Самюэль Давидкин

Выкуп первенцев

Посвящается

моим родителям Ирье и Каю Йорамам и моей жене Марьют

© Samuel Davidkin and WSOY

First published by Johnny Kniga, an imprint of Werner Sцderstrцm

Ltd, in 2016 with the Finnish title Esikoisten lunastus.

Published by arrangement with Bonnier Rights Finland, Helsinki.

The Publisher wishes to express sincere gratitude to FILI and

the Finnish Ministry of Education and Culture for the translation

grant awarded for this book.

© ИД «Книжники», 2019

© И. Прилежаев, перевод на русский язык, 2019

© М. Заикина, оформление, 2019

Мужчина открыл глаза. Он резко сел в кровати и спустил ноги на пол. Сердце отсчитывало неровные удары, и холодный пот струйками стекал по вискам.

Обычно этот кошмар потихоньку отпускал его, но теперь дрожь била все сильнее. Дыхание участилось.

Мужчина встал, умылся холодной водой и оделся. Он не включал свет и ходил на цыпочках, чтобы не будить семью. Надев кроссовки, набросил легкую куртку и закрыл за собой дверь квартиры.

Три часа ночи. Лето кончалось, и на улице было темно. Даже луна куда-то спряталась. Влажный прохладный воздух ласкал лицо.

Улицы Хельсинки были пустынны. Мужчина направился в сторону залива Тёёлёнлахти. Он перешел улицу Маннерхейминтие, по которой ползло одинокое такси, черный «мерседес». Пару лет назад их много попалось бы навстречу. Но теперь был 1993 год, Финляндия находилась в глубоком кризисе.

Мужчина обогнул залив и поднялся на самое высокое место на восточном берегу, перед Голубой виллой[1]. Был полный штиль, и на гладкой, словно зеркало, черной поверхности залива отражались огни города.

Этот сон… Мужчина видел его и раньше — когда только-только родился сын. С тех пор прошло двенадцать лет, но сон остался прежним до мельчайших подробностей. В нем было некое предсказание и ощущение неизбежности — только он не знал, что именно должно произойти.

Мужчине снилось, что они с сыном в опасности. Причина — в какой-то тайне: он понимает, что эта тайна содержит очень важные сведения, отказывается раскрыть ее, и за это преследователи убивают его мальчика.

Стоя в одиночестве на берегу, мужчина вновь и вновь задавал себе вопрос, почему к нему возвращается этот кошмар. Рассказать все кому-нибудь и попросить совета у него не хватало духу. Казалось, нависающий черный купол неба придавил его к месту.

В следующие несколько дней и ночей он постепенно успокоился. Сын был рядом, он каждый день видел его и даже несколько раз отвозил по утрам в школу, хотя до нее было каких-то полтора километра. Сон ничего не значил. Однако через неделю он повторился. И следующей ночью опять. Кошмар возвращался снова и снова. Мужчина просыпался среди ночи и, выпив глоток виски и накинув теплую куртку, уходил на общий балкон последнего этажа. Он ставил стул вплотную к балконным перилам и садился ждать, когда страх отпустит его.

Часть первая

(Два десятилетия спустя)

1

Портной вышел из задней комнаты с видом человека, испытывающего облегчение после трудной работы.

Лео Аско поднялся со стула. Лучи утреннего солнца падали в комнату почти горизонтально, подсвечивая пыль в воздухе мастерской. Аско — его почти всегда звали по фамилии — чувствовал себя немного неловко, поскольку знал, что мастеру вряд ли когда-либо попадался более сложный клиент. Он даже чувствовал за собой некоторую вину, когда по весне заказывал очередную обнову: на снятие мерок и последующие примерки всегда приходилось являться по нескольку раз. Тем не менее Аско регулярно прибегал к услугам портного, поскольку готовые костюмы на нем не сидели. Так было всегда, и он понятия не имел почему.

Он облачился в пиджак и брюки из темно-серой ткани, и портной прошелся кругом, осматривая свою работу. В этот момент Аско почувствовал слабость, как часто бывало перед новым заданием. Нюман позвонил накануне вечером. К счастью, он не забыл об условии, которое Аско себе выговорил: он всегда хотел знакомиться с обстоятельствами новых дел с чистого листа, без какой-либо предварительной информации. Это позволяло ему с максимальной объективностью оценивать факты. Точнее, все дело было в творческом подходе. Заранее полученные сведения ограничивали воображение и порождали предвзятость. Нюман был немногословен, назвал только адрес и время. Улица Коркеавуоренкату, 15, в девять часов.

Портной попросил Аско присесть еще на минутку. Иголка стремительно впилась в воротник. Прямо перед ним на маленьком столике в деревянных рамках стояли две детские фотографии — девочка и мальчик. У девочки были длинные светлые волосы, стянутые в маленький хвостик, и угрюмый взгляд. Впечатление сглаживала широкая улыбка — как будто девочка рассердилась на кого-то, но затем смягчилась. Взглянув на мальчика, Аско вздрогнул.

— Еще немного, — сказал портной и склонился над плечом Аско.

Парнишка на фотографии смотрел вниз мимо камеры. Короткие каштановые волосы, россыпь веснушек — он не улыбался и казался немного грустным. Было в его лице еще что-то, смущавшее Аско, но что именно, Аско понять не успел, поскольку именно в этот момент портной закончил работу и пригласил его к зеркалу. Костюм был хорош.

От ателье до места встречи было всего несколько кварталов, и Аско прошел их пешком. Подтянутый Нюман стоял перед зданием из красного кирпича. Козырек его серой кепки почти закрывал глаза. Младший констебль криминальной полиции Нюман был ровесником Аско, чуть за тридцать, хотя и выглядел моложе своего коллеги. Он почти незаметно кивнул и открыл дверь подъезда. Мужчины поднялись по лестнице на четвертый этаж.

Перед старой деревянной дверью Нюман достал связку ключей и вставил один из них в замок. Аско почувствовал волнение.

— Подожди.

Нюман остановился и вопросительно взглянул на него:

— Что?

— Здесь произошло преступление?

— Похоже на то.

— Мы знаем, кто пользовался этой квартирой?

Нюман покачал головой и снисходительно улыбнулся. Он знал, что Аско поставил себя в нелегкое положение. Ему разрешили работать по предложенной им методике, но при этом его первичные выводы легко опровергались уже установленными фактами, с которыми Аско не хотел знакомиться заранее. В прошлый раз умозаключения Аско оказались ложными: жертвой преступления был мужчина, а не женщина, как он предположил. Несмотря на это, Аско настаивал, чтобы его и впредь не информировали о деталях предстоящих расследований прежде, чем он попросит сам. Нюману казалось абсурдным, что такое положение дел устраивает руководство, ведь после давнего успешного расследования, когда Аско только приняли на работу, у него не было особых успехов. За последнее время Аско блеснул единственной толковой идеей по небольшому делу в прошлом году. Может, он, Нюман, чего-то не знает? В любом случае терпение начальства не безгранично, и младший констебль полагал, что нынешнее дело станет последним в карьере Аско.

Полицейские вошли в квартиру. Нюман натянул резиновые перчатки и протянул вторую пару Аско. Тот отметил про себя, что коллега явно бывал тут раньше, поскольку сразу повернул от двери направо и на ощупь нашел выключатель.

— Здесь основательно прибрались?

— Вообще не прибирались, в квартире ничего не было. Если не считать рекламной макулатуры недельной давности.

Квартира действительно была пустая: не было даже мебели. Аско прошел из маленькой прихожей в холл. Квартира, протянувшаяся от одной стены дома до другой, была немногим меньше сотни квадратных метров. Окна гостиной выходили на Коркеавуоренкату. На противоположной стороне улицы возвышалась церковь Святого Иоанна, а за ней виднелся каток, на котором еще пару недель назад можно было кататься. Дощатый пол скрипел под тяжелыми шагами Нюмана. Он оперся о подоконник и вздохнул. Аско старался сохранять невозмутимость. Подоконники могут представлять интерес при расследовании, и Нюман это хорошо знал. По-видимому, происшествие не очень серьезное или Нюману сказали не всё.

Аско провел рукой по полу. Квартира явно была тщательно прибрана. Он прошел на кухню, которая не знала ремонта лет двадцать, и подумал, что квартира, вероятно, долго сдавалась в аренду.

— И сколько же такая может стоить? — как будто прочел его мысли Нюман.

Аско не ответил, а направился в комнату, которая, по-видимому, служила спальней. Ее окна выходили во двор, как и окна кухни.

— Тут надо хотя бы ремонт сделать, — продолжал рассуждать Нюман. — И в холле пропадает много полезного места.

Аско остановился, сделав по спальне всего пару шагов. Он что-то почувствовал. Это был очень легкий аромат мужского одеколона. Запах показался знакомым, но Аско не мог вспомнить откуда. В любом случае он был довольно редким и засел в памяти многие годы назад. Именно поэтому Аско почувствовал внутреннюю дрожь — так бывало почти всегда, когда прошлое пыталось вмешаться в настоящее и в сознание пробиралось какое-то давнее воспоминание. Нюман подошел к двери спальни и с интересом посмотрел на Аско, который принялся обходить комнату в надежде отыскать источник запаха. Он открыл дверцы шкафа в спальне, но тот был пуст. Аско вновь направился на кухню и вдруг заметил, что Нюман поглядывает на часы. Он еще ничего не нашел, а уже пора уходить! Стараясь не волноваться, Аско подошел к окну. Во дворе стояли два здания пониже, а за ними, на другом краю квартала, поднимались дома Касармикату. Нюман в прихожей нетерпеливо открыл внутреннюю дверь и, стоя перед ней, смотрел в свой телефон. Аско быстро прошел на кухню. Холодильник тоже находился там, где положено. Он был тщательно вымыт, но потертости говорили о том, что он уже не новый и им активно пользовались. Аско открыл все кухонные шкафчики — они были абсолютно пусты.

В тот момент, когда он закрывал два последних ящика кухонного стола, что-то привлекло его внимание. Сверху на их передних стенках были мелкие пометки, вероятно сделанные шариковой ручкой. Одна была в форме буквы «N», другая напоминала начало спирали, расширяющейся кверху, как будто кто-то пытался нарисовать ракушку. Аско решил не говорить Нюману о своей находке, чтобы тот не доложил о ней начальству первым. Поэтому он задвинул ящики, быстро осмотрел все комнаты, пытаясь в уме составить план квартиры, и нехотя направился в прихожую. Нюман открыл дверь и вышел на площадку. Тут Аско заметил на дверной коробке два небольших отверстия от гвоздей, которые выглядели свежими и выделялись на белой краске. Они располагались на высоте шеи. Одно было выше другого, но не точно по вертикали. Аско взглянул на Нюмана, уткнувшегося в свой телефон, снял перчатки и, выходя на лестницу, провел пальцем по отверстиям от гвоздей.

На улице Нюман повернулся к Аско:

— Нашел что-нибудь?

На мгновение Аско подумал, что тот заметил отверстия. Затем, еще раз взглянув на коллегу, решил, что нет, вряд ли.

— Мне надо на совещание. — Младший констебль был серьезен. — От тебя ждут соображений по этому делу к завтрашнему утру.

Они разошлись в разные стороны. Пройдя пару десятков метров, Аско остановился и задумчиво посмотрел на левую руку. На кончике пальца остались сухие крошки белой краски.

Весь остаток дня Аско думал о квартире. Он купил кофе и с картонным стаканчиком в руках добрел до Темппелиаукио. Обычно он двигался расправив плечи, а тут шел ссутулившись, погрузившись в свои мысли. Аско нервничал. Временами его охватывала тревога, что его выгонят с работы. Что бы еще вытянуть из этой квартиры? Может быть, начальство поручило ему это задание потому, что хочет избавиться от него? Аско этого не исключал, поскольку в отделе как раз шло сокращение штата. Но в глубине души он надеялся, что в задании не было каких-то подводных камней.

Аско обошел площадь и на ее северной стороне спустился по каменной лестнице. Только дойдя до своего дома в середине улицы Мусеокату, он обнаружил, что всего раз отхлебнул из стаканчика и кофе уже остыл. Погруженный в размышления, Аско поднялся на лифте на шестой этаж.

Аско жил в этой небольшой двухкомнатной квартире уже почти пять лет, то есть примерно столько же, сколько служил в полицейском управлении. Отсчет пошел с подготовки написания диплома, посвященного повышению эффективности работы полиции при расследовании случаев пропажи людей. Теперь результаты этого исследования Аско считал не особенно впечатляющими, однако тогда они казались ему убедительными и привлекли внимание специалистов.

Воспоминание о дипломной работе навело Аско на неприятные мысли. Диплом в свое время дал ему импульс, благодаря которому он стал сначала младшим, а потом и старшим констеблем. Однако теперь его карьера переживала не лучшие времена.

Аско прибрался в квартире. Он ждал сегодняшнего вечера, потому что к нему в гости впервые должна была прийти Тува. Но прежде ему необходимо собраться с мыслями и обдумать дела.

В квартире на Коркеавуоренкату он обратил внимание на три вещи: запах одеколона, отметки на ящиках в кухне и следы от гвоздей — и полагал, что его коллеги хоть что-то из этого не заметили. Нюман не отличался особой внимательностью, но накануне в квартире побывали и другие.

Быть может, запах одеколона остался от полицейских? Аско считал это маловероятным, уж больно необычный аромат. А следы гвоздей? Крошки сухой краски на руках означали, что с дверной коробки аккуратно что-то сняли. Непонятно, когда это «что-то» приколотили к косяку, но ясно, что после последней покраски квартиры.

Аско решил выяснить происхождение запаха одеколона и отправился по магазинам в центре города в поисках редких ароматов мужской парфюмерии. Он обошел уже с полдюжины парфюмерных салонов и косметических отделов, но не нашел запаха, который искал. Из этого констебль сделал вывод, что человек, оставивший в квартире аромат одеколона, вряд ли постоянно живет в Финляндии или какой-то соседней стране.

Нужно было срочно найти дополнительные материалы к завтрашнему утру, а он бесцельно бродил по улицам, пытаясь сосредоточиться. Близился вечер, следовало купить какой-то еды и навести порядок, чтобы встретить Туву. Аско задумался об обнаруженных им пометках на ящиках кухонного стола в квартире. Возможно, они были старыми и не представляли никакого интереса. Тем не менее Аско решил, что значки не были частью какого-то рисунка или текста, скажем слова, остальные буквы которого стерлись, поскольку оба располагались на видном месте в середине передней стенки ящика, и не осталось никаких признаков того, что их пытались стереть.

Аско вернулся домой. Он ничего не ел с самого утра, а холодильник был практически пуст. Уже шесть, через час придет Тува. Пришлось позвонить ей и пригласить поужинать в ресторане. Мгновение помедлив, девушка согласилась. Аско понимал, что она предпочла бы прийти к нему домой — ведь в ресторанах и кафе они встречались с Тувой уже добрый десяток раз. Пора было переходить к следующему шагу.

Тува ждала его перед рестораном на Алексантеринкату. На ней были темно-синий пуховик и шерстяная шапочка, из-под которой волнами струились светлые волосы.

— Как всегда, немного опаздываешь, — сказала она и сдержанно улыбнулась.

— Знаю, извини.

Аско сделал приглашающий жест, и они зашли внутрь. Он чувствовал, что Тува расстроена, хотя и старается не показывать этого. Беседуя с ней, а точнее, слушая голос Тувы, Аско ловил себя на мысли, что слова не достигают его сознания. Дело было не в том, что ему не нравилось ее слушать. Наоборот. Его всегда успокаивали ее звучное контральто и шведский акцент. Иногда этот акцент вызывал у Аско непроизвольную улыбку. Его даже посещала мысль, не специально ли шведоязычные родители оберегали Туву от финского языка, но он так и не решился об этом спросить. Ей было тридцать лет, она работала юристом и только что получила повышение в солидной юридической фирме. Во время их совместных ужинов Аско иногда испытывал смущение от того, что ему нравится Тува. Это приводило его в замешательство, и он чувствовал, как краска заливает лицо.

— Что можно приколотить к дверному косяку? — неожиданно спросил Аско и осекся.

Тува выпрямилась на стуле и удивленно подняла брови.

— В какой статье закона о защите персональных данных определена его применимость? — спросила она строго.

Аско впервые за несколько дней рассмеялся. Тува сразу догадалась, что Аско говорит о работе. Она знала, что ему нельзя рассказывать о служебных делах, тем более о незавершенных расследованиях. Тува улыбнулась и наклонила голову. Аско не был уверен, смотрит ли она на него с жалостью или упреком, а может быть, и с тем и с другим одновременно.

— Тува…

Сердце у Аско сжалось. Ему захотелось сказать Туве что-то ласковое, такое, что сблизило бы их и добавило частицу постоянства в их отношения. Он, может быть, и сказал бы, если бы все его мысли не были поглощены квартирой на Коркеавуоренкату. Хотя, возможно, тогда это было бы еще труднее. Он сдался, и ему показалось, что их отношения никогда не перерастут во что-то большее, чем ни к чему не обязывающая беседа за ужином.

— Мне завтра рано вставать, — сказал он.

— Проводишь меня домой?

На улице было темно. Стоял слабый морозец, и падали редкие легкие снежинки. Скопившийся за зиму снег быстро таял, последние дни были теплыми. Они пересекли Эспланаду, вышли на Касармикату и дошли по ней до дома Тувы. Простились перед входом. Тува открыла дверь подъезда и отправилась в свою однокомнатную квартирку на третьем этаже.

По дороге домой Аско решил заглянуть на Коркеавуоренкату. Он прошел мимо двери, в которую утром они заходили вместе с Нюманом. Почти во всех окнах дома горел свет. Соседи наверняка что-то знают про квартиру, подумал Аско. Это, конечно, так, но ему надо подготовить отчет уже к завтрашнему утру.

Зайдя к себе в квартиру, Аско осмотрел дверной косяк, думая о том, что´ к нему можно было бы прибить, а затем прошел на кухню и вытянул ящики стола. На них не было никаких пометок. Имеют ли эти закорючки какое-то значение?

Аско лег спать с уверенностью, что завтрашнее утро станет началом конца его карьеры.

2

Элия стоял на краю ямы посреди небольшой строительной бытовки и смотрел вниз. На край раскопа опирался верхний конец установленной внизу стремянки. Элия только что отправил отдыхать трех своих молодых помощников, которые копали здесь весь день. Яма была глубиной в несколько метров. Парой дней ранее они уткнулись в скалу, в которой прямо под раскопом находилось круглое, заполненное песком отверстие. Это означало, что место было выбрано правильно и на последних метрах оставалось перекидать песок из круглого хода в скале.

Элия намотал на палец длинный локон на виске, как делал всегда, когда глубоко погружался в свои мысли. Он думал об угрожавшей им опасности. Угроза была более чем реальной, а возможности ей противостоять — невелики. Все было против них.

Элия поднял глаза и подошел к окну. На улице сгустились сумерки. За голыми деревьями во дворе возвышалось здание Национального архива. Элия пристально смотрел на его невысокий купол, из окон которого падал приглушенный свет. Усталость разлилась по телу, глаза слипались. Ему померещилось, что он приближается к куполу, нет, уже стоит на крыше библиотеки и во всех деталях видит прямо перед собой переплеты полукруглых окон на куполе здания. Затем подступил страх высоты, все закружилось, у него захватило дух. Он потер глаза и наклонил голову. Теперь перед ним снова был темный пол строительного вагончика, головокружение прошло. За последние ночи ему почти не удавалось поспать. Им пришлось съехать из своей первой квартиры, а в новой не нашлось даже нормальных кроватей.

Было поздно, и холод пробирал до костей. Элия вышел из бытовки и плотнее закутался в тонкую куртку. Времени оставалось мало. В ближайшие дни необходимо добиться результата.

3

Аско уснул, но сны его были тревожными.

Он стоял посреди своей квартиры, когда неожиданно различил очертания двери на стене гостиной. Как же он не замечал ее раньше? Поискав ручку или замок, но ничего не найдя, Аско толкнул дверь и ступил в коридор, идущий вдоль внешней стены дома. Большие окна освещали его, но стены были сплошь затянуты паутиной. Подоконники и пол покрывал толстый слой пыли.

Аско охватило сильнейшее волнение, как будто он обрел что-то давным-давно утраченное. Кроме того, ему нравилась мысль, что его квартира оказалась больше, чем он всегда думал. Аско прошел по коридору вперед и через десяток метров оказался перед другой дверью. Он толкнул ее и попал в просторную комнату. В центре стоял стол, окруженный потертыми кожаными диванами; в глубине виднелось несколько столов поменьше. Они были уставлены кофейными чашками, а позади висели темные портьеры. В комнате, кроме Аско, никого не было.

Взгляд Аско упал на надпись на стене. Он подошел ближе, однако буквы оказались незнакомыми. Теперь Аско услышал мужской голос, читавший текст на стене перед ним. Он обернулся, чтобы посмотреть, откуда исходит голос, но никого не увидел. Казалось, звук доносится из-за портьер в глубине помещения. Широкими шагами Аско пересек комнату и раздвинул шторы. За ними начиналась широкая и плавно скругленная лестница, уходящая вниз. Ступени были покрыты красным ковром, за деревянными перилами на стенах скрывались невидимые светильники с мягким светом. Голоса уже не было слышно, но Аско все равно отправился вниз по лестнице. Откуда-то до него донеслась приглушенная речь. Он понял, что находится в отеле, в холле которого и заканчивалась лестница. Бормотание стало громче. Аско ускорил шаги.

Вскоре он увидел у основания лестницы высокого темноволосого человека, который знаком показал следовать за ним и скрылся за такими же портьерами, как и наверху. Аско был почти уверен, что это его бывший коллега Даниэль.

Аско уже собирался последовать за ним, но вдруг потерял равновесие и начал падать. В тот момент, когда его голова коснулась стены, он проснулся.

Даниэль! Запах был знаком Аско по Нью-Йорку, где он несколько лет назад участвовал в семинаре вместе со своим коллегой Даниэлем Яновски. Возможно, тот лучше помнит, что это было и с чем связано. Его номер нашелся у Аско в телефоне, хотя они не разговаривали уже очень давно. Часы показывали четыре утра. Решая, стоит ли звонить, Аско прошелся по квартире и выпил стакан воды.

— Яновски, — ответил сонный голос.

— Это Лео Аско. Извини, что звоню в такое время, но мне нужна твоя помощь в одном расследовании.

Повисла короткая пауза.

— Аско, о чем речь?

— Помнишь Нью-Йорк?

— Прошло уже много лет.

— Можешь быть у церкви Святого Иоанна через час?

— Оперативная работа? — удивленно спросил Даниэль.

Аско подумал, что при самом плохом раскладе проблемы могут возникнуть и у Даниэля. Он прочистил горло и сделал глубокий вдох.

— Я беру на себя полную ответственность. Возможно, на кону моя карьера.

— Через час?

Даниэля Яновски перевели с должности констебля криминальной полиции на офисную работу пару лет назад. Причиной послужило то, что Даниэль, будучи евреем, отказывался работать в шабат, который начинается в пятницу с наступлением темноты и длится сутки. Даниэль был помощником следователя в деле, по которому однажды вечером в пятницу в начале осени поступила новая информация. В этих сведениях не было особой срочности, но руководство хотело получить досье на их основе непременно к воскресенью. Сначала разобраться с бумажками попытались поручить другому помощнику следователя, но не дозвонились до него, потому что на выходные он ушел в плавание на яхте. Пришлось обратиться к Даниэлю. На телефонный звонок Яновски не ответил. Старший констебль отправился к нему домой, но застал там только жену Даниэля. Она сказала, что муж ушел в синагогу на Малминкату. Старший констебль проследовал в синагогу и нашел коллегу там. Тот расспросил о поручении и заключил, что ничья жизнь и здоровье не зависят от этой работы, поэтому с ней не хуже справится и кто-нибудь другой. Так Даниэль отказался выполнять поручение.

Узнав об этом, заместитель начальника полиции Линдберг взял нарушителя дисциплины на заметку, а позднее Яновски решили полностью отстранить от оперативной работы. Аско не понимал поведения Даниэля, но и с решением о переводе коллеги ему было трудно согласиться. Тот всегда ему нравился и был одним из наиболее перспективных молодых сотрудников отдела.

Аско судорожно думал о том, как они попадут в квартиру. Обратиться к Нюману — исключено. Тот не согласился бы, да и не пустил бы туда Даниэля. Именно благодаря своей исполнительности Нюман был в фаворе у начальства. Надо проникнуть в квартиру как-то иначе. Аско заметил, что в двери был всего один замок, самый простой, который он теоретически мог бы вскрыть. Не придумав ничего лучше, Аско прихватил из дома все, что, по его представлениям, было нужно, чтобы аккуратно открыть дверь. Из ящика письменного стола он взял еще пакет с резиновыми перчатками. Выпив чашку кофе, Аско отправился на встречу.

К церкви Святого Иоанна Аско пришел раньше условленного времени. Вскоре из-за угла Музея дизайна появился и Даниэль. Он казался серьезным и взволнованным. Выслушав коллегу, Даниэль предложил позвонить в компанию, обслуживающую дом, и с ее помощью попасть внутрь. Это был самый простой и надежный способ, но существовал риск, что управляющая компания захочет проверить их полномочия, и тогда они оба погорят. В этом случае и Даниэлю не избежать наказания.

Они подошли ко входу в дом. Телефон управляющей компании был указан рядом с дверью. Работник прибыл через полчаса. Аско объяснил ему, что квартира, в которую им надо попасть, пуста и ее необходимо срочно осмотреть. Они предъявили свои удостоверения. Работник мельком взглянул на них и без колебаний открыл дверь подъезда. Аско догадался, что служащему управляющей компании уже доводилось раньше видеть подобные документы. Они поднялись по лестнице на четвертый этаж, и сопровождающий впустил их в квартиру. Аско достал пакет с перчатками. Было без четверти шесть.

После того как работник ушел, Аско закрыл входную дверь и зажег свет. Напряжение, кажется, несколько отпустило Даниэля.

— Давно не был на выезде, — оправдывался он.

Аско рассказал коллеге про запах одеколона. Тот не спеша добрел до спальни, остановился и огляделся, а затем прошел вдоль стен.

— Ничем не пахнет? — теряя терпение, спросил Аско.

— Вроде пахнет, или мне кажется, — сказал Даниэль задумчиво. — Только я не уверен, что запах мне знаком.

Погруженный в свои мысли, Яновски принялся бродить по квартире. Аско вернулся к входной двери, чтобы осмотреть следы от гвоздей. Вскоре Даниэль присоединился к нему.

— Что рассматриваешь? — поинтересовался он.

— Вот, — ответил Аско, показывая на отверстия. — Похоже, из них аккуратно вытащили гвозди.

Даниэль посмотрел на дырки. Потом потрогал их пальцем и отступил назад, чтобы целиком окинуть взглядом дверную коробку. Вдруг он замер.

— Что такое? — спросил Аско.

— Слушай, у тебя есть рулетка?

— Нет. А зачем тебе?

— Если нижнее отверстие от гвоздя находится на одной трети высоты дверного косяка от верха, то я почти наверняка знаю, что тут было, — немного взволнованно сказал Даниэль.

Мгновение подумав, Даниэль наклонился и приставил локоть правой руки к полу, прижавшись плечом к дверной коробке. Отмечая высоту левой рукой и перемещая правую руку, он измерил локтем всю высоту дверного косяка. Она была чуть меньше шести локтей. Затем он отмерил два локтя вниз от верхней точки дверного проема и таким образом отложил одну треть высоты сверху. След от нижнего гвоздя приходился точно на это место. Даниэль улыбнулся:

— Здесь была мезуза. Это небольшой свиток пергамента с написанным на нем софером, или писцом, священным текстом. Евреи помещают его в футляр размером чуть больше пальца, а сам футляр крепят к косяку двери именно на такой высоте и так, чтобы верхняя часть была немного наклонена внутрь, — объяснил Даниэль, указывая на верхний след от гвоздя, который по сравнению с нижним отверстием был смещен внутрь квартиры.

— То есть здесь жили евреи, — подытожил Аско.

— Я так думаю. Следы от гвоздей можно поискать и на других дверных косяках, потому что мезузу полагается вешать в каждой комнате, кроме туалета и ванной. Она должна быть с правой стороны, когда входишь в помещение.

Они обошли квартиру и осмотрели дверные откосы. На всех оказались такие же следы от гвоздей, только поменьше, чем на входной двери. Даниэль почесал в затылке.

— В этой квартире жили правоверные иудеи. Светские евреи поместили бы мезузу только на входную дверь, но ортодоксы устанавливают ее в каждом дверном проеме, поскольку в заповеди сказано про слова Торы во множественном числе: «Напишешь их на дверных косяках дома твоего».

Аско вздохнул с облегчением. Теперь ему было что доложить начальству. Он показал Яновски еще пометки на ящике в кухне, но тот не смог о них ничего сказать. После этого они покинули квартиру. Было половина седьмого. Поблагодарив Даниэля, Аско направился прямо в отдел. Большинство сотрудников криминальной полиции работали в Пасила, но подразделение, в котором состоял Аско, несколько лет назад переехало в освободившееся на Албертинкату офисное здание. Здесь трудилось около дюжины сотрудников, все размещались на третьем этаже.

Даниэль же поспешил в свое ведомство, расположенное в районе Каллио.

Аско уже подходил к офису, когда запыхавшийся Даниэль тронул его за плечо.

— Мне кое-что пришло в голову про эти метки на кухне, — начал он, едва переводя дыхание.

Аско осмотрелся — не хватало еще, чтобы их заметил кто-нибудь из сослуживцев, — и зашел в ближайший подъезд. Даниэль последовал за ним.

— Эти метки могут быть буквами еврейского алфавита. Похожая на «N» — еврейская буква «мем», соответствующая букве «м», а спираль — еврейская «фей» или «пей», то есть «ф» или «п».

— И что же они означают? — спросил Аско.

— Это могут быть начальные буквы слова. На идише, то есть на еврейском языке, использовавшемся в Германии, писали буквами еврейского алфавита. Есть такие, хоть их и мало, кто использует идиш до сих пор. Финские евреи на идише уже не говорят. Если предположить, что это начальные буквы слов на идише, то их значение понятно. Мне не приходит в голову никаких других подходящих слов для соседних кухонных ящиков, кроме «милхик» и «флейшик», то есть «молочное» и «мясное». Евреям нельзя одновременно употреблять молоко и мясо. Столовые приборы для молочного и мясного тоже должны храниться отдельно. То есть в одном ящике были приборы для молочного, а в другом — для мясного.

Аско поблагодарил Даниэля, и они простились. Когда коллега скрылся за углом дома, старший констебль подождал еще несколько минут и отправился на работу.

Отдел криминальной полиции в новом офисе на Албертинкату было почти невозможно распознать, поскольку на дверях не было никаких особых знаков и вывесок. Так лучше, часто думал Аско, никто не мешает им спокойно работать.

4

Комиссар криминальной полиции Маркканен с улыбкой поднялся из своего кресла и протянул Аско руку. Рукопожатие было теплым. Аско всегда нравился комиссар, который несколько лет назад и предложил принять его на работу. Маркканен был невысоким полноватым человеком, а его кабинет выглядел совершенно по-домашнему. Хозяин уютно обставил помещение и даже купил за свой счет несколько удобных кресел. Помимо дорогой кофеварки, здесь стоял еще и небольшой холодильник, наполненный разнообразными напитками. Ощущению дома способствовало и гостеприимство Маркканена. Часто совещания, начавшиеся где-нибудь в другом месте, заканчивались у него в кабинете.

— Аско, садись, пожалуйста. Эспрессо?

Констебль кивнул. Маркканен похлопотал у кофеварки и принес кофе. Обычно Аско чувствовал себя здесь комфортно, но сейчас разволновался так, что даже вспотел: ведь в кабинете находились еще старший комиссар Котанен и заместитель начальника полиции Линдберг. Оба кивнули констеблю, когда он вошел. Линдберг, казалось, был чем-то озабочен и поглядывал на часы. Аско подумал, что беспокоился не напрасно: возможно, предстоит более серьезное расследование, чем он предполагал. Маркканен сел.

— Нюман показал вам вчера квартиру на Коркеавуоренкату, пятнадцать. Нам хотелось бы знать, появились ли у вас какие-то идеи после осмотра.

Аско попытался устроиться поудобнее, отхлебнул кофе, но не успел начать говорить, как Маркканен поднял руку, прерывая его, и перегнулся через стол:

— Аско, я прямо хочу сказать тебе, что у нас непростая ситуация. Надо сокращать затраты. Ты можешь использовать собственные методы, но твои результаты в последнее время… Мы дали тебе шанс.

Комиссар снова откинулся на спинку кресла и вздохнул. Котанен и Линдберг сидели, глядя в пол.

— В этой квартире проживали иудеи, очень правоверные. Вероятно, прибывшие из-за границы, — начал Аско.

Заместитель начальника полиции Линдберг поднял голову:

— Иудеи? Почему вы так решили?

Линдберг сказал это требовательным тоном, и Аско почувствовал, что тот не поверил ему. Вольности, которые Маркканен позволял старшему констеблю, раздражали Линдберга, у которого были еще свежи в памяти неверные логические построения Аско в предыдущем расследовании.

Аско изложил основания для своих выводов. Начальники слушали молча и казались задумчивыми. Аско почувствовал, что больше не в состоянии влиять на ситуацию. Его беспокоило и некоторое недоверие со стороны Линдберга.

— Это все, что я знаю. Если можно, я выйду на минутку, — сказал Аско уже спокойно и, допив кофе, поднялся со стула.

Линдберг взглянул на него хмуро, Маркканен улыбнулся, Котанен, почесывая подбородок, рассеянно пробежался взглядом по картинам на стенах.

— За полчаса успеешь обернуться? — спросил комиссар.

Аско кивнул и быстро вышел из кабинета. Почему-то он подумал о Туве. Интересно, она у себя в офисе на Булеварди? Когда Аско представил ее на работе среди других мужчин, его на мгновение охватило отчаяние. У юристов язык подвешен, это люди решительные и изысканно одетые. Как-нибудь вечером после работы один из них пригласит Туву на бокал вина, и он, Аско, останется в прошлом. И виноват в этом будет только он сам. Аско попробовал позвонить Туве, но попал на автоответчик. Бодрое приветствие Тувы, предлагавшей оставить сообщение, немного успокоило Аско.

Он вышел из здания отдела полиции и побрел по Албертинкату на юг. Взошло солнце и позолотило края кучевых облаков. Тонкое покрывало выпавшего накануне вечером снега растаяло. Аско любил кружить по улицам Хельсинки, когда хотел собраться с мыслями или успокоиться. Эти прогулки не имели цели, но почти всегда выводили его на один и тот же маршрут. Почему-то ноги сами вели его с Албертинкату в парк Сепянпуйсто, оттуда по Техтаанкату на Нейтсютполку, затем по Касармикату на север и наконец по Пиени Рообертинкату обратно к Албертинкату. То, что Тува жила на Касармикату, было чистой случайностью. Сколько раз они проходили мимо друг друга до того, как познакомились.

В этот раз он успел дойти только до Сепянпуйсто, когда понял, что прошло уже почти полчаса. Пришлось вернуться в отдел.

Когда он вошел в кабинет Маркканена, начальники сидели на прежних местах. Комиссар на этот раз вставать не стал, но улыбнулся. Это еще ничего не значило. Аско сел, а Линдберг поднялся со стула и отошел к окну.

— Доктор Юлиан Цельхаузен. Это имя вам ничего не говорит? — начал он и повернулся к Аско.

Тот покачал головой.

— Он довольно известен в своей области, — продолжил Линдберг, потирая лысину.

— В области изучения древних текстов, — пришел на помощь Котанен.

— Именно. Он немец, из Ганновера. Ему, похоже, удалось расшифровать тексты, над которыми долго корпели другие ученые. Тем не менее Цельхаузен попал в поле зрения тамошней полиции по подозрению в незаконной торговле антиквариатом. Ценными произведениями искусства, которые были похищены. Кроме того, в последнее время у него появились криминальные связи и он проводил у себя дома подозрительные встречи. Естественно, полиция стала собирать о нем дополнительную информацию.

Линдберг вернулся на свое место и нахмурился. Теперь он смотрел прямо на Аско.

— К нам обратилась полиция Германии. Они выяснили, что некоторые из постоянных знакомых Цельхаузена несколько дней назад ездили в Хельсинки и что дом на улице Коркеавуоренкату имеет отношение к их поездке. Немецкая полиция считает, что там могут проводиться какие-то незаконные сделки. Среди посетителей доктора — финны, незаурядные квартирные воры с соответствующим стажем и тому подобный контингент. Мы в конце концов решили обследовать квартиру, когда пару дней назад один жилец из этого дома сообщил, что видел трех незнакомых мужчин, спешно покидавших ее.

Настроение у Аско улучшилось. Линдберг не стал бы ему это рассказывать, если бы не решил продолжать с ним работать. Старший констебль расправил плечи и одернул свой новый пиджак.

— Нюман выгреб из квартиры рекламу, которую набросали в почтовый ящик на входной двери, и, судя по ее количеству, квартиру оставили уже несколько дней назад, — заметил он.

Маркканен кивнул и порылся в бумагах у себя на столе. Он протянул Аско фотографию светловолосого опрятного молодого человека.

— Йонас Петая. Это один из тех, кто сюда приезжал. Личности других нам неизвестны. Они поселились в отеле «Рэдиссон Блю». — Маркканен сделал паузу. — У нас Петая известен под кличкой Еж. Не спрашивай меня почему. Мы привлекали этого парня здесь, в Финляндии, несколько лет назад по одному серьезному делу, но тогда его участие не удалось доказать. Сосед дал сбивчивое описание, но по приметам один из этой троицы похож на Петая.

Линдберг прокашлялся.

— На нас произвел впечатление ваш отчет об осмотре квартиры, — продолжил он, — хоть вы, похоже, и не нашли ничего серьезного. Может быть, это вообще дырка от бублика. Квартирой владеет пожилая дама, которой принадлежит несколько квартир в центре города. У этой дамы в последнее время неважно с головой, и она не помнит, кому сдавала эти апартаменты, да и сдавала ли вообще. Сегодня чуть позже мы получим выписки с ее банковских счетов, по которым можно будет выяснить, поступала ли оплата за квартиру и от кого. По документам жилищного кооператива там и сейчас проживает арендатор, хотя он, похоже, уехал оттуда уже около года назад. В любом случае я решил, по представлению Маркканена, поручить вам оперативную проверку по этому делу. Держите его в курсе, — распорядился Линдберг.

Маркканен со значением взглянул на Аско и кивнул. Линдберг продолжил:

— Мы располагаем сейчас минимальными ресурсами. Так что необходимо сосредоточиться на расследовании уже совершенных преступлений. Этот случай — всего лишь наши подозрения, ничем особенно не подкрепленные. Хотя здравый смысл мне подсказывает, что Еж и его приятели приезжали сюда не природу фотографировать. В общем, несмотря ни на что, наш отдел должен заниматься и профилактикой противоправной деятельности. Так что надо оправдывать свое назначение.

Тон Линдберга приобрел патетические нотки. Он встал со стула.

— К сожалению, на эту проверку мы можем потратить только вашу зарплату и оплатить Маркканену расходы на электричество, необходимое для кофеварки. В исключительном случае можете привлечь в помощь Нюмана. Аско, мы ждем результатов.

Линдберг взглянул на Маркканена и направился к двери, Котанен поспешно последовал за ним. Аско подумал о Даниэле: вот кто пригодился бы в этом деле. От него наверняка было бы больше толку, чем от Нюмана. Но момент был упущен, к тому же Аско понимал, что упоминание имени Яновски не приведет ни к чему хорошему. Придется ему в одиночку использовать выпавший шанс.

5

Доктор Юлиан Цельхаузен взволнованно ходил по своему кабинету, занимавшему весь второй этаж двухэтажного особняка. Он нервничал и никак не мог сосредоточиться. На многочисленных столах лежали раскрытыми огромные книги. В одних текст был на латыни и древнегреческом, в других — арабский. Книги были старыми и рукописными. На третьем столе были разложены открытые тетради, в которых доктор обычно делал свои пометки. Однако сегодня он лишь рассеянно бродил между столами, взглядывал на очередной фолиант и переходил к следующему. Тем же невидящим взором доктор обвел приборы на стене, показывавшие температуру и влажность в помещении, и два больших аппарата, которые поддерживали в комнате микроклимат. Сохранность старой бумаги, пергамента и чернил требовала прохлады, поэтому Цельхаузен облачился в шерстяной свитер. За толстыми стеклами очков скрывался острый взгляд.

«Наверное, они уже заселились в отель, — подумал Цельхаузен, в очередной раз посмотрев на часы. — Скоро можно приступать к работе». Он открыл дверь на маленький балкон, где на металлическом столике стояла недопитая чашка чая. Цельхаузен сел и обвел взглядом панораму, открывающуюся с балкона. Дом располагался на склоне невысокого холма, поэтому отсюда на многие километры простирался вид на долины Нижней Саксонии и бывшие болота Эмсланда. Блеклые желтоватые поля только-только отогревались после зимы. То тут, то там их пересекали тонкие ряды деревьев, отмечавшие границы землевладений или разделявшие сельскохозяйственные посадки. Вдалеке синели несколько дымовых труб.

Цельхаузен полной грудью вдыхал свежий весенний воздух. Он думал о стране.

В его душе упорно рос страх. Цельхаузен прочитал достаточно исторической литературы и древних книг, чтобы знать, что государства и народы могут разрушаться и исчезать почти бесследно. В восьмидесятых годах он поверил, что с Германией может произойти то же самое, что и с Римской империей.

Причиной были евреи. Вернее, то, что с ними сделали немцы. Какую же огромную ошибку они совершили!

Цельхаузен часто думал об этом. История евреев в значительной степени развивалась в обратном порядке. Римские легионеры вошли победителями в храмы Иерусалима и осквернили священные писания иудеев, но вскоре весь Рим читал переводы этих текстов. Римская империя разрушила Храм, уничтожила бо́льшую часть евреев Иудеи и всего Древнего Израиля, но через несколько столетий Римской империи уже не существовало, а евреи продолжали жить почти так же, как и раньше, хоть и в изгнании.

Причиной следующей катастрофы того же масштаба стали немцы, устроившие геноцид европейских евреев.

Теперь Цельхаузен укрепился в мысли, что Германия как нация неизбежно исчезнет. Этот процесс уже начался: рождаемость у немцев ниже, чем у любого другого народа в мире. Ежегодно в Германии умирает гораздо больше людей, чем рождается. Через пару сотен лет мало кто будет говорить на немецком языке, сохранять культуру Германии и особенности ее менталитета. Все это вгоняло доктора в тоску, как если бы каждое утро кто-то высыпа́л ему в душу ведро золы.

Так продолжалось до тех пор, пока однажды он случайно не услышал тот разговор. Доктор вообще не верил в случайности, и поэтому все услышанное им ясным летним днем много лет назад казалось ему знаком судьбы. Когда он, вот как сейчас, думал об этом, его пульс учащался, а кожа от напряжения начинала зудеть. Цельхаузен поморщился.

Зазвонил один из телефонов. Доктор очнулся от своих мыслей и посмотрел на высветившийся номер. Звонок был из Финляндии.

6

Аско вышел с работы в хорошем настроении. Ноги сами несли его. Солнце сияло на почти безоблачном небе. Он дошел до отеля «Рэдиссон Блю Камппи», выбрал место в холле с тем расчетом, чтобы видеть двери лифтов, взял газету и заказал кофе. В кармане у него была фотография Ежа, но он и так уже запомнил лицо на карточке.

Аско прокручивал в голове события сегодняшнего утра. Интересно, действительно ли он был кандидатом на увольнение? Если так, то идеи, которыми с ним поделился Даниэль, поистине спасли его. Они принесли бы признание и самому Яновски, если бы тот собственными руками не погубил свою карьеру. Помогая утром Аско, Даниэль рисковал своей нынешней работой. Однако сейчас не время об этом думать. Теперь самое важное — выяснить, что затеяли Еж и его компаньоны.

Через пару часов, выпив уже три чашки кофе, Аско решил уточнить, где находится подозрительный номер. Он был уверен, что не пропустил Ежа в холле ни входящим, ни уходящим. Маркканен сообщил ему, в какой комнате они поселились. Судя по начальной цифре, Еж с приятелями жили на пятом этаже. Для того чтобы попасть на нужный этаж, требовался электронный ключ, иначе лифт не трогался с места. Поэтому Аско дождался подходящего момента и примкнул к компании постояльцев отеля. У нужной двери он остановился и прислушался. Услышав за ней шорох, констебль едва успел отступить в сторону и, изображая недоумение, принялся разглядывать номера на соседних дверях, словно заблудившийся сосед. Не выходя из этой роли, он рассеянно кивнул троице, покидавшей комнату. Двое ответили ему тем же, они были одеты в рабочие комбинезоны. В третьем Аско узнал Ежа — тот оказался существенно выше остальных. Когда Еж, скользнув по «соседу» острым взглядом, повернулся и пошел к лифту, Аско подумал, что он вполне мог бы быть спортсменом: широкоплечий, осанистый и решительный.

Констебль понимал, что совершил ошибку: Еж мог запомнить его и узнать, если им еще доведется встретиться. Однако времени для сожалений не было, и, выждав минуту-другую, Аско направился следом. Пройдя через холл, он поначалу нигде не обнаружил своих подопечных. Но затем через окно увидел знакомую троицу уже на улице перед отелем. Сохраняя дистанцию, он двинулся за компанией: из отеля к железнодорожному вокзалу мимо Атенеума[2] и торгового центра «Клууви». Отсюда троица направилась по Алексантеринкату и, почти достигнув конца улицы, свернула направо, пройдя между Президентским дворцом и Гауптвахтой[3]. Аско добежал до угла и успел заметить, что мужчины вошли в здание Гауптвахты через боковой вход.

7

Даниэль Яновски сидел за рабочим столом и просматривал заявления на отпуск, но мысли его витали далеко. Вспоминая, как он потерял место констебля криминальной полиции, Даниэль на мгновение ощутил досаду, хотя это было то чувство, которого он старался избегать на протяжении последних двух лет. Тогда в синагоге Яновски решил не думать об этом — будь что будет. Смирившись с решением руководства, он отметил, что вышел бы на работу, если бы на кону стояла чья-то жизнь или здоровье. Ему вспомнилась древняя легенда о рабби Акиве, которому жители деревни не дали крова, и тому пришлось провести ночь в чистом поле. Ночью банда разбойников напала на селение и увела в полон его жителей. Акиву спасло то, что он покорно смирился с тем, что его никто не приютил. Даниэль также полагал, что все, что ни делается, — к лучшему.

Он вспомнил, что утром в спешке забыл произнести слова молитвы и повязать тфилин[4]. Близился полдень, а утренняя молитва разрешается примерно до половины второго, поэтому Даниэль быстро просмотрел несколько заявлений, лежавших перед ним, и направился домой, в Круунунхака. Дорога не заняла много времени: он, как обычно, доехал до Кайсанниеми на трамвае, дальше пошел пешком по Унионинкату и свернул на Кирккокату. На улице кипела жизнь: у Кафедрального собора и Банка Финляндии бродили группы туристов, рядом шла подготовка к дорожным работам — верная примета весны, когда весь Хельсинки погружается в бесконечный ремонт. На фоне достопримечательностей возвышались кучи брусчатки, снятой с мостовой перед заменой подземных коммуникаций, а во дворе православной Свято-Троицкой церкви, обнесенной невысокой чугунной оградой, меж старых лип со стороны Кирккокату приютилась строительная бытовка.

С женой Ханной они жили в скромной двухкомнатной квартире на Меритуллинкату. Почти все стены в ней занимали книжные полки. Многие из них переехали сюда, в общее жилище, из холостяцкой квартирки Даниэля после долгой борьбы с Ханной: она предпочла бы аккуратные книжные шкафы в одном стиле. Жизнь распорядилась иначе, и стены покрылись стеллажами разной высоты, ширины и цветов. Супруги договорились, что постепенно будут менять их на однотипные.

В гостиной стояли стол темного дерева, старый кожаный диван и «кровать-антресоль», под которой расположился письменный стол. Супруги спали отдельно: Даниэль — на антресоли, а Ханна — в спальне, поскольку Даниэлю время от времени снились кошмары и он кричал среди ночи. Страшные сны приходили к нему все время, что он себя помнил. В одну из таких ночей терпение Ханны кончилось, и она выселила мужа в гостиную.

Даниэль встал перед своим письменным столом и накинул талит[5]. Затем он ремешками закрепил один тфилин на лбу, а другой — на левой руке. Так он исполнял свой долг каждый будний день с тех пор, как его перевели с оперативной работы на канцелярскую. Не потому, что это приносило ему утешение. Просто он считал свое перемещение по службе знаком свыше. Будучи констеблем, он посвящал все свое время и мысли работе, пренебрегая исполнением религиозных обязанностей, за исключением шабата. В ту пору бесчисленные часы, отведенные для молитв и изучения Торы, и религиозные праздники проносились мимо в стремительном потоке дней, словно тростниковый челн сквозь волны быстрой реки. От этого ему было еще обиднее смириться с переводом на бумажную работу: начальство не ведало, в какой мере он уже принес свою веру в жертву. Он не мог бросить на этот алтарь ту последнюю священную крупицу, которая у него оставалась, — шабат. Или ради профессии он должен пожертвовать вообще всем, своей душой?

Прочитав положенные молитвы, Даниэль сделал паузу и добавил кое-что от себя. Он попросил, чтобы у них с Ханной родился ребенок. Три года бесплодных ожиданий не уменьшили его желания стать отцом. Ханна временами теряла надежду, и тогда муж зачитывал ей места из Торы, в которых говорилось о Саре и Ребекке. Эти праматери тоже поначалу были бездетны. Всегда, когда Даниэль обращался к Торе по такому поводу, у него возникал вопрос, который он не осмелился бы произнести вслух: считает ли он себя равным мужьям Сары и Ребекки Аврааму и Исааку, которые были цадиками, безгрешными? Готов ли он, подобно Аврааму, принести своего сына в жертву, если этого потребует Бог?

Даниэль сложил тфилин и ремешки обратно в узорчатый мешочек из ткани, забрал из холодильника сэндвичи, приготовленные женой, и выбрал несколько книг для вечернего чтения — теперь можно было возвращаться на работу. Облака рассеялись, и солнце на ясном небе по-весеннему припекало. Ветер с востока окреп и по каменным улицам и проулкам пробрался в Круунунхака. Он дул в спину и помогал идти.

В этот момент Даниэль почувствовал грусть. Она всегда приходила неожиданно, хотя со временем он к этому привык и не стремился избавиться от этого чувства — напротив, пытался удержать его. Оно чудесным образом успокаивало и расслабляло. Грусть как будто поддерживала его, но, если он пытался подолгу цепляться за нее, по прошествии какого-то времени начинала причинять боль.

Насколько человек способен удерживать свои ощущения? Он идет по улице, как и все остальные, но одновременно что-то проникает в его сознание. Это как вода, которую он пытается удержать в сложенных лодочкой ладонях и надеется, что она не прольется сквозь пальцы. Однако вскоре от нее остается лишь влага на коже.

Он не был уверен, что понимает причину этой грусти, которую помнил еще подростком. Сегодня Даниэль не мог отделаться от мысли, что приступ связан с утренними событиями и помощью, которую он оказал Аско. Было ли это предсказанием, относящимся к нему и его жизни? Предупреждением, что он стоит перед выбором и может принять верное или ошибочное решение?

Печаль целиком захватила Даниэля, но внутренне он оставался совершенно спокойным и ощущал себя даже несколько свободнее, чем обычно. Может быть, тогда, два года назад, он сделал неправильный выбор?

Возможно, ему следовало более решительно защищаться и бороться за свое место. «К справедливости, к справед- ливости стремись»[6], — сказано в Торе. Без следователей справедливость во многих случаях не смогла бы восторжествовать. А что, если он был избран именно для этой цели?

В этом случае он принял совершенно неправильное решение. Его нынешняя жизнь устраивала его, но как же быть с мгновениями вдохновения и радости бытия, дарованными в ощущение человеку? Их у него было мало. «Если не я за себя — то кто за меня?» — вопрошал когда-то рабби Гилель. Возможно, он имел в виду: «Кто может лучше меня знать, для чего я создан и что я должен свершить на Земле?»

Гилель продолжал: «А если я только за себя — то кто я?»

Даниэль подумал, что работа следователя отвечает обоим требованиям: именно он призван выполнять эту работу, но для других.

У Гилеля было и третье требование: «И если не сейчас — то когда?» Шагая мимо имперских зданий центра Хельсинки, Даниэль глубоко вдохнул свежий воздух и принял решение: он позвонит Аско.

8

Аско вернулся в свой тесный кабинет на Албертинкату. Ждать подозреваемых у Гауптвахты означало вызвать подозрения. К тому же Аско не был уверен в своих талантах шпика. Он обрисовал ситуацию Маркканену, и тот принял решение не обращаться в военное ведомство, по крайней мере до поры до времени. Важнее всего было, не привлекая внимания, выяснить, что замышляют Еж и его компаньоны. Пока информации было очень мало, и Маркканен не хотел, чтобы в Силах обороны заподозрили, что у них во дворе происходит что-то противозаконное, — это могло бы лишить полицию возможности свободно продолжать расследование. Аско решил отложить Гауптвахту на потом и подождать какого-нибудь удобного случая, чтобы попасть в здание, тем более что Маркканен поделился информацией о банковских счетах хозяйки квартиры на Коркеавуоренкату. Похоже, та уже почти год не получала плату, но помнит, что квартира действительно сдана в аренду.

Желая выяснить подробности, Аско решил побеседовать с владелицей. Забывчивая дама жила на Каптеэнинкату на третьем, последнем, этаже многоквартирного дома и впустила его без лишних вопросов. На вид ей было лет восемьдесят. На ее дружелюбном, изрезанном морщинами лице сияла улыбка. Седые волосы прикрывала легкая полотняная шапочка фиолетового цвета, а плечи были закутаны в темную шелковую шаль. В большой квартире, обставленной на старинный манер, казалось, за последние полвека не появилось ничего нового, за исключением разве что электрических светильников. На стенах висели десятки картин — портретов и пейзажей, среди которых, по-видимому, было много русских.

— Госпожа Аскéн, у вас очень уютная квартира.

— Спасибо. — Казалось, она немного встревожена. — Можно предложить молодому человеку кофе?

— Если сами будете.

Дама медленно прошла на кухню и принялась там копошиться. Аско тем временем обошел квартиру. В ней, по-видимому, было не меньше четырех спален. Полукруглый эркер в просторной гостиной выходил на торцевую сторону здания. Многочисленные книжные стеллажи заполняли старинные тома, по возрасту соответствующие остальной обстановке.

Аско остановился у окна гостиной, выходившего на запад. Лучи солнца уже коснулись крыши дома на противоположной стороне двора и, остывая, постепенно скрывались за ней, позолотив стоящий на подоконнике подсвечник.

Констебль вздрогнул: ему вдруг припомнилось что-то, показалось, что он уже бывал в этой квартире. Опустившись на стул, Аско скользил взглядом по картинам на стенах гостиной. На одной из них была изображена компания, сидящая за столом в бревенчатой избе. Мужчины крестьянского вида, головы женщин покрыты платками. Одна из женщин смотрела прямо на зрителя: у нее были смуглое лицо и ласковый взгляд.

Теперь Аско удалось ухватить ускользающее воспоминание. Он вспомнил, как ребенком сидел на заднем сиденье в автомобиле отца. Они ехали недалеко — из своего дома в Така-Тёёлё в центр города. Какой-то участок пути пролегал по булыжной мостовой. Потом машина остановилась перед темно-серым или, может быть, зеленоватым зданием. Бабушка жила на последнем этаже, и ее квартира была обставлена так же, как и у госпожи Аскен: приглушенные бежевые тона, маленькие деревянные столы со стульями, массивные диваны с вышитыми круглыми узорами, старые картины по стенам. Бабушка всегда внимательно выслушивала все, что он хотел ей сказать. Она умела задавать правильные вопросы, и Лео мог часами рассказывать ей о том, что занимало его мысли.

Аско редко встречался с бабушкой после того, как однажды осенью исчез его отец, но помнил, что, когда бабушка умерла, тосковал по ней какое-то время, однако никому не рассказывал о своей печали, поскольку думал, что не вправе портить настроение другим людям, с которыми был едва знаком. Эти воспоминания вызвали в нем странное чувство благодарности. Чувство, которое, как он думал, давно притупилось и исчезло.

Госпожа Аскен вернулась из кухни с подносом. Они перешли на другую сторону гостиной и сели на массивные резные деревянные стулья за одним из столиков. Солнце уже успело спрятаться за домами, и в гостиной стало темновато. То тут, то там по квартире были расставлены торшеры, через толстые абажуры которых свет с трудом пробивался в комнату. Хозяйка сделала осторожный глоток из растрескавшейся фарфоровой чашки.

— Память — необъяснимая штука, — заметил Аско и встретил внимательный взгляд собеседницы.

На мгновение констебль чуть не забыл о цели своего визита, но затем взял себя в руки и сосредоточился.

— Вы знаете, почему я приехал встретиться с вами?

— Это как-то связано с квартирами, которые я сдаю?

— Это связано с вашей квартирой на Коркеавуоренкату, пятнадцать. Вы помните, кому вы ее сдаете?

Дама взглянула на него задумчиво:

— Я сдаю четыре квартиры и надеюсь продать их тогда, когда еще буду на это способна. К сожалению, я не могу вспомнить, кто живет в той квартире. Мне кажется только, что несколько лет назад там жил один студент. Вроде бы он учился на врача.

— Госпожа Аскен, речь, возможно, идет о серьезном деле. Вы не помните, сдавали ли вы когда-нибудь эту квартиру правоверным иудеям?

Дама чуть вздрогнула и строго посмотрела на Аско:

— Уважаемый господин констебль, не в моих обычаях выяснять религиозные убеждения квартиросъемщиков. Однако я не думаю, что кто-то из них был иудеем.

Аско допил кофе и собрался уходить. Он еще раз обвел взглядом картины на стенах гостиной и подумал о том, куда делись вещи, оставшиеся от бабушки. От отца ему достались две огромные коробки, которые он никогда не открывал. Они и сейчас стояли у него в кладовке на чердаке.

В дверях он за руку попрощался с хозяйкой. У нее было крепкое рукопожатие. Она посмотрела Аско в глаза и кивнула:

— Желаю вам всего хорошего, констебль.

Он уже повернулся, чтобы открыть дверь на лестницу, когда дама остановила его вопросом:

— Почему вы без шарфа в такую холодную погоду?

Госпожа Аскен принялась рыться в шкафу, стоявшем в прихожей. Вскоре она нашла почти новый серый шерстяной шарф и протянула его Аско:

— Я связала его сама.

Аско обмотал шею шарфом, простился с хозяйкой и вышел.

9

Еж смотрел на Катаянокка через маленькое окошко старинной камеры для арестантов. За невысокими строениями на другой стороне темного канала возвышалось красного кирпича здание Успенского собора. В полу было проделано отверстие, в которое спускалась веревочная лестница. Ее верхние концы были привязаны к толстым, прочно ввинченным в пол болтам. Лестница вела в неглубокое подвальное помещение, откуда продолжала спускаться в выкопанную в центре яму около двух метров в диаметре. Из ямы время от времени раздавался приглушенный стук лопаты.

В инструкции было четко сказано: от восточного угла площади Кауппатори, то есть от южного устья канала Катаянокка, ровно 130 метров на север и 30 метров на восток. Ему показали старинную карту Хельсинки с отмеченным нужным местом — оно находилось на мысу, от которого шел мост на мыс Катаянокка. Ни здание Гауптвахты, ни канал тогда еще не были построены.

Точно в указанном месте они теперь и копали, но пока не нашли ничего интересного. Глубина ямы составляла полтора метра. По словам Цельхаузена, клад должен находиться примерно в трех метрах под землей. Доктор умолчал о том, что именно они ищут, но Еж был обязан сообщать обо всем, что обнаружится в раскопе, включая любую мелочь. Посмотрев на карту, Еж предположил, что они ищут какие-то предметы XIX века. Им следовало копать очень осторожно, слой за слоем, чтобы не поднимать шума и не повредить находки.

Они начали с того, что электрическим лобзиком выпилили отверстие в дощатом полу и при помощи фомки вынули куски досок. Деревянные конструкции пола легко поддались инструментам, и комната наполнилась затхлым подвальным духом. По-видимому, подвал был на протяжении полутора сотен лет изолирован от внешнего мира. Спустившись, кладоискатели принялись копать песчаный грунт, освещая яму налобными фонариками: снимать землю следовало равномерно, так чтобы дно раскопа оставалось почти ровным.

У Ежа было несколько сим-карт для телефона, с которых он время от времени звонил Цельхаузену. На протяжении нескольких дней он отчитывался ему о находках — черепках старинной посуды и потемневших камнях от булыжной мостовой. Во время одного из сеансов связи доктор поинтересовался, не натыкались ли они на глубине около метра на сажу, и пояснил, что, если сажи не было, значит, они копают в нужном месте. Вся юго-восточная часть современного района Круунунхака была уничтожена страшным пожаром, бушевавшим в Хельсинки в 1808 году. Слой сажи мог находиться поверх булыжника, которым вымощен двор, но, если сажи не нашлось, можно сделать вывод, что в этом месте копали после 1808 года, что отвечало предположениям доктора. Когда в этом месте делали раскоп в предыдущий раз, вынутые булыжники, опаленные огнем и залегавшие ниже тогдашнего уровня мостовой, после завершения работы сложили обратно в раскоп, чтобы заполнить его, однако слой сажи никто, разумеется, на место не укладывал. По-видимому, они копали теперь в нужном месте, поскольку когда углубились на метр, то встретили булыжники, но не обнаружили следов копоти.

Еж в точности не знал, как Цельхаузену удалось арендовать у военного ведомства две бывшие арестантские камеры в здании Гауптвахты для проведения исследований по историческому проекту: видимо, доктор задействовал какие-то связи в Финляндии. Всего в здании находилось около двадцати одинаковых камер: расположение двух из них неожиданно оказалось очень удобным, поскольку копатели могли работать без помех.

Еж предполагал, что, помимо тщательно продуманных обоснований проекта, удаче доктора способствовали немалые денежные вознаграждения кому-то из военных чинов. Гауптвахта не считалась особенно ценным культурным объектом и не таила никаких военных секретов. Этот клочок земли рядом с Президентским дворцом имел лишь историческое и символическое значение: в здании Гауптвахты располагалось несколько офисных помещений, а в бывших камерах для арестантов размещались военнослужащие, дежурившие в карауле в южном дворе здания.

Двое помощников-немцев, нанятые Цельхаузеном в помощь Ежу, трудились на дне ямы. Еж по мере наполнения ведра темным грунтом поднимал его и высыпал в мешки, стоявшие вдоль стен камеры. Он пока не знал, смогут ли они в этом месте выкопать трехметровую яму и не помешает ли им скала или грунтовые воды — ведь с обеих сторон от раскопа совсем близко подступало море, а всего в каком-то десятке метров протекал канал Катаянокка.

10

Рабочий день Даниэля закончился, и он, погруженный в свои мысли, снова шел на юг по Унионинкату в сторону дома. Как случалось и раньше, по пути с работы Даниэль предавался мечтам, пытаясь представить себе, как все было бы, если бы у них с Ханной вскоре родился ребенок, — он подсчитывал, сколько лет ему будет, когда малыш пойдет в школу, когда достигнет возраста бар мицвы или бат мицвы, когда вырастет и уйдет из дома. Еще он размышлял о том, надо ли им с Ханной оставаться вместе, если у них так и не родятся дети. Эта мысль время от времени приходила ему в голову, но он не обсуждал ее с женой. Брак их был заключен в Амстердаме, в Эсноге — старой синагоге евреев-сефардов, бежавших от инквизиции из Испании и Португалии в XVI веке (родные Ханны были потомками беженцев). После переезда молодой женщине поначалу приходилось нелегко, но теперь она уже сносно говорила по-фински, изучала географию в университете и давала частные уроки нидерландского языка.

Даниэль свернул на Кирккокату и пошел мимо Свято-Троицкой церкви. Маленькая старая церковь среди лип одним своим видом внушала умиротворение. Наверное, она казалась более изящной в начале XIX века, когда ее только построили, теперь же терялась рядом с массивным зданием Банка Финляндии. Внезапно Даниэль заметил, как из строительной бытовки во дворе церкви вышел чернобородый мужчина в костюме и шляпе — должно быть, православный священник, заглянувший к рабочим на кофе, — пересек двор и вышел через ворота на Унионинкату. Через мгновение его уже не было видно, но Даниэль успел заметить, что из-под пиджака незнакомца свисали белые нити, подозрительно похожие на цицит — традиционный элемент одежды еврейского мужчины, напоминающий ему о предписаниях Торы.

«Должно быть, показалось», — подумал Даниэль. Православные священники тоже носят черные одежды и бороды. Однако встреченный мужчина не показался Даниэлю православным священником.

Он достал из кармана мобильный телефон, чтобы позвонить Аско.

— Даниэль, чем могу помочь?

— Я по поводу моей работы. Или, вернее сказать, насчет твоего расследования. Хотел обсудить пару моментов. Мы можем встретиться?

Аско ответил не сразу. В трубке слышался скрежет трамвая.

— Ясно. Сможешь подойти к памятнику Александру через четверть часа?

— Я как раз рядом с ним.

Даниэль сидел на скамейке под памятником. В городе стемнело. Множество людей спешили по своим делам, пересекая окружавшую памятник Сенатскую площадь. Интересно, почему каждый из них выбирает свой собственный маршрут, хоть немного отличающийся от других, ведь многие наверняка идут в одно и то же место — на ту же улицу или остановку трамвая? Не разумнее ли было бы всем идти друг за другом по самому прямому пути? Как глупо это выглядело бы, размышлял Даниэль. Такая у людей природа: они не хотят идти стадом, если их к этому не принуждают обстоятельства. Даниэль вспомнил, как в молодости встречал на этой площади Новый год с друзьями. Мэр города выступал с поздравительной речью, стоя перед лестницей, поднимающейся к Кафедральному собору, и отсчитывал секунды, оставшиеся до того момента, как один год сменит другой. Рюкзаки их были набиты фейерверками, которые они запускали в вечернее и ночное небо, сверкавшее от множества ракет.

Он повернулся и посмотрел на памятник Александру II. Всегда, проходя мимо этого монумента, он задумывался о том, что этот человек с совершенно незаурядным лицом значит для финнов. Они мечтали о лучшей доле, и в конце концов их мечта сбылась. Даниэль считал, что у финнов и евреев в этом смысле сходный опыт. Оба народа находились под гнетом российских царей. Во времена Великого лихолетья в начале XVIII века русские солдаты и казаки обращались с населением Финляндии с неописуемой жестокостью. Таким же испытаниям подвергались и евреи при неисчислимых погромах. Даниэль подумал, что, возможно, это одна из причин, по которой финны после обретения независимости стали в целом относиться к евреям с симпатией.

Аско решительной походкой приближался к памятнику со стороны Алексантеринкату. Он выглядел очень сосредоточенным и серьезным, поздоровался очень сдержанно.

— Позже поговорим, а сейчас иди за мной, — на ходу бросил он Даниэлю. — Если наткнемся на кого-то из общих знакомых, мы случайно встретились на улице.

Аско быстрыми шагами направился в сторону Катаянокка, а Даниэль поспешил следом. С Алексантеринкату Аско свернул на узкую Хеленанкату и остановился.

— Скажи, как мне попасть в здание Гауптвахты? — спросил он требовательно, как на допросе.

— А зачем тебе туда?

— Это по тому же делу, что и квартира на Коркеавуоренкату, где мы были утром. Может быть, позже я смогу тебе рассказать подробнее. В общем, мне нужно выяснить, чем занимается одна подозрительная компания в здании Гауптвахты. Первая проблема — попасть внутрь. Вторая — эти люди ни в коем случае не должны меня увидеть, потому что могут узнать мою физиономию.

Аско в замешательстве потирал лоб. Мимо них по Алексантеринкату ехал трамвай. Из-под провода в том месте, где по нему скользил токоприемник, вылетел сноп искр, особенно ярких на фоне темного неба.

— Я могу туда сходить, — предложил Яновски.

Такой вариант не приходил Аско в голову. Использование Даниэля повышало шансы Аско на успех всего дела. Военные на Гауптвахте, видимо, запишут данные Даниэля. Правда, по-прежнему не было никакого убедительного повода, чтобы пройти в здание, а Маркканен не был готов организовать это в официальном порядке. Тут Аско озарила идея. Был, конечно, риск, но это могло сработать.

— Ты и впрямь готов туда отправиться? — воодушевился Аско. — Можешь сказать охране, что ты из группы Йонаса Петая. Охрана там из военных, и они могут тебя пустить. Этот Петая и еще двое с ним прошли в здание несколько часов назад. Именно они меня интересуют. Охране должны быть известны их имена, если они проходят туда под настоящими именами. Конечно, они могли уже уйти оттуда, но тогда охрана тебе, наверное, об этом скажет. Это не какой-нибудь сильно секретный объект.

Он вынул из кармана фотографию Ежа и показал Даниэлю, который несколько мгновений рассматривал ее. Затем Даниэль отдал свою сумку Аско.

— Будь осторожен с Петая. За твою безопасность отвечаю я, — строго сказал Аско.

Даниэль пошел в сторону Гауптвахты. Он свернул с Алексантеринкату на Марианкату, подошел к боковому входу в светло-голубое здание и осмотрелся. В нескольких метрах от него открылась дверь, и вышел молодой солдат.

— Куда идете? Это военный объект.

— Я должен был прийти вместе с Йонасом Петая, но только сейчас смог добраться.

— Петая? — переспросил солдат, удивленно вскинув брови.

— Именно так. Он должен быть прийти несколько часов назад.

— А, эта компания. Исторический проект в бывших камерах?

Даниэль на секунду замялся. Ответ на этот вопрос решал все дело. Он знал, что в здании Гауптвахты были старые камеры для арестантов, но какое отношение Петая мог иметь к историческим исследованиям?

— Да, именно в них, — ответил он, пытаясь своим тоном показать, что это само собой разумеется.

— Они, наверное, уже скоро будут уходить, у них ведь нет разрешения оставаться здесь на ночь.

— Знаю, я ненадолго.

Солдат скользнул взглядом по булыжникам мостовой во дворе Гауптвахты за спиной Даниэля. Затем достал ключи и открыл одну из боковых дверей. За ней начинался длинный мрачный коридор с рядом тяжелых железных дверей.

— Вы, наверное, и так знаете: четвертая и пятая камеры, если считать оттуда. — Солдат показал рукой на первую дверь. — Выходить через эту же дверь, через которую мы сейчас вошли. И помните, что не позже десяти вы должны покинуть здание.

Когда дверь закрылась и солдат вернулся в свою будку, Даниэль остался в коридоре один. Это было смешение старого и нового: внушающие страх двери камер, одна за другой выстроившиеся по обеим сторонам коридора, и блестящий линолеум на полу. На потолке было два стрельчатых окна и несколько круглых светильников. Он вспомнил, что где-то читал о том, что в эти камеры еще несколько десятков лет назад помещали призывников, уклонявшихся от службы в армии. Место это явно отремонтировали, поскольку все было чистое и свежевыкрашенное.

Даниэль пошел вперед по коридору. На дверях двух первых от входа камер были скотчем приклеены списки, по два имени в каждом. За именами значились воинские звания. В камерах, очевидно, жили военные, проходившие службу в здании Гауптвахты. Яновски дошел до четвертой камеры. В нее вела дверь, ничем не отличавшаяся от остальных. Кто же этот Петая на самом деле и какого черта они тут делают?

Он прижался ухом к холодной железной двери, но не смог за ней ничего расслышать. Либо внутри никого не было, либо находившиеся внутри молчали. Был и третий вариант: возможно, толстая дверь глушила все звуки. В двери остался глазок, но им Даниэль не решился воспользоваться. Он повернул обратно и попробовал открыть дверь третьей камеры. Вдруг из нее слышно лучше, что происходит в соседней четвертой. Дверь оказалась запертой. Тогда он дошел до двери пятой камеры и снова прижался ухом к двери. Сначала он ничего не услышал, но затем различил какой-то приглушенный царапающий звук. В камере что-то происходило. Даниэль попробовал открыть дверь в шестую камеру. Ручка поддалась, и дверь открылась. Засов на двери был намертво приварен, очевидно, для того, чтобы кто-нибудь случайно не оказался запертым внутри.

Камера была маленькой. У обеих стен стояло по узкой койке, а по углам — два еще более узких шкафчика для одежды. Через небольшое окошко внутрь проникал бледный свет от уличных фонарей и прожекторов, подсвечивавших фасад Успенского собора. Даниэль подошел к окну и постарался представить себе, как это место выглядит с улицы. Затем повернулся и припал ухом к стене, за которой находилась пятая камера.

Теперь звуки были слышны лучше. Он разобрал какое-то царапание и удары. Иногда доносились мужские голоса, но такие приглушенные, что слов было не разобрать. Даниэль не сомневался, что в камере копают. Судя по звукам, лопата вновь и вновь втыкалась в песок. Он пробовал прижиматься ухом к стене в разных местах, но так и не смог разобрать, что говорят мужские голоса. Даниэль решил, что на этот раз он не сможет раздобыть больше информации о том, чем занимается Петая со своей компанией, и вышел обратно в коридор. Быстрыми шагами он дошел до двери на улицу и снова оказался во дворе Гауптвахты. Когда он проходил караульное помещение, его дверь открылась. Тот же молодой солдат появился в проеме и кивнул Даниэлю, который вышел на Марианкату и через Алексантеринкату добрался до Хеленанкату, где его остался ждать Аско.

11

В десять часов Еж и двое немцев вышли из своей камеры, тщательно заперев дверь. Когда они проходили мимо поста, из-за двери выглянул недовольный дежурный.

— В следующий раз заранее сообщайте, сколько вас будет. Нам надо знать, трое вас или четверо.

Руки Ежа сжались в кулаки. Он инстинктивно обвел взглядом двор.

— Извините. Он давно ушел? Я сегодня же сообщу всем о правилах, — вежливо ответил Еж.

— Минут пятнадцать назад. Больше не забывайте ставить нас в известность. — Солдат скрылся в караульном помещении.

На Марианкату Еж достал телефон и набрал один из трех номеров, которые за последние дни успел выучить наизусть.

12

Аско вернулся домой незадолго до полуночи: он успел расспросить Даниэля о том, что удалось выяснить, а потом зашел в фастфуд-ресторан в центре города, где перекусил сэндвичем. До этого он ничего не ел с самого утра. По дороге к дому Аско терзали сомнения: он поделился с Даниэлем информацией, которую тому не полагалось знать. С одной стороны, Аско нарушил инструкцию, но с другой — чувствовал, что поступил правильно. Даниэль тоже был полицейским, хоть и работал в другом подразделении. И он готов был помочь, а Аско нравилось работать с Яновски. Вдобавок неудобно отказаться от предложенной помощи, поскольку тем, что расследование этого дела поручили ему, Аско был обязан именно Даниэлю. Кроме того, следователю необходим результат: раскрытие преступления. А в том, что это именно преступление, Аско уже почти не сомневался.

Перед тем как они расстались, Даниэль рассказал Аско о замеченном им днем во дворе церкви подозрительном незнакомце. Если он действительно иудей, то может иметь отношение к квартире на Коркеавуоренкату, а значит, и к Цельхаузену. Но какое именно?

Дома Аско налил себе бокал вина и сел в кресло. В окно было видно угольно-черное небо, окна верхних этажей здания на противоположной стороне Мусеокату и конек крыши, на котором еще оставалось немного снега. Большинство окон были освещены. В некоторых квартирах висели большие старинные люстры. Здесь, в Тёёлё, они были очень уместны, ведь многие семьи жили в этих домах уже сотню лет. Усталость сказывалась, и глаза слипались, но сознание Аско работало на удивление ясно. Снова нахлынули воспоминания, которые навеяло посещение квартиры госпожи Аскен. Аско подумал об отце, который исчез, когда Аско было двенадцать лет. Отец владел небольшим швейным ателье и однажды не вернулся с работы домой.

Аско заметил, что крепко сжимает бокал в руке. Он вспомнил, как злился на отца за то, что тот пропал и не сумел никак предотвратить свое исчезновение. Через месяц после этого кто-то нашел бумажник на камнях набережной в Лауттасаари. Это была последняя весточка от него.

Аско поставил бокал с вином на стол и достал из глубин ящика письменного стола связку ключей. Поднявшись на чердак и открыв тяжелую скрипучую дверь, включил тусклый свет: с наклонного потолка свисала пара лампочек без абажуров. В двух проходах на чердаке было около двадцати разделенных деревянными решетками отсеков, где жильцы хранили свои вещи. Впервые за многие годы Аско добрался до собственной кладовки. К счастью, замок и дверь были целы. В кладовке Аско различил очертания двух больших коробок. Он взялся за одну из них и с трудом поднял ее. Пыль забилась в ноздри, заставив Аско чихнуть. Он перевел дух и одну за другой перетащил коробки к железной чердачной двери, а потом доволок до квартиры.

Дома Аско достал пылесос и очистил коробки от слоя пыли, напоминавшего пухлую вату, после чего на крышках коробок обнаружились надписи: буква А на одной и Б — на другой. Он не знал или уже не помнил, кто и зачем надписал их. Приоткрыв крышку одной из коробок, Аско обнаружил аккуратно сложенные бумаги. В другой было несколько серебряных вещиц, книги и два толстых тома в кожаных переплетах — по-видимому, альбомы с фотографиями.

Аско стало нехорошо. Он накрыл коробки крышками и отнес их в свободный угол в спальне.

13

На следующий день Еж с помощниками вернулись в здание Гауптвахты. Тот же солдат вышел открыть им дверь в коридор с камерами.

Холод из раскопа, который углубился до двух с половиной метров, заполнил камеру. Последние полметра они выгребали только щепки — Цельхаузен считал, что слой щепы мог остаться от оборонительных валов русской крепости, которая находилась на этом месте в XVIII веке.

Еж встал на цыпочки, пытаясь выглянуть в окно камеры. Было по-прежнему облачно, но холодно. Мало на ком из прохожих не было теплого головного убора. Все море у северного берега было еще сковано льдом. Какой-то человек на плоской крыше ресторана на набережной во дворе Успенского собора разглядывал в бинокль что-то над крышами Круунунхака. Еж подумал, что, видимо, птицы по весне начали возвращаться с юга.

Его мысли прервал лязг. Еж повернулся и бросился к краю ямы. Лопата одного из ассистентов ударилась о металл. Все выжидающе смотрели вниз. Обнаруженный предмет следовало осторожно обкопать вокруг. Еж решил пока не звонить Цельхаузену.

Он взял в руку фонарик и стал светить в яму. Его помощники продолжили работу. Время от времени Еж вытягивал ведро песка вперемешку с камнями и старой щепой. Постепенно на дне раскопа стал вырисовываться темный прямоугольный металлический предмет около метра длиной, по форме напоминающий сундук. Его верхняя часть возвышалась уже сантиметров на десять над дном ямы. Еж спустился в раскоп. Он прихватил с собой нож, а также жесткую и мягкую щетки, которыми очищал ранее найденные ими предметы. Еж сразу смахнул с сундука грязь. Стали отчетливо видны крышка и замочная скважина. Еж поковырял ножом поверхность сундука, и один из помощников вскрикнул от удивления: под темной поверхностью блеснуло серебро.

О находке немедленно сообщили Цельхаузену. Тот помолчал, но затем приказал открыть сундук. В голосе доктора появились пронзительные нотки, он часто дышал.

— Трубку не класть!

Еж передал телефон одному из помощников, а сам взялся за крышку и с силой потянул ее на себя. Крышка словно приросла к сундуку, да и ухватиться толком было не за что. Еж посветил в замочную скважину. Отмычка тут вряд ли помогла бы, поскольку замок был забит песком. Оставалось только взломать его. Еж вставил лопату в щель между крышкой и стенкой сундука, потом взобрался по лестнице, подобрал в камере несколько булыжников покрупнее и подложил их под металлический черенок, намереваясь использовать его в качестве рычага. Затем осторожно ступил на ручку на конце лопаты. Прочный металлический черенок выдержал его вес. Теперь на крышку снизу давило почти сто килограммов, но она все равно не открылась. Еж отошел в сторону, подумал минуту, затем присел, оттолкнулся и прыгнул обратно на ручку — только тогда замок щелкнул и сломался. Крышка с треском распахнулась, а лопата, вертясь, подлетела вверх и угодила острым краем в ногу одному из помощников. Тот вскрикнул от боли. Еж направил луч света в сундук: он был глубиной около полуметра, толщина стенок составляла пару сантиметров. Внутри находка не так потемнела, как снаружи, и блестела в свете фонарика.

Еж взял телефон у своего помощника.

— Сундук пуст, — сказал он.

— Пуст? — ошеломленно повторил доктор.

— Глубиной около полуметра и совершенно пуст.

— Пол в камере был цел, когда вы начали копать, так ведь? Точно такой же, как в соседней камере?

— Один в один.

— Сундук был заперт?

— Да.

Цельхаузен помолчал. Он думал, что это могло бы означать. В голове доктора стала вырисовываться такая картина: тем, кто закопал клад, или их наследникам пришлось забрать содержимое сундука еще до строительства камер, то есть до семидесятых годов XIX века. Затем они закрыли замок на сундуке ключом. Сам сундук оставили на месте. Он, по-видимому, оказался слишком тяжелым, а обстоятельства не позволяли незаметно перетащить его. Доктор полагал, что серебряный сундук использовали для того, чтобы он защитил содержимое от порчи. По той же причине в старые времена иногда хранили питьевую воду в серебряной посуде.

— Оставьте сундук на месте и засыпьте яму, — сказал он тихим голосом.

Разочарование в его голосе сменилось решимостью.

— Приберите за собой так, чтобы не оставалось никаких следов. Я попробую продлить аренду на несколько месяцев, чтобы в камеры еще какое-то время не мог попасть никто из посторонних. Когда закопаете яму, застелите пол бумагой, чтобы закрыть поврежденное место, — на случай, если кто-нибудь сумеет заглянуть в камеру, чтобы он ничего не заподозрил.

Еж понимал, что они не смогут незаметно вынести сундук из здания. Его пришлось бы волочить как минимум вдвоем. Да и вообще было понятно, что Цельхаузена интересует лишь содержимое сундука, которое кто-то успел забрать раньше их. Еж попробовал было попросить дополнительных указаний, но доктор был краток.

— Найдите евреев, — ответил, понизив голос до шепота.

— Как вы знаете, в квартире на Коркеавуоренкату, где они должны быть, пусто, — ответил Еж.

— В Хельсинки не так много хасидов. И вы их найдете. Если они там, значит, и то, что мы ищем, тоже еще там. Разыщите их.

Цельхаузен нажал на отбой, и Еж принялся выполнять его указания. Один из помощников наклонился к серебряному сундуку.

— Выкопать его много времени не займет, — сказал он. — И наверняка мы как-то смогли бы его отсюда незаметно вытащить. Если он не нужен доктору, то мы сами могли бы его продать и неплохо подзаработать.

Вместо ответа Еж резко пнул склонившегося над сундуком парня ногой в бок, так что тот вскрикнул и свалился на дно ямы. Еж ударил его не очень сильно, чтобы не переломать кости. Затем он продолжил давать инструкции.

Еж закрыл серебряный сундук. Копатели собрали свои инструменты и вылезли из ямы. Они свернули веревочную лестницу и принялись высыпать грунт из мешков обратно в раскоп.

14

Аско стоял во дворе Успенского собора с биноклем в руке. С западной стороны открывался вид на Круунунхака и Кауппатори. Сразу за каналом виднелось низкое голубое здание Гауптвахты, казавшееся невзрачным по сравнению с соседними домами. Даниэль описал, где именно находится окно пятой камеры, и Аско направил бинокль на него. Он не хотел вызывать подозрений, поэтому время от времени отводил бинокль в небо.

Окно камеры не было занавешено, и ничто не мешало обзору. Но само по себе окошко было таким маленьким, что рассмотреть что-либо внутри не получалось. Вдобавок оно находилось так высоко, что пол камеры вообще не был виден. Аско смог заметить какое-то движение внутри, хотя разобрать, что именно там происходит, было трудно. Затем к окну подошел человек и посмотрел на улицу. Прежде чем отвести бинокль в сторону, констебль успел узнать Ежа.

Мужчина вскоре исчез из окна, и какое-то время никакого движения в камере не наблюдалось. Через четверть часа там опять что-то зашевелилось: похоже, трое мужчин таскали тяжелые мешки и высыпали их содержимое на пол камеры. Через полчаса, когда знакомая троица вышла на улицу, Аско сунул бинокль в сумку и успел отследить компанию до монумента «Три кузнеца» — оттуда они направились в «Камппи». Мужчины зашли в свой отель и на лифте уехали наверх.

Поразмыслив, Аско решил отправиться к Свято-Троицкой церкви и посмотреть на строительную бытовку, о которой упоминал Даниэль. Во дворе, обнесенном старинной чугунной оградой, никого не было. Голые деревья казались осунувшимися и печальными. Они словно грустили по своему утраченному прошлой осенью богатому зеленому убору, который теперь был разбросан по всему двору, бурыми пятнами проступая из-под тающего снега. Аско оглядел бытовку со всех сторон: она ничем не отличалась от обычных пристанищ строителей и стояла недалеко от Кирккокату, в десятке метров от массивной задней стены Центрального банка — современный облик новенького банковского флигеля контрастировал с почти двухсотлетней старой церковью.

В чугунной решетке была калитка. Она оказалась не запертой, и Аско вошел во двор. Он пересек его, направляясь прямо к строительному вагончику, и постучал в дверь. Никто не открыл. Заглянуть внутрь через маленькие окна не получалось: они были плотно занавешены изнутри. Констебль подергал входную дверь — плотно закрыта. Он обошел строение, вышел со двора и направился в свой кабинет в отделе на Албертинкату.

15

Еж и его приятели поднялись на лифте на пятый этаж отеля. Немцы вернулись в номер, но Еж был начеку. Из слов караульного он понял, что за ними кто-то следит, а кроме того, пока они шли в отель, он заметил на другой стороне улицы того типа, которого они накануне встретили в коридоре отеля. Тот следил за ними до самой гостиницы, и Еж решил выяснить, кто это такой.

Улучив момент, когда преследователь покинул отель, Еж отправился за ним. Он шел за незнакомцем до самой Свято-Троицкой церкви и отметил для себя пристальное внимание, которое тот проявил к строительной будке. Но Еж успел увидеть еще кое-что: чернобородый человек, в шляпе и темном костюме, направлялся от калитки к бытовке, но, заметив незнакомца, развернулся и быстрыми шагами пошел прочь.

Практически не оставалось сомнений, что человек, не решившийся войти в калитку, был ортодоксальным иудеем — хасидом. Для выполнения указаний Цельхаузена следовало, конечно, пойти за ним, но Еж все же решил продолжить слежку за первым типом, поскольку для начала хотел узнать, кто охотится за ним самим. Однако он позвонил Цельхаузену и описал ему ситуацию, пока шел в сторону Алексантеринкату, не упуская объект из виду. Доктор выслушал информацию и уже хотел дать отбой, как вдруг его озарило.

— Ты сказал, Центральный банк? — прокричал он в трубку.

— Да, бытовка стоит у задней стены Банка Финляндии.

Доктор что-то пробурчал себе под нос.

— Первые здания Банка Финляндии построили в конце XIX века. А до этого участок под банк располагался… — Цельхаузен на мгновение умолк и, волнуясь, закончил: — Вы должны посмотреть, что там, в этой строительной бытовке.

Еж «довел» любопытного типа до Пунавуори и успел увидеть, как тот скрылся за неприметной дверью, из которой вскоре вышел полицейский в форме. И тогда Еж вспомнил это место. Как же он мог забыть!

16

Аско сидел у себя в кабинете и пытался сложить из имевшихся отрывочных фактов сколько-нибудь целостную картину. Небольшая комната была аскетично обставлена: простой письменный стол, стул и низкий стеллаж, заваленный старыми бумагами. Эти документы ему совершенно не нужны, но он не имел права просто выбросить их в мусорную корзину, а измельчить в шредере все никак не доходили руки.

Аско думал о том, почему Цельхаузен послал людей копать в здании Гауптвахты. Они явно что-то искали, но что? И какое отношение к этому имеют евреи, да и вообще имеют ли? Интересно, в городе вообще есть ортодоксальные иудеи? Со строительной бытовкой во дворе Свято-Троицкой церкви тоже связана какая-то загадка.

Был и еще один момент, который не давал ему покоя: старая госпожа Аскен вовсе не производила впечатления выжившей из ума. Однако она не помнила арендаторов своих квартир и мирилась с тем, что квартира на улице Коркеавуоренкату уже целый год не приносит никаких доходов.

Прежде чем выйти из отдела, Аско попросил комиссара Маркканена разрешить ему ознакомиться с движением средств по счетам госпожи Аскен за последние пару лет.

— Будешь кофе? — предложил Маркканен.

— Не сейчас.

Маркканен порылся в бумагах и нашел нужные.

— Внушительный улов, — улыбнулся он, глядя на толстую пачку документов.

— Тут все?

— Должно быть. У этой дамы счета в трех банках.

Аско взял документы и вышел из отдела. Приближалось время обеда, а он не ел весь день, если не считать утренней баночки простокваши. Теперь констебль собирался поесть дома и одновременно просмотреть бумаги. Он перешел Булеварди и подумал о Туве. Так всегда бывало, когда он оказывался недалеко от ее работы. При этом Аско знал, что она не сидит у себя в офисе, а в основном находится на разных встречах и на заседаниях в судах.

Дома в холодильнике почти ничего не было. Он заварил чай прямо в чашке, вылил в него остатки молока и уселся в гостиной в кресле изучать выписки со счетов госпожи Аскен. Сначала он посмотрел, на какой из них поступала оплата от предыдущего арендатора квартиры на Коркеавуоренкату: старая дама активно пользовалась всего одним из своих счетов, и последний платеж за эту квартиру поступил примерно год назад. Затем Аско принялся более внимательно изучать движение средств за последний год. Выписка занимала около тридцати страниц.

Он просмотрел пару первых месяцев. Наличные почти не снимались, и счет за обслуживание кредитной карты был небольшим, поэтому Аско предположил, что госпожа Аскен оплачивает свои покупки почти исключительно банковской картой. Это объясняло и большое количество транзакций по счету. Преобладали мелкие покупки, которые позволяли составить довольно полную картину повседневных трат хозяйки счета.

Аско отметил, что в первые два месяца она ни разу не рассчитывалась в аптеках и у врачей. По-видимому, дама еще пользовалась автомобилем, поскольку время от времени оплачивала бензин. У нее была маленькая пенсия, и на продуктах она явно экономила. Помимо пенсии, на счет поступала плата за две квартиры, принадлежавшие госпоже Аскен, — арендная плата за одну из них составляла две тысячи евро, а за другую — полторы тысячи. Подробности утомили констебля, и, положив бумаги на журнальный столик, он уснул.

Аско проспал около часа, когда его разбудил стук в дверь квартиры. Он встал и пошел открывать. В дверях стояла Тува.

— Проходи, — удивленно сказал он.

Тува вошла, не сказав ни слова. Когда он наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку, девушка прошла мимо, словно не заметив этого. Аско вдруг пришла мысль: а как она вошла в подъезд? Наверное, кто-то тоже заходил и впустил ее. Аско подумал еще и о том, давал ли когда-нибудь Туве свой адрес. Видимо, давал.

Скрывая недоумение, Аско показал Туве квартиру и посетовал, что у него нет никакого угощения. Тува казалась задумчивой, а ее улыбка — более нежной, чем обычно.

— Я купила нам поесть, — сказала Тува и махнула в сторону пакета, который принесла с собой.

Аско стал накрывать на стол.

Тува обошла гостиную и поочередно заглянула в окна. Затем оглядела книжный стеллаж, склонив набок голову и читая названия на корешках.

— Кто на этой фотографии? — спросила она спустя минуту.

Аско вошел в гостиную и увидел в руках Тувы деревянную рамку с карточкой, на которой мужчина лет сорока с вытянутым лицом и короткой бородкой стоял на улице и со сдержанной улыбкой смотрел в камеру. На нем были темный костюм в талию и шляпа.

— Отец, — коротко ответил Аско и вернулся на кухню.

Из комнаты не доносилось ни звука, но он знал, что Тува разглядывает фотографию. Обычно портрет не стоял на виду, когда в дом приходили гости, но сегодня Аско не успел переставить его в укромное место, и фото осталось стоять на средней полке стеллажа. Аско не отпускало напряжение. Ему казалось, что его поместили под увеличительное стекло. Он ощутил себя беззащитным в присутствии Тувы. Как будто она случайно получила в свое распоряжение какое-то свидетельство, из которого теперь извлекала все, что можно. Одновременно Аско в голову пришла мысль, что эта фотокарточка может быть важна для Тувы. Ему всегда что-то мешало быть с ней откровенным, поэтому он не находил в себе сил признаться ей в своих истинных чувствах. Теперь он осознал, что фотография отца была свидетельством его корней. Он, Аско, больше не был кем-то случайным, непонятно откуда взявшимся за столиком ресторана.

Они сели за накрытый стол, ели, пили вино и разговаривали. Тува казалась несколько подавленной, но иногда ее лицо озарялось знакомой улыбкой.

— Вкусно. Откуда ты знала, что я не ел? — спросил Аско.

— Ну, мы с тобой несколько раз ужинали вместе, и за все время ты всего однажды успел до этого пообедать, — сказала Тува.

— Я что, так подробно рассказывал тебе о своем режиме питания?

— Нет, но я могу отличить голодного человека, который весь день не ел, — ответила Тува с улыбкой.

Ее взгляд задумчиво скользнул по обоям в гостиной.

— Ты не соришь деньгами, это хорошо. Мне тоже надо стараться экономить. Арендную плату повысили, — сказала Тува.

— Я и не знал, что ты снимаешь квартиру. И часто ее повышают?

— Раз в год. В последнее время она здорово выросла. Я надеялась, что моя хозяйка будет забывать ежегодно увеличивать квартплату. В этом году она подняла ее на семь процентов. Я, разумеется, в любой момент могу переехать, но очень привыкла к своей уютной квартирке.

Тут Аско вспомнил о выписках со счетов госпожи Аскен, и ему пришла в голову одна мысль. Надо будет проверить их снова, и повнимательнее.

Когда они уже заканчивали ужинать, Тува вдруг серьезно посмотрела на Аско.

— Когда была сделана эта фотография твоего отца? — спросила она.

— Двадцать лет назад.

— Тогда уже так не одевались.

— Мой отец был портным.

— И где он теперь?

Аско встал и подошел к окну.

— Где-то на дне Финского залива.

Тува медленно приблизилась к нему сзади:

— Как ты думаешь, что бы он подумал обо мне?

17

Двадцать лет назад Цельхаузен был молод или, во всяком случае, ощущал себя молодым.

Он находился в командировке в Нью-Йорке, изучал древние тексты, осевшие в архивах на Восточном побережье Соединенных Штатов. Была и другая причина отправиться в такую даль — Цельхаузен хотел заключить одно соглашение.

За много лет до этого путешествия, когда Цельхаузену было лет тридцать, отец отдал ему перед смертью старинную книгу на иврите, сказав, что подобрал этот том во время войны, когда судьба занесла его в Белоруссию. Однажды летом 1941 года их часть прибыла в маленькое еврейское поселение, через которое накануне прокатилось немецкое наступление на восток. На улицах деревни повсюду валялись трупы: дети, женщины и мужчины в черном облачении с длинными прядями волос на висках. В этот день солдаты нашли в подвале одного из домов большой архив. На полках стояли сотни книг и рукописей. Военные решили, что обнаружили что-то ценное, погрузили все в один большой вагон и отправили в Германию.

Цельхаузен знал, что у немцев был приказ конфисковывать на завоеванных территориях у евреев и некоторых других этнических групп ценные книги, рукописи и прочие памятники культуры и произведения искусства и отправлять их в Германию. Для этого было создано даже специальное подразделение — Оперативный штаб рейхсляйтера Розенберга. Во время войны оно изъяло огромное количество таких ценностей.

Отец Цельхаузена поклялся, что за всю войну не убил ни одного еврея, однако присвоил книгу из того еврейского архива. Он не мог объяснить, зачем взял и хранил ее все эти годы. Молодой Цельхаузен, только что защитивший диссертацию по древней литературе, умел читать древнееврейские буквы и сумел разобрать слово «Столинер» на печати на первой странице.

Впоследствии доктор выяснил, что означала печать, — просто потому что всегда интересовался происхождением старинных книг. По внешнему виду том был похож на книгу XVIII века. Выяснилось, что это экземпляр из генизы, то есть из архива священных текстов, принадлежавшего династии карлин-столинских хасидов. Этот архив пропал во время войны. Карлин-столинские хасиды представляли собой относительно небольшую группу, но их гениза была одним из самых хорошо сохранившихся хранилищ еврейских текстов в Восточной Европе. Оно считалось особо ценным, поскольку со временем в нем собралось большое число уникальных рукописей.

Духовный лидер общины, ребе, и его последователи были убиты немцами в 1942 году в день наступления еврейского нового года. Некоторым обреченным удалось бежать. Оказалось, что в настоящее время община снова процветает в Израиле и ею руководят прямые потомки того самого ребе. После войны хасиды искали свой пропавший архив. Им удалось найти отдельные экземпляры у европейских антикваров. В последние годы книги с печатью «Столинер» неожиданно всплывали в самых разных местах. О судьбе вагона, в который немцы погрузили архив, сведений не было, однако по тем книгам, которые нашлись за прошедшие годы, можно было предположить, что многие немецкие солдаты, как и отец Цельхаузена, а также гражданские лица из Белоруссии разобрали эти книги.

В один из дней своего путешествия по Соединенным Штатам Цельхаузен направился в Бруклин. Там, в районе Боро-парк, располагались синагога и библиотека карлин-столинских хасидов. В сумке у доктора лежала та самая книга — хотя она находилась у Цельхаузена уже почти десять лет, он до сих пор с ней внимательно не ознакомился, полагая, что это текст какого-то еврейского закона, не очень его интересовавший. Цельхаузен шел по раскаленным от летнего солнца улицам в еврейской части города и думал, что попадавшиеся иногда навстречу люди в длинных черных одеяниях и огромных шляпах должны изнемогать от жары, ведь на освежающий ветерок, который часто дул с Атлантики, не было и намека. Наконец он увидел здание синагоги из желтого кирпича и вошел внутрь.

Доктор знал, что хасиды говорят на идише, поэтому понимают немецкий, но решил общаться на английском и попросил о встрече с раввином для разговора. Сначала ему сказали, что тот очень занят, но, когда Цельхаузен показал принесенную книгу, его провели к маленькой двери в самой глубине здания и попросили подождать приглашения войти.

Цельхаузен сел на старую деревянную скамью и принялся рассматривать портреты раввинов на стене. Пара последних были фотографическими снимками, остальные — живописными портретами. Цельхаузен задумался, нет ли в этом ряду изображений ушедших в мир иной духовных лидеров из Карлин-Столинской династии. Самым большим был крайний правый портрет, и Цельхаузен обратил внимание на то, что под ним на иврите было начертано имя Агарон и еще что-то, чего он не понял. Он знал, что имя основателя карлин-столинского хасидизма было именно Агарон и хасиды звали его Агарон Великий. Несмотря на длинную бороду, человек, смотревший на пришельца со старого полотна, выглядел молодым.

Цельхаузен уже успел выяснить его историю. Ребе Агарон умер в 1772 году, когда ему не было еще и сорока лет. Тем не менее за свою жизнь он успел оказать существенное влияние на многих людей. По преданию, ребе Агарон был одним из десяти учеников Великого Магида из Межерича. В свою очередь, сам Великий Магид был наиболее значительным учеником основателя хасидизма Исраэля Бааль-Шем-Това. Ребе Агарон осел в деревне Карлин и основал первую крупную хасидскую общину в тогдашней Литве. Многие литовские евреи противились мистическим верованиям хасидов и насаждению их традиций, попыткам достичь религиозных целей не накоплением знаний, а иным путем, пылкими молитвами вместо обучения. Одним из убежденных противников хасидизма был духовный лидер литовских евреев, ученый и уважаемый рабби Элиягу, или Виленский Гаон — «гений из Вильны». Цельхаузен знал, что и по сию пору общины ортодоксальных евреев делятся на так называемых литваков и хасидов и между ними имеются значительные различия.

Дверь в комнату раввина приоткрылась: выходящий из нее посетитель, стоя в дверном проеме, убежденно говорил на идише. Цельхаузен понимал его почти дословно.

— Рабби, как вы знаете, ситуация изменилась. Жемчужина генизы обнаружена, и в ней имеются указания. Теперь мы можем найти Кетер. Почему бы нам не сделать это? Подумать только, в каких условиях она может находиться, если еще вообще не уничтожена. Вы только представьте себе, рабби, если она и вправду прямо из рук учителя нашего Моше!

— Скажи мне, Дов, что мы знаем? Только то, что три мудреца спрятали ее в XIX веке в северном городе, в котором была община последователей Гаона. Что мы знаем о Хельсинки? Гурништ[7]. И кем были эти трое мудрецов? Мы не знаем. И уже после этого кто угодно мог много раз куда-то перепрятать Кетер. Жемчужина генизы не приведет нас ни к чему, разве что к банкротству, — спокойно ответил раввин и вздохнул. — Я знаю, что намерения твои чисты, ты молод и честолюбив, но на какие средства мы будем искать ее в Хельсинки? Великим счастьем для нас было бы находить в год по одной из наших утраченных книг, пускай и менее известных, а тебе нужна непременно Кетер! Разве наши отцы не получили сполна от этих мерзлых земель? А теперь ты хочешь забраться еще севернее! Поверь, Довеле, вовсе не обязательно, что эти указания столь просты, как кажутся. Ты прекрасно знаешь, что эти «три мудреца» могут означать что угодно. Они могут быть и мудрецами из Торы. Кстати, а знаешь ли ты, каких загадок понапридумывали литваки? И после этого они еще называют нас мистиками!

Посетитель шире открыл дверь.

— Рабби, я ценю ваши слова, но позволительно ли нам отвернуться от Кетер? А вдруг ее действительно можно найти? Помните, что из генизы во время войны пропала еще и карта…

Тут говоривший внезапно умолк. Цельхаузен услышал резкий скрип ножек отодвигаемого стула по каменному полу. Раввин, вероятно, встал.

— Дов, ты говоришь о моей памяти, но сам забываешь, что только Машиах может читать Кетер. Даже Гаон не читал ее, Кетер лишь прошла через его руки.

— Но, рабби, что тут удивительного? А вдруг жемчужина генизы явилась нам именно сейчас потому, что Машиах скоро будет здесь. Его приход зависит и от нас — от того, заслуживаем ли мы увидеть то время. А тогда, может быть, наша задача — практически подготовить его приход. Что, если наша миссия — найти Кетер, чтобы вручить ее ему?

— Тогда и карта, вероятно, неслучайно до сих пор не найдена. Дов, тебе пора вернуться к своим занятиям. Сначала очистись от этих мыслей нынче вечером в микве[8] и до конца недели читай законы возмещения ущерба в Талмуде, хватит парить в облаках. Я обещаю рассказать о твоем деле ребе, когда буду говорить с ним в следующий раз.

Посетитель поблагодарил раввина и после взаимного благословения вышел. Увидев сидящего в коридоре Цельхаузена, он замер.

— Господин, вы давно здесь сидите? — спросил он по-английски, и гнев на его лице сменился заботой.

— Только что пришел. Я могу увидеть раввина? — спросил доктор и встал. Он был на голову выше молодого хасида.

— Можно узнать ваше имя? Вы знаете, что раввин занят.

Доктор на секунду замялся.

— Доктор Юлиан Цельхаузен, — ответил он наконец.

Цельхаузен увидел, что на лице хасида появилась подозрительность.

— Какое у вас дело к раввину?

— У меня имеется книга, которая принадлежит вам.

Хасид постучал в дверь раввина, открыл ее и сказал что-то тихим голосом. Затем жестом пригласил Цельхаузена войти. Раввин показал молодому человеку, что он может идти.

Раввин оказался сутулым мужчиной лет восьмидесяти, с седыми волосами и бородой. Он посмотрел на доктора, но ничего не сказал.

— У меня имеется одна книга, — сказал Цельхаузен и полез в сумку. Он положил книгу на стол перед раввином.

Раввин взял книгу в руки и без всякого выражения на лице принялся листать ее. Потом у него чуть заметно задрожали брови.

— Это из нашей генизы. Как она оказалась у вас? — сказал он на идише и поднял глаза на доктора.

Цельхаузен ждал этой минуты и надеялся, что она что-то изменит. Он хотел рассказать историю книги, но у него стоял ком в горле. Цельхаузен вдруг представил, что раввин ребенком мог быть свидетелем уничтожения селения. Мог видеть его отца. На лбу у доктора выступили капли пота, и он почувствовал отвращение к себе. Как если бы в комнате парило множество бестелесных духов, обвиняющих его, обвивающих его шею…

— Мой отец…

— Он был убийцей или только вором? — быстро спросил раввин.

— Он был солдатом, но…

Раввин мягко стукнул ладонью по столу и посмотрел на Цельхаузена.

— Знаете, что меня занимает? — сказал он. — То, что вы привезли сюда книгу сами, хотя могли послать ее по почте. Вы приехали не из-за книги.

Цельхаузен смотрел на книгу в руках раввина и не мог произнести ни слова. То же оцепенение сковало и его мысли. Они казались далекими и бессвязными, недоступными. Он пытался вдохнуть, но легкие будто сжала чья-то рука.

— Если вы приехали ради своего отца, то я не вправе простить его от имени погибших, — продолжал раввин. — Если вы приехали ради самого себя, то я склонен поверить, что вы лучше своего отца.

Цельхаузен потихоньку попятился к двери.

— Мы позаботимся о книге. Спасибо, — сказал раввин и пристально посмотрел на него.

Юлиан Цельхаузен взглянул в изможденное лицо раввина и вышел прочь.

После поездки у него из головы не шел разговор раввина с учеником. Он записал его как можно подробнее. Какие-то слова Цельхаузен не понял, но вскоре выяснил их значение. «Кетер» было словом на иврите и означало Корону. Другими словами, трое неизвестных мудрецов спрятали некую Корону в Хельсинки, и это сведение было почерпнуто из «жемчужины генизы», то есть какого-то труда из утраченного карлин-столинского архива. И теперь этот труд нашелся. Более подробные сведения о местонахождении Короны содержались в карте, которая тоже находилась в архиве, но, по-видимому, до сих пор не обнаружена. Машиах означало Мессию, и, согласно «жемчужине генизы», только он мог прочесть Корону. Таким образом, речь могла идти о каком-то тексте. Судя по всему, Корона была для евреев очень важна. Это дело заинтересовало доктора.

Сначала Цельхаузен думал, что мог бы продолжить предпринятые им шаги по искуплению грехов и примирению, если бы ему каким-то образом удалось разыскать карту и вернуть хасидам. Какова вероятность найти ее? Цельхаузен в силу своей работы хорошо знал антикварный книжный рынок и мог для начала обратиться к некоторым знакомым, чтобы прояснить ситуацию.

Ценные старые тексты было трудно приобрести без хороших связей, поскольку букинисты боялись представителей органов власти — ведь те могли просто конфисковать книги, сославшись на их историческое значение или объявив их национальным достоянием. Кроме того, многие наиболее ценные произведения сохранились в единственном экземпляре, поскольку владельцы книг, оказавшиеся в стесненных обстоятельствах, зачастую продавали тексты отдельными страницами. С другой стороны, за прошедшие десятки лет карта могла давным-давно сгнить в каких-нибудь болотах в Восточной Европе или попросту затеряться.

Цельхаузен начал наводить справки о текстах с карлин-столинской печатью и в первую очередь о картах. В своих частых командировках он выделял пару дней на то, чтобы исследовать местные букинистические лавки и рынки.

В первый год ему удалось найти две книги с карлин-столинской печатью. Обе были в плохом состоянии. Он аккуратно укрепил переплет и хранил тома в таких условиях, чтобы из них потихоньку испарялась накопившаяся за многие годы влага. В одной из книг содержались тексты законов, в другой — житие средневекового ребе. В один из дней Цельхаузен упаковал книги и собирался отослать их раввину синагоги в Боро-парке, но решил написать сопроводительное письмо. За написанием письма он вдруг испытал отвращение, подобное тому, что навалилось на него год назад в комнате раввина, когда слова застряли у него в горле. Запястья отяжелели, и он не смог закончить письмо. Пакет с книгами ждал у него на столе неделю, потом вторую и третью. Каждый день доктор собирался дописать письмо.

В конце концов он вскрыл пакет и поставил книги на полку.

Что-то изменилось.

18

На следующий день с утра пораньше Еж взял с собой обоих помощников и вернулся к Свято-Троицкой церкви. За ночь подморозило. Светать еще не начало, и улицы в Круунунхака были пустынны. Время от времени редкие машины с шумом проезжали по булыжной мостовой. Их фары выхватывали из темноты иней, покрывавший дорогу, ограды и ворота. Мужчины прошли через калитку прямо к строительной бытовке. В маленьком окошке мерцал слабый свет.

Еж постучал в дверь. Никто не вышел, и он постучал громче. Ответа опять не последовало. Еж быстро глянул по сторонам и достал из рюкзака две фомки. Одну он оставил себе, вторую вручил помощнику. Они быстро забили фомки в зазор между дверью и косяком и надавили — Еж чуть повыше замка, а помощник немного ниже. Легкая дверь с треском распахнулась. Взломщики вошли в бытовку и прикрыли за собой дверь.

Внутри никого не было, но помещение оказалось необычным. По центру в фанерном полу было пропилено большое отверстие, под которым зияла яма: глубиной она была около пяти метров, а диаметром — порядка полутора. Раскоп, похоже, расширялся книзу. Вокруг валялись инструменты и приспособления для земляных работ, а на потолке горела тусклая лампочка. Ни кроватей, ни стульев не было вовсе. В одном углу возвышалась большая куча извлеченного из ямы песка. На полу лежала стопка сшитых бумаг. Верхний лист представлял собой какой-то план с пояснениями на иврите.

Еж нагнулся, чтобы заглянуть в яму, и посветил в нее фонариком. Дно было застелено газетами, поверх которых стояла деревянная лестница. Ее верхний конец опирался на песчаный край раскопа в десяти сантиметрах ниже пола. Спустившись на дно ямы, Еж наткнулся на что-то твердое, и, когда отодвинул в сторону газеты, застилавшие дно раскопа, перед ним предстала знакомая картина. Один из помощников, свесившийся вниз, присвистнул от изумления.

В центре ямы виднелся точно такой же, как и под камерой Гауптвахты, потемневший снаружи серебряный сундук. Его крышка была открыта, а сияющие внутренности зияли пустотой. Основание раскопа, если не считать скалы по краям, состояло из песка и глины. Здешний сундук больше торчал из земли, чем тот, что они успели раскопать под Гауптвахтой, но и этот наполовину оставался в земле.

Еж внимательно осмотрел находку. Своей неровной поверхностью, толщиной стенок и замком сундук практически не отличался от ранее найденного. Было очевидно, что его выкопали евреи, но теперь Еж лихорадочно искал какие-нибудь свидетельства того, был он найден пустым или нет. Он ощупал внутреннюю поверхность сундука, засунул в него голову и даже втянул носом воздух, но все было напрасно.

Одновременно Еж понял, что каждое мгновение, которое они проводят в бытовке, подвергает всю их затею величайшей опасности. Он ведь вчера видел, как переодетый полицейский, который следит за ними, крутился вокруг этого вагончика. Еж вспомнил и о человеке, который явно направлялся в бытовку, но у калитки развернулся и ушел.

Еж принялся раскладывать газеты на полу ямы, прикрывая ими сундук, и тут в наклонном луче фонарика на внешней стенке сундука блеснуло что-то неожиданное. На поверхности виднелась гравировка. Он нагнулся, чтобы получше разглядеть ее, но не смог ничего разобрать. Казалось, что это кусочек какого-то текста, но среди выпуклостей и углублений на потемневшей поверхности надпись казалась просто случайной комбинацией линий и окружностей. В зависимости от угла зрения узор то проявлялся, то исчезал. Нужно было как-то скопировать его. Еж велел своему помощнику вырвать лист из пачки переплетенных документов на полу бытовки и бросить ему. Он наложил лист на поверхность сундука, поднял со дна ямы острый камень и потер им гравировку так, чтобы она рельефно отпечаталась на бумаге. Затем, аккуратно сложив лист, убрал его в нагрудный карман, снова расправил газеты, взобрался по лестнице и перед уходом прихватил документы с пола.

19

На следующее утро Аско пришел на работу поздно. Он смог уснуть только на рассвете, и сон его состоял из каких-то обрывков, никак не связанных между собой. Проснувшись, констебль поискал в холодильнике что-нибудь на завтрак, но безрезультатно. К счастью, придя на работу, Аско сразу встретил Маркканена и на минутку заскочил к нему в кабинет, чтобы выпить двойной эспрессо. Он с удовольствием забрал бы кофе с собой, но принципы Маркканена предполагали, что напитки, которыми он угощал, должны выпиваться в его кабинете.

После кофе Аско продолжил изучение выписок со счетов госпожи Аскен. Стрелки часов приближались к полудню, весеннее солнышко пробивалось сквозь щелки жалюзи на окне. Почему-то он часто успевал сделать больше, когда ночью не удавалось как следует поспать.

Накануне вечером, когда Тува жаловалась на повышение платы за жилье, Аско вдруг подумал, что, хотя в выписках со счетов госпожи Аскен и не было сведений о квартире на Коркеавуоренкату, из них можно было понять, действительно ли хозяйка так рассеянна и равнодушна к своим квартирам, как хотела это показать.

Констебль просмотрел поступления оплаты и расходы на квартиру на Темппеликату за весь год и наконец нашел, что искал. Стоимость аренды выросла в предыдущем сентябре по сравнению с августом на сто шестьдесят евро, то есть на восемь процентов. Аско с нетерпением принялся искать сведения за те же месяцы по квартире на Марианкату, которую госпожа Аскен тоже сдавала. Да, и за эту квартиру плата существенно повысилась в сентябре по сравнению с августом. Теперь стало понятно, что его представление о домовладелице было верным. Доходы от сдачи квартир ей были явно небезразличны.

Необходимо навестить старую даму и поговорить еще раз. Но сначала нужно было выследить Ежа. Поручить это вообще-то следовало Нюману, но констебль не хотел обращаться к нему за помощью — было ясно, что тому трудно смириться с выполнением прямых приказов Аско.

Аско добрался до Успенского собора и навел бинокль на знакомое окно. С полчаса он наблюдал за камерой, но там, похоже, никого не было. Конечно, существовала возможность попасть внутрь и увидеть все своими глазами. Тем не менее Аско решил пока туда не ходить, поскольку Маркканен осторожничал и не хотел спешить. Это не было произнесено вслух, но Аско казалось, что он понимает ход мыслей комиссара: Ежу с приятелями было бы нелегко заполучить в свое распоряжение камеру в здании Гауптвахты, если бы кто-то на высокой должности в Силах обороны не дал на это зеленый свет. Аско следовало действовать очень продуманно. Он чувствовал, что благосклонность комиссара ему еще пригодится. Нельзя было обнаруживать интерес полиции к помещению в здании военного ведомства, а фокус с участием Даниэля вряд ли сошел бы с рук еще раз. К тому же у Аско не было никаких гарантий, что Еж со своими подельниками не поджидает внутри. И хотя Даниэль прошел в здание неожиданно легко, было бы трудно договориться с караульным, чтобы тот открыл вдобавок и дверь в нужную камеру.

Поэтому Аско миновал Гауптвахту и направился в сторону Кафедрального собора, решив еще раз осмотреть строительную бытовку во дворе Свято-Троицкой церкви, раз уж оказался поблизости. Вдруг на этот раз кто-нибудь окажется внутри, все вопросы отпадут и можно будет забыть о ней.

Было половина четвертого, когда Аско зашел во двор. В окнах подозрительной будки горел тусклый свет. Аско постучал в дверь и, заметив, что замок взломан, потянул дверь на себя. Внутри никого не было, но на потолке горела слабая лампочка, освещавшая то, что констебль совершенно не ожидал тут обнаружить: глубокую яму в полу.

Дневной свет из окон обеспечивал некоторую дополнительную подсветку. Спустившись, Аско переступил через накрывавшие пол газеты на скальный участок на краю ямы и решил, что колодец в скале был вырублен давно и в дальнейшем засыпан или же за многие годы заполнился песком естественным образом. Когда яму раскапывали на этот раз, землекопы, по-видимому, пройдя верхние слои грунта, просто вынули песок из ямы.

Аско отодвинул газеты, закрывавшие дно раскопа, и замер в изумлении: перед ним был пустой сундук, судя по потемневшему серебру и старинному замку, пролежавший здесь не одно столетие. Откопанный лишь до половины, он находился ровно посередине дна ямы. Копатели точно знали, где нужно рыть. А ведь в здании Гауптвахты тоже велись какие-то раскопки! Интересно, там спрятано что-то другое или две разные группы кладоискателей ищут одно и то же? В этой яме явно побывали другие люди, поскольку дверь оказалась взломанной, а когда Аско приходил сюда накануне, она еще была цела. Яму не могли выкопать за это время, то есть те, кто взломал дверь, должны быть из другой группы охотников за кладами. Вероятно, человек, похожий на ортодоксального иудея, которого Даниэль видел выходящим из этой бытовки, имел непосредственное отношение к происходящему.

Аско почувствовал, что у него замерзли руки и пальцы стали гнуться с трудом. Дело тут было не только в холоде на дне ямы, но и в страхе, который вдруг навалился на него. В голове вертелась картина, как на него обрушиваются стенки раскопа, хоть он и пытался убедить себя, что в состоянии выбраться наружу. Аско знал, что ему следует как можно скорее подняться, поскольку приступ клаустрофобии может парализовать его, как уже случалось не раз. Теперь же никто даже не знал, где он находится, и не смог бы вовремя прийти на помощь. Он торопливо начал подниматься по деревянной лестнице. На середине лестницы ступень с треском сломалась под ногой, и Аско провалился всем своим весом на предыдущую, которая прогнулась, но выдержала. В конце концов он выбрался наверх и уселся прямо на полу перевести дух.

Если в сундуке что-то было, то это «что-то» недолго пробудет в Финляндии, рассуждал Аско. Возможно, клад уже вывезен из страны. Он решил попросить помощи у Даниэля. С Маркканеном все можно будет обсудить позже.

Яновски был на месте минут через двадцать. Когда раздался звонок, он как раз выходил с работы. Аско, не вдаваясь в подробности, попросил Даниэля приехать в «тот домик», откуда, по рассказу самого Даниэля, два дня назад вышел мужчина в темном костюме и в шляпе. Аско сказал Даниэлю прихватить с собой яркий фонарь. Никто из посторонних не смог бы догадаться, о каком «домике» идет речь. По голосу Даниэль понял, что Аско взволнован. Он выскочил на улицу, поймал такси и по дороге купил карманный фонарик.

Даниэль зашел в бытовку, закрыл дверь и увидел, что Аско сидит на полу, прислонившись к стене, и потирает подбородок. Аско вскочил на ноги:

— Отлично, что приехал. Похоже, нам нельзя терять времени.

Яновски внимательно смотрел на Аско и ждал объяс- нений.

— Даниэль, твоя роль в этом деле… Э-э-э… Ты здесь находишься неофициально. Насчет тебя я поговорю с Маркканеном позже, — продолжил Аско.

Впервые за долгое время Даниэль подумал, что готов с головой окунуться в работу. Казалось, каждая клеточка в его теле пришла в боевую готовность и ожидала только приказа к наступлению. Он взглянул на раскоп, и по спине у него побежали мурашки.

Аско кратко обрисовал ситуацию. Затем он подошел к краю ямы.

— Ты принес фонарик? Мне хотелось бы, чтобы ты залез туда и все там осмотрел. Одна ступенька сломана, но можешь спокойно спускаться. Я подожду тут.

Даниэль полез в раскоп. Для начала он осмотрел стенки из скальной породы. На них сохранились следы небольшого зубила, засечки от которого были направлены снизу вверх. Даниэль предположил, что зубилом били снизу.

— Этот колодец пробивали в скале вручную, причем снизу! — крикнул он Аско, который лежал на полу бытовки и наблюдал за Даниэлем, свесив голову через край раскопа.

— Как же они туда попали? — удивленно спросил Аско.

Даниэль обошел раскоп, держа фонарик всего в нескольких сантиметрах от испачканной песком скалы. Он тщательно осмотрел нижнюю часть каменной стенки по всей высоте, сверху вниз, участок за участком. В конце концов Даниэль присел на корточки в том месте, где край ямы на дне был песчаным, а не состоял из скальной породы, как в других местах. Он заметил, что тут и под скалой было сантиметров двадцать песка. Даниэль помнил, что на полу в бытовке лежал небольшой заступ, и попросил Аско сбросить его вниз. Он начал копать. Заступ вязко вонзался в грунт, состоявший из смеси песка и глины. Даниэль поковырялся в земле еще некоторое время и выпрямился.

— Здесь, похоже, выход тоннеля.

Аско встал на краю раскопа и прикинул направление, в котором, вероятно, пролегал тоннель.

— Он идет в сторону Центрального банка, — заключил он.

Даниэль продолжил копать, но Аско остановил его.

— Если копатели пришли из тоннеля, — рассуждал констебль, — то получается, что их цель — эта яма, в которой они спрятали сундук. Но почему они после этого пробили выход от своего тайника вверх, на поверхность, когда было понятно, что прорубиться сюда через скалу очень трудно? Отчего они не выкопали яму просто с поверхности земли, это ведь было гораздо проще?

— Для этого должна быть веская причина, — предположил Даниэль. — Возможно, тоннель и яма были здесь раньше, чем спрятали сундук, и они не имеют к тайнику никакого отношения. Может быть, их выкопали для чего-то другого, а сундук спрятали здесь позже.

Он перешел к осмотру главной находки. Сундук напомнил Даниэлю серебряный сигарный ящик, доставшийся ему в наследство от прадеда, который привез его с собой, когда эмигрировал из России во время Октябрьской революции. В этом ящике был такой же замок, что и в сундуке, только существенно меньше. Яновски ощупал сундук, простучал его пальцами и посветил внутрь — свет, отразившийся от поверхности серебра, на мгновение ослепил его, заставив ухватиться за стенку сундука. Под рукой оказалось что-то шероховатое: это были не просто неровности, а какие-то острые бороздки, составляющие горизонтальный ряд.

— На сундуке какая-то гравировка! — сообщил он.

Глаза привыкли к свету фонаря, и к Даниэлю вернулась способность видеть. Он направил луч на гравировку. Увы, на потемневшей и неровной поверхности невозможно было ничего разобрать. В одном месте к острому краю гравировки пристал маленький обрывок белой бумаги.

— Кто-то на днях скопировал это изображение на бумагу. Нам нужно сделать то же самое, — предложил он, глядя вверх на Аско.

Аско достал из нагрудного кармана записную книжку в черной обложке и ручку и бросил их в яму. Яновски вырвал из блокнотика две страницы, прижал их к поверхности сундука и скопировал рельефную надпись. Он осмотрел всю гравировку и убедился, что на боках и торцах сундука больше нет никаких изображений. Затем взглянул на сделанную им копию и, пораженный, вздрогнул. На листке отпечатались пара десятков букв еврейского алфавита. Даниэль попытался соединить их в слова.

— Тут предложение на иврите, — задумчиво сказал он.

— И что там написано? — спросил Аско.

Даниэль медленно, по буквам, прочитал фразу.

— Если не ошибаюсь, здесь говорится, что три мудреца отдали путь Короны своим детям.

В этот момент земля задрожала, и немного песка осыпалось с верхней части раскопа на дно ямы и на голову Даниэлю. Аско выглянул в окно бытовки и увидел прямо в нескольких метрах от них выстроившиеся в очередь на Кирккокату туристические автобусы. Затем обвалилась и верхняя часть стенки раскопа. Яма заполнилась пылью. Аско услышал кашель Даниэля и увидел скачущий луч фонарика.

— Ты в порядке? — прокричал Аско в яму.

— Я по колено в песке, — ответил тот снизу. — Бумажки остались где-то там под завалом.

— Быстро вылезай!

— Минутку.

Аско был не на шутку встревожен. В яме должен был находиться он, а не Даниэль.

Однако его коллега хотел уточнить еще кое-что. На крышке старого ящика для сигар, который Даниэль помнил, тоже имелась гравировка. Желая проверить свою догадку, он откопал наполовину засыпанный песком сундук и взялся за откинутую крышку. Она оказалась тяжелее, чем он думал, и ему пришлось тянуть изо всех сил, чтобы сдвинуть крышку с места. В конце концов она все-таки повернулась, заскрипев старыми петлями, и грохнулась на место, закрыв сундук. Даниэль быстро ощупал поверхность и нашел на ней гравировку. Она была похожа на ту, что находилась на боковой стенке сундука, и он знал, что в свете фонарика не сможет ничего разглядеть. Тогда Даниэль закрыл глаза и доверился кончикам пальцев. Он заметил, что выгравированная бороздка была непрерывной, а ее конец соединялся с началом. Она образовывала замкнутое изображение длиной около десяти сантиметров. Даниэль снова прощупал все изображение, пытаясь представить себе, что оно собой представляет. Затем он нашел еще одну бороздку и провел по ней пальцем. Вскоре он понял, что это было зеркальное отображение предыдущего рисунка. Оба они находились приблизительно посредине крышки.

— Немедленно вылезай, — крикнул Аско, в его голосе появились командные нотки, но ответа не последовало — Даниэль хотел довести дело до конца и, положив фонарик на дно ямы, продолжал изучать находку, опустив и вторую руку на крышку сундука. Теперь его левая рука была на левом изображении, а правая — на правом, и он в волнении скользил подушечками пальцев по поверхности бороздок. Удивительно: на симметричных гравировках явственно выделялись два выступа, указывающие вниз на бока сундука.

В этот момент на кладоискателя снова обрушилась лавина песка: стало трудно дышать, а слабый свет фонаря поглотила пыль. В довершение всего камень величиной с кулак, соскользнувший с края раскопа, угодил Даниэлю прямо в затылок: в голове помутилось и потемнело в глазах. Отыскав на ощупь лестницу, он с помощью напарника кое-как выбрался из ловушки.

Тяжело дыша, Даниэль сел на пол. С головы до ног он был покрыт песчаной пылью. Аско заметил, что волосы у его товарища слиплись от крови.

— Тебе нужен врач? — спросил он.

— У нас что, много лишнего времени? — ответил Даниэль вопросом на вопрос и закашлялся.

Он поморгал, глаза у него были красные. Когда приступ кашля отпустил, Даниэль рассказал о загадочных изображениях, которые не успел рассмотреть.

— И что значит эта фраза о трех мудрецах? — размышлял Даниэль вслух, вытряхивая песок из волос.

— Там было что-то про Корону, да? Может быть, здесь искали какую-то Корону? — спросил Аско.

— Есть один человек, который, вероятно, может нам помочь.

— Кто? — нетерпеливо спросил Аско.

— Профессор Симон Мейер. Он работает тут неподалеку, на историческом факультете, только Унионинкату перейти. Мейер хорошо известен у нас в общине. Он, помимо прочего, занимается историей евреев в Финляндии.

— Сделаем так. Ты съездишь домой и промоешь рану, а я пока смотаюсь за Мейером и приведу его сюда, чтобы он осмотрел все на месте, — решительно сказал Аско.

Серая деревянная дверь в обрамлении белых колонн привела Аско в просторный университетский двор. Быстрыми шагами он направился в сторону исторического факультета и нашел кабинет Мейера на последнем этаже двухэтажного здания. Аско остановился перед дверью и попытался собраться с мыслями. Ему не следовало раскрывать лишней информации, связанной с делом.

Констебль решительно постучал в дверь и уже собирался постучать снова, когда услышал изнутри приглашение войти. Все стены кабинета были уставлены книжными стеллажами, доходившими до самого потолка. Редкие места, свободные от книг, занимали старые карты. Седой человек повернулся на стуле и вопросительно посмотрел на Аско, когда тот представился.

— Значит, из полиции. И по какому делу?

— Нам нужна ваша помощь. Скоро вы узнаете больше. Но пока я прошу вас пройти со мной.

Мейер вздохнул и в задумчивости посмотрел на стол. Затем встал и снял с вешалки куртку.

— Ну хорошо. Хоть я и не понимаю, чем могу быть вам полезен.

Аско быстро вышел из кабинета вслед за Мейером. Они спустились во двор, выйдя за ворота, пересекли Унионинкату и направились во двор Свято-Троицкой церкви. На подходе к церкви Аско осмотрел окрестности, но не заметил ничего подозрительного.

В бытовке их ждал сюрприз. Даниэль решил помыться позже и остался, хотя глаза у него были воспалены и чесались. Поначалу даже Мейер не узнал его и, войдя в бытовку, озадаченно кивнул незнакомцу.

— Это мой коллега Даниэль Яновски, — представил товарища Аско.

— Яновски? Да мы знакомы с Даниэлем, — удивленно воскликнул Мейер.

— Симон, нам нужна ваша помощь. Видите эту яму? Мы нашли там выгравированный текст, — объяснил Даниэль.

Он попросил у Аско записную книжку и вывел в ней буквы, которые успел рассмотреть на снятой с надписи копии, погребенной теперь под слоем песка. Даниэль протянул блокнот Мейеру. Тот поднес его к самым очкам и пристально вгляделся в запись.

Когда профессор поднял глаза от текста, лицо его стало серьезным и, казалось, даже побледнело. Он недоверчиво посмотрел сначала на Даниэля, потом на Аско и сделал пару шагов в сторону раскопа, чтобы заглянуть вниз.

— Расскажите мне об этой яме.

Яновски начал было описывать их находку, но Аско прервал его.

— Профессор, вы понимаете, что полиция проводит расследование… — осторожно начал Аско.

— Но вы же сами меня сюда привели, — возразил Мейер.

Внимательно выслушав все, что ему рассказали, историк в задумчивости принялся ходить по тесной комнате, пока наконец не повернулся к Аско и Даниэлю:

— А вы знаете легенду о трех мудрецах?

Полицейские переглянулись и пожали плечами.

— Теперь ее помнят единицы. Хотя еще пару поколений назад в среде финских евреев она многим была известна. По преданию, в местной общине на заре ее существования были три мудреца. Они владели какой-то ценной исторической реликвией. Когда-то эти мудрецы были так называемыми кантонистами, то есть российскими евреями, вынужденными еще мальчишками пойти в армию и отслужить там двадцать, а то и более лет. Но евреям, проходившим службу на территории Великого княжества Финляндского, после армии дозволялось здесь же и поселиться. Жен они находили в Литве и других крупных еврейских общинах неподалеку. И таким образом в Финляндии появились и обосновались евреи. По легенде, троих из этих бывших солдат называли мудрецами, поскольку они были образованными и проводили время за изучением иудейских текстов. Освободившись от армейского ярма, они посвятили остаток своих дней священным писаниям. Так вот, свою бесценную реликвию мудрецы привезли из Литвы, куда, вполне вероятно, ездили искать себе жен. Эту святыню мудрецы лелеяли до тех пор, пока она не была уничтожена или утрачена. Никто не знает, что послужило основанием для легенды и о какой реликвии шла речь. Доподлинно неизвестно и кем были эти мудрецы.

Бледность на лице Мейера сменилась румянцем, он помолчал и продолжил уже менее решительно:

— Скажите, а сундук был открыт?

— Да, открыт. У нас есть предположение, кто именно его раскопал, но точных сведений у нас нет. Сам по себе сундук их не интересовал, им нужно было содержимое, — сказал Аско.

Даниэль вопросительно посмотрел на Аско, пытаясь по выражению его лица понять, можно ли раскрыть Мейеру еще некоторые детали.

— Копателями могут быть правоверные иудеи из-за рубежа. Есть и еще одно место, где, как мы предполагаем, тоже копали. В здании Гауптвахты. Однако нам пока не удалось туда попасть и убедиться в этом.

Мейер пригладил редкие волосы и вновь принялся ходить взад-вперед. Затем он остановился перед одним из окон и посмотрел на улицу.

— Эту церковь построили в 1820 году. Три мудреца могли появиться в Финляндии не ранее 1830-х годов, когда церковь и дворовая территория при ней уже существовали какое-то время. Если в основе предания лежат реальные события, то почему они спрятали свое сокровище именно тут? Православное духовенство и крестьяне до конца XIX века противились тому, чтобы евреи оседали в Финляндии. У евреев в то время не было вообще никаких прав, и они наверняка ничего не могли копать во дворе церкви. Вы сказали, что ход в скале был прорублен снизу? А откуда идет этот тоннель? — спросил Мейер.

Даниэль показал в сторону Центрального банка.

— То есть начало тоннеля должно быть… — Мейер не закончил фразы, морщины у него на лбу вдруг разгладились, а глаза заблестели. Его озарила какая-то мысль. — На месте, где сейчас находится Банк Финляндии, с 1840-х до 1876 года находился еврейский рынок Наринкка. Его название произошло от русских слов «на рынке». На этом базаре, располагавшемся буквально в нескольких метрах отсюда, евреи в своих лавках продавали рабочему люду поношенную одежду. Это был единственный вид деятельности, которым им дозволялось заниматься, — сказал Мейер.

— То есть они прокопали тоннель из-под лавок на рынке во двор церкви, — резюмировал Аско.

— Именно! Вполне вероятно. Но это еще не все. На самом первом Наринкка торговали в основном русские, но там появлялись уже и первые редкие торговцы из финских евреев. Так вот, этот рынок находился на тогдашнем мысу Катаянокка, то есть примерно в том месте, где теперь стоит здание Гауптвахты. Когда его начали строить, Наринкка переехал на земельный участок, в дальнейшем отданный Банку Финляндии, — взволнованно поведал Мейер.

Аско и Даниэль переглянулись.

— Нам необходимо обследовать это место, — решил Аско.

Пазл начал складываться у него в голове. Было понятно, что копатели под Гауптвахтой и в церковном дворе охотились за одним и тем же, во всяком случае, тут существовала какая-то связь. Взломанная дверь бытовки свидетельствовала о том, что это были две конкурирующие группы. Информация от полиции Германии относилась к квартире на Коркеавуоренкату, что связывало, вероятно, проживавших там правоверных евреев с Цельхаузеном. У Аско мелькнула тревожная догадка. Может быть, обитатели покинули квартиру именно по той причине, что их разыскивают подручные Цельхаузена?

Мейер почесал подбородок и продолжил размышлять вслух:

— Возможно, тайник во дворе церкви был не таким уж плохим решением, тем более что это православная церковь. В то время Финляндия находилась под властью России, а Свято-Троицкая церковь была главным и первым православным храмом в столице. Русские ни за что не допустили бы его повреждения или уничтожения ради строительства на этой земле чего-то другого. До евреев дошли слухи, что на месте их рынка собираются строить Банк Финляндии. До тех пор они хранили свое сокровище где-то на территории Наринкка, а теперь нужно было спрятать его в каком-то другом месте. Двор новой православной церкви подходил для этого как нельзя лучше. Но как же им было незаметно перепрятать реликвию? Прокопав тоннель из-под одной из лавок на рынке. В этом случае не требовалось копать далеко, всего каких-нибудь метров двадцать. Но прорубаться через скалу, конечно, оказалось непросто. Неудивительно, что легенда сохранялась так долго. Так или иначе, об этой непростой работе знало немало людей — поскольку ее надо было выполнить срочно и полностью устранить все следы на участке, отведенном под строительство банка.

— Вы говорите о реликвии, но можем ли мы предположить, что речь идет о какой-то Короне? Ведь именно о Короне говорится в тексте, который выгравирован на сундуке. Что это может означать? — спросил Аско. Он говорил быстро, и по его голосу было понятно, что он волнуется. Именно Аско отвечал за это расследование и его последствия. Любое промедление давало преимущество самозваным кладоискателям.

Мейер задумчиво уставился в яму.

— Трудно сказать. Этот предмет не должен быть уж очень большим, потому что, вероятно, помещался в сундук. Но о Короне я ничего не знаю, — ответил он.

Аско решительно направился к сломанной двери и распахнул ее:

— Господа, следуйте за мной.

20

Из отеля Еж отправил Цельхаузену сообщение о втором сундуке, который тоже был найден пустым. Кроме того, он шариковой ручкой перерисовал копию изображения на сундуке, которое выдавил на бумаге, находясь в яме, и отправил ее доктору. Ответ пришел быстро. В нем Цельхаузен никак не расшифровывал надпись, и Еж решил не спрашивать о ее содержании. Инструкции, полученные от доктора, были четкими. Евреев пока не искать. Сначала отделаться от полицейской слежки. Надо, чтобы полиция решила, что они уехали из страны с пустыми руками.

— Поедете в Германию. Отправляйтесь как можно скорее, но сначала убедитесь, что полиция знает о вашем отъезде и поверила в то, что у вас ничего не получилось.

21

День клонился к закату, и низкое солнце пробивалось сквозь дымку. Даниэль взглянул на запыхавшегося Мейера и отметил про себя, что тот здорово сдал. В предвечернем свете старик казался бледным. Его жидкие седые волосы как будто растворялись в воздухе и стали почти незаметными. Яновски помнил Мейера мужчиной средних лет, игравшим в футбол в клубе «Маккаби» в компании ребят лет на двадцать моложе его — Даниэль и сам был одним из них. То, что профессор проигрывал юнцам в скорости, он компенсировал мастерством. Тогда у него были длинные черные волосы и блеск в глазах. После тренировки Мейер рассказывал всем о своем отце и предках. Он до мельчайших подробностей знал всю историю финских евреев и помнил в деталях события минувших дней и биографии людей. Впечатляло, насколько физически крепок и полон сил может быть человек, занимающийся сидячей работой. Но теперь возраст все-таки одолел Мейера.

— У тебя есть какие-то предложения? — спросил Аско, и Даниэль отвлекся от своих мыслей.

Он понял, что имеет в виду коллега. Они стояли на углу у Гауптвахты. На этот раз им недостаточно было просто войти в здание — необходимо было проникнуть в камеру, где что-то раскапывали Еж и его компаньоны. Даниэль помотал головой.

Аско наморщил лоб и решительно посмотрел в сторону ворот.

— Не вижу других вариантов, кроме как сообщить караульному о расследовании и попросить его держать язык за зубами. И будем надеяться, что он так и поступит, — сказал Аско.

Мейер вопросительно посмотрел на Даниэля. Даниэль понимал, что у историка проснулся интерес к этому расследованию, но у него наверняка имелось собственное представление о своей роли в нем. Даниэль ободряюще кивнул.

Аско повернул с улицы к входу в здание Гауптвахты и остановился перед ним. Даниэль и Мейер отстали на несколько метров и остались ждать немного поодаль. Вскоре к воротам вышел часовой. Даниэль узнал его — это был тот же военный, который впустил его в прошлый раз. Констебль что-то тихо сказал ему и предъявил служебный жетон, какие-то фотографии и документы. В конце концов часовой открыл ворота, пропустил их внутрь и проводил к двери, ведущей в коридор с камерами. Затем он, явно нервничая, протянул Аско ключ:

— У вас пятнадцать минут.

Даниэль провел их к двери пятой по счету камеры со стороны улицы. Аско быстро открыл ее. Все столпились перед дверью. Несмотря на то что окно было маленьким, в камере оказалось неожиданно светло. Внутри никого не было. Пол посредине был застелен полосами коричневой оберточной бумаги, под которой обнаружилась рыхлая земля — свидетельство того, что это место недавно засыпали. Раскоп был примерно того же размера, что и во дворе церкви.

Они в изумлении окружили отверстие в полу. Аско перебирал волосы на голове.

— Засыпали, — кивнул он в сторону раскопа и тут же вспомнил, как накануне наблюдал в бинокль за окном камеры.

— Должно быть, подвал оказался изолированным, когда здесь строили камеры, — пояснил Мейер. — Само здание Гауптвахты возвели за тридцать лет до этого, в 1843 году.

Профессор подошел к окну и выглянул наружу. Рядом на повороте визжал трамвай. Поток транспорта полз мимо Гауптвахты по мощенной булыжником мостовой исторического центра Хельсинки.

— Первый Наринкка находился именно тут, — сказал Мейер. Было ясно, что в нем проснулся историк. — А может быть, наши предки спрятали что-то здесь и оставили грядущим поколениям своего рода послание, которое потом приняли за вымысел?

Аско попытался размышлять логически и реконструировать ситуацию. Интерес Ежа и его подельников к Гауптвахте, по-видимому, был удовлетворен. С бытовкой во дворе церкви, вероятно, та же история. Это означало, что кладоискатели либо нашли то, что искали, либо нет. В любом случае Аско отставал от них на шаг или даже на несколько. Копатели знали, что делают, поскольку как минимум один из раскопов точно попал в цель.

Аско решил, что заново раскопать яму в здании Гауптвахты можно будет и потом. Он сделал знак Даниэлю и Мейеру и покинул камеру.

Они снова перешли Сенатскую площадь и продолжили путь к историческому факультету.

Прощаясь, Аско протянул Мейеру визитную карточку. Это не была в прямом смысле слова визитка, поскольку на ней значился только телефонный номер.

— Позвоните, если вам придет в голову что-то, связанное с этой ситуацией. И помните, что…

Аско не закончил фразу, но заметил, что лицо Мейера вытянулось — ему явно не понравился намек на то, что следует держать всю относящуюся к делу информацию в тайне. С Яновски они расстались перед Свято-Троицкой церковью. Даниэль пристально посмотрел на Аско сквозь облачко пара, поднимавшегося от его дыхания.

— Даниэль, если хочешь тоже участвовать в расследовании, то твоя помощь пригодилась бы, — начал Аско. — Можешь выяснить, нет ли в городе приехавших из-за границы ортодоксальных евреев? Подумай, чем они могут тут заниматься, где поселились бы, с кем, вероятнее всего, поддерживают связь, откуда берут свою еду. Ну, не мне тебя учить. Не броди вокруг этих раскопок, можешь привлечь внимание. И сразу сообщай мне обо всем.

Даниэль не успел ответить, как Аско размашистым шагом уже заходил во двор церкви. Даниэль на минуту задержался на улице. Если бы Аско не пригласил его участвовать в расследовании, он попросился бы сам. Это дело странно волновало его, будило смутные ощущения, никак не связанные с рассудком. Пока что Даниэль решил привести в порядок мысли и все остальное — ведь он так и не вымылся после того, как спускался в раскоп.

Аско направился прямо в бытовку и открыл дверь. Ему нужно было убедиться, что сюда после их ухода никто не наведывался. Кроме того, он хотел еще раз осмотреть помещение и удостовериться, что ничего важного не осталось незамеченным. К тому же бытовка была тем местом, откуда он мог поговорить по телефону, не опасаясь быть подслушанным.

В помещении никого не было, и, похоже, тут ничего не изменилось с тех пор, как они ее покинули. Заглянув в яму, Аско заметил, что песок еще больше осыпался, но сундук, стоящий на дне, все-таки оставался виден.

Аско достал телефон и нашел номер Нюмана. Если он настроится на то, что Нюман без энтузиазма отнесется к его просьбе, то так и случится, подумал Аско. Поэтому, прежде чем позвонить, он постарался отбросить предвзятость. Этим навыком он овладел после исчезновения отца. Аско приучил себя выкидывать из головы плохие предчувствия и думать, что ничего не изменилось, что все точно так же, как если бы отца не было дома всего один вечер. Он выметал из памяти те бесчисленные дни и ночи, число которых все увеличивалось, когда отца уже не было с ними. И это удавалось ему на удивление хорошо до тех пор, пока на камнях у воды не нашли отцовский бумажник. В тот же вечер они пошли искать это место. Он помнил всё до мельчайших деталей: октябрь, юго-западный ветер швыряет ледяные волны Финского залива на серые камни, которые блестят в холодном свете фонарей, освещающих проложенную рядом прогулочную дорожку.

Нюман ответил, как всегда, спокойно. Аско обрисовал ему ситуацию, стараясь минимально посвящать в детали, и попросил подежурить в отеле и присмотреть за Ежом и его помощниками. Он описал всех и предупредил, что у подозреваемых может быть при себе ценный предмет, который не должен покинуть страну. Нюман в ответ не выразил энтузиазма и сказал, что у него много другой работы.

— Линдберг уполномочил меня привлекать тебя в помощь по этому делу даже без твоего желания, если возникнет крайняя необходимость. Сейчас именно такая ситуация, — уточнил Аско.

— Ну, значит, понятно…

— Надеюсь, ты будешь в отеле в течение десяти минут. И сразу сообщай мне обо всем.

Аско нажал на отбой и вышел из бытовки. Было уже далеко за полдень, и солнце опустилось за дома. В четвертый раз за день он шел через церковный двор. В окнах храма было темно. Впрочем, он ни разу никого здесь не встречал. На мощенной камнем площадке перед главным входом стояла пара машин. В спешке Аско раньше как-то не пришло в голову, что служители в церкви могут что-то знать о людях, которые гостят в строительном вагончике у них во дворе. Однако ему сейчас было не до расспросов, поэтому он отправился дальше на Унионинкату.

Аско подумал, что Корона — или что там все они ищут — скорее может находиться у евреев, чем у Ежа. В противном случае он сам пошел бы в отель. Поэтому констебль решительно отправился в то место, где мог определиться весь ход дальнейшего расследования и куда он не хотел посылать никого другого.

22

Вымывшись и поев, Даниэль прилег отдохнуть на диван. Пыль из раскопа все предшествующие часы продолжала раздражать глаза, временами его одолевали приступы кашля, но теперь неприятные ощущения начали проходить. Итак, с чего следует начать поиск евреев? Даниэль с уверенностью мог утверждать только то, что не видел их за молитвой в шабат. Он перебрал в голове отели, где могли бы остановиться ортодоксальные иудеи. Ведь в шабат они, например, не имели бы возможности открывать дверь в номер электронным ключом.

Даниэль чувствовал сильную усталость и заметил, что его мысли перескакивают с одного на другое. Напряжение, которое он пережил в раскопе и позже, измотало его. Яновски уставился в потолок, на котором отражался последний свет уходящего дня, проникавший через светлые занавески, выбранные его женой. В памяти всплыли старинные деревянные своды Эсноги в Амстердаме, на которые он смотрел, когда шел по центральному проходу этой синагоги к хупе[9], где его ждала невеста. Высокие окна направляли лучи света вниз, и скрытый в тени потолок словно накрывал синагогу темным облаком. Даниэль быстрыми шагами прошел под балдахин из светлой ткани. Он думал тогда о том, что его народ един, несмотря на то что корни евреев из Северной Европы и Пиренейского полуострова разошлись не менее тысячи лет назад.

Веки Даниэля сомкнулись, и ему приснился сон.

Во сне он стоял во дворе синагоги в Хельсинки в очереди вместе со своими сверстниками из еврейской общины. Все они выглядели моложе, чем на самом деле. Здесь же присутствовали и другие члены общины — они стояли на полукруглой трибуне и наблюдали за молодыми людьми. Несколько мужчин направляли очередь, ибо всех юношей одного с Даниэлем возраста было решено принести в жертву во искупление грехов общины. И вот теперь они стояли в очереди, из которой их по одному уводили в соседний лесок, чтобы принести в жертву.

Тем не менее им был оставлен выбор: каждый мог выйти из очереди и сохранить себе жизнь. Однако никто пока не воспользовался этой возможностью. Был мрачный дождливый вечер, и лица зрителей скрывали зонтики. Очередь медленно двигалась вперед, и приближался черед Даниэля. За ним стоял его младший брат. Он спросил Даниэля, уверен ли тот, что хочет отдать себя в жертву. Тот ответил утвердительно, хотя сам не был уверен в том, что говорит правду, — при этом он остановился завязать шнурок на ботинке и пропустил брата вперед. В последний момент Даниэль все же принял решение, что не согласен пойти на алтарь и выбирает жизнь. Направляясь мимо зрителей к выходу со двора синагоги, он почувствовал тяжкую вину за то, что предал брата. Если бы он сказал, что откажется, то и брат последовал бы его примеру. Родители и родственники сошли с трибуны и бросали Даниэлю в лицо оскорбления, отрекаясь от него.

Вдруг Даниэль увидел своего брата, возвращающегося из леса. У того был изможденный вид, он весь потемнел, словно покрылся сажей, но остался жив, пройдя суровое испытание. Родители обнимали брата. Чувство вины отпустило Даниэля, но радость оказалась неотделимой от тоски по прежней жизни. Он сказал родным, что отступается от иудаизма и отправляется в Южную Америку, подобно перелетной птице.

В этот момент кто-то возложил ему на голову тяжелую Корону, украшенную золотыми буквами на иврите, и Даниэль проснулся. Сон испарился, и он увидел жену, склонившуюся над ним. Ханна была встревожена.

— Я долго спал? — спросил Даниэль.

— Не знаю, я только что пришла. Что это ты дома в такое время? И почему у тебя царапины на виске?

Даниэль инстинктивно потрогал висок, поврежденный мелкими камушками, и порадовался, что жена не видит большую шишку на затылке. Даниэль испугался, что Ханна не уснет ночью, если узнает, что он опять на оперативной работе. Он сел, заверил ее, что все в порядке, и посмотрел на часы.

— Мне надо идти, — сказал он, обнаружив, что прошел уже целый час.

— У тебя не найдется минутки поговорить со мной? Я хочу… — Ханна не закончила фразу. Даниэль собрался и направился к двери. — Поговорим, когда представится случай, — улыбнулась жена.

На лестнице Даниэль снова вспомнил свой сон и содрогнулся от мучительного чувства вины, которое испытал из-за того, что предал брата. Самое странное, что на самом деле у него не было братьев.

Яновски направился в синагогу. Он собирался поговорить с охранником и расспросить его, не видел ли тот ортодоксальных евреев, приехавших из-за границы.

Ему не пришлось нажимать кнопку звонка — ворота общинного центра сами открылись перед ним. Охранник узнал Даниэля, ведь тот приходил в синагогу почти в каждый шабат. Яновски свернул от ворот к будке дежурного и в приоткрытую дверь заметил внутри начальника службы безопасности общины Минтцберга, который что-то эмоционально говорил охраннику. Когда Даниэль подошел, мужчины замолчали и посмотрели на него, сохраняя серьезное выражение лица.

— Что-то случилось? — встревожился Даниэль.

— Сегодня днем или утром кто-то забрался в архив общины. Вроде ничего не пропало, но мы пока не уверены. Там сотни папок, и только секретарь общины может сказать, чего не хватает. Но он сейчас в отъезде, — сказал Минтцберг.

Даниэль знал, что архив находился в подвале, на два этажа ниже помещения синагоги. Там вряд ли было много интересного для воров.

— Вы уже знаете, кто это был?

Собеседники покачали головами: начальник службы безопасности — со злостью, а привратник — раздраженно. Общинный центр хорошо охранялся, и посторонние никак не могли пройти через ворота.

— Может быть, воры, оказавшись внутри, поняли, что в архиве нет ничего такого, что можно было бы легко превратить в деньги, — рискнул предположить Даниэль, хотя официально он не имел отношения к этому делу.

— Может быть, но это не снимает проблемы, — быстро ответил Минтцберг. — Меня не очень взволнует, даже если пропадут все брачные свидетельства и списки членов общины за сто лет. Но кто-то посторонний проник в наши помещения… А это ведь одно из самых охраняемых зданий в городе!

Голос Минтцберга стал резким.

Яновски скользнул взглядом по двору и вспомнил свой сон. Там, где во сне был лесок, в который увели его брата, на самом деле находился вход в зал торжеств общинного дома. Чуть дальше за дверью зала торжеств был вход в школу. Даниэль снова повернулся к собеседникам.

— А что, если кто-то из школьников из озорства открыл замок в архиве?

Минтцберг потер щеку, поросшую короткой щетиной.

— Маловероятно. За взлом последовало бы исключение из школы на некоторое время. Да и на замке следов практически не осталось. Это не школьники сделали.

— Вы заявили в полицию?

Минтцберг прочистил горло, и голос его стал более официальным:

— Это самое… Нет еще. Хотим сначала прояснить ситуацию.

— Я мог бы осмотреть место происшествия, если хотите.

Минтцберг уставился в пол. Он знал, что Яновски служит в полиции, но никогда не расспрашивал его, чем тот занимается. Минтцберг не считал уместным задавать вопросы, и Даниэлю казалось, что начальник службы безопасности чувствовал с ним некоторую профессиональную связь, которая подразумевала определенное уважение. А может быть, Минтцберг полагал, что все равно не получит прямого ответа.

— Я имею в виду, неофициально, — добавил Даниэль.

Минтцберг согласился показать Даниэлю помещение архива. Пока они шли через двор, Минтцберг рассказал, что охрана приступила к просмотру записей с камер видеонаблюдения, но на их изучение может уйти несколько дней. Наблюдение тут не сплошное — например, в подвальном этаже вообще нет камер, поскольку там бывает мало народу и нет ничего особо ценного.

На этот счет Даниэль придерживался другого мнения, но ничего не сказал Минтцбергу.

Когда он и Ханна объявили о своем намерении вступить в брак, в еврейской общине Амстердама сначала не поверили, что в Финляндии могут быть настоящие евреи. Даниэль провел два дня в архиве хельсинкской общины в поисках свидетельств о браке своих родителей, дедушек, бабушек и их родителей. Он снял копии со всех этих документов и отвез в Амстердам. В общей сложности семь свидетельств. Они были изучены и прочитаны учеными мужами и в конце концов признаны заслуживающими доверия. Если бы не аккуратнейшим образом организованный архив, Даниэль был бы холостяком, как Минтцберг.

Готовясь к свадьбе, Даниэль понял еще и то, как сильно гордились своим наследием потомки евреев, изгнанных в конце XV века из Испании. И, если вдуматься, им было чем гордиться. Из их числа вышли великие средневековые толкователи Торы и философы, такие как Маймонид и Нахманид, труды которых евреи прилежно читают до сих пор.

Архив выглядел так же, как и несколько лет назад: три старых стеллажа на деревянных каркасах длиной десять метров и высотой около трех, заполненные папками, крепились к потолку подвала, а между их рядами висело по две тусклые лампочки. Папки стояли в хронологическом порядке. На это указывали не только подписи, но то, как пожелтели и потемнели хранящиеся в них бумаги. Самые старые документы датировались началом XIX века, но таких насчитывалось немного. В основном это были документы, которые первые финские евреи привезли с собой издалека: свидетельства о рождении из Минска и Витебска, генеалогические древа, свидетельства об обучении на раввина в Вильне и «вольные», выданные кантонистам, отслужившим положенный срок. Главный архив финских евреев завели в середине XIX века. Старейшие документы хранились в кармашках из твердого пластика, большинство которых были, в свою очередь, подшиты в папки с твердыми деревянными крышками. Архив XX века почти без исключений держали в картонных папках на тесемках без пластиковых карманов. В помещении стоял запах старой сухой древесины.

Даниэлю пришло в голову, что не только архивариус, но, вероятно, и Симон Мейер мог бы сказать, не пропало ли что-нибудь из архива, — ведь на протяжении последних десятилетий профессор был самым скрупулезным его исследователем.

— Мне надо идти, но ты можешь остаться тут и все осмотреть, — сказал Минтцберг. — Здесь нет ничего секретного. Скажи, если что-нибудь заметишь. И запри дверь, когда будешь уходить.

Как только Минтцберг вышел, Даниэль направился к самому дальнему стеллажу, где хранились бумаги XIX века. В нем было шесть полок, и Даниэль стал просматривать их. Он наклонился и начал с нижней. Дойдя до третьей полки, Даниэль нашел то, что искал. Между двумя старыми папками был зазор, оставшийся от недостающей папки. Он потрогал пальцем поверхность полки между соседними папками и поднес палец к свету. На нем не осталось пыли. Значит, совсем недавно на этом месте что-то стояло.

Даниэль взял с полки папки с обеих сторон от опустевшего места и аккуратно извлек старые бумаги из пластиковых кармашков. На документах XIX века почти все надписи были сделаны на идише, а даты указаны по еврейскому летосчислению. Яновски в уме пересчитал их в григорианские. Документы в папке перед опустевшим местом на полке были датированы 1860-ми годами. Среди бумаг нашелся рисунок с изображением старого Наринкка на фоне колокольни Свято-Троицкой церкви. В следующей за пустым местом папке находился архив за конец 1870-х годов. Если документы располагались по порядку, значит, похищенные материалы должны были относиться к началу 1870-х годов.

Даниэль разложил вынутые им бумаги. Его внимание привлек документ, сохранившийся на удивление хорошо. Он не знал идиша, но в документе многое было написано на иврите: это оказалось свидетельство об обучении в Вильне. Казалось невероятным, что всего восемьдесят лет назад этот Северный Иерусалим находился в нескольких сотнях километров от Хельсинки. Теперь от той довоенной иудейской жизни не осталось ничего, кроме памятников, музеев и бесчисленных дверных косяков, на которых при внимательном рассмотрении можно было иногда заметить следы мезузы.

Даниэль складывал бумаги, когда перед его глазами промелькнуло слово «Кетер», Корона. Он прочитал всю фразу, и по телу побежали мурашки. Как же он не додумался раньше!

Предложение было выписано красивой дугой по верхнему краю листа. Это был диплом: «Он выбрал Корону Торы».

Даниэль возвращался к воротам через двор общинного центра, и сердце его теперь билось чаще, чем когда он пришел сюда. Минтцберг по-прежнему разговаривал с охранником. Даниэль постучал в дверь.

— А как вы поняли, что в архив кто-то забирался?

— Дверь была приоткрыта, и внутри горел свет. Дежурный заметил это во время обычного обхода. Ключи от архива есть только у архивариуса и у нас двоих, причем никто из нас туда не заходил, — сказал Минтцберг.

Ответ удивил Даниэля. Было странно, что вор оставил открытой дверь и не выключил за собой свет — ведь если бы не этот просчет, никто и не заметил бы кражи. Даниэль хотел еще спросить, не появлялись ли в синагоге в последние несколько недель иностранные ортодоксальные иудеи, но тут ему в голову пришла другая мысль.

— И что было потом? — спросил он, повернувшись к охраннику.

Вопрос, кажется, не смутил охранника.

Может быть, дело было в том, что его начальник Минтцберг уже несколько успокоился. Привратник вздохнул и задумался:

— Потом… я осмотрел помещение архива и закрыл его. Вернулся в будку, позвонил Минтцбергу и стал ждать. Как раз закончились уроки в школе, и ученики выходили из ворот.

— А кроме них из ворот кто-то выходил?

— Потом какое-то время — никто. Позже прошел раввин Клугман и братья Альтер, которые ходили в библиотеку. Потом — учителя из школы, и наконец после них — повара. К половине пятого, то есть час назад, в центре уже никого не было.

Даниэль перебирал в голове различные варианты произошедшего. Должна быть какая-то причина, по которой вор оставил горящим свет и не закрыл дверь. Маловероятно, что похититель хотел привлечь внимание к краже. Может, вор вышел в коридор или куда-то еще с тем, чтобы сразу вернуться, но в этот момент к двери подошел охранник? Рядом находились библиотека общины и кладовки. Другой вариант — вор еще находился в архиве, когда услышал приближение охранника. Срочно покидая хранилище, он не успел погасить свет. Дверь оставил открытой, чтобы она не хлопнула при закрывании. Вор переждал в каком-то другом помещении, располагавшемся дальше по коридору, и прошел к выходу, пока охранник находился внутри архива. В этом случае вор мог выйти через ворота, не привлекая внимания, — для того чтобы открыть их изнутри, не требовалось помощи дежурного.

— А не приходил ли кто-нибудь еще раньше днем, кого вы не видели выходящим из ворот? — небрежно поинтересовался Даниэль.

Минтцберг поспешил ответить раньше охранника, что выдало его волнение.

— Мы именно это и обсуждали. Дежурный не помнит точно. Тут каждый день проходит много людей. В любом случае понятно, что в ворота не мог войти никто подозрительный.

— Понятно. Жаль, что ничем не смог помочь. Будем надеяться, что все разъяснится и в архиве не пропало ничего ценного. Да, если надумаете обратиться в полицию, можете позвонить по этому номеру, — сказал Даниэль, протягивая Минтцбергу карточку Аско. Затем он повернулся и вышел из ворот на Малминкату.

23

Уже смеркалось, когда констебль направился от Свято-Троицкой церкви к дому госпожи Аскен. Он чувствовал голод, поскольку во рту у него не было ни крошки с самого утра, да и завтрак состоял всего лишь из двойного эспрессо в кабинете Маркканена. После этого ему некогда было даже подумать о еде, да и разговор со старой дамой Аско спланировать не успел.

Хозяйка была дома и впустила Аско.

— Ну как, шарф теплый? — спросила она, терпеливо ожидая в прихожей, пока он снимал верхнюю одежду.

На шее у Аско был связанный госпожой Аскен шарф. Он улыбнулся и прошел в комнату.

— Пожалуйста, садитесь, где вам удобнее. Только вот почему вы такой бледный? Наверняка голодный. Хотите сэндвич? — спросила дама, но не стала ждать ответа, а скрылась на кухне.

Гость уже собирался сесть на тот же стул, что и в прошлый раз, но передумал и устроился на плюшевой софе. Он откинул голову на изогнутую спинку, на минуту прикрыл глаза, и перед ним пронесся вихрь каких-то видений, быстро сменяющих друг друга. Аско понял, что если останется сидеть, то уснет. Поэтому он встал и принялся обходить гостиную. В квартире было так много больших окон, что настроение в ней зависело от того, было ли за окном светло или темно. Сейчас, в темноте, все казалось другим, чем в его прошлый визит. Тогда он уходил, когда сумерки только начинали сгущаться. Теперь же в гостиной горело несколько неярких торшеров. Света от них было ровно столько, чтобы можно было едва различать черты мрачных людей, смотревших с картин. Полотна на этот раз казались гораздо более реалистичными, и у Аско возникло ощущение, что его окружают люди, жившие сто лет назад. Некоторые из них смотрели на него с грустью, другие повернулись к нему спиной. Он подумал о том, в каком веке им выпало жить. Куда ни кинь взгляд, по всей Европе это был век страданий и смертей. Поэтому персонажи на картинах, казалось, одновременно излучают тепло и силу духа. Под их взглядами становилось не по себе. Если уж эти трудолюбивые, практичные, связанные крепкими семейными узами люди оставили после себя столько разрушений, то что может оставить его поколение, не имеющее корней?

В это время госпожа Аскен вернулась из кухни с деревянным подносом. На нем были толстый сэндвич и стакан воды.

— Дорогой констебль, садитесь, — сказала дама и поставила поднос на низкий столик у софы.

Она повернулась, открыла один из старинных деревянных шкафчиков со стеклянными дверцами, достала оттуда бутылку коньяка, бокал и налила в него немного жидкости, которая по цвету почти не отличалась от шкафчика.

— Это разгонит кровь. Молодому человеку не пристало быть таким бледным.

Дама поставила бокал на поднос и опять куда-то вышла. Аско сел на софу, с удовольствием откусил от сэндвича, выпил воды и пригубил коньяк.

Он думал о том, как сформулировать свой вопрос. «Уверен, вы точно знаете, кто до последнего времени пользовался квартирой на Коркеавуоренкату». Нет, с этой дамой надо разговаривать как можно мягче. Может быть, так: «Ваша квартира на Коркеавуоренкату имеет отношение к расследованию, которым мы сейчас занимаемся. Поэтому я должен был провести кое-какие формальные проверки и обратил внимание, что вы с большой педантичностью поднимали арендную плату за другие ваши квартиры. Скажите, пожалуйста, почему вы как будто совершенно забыли обо всем, что имеет отношение именно к этой квартире?»

Хозяйка все не возвращалась. Сначала из кухни доносилось звяканье посуды, потом откуда-то с другой стороны послышался скрип выдвигаемых из комода ящиков. Аско снова откинул голову назад, руки его расслабленно лежали на удобных подлокотниках.

Персонажи картин приблизились, и до слуха констебля донесся шепот. Один мужчина смотрел прямо ему в глаза.

— Запомни меня…

— Простите?

— Моя смерть была ошибкой. Прошу, отомстите за мою душу, — сказал мужчина.

— Вы видели моего отца? — Аско вдруг понял, что задает вопрос.

— Какой он?

— Ну… у него вытянутое лицо. Он такой же комплекции, как и я.

Аско где-то вдалеке слышал голос отца, но не мог описать его.

— Не видел.

Констебль проснулся от звука автомобильного клаксона, доносившегося издалека. Он сидел на софе в том же положении, в котором заснул. Он попытался поднять голову, но это удалось не сразу и вызвало острую боль в затекшей шее. Оказалось, что Аско укрыт двумя одеялами. Было уже одиннадцать вечера, он проспал не меньше четырех часов. Свет в гостиной не горел, за окнами стояла темнота. Вроде ранним вечером светила луна, которую теперь затянули облака? Он встал и прошел на кухню, но хозяйки там не было. Тогда Аско заглянул в дверь спальни. Из комнаты доносился легкий храп. Он не отважился будить старую даму, направился в прихожую, оделся и вышел, стараясь как можно тише закрыть за собой дверь.

Улицы в южной части старого центра были пустынны. С неба не спеша сыпал мокрый снег, который сразу таял, оказавшись на земле. Аско пошел на север, в сторону дома. Он взглянул на телефон и увидел пропущенные звонки от Нюмана. Несмотря на поздний час, тот сразу ответил на вызов Аско и принялся описывать свои наблюдения за Ежом и его помощниками в гостинице.

— Я справился у администратора и убедился, что вся эта компания у себя в номере. Пару часов просидел в вестибюле гостиницы. Затем в холл спустился, судя по твоему описанию, Йонас Петая. Он сел за столик недалеко от меня и стал говорить с кем-то по телефону на английском языке. Это тебе может быть интересно. В общем, он сказал, что они не нашли то, что искали, прерывают работу и возвращаются в Германию. Говорил он уклончиво, не называя имен и тому подобного. Затем к нему подсели двое других, с чемоданами. Эти говорили между собой по-немецки. Вскоре все трое встали из-за стола. Петая, похоже, за всех оплатил гостиницу, они вышли и перед отелем взяли такси. Я быстро добежал до другого такси и велел ехать за первой машиной. Приехали в аэропорт. Там я разыскал начальника смены пограничного контроля и попросил тщательно досмотреть чемоданы у этой компании. Пограничники это сделали, но не нашли ничего особенного. Я вернулся в гостиницу и на стойке администратора взял ключи от номера, которые оставили эти ребята. Комнату еще не успели прибрать. Там тоже не нашлось ничего интересного. После этого я поехал домой.

— Хорошая работа. Спасибо за информацию.

Аско был доволен. Вдобавок он испытал облегчение. Похоже, его предположение оправдалось: люди Цельхаузена не нашли Корону.

Закончив разговор, Аско заметил, что по привычке идет по Касармикату тем же маршрутом, которым он привык ходить пить кофе по утрам. Это не был кратчайший путь к дому, но теперь уже не имело смысла возвращаться. Через минуту он проходил мимо дома Тувы и тут остановился. Он уже не был уверен, что выбрал такой маршрут просто по привычке. Ему пришло в голову заглянуть повидаться с Тувой, если она еще не спит. Аско никогда не бывал у нее дома, хотя часто провожал ее до дверей. Теперь он стоял на улице и пытался вычислить нужное окно, исходя из того, что рассказывала Тува о своем жилье.

Вариантов получалось два, и в обоих окнах свет не горел. Поэтому он пошел дальше.

24

Выйдя из общинного центра, Даниэль двинулся в юго-восточном направлении и вскоре уже звонил в домофон облицованного камнем дома на Фредрикинкату. Он хорошо помнил это место, потому что часто бывал здесь несколько лет назад. Дверь на лестницу находилась между небольшим магазином одежды и кафе. На домофоне нужно было набрать 12. Этот код засел у него в памяти, поскольку у Иакова было двенадцать сыновей, легко запомнить.

Янкель Клугман сначала не ответил на звонок домофона, но, когда Даниэль уже собрался уходить, из динамика раздался дребезжащий сигнал. Клугман с женой на протяжении многих десятков лет жили в одной и той же квартире на последнем этаже.

— Даниэль Яновски! — воскликнул Клугман, увидев на пороге Даниэля. — Рассказывай, что тебя привело. Только скажи сначала, как поживает твоя супруга. Но перед этим устраивайся поудобнее. Я как раз заварил чай, выпьешь за компанию?

Они расположились в кабинете Клугмана. Все стены комнаты до самого потолка были скрыты книжными шкафами. На длинном деревянном столе стопками лежали бумаги, книги и папки, которым не нашлось места на полках, и лишь в одном углу стола оставалось крошечное свободное пространство, на котором помещался раскрытый блокнот. Некоторые стопки на столе были такими высокими и неровными, что, казалось, готовы обрушиться в любую секунду, причем направление их падения не смог бы предсказать никто. Между книжными шкафами остался небольшой участок свободной стены. Там висела наградная тарелка от еврейской общины. Мало кто удостаивался чести получить ее. Таких тарелок было изготовлено всего сто штук. В центре была изображена хельсинкская синагога. Вокруг рисунка располагалась фраза на иврите. Это была цитата из Торы: «Избери жизнь, дабы жил ты и потомство твое»[10]. Эта фраза была когда-то выбрана девизом общины.

Голову Клугмана покрывала черная кипа. Белая оторочка по ее краю растворялась в его седых волосах. Пушистая седая борода на изрезанном морщинами лице почти скрывала тонкие губы.

Клугман уже перевалил за середину жизни и находился в лучшей ее половине. В молодости он получил образование раввина, но никогда им не был. Клугман баллотировался на эту должность в семидесятых годах, но одновременно на нее претендовал один американский раввин с большим опытом, который своим человеколюбием совершенно покорил руководство общины. Клугман мог бы стать первым финноязычным раввином, и поначалу все были уверены, что выберут именно его. Даниэль полагал, что принцип Клугмана — никогда никого не умасливать для достижения успеха — как минимум не улучшил его шансы. Да, он умел быть деликатным, но после обмена любезностями имел привычку говорить то, что считал нужным, даже если остальные были с этим не согласны.

А может быть, он сознательно уклонился от участия в выборах? Да, Даниэль часто думал, что Клугман неспроста изменил направление и выбрал другую дорогу — он сосредоточился на изучении еврейских текстов и обучении молодых людей, которые серьезно интересовались иудаизмом. Даниэль был одним из его учеников. Обычно раз в год в общинной газете выходила большая статья Клугмана, в которой тот излагал свои новейшие умозаключения. Мало кому хватало терпения читать эти статьи, но интеллектуалы их ценили. Жена Клугмана держала небольшую антикварную лавку на Калеванкату.

Даниэль рассказал о своих семейных делах, а Клугман — о своих. Затем он поднялся со стула и внимательно посмотрел на гостя:

— Ну? Не чай же пить ты сюда пришел.

— Я слышал от Минтцберга, что сегодня днем кто-то забрался в архив нашей общины. Он сообщил еще, что вы в это время были в библиотеке вместе с братьями Альтер.

Сказав это, Даниэль не смог сдержать улыбки. Он живо помнил, как многие годы назад занимался под руководством Клугмана в общинной библиотеке. Место, в котором происходит что-то важное, приобретает особое значение. Перед библиотечным столом стояли деревянные полки, и он помнил на них все сучки, в которые множество раз упирался его взгляд. Казалось, каждый из них мог бы ответить на какой-то вопрос.

— Забрался? Интересно, кому он может быть интересен? Да еще среди дня! Если ты хочешь спросить, видел ли я что-нибудь, то вынужден тебя огорчить. Мы занимались несколько часов, и дверь библиотеки была закрыта. Действительно, я слышал время от времени, что кто-то проходит по коридору, но это совершенно обычное дело.

— Вы можете сказать, в какое время по коридору в подвале кто-то ходил?

— Как ты думаешь, если бы я обращал внимание на то, в какое время я слышу шаги из коридора, да еще и старался бы это запомнить, я смог бы хоть что-нибудь узнать за всю свою жизнь? Тогда мне остается только подарить кому-нибудь все эти книги, если найдется кто-то, кому они нужны.

Даниэль задумался, как по возможности естественно сформулировать следующий вопрос, чтобы не сообщить лишнего о расследовании. Он начал со взлома архива для того, чтобы Клугман связал новый вопрос с предыдущим и не стал бы гадать, почему его об этом спрашивают.

— А вы не встречали в последнее время ортодоксальных евреев, приехавших из-за границы?

Клугман, кажется, сначала удивился, а потом задумался. Даниэль не был уверен, вызвана ли задумчивость его вопросом или выражение лица Клугмана с годами изменилось и теперь такое всегда.

— Действительно видел, хасиды из Нью-Йорка. В прошлый раз я встретил одного из них в еврейской мясной лавке. Это было несколько дней назад. Они здесь были по каким-то коммерческим делам.

— Были?

— Совершенно верно. Человек, которого я встретил в тот раз, сказал, что они уезжают через пару дней. То есть, вероятно, они уже уехали или вот-вот уедут.

— Вы знаете, где они остановились?

Клугман отрицательно помотал головой и развел руками. Он хотел о чем-то спросить, но промолчал, поскольку не привык задавать вопросы, на которые невозможно получить прямые ответы. Клугман не терпел неискренности и притворства и стремился и в будущем сохранить хорошее отношение к Даниэлю.

— И вы о них больше ничего не знаете? — спросил Даниэль.

Клугман наклонился вперед и улыбнулся:

— Разве я не сказал бы тебе всей правды?

— Я подумал, что… возможно, у вас есть точка зрения и совсем по другому вопросу, — начал Даниэль тихим голосом.

Клугман поднялся со стула, открыл ящик письменного стола и достал из него портсигар. Он выбрал темно-коричневую сигару, потом протянул портсигар Даниэлю. Тот отказался. Клугман прикурил, сел и подал Даниэлю знак рукой, что можно продолжать.

— Одобряет ли иудаизм в какой-то ситуации принесение в жертву человека или целой группы людей во искупление чужих грехов?

Клугман выпустил облако дыма и внимательно посмотрел на Даниэля:

— Нет.

Даниэль понял, что Клугман не хочет вдаваться в более пространные рассуждения.

— А что, если приносимые в жертву добровольно соглашаются на это, притом что у них есть возможность отказаться и сохранить свою жизнь?

Клугман решительно покачал головой:

— Ты забыл про акеду?

Это означало жертвоприношение Ицхака. Даниэль попытался вспомнить подробности этой истории.

— Ицхак не был ребенком…

— Ты на верном пути, Ицхак был тридцатисемилетним мужчиной в полном расцвете сил.

— То есть он мог бы воспротивиться своему престарелому отцу Аврааму.

— Именно! — воскликнул Клугман. — Но он этого не сделал. Ангел сообщил об отмене приказа о жертвопри- ношении в последний момент, несмотря на то что Ицхак был готов принести себя в жертву. Послание, которое содержится в этой истории, заключается в том, что принесением человека в жертву нельзя добиться ничего хорошего. Ицхак не умирает — напротив, следствием веры Авраама становится то, что его потомки получают обещание изобильной жизни. В то время в мире практиковалось принесение людей в жертву для умиротворения божеств, а иудаизм как раз и противился всему этому. Ошибочно думать, что принесение кого-то в жертву может принести моральную пользу другим. Однако…

— Однако?

— В рассказе о жертвоприношении Ицхака есть и другой аспект. Прочти его внимательно, и ты заметишь, что Авраам возвращается с горы Мориа без Ицхака, хотя в тексте намеренно подчеркивается, что они пошли туда вместе. Здесь имеется противоречие, которое внимательный читатель должен заметить.

— Что это значит? Они порвали друг с другом?

Послышались женский голос и звук шагов.

Жена Клугмана звала его с другого конца квартиры. Клугман взглянул на часы и со значением посмотрел на Даниэля. Тот понял, что пора уходить.

— У меня еще один вопрос, — быстро сказал он. — Что может означать легенда о братьях, один из которых думает, что другой умер и он косвенно виноват в его смерти? В конце концов выясняется, что брат все-таки остался жив и выздоровел. Первому брату удается избавиться от мучительного чувства вины, но он покидает свою родину.

Прежде чем Клугман успел сформулировать ответ на вопрос, его жена вошла в комнату, и Даниэль счел за лучшее вежливо распрощаться и уйти.

Спускаясь по лестнице, он вспоминал их прошлые беседы с Клугманом — они научили его многим вещам. В числе прочего Клугман рассуждал о зле.

— В мире есть зло потому, что у человека имеется свобода воли, — говорил он. — Должна быть возможность выбрать зло, и должны быть истинные последствия этого выбора. Иначе человек не был бы создан. Он действительно свободен, и у него обычно не отбирают способности творить добро или зло. Это относится к каждому. С точки зрения невинной жертвы злого деяния, это несправедливо, и бесполезно пытаться доказывать, что это не так. Но тем не менее мы отвечаем за то, чтобы делать мир лучше.

Даниэль шел по улицам Хельсинки на юг и думал. В каком-то кафе он купил стаканчик кофе и отправился на набережную в парк Кайвопусто. Погода была на редкость безветренной. Покрытое льдом море казалось мрачным, а длинные причалы — одинокими без своих маленьких яхт. Узнать удалось не так уж много, и вечером он отправил Аско сообщение: «Евреи, которых мы ищем, вероятно, уехали из страны. С пустыми руками или нет — не знаю».

25

На следующее утро Аско снова пил эспрессо в кабинете комиссара Маркканена и докладывал ему о результатах расследования. На душе у него скребли кошки оттого, что успехи предыдущего дня он представлял как собственную заслугу, — ведь на самом деле без помощи Даниэля он не смог бы продвинуться так далеко. Он полагал, что практичный Маркканен, скорее всего, отнесся бы к участию Даниэля положительно, но полной уверенности не было. Кроме того, Аско ни словом не обмолвился о своем повторном визите к госпоже Аскен.

Комиссар выслушал доклад спокойно и внимательно. Когда Аско заговорил о серебряном сундуке, Маркканен как раз собирался отхлебнуть кофе, и на мгновение чашка застыла в его руке. Выслушав Аско, Маркканен задумался; некоторое время он молча сидел, поглаживая подбородок.

По словам Аско, было очевидно, что яму в здании Гауптвахты следует раскопать снова, а сундук во дворе Свято-Троицкой церкви — достать или как минимум тщательно обследовать. Даниэль говорил о гравировках на крышке сундука, но не успел их полностью осмотреть до того, как раскоп начал осыпаться. В разговоре с Маркканеном констебль упомянул о гравировках вскользь и был готов к тому, что Маркканен не захочет организовывать раскопки. После недолгих уговоров комиссар все-таки согласился пойти на них при условии, что работы будут начаты сразу. Он боялся, что в случае промедления в дело вмешается Музейный департамент. В любом случае они не имеют права перемещать найденные предметы с места их обнаружения. Пока что Маркканен еще мог обосновать проведение срочных раскопок следственными действиями, хотя все указывало на то, что лица, причастные к делу, покинули страну и практически не оставили полиции свидетельств совершения ими какого-то тяжкого преступления.

— Чем дольше мы не будем сообщать Музейному департаменту об этих находках, тем сильнее это усложнит нашу дальнейшую жизнь, поверь мне. — Комиссар сделал еще глоток кофе.

Он добавил, что не представляет, кому может приказать взяться за лопаты. Все его немногие подчиненные по горло загружены работой.

Тогда Аско выступил с неожиданным предложением:

— А что, если привлечь к этому Даниэля? Мы его знаем, а то, что он еврей, может помочь в расследовании. На боковой стенке сундука, закопанного во дворе церкви, имеется надпись на иврите, — сделал осторожный заход Аско.

— Только хорошо ли мы его знаем, вот в чем вопрос. Мне кажется, я был в этом уверен до одной весьма примечательной пятницы, — резко сказал Маркканен.

Его ответ все-таки оставлял некоторую надежду, и Аско чувствовал, что комиссар готов продолжить этот разговор. Поэтому он решил ковать железо, пока горячо, — отчасти из чувства благодарности к Даниэлю, а отчасти из-за того, что если расследование будет продолжено, то от Даниэля может быть большая польза.

— То есть человек не имеет права на ошибку? От этого нам же хуже. Почему нельзя договориться с Даниэлем, что он не будет привлекаться к работе в шабат?

— Аско, тут дело не в прощении и новых шансах, а в авторитете. Если мы работаем в органах по борьбе с преступностью, то делаем то, что нам приказывают наши непосредственные начальники и в конечном счете начальник полиции. Даниэль наглядно показал, что подчиняется каким-то другим законам.

Аско вздохнул и решил оставить все как есть. Ему были понятны эти аргументы, но он не был уверен, говорил ли Маркканен от себя или от имени своего начальства. Возможно, для комиссара это было одно и то же.

Уже через несколько часов Маркканен сумел набрать людей, и под предводительством Аско они отправились во двор Свято-Троицкого собора. В первый же день полицейские успели расширить раскоп и укрепить его края наверху. Назавтра Аско поставил людей работать на дне ямы. Они быстро сняли примерно двадцатисантиметровый слой песка, под которым показался серебряный сундук. Тогда стали копать аккуратнее, стараясь не задевать сундук лопатами. Его верхняя часть все больше выступала из грунта, и тут Аско, который наблюдал за раскопками с края ямы, осознал, что он, похоже, совершил большую ошибку.

— На сундуке была крышка? — крикнул снизу один из помощников.

Превозмогая страх замкнутого пространства, Аско все же спустился в раскоп. Он решил, что в сложившейся ситуации заслуживает мучений. Аско посветил фонариком на заднюю стенку сундука, где находились петли, удерживавшие крышку, наклонился поближе и смахнул с поверхности песок. Между петлями блеснуло свежее, не покрытое темной патиной, недавно покореженное серебро: крышка была грубо сорвана вместе с петлями. На заднем краю сундука, между петлями, зияла недавно образовавшаяся вмятина. Аско предположил, что это был след от фомки, при помощи которой оторвали крышку, составлявшую единое целое с сундуком более сотни лет. Уж не произошло ли это тогда, когда Аско уснул на софе у госпожи Аскен?

Аско тщательно осмотрел место, делая пометки в тетради. Маркканен запретил фотографировать, потому что хотел свести к минимуму число свидетельств расследования в электронной, то есть легко распространяемой форме. Аско начал с самого важного и ощупал поверхности сундука. Он не нашел больше никаких гравировок, кроме ранее обнаруженной фразы на иврите про трех мудрецов и Корону. Затем Аско обследовал дно ямы и ее края, но и тут не нашел ничего, что дополнило бы их с Даниэлем выводы, сделанные ранее. Теперь он и сам смог рассмотреть следы зубила, подтверждающие, что тоннель в скале был прорублен снизу, как и говорил Даниэль. Вход в тоннель, уходящий в сторону Центрального банка, был прямо у него под ногами, но расчищать его было бы слишком трудоемким делом. Впрочем, это, по-видимому, и не входило в задачи тех, кто выкопал яму. Поэтому он решил предоставить Маркканену решать судьбу раскопа и строительного вагончика над ним.

Затем Аско с помощниками переместились в здание Гауптвахты: теперь уже официально, так как Маркканен не видел больше причин соблюдать при расследовании прежнюю осторожность, ведь Ежа с его компаньонами это место больше не интересовало и было понятно, что здесь проводились незаконные раскопки. Так что комиссар устроил им пропуск в пятую по счету камеру со стороны улицы.

На работы в подвале камеры ушло два дня: полицейские откопали пустой серебряный сундук с сохранившейся крышкой. Прежде чем открыть его, Аско тщательно осмотрел находку, но не нашел никаких гравировок. Яму в здании Гауптвахты Маркканен приказал пока не засыпать.

Часть вторая

1

Комиссар Маркканен встретил Аско радушно и приготовил ему эспрессо. Сам Маркканен не стал ничего пить. Он сидел за письменным столом и казался подавленным.

— Перейдем сразу к делу, — сказал он. — Линдберг хочет прервать расследование по этому делу с сундуками на неопределенный срок, и я с ним согласен.

Аско ждал чего-то подобного. Он рассеянно разглядывал свой новый костюм, который после нескольких дней расследования совершенно потерял вид. Острый же взгляд Маркканена скользил по столу — комиссар явно обдумывал, что скажет дальше.

— Если бы я был археологом, эти находки привели бы меня в восторг, и, сказать по правде, они действительно интересны, хоть я и не историк. Тем не менее, с нашей точки зрения, оснований для продолжения расследования почти нет. Ну, незаконно выкопали пару ям, и это все. Подозреваемые покинули страну без добычи, а мы между тем потратили на это дело много сил и средств.

— А похищенная крышка одного из сундуков и гравировки, исчезнувшие вместе с ней?

— Она могла потеряться при раскопках или, может быть, пропала когда-то за прошедшие века.

Аско изумленно воззрился на Маркканена, который по-прежнему смотрел в стол, а иногда скользил взглядом по картинам на стенах кабинета.

— Я собственными глазами видел эту крышку, — сказал констебль. — На ней были гравировки. Единственное объяснение пропажи крышки — кто-то хочет спрятать надписи от других.

— Тебе только кажется, что ты ее видел. Но для твоей же пользы лучше несколько ограничить свою фантазию. Я прекрасно помню, что именно ты видел тогда, в первый раз. В условиях плохого освещения ты с края ямы смог увидеть только ее дно, покрытое газетами. В середине они топорщились, но тогда спускаться в раскоп было опасно. А когда вы спустились в раскоп, для начала укрепив его стенки, то нашли сундук без крышки.

Маркканен строго посмотрел на Аско, и тот понял, что комиссар не хочет допустить обвинений в адрес полиции в том, что она оставила ценную находку без охраны. Задним умом нетрудно понять, что было ошибкой бросить раскоп на произвол судьбы, но Аско поступил так, как считал целесообразным в сложившейся ситуации. Ему и в голову не могло прийти, что кто-то так скоро снова явится к обрушающейся яме и сумеет из нее что-то достать.

Аско было ясно, что тот, кто оторвал крышку и унес ее, действовал с риском для жизни, поскольку мог быть погребенным заживо в раскопе. Это не давало Аско покоя, и он подозревал, что до завершения дела еще далеко. Тем не менее он промолчал, понимая, что не может изменить решения Маркканена и Линдберга. Кроме того, Аско считал, что уже и так достаточно злоупотребил терпением Маркканена, заговорив о Даниэле.

— Ну а с тобой, Аско, поступим так. У тебя еще не использована неделя неоплачиваемого отпуска, и сейчас как раз удачный момент, чтобы ее отгулять. Чем быстрее мы выполним план по экономии бюджета, тем меньше вероятность, что кого-то сократят. Все документы по делу Цельхаузена и прочие материалы, если есть, сдай мне.

Аско собрал все, что было у него в кабинете, и отнес Маркканену. Оставалось еще забрать из дома выписки со счетов госпожи Аскен. Часы показывали начало первого, когда констебль уже шел в сторону Темппелиаукио. Дойдя до Булеварди, он вспомнил о Туве. Аско подумал было позвонить ей, но быстро отбросил эту мысль — он был не уверен, как Тува ответит, и их отношения остались прежними. Тем не менее он зашел в вестибюль здания, где работала Тува, и попросил секретаря передать ей записку. «В 20 часов там же, где в прошлый раз. А.», — значилось на клочке бумаги.

На этот раз Аско вовремя вспомнил о своем пустом холодильнике и по дороге купил еды. Съев свой запоздалый обед, он нашел банковские выписки старой дамы и решил просмотреть их снова. Он не искал чего-то конкретного, но у него было ощущение, что в этих скучных документах оставалось еще что-то, заслуживающее внимания. Перед ним, а вернее сказать, уже позади было дело, которое осталось нераскрытым, и он подозревал, что госпожа Аскен имела к нему какое-то отношение. Увы, загадка пока так и осталась неразгаданной: он ничего не обнаружил, убрал документы в сумку и понес их Маркканену.

В восемь вечера Аско ждал Туву в ресторане на улице Алексантеринкату. Минуты текли одна за другой, но Тува не появлялась. Обычно она не опаздывала. Когда она в конце концов появилась, была уже половина девятого. Аско встал, чтобы помочь ей снять куртку.

— Ты перешла на весеннюю одежду, — начал он разговор.

Щеки у Тувы горели, она выглядела обиженной.

— В теплой куртке я бы упарилась сначала дойти до Тёёлё, а потом вернуться. В прошлый раз мы встречались у тебя дома за ужином, но это, видимо, не считается.

Аско смутился:

— Под прошлым разом я имел в виду тот, когда мы договаривались о встрече…

— Ну тогда я, видимо, должна попросить прощения, что нарушила заведенный порядок и в прошлый раз явилась без договоренности. — Голос у Тувы дрожал.

— Почему ты мне не позвонила, когда поняла, что меня нет дома?

— Я догадалась, что ты тут. И вообще, кто из нас первым перестал звонить?

Аско смотрел на вьющиеся светлые волосы Тувы, которые поблескивали и, кажется, притягивали к себе большую часть света в полутемном зале ресторана. Когда Тува злилась, у нее сильнее проявлялся шведский акцент. Слова были финские, но гласные звуки в них — шведские.

— В любом случае здорово, что ты здесь, — сказал Аско и улыбнулся. — Выпьешь со мной бокал вина?

Тува постепенно успокоилась, и они просидели пару часов, ужиная и разговаривая. Все было по-прежнему, и Аско испытал облегчение, когда пошел провожать Туву домой.

Подавая ей куртку в ресторане, Аско заметил на внутренней стороне воротника две вышитые буквы.

— Понимаю, что значит буква «Т», но что подразумевается под буквой «Г»? — спросил он, когда они проходили мимо памятника Рунебергу, пересекая Эспланаду.

Тува едва заметно улыбнулась и потупила глаза.

— Гвендолен. Я, честно говоря, не знаю, почему мне дали такое второе имя[11]. Видимо, когда я родилась, родители читали какие-то английские книги.

Они продолжили идти по Касармикату. Аско подумал, как же он любит мрак весенних и осенних вечеров, темные улицы с маленькими фонарями, уютные окна ресторанов и строгие арочные дверные проемы в центре города. Сумрак оберегал их уединение посреди города. Скоро опять будет лето с его всепроникающим светом, поэтому нужно наслаждаться этими вечерами.

— Хочешь посмотреть, как я живу? — спросила Тува нерешительно, когда они уже стояли перед подъездом.

Он кивнул и поднялся вслед за ней на третий этаж в маленькую уютную квартиру. На первый взгляд обстановка производила впечатление сумбурной и эклектичной, но Аско нашел, что все тут гораздо более гармонично, чем ему показалось вначале. Редкая старинная мебель была из разных гарнитуров, но все как-то сочеталось друг с другом.

Тува не предложила ему выпить — вместо этого она сопровождала его, пока он осматривал квартиру. Аско остановился у фотокарточек в рамках, стоявших на книжной полке. На одной из них, старой свадебной фотографии, были запечатлены молодые мужчина и женщина, имевшие явное сходство с Тувой. Рядом стоял ее выпускной университетский портрет. Взглянув на него, Аско вздрогнул. Тува была такой же очаровательной, как и теперь, по прошествии десяти лет, но выглядела по-другому. Разница заключалась не только в возрасте, но и еще в чем-то, чего констебль не смог уловить.

Затем Аско устроился на диване, а Тува присела рядом.

— Тебе нравится? — спросила она.

— Твой дом?

— Да.

— Уютный. Понимаю, почему ты не хочешь отсюда переезжать.

Тува взяла в свои руки ладонь Аско.

— Да ты вся дрожишь, — удивился он. — И руки у тебя холодные.

— Тебе неприятно?

У Аско перехватило дыхание. Он встал и подошел к окну. Это было одно из тех окон, в которых он искал свет, когда шел домой от госпожи Аскен.

— Тува, я… так плохо тебя знаю. Пожалуй, будет лучше, если я пойду, — проговорил он сдавленным голосом.

Она ничего не ответила, просто сидела на диване и не отрываясь смотрела на Аско, пока тот одевался и выходил из квартиры.

Дойдя до дома, Аско налил себе бокал вина, поднял его, словно чокаясь с персонажами картин, случайно оказавшихся на его стенах, и прошел в спальню. Здесь он взял верхнюю коробку из двух, стоявших в дальнем углу, и перенес ее на середину комнаты. Он водрузил коробку себе на колени, поставил бокал на прикроватный столик и снял крышку.

2

Даниэль забыл про годовщину их свадьбы. Это был тот самый день, когда Ханна разбудила его на диване, после чего он отправился в общинный центр и оттуда — к Клугману. Осознав случившееся слишком поздно, Даниэль с минуту подумал, можно ли как-то исправить положение, но решил, что дело того не стоит и достаточно просто кратко извиниться. Ханна не ценила того, что делалось не вовремя. Одним из немногих способов Даниэля отметить знаменательный день было приготовить еду, но это казалось невероятно тяжелым занятием, поскольку его голова была занята другими вещами, а ужин должен быть праздничным. Он с удовольствием пригласил бы Ханну в ресторан, но с кошерным питанием в Хельсинки дело обстояло плохо. Еще несколько лет назад они время от времени ходили в японские рестораны, поскольку в результате долгих обсуждений решили, что в сырой рыбе, вероятно, заключается меньше всего проблем. Затем они подумали, что в ресторанах рыбу режут на тех же досках и теми же инструментами, что и ракообразных, и так постепенно пришли к выводу, что есть можно только дома или еду, приготовленную на кухне еврейского центра. В городе было всего одно кафе, где подавали кошерные блюда.

Как бы то ни было, Даниэль забыл про годовщину свадьбы впервые, и это его расстроило. Почему-то он вспомнил их первую встречу. Это было в Амстердаме, в той же синагоге, где они потом и поженились. Ханна устроилась на лето гидом и проводила экскурсии для туристов, Даниэль был одним из них. Из рассказа экскурсовода Даниэль запомнил только, что строительство здания было завершено вскоре после того, как c бимы (то есть специального возвышения для чтения Торы) предыдущей синагоги в середине XVII века было объявлено об отлучении от общины философа Баруха Спинозы. Однако Даниэль был больше увлечен обаятельной гидессой, чем ее рассказом. После экскурсии Даниэль набрался смелости и пригласил Ханну на свидание.

Он считал, что оптимизм и живость характера, пленившие его тогда, до сих пор сохранились у Ханны.

На следующий день Даниэль и Аско встретились на берегу залива Тёёлёнлахти. Они выбрали отдельно стоящую скамью, где доносившийся шум транспорта, казалось, защищал их от лишних ушей. Погода была ослепительно ясной, и тонкий лед на поверхности залива сверкал под лучами солнца. Весна запоздала, но теперь быстро брала свое. Еще неделю назад залив был полностью скован льдом, но теперь посреди ледового панциря образовалась вытянутая полынья. По дорожке, отделенной от скамейки клумбами, трусили редкие бегуны.

— Знаешь, в тот день, когда я сообщил о вероятном отъезде группы евреев из страны, кто-то забрался в архив в еврейском центре. Оттуда похитили папку с документами за 1870-е годы, — начал Яновски.

— Даниэль, я не успел сказать тебе, что расследование этого инцидента приостановлено. Мы не нашли существенных доказательств, подтверждающих что-либо действительно серьезное, а просто изучение исторических объектов не входит в нашу задачу. Извини, пожалуйста. — Аско чувствовал себя виноватым.

Но Даниэля новость о прекращении дела не остано- вила.

— Ты, конечно, понимаешь, — взволнованно рассказывал он, — что десятилетие, которым датируется похищенная папка, — это как раз тот временной период, когда рынок Наринкка в Круунунхака ликвидировали, чтобы освободить место под строительство Банка Финляндии, и евреи, вероятно, спрятали сундук во дворе Свято-Троицкого собора. — Выдержав небольшую паузу, он понизил голос и продолжил: — И не только сундук, но и Корону. Уверен, что взлом архива имеет какое-то отношение к этому делу.

Аско посмотрел на поезда, которые скользили по противоположному берегу, прибывая в Хельсинки и отправляясь из города, и разочарованно покачал головой:

— Я, наверное, не должен тебе этого говорить, но украдено еще кое-что.

Даниэль наклонился поближе, чтобы лучше слышать.

— Крышка сундука во дворе церкви. Оторвана вместе с петлями. Кто-то выбрал момент и уволок ее. Но официальная версия — мы никогда не видели на сундуке никакой крышки.

Даниэль повернул руку ладонью вверх и закрыл глаза. Он пытался восстановить в памяти узор, который нащупал тогда на крышке сундука. Сможет ли он все вспомнить? Пока не получалось.

— Что касается Короны, то это всего лишь сомнительная гипотеза, и ты сам это знаешь, — продолжал Аско. — Все, что у нас есть, — это одна-единственная фраза, в которой упоминается «путь Короны». И у нас нет больше никаких сведений о ней.

— Вот тут я не уверен. В архиве при синагоге мне пришла в голову одна идея, — начал Даниэль.

Он инстинктивно осмотрелся. Позади мимо них прошел одинокий человек с палками для скандинавской ходьбы. Деревянные виллы на другом берегу залива казались беззащитными, поскольку окружавшие их деревья, в тени которых они прятались летом, стояли без листьев, и лучи весеннего солнца беспрепятственно падали на старые стены.

— Корона может означать Тору. Наши древние мудрецы в некоторых случаях именовали ее именно так. Взять хотя бы самую старую из сохранившихся до наших дней Тору — «Кодекс Алеппо», написанный на пергаменте в десятом веке в академии письма Аарона Бен-Ашера в Израиле. Писцам нельзя было ошибиться ни в одной букве, и Бен-Ашер лично делал мелкие пометки поверх многих слов, которые, например, очень редко встречаются в Торе. Этот труд известен под названием «Корона Алеппо», поскольку евреи из сирийского Алеппо сохраняли его на протяжении последних шестисот лет. Это самая большая наша ценность, существующая в единственном экземпляре. После погромов 1947 года Корону в пятидесятых годах переместили из Алеппо в Израиль. При этом пропали ее основные части, а именно почти все Пятикнижие Моисея. Считалось, что пропавшие листы сгорели, когда арабы при погроме подожгли синагогу в Алеппо, где хранилась Корона. В это верили долгое время. Тем не менее при новейших исследованиях на сохранившихся страницах не было обнаружено следов огня — углы листов потемнели не от сажи, а от плесени, то есть имеется вероятность, что Корона вовремя была спрятана в безопасном месте. Некоторые утраченные листы обнаружились в разных местах. За кусочек страницы на антикварных рынках предлагают головокружительные суммы. В любом случае «Корона Алеппо» — всего лишь один пример использования этого слова.

Аско слушал и смотрел на полынью посреди залива. У него возникло ощущение, что расстояние изменяется. Залив то отодвигался куда-то вдаль, то снова приближался. Такое случалось с ним и раньше, но только не в последние годы. Это было знакомое с детства ощущение. Однажды вечером, в сумерках, он сидел на стуле у себя в комнате, когда стены вдруг словно исчезли, и он почувствовал себя плавающим отдельно от всего окружающего в каком-то месте, откуда мог наблюдать за пространством со стороны. Это ощущение не было неприятным.

Когда залив приблизился, Аско на мгновение показалось, что он сидит на краю очистившейся ото льда воды. Ему стало немного страшно, но тогда взгляд его привлекло темное пятно на противоположном берегу. Он присмотрелся, и пятно обрело черты человека, одетого в черное, который стоял на фоне вилл у края воды и смотрел на них в бинокль. На незнакомце были большая шляпа и доходящее до самых колен облачение, напоминающее халат.

Этого не могло быть. Аско вцепился в скамью, закрыл глаза и помотал головой. Затем посмотрел снова, но больше не увидел пятна на другом берегу. Он немного испугался за свое здоровье. Видение было смешением событий последних дней: он сам наблюдал в бинокль за камерой в здании Гауптвахты, и они искали иудеев, облаченных именно в такие одеяния. Он решил, что слишком мало спал в последние ночи, а накануне выпил пару лишних бокалов вина. Аско повернулся к Даниэлю:

— Даниэль, я не верю, что в этой мерзлой земле спрятали что-то подобное «Короне Алеппо». В любом случае расследование прекращено.

Они пожали друг другу руки и разошлись.

По дороге домой Даниэль думал о том, что Аско, вероятно, прав. Самое простое объяснение обычно и оказывается правильным. Что означала выгравированная на передней стенке сундука надпись «Три мудреца отдали путь Короны своим детям»? Она, разумеется, означала путь Торы, жизнь по ее законам. Если обратиться к сказанному профессором Мейером, то три мудреца — это и есть те, кто изучил Тору. По легенде, они спрятали представляющее исторический интерес сокровище. Однако, возможно, они боялись политических катаклизмов и просто укрыли самые ценные вещи, которые у них были, то есть серебряные сундуки. От представителей знати в то время звучали антисемитские высказывания, и угроза высылки витала над всей общиной. Возможно, на сундуки была переплавлена какая-то часть серебра, принадлежавшая жившим в Хельсинки евреям, — ведь стоимость благородного металла была тогда значительно выше, чем в наше время.

3

Добравшись до дома, Аско поужинал и хотел было прилечь на диван, но вспомнил, что тот завален бумагами и прочими вещами отца, которые он вчера вынул из коробки и пытался рассортировать. В одну кучу он сложил фотографии, в другую — адресованные отцу письма, поздравления с днем рождения и различные справки и свидетельства. В третью попали финансовые документы, а в четвертую — собственноручные заметки отца и несколько заготовленных текстов его выступлений. Самой старой реликвией оказался военный билет отца. Аско решил, что более ранние вещи и документы лежали в другой коробке, которую он еще не открывал.

Глаза слипались от усталости, поэтому Аско вытянулся на кровати и сразу уснул. Во сне он очутился посреди песчаной пустыни, и проходящий караван верблюдов забрал его с собой. Они ночевали у подножия песчаного бархана, и он видел над собой такое ясное небо, какого ему не доводилось наблюдать никогда раньше. Днем они двигались через пустыню, изрезанную длинными холмами, пока то тут, то там не начал встречаться низкорослый кустарник, и в конце концов прибыли в тесно застроенный город. Караванщики оставили своих верблюдов и повели Аско узкими переулками. В воздухе разливался запах тимьяна, мускатного ореха и множество каких-то других ароматов, названий которых он не знал. Они обошли площадь — в центре ее были сложены снопы с зерном — и направились к высокому дому, который, как догадался Аско, и являлся целью их путешествия.

Констебль пробудился от недолгого сна и хотел сварить кофе, но обнаружил, что кофе у него остался только самой слабой обжарки, хранившийся для особенно привередливых гостей. Нераспечатанная пачка простояла в шкафчике уже целый год. Аско решил и на этот раз ее не вскрывать и прошел в дальний угол спальни, намереваясь разобрать оставшуюся из двух коробок. Сразу под крышкой в пластиковой папке лежала школьная фотография примерно 1950-х годов. Он взял снимок в руки и вгляделся в него. Чуть повыше выстроились в ряд мальчики, ниже стояли девочки. Все смотрели в камеру. Одни улыбались, у других лица были серьезные. Он искал на фотокарточке знакомое лицо и наконец справа на краю шеренги мальчиков нашел своего отца.

Он положил фотографию класса на диван в стопку с фотографиями и поставил коробку рядом с собой. Под снимком оказалась старая книга в черной обложке. На обложке ничего не было написано и нескольких первых страниц не хватало, поэтому он не мог понять, что за повествование открылось ему в виде обрамленного узором текста на шведском языке. На форзаце значилось имя владельца: «Э. Аско». Он хотел положить книгу на диван к другим вещам, но передумал и решил поставить ее на книжную полку, чувствуя себя частью своего рода, непрерывной цепочки, существующей между мужчинами, отцами. В первый момент это ощущение показалось приятным, но затем сменилось беспокойством и каким-то щемящим чувством. Он знал слишком мало звеньев этой цепи. И так же мало ему известно было о том, как она продолжится и не закончится ли на нем.

Поиск места в шкафу оказался непростым делом, поскольку он давно был под завязку забит книгами. Все пространство над стоящими томиками заполняли горизонтально уложенные, и старые деревянные полки прогибались под их весом. В конце концов Аско решил выбрать несколько книг, которые наверняка никогда не станет читать, и отнести их в букинистический магазин, чтобы освободить место для найденной реликвии.

Букинист сначала не хотел ничего брать, но в конце концов согласился при условии, что Аско взамен что-нибудь купит. Выбор был большой. Магазинчик, который снаружи казался крохотным, тянул свои коридоры, заставленные книжными стеллажами, словно щупальца, в глубь здания. В поисках того, что могло бы ему пригодиться, Аско обошел почти все, пока не добрался до задней комнаты. Здесь была, кажется, только историческая литература, и Аско стал внимательно просматривать издания. Один шкаф был целиком посвящен античному Риму, Греции и другим древним культурам, а эта тема всегда привлекала Аско. Его взгляд упал на тонкую книжицу. В ней рассказывалось о древних свитках, обнаруженных в середине ХХ века в пещерах неподалеку от Кумрана на берегу Мертвого моря. Их возраст насчитывал две тысячи лет, и аннотация на обложке утверждала, что это самая важная археологическая находка столетия. На фотографиях в тексте ученые рассматривали потрепанные листы пергамента. Аско вспомнил утренний рассказ Даниэля о «Короне Алеппо» и понял, что в закрытом теперь деле о серебряных сундуках кое-что не проверил. Он обругал себя за невнимательность и решил, теперь уже в самый последний раз, все-таки вернуться к расследованию.

4

Преподаватель экзегезы[12] Ветхого Завета Хельсинкского университета профессор Элина Мянтю ехала в автобусе в берлинский аэропорт, когда получила на телефон сообщение от секретаря факультета. Единственное свободное окошко в ее завтрашнем расписании заполнилось — на встречу записался старший констебль криминальной полиции Лео Аско.

Это имя ничего не говорило профессору Мянтю. Почему вдруг полицейский захотел с ней встретиться? В голову полезли самые разные мысли, но вскоре она успокоилась. День угасал, за окнами автобуса стояла серая завеса моросящего дождя. Мянтю вспомнила свою детскую поездку в Германию тридцать лет назад, когда семья пересекла всю Европу. Тогда страна показалась ей невыразительной и невеселой по сравнению с соседними, той же Францией или Данией. Теперь Германия стала больше похожа на них.

Профессор Мянтю участвовала в конференции, проходившей под Берлином и посвященной исследованиям текстов Ветхого Завета. Основным докладчиком был известный в этой области доктор Юлиан Цельхаузен, из-за которого Мянтю и приняла решение участвовать в конференции. Доктор говорил не так, как его коллеги: в нем чувствовалось уважение к древним текстам и их глубокое понимание. Выступление доктора захватило Мянтю. Эти тексты коренным образом изменили мир, однако многие исследователи, занимавшиеся их изучением, относились к предмету снисходительно и свысока. Цельхаузен представлял собой иной тип исследователя. На этот раз он выступал с особенным вдохновением, как будто одновременно находился и в конференц-зале, и в мире древних слов, раскрывающих ему свои тайны.

После доклада Цельхаузена Мянтю захотелось поскорее окунуться в работу. Мало что еще представляло для нее такую важность. Она полностью посвятила себя науке, семьи у нее не было. Тем не менее в последние годы работа занимала все ее время, а одного только преподавания ей было недостаточно. Мянтю считалась амбициозным ученым: ей не хотелось заниматься подтверждением результатов, полученных другими, и повторять старые формулировки. Теперь у нее появилась новая идея, еще не до конца осмысленная, но требующая веских доказательств.

В то же время Элину Мянтю преследовал профессиональный кошмар, не дававший покоя по ночам: она не знала, что ей делать, если исследование закончится неудачей.

5

На следующий день Аско отправился в университет и без труда отыскал кабинет профессора Мянтю. Та пригласила гостя войти, но всем своим видом давала понять, что очень занята.

— Минутку, — пробормотала она. — Мне нужно дописать одну мысль.

Аско выглянул в окно. На противоположной стороне Вуорикату стоял каменный дом в стиле модерн, и он вспомнил, как маленьким мальчиком бывал там с отцом. Отвернувшись от окна, Аско осмотрел стены кабинета — на них висели фотографии древних текстов и предметов, а также карты распространения канувших в Лету культур Ближнего Востока. Хозяйка кабинета, облаченная в теплую вязаную кофту, была довольно молодой для профессорского звания женщиной лет сорока, в очках с толстыми стеклами и короткой стрижкой.

— Ну вот, — сказала Мянтю и подняла голову. — Наконец готово. Вы из полиции, не так ли?

— Лео Аско, старший констебль криминальной по- лиции.

— Садитесь же. Чем могу помочь? — спросила Мянтю и приветливо улыбнулась.

— Это не связано непосредственно с нашим расследованием, я просто хочу уяснить некоторые сопутствующие обстоятельства. Тем не менее мне хотелось бы надеяться, что вы никому не скажете о нашем разговоре.

Мянтю кивнула и уселась поудобнее.

— Могли ли как-то попасть в Северную Европу рукописи или пергаментные свитки древних израильтян?

Мянтю удивленно подняла брови, но тут же совладала с эмоциями.

— Очень маловероятно. Единственными обнаруженными оригинальными текстами древних израильтян являются «свитки Мертвого моря». Они датируются приблизительно вторым веком до нашей эры. На самом деле, по данным радиоуглеродного анализа, отдельные манускрипты могли быть созданы и в четвертом веке до нашей эры. Они сохранились благодаря тому, что в пещерах Кумрана оказался исключительно благоприятный климат. Другой, тоже достаточно древний текст, — это «Кодекс Алеппо». Он написан на тысячу лет позже, в Тверии, которая стала еврейским духовным центром после того, как римские легионы уничтожили Иерусалим. Правда, значительная часть этого манускрипта пропала. К счастью, на основе текстов академии письма в Тверии евреи в самом начале одиннадцатого века записали в Каире вторую полную Тору, известную в настоящее время под названием «Ленинградский кодекс». Он хранится, как следует из названия, недалеко от нас, в Российской национальной библиотеке. Этот манускрипт попал к русским в девятнадцатом веке на Крымском полуострове.

Профессор сделала паузу, и Аско задался вопросом: в течение какого времени пергамент мог оставаться в сохранности, будучи закопанным в яме под Хельсинки?

— Следует уточнить, — продолжала Мянтю, — что «свитки Мертвого моря» — это единственные тексты древних евреев, сохранившиеся в таком объеме, но помимо них к югу от Иерусалима в 1979 году в погребальной камере обнаружили два маленьких серебряных свитка. Способ, как их осторожно развернуть, разработали годы спустя и тогда же обнаружили, что плотно скрученные свитки, изготовленные из очень тонкого серебряного листа, были сделаны в самом начале шестого века до нашей эры. На них выгравирован фрагмент из Четвертой Книги Моисея, который называют «Благословением коэнов». Эти свитки сохранились со времени первого Иерусалимского храма и являются самой старой прямой цитатой из Торы из найденных за все время.

Мянтю откашлялась и бросила на собеседника проницательный взгляд.

— Констебль, у вас имеются… какие-то конкретные факты?

— Нет, я просто хочу отсечь некоторые неправдоподобные версии.

В комнате повисла тишина. Мянтю казалась разочарованной. Аско пробежался взглядом по ее кабинету. На вешалке рядом с дверью висела серая поплиновая куртка, подходившая Мянтю по стилю, который, по-видимому, заключался в том, чтобы не привлекать к себе внимания. Аско перевел взгляд на приставной стол, на котором лежало несколько книг. На обложке одной были знаки, которых он никогда раньше не встречал. Из заглавия на английском языке следовало, что книга посвящена древнееврейскому алфавиту.

— Древний еврейский алфавит отличается от современного? — услышал он свой голос.

Мянтю очнулась от своих мыслей. Словно бы не расслышав вопроса, она встала со стула, взяла кувшин с водой и наполнила стаканы для себя и гостя. Прежде чем снова сесть, мгновение постояла на месте и поправила правой рукой волосы. Казалось, Мянтю не расслышала вопроса. Аско ощутил некоторое беспокойство. Он вдруг подумал, что его собеседница хоть и производила впечатление сдержанной и несовременной женщины, тем не менее обладала незаурядной внешностью. Казалось, что под своей манерой одеваться и стилем поведения она пыталась спрятать свою красоту.

— Евреи переняли письменность у ассирийцев, когда на протяжении столетия находились в Вавилонском плену в шестом веке до нашей эры. Тогда они начали писать многие свои тексты при помощи этих новых букв, хотя сохраняли свой язык — иврит. Использование первоначальных еврейских букв полностью прекратилось лишь после уничтожения римлянами Второго Иерусалимского храма в начале нашей эры. Некоторые из «свитков Мертвого моря» написаны этими исходными буквами, теми же, что и серебряные свитки, о которых я говорила…

Мянтю еще не успела закончить свой рассказ, когда у Аско зазвонил телефон. Он переключил его в беззвучный режим, убрал в карман и встал.

— Мне надо идти. В любом случае спасибо.

— Не уверена, что от меня была какая-то польза.

Констебль прошел к двери. Вдруг в голове у него возник еще один вопрос.

— А насколько они большие, эти кодексы, о которых вы рассказывали? Я имею в виду физические размеры. Шириной меньше полуметра? И другие тексты и свитки тоже?

— Кодексы — это книги, не свитки, поэтому их ширина — это ширина страницы. Они размером со страницу большой книги, не более того, то есть в полметра они уложатся. Это толстые книги, поскольку их страницы сделаны из пергамента. Насчет свитков… я никогда не слышала, чтобы ширина одного свитка превышала полметра. И, констебль…

Профессор порылась в ящике своего стола и подошла к Аско, стоявшему у двери.

— Если вам попадется что-то, что может меня заинтересовать, — позвоните, — сказала она вкрадчивым голосом и протянула гостю визитную карточку.

После его ухода Мянтю вернулась на свое рабочее место. Она оперлась локтями на стол и попыталась осмыслить то, что только что услышала. Затем допила воду из стакана, быстро привела в порядок бумаги на столе и сделала краткий звонок по телефону.

6

Он пытался вдохнуть, но не мог. Вцепился в руки, обхватившие его горло, но не смог ослабить хватку. Пробовал вонзить в эти руки ногти, но мешали рукава пиджака.

Это не может продолжаться долго. Ясно ведь, что я уже все понял. Сейчас он отпустит и скажет, что ему от меня надо, или просто выкинет вон из квартиры.

Стоявший над ним внимательно смотрел в лицо жертве и давил все сильнее.

Мне это мерещится. Такого не может быть. Я слишком молод. Какой он — вечный шабат?

Он почувствовал облегчение. Ему привиделся седой старец, промолвивший: Отправляю тебя с тяжелым сердцем.

Сердце. Оно уже больше не колотится, не рвется из груди под этими холодными руками.

Страшно.

Голову и глаза пронзила острая боль, мышцы дрожали. Это мгновение длилось вечность.

Потом он услышал глухой скрип — резиновые перчатки отпустили его шею. Рука закрыла ему глаза.

Дверь открылась, кто-то принес ножницы.

— Как ты думаешь объяснить это доктору? Он будет здесь через пару дней.

— Да что тут объяснять. Других вариантов не было.

Необычайный покой. Кажется, он уже долго лежит на полу библиотеки.

Человек в пиджаке взял в руку прядь его волос и щелкнул ножницами.

7

Минула уже неделя с того дня, как Маркканен отправил Аско в принудительный отпуск, и пока, как обычно, комиссар готовил кофе, констебль размышлял, чего можно ждать от этой встречи. Он по-прежнему нервничал из-за возможного увольнения, но в кабинете больше никого не было, что несколько успокоило Аско. Вместе с чашкой Маркканен подал ему тонкую папку, в которой лежал всего один документ.

— Я уже собирался отправить тебя Нюману в помощь, но тут пришло вот это. Информацию о происшествии найдешь в этой бумаге, если соблаговолишь ее посмотреть. Ну, разумеется, из нее ты мало что узнаешь, поэтому расскажу тебе главное. Речь о вчерашней краже со взломом. Туда выезжал наряд полиции, чтобы в целом оценить ситуацию, полицейские ничего не трогали. Хозяева квартиры согласились, чтобы от нас кто-нибудь приехал для дополнительного осмотра места происшествия. Скорее всего, это не наш хлеб, но все-таки взлом квартиры средь бела дня в центре города случается не каждый день, а у тебя как раз есть время. Хочу тебя взбодрить. Жильцы вернутся сегодня после обеда. У тебя в распоряжении несколько часов.

Он протянул Аско связку ключей, к которой был прикреплен брелок с адресом.

Через четверть часа констебль уже стоял перед домом на Тёёлёнкату неподалеку от здания Парламента. Похоже, это был один из самых старых домов в Эту-Тёёлё, возведенный примерно в начале ХХ века, когда этот район, расположенный на скальных выходах, только начали застраивать. Место находилось всего в нескольких сотнях метров от его дома. Нужная квартира располагалась на третьем этаже пятиэтажного здания, на двери значилось имя: «Сакари». Аско надел резиновые перчатки и вошел в прихожую. Здесь не было ничего необычного, но, пройдя в небольшой холл, констебль сразу заметил признаки ограбления. Мебель сдвинута со своих мест, содержимое некоторых стеллажей свалено на пол. Та же картина открылась и в спальне, в то время как гостиную особенно не тронули. Мебель тут, кажется, осталась на месте, но журнальный столик и кресла были завалены кучами книг и бумаг, снятых с полок. Аско быстро осмотрел кухню, столовую и кабинет, где на полу валялось несколько папок.

Он сдвинул в сторону бумаги на софе в гостиной и сел. Просторная квартира была обставлена просто, но стильно. Мебель в черно-белой или серой гамме. Сдержанное цветовое разнообразие в обстановку привносили картины, украшавшие стены гостиной и столовой в таком количестве, что не оставалось свободного места. Стиль был выдержан в мельчайших деталях, в квартире было очень чисто, а в комнатах и коридорчике имелись пожарные датчики. Аско сделал вывод, что здесь живут очень аккуратные люди.

По рядам папок, стоявших в кабинете, и их заголовкам можно было сделать вывод, что в квартире обитает семья предпринимателя. То, что это именно семья, было ясно по тому, что на вешалке в прихожей висела мужская, женская и детская верхняя одежда, а в спальне стояла широкая кровать, рядом с которой расположилась детская кроватка. Удивительно, что нигде не было видно фотографий людей. В застекленном шкафу, стоявшем в гостиной, как раз оставалось место для семейных карточек, но здесь стояли лишь массивный серебряный подсвечник и мелкие стеклянные сувениры. Телевизора в квартире не было.

Аско закрыл глаза и вздохнул. Почему именно эту квартиру выбрали для кражи, было ли это простой случайностью? На входной двери он заметил следы взлома, в том числе и вмятины рядом со вторым, усиленным, замком — это означало, что во время визита грабителей в квартире никого не было. Дополнительный замок новой модели, врезанный в старую дверь, открывался как снаружи, так и изнутри только ключом. Семья с детьми, которая заботится о безопасности на случай пожара, находясь дома, никогда не стала бы закрывать дверь на замок, который не открыть без ключа. Изуродованная дверная коробка говорила о том, что взломщикам не сразу удалось открыть дверь — в нескольких местах остались вмятины от фомки. Констебль решил внимательнее осмотреть столовую. Серебряная посуда в шкафах находилась в беспорядке, и бросалось в глаза, что она расставлена гораздо свободнее по сравнению с остальными предметами. Очевидно, часть серебра похитили. На небольшом приставном столике посреди столовой валялись часы, вокруг циферблата виднелся открытый старый часовой механизм. По краю шла полоска благородного металла — свидетельство того, что с часов содрали золотой корпус.

Аско заглянул в кухню, которую воры, казалось, обошли стороной. Его внимание привлек кубок, сверкавший в одном из современных застекленных шкафов, — создавалось впечатление, что он целиком сделан из золота. Аско обошел кухню и, открыв раздвижные дверцы нижнего ряда шкафчиков, заметил, что продолговатый коврик на полу замялся. Как будто кто-то вбежал в кухню, но сразу же повернул обратно. Если это было действительно так, то этот человек должен был обратить внимание на золотой кубок, если уж он искал ценные вещи.

Аско оглядел квартиру под этим углом зрения. Он вернулся в гостиную, начал рассматривать картины. Пару полотен воры вполне могли бы прихватить. Почему же их не тронули? Теперь он вспомнил и о серебряном подсвечнике в шкафу-витрине в гостиной — унести его не составляло труда.

Возможно, вор или воры вдруг почему-то заторопились и не довели свое дело до конца. Может быть, сосед позвонил в полицию, пока они еще находились в квартире, хотя обычно сообщения поступают позже, когда кто-нибудь замечает взломанную или открытую входную дверь. В любом случае только спешкой сложно объяснить многие детали: например, почему грабители начали именно с серебряных вещей, пренебрегая многочисленными золотыми предметами. Кроме того, казалось странным, что с часов потрудились содрать корпус, притом что сами часы мало что весили по сравнению с остальной добычей, и казалось, их оставили посреди стола как будто для того, чтобы на них обратили внимание. У Аско зародилось подозрение, что в квартире искали вовсе не драгоценности, а что-то другое. В порыве профессионального азарта констебль быстро обошел квартиру, пытаясь сообразить, на чем следует сосредоточить внимание в первую очередь. Тут он вспомнил о стопках книг и бумаг на журнальном столике в гостиной. Ясно, что все это было снято с полок и вынуто из шкафов похитителями, но почему они были сложены в стопки? Может быть, в квартире искали какую-то конкретную книгу или документ?

Аско сел на софу и принялся перебирать бумаги. Он понимал, что перед ним стоит практически непосильная задача, поскольку документов были сотни, а он не знал, что именно следует искать. Кроме того, злоумышленники могли найти и забрать то, за чем они сюда пришли, и в таком случае просмотр книг и документов превращался в пустую трату времени. Тем не менее Аско хотел понять, что же воры сложили на стол. Хотя составить какую-то целостную картину было трудно, Аско обратил внимание на то, что большинство бумаг — старые рукописные документы. Здесь были финансовые расчеты, даты рождения каких-то людей, составленные для памяти списки, фотографии, справки, грамоты, тексты выступлений и множество других самых разнообразных бумаг. Среди документов в стопках попадались и книги — почти все на шведском, они лежали раскрытыми, текстом вниз. Аско задумался, были ли они открыты случайным образом перед тем, как их сложили друг на друга, или же на определенных страницах. Пролистав, он закрыл одну из раскрытых книг, но заметил при этом, что в одном месте страницы сомкнулись неплотно. Это означало, что между ними что-то долго лежало, и соседние страницы примялись. Аско просмотрел и другие открытые книги, и почти во всех нашел такие же неплотно прилегающие друг к другу страницы. Значит, в квартире могли искать какой-то определенный документ или документы.

Констебль снова обошел все комнаты и, прежде чем уйти, убедился, что в квартире не было охранной сигнализации.

Возвращаясь, Аско купил себе сэндвич и, не застав комиссара, решил подождать в его кабинете и перекусить. Падавший из окна полуденный свет создавал в комнате уютную атмосферу, и ему пришло в голову, что он ничего не знает о жизни Маркканена. На мгновение констеблю стало смешно, что от этого человека зависела основная часть его жизни.

Вскоре комиссар вернулся в кабинет, сохраняя привычное для подчиненных доброжелательное выражение лица. Закрывая за собой дверь, он повернулся и вздрогнул, заметив Аско, который только что прикончил свой сэндвич.

— Не ожидал увидеть тебя так скоро, — сказал Маркканен.

Аско протянул ему связку ключей.

— Думаю, это не простая кража имущества, — начал он.

— Вот как! — Комиссар приподнял брови.

— Мне кажется, что проникновение в квартиру пытались замаскировать под обычную кражу ценностей. Но на самом деле драгоценные металлы интересовали взломщиков в последнюю очередь. Скорее всего, они искали какую-то бумагу.

— Бумагу? — недоверчиво повторил Маркканен.

— Как бы то ни было, хозяева квартиры явно не ждали воров, поскольку на этот случай не предприняли ничего, кроме установки усиленного замка. Кроме того…

Комиссар нетерпеливо подал Аско знак, чтобы тот продолжал.

— Все это, по-моему, говорит о том, что жильцы сами не знали, что в их квартире что-то представляет интерес для воров. Похоже, то, за чем приходили воры, бумага или что-то подобное, хранилось на стеллажах среди книг. Похитители, видимо, предполагали, что хозяева квартиры не знают об этой бумаге, поскольку постарались скрыть истинную цель своего визита. Судя по всему, они не хотели, чтобы и в будущем проживающие в квартире или кто-то еще узнал о ней.

Маркканен стал серьезным и задумчиво посмотрел на Аско:

— Они нашли то, что искали?

Аско развел руками и пожал плечами. У комиссара зазвонил телефон. Аско встал, чтобы выйти, но Маркканен показал, что он может остаться, и отошел к окну.

— Ага… вот как. Так… По какому адресу? Понятно. Ничего там не трогайте… я выезжаю. Спасибо за информацию.

Комиссар нажал на отбой и посмотрел на Аско:

— Еще одна кража со взломом, только что, в Катаянокка. Сосед позвонил в полицию, услышав крик, но когда наряд подъехал, в квартире уже никого не было. Это тоже не похоже на обычную кражу. С чего бы воры принялись средь бела дня вламываться в квартиру в многоквартирном доме прямо в центре города, в Катаянокка? Единственный путь для отхода в этом районе — через мосты, а они в это время забиты транспортом, который еле ползет. Большая вероятность попасться прямо на месте преступления. Я думаю сам поехать на место и посмотреть, что там случилось. Поедешь со мной.

Они пересекли канал Катаянокка на старом «мерседесе» Маркканена, в салоне которого нещадно воняло дизельным выхлопом, и проехали всю Луотсикату до того места, где она соединялась с Вюёкату. На пересечении улиц возвышался бежевого цвета дом в стиле модерн, угол которого представлял собой круглый эркер, снизу опирающийся на каменную колонну, а наверху увенчанный башней. У колонны дежурил полицейский. Он пропустил их в подъезд, украшенный гранитными шарами, и проводил на пятый, последний этаж. Замок пострадавшей двери был заметно поврежден при взломе. Маркканен поблагодарил сопровождавшего их полицейского и сказал, что ждать не нужно. Он взял ключи от подъезда и от квартиры, как смог плотнее закрыл дверь, и они остались с Аско вдвоем.

Маркканен сразу прошел в глубь квартиры, а Аско задержался в прихожей. Но затем ему пришло в голову, что Маркканен не оставит все на своих местах, поэтому он решил осмотреть прихожую позже и поспешил за комиссаром. Прихожая выходила прямо в просторную гостиную. Квартира была обставлена в классическом стиле. С потолка гостиной свисала массивная бронзовая люстра, мебель выглядела настолько несовременной, что Аско решил: здесь живут пожилые люди. Двустворчатая белая дверь вела из гостиной в столовую, выступающая округлая часть которой, вероятно, находилась в последнем этаже эркера, увенчанного башней. До конусообразного потолка было около пяти метров, а помимо окон, расположенных на обычном уровне, в трех метрах от пола шел еще верхний ряд небольших окошек, благодаря которым помещение казалось необычайно светлым. Маркканен не спеша обошел квартиру, сложив руки за спиной, как в музее. Аско подумал, что совершенно напрасно волновался из-за методов работы комиссара.

В гостиной и столовой не было заметно никаких следов вторжения, за исключением нескольких распахнутых шкафов и осколков стекла на полу столовой, которые на первый взгляд непонятно откуда взялись. Аско было трудно собраться с мыслями. Присутствие Маркканена стесняло его, мешало сосредоточиться и притупляло ощущения, поэтому Аско прошел в дальнюю от столовой комнату и закрыл дверь. Это была спальня, окна которой выходили в узкий внутренний двор. Вроде бы в комнате не было ничего необычного. В центре стояла тщательно застеленная двуспальная кровать, одна сторона которой казалась продавленной. Констебль подумал, что, наверное, с другой стороны давно не спали, и подошел к ночному столику, стоявшему у этого края кровати. Аско приподнял покрывало и увидел, что под ним не было постельного белья, а внушительных размеров подушка осталась несмятой. Обходя кровать, он направился к противоположной стене, у которой выстроился ряд шкафов, но споткнулся и здорово ударился о дощатый пол. Падение оказалось не единственным испытанием: поднимаясь, Аско увидел прямо перед собой под изголовьем постели человеческие ноги. Он огляделся и понял, что споткнулся о руку, которая торчала из-под кровати. В сумраке он рассмотрел тело. Это был темноволосый, коротко стриженный молодой мужчина, практически без одежды. Констебль потрогал лежавшего за холодное запястье. Пульса не было.

Он хотел позвать Маркканена, но не смог издать ни звука, крик застрял в горле. Превозмогая слабость, констебль сумел все же подняться на ноги и нетвердой походкой добрел до угла комнаты. Отсюда его взгляд уперся прямо в покойника. Аско не мог заставить себя сдвинуться с места и стоял неподвижно, вжавшись в угол, всем сердцем желая, чтобы Маркканен заглянул в комнату. Ему не пришлось долго ждать.

— Это что, спальня или…

Комиссар осекся, заметив бледного как полотно констебля. Тот указал рукой под кровать. Комиссар подошел ближе, нагнулся и только тогда увидел тело.

Он знал, что его сотрудник вообще не выносил вида трупов, а тут оказался в комнате один на один с мертвым телом. Это была фобия, о которой Аско предупреждал еще при поступлении на службу.

Когда Маркканен вошел в комнату и стал осматривать мертвеца, ноги Аско наконец расслабились, и он опустился на пол. Немного придя в себя, констебль добрался до двери и вышел в гостиную, где плюхнулся на старый, обитый тканью пружинный диван. Аско больше не думал о мужчине под кроватью, его беспокоило, что же будет дальше. Он видел мертвого человека всего один раз, в юности, и это событие стало для него своего рода западней — в течение нескольких недель на него периодически нападала тоска. Теперь он закрыл глаза и попытался взять себя в руки. Время от времени до него доносился голос Маркканена, который что-то бормотал себе под нос, а потом разговаривал по телефону. Понемногу Аско успокоился и даже обрел какую-то безмятежность. Он заметил, что его ощущения обострились, и теперь нос отчетливо распознал слабый знакомый запах. Это был тот же аромат, который он почувствовал в пустой квартире на Коркеавуоренкату, а еще раньше — в Нью-Йорке. Констебль заставил себя подняться с дивана и нетвердыми шагами принялся обходить гостиную. Может ли быть, что этот взлом квартиры как-то связан с серебряными сундуками и Короной, или здравый смысл изменяет ему? Запах исчез, и Аско решил было, что ему показалось, однако у старого камина в гостиной снова почувствовал его. Откуда бы здесь взяться этому аромату? Спальня на Коркеавуоренкату могла им пропитаться, поскольку ею пользовался кто-то из прежних жильцов. В этой же квартире наиболее очевидным объяснением было то, что носитель запаха побывал тут совсем недавно. Если бы запах одеколона исходил от тела, лежавшего под кроватью, Аско почувствовал бы его еще в спальне.

В столовой и в расположенной за ней кухне он больше не чувствовал знакомого запаха. В библиотеке рядом с гостиной констебль заметил, что в книжном стеллаже явно рылись: на журнальном столике вперемешку были свалены книги и бумаги. Он подошел осмотреть эту груду, но тут заметил у основания стола что-то темное. Нагнувшись, Аско увидел длинный вьющийся локон. Сердце часто забилось, и он опять ощутил приступ слабости.

Аско ничего не оставалось, как вернуться на диван в гостиную и ждать. Через какое-то время из спальни, почесывая в затылке, пришел Маркканен.

— Ты в порядке? — спросил комиссар.

— В общем, да.

— Криминалисты и фотографы сейчас приедут. И причину смерти надо установить. Я еще осмотрю квартиру, но ты, если хочешь, можешь прямо сейчас идти в машину и подождать меня там.

Аско рассказал о локоне на полу в библиотеке и взял у Маркканена ключи от «мерседеса». Выходя из квартиры, он снова окинул взглядом входную дверь. Сбоку на полотне и на дверной коробке было множество однотипных вмятин, как и в предыдущей обследованной им квартире, однако в данном случае замки были открыты отмычкой, следов от которой не нашлось на другом месте происшествия. Чуть выше головы Аско к дверному откосу была прикреплена продолговатая деревяшка длиной с ладонь. В ней было что-то знакомое, какой-то смысл, которого он в точности не мог уловить из-за того, что слабость снова одолела его. Но прежде чем выйти на свежий воздух, Аско крепко взялся за прибитую к двери деревяшку, оторвал ее от косяка и сунул в карман.

На улице он почувствовал себя лучше. Он прогулялся по Вюёкату, прошел по плавно спускавшейся улице к ее северному концу, откуда открывался вид на продрогший залив. Аско облокотился на перила, за которыми уходила на несколько метров вниз отвесная скала. За сквером, начинавшимся на другой стороне улицы, виднелся ледокол, пришвартованный к причалу перед старинным зданием морской казармы. День только перевалил за середину. Погода была ясной. Тусклое солнце парило желтым пятном над южной оконечностью Вюёкату и согревало Аско затылок, пока порыв холодного ветра не унес это тепло с собой.

Констебль побрел обратно, мимо здания с эркером-башней, и устроился на старом продавленном сиденье в машине Маркканена. В памяти всплыло, как отец лет двадцать назад иногда возил его на своем автомобиле на тренировки по футболу. Теперь, сидя в «мерседесе» Маркканена, Аско почувствовал мимолетное ощущение счастья, исчезнувшее столь же стремительно, как тепло весеннего солнышка. Было ли это настоящее счастье, или промелькнувшее мгновение лишь подразнило его? Нет, он не ошибся, потому что бывал счастлив в детстве и в юности. Эти минуты остались в прошлом, но не исчезли из памяти.

Аско опустил спинку сиденья и откинулся назад. Вскоре к машине вернулся Маркканен, и они тронулись. Комиссар время от времени смотрел на Аско с тревогой, но ничего не говорил. Они переехали канал и двинулись по краю Кауппатори. Оживленная летом площадь теперь была пустынной, а паромы, отправлявшиеся на ближайшие острова, либо вообще не ходили, либо стояли пустыми в ожидании единичных пассажиров, которым было не до красот архипелага и не до старинной крепости. Все они плыли по каким-то делам, вроде починки покосившегося за зиму причала. Констебль подумал о холодной морской мгле, притаившейся под хрустящими льдами залива, и получше закутался в куртку.

— Я могу выйти здесь, — сказал он напротив здания муниципалитета.

Маркканен остановил машину у тротуара.

— Я хотел бы услышать твои соображения по этому делу сразу, когда сможешь.

Аско направился в сторону Сенатской площади пешком, поскольку хотел проветриться и привести в порядок мысли. Он подумал, что было бы неплохо поговорить с Даниэлем о запахе одеколона, которым пропиталась квартира на Луотсикату. После событий сегодняшнего дня ему было тоскливо и не хотелось оставаться в одиночестве, и он двинулся к Меритуллинкату, поскольку дом Яновски находился именно в той стороне.

8

Аско ждал коллегу у подъезда. Он был бледнее обычного и казался погруженным в свои мысли. Даниэль, примчавшийся с работы на такси, порадовался, что Ханны нет дома и они могут свободно поговорить о служебных делах. Он пригласил Аско в комнату и предложил кофе.

— У вас уютно.

— Это не моя заслуга, — с улыбкой сказал Даниэль.

Аско не торопясь рассматривал обстановку, в которой главное место занимали книжные стеллажи. Названия на корешках многих книг были на голландском языке и иврите. На мгновение он остановился взглянуть на зарисовки, лежавшие на подоконнике, и в конце концов устроился в небольшом кресле.

— Что-то… что-то новое по этому делу? — поинтересовался Яновски. Аско собирался рассказать об аромате одеколона, замеченном им в осмотренной квартире, но решил не говорить лишнего.

Даниэль догадался, что Аско не хочет говорить о расследовании. Он открыл один из стоявших на кухне холодильников, достал бутылку, открыл ее и разлил вино. Они подняли бокалы, но не произнесли ни слова, некоторое время сохраняя молчание. Взгляд Аско упал на свадебную фотографию Даниэля и Ханны; он невольно улыбнулся, ощущая уютную атмосферу этого дома, никак не зависевшую от размеров квартиры и стиля обстановки.

— Ты никогда не задумывался о ловушках? — спросил Аско.

Он с трудом подбирал слова. Это были размышления о том, что с ним только что произошло. Почему так трудно смотреть на мертвеца? Вопрос не в том, что это трудно само по себе, а в том, почему это переживание длится потом многие часы, дни и даже недели. Фотография покойника и близко не вызывала у него подобных чувств. Для того чтобы они возникли, нужно было непосредственное присутствие трупа в той же комнате.

— Что ты подразумеваешь под ловушками?

— То, что человек может что-то испытать или увидеть, и этот опыт неожиданно и сразу меняет его. Для этого не всегда требуется разумное объяснение, и это даже не обязательно относится к чему-то действительно важному для него.

Даниэль пригубил вино и помрачнел:

— То есть твой вопрос заключается в том, почему некоторые переживания вызывают у нас такой шок?

— Да. Почему что-то незначительное само по себе, свидетелем чего ты был какой-то короткий миг, может производить такое сильное впечатление и даже как будто становится частью тебя самого?

Аско ждал ответа. Ему вдруг показалось, что Даниэль побледнел и занервничал. Быстрым, неловким движением потер подбородок и снова положил руку на стол. Оказывается, у Яновски тоже имелось прошлое.

— К тебе прикоснулась темнота, — сказал Даниэль. — Это не отсутствие света, нет, совсем другое. Она следит за неправильными или злыми деяниями человека. И это не обязательно именно твои поступки. Достаточно того, что ты становишься свидетелем поступков других людей. Ты оказался в каком-то месте, когда там присутствовала темнота. Это так просто, но одновременно от этого никуда не деться и это невозможно осмыслить. Ты ведь знаешь, как ранима душа человека. Ее части подобны ниткам в руках портного, и от сущей мелочи зависит то, сможет ли он добиться нужной формы и сохранить ее.

Даниэль сделал паузу и в задумчивости потер лоб.

— Просто нужно избегать темноты, — продолжал он. — Надо держаться от нее подальше. С другой стороны, возможно, ее прикосновение открывает хорошие возможности распознать зло. Надо разок соприкоснуться с темнотой, почувствовать ее и научиться понимать, где она. Может быть, соприкоснувшийся с темнотой человек благодаря этому опыту узнаёт, где следует искать свет.

Замолчав, Даниэль принялся в задумчивости разглядывать книжные полки. Аско немного полегчало. Он сунул руку в карман и невольно нащупал деревяшку, которую оторвал от дверного косяка в квартире на Луотсикату. Аско вынул ее и осмотрел: это был футляр, открытый сзади. Внутри, похоже, лежал свиток несколько сантиметров длиной. Он вытащил его мизинцем и развернул. На свернутом листке был текст на иврите.

Даниэль как раз очнулся от своих мыслей, наклонился вперед и уставился на футляр и свиток.

— Осторожно! — предостерег он и протянул руку. — Можно я посмотрю?

Аско протянул предметы коллеге. Тот положил футляр на стол, но свиток аккуратно держал за краешек, как будто проявлял фотографию. Яновски прищурил глаза, сдвинул брови и поднес свиток почти к самому лицу. Затем поцеловал его, снова свернул и поместил обратно в футляр.

— Это настоящая мезуза. Где ты ее нашел?

Аско вспомнил отверстия от гвоздей в квартире на Коркеавуоренкату.

— А как часто можно встретить мезузу на дверном косяке в Хельсинки? — ответил он вопросом на вопрос.

Даниэль попытался придать своему лицу глубокомысленное выражение.

— Думаю, что в центре города — на дверях одной из трехсот-четырехсот квартир.

Аско пришло в голову, что вторжение в квартиру на Луотсикату должно быть как-то связано с историей с серебряными сундуками. Близость по времени взлома квартиры и предыдущего случая с сундуками, мезуза, а также знакомый запах не могли быть случайным совпадением. Все эти обстоятельства, которые он обдумывал при предыдущем расследовании, ушли в глубины памяти, и теперь он пытался извлечь наиболее существенные из них.

— Где ты взял эту мезузу? — снова спросил Даниэль и крепко зажал футляр в руке.

Аско не ответил, а попытался снова привести в порядок свои мысли. Яновски сунул футляр себе в карман.

— Если ты снял мезузу с какой-то двери, то ее необходимо вернуть на место. И вообще, зачем ты таскаешь ее с собой?

— Она имеет отношение к одному происшествию в Катаянокка, — сказал наконец Аско. — Я сорвал ее с косяка входной двери в квартиру, потому что мне показалось, что она имеет некоторый смысл, хотя я и не понял, какой именно. Вряд ли ее можно вернуть на место.

Он вдруг подумал, не стоит ли ему снова осмотреть квартиру на Луотсикату уже вместе с Даниэлем. В свете новых обстоятельств в любом случае когда-то надо будет снова туда вернуться, и Аско боялся, что одному ему там будет не справиться.

— Может, махнем вместе в Катаянокка? — мгновение подумав, спросил он.

Темнота уже опустилась на город, когда они пешком отправились на Луотсикату. Холодный ветер налетел на них с неба, словно хищная птица, заметившая добычу. Им пришлось поглубже натянуть шапки и поднять воротники курток. Аско ускорил шаги. Тут ему пришло в голову, что полиция могла еще не закончить осмотр квартиры. Аско ведь не так давно покинул место происшествия. Интересно, труп все еще там?

И тогда он подумал: если Даниэль прав, что темнота следит за поступками людей, то, может быть, причиной душевного волнения было не только то, что он увидел смерть и присутствовал при ней, но и то, как покойный встретил ее? Может быть, сам Аско каким-то образом смог услышать, как вопиет кровь мертвеца?

Они перешли канал Катаянокка. Аско отбросил все свои сложные умопостроения и теперь пытался придумать, как им попасть в квартиру и осмотреть ее так, чтобы Даниэля не узнали. Нет, если в квартире еще кто-то оставался, это было совершенно невозможно. Вскоре они уже шли по Луотсикату. Аско не стал подробно рассказывать Даниэлю, куда они идут, но недалеко от перекрестка Луотсикату и Вюёкату Даниэль отстал метров на двадцать. Он понял, что цель близка, поскольку в этом направлении до района бывших Морских казарм уже почти не оставалось жилых домов.

Под дверь подъезда был подложен деревянный брусок, чтобы не захлопывался замок. Аско расценил это как признак того, что в квартире еще работает полиция и кого-то ждут. Он открыл дверь и зашел внутрь, Даниэль последовал за ним. Они не включали свет на лестнице, поднялись на пятый этаж в темноте и подошли к двери, ведущей в квартиру. Она была приоткрыта на пару сантиметров. Видимо, замок не починили, и в щель проникал свет. Аско постучал. При этом Яновски быстро взбежал по лестнице к выходу на чердак и остался стоять на последней узкой ступеньке: отсюда через сетку лифтовой шахты хорошо был виден вход в нужную квартиру. Кто-то вышел, и лестничная площадка озарилась светом из прихожей. Даниэль слышал приглушенный разговор, после которого снова воцарились темнота и тишина, если не считать завываний ветра в конструкциях крыши. От соприкосновения с холодной железной дверью стала неметь спина, и он отстранился. Рядом было низкое арочное окно, через которое вдалеке виднелись яркие огни. Это могли быть корабли или свет с островов, разбросанных перед морским фасадом города. Они напомнили Даниэлю об одной поездке несколько лет назад. Он путешествовал по диким местам и спал в палатке, как кочевник. Каждый вечер с наступлением темноты звезды и луна становились такими близкими и яркими, как будто загорались прямо у него над головой на каком-то куполе, о котором он раньше не подозревал и на который, казалось, можно взбежать, если поставить стремянку.

От прикосновения Аско он от неожиданности вздрогнул.

— Кто тут? — спросил Даниэль, не успев прийти в себя, громче, чем следовало. Его голос эхом отозвался на лестнице. Одновременно он сообразил, что это Аско, который стоял на несколько ступенек ниже и знаком показывал Даниэлю спускаться.

— Тебе нельзя внутрь. Там полно народу.

— Посмотри, нет ли мезуз на других дверях, — быстро прошептал Даниэль. — Я подожду тебя где-нибудь поблизости.

— Можешь идти домой, я сам тут все осмотрю.

Аско вернулся в квартиру. Он подождал немного, пока глаза привыкали к свету, поскольку в квартире были включены все светильники. Несколько криминалистов работали в разных комнатах. От мысли о спальне Аско содрогнулся, поскольку боялся, что труп еще лежит на том же месте, поэтому решил долго не задерживаться, только осмотрел все дверные коробки.

Он нашел Даниэля на Луотсикату в нескольких десятках метров от дома. Они молча пошли в сторону центра. Когда они миновали мост через канал Катаянокка, Яновски повернулся к Аско:

— По следам на дверной коробке я успел заметить, что мезуза раньше висела на неправильной высоте, слишком высоко, да еще и была наклонена не в ту сторону. Она должна быть наклонена внутрь, а эта была направлена наружу.

Аско оторвался от своих мыслей и про себя повторил слова Даниэля.

— Ты видел мезузы на других дверях? — спросил тот.

Аско помотал головой.

— Это подтверждает мое предположение, — продолжал Яновски. — Место расположения мезузы на входной двери ясно говорит, что в квартире жили не правоверные иудеи, а обычные, которые не знали в точности, как полагается вешать мезузу. То, что мезуз не было на других дверях, свидетельствует о том же. Я еще подумал о фамилии жильцов.

Тут Аско понял, что не знает их фамилии. В первый раз он заходил вслед за Маркканеном и не посмотрел табличку на двери. Когда он уходил, его внимание приковали вмятины на полотне двери, а потом он отвлекся, чтобы оторвать деревяшку, которая оказалась мезузой. Затем ему стало плохо, и он вынужден был выйти на свежий воздух. А теперь, при повторном посещении квартиры, на лестнице было темно, и он вообще не подумал о фамилии. Он два раза был на месте преступления и не обратил внимания на столь важную и очевидную вещь. Аско посмотрел на Даниэля, с интересом ожидая продолжения его рассуждений.

— Я не уверен, но мне кажется, что это одна из тех еврейских фамилий, которые в начале прошлого века изменили, чтобы они были больше похожи на финские.

— И какая фамилия была оригинальной?

— Ашкенази. В этом случае поменять фамилию было очень просто. Откинули три последние буквы и букву «ш» переиначили на финский манер.

Аско мысленно переделал фамилию в голове, остановился и, пораженный, посмотрел на Даниэля:

— Ты абсолютно уверен?

— Это, конечно, надо еще проверить.

Яновски не знал о госпоже Аскен и ее возможной связи с делом о серебряных сундуках. Были ли жильцы квартиры на Луотсикату родственниками этой дамы? В любом случае имя очень редкое. Скрывая смущение, Аско двинулся дальше, думая о квартире на Тёёлёнкату, в которой был утром того же дня из-за кражи со взломом.

— А фамилия Сакари тебе ни о чем не говорит?

На этот раз остановился Даниэль.

— Я знаю этот род. Раньше их фамилия была Иссахарофф. Правда, мне неизвестно, многие ли Сакари происходят из этого рода.

Даниэль решил больше не спрашивать про расследование, а Аско — не рассказывать.

— Да, и кстати, можно мне получить обратно мезузу? — вспомнил Аско.

Даниэль вынул футляр из кармана и нехотя протянул Аско.

— Не беспокойся, я о ней позабочусь, — заверил тот.

Они дошли до Сенатской площади, где и расстались.

Когда тем же вечером Аско шел домой сначала по Круунунхака, потом через парк Кайсаниеми, а затем по прибрежной дорожке вдоль залива Тёёлё, он кое-что вспомнил. Сильный ветер, дувший ранним вечером, успокоился, и в воздухе стоял туман, как будто потоки воздуха собрали воедино всю влагу с поверхности моря в центре города. На улицах и в парках было тихо и пустынно. Неподвижность пространства нарушали только клубы тумана, медленно плывущие над землей. Констебль вспомнил, что впервые увидел покойника не в юности, а еще ребенком. Однажды летом, когда ему было примерно лет пять, у их соседа по даче, пожилого мужчины, случился инфаркт. Жена соседа позвала на помощь родителей Аско, а мальчик увязался за ними. Мужчину какое-то время пытались реанимировать, но затем оставили эти попытки и стали ждать «скорую помощь», которая не сразу приехала в то отдаленное место. Вскоре взрослые вышли, а Аско в суматохе забыли в комнате с покойным. Он не знал, сколько времени это длилось, но помнил, что встал на стул рядом с кроватью и потрогал рукой прохладный лоб.

9

На следующее утро Аско проснулся рано. Он чувствовал себя бодро и вспомнил, что Маркканен просил его высказать соображения по поводу происшествия на Луотсикату. Поэтому он пошел прямо в отдел. Еще несколько недель назад в это время суток стояла кромешная тьма, но теперь солнышко освещало улицы, с которых уже сошел снег. Гранитная крошка, которой всю зиму посыпали тротуары, чтобы никто не поскользнулся, скрипела у него под ногами. В воздухе чувствовалось приближение лета.

Дверь в кабинет комиссара была приоткрыта. Аско постучал и вошел. Заместитель начальника полиции Линдберг стоял посреди комнаты подбоченясь, а Маркканен сидел за столом.

— Аско, все в порядке? — спросил Маркканен.

— Более или менее.

— Отлично. Мы как раз обсуждаем с Линдбергом происшествие на Луотсикату. Садись, пожалуйста. Оба садитесь.

Маркканен казался сосредоточенным и кофе не предложил.

— Вчера поздно вечером мы получили необычное сообщение. Еврейская община Хельсинки информировала нас, что ей известна личность покойного. Мы сами установить это не смогли, поскольку никаких идентифицирующих его документов или чего-то другого в квартире не нашли. Причину смерти мы установили: практически наверняка это сдавливание шеи, повлекшее остановку сердца под воздействием факторов неврологического характера. Другими словами, его задушили. Отпечатков пальцев тем не менее не обнаружено, — доложил Маркканен.

— Это еще не всё, — добавил Линдберг и жестом приказал Маркканену продолжать.

— Так точно. Они хотят как можно скорее похоронить покойного здесь, на еврейском кладбище. Это еврей из Нью-Йорка. И нам надо понять, есть ли необходимость производить вскрытие.

— Почему они хотят похоронить его здесь? — спросил Аско.

— Вероятно, потому, что у них традиция хоронить как можно скорее, лучше — прямо на следующий день, — без промедления ответил Линдберг. — На доставку тела в Нью-Йорк уйдет день, а с организацией похорон — и того больше.

Неожиданно для самого себя ощутив прилив решительности и спокойствия, Аско поднялся со стула.

— Все эти события относятся к одному и тому же делу, — сказал он.

Начальники посмотрели на него с каменным выражением на лицах и не промолвили ни слова.

— Цельхаузен, серебряные сундуки и вот теперь эти взломы квартир и убийство. То, что два взлома квартир произошли одно за другим, говорит о том, что преступники активизируют свою деятельность.

Маркканен и Линдберг одновременно откинулись на спинки стульев, а констебль продолжил:

— На двери квартиры на Луотсикату значится то же имя, что и у хозяйки квартиры на Коркеавуоренкату. Вы, конечно, помните, что, по данным полиции Германии, квартира на Коркеавуоренкату, которую эта госпожа сдает в аренду, имеет какое-то отношение к поездке в Хельсинки людей Цельхаузена, а сосед видел там эту троицу, которая потом куда-то испарилась. Судя по всему, квартирой пользовались прибывшие из-за границы правоверные иудеи. Все это еще могло бы быть случайностью, но на косяке входной двери в квартире на Луотсикату оказалась мезуза. Кроме того, взломщики сходным образом просматривали старые книги и бумаги как в квартире на Луотсикату, так и на Тёёлёнкату. В них искали одно и то же. А серебряные сундуки? Как вы помните, наряду с людьми доктора Цельхаузена за ними охотились и ортодоксальные евреи, во всяком случае, мы так предполагаем. На крышке одного из сундуков была выгравирована надпись на иврите. По самой последней имеющейся у нас информации, когда еще шло расследование этих событий, обе группы кладоискателей покинули страну. С тех пор прошло совсем немного времени.

Аско выдержал паузу и решительно закончил:

— Я хотел бы получить в напарники при расследовании этого дела Даниэля Яновски. Принимаю на себя всю ответственность. Он может работать под моим началом. Или вы мне его даете, или…

Аско быстро взглянул на начальников. Они замерли на своих стульях.

— Или я не могу продолжать. Я не могу участвовать в этом расследовании, если мы не будем в полной мере использовать имеющиеся у нас ресурсы. У нас уже есть один труп.

Констебль сел и стал ждать ответа. Он не был уверен, что только что не совершил одну из величайших ошибок в своей жизни, но на душе у него стало спокойно.

Линдберг и Маркканен со значением переглянулись, после чего повернулись к Аско.

— Будь по-вашему, — наконец произнес Линдберг.

Он встал и решительными шагами направился к двери. Затем обернулся:

— Я не привык, чтобы мои подчиненные так со мной разговаривали. Но я готов это принять, если причина веская. Аско, вы с Яновски должны добиться результатов. Да, еще оформите установление личности покойника и дайте им похоронить своего мертвеца.

Чтобы успокоиться и привести в порядок мысли, Аско вернулся домой. Было еще утро, и он перекусил, потому что, как обычно, не успел позавтракать. Затем, после двухдневного перерыва, направился к стоящей в гостиной коробке с вещами отца, которую так и не успел до конца разобрать. В первой коробке были свидетельства последнего периода его жизни. Но в другой коробке Аско нашел книгу, передававшуюся у них в роду из поколения в поколение. Он подумал, не найдется ли еще что-то рассказывающее об отце. Коробки пролежали на чердаке многие годы, и теперь, открыв их, Аско понял, почему обрек отцовское наследство на долгое ожидание в темной кладовке. Он безотчетно хранил надежду, что эта история не закончена и он еще сможет узнать в ней что-то новое. Что-то, что позволит ему увидеть отца во сне, смеющегося и полного сил.

В следующей коробке была старая папка. Аско вынул ее и развязал тесемки. Внутри оказался крошащийся в руках от старости пластиковый кармашек для бумаг. Он приоткрыл его и увидел уголок немного пожелтевшего листа бумаги. Аско осторожно вытянул документ. На нем был текст, написанный на русском языке, — по-видимому, какое-то свидетельство еще времен автономии Финляндии. Оно было напечатано в типографии и частично дополнено рукописным текстом. Кириллические буквы украшали завитки. Аско не смог понять в этой бумаге ни слова. Он поместил реликвию в новую папку и переложил себе в сумку, поскольку хотел показать текст кому-нибудь, кто знает русский язык.

В это время у него зазвонил телефон.

— Я кое-что понял, — волнуясь, проговорил Даниэль.

— О чем?

— Про трех мудрецов.

— Даниэль, прежде чем ты продолжишь…

— Да?

— Начиная с этого момента ты официально принимаешь участие в этом расследовании с благословения Линдберга.

Повисла тишина. Аско ждал ответа, но не услышал его.

— Встретимся в Тёёлёнлахти, — сказал он. — На том же месте, что и в прошлый раз. Полчаса тебе хватит?

На месте Аско изложил Даниэлю всю информацию, относящуюся к делу. Они незаметно прошли от залива до Темппелиаукио, а оттуда до отдела криминальной полиции на Албертинкату.

Затем Аско повел Даниэля по своему обычному прогулочному маршруту и подумал, что раньше ни разу не проделывал этот путь в чьей-то компании.

— У тебя возникла какая-то идея насчет трех мудрецов, — напомнил он Яновски.

— Сначала скажи, что ты думаешь по этому поводу, я имею в виду, по поводу фразы на стенке сундука.

— Не знаю. Вероятно, это относится к тому, о чем говорил Симон Мейер, то есть тут должна быть какая-то связь с легендой о трех мудрецах, которые были первыми евреями, оставшимися жить здесь, в Финляндии, бывшими солдатами царской армии.

— Именно так, — кивнул Даниэль. — Но я подумал, что может означать «они отдали путь Короны своим детям». Как я говорил тебе раньше, мне кажется, что под словом Корона подразумевается Тора. Я подумал, они преподавали Тору своим детям, что было бы естественно, поскольку они хотели сохранить традицию, несмотря на удаленность от еврейских духовных центров.

— Это разумное объяснение, — сказал Аско.

— Да, и даже, пожалуй, слишком очевидное. Поэтому у меня возникли сомнения. Зачем было гравировать на стенке сундука нечто само собой разумеющееся? А после этих взломов квартир мне пришло в голову… Как тебе кажется, не может ли быть, что «путь Короны» означает не путь, указываемый Короной, а, наоборот, путь к Короне? Предположим, Корона — это какой-то материальный предмет, который когда-то хранился в найденных нами сундуках. В этом случае фраза означала бы, что трое мудрецов оставили в наследство своим детям информацию, как Корону найти. Гравировку могли сделать тогда, когда три мудреца или их потомки давным-давно перепрятали Корону в новое место. То есть возможно, что сундук во дворе церкви пустует уже больше сотни лет, но на нем имеется указание: тому, кто хочет найти Корону, следует найти потомков трех мудрецов.

Они стояли на углу Техтаанкату и Нейтсютполку. Аско остановился, сложив руки за спиной, посмотрел на посольство России.

— Ты имеешь в виду, что… — начал он медленно.

— Да. Если Аскен были Ашкенази, а Сакари — Иссахарофф, то они могут быть потомками мудрецов, — закончил за него мысль Яновски.

Он выдержал небольшую паузу, чтобы дать коллеге время осознать сказанное.

— Однако же в выгравированном тексте говорится о трех мудрецах и их детях, — продолжил Даниэль уже более решительно. — Не об одном или двух мудрецах, а о трех.

Мысль стала доходить до Аско.

— То есть для того, чтобы найти Корону, нужны три части, — сказал он. — Путь к Короне обретет целостность и смысл лишь тогда, когда информация от потомков всех трех мудрецов будет найдена и собрана в одних руках.

Даниэль посмотрел на Аско и кивнул:

— Нам нужно срочно найти потомков третьего мудреца. Их жизнь в опасности.

Они продолжили путь по Касармикату. Близился вечер пятницы, шабат. Даниэль посмотрел на часы. Когда они дошли до Касарминтори, он предупредил, что выключает телефон и снова будет на связи после шабата на следующий день вечером с восьми часов, попрощался с Аско и пошел в сторону своего дома.

Оставшись один, Аско направился сначала в отдел, но потом решил завернуть к госпоже Аскен. Домофон молчал, и констебль принялся звонить соседям до тех пор, пока кто-то не впустил его в подъезд. Быстрым шагом он поднялся на третий этаж и позвонил в дверь, но ответа не последовало, дверь была заперта.

Возвращаясь на работу, Аско размышлял о квартире на Луотсикату. Он вдруг понял, что думает о мертвом человеке несколько спокойнее, чем раньше, и предположил, что труп в этот раз произвел на него такое сильное впечатление из-за того, что на нем практически ничего не было. Его одежды не нашли во всей квартире. Это означало, что убийца или убийцы увезли ее. Вероятнее всего, с целью усложнить идентификацию своей жертвы. Констебль подумал и о том, что за прядь волос он видел в гостиной. Волосы на голове мертвеца были того же цвета, но гораздо короче брошенного на полу локона.

Тогда он сообразил, что это могли быть иудейские пейсы. В его голове стала вырисовываться возможная картина преступления: убийство произошло в комнате, отведенной под библиотеку. Жертва успела закричать, именно этот крик услышал сосед и позвонил в полицию. Убийцы заторопились. Одежда и пейсы сразу очень много говорили об убитом, а убийца боялся, что эти сведения помогут выйти на его след. Поэтому у жертвы срезали пейсы, сняли с трупа одежду, а тело перетащили в спальню и спрятали под кроватью. В спешке срезанные волосы уронили на пол.

Но почему же убийцы изо всех сил старались воспрепятствовать идентификации жертвы? Кому это могло быть нужно? Уж во всяком случае не евреям, поскольку еврейская община получила анонимное сообщение о том, кем являлся убитый, а источником этого сообщения должны быть спутники погибшего, которые знали или подозревали, что он мертв. Следовало более подробно выяснить, каким образом в общине получили эту информацию. Похороны убитого были назначены на утро воскресенья. Аско решил отправить туда Даниэля и сходить сам, если будет в состоянии.

10

На следующее утро Даниэль проснулся рано и собрался идти в синагогу. Богослужение в субботу утром было самым важным за всю неделю. На него приходили десятки членов их небольшой общины. Подходя к синагоге, Яновски обратил внимание, что у ворот стояло больше охранников, чем обычно: бдительность службы безопасности из-за событий вчерашнего дня явно возросла. Хорошо еще, что о странной смерти еврея в Хельсинки пока не пронюхали журналисты.

Даниэль прошел через ворота, поднялся на второй этаж и вошел в зал. Он накинул талит и сел на место, на котором мужчины из его рода молились уже целый век — все то время, сколько существовала синагога. Он огляделся вокруг, выискивая хасидов, но увидел только знакомые лица. Вскоре свиток Торы извлекли из ковчега и вынесли на биму в середине зала. Семь мужчин друг за другом удостоились чести подняться на нее и прочесть недельный отрывок из Пятикнижия. Затем на биму пригласили восьмого мужчину, который повторил конец отрывка из Торы и быстро прочел недельный отрывок из книг Пророков. Все это длилось около часа. Одну алию, или восхождение к Торе (как физический подъем на биму, так и духовный — к священному тексту), предоставили раввину Клугману.

Сойдя с бимы, Клугман направился по проходу прямо к Яновски.

— Мне надо с тобой поговорить.

Даниэль в таких ситуациях всегда был осторожен: ведь разговаривать о работе и других практических вещах в шабат запрещается. Однако раввин, прекрасно знавший иудейские законы, сам проявил инициативу, и Даниэль постарался расслабиться.

— В тот день, когда ты навещал меня с расспросами о проникновении в архив, за минуту до тебя ко мне приходил еще один человек.

Яновски знал, что к Клугману домой всегда приходило множество посетителей — тот принципиально не пользовался мобильным телефоном, а к стационарному подходил редко, не желая отвлекаться от чтения. Он полагал, что человек может совершенствоваться только при помощи длительного сосредоточения.

На биму водрузили свиток Торы для заключительного чтения недельного отрывка. Соблюдая ритуал, присутствующие встали, а затем вновь заняли свои места. Клугман продолжил рассказывать:

— Человеком, который заходил ко мне, был Симон Мейер — интересовался легендой о трех мудрецах. Он ничего не объяснял, но был в таком возбужденном состоянии, словно что-то случилось. Он во многих отношениях одаренный человек, но совершенно не умеет скрывать своих чувств. Было понятно, что он относится к легенде очень серьезно. Чуть позже явился ты. Тогда я еще не соединил эти два события.

Яновски был до глубины души поражен, что Мейер не смог держать язык за зубами. Кроме того, он всерьез подумывал о том, чтобы прервать Клугмана, поскольку речь шла о деле, которое в настоящее время являлось работой Даниэля. Впрочем, с другой стороны, эта работа имела прямое отношение к истории их общины. Успокоив себя этим, Даниэль решил не перебивать Клугмана.

— Только на следующий день я сопоставил эти два визита. Взлом архива и возрождение из забвения легенды о трех мудрецах явно связаны между собой. Ну, Мейеру я не смог рассказать ничего такого, чего он не знал сам. Легенда про трех мудрецов действительно в свое время интересовала меня, но я не воспринял ее всерьез настолько, чтобы отбросить свои дела и заняться исследованием ее достоверности.

Кантор запел молитву, и Клугман стал говорить тише:

— Кажется, я нашел имена мудрецов.

— Простите? — вздрогнул Даниэль.

— Мудрецов из этой старой легенды. Теперь я уверен, что это были реальные люди. Хочешь узнать их имена?

Ребе не стал ждать ответа и продолжил:

— Гирш Ашкенази, Соломон Иссахарофф и Аарон Ашковиц.

Яновски уставился на сиденье перед собой. Его предположение оказалось правильным. Речь шла о потомках мудрецов.

— Еще я вспомнил фразу, которую говорила моя бабушка, рассказывая мне эту легенду, когда я был ребенком: «Наследство мудрецов — у того, кто принадлежит Богу».

Голос кантора набрал высоту и опустился, следуя за старой мелодией. Он отозвался эхом в ушах Даниэля, напомнив ему еще раз, какой сегодня день. Клугман не знал, что мудрецы имеют непосредственное отношение к работе Даниэля, и собирался продолжить свой рассказ, но Яновски перебил его:

— Давайте поговорим более подробно после шабата, хорошо?

— Да я, в общем, все самое важное сказал.

Клугман еще на мгновение задержал пытливый взгляд на своем собеседнике, кивнул и пошел к своему месту на другой стороне молитвенного зала.

Когда служба закончилась, Яновски отправился домой пешком. Он старался не думать о словах Клугмана, но они сами лезли в голову. Усилием воли ему все-таки удалось прервать течение мысли и прекратить анализировать и делать выводы. Это почти удалось, но на Алексантеринкату Даниэлю встретился нищий, который стал выпрашивать деньги. Денег в шабат Яновски с собой не носил, но машинально отметил, что в чаше у попрошайки позвякивало несколько монет. В голове у Даниэля сама собой сложилась фраза «пидьён хабе́н», «выкуп первенца». Это было желанием и мечтой, о которой он часто думал. Если бы у них с Ханной родились дети и первый ребенок оказался бы мальчиком, он должен был бы выкупить сына за несколько серебряных монет у коэна, то есть у представителя рода священнослужителей, потомка Аарона, брата Моисея. Согласно Торе, Господь посвятил первенцев евреев себе в служители, когда умерли все первенцы египтян. Но еврейские первенцы, сотворив для поклонения золотого тельца у горы Синай, утратили свой особый статус, который перешел к сынам колена Леви.

Эх, вот бы когда-нибудь ему, Даниэлю, пришлось искать коэна, чтобы отдать ему выкуп!

Встреча с нищим натолкнула Яновски на мысль, связанную с потомками мудрецов. «Наследство мудрецов — у того, кто принадлежит Богу», — так говорил Клугман. Другими словами, в легенде о мудрецах было зашифровано знание о том, у кого это наследство и как этих людей можно найти через несколько поколений.

Первенцы.

Фразу, выгравированную на сундуке, надо было соединить с устной легендой. То есть мудрецы дали путь к Короне своим первенцам, родившимся первыми мальчикам, и повелели им в свое время поступить так же. В этом случае знанием о пути к Короне обладают носители фамилий трех мудрецов или их финских модификаций. Это объясняло выбор взломанных квартир. Теперь осталось найти Ашковица или обладателя финского варианта этой фамилии.

Даниэль переходил Сенатскую площадь, но вдруг остановился как вкопанный. Его снова озарило. У памятника Александру он опустился на скамейку, на которой уже расположились несколько туристов. А ведь Даниэль еще раньше, только познакомившись с Аско, задумывался о том, что у того необычная фамилия. Действительно ли она редкая? И не может ли быть связана с фамилией Ашковиц?

Он боролся с чувством вины за то, что все время думал о работе в шабат, нарушая одну из десяти заповедей. Было ли плохо — а ведь в каждом человеке уживаются плохое и хорошее — то, что он нашел в себе силы и согласился принять участие в расследовании и таким образом вернулся на старую работу? Или то, что не сосредоточился на рассказе Клугмана в синагоге, но зато, встретив попрошайку, позволил себе разбираться в рабочих делах? Теперь у него в мозгу возникали новые идеи, и он ничего не мог с этим поделать.

Даниэль вытер пот со лба, тяжело вздохнул и расправил плечи. Мысли приняли новый оборот: в случаях со взломом квартиры на кону оказалась человеческая жизнь и следующий объект нападения необходимо найти до того, как туда доберутся грабители. Значит, его предположения могут быть очень важны.

Яновски понял, что ему следует делать. Вдобавок для этого даже нет необходимости пользоваться электри- чеством.

Он не пошел домой, а быстрыми шагами направился через площадь перед железнодорожным вокзалом в сторону Тёёлё. Даниэль не мог теперь думать ни о чем другом, не убедившись, что с Аско все в порядке.

Наконец он остановился перед дверью подъезда на Мусеокату. Даниэль помнил это место с тех пор, как однажды ждал здесь Аско, сидя в такси. Тогда они ехали в аэропорт, чтобы лететь в Нью-Йорк.

На двери был домофон. Яновски ждал перед входом несколько минут, пока на лестнице не загорелся свет и из двери не вышла незнакомая женщина. Даниэль вошел в подъезд, из списка жильцов узнал, что нужная квартира находится на последнем этаже, взлетел по лестнице и, волнуясь, постучал.

Прошло какое-то время, прежде чем Аско открыл.

— Даниэль? Что ты тут делаешь, разве сейчас не шабат?

— Шабат, но пешком ходить не запрещается, а я оказался поблизости.

Аско открыл дверь шире и жестом пригласил коллегу войти.

— Хочешь что-нибудь съесть или выпить?

— Я выпил бы просто воды. И может быть, съел бы какой-нибудь фрукт, если у тебя есть.

Даниэль огляделся в поисках места, куда бы присесть, но диван был завален разными бумагами и вещами, а ему не хотелось занимать привычное кресло хозяина. Поэтому он остановился посмотреть корешки книг на полках. В квартире был всего один книжный стеллаж, буквально забитый книгами. Казалось, что библиотека собиралась не по какой-то одной теме, хотя это в основном были солидные тяжелые тома.

Аско вскоре вернулся, неся для гостя стакан воды и яблоко. Когда они оба устроились в гостиной, настало время для разговора.

— Я понимаю, что ты хочешь соблюдать традиции своего народа, — сказал Аско, садясь. — Но я одного не могу понять. Скажи, почему нужно так педантично соблюдать правила до последней буквы? Какая разница, дотронулся ты до выключателя или нет? Или почему ты не можешь съесть приготовленный мной бутерброд, если бы я тебя угостил, из-за того, что там окажется грамм чего-нибудь запрещенного? Твоя религия действительно регламентирует каждый грамм и миллиметр?

Даниэль встал, подошел к книжному стеллажу, взял фотографию в деревянной рамке и положил ее на край стола. Половина ее находилась на столешнице, а другая выступала за край.

— Если я подвину этот портрет всего на миллиметр, он упадет на пол, — сказал Яновски.

Аско подставил ладонь.

— Не бойся, я не собираюсь его ронять. Но согласен ли ты, чтобы он упал, если я подвину его всего на миллиметр?

Аско не ответил, а просто смотрел на фотографию.

— Сила тяжести точна, ее не обманешь, она не делает исключений, — сказал Даниэль. — Для нее имеет значение каждый грамм и миллиметр. Та же точность поддерживает в тебе жизнь и ясность мышления. Если ты захочешь выйти в дверь, но ошибешься на полметра, ты никуда не попадешь. Точность и мелочи — предпосылка для существования и функционирования мира, и нет никаких причин полагать, что это действует только на материальном уровне. Мы проходим и через другие двери, которые сделаны не из дерева и камня.

Даниэль поставил фотографию обратно на книжную полку, взглянул на нее и вернулся на свое место.

— Я действительно больше ничем не могу тебя угостить? — спросил Аско.

— Спасибо, ничего не надо. Я, пожалуй, потихоньку пойду. Просто заскочил на минутку.

Даниэль решил не проявлять излишнего любопытства и не расспрашивать коллегу о его корнях. Во-первых, это неизбежно привело бы к разговору о работе, а кроме того, он стеснялся сказать об истинной причине своего визита. Казалось уж очень надуманным предположение, что Аско является прямым потомком одного из мудрецов, да еще и по линии первенцев, и что с ним может что-то случиться именно в шабат. Это означало, что визит Даниэля, в общем-то, не имел смысла.

Уже в дверях он решился все-таки спросить одну вещь:

— Я, кажется, никогда не задавал тебе вопрос: у тебя есть братья или сестры?

— Старшая сестра, больше никого нет. А у тебя?

— Разве я тебе не говорил, что я единственный ребенок в семье?..

Даниэль пошел по Мусеокату в сторону Национального музея. Было пока светло, оставалось еще несколько часов до завершения шабата. Он шел быстро, поскольку знал, что Ханна уже вся извелась, ожидая его дома к субботней трапезе. Обычно он отправлялся из синагоги прямо домой, а известить жену об изменении планов не было возможности.

На перекрестке с Сигнеуксенкату ему повстречались двое мужчин, одного из которых он вроде бы раньше видел. Даниэль понимал, что они незнакомы лично, но черты лица этого мужчины всплыли в памяти непонятно в какой связи. Пройдя несколько десятков метров, полицейский понял, что это был тот самый тип, фотографию которого Аско показывал ему несколько недель назад как раз перед тем, как Даниэль пошел на разведку в здание Гауптвахты. Именно он со своими помощниками занимался раскопками серебряного сундука в одной из камер. И теперь он направлялся к дому Аско.

Яновски остановился. Мог ли он ошибиться? Нет, еще не начало темнеть, и он успел хорошо разглядеть встреченного мужчину.

Даниэль развернулся и пошел обратно. Злоумышленники ушли далеко вперед и уже приближались к дому Аско. Даниэль видел, как они подошли к знакомому подъезду, осмотрели дверь и стену дома, после чего пошли прочь.

Адрес Аско был, разумеется, засекречен, как и у большинства сотрудников криминальной полиции, поэтому Яновски предположил, что эти двое приходили на разведку, чтобы проверить адрес. Он повернулся лицом к стеклу входной двери и увидел за ним темный подъезд. Список проживающих на этой лестнице жильцов был отлично виден прямо за дверью, и мужчины не могли его не заметить. По-видимому, они собирались сюда вернуться.

Он подождал перед запертой дверью, пока ее снова кто-то не открыл, и ему посчастливилось проскользнуть внутрь. Слегка запыхавшийся, он снова постучал в деревянную дверь на последнем этаже. Из приоткрывшейся двери на темную площадку хлынул свет и показался Аско.

— Даниэль!

— Я кое-что тебе не сказал.

Они уселись на те же места, которые недавно покинули.

Даниэль посмотрел на казавшиеся ярко освещенными в надвигавшихся сумерках окна дома напротив и с грустью подумал о своей Ханне.

— Я только что видел человека, который проводил незаконные раскопки в здании Гауптвахты.

— Йонаса Петая? Ежа?

— Именно так.

— Странно. Я думал, он еще долго не вернется в Финляндию, — сказал Аско, поглаживая подбородок.

— С ним был еще один мужчина. Они шли по Мусеокату мне навстречу. Я пошел проследить за ними и…

— И что?

— Они остановились перед твоим домом и что-то разглядывали через стекло двери в твоем подъезде, а потом пошли дальше и повернули на Оксасенкату.

Аско удивленно посмотрел на Даниэля:

— То есть они интересуются мной? Ты видел, куда они пошли с Оксасенкату?

Даниэль покачал головой.

— Возможно, они хотят подготовиться на случай, если понадобится за мной следить, и проверяли адрес. Я должен был это предвидеть. То, что они подобрались ко мне так близко, означает, что они и раньше наблюдали за мной. По идее, они никак не могли найти меня по имени. Подозреваю, что они и до сих пор не знают, как меня зовут, но теперь у них в распоряжении имеется как минимум список всех проживающих на этой лестнице, так что есть из чего выбирать.

— Нет, Аско, ты не прав.

— Что ты имеешь в виду?

Даниэль встал. У него приподнялись брови, он заложил руки за спину и принялся ходить взад-вперед по гостиной. Через минуту он остановился посреди комнаты.

— Они знают твое имя. И здесь они вовсе не потому, что ты занимался расследованием дела с сундуками.

Аско в недоумении смотрел на собеседника.

— Я выяснил имена трех мудрецов, — продолжал Даниэль. — И они, или, точнее сказать, финские модификации их фамилий совпадают с именами владельцев двух взломанных квартир, как мы вчера и предположили. Наследие мудрецов передавалось от первенца к первенцу, поэтому фамилии сохранились.

— Почему ты не сказал мне этого раньше?

— Я узнал только сегодня, случайно. Так или иначе, на данный момент, по нашей информации, было взломано всего две квартиры, а фамилия третьего мудреца…

— Продолжай.

— Фамилия третьего мудреца была Ашковиц. Ты, случайно, не его потомок?

Аско недоверчиво посмотрел на Даниэля:

— Ты серьезно?

— Да. Разумеется, я не знаю наверняка. Я подумал об этом еще раньше днем и поэтому пришел к тебе, но потом решил, что у меня слишком разыгралась фантазия. И вот теперь я встретил этих людей на улице.

— Я думаю, ты ошибаешься. Я никогда не слышал, чтобы у меня в роду были евреи, не говоря уж о каком-то продолжении этой традиции.

— Ты никогда не спрашивал у отца о происхождении вашей фамилии?

Аско отвернулся.

— А как я мог спросить, — сказал он и указал рукой на портрет на книжной полке, с помощью которого Даниэль объяснял точность мироустройства.

Яновски почувствовал, как краска заливает его лицо. Аско никогда не рассказывал об отце.

— Извини.

— Эти вещи на диване — все, что осталось от него. Я начал их разбирать только на прошлой неделе, хотя они много лет пролежали у меня в чердачной кладовке.

Даниэль подошел к дивану и принялся разглядывать разложенные на нем вещи и бумаги.

— И ты в них ничего не нашел? — спросил он, пристально взглянув на Аско.

Тот пожал плечами:

— Если на минуту представить, что твое предположение верно и я имею какое-то отношение ко всему этому, что, конечно, невозможно, то нам следует искать бумаги или какие-то документы. Я уверен, что в тех предыдущих квартирах искали что-то подобное. Во всяком случае, в первом месте мне показалось, что хозяева и сами не знали о том, что у них имеется нечто столь интересное для злоумышленников.

— Если мое предположение верно, — серьезно сказал Даниэль, — то эти люди могут заявиться сюда снова. У тебя есть оружие?

Аско снова отрицательно покачал головой. Его пистолет уже давно лежал в сейфе на работе. Он давно не ходил в тир и не носил с собой оружие. Да и в те редкие моменты, когда пистолет был у него с собой, Аско даже не помышлял о том, чтобы использовать его по назначению.

— Это все-таки мой дом, нам не стоит беспокоиться по этому поводу.

Даниэль подошел к нему ближе и положил руку на плечо:

— Сходи за пистолетом. Я знаю, кого я видел там внизу.

Вскоре они вышли на улицу и направились каждый по своему маршруту: Яновски — в сторону дома, а Аско — в отдел на Албертинкату.

11

Аско достал пистолет, заполнил магазин патронами, убрал оружие в наплечную кобуру и положил в сумку. Только у него во всем отделе была кожаная кобура. Ее подарил Аско один старший констебль, который уходил на пенсию, как раз когда Аско начинал работать в полиции.

Он решил вернуться домой другой дорогой и пошел по своему обычному маршруту. Дома на Мусеокату он поднялся на лифте и стал искать ключи, как вдруг увидел, что дверь приоткрыта на несколько миллиметров и из квартиры на площадку проникает свет. Он присмотрелся внимательнее и заметил на краю дверного полотна две большие вмятины и вертикальную трещину. Констебль приложил ухо к щели между дверью и косяком. Внутри были слышны быстрые шаги, скрип и иногда резкая речь. Сердце у Аско заколотилось. Он попытался найти пистолет, но почувствовал слабость и понял, что в таком состоянии толку от оружия будет мало. Тогда он взбежал по ступенькам вверх на площадку перед дверью на чердак и сел, чтобы успокоиться.

Аско смотрел на дом, стоявший на другой стороне улицы. Углубления для окон в его мансардном этаже напоминали лестничные площадки на пологой металлической крыше. Прямо напротив располагалось широкое окно, из которого лился холодный, яркий свет. Помещение не было похоже на жилое. В нескольких местах стояли неподвижные фигуры, и Аско подумал, что это, возможно, мастерская скульптора.

Он задумался, как это окно со статуями выглядит при дневном свете. В светлые месяцы во второй половине дня лучи солнца проходят над домом и падают на фасады домов на противоположной стороне, а ясными вечерами они горизонтально освещают верхние этажи домов.

Аско сделал несколько глубоких вдохов. Он расстегнул сумку и нащупал пистолет. Затем рука наткнулась на пластиковую папку — он совсем забыл про нее и все время носил документ с собой. Аско достал кармашек и поднял к свету, падавшему из окна. Через прозрачный пластик он разглядел какую-то схему и мелкий текст, разбросанный то тут, то там. Пометки были очень бледными, и он не смог их разобрать. Аско повернул папку другой стороной и стал разглядывать ее. Это оказалась лицевая сторона того документа, который он нашел в вещах отца и о котором совершенно забыл. Именно из-за русского текста он положил документ в сумку.

Аско убрал папку и взял в руку пистолет, но не стал доставать его из сумки. Он прислонился к окну на лестничной площадке. Мусеокату внизу казалась длинной и узкой. На ней виднелось несколько пятнышек — редкие прохожие, казалось, растворялись на фоне черной брусчатки.

Вдруг Аско ощутил запах своего дома. Это была смесь камня и сухой древесины. В прошлый раз он обратил внимание на этот запах тогда, когда еще только ходил смотреть свою нынешнюю квартиру и раздумывал, переезжать ли в нее. Теперь он снова видел дом глазами постороннего наблюдателя. У него в доме больше не было непрошеных гостей, преступников, вероятно копавшихся сейчас в вещах и бумагах его отца, которые он и сам-то еще не успел даже посмотреть. Аско крепче сжал в руке пистолет.

Именно в этот момент он кое-что понял. Может быть, эта бумага у него в сумке…

Аско снова достал пластиковый кармашек и повернул его так, чтобы свет из окна соседнего дома падал под нужным углом и освещал пометки на обратной стороне. Затем он попытался разобрать надписи. Маленькие обрывки текста казались неясными каллиграфическими фрагментами. Многие из них были вписаны внутри нарисованных квадратиков.

Аско снова положил папку в сумку. Он решил сидеть на месте и ждать, когда преступники уйдут. Констебль знал, что ему надо позвонить комиссару Маркканену и вызвать подкрепление. Достаточно короткого текстового сообщения. Но он этого не сделал.

Проходили секунды и минуты. Он расстегнул кобуру и взял пистолет в руку, удерживая большой палец на предохранителе. Из его квартиры время от времени доносился шум.

Наконец Аско услышал, что злоумышленники вышли на лестницу. Он подождал с минуту, сбежал к себе на этаж, вошел в квартиру и стал обходить комнаты с пистолетом наготове на случай, если кто-то из незваных гостей еще не ушел. Квартира была в том же состоянии, что и две другие, которые он осматривал после того, как в них побывали взломщики. Содержимое книжного стеллажа сложено на столе в гостиной, часть книг валялась на полу. Бумаги и вещи, оставшиеся от отца, в беспорядке разбросаны по дивану и по всей комнате. Аско пожалел, что не успел полностью просмотреть содержимое второй коробки и поэтому не мог теперь с уверенностью определить, было ли что-то похищено. Он увидел перевернутый портрет отца на полу и поставил его обратно на книжную полку. Все содержимое шкафов в спальне и на кухне было вывалено в кучу на пол, что-то из стеклянной посуды разбилось. Личные документы Аско и ценные вещи, кажется, не пропали, да их у него особенно и не было.

Констебль сел в кресло, и его охватило неожиданное чувство: беспорядок вокруг ему нравился. Каждый осколок стекла и брошенная на пол книга говорили о том, что теперь он свободен от отцовского наследства. Он пытался что-то раскопать и найти связь с отцом, но это не имело смысла. Наследие отца само нашло его.

Аско понял, почему не сообщил Маркканену о грабителях в своей квартире. Неосознанный импульс, который привел его к этому решению, теперь оформился в законченную мысль: совершенно ясно, что было бы дальше, если бы Маркканен, не говоря уж о заместителе начальника полиции Линдберге, узнал, что Аско стал жертвой Ежа и его подельников, — его бы немедленно отстранили от расследования. В дальнейшем констебля могли бы использовать в лучшем случае как приманку, и любой из этих вариантов принес бы расследованию мало пользы. Если он действительно был потомком мудреца по фамилии Ашковиц и если мужчины из его рода вплоть до отца передавали от первенца к первенцу какой-то документ, касающийся наследства, то вправе ли он отдать его для изучения чужим людям или разгласить его содержание? Неужели он больше доверяет Маркканену или Линдбергу, чем собственной крови, своему отцу и другим своим предкам, частицы которых он несет в каждой клетке своего тела и без которых его бы не существовало?

Аско снова достал пластиковую папку из сумки и попытался разобрать пометки на обратной стороне бумаги, но сумел разглядеть только отдельные фрагменты. Он подносил документ по очереди ко всем светильникам, которые были у него в квартире, но ни один не выявил и половины тех блеклых линий, которые он сумел рассмотреть на лестничной площадке. Вероятно, отметки с самого начала были сделаны почти невидимыми, а по прошествии лет выцвели еще больше.

Погруженный в свои мысли, Аско слегка прибрался в квартире. Он задумался, как запереть дверь, но понял, что это невозможно, поскольку замок был полностью выведен из строя. Субботним вечером починить его было негде, так что до понедельника, очевидно, придется жить с незапертой дверью. Осознав это, Аско сложил свои наиболее ценные вещи в коробки, в которых хранилось отцовское наследство, и отнес их в кладовку на чердаке. На ее двери висел хоть какой-то замок, а по номеру было невозможно догадаться, к какой квартире она относится. Затем он запихнул газету между входной дверью и косяком. Благодаря этому дверь худо-бедно удерживалась в прикрытом состоянии. Теперь, если специально не приглядываться, квартира снаружи не отличалась от других. На последнем этаже мимо нее могли ходить только немногочисленные соседи по лестничной площадке.

Аско задумался, как бы все-таки рассмотреть пометки на документе. Для этого был нужен очень сильный источник света. Тут у него родилась идея, требовавшая определенных усилий, но ничего лучше в голову не приходило, и он направился в уединенное место, находившееся недалеко от дома Даниэля.

Было половина восьмого. Перед домом Яновски он дождался восьми часов, когда, как он помнил, заканчивался шабат, и позвонил в домофон. Даниэль быстро спустился, и они двинулись в путь.

— Что будем делать? — спросил Даниэль.

Аско не ответил, быстро шагая в южном направлении. Они обошли Гауптвахту и повернули налево, к Катаянокка. Вскоре Аско с Даниэлем уже стояли во дворе Успенского собора. Аско обошел собор, с северной стороны перелез через железную ограду на ровное каменное основание и спрыгнул вниз на камни, круто спускавшиеся в сторону моря.

— Давай за мной, — подбодрил он.

Внизу виднелись темные крыши невысоких домов на берегу, некоторые из них были стеклянными. На северной стороне, в дневное время укрытой от солнечных лучей тенью собора, кое-где еще оставались сугробы. Из-под них вытекала талая вода, поэтому скала местами была мокрой и скользкой. Они шли пригнувшись и вскоре добрались до двух ярких прожекторов, вмонтированных в скалу. Их лучи были направлены вверх, чтобы подсветить северную стену собора, сложенную из красного кирпича.

— И только ради этого мы сюда притащились? — возмутился Даниэль.

Аско приложил палец к губам и строго посмотрел на коллегу:

— Ничего лучше мне в голову не пришло. Нам нужен очень яркий свет и место, скрытое от посторонних глаз. Скоро все увидишь.

Он осмотрелся вокруг и достал из сумки пластиковую папку. Встав на колени рядом с прожектором, Аско положил документ на стекло и знаком пригласил Даниэля располагаться рядом.

Бумага внутри прозрачной папки засветилась в ярком луче света. На ней проступила сетка из квадратиков и текст. В центре листа был изображен большой восьмиугольник, сверху и снизу от которого отходили вертикальные узкие прямоугольные рамки, в которых не было пометок. Они делили сетку на правую и левую стороны, зеркально отображавшие друг друга. Рассмотрев документ, Даниэль повернулся к Аско:

— Где ты это взял?

— Эта бумага несколько дней провалялась у меня в сумке. Осталась от отца. Хотел показать ее кому-нибудь, кто знает русский язык, потому что на другой стороне текст на русском. А потом заметил вот это.

— Но эти небольшие надписи сделаны на иврите и довольно своеобразным почерком. Это имена. Причем неслучайные. Если не ошибаюсь, здесь имя моего прадеда, — сказал Даниэль и удивленно показал на один из квадратиков.

Он стал читать документ внимательнее, его губы шевелились, повторяя прочитанные слова.

— Аско, это старый план хельсинкской синагоги. Восьмиугольником обозначена бима, с которой читается Тора. Вертикальный прямоугольник — центральный проход синагоги. И знаешь, какое имя написано наверху с правой стороны от бимы?

Аско огляделся вокруг, как будто для того, чтобы убедиться, что их никто не подслушивает.

— Исак Ашковиц, — тихо сказал Даниэль.

Ветер трепал листок в папке перед стеклом прожектора, и казалось, что вся стена собора колышется. Аско заметил, что ледяная вода со скалы течет прямо по его ботинкам, и ноги промокли. У него замерзла спина, все тело сотрясала дрожь.

— Пойдем отсюда.

12

Тува лежала в траве и пристально изучала одну из бесчисленных былинок, склонившихся к ее лицу.

В воздухе стоял запах рыбы и морской соли. Папа рассказывал, что эта поляна всего лишь сто лет назад была морским дном.

Девочка встала и направилась к краю лужайки, а оттуда по узкой тропинке к морю. Низкие кусты можжевельника на краю острова искривились под напором юго-западных ветров, которые дули тут почти каждый день. Казалось удивительным, что деревца еще способны стоять.

На берегу больше никого не было. Пустые лодки лежали вытянутыми на сушу или покачивались у причалов.

Туву ждали дома, но вместо того, чтобы праздновать со всеми свой седьмой день рождения, она села на свою любимую скалу и заплакала. Тува была очень счастлива весь день, но эта радость разбудила в ней что-то, чего она никогда раньше не чувствовала и что не могла выразить словами. Когда слезы высохли, девочка вздохнула и пошла вверх по тропе, ведущей к зеленому дому над морем.

Вскоре семья Тувы переехала в Хельсинки, и она пошла в школу.

Когда же она снова столкнулась с этим детским чувством? После того как встретила артиста.

Она давно знала, что знаменитость живет напротив их дома на Кауппиаанкату, и за несколько дней до выпускного бала познакомилась с ним в кафе. Артист прятался за темными очками, но не стал возражать против общения с гимназисткой, интересующейся его последней ролью, и пригласил Туву за свой столик.

Через несколько месяцев Туве самой пришлось носить темные очки, потому что искорка исчезла из ее глаз. Теперь с ней произошло то же, что и с можжевельником на берегу ее детства. Она согнулась под злым ветром, потому что стояла на месте слишком долго.

Артист был мужчиной искушенным, умевшим расставлять ловушки. Это были ловушки из слов.

Он производил впечатление приятного и утонченного человека. Тува любила лежать на диване у него дома и слушать, как он разучивает реплики и репетирует свои роли: она доверяла артисту и позволяла себе жить в его мире. Пока однажды он вдруг не забросил сценарии и слова его не стали грубыми и насмешливыми.

Поначалу Тува старалась не обращать на это внимания, поскольку считала, что у артиста для вспышек гнева есть какие-то причины.

Но все повторялось снова и снова. Понемногу девушка поняла, что артист презирает слова, но было уже слишком поздно. Те хорошие слова, которые Тува знала всегда и которые проросли в ней на маленьком острове — чистые, как травинки, и свежие, как влажный соленый ветер, — были осквернены. Они утратили радость и смысл, и в голове у Тувы поселились грубость и насмешка, словно хищники, идущие по следу ее детских воспоминаний.

И тогда Тува вспомнила то прежнее ощущение печали. На память пришли остров с его можжевельником, море и лодки, хорошие люди и их необычный акцент. Она почти забыла их.

Тува ухватилась за эти воспоминания и старалась удержать их: ведь это была та спасительная ниточка, которая позволяла вернуться на верный путь. Тува стала отдаляться от артиста, опасаясь, что, если снова утратит эту связь со своим детством, найти дорогу назад будет уже невозможно. Девушка стала строить ограду вокруг своей грусти: теперь это чувство стало ее убежищем и учителем и не раз ее спасало.

Сначала Тува хотела стать врачом, но потом передумала и решила изучать законы.

Она получила образование юриста и попала на работу в адвокатскую контору. Но, добившись стабильного положения, Тува стала отказываться от защиты тех, кто, как ей казалось, не умеет правильно употреблять слова. Некоторые предлагавшиеся ей дела она отметала сразу, в других случаях встречалась с потенциальным клиентом и, если он казался ей грубым, могла встать и уйти, предоставив своим коллегам объясняться за нее. Чаще всего она представляла интересы людей, ставших жертвой преступлений, и тех, кто, по ее мнению, был прав, но нуждался в поддержке, — если, конечно, считала их достойными помощи.

С возрастом Тува стала еще более чувствительной к грубости и все чаще предпочитала тишину и одиночество, не желая оказаться в ситуации, когда слова будут использованы неправильно.

Аско она встретила на свадьбе своей одноклассницы — он был другом детства жениха. Места за праздничным столом оказались заранее распределены, и Тува с Аско сидели напротив друг друга. Ей понравилось его выступление. Когда Аско поздравлял новобрачных, один из присутствующих отпустил грубую шутку. Слушая смешки в зале, Тува подумала, что она, наверное, здесь единственная, кого такая скабрезность лишила бы желания говорить или даже испортила бы весь праздник. Однако дальше случилось нечто удивительное: говоривший повернулся к шутнику и молча смотрел на гостя так долго, что в зале повисла неловкая тишина, а многие из присутствующих заерзали на стульях. Наконец остряк вышел из зала, и Аско продолжил свою речь.

Тогда Тува почувствовала себя легкой как перышко. Старые колонны в зале и украшавшие столы виньетки в виде цветов сразу показались ей необыкновенно изящными. Она закрыла глаза и почувствовала запах травы и морской соли.

Потом они с Аско танцевали.

Все начиналось так хорошо.

В тот субботний вечер Аско впервые заглянул к ней в гости, но вдруг, к недоумению Тувы, неожиданно ушел.

Девушка не могла забыть, как впервые встретилась с Лео, и интуиция подсказывала ей, что тогда она увидела его настоящего. Говорят, что у некоторых чувства возникают лишь по прошествии долгого времени. А что, если другие люди со временем, наоборот, чувствуют всё меньше и меньше? И все плотнее и искуснее сворачиваются в своей раковине?

Она решила действовать решительнее: сложила нужные вещи в рюкзак и отправилась в сторону Тёёлё. Было темно и прохладно, но на улицах и в парках в воздухе уже чувствовалось приближение лета.

У двери в знакомую квартиру гостья немного помедлила, собираясь с духом, и позвонила. Ответа не последовало, и тут она заметила, что дверь странно болтается и скрипит. Тува осторожно потянула за ручку, и из щели между полотном и косяком вывалилась сложенная газета. Девушка вошла внутрь, в темноту.

13

Даниэль и Аско выбрались со скального склона на северной стороне Успенского собора тем же путем, каким туда пришли. Перейдя через мост Катаянокка, они остановились.

— Нам нужно как можно быстрее добиться каких-то результатов в расследовании, — озабоченно сказал Аско.

— У тебя есть план?

Аско помотал головой.

— Кажется, я знаю людей, которые могут помочь, — сказал Яновски.

— Лучше, если ты пока не будешь обо всем этом рассказывать. Никому. — Аско выделил последнее слово и со значением посмотрел на Даниэля.

Это означало, что и Маркканену тоже. История рода Аско должна была остаться тайной.

Они договорились встретиться на следующий день рано утром.

Когда Даниэль пришел домой, жена уже спала, хотя не было еще и десяти. Он рухнул в постель и вскоре провалился в сон.

Там они и подстерегали его: два льва. Львы приблизились к нему, но оставалось еще несколько сотен метров. Даниэль бросился бежать через саванну: в легких кроссовках он мог двигаться невероятно быстро. На горизонте виднелось высокое дерево, и он подумал, что сможет спастись на нем. Львы приближались, а до спасительного убежища было еще далеко.

В тот момент, когда хищники, казалось, должны были догнать свою жертву, он оглянулся, но увидел только одного из преследователей. Похоже, тот устал и был не в состоянии гнаться за добычей. Даниэль подошел ко льву, погладил его и ощутил кончиками пальцев жесткую шерсть. Дыхание зверя постепенно успокаивалось, и человек снова почувствовал себя в опасности. Он снова побежал к дереву, понимая, что не успеет.

Тяжело дыша, Даниэль проснулся. Он ощущал усталость и безысходность, как это часто бывало после ночных кошмаров. К счастью, Даниэль теперь спал на антресоли, и его страшные сны больше не мешали Ханне.

Даниэль вылез из постели и пошел на кухню выпить воды. Спать ему больше не хотелось, и он решил поискать на полке какую-нибудь книгу. При этом его взгляд упал на лежавшие на подоконнике зарисовки, которые он чертил, пытаясь понять, что означают гравировки на крышке загадочного сундука во дворе церкви.

И вдруг его озарило. Он поразился, насколько же был невнимателен. И поскольку Даниэль так и не успел переодеться в пижаму, ему оставалось только надеть ботинки и выйти из дому.

14

Через щель в приоткрытой двери падал свет.

Аско достал из сумки пистолет и крадучись вошел в прихожую. В квартире было тихо. Констебль прижался к стене у двери в освещенную гостиную.

— Есть тут кто-нибудь? — спросил он, стараясь говорить спокойно.

— Лео, это я, — ответил женский голос.

Аско не сразу понял, кто это. Затем он поспешно убрал пистолет обратно в сумку и вошел в комнату.

— Тува, что…

— Я пришла к тебе и заметила, что дверь открыта. Я забеспокоилась и решила тебя дождаться. Я просто сидела тут на стуле. Извини, что не предупредила тебя.

— Ничего, — пробормотал Аско, сомневаясь в собственной искренности и радуясь, что перед уходом убрал в квартире следы погрома. Тува вполне могла бы разволноваться еще больше и вызвать полицию и спасателей.

— У тебя что, обокрали квартиру? — спросила она.

— Да, но, к счастью, не унесли ничего важного. Вероятно, они были здесь недолго. В этом районе в последнее время произошло несколько квартирных краж, — объяснил Аско.

— Главное, ты сам в порядке, — сказала Тува и улыб- нулась.

Аско заметил, что у гостьи с собой набитый рюкзак, но решил не задавать вопросов. Он предложил ей чаю, и они сели на кухне, где беспорядок меньше бросался в глаза. После обмена малозначительными фразами Тува набралась храбрости:

— Как ты думаешь, если два человека встречаются совершенно случайно… между ними может возникнуть что-то настоящее… настоящие отношения?

— Что ты имеешь в виду? — смутился Аско.

— То, что на их месте мог бы быть кто угодно. Предположим, праздник. Два незнакомых человека сидят друг против друга. Они начинают разговаривать, и между ними что-то возникает. Если на месте одного из них сидел бы кто-то другой, то между сидящими на этих местах тоже что-то возникло бы? Может быть, это происходит из-за того, что на празднике особая атмосфера, или просто потому, что они оба готовы поговорить. В этом случае их отношения настоящие? Может ли кто-то из них сказать, что заинтересовался именно тобой, выбрал именно тебя? Или между ними навсегда какое-то препятствие?

Аско вспомнил свадьбу, на которой они познакомились. Он еще тогда отметил, что отношение Тувы к нему изменилось после того, как он произнес свою короткую речь. Дело, конечно, было не в том, что его место оказалось напротив Тувы.

— Разве человек каждую секунду не делает выбор, хочет ли он быть там, где находится, и продолжать делать то, что делает? Даже если какие-то внешние обстоятельства принудили его к тому, чтобы он где-то оказался, он может просто уйти, — ответил Аско.

— Тем не менее люди не решаются бросить то, что делают. В особенности если они чувствуют, что кому-то нравятся, но могут усомниться, так ли это.

Констебль достал из кармана телефон.

— Мне надо сделать один звонок. В чайнике остался кипяток, если хочешь еще чаю, — сказал он и встал из-за стола.

Аско прошел в спальню и закрыл дверь. Он никому не собирался звонить, но тут ему в голову пришла мысль, что надо как-то связаться с госпожой Аскен. Он совсем забыл об этом после того, как накануне пытался навестить ее. Она была человеком, который мог обладать интересной информацией по делу — и кроме того, что-то знать о предках Аско.

У него не было телефона старой дамы, поэтому констебль позвонил в справочную службу, но и там не оказалось о ней сведений. Номер наверняка можно было найти в бумагах, которые он просматривал раньше, но все они были сданы Маркканену, подумал он и тут почувствовал, насколько тяжелый ему выдался день. Ему вдруг захотелось обо всем забыть и заснуть.

Он прилег на кровать, закрыл глаза, но отключиться ему так и не удалось. За стенкой сидела Тува, ждала квартира, требующая уборки, и сумка, в которой лежала прозрачная папка и…

Кстати, куда он дел сумку? Не оставил ли в прихожей, куда может зайти с лестницы кто угодно и просто взять ее?

Аско вскочил, открыл дверь спальни и выбежал наружу. Он сразу увидел сумку, которую прислонил к стене, и темную мужскую фигуру перед входной дверью. Констебль уже выхватил пистолет, но тут услышал знакомый голос:

— Аско, что с тобой? Расслабься.

Даниэль протянул Аско руку. Тот, тяжело дыша, оперся на нее и встал.

— Ты мог бы предупредить о своем приходе. Хотя бы постучать, — зло сказал Аско.

— Я стучал много раз.

Находясь в спальне, Аско не слышал стука. В гостиной и в кухне дверей не было, и там стук, наверное, был слышен. Аско удивился, почему Тува не разбудила его.

Они вошли в гостиную.

— Тува, это…

Аско осекся. У дивана уже не было рюкзака: Тува ушла. Вероятно, сразу, как только Аско закрыл за собой дверь спальни, потому что вряд ли он спал долго.

— Что? — переспросил Яновски.

— Ничего, задумался, сам с собой разговариваю.

Даниэль обошел гостиную и недоверчиво посмотрел на коллегу.

— Может, расскажешь мне, что произошло? Замок на входной двери… да и книги у тебя в беспорядке…

Аско с досадой развел руками и сел в кресло. На минуту он задумался, как Даниэль успел сегодня днем запомнить порядок, в котором были расставлены книги.

— Когда это случилось? — спросил Даниэль.

— Еще раньше вечером. Пока я забирал пистолет на работе.

— Почему ты мне не сказал, когда мы ходили к собору?

— Хотел это все обдумать.

Даниэль обошел гостиную, остановился перед книжным стеллажом и подровнял корешки книг.

— Мне пришла в голову мысль, что за текст был на крышке сундука, — вдруг сказал он.

— Я думал, что ты не сумел его разобрать до того, как раскоп обрушился.

— Да, я понял позже.

— Но ведь крышка пропала, — недоумевал Аско.

Даниэль разгреб бумаги и сел на диван.

— Тебе следовало бы знать, что человек осознает некоторые вещи лишь спустя изрядное время после случившегося.

Аско нетерпеливо смотрел на него.

— Там было два льва друг против друга, — сказал Даниэль.

Аско кивнул и подумал, что львы — подходящее по стилю украшение для серебряного сундука.

— И о чем это говорит? — спросил он.

— Похоже, они что-то охраняли.

Выражение лица Аско стало серьезным. Он потер подбородок.

— Три мудреца отдали путь к Короне своим детям, — пробормотал Аско.

— Извини, что?

— Фраза на стенке сундука. Теперь похоже, что это была не просто фигура речи, а указание насчет того… — Аско обвел взглядом свою квартиру, которая была перевернута вверх дном, возможно, именно из-за этой фразы.

— Ты имеешь в виду, что львы — указание на то, что потом случилось с Короной, то есть куда ее переместили из сундука? — Даниэль возбужденно продолжил эту мысль.

— Именно так.

— Аско, мне кажется, я знаю, где эти львы.

Часть третья

1

Была уже глубокая ночь. Здание синагоги казалось призрачным в свете уличных фонарей.

— Начальник охраны скоро будет здесь. Бумага у тебя с собой? — тихо спросил Даниэль.

Аско кивнул. Ему было жарко в зимней куртке, потому что на улице по-весеннему потеплело, а шли они быстро. По пути Даниэль позвонил начальнику охраны еврейской общины Минтцбергу и попросил его открыть для них молитвенный зал.

Им пришлось подождать некоторое время, пока со стороны Фредрикинкату не показалась наконец фигура высокого мужчины. Подойдя к ним, Минтцберг угрюмо кивнул и открыл ворота. Он явно был не в восторге от того, что ему пришлось идти на работу среди ночи.

Яновски знал, что в снаряжение охраны входят мощные фонарики, которые при необходимости можно использовать для ослепления злоумышленников, и попросил одолжить две штуки.

— В синагоге можно вообще-то и свет включить, — проворчал Минтцберг, но просьбу выполнил.

Он проводил их ко входу в здание и открыл замок. Полицейские поднялись по лестнице и прошли внутрь: здесь Даниэль попросил Минтцберга оставить их. Тот насупился еще больше, но решил не спорить и сказал, что подождет у ворот.

В помещении синагоги было темно. Через окна с улицы проникал слабый свет фонарей, а у входа в молитвенный зал слабо мерцал свисающий с потолка светильник.

— Нер тамид, — сказал Даниэль. — Неугасимая лампада. Теперь это просто лампа, но она напоминает о неугасимом огне, в древности всегда горевшем в масляном светильнике. В каждой синагоге есть частица святости Иерусалимского храма.

Он нашел выключатель около двери и включил свет.

Аско осмотрелся. В центре синагоги располагалось деревянное возвышение для чтения Торы, над ним с потолка свисала большая бронзовая люстра. Ряды сидений заполняли весь зал, за исключением кафедры для приглашенного оратора — хазана — в передней части синагоги, бимы и нескольких проходов, расположенных перпендикулярно друг к другу. Купол синагоги, красно-коричневую кровлю которого Аско до этого видел только снаружи, прорезали круглые окна, между которыми были изображены семисвечники. В основании купола находилась четырехугольная конструкция, где каждую сторону украшало изречение на иврите.

Над задней частью зала и по бокам располагались большие балконы. По обеим сторонам этих балконов возвышались по две изящных колонны, поддерживающих купол.

Аско заметил на балконах строительные леса, а нижние конструкции потолка в нескольких местах у наружной стены были разобраны. Широкая верхняя часть стены была затянута тканью.

— Ремонт крыши, — сказал Даниэль, перехватив взгляд Аско. — Протечку обнаружил раввин, когда ему на голову стала капать вода прямо во время богослужения в прошлый Йом Кипур, День Искупления. Возможно, кровлю за все сто лет вообще не ремонтировали.

Взгляд Аско скользнул в углубление под завешенной строителями стеной в передней части синагоги. И тогда он увидел их: двух деревянных львов. Между ними располагался высокий шкаф, отделенный синей тканью. Его, в свою очередь, торжественно венчала деревянная корона.

— Ты имеешь в виду этих? — спросил Аско, указав на львов.

Взгляд Даниэля стал колючим:

— Именно. Они охраняют арон а-кодеш — шкаф, в котором хранится свиток Торы нашей общины.

— И корона сверху. Та же тематика, что и в гравировках на серебряном сундуке, — подвел итог констебль.

Даниэль направился к шкафу, Аско последовал за ним. Они обошли возвышение для чтения Торы и продолжили путь по центральному проходу. Затем поднялись на несколько ступенек по лестнице, ведущей в нишу, в которой стоял священный шкаф. Аско не удержался и потрогал одного из львов. Яновски поморщился.

— Шкаф находится здесь с того самого времени, как была построена синагога, — поведал он. — Говорят, что изображения львов — XVII века и привезены из Центральной или Восточной Европы, а корона, по преданию, шведская, XVIII века.

Они обошли шкаф. Даниэль выглядел озадаченным.

— Что-то не так?

— Я не понимаю, как в этом шкафу можно было что-то прятать в течение ста лет. Им пользуются каждую неделю, иногда по нескольку раз. И свиток Торы периодически приводят в порядок, так же, как и сам шкаф. Мы ведь ищем относительно крупный предмет.

Яновски в задумчивости остановился у львов, а Аско повернулся в сторону зала. Напротив шкафа в передней части ниши на небольшом возвышении стояла кафедра для выступающего. Аско поднялся на нее и оглядел помещение синагоги и заполнявшие его ряды сидений. Он старался представить себе, как выглядит зал, когда он полон людей. По-видимому, с учетом балконов здесь было мест на несколько сотен человек. Какие речи произносились с этой кафедры за прошедшую сотню лет? Были ли это философские рассуждения или нравоучения и порицания? Никаких мыслей на этот счет у него не возникло.

Аско вдруг овладело чувство утраты. Он подумал, какое влияние оказали бы на него эти речи, если бы ему довелось их услышать. В течение нескольких последних лет он старался совершенствоваться, поступать правильно. В мыслях Аско перебирал события прошлого и думал, как много можно было бы изменить к лучшему. Где-то внутри него зародилось и стало расти ясное убеждение: я в долгу за то, что могу жить. Он склонил голову и прислушался к тишине.

Даниэль отвлек Аско от размышлений: он погасил свет у входа в зал и подал знак коллеге следовать за ним.

— У тебя с собой эта бумага? Посмотрим ее тут, — прошептал он.

Аско прошел в темную заднюю часть синагоги и достал из сумки пластиковую папку. Удерживая ее за край, он поднял документ так, чтобы им обоим было видно. Яновски взял один из фонариков и направил луч света на текст.

Снова проступили пометки, нанесенные на обратную сторону старой бумаги. Стертые линии складывались в знакомый узор, перед оригиналом которого они теперь стояли.

Несомненно, план, который констебль держал в руках, был нарисован в этом зале.

— Возвращение домой, — тихо сказал Аско.

Даниэль, щурясь, пытался разглядеть пометки. Он почти уткнулся лицом в бумагу, удерживая фонарик чуть выше головы.

— О чем говорит этот документ? — сосредоточенно спросил Даниэль. — Он должен содержать какое-то важное сообщение, потому что его ищут и ради него готовы идти даже на преступление.

Даниэль произнес вслух то, о чем Аско думал, ожидая, пока грабители наконец уйдут из его квартиры: они искали именно эту бумагу, которую он пару дней назад по счастливой случайности положил к себе в сумку и потом забыл ее там.

Яновски продолжал рассуждать вслух:

— Эта бумага — «вольная», то есть самый важный документ для его обладателя. В свое время он был очень ценен и полезен не только для своего владельца, но и для его наследников. Это была гарантия безопасности для целого рода, во всяком случае до обретения Финляндией независимости. Например, в начале 1890-х годов еврейское население Финляндии катастрофически сократилось из-за высылки евреев, запрета еврейских свадеб и других ограничений. Но высылка не затрагивала тех, кто прибыл на территорию Финляндского княжества в качестве солдат, и их семьи тоже. Другими словами, этот документ хранили как зеницу ока. То есть схему синагоги нарисовали не на первом попавшемся листке бумаги или документе. Хотели, чтобы этот план сохранился во что бы то ни стало.

Аско с благоговением смотрел на листок. Вольная. Даниэль не рассказывал об этой своей догадке раньше, но она казалась очень убедительной. Это объясняло кириллический текст на лицевой стороне листа. Кроме того, у каждого из трех мудрецов должен быть такой документ, поскольку без вольных они не могли бы остаться жить на территории Великого княжества Финляндского. Если грабители владели этим знанием, оно облегчало их задачу. Им не нужно было искать схемы, запрятанные в книгах и документах. Цель поисков была ясной — вольные окончивших службу солдат. В мыслях Аско вернулся к тому предположению, которым накануне поделился с ним напарник, когда они шли привычным для Аско маршрутом по Техтаанкату: возможно, оборотные стороны вольных обретают смысл только тогда, когда они собраны вместе? В тексте, выгравированном на сундуке, упоминалось множественное, а не единственное число. Мудрецы отдавали путь к Короне своим детям. А может быть, достаточно любой из трех вольных или какой-то конкретной?

— Сначала посмотрим, отличается ли этот план от нынешнего зала синагоги, — предложил Яновски.

Они изучали чертеж и временами оглядывали зал.

— Ну, по большому счету все совпадает, — вскоре заключил Аско. — А что с именами? Где сидели сами мудрецы?

Даниэль пытался разобрать пометки на иврите, обозначающие имена владельцев мест в синагоге. Он помнил, что, согласно легенде, мудрецы обладали особым статусом, поскольку были образованы и владели тайными знаниями. Невозможно было себе представить, чтобы они сидели в последних рядах, поэтому Яновски стал искать подписи в квадратиках, расположенных впереди, ближе к шкафу со святыней и возвышению для оратора.

Какое-то время он беззвучно шевелил губами, про себя произнося имена, и наконец остановился:

— Тут. Исак Ашковиц. Это имя я разглядел, еще когда мы были на камнях у кафедрального собора. Место во втором ряду с правой стороны, третье, если смотреть из центрального прохода. Но имя неправильное.

— Как это — неправильное?

— Имя мудреца по фамилии Ашковиц было Аарон, — напомнил Даниэль.

— Но… погоди. А вообще сами мудрецы разве могли здесь сидеть? Может быть, Исак — сын Аарона. Когда нарисован этот план?

— Не раньше 1906 года, когда построили синагогу.

— Давай посчитаем, — сказал Аско. — Мудрецы прятали Корону в начале 1870-х годов, когда на месте старого Наринкка было решено построить Банк Финляндии. Предположим, что они прибыли в Финляндию как солдаты русского царя в 1855 году. Здесь не было никаких военных действий, поэтому сюда могли отправлять уже немолодых солдат. Если они прослужили в армии двадцать лет, а рекрутировали их десятилетними, то здесь они оказались, когда им было сильно за тридцать. Тогда полвека спустя при строительстве синагоги им должно быть как минимум лет по восемьдесят. Они могли быть и старше, но вряд ли моложе. Кроме того, 1906 год — самая ранняя из возможных дат составления этого плана. То есть мы можем предполагать, что среди этих имен не обязательно будут именно их имена, а вот их дети вполне могут быть.

Даниэль в задумчивости кивнул:

— Наверное, ты прав. Я думаю, этот чертеж был сделан при завершении строительства синагоги. Тогда у евреев впервые появилось здесь собственное место: город Хельсинки на вечные времена подарил им этот участок земли, на котором построили новую синагогу. Почему бы мудрецам или их потомкам не принести сюда Корону сразу, как только это стало возможно?

Аско передал заветную папку Даниэлю и направился по центральному проходу к передней части синагоги. Он прошел мимо возвышения для чтения Торы, остановился у второго ряда от начала, повернул направо и, отсчитав третье место от середины, опустился на сиденье.

Сидеть было низко, его голова лишь немного возвышалась над подставкой для книг перед ним. Приподняв ее, Аско увидел небольшой ящик, в котором лежали несколько книжек и мешочков из ткани. А чтобы увидеть стол на возвышении для выступающего, нужно было откинуть голову немного назад и смотреть вверх. Шкаф со священным свитком находился в нескольких метрах впереди. Аско подумал о своем предке Исаке, о котором сегодня услышал впервые. Пусть это был всего лишь воображаемый образ, но этот человек сидел здесь и видел ту же лакированную поверхность крышки ящика для священных книг, которая сейчас была перед глазами Аско.

Даниэль остался у входа в молитвенный зал и продолжал изучать план при свете фонаря. Места в синагоге обычно переходили от отца к сыну, поэтому для начала ему надо было найти фамилии мудрецов. Вероятно, все три имени должны находиться в разных местах. Пока что он нашел единственное место — то самое, где сейчас сидел Аско.

Постепенно руки у него онемели и начали дрожать. Он положил тяжелый фонарь на соседнее сиденье, уселся перед ним на пол и вновь поднес лист бумаги под луч света. Даниэль решил не поддаваться отчаянию и снова прочел первую строчку. Имена были написаны на иврите без гласных. В сочетании с очень малым размером букв это могло привести к ошибкам в прочтении. Фамилии стояли перед именами. Плашевский Рувим, Гурштейн Симеон, Апфельбаум Левий, Поневитц Неффалим, Кон Гад…

Даниэль читал справа налево и остановился на центральном проходе, в середине первого ряда. В этих именах было что-то странное, но он никак не мог понять, что именно. Только одна фамилия была ему знакома.

Когда, рассматривая чертеж, он перескочил взглядом через центральный проход на левую сторону ряда, смутное ощущение стало облекаться в какую-то форму. Издавна знакомая наизусть череда имен эхом отозвалась у него в памяти: Рувим, Симеон, Левий, Иуда, Дан, Неффалим, Гад…

Даниэль замер. Да, в правой стороне ряда в порядке появления на свет были перечислены пять сыновей библейского патриарха Иакова. Не хватало четвертого и пятого, то есть Иуды и Дана. Теперь он вглядывался в подписи на левой половине ряда. Асир, Иссахар, Завулон, Иосиф, Вениамин…

Вот и они. Следующие пять в порядке рождения. Даниэль оторвал взгляд от листа бумаги. Он понял, что перед ним не реальный план старой синагоги, а что-то другое. Десять сыновей Иакова в первом ряду, по пять с каждой стороны. Что это означало и почему отсутствовали именно Иуда и Дан? Может быть, эти двое обозначены на схеме где-то в другом месте?

В этот момент с балкона послышался звук, который был хорошо знаком Даниэлю. Этот легкий стук возникал, когда деревянное сиденье быстро поворачивалось в верхнее положение. Обычно эти хлопки очередями разносились по синагоге, когда в определенный момент богослужения все должны были встать.

Даниэль взял фонарь и быстрыми шагами направился из неосвещенной задней части под балконом к центру зала, откуда можно было снизу заглянуть на галерею.

— Кто там? — спросил он.

Ответа не последовало. В синагоге было совершенно тихо. Аско, погруженный в раздумья, сидел на месте своих предков. Даниэль обвел лучом фонаря край балкона над задней частью молитвенного зала.

— Минтцберг, это ты? — спросил Даниэль уже громче.

Аско очнулся от раздумий и повернул голову. Одновременно с балкона послышались торопливые шаги, но никого не было видно. Высокие перила балкона полностью перекрывали обзор со стороны зала, и если человек наверху перемещался пригнувшись, то он не был виден снизу. Аско побледнел — возможно, это были те, кто совершил убийство на Луотсикату, — и вытащил из сумки пистолет.

— Выходите, руки перед собой! — скомандовал Аско.

— Нет, не здесь, убери его, — возмутился Даниэль.

Он, разумеется, знал, что Аско выстрелит только в крайнем случае. Но, несмотря на это, один вид пистолета вывел Яновски из равновесия. Чтобы здесь, в священном месте, применить оружие? Храм всегда считался незапятнанным оплотом мира. Даже камни, использованные при его возведении, не знали железа при обработке, потому что оно — средство войны.

Аско не выпустил пистолет из рук, но направил его в пол и большим пальцем убедился, что пистолет на предохранителе.

По залу разнесся тяжелый глухой звук: захлопнулась дверь, отделяющая балкон от лестничной площадки. Аско побежал к задней части синагоги, откуда они выскочили на ту же лестничную клетку.

— Нет, — крикнул Даниэль. — Там мы их не перехватим. Есть вариант лучше, давай за мной.

Яновски бросился в переднюю часть зала к небольшой двери, которую Аско сразу не заметил. Из нее по крутой винтовой лестнице они скатились вниз и оказались у выхода во двор еврейского центра. В тот момент, когда полицейские распахнули дверь, мимо них к воротам пробежал человек. Голова его была скрыта капюшоном.

Аско и Даниэль помчались следом и повернули за злоумышленником на Малминкату. В какой-то момент Аско показалось, что убегавших было двое, причем один из них умчался еще дальше вперед. Добежав до угла Лапинринне, Аско увидел, что человек в капюшоне замедлил бег и поднял руки, как будто сдаваясь Даниэлю, который прижал беглеца к стене ближайшего дома и сорвал с его головы капюшон.

В тот же момент Яновски отступил назад. Подбежавший Аско понял почему: перед ними стояла женщина. Невозмутимый взгляд сквозь толстые стекла очков казался очень знакомым, и констебль убрал пистолет в сумку.

— Профессор…

Преподаватель экзегетики, специалист по Библии Элина Мянтю смущенно улыбнулась.

— Проверь, чтобы никто не удрал вниз по Лапинлахденкату, — бросил Аско своему коллеге. — По-моему, их было двое.

Яновски побежал дальше, а Аско остался с Мянтю.

— И что это значит? — поинтересовался он.

— Уверяю вас, что это не то, что вы подумали, — решительно ответила Мянтю, все еще тяжело дыша.

— Почему вы убегали?

— Я же не знала, кто вы. Я часто здесь хожу. Допоздна засиживаюсь на работе, домой езжу на автобусе, он тут недалеко останавливается. Конечно, можно дойти и более коротким путем, но у меня вошло в привычку ходить по Малминкату, поскольку я чувствую определенную…

— Что?

— Близость. Связь с этим местом, с еврейским местом. Их Книга — дело моей жизни. Вся их история, которую они сберегли от древних пустынь, утопающих во мраке веков, до сегодняшнего дня. Без хозяев этого храма у меня не было бы ни моей работы, ни страсти, которую я к ней испытываю.

Мянтю казалась взволнованной. У нее в голосе уже не было тех сухих менторских ноток, которые несколько дней назад иногда проскакивали при встрече в ее кабинете.

— Вернемся к событиям этой ночи, — подбодрил ее Аско.

— Я шла по Малминкату и обратила внимание, что ворота синагоги открыты, охраны не видно. Это было необычно. Я забеспокоилась, зашла внутрь и постучала в будку охранника. Ответа не последовало. Я зашла во двор и покричала: эй, есть тут кто-нибудь? Но все было тихо. Тогда я заметила, что сверху из окон молитвенного зала мерцает свет. Я еще больше заволновалась и решила убедиться, что в синагоге все в порядке. Не буду отрицать, что при этом мне пришла на ум наша с вами недавняя встреча. Я подумала, не имеет ли происходящее отношения к тому, о чем вы меня тогда расспрашивали. Я подошла к двери синагоги и потянула за ручку. К моему удивлению, дверь открылась. Я тихонько поднялась на балкон. Это место мне известно, я бывала там раньше. Прокралась на галерею и увидела две фигуры — вас и вашего товарища. Но я вас не узнала и подумала, что это, наверное, злоумышленники. Кто еще может находиться в синагоге с фонариком в такое время? Я села на сиденье, пригнулась и стала прислушиваться, но, когда попыталась пересесть поближе к перилам галереи, сиденье громко хлопнуло. Остальное вы и сами знаете.

История казалась убедительной, но оставалось непонятно, почему были открыты ворота и что случилось с Минтцбергом. В этот момент вернулся Даниэль.

— Никого, — сказал он, пытаясь отдышаться.

По пути обратно к синагоге Аско шепнул напарнику, что Мянтю, похоже, говорит правду и тут ни при чем. Даниэль взглянул на женщину с подозрением.

Когда они вошли в ворота, Яновски направился прямо к будке охранника и дернул ручку двери, но та оказалась запертой. Даниэль прижался лицом к стеклу и попытался разглядеть что-нибудь внутри. Помещение было слабо освещено, и просматривались лишь общие очертания: голова сидящего покоилась на сложенных руках.

Даниэль громко постучал, вскоре раздалось жужжание электрического замка, и дверь открылась. Минтцберг сидел на стуле, почесывая голову.

— Что случилось? — спросил он.

— Это ты скажи. Ворота открыты, и через них входит и выходит кто угодно.

— Я, наверное, это… вздремнул.

Минтцберг вышел из будки и нетвердой походкой направился к воротам.

— Я и не думал, что так умотался, — пробормотал он и осмотрел замок на воротах. — Однако же ворота снаружи можно открыть только ключом, который есть всего у нескольких человек.

— Я этого ключа в глаза не видела, — поспешно проговорила Мянтю. — Когда я проходила мимо, ворота были открыты.

Похолодало; Аско заметил, что Мянтю засунула руки глубоко в карманы и дрожит. Он отдал ей свою теплую куртку.

Они снова вышли на Малминкату. Даниэль направился домой, а Аско пошел проводить Мянтю. Буквально через несколько шагов профессор остановилась, и Аско увидел, что она дрожит еще сильнее.

— Все в порядке?

— Я здорово переволновалась. Честно говоря, когда вы за мной погнались, я испугалась за свою жизнь.

— Вам лучше взять такси.

Они дошли до ближайшей стоянки, и Мянтю села в машину. Аско направился по пустынным улицам в сторону Тёёлё. Он прошел всего ничего, как вдруг услышал за спиной шаги и обернулся. Это снова была Мянтю.

— Знаете… мне как-то не по себе. Не хочется вас беспокоить, но я не хочу оставаться одна, — сказала она.

— У вас дома никого нет?

Мянтю отрицательно помотала головой. Вид у нее был очень несчастный. Очки запотели от ночной прохлады. На плечах по-прежнему была старая куртка Аско.

Констебль глубоко вздохнул. Окна ближайших домов были темны, за исключением нескольких витрин на первых этажах. Город спал. Он вспомнил, как не по себе ему было несколько дней назад, когда он пошел к Даниэлю после того, как наткнулся на труп в квартире на Луотсикату.

— Понятно. Можете отдохнуть у меня. Одолеете километр пешком?

2

Аско открыл дверь, просто потянув ее за ручку, а когда они вошли внутрь, снова запихнул в щель упавшие листы газеты. Затем он обмотал ручку веревкой, привязав другой ее конец к защелке на шкафу в прихожей, и объяснил Мянтю, что квартиру недавно обокрали. Гостья присела на диван — на то место, которое недавно расчистил Даниэль. Аско убрал оставшиеся нагромождения бумаг и принес постельное белье и одеяло.

— Устраивайтесь тут. Если хотите есть или пить, берите, что найдете на кухне.

— Спасибо.

Аско с минуту помедлил.

— Если вам будет не по себе, можете меня разбудить, — сказал он.

Констебль закрыл за собой дверь спальни и засунул сумку поглубже под кровать. Потом положил пистолет рядом с подушкой, задернул плотной шторой окно и уснул.

Стук. Еще и еще раз. Вздрогнув, Аско проснулся и схватился за пистолет, но тут же вспомнил события вечера и ночи. Дверь в спальню открылась.

— Вы не спите? — прошептала Мянтю.

Аско встал с кровати и проследовал за ней в гостиную. На столике у дивана стоял бокал, на дне которого оставалось немного красного вина.

— Извините, мне было никак не заснуть, — сказала гостья и села на застеленный простыней диван.

Ее по-прежнему трясло. Аско сел рядом и накинул Мянтю на плечи одеяло.

— Лео, так ведь? — с трудом выговорила Мянтю.

Аско вздрогнул, как бывало всегда, когда кто-нибудь называл его по имени. Он кивнул.

— Скажите, что вообще происходит? Почему вы оказались в синагоге? Это наверняка имеет отношение к тому, о чем вы спрашивали меня тогда в кабинете, так ведь?

Констебль уставился в пол, раздраженный тем, что его разбудили. Тем не менее он прошел на кухню, налил себе немного вина, вернулся и сел рядом с гостьей. Только теперь он обратил внимание, что на Мянтю не было очков и она зачесала набок челку, которая обычно скрывала ее лоб.

Аско поймал себя на том, что разглядывает ее, и быстро отвел взгляд в сторону.

— Я не могу ничего рассказывать о деле, как вы, наверное, догадываетесь.

— Возможно, я могла бы помочь.

Через мгновение она положила голову Аско на плечо. Он наклонился на диване вперед и отпил вина. Мянтю не убрала голову и положила руку ему на запястье, скрытое рукавом пижамы. На секунду Аско замер, но все-таки встал с дивана и сделал шаг вперед. Он не заметил, что Мянтю вцепилась в рукав его пижамы и одна пуговица осталась у нее в руке.

Солнце пробивалось сквозь тонкие занавески гостиной. Аско вспомнил, как однажды в детстве на даче он проснулся, пока все еще спали. Лежа в кровати, он наблюдал за тем, как солнечные лучи, пробираясь между трепещущих листьев деревьев, прокладывали себе мерцающие дорожки и порхали по простыне у самых его глаз.

Теперь было шесть часов утра, и Аско больше всего хотелось послать все к черту. Он не знал, что ему следовало сделать, чтобы со всем покончить, остаться одному и выкинуть из головы всех этих мудрецов и Корону, взломанные квартиры и службу в полиции. И перестать думать об отце. В нем нарастало болезненное желание забыть все, что было после того, как он следил за солнечными зайчиками в старом доме на даче. Стереть все начисто. Уснуть. Или одеться, взять сумку и уйти. Его совершенно не беспокоило, что Мянтю останется досыпать у него на диване. Ему было наплевать даже на то, что дверь квартиры останется открытой.

Аско стоял посреди гостиной и смотрел на свою комнату. Слева, в свете солнца, переливались занавески, перед ним, склонив голову, сидела вчерашняя гостья, позади висела темная картина. Рядом с диваном стоял книжный стеллаж, содержимое которого своей разобщенностью вызвало бы презрение у профессора Мянтю, если бы она взяла на себя труд с ним ознакомиться: Аско ни во что не погружался глубоко, перескакивая в своем чтении с одной темы на другую. Его знания были обширными, но поверхностными — паутина, в которой на мгновение застревали и бились самые разные темы, но вскоре от них ничего не оставалось. Бывало, он увлеченно что-нибудь искал, но затем, кратко исследовав предмет, приходил к выводу, что тот не дает ответа на поставленный вопрос, и бросал его. Возможно, он поступал неправильно, и это просто малодушие и нетерпение? Может быть, для того чтобы найти ответы, нужно долго, систематично и упорно работать? В таком случае он все время искал не там — думал, что грызет орех, а на самом деле это была пустая скорлупа, от которой никакого толку. Впрочем, он вынужден был признаться себе, что в последнее время вообще ничего не читал.

Аско почувствовал откуда-то прилив сил. Их было немного, но все-таки достаточно для того, чтобы он больше не собирался ни от чего бежать.

— У вас специально на стенах именно семь картин? — спросила Мянтю.

Аско обвел взглядом стены. Он никогда не пересчитывал висевшие на них полотна.

— Это особое число. Я неравнодушна к нему, потому что оно имеет отношение к тем исследованиям, которыми я сейчас занимаюсь.

— Вот как? И что же вы изучаете?

— Вы слышали о повторах слов в Пятикнижии Моисея?

Констебль отрицательно помотал головой. Он чувствовал себя совершенно невыспавшимся, но все-таки отдохнувшим.

— Неудивительно, поскольку это не очень известная тема. Именно поэтому она меня и заинтересовала. Видите ли, любой текст отражает как внешние обстоятельства, так и внутренние, то есть его части должны быть связаны между собой. В случае Пятикнижия Моисея внешние обстоятельства трудно проверить с достаточной точностью, поскольку этот труд был создан очень давно. Бытующий сегодня взгляд на происхождение текста опирается в основном именно на внутренние противоречия. По этой теории, Пятикнижие возникло в результате объединения нескольких древних текстов, то есть сохранившихся преданий, или, скорее, их фрагментов, объединенных в одно большое целое. Если следовать этой гипотезе, то даже некоторые соседние абзацы оказываются результатом труда разных авторов, поскольку отсылают к одним и тем же событиям или значениям, но описывают их разными словами. Находятся исследователи, которые убеждены в том, что одни разделы написаны женщиной, а другие — мужчиной.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Я к нему подхожу. Эта гипотеза очень интересна, но не безупречна. Ее основной недостаток заключается в том, что никакие оригинальные предания или тексты целиком так и не были обнаружены. Это само по себе неудивительно, поскольку вообще найдено всего несколько письменных документов того времени. Мое исследование бросает вызов господствующей гипотезе: я подошла к проблеме своими собственными средствами, изучая книгу изнутри. В академических исследованиях до последнего времени почти не замечали одну особенность, а именно — повторение слов в Книгах Моисея. Имеется в виду, что многие важные слова — точнее, корни слов — повторяются внутри определенного раздела или объединенного содержанием фрагмента семь раз или кратное семи количество раз. Определенный корень слова может в протяженном фрагменте текста повторяться, например, сорок девять раз, но при этом в отдельных частях этого текста — семь или четырнадцать раз. Это лучше всего видно при изучении исходного текста на иврите, поскольку один и тот же корень слова может обозначать разные, отличные друг от друга вещи. Поэтому конструкция легко разрушается при переводе. Во всяком случае, в Первой Книге Моисея эти повторы очень обширны. Множество важнейших слов там наслаивается друг на друга и с разной частотой, но тем не менее сохраняется кратность семи. Этот принцип может даже диктовать то, какое слово должно быть употреблено в конкретном месте, чтобы произошло нужное повторение. Самое главное, что подобный прием связывает текст в единое целое и призван сгладить границы между отдельными первоисточниками.

— То есть этот прием использовали древние составители Пятикнижия с целью замаскировать границы между исходными фрагментами для того, чтобы конечное произведение внушало больше доверия? — спросил Аско.

— Это один из вариантов, но если он соответствует действительности, то почему же эти повторения трудно заметить, если не искать их специально? Другими словами, почему те, кто соединял тексты в единое целое, использовали этот крайне сложный способ для устранения границ между ними, но при этом оставили различия в словоупотреблении, которые настолько бросаются в глаза, что их может заметить кто угодно и на них держится основная гипотеза происхождения этого произведения?

Мянтю скользнула взглядом по картинам в комнате, словно в поисках подкрепления своей мысли.

— Вот именно это я и исследую. Когда повтор слов был внесен в текст? Тут есть два варианта: либо эти конструкции добавлены позднее, то есть, вероятно, на этапе соединения отдельных преданий, либо они присутствовали там с самого начала. Если я не найду свидетельств, подтверждающих первый вариант, — то есть если, например, содержание вообще не страдает от обязательного повторения слов, — тогда можно предположить, что в тексте никогда не было границ между различными источниками. Если помимо этого я нашла бы какое-то свидетельство того времени, подтверждающее, что текст уже тогда составлял единое целое, а не состоял из отдельных стихотворных преданий…

В комнате повисла тишина. Казалось, Мянтю задумалась о чем-то другом. Затем ее лицо посерьезнело, и она посмотрела на Аско:

— Если моя догадка о том, что вы разыскиваете, верна, то почему вы скрываете это от меня?

— Извините.

— Вы ведь недавно спрашивали меня о древних текстах израильтян. Вы вообще представляете себе, что означала бы такая находка? — возбужденно продолжала она.

— Если вы хотите все-таки попытаться поспать, то пожалуйста, — сказал констебль как можно более дружелюбным тоном. — Или я вам позвоню, если нам что-то понадобится. Надеюсь, мы по-прежнему можем к вам обращаться.

Мянтю со злостью смахнула челку обратно на лоб. Выражение ее лица стало жестким. Оно плохо сочеталось с ее тонкими чертами, и на какое-то мгновение Аско подумал, что виноваты очки с толстыми стеклами.

Гостья встала и быстро собрала вещи. Аско развязал узлы на ручке входной двери.

— Профессор, и еще один момент. Постарайтесь больше не появляться на частной территории еврейской общины без разрешения.

Затем он отошел от двери, освободив проход.

3

Той же ночью, возвращаясь из общинного центра домой, Даниэль заметил маячившую далеко впереди фигуру. Яновски свернул за ней и прошел следом еще несколько сотен метров, пока незнакомец не остановился у какого-то дома и не принялся искать в карманах ключи. Даниэль ускорил шаги, перейдя на бег, и успел схватить неизвестного за запястье, когда тот уже входил в дверь.

— Спокойно, отойдите от двери, — сказал он.

Пожилой мужчина не на шутку перепугался и от страха ловил воздух ртом. В эту секунду Даниэль узнал его. Нелепость ситуации подчеркивало то, что полицейский задержал его на пороге собственного дома.

— Ребе! Извините, я не знал, что это вы!

— Даниэль, — облегченно выдохнул Клугман. Он все еще не мог прийти в себя.

Даниэль взял ключи у него из рук, открыл дверь в подъезд и, подведя к лестнице, усадил на ступени.

— Все в порядке? — озабоченно спросил Яновски.

— Мудрость наших предков гласит, что в девяносто человек сгибается под тяжестью лет, а после ста — как будто уже умер и его нет в этом мире. У меня, пожалуй, еще остается некоторое время.

— Разумеется!

— Знаешь, о чем я думал, когда шел сюда? Я думал о письме, которое наши предки направили в 1885 году представителям аристократического сословия в парламенте автономной Финляндии. Ты наверняка слышал о нем. Я перечитал его несколько дней назад. В этом послании они просили законодательно защитить положение евреев в Финляндии и писали, что принятие положительного решения по этому вопросу могло бы принести Финляндии «невиданную благодать». Как ты думаешь, их пророчество сбылось? Гражданские права предоставили, когда Финляндия обрела независимость, то есть лишь через тридцать два года после этого письма.

Даниэль улыбнулся. Только Клугман был способен предаваться размышлениям в подобной ситуации.

— Даниэль, я никогда не говорил тебе, что ты был… что ты мой любимый ученик? — вдруг спросил Клугман и взволнованно посмотрел ему в лицо.

Клугман казался бледным, и Даниэль снова забеспо- коился:

— Ну что вы… Когда будете готовы, я помогу вам дойти до лифта.

Даниэль отвернулся. Он чувствовал, как его глаза наполняются слезами, и не мог сдержаться. Он вспомнил мудрость, что хороший учитель достоин того же уважения, что и собственные родители. Отец и мать приносят человека в этот мир, но учителя открывают ему путь в следующий мир.

Клугман ухватил Даниэля за щеку и зажал ее между указательным и средним пальцем, как тогда, когда тот был еще ребенком. Так было заведено у евреев старшего поколения, этот жест заключал в себе сразу несколько вещей: ласку и щипок одновременно. Он был напоминанием об ответственности и принадлежности к роду, что никогда не было простым или легким делом.

— Почему ты не интересуешься, какое дело у меня было на Малминкату в такое время? — спросил Клугман.

— Откуда вы знаете, что мне известно о том, что вы там были?

— Ну, ты ведь, похоже, следил за мной. У ворот я видел не только тебя, но и твоего спутника, Минтцберга и эту женщину.

— Тогда расскажите, что вы там делали, — сказал Даниэль.

Он посмотрел на Клугмана и растерянно поднял брови. Даниэль недавно уже приставал к Клугману с вопросами, и теперь это было неуместно. Он предпочел бы оставить вопросы на потом, когда Клугман придет в себя, но тот явно не хотел ждать.

Клугман вздохнул и стал серьезным.

— Сразу несколько событий последнего времени приводят меня в замешательство, как я говорил тебе вчера утром в синагоге. Твое появление несколько недель назад у меня дома, взлом архива, визит Симона Мейера и его расспросы… И все это так или иначе связано с тем старым преданием про мудрецов. Кроме того, встреча с хасидами. У них должна быть какая-то веская причина, чтобы приехать сюда, поскольку обычный туризм их не интересует, они считают подобное времяпрепровождение напрасной тратой времени и несоблюдением заповедей, которое отвлекает от изучения Торы. Я догадывался, чувствовал всем своим старым позвоночником: что-то тут происходит. Затем на прошлой неделе, сразу после утренней молитвы, в синагогу пришел Мейер в сопровождении этой женщины, которая тоже только что была там, у ворот.

— Извините, вы сказали, что видели эту женщину в синагоге на прошлой неделе?

— Именно так, практически наверняка это была она. Мейер сказал, что показывает ей синагогу. Это показалось мне странным, потому что и самого Мейера я не видел в синагоге уже много лет. Хорошо еще, что он хотя бы помнит, где она находится. Тогда я решил действовать. Послушай, обычно большую часть ночи я провожу за письменным столом — читаю и пишу. Ты не поверишь, как мало я сейчас сплю. Так или иначе, я подумал, что с тем же успехом могу взять несколько книг и блокнот и сидеть с ними в те часы, когда синагога пуста, а охранники уже ушли, в холле гостиницы напротив. Если бы что-нибудь случилось у ворот или если бы в общинном доме загорелся свет, я заметил бы это из окон отеля.

— То есть вы провели там несколько ночей?

— Наши отцы говорили: не презирай никого, потому что каждому свое время и место. Что я могу сделать? Могу сидеть и сторожить.

— Откуда вы узнали имена мудрецов, которые сообщили мне в синагоге?

— Я встретился с Натаном Шором. Как тебе известно, он самый старый в нашей общине, и ему скоро исполнится сто лет. Он помнит имена мудрецов и даже утверждает, что Аарон Ашковиц, который жил дольше всех из них, был свидетелем на свадьбе его родителей.

Клугман оторвался взглядом от своих коленей и медленно выпрямился.

— Но что вы все делали в синагоге? — спросил он.

Яновски посмотрел через окно на улицу. По ней время от времени проходили одинокие пешеходы.

— Если бы я мог об этом говорить, то вы были бы первым после моей жены, кому я все рассказал бы.

Он помог Клугману подняться на ноги, провел его в лифт и проводил до квартиры.

Клугман открыл дверь, но не сразу зашел внутрь.

— Даниэль.

— Да?

— Твой поступок все еще мучает тебя?

Даниэль склонил голову.

— Не переживай. Ты сделал тшува, раскаялся. Ты совершил этот поступок в трудной ситуации, в то время и в том месте, где души людей оставляют их. И помни: прошлое определяет будущее. Предоставь воспоминаниям быть неустанным учителем и первоисточником блага.

На следующий день ранним утром после бессонной ночи Даниэль отправился в отдел на Албертинкату. Он надеялся застать Маркканена, которому два года назад сдал пистолет. Сейчас ему хотелось бы получить свое оружие обратно. Предчувствие Клугмана не давало ему покоя. Вправе ли он оставаться безоружным, когда в этом деле уже есть один труп? В наше время не существует всесильных Самсонов.

Даниэль дернул за ручку двери, но она была заперта. Ему не вернули ключи от этого офиса, здесь у него не было даже своего кабинета. Даниэль нажал кнопку переговорного устройства, однако ответа не последовало. Он набрал номер Маркканена — тот же результат. Наконец Даниэль сообразил, что пришел в управление в воскресенье и на работе никого нет. Такое случалось и раньше: по еврейскому календарю неделя начиналась сразу после шабата, а отдохнувший Даниэль был полон сил и забывал, что другие только что закончили свою рабочую неделю.

Тогда Даниэль решил пойти к Аско. Он хотел поговорить о женщине, которую они встретили ночью в синагоге и о которой говорил Клугман. Кроме того, он не успел рассказать Аско о сыновьях Иакова, именами которых были подписаны места в синагоге на обратной стороне старого документа. О значении этого открытия у него появилось время подумать только сейчас.

4

После ухода Мянтю Аско снова закрыл дверь при помощи газет и веревки. Он наконец остался один, но вскоре в дверь снова постучали. Для начала он нашел пистолет, но потом сообразил, что если к нему пришли со злыми намерениями, то вряд ли стали бы колотить в дверь. Аско отворил. На площадке стоял Даниэль. Аско впустил его в квартиру.

— Я сегодня практически глаз не сомкнул, — пожаловался Аско напарнику.

— Мне тут подумалось, что надо бы поговорить, — ответил на это Даниэль. — Случайно повстречал одного человека, когда возвращался из синагоги. Похоже, эта женщина, которая вчера убегала от нас, имеет какое-то отношение к делу. Кстати, ты не забыл, что сегодня похороны убитого на Луотсикату? Где, если не там, искать ниточки, ведущие к его возможным компаньонам.

Войдя в комнату, Яновски не смог скрыть своего удивления.

— Ты спал на диване? — спросил он.

— Не я, Элина Мянтю. Вернее, она так и не смогла уснуть.

— Кто?

— Та женщина, за которой мы гонялись прошлой ночью.

— Ты пригласил ее к себе на ночь?

— Она сама попросилась.

Даниэль остановился как вкопанный и помотал головой.

— О чем ты вообще думаешь? — спросил он с трудно сдерживаемым раздражением. — Эта женщина очутилась в синагоге без всякого на то разрешения. Она могла там оказаться неизвестно с какой целью, и ты сразу объявляешь ее невиновной просто на основании ее слов, да еще и приводишь к себе домой!

Аско повалился на диван и раскинул руки.

— Она не доставила никаких неудобств.

— Вы, похоже, и вина выпили.

На столе гостиной стояли два бокала. Аско смутился:

— Даме было некуда идти. Она и здесь не смогла уснуть. Вот и все.

Даниэль хмыкнул:

— Я ведь еще не успел рассказать, что произошло после того, как мы расстались. Я встретил своего старого друга. И он сообщил мне, что однажды видел Элину Мянтю в обществе Симона Мейера, который проводил ей экскурсию по синагоге. Но и это еще не все. Мейер приходил к моему другу — это очень ученый человек, мой учитель — и расспрашивал про Корону и мудрецов.

— Серьезно? — Аско был поражен и раздосадован. — Мейер знает, что не вправе об этом говорить. И для чего он притащил Мянтю в синагогу? Возможно, она ему зачем-то там понадобилась.

— Ну, можно повернуть дело и так, если хочешь, — саркастически заметил Даниэль. Он взглянул на часы и напомнил, что им пора идти, чтобы поспеть на похороны убитого хасида.

На еврейском кладбище еще не рассеялся утренний туман. Рабочий, одетый в комбинезон, стоял, опираясь на лопату, в конце нового участка. Рядом с ним были пустая яма и куча светло-коричневого песка, смешанного с землей. Даниэль и Аско прошли через железные ворота и проследовали в скромную капеллу. Народу было немного, всех их Даниэль знал по общине. Проводы даже незнакомого покойника считаются благим делом, для которого необходимо присутствие не менее десяти мужчин. Возможных товарищей убитого не было видно. Был среди присутствующих и Клугман, при виде которого Даниэль испытал облегчение: он волновался за здоровье учителя после событий минувшей ночи. Еще Даниэль заметил сидящую у стены женщину в черном, которую он не знал. На вид ей было около пятидесяти.

Покойного похоронили с соблюдением традиций, но скромно. После того как опустили гроб, провожающие поочередно брали в руки лопату и кидали землю в могилу. Женщина стояла на коленях на краю ямы и, плача, смотрела на деревянный гроб, пока он полностью не скрылся.

По окончании церемонии Даниэль и Аско подошли к женщине и выразили ей свои соболезнования.

— Вы знали моего сына? — спросила она по-английски.

— Нет, но мы ведем расследование дела, к которому может иметь отношение его смерть. Когда мы могли бы поговорить? — стараясь проявить деликатность, спросил Даниэль.

— Прямо сейчас. Чем быстрее его убийца понесет наказание, тем лучше.

— Вы можете сказать, зачем он сюда приехал?

— К сожалению, последние два года я мало общалась с ним. Нет, он приезжал и заботился обо мне, но почти не посвящал меня в свои дела. Во всяком случае, я знаю, что он много путешествовал, и мне казалось, это довольно странно для студента ешивы[13]. Но знаете, он был просто золотым сыном. Моим единственным сыном. Он никогда не ввязался бы ни во что плохое. Вы понимаете, что я имею в виду. Он был эрлихер ид[14].

— Сколько ему было лет?

— Всего двадцать четыре. Вы можете себе представить?

— Где он учился?

— В ешиве, религиозной школе. Через год он должен был стать раввином, так он мне говорил. Если, конечно, его поездки не сказались бы на продолжении учебы. Он был прекрасным парнем, хасидом, как и его отец, да покоятся они оба в мире.

— Хасидом?

— Карлин-столинским хасидом. Его бабушка с дедушкой — родители моего мужа — были из тех немногих, кому удалось бежать из Европы и спастись. Не понимаю, зачем ему понадобилось возвращаться сюда, здесь не место евреям.

Они уже прощались с матерью убитого, когда она вдруг что-то вспомнила:

— Возможно, это не имеет значения, но однажды мой сын навещал меня вместе с одним хасидом уже зрелого возраста. Не знаю, может быть, он пытался найти мне нового мужа или еще почему, но в любом случае этот еврей был родом из Финляндии. Имени его я не помню. Очень тихий человек.

Аско и Даниэль вышли с кладбища и направились в парк Вяйнямёйнена[15]. Распогодилось, солнце разогнало туман, на робко позеленевших газонах расположились студенты с книжками. Они принесли с собой складные стулья, поскольку земля была еще холодной и сырой от растаявшего буквально за последние недели снега.

— Никогда не слышал, чтобы кто-то из финских евреев стал хасидом, — сказал Даниэль.

— Может быть, какой-нибудь молодой человек, уехавший в Америку несколько десятков лет назад.

— Ну разве что, только вот случайно ли он является хорошим знакомым приехавшего сюда и убитого молодого человека?

Аско пожал плечами. Повисло молчание. Они дошли до парковой спортивной площадки. Шум города едва долетал досюда, да и вообще было воскресенье.

— Не успел кое-что рассказать тебе, — вспомнил Даниэль.

— О чем?

— Об этой бумаге со старой схемой мест в синагоге. Я заметил там одну интересную вещь.

Яновски вдруг остановился и с тревогой посмотрел на напарника:

— Она ведь у тебя?

Тот порылся в сумке, но не нашел в ней папку. Он посмотрел на Даниэля и почувствовал, как краска смущения заливает его лицо. Как он мог так простодушно поверить Элине Мянтю?

— Я думал, она тут, — пробормотал Аско.

— Она могла остаться ночью в синагоге? — быстро спросил Даниэль.

— В принципе, да. Хотя вообще-то мне казалось, что я ее забрал…

Даниэль лихорадочно прикидывал, что нужно сделать в первую очередь. Он ощутил покалывание в конечностях, дыхание участилось, в голове промелькнула мысль: «У тебя есть руки, ноги и легкие. Настало время ими воспользоваться».

— Я иду проверить, не осталась ли она там. Ты ищешь у себя дома. Если не найдется, то третий вариант ты и сам знаешь.

Сказав это, Даниэль припустил бегом в сторону Камппи и, прежде чем Аско успел что-либо ответить, проделал уже приличное расстояние по песчаной дорожке парка. Его кроссовки выбивали облачка пыли.

Вскоре Даниэль уже давил на кнопку звонка на воротах синагоги, моля о том, чтобы кто-нибудь оказался внутри. Из будки охранника вышел молодой человек, которому вряд ли было намного больше двадцати лет. Он узнал Даниэля и впустил его внутрь.

Яновски педантично осмотрел синагогу, заглядывая даже туда, куда они и вовсе не заходили ночью. Пластиковой папки нигде не было. Он поднялся на балкон и сверху осмотрел весь зал. Оставалось предположить, что папку похитили. Даниэль вновь оказался в такой же ситуации, что и с крышкой сундука: он мог полагаться только на собственную память. Перегнувшись через перила балкона, он посмотрел на первый ряд молитвенного зала. Даниэль помнил совершенно отчетливо, что на схеме по обеим сторонам от центрального прохода были места, подписанные именами сыновей Иакова в порядке их рождения, по пять имен с каждой стороны. В середине отсутствовали Иуда и Дан, хотя в том же ряду хватило бы места для всех двенадцати — по шесть имен справа и слева. Это должно было что-то означать, но он не понимал, что именно. Даниэль вздохнул, осмотрелся и подумал, что, пожалуй, ни разу не был в синагоге в одиночестве. Тут же ему пришла в голову мысль, что этот зал пустовал почти всегда, за исключением праздников и утренних богослужений в шабат.

Теперь молитвенный зал выглядел не так, как прошлой ночью. Через окна внутрь лился дневной свет, от которого все помещение наполнялось покоем. Даниэль поднял лицо к потолку, который привык видеть снизу, из зала. Отсюда, с балкона, были видны мелкие детали. Ремонт крыши продолжался, хотя в некоторых местах леса под потолком уже были разобраны. Строительные материалы лежали за рядами сидений. Передняя стена синагоги на высоте балкона была скрыта за защитной тканью, но Даниэль помнил, что там находился барельеф в виде двух каменных скрижалей, на которых были написаны десять заповедей, каждая облеченная всего в два слова.

На какой-то момент его охватило раздражение, что единственное место в Хельсинки, где высеченные на них слова можно было увидеть в их первозданном виде — на иврите, — были скрыты от глаз.

Впрочем, он напомнил себе, что евреи, за редким исключением, несуеверны. Одним из бытующих все-таки суеверий является страх уронить на пол Тору. Это произошло здесь, в синагоге, несколькими годами раньше в шабат, в присутствии Даниэля. Раздался шум и глухой удар. Свиток быстро подняли. Потом повисла тишина. Люди растерянно смотрели друг на друга. Клугман тогда побелел как полотно, вцепился себе в волосы и испуганно смотрел на священный шкаф. Падение свитка Торы означало многодневный пост от рассвета до заката для всех присутствовавших.

Интересно, сбылось ли уже предначертанное или постом и покаянием грех был искуплен и наказания не последовало?

Даниэль встал со скамьи, вышел из синагоги и позвонил Аско: нашел ли тот вольную своего предка? Аско ответил, что при беглом осмотре ничего не обнаружил и уже едет на такси к Мянтю. Отдел по борьбе с преступностью в Пасила работал без выходных, и он, сделав пару телефонных звонков, получил необходимую информацию о местонахождении ее мобильного телефона.

Даниэль бесцельно бродил по Малминкату и прилегающим к ней улицам. Старый план синагоги мелькал у него в памяти, и иногда ему казалось, что он нашел в нем что-то новое, но затем понимал, что это невозможно. Он никак не мог бы запомнить пару сотен имен, располагавшихся за первым рядом. Хотя, может быть, ряд с недостающими именами сыновей Иакова содержал всю нужную информацию и остается просто правильно ее истолковать? В конце концов он решил пойти домой пообедать. Хорошо бы жена была дома. Может быть, если ненадолго отвлечься, будет проще понять, как действовать дальше.

Вскоре Даниэль уже шагал по Алексантеринкату. Несмотря на воскресенье, некоторые магазины работали, а на улице было полно народу. Он заглянул через окно в знакомое кафе. В кассу стояла длинная очередь, за столами, оживленно беседуя, сидели семьи с детьми. Яновски вздохнул. Будет ли когда-нибудь и у него такая жизнь?

Даниэль уже отводил взгляд, когда заметил за одним из столиков одинокого человека, который не вписывался в общую картину. Он казался маленьким островком спокойствия, случайно очутившимся среди этой всеобщей радостной суматохи. Мужчина читал газету на английском языке, на голове у него была широкополая коричневая шляпа. Что-то в его облике показалось Даниэлю знакомым. Он напоминал ему родственника Ханны из Амстердама, но сходство было отдаленным. Яновски присмотрелся к мужчине внимательнее. Перед ним на столе не было никакой еды, только картонный стаканчик с кофе.

Этого Даниэлю было достаточно. Он вошел в кафе и встал в длинную очередь, откуда смог хорошо рассмотреть незнакомца. Не более тридцати лет, худощавый, небритый, он был одет в темный джемпер поверх белой рубашки с воротничком.

Когда мужчина повернул голову, Даниэль увидел нечто, что укрепило его предположение: за ухо была заправлена длинная прядь волос. Это были пейсы, которые по обычаю отращивают хасиды. Когда они не хотят привлекать внимания, то легко прячут их за ушами и под полями шляпы, но полностью скрыть пейсы от посторонних взглядов можно только под шапочкой, закрывающей уши. Даниэль заказал кофе и сел на свободное место в нескольких метрах от подозрительного человека.

Вскоре предполагаемый хасид встал и прошел в заднюю часть кафе, а оттуда — во внутренний дворик, из которого был выход на одну из старейших, мощенных камнем улиц, пересекавших Алексантеринкату. Отметив, что двор пуст, Даниэль быстрым шагом обогнал незнакомца и остался стоять в узком проходе так, чтобы тот не мог его обойти ни справа, ни слева.

Хасид удивленно посмотрел на Даниэля.

— В чем дело? Я заплатил за кофе сразу, как пришел, — сказал он по-английски.

— Скажи мне, как ты можешь без малейших угрызений совести сидеть в кафе, когда твоего товарища сегодня опустили в землю?

Мужчина отступил на шаг назад. Он взглянул на ворота, как будто надеясь получить подкрепление с улицы. Он был несколько крупнее Даниэля.

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду, — ответил мужчина и теперь уже внимательно посмотрел на Даниэля.

Яновски подступил к нему вплотную.

— Что случилось с твоим другом? Что ты вообще делаешь в Хельсинки? — медленно и с нажимом спросил он.

— Я вовсе не обязан отвечать на твои вопросы. Или еврей не может спокойно перемещаться по этому городу? Наберется ли здесь хотя бы с десяток правоверных после того, как мы уедем?

— Вы? И сколько вас?

Незнакомец не ответил.

— Что вы здесь делаете? Где вы остановились? — продолжал настаивать Яновски.

Ответа не последовало. Даниэль повернулся боком и резко ударил упрямца локтем в солнечное сплетение. Тот согнулся пополам и упал на колени, пытаясь вдохнуть.

— Если бы ты знал, что мы ищем, и если бы у тебя хватило мозгов понять это, ты отпустил бы меня, — сдавленным голосом сказал он.

— Скажи мне, — сказал Даниэль. — Говори, и пойдешь куда хочешь. Я вам не враг. Если ты не будешь сотрудничать со мной, то кто-нибудь другой согласится, и тогда ты останешься беззащитным, как любой другой. Кто знает, может быть, именно для этого ты и встретил меня.

Хасид закрыл лицо руками. Бессознательно Даниэль совершил ошибку: незнакомец, по-видимому, понял, что его нашли не в результате спланированного поиска, а случайно, а потому есть шанс улизнуть. Он медленно поднялся на ноги и незаметно сжал руку в кулак.

Неожиданный удар в челюсть застал Даниэля врасплох и вывел из строя на несколько минут. Полицейский очнулся на земле, голова кружилась. Хасид, склонившись, удерживал его за руку. Он беспокойно осмотрелся, повернулся к упавшему и произнес: «Если думаешь, что мне безразличен мой друг, то ты ошибаешься. Его кровь взывает ко мне и другим, тем, кто способен слышать. Он погиб не напрасно. Ты же не лучше Амана[16], который пытался извести моих предков. Именно из-за таких, как ты, нет уверенности, что кровопролитие закончилось».

Теряя сознание, Даниэль вцепился в штанину напа- давшего.

— Отпусти меня, я тороплюсь, — сказал мужчина.

— Как тебя зовут?

— Зачем тебе это знать?

Хасид еще раз огляделся по сторонам и бросился бежать по старой булыжной мостовой.

Даниэль сел и прислонился к стене. В его ушах еще звучали слова хасида. Даниэль никогда бы не поверил, что кто-нибудь осмелится назвать его именем Амана бен Хаммедата, древнего перса, который возжелал изничтожить евреев. При чтении свитка в синагоге, когда доходят до его упоминания в Книге Эсфири, все бьют по своим подставкам для книг. После чтения свитка полагается напиваться так, чтобы не отличать мучителя Амана от праведника Мордехая — по преданию, именно его поначалу возненавидел Аман.

Даниэля снова охватило то зловещее чувство, которое возникло у него и быстро прошло в синагоге.

Наконец он поднялся на ноги, и это неприятное ощущение стало потихоньку отпускать его, как бледнеют после пробуждения образы страшных снов. Он вернулся в кафе, где в туалете смыл кровь с лица и с воротника.

Умывшись, Даниэль зашел в ближайший магазин одежды на Алексантеринкату, купил новую рубашку и выбросил старую. Затем он натянул поглубже кепку, чтобы тень скрывала лицо, и пошел домой.

При виде мужа Ханна расстроилась. Щека у Даниэля распухла, глаза были красными и слезились.

— Что случилось? — спросила жена с искренним состраданием, прикладывая ему холодные компрессы. — Я тебе не говорила, но как-то ночью я приходила тебя погладить и заметила у тебя на голове здоровую шишку. А теперь еще это.

Даниэль вздохнул.

— Ханна, я… — начал он, но та приложила палец к губам Даниэля.

Она посмотрела на него долгим взглядом, и озабоченное выражение на ее лице постепенно сменилось ласковой улыбкой.

— Я не хочу ничего слушать, — сказала она наконец. — Мне просто надо знать, что тебе ничто не угрожает. Ведь никто не гонится за тобой и не охотится на тебя?

Даниэль кивнул и попытался улыбнуться. Ханна приготовила ему сэндвичи и чай и принесла на журнальный столик около дивана. Потом села в кресло читать книгу, время от времени поглядывая на Даниэля.

Еще только-только перевалило за полдень. Компрессы на лице согрелись и были уже не холодными, а чуть прохладными. Сильная усталость сломила Даниэля, и он погрузился в причудливый мир сна. Проваливаясь в тардема[17], он на мгновение почувствовал себя Адамом, половину которого забирают, чтобы сотворить женщину. Или Авраамом, когда тот впал в глубокий сон и тьму и смог расслышать, что его потомки попадут в рабство в Египте. Потом Даниэль подумал, что, возможно, слишком много прочел обо всем этом, раз старинные легенды не отпускают его разум даже на границе сна и бодрствования. А может быть, он свободен? Читай не «харут», то есть «высечено», а «херут», то есть «свобода», толковали мудрецы о каменных скрижалях. Исходная надпись пронизывала скрижалях; это означало, что ограниченные буквами места висели в воздухе точно так же, как если вырезать по краям букву «О» из бумаги, а ее срединная часть при этом не выпала бы. Каким образом в этих буквах была свобода? Сможет ли он освободиться, когда Тора будет высечена в его сознании? Тогда в его сознании были бы лоскуты, которые парили бы отдельно, сами по себе, вопреки силе всемирного тяготения, но каждый на своем месте. Возможно ли такое?

Древняя мудрость проникла в сознание Даниэля. Теперь он чувствовал себя отдохнувшим и счастливым. Что может быть лучше? Он ощущал успокаивающую близость Ханны, смотрел на нее из глубин своего сна, и на мгновение ему показалось, что в жене появилось что-то необычное, зародилась крупица какой-то новой мягкости. Может быть, его, Даниэля, грехи прощены? Нет, тогда все было бы лучше. Наследие мудрецов находится под угрозой. Какие волны вызовет нарушение сложившегося за многие годы баланса? Сохранялась опасность, что Корона попадет в неправильные руки. Возможно ли, что будущее его народа решается в его городе, у него на глазах? Но сейчас глаза были закрыты.

Даниэль сидит в театре. Зал старый и уютный, в английском стиле, не очень большой. Он полон людей, публика даже на балконе. Занавес на высокой сцене открывается, и начинается представление. В нем, помимо актеров, принимают участие два льва. Даниэля восхищает, как хорошо они выдрессированы — ведь это те самые львы, которых он видел в саванне. Наконец представление завершается, и львы вместе с другими актерами выходят на поклон. Оказывается, они тоже артисты, просто переодетые львами. Объявляют имена исполнителей, но Даниэлю никак не удается их расслышать. Занавес закрывается.

Даниэль спал два часа. Когда он проснулся, Ханны уже не было рядом. Даниэль ощупал свое лицо и понял, что жена успела снять компрессы. Щека по-прежнему была распухшей и пульсировала.

Ханна открыла форточки, и квартира наполнилась прохладным предвечерним дыханием весны. Даниэль сел и почувствовал себя почти здоровым, несмотря на то что побаливала голова и ныла щека. Он встал и сварил кофе, отметив, что Ханны уже нет дома. Вероятно, она ушла по своим делам, будучи уверена, что Даниэль оправится сам и ему не требуется специальный уход. Ну и хорошо, подумал он с ноткой сожаления. Хорошо, что Ханна получает удовольствие от жизни, невзирая на то что в последние недели у него почти не было времени на нее. Что за судьба: сначала инквизиция вырывает ее предков из Португалии, а когда наконец ее род пустил корни в Голландии, его почти полностью уничтожают немцы. И вот только жизнь снова начала налаживаться, как лучший побег этого древа отламывают и увозят в Финляндию. Как будто целый род приговорен к падению, вырождению. Словно бы его толкают к тому, чтобы он не имел продолжения. Бедняжка Ханна! Он должен отпустить ее.

Нет, ему надо повзрослеть наконец. Как он может предаваться подобным мыслям сразу после того, как его посетило ощущение счастья?

Минутку. Было ли в Ханне что-то совершенно новое, или это лишь пригрезилось? Ханна ничего необычного не сказала. Действительно, несколько дней назад она хотела поговорить с Даниэлем, но он спешил и должен был уйти. А потом подходящего момента не представилось. Вчера, в шабат, Даниэль не пришел на обед, потому что отправился из синагоги прямиком к Аско. Безусловно, казалось странным, что Ханна простила его. Интересно, она просто проглотила обиду или у нее есть какая-то особая причина снести ее?

От этих мыслей Даниэля охватила радость, хотя он и убеждал себя не поддаваться эмоциям, основанным только на предположениях.

Теперь следовало сосредоточиться на важном, хотя он сам пока не понимал, на чем именно. Он подумал, что Аско мог бы, пожалуй, взять инициативу в свои руки и решить, что делать дальше. Кроме того, Даниэль еще не успел рассказать напарнику, что он обнаружил на старинном плане мест в синагоге. Он позвонил Аско, но тот был занят поисками Элины Мянтю и предложил встретиться у него через полчаса. Опасаясь утечки информации, Аско вообще не хотел обсуждать дела по телефону, если в том не было особой необходимости.

Даниэль решил не спешить, а пройтись через залив. Он перешел Унионинкату и двинулся по набережной к пешеходному мосту, соединявшему западную и восточную части Хельсинки.

На середине моста Даниэль остановился, пораженный внезапной догадкой. Отдельные ниточки увиденных во сне образов и ускользающие при пробуждении мысли вдруг сплелись в единое целое. Актеров было двенадцать. И двое из них переодеты львами.

5

Элия подтянул пояс на талите. На его левом рукаве повыше локтя еще оставались складки после утренней молитвы, а на коже руки — следы ремешков тфилин. Когда Элия был моложе, кожа разглаживалась мгновенно; теперь же отпечатки сохранялись почти до вечера. Это было даже хорошо: после тех тысяч раз, когда он по утрам ремешками притягивал тфилин к руке, слова священной Торы, заключенные в черных футлярах, стали ближе к его костям. Эти слова в течение дня были как будто выдавлены на нем самом. Так когда-то давным-давно поступали его предки.

Элия взглянул на бумагу из Музейного управления, лежавшую на подоконнике. Она разрешала проводить археологические раскопки во дворе Свято-Троицкой церкви. Выправить этот документ оказалось чрезвычайно сложно. Но иного пути не было. Результат превзошел ожидания; даже работникам музейного ведомства трудно было отличить его от настоящего. Однако теперь от него уже не было никакого проку.

Элия знал, что правильным было бы уехать. Он не выходил из квартиры уже несколько дней. И вот сегодня один из молодых хасидов рассказал, что подрался с каким-то типом. Он уверял, что, судя по вопросам незнакомца, тот мало что знал о них. Но Элии этого было недостаточно. Обнаружение места, где они остановились, — лишь вопрос времени. Их возможности что-то сделать в этом городе, не привлекая внимания, были практически исчерпаны. Оставалось искать Корону в том единственном месте, где ей следовало находиться.

6

Взволнованный, Даниэль сидел на диване у Аско. Ему не хватило терпения дождаться лифта, поэтому он взбежал на шестой этаж по лестнице и теперь тяжело дышал. Поиски Мянтю не увенчались успехом. Дома в Тапиола Аско ее не застал, а мобильный телефон, который засекли специалисты их отдела, профессор просто оставила в своем кабинете на Вуорикату. Теперь констебль с потерянным видом сидел в кресле напротив Даниэля.

— Этот план… — начал Яновски.

— Я все погубил… — вздохнул Аско.

— Нет-нет. Я имею в виду, что, возможно, я знаю… — продолжал Даниэль, но сделал паузу, пытаясь унять одышку.

Тут у него зазвонил телефон. Это был Клугман. Выслушав его, Яновски поднялся с дивана.

— Не заходите внутрь, ждите нас, — сказал он в трубку. Затем нажал на отбой и повернулся к Аско. — Нам надо идти. Прямо сейчас, сию минуту. — Он направился к двери.

— Куда? Зачем? — в замешательстве спросил Аско.

— В синагогу. Один мой знакомый только что видел, как туда прошествовала целая делегация хасидов. Идем.

Они быстрым шагом направились к синагоге, благо до нее было недалеко.

— Я не успел тебе раньше рассказать, что увидел на плане, — продолжал по дороге Яновски. — В первом ряду отмечены сыновья Иакова в порядке их рождения, за исключением Иуды и Дана, которые там вообще не обозначены. По пять сыновей с каждой стороны от центрального прохода.

Аско в недоумении смотрел на Даниэля. Бумага многие годы провалялась у него на чердаке за хлипкой дверью, запертой на символический замок, а он даже не знал о ее существовании. Ему никто не говорил о ней. Теперь он впервые подумал, что, возможно, для этого была причина. Некоторые секреты лучше хранить в такой тайне, чтобы даже их обладатель ничего не знал о них.

— Представляешь, этот документ — вовсе никакая не схема мест, во всяком случае не полностью. Это скорее карта или путеводитель, — говорил Даниэль.

— Путеводитель к Короне, — тихо сказал Аско.

По каменным ступеням они поднялись с Оксасенкату на Темппелиаукио. Перед ними темнела скала. Ее очертания сливались с пасмурным небом.

— По дороге к тебе я думал, почему на плане отсутствуют именно Иуда и Дан. Вернее, не отсутствуют, а скрыты под масками, — сказал Даниэль.

— Что ты имеешь в виду?

— Этих двоих объединяет то, что их потомки построили Первый храм, то есть храм Соломона, а до этого, во время скитаний по пустыне, они изготовили Ковчег Завета. И еще одно — их обоих в Торе называют молодыми львами.

— Львы на крышке сундука! — вырвалось у Аско.

— Именно. Они указывают на то же самое, что и план.

— То есть на что?

Даниэль вздохнул и задумчиво посмотрел перед собой:

— Если бы я знал.

Клугман ждал их за воротами синагоги.

— Хорошо, что пришли. Их трое. На них были длинные черные пальто. В такое время года на ком их только нет, но я сразу признал, что это за компания.

Даниэль, Аско и Клугман пересекли двор и поднялись по ступеням. Яновски взялся было за тяжелую входную дверь, но напарник остановил его и показал на балкон.

— Посмотрим, что там творится. Соблюдаем полную тишину, ни звука! — приказал он и медленно открыл дверь.

Пригнувшись, они прокрались наверх. Аско проследил за тем, чтобы дверь беззвучно закрылась за ними. Под прикрытием ограждения на галерее полицейские осторожно приподнялись и заглянули за перила. Хасиды стояли на возвышении в передней части синагоги. Теперь они были одеты, как обычно, в талиты, а пальто сложили на сиденьях в первом ряду. Хасиды окружили священный шкаф и осматривали его. Даниэль узнал одного из них. Это был тот самый хасид, с которым они уже встречались во дворе кафе. Старший из мужчин, с седой бородой, сказал что-то остальным, но так тихо, что на балконе ничего не было слышно.

— Они должны знать о львах, — прошептал Даниэль.

— Я так и думал. Если они устроили раскопки во дворе церкви, значит, видели и крышку сундука, — ответил Аско. — И я думаю, что именно они потом за ней и вернулись.

Теперь хасиды отдернули занавески на шкафу со свитком Торы и открыли раздвижные деревянные дверцы. Один из них повернул выключатель на боковой стенке шкафа. Зажглись небольшие лампочки наверху, осветив завернутые в расшитые ткани свитки Торы на изящных валиках. Хасиды достали цицит своих талитов, коснулись ими ткани, в которую были завернуты свитки, затем поднесли цицит к губам и поцеловали их. Седобородый прижался головой к шкафу с Торой и осторожно осмотрел стены и потолок вокруг него. Затем то же самое повторили двое его более молодых спутников.

В этот момент тяжелая дверь синагоги с грохотом закрылась. Хасиды вздрогнули, а Аско, Даниэль и Клугман инстинктивно пригнули головы. В зал вошли трое мужчин и женщина. Мужчины направились прямо к центральному проходу и по нему — к возвышению для чтения Торы в центре синагоги. Старший из них обвел взглядом зал. Это был крупный, аккуратно одетый человек. Его светлые волосы выбивались из-под полей темной шляпы.

Даниэль и Аско прокрались поближе. Им надо было посмотреть, кто пришел в зал, ведь хасиды явно никого не ждали. Аско знаком приказал Клугману оставаться на месте. Ограждение балкона под перилами было сделано из мелкой сетки, изнутри драпированной темно-синей тканью. Даниэль знал, что там, где перила примыкают к передней стене синагоги, между драпировкой и стеной имеется небольшой зазор, через который можно наблюдать за залом. Это было безопаснее, чем высовываться через перила. Они прижались головами к стене и смогли отодвинуть драпировку еще на несколько сантиметров, расширив обзор так, чтобы хорошо видеть зал. От их глаз были скрыты только возвышение в передней части синагоги и шкаф с Торой, находившиеся в нише той же передней стены, к которой прижимались полицейские.

Двое вновь прибывших мужчин в шляпах прошли дальше и остались стоять в передней части синагоги прямо под Аско и Даниэлем. Один из них, широкоплечий, двигался быстро и уверенно. Он был хорошо виден с балкона.

— Еж, — прошептал Даниэль почти беззвучно.

Аско кивнул и приложил палец к губам.

Петая угрожающе приказал хасидам спуститься и сесть в первом ряду. Те не двинулись с места, несмотря на повторный приказ.

Из глубины зала послышался мужской голос, кричавший что-то по-немецки. Внезапно Аско догадался, кому он принадлежит. Констебль понял также, что говорящий знает своих оппонентов, а они понимают немецкий, поскольку владеют идишем.

Доктор Цельхаузен прибыл в Хельсинки и, выследив хасидов, последовал за ними в синагогу.

Аско быстро прокрался в заднюю часть балкона к двери и подал знак Даниэлю и Клугману следовать за ним. Они выбрались на лестницу и бесшумно закрыли за собой дверь.

Тут Аско понял, что поторопился: на другой стороне площадки их поджидал мужчина с пистолетом в руке.

— Руки перед собой, и бросьте мне ваши сумки, — приказал он по-английски.

Сумка была только у Аско. Он быстро просчитал, что нет других вариантов, кроме как подчиниться, и бросил сумку незнакомцу, который стал ее обшаривать свободной рукой. Брови у него полезли на лоб, когда он достал пистолет в кожаной кобуре.

— Я арестовываю вас за вооруженное сопротивление представителю власти, — начал констебль и двинулся навстречу противнику, но тот направил свое оружие на Аско, и тому пришлось отступить и подчиниться. После обыска, в ходе которого нападавший забрал их мобильные телефоны, всем троим пришлось спуститься в молитвенный зал под конвоем.

Доктор Цельхаузен с возвышения наблюдал за тем, как его помощник провел Аско, Даниэля и Клугмана в первый ряд, где уже сидели хасиды. Теперь и у Ежа в руке был пистолет. Даниэль и хасид, с которым они подрались во дворе кафе, встретились взглядами. У хасида был совершенно подавленный вид.

Цельхаузен проследовал по центральному проходу мимо первого ряда и поднялся на возвышение в нише. Мгновение он разглядывал шкаф для Торы, а затем погладил его деревянных львов. Потом зашел за стоявшую перед шкафом кафедру, возвышавшуюся над первым рядом, и осмотрел своих слушателей.

— Вам нечего бояться, если вы будете с нами сотрудничать, — сказал Цельхаузен по-английски.

Он по-хозяйски положил руку на кафедру.

— Для начала я хотел бы нас всех представить друг другу. Я — доктор Юлиан Цельхаузен, а это мои товарищи. Господа передо мной — карлин-столинские хасиды из Нью-Йорка. Двое молодых людей чуть в стороне — полицейские из Хельсинки, а господин в летах, как я полагаю, — член этой общины. Итак, в этом городе — и очевидно, в этом здании — спрятан древний манускрипт, известный под названием Кетер, то есть Корона. Вы знаете это не хуже меня, ведь именно поэтому мы все здесь и собрались. Я разыскиваю этот текст уже на протяжении тридцати лет. Вы, уважаемые господа, поможете мне его найти. Когда я его получу, он пополнит мою коллекцию и ему будут обеспечены наилучшие условия хранения.

Седобородый хасид гневно замотал головой.

— Не помогайте ему! — закричал он. — Он собирается прочесть Кетер, а этого нельзя допустить. Только Машиах может его читать!

Еж сделал несколько шагов в сторону хасида и ударил его пистолетом в висок так сильно, что мужчина свалился со скамейки на пол и остался лежать, не в силах пошевелиться.

— Хватит! Он нам еще может понадобиться, — предостерегающе крикнул Цельхаузен.

Еж поднял мужчину и усадил обратно на скамью. Чтобы удержаться на скамейке, тот вынужден был привалиться к более молодому хасиду. Цельхаузен помрачнел.

— Хорошо, тогда попробуем иначе. Пусть даже я собираюсь прочитать Корону. Вы полагаете, что я оказался здесь по воле случая и что знание о Короне досталось мне случайно? Было ли чистой случайностью и то, что мой отец взял в одном архиве незначительный сам по себе том и хранил его многие десятилетия, и то, что эта книга привела меня к Короне? Нет, это означает, что я…

Ему явно не хватало слов, чтобы впервые громогласно рассказать о своей мечте, о которой хасиды догадались уже гораздо раньше, когда только еще услышали о безымянном европейском коллекционере, который разыскивал на антикварных рынках их книги, пропавшие во время войны, и в первую очередь одну карту. Даниэль и Клугман беспокойно переглянулись.

— Тот, кто читает Корону, избран ее прочесть, — продолжал Цельхаузен. — Вы понимаете это? Его и узнают по тому, что он читает Корону. И вот по этой, более основательной причине вы должны мне помочь.

В зале стояла тишина. Седобородый хасид иногда глухо постанывал, но было непонятно, от боли или от слов Цельхаузена.

Даниэль и Клугман снова переглянулись, и наставник почти незаметно кивнул ученику.

Яновски откашлялся.

— Я не верю в значение этой Короны, — сказал он. — Поэтому без труда могу рассказать то, что знаю. Это ускорит дело, и мы сможем наконец разойтись. Я видел старую схему мест в синагоге и уверен, она могла бы помочь, но, к сожалению, она пропала.

— Отлично. Я могу заверить, что она находится в надежном месте, — сказал Цельхаузен и показал рукой куда-то в неосвещенный конец зала.

Оттуда по центральному проходу вышла женщина, с которой Аско, Даниэль и Клугман уже были знакомы. У профессора Мянтю в руке был лист бумаги в прозрачной пластиковой папке. Лицо ее оставалось бесстрастным, когда она протянула папку Даниэлю, на которого Еж сразу навел пистолет.

— Мне нужно больше света. В будке охранника есть мощные фонари, — сообщил Яновски, догадываясь, что люди Цельхаузена каким-то образом уже получили контроль над помещением охраны, чтобы войти в ворота.

Один из них сбегал к будке и принес оттуда фонарик. Даниэль попросил погасить свет в зале, после чего подсветил план. Цельхаузен сошел с возвышения и подошел к нему. Даниэль указал на первый ряд.

— Тут: Рувим, Симеон, Левий, Неффалим, Гад, Асир, Иссахар, Завулон, Иосиф, Вениамин…

Цельхаузен наклонился к тексту и быстро прочитал написанные на иврите имена.

— Что это значит? — спросил он с явным интересом.

— То, что здесь перечислены десять детей Иакова в порядке их появления на свет. Это не схема зала, а путеводитель, часть пути к Короне. Здесь отсутствуют Иуда и Дан. Именно их в Пятикнижии именуют молодыми львами, — объяснил Даниэль и указал на изображения львов на священном шкафу для Торы.

Цельхаузен выпрямился и посмотрел на барельефы.

— Это уже второе указание на львов, поскольку на крышке серебряного сундука во дворе церкви были изображены львы, — продолжал Даниэль. — Однако барельефы львов вырезаны на тонких досках, да и шкаф — никакой не тайник. Им постоянно пользовались, и он на протяжении сотни лет все время находился на видном месте. Наверняка за это время его разбирали и ремонтировали. Вряд ли в нем спрятали бы Корону.

— Тогда где же она? — нетерпеливо спросил Цельхаузен.

Аско в недоумении смотрел на напарника, который выкладывал Цельхаузену все, что знал.

— Мне это неизвестно, но в архиве общины имеется документ, дополняющий этот, — ответил Даниэль.

Затем он повернулся к Клугману.

— Я думаю, что вот этот человек знает, где искать документ, о котором я говорю. Мы с моим товарищем следили за ним и таким образом оказались сегодня здесь.

— Это правда? — Цельхаузен был так возбужден, что почти кричал.

Клугман, весь дрожа, кивнул.

— Покажите нам эту бумагу, — обратился Даниэль к своему наставнику с таким видом, как будто делал это уже не первый раз. — Вам следовало сделать это гораздо раньше, и тогда мы не оказались бы в этой дурацкой ситуации.

— Точно. Вот слова человека, который ценит свое здоровье, — улыбнулся Цельхаузен.

Затем он указал на Мянтю и мужчину с пистолетом, который не выпускал из руки сумку Аско:

— Вы пойдете с нами.

Доктор крепко взял Клугмана за плечо и повернулся к Аско, Даниэлю и хасидам:

— Если документ не найдется, вы можете попрощаться с этим господином.

Когда процессия вышла из молитвенного зала, Аско заметил, что Даниэль побледнел, и понял, что в архиве нет никакой бумаги. Вся надежда была на то, что Клугман найдет способ выкрутиться из этой ситуации.

Теперь им надо было заняться собой. Их охраняли Еж и еще один человек, который тоже держал пистолет наготове. Хасиды, Аско и Даниэль по-прежнему оставались в первом ряду. Хасид постарше уже пришел в себя и сидел на скамье с высоко поднятой головой.

Еж и его напарник стояли достаточно далеко, чтобы сидящие не могли на них напасть.

— Элия, — шепнул один из молодых хасидов и посмотрел на седобородого.

Еж сделал шаг в их сторону и поднес дуло пистолета к губам, призывая пленников к тишине.

7

Цельхаузен спустился вниз по лестнице. Сразу за ним шла Мянтю, третьим — Клугман, которого вел помощник доктора.

Клугман лихорадочно искал решение проблемы. Он хорошо знал архив общины, но получится ли у него убедить Цельхаузена, что какой-то определенный документ поможет им найти Корону? Обман рано или поздно вскроется — либо еще в подвале, либо потом, в синагоге, — и это завершит его существование на этой земле. Клугман подумал, что если все выяснится уже в синагоге, в присутствии его ученика Даниэля, то он может броситься защищать наставника и тем поставит под угрозу свою жизнь. Этого Клугман не мог допустить.

Вскоре Мянтю услышала позади мягкий, тихий голос, бормотавший что-то на древнееврейском языке.

— Аека? Где ты?[18] Ведь если станешь лучше, прощен будешь, а если не станешь лучше, то у входа грех лежит, и к тебе влечение его.

Мянтю вздрогнула. Она понимала каждое слово и точно знала, откуда они и что означают.

Она мысленно представила старые буквы, которые складывались в слова, а слова — в красивые строки, — увидела Корону, обретение которой стало бы вершиной ее жизни. Еще две недели назад она и помыслить не могла о таком счастье. События развивались стремительно. Даже слишком. После первой встречи с Аско Мянтю позвонила Цельхаузену и рассказала о визите полицейского, его расспросах и возможном существовании Короны. Разумеется, Мянтю не представляла себе, на что способен профессор, чтобы заполучить добычу. Но сейчас Клугман пробудил ее от дурмана: она поняла, что не сможет получить Корону, если пойдет против этих взятых в плен людей. Она предала бы народ, который дал ей труд всей ее жизни. Она предала бы древнюю суть слов, которую всегда мечтала найти. Пелена спала с глаз, и она вдруг ясно увидела идущего перед ней человека: Юлиан Цельхаузен не любил слова, которые изучал, они были для него лишь средством обретения власти. У нее больше не было выбора. Она не смогла бы жить дальше, если бы не исправила своей ошибки.

«Ведь если станешь лучше, прощен будешь». Теперь у нее была последняя возможность.

Они прошли первый этаж, откуда оставался лишь один крутой лестничный марш до подвала. Мянтю остановилась. Цельхаузен этого не заметил и продолжал спускаться. Между ними образовался разрыв в несколько ступенек. Вдруг Мянтю бросилась вперед, мгновенно преодолела эти ступени и с разбегу, выставив вперед плечи, всей тяжестью навалилась на спину Цельхаузена. Тот потерял равновесие и, с грохотом скатившись с крутых ступеней, рухнул на пол подвала. Изо рта у неподвижного доктора хлынула кровь.

Подручный Цельхаузена в панике навел пистолет на Мянтю и спустил курок. Профессор вздохнула и упала на лестницу, на которой стояла. Стрелявший испугался, уронил с плеча сумку, отобранную у Аско, взбежал на первый этаж и бросился во двор.

Клугман склонился над Мянтю. Прямо посреди груди у нее зияло входное отверстие от пули. Женщину била дрожь, но она силилась что-то сказать. Потом дрожь прошла, и взгляд ее наполнился покоем. Клугман положил голову Мянтю себе на колени и непроизвольно поднял глаза вверх. Он ничего не сказал, но подумал, что в этом был виноват он. Нужно было найти какое-то другое решение! Неужели он сам не мог прыгнуть на спину Цельхаузену?

Янкель Клугман почувствовал боль в левой руке и услышал, как кровь шумит в ушах.

— Шма…[19] — начал он.

Тело Элины Мянтю выскользнуло из рук раввина на ступени, по которым он шагал за свою жизнь бесчисленное количество раз.

Прошло уже несколько минут с того момента, как до зала синагоги донесся приглушенный хлопок. В городе вовсю велись строительные работы, и такой звук в районе Камппи можно было услышать где угодно. Тем не менее сидящие в зале заволновались. Даниэль знал, что в синагогу обычно не проникают звуки с улицы, поскольку окна в зале были толстыми, а двери тяжелыми и плотно закрывались.

Вскоре Еж достал из кармана телефон и позвонил. Ему не ответили, и он послал своего подельника посмотреть, что происходит.

— Возьми его с собой заложником, — сказал Петая, указывая на Даниэля.

Помощник Ежа толкнул Даниэля в сторону двери, а сам пошел сзади. Когда они спустились на первый этаж, их глазам предстало жуткое зрелище.

— Ребе! — закричал Даниэль.

Он бросился было к Клугману, но охранник приказал ему остановиться. Яновски обернулся.

— Ты собираешься продолжить в том же духе и убить еще и меня? — в бешенстве спросил Даниэль. — Посмотри, ваш доктор валяется на полу, а твоего приятеля и след простыл. Хочешь пойти под суд за убийство? Лучше беги отсюда. Проваливай!

Охранник мгновение поколебался, но потом быстро развернулся и побежал вверх по лестнице. Одновременно Даниэль заметил в паре метров от себя лежащую на лестнице сумку Аско и нагнулся над ней. Он вытащил из сумки пистолет, вынул его из кобуры и снял с предохранителя.

Теперь он навел оружие на убегающего преступника.

— Стоять! Бросай оружие!

Преступник обернулся и навел пистолет на Даниэля.

Прозвучало два выстрела, которые эхом отдались в узком коридоре и слились в металлический рокот.

Бандит качнулся и привалился к стене. Он попытался снова поднять пистолет, но оружие выпало у него из руки в тот момент, когда он упал на ступени.

Даниэль все видел, но ничего не слышал. Он направился к Клугману и только тут заметил, что все вокруг кружится. Он почувствовал в правом боку острую боль и увидел, что его рубаха в крови.

Слабость вынудила Даниэля сесть, а затем лечь на пол. В паре метров от себя он увидел Клугмана: грудь раввина вздымалась, он еще дышал.

Услышав еще два выстрела, Еж, сжав губы, принялся нервно ходить перед рядами сидений. Теперь он один сторожил Аско и троих хасидов. Его напряженный взгляд перебегал с двери синагоги на пленников, а потом снова на дверь. Иногда он поглядывал на шкаф с Торой.

Когда Еж на мгновение отвлекся, один из молодых хасидов со значением посмотрел на Аско и приподнял правую штанину. Констебль успел заметить у него на голени повязку, из-под которой выглядывал нож.

Это давало им шанс.

Аско кивнул. Он незаметно снял ботинок и, дождавшись момента, когда Еж решил позвонить, с силой подбросил его ногой в воздух с таким расчетом, чтобы тот отлетел за шкаф с Торой. От внезапного грохота Еж вздрогнул и резко обернулся, налетев на нож хасида, который бросился вперед со скамьи. Преступник закричал от боли, но успел наотмашь ударить парня по лицу. Раздался хруст ломающихся зубов. Изо рта хасида пошла кровь, и он отлетел назад.

Аско видел, как нож упал на пол. Петая был одет в куртку из толстой кожи, и поэтому его ранение вряд ли оказалось серьезным. Аско бросился на Ежа, обеими руками вцепился в руку с пистолетом и вырвал оружие. Пистолет отлетел в сторону и упал перед шкафом. Аско попытался достать оружие, но противник успел навалиться на него сзади и, придавив жертву коленом, принялся бить констебля головой об пол. Аско уже казалось, что он вот-вот потеряет сознание, как вдруг тяжесть со спины исчезла. Один из молодых хасидов стащил его с полицейского, а другой ударил Ежа в челюсть ногой в тяжелом ботинке. Залитое кровью лицо бандита приняло какое-то неестественное выражение, и он затих.

Молодые хасиды содрали с Ежа кожаную куртку, стащили с возвышения и связали ему руки и ноги матерчатыми молитвенными поясами. Тем временем Аско с трудом сел, нащупал пистолет и сунул в карман. Встать не удалось: головокружение заставило констебля прислониться к одному из столбов, обрамлявших нишу у возвышения.

Он не заметил, как пришедший в себя пожилой хасид поднял с пола нож и подошел сзади. Аско почувствовал его холодную руку на своей шее и увидел блеск стали в другой руке, отведенной для удара. Хасид прижал его к кафедре, еще чуть-чуть — и он лежал бы на ней спиной. Пистолет выпал из кармана, и Аско увидел перед собой высокий потолок синагоги. Прямо над ним продолжалась стена, закруглявшаяся в нише и закрытая большим куском ткани. В узкий зазор между стеной и драпировкой ему были видны выпуклости барельефа. Потом заросшее седой бородой лицо нависло над Аско.

— Кто ты? Почему вы ищете Корону?

Аско не ответил, только молча смотрел на нападавшего. Его охватило странное чувство покоя. В голосе хасида было что-то знакомое. Как и в его глазах.

Выражение лица старика медленно менялось: он казался ошеломленным и смущенным одновременно, морщины на лбу разгладились, и взгляд потеплел. Он поцеловал Лео в лоб, и тот ощутил знакомый аромат того самого одеколона.

Или нет? Уверенность вдруг пропала. События прошлого растворились как сон при пробуждении, когда картины и ощущения, только что бывшие реальными, стремительно ускользают в какие-то потаенные места.

Элия. Имя эхом отдалось в голове у Аско. Молодые хасиды называли седобородого этим именем.

Это было второе имя его отца.

Старик выпустил из рук нож, и тот со стуком упал на пол.

— Элия, Элия, пойдем, — торопили молодые хасиды, но седобородый не отвечал.

Ему вспомнился сон, который он видел двадцать лет назад. Во сне сына убили за то, что у него, Элии, было нечто, чем хотели завладеть другие и от чего он не смог отказаться. Когда его мучили кошмары и он по вечерам боялся закрывать глаза, его собственный отец заболел и в конце концов рассказал Элии о Короне и еврейских корнях их семьи. Отец признался, что до того родители скрывали правду, стараясь уберечь сына от неприятностей. Тогда Элия понял, что и ему следует оберегать своего сына и семью. Это означало полный разрыв всех связей с ними. Во сне мальчик был с ним, но если бы их разделял океан, сон утратил бы свое пророческое значение. Теперь перед священным шкафом с Торой он понял, что было и другое решение.

Во сне он обладал тем, за чем охотились другие, и не согласился расстаться с этим. Но что, если решение заключалось именно в том, чтобы отдать? Так и надо было поступить. Он должен был уйти с пути Короны, передать наследство мудрецов следующему поколению, своему первенцу. И тогда его сын был бы спасен. Поступки отцов — пример их наследникам, говорили древние учителя. Такого мнения придерживались и мудрецы. Что же, он возомнил себя умнее и образованнее их? Он слишком много вообразил о себе, переоценил свои силы. Он, Элия, лишь звено в непрерывной цепи, а Корона и была тем истинным выкупом, который ему надлежало заплатить за своего первенца.

— Это твое предназначение, не мое, — сказал Элия, обращаясь к Лео. Теперь он говорил по-фински.

Аско по-прежнему лежал на кафедре, но уже не чувствовал острого угла, впивавшегося ему в спину. Он парил где-то, где время остановилось.

— Послушай меня. Ты знаешь, что такое Корона?

Аско покачал головой. Слезы стекали ему на виски.

Хасид велел своим молодым спутникам оттащить Ежа подальше. Затем, наклонившись поближе, заговорил тихим голосом:

— На священном языке у каждого слова есть корень, в котором, как правило, три согласных. Гласные вообще не записываются. Один корень может иметь много разных значений. Корона — это Тора. На иврите в этом слове точно такие же буквы и в том же порядке, однако…

— Однако?

— Это разные слова. Разрывы между комбинациями букв не в тех местах, как в известной нам Торе. По преданию, буквы в Торе представляли собой один непрерывный ряд. Кроме уже известного разделения на слова, существует и другое деление, которого никто не видел и уж тем более не трактовал на протяжении тысяч лет. Эта Тора написана на тонких серебряных пластинках, свернутых в свитки. Если бы мы сейчас прочли этот текст, то не поняли бы ни единого слова, потому что в нем другие корни слов. Поэтому и существует ключ, в котором говорится, какие известные корни слов соответствуют корням слов в Короне. Это знание определяет весь смысл этого древнего текста.

Молодые хасиды вернулись с другого конца зала.

— Мы больше не можем здесь оставаться, — торопили они своего спутника.

Элия крепко сжал Аско за плечо и наклонился еще ближе:

— Помнишь, чем заканчивается легенда о мудрецах? Достоин Короны лишь тот, кто готов разбить скрижали, чтобы спасти их, как это сделал Моисей, спустившись с горы Синай. Я не знаю, что это значит, но, возможно, когда-то тебе пригодится это знание. Дай руку и поклянись мне, что Корона будет в безопасности.

Старик выпрямился, взял руку Аско и помог ему подняться.

— Уходите через тот выход, — посоветовал Аско и показал на незаметную дверь в передней части синагоги, откуда в прошлый раз они с Даниэлем вышли во двор еврейского центра.

Аско стоял в нише у священного шкафа с Торой и смотрел вслед уходящим. Ему потребовалось усилие, чтобы заставить себя сдвинуться с места. Ноги были ватными. Голова раскалывалась. Он двинулся в дальний конец синагоги, предполагая найти там Ежа, но нигде его не обнаружил. У главного входа валялись два пояса — Петая каким-то образом сумел от них освободиться. Тогда Аско вспомнил, что у Ежа был телефон. Он нашел на полу кожаную куртку, достал из ее кармана аппарат и набрал номер службы спасения.

8

Даниэль посмотрел на небо. Прозрачные облачка быстро бежали над Хиетяниеми, их движение контрастировало с неизменным покоем, царившим в мире земном и подземном. Узкие полоски газонов отделяли друг от друга соседние могилы. Капли воды после первого весеннего дождика сверкали на траве в лучах чистого, пробившегося сквозь облака света. Такими же были и слова Клугмана, они продолжали свою жизнь. Эти слова жили в головах у всех, кто его знал. Сейчас сам он находился в «долгом ожидании», как когда-то любил говорить. Однажды на высохших костях снова появится плоть, умершие восстанут из своих могил и, ведомые Мессией, отправятся в Святую землю.

Со смерти Клугмана прошло пять дней. Обычно евреев хоронят раньше, но в силу обстоятельств, сопутствовавших его смерти, необходимо было точно установить ее причину. Она оказалась очень простой: остановка сердца.

Даниэля выписали из больницы утром в день похорон. Он очнулся в палате через сутки после своего ранения. Ханна была рядом и пыталась улыбаться.

— Твой коллега просил передать, что хасиды так и не добрались до синагоги, — скороговоркой сказала Ханна.

— Что? — рассеянно переспросил Даниэль.

— Он, по-видимому, не был уверен, что ты помнишь обо всех событиях, и велел тебе сказать об этом сразу, как только ты придешь в себя. Если хасиды и были в Хельсинки, как вы полагаете, то вчера их не было в синагоге.

Затем Ханна взяла руку Даниэля в свою и положила себе на живот.

— Теперь ты должен больше беречься.

Правду о том, что случилось с Клугманом, Ханна сообщила лишь на следующий день, когда Даниэль слегка окреп. Позднее Аско рассказал ему и обо всем остальном. Двое помощников Цельхаузена ударились в бега, их пока не удалось найти. Один из них подозревался в убийстве Элины Мянтю. Другим беглецом был Еж.

Аско и Даниэля допросили обо всем произошедшем в те дни и отправили в длительные отпуска для восстановления здоровья.

Даниэль настоял на том, чтобы нести гроб Клугмана, хотя был еще слаб. Его учитель ушел в мир иной, пересек границу. Он сам частенько говорил, что глупо гадать и воображать тот мир, где всем когда-то предстоит оказаться.

— Постарайтесь сначала понять что-нибудь об этом мире, — говорил он.

Уходя с кладбища, Даниэль опирался на руку Аско.

9

— Тихо, правда? — спросила женщина. — А мы ведь в самом центре.

Аско взглянул в окно и улыбнулся. Женщина смотрела на него, чуть наклонив голову. В руках у нее был поднос, заставленный угощением. Женщина казалась молодой, как будто совсем не постарела за последние годы.

— Не скучаешь по городскому шуму?

— Не скучаю. Я уже и не помню, какой он.

Клугмана похоронили накануне, и Аско поехал в Порвоо навестить свою мать. С его прошлого визита прошло несколько месяцев. Мама жила на третьем этаже многоквартирного дома в нескольких кварталах от реки Порвоонйоки на ее восточном берегу. Из окна открывался вид на широкие пустынные улицы с прижавшимися друг к другу деревянными домами XIX века, невысокими панельными «муравейниками» 1960-х годов и зданиями более поздней постройки. В промежутках между домами можно было увидеть мачты стоявших на реке яхт.

Мама поставила поднос на стол в гостиной, и они сели.

Она переехала в Порвоо более десяти лет назад. Мама была рада встрече, но казалась несколько удивленной, несмотря на то что Аско заранее позвонил. Теперь она, как всегда, когда он навещал ее, украдкой взглянула на пальцы его левой руки[20].

— Мама, я, конечно же, сказал бы тебе…

Аско смотрел на нее. Она хорошо выглядела. Светлые брови были по-прежнему густыми, такими же, как у сына.

— Ты все больше становишься похож на своего отца, — сказала мама и улыбнулась.

— Правда? Ты его хорошо помнишь?

— Хорошо ли? Да я все помню. Я тебе говорила, что твой отец был самым точным человеком из всех, кого я знала? В костюмах, которые он шил, не было ни одной ниточки не на своем месте. Ему хватало клиентов даже в голодные для всех годы. А теперь и у тебя профессия, которая требует точности. Странно, правда? А с другой стороны, может быть, это и неудивительно. Ты был для него зеницей ока. Он отдал бы все ради тебя.

У Аско сдавило грудь. Он вспомнил одну из причин, по которой редко приезжал к матери. Сможет ли она когда-нибудь измениться, научится ли более взвешенно подбирать слова? Аско разозлился, но затем крепко сжал руками подлокотники кресла и почувствовал, как спокойствие возвращается к нему: все-таки важнее, чтобы мама сказала это. Аско отхлебнул кофе, который был, как всегда, слишком горьким.

— Мама, ну как ты?

Ближе к вечеру Аско уезжал. Мама снова улыбалась.

— Лео, когда ты последний раз разговаривал со своей сестрой?

Аско полез в записную книжку телефона и тут сообразил, что у него нет даже ее номера. Он остался в предыдущем аппарате, а может быть, в том, который был еще раньше.

Мама махнула рукой в сторону кухни.

— Номер висит на дверце холодильника.

Аско записал телефон и простился. На пороге он все-таки обернулся:

— Не хочешь вернуться в Хельсинки? Я помогал бы тебе.

Мать посмотрела на него с грустью:

— Лео, так здорово, что ты навестил меня. Приезжайте как-нибудь все вместе, с сестрой и ее семьей.

Спускаясь по лестнице, Аско силился понять мать. Она больше не хотела ходить по тем же улицам, где грустных воспоминаний было как зернышек в гранате. Сам он иногда поступал наоборот: мог сойти со своего обычного маршрута, на котором привык предаваться размышлениям, пройти по Албертинкату в парк Сепянпуйсто и оттуда двинуться дальше. В этих случаях он шел в другую сторону, доходил до Така-Тёёлё и входил в ворота, которые почти всегда были открыты. Аско шел по двору, окруженному многоквартирными домами. От асфальта, скалы и стен веяло холодом. Да, он испытывал боль, но все-таки возвращался. Может быть, потому, что это место было частью его самого? И он не мог просто отвернуться от своего прошлого?

Во дворе ничего не менялось. Дома того же цвета. Балконы. Даже места для стоянки велосипедов остались на тех же местах.

Он никогда не уезжал отсюда, хотя давно следовало это сделать.

Легкий ветерок дул со стороны Порвоонйоки. На улицах не было ни души. Лишь в доброй сотне метров на углу виднелась фигура в темной куртке и бейсболке. Мужчина стоял и рассматривал желтый деревянный дом. Увидев Аско, он повернулся в его сторону. Аско направился прямо к прохожему. Тот наклонил голову и продолжал смотреть на него. Потом он скрылся за углом дома.

Констебль прибавил шагу. У него мелькнула мысль, уж не паранойя ли это, и тем не менее он перешел на бег. Добежав до угла деревянного дома, он посмотрел в сторону реки, куда ушел человек. Никого. Тишину нарушали только удары его собственного сердца и свист ветра. Он повернулся, чтобы взглянуть на здание, которое рассматривал незнакомец. Это был старинный дом Рунеберга, превращенный в музей. Здесь национальный поэт Финляндии провел последние годы своей жизни после переезда в Порвоо из Хельсинки.

В свете вечернего солнца стены здания казались более желтыми, чем обычно.

Вернувшись домой, Аско обнаружил на коврике в прихожей маленький черный телефон — кто-то опустил его в прорезь для газет на входной двери. Ошиблись дверью? Он поднял аппарат. Тот был включен, клавиатура не заблокирована. На экране мигало сообщение об оставленном голосовом письме, в конце был указан номер автоответчика. Аско перевел дух и бегло осмотрел квартиру. Кажется, все было в порядке. Он позвонил на автоответчик.

Аско услышал голос, который сразу перенес его мысли на юг города, на Каптеэнинкату:

Дорогой Лео, было приятно познакомиться с тобой, хотя в этот раз встреча оказалась очень краткой. Когда мы виделись в прошлый раз, я не была уверена, что ты происходишь именно из того рода, к которому, как я теперь точно знаю, ты принадлежишь. Я хорошо знала твоих дедушку и бабушку, мы входили в один достаточно узкий круг. Я знакома и с твоим отцом.

Лео, нам надо с тобой о многом поговорить. Я получила сведения о Короне. К сожалению, встреченные тобой люди не единственные, кто обладает этой информацией.

Тебе не нужно прямо сейчас ни о чем беспокоиться. Возможно, нам как-нибудь представится возможность поговорить. Меня вряд ли получится застать по известному тебе адресу, но, если понадобится помощь, отправь мне сообщение.

Не забудь на лето убрать шарф в сухое и чистое место, тогда он послужит тебе еще не одну зиму.

Сообщение закончилось. Аско попытался послушать его еще раз, но оно не сохранилось в памяти автоответчика. Одно слово эхом повторялось у него в голове: знакома. Госпожа Аскен говорила о его отце в настоящем времени. Совершенно очевидно, что она знала больше, чем Аско предполагал, но может ли она знать правду об отце, или Аско неправильно расслышал?

Он просмотрел меню телефона. В памяти был всего один номер, записанный под именем «А». Значит, встреча в синагоге ему не приснилась.

10

Колючие волны били в днище лодки из стеклопластика. Аско пытался разглядеть навигационные знаки в простиравшемся перед ним море. Прямо по курсу зеленела полоска берега.

Одним беспокойным днем, после встречи с Цельхаузеном и хасидами, но еще до похорон Клугмана, Аско получил письмо от Тувы. Она писала, что они не могут больше встречаться. Холодность Лео расстроила ее, но это было не единственной причиной. Она писала своим аккуратным почерком, что после того, как в прошлый раз ушла от Аско, решила вернуться на следующее утро и выяснить отношения. Она не хотела сдаваться и думала об их общем будущем. Когда она ранним воскресным утром поднялась на шестой этаж, из квартиры Аско вышла женщина. Она стремительно прошла мимо Тувы, вряд ли ее заметив. Тува почувствовала себя обманутой, поскольку все-таки считала, что между ними что-то было. Она писала, что взяла на работе отпуск и уезжает на Архипелаг[21]. Когда вернется, Тува не знала сама.

Однако после всего случившегося в голове у Аско стали появляться совершенно новые мысли. В них присутствовала ясность, он строил планы и наводил справки.

Пролетели недели, и в Финляндию пришло лето. Именно тогда Аско в конце концов получил информацию, которую давно искал: Бруннстенсё. Он купил морские карты и прочее необходимое снаряжение и арендовал небольшую лодку с мотором.

По карте Аско установил, что на этом небольшом островке было всего несколько домов. Наконец он причалил к берегу недалеко от них, пришвартовал свой катер к пирсу. Чайки и крачки с криком носились вокруг. Ни причал, ни строения на берегу явно не знали ремонта уже долгие годы и утопали в зелени. Стебли камыша пробивались между досками пирса, а невысокий можжевельник рос у самой воды.

Аско направился по тропинке к темно-зеленому дому. На веранде сидела Тува. Аско остановился перед крыльцом.

— Как я могу тебе доказать, что твое предположение было ошибочным? — спросил он.

— Останься здесь на недельку.

Аско поставил палатку на ровной, заросшей травой лужайке в нескольких десятках метров от дома и отключил питание в телефоне. Семь дней он работал на ферме. Они виделись с Тувой, только когда она сопровождала его по разным делам и когда они в молчании делили трапезу. Питались они хрустящими хлебцами, консервами, первыми скромными дарами небольшого огорода, рыбой, которую Аско добывал старой «мордой» — ловушкой из сетки, оказавшейся в лодке.

Вечерами Аско садился на берегу и глядел на волны, валялся в траве и думал о своем отце. По прошествии семи дней, когда сгустились сумерки, а на небе зажглись звезды, он подошел к Туве, чтобы открыть ей свою тайну. Лео протянул ей руку. И она взяла ее в свою.

11

Был безоблачный и теплый летний вечер. Аско и Даниэль пришли в хельсинкскую синагогу. У ворот стояли два охранника в просторных пальто. Один из них поздоровался с Даниэлем за руку.

— Яновски, добро пожаловать.

Судя по выражению лица, дежурный был несколько озадачен, когда перевел взгляд на Аско. Он пытался вспомнить, видел ли этого человека когда-либо прежде.

— Не волнуйся, — рассмеялся Даниэль. — Он происходит из старейшего рода кантонистов.

Аско смущенно улыбнулся и коснулся рукой полей шляпы. Они с напарником были одеты в смокинги.

— Давненько я здесь не был, — сказал Аско.

Охранник быстро досмотрел Аско и пропустил друзей внутрь. Пока они шли по двору от ворот к общинному центру, Аско натянул шляпу на глаза и смотрел в землю. Даниэль предупреждал его о расположении видеокамер.

В Зале торжеств стояли длинные накрытые столы. Мест было почти на сто человек. Большинство гостей уже прибыли, в зале стоял гул голосов. Даниэль и Аско нашли свободные места недалеко от входа и сели друг против друга. Начинался джентльменский ужин, который всегда следовал за ежегодным собранием еврейского спортивного общества. Это была традиция клуба «Маккаби», основанного в 1906 году под названием «Стьернан», что по-шведски означает «Звезда». В начале века, еще до предоставления евреям гражданских прав, спорт уравнивал их в правах с другими жителями Финляндии. Здесь они могли играть по тем же правилам, что и остальные. Теперь же джентльменский ужин был скорее встречей старых друзей и не имел прямого отношения к спорту.

Даниэль осмотрелся вокруг. Почти всех присутствовавших он видел раньше, но лично знаком был не с каждым. Примерно каждый пятый приходился ему каким-нибудь родственником. На другом конце зала Даниэль заметил Симона Мейера. Тот был увлечен беседой. Мейер был одним из тех, кто активно поддерживал клуб и теперь сидел за столом для почетных гостей. Даниэль наклонился к Аско:

— Мейер тут. Не оборачивайся.

Произнесли первый тост. Продолжительный ужин был отмечен обилием блюд и разговоров. Аско казалось, он никогда не кончится. Наконец объявили спонсоров, и собравшиеся встали из-за столов. Одни вышли покурить, другие болтали в коридоре, прежде чем подняться в помещения клуба этажом выше.

Даниэль быстро спустился по лестнице в темный подвал и на ощупь нашел вход в библиотеку. Через мгновение к нему присоединился Аско. Даниэль открыл дверь, включил свет и живо представил себе Клугмана, склонившегося над книгами. Помещение было таким же, как и раньше. За все время, что Даниэль приходил сюда, на деревянных столах вряд ли появилась хоть одна новая царапина.

Аско достал из нагрудного кармана пакетик с резиновыми перчатками, взял одну пару себе, а другую протянул Даниэлю. Тот принес из кладовки при библиотеке рюкзак, в который в течение последней недели ежедневно складывал разные принадлежности. Он приносил их по одной, когда приходил на утренние богослужения. После этого напарники направились дальше по коридору.

Войдя в синагогу, они прошли от главного входа к центральному проходу, откуда можно было окинуть взором весь молитвенный зал. Несмотря на вечерний час, проникавшего через окна света было вполне достаточно. Даниэль показал на стену в передней части зала. Ремонт потолка уже близился к своему завершению, и защитную ткань, которой раньше была затянута стена, теперь убрали. В середине стены под декоративной полуаркой, образованной аканфом[22], выступали две мраморные скрижали, на каждой из которых было написано по пять строк текста. Над этими каменными досками находилась золоченая корона, а по обеим сторонам от них — тоже позолоченные барельефы львов вполовину меньше скульптур, охранявших священный шкаф для Торы.

— Пять мест с каждой стороны и два льва — сыновья Иакова, — проговорил Аско и улыбнулся.

Даниэль вслед за ним направился в переднюю часть зала. Он поймал себя на том, что опять думает о Клугмане, и мысли его были печальны. Клугман сам учил, что праведников забирают из этого мира до наступления трудных времен и гонений. Даниэль вспомнил, как уронили Тору. Это случилось именно в том месте, где они находились теперь. Он посмотрел на пол, закрытый длинным ковром, и ощутил дрожь в ногах.

Друзья взяли отодвинутые в угол синагоги строительные леса и перетащили их в конец центрального прохода, установив напротив ниши в передней стене. Аско достал из рюкзака зубило и молоток и поднялся по лесенкам на верхнюю площадку лесов. Его голова теперь находилась на высоте мраморных досок с текстом. Острые и загибающиеся наверху края изображений каменных скрижалей на несколько сантиметров выступали из поверхности стены. Они были покрашены в светло-серый цвет, служивший фоном для золотых букв. Даниэль остался внизу и поддерживал леса. Аско наклонился вперед, положил руку на каменную доску и вставил зубило в узкий зазор между скрижалями.

— Ты уверен? — спросил Даниэль.

Аско ударил молотком по затыльнику зубила. Резец на несколько миллиметров вошел в стену. Он ударил сильнее. После нескольких ударов из стены послышался скрип, а между каменными досками появилось отверстие. Аско просунул в него руку и обнаружил, что сразу за досками в стене находится пустое пространство. Он приставил зубило к одной из каменных досок.

— Постарайся не повредить буквы, — попросил Даниэль.

— Не могу тебе это обещать. Отойди-ка из-под скрижалей.

Вскоре все вокруг было засыпано каменными осколками. Смокинг Аско стал белым от пыли. Он достал из рюкзака фонарик и снова взобрался на леса. За досками в стене оказалась ниша глубиной около полуметра, в которую Аско направил луч света. Сначала ему показалось, что ниша совершенно пуста, но потом он заметил, что она, сужаясь, продолжается вдоль стены направо. Аско посветил туда фонарем. На мгновение яркий свет, отразившийся от чего-то блестящего внутри, ударил прямо в глаза и ослепил его. Он заглянул в отверстие снова и увидел серебряный сундук, такой же, как и те, что они видели раньше, но меньше и почти не потемневший от времени. По ширине он настолько точно вписывался в нишу, что по бокам от него оставался зазор буквально в несколько сантиметров. Аско положил фонарь на леса и стал обеими руками расчищать отверстие. Он сумел ухватить сундук и вытянул его на середину проема.

— Что-нибудь нашел? — спросил Даниэль.

Аско взял сундук в руки. Он еле-еле смог удержать его, поэтому не мешкая начал спускаться по лестнице. Леса раскачивались под его тяжестью.

Даниэль внизу побледнел, вцепился руками в леса и изо всех сил удерживал их.

— Осторожно, осторожно! — шептал он.

Аско спустил сундук вниз и отнес его на столик, стоявший на возвышении для чтения Торы в центре молитвенного зала. Выпуклая крышка сундука не была заперта на замок. В закрытом положении ее удерживали лишь два накидных крючка. Аско начал вынимать крючки из петель, но Даниэль умоляюще посмотрел на него.

— Ты не сможешь прочесть и буквы, — сказал он.

— Я и не собираюсь. Хочу только убедиться, что всё на месте. Не смотри.

Даниэль отвернулся и прикрыл глаза локтем.

Через мгновение по залу разнесся звук глухого удара и сразу вслед за ним — металлический звон от крышки сундука. Первый звук издала закрывшаяся тяжелая дверь синагоги. В зал вошел Симон Мейер, который сразу рванулся вперед, стоило ему бросить взгляд на биму. Аско и Даниэль спрыгнули с возвышения и теперь стояли плечом к плечу в центральном проходе. Мейер бежал прямо на них.

— Симон, — с горечью вздохнул Даниэль.

Мейер запыхался и смотрел на сундук, поблескивавший в мягком вечернем свете.

— Как ты мог помогать им? Зачем пошел к Клугману и обо всем рассказал? Теперь он…

— Я ничего ему не рассказывал, только спрашивал.

— Именно. Вообразил, что ты умнее его. Тебе следовало молчать. А что случилось с Элиной Мянтю? Она всего лишь интересовалась нашей историей — Наринкка, синагогой, такими вот вещами.

На висках Даниэля пульсировали вены. Он хотел продолжить, но Аско сделал ему знак замолчать и шагнул к Мейеру.

— Именно вы проникли в архив, взломав дверь, и взяли эту папку, так ведь? — сказал Аско. — И с ее помощью сумели выследить потомков мудрецов?

— Я не знал, что… Я не знал об их планах. Я не хотел никому причинить вреда.

Аско взглянул на часы, а затем на Даниэля. Сумерки начали сгущаться. Выяснение отношений с Мейером следовало отложить на другой раз. Они ведь даже не были при исполнении служебных обязанностей, поскольку числились в отпуске. Надо было как-то избавиться от историка.

— Вам следует уйти, — сказал Аско. — Вас это не касается.

Аско еще на шаг приблизился к Мейеру. Однако тот смотрел на него с вызовом.

— Если так, то вас-то это касается еще меньше, — повысил голос Мейер. — Вы никогда бы не вышли на след без моей помощи. Корона принадлежит этой общине.

Он весь дрожал и часто дышал. Аско подумал, знает ли вообще Мейер, что представляет собой Корона. Нет, этих сведений не могло быть в архиве общины. Аско же узнал об этом от своего отца.

Дверь синагоги снова громко хлопнула. Все вздрогнули и обернулись. Дальний конец зала уже погрузился в сумерки. В темноте была видна только фигура в смокинге. Пришедший быстрыми шагами направлялся к центральному проходу. Аско пытался сообразить, кому еще могло понадобиться прийти в синагогу в такое время. В походке приближающегося мужчины было что-то неприятно знакомое. К сожалению, пистолет констебля последние несколько недель лежал в сейфе на Албертинкату. Незнакомец был уже близко. В тот момент, когда Аско сообразил, что однажды следил за ним на улицах Хельсинки, пришедший вышел из тени, падавшей от кафедры.

Однако в облике этого мужчины что-то изменилось. У него были короткая черная борода и длинные темные волосы. Он остановился в центральном проходе в нескольких метрах от них, взялся за свою шевелюру, сорвал ее с головы и бросил на пол. Под париком оказались короткие светлые волосы, контрастировавшие со смоляно-черной бородой.

— Как он… — начал пораженный Даниэль.

Ни один мускул не дрогнул на лице Ежа. Он глянул из-под бровей на сундук и окинул взглядом зал. Смокинг делал его еще более поджарым.

— Ты, — Петая повернулся к Аско, — открывай сундук. Со мной до сих пор не расплатились.

Аско не двинулся с места. Их с Даниэлем до мелочей продуманный план вынести сундук из синагоги тем же вечером рушился на глазах, и он не знал, что делать. Джентльменский ужин был единственным подходящим случаем. Именно это событие позволяло им смешаться с толпой и пройти через ворота, не привлекая внимания. Кроме того, в самой синагоге в это время никого не было. Вернее, не должно было быть. Констебль почувствовал злость: прошло уже несколько недель, а криминальная полиция до сих пор не арестовала Ежа и его подельников. Сам Аско с Даниэлем в это время находились в отпуске. Еж мог выследить их, мог видеть, как они берут напрокат смокинги. Он бывал в синагоге и раньше и даже присутствовал при том, как Даниэль рассказывал Цельхаузену о расшифровке старинного плана мест в зале. Помимо всего этого, у Петая были хорошие связи. Он сумел найти помощь и поддержку за то время, пока восстанавливался после их предыдущей встречи.

Аско посмотрел вверх, на купол синагоги. Благодаря окнам это место оставалось единственным светлым в зале. В горизонтальных лучах заходящего солнца блестели семисвечники, нарисованные на куполе. Аско подумал, на что он готов ради того, чтобы Корона не попала в неправильные руки. Еж охотился за сундуком не только из-за серебра, он наверняка был достаточно наслышан и о самой реликвии. Да, несомненно он собирался ее продать. Пусть даже и разрубленной на куски.

Петая сунул руку под куртку и навел пистолет на Аско.

Аско вздохнул и пошел к возвышению в центре зала. Как только он ступил на биму, Мейер быстро догнал его и, схватив за плечо, развернул.

— Не делай этого, — попросил он умоляющим голосом.

Еж подошел ближе и нацелил пистолет на историка.

Тот простер руки к Ежу и произнес дрожащим голосом:

— Уберите оружие. Мы наверняка найдем какой-то другой выход.

В нетерпении Еж плашмя стукнул Мейера пистолетом по шее и ударил стоявшего рядом Аско в живот, а когда тот согнулся от боли, нанес ему удар ногой в голову. Глаза Аско заволокло темной паутиной, в центре которой белым мячом скакал купол синагоги.

Мейер попробовал встать. Еж сделал несколько шагов в его сторону, пнул Мейера в бок носком ботинка и придавил ему грудь коленом. Мейер попытался освободиться и вцепился Ежу в рукав рубашки. Еж перебросил пистолет на ладони, взял его за ствол и занес руку. Его лицо исказилось гримасой. Мейер, увидев над собой тяжелую рукоятку пистолета, решил, что настала его последняя минута.

Затем что-то мелькнуло, и в руке Ежа уже не было оружия. Он в недоумении глянул на свою пустую ладонь, оттолкнул голову Мейера на деревянный пол и вскочил на ноги.

Когда Еж пошел в сторону бимы и начал избивать Мейера и Аско, Даниэль сначала оставался на месте. Он был уверен, что Петая сразу застрелит его, если он приблизится. Увидев, что Еж вновь занес пистолет над Мейером, Даниэль открыл крышку ближайшего ящика для книг, схватил толстый сидур — еврейский молитвенник в кожаном переплете — и со всей силы бросил книгу в Ежа.

Пистолет отлетел куда-то под передние ряды сидений. Но безоружный преступник все еще представлял серьезную угрозу. Самодовольная улыбка играла у него на лице. Петая мельком глянул на сундук, словно чтобы убедиться, что добыча ждет его, сделал выпад и постарался ударить Даниэля в лицо.

Даниэлю удалось увернуться и провести Ежу удар в челюсть снизу. Голова противника откинулась назад. В этот момент Яновски нанес ему прямой удар в лицо. Бандит сильно покачнулся, отступил и споткнулся о лежащего Мейера, но восстановил равновесие и стремительно атаковал Даниэля, прежде чем тот успел закрыться.

От удара ногой в бок воздух с шумом вырвался у Даниэля из груди. Он хотел вдохнуть, но не смог и почувствовал, как руки Ежа сомкнулись у него на шее. Даниэль попытался разжать их, но сил не хватало. Безжалостные пальцы все больше и больше впивались в кожу.

Даниэль чувствовал, что теряет силы. В вертикальном положении он оставался только благодаря тому, что Еж крепко держал его за горло. В голове промелькнула картина произошедшего с хасидом на Луотсикату — об этом ему рассказывал Аско. Не этими ли самыми руками был задушен погибший?

Даниэль уже почти ничего не чувствовал, когда раздался грохот, более сильный, чем хлопок закрывшейся двери синагоги. На лице Ежа отобразилось недоумение, сменившееся страданием. Грохот повторился. В глазах Ежа мелькнул страх. Вдруг все завертелось, и Даниэль оказался на полу. В ушах звенело. Грудь содрогалась от мелких, быстрых судорог.

Воздух снова просачивался в легкие.

Вскоре Даниэль смог поднять голову и увидел своего противника, лежавшего в нескольких метрах от него. Одна нога у него была в крови. Над преступником склонился Аско — с помощью жгута из ремня он пытался оказать бандиту первую помощь. На полу валялся пистолет Ежа, которым Аско воспользовался минуту назад. Даниэль с трудом повернул голову и увидел в отдалении Мейера. Профессор сидел на полу в проходе, привалившись к сиденью.

— Даниэль, ты в порядке? — крикнул Аско и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Времени мало, мне нужна твоя помощь. Иди посмотри, как там Мейер.

Яновски не сразу смог встать. Дыхание восстанавливалось, ощущения возвращались в тело, но с ними вернулась и боль в боку. Собрав силы, он смог перевернуться на живот и уже из этого положения подняться на колени.

Даниэль с трудом встал на ноги и, опираясь на спинки сидений, пошел к Мейеру. Старый спортсмен смотрел на него с болью и страданием, но ясным взглядом.

— Даниэль…

— Встать сможете? — спросил Даниэль, но сумел издать только свистящий шепот.

Мейер ухватился за леса и с помощью Даниэля поднялся на ноги.

— Уходите отсюда, — сказал Даниэль. — Отправляйтесь прямо домой. И никому об этом не рассказывайте. Никогда.

Мейер поднял глаза, и на его лице появилось печальное выражение, к которому примешивалось что-то еще, чего Даниэль раньше не видел. Теперь Яновски обратил внимание, что Мейер отрастил короткую бороду, такую же седую, как и волосы у него на голове.

Историк повернулся, дошел до двери и вышел не обер- нувшись.

Аско подозвал Даниэля. Еж лежал на полу. Правая нога была задрана на скамейку, бедро стянуто тугой повязкой. Время от времени он стонал и, по-видимому, находился без сознания.

— Мейер не проболтается? — спросил Аско.

Даниэль покачал головой:

— На этот раз будет держать язык за зубами.

Аско кивнул в сторону Ежа.

— Пуля пробила вену, но я смог остановить кровотечение. Вторая попала в голень. Он выживет. И вот еще что, Даниэль… — сказал Аско и показал на пистолет, лежащий на полу. — Сними перчатки и возьми его в руки. Помни, меня здесь не было.

Аско понимал, что Даниэлю придется остаться в синагоге, и на пистолете должны быть именно его отпечатки пальцев. Их отсутствие указывало бы на то, что стрелял кто-то другой или использовались перчатки. А перчатки свидетельствовали бы о том, что Яновски оказался в синагоге не случайно.

— Когда ты зашел в синагогу, Еж расправлялся с каменными скрижалями, а ниша за ними была пуста, — продолжал Аско. Затем он взял Даниэля за плечи и посмотрел ему прямо в глаза. — Другого выхода нет. Тебя будут допрашивать о том, что случилось. Твои травмы подтверждают, что ты дрался с Ежом. Он уронил пистолет. Ты его поднял и выстрелил. Петая может болтать все, что ему вздумается. Это не имеет значения, если у него нет никаких веских доказательств.

Даниэль поднял пистолет.

— С какой стороны ты стрелял? — спросил он.

— Сбоку. Ты мог это сделать, когда он тебя душил.

— У тебя все ботинки в пыли от разбитых скрижалей, которая сыпалась на леса. А на Еже нет ни пылинки, — заметил Даниэль.

Аско мгновение подумал, могут ли поверить Ежу больше, чем Даниэлю. Без трупа никто не станет затевать дотошного расследования. Об этом позаботится дефицит бюджета криминальной полиции.

— Поменяемся обувью, — нашел выход констебль. — Потом возьми ботинки Ежа в руки и изваляй их в пыли на лесах.

Даниэль посмотрел на обувь Аско:

— Твои ботинки мне не маловаты?

Друг смерил взглядом стопы Даниэля и улыбнулся:

— Налезут.

После того как они поменялись ботинками, Аско достал из рюкзака ключ от окон, прошел в дальний конец синагоги и забрался на скамью у задней стены здания. Он начал открывать окно над скамьей. Оно находилось с противоположной стороны от будки охраны, то есть не было в зоне прямой видимости дежурного. Задвижки на окнах оказались несмазанными, как и петли, поэтому Аско пришлось повозиться. За внутренней рамой находилась еще одна, более тяжелая створка, на которой тоже были запоры. Многие годы окна в синагоге никто не открывал.

С трудом ему удалось отворить окно и выглянуть наружу. Город отдыхал в летних сумерках. Насыщенный влагой воздух дохнул свежестью в лицо Аско. Он ощутил привычный запах городского центра. В нескольких метрах под ним находилась ограда синагоги, а рядом с ней — вход в соседний дом, перед которым был припаркован темный микроавтобус.

Аско забрался на подоконник, достал из кармана кусочек скотча и придавил его к объективу камеры видеонаблюдения. Теперь на пульте охраны не сразу заметят, что изображение изменилось.

Затем Аско достал из рюкзака трос, отмотал несколько метров и метнул конец в сторону микроавтобуса. Тут же из автомобиля вышел кто-то в темной куртке, взял трос и затянул его конец в машину. На голове у таинственного сообщника была натянутая по самые глаза кепка с козырьком, из-под которой на затылке выбивались светлые волосы. Он зацепил трос за крюк на внутренней стенке кузова. Тем временем Аско в синагоге прикрепил трос к колонне, поддерживающей балкон, предусмотрительно надев на него небольшой блок. Зубило и молоток, как важные улики, оставили валяться на строительных лесах.

Бросив перчатки и фонарик в рюкзак, Аско закинул его себе за спину и встал на сиденье у окна. Он ухватился за трос, подтянулся к наружной стене здания и вскоре спрыгнул на землю рядом с микроавтобусом. Тем временем Даниэль прикрепил сундук к альпинистской обвязке и повесил на трос, поминутно морщась от сильной боли в боку. Крышка сундука вблизи казалась сделанной из смеси серебра и угля. Даниэль напоследок приложился к ней губами и перетянул сундук через подоконник. В сгустившихся сумерках трос был незаметен, и казалось, что сундук сам по себе парит в воздухе. Он преодолел ограду, и Аско поставил его в микроавтобус.

Все прошло благополучно. Даниэль отцепил трос, и Аско втянул его в автомобиль. Закрыв задние двери, он уселся за руль. Рядом на пассажирском сиденье сидела Тува и улыбалась. Аско пришла на память фотография, запечатлевшая Туву по окончании университета, — он вдруг увидел ее именно такой, как на той фотокарточке. Отличие, которое раньше бросилось в глаза Аско, вдруг исчезло.

Даниэль наблюдал из окна за тем, как автомобиль почти бесшумно двинулся по Малминкату и вскоре исчез из поля зрения. Он забрался на подоконник и снял наклейку с объектива камеры видеонаблюдения. Затем вдохнул полной грудью свежий воздух, обмотал поясом руку и закрыл задвижки на окне.

В синагоге было темно. Лишь слабый свет проникал снаружи в зал, делая видимыми очертания рядов сидений и бимы. Синагога никогда еще не оставалась без Короны, которая более сотни лет, с самого сооружения храма, лежала в тайнике. Большую часть этого времени никто об этом не знал. Теперь Короны здесь не было. Даниэль задумался, станет ли синагога когда-нибудь прежней. Будет ли все по-старому, когда каменные скрижали восстановят?

До него донеслись стоны Ежа. Даниэль достал пистолет из кармана и набрал на телефоне три цифры.

Благодарность автора

Своим рождением эта книга обязана многим людям. Я благодарю всех, кто так или иначе помогал мне.

Издателю Яакко Пиетилайнену и редактору издательства Тимо Эрнамо я благодарен за их стойкость при работе над книгой, поддержку, знания и содержательные беседы.

Особая благодарность Каю и Ирье Давидкин, Симону Ливсону, Мишелю Грюнштейну, Ирене и Тапио Айтонен, Туомасу Койвунену. Огромная благодарность моей жене Марьют за поддержку, терпение и наблюдательность во время работы над книгой.

С теплом и благодарностью я вспоминаю мою бабушку Мари Давидкин, которая поощряла меня писать.

Тёёлё, Ханука 2015

Самюэль

Примечания

1

Голубая вилла — старый деревянный дом, в котором располагается одноименное кафе. — Здесь и далее примеч. перев.

2

Атенеум — национальный художественный музей Финляндии.

3

Гауптвахта — историческое здание, в настоящее время находящееся в распоряжении Сил обороны Финляндии.

4

Тфилин — коробочки с отрывками из Торы, которые ремешками повязываются на время молитвы на левой руке и голове.

5

Талит — еврейское молитвенное облачение.

6

«К справедливости, к справедливости стремись, чтобы ты жил и унаследовал страну, которую Господь, Бог твой, дает тебе» (Вт. 16:18–20).

7

Гурништ (גאָרנישט, идиш) — ничего.

8

Миква — резервуар для ритуального очищения.

9

Хупа — балдахин, под которым по еврейской традиции жених с невестой стоят во время церемонии бракосочетания.

10

Вт. 30:19–20.

11

В Финляндии детям дается несколько имен, чаще всего два.

12

Экзегеза — толкование, интерпретация текста в богословии.

13

Ешива (ивр.) — высшее религиозное учебное заведение, предназначенное для изучения Талмуда.

14

Эрлихер ид (идиш) — верующий еврей.

15

Вяйнямёйнен (фин. и карел. Väinämöinen) — главный герой карело-финского поэтического эпоса «Калевала».

16

Аман — согласно Библии, персидский сановник, решивший уничтожить всех евреев.

17

Тардема (ивр.) — глубокий сон.

18

«Аека? Где ты?» — с этими словами Бог обращается к согрешившему Адаму.

19

Шма (ивр.) — начало молитвы «Шма Исраэль!» («Внемли, Израиль!»).

20

В Финляндии принято носить обручальное кольцо на левой руке.

21

Архипелаг Хельсинки — группа из нескольких сотен островов вблизи Хельсинки. Служит местом отдыха горожан.

22

Аканф — скульптурное украшение в виде резных листьев.

Content

Самюэль Давидкин
Выкуп первенцев

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Часть третья

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Благодарность автора

Примечания