. Впрочем, проблема недосыпа легко исправляется вкусной едой. Оба относятся к той счастливой породе психологически очень устойчивых, даже, может быть, толстокожих людей, которые никогда не испытывают сомнений, собой довольны, так же как миром вокруг, и вряд ли поймут, если кто-то попробует поделиться с ними своей тоской или тревогой. Не потому, что они черствые или равнодушные. Как раз нет. Но потому, что они верят, что любую проблему можно поправить тремя способами: деньгами, хорошей отбивной или лишним часиком отдыха. Допустить, что это не так, они не в состоянии.

Как в этой семье могла родиться на свет Полина со своей тонко устроенной внутренней жизнью, вниманием к малейшему движению на человеческом лице, со своей болезненной чувствительностью к интонациям, звукам, краскам, запахам, движениям, со своей способностью заплакать от слишком красивой музыкальной фразы или до слез умилиться пейзажем – это настоящая загадка. Но она родилась, их Полинка, похожая на собственную маму как отражение: такая же высокая, крепкая в кости, с крупными красивыми кистями и ступнями, с такими же локонами и красивыми крупными глазами с ресницами, только другого, папиного цвета – ярко-зеленого. Эта внешняя, бросающаяся с детства схожесть с матерью и саму маму, Марианну Николаевну, и всю семью сразу сбила с толку. Трудно было предположить, что в здоровом, плотном, румяном ребенке живет вечно напуганная, сомневающаяся в себе, очень нежная девочка, которая принимает на свой счет все, что происходит вокруг, и слишком остро чувствует. Но эта разница до поры до времени, до Полининых пятнадцати лет, никому, кроме самой девочки, не была видна.

Марианна Николаевна и Эдуард Владимирович дочку свою любят искренне, хотят и хотели для нее самого лучшего, гордились ею неподдельно и гордятся до сих пор, хотя сейчас в их отношении к ней есть что-то от отношения к больному или очень странному ребенку, с которым надо обращаться каким-то особенным образом. Как, они не до конца понимают, но стараются понять изо всех сил…

Уже лет пять прошло с той тяжелой весны, Полина два года как учится в вузе. Правда, совсем не в том, о каком мечтали для нее Марианна Николаевна и Эдуард Владимирович. Но они постарались ее в этом вопросе понять, хотя им было очень, очень трудно.

В ту тяжелую для семьи весну Полиночка вдруг неожиданно для родителей перестала ходить в школу, на музыку, перестала есть, а только дни напролет лежала в своей комнате, заботливо обставленной для нее мамой в их новой красивой квартире. Марианна Николаевна не знала, что с ней делать, и делала все, что, по ее мнению, должно было бы дочке помочь: готовила любимые блюда, водила по магазинам, в цирк, на выставку, даже пыталась однажды затащить на аттракционы в парк.

Марианна Николаевна не догадывалась, что и цирк, и аттракционы, и даже магазины одежды ее Полиночка терпеть не может с того самого момента, когда ее начали водить во все эти прекрасные, веселые места добрые любящие родители. Не догадывалась, как тяжело дочке в душном, громком цирке, как жаль цирковых животных. Девочке было лет десять, когда мама и папа уговорили ее сфотографироваться с обезьянкой на руках. Поля взяла обезьянку, та трогательно обняла девочку за шею, и в этот момент у Поли вдруг случился страшный рвотный позыв. Пришлось бросать обезьянку, мчаться в туалет… Мама и папа решили, что дочку замутило от запаха мартышки. Но на самом деле девочке стало плохо, потому что она вдруг заглянула зверушке в глаза и увидела там такой страх и такую боль, что не смогла с этим справиться.

Не знала Марианна и о дочкиных страданиях в примерочных: душно, мертвый пыльный свет и огромные зеркала, кажется, специально устроены так, чтобы слишком чувствительные девушки, едва взглянув на свое отражение, испытывали отчетливое желание свести счеты с жизнью… Надо стаскивать с себя свою одежду, смотреть на нее здесь почему-то невозможно, даже самые любимые вещи кажутся потрепанными. Потом натягивать на себя новые, размер всегда не тот, а отражение какое-то растрепанное и несчастное… Но и тут Поля молчит, кротко следует маминым указаниям, а мама хоть убей не замечает дочкиных страданий, вернее, не придает им значения: ну устала немного, давай перекусим или выпьем какао?

В один из весенних дней между матерью и дочкой случилось недоразумение. Марианна Николаевна пришла с работы чуть раньше обычного и застала Полиночку в раздражении стоящей перед зеркалом. Она примеряла новые джинсы, крутилась так и сяк, пытаясь разглядеть, как выглядит со спины. Марианна Николаевна искренне залюбовалась своей дочкой и сказала: «Какая же ты у меня красавица выросла! И уже совсем как взрослая: и грудь, и попа такая – ууухх… Как орех!»

Марианна Николаевна собралась легонько, но со вкусом шлепнуть Полинку по крепкой попе и даже уж занесла для этого свою красивую, полную руку, но тут случилось нечто совершенно невозможное: у дочки из глаз брызнули слезы, она отшатнулась от матери и крикнула:

– Ненавижу тебя! Ты достала меня со своей жратвой и шуточками! Слепая, не видишь ничего?! Я же уродина, жирная уродина, у меня жирная жопа! И ты жирная! Жирная корова! Не подходи ко мне и отстань от меня со своими котлетами, со своими мерзкими шашлычками и тортиками! Видеть тебя не могу!

Прокричав все это матери, Полина выскочила из квартиры и так шваркнула дверью, что в спальне со стены упала фотография.

Марианна Николаевна в полном недоумении как стояла, так и села на диван в гостиной, а потом, вспомнив звук бьющегося стекла, машинально встала и пошла в спальню, собирать с пола осколки, наводить порядок. В голове метались разные мысли, но ни одна из них не могла объяснить, что случилось с дочкой, почему она так отреагировала на мамины слова, сказанные с любовью? Что не так с ней самой? Марианна Николаевна даже подошла к зеркалу: может быть, она и правда жирная уродина? Из зеркала на нее глянула растерянная и расстроенная – ну еще бы! – но очень приятная женщина средних лет. Да, не худая, далеко не худая, но ведь очень аппетитная и стройная. И дочка будет такая же, ведь они так похожи. Чем она недовольна? Что здесь не так?

Надо отдать Марианне должное: она не была злой женщиной, обиды на дочь не чувствовала, ощущала только бесконечную жалость и непонимание. И тревогу: куда она помчалась, ее глупенькая маленькая девочка? Марианна Николаевна подождала часик, накинула плащ и пошла искать дочку.

Полинка убежала недалеко, сидела в соседнем дворе на качелях, понурая, укрывшись крылом своих красивых блестящих волос и, кажется, плакала.

Марианна Николаевна тронула дочку за плечо:

– Поля, пойдем домой, дочка. Скоро папа придет, ужинать сядем.

– Я не буду ужинать.

– Ну не будешь, хорошо. Холодно, пойдем…

Как ни странно, Полина послушно встала и пошла с мамой домой. Тихая, грустная, обмякшая…

Пришли. Эдуард Владимирович уже дома, на кухне, в телевизоре соловьем заливается Филипп Киркоров, пахнет жареным мясом и чесноком.

– Девочки, ужинать! – кричит Эдуард Владимирович весело. – Я отбивные принес – закачаешься!..

Полина по-быстрому сбросила куртку и кроссовки и попыталась проскочить мимо кухни незамеченной, но не тут-то было. Эдуард Владимирович появился в проеме двери, жаркий и возбужденный, с помидором в одной руке и ножиком в другой.

– Полька, руки мыть и за стол! Я тебе самую сочную отдам, самую жирненькую!

– Папа, я теперь не ем после восемнадцати… – пробурчала Полинка, стараясь избегать папиного веселого взгляда.

– Так тебе еще нет восемнадцати! – сказал отец и довольный собственной шуткой первый захохотал.

– Я не ем после шести вечера, папа. С сегодняшнего дня. Я худею.

– Глупости, глупости, глупости, – Эдуард Владимирович и слушать-понимать ничего не хочет. – Иди мыть руки и за стол. Тоже мне, Клава Шифер! Нечего ерундой заниматься. Худеет она… Ты маму свою видела? А папу? – Эдуард Владимирович весело стукнул себя по выпуклому, тугому животу. – Какое худеть?! В нашей семье худых отродясь не бывало, мы ж казаки с Дону – с одной стороны. И казаки с Уралу – с другой. Нам худеть, доча, никак нельзя. По чину не полагается. Иди ешь отбивную давай. Тебе с картошечкой? А грибочков? А огурчик? Солененький?

Марианна Николаевна, напуганная дочкиной истерикой, с тревогой наблюдала за девочкой. Та села за стол, вяло поковыряла отбивную, надкусила соленый огурец…Так и просидела тихая, домучила котлету почти до конца и ушла к себе в комнату, закрыла за собой дверь, чего в их доме отродясь не бывало. Закрытая дверь настораживала.

На следующий день Полина не пошла в школу. Мол, горло болит.

К ужину не вышла – сказала, что из-за горла совсем не хочет есть.

Наутро поднялась температура.

Марианна принялась дочку лечить: чай с малиной, полоскания… Горло прошло, температура и общая вялость остались. Неделя прошла, другая… Все то же: Поля лежит носом к стене, на все попытки заговорить отзывается слезами. Днем спит, ночью шарахается по квартире, щелкает замком входной двери… Кажется, начала курить! Марианна не спит, ворочается, но выйти к дочке боится, с ней совсем стало сложно, то ревет, то огрызается…

Она с ног сбилась, пытаясь угадать, чего дочке хочется скушать… Все бесполезно, Полина упорно жует свою гречку и салат, худеет…

Между тем кончается апрель, Полина уже месяц как не ходит в школу. Несколько раз звонила классная: девочка долго болеет, это серьезно? Марианна что-то наврала, самой стало неловко… Но почему-то не оказалось сил дать волю своей тревоге, рассказать, что дочь целыми днями лежит на кровати в лучшем случае с айпадом в руках, а в худшем – просто так. Заметалась по подругам: что с дочерью, как думаете? Те, конечно, все знают: это подросток, оставь в покое, само пройдет; ее сглазили, нужно к бабке, пусть снимет порчу; в церковь надо ходить… Ну и так далее…

Одна сказала: слушай, что-то мне все это не нравится, своди дочку к эндокринологу, мало ли… Тут Марианна насторожилась, но и обрадовалась: действительно, может быть, здесь что-то не так, сейчас поправим и заживем…

Пошли. Врач расспросила, назначила анализы… На вторичном приеме вздыхала, хмурилась, снова расспрашивала. Потом велела Марианне выйти из кабинета. Вышла, сидела под дверью, прислушивалась: дочка говорит редко, чаще слышно врача. О чем – не разобрать, только отдельные слова: «нервная система», «не все люди одинаковые», «твои родители» «понять, какая ты» и снова – «не все люди одинаковые». Наконец Полиночка вышла, бурнула: «Мам, зайди».

– Марианна Николаевна, хорошие новости такие: у Полины все в порядке с эндокринной системой, все, как говорится, идет по плану и по возрасту, – Марианна радостно выдохнула «ну-славабогу…». – Но вашей дочке нужна помощь, психологическая, а может быть, и помощь психиатра, если понадобится, – Марианна Николаевна схватилась за сердце. – Да, психиатра, потому что, скорее всего, у Полины депрессия, а она нуждается в медикаментозном лечении в том числе. Биохимию словами не поправить, но и без слов не справиться. У меня нет времени объяснить вам подробнее, одно могу сказать: бегите скорей, чтобы потом не разгребать годами. Запустите – через пару лет все равно про меня вспомните, но потерь будет уже больше. Дочке я все, что могла, объяснила. Записывайте телефон…

Марианна Николаевна вышла из кабинета огорошенная, напуганная, посмотрела на дочку: волосы вьются, щечки розовые, ну да, глазки грустные, но ведь не депрессия же?! Но вдруг доктор права? И станет еще хуже?

Марианна прямо сразу, от крыльца, позвонила с мобильника по телефону даме, которую доктор назвала «одним из лучших психотерапевтов в городе». Записались на через неделю. «А пока, – сказала дама в трубку, – чтобы времени не терять, получите консультацию психиатра. Все равно будет нужно». – И дала еще один телефон.

Психиатр! У Марианны Николаевны от одного слова в животе становилось пусто. Мерещились почему-то какие-то зеленые коридоры, решетки… Бог знает что… Но врач сказала: «Потом пожалеете, если что». И Марианна стала звонить психиатру.

Пошли через два дня. Никаких зеленых коридоров, никаких решеток… Психиатр – очаровательный мужчина с мягким голосом и такими же манерами принимал в медицинской клинике в центре города. За консультацию пришлось выложить круглую сумму, но Марианна Николаевна и Эдуард Владимирович решили, что здоровье дочери им дороже. Если для того, чтобы девочка опять стала веселой, начала кушать и учиться, перестала мрачно рассматривать себя в зеркале и носить огромные толстовки, в которых не видно ее прекрасной фигуры, надо сходить к психиатру и попить таблеток, то никаких денег не жалко, лишь бы помогло…

Психиатр, кстати, никакой необходимости пить таблетки не увидел. И Марианна Николаевна страшно этому обрадовалась. Но вместе с тем врач сказал что-то такое, чего Марианна до конца не поняла. Ну например: «Ваша дочка – человек творческий, тонкий, у нее сверхчувствительность к красоте, это создает некоторые проблемы, особенно в таком нежном возрасте. У подростков и так все обострено, а Полина ваша – натянутая струна. Ей необходимо помочь, и прекрасно, что вы записали ее к психологу, ей это пойдет на пользу непременно. Но и вам придется многое поменять в своем восприятии дочери, многое пересмотреть»… Чего пересмотреть и как это вообще, Марианна Николаевна не поняла. Но решила оставить на потом. Главное ведь – оказалось, что пока можно без таблеток, а там разберемся.

Разбирались еще с полгода, не меньше. Полина стала ходить к психотерапевту. На родительских встречах Марианна Николаевна и Эдуард Владимирович опять слышали: «Вам надо пересмотреть свое отношение к дочери», «Полина нуждается в вашем принятии», «Постарайтесь понять, что у нее есть свои потребности»… Но совершенно не могли понять, о чем идет речь. Потребности? Да они готовы для нее на все! Любые шмотки, путешествия, учеба в лучших вузах! Принятие? Как ее можно не принимать, ведь она их дочечка и так похожа на маму…

Кстати, десятый класс Полина все-таки закончила, несмотря на то что два месяца было пропущено. Помогли репутация отличницы и хорошие отношения с классной. Родители выдохнули: попасть в школу при финансовой академии было нелегко, пять лет тут проучиться и потом из-за плохого настроения и «тараканов» пустить все под откос? Обидно! Но все утряслось.

Да только родители зря обрадовались: в июле, уже на каникулах, Полина заявила, что ей нужна другая школа, где оценят ее как человека самостоятельного и творческого.

Марианна Николаевна перепугалась: какая другая школа? А как же финансовая академия? У них же в семье все по этой части? Папа – финансовый директор! Она, Марианна, всю жизнь бухгалтером. Хорошая профессия, надежная! Полина настаивала: нет смысла сидеть здесь еще год, я все равно поступать туда не стану. «А куда же станешь, Полиночка?» – родители напряглись. – «Я хочу рисовать».

Вот те раз! Рисовать?! Да разве ж это профессия?!

Эдуард Викторович кипятился: «В нашей семье никаких художников отродясь не бывало и не будет! Да они все – гомики! Или иждивенцы! А баба-художница – это вообще позор! Будет голая на табуретке сидеть, этим уродам позировать!» И бесполезно было ему объяснять, что он перепутал натурщицу с художницей. «Все одно – баба связалась с художниками! Добра не жди!»

Нашелся и виноватый, вернее – виноватая: психологиня эта, научила девочку плохому. Попытались запретить дочке ходить на терапию, та – ни в какую, дело дошло до шантажа: «Или буду ходить, или есть перестану! Совсем!» Родители перепугались, отступили. Но сами попросили психолога о встрече. «Ты только не кричи», – упрашивала мужа Марианна Николаевна. Эдуард Викторович обещал держать себя в руках.

На встрече обоим было тяжело. Психолог опять говорила о принятии – бывает, что в семье появляется ребенок, не похожий на маму и папу, другой, с другими потребностями, другими способностями… И что если сейчас родители настоят на своем, если будут ждать от дочки исполнения своих желаний, дело кончится плохо. Говорила, что Полине стоит огромного труда принимать себя и свое тело, и это связано с темой родительского отношения к ней: отказываясь принимать свою внешность, фигуру, она пытается отказаться от семейных установок…

И Марианна, и Эдуард слушали, вздыхали. Домой ехали молча. Уже на парковке Эдуард Николаевич сказал: «Так ей же тогда готовиться надо, поступать-то! Она же рисовать училась сто лет назад, в пятом классе завязали с художкой, потому что с уроками не успевали… Как же она поступит? Ей нужны педагоги»…

Одиннадцатый класс Полина заканчивала экстерном и усиленно готовилась к поступлению «на художника». Но в первый год не получилось. Если бы лет пять назад кто-нибудь сказал Марианне Николаевне и Эдуарду Владимировичу, что такое может случиться с их ребенком, они бы долго смеялись и не поверили: уж у дочки хватит мозгов, чтобы написать ЕГЭ так, как надо, а у них хватит связей, чтобы подстелить соломку… Но тут ЕГЭ не особенно играл роль, главное – творческий конкурс, а знакомств ни у Марианны Николаевны, ни у Эдуарда Викторовича в этой области никаких… Творческий конкурс Полина не прошла: не хватило работ и опыта… Ничего, пережили и это… Год Полина готовилась к поступлению и работала, а кроме того, бегала в танцевальную студию и на какие-то психологические группы – психолог посоветовала. А потом все-таки поступила…

Она давно перестала проводить время у зеркала, горько вздыхая. И хотя любовь к черным «свит-шотам», закрывающим попу, у нее осталась, ну так что ж? Они теперь все так одеваются, мода такая. Еще Полина стала вегетарианкой, чем вызвала очередную бурю в семье, но и с этим родителям пришлось как-то смириться. Марианна Николаевна даже научилась крутить из нута фалафель, хотя до сих пор и пытается жарить его на сливочном масле.

Макароны-антидепрессанты. Как тяжело хранить чужие тайны и «заедать» психологический инцест

Агата лежит в своей постели. Читает или смотрит в айпаде кино. Уже совсем поздно, даже мама погасила свою настольную лампу и выключила компьютер. «Агатка, я спать», – крикнула уже из ванной. – Иди целоваться». «Спокойной ночи!» – отвечает Агата из своей комнаты. И мама, и Агата знают, что целоваться Агата не прибежит.

Ближе к двум – Агата еще не спит и слышит – входная дверь в квартиру тихонько открывается. Это папа вернулся с ночной смены. Значит, можно бежать на кухню. У них с отцом свой ритуал: в те дни, когда он возвращается поздно, они вдвоем ужинают и болтают обо всем.

Дело в том, что папа в последнее время стал совсем грустный, и Агате всей душой хочется его поддержать. Потому что никто больше этого не сделает. Особенно сейчас, когда в его жизни что-то происходит.

Папа всегда грустный. И всегда добрый.

Мама всегда строгая. И всегда занята.

Папа работает на телевидении, он монтирует видео. Работа у него сменная. Часто по ночам. Днем «сидит на новостях», ночью монтирует рекламу, музыкальные ролики, опять рекламу – зарабатывает деньги. Старается изо всех сил.

«Да только толку – чуть», – так говорит мама. У мамы с толком все хорошо: она как начала восходить по карьерной лестнице сразу после своего юридического, так и несется по ней, только ветер свистит. Непонятно, как она умудрилась в промежутках между своими должностями, защитами и интригами коллег родить Агату, но вот умудрилась.

Агата всю жизнь знает: маме надо на работу, маме некогда, мама устала, маме хочется отдохнуть, дай маме поспать, Агаточка, не шуми. Агаточка не шумела, она понятливая девочка была. Тихонько закрывала дверь в комнату, где спала мама, и шла к папе.

Папа тоже со смены, дремал на диване, но почему-то никто не запрещал забираться ему на живот. Может, потому, что бабушка была маминой мамой и за папу не переживала? А у папы, кстати, мамы не было, она умерла от сердечного приступа, когда папе было пятнадцать лет. Агата поэтому всегда чувствовала с папой особую связь и понимала, почему он грустный: без мамы очень грустно. Уж Агата-то знала, тоже без мамы почти всегда, хотя мама, слава богу, жива себе и здорова. И Агате тоже часто было грустно, но она старалась этого не показывать. А чего показывать? Вот папе тоже грустно, да и маме, наверное, невесело, раз она все время строгая.

Сейчас Агате не три года, ей без мамы не так грустно. В пятнадцать лет вообще не очень нуждаешься в родителях. Или думаешь, что не очень нуждаешься. Живешь своими проблемами. Радуешься, если родители не пристают с отметками, не сидят на голове с вечным «Что ты будешь делать после школы»…

Надо сказать, родители Агаты оказались продвинутыми: не тиранили ее своими вопросами, вообще не сильно строили. Они все время в своих мыслях и в своих заботах. Ни отца, ни матери почти никогда нет дома. Жила Агата ближе всех к школе, так что уроки прогуливали у нее. Это было весело. И вечеринки – тоже у нее. К своим пятнадцати годам она стала важной персоной в классе, все с ней дружили, все ее любили, и самые красивые девочки в параллели всегда звали ее с собой гулять. Хотя Агате до них было далеко. Очень далеко. Агата, несмотря на свое необычное имя, была самая что ни на есть обычная девочка. Таких девочек в каждом городе сотня на квадратный километр. Да еще и поправилась она в последний год. Мама сказала: не переживай, это возраст, все подростки полнеют. Агата старалась не переживать, хотя про «всех» согласиться не могла: вот, например, школьные красавицы. Никто из них не поправлялся, наоборот, тянулись вверх и становились все тоньше и тоньше год от года. А Агата выросла мало, но зато поправилась. Получалась такая – компактная, но квадратная. Без харизмы. Зато у нее всегда была свободная квартира, и ей были рады в любой компании.

Агате нравится, что ей рады. Дома ей всегда рад папа. И она ему рада. В детстве, особенно когда Агата была совсем маленькой, папа возился с ней наравне с бабушкой. У него тогда было как-то совсем плохо и с работой, и с деньгами, и он старался изо всех сил помогать маме, заботился об Агате: готовил ей кашу на завтрак и куриный супчик на обед, водил гулять в парк и на площадку, а потом на занятия… Они вообще с папой были дружочки. Папа так и говорил: «Ты мой дружочек, мое счастье, моя радость». Он и сейчас ее зовет – «дружок».

– Дружок, ты не спишь? – папа заглядывает в комнату. – Ужинать будем?

В ночной кухне уютно: блестит надраенная мойка, вкусно пахнет маминым кофе…

– Ну что, макароны? А соус у нас остался? – спрашивает папа. Агата кивает. – А ты давай салатика настругай.

В последнее время они с отцом «подсели» на макароны со сливочным соусом. А что, быстро и вкусно, соус папа покупает в магазине. Готовить его – раз плюнуть, подходит для поздних ужинов.

Двадцать минут – и можно ужинать. Усаживаются.

– Ну как ты? – спрашивает Агата. Она знает, что папе трудно начинать первым этот разговор. Папа вздыхает.

– Дружок, наверное, я не должен с тобой все это обсуждать, – говорит он, наматывая макаронины на вилку, – но мне реально не с кем… А ты ведь уже взрослая.

Агата серьезно кивает. Макароны, кстати, получились вкусными. Конечно, она взрослая. И как взрослая, может помочь своему папе распутать все запутанное. И начать новую жизнь. Потому что он совсем молодой. Потому что мама его больше не любит. Потому что надо же когда-то думать и о своем счастье.

Потому что он, в конце концов, живой человек. И у него могут быть чувства. И какая-то жизнь, кроме этой бесконечной череды работ, кроме маминого недовольства, кроме необходимости таскаться с ней на дачу, кроме поездок в супермаркет. Какая-то своя жизнь. И он не виноват, что так случилось. Ну кто знал двадцать лет назад, когда он встретился с твоей матерью, что ничего не получится? Что он не станет самым лучшим в мире оператором и вообще не станет оператором? И окажется, что мама любила в нем его прекрасное будущее, а не его самого. Она выходила замуж за талантливого, подающего надежды оператора, которого звали работать лучшие режиссеры, и не только в нашей стране. А получился рядовой видеомонтажер, пусть и очень хороший. Между прочим, если бы мама меньше занималась своей карьерой, а больше домом, то все могло быть иначе. Агата слушает, кивает, соглашается.

Уж ей ли не знать: как ее в школу водил папа, она помнит, а как мама – нет. Папины обеды она ела чуть ли не каждый день, а мамины – только по праздникам.

Папа продолжает. Какой оператор, если у тебя ребенок на руках? Оператор – это командировки, съемки в других городах. Да операторов никогда дома нету. Они или в киноэкспедиции, или в аппаратной… Да, наверное, надо было решительно настаивать, ведь его звали, звали первое время, а он отказывался, потому что семья, ребенок.

Тут Агата чувствует себя неуютно, как будто из-за нее папа не стал самым лучшим оператором в мире, как будто она помешала. И ей еще больше хочется, чтобы папа стал наконец счастливым. Ради папиного счастья она готова на многое. Даже слушать о том, как он несчастлив с ее матерью. Это нелегко, кстати. Нелегко слышать, что твой любимый папа несчастлив с твоей мамой, которой тебе всегда не хватает. И Агата смутно догадывается, что именно имеет в виду отец, когда говорит о своем праве на счастье и любовь. Но и догадываться ей об этом нелегко. Даже больше, чем нелегко, – больно. Разве ему мало ее любви? Но Агата слушает папу.

Каждый человек имеет право на счастье, но не каждый может достичь карьерных высот. Мама достигла, она молодец. Но она же – железная!

Агата и тут соглашается: мама и правда как будто сделана из железа. Она это чувствует каждый раз, когда мама пытается ее обнять. Как будто она не понимает и не знает, как это делать.

А папа – не железный. Он живой, теплый, мягкий, он умеет обнимать. Он умеет любить.

Когда Агата была маленькой, она придумывала истории, в которых действовала девочка по имени Виолетта. В Виолетту регулярно влюблялись разные герои: принцы, путешественники во времени, астронавты и загадочные незнакомцы… И все они были как две капли воды похожи на папу: такие же веселые светлые глаза и такая же улыбка. В такого попробуй не влюбись.

Тем временем макароны съедены, Агата моет посуду, папа, пока заваривается чай, уходит курить на балкон. За чаем папа говорит:

– Агатка, дружок, мне нужна твоя помощь. Ты знаешь, как я не хочу расстраивать маму. У нее и так сейчас полно проблем на работе. А дело такое. Я завтра хочу помочь той девушке, о которой я тебе говорил, с переездом. Она меняет квартиру, кто-то должен таскать коробки, да? Ну вот. Я хочу взять тебя с собой. Ты будешь моим гарантом конституции. И тогда мама будет спокойна, а мы поможем Даше. По рукам?

Агата соглашается. Ей нравится быть гарантом. Нравится помогать папе. И эта девушка, Даша, папина коллега по работе, тоже нравится. Совсем молодая, еще университет не закончила, а уже работает. Агата видела ее пару раз. Красивая. Дерзкая. Агата тоже хочет такой быть. Но у нее нет таких рыжих волос и длинных стройных ног. Агата не будет такой никогда. Но она рада, что поедет с папой.

На следующий день Агата едет к папе на работу после учебы и курсов, уставшая и голодная. Папа и Даша уже ждут ее.

– Ну что? Ужинать? – у папы глаза счастливые, красивая Даша держит его за руку, курит длинную сигарету и смеется счастливым смехом. Агата тоже хочет почувствовать себя такой же беззаботной и веселой, но почему-то ей это не удается. Они идут по шумной московской улице, Агата хотела бы взять папу за руку, но ей неловко… В кафе папа и Даша садятся рядом, Агата – напротив. Ей снова неловко и неуютно, как будто она делает что-то не то.

– Ты, дружок, что-то совсем заскучала у меня, – говорит папа. Внимательно на нее смотрит и пересаживается поближе. – Давай тебя кормить. Мозги требует питания, – он слегка обнимает Агату. Даша смотрит на них иронично…

На Дашину новую квартиру они добрались уже совсем к вечеру.

– Ты же говорил: надо будет коробки таскать? – Агата обводит глазами несколько коробок и чемодан. – А тут всего-ничего, мы быстро справимся же…

– Так мы днем, пока ты в школе была, сгоняли пару раз, – беспечно бросает папа, – это уже последняя партия.

В квартире коробок тоже немного, большинство вещей расставлено, все выглядит так, как будто жизнь в квартире уже налажена: в ванной баночки-скляночки, в спальне кровать слегка примята, в кухне кошка по-хозяйски устроилась на батарее…

– У нас одна, но очень сложная задача осталась, – у папы лицо серьезное. – Надо Дашке компьютер установить и все подключить. Она у нас режиссер, так что ей всякие специальные штуки нужны. Ты, дружок, чем бы хотела заняться, пока я буду тут колдовать?

– Я знаю, чем бы она хотела заняться, – Даша подмигивает Агате. – Мы же с тобой любим… – Даша произносит название модного в сезоне сериала. – Так у них же новый сезон, ты наверняка не видела еще. Только-только сегодня выложили…

Агата обрадовалась: с этим сериалом она могла залипнуть у планшета хоть на целые сутки, а тут еще новый сезон, она его ждет уже полгода… И как классно, что Даше он тоже нравится!

Агата устраивается в спальне, заботливая Даша приносит ей плед, предлагает не стесняться и прямо заваливаться на кровати! Самый кайф – говорит она, – валяться на кровати и смотреть сериальчик, особенно когда тебе никто не мешает…

Серии через три Агата спохватывается: времени-то уже десять, а они маме сказали, что дома будут к одиннадцати… Вообще-то пора бы ехать…

Агата выходит в коридор, дверь в другую комнату закрыта, в кухне никого, и в квартире очень тихо. Она стоит у закрытой двери и почему-то не может взять и открыть ее, ей почему-то стыдно.

– Пап? – она старается крикнуть погромче, но и без нажима.

– Пап? Нам домой пора…

– Да, дружок, сейчас поедем. Через десять минут. – Папин голос какой-то очень далекий, звучит странно. Агата так и не решается открыть дверь, а папа не предлагает войти.

Через двадцать минут они с папой уже едут по Варшавке. Дождик, дворники шваркают туда-сюда, Агата рассеянно смотрит в сверкающую разноцветными огнями ночь. Папа молчит.

Домой добираются к одиннадцати. Мама, конечно, еще не спит, что-то пишет в своей комнате. «Вы вернулись? – спрашивает, выходя в прихожую, устало щурится на свет, надевает очки. – Собрали мебель, Чип и Дейл на новый лад? Ну и слава богу. Спать давайте, Агатке завтра в школу».

Мама уходит, едва скользнув по Агатиной щеке поцелуем. И хорошо, что уходит. Агате почему-то ужасно неловко, хочется плакать, и хочется есть… Хочется, чтобы было как прежде, хотя она не очень понимает, что изменилось. Мается в своей комнате, не может заснуть… Через час от папы приходит эсэмэска: «Мама заснула, а мне не спится. Я очень голодный чего-то, мечтаю о макаронах. Как ты? Со мной?»

Агата радостно кивает телефону: «Да».

– Так у тебя отец любовницу завел? Молодую? Двадцать лет? Во дает, тихоня! Ну вообще почему нет? Он у тебя мужчина симпатичный, глазами так и зыркает… – Ева, Агаткина подружка еще со времен детского сада, они живут в одном подъезде сто лет, веселится от души, хохочет-заливается, валится на подоконник. Они сидят в дальнем уголке их районного подросткового клуба – «Макдоналдса». Жуют бургеры и хрустят картошкой. Агата хлопает глазами. Любовницу? Почему любовницу? Как любовницу? Вспоминает, как стояла под дверью месяц назад, боясь почему-то войти в комнату, с усилием отгоняет от себя тогдашней смутное чувство…

– Евка, ты чего? Кончай ржать! Какая любовница?! Мой папа – очень хороший, но мама его не ценит. Ему нужен друг, ему понимание нужно и восхищение. Даша – ученица его. Она им восхищается. Мужчинам нужно восхищение, сама знаешь. А у мамы моей восхищения не дождешься, это точно.

Но Евка не унимается, продолжает хохотать. Агате обидно, она чуть не плачет.

– Да ты чего надулась-то? – Евка наконец перестала смеяться и обнимает Агату за плечи. – Подумаешь, любовница! У моего отца вон каждый год новая, а маман делает вид, что ничего не видит. Боится, наверное, что придется разводиться, а ей не хочется… Или у нее тоже кто-то есть, просто мы не догнали еще. Ну или в другом городе где. Она у меня в командировки часто ездит… Забей, Агат! Пусть живут как хотят! Главное, чтобы не доставали.

Они меняют тему. Но Агата упрямо думает: «Мои – не такие, как у Евы. Ей просто кажется, что все одинаковые. Но мои – другие».

Вечером она дожидается папу с работы, ритуал с макаронами никак отменить нельзя. Папа расстроен: Даша увольняется, уходит на другой канал. Это хорошо для нее, но папа переживает, ведь это так важно, когда хоть кто-то тебя понимает… Агата вдруг спрашивает:

– Пап, Даша – твоя любовница?

Папа резко встает, подходит к окну, молчит. Потом садится напротив Агаты, берет ее руки в свои:

– Дружок, это слишком резкое слово для того, что между нами происходит. Даша – очень хорошая девушка. Я бы не хотел, чтобы ты думала о ней в таких терминах. Я Дашу люблю. Любовь – такое чувство, которое попирает все законы человеческого бытия. С этим нельзя спорить. Я хочу, чтобы мы были вместе. Но я не хочу, чтобы тебе и маме было от этого плохо. Я хочу, чтобы вы с Дашей дружили. Мне кажется, у вас много общего… Если вы подружитесь, маме будет легче принять…

Агата не может слушать дальше, ей вдруг становится очень плохо, она едва успевает добежать до туалета. Ее рвет, противная макаронина повисает на толстовке, а у Агаты нет сил ее убрать. Перепуганный папа мечется по кухне, наливает воды, предлагает принять душ, врача… Через полчаса Агата в постели. Ее вырвало еще дважды. В желудке пусто. И не только в желудке. Пусто внутри, как будто вместе с непереваренными макаронами из нее выпала душа. Папа сидит рядом, на полу, гладит ее по руке. Агата старается, чтобы папа не услышал, что она плачет. Просто дает слезам вытекать из глаз и старается не шмыгать носом. Потом засыпает.

Проходит еще пара месяцев. Ночные ужины с разговорами продолжаются.

Агата по-прежнему ходит с папой на свидания с Дашей. Ей кажется, что пока она рядом, отец все-таки будет держать себя в руках и не дойдет до последней черты. И ей не по себе оставаться дома с мамой один на один, особенно когда она знает, что папа в это время встречается с Дашей. Кажется, что в доме повисает немой мамин вопрос и ответить на него должна она, Агата. Но сказать ничего невозможно, немыслимо, остается чувствовать себя предателем. Это очень тяжело. На свидания с папой ходить легче: как будто бы она за ними присматривает и все не так страшно.

Проходит еще немного времени, наступает лето. На лето Агата обычно уезжает к бабушке в Подмосковье. Агате совсем не хочется ехать в этот раз. Мама говорит: «Ну, Агата, я понимаю, тебе уже скучно там. Но все-таки воздух, речка, опять же физический труд, ты, дорогая моя, за этот год как-то у меня поправилась… Давай, не вредничай. А в августе – в лагерь, как в прошлом году, помнишь? На море?»

И снова Агате хочется маме все рассказать: про Дашу, про папу, про то, что ему было очень грустно в семье в последние годы, что она, мама, сама виновата, но что можно постараться все вернуть, надо только захотеть. Про то, что ей не хочется ехать к бабушке, потому что она боится оставить без присмотра папу и Дашу и боится, что в ее отсутствие, без ее пригляда, в семье произойдет что-то непоправимое.

Так и случилось, конечно. И даже быстрее, чем Агата могла представить. Как будто родители ждали, когда Агата уберется из дома.

Ровно через две недели папа написал Агате в вотсап: «Дружок, есть важные новости. Все хорошо, не переживай. Приеду завтра вечером, пойдем гулять на речку и разговаривать».

Не переживай. Ну да. Агата тряслась до завтрашнего вечера.

Папа приехал. Зашел поздороваться с бабушкой и потащил Агату гулять на реку. Вид у него был утомленный. Агата ждала. Наконец он начал:

– Дружок, я посчитал важным сообщить о переменах без маминого участия. Мама пока не может спокойно говорить о случившемся, и ты должна быть готова к ее агрессии в мою сторону. Но это пройдет, я уверен. Мы с мамой решили расстаться. Это очень грустно, но ты же знаешь, как трудно нам было вместе в последние годы. Ты единственное, что нас связывало. Это очень, очень грустно. Но так получилось, что я встретил Дашу… Я чувствую, что с ней моя жизнь как будто началась заново. Ты ведь ее знаешь. Она очень хорошая. Я уверен, что всем нам станет лучше, если мы с мамой разъедемся.

– Где ты будешь жить? – спрашивает Агата.

– У Даши. В той квартире, где мы с тобой бывали. Ты будешь приезжать ко мне в гости.

– Я хочу с тобой. Можно я перееду к тебе?

– Дружок, я бы очень хотел, чтобы ты жила с нами, со мной и с Дашей, – папа тяжело вздыхает. – Но сама подумай: а как же мама? Она останется совсем одна. Это несправедливо. Давай подождем? Хотя бы годик? Мама успокоится и тогда…

Агата представляет маму. Как она там? Кто с ней сейчас? Агате жалко маму и стыдно перед ней: ведь она знала про Дашу… Она обманывала маму. Это несправедливо, Агата виновата, и теперь она должна остаться с мамой, ничего не поделаешь.

Они с папой сидят на поваленном дереве, Агата плачет, папа обнимает ее за плечи и утешает. Часа через два он уезжает в Москву.

Агата остается, хотя ей больше всего хочется уехать с ним. Не хочется разговаривать с бабушкой, объяснять ей, почему глаза красные. Но бабушка ничего не спрашивает. Поздно вечером Агата снова ревет, уже лежа в постели. Бабушка приходит, не включая света, садится рядом, гладит внучку по голове, по плечам, по руке. Становится немного легче.

Через много лет, когда у Агаты уже появились свои дети, но они были еще такими маленькими, что оставалось время читать книжки про воспитание, Агате попался термин «психологический инцест», и она все никак не могла взять в толк, о чем идет речь. Что-то о нарушенных границах, об использовании ребенка для удовлетворения своих потребностей в любви и принятии. О том, как кто-то из родителей или оба включают своих детей во взрослые отношения… Никакого толку: слова все были понятные, но смысл все равно ускользал. Пока однажды, когда Агата готовила детям макароны и привычно морщилась от запаха плавленого сыра и вида вареных макаронин, упорно вызывавших воспоминание о белых мучных червях, она вдруг мельком не подумала о том, как любила макароны со сливочным соусом в детстве, а потом разлюбила… И в этот самый момент слова из книжки, смысл явления и воспоминания как-то выстроились в одну логическую цепочку и все встало на свои места: психологический инцест – это именно то, что случилось с ней. Даже так: это то, что сделал с ней отец в тот тяжелый для нее год, когда развелись родители. Это отец удовлетворял, пользуясь Агатой, свою потребность в любви, это он втянул дочку сначала в свои отношения с женой, а потом и с любовницей, это он сделал ее ответственной за тайну его романа, и это он – чего уж там миндальничать – избавился от дочери, как только нашел любовь и преданность в другом месте.

И вот взрослая Агата трясет дуршлаг с ненавистными макаронами, а потом со всей своей силы запускает им в кухонную безмятежную стену. Дуршлаг отскакивает от стены, больно бьет Агату по щиколотке, масляные, липкие, в сыре, макароны частью шлепаются на пол, а частью медленно сползают с бежевой стены….

А то давнишнее лето кое-как прошло. В июле примчалась мама, схватила Агату и поехала с ней в Амстердам. По дороге сказала: «Папа с нам жить больше не будет, ты ведь знаешь? Он тебе все рассказал? Он сказал, что ты хочешь остаться со мной. И прекрасно. Мы теперь заживем, дочь… Что это за жизнь была в последнее время? Тоска одна…»

Агата удивлена: кажется, мама не так уж и расстроена из-за случившегося? Или не хочет, чтобы Агата видела, как она страдает? Или думает, что Агате будет легче, если она, мама, не станет расстраиваться? Непонятно…

В августе, как и в прошлом году, Агата уехала в подростковый лагерь на море. Домой, в их московскую квартиру, попала только в последние дни лета. Снова началась школа, мама, как обычно, много работала. По ночам Агата лежит без сна, читает или смотрит видео. Ей не спится. Кажется, еще немного, и она услышит, как аккуратно поворачивается ключ в замке, открывается дверь… Это папа вернулся с работы, и они пойдут на кухню ужинать… Конечно, Агата знает: ничего такого не случится. Папа сейчас совсем в другом месте и открывает совсем другую дверь, и за этой дверью его ждет совсем другая девочка… Но она ничего не может с собой поделать: прислушивается к каждому шороху и скрипу… Потом пробирается в кухню, включает свет. Очень хочется есть. Ставит на плиту кастрюльку с водой, бросает чуточку соли, достает макароны, пакетик с соусом. Пока вода кипит, режет салат. После тщательно моет посуду, поглядывая на балконную дверь. Потом ставит чайник, находит в шкафу печенье или конфеты… Становится не так тоскливо.

Теория и практика. От 10 до 18 и старше. Снова кризис?

Отрочество и юность – время, когда девочка, почти девушка, чрезвычайно придирчива и внимательна к себе и к своей внешности. Но и не только к себе: подросток критичен к миру вообще, ко взрослым, особенно к собственным родителям, даже к природе. Все отвергнуть, отринуть, чтобы на обломках старого построить свой новый мир, найти свои ценности, стать таким, каким хочется, а не таким, каким пытались сделать его родители! Это время бывает самым трудным в жизни семьи. Подростка штормит, штормит и родителей, которые плавно входят в свой собственный кризис – среднего возраста.

Чтобы лучше понять девочку-подростка, свою дочь или ту, который вы сами были когда-то, давайте вспомним, как этот период переживается в ощущениях.

Тебе все время неудобно, одежда мешает, жмет, она не та, не нравится или нравится ровно полчаса.

На тебя все время все смотрят, куда бы ты ни зашла.

И ты не можешь понять, как именно смотрят. То кажется, что смотрят, замирая от восторга, то – морщась от отвращения.

Последнее, кстати, кажется чаще.

Поэтому ты стараешься войти в любое помещение так, чтобы тебя не заметили. Сутулишься. Укутываешься шарфом. Обожаешь толстовки с капюшонами, потому что капюшон всегда можно надвинуть на глаза и спрятаться.

Еще спасают длинные волосы: ими можно занавеситься, и тогда не так страшно, что на тебя смотрят.

Что-то не то с телом. Оно очень изменилось, каждый месяц целую неделю теперь болит живот, и надо не забыть попросить маму купить тампоны и прокладки. Об этом, кстати, надо все время помнить, это непросто. Ужасно обнаружить в школе на уроке, что началось… Надо как-то встать и сбегать в туалет, но вдруг на стуле след? Или на юбке пятно? Пока привыкнешь, сто раз умрешь от стыда. Потом – волосы. Теперь они растут, с этим надо что-то делать… Или не надо? Непонятно. Надо спросить у мамы. Или лучше у подружки?

С подружками так: почти все уже целовались, а ты еще нет. И почти все уже ходят с мальчиками, а ты еще нет. Но ты смертельно влюблена в старшеклассника. На школьных дискотеках он иногда приглашает тебя танцевать. И это очень странно: твоя грудь касается его груди, его руки лежат на твоих бедрах, и с тобой что-то происходит. Ты все видела в кино и на ютубе, но там вроде как-то иначе?.. Еще тебе все время хочется есть, все джинсы малы, и надо покупать новые футболки, потому что в старые твоя грудь уже не помещается… Это тоже очень странно… Про все это ты думаешь фоном почти все время, на остальное места в голове остается совсем мало, туда еще нужно поместить учебу и всякое другое… Например, книжки, сериалы, гимнастику или плавание…

Жаргонные словечки «плющит» и «колбасит» как нельзя лучше отражают то, что происходит с юным существом от условных десяти-одиннадцати лет до таких же условных девятнадцати. Его – в нашем случае ее – именно плющит и колбасит по всем направлениям.

Физиологическое. В каждой книжке, в каждой статье о подростках вы прочитаете: в это время идет гормональная перестройка организма, у человека завершается формирование репродуктивной системы. Это значит, что надпочечники, эндокринная железа, мозг работают в ударном, усиленном режиме. Переживается это как психофизиологическое цунами при почти полном отключении центра управления, то есть лобных долей.

Горькая ирония судьбы заключается в том, что в подростковом возрасте человек должен интенсивно учиться, выбирать, где будет получать образование, а иногда и будущую профессию. Взрослые ждут от него рывка, а тело просит пощады, требует увеличить количество сна, еды и почти отключает мозг от питания, потому что оно нужно совсем в другом месте.

Девочка-подросток может внезапно и сильно поправиться. Она может обнаружить, что у нее слишком большой нос, уши торчат, ноги кривые или слишком прямые… У нее как будто что-то случается со зрением, и каждый условный недостаток во внешности становится в ее глазах чудовищным.

Психологическое. Еще совсем немного – и человек станет взрослым, то есть сможет покинуть родительский дом, начать свою взрослую жизнь.

В отрочестве мы переживаем кризис, похожий на кризис трехлетнего возраста, тоже связанный с первой решительной сепарацией, то есть отделением от матери.

Как ведут себя малыши примерно с двух до четырех лет? Все хотят делать сами, не слушаются, отказываются подчиняться взрослым, спорят по каждому поводу. Вместе с тем разлуку с родителями, особенно с мамой, переносят плохо, рождение младших братьев-сестер воспринимают очень остро, и, если не позаботиться об их чувствах специально, будут переживать свою брошенность…

С подростком происходит почти то же самое: он нетерпим ко взрослым, постоянно спорит, на все имеет свое мнение, ни на что не согласен, дерзит, обесценивает любой опыт, советы воспринимает в штыки, раздражителен, эгоцентричен и критичен. При этом остро нуждается в понимании, любви и принятии, страдает, если родители щедры на критику, а на любовь и восхищение скупы, переживает себя как плохого, недостойного, если близкие не проявляют к нему интереса.

Теперь совместите физиологию и психологию и оживите давно забытые ощущения из собственного отрочества, и вы получите более-менее полное представление о том, каково это, быть девочкой-подростком.

Франсуаза Дольто в своей книжке «На стороне подростка» сравнивает последних с раками-отшельниками. В определенный момент им приходится сбрасывать панцирь, в котором они жили с рождения, и ждать, когда нарастет новый. Биологи выяснили: сбрасывать старый панцирь так болезненно, что не все моллюски способны это пережить, многие гибнут. А те, что выживают, вынуждены какое-то время жить совершенно беззащитными и ждать, пока нарастет новый.

Дольто пишет, что с подростками – ровно такая же история. Если человеку не повезло в детстве иметь надежных, адекватных, любящих родителей, в подростковом возрасте ему придется несладко: панцирь будет сходить болезненно, а строительный материал для нового – копиться с трудом… Все, что не удалось закончить в детстве, в подростковом возрасте будет стремиться к разрешению. Девочки, не получившие достаточно самостоятельности, будут сражаться за нее, в том числе и стараясь взять под контроль свое тело и питание. Если в детстве они пережили потери (например, тяжелый развод родителей, во время которого никто не догадался позаботиться о психологическом состоянии девочки, или разрывы других отношений в семье) и не смогли по какой-то причине погоревать и оплакать их, они бессознательно будут стремиться сделать это, но оплакивать станут свою несовершенную фигуру или защищаться от боли, набирая вес.

* * *

Неприятие своей внешности, желание во что бы то ни стало похудеть – один из вариантов проявления подросткового кризиса. То, что все больше девочек-подростков переживают свои проблемы именно в этой «теме», неудивительно: современная визуальная культура, маркетинг и реклама неустанно работают над тем, чтобы держать своих потенциальных потребителей в постоянном напряжении и недовольстве собой. Тогда им можно будет предложить товары и услуги, которые якобы помогут исправить то, что не соответствует некоему очередному «золотому стандарту». Незрелый подросток, который ищет авторитеты вовне и стремится примкнуть к группе себе подобных, стать в ней своим, оказывается беззащитным перед натиском массовой культуры. Детские психологи по всему миру отмечают, что за последние 10–15 лет возраст, в котором девочки начинают демонстрировать озабоченность весом и фигурой, снизился. Восьми-девятилетки страдают оттого, что они слишком толстые, и пытаются сесть на диету. Подростки со свойственным им критическим отношением к себе и к другим, с обостренным вниманием к собственной внешности, парадоксальной потребностью одновременно чувствовать свою уникальность и принадлежать группе, быть как все – главная добыча массовой моды на стройность и худобу.

Что можно сделать, если ваш подросток недоволен своим телом, стремится похудеть, используя для этого жесткие диеты, очищающие чаи, таблетки, слишком интенсивные тренировки?

• Нет никакого смысла переубеждать девочку и говорить, что она худышка, если ваша собеседница так не считает. Особенно делать это, используя слова: «Не выдумывай», «Не говори глупостей», «Да посмотри на себя, одни кости торчат», «Да разве это «толстая»!? И т. д.

• Также нет смысла отмахиваться от нее: «Не о том думаешь», «Лучше бы уроками занялась», «Нечего изводить себя глупостями» и все в таком духе.

• Если подросток делится с вами своей печалью, то он, как и все остальные люди в такой ситуации, нуждается в сочувствии и понимании. Проявите и то и другое. Скажите, что сочувствуете ей, что понимаете, как грустно, когда сама себе не нравишься.

• Можно говорить о том, что вы видите ее иначе, и рассказывать, что именно вы замечаете: «У тебя красивая фигура», «Ты очень красиво двигаешься», «Ты спортивная», «Ты выглядишь очень женственно». «Мне нравится твоя внешность», «Я считаю тебя привлекательной», «Ты красивая»… Важно: говорите только правду. Юность безошибочно чувствует ложь. Делать это необходимо, но не для того, чтобы переубедить девочку, – вам это не удастся, даже не надейтесь. Вы будете говорить ей о том, что вам в ней нравится, просто чтобы дать ей еще немного своей любви.

• Предложите подумать вместе о том, что можно сделать, как ей помочь?

• Если девочка начала ограничивать себя в еде, обязательно поговорите с ней об этом. Расскажите, как может повлиять на ее здоровье недостаток питательных веществ и витаминов; о том, как нарушается работа организма, если он недополучает питание, как это сказывается на дальнейшем наборе веса.

• Предложите альтернативу: вместе сходите к эндокринологу (чтобы выяснить, есть ли повод тревожиться по этой «части») и к диетологу, чтобы врач помог составить стратегию разнообразного питания.

• Предложите девочке помощь в выборе занятия, которое поможет больше двигаться. Эта практика должна приносить человеку радость и помогать организму расходовать достаточное количество энергии. Вы можете столкнуться с решительным сопротивлением, особенно если у девочки уже сформировалось стойкое отношение к себе как к «толстой». И тогда вам придется подойти к вопросу не только тактически, но и стратегически. Если отношения в семье в целом доверительные, если девочка проводит часть своего свободного времени вместе с вами, организуйте эту активность для взаимного удовольствия и радости. И если девочка ни на что не идет, кроме долгих прогулок с разговорами про жизнь, сгодится и это!

• Ни в коем случае не обсуждайте эту проблему со всеми подряд: со своими друзьями/подругами, с другими родственниками, с соседями. Фразы вроде: «Наша худеет. Представляете? Считает, что толстая, и ничего не ест!», «Они все сейчас помешались на фигуре» и все в том же духе – запрещены. Если дочка доверила вам свою проблему, это не значит, что она готова обсуждать ее со всеми подряд. Это так даже в том случае, если она пишет «Я толстая» или «Я страшная» на своей страничке в соцсетях. То, что она может говорить о своих переживания публично, не дает вам автоматически права делать то же самое.

• Очень часто девочка, которая не может принять себя, переживает это именно через чувство, что с ее фигурой что-то не так. Но бывают и другие симптомы, а иногда они присоединяются к главной печали. Вести себя в отношении проблемы (большого носа, слишком широких бедер, коротких ног) нужно так же внимательно: признавать, рассказывать о том, как ее видите вы, стараться помочь разрешить ее (например, учить девочку красиво и со вкусом одеваться), аккуратно расширять ее представление о том, что красиво, помогать понять, что красота бывает разной, используя для этого всевозможные средства, от кино до живописи и фотографии.

• Подумайте, какие факторы в жизни девочки внезапно изменились или меняются прямо сейчас. Переезд в другой город? В другой район? В другую страну? Развод родителей? Уход из жизни кого-то из близких родственников? Перемена школы? Переезд близкой подруги в другой район/ город/страну? В семье появился новый ребенок? Мама вышла замуж? Папа женился? Развелись бабушка и дедушка, которые девочке были как родители? Кто-то из близких стал систематически выпивать или употреблять наркотики? Перемены, даже если это перемены к лучшему, всегда нарушают привычный ход жизни. Мы все реагируем на них стрессом. Но каждый из нас переживает его по-своему. Кто-то будет хуже учиться или работать, кто-то теряет сон или, наоборот, постоянно испытывает сонливость, у кого-то нарушаются отношения с едой, часть людей поправляется без видимой причины и перемены структуры питания. Это и есть индивидуальная реакция на стресс и переживания. Если ваша девочка начала поправляться ни с того ни с сего, ищите стрессовый фактор в ее жизни!

• Предложите ребенку посетить психолога, психотерапевта, чтобы разобраться в отношениях со своим телом, принять изменения, научиться управлять своими эмоциям, осознавать свои потребности и желания. Вам важно понимать, что девочке придется столкнуться со своими негативными эмоциями, чувствами, связанными с вами, родителями. Так что отношения с ней могут измениться, даже испортиться на время. Но это не повод останавливать работу.

• Подумать, как именно вы сами, ваши внутренние проблемы, установки, ограничения и ваша семья повлияли на то, как девочка относится к своей внешности и своему телу. Протестируйте себя: как часто вы говорите своей дочери: «Не то»; «Не так»; «Ты могла бы лучше»; «Ты не используешь все свои возможности»; «Если бы ты старалась больше, то…»; «Мы так много вложили в твое образование, что…»? Эти и подобные фразы – прямая или косвенная критика. Получая от вас такие послания, ваша девочка чувствует себя плохой, неудачной, ненужной. Как часто вы срываетесь? Повышаете голос? Обвиняете? Если вам до сих пор не удалось научиться общаться с детьми без тревоги, с интересом, обратитесь за помощью, начните посещать специальные занятия для родителей, на которых вам не только расскажут, как надо общаться с детьми и подростками, но и предложат «проработать» внутренние проблемы.

• Вам придется задать себе много непростых и даже мучительных вопросов. Мы привыкли инстинктивно защищаться от того, что приносит нам неприятные переживания и чувства. Поэтому лучшее, что вы можете сделать, – обратиться за помощью к специалисту, практикующему психологу, психотерапевту, который поможет вам сделать эту работу и не измучить себя чувством вины.

• Бывает и так: с точки зрения мамы девочке пора подумать о своей фигуре, а дочка чувствует себя в своем теле прекрасно и вовсе не переживает из-за своего веса. Лучшее, что может мама сделать для дочери в таком случае, – это оставить свое мнение при себе. И, возможно, пересмотреть питание семьи: не слишком ли часто на ужин заказывается пицца? Не много ли в дом покупается конфет?

• В этой книжке ничего не говорится о тяжелых, болезненных формах нарушений взаимоотношений с едой и собственным телом, о таких как анорексия или булимия, которые требуют вмешательства психиатров. Но тем не менее нельзя не сказать о том, что резкие и существенные изменения внешнего вида и веса девочки должны насторожить родителей и заставить как минимум обратиться за консультацией к специалистам (эндокринологам, психологам, психиатрам).

Часть 3. …и вся остальная жизнь

Вечно худеющая. История женщины, которая похудела, но так и не обрела счастье

За последний год мне пришлось рассказывать свою историю много раз. Я хожу к психотерапевту, хожу на группы, я уже привыкла делиться. Когда раз за разом повторяешь одну и ту же историю, она вытекает из тебя, вылетает, как чужой дух, и ты постепенно от нее освобождаешься. Я хочу освободиться, хочу высказать ее до конца. Но чувствую, как будто что-то важное все равно ускользает. Это похоже на сон. Знаете, бывают такие сны, в которых ты никак не можешь открыть глаза и увидеть, например, свое отражение. Или никак не можешь стянуть с лица повязку или маску, чтобы тебя узнали и не стали убивать. У вас бывают такие сны? У меня очень часто. Здесь то же самое: я никак не могу открыть глаза на что-то. Или не могу позволить увидеть себя такой, какая я есть. Наверное, я и сама пока не знаю, какая я есть.

Я из вечно худеющих.

Не помню, чтобы когда-нибудь было иначе.

Всю жизнь считала себя бесформенной тушкой и на свой идеал, актрису Шарлиз Терон, не тянула. Хотя мне часто говорят, что я похожа на нее чертами лица. Когда мне сказали об этом в первый раз, у меня еще были длинные волосы, а у нее – уже короткая дерзкая стрижка. Я тут же пошла в парикмахерскую и сделала себе такую же прическу.

Но худеть я начала еще раньше, чем подстриглась.

В юности моя жизнь была омрачена постоянными мыслями о еде: сколько можно съесть, что именно я могу съесть, как избавиться от лишних калорий, если все-таки нарушила диету и съела кусочек чего-нибудь неподходящего. В любой компании, на любой тусовке, в самый веселый, безбашенный момент в моей голове все равно работала встроенная в нее счетная машинка, которая на глазок взвешивала пищу, почти безошибочно вычисляла калории и выносила решения, предписания и распоряжения. За еду после шести она предписывала мне разгрузочный день на воде, за, не дай бог, съеденный кусок торта – неделю жесткой диеты.

Мне кажется, я вообще думала только об этом: как бы сбросить 3, 5, а лучше 10 кг.

Я ходила в спортзал и бассейн, и все только во имя великой цели. Ни то ни другое мне не нравилось, на самом деле я бы с удовольствием танцевала, но позволить себе записаться в студию не могла: там все такие худенькие, не то что я. Иногда кто-нибудь, выслушав мои сомнения, советовал брать уроки танца живота. Из лучших побуждений, разумеется: мол, там совершенно не имеет значения, какой ты комплекции, и похудеть, говорят, можно. Этот кто-нибудь обязательно показывал мне ролик на ютубе, где пышная красавица в шальварах и монисто лихо крутила попой и всем остальным. Я отмахивалась – мол, мне до таких статей еще дорасти надо… А в душе страдала, что кому-то может в голову прийти отправить меня в такое место. Это значит, шептал мне внутренний голос, они считают, что и у тебя вот такая задница и такие же толстые ноги. Я бежала к зеркалу – рассматривать свою задницу.

Даже не знаю, что меня в юности мучило больше: то, что я толстая, или что кто-то может это увидеть?

Я вслушивалась в обращенные к себе слова, чтобы вовремя отловить в них эту вот идею – «и он, и она тоже считают меня толстой». Очень утомительно.

А отношения с мужчинами и, так сказать, секс?

В моем случае это именно «так сказать».

Нет, дело не в том, что я никому не нравилась. Здесь как раз был полный порядок, который я объясняла по-своему: лицо-то у меня как у Шарлиз, и оно отвлекает мужчин от главного – моего уродливого тела. И когда дело доходило до секса, я преследовала именно эту цель: отвлечь их от моего тела.

У меня была – и есть – хорошо разработанная программа предъявления партнеру своего тела во время секса. В этом важном процессе ничто не могло быть случайным. Задач было несколько. Мужчина не должен видеть складки на боках, поэтому, если мне приходится повернуться к нему спиной, я старалась задрапироваться подручными средствами, простыней, рубашкой, майкой, или принимала такую позу, чтобы эти самые складки выглядели естественным изгибом.

Кроме того, меня очень волновал мой живот. Он всегда был неидеальным, не упругим, а довольно мягким и большим. Во время секса чаще всего живот трудно спрятать, но, по крайней мере, я не позволяла, чтобы он нависал над партнером во всей своей буквальной и непривлекательной полноте.

Но это не все. Еще ведь есть растяжки. Они повсюду, и на попе, и на бедрах. Поэтому я умею отступать от партнера спиной, и довольно долго мне казалось, что это не выглядит странным, так же как мое пристрастие к простыням, которыми я люблю прикрывать уродливые части своего тела, в том числе и толстые ноги.

Я бы предпочла заниматься сексом без света, но это не всегда совпадает с желанием партнеров…

С которыми у меня всегда и без того не очень. Как будто этот факт расходится с идеей, что благодаря смазливой мордочке я нравилась мужчинам? Нисколько, потому что обычно они исчезали после первого, иногда второго или третьего интимного свидания.

И это прекрасно укладывалось в мое представление о себе: кто же захочет спать с жирной теткой, у которой живот как бадья с тестом и чудовищная задница?

Потом, после пары лет терапии, до меня вдруг, именно вдруг, одномоментно, дошло, почему они исчезали, эти мужчины, среди которых были и вполне прекрасные и влюбленные в меня люди.

Когда дело доходило до интима и секса, я изрядно сбивала их с толку своим поведением. Каждый мой мужчина был неприятно потрясен тем, насколько механистично, догматично и стереотипно я проявляла себя. Никакой спонтанности, минимум тепла. Ни о спонтанности, ни о тепле не могло быть и речи, мне было не до того! Прикрыть ноги, живот, бедра, чтобы, не дай бог, не вызвать отвращения в моем партнере, он же, черт побери, не видел с самого начала, что имеет дело не с Кейт Мосс и даже не с Моникой Беллуччи. И чем больше мне нравился мужчина, тем страшнее было обнаружить себя, тем старательнее я делала все, чтобы не нависать над ним своим животом и не показывать растяжки на ягодицах.

А заниматься сексом с женщиной, которая ведет себя как механическая кукла и при этом норовит побыстрее вырваться из рук (отодвигаясь и заворачиваясь в простыню, я старалась минимизировать возможность обнаружения жира у себя на теле, ведь партнер мог захотеть меня обнимать), – небольшое удовольствие, если тебе, конечно, не наплевать и если ты не оглушил себя предварительно стаканом-другим крепкого алкоголя.

Ничего удивительного нет в том, что рядом со мной оставались, пусть и недолго, очень странные мужчины.

Четыре года я прожила с хроническим алкоголиком, от которого убежала, испугавшись, что однажды, допившись до белой горячки, он меня убьет или покалечит, все шло к тому.

Три года мы провели с человеком без видимых недостатков, но таким отстраненным и холодным, что даже мне, изо всех сил стремившейся уменьшить контакт «тело к телу», бывало одиноко рядом с ним. Но мы оставались вместе. Второй мужчина часто и яростно критиковал меня за мою «несобранность», «раздолбайство». Это было привычно, понятно, так всегда поступали мои родители. Его слова и поведение даже вызывали во мне теплые эмоции: я чувствовала себя рядом с ним защищенной, мне казалось, он, шпыняя меня и тыкая носом в мелкие огрехи быта и бытия, заботится, а значит, любит.

А потом он ушел от меня к другой женщине.

Все случилось в один день. Утром мы вместе уехали на работу на его машине, а вечером он написал, что не сможет заехать за мной, как это было у нас принято. Я вернулась домой на автобусе и, войдя в квартиру, даже не сразу поняла, что произошло, что изменилось. Поставила чайник, привычно натянула домашний спортивный костюм и только тут начала понимать, что не так: из квартиры исчезли все его вещи, включая компьютер, лыжи, недавно купленный телевизор и настольную лампу. Я открыла его половинку шкафа – пустые полки. Это было совершенно невероятно и абсурдно, еще вчера вечером мы обсуждали предстоящий отпуск, а сегодня – пустота! Как будто бы его унесли инопланетяне!

Я схватилась за мобильник и набрала его номер, ожидая почему-то, что мне скажут нечто вроде «Абонент в сети не зарегистрирован». Но нет, после непродолжительных гудков он взял трубку и очень спокойно, без эмоций и даже логично объяснил мне, почему решил уйти вот так, без разговоров, и почему вообще решил уйти. «Ты слишком холодная и отстраненная, – покритиковал он меня на прощание. – И я больше тебя не хочу».

Это было очень жестоко. Не то чтобы я очень любила этого мужчину. Говоря по совести, не очень-то я понимала, что это такое: любить другого человека. Но мне было обидно.

Общие знакомые помогли мне найти в соцсетях его новую женщину, и я часами изучала фотографии новой возлюбленной своего мужчины. Конечно, она была лучше меня, потому что она была худая! Как только я увидела ее фотографию, я поняла, в чем было дело и мне даже стало чуточку легче. Теперь я знала, что делать, чтобы если уж не вернуть вот этого, три года бывшего моим, мужчину, то заполучить нового.

* * *

И я занялась тем, что единственно наполняло мою жизнь смыслом с того самого момента, когда мне исполнилось пятнадцать, – снова худела. Изнуряющие тренировки, бассейн, массаж, полиэтиленовая пленка на ноги и живот во время занятий на велотренажерах… Вечером, глядя в компьютер, – самомассаж специальными банками. Жестокая, жесточайшая диета – я научилась есть через день, ограничивая себя в мучном, сладком, жирном и соленом… Продукты, которые я разрешила себе употреблять, представляли совсем небольшой список. Я всегда ходила в гости с опаской, ведь там могут угощать вкусными вещами, отказывать неудобно, и мне приходилось потом придумывать, как избавиться от съеденного. В этот год я вела жизнь затворницы. Меня невозможно было вытащить ни в гости, ни в кафе, ни на вечеринки. Только работа, спорт и диета.

Правда, раза три за этот год я сходила на свидание. Знакомилась с мужчинам в сетях и на сайтах, некоторые из них хотели реальных отношений. Чем больше я худела, тем увереннее себя чувствовала на этих встречах. На последнем свидании я выглядела отпадно, но свидание закончилось как обычно: мы выпили кофе, прогулялись по сентябрьским бульварам, и мужчина пропал. Несмотря на то что я сбросила 12 килограмм и как никогда была близка к своему идеалу тоненькой тростиночки! Я немного расстроилась, но подумала: надо просто поднажать и сбросить еще килограммчика три. Эти последние – обычно самые противные, от них тяжелее всего избавляться…

* * *

Шел сентябрь, за вычетом этих двух-трех лишних кило, я наконец стала обладательницей тела, о котором мечтала всю жизнь, и настроение у меня было самое беспечное и приподнятое. Мне всего 30 лет, я прекрасно выгляжу – все четверо, с которыми я успела побывать на свидании, как заведенные твердили мне, как я похожа на Шарлиз, а один, с которым, правда, я успела пообщаться только в скайпе, сказал, что даже на Шерон Стоун… Наконец все изменится к лучшему, я обрету необходимую уверенность… Как вдруг.

День был теплый, мы с подругой сидели на террасе модного в городе кафе, ловили последние теплые денечки, часы… Терраса шумела, смеялась, звякала вилками и бокалами, играла музыка. Мы были увлечены своей болтовней, и я не сразу заметила, как на террасе стало значительно тише. В чем дело? Я стала оглядываться в поисках объяснения, и оно нашлось довольно быстро.

На ступеньках террасы остановилась девушка. Она была одна, без спутников, стояла, крутила в руках телефон и оглядывалась, явно искала кого-то глазами. И вся терраса на полминуты побросала свои разговоры и не могла оторвать от нее глаз.

Потому что она была великолепна.

Рыжие волосы, короткая стрижка, отрывающая затылок и красивую шею.

Глаза и улыбка.

Длинные ноги…

Осанка – так держат голову танцовщицы или королевы.

Грациозные движения.

Облегающая юбка по колено, открытая блузка и маленькая замшевая сумочка – все подобрано со вкусом и шло к ее облику.

И самое главное.

Она была довольно высокая, на каблуках так и вовсе. И полная. Я прикинула на глазок: не меньше 54-го размера. В свои самые худшие годы я едва достигала 50-го. А тут – такое!

Девушка 54-го размера была так прекрасна и привлекательна, что заставила замолчать на полминуты гомонящую террасу. Она носила облегающие юбки и открытые блузки.

Она не закрывала свои полные руки.

Ее совсем не худые красивой формы ноги тоже были открыты и даже не обтянуты колготками.

И я, похудевшая за год на 15 килограмм, почти достигшая своего идеального веса, с ногами, которые больше не терлись друг о друга при ходьбе и легко упаковывались в самые узкие джинсы 27-го размера, с плоским животом, с острыми плечами и выпирающими ключицами, о которых я всегда мечтала, я, которая еще утром чувствовала себя почти совершенной, вот сейчас, в ту минуту, когда эта полная красивая девушка выходила не террасу и все смотрели на нее с восхищением, остро почувствовала, что всю жизнь делала что-то не то!

Даже не так: я почувствовала, что совершенно бессмысленно что-то делать вообще. Потому что дело не в том, что я была толстой. И не в том, что сейчас я стала худой. А в чем-то совершенно другом, о чем я не имею не малейшего представления.

Вдруг почувствовала всей своей кожей: толстая или худая, я все равно остаюсь самой непривлекательной, уродливой, глупой и никчемной женщиной на этой планете. Глупая, уродливая девочка, которую никто не любит, может вырасти только в глупую, уродливую бабу, вариантов нет.

Я была глупой и уродливой девочкой – факт.

Ничего удивительного, что я выросла в глупую и уродливую тетку.

Никому не нужной и жалкой. Точка.

Все эти черные мысли, как стрелы, проносились у меня в голове и вонзались прямо в сердце. Больно до слез, невыносимо и вместе с тем – привычно. Так я чувствовала себя всегда. Жалкой, неинтересной… И толстой. Лучше, спокойнее было чувствовать себя просто толстухой, которая не может похудеть, чем постоянно ощущать свою никчемность. Я толстая – поэтому у меня нет друзей! Я жирная – поэтому у меня нет мужчины. Даже проблемы на работе, которые иногда случались, я могла объяснить своим весом. Предпочли другую кандидатку? Конечно, потому что у меня складки на спине и это будет оскорблять глаз работодателя…

Быть толстой невыносимо, тяжело, но все-таки это лучше, чем быть жалкой, ненужной неизвестно почему. К пятнадцати годам я это хорошо усвоила. И сделала свой выбор: уменьшила количество боли, увеличив массу своего тела. Вспоминая свое детство – несчастная, вечно в депрессии и истерике, мама, самовлюбленный, эгоцентричный, всегда на взводе отец, которого я сначала обожала, а потом ненавидела за маму и за то, что он смотрел на меня таким же сальным взглядом, каким поглядывал на молоденьких официанток и проводниц… Наши бесконечные переезды, потому что отец был военным, и бесконечные новые школы… Пожалуй, мой бессознательный выбор – страдать от своего веса – был лучшим. По крайней мере, у меня была всего одна причина, по которой меня не любили люди. И была надежда, что однажды, когда я наконец соберусь с силами и перестану есть зефирки и булочки, научусь заниматься спортом, я похудею. Это будет как чудо, как волшебное превращение лягушки в царевну. То, что даже в сказке после волшебного превращения как раз и начинаются настоящие страдания, я как-то выпускала из виду.

Что там было, в сказке? Рано выкинул лягушачью шкурку Иван-царевич, и прекрасную царевну унес в свое царство Кащей Бессмертный.

Мой Кащей оказался тяжелой депрессией, в которую я погрузилась еще почти на год. Наверное, это был самый страшный год в моей жизни. Я продолжала заниматься спортом и сидеть на диете, тело мое становилось все совершеннее и совершеннее. То, что я видела в зеркале, мне нравилось. Мне нравилась моя стройная фигура, нравилось, какими большими и яркими стали мои глаза на фоне похудевшего лица, мне нравилась моя дерзкая короткая стрижка… Но ведь не будешь же ходить с зеркалом в руках целый день? Через два часа после выхода из дома я начинала страдать: я говорила и чувствовала, как мое лицо двигается уродливо и неприятно, мне казалось, что люди стараются поскорее закончить со мной разговор, лишь бы не видеть меня. Лучше всего я чувствовала себя в спортзале своего спортивного клуба: во-первых, я там занята работой по улучшению себя, а во-вторых, там везде зеркала, и они не давали мне забыть, что я теперь ношу 42-й размер одежды, что у меня длинные ноги, красивая спина, изящная шея и хорошенькая головка. Там я почти не чувствовала пустоты и ужаса своего существования и собственного уродства.

Ничего удивительного, что именно в этом месте у меня завязались отношения.

Он был тренером в нашем клубе и обладал телом греческого бога. Каждая девушка в зале, с которой он заговаривал, чувствовала легкий прилив влюбленности, я видела это чуть ли не каждый день и вполне отдавала себе отчет в том, что профессиональные задачи требует от этого парня умения поддерживать это едва заметное напряжение, намек на возможность отношений просто для того, чтобы девушки почаще брали индивидуальные тренировки.

Но постепенно мне стало казаться, что именно ко мне наш греческий бог проявляет особую благосклонность. Довольно быстро мы дошли до главного. Для главного греческий бог выбрал один из небольших залов клуба, в котором детская группа занималась балетом. Там было меньше всего занятий, он располагался в тупичке на третьем этаже, за массажными кабинетами. Вечерами здесь людей было совсем мало, после десяти вечера народ или плавал в бассейне, или качался, или бежал домой. Мы проскальзывали в балетную, и там, на гимнастическом мате, перед огромным, во всю стену, зеркалом, я впервые в жизни пережила настоящее удовольствие от секса, от своего тела и тела моего партнера. Немаловажную роль в этом играло зеркало. Я смотрела в него как завороженная, и оно не давало мне забыть о том, какая я теперь на самом деле красивая и худая, а значит, достойная любви…

Влюбилась ли я в этого парня? Я уже говорила: я не знала и, пожалуй, не знаю, что такое любовь одного человека к другому. То, что я испытывала к мужчинам до сих пор, я иногда считала любовью, но на самом деле это была скорее зависимость. Я ходила в клуб почти каждый день, и почти каждый день мы уединялись в балетной хотя бы на полчаса. Если вдруг по какой-то причине наше свидание не могло состояться, я страдала. Но я изо всех сил старалась не демонстрировать переживаний своему возлюбленному.

В тот вечер я приводила себя в порядок в раздевалке бассейна и ждала его звонка. Бог позвонил и опять – уже второй раз за неделю! – отменил наше вечернее свидание, сославшись на страшную усталость. Я расплакалась. Вышла в холл клуба. День был праздничный, в такие дни народу в спортивных клубах совсем немного. Из зала для йоги доносилась тихая музыка, кто-то тихонько громыхал железом в зале для тренажеров, в кафе было пусто… Почему я решила подняться на третий этаж к балетному классу? Я до сих пор не понимаю. Кажется, я думала о том, что поднимаюсь на третий этаж за массажем… мысль о массаже улетучилась, как только я оказалась в знакомом коридоре, а еще через десять секунд перед знакомой дверью. Я стояла, затаив дыхание, и уже, кажется, знала, что увижу, если дверь окажется открытой. Легонько нажала ручку, дверь поддалась, и я увидела голую спину своего возлюбленного и над ним – грудь какой-то девушки. Я постаралась закрыть дверь как можно тише и так же тихо, стараясь ступать как можно бесшумнее, прошла по коридору и даже не стала вызывать лифт, чтобы не производить лишнего шума, а спустилась по лестнице на первый этаж и быстро вышла на улицу.

Я казалась себе спокойной, пока не обнаружила, что лицо у меня – мокрое от слез и они продолжают литься из глаз. Боль то нарастала, то отступала. Результатом этого ужасного страдания стало решение: «Я больше так не могу. Я больше так не хочу. Я сделаю все, чтобы было иначе».

Утром я написала психотерапевту, телефон которого мне как-то, устав от моего нытья, дала приятельница. Мне даже довольно быстро нашлось место в ее расписании.

Через неделю я шла на свой первый в жизни сеанс психотерапии. В голове моей, невесть откуда взявшись, звучала в такт шагам вывалившаяся из глубин школьной памяти строчка: «Усталый раб, замыслил я побег».

«Я бы к себе не подошла». Что мы получаем в наследство от своих матерей и что делает их зависть с нашим телом

– Я к себе бы никогда не подошла! – моя новая знакомая произносит эти слова с такой убежденностью, что хочешь не хочешь, а ловишь себя на безотчетном желании тут же с ней согласиться. Между тем ничего отталкивающего или уродливого в ее внешности нет. Наоборот, она кажется довольно привлекательной женщиной. Среднего роста, среднего телосложения, аккуратная голова на длинной грациозной шее, ноги стройные, это видно, несмотря на то что женщина одета в свободные, модные брюки… Сейчас ее лицо искажено страданием, но и в его чертах нет ничего отталкивающего. Я смотрю на нее, а она тем временем повторяет еще раз:

– Никогда не подошла бы! Каждый раз когда я вижу себя в зеркале, единственное, что я чувствую, – это отвращение. Оно бывает больше или меньше, вот и вся разница. Когда отвращения поменьше, у меня хорошее настроение, я летаю, мне все удается в этот день. Удается не думать о том, какая я, как некрасиво говорю, как отвратительно кривится мой рот во время разговора, как неприятно хмурится лоб… Вы знаете, мне по работе приходится бывать в ресторанах, там часто проходят переговоры… Меня ужасно бесит эта мода, чтобы везде были зеркала… Бывает так трудно выбрать удобное место, чтобы не видеть своего отражения. На работе это важно, ведь я должна быть спокойной и уверенной в себе. Но как только я вижу свое отражение, со мной что-то происходит плохое, ни о какой уверенности уже нет и речи. Нет, ничего особенного не случится, переговоры будут идти своим чередом, но каких же усилий мне стоит в этот момент не развалиться на куски… Одним словом, мне нужна помощь, я очень и очень устала от отвращения, я не чувствую себя счастливой…

Я подавлена этой маленькой речью. Проблема клиентки казалась мне незначительной, и я даже успела разозлиться, думая о том, чего на самом деле хочет от меня эта симпатичная женщина: чтобы я убедила ее в том, что она очаровательная и хорошенькая? Ну так для этого не нужны психотерапевты, достаточно пары-тройки влюбленных мужчин… Я спросила ее о личной жизни, и мое раздражение только усилилось: у нее, конечно, был муж, второй, от первого она ушла три года назад, потому что, по ее словам, «отношения себя изжили» и «надо было начинать что-то новое, а я ничего не умею чинить». Мало того: у нее есть возлюбленный, который, в отличие от мужа, человека очень земного и патриархального, не только занимается с ней сексом, но еще и разговаривает о том, что ей интересно… Активная личная жизнь не мешает ей растить ребенка и мечтать о втором…

* * *

Пока она говорит, я барахтаюсь в своем раздражении, как муха в стакане воды, и никак не могу из него выбраться. Эта женщина, которая почему-то хочет стать моей клиенткой, не виновата в моем чувстве, я не хочу, чтобы она от него пострадала. Я дышу, стараясь ощущать это раздражение всем своим существом, и оно приобретает понятные очертания, странно даже, что я не догадалась сразу: это же я, я сама пришла к себе в кабинет. Такой я была 15, а то и 20 лет назад. Раздражение «отклеивается» от моей посетительницы, она перестает казаться мне неприятной самовлюбленной особой, и я вижу, как ей нелегко говорить о себе.

Так или иначе, но к концу второй встречи мы формулируем запрос и заключаем так называемый терапевтический контракт. В нем пока два пункта. Первый: выяснить, как вышло, что моя новая клиентка полна отвращения к себе? Второй: сделать так, чтобы она смогла относиться к себе нейтрально. Это ее формулировка. Мою, насчет принятия себя и уж тем более любви к себе, она отвергла как совершенно невозможную.

Мы начали регулярные встречи раз в неделю.

Описывать процесс работы консультанта или психотерапевта – задача непосильная, если ты не Ялом и не Бьюдженталь[2]. Я и не стану этого делать. Скажу только, что обычно мы много вспоминаем, много играем и рассматриваем детские фотографии. С Марией мы потратили немало времени, чтобы докопаться до причины ее мучительного чувства отвращения к себе самой, к своему телесному облику. Как археологи, мы ищем в песке забвения, которым особенно тщательно заносит болезненные события нашей жизни, фрагменты разбитых фресок и внимательно рассматриваем их, чтобы восстановить картину.

* * *

Фрагмент первый. «Я уродина. Так сказала мама».

Все маленькие девочки бесконечно влюблены в свою маму. Маруся – маленькая, ей всего четыре года, и она не исключение. У мамы яркие синие-синие глаза, пушистые ресницы, длинные волосы, высокие каблуки и такие красивые, модные брюки… Мама держит маленькую Марусю за ручку, они идут по улице к метро, торопятся, спешат на концерт. Маруся смотрит на маму, видит снизу ее веселое, красивое лицо и буквально не может оторвать от него взгляда… Она так увлечена мамой, что не слышит, как та уже третий раз повторяет: «Маруся, смотри под ноги, кому говорю, Маруся, смотри под ноги»… Но Маруся не может смотреть под ноги – она смотрит на маму и не видит, как приближается к лужице, совсем небольшой лужице. «Маруся!» – успевает крикнуть мама, но все равно поздно: дело в том, что Маруся именно в этот момент от восторга – они с мамой идут на концерт, и мама такая красивая, а у Маруси на ногах красивые белые туфельки и платьице с юбкой, как у балерины! – именно в этот несчастный момент она подпрыгивает и падает в эту самую лужу, падает, несмотря на то что мама пытается задержать ее. Но лучше бы маме этого не делать, потому что Маруся все равно оказывается в луже, да и мама одной своей красивой туфелькой въехала в противную жижу. Белые Марусины туфельки тут же набрали в себя воды, юбка-пачка моментально промокла… Маруся рыдает, но без звука, просто по ее лицу катятся одна за другой слезы, а мама, ее красивая, добрая, самая лучшая на свете мама, смотрит на нее страшными, злыми глазами и шипит, дергая за руку: «Ты что наделала! Я же тебе говорила: под ноги смотри, уродина, под ноги!»… Дальше воспоминание обрывается.

* * *

Фрагмент второй. «Маме неприятно, когда я ее трогаю, и это значит…»

До самой юности Маруся почти никогда не видела, как мама переодевается. Квартирка у них была крохотная, одна комната, кухонька на два шага и такая же крошечная ванная… Мама спала на большом диване в нише, а Маруся – на маленьком, который примыкал изголовьем к маминому. Но Маруся никогда не видела, как мама переодевается, – вот что удивительно. Кроме одного-единственного раза. Марусе – семь лет, она только-только пошла в первый класс, утром она спешит побыстрее одеться и позавтракать, чтобы бежать в школу. И вот всего шесть часов, Маруся тихонечко встает, аккуратно перелезает через спящую маму и бежит в ванную, умываться. А когда возвращается, видит, как мама, стоя к ней спиной, лицом к открытому комоду, сбрасывает пижаму. Маруся удивленно хлопает ресницами, потому что мама у нее, оказывается, наполовину жирафа: нижняя часть ее тела, с одной стороны примерно до пояса, а с другой – почти до лопатки, – в пятнышках, и пятнышки эти разной формы и разного размера. Маруся тихонечко подходит поближе и протягивает руку к маминому телу… Мама оборачивается, и глаза у нее становятся колючими и жалкими, сгорбившись и сжавшись, она отступает от Маруси и поспешно натягивает на себя пижамные штаны: «Маруся, ты зачем здесь? Иди, иди, нечего тебе тут…»

– Мамочка, почему ты в пятнышко? Ты жирафа? – простодушно спрашивает Маруся и снова протягивает к маме руку. – Можно я потрогаю?

– Нет! – мамин голос звучит слишком резко, лицо ее искажено гримасой. – Не надо ничего трогать! Никакая я не жирафа, это просто ожоги…

– Ожоги? – Маруся не понимает.

– Да, да, ожоги…

– Ты горела?! – глаза Маруси наполняются ужасом.

– Господи, нет, нет, не горела… Маруся, убери руки, не трогай меня. Пожалуйста. Я не горела. Это кипяток. Я перевернула на себя большую кастрюлю. Мне было тринадцать лет… Это было на даче… Дедушка отвез меня в больницу, мне повезло, что рядом был ожоговый центр, это такая специальная больница… Все хорошо, но у меня теперь вот такая кожа, это очень неприятно… Не трогай меня, я сказала! – в последней фразе мама сорвалась на крик, и Маруся, собиравшаяся обнять свою самую красивую мамочку-жирафу, испуганно отпрыгивает. Мама хватает одежду и убегает в ванную. Маруся остается одна, ей нехорошо и неуютно, как будто она сделала что-то плохое, стыдное. Но она не понимает что. Ей хочется все исправить, ей жалко маму, которую она расстроила и обидела, и, когда мама выходит из ванной, Маруся снова подходит к ней, чтобы обнять. Мама уже оделась, в джинсах и джемпере она больше не жирафа, но Марусины руки она все равно от себя отстраняет, как будто ей неприятны ее прикосновения…

* * *

Фрагмент третий: «Я неправильная, я не нравлюсь своей маме».

День рождения у Маруси – первого мая, и это, с одной стороны, удобно – всегда выходной. С другой – не всегда получается пригласить всех друзей, потому что многие уезжают с родителями на праздники отдыхать или за город… Свои 16 лет Маруся тоже хочет отпраздновать на даче, с друзьями. Заготовлены торты, маффины, заказана доставка пиццы, и накуплено разных других вкусных вещей… Утром Маруся надолго застревает у шкафа, никак не может выбрать, что надеть. То джинсы натянет и майку набросит, да на каблуки встанет, то сарафан на веревочках с кедами нацепит, то еще что-нибудь. Она кажется себе хорошенькой. Может, не красавицей, но точно хорошенькой, славной, симпатичной. Поглядывает на себя в зеркало хитро и весело.

Мама входит в комнату в тот момент, когда Маруся в очередной раз решила, что в сарафане и кедах будет красиво и удобно, и, быстренько стащив джинсы, набросила сарафан и подтягивала ослабевшие на плечах тоненькие бретельки.

– Господи, ну в кого ты такая у меня? – мама вздыхает и ласково, но сочувственно смотрит на Марусю. – Плечики как у птички, ножки-палочки… Я, кстати, по случаю купила тебе лифчик с пуш-апом, очень хорошенький. Себе покупала и заодно тебе взяла, все забываю, чтобы ты примерила. У него, кстати, бретельки отстегиваются, так что и под сарафан можно. Давай попробуешь?

Мама суетится у комода, перебирает пакетики, находит лифчик. Маруся послушно снимает сарафан и примеряет лифчик. Смотрит на себя в зеркало. И не может понять, нравится ей так или нет? Настроение почему-то портится. Мама говорит: «В день рождения всегда так», – и помогает Марусе подтянуть лямки сарафана: «Ну вот так стала похожа на девушку, а то какой-то цыпленок или Буратино у меня вырос». И мама обнимает Марусю…

* * *

Фрагмент четвертый: «Я напоминаю маме о ее страдании, я не должна этого делать».

Выпускной. Маруся придумала себе платье с открытой спиной, хотя мама была против: «Слишком откровенно для выпускного вечера! Ты все-таки девочка еще». Но Маруся настояла. И вот мама и Маруся готовятся к выходу. Нарядились, крутятся перед зеркалом… Маруся говорит: «Мам, а у тебя какое было платье на выпускном? Ты мне не рассказывала». Мама мрачнеет: «Я не ходила на свой выпускной. Я после ожогов три года по больницам лежала, у меня не заживало ничего… А потом мне было так противно мое тело, что я старалась лишний раз не иметь с ним дела. Ходила в штанах да в свитерах, вот прям как ты сейчас. Даже платье надеть летом не могла, не то что открытую спину показать. Тебе этого не понять».

От этого маленького рассказа Марусе становится неуютно, как будто она в чем-то виновата. И смотреть на себя в зеркало не хочется. Она поворачивает голову и смотрит на свою голую спину. Это неприятно, на спине какие-то складочки, кожа кажется некрасивой, синеватой. Маруся думает: мама права, не надо платье с открытой спиной, это некрасиво. Она накидывает на плечи шелковый платок.

* * *

Мы старательно ищем кусочки фрески, сдуваем с них пыль…

И наступает день, когда Мария говорит: «Я была у мамы в воскресенье. Обратила внимание: она всегда недовольна тем, как я выгляжу. Никогда не скажет: “Как тебе идет этот свитер” или “Какая ты сегодня свеженькая”. Всегда только вскользь глянет и бросит: “Ты что-то усталая, круги под глазами”, “Вечно ты в своих балахонах”, “Не понимаю, почему ты не носишь каблуки, они удлиняют ноги”… И все в том же духе. Так всегда и было, наверное. Но я только сейчас обратила внимание. Я знаю таких женщин, на работе их полно, соседка вот у меня такая. Я даже про себя давно решила: если она говорит мне что-нибудь сострадательное вроде “Тебе надо отдохнуть, а то замученная какая-то”, это значит, я выгляжу отпадно. Я понимаю, что соседка завидует. И вот подумала: может быть, и мама тоже? Завидует мне? Так ведь может быть? Так бывает?»

* * *

Раскопки продолжаются. Фрагменты старой фрески ложатся рядышком, мы бережно смахиваем с них песок забвения, рассматриваем, передвигаем, чтобы все-таки понять, что же именно там изображено, что и как сломалось, нарушилось в жизни Марии…

Приходит еще один день, когда Мария говорит:

– Моя мама очень самостоятельная и очень уверенная в себе женщина. В ее присутствии я всегда чувствую себя слишком глупой, неловкой, какой-то недостаточно весомой, что ли. Если бы ты с ней познакомилась, ты бы поняла, о чем я. Она такая всю жизнь, и я вообще никогда не видела ее слабой, никогда не видела, чтобы она плакала, например. Как она сердится, я знаю прекрасно, как выглядит, когда недовольна… Но слабость? Нет, это не про мою маму. И тут я почему-то подумала, что, скорее всего, эта ее манера поведения, суперуверенная, когда подданные как будто падают ниц, – это же просто маска, да? На самом деле она все время боится, что кто-то увидит, например, эти ее пятна от ожогов, помнишь, я рассказывала? Да, точно боится! Она ведь никогда не ходит на пляж, летом не носит ни платья, ни майки, ноги и руки у нее всегда закрыты… Она очень искусно и незаметно это делает, никому в голову не приходит, что ее роскошные брюки и блузки с длинными широкими рукавами скрывают следы от ожогов. Я и сама-то видела эти следы всего раза два за всю жизнь… Я подумала, что она даже не смогла жить ни с одним мужчиной как раз поэтому: ей была невыносима сама мысль о том, что придется с кем-то делиться своим телом, этими пятнами. И ты знаешь, я сегодня была у нее с утра: завозила мед, она немного простудилась. Она такая, как обычно: костюмчик свеженький, хоть и болеет, но время с пользой проводит, что-то там по работе читает… И все равно, я прямо увидела в первый раз в жизни, какая она на самом деле маленькая. И неуверенная. Конечно же, не могла не заметить, что я сегодня очень усталая и что надо бы к косметологу… Но это было так смешно! Я вспомнила, как в детском саду одна девочка очень страдала, что у меня были настоящие кроссовки «Адидас», а у нее нет, и она все время мне говорила, что мои кроссовки не подходят к джинсам и все такое… Моя мама так же себя ведет… Это даже трогательно, и грустно, и смешно ужасно, правда! Я подумала, что, наверное, ей тоже отвратительно ее тело. Как и мне. Или мне так же отвратительно мое, как маме – ее собственное. Эта ужасная история с кастрюлей… Ожоги долго не заживали… Представляю, как это было тяжело. Я сегодня не боялась ее и не ненавидела. И знаешь что самое смешное? Я вышла на улицу, пошла к метро… А жара же сегодня ужасная, просто пекло… И вот я иду и впервые за всю жизнь понимаю, что никогда не ношу летом маек и стараюсь почти всегда ходить в брюках – мне как-то неловко бывает за свои голые ноги. Так что, кажется, я знаю ответ на первый вопрос: почему я так ненавижу свое тело. Похоже, я научилась этому у своей матери.

Мария плачет.

Счастливая Инка. Как благодарность к своему телу помогает найти дорогу к душевному покою

Солнце, как будто теплым утюжком, стирает напряжение со лба. Открывать глаза не хочется. Инна и не открывает. Удобно откинувшись на спинку скамьи, наслаждается теплом.

Наблюдая сквозь ресницы, как легкое облако набегает на солнце, чтобы через секунду плыть дальше, Инна слышит: кто-то садится на скамейку чуть поодаль. По особенным интонациям нетрудно догадаться: это юная влюбленная пара, на двоих не больше сорока пяти… Инна не знает итальянского, но ей кажется, она понимает, о чем говорит парочка, эти разговоры – интернациональны, и их содержание никогда не меняется. Воображение дорисовывает картину, и Инна уже видит своим внутренним зрением этих влюбленных: судя по голосу, нежная хрупкая девушка и такой же юноша, оба в джинсах, оба в огромных, как сейчас носят, шарфах на тоненьких шейках, белые кеды и тату на запястье… Инна открывает глаза и кидает взгляд на пару. Она почти угадала, вплоть до тату. Промахнулась только с девушкой: та оказалась полной, с округлыми руками, широкими полными бедрами, туго обтянутыми модными штанами. Такой, какой когда-то была Инна. С одной поправкой: Инна не могла себе позволить носить такие джинсы, так дерзко выставлять напоказ свою грудь, быть такой расслабленной и беспечной. Кроме того, с ней рядом никогда не было таких прекрасных спортивных и легких спутников, какой был у этой полногрудой и сдобной итальянки.

Инна скользнула взглядом по паре. Юный влюбленный смотрел на свою спутницу с восхищением. Подумала, что, может быть, кто-то когда-то также смотрел и на нее. Наверняка ведь смотрел. Но лет в пятнадцать, хорошенечко рассмотрев себя в зеркало, она решила, без всякого, надо сказать, надрыва или боли: ее сила в другом, и если уж ловить птицу счастья за хвост, то с помощью прокачки мозгов, а не тела. За свои мозги она еще могла ответить, а вот за тело… Нет, тут она была бессильна: и аппетит у нее был прекрасный, и способность организма превращать в жир все, что попадало в рот, даже если это была просто вода, на высоте.

* * *

Так что никаких любовных приключений и никаких влюбленных взглядов. Пока ее однокурсницы, такие же, как она, провинциальные девчонки, изо всех сил искали лучшей доли по московским клубам, Инна сидела за книжками, зубрила свою экономику и в менеджмент вникала.

К четвертому курсу в их комнате из «старичков» осталась только Инна: Женя вышла замуж за программиста и укатила в Штаты, Марина забеременела и уехала домой к маме, Бедовая Ленка попала в какую-то криминальную историю и сбежала из Москвы. Инна по-прежнему изо все сил училась. Бакалавриат, магистратура и в конце концов академическая аспирантура со стипендией.

В аспирантуре Инна получила неожиданный подарок от жизни: ее наградили стажировкой в Лондон. Одногруппницы завистливо тянули «везууука». Многие из них хотели бы оказаться на месте Инны. Уж они бы нашли, как получше распорядиться такой удачей! Улицы и клубы Лондона полны прекрасных мужчин, это всем известно. Кроме Инны. У этой одна учеба на уме и больше ничего. Но поехала толстая отличница Инна, а они остались топтать пыльные московские мостовые.

И вот Инна в Лондоне. Учиться в британской финансовой школе ей нравилось. Но в целом и в Лондоне Инна умудрилась жить так же уединенно, как в Москве: училась изо всех сил да бродила по музеям – по студенческому билету даже денег за это платить не надо было. Остатки свободного времени проводила перед компьютером: ожесточенно и самозабвенно играла в популярную онлайн-игру. Начала еще в Москве. И даже не думала, что так увлечется. Но увлеклась не на шутку. В сети она предстала раскованной длинноногой блондинкой, сексуальной авантюристкой и сердцеедкой. Все то, на что Инна ни за что бы не осмелилась в реальности, легко воплощалось в виртуальном мире. С одним из своих сетевых любовников она познакомилась в реале в Лондоне. Застенчивый, в очках, чуть старше Инны, скромный, но старательный инженер из Ливерпуля выглядел как доныне неизвестный музыкант «Битлз». Он стал настаивать на встрече, когда узнал, что Инна приехала в Лондон. Она согласилась, но приложила много сил, чтобы внушить англичанину, что она не такая, какой он себе ее вообразил. Тот примчался и вел себя так, как будто бы и правда имел дело с красоткой из онлайн-игры. Инна недоумевала. Через выходные он приехал еще раз, потом еще… Когда Эдд понял, что он у Инны – первый мужчина, он был потрясен и тут же предложил ей обручиться и ждать свадьбы. Оставленные в Москве однокурсницы, окажись они в курсе разворачивающегося сюжета, в две секунды испепелились бы от зависти. Инна приняла предложение с недоверием и даже некоторой надеждой, что скоро Эдд одумается, прозреет и наконец, рассмотрев, ее бросит. Но Эдд ничего не знал про страдания своей невесты, честно приглашал ее на выходные в Ливерпуль, знакомил с семьей. Его мама, маленькая, толстенькая, веселая тетенька, до смешного похожая на всех этих английских леди из детективных сериалов, была от Инны в восторге. «Я всегда знала, что Эдд найдет себе умную и красивую девушку», – твердила она, а Инна слушала недоверчиво: неужели речь идет о ней? Умная – ОК, но красивая? Черт их поймет, этих англичан.

* * *

Они все-таки поженились.

И жизнь закрутилась с такой скоростью, что Инна оглянуться не успела, как оказалась английской домохозяйкой в английской же провинции, с двумя английскими детьми на руках, английской лужайкой перед маленьким английским домиком, английским мужем и совершенно среднерусской, тяжелой, ни на что на свете не похожей тоской.

Эдд работал, Инна сидела дома с крошками. Няни в Англии дороги, как самолеты, детская социализация начинается в четыре года, и тогда детей в обязательном порядке надо сдать в детский садик, который все равно работает только до обеда. Свекровь исправно приносила внукам кейки по выходным и дарила подарки к Рождеству, но помогать не собиралась. Каждая среднестатистическая английская мать, тем более в провинции, сидит с детьми лет до двенадцати, когда по закону они уже могут оставаться одни дома и сами возвращаются из школы. Инна скрупулезно подсчитала: по всему выходило, что сидеть ей дома еще лет десять. «Десять лет без права переписки», – то и дело горько шутила Инна, перебалтываясь по вотсапу да скайпу со своими бывшими однокурсниками, которые, осознав, что их дурацкая толстуха-отличница Инна словила жирненькую птицу женского счастья, вдруг необыкновенно к ней потеплели и не оставляли своим вниманием. Конечно, о том, как необдуманно она выскочила замуж за милого, славного, но совершенно чужого Эдда, Инна подружкам говорить не смела. Она и себе запрещала об этом думать. Подружки на ее шутки дружно хихикали, а между собой считали, что Инна эта всегда была чокнутой, так что неудивительно, нет.

Инна же на самом деле шутила не очень.

Идиллическая жизнь на лужайке виделась ей вовсе не так, как представляли ее московские знакомые: заточение, тоска и бессмысленность, выхода никакого. Она начала было ненавидеть мужа, но быстро спохватилась. В конце концов не он виноват в том, что она, Инна, как глупая курица, пошла за первым же мужчиной, который попался ей на пути и захотел разделить с ней не только лекционный курс, но и постель, за первым же, который увидел в ней привлекательную женщину, а не кусок сала. Инна и сейчас чувствует к нему благодарность. И пожалуй, если бы не эти чертовы лужайки, не английская провинция, не необходимость еще десять лет сидеть дома, если бы у нее была возможность заниматься своей любимой работой, она легко бы протянула на этой благодарности всю жизнь.

Инна сделала несколько попыток работать онлайн. Но все это было несерьезно: завтраки-обеды-стирка и дети все равно отнимали у нее все время, ни о какой серьезной карьере, пусть даже и онлайн, ей, специалисту с кучей статей в профильных журналах, но без опыта фактической работы, и думать было нельзя. Инна пораскинула мозгами и поняла, что, если она хочет карьеры, надо бы выбираться из английского рая и дуть на родину: там-то для нее с английским дипломом, пусть и трехлетней давности, точно найдется достойное место, да и Эдду устроиться в России будет легко, а как живут в Москве экспаты, знает любой средний москвич и тихо завидует. Опять же дешевых нянь в Москве – тучные стада. Недолго думая, Инна начала бомбардировать московские офисы наиболее привлекательных для нее компаний своими резюме. Почему-то ей казалось, что сначала надо заняться решением этого вопроса, а не уговаривать на переезд мужа. Когда место, пусть и неидеальное, но вполне приличное, нашлось, выяснилось, что Эдд совершенно не готов рассматривать никакую Россию в качестве страны, где они могли бы жить.

«Россия?! – он первый раз в жизни был так сердит на Инну, что его светло-голубые глаза стали от злости совершенно прозрачными, а рыжие волосы встали дыбом. – Ты с ума сошла? К вам? В Москву? В лапы к этим твоим бандитам-олигархам? К Березовскому?!» – «Березовский умер в Лондоне», – машинально поправила Инна. «Да и черт с ним! – Эдд негодовал. – К Путину?! Ты хочешь, чтобы я похоронил себя в этом вашем могильнике? Да знаешь ли ты, русская женщина, что миллионы твои соотечественниц мечтают выбраться из вашей страны куда угодно, хоть в Турцию или Сирию, а ты попала в Англию и не можешь стать тут счастливой? Да в курсе ли ты, что я похороню себя для любой более-менее вменяемой компании Европы, Америки и Англии, если свяжу свою профессиональную судьбу с Россией? Что для европейского профессионала с планами на будущее Россия – это самоубийство? Что туда отсюда едут только долбаные фрики, авантюристы и безработные учителя?! А наши дети? Ты же сама говорила, какие там у вас в России детские сады и школы?!»

Инна отступила, ей даже стало стыдно за свой эгоизм. Карьера? Работа? Мелкое тщеславие все это и больше ничего по сравнению с будущим ее детей. Кто она такая, чтобы одним махом все это поставить под угрозу?

Отступила, да. Но лучше ей не стало ни на грамм. Даже хуже: пока она мечтала о бегстве в Россию, кормила себя иллюзиями, как они вместе с Эддом начнут там новую жизнь, в сердце теплилась надежда. Теперь надежда оказалась крепко придавленной тяжелой плитой чувства долга. Собственно, дети были главным препятствием, если бы не они, Инна давно бы чмокнула в конопатый нос своего английского мужа и укатила в Москву. Но дети не давали двинуться с места, они были во всем виноваты, этот вывод напрашивался сам собой. И хотя Инна старалась как можно чаще напоминать себе, что детей рожала она сама, по своему желанию, с каждым днем ей все труднее было справляться с раздражением.

Выход нашелся как бы сам собой и оказался совсем простым, даже примитивным. Инна обратила внимание, что более-менее расслабленно и спокойно она чувствует себя, если выпивает за обедом и ужином по бокальчику вина. Сухого, хорошего вина, не какой-нибудь ерунды. От пары бокалов вина беды не будет – так рассуждала Инна, за спиной которой маячили, несколько смущая, папа и дедушка, сильно досаждавшие семье своим пристрастием к водке. Но ведь вино – это не водка, правда? Вино вообще полезно для сердца. Бокал за обедом и бокал за ужином постепенно превратились в пару бокалов за обедом и пару за ужином, потом Инна поняла, что если потихоньку начинать прихлебывать часов с одиннадцати, то к вечеру, когда приходит со службы Эдд, она сама любовь и радость, их супружеская жизнь как будто бы расцвела заново.

Так все и шло до тех пор, пока Инна не встала на весы и не испугалась цифры, которую там увидела. За пять лет брака она как будто забыла о своем теле, которое так много беспокоило ее в отрочестве, на котором она поставила крест в юности, о своем теле, сделавшем выбор за нее, когда в ее жизни появился Эдд и полюбил это тело, несмотря на его катастрофические, куда ни посмотри, объемы. Инна перестала думать о своем теле и даже как будто бы совсем забыла о том, как много проблем оно доставляло когда-то. Но вот она встала на весы, и трехзначная цифра ужаснула ее, а отражение в зеркале вернуло к давно забытому чувству, мучившему ее в юности: она уродина, а вино, без которого уже два года не начинался ни один ее день, сделало ее еще уродливее – ее лицо изменило цвет и выглядело одутловатым…

Инна решила больше не пить. Картинка снова обрела неприятную резкость и отчетливость, тоска оказалась на месте, дети опять бесили до того, что Инна все время обнаруживала себя с руками, сжатыми в кулаки. Трехзначная цифра, обозначающая теперь ее вес, горела в голове будто неоновая вывеска, обозначающая дорогу в ад. Неделя шла за неделей, месяц за месяцем, Инна не пила, только чувствовала, как жизнь ее, так же как и тело, будто песчаный замок, подмываемый водой, тяжело оплывает и теряет форму.

И снова только бегство в Россию казалось ей единственным возможным выходом. Она опять начала искать работу в Москве, надеясь на чудо: после окончания учебы в Лондоне прошло уже больше пяти лет, с каждым годом ее ценность на рынке падала катастрофически. Несмотря на хорошее образование, ей уже не предлагали даже те деньги, на которые она могла расчитывать два года или даже год назад. Карьера, работа, ее мечты с каждым месяцем становились все призрачнее, отчаяние все глубже и безысходнее, тоска все жестче.

В кино в этот момент обычно что-то происходит: встреча с человеком, который переворачивает мировоззрение героини; тяжелое испытание, ставящее под угрозу ее жизнь или жизнь тех, кто ей дорог; в конце концов, божественное озарение или встреча с непознаваемым. Что-то, что может заставить героиню поменять свой взгляд на жизнь, сойти с привычного места, откуда она смотрит на себя и других.

Но Инна не была героиней кинофильма, никакие сценаристы не заботились о том, чтобы судьба поспешила ей на помощь. Ей пришлось выбираться самостоятельно, пользуясь подручными средствами.

Что же было под руками? Острое чувство, что нужный ей поезд проскочил мимо станции, пока она замешкалась, покупая мороженое; понимание, что она сделала странный выбор, выйдя замуж, нарожав детей и застряв в английской дыре, где никому не нужны ее дипломы, статьи и былые успехи; желание что-то сделать с собой и своей жизнью, чтобы не сдохнуть от пьянства; ее большое, некрасивое, но надежное и сильное тело, которое не давало ей возможности лечь лицом к стене, а все время требовало движения и еды, еды и движения.

Однажды она отправилась вместе с детьми в торговый центр за всякой ерундой. Застряли в магазине бытовой техники: покупали новый блендер, таблетки для посудомойки, еще что-то… Почему вдруг Инна решила, что ей необходимо во что бы то ни стало приобрести хлебопечку, вспомнить потом она не могла. Но факт: Инна купила ее и полночи сидела в интернете, изучая инструкцию, рецепты, тонкости хлебопечения в домашних условиях. Неделю она тестировала новую машину. Дети таскали в садик сэндвичи на домашнем хлебе, а в выходные Инна созвала в гости соседских малышей, напекла разных вкусных булок и потчевала ими ребятню в перерывах между беготней и толкотней на батуте в их маленьком садике.

Теперь большую часть времени она проводила на кухне. И через две-три недели поняла, что автоматическая хлебопечка, куда ты просто забрасываешь ингредиенты и ждешь, когда она все сделает сама, ей наскучила. Инна затеяла печь хлеб вручную: читала про опару, тесто, муку и дрожжи… Позвонила бабушке, маминой маме, та выросла в деревне, как будто бы она рассказывала, как это нужно делать. Оказалось, нет, бабушка сама хлеба не пекла, не успела научиться у своей матери. Зато рассказала историю: «А вот твоя прабабушка, моя мама, хлеб пекла с пятнадцати лет. Она с младшими одна осталась, мама у нее рано померла, отца и дядьев забрали… Она и осталась на хозяйстве. И хлеб сама выучилсь печь. Бывало, говорит, встану, ночь еще, братишки, сестры спят, а мне надо печь. Реву, говорит, страшно мне одной, силенок не хватает, злюсь, но бью руками по тесту, в голос кричу, мамку зову. И вот так, говорит, всю свою беду, весь своей страх хлебу и выплакала, и ничего, выжила вот».

Внутри Инны, когда бабушка закончила, кто-то отчетливо сказал: «И ты выживешь, ничего».

Теперь она, как прабабушка Ефросинья, вставала почти ночью, спускалась в холодную кухню, включала свет только над столом, колдовала с дрожжами, молоком и мукой. Как только дело доходило до того момента, когда тесто надо было месить и мять, волна горечи и злости накатывала на нее. Слезы, горькие и злые, капали на посыпанную мукой доску, в тесто, на руки… Инна ревела, лупила и била по тесту и, как в кино, проносились перед ней кадры из ее жизни. Вот старые, старательно забытые: отец и мать ругаются в спальне, а Инна, стараясь не заплакать от страха, сидит на кухне; вот зал суда, зеленые стены, Инну мутит и знобит, а судья бесстрастным голосом спрашивает у нее, с кем она хочет остаться жить. «С мамой», – шепчет Инна и тут же натыкается на колючий взгляд отца… А вот воскресный обед в ресторане с новой семьей отца, и его новая жена советует Инне выбрать «что-нибудь полегче» и многозначительно смотрит на округлившуюся фигуру девочки. «Гадина», – вырывается у Инны, и ее кулаки перемешивали плотную массу теста с такой силой, как будто это и было сдобное тело отцовской жены…

Инна и не думала, что в ней накопилось столько злости. Бессловесное тесто принимало на себя эту злость. Она чувствовала, что с каждым днем ей становится легче, тоска и теперь отступает. Но хлеб пока получался тяжелый, твердый и невкусный. Это тоже вызывало гнев, и Инна месила, мяла, била тесто с удвоенной силой.

Но однажды пришел момент, когда вместо тяжелых воспоминаний, вызывающих слезы, злость и боль, внутри у Инны образовалась тишина, а потом в этой умиротворенной, совершенно незнакомой тишине как будто бы зазвучали слова. Инна прислушивалась к себе, стараясь как можно лучше разобрать, о чем эти слова. Движения, которыми она изо всех сил продолжала мять тесто, изменились, стали сильными, уверенными, спокойными и размеренными. Новый, зазвучавший внутри голос тоже доводил ее до слез, но то были совсем другие, не такие, как прежде, слезы, а голос говорил о благодарности. «Я благодарю тебя, – шептал этот голос, и Инна вслед за ним. – Благодарю тебя за то, что много лет ты заботилось обо мне, не давала соскользнуть в бездну. Я благодарю тебя, что ты приняло на себя всю мою боль и мою печаль, мое детское отчаяние и нынешнюю тоску. Благодаря тебе я жила так уединенно, что никто не мог по-настоящему ранить меня. Если бы ты было другим, я бы искала любви и принятия, не находя их, ведь я была такой раненой с самого начала. А ты защищало меня от мира до тех пор, пока я не окрепла настолько, что могу и сама защитить себя и позаботиться о тебе. Я благодарю тебя и хочу заботиться о тебе», – шептала теперь Инна, понимая, что слова эти обращены к ее сильному, большому, надежному телу. Хлеб наконец начал получаться.

Теория и практика. «Ты теперь взрослая»

«Толстая девочка – это навсегда», – сказала мне однажды молодая женщина, отдавшая много лет жизни борьбе с весом, который казался ей лишним.

Как мы уже говорили, опыт, полученный в детстве, в период, когда растут, зреют и формируются тело и психика, когда мы в общении с другими людьми, ближайшим окружением обретаем образ собственного тела, самым прямым образом влияет на то, как мы чувствуем себя в дальнейшем, как воспринимаем свое тело, как видим себя.

В детстве многие из нас сталкиваются с отвержением со стороны окружающих из-за нашей внешности. Многие женщины узнают о том, что с ними что-то не так, что их слишком много, от сверстников. «Толстая», «жирная», «жиртрест», «пятитонка», «жирная свинья», «толстая корова» – все эти ужасные определения впиваются в душу как отравленные стрелы или мелкие ядовитые колючки. Они остаются там навсегда и продолжают работать, даже если мы уже забыли о том, что нас дразнили.

Другая взрослая женщина рассказывала мне, как ее отец на семейном ужине стал вспоминать о детстве дочки, о том, как та однажды побила одноклассника, обозвавшего ее «толстой коровой». «Я совершенно забыла эту кошмарную историю, но как только отец назвал имя мальчика, вспомнила моментально, вплоть до названия урока, перед которым мы подрались. Это была математика, мы учились в третьем классе. И я в одну секунду почувствовала себя так же, как тогда: смесь ужасной боли навылет и сокрушительного гнева. А самое невыносимое: он говорил чистую правду. Я и сама знала, что я толстая корова! Я забыла об этой стычке и всегда думала, что меня никогда не дразнили ровесники из-за моего внешнего вида. Но на самом деле дразнили, и еще как. Просто моя психика предпочла считать, что ничего не было».

Это как раз неудивительно: наша психика заботится о нас как может и как считает правильным. Если мы не в состоянии переварить информацию, события или эмоции, если страдание невыносимо, в ход идут защитные стратегии, чтобы мы могли продолжать жить, развиваться и не терять надежду.

Все, что вызывает непереносимое страдание, оказывается вне зоны досягаемости сознания. Тем не менее все, что с нами когда-нибудь случилось, никогда не исчезает из нашей памяти. Впечатления о событиях сохраняются в нашем теле и в нашем бессознательном. Память о гневе и боли, пережитых когда-то, в том числе не дает нам справиться с лишним весом, какие бы диеты, спортивные занятия и физиотерапевтические методики мы ни применяли. Пока гневу и боли нет выхода и пока эти чувства не находят своего места в сознании, они продолжают затапливать, заполнять наше тело.

Что происходит во взрослой жизни женщины, которая в детстве страдала от своего слишком объемного тела, рассказывает еще одна «бывшая толстая девочка»: «В детстве у меня было ожирение, подростком я стеснялась ходить на уроки физкультуры, так мне было стыдно за свою неуклюжую фигуру, стыдно, что у меня не получается прыгать через “козла”. Я давным-давно похудела, но все так же не люблю физкультуру, а покупка одежды все так же приносит мне страдание. Даже выбрать джинсы – для меня проблема. Я носила штаны на резинке и толстовки оверсайз, это единственное, что я была в состоянии выбрать: размер тут почти не имеет значения, и то и другое я покупала в одних и тех же магазинах, даже не примеряя. Но если вдруг мне приспичивало купить какую-то другую одежду… У меня ничего не получалось. Вернее, не получалось до тех пор, пока однажды я не поняла, в чем дело. Помогла мне в этом продавец-консультант. Я в очередной раз набрала симпатичных тряпочек, в надежде, что хотя бы одна из них придется мне впору. И, как обычно, испытала разочарование: ничего из выбранного не сидело на мне как надо – я ведь толстая. С ворохом одежды я вышла из примерочной… “Ничего не подошло?” – удивился консультант. Потом пересмотрел одежду, спросил, есть ли у меня еще пятнадцать минут, и принес мне те же вещи, но… на два размера меньше, чем я обычно брала для себя. Я посмотрела на него с удивлением: “Это будет мне мало”. Он попросил хотя бы примерить. Большая часть этих вещей мне пришлась впору, я выглядела в них почти так хорошо, как мне бы хотелось. Это был шок». Прошло 20 лет с тех пор, как эта женщина похудела, но она до сих пор жила и чувствовала себя как толстая девочка-подросток, для которой трудно подобрать одежду.

* * *

Взрослая жизнь «бывших девочек-толстушек» или считавших себя таковыми (не имеет значения, какими они были на самом деле) полна опасностей и событий, которые могут снова вернуть их к переживанию своего тела как ужасного.

Беременности, кормление грудью, гормональная перестройка перед и во время климакса…

Когда наше самочувствие и уверенность зависят прежде всего от размера одежды, мы не можем по-настоящему жить, наше тело как будто лишено права реагировать на изменения естественным образом.

За каждым лишним килограммом мерещится катастрофа.

Мы прикладывает колоссальные усилия, чтобы вес не прибавлялся даже тогда, когда этот рост – естественный процесс, предусмотренный природой. Даже во время беременности такие женщины стараются «не поправиться» и паникуют из-за увеличившегося объема груди и живота.

Травматический опыт переживания своего тела лишает нас спонтанности в сексе: мы слишком много заботимся о том, как выглядим в глазах партнера, бессознательно избегаем всего, что могло бы напомнить нашему телу о времени, когда оно было «плохим» и «уродливым».

Даже в том случае, если мы давно справились с проблемой лишнего веса, тело остается для нас источником страдания. Мы избегаем того, чтобы его чувствовать, ощущать, осознавать границы, и тогда, например, выбираем только трикотажную одежду, инстинктивно избегаем ситуаций, в которых тело может проявиться и обнаружить себя: никогда не занимаемся спортом на пляже или на улице, вообще можем избегать, «не любить» пляжный отдых, бессознательно тормозим развитие отношений, чтобы дело не дошло до секса, жестоко ограничиваем себя в еде…

«Бывшая толстая девочка», все свое детство и юность страдавшая от переживаний, связанных с лишним весом, чаще всего разлучена со своим телом и живет в ситуации, когда она не может его почувствовать. Вернее, ей доступны только очень сильные ощущения: сильная физическая боль, существенный дискомфорт… Такая женщина частенько медлит с тем, чтобы обращаться к врачу, и делает это только тогда, когда терпеть боль становится совсем невозможно. Отсутствие контакта со своими телесными переживаниями часто тормозит все попытки уменьшить свой вес или признать наконец себя в тех телесных границах, которые уже есть.

* * *

Детские травматические переживания усиливаются модой и общим трендом современной индустрии красоты. Год от года модели на подиумах и в журналах становятся все моложе. Если десять лет назад это были девушки семнадцати-восемнадцати лет, то теперь образец, на который ориентируются женщины всех возрастов, – это девочка-подросток тринадцати-пятнадцати лет. Когда-то модели должны были соответствовать параметрам девяносто – шестьдесят – девяносто. Теперь эти «нормы» устарели. Девушка, обладающая такими статями, считается «барышней с формами», а «идеальным» в мире красоты считается теперь объем бедер не больше 80 см. Те, для кого внешность и вес имеют значение, сравнивая себя с этими образцами, не могут достичь идеала, но изо всех сил стараются. Целая индустрия работает на то, чтобы помочь взрослым женщинам «засушить» себя до подростковых параметров. Женщины всего мира тратят огромные деньги, пытаясь обмануть природу и сохранить фигуру едва оформившейся девочки-подростка, несмотря на роды, возраст, образ жизни, особенности метаболизма, конституцию и биохимию.

Те, кто когда-то имел проблемы с весом и до сих пор пожинает плоды, в этой гонке за идеалом терпят постоянное поражение, несмотря на приложенные колоссальные усилия.

* * *

Но это только часть проблемы. Тема нарушений в отношениях с едой и борьбы с ними сейчас не менее популярна среди взрослых женщин, чем ограничительные диеты и мода на тело подростка.

Под ударом оказались все, кто придерживается в своем питании каких-либо специальных принципов: вегетарианцы, сторонники безлактозного или безглютенового рациона; те, кто увлечен идеей «чистой» или «органической» еды… «Диетическое сознание» подвергается критике. Набирает силу движения боди-позитива и «интуитивного питания». Его сторонники активно продвигают свою позицию: любое тело прекрасно само по себе и не нуждается в коррекции, исправлении, уменьшении или увеличении. С точки зрения сторонниц этого взгляда на жизнь, все, кто пытается сделать свое тело более привлекательным – красивым, стройным или гладким, имеют психологические, а то и психические проблемы.

Ты пытаешься похудеть и ради этого придерживаешься принципов ограничительного питания? С тобой что-то не в порядке, ты снова попадаешь в категорию «неправильных», «ущербных» и снова скрываешься – теперь от тех, кто хочет непременно объяснить, как ты прекрасна в своем икс-икс-эль-размере и все, что тебе надо сделать, – это принять себя такой, какая ты есть.

Взрослые женщины, «бывшие толстые девочки», оказываются в «ножницах»: между требованиями массовой культуры быть вечной девочкой-подростком и новым трендом на принятие своего тела, каким бы оно ни было. Возможно, кому-то покажется, что никакой проблемы в этом нет, ведь ты можешь наконец, отказавшись от первого, расслабиться и следовать второму, признать свое тело достойным того, чтобы его любили.

Но «бывшие толстые девочки» остро чувствуют и переживают как раз свое бессилие осуществить эту задачу. Они опять чувствуют себя отверженными. Если раньше их отвергали за то, что они слишком толстые и слишком много едят, то теперь от них отворачиваются за то, что они хотят изменить себя, похудеть и/или есть меньше.

Мне кажется важным, чтобы мы понимали и чувствовали: наше тело – это наше дело, наша ответственность. Никто и ничто не может диктовать нам, каким именно это тело должно быть. Ни массовое сознание, бесконечно тиражирующее образ тоненькой женщины-тростиночки, ни требование новой, набирающей силу концепции «любить себя с таким телом, которое у тебя есть сейчас, не пытаясь его улучшить», не могут диктовать нам правила.

Мы имеем право хотеть выглядеть так, как нам нравится.

Мы имеем право заниматься спортом столько, сколько нам необходимо.

Мы имеем право питаться так, как нам кажется, будет вкусно, полезно, удобно и необходимо, даже если кто-то считает это нарушением.

Мы имеем право прикладывать усилия для того, чтобы иметь тело, в котором мы чувствуем себя комфортно и полноценно.

Мы в конце концов имеем право на особые отношения с собственным телом. Эти отношения совсем не такие, какими они бывают у людей, не имевших проблем с лишним весом в детстве и юности.

Глупо отрицать реальность. Если ты была девочкой, которая терпела насмешки сверстников из-за того, что не могла подтянуться на канате по причине лишнего веса, ты никогда не сможешь быть беззаботной, когда у тебя что-то не получается.

Набранные килограммы и даже граммы по-прежнему будут причинять тебе страдание, если близкие слишком пристально следили за тем, чтобы ты не поправилась, и их любовь к тебе зависела от этого. Ты будешь тревожиться и переживать из-за каждого приема пищи, если в родительской семье твой хороший аппетит был главным мерилом любви. Одним словом, собственную жизнь нельзя перекроить так, чтобы не вступать в специальные, очень сложные, противоречивые и эмоционально насыщенные отношения со своим телом, упростить их и сделать такими же, как у девочек, никогда не испытывавших подобных переживаний.

Травма, которую мы получили в результате с детства искаженных отношений с собственным телом, может быть обнаружена, пролечена, мы можем научиться минимизировать ее последствия, но она никуда не исчезнет из нашей жизни, так же как и любая серьезная психологическая или физическая травма. Даже старые, давно вылеченные, «простодушные» переломы ноют «на погоду», что уж говорить о таком тонком механизме, как наша душа, пострадавшая из-за своего «неправильного» тела.

* * *

Что делать, если вы «бывшая толстая девочка» и до сих страдаете от лишнего веса, реального или фантомного?

1. Самая главная задача – вернуть контакт со своими телесными ощущениями. Сделать это возможно только в движении. Поиск такого вида активности, который приносил бы удовольствие и радость, может оказаться непростой задачей, особенно для женщины, разлученной со своим телом из-за травмы телесности. В этом деле имеет значение не только результат, но и процесс.

Начните с простого.

Я верю в целительную силу обыкновенной ходьбы.

Энергичная, активная ходьба – наша главная двигательная компетенция с древнейших времен. Наши предки, древние люди, преодолевали огромные расстояния ради новых территорий, на которых можно было кормиться и жить. Во время ходьбы задействованы практически все группы мышц. Чтобы энергично идти, мы должны активно дышать… В этих движениях заложен ритм, ритм гармонизирует нашу нервную систему. Я вообще уверена, что снижение жизненного тонуса и депрессивные переживания современных городских жителей во многом связаны в том числе и с тем, что они все меньше ходят, все больше времени проводят в автомобилях.

Старайтесь проходить в день хотя бы пять-шесть километров. Пользуйтесь каждой возможностью подвигаться. Вместо того чтобы ехать одну остановку на метро или на автобусе, лучше идите пешком! Если вы почувствуете вкус к этому занятию, вам захочется экспериментировать и с другими видами активности.

2. Руководствуйтесь главным принципом: нужно, чтобы ваши занятия вам действительно нравились. Ваше тело и так слишком долго подвергалось насилию – пока вы набирали вес в детстве, потом боролись с ним в юности и молодости. Не годится, если под благовидным предлогом мы сделаем это снова. Пробуйте все, но оставляйте только то, что нравится вашему телу. Не бойтесь экспериментировать: практика показывает, что многие женщины, пережившие период отвращения к своему телу, находят телесную радость в занятиях боксом, единоборствами, в стрельбе из лука… Эти виды физической активности позволяют в приемлемой форме выразить накопившийся гнев.

3. Как вы поймете, нравятся вам занятия или нет? Ведь мы знаем, что основная проблема «бывших толстых девочек» – это потеря чувствительности к телесным сигналам. На что ориентироваться?

• На аппетит и голод. Первый вы начнете чувствовать реже, а второй – чаще. То есть речь о желании съесть что-нибудь для удовольствия, доставив себе приятные вкусовые ощущения, или о настоятельной потребности организма получить питательные вещества. Ярче всего чувство голода мы переживаем в детстве и чувствуем его телом, а не думаем об этом головой.

• На общее улучшение самочувствия: хороший сон и вместе с тем повышение жизненного тонуса и энергии днем.

• На снижение уровня напряжения и тревоги.

• На желание пережить, испытать те физические ощущения, которые возникали во время занятия, снова и снова.

4. Оставьте – хотя бы на время – идею обязательно похудеть. Понимаю, задача трудная. Но попробуйте договориться с собой: «Я не думаю об этом до тех пор, пока не пойму, как мне кормить себя для получения энергии, а не для удовлетворения эмоционального голода, снятия тревоги, страха или злости».

5. Наблюдайте за собой. Возможно, вы начнете довольно активно худеть только из-за новой физической нагрузки. И это, как ни странно, не сделает вас счастливой, а, наоборот, оживит старые эмоциональные проблемы и страхи. И вы почувствуете непреодолимую потребность действовать так, как раньше, и самым простым способом: бросить ходить, бегать, заниматься боксом и снова использовать еду как эмоциональный кляп. Очень может быть, именно в этот момент мир в лице некоторых людей как будто снова отвергнет вас. Вы окажетесь на вечеринке, где никто не обратит на вас внимания; получите из интернет-магазина давно заказанное платье и обнаружите, что оно мало… У нашего бессознательного есть много способов, чтобы вернуть нас к старому и лишить возможности измениться. В эти трудные моменты помогает общение с единомышленниками. Пусть у вас будет группа женщин, готовых поддержать вас в вашем стремлении к мягким изменениям.

6. Почаще думайте о том, что хорошего сделало для вас ваше тело, оставаясь неуклюжим, не соответствующим современным эстетическим идеалам. Как оно защищало вас от бед? Например, давало устойчивость в семье, где не было защиты.

Или принимало на себя груз обид. Найти силы поблагодарить свое тело за сделанную работу, пожалуй, самая трудная задача из всех, с которыми вы сталкивались из-за проблем с лишним весом. И она кажется невыполнимой. Но тем не менее. Просто думайте об этом иногда. То, что придет вам в голову, можно записывать в ежедневник или просто в телефон. Придумайте заголовок к этому списку: «За что я благодарна своему лишнему весу». «Сто пунктов, почему быть толстой было для меня полезно».

7. Найдите свои детские фотографии, на которых вы выглядите так, как вам не нравится. Смотрите почаще на девочку, которую вы видите. Попытайтесь понять, что вы к ней чувствуете. Скорее всего, сначала вы будете смотреть на нее равнодушно, как будто бы эта толстая малышка не имеет к вам никакого отношения. Напоминайте себе, что она – это вы. Если вам удастся ощутить связь с ней, вы, скорее всего, почувствуете боль и гнев. Потом, возможно, придут другие эмоции.

8. Подумайте о том, что за человек – девочка, девушка, женщина – скрывается до сих пор внутри вашего полного тела, реального или выдуманного? Как она выглядит? Будет здорово, если время от времени вы сможете задавать себе этот вопрос, а ответ искать не только мысленно. Эту тему можно развивать в рисунках, делать коллажи, композиции из пластилина или папье-маше, можно подбирать подходящие фотографии.

9. Оцените, насколько велики реальные потери в вашей жизни от того, что вы пережили в детстве? Подумайте о том, от чего вы отказывались и продолжаете отказываться, по-прежнему переживая себя как неуклюжую, толстую, некрасивую, уродливую?

Красивая одежда? Занятия танцами? Секс? Взаимная любовь? Карьера в той области, в которой вам хотелось бы? Творчество?

Готовы ли вы и дальше жертвовать собой только из-за того, что когда-то в детстве ваши родители были не настолько компетентны, чтобы понять, как помочь своему ребенку, и не настолько счастливы, чтобы любить свою дочь зрелой родительской любовью, то есть не оценивая, не подгоняя под умозрительный идеал, какими должны быть дети, не решая за ваш счет свои эмоциональные проблемы?

Готовы ли вы и дальше отказываться от своей жизни только потому, что когда-то давно глупые мальчишки и девчонки обзывали вас обидными словами?

Может быть, пришло время покончить со всем этим и вернуть себе собственное тело, а вместе с ним и жизнь?

Если вы согласны с этой идеей, вам не обойтись без психотерапии. Понимаю, что не все чувствуют готовность сделать этот шаг, понимаю, что вы надеялись справиться своими силами. И очень может быть, что у вас получится. Только эта работа займет еще лет десять. Или двадцать. Психотерапия существенно сократит срок.

И пара слов вдогонку

Мои клиенты – люди необыкновенно красивые. Первые лет пять меня это удивляло. Я не понимала, как так получается: в метро, на улице, в аэропорту попадаются люди разные, порой очень какие-то неприятные. А в кабинет приходят только красивые.

Никакого объяснения у меня не было до тех пор, пока на одном профессиональном тренинге мы в очередной раз не начали изучать контакт с клиентом. Мы, практикующие психологи (психотерапевты, если не придираться к терминам), очень это любим. И вот мы изучали контакт, выполняли в парах разные задачи. Одна из задач звучала так: «Постарайтесь смотреть в глаза своему партнеру настолько внимательно, насколько это для вас возможно. Наблюдайте за своими чувствами». Не уверена, что инструкция была слово в слово такая, но очень похожая.

И мы стали смотреть в глаза друг другу максимально внимательно, не отвлекаясь и не отрываясь. Это нелегко, особенно вначале. Даже неловко. Но если выполнять свою задачу честно и не увиливать, через минуту-другую что-то меняется, неловкость пропадает, погружение в глаза другого человека кажется волнующим путешествием и хочется плакать. Попозже, когда этот взаимный, обращенный друг в друга взгляд становится вариантом совместной медитации, случается настоящее чудо: ты видишь, как необыкновенно прекрасен человек напротив. Мы менялись парами, но через определенное время фокус неизменно повторялся: я обнаруживала, что человек напротив меня необыкновенно красив, даже прекрасен…

Позже ведущая тренинга сказала, что любование – а именно этим, оказывается, мы были заняты, вглядываясь друг в друга, – одна из форм терапевтического контакта и для повышения нашего профессионализма необходимо научиться достигать этого состояния.

И вот тогда я поняла, как так вышло, что ко мне в клиенты попадают только красивые люди. Не то чтобы я такой совершенный, суперискусный психолог. Но любование оказалось для меня доступным делом. Я даже подумала, что иногда получается выезжать на чистом, стопроцентном любовании, особенно тогда, когда ничего другого предложить клиенту не можешь, бывает ведь и такое. Любование тут выручает, потому что, кажется, само по себе обладает терапевтическим эффектом. Да что – кажется? Любованием можно лечить. Мы все могли переживать его целебный эффект в раннем детстве, если нашим мамам повезло и они могли любоваться нами, пока мы были заняты своими младенческими делами.

Я думаю, что большинству родителей, особенно тревожным и зацикленным на «правильном» воспитании, неплохо было бы прописывать любование собственными детьми по пятнадцать минут в день. Как минимум.

И я думаю, что нам всем пошло бы на пользу любование друг другом. И эта расхожая, набившая оскомину фраза, которую любят повторять люди: «Мир спасет красота» – не означает, как мне кажется, ничего другого, кроме того, что нам, для того чтобы продолжать жить, любить и чувствовать себя счастливыми, необходимо научиться любоваться каждым человеком. Каждым, кто встречается нам на пути. В том числе и тем, с которым мы каждое утро сталкиваемся, когда смотрим в зеркало.

Утверждаю и настаиваю: даже эта девушка, женщина в зеркале – а если вам известны страдания, связанные с лишним весом или другими «недостатками» вашего тела, то она вызывает у вас разные, далеко не самые положительные чувства, – так вот, даже она станет однажды прекрасной, если вы отважитесь смотреть в самую глубину ее глаз.

Попробуйте. Теперь уже можно.

Что почитать

Бронникова Светлана. Как перестать беспокоиться о еде и похудеть. М.: Эксмо, 2019.

Вудман Марион. Сова раньше была дочкой пекаря. Ожирение, нервная анорексия и подавленная женственность. М.: Когито-Центр, 2011.

Вульф Наоми. Миф о красоте. М.: Альпина нон-фикшн, 2019.

Шнаккерберг Николь. Мнимые тела, подлинные сущности. Phoca Books, 2017.

Эльячефф Каролин, Эйниш Натали. Дочки-матери. 3-й лишний. М.: Институт общегуманитарных исследований, 2014.

Эндерс Джулия. Очаровательный кишечник. Как самый могущественный орган управляет нами. М.: Эксмо, 2017.

Об авторе

Виталина Малыгина

Закончила МГУ им. М. В. Ломоносова, факультет журналистики. Работала редактором, собственным корреспондентом, главным редактором в разных изданиях: газета «Первое сентября», журналы «Улица Сезам для родителей», «Мамочкина школа», Psychologies. Писала для журналов «Огонек», «Мой ребенок», Marie Claire и др.

В 2002 году закончила факультет психологии МГУ им. М. В. Ломоносова по специальности «психолог-консультант», тогда же получила специализацию психодраматерапевта в Институте психодрамы, коучинга и ролевого тренинга (ныне ИПКиРТ). Закончила Институт организационной психологии по специальности «клиническая психология».

В качестве психолога сотрудничала и сотрудничаю с онлайн-изданиями MEL, SNCMedia, MAMA.RU, Psychologies и другими. Веду частную практику, семинары, провожу тренинги и терапевтические группы.

Примечания

1

Басинский П. «Посмотрите на меня. Тайная история Лизы Дьяконовой». М.: Издательство «Редакция Елены Шубиной», 2018.

2

Ирвин Ялом – американский психотерапевт, психиатр, профессор Стэнфордского университета. Автор множества научно-популярных книг, основанных на реальных случаях из его практики, и художественных произведений. Наиболее известны: «Лечение от любви» (1989), «Лжец на кушетке» (1996), «Мамочка и смысл жизни» (1999), «Вглядываясь в солнце. Жизнь без страха смерти» (2008) и другие. (Прим. ред.)

Джеймс Бьюдженталь (1915–2008) – американский психотерапевт, один из основателей направления в современной психологии и психотерапии (экзистенциально-гуманистического), профессор Сейбрукского института, почетный преподаватель Стэнфордского университета. Как автор научно-популярных книг получил премию «За вклад в области литературы». На русском изданы: «Наука быть живым» (1976), «Искусство психотерапевта» (1987), «Предательство человечности». (Прим. ред.)

Content

Вита Малыгина
Вечнохудеющие. 9 историй о том, как живут и что чувствуют те, кто недоволен своим телом
Мотивирующий практикум

От автора. Тело: от ненависти к любви

Часть 1. Детские годы. От рождения до школы и чуть позже

Старые фотографии. История о том, как тонка грань между кормлением ради любви и насилием

«Никакой добавки, ты и так толстая!» О юной чемпионке, которая голодала ради удовлетворения маминого тщеславия, но спаслась и стала обыкновенной счастливой девочкой

«Гляжусь в тебя, как в зеркало…» История мамы, которая не могла похудеть и надеялась, что за нее это сделает дочка

Теория и практика. Как появляются довольные своим телом люди

Часть 2. Подросток, почти девушка

73 килограмма отчаяния. История о том, как гнев может наполнять и раздувать тело, если никак не удается выразить злость иначе

Совсем другая девочка. Как ненависть к своему телу может помочь если не понять, то хотя бы принять своих родных

Макароны-антидепрессанты. Как тяжело хранить чужие тайны и «заедать» психологический инцест

Теория и практика. От 10 до 18 и старше. Снова кризис?

Часть 3. …и вся остальная жизнь

Вечно худеющая. История женщины, которая похудела, но так и не обрела счастье

«Я бы к себе не подошла». Что мы получаем в наследство от своих матерей и что делает их зависть с нашим телом

Счастливая Инка. Как благодарность к своему телу помогает найти дорогу к душевному покою

Теория и практика. «Ты теперь взрослая»

И пара слов вдогонку

Что почитать

Об авторе

Примечания