Владимир Георгиевич Сорокин

Доктор Гарин

Голос Зрения. Его губы принимают вкрадчивое выражение.

Голос Слуха. Он снова спрашивает: «Как ваше здоровье?»

Велимир Хлебников. Госпожа Ленúн

— Я люблю вас, доктор, — прошептала она.

Антон Чехов. Цветы запоздалые

© Владимир Сорокин, 2021

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Издательство CORPUS ®

Часть первая

Санаторий «Алтайские кедры»

Любезный и временно далёкий друг мой, многодосточтимый Платон Ильич!

Ни на секунду не сомневаясь в том, что времена наши пожрутся мраком забвения под натиском немилосердных стихий, тешу себя утопической надеждою, что письменные свидетельства о нынешнем времени всё-таки переживут его. Не осуждайте же мою капризную настойчивость, ибо временами я чувствую себя если не Страбоном, то уж непременно новым Пименом, и с этим решительно ничего нельзя поделать. Я обязан свидетельствовать. О прошлом. О будущем. И о настоящем.

Сперва отвечаю на человеческий вопрос Ваш: живётся мне по-прежнему здорово, глухо и смирно, но совсем недурно в тени роскошного и монументального фейерверка кровавой грязи, который здесь бьёт и бьёт, вовсе не собираясь иссякать. Белые бомбомёты, мокрые ремингтонисты, коммунистические капиталисты, жох и ничка, чжуаншипинь, мокрая шпана, полька с ходом, старые убивцы, поперечный аэропиль, бас Шаляпина и художественный свист Сюй Моу в небе московском — всё это навеки с нами и по сей час. Как старый моллуск, я благодарю свою толстую раковину. Она позволяет мне быть спокойным и не кривлять тело в вынужденных прогибах. А также вовремя уползать окорочь в мой любимый приграничный Сокольнический лес, который, слава Богу, ещё не весь изрублен на гробы.

Вам полезен крепительный воздух Алтайских гор, мне же — шум подмосковного леса.

Чашка цикория на завтрак, цыплятина на обед, ломоть тёплого хлеба с козьим маслом, сбитым моей любимой женой, да ромашковый чай с нашим же мёдом на ужин — что ещё надобно писателю сверх этого?!

Моя изъеденная шашелем конторка «безнадёжного, но до омерзительности неутомимого дилетанта» (как выразился наш беспощадный критик Вульфсон) ещё не развалилась, рука держит гусиное перо, а ноги — тело.

Хорошо известный Вам жёлтый портфёль мой пополняется.

Итак, ни на йоту не обинуясь, спешу сообщить, что за последние трое суток никаких землетрясительных событий в Московии не произошло. Расстрелы пока прекращены. Слава Богу! Меня по-прежнему не печатают. Увы! Но я помню Ваши мудрые слова, коими Вы напутствовали меня при выписке из Вашего сверхчудодейственного санатория: «Не стирайте надежду. Надежда — не одежда». Вы всегда изъяснялись сверхмудрыми загадками-пословицами, которые я разгадывал позже. Прошли эти месяцы, и разгадалось Ваше алтайское напутствие: настоящая надежда пообноситься не может, её невозможно снять, выстирать и надеть снова. Ибо, как только ты её снял — перестал надеяться! И это уже не надежда, а одежда. Подлинную надежду надобно и грязненькой любить! Так что я свою надежду в прачечную нести не собираюсь. Надеялся, надеюсь и буду надеяться.

Вот, собственно, и все новости.

Чувствую себя я вполне. Приступов нет. На Глашу с пресс-папье не бросаюсь. Недотыкомок не видать. Так что на fortissimo vivacissimo моей выписки из Вашей обители здоровья я совершенно не сержусь. В нашем безумном и гнойно-весёлом мире и не такое случается. Три с половиной месяца вместо шести — вполне для моей психосомы.

Засим остаюсь вечным и верным другом Вашим, неизменным поклонником Вашего эскулапского таланта, преданнейшим литературным моллуском со своим жёлтым портфёлем,

Евсей Авигдорович Восков.

P. S. Позвольте ещё раз сердечно поблагодарить Вас за моё выздоровление. За ваш метод, за психиатрический гипермодернизм. Этого я не забуду никогда, помирать стану, а доктора Гарина с его blackjack вспомню.

P. P. S. Позвольте также присовокупить к письму несколько глав моего нового весёлого, человечного (и уже многострадального!?!) романа. Буду чрезвычайно рад отзыву, даже самому беспощадному.

Гарин провёл пальцем с прокуренным ногтем по голограмме письма, висящего в утреннем солнечном воздухе над его рабочим столом. И пополз текст романа:

Евсей Восков

MILK'N'ROLL,

или

ЗАЧЕМ ТЕБЕ АМЕРИКА, ДЖОННИ?

роман

I

26 марта 1953 года несравненный в своей решительности Лаврентий Берия арестовал и расстрелял омерзительных, окончательно и бесповоротно окостеневших в позднебольшевистской мизантропии и невменяемости Хрущёва, Жукова, Ворошилова, Молотова, Кагановича и объявил Новый НЭП.

К тому смутному времени в высшей степени добропорядочная и по-настоящему богобоязненная семья Бобровых тихо и скромно проживала в своей безнадёжно уютной деревеньке Ропшино, что на Пахре. Новые идеи дунули из Кремля подобно ветру весеннему. Измученная послевоенной, болезненной и беспросветной в своем убожестве колхозной жизнью, семья Петра потянулась к этому ветерку великих перемен, подобно первым подснежникам.

— Молоко… — произнёс Пётр, зайдя в недавно и с такими нечеловеческими мучениями подновленный хлев и глядя на тощую корову Дочу, жующую подгнившее сенцо.

В полутьме хлева, наполненного густым и живительным запахом навоза, ему пришло в голову простое и ясное: скооперировавшись с братьями Иваном, Фёдором и Павлом, с шурином Хапишкой, взять ссуду в Сберкассе, купить двенадцать коров, пару битюгов, сенокосилку, маслобойку, делать масло, творог, сливки, сметану и продавать в Москве…

В то же самое время в далёком Канзасе молодой человек привлекательной наружности по имени Джонни Уранофф, сидевший с гитарой у телевизора и слушающий новости из далёкого СССР, вдруг замер, словно укушенный назойливой, опасной и бесцеремонной канзасской осой, отложил гитару и со всех своих молодых, бодрых и бескомпромиссных сил хлопнул себя по коленкам:

— Рок-н-ролл!

Палец Гарина закрыл приложение и письмо.

— Ежи ножи не точат, — пробормотал он и откинулся на спинку удобного умного кресла, которое тут же задвигалось и заурчало под массивной спиной доктора, принимая нужное утреннее положение и начиная массаж.

Гарин распечатал новую коробку папирос «Урал», взял папиросу, постучал гильзой по коробке, впихнул папиросу в свои большие губы, имеющие неизменно жабье и недовольно-плаксивое выражение, зажёг спичку, закурил и, выпуская дым, сильнее откинулся в урчащем под ним кресле.

Надел пенсне на большой нос с сетью лиловых прожилок, глянул в широкое тройное окно. Залитый утренним солнцем кедровый бор отсюда, со второго этажа санатория, радовал вечно заплывшие глаза Гарина. Он курил, шумно и с наслаждением втягивая и выпуская дым. Бледно-голубое апрельское небо на востоке было смазано, словно растопленным сливочным маслом, еле заметными перистыми облаками. Через приоткрытое окно из бора долетали голоса токующих дроздов.

Массивной рукой Гарин сгрёб со стола пустую папиросную коробку и швырнул в урну. С коробкой в урну был выброшен и вчерашний день — суматошный, длинный, утомляющий, не принёсший удовлетворения.

— Тёплое — не холодное…

Докурив папиросу и дождавшись завершения массажа, Гарин встал и подошёл к окну. Раскинувшийся во всём великолепии залитый солнцем бор почти сплошь состоял из кедрача; редко темнели в нём ели да светлели берёзы с каплями набухших, позеленевших почек. За лавиной уходящего вдаль бора синели и белели снегами Алтайские горы.

— Весна пришла, но смерть не нашла… — пробормотал он и привычным движением щёлкнул по оконному стеклу своим крепким ногтем.

Весна в этом году была ранней, даже слишком ранней. Снег сошёл уже на первое апреля, лишь в бору он кое-где виднелся; вокруг валунов из мха и старой травы вылезли подснежники, белая ветреница и лиловый кандык; почки на кустарниках лопались. И дрозды, дрозды захватили бор. Их утренний ток перекрывал и далёкое чуфырканье тетерева, и сочное щёлканье редких соловьёв, и одинокий голос кукушки.

Гарин подошёл к столу, нажал кнопку старомодного, ещё советской эпохи селектора.

— Слушаю, Платон Ильич, — раздался голос сестры-секретарши.

— Маша, выход.

— Ждём вас.

Он пересёк свой просторный кабинет, открыл платяной шкаф, где висели его пальто тёмно-коричневого кашемира, серый костюм и белый халат. Надел халат, застёгиваясь, пошёл к зеркалу, напевая: «Нет, не тебя так пылко я люблю». Зеркало отразило главврача санатория «Алтайские кедры» Платона Ильича Гарина во весь его внушительный рост: высокий, полный пятидесятидвухлетний мужчина с выбритым черепом, массивным брылястым лицом и большой бородой, уже слегка тронутой сединою. Усы, как и голову, доктор Гарин брил. На большом и упрямом носу блестело золотое пенсне, цепочку от которого он неторопливо пристёгивал к пуговице халата белыми и толстыми, как баварские телячьи сардельки, пальцами. Закончив, осматривая себя заплывшими глазами, он огладил халат, сунул руки в глубокие карманы, нащупав в одном из них зажигалку, в другом — сандаловые чётки. И качнулся на титановых ногах, матово сияющих в солнечных лучах под халатом, обутых в светло-коричневые ботинки. Во вверенном ему санатории доктор Гарин принципиально не носил брюк, не скрывая своих титановых нижних конечностей. И на первые деликатные вопросы коллег отвечал лаконично:

— Die ewige Erinnerung[1].

Больше вопросов не было.

Гарин круто развернулся, подошёл к стене с картой Республики Алтай, утыканной разноцветными булавками, глянул на старый немецкий барометр, показывающий хорошую погоду. И снял с гвоздя короткую, с пивную бутылку, чёрную резиновую дубинку blackjack с утолщением на одном конце и кожаной петлей на другом. Продел левую руку в петлю и вышел из кабинета в коридор. Размашисто двинулся по нему в сторону светлого холла, постукивая дубинкой себя по бедру. Титановые ноги его шагали без какого-либо специального звука.

В холле на бежевых диванах сидели двое врачей, трое медсестёр и двое рослых санитаров. Все они сразу встали, завидя приближающегося Гарина.

— Доброе утро, господа! — громко приветствовал их Гарин издали.

— Доброе утро, Платон Ильич! — ответили медики.

Гарин подошёл, протянул руку врачам, они пожали её с лёгким деловым поклоном. Медсёстры сделали книксен, санитары поклонились.

— Похоже, погода нам по-прежнему благоприятствует! — заговорил Гарин своим громким рокочущим голосом, в котором, впрочем, было что-то затаённо-испуганное, словно он сам пугался своего решительного голоса.

— Весна опережает свой график ровно на месяц, — улыбнулся старший из врачей, Андрей Сергеевич Штерн, высокий, сутулый, худой, как жердь, с дынеобразной лысоватой головой и вытянутым, словно верблюжьим лицом с оттопыренной нижней губой.

— Гусиный лук зацвёл, — доложила доктор Пак, субтильная женщина в квадратных очках и с мужской короткой стрижкой. — Невероятно!

— Весна-красна нам на радость, — улыбалась старшая медсестра Ольга, полноватая приветливая блондинка. — Весной веселее, чем зимой, ведь правда?

— Веселее! — зарокотал Гарин. — Особенно — дроздам!

— Спать не дают решительно, — покачала красивой головой чернобровая и быстроглазая сестра-секретарша Маша с неизменно высокомерным выражением смуглого лица. — Четвертую ночь сплю с берушами.

— Дроздовое нашествие! — Гарин стукнул себя по ноге. — Инвазия! Прободение соснового бора! Кто не рад? Кто против? Все рады!

— А весеннее обострение? — страдальчески улыбнулся ему Штерн, выставляя вперёд нижнюю губу, словно умоляя. — У троих уже началось. И раньше обычного.

— Ангела? Джастин? — Гарин сверкнул на него пенсне.

— И Синдзо.

— Синдзо? Не ожидал!

— Да, вроде самый аспонтанный.

— Аспонтанность, дорогой доктор Штерн, это не муха в янтаре! — Гарин громко стукнул себя по титановой коленке. — Приму его первым после завтрака! Ну-с, пойдёмте, пойдёмте!

Он направился к широкой лестнице из алтайского розовато-жёлтого мрамора и стал подниматься по ней, постукивая blackjack'ом по перилу. На втором этаже санатория располагались палаты, которых всего в элитном санатории «Алтайские кедры» было тридцать две. Но в эту необычную весну в них находилось всего восемь пациентов. Санаторий был снят ими на полгода целиком столь быстро и неожиданно, с таким финансовым предложением, с таким административным нажимом республиканских властей, что владельцу санатория пришлось временно закрыть глаза на свою репутацию и на реноме этой уже довольно известной здравницы. Пациентов предыдущих пришлось со скандалами выписать.

Двенадцать палат люкс располагались в правом крыле, куда медики прошли по коридору, увешанному пейзажами алтайских импрессионистов.

Санитар постучал в дверь палаты № 1 и остался снаружи, как и его партнёр. Остальные вошли в палату. Она была просторной, светлой, двухкомнатной, с большими окнами, уютной двуспальной кроватью, гостиной с кожаными креслами, видеомузыкальным центром, аквариумом, комнатными растениями и ванной комнатой, дверь в которую была открыта. Пациент восседал на унитазе и чистил зубы.

— Good morning, Donald! — Гарин заглянул в ванную.

Своей четырёхпалой рукой пациент вытащил зубную щётку из огромного рта, смачно сплюнул на пол и произнёс глубоким, утробным фальцетом:

— Heavens to goddamn Betsy, it is a good morning![2] — Sleeping? Feeling? Appetite? — Гарин перешёл на свой простейший английский.

Пациент сунул щётку в рот и продолжил чистку зубов.

— Complaints? Wishes?

Пациент громко и протяжно выпустил газы, оторвал туалетной бумаги, подтёрся, ткнул пальцем без ногтя кнопку спуска воды, плюхнулся на кафельный пол, прошёлся по нему на мясистых белых ягодицах к стоящему напротив раковины стулу, ловко подпрыгнул на ягодицах и уселся на стул. Не обращая внимания на Гарина и свиту, он вытащил щётку изо рта, глотнул воды из стакана, отвратительно громко прополоскал огромный рот и пустил в зеркало мутно-белую струю. Подождав, когда его отражение проступит сквозь муть, он улыбнулся себе и произнёс: — Hi, Donald!

Вытянул из коробки бумажную салфетку, вытер ею то, что можно было назвать лицом, скомкал, бросил на пол, схватил флакон с дезодорантом и принялся обильно прыскать на то, что можно было назвать телом. Пациент по имени Дональд представлял собой большую белую задницу, окраплённую местами россыпью мелких рыжих веснушек. В верхней части задницы был огромный губастый рот, подобие плоского носа с ноздрями и широко посаженные, вполне красивые глаза раз в пять больше человеческих. Из круглых боков задницы вытягивались две тонкие, гибкие четырёхпалые руки. Спереди внизу на месте полового органа у пациента было пусто и гладко.

Остальные семь элитных пациентов санатория физиологически были устроены точно так же. Их задницы отличались только формой и оттенками кожи, глаза — длиной и цветом ресниц, цветом роговицы. У Дональда ресницы были светлые, а глаза — голубые.

Закончив опрыскивать себя, он повернулся к Гарину:

— See you later, doc! Karasho?

— Хорошо! — удовлетворённо кивнул Гарин и вместе со свитой вышел из палаты.

— Стабилен! — произнёс он на ходу, и Маша сделала зелёную пометку в прозрачном планшете.

— Бурбона нет в номере, — доложил один из санитаров.

— Good! — стукнул себя по коленке Гарин.

Санитар постучал в палату № 2 и тут же открыл её. В санатории у палат не было замков. Гарин вошёл в номер:

— Buongiorno, Silvio!

Пациент с загорелой, холёной кожей лежал в постели, укрывшись одеялом, курил и смотрел голограмму с обнажёнными, купающимися под водопадом девушками. Завидя главврача, он потушил голограмму, сунул сигарету в пепельницу, скинул одеяло, спрыгнул на пол, стремительно подбежал на ягодицах к Гарину и прыгнул ему на грудь:

— Buongiorno, signor dottore!

Гарин привычно подхватил его, уже зная повадки Сильвио. Тот чмокнул Гарина в бороду, засиял радостной улыбкой и, не дожидаясь вопроса Гарина, ответил:

— Fine, fine, I'm always fine!

По-английски он говорил так же, как и главврач.

— Sleeping? Feeling? Appetite?

— Eccelente!

— Complaints? Wishes? — Гарин чувствовал его тёплые, шершавые, местами обвислые ягодицы.

— No complaints! Only wishes! But you know everything about my wishes, signor dottore! — Сильвио захохотал Гарину в бороду.

— Ох знаю, знаю! — засмеялся Гарин и деликатно поставил пациента на пол, склоняясь над ним, как Саваоф. — Желания у пациента — прекрасно! Значит, всё идёт хорошо. Только прошу, дорогой мой, не забывайте про ваш рефлюкс. Белое вино вечером — нет! Сладкое вечером — нет! Жирное — нет!

— Рефлюкс! Я бы так хотел забыть про него! Помню, чёрт его побери! Поэтому вечером — только бокал красного, не больше, не больше, signor dottore! К местному сладкому я и вовсе равнодушен. Какое сладкое сравнится с cannoli моей покойной мамы?! Кто в мире теперь способен сделать такие cannoli? Никто! Со смертью моей мамы мир изменился в худшую сторону, вы это знаете лучше меня, дорогой мой!

— Но мы должны идти вперёд, Сильвио.

— С наглой рожей и оптимизмом! — захохотал тот и прыгнул на кровать. — Что ещё остаётся? Пропустим сегодня по стаканчику на ланче?

— По полстаканчика.

— D'accordo!

— Вы правда хорошо спали?

— Превосходно!

— Мы рады за вас.

— Док, вы, ваши помощники, сёстры — все замечательные! — Сильвио послал свите Гарина воздушный поцелуй. — Мне нравится здесь всё больше!

— Мы очень рады, — улыбнулась ему Пак.

— Наш санаторий уникален, — оттопырил губу Штерн.

— Bravo!

— Хорошего вам дня! — Гарин повернулся к выходу, но Сильвио схватил его за полу халата.

— Signor dottore, please, blackjack!

И повернулся задом.

Гарин направил свой blackjack на левую ягодицу Сильвио. Бело-голубоватые электрические молнии с треском впились в ягодицу.

— О, Dio!! — возопил Сильвио.

Гарин направил blackjack на правую ягодицу и пустил в неё разряд.

— Porca Madonna!! — завопил Сильвио на всю палату.

— Будьте здоровы! — произнёс главврач по-русски, перестав.

Сильвио повалился на кровать, перевернулся и, протянув руки, показал два больших пальца, сжав оставшиеся три в кулачок. Отдышавшись, он сел:

— Это… великое. Великое! Лучше всех лекарств мира! Signor Garin, вы гений! Ничто так не прочищает с утра мозги, как ваш blackjack!

— Благодарю вас! — поклонился Гарин и вышел из палаты.

— Стабилен! — бросил он Маше.

Пациент палаты № 3 лежал в постели, накрывшись одеялом до глаз. Но не спал. На вошедших врачей он никак не отреагировал. Не ответил он и на утреннее приветствие Гарина. Главврач присел к нему на кровать, отодвинул одеяло, положил руку на место лба больного.

— Температуры нет, я здоров, — проговорил пациент, глядя мимо Гарина.

— What happened, dear Justin?

Гарин взял его тонкую руку, щупая пульс.

— Уверен, что и пульс нормальный.

— Слегка замедлен. Что вас тревожит?

— Сны. Сны…

— Опять?

— Да.

— Я приму вас после завтрака. Обсудим. Примем решение.

— Я могу и сейчас рассказать. — Джастин закинул гибкие руки на подушку. — Секретов нет. Это связано с местным грязелечением.

— Алтайская иловая грязь — великая сила. — Гарин снял пенсне, заглядывая в красивые карие глаза пациента.

— Вот-вот. Я именно так и говорил им.

— Кому?

— Парламентариям. Я выступил с новой инициативой обязательного поголовного грязелечения всего населения страны. Признаться, это была одна из самых убедительных моих речей. Я говорил… как я говорил! Давно так не говорил… С таким воодушевлением, хорошо, сильно, обстоятельно, не занудно. Какие аргументы я привёл! Я говорил о здоровье нации, о новых перспективах, которые откроются для всех граждан после грязелечения. О стариках, которые обретут новую жизнь, о молодёжи, которая будет самой здоровой в мире. О женщинах, которые будут рожать только здоровых детей. О последующем подъёме промышленности, об экономическом рывке, о расцвете страны, о фантастических новых перспективах, о всеобщем благоденствии, о счастье. Парламент слушал меня, затаив дыхание. Я всегда прекрасно чувствую аудиторию, перед которой выступаю. Они слушали меня, замерев. Это было… замечательно. Я закончил речь, провозгласив: нас всех ждёт счастье! Но вместо бурных аплодисментов… вместо аплодисментов… вместо этого… — голос Джастина задрожал, — вместо… ожидаемого…

— Не волнуйтесь, дорогой мой. — Гарин гладил его руку.

— Вместо аплодисментов… они расхохотались. Они… они… подняли меня на смех!

Пациент разрыдался. Из больших глаз его хлынули слёзы.

Гарин гладил его. Свита стояла молча.

Выплакавшись, Джастин зашмыгал носом, к которому Гарин тут же приложил бумажную салфетку. Пациент высморкался, тяжело вздохнул:

— Затем поднялся лидер зелёных и сказал: дамы и господа, вы сейчас убедились, насколько наша власть оторвалась от народа. И все ему зааплодировали. Ему, этому бездарному популисту, а не мне. Тогда я сказал: я не понимаю вас. Ах, не понимаете? Тогда протрите свои глаза, господин премьер, и ступите на этот пол! И весь парламент стал в такт хлопать: ступай! ступай! ступай! Ничего не понимая, я сошёл с трибуны на пол. И тут… и здесь, господин доктор…

Голос его снова задрожал.

— Не волнуйтесь, не волнуйтесь… — гладил его круглый лоб Гарин.

— И тут… я понял, что вместо пола — грязь, грязь… грязь! Липкая, чёрная. Грязь! А они закричали: мы давно уже в иле! Я побежал… я выбежал из парламента… и вокруг, всё вокруг, везде вокруг, всюду была грязь, грязь! Я провалился, провалился в гря-а-а-азь!! Я стал тону-у-у-уть!!

Пациент снова затрясся в рыданиях.

— Доктор Пак, — обернулся Гарин. — Ваш фирменный коктейль! Три раза в сутки. Грязелечение временно отменить.

— Безусловно, — кивнула она. — Лучше радоновые ванны.

— Да!

— Везде, везде грязь… везде и всюду… нет пола, нет земли… не на что встать… не на что опереться… нет фундамента-а-а-а-а! Только гря-а-а-азь! — рыдал пациент.

Пак повернулась к медсестре:

— Четвёрка. Стандартная доза. После завтрака. Потом — по расписанию.

— Хорошо, — кивнула та.

Когда пациент успокоился, Гарин снял с него одеяло:

— Дорогой мой, перевернитесь на живот.

Всхлипывая и шмыгая носом, тот повиновался. Гарин направил blackjack ему в ягодицу. Затрещали голубые молнии.

— O, my Go-o-o-o-o-od!! — заревел пациент в подушку.

Гарин пустил молнии в другую ягодицу. Пациент снова заревел.

Главврач прикрыл его одеялом, встал, двинулся к выходу.

— Нестабилен, — бросил он Маше.

Она отметила красным.

— Классика! — зарокотал Гарин в коридоре. — Синдром Котара в чистом виде!

— Ипохондрический гигантизм, — согласно кивнула, поправляя очки Пак. — Ростки были с момента поступления, а сейчас резко дали густую поросль. Но это пока не шуб.

— Ваш коктейль приведёт его в норму.

— Ваш blackjack творит чудеса.

— Сим победиши!

Едва Гарин переступил порог палаты № 4, как в него полетела книга. Он тут же сбил её своей чудодейственной дубинкой на пол, словно взбесившуюся птицу, поднял, прочитал заглавие:

Pelham Grenville Wodehouse

LOVE AMONG THE CHICKENS

Швырнувший в Гарина книгой пациент скрылся в ванной комнате.

— Старина, вам не по душе Вудхауз? — спросил Гарин, отдавая книгу санитару и проходя в палату.

— Unreadable![3] — раздалось из ванной.

— Это я ему посоветовал, — сказал Штерн. — Лёгкая, весёлая книга.

Ванные комнаты тоже не имели замков, Гарин приотворил дверь. Пациент с белой кожей и необычно длинными рыжими ресницами громко плюхнулся в наполненную ванну, заливая пол водой. Но вдруг выскочил из ванны и, шлёпая ягодицами, бросился вон столь стремительно, что Гарин едва успел расставить ноги, пропуская его. Прошмыгнув между ногами главврача, пациент прокатился на мокрых ягодицах до журнального столика, выхватил из открытой коробки сигару, сунул в губы, поджёг и тут же кинулся обратно в ванную. И Гарин снова пропустил его между ног. В палате царил беспорядок: не было вещи, не сдвинутой со своего места, подушка и одеяло валялись на полу. Пациент подбежал к ванне, сунул палец в воду:

— Нет, нет… не сейчас…

Круто развернулся, выкатился из ванной и заметался по палате:

— Где же… где же, чёрт возьми?!

— What are you looking for, dear Boris? — спросил Гарин.

— Где, где моя книга? Почему, по какому праву у меня отбирают книги, фаллосы, пистолеты, рапиры, динозавров, женщин?! — заговорил пациент на своём стремительном британском английском, который Гарин с трудом понимал.

— Вот ваша книга. — Штерн взял её у санитара и передал Борису. — Вам же она понравилась?

Тот прижал её к животу:

— Любимая! Несравненная! Лучшая и умнейшая книга в мире после «Евангелия от Иуды»!

— Как вы себя чувствуете? — Гарин сверху смотрел на пациента. — Сон? Аппетит?

Пациент закрыл свои длинные ресницы и закачался на месте:

— О-мер-зи-тельно!

— Что именно? Плохо спите?

— Чудесно! Замечательно!

— Аппетит плохой?

— Пре-вос-ход-ный!

— Страхи? Опасения?

Пациент открыл глаза и бросил на всех отчаянный взгляд неузнавания, словно увидел их впервые:

— Где?

— Что? — Гарин навёл на него пенсне.

— Мой любимый фаллос?

— Коробка позади вас, — подсказала Пак.

Отшвырнув сигару на ковёр, он подбежал к бордовой коробке, открыл. В ней лежали три фаллоимитатора.

— Where's Big Ben?! — вскричал он с обидой.

— Не волнуйтесь, он где-то здесь. — Доктор Пак пошла по палате, разглядывая всё, что валялось.

— Where's my Big Ben?! — закричал Борис сильнее.

Пухлые упрямые губы его искривились, два больших передних зуба полезли из них.

— Не волнуйтесь, сейчас найдём… — Пак и две медсестры стали искать.

— Where's my Big Be-e-e-e-en?!! — заплакал пациент и тут же повалился навзничь, заёрзал ягодицами по полу, вертясь на месте.

— Вот же он, вот! — Одна из медсестёр нашла большой фаллоимитатор с квадратной головкой, передала его Пак.

Присев над плачущим, Пак положила находку ему на живот:

— Он здесь, успокойтесь.

Тот мгновенно схватил фаллоимитатор, перестал плакать, сел, захлопал мокрыми рыжими ресницами, затараторил с обидой и злостью:

— Какое конституционное право вы имеете конфисковать мою собственность? Кто позволил вам преступать закон, вершить произвол, попирать право человека на частную жизнь, нарушать приватность, плевать на великие европейские традиции, одним махом разрушая то, что с таким трудом на протяжении пяти веков возводили и строили наши прапрадеды, на чём основывается, стоит и успешно развивается весь уклад цивилизованной Европы?

Гарин глянул на Пак, ища лингвистической поддержки. Получившая PhD в Кембридже доктор Пак тут же пришла на помощь, заговорив на своём отличном английском:

— Мы прикажем незамедлительно арестовать и отдать под уголовный суд всякого, кто лишь посмеет покуситься на вашу собственность! — произнесла она, грозно нависнув над пациентом.

Он замер, хлопая ресницами.

— Правда?

— Клянусь! — ответила она ледяным голосом.

Борис отшвырнул фаллоимитатор, вскочил, обнял её колени, прижался:

— Я всегда верил в алтайских врачей!

— И правильно делаете! — пророкотал Гарин. — Мы позаботимся о вас. А теперь, дорогой мой, позвольте…

Он навёл blackjack на пухлые и упругие ягодицы Бориса и дал два традиционных разряда. Пациент спокойно стоял, молча обнимая колени Пак.

Гарин опустил blackjack.

Борис почесал ягодицу, разбежался и влетел на кожаный диван. Мгновенье он сидел, хлопая ресницами и бормоча что-то нечленораздельное, затем расхохотался, откинувшись:

— Чушь несусветная!

— Что, простите? — переспросил Гарин.

— Чушь, что послевоенная Европа жаждет объединиться в Соединённые Штаты Европы!

— Вы так полагаете? — спросил Штерн.

— Я уже плюнул в лицо Эмманюэлю. Могу плюнуть и старухе Ангеле, если она только заикнётся. Вот, пусть только попробует, старая провокаторша!

— Как у вас с аппетитом? — спросил Гарин.

— А где мой динозавр?! — вдруг выкрикнул Борис, спрыгнул с дивана, вбежал в спальню и заметался по ней.

Две медсестры пошли за ним, чтобы помочь ему в поисках. Борис носился по замусоренной спальне, шлёпая ягодицами по полу. На кровати лежал навзничь в состоянии сна пластиковый андрогин с женским лицом, большой грудью и торчащим прозрачным фаллосом. Над кроватью висела большая картина в массивной позолоченной раме — Люсьен Фрейд, «Спящий мясник». Любимая картина Бориса, неизменно сопровождавшая его во всех путешествиях.

— Где? Кто позволил? — метался на ягодицах Борис.

Не найдя ничего, он метнулся к батарее отопления, громко ударился о неё и завопил:

— Кто приказал изъять динозавра?! Кто подписал акт о конфискации?!

— Никто, никто, — поспешила его успокоить Пак. — Найдётся, не волнуйтесь.

— Он никогда не найдётся! Он потерян наве-е-е-е-ки! — завопил пациент, и слёзы градом брызнули сквозь огромные рыжие ресницы.

Пак шагнула к нему, но Гарин предупредительно положил ей на плечо свою увесистую длань.

— Ремиссия, — произнёс он по-русски.

Борис рыдал недолго. Шмыгнув носом, он вдруг пополз по полу, дополз до кровати, залез под неё наполовину, оставив снаружи задницу, покрасневшую от электротерапии. Кровать задрожала. Андрогин открыл глаза, сел на кровати и стал осматриваться.

— Вот ты где! — глухо раздалось из-под кровати.

Кряхтя, Борис вылез с чёрным шаром, сел на пол и расхохотался.

— Динозавр решил удрать в мезозой!

Шлёпнул по шару. Шар засветился, в нём возник серебристый тираннозавр, который стал пританцовывать и запел хриплым басом:

I'm worse at what I do best

And for this gift I feel blessed

Our little group has always been

And always will until the end

Hello, hello, hello how low…[4]

Борис поцеловал шар с громким чмоком, прижал к животу, вскочил и через поспешно расступающихся медиков метнулся на покрасневших ягодицах в ванную комнату, подпрыгнул и плюхнулся в ванну, снова окатив всё вокруг водой.

— Рекуррентно стабилен, — с улыбкой сказал Гарин Маше, направляясь к выходу.

— Не опаздывайте на завтрак. — Пак заглянула в ванную.

— А сигара? — воскликнул Борис. — Где моя сигара?

— У нас не принято курить в номерах.

— Где моя сигара?! Кто посмел уничтожить мою сигару?! Шалина!! — завопил Борис и тут же разрыдался, шлёпая поющим шаром по воде.

— Шалина ждёт своего господина, — ответил андрогин мужским голосом.

— Доктор Штерн, дайте ему сигару, — распорядился Гарин, выходя из палаты.

Штерн взял из коробки сигару, обрезал и вместе с зажигалкой отдал Борису, который тут же перестал рыдать, выпустил шар и принялся, громко чмокая, раскуривать сигару.

— Hello, hello, hello, how low… — пел тираннозавр под водой.

В пятой палате обитала пациентка по имени Ангела. Едва санитар постучал в дверь и открыл её, она уже стояла в прихожей, скрестив бледные, плетеподобные руки внизу бледного живота.

— Guten Tag, gnä dige Frau! — пророкотал Гарин на своём приличном ещё с гимназейских времён немецком.

— Guten Tag, Herr Doctor Garin! — произнесла она ровным, спокойным голосом и улыбнулась всегда усталыми, густо напомаженными губами.

— Haben Sie gut geschlafen?[5]

— Nicht so sehr[6].

Она повернулась к ним бледным, одутловатым задом и пошла на ягодицах в палату. Гарин со свитой двинулись следом.

— Прошу вас. — Ангела протянула руку в сторону дивана.

— Благодарю! — Гарин сунул blackjack в карман халата и, оставшись стоять, по-докторски потёр ладони. — Жалобы? Опасения? Тревоги?

— Опасения, тревоги, — повторила она с полуулыбкой, подпрыгнув и сев в кресло. — Всё, всё при мне. Никуда не делось.

— Лающие люди?

— Да, лающие люди.

— Вернулись?

— Они никуда и не уходили.

— Только прятались за обычными, нелающими?

— Genau[7].

— Ясно, — понимающе стукнул себя по коленке Гарин. — Я приму вас после завтрака, Маша сообщит вам.

— Хорошо.

— Пожелания?

— Сегодня ночью кто-то громко слушал музыку.

— Вот как? — Гарин снял пенсне, повернулся к врачам. — Это новость.

— Я смутно сквозь сон что-то слышал, — произнёс Штерн.

— Из какого номера доносилась музыка?

— Не знаю. — Ангела взяла из вазы мандарин и принялась его чистить.

— Что за музыка? Классическая? Джаз? Рок? Фрок? — Штерн вопросительно вытянул губу в сторону Ангелы.

— По-моему, это была русская музыка. Поп-музыка. Песни.

— Могу предположить, кто это, — улыбнулась Пак. — Мы решим проблему, Ангела, не волнуйтесь.

— Надеюсь. Сон — лучшее, что есть в моей жизни. Вернее… — она рассмеялась, — лучшее, что осталось в ней!

— Неправда! — пророкотал Гарин. — Вас ждёт прекрасное будущее! После возвращения из нашей здравницы мир засверкает для вас новыми красками.

— Хотелось бы верить.

— Вы довольны анальными процедурами? — спросила Пак.

— Вполне. — Ангела протянула ей половинку очищенного мандарина.

— Благодарю вас, — отказалась Пак.

— Бальзамные обтирания? Пихтовые ванны? — Гарин с удовлетворением оглядывал чистую, аккуратную палату Ангелы.

— Всё замечательно.

— Немного целительного электричества? — Гарин показал ей blackjack.

— О, с удовольствием. — Она сползла с кресла, прошла в спальню, прыгнула на кровать и легла на живот.

Гарин пустил разряд ей в левую ягодицу. Она вскрикнула в постель. Гарин пустил молнии в правую. Вскрик повторился.

Полежав неподвижно, она перевернулась на спину. Напомаженные, немолодые губы её бессильно разошлись:

— Es war wunderbar… danke…[8]

— Aber bitte![9] — довольно улыбался Гарин.

— Ждём вас на завтрак, — улыбалась Пак.

— А после завтрака — ко мне! — Гарин решительно двинулся к выходу. — Я разберусь с лающими людьми!

— Вы очень добры… — улыбалась Ангела, глядя в потолок над кроватью.

Дверь шестой палаты отворилась сама. Пациент с живыми, быстрыми глазами стоял на пороге и приветливо улыбался.

— Bonjour, Mesdames et Messieurs! — быстро произнёс он приятным голосом, едва Гарин открыл рот.

— Bonjour, Emmanuel! — торжественно произнёс Гарин и поднял вверх blackjack, словно маршальский жезл.

— Мне так приятно видеть всех вас каждое утро, — заговорил пациент на прекрасном английском, жестом приглашая всех войти. — Поверьте, после ночных кошмаров, утренних депрессивных размышлений, болезненных воспоминаний и прочей гадости я вижу вас — умных, бодрых, добрых, знающих своё благородное дело, — и всё тут же рассеивается, словно дым!

— Нам тоже чрезвычайно приятно видеть вас бодрым и здоровым, — произнесла Пак, сдержанно улыбнувшись.

— Вы выглядите чудесно, — не без осторожности заметил Штерн.

— Завидуйте, завидуйте! — рокотал Гарин. — Сразу видно, кто этой ночью хорошо спал!

— О, спал прекрасно! — Эммануэль сделал пригласительный жест. — Присаживайтесь. Здесь замечательно спится.

— Благодарю вас, — остался стоять Гарин. — Но вы слышали музыку ночью?

— Музыку? Ночью? Нет. Музыка у меня только днём!

Пациент подошёл к электропианино, приспособленное под его рост, присел на стул, напоминающий велосипедное сидение, и сходу заиграл ноктюрн Шопена.

— Замечательно! — Гарин похлопал blackjack'ом по своей широкой левой ладони.

— Я не представляю свою жизнь без двух вещей, — прервался Эммануэль. — Без музыки и любви.

— А политика? — поднял брови Гарин.

— Она с нами по определению. Как солнце или луна.

— Никуда не денется?

— Именно!

— Хорошо! Пожелания? Опасения? Беспокойства?

— Всё замечательно, всего в достатке, ничего не беспокоит.

— Вакуумный массаж, бальзамное обтирание?

— Продолжаю принимать с успехом.

— Медикаменты?

— Всё те же, вы знаете, мсье доктор.

— Не забывайте про грязь. В ней великая терапевтическая сила.

— О, грязь, — произнёс он по-русски, полузакрыл глаза и вскинул вверх гибкие руки. — Кем бы мы были без неё! Оh là là! Она чудесна, чудесна! Я вернулся к жизни благодаря ей. Теперь я навеки влюблён в вашу алтайскую грязь. Мы с ней как муж и жена. Обвенчались на Алтае! У нас грязный медовый месяц. Мы отдаёмся друг другу. Проблема вот в чём: когда вернусь в Париж, что мне делать без неё? Не представляю! Что мне делать, а? Выписывать её отсюда контейнерами?

— В Европе есть свои грязелечебницы, — заметила Пак.

— Что вы сказали? — вдруг замер он.

— Я говорю, в Европе есть замечательные грязелечебницы, — осторожно продолжала Пак, переглянувшись с Гариным. — Карловы Вары, Пиештяны, Хевиз, Абано Терме.

Пациент напряжённо смотрел на Пак и вдруг прохрипел нутряным, зловещим голосом:

— Connasse de merde![10]

Оттолкнувшись от сиденья, он прыгнул на ногу Пак, оплел eё, как щупальцами, руками и схватил зубами. Но Гарин был начеку: и трёх секунд не прошло, как blackjack выпустил не терапевтическую синюю, а жёлто-зелёную молнию в зад пациента. Тот с криком отвалился на ковёр, завертелся на месте и захрипел.

— Санитары! — громко, но спокойно позвал Гарин.

Двое оставшихся снаружи вбежали в палату, схватили пациента, прижали к полу. Он хрипел, изрыгая французские ругательства, глаза его закатились, на губах выступила пена. Одна из медсестёр выхватила из кармана пенал, вынула шприц, склонилась над ним.

— Не вынесла душа поэта… — произнёс Гарин и вздохнул. — И всегда почему-то утром.

— Раптус плюс Кандинский — Клерамбо. — Пак поправила сбившиеся очки.

— Не укусил?

— Нет, спасибо. Каждый раз поражаюсь вашей реакции.

— Ещё получается, — усмехнулся Гарин. — И ведь неизменно на женщин кидается. И на ноги. Нет чтоб на мои! Я бы и отгонять его не стал! Титан вернул бы его к реальности.

Все заулыбались. Сестра тем временем делала укол.

— Доктор, вы же знаете его анамнез. — Пак смотрела на рычащий рот пациента. — «Преступно-недоступные коленки высокомерной учительницы геометрии».

— Да-да, — вздохнул Гарин. — Геометрия — великая наука!

— Слишком прилежный ученик…

— Женские коленки способны свести с ума не только мужчин… — задумчиво произнесла Маша.

– «Я готов выпить влагу из вашей коленной чашки», — процитировал Штерн.

— Пойдёмте дальше, господа! — скомандовал Гарин. — Перенесите пациента на кровать. Марина, присмотрите за ним.

— Хорошо, доктор, — кивнула медсестра.

Пациент палаты № 7 сидел на тренажёре и качал ягодицы.

— Доброе утро, Владимир! — поприветствовал его Гарин.

— Это не я, — пробормотал тот, качаясь.

— Как почивать изволили?

— Это не я.

— Жалобы?

— Это не я.

— Неудобства?

— Это не я.

— Пожелания?

— Это не я.

Привыкший к его обычным ответам Гарин прошёлся по гостиной палаты. Всё было чисто прибрано, всё стояло на своих местах. Гарин глянул на видеомузыкальный центр.

— Вы слушали сегодня ночью музыку?

— Это не я, — качался пациент.

Пак взяла пульт, нажала несколько кнопок. Возникла голограмма: одетый по моде пятидесятых Джонни Уранофф запел свой знаменитый хит «Без тебя мне не жить!».

— Вы слушали это ночью в 03: 16.

— Это не я.

Пак нашла ещё несколько песен Джонни: «Не целуй меня», «Старый друг», «Выпьем водки, кореша!».

— И это вы тоже слушали ночью.

— Это не я.

— Дорогой Владимир. — Гарин качнулся на титановых ногах. — Наши пациенты, некоторые из которых являются и вашими друзьями, жалуются на громкую музыку ночью.

— Это не я.

— Мы просим вас слушать музыку днём и желательно не после ланча, когда все отдыхают.

— Это не я. — Владимир спрыгнул с тренажёра, обтёрся полотенцем и подставил Гарину ягодицы.

Платон Ильич пустил в них по синей молнии.

Пациент принял их беззвучно.

— А я ещё раз настоятельно попросил бы вас не кидаться камнями в моего кота, — вытянул губу Штерн.

— Это не я, — шмыгнул носом Владимир и с полотенцем в руке потрусил на ягодицах в ванную.

— Стабилен! — бросил Гарин Маше, направляясь к выходу.

— Ждём вас на завтрак! — крикнула Пак.

— Это не я! — долетело из ванной, и зашипел душ.

— Он продолжает швыряться камнями в Эхнатона? — спросил Гарин Штерна, выйдя в коридор.

— Продолжает, — кивнул тот. — Слава богу, пока без последствий.

— Мда… — Гарин стукнул себя по бедру, направляясь к восьмой палате.

— Детские травмы, — поправила очки Пак.

— Скорее подростковые, — уточнил Штерн.

— Не согласна.

— И я не согласен.

— Джонни Уранофф, — задумчиво произнёс Гарин. — Мой дед обожал его. Прорывался на концерты, собирал пластинки…

— Моя бабушка — тоже, — усмехнулся Штерн. — «Не целуй меня ночью белою, а целуй меня ночкой тёмною»!

– «Ты плохого мне много сделала, пила кровь, тобой заражённую…» — продолжила Маша.

— А вы откуда это знаете? — удивлённо остановился Гарин.

— Я не чужда новорусской поп-культуре. Люблю послушать ретро пятидесятых.

— Я его совсем не знаю, — улыбнулась Пак.

— И не надо, — двинулся дальше Гарин. — Это для масс…

— Он рок-н-роллы хорошо пел, — возразил Штерн. — Уж не хуже Элвиса.

— Разве что не хуже…

Последний пациент сидел в палате возле дивана на татами, прикрыв глаза. Это происходило каждое утро и именно во время обхода, так что все вошедшие привыкли. Да и он привык, что все привыкли.

— Охайе годзаймас, Синдзо-сан! — произнёс Гарин.

— Доброе утро, господин доктор! — ответно приветствовал его пациент по-русски, не открывая глаз.

— Вы опять плохо спали? Вас снова что-то стало тревожить? — Гарин перешёл на английский.

— Да, я плохо спал. И меня снова кое-что стало тревожить. Но я хотел бы вам рассказать об этом приватно.

— Безусловно! — Гарин стукнул себя по коленке. — После завтрака я приму вас, Маша сообщит вам.

— Благодарю вас, доктор.

— С процедурами всё в порядке? Вы довольны?

— О да. Радоновые ванны замечательны.

— А пихтовые пробовали?

— Пока нет.

— Рекомендую.

— Благодарю вас.

В коридоре Гарин отдал несколько распоряжений и отпустил коллег и персонал.

Завтрак начался, как всегда, в 9:30 и прошёл без эксцессов. После завтрака Гарин принял в своём кабинете Ангелу. На своих немолодых ягодицах она вошла в кабинет главврача, добрела до кресла, стоявшего напротив рабочего стола, за которым восседал Гарин, подпрыгнула, села.

— Итак. — Гарин, просматривающий голограмму истории её болезни, перевёл взгляд на пациентку. — Лающие люди?

— Лающие люди, — вздохнула она, полуприкрыв светло-зелёные глаза с деликатно накрашенными ресницами. — Вы уже знаете мою главную травму.

— Nonsensе! Ни один человек не в состоянии знать точно своей главной травмы, поверьте моему опыту. Люди не боги, сударыня. Безусловно, это бывает. Но не всегда. За редким исключением, главные травмы скрыты. Грозовые облака! Unterbewußtsein[11]. А чистый небосклон сознания вынужденно отождествляет их с другими, менее разрушительными травмами. Например, с перистыми облаками. Но белое — не всегда белое! А уж чёрное — и вовсе.

— Да, но я помню только то, что могу помнить, то, что я пережила, я же рассказывала вам, доктор.

— Расскажите ещё раз.

— Зачем? Вы же всё знаете.

— Чем больше вы будете рассказывать об этом, тем здоровее будете. Это аксиома.

— Хорошо… — Она вздохнула, потёрла узкие ладони, опустила плети тонких, гнущихся, как лианы, рук на подлокотники. — Интернат для будущих политиков. Вы представляете, что это такое.

— О да. Представляю. Да и в генном инкубаторе я был пару раз. Студентом.

— Мне одиннадцать лет. Интернат… Обыватели уверены, что политик — это публичность, умение ярко выступать, быстро и уверенно формулировать, остроумно и нагло отвечать на подколки журналистов. А политика — это не публичность, а…

— Принятие решений. И ответственность за них.

— Конечно. Но для того чтобы принять решение, его надо высидеть.

— Как яйцо!

— Именно! Нас с малолетства учили науке высиживания. Собственно, ради этого мы и были созданы таким необычным способом. В интернате я прошла через многое. Бывало, поведут нас на прогулку по городу, а мальчишки дразнят: эй, попки, когда жопами станете? Никто тогда не называл нас pb[12].

— Ну, в школе тоже всех дразнят. Меня дразнили «Гарин-татарин». Хотя я русский.

— Гарин-татарин… — произнесла она по-русски. — Это трогательно. В интернате я испила горькую чашу сиротства до дна. От депрессий спасала только учёба. У нас были замечательные педагоги, нас готовили серьёзно. Занятия, занятия… Они шли непрерывно, но не однообразно. Наш директор был по-настоящему творческой личностью. Усидчивость нам прививали творчески. Мы изучали биологию в лесу, математику и латынь — на берегу нашего озера, римское право — в нашем античном музее. Нам многое, многое дозволялось. Конечно, нас наказывали, иногда даже публично секли по попам, нашим рабочим местам, а как иначе? Но мы были свободнее обычных школьников. Нас готовили к долгой и серьёзной жизни на благо общества. В старших классах нам уже преподавали университетские профессора. Курс мировой литературы нам читал профессор Гольденбруст, замечательный педагог, великий книгочей с огромной памятью, новатор и настоящий фанатик своего дела. Однажды, рассказывая про детство Гаргантюа, для иллюстрации он решил нам устроить целый перформанс: привёз сервированный стол с жареной свиной тушей, привёл с собой женщину невероятной толщины, назвал её своей невестой, затем сам разделся, взял чашу с топлёным свиным жиром, облил им невесту, заплакал, затопал ногами, стал звать маму…

— Ангела, ближе к делу. — Гарин забарабанил по столу тяжёлыми пальцами.

— Да, конечно. Извините, я отвлеклась… Это случилось во время урока по социальной ориентации. Мне вдруг захотелось в туалет, я встала, как обычно, сказала «извините» и вышла. Как вы знаете, туалет у нас был общий, нам, pb, нечего прятать друг от друга, мы писаем попами. Идя в туалет, я вдруг услышала странные звуки из спортивного зала. Дверь его была приоткрыта. Любопытство, как вы знаете, одна из моих врождённых черт…

— И это прекрасно.

— Я вошла в приоткрытую дверь. Спортзал был пуст. Странные звуки долетали из подсобки, где хранился спортинвентарь. Я разобрала голос завуча, сурового и строгого человека, и одного из нас, Николя. Завуч что-то делал с Николя, чего тот не хотел. Завуч словно давал ему быстрые команды: «Да! да! да!», а тот хныкал: «Нет! нет! нет!» И почему-то где-то совсем рядом, что самое удивительное, лаяла какая-то собака, где-то прямо под окнами, и лаяла ровно в такт этим «да! да! да!». Гав, гав, гав, да, да, да, гав, гав, гав, да, да, да, как пулемёт. Я подошла осторожно, заглянула в замочную скважину и увидела… я увидела, как… как… этот завуч…

Ангела вдруг затряслась мелкой дрожью. Настолько мелкой и быстрой, что контур её круглого тела размылся. Только руки вцепились в подлокотники кресла и оставались неподвижными.

Гарин взирал на метаморфозу пациентки с невозмутимостью. Ангела даже уже не тряслась, а вибрировала, ровно и сильно, словно трамбовочная машина. Платон Ильич взял папиросу, закурил, встал и подошёл к окну. Солнце уже стояло высоко, дрозды перестали токовать, в кедрах раскинувшегося за окном бора перекликались другие птицы.

— Скажи мне, верная жена, дрожала ль ты заветной дрожью? — вполголоса продекламировал Гарин, заложил руки за спину и, попыхивая папиросой, покачался на титановых ногах.

Сильное апрельское солнце сияло в золотой оправе его пенсне.

Когда Ангела перестала трястись, он уже гасил окурок в пепельнице.

— Ну, вот… опять… — тяжело задышала пациентка.

— Ничего страшного. — Он помахал рукой, разгоняя дым над столом. — Это полезно для ваших мышц.

— Всегда так… некстати… стыдно…

— Не волнуйтесь, это же не эпилепсия.

— Я знаю, но… — выдохнула она, — никак не могу привыкнуть.

— Это ваша благородная дрожь. Европа помнит её.

— Доктор, что же мне делать с лающими людьми? — Ангела стала трогать свои огромные, покрасневшие, обвисшие щёки.

— Что делать? — забарабанил он по столу и вдруг яростно, грубо и громко залаял ей в лицо. — Ааф! Аааф! Гааав!!

Она в ужасе откинулась в кресле, закрыв глаза руками. Но он схватил эти два бледных побега, отнял от глаз:

— Хватит! Довольно спектакля, сударыня! Хватит вра-а-а-ать!!

Ангела разрыдалась. Гарин встал, обошёл стол и грозно навис над ней своей ветхозаветной бородой и грозным носом:

— Сколько можно дурачить меня?! Голубушка, я вам не флейта! Не контрафагот! Я доктор Гарин, чёрт побери!! И играть на себе не позволю!

Пациентка рыдала.

Гарин принялся яростно расхаживать по кабинету.

— Вы знаете, что такое рваная ширма? Что такое фиктивная жертва? Что такое временное ничтожество? Что такое стёртый след? Не знаете? Я объясню вам! Я покажу вам, сударыня, как бог свят! Лающие люди, видите ли, её беспокоят! Люди-собачки! Как мило! А молчащие люди вас не тревожат? Homo tacitus не тревожит вас? Там лаяла собачка в такт фрикциям этого завуча, гав, гав, гав! Ох, как страшно! А человека, чудовищно молчащего, вы не заметили в спортивном зале? Он стоял там, в правом углу, этот молчащий человек! Вы не заметили его? Вы же знаете его! Знаете, а? Отвечайте мне, чёрт возьми! Знаете?

Она кивнула сквозь рыдания.

Он положил ей свою тяжёлую руку на вздрагивающую спину, заговорил спокойно:

— Вы знаете этого человека. Слишком хорошо знаете. Вам было шесть лет, когда воспитатель Эрнст вошёл в спальню с мухобойкой и мотком клейкой ленты. Он сказал вам: Ангела, мы с тобой договорились, до третьего раза. И вы кивнули. И он заклеил вам рот, которым вы так много болтали. И стал сечь вас мухобойкой. По вашей прекрасной юной попе. А этот человек стоял за ним. Да и не совсем он человек. Он прозрачный, хоть и тёмный. Правда? Сквозь него даже можно что-то разглядеть. Потому что — мутный. Мутный стоял там. Мутный с чёлкой, усиками и простреленным черепом. Ведь стоял?

— Откуда вы… знаете?

— Оттуда! — серьёзно произнёс Гарин и качнулся на ногах. — Так что закроем историю про лающих людей раз и навсегда. Вы готовы рассказать мне о первой встрече с Мутным?

— Нет… мне страшно…

— Хорошо, вы сделаете это в следующий раз. На сегодня достаточно. Ничего не бойтесь. Я с вами. Мутный вас больше не тронет.

Он взял её руку.

— Ангела, нам с вами предстоит работа. Мы загоним Мутного в его преисподнюю раз и навсегда. Но для этого мы должны помогать друг другу. Вы поможете мне помочь вам?

— Да, доктор.

— А я помогу вам.

Он взял со стола пакетик с бумажными салфетками, приложил салфетку к плоскому носу Ангелы. Она громко высморкалась, перехватила салфетку, стала вытирать слёзы.

— Сейчас ступайте к себе, к вам зайдёт сестра, сделает укольчик. Таблетки всё те же, дозу я менять не буду, лишнюю химию глотать негоже. После укола — полчаса отдыха, потом на прогулку в бор. К кедрам! Abgemacht?[13]

— Abgemacht, Herr Doctor, — вздохнула Ангела и бессильно улыбнулась.

— Я вас больше не задерживаю. — Гарин уселся за стол.

Ангела неловко соскользнула с кресла на пол и устало поползла на ягодицах к двери. В дверь постучали.

— Войдите! — Гарин разминал в пальцах папиросу.

Вошедшая Пак посторонилась, пропуская Ангелу, закрыла за ней дверь.

— Кризис? — спросила она, подходя к столу. — Или плато?

— Скорее сон. — Гарин закурил.

— На ней лица не было…

— Глубокому сну отлей блесну.

— Угостите папиросой, доктор.

— Вы же уже не курите, доктор?

Она махнула маленькой быстрой рукой. Он протянул ей коробку с папиросами, поднёс огня.

— У меня вопрос по двум пациентам, Дональду и Борису.

— Слушаю вас. — Дымя папиросой, Гарин откинулся в кресле.

— При всей кажущейся разности симптоматики, ядра патологий схожи, мы это обсуждали уже. И этиология схожа.

— Я помню.

— Не попробовать ли один коктейль для обоих, № 7?

— Вы недовольны результатами?

— Они стабильны, но особого прогресса нет.

— Вы много хотите, доктор. Оба пациента — с глубокими психосоматическими поражениями. Аггравация, аутохтонность, гиперкинез.

— Акатизия.

— Да. Но у Дональда — эгоцентрический гигантизм, а у Бориса — кверулянтство. Перманентно винит всех.

— Но ядра, ядра общие.

— Ядра схожи.

— Может, стоит?

— Убить одним выстрелом двух вальдшнепов? Попробуйте. Как говорится, в крепком коромысле черви не заведутся.

— Хорошо. Компот № 7.

— Я знаю, что вы отдали Владимира Штерну.

— А вы против?

— Нет. Если он взял — пожалуйста. А что, вам надоел Mister Etoneya?

— Я не чувствую пациента. Симтоматика ясна, а вот сам он…

— Доктор, в нашем деле — валидность, валидность и…

— Ещё раз валидность, — выдохнула дым Пак. — И ничего боле. Да! Но есть self, доктор.

— Есть self, а как же! — Гарин ветхозаветно огладил бороду. — Self никто не отменял.

— Вот я и спихнула Володю Этонея Штерну. С вашего согласия! — рассмеялась она.

Откинувшись в кресле, Гарин внимательно смотрел на неё сквозь пенсне:

— Вообще… вы чем-то огорчены?

— Вовсе нет. Спала не очень.

— Дрозды?

— Письма.

— Лондон?

Она кивнула, загасила окурок, подняла халат, расстегнула белые брюки, приспустила и легла грудью на край стола Гарина:

— Доктор, могла бы я вас попросить?

— В любое время к вашим услугам! — пророкотал Платон Ильич, встал, снял blackjack с гвоздя и пустил в маленькие ягодицы Пак по синей молнии, вызвав у неё два коротких вскрика.

— Благодарю вас… — Полежав на столе, она выпрямилась, привела себя в порядок, поправила очки. — Что бы мы делали без вашего гипермодернизма!

— Да я и сам от него завишу…

— До ланча, доктор!

— Будьте здравы!

Пак сунула руки в карманы халата и решительно направилась к двери.

— Доктор Пак! — окликнул ее Гарин, пошлёпывая blackjack'ом по левой ладони.

Она обернулась.

— Вас разочаровывают новые пациенты?

— Что вы, доктор! Среди этой восьмёрки нет инкогерентности, имбецильности, идиотии. Ну… коморбидность есть у всех.

— Они сложносоставные букеты.

— Именно.

— Скучаете по старым пациентам? Жалеете, что их всех пришлось в одночасье выписать?

— Что об этом жалеть, доктор? — Она пожала острым маленьким плечом. — Конечно, там были люди, ну…. гораздо симпатичнее.

— Люди! — многозначительно поднял blackjack Гарин.

— Люди, — повторила она. — Люди. Но долг!

— Долг. И он не всегда платежом красен, доктор.

— Профессия есть профессия, — вздохнула она.

— Профессия — не конфессия.

— Это точно, — серьёзно кивнула Пак и вышла.

До ланча Гарин успел принять Джастина и Синдзо. С грязью Джастина разобрались быстро, пациент покинул кабинет главврача хоть и в слезах, но успокоенным и удовлетворённым, а вот никуда не спешащий Синдзо отнял полтора часа времени. Гарин не очень любил зануд, но умел сдерживать свои чувства и контролировать предпочтения. Когда Синдзосан наконец сполз с кресла и невозмутимо зашуршал подсохшими ягодицами по паркету, направляясь к двери, Гарин, пожелав ему, как всегда, здоровья, вызвал голограмму письма Евсея Воскова, с улыбкой полистал текст его романа, выбрал четвёртую главу, закурил и стал читать:

IV

Утреннее августовское солнце со всепоражающей настойчивостью обливало нежно-золотистой глазурью дачное Подмосковье, когда новенький грузовик семьи Бобровых выехал на Киевское шоссе и понёсся к Москве. За рулём сидел Пётр, рядом с ним в кабине восседала его верная и добрая жена Настасья, со стоической радостью разделяющая с мужем всё, что было, есть и будет уготовано им судьбою. Месяц как не были они на ставшем уже родным Калужском рынке, воистину превратившемся в судьбоносную звезду для поднявшейся из социалистического пепла семьи Бобровых. И как же соскучились по нему! Недаром, ох, недаром за рулём грузовика, на кузове которого красовалась улыбающаяся доярка с ведром парного молока на фоне деревенского пейзажа с коровами и берёзами, сидел этим утром сам Пётр, а не шофёр Вася.

Июль — горячий месяц для крестьян. Нынешний сенокос стал особенно горячим и потребовал от Бобровых мобилизации всех семейных сил. Да и работников пришлось нанимать, чтобы стоговали, возили и убирали драгоценное подмосковное сено, столь необходимое для восьми коров швейцарской породы, которые уже давно стали членами работящей и правоверной семьи Бобровых.

Супруги радостно смотрели вперёд. Грузовик пересёк Окружную и въехал в Москву. Показались новостройки, обещающие москвичам тысячи новых, светлых квартир взамен убогих сталинских коммуналок. Знаменитые панельные шестиэтажные «бериевки» с пристроенными лифтами росли тут и там, поражая глаза супругов разноцветьем стен. От этих домов веяло новой, свободной и достаточной жизнью, пришедшей в СССР благодаря товарищу Берии, прозорливому и неутомимому в своей заботе о счастье советских людей.

Шоссе расширилось, машин прибавилось. Советские, американские, турецкие и итальянские машины единым потоком неслись в столицу советского государства.

— Гляди, Петя, как Москва хорошеет! — улыбалась Настасья.

— Москва бьёт с мыска! — дымил Пётр американской сигаретой.

Пронеслись по широкому, обсаженному молодыми дубами проспекту — и вот она, Калужская площадь с красивым полукруглым домом. На доме — огромный портрет Лаврентия Павловича, вокруг него два портрета поменьше — Деканозова и Маленкова, справа от площади — громадный купол Калужского рынка.

И ахнули Бобровы. На куполе раньше лишь корова пятнистая была, с выменем солидным, а теперь ещё и бык появился! Здоровый, рогатый, с кольцом в ноздрях.

— Продавил мясо Леонид Ильич! — восторженно крякнул Пётр, окурок в окно выплюнув.

— Продавил, благодетель! — всплеснула руками Настасья.

От радости Пётр чуть в мерседес не врезался. Свернул, подрулил к рынку, заехал на стоянку, заглушил мотор и дал волю чувствам — выскочил из кабины и заплясал на асфальте среди машин.

Бык на крыше — вот это да! Сбылось, сбылось то, о чём мечталось не только Бобровым, а и всем торгующим на Калужском рынке уже три года. В пятьдесят восьмом открылся рынок, но торговать мог только птицей да молочкой, а мясо ЦК разрешало продавать только в государственных магазинах. Но директор рынка Леонид Ильич недаром когда-то на партийной работе был, в ЦК у него своя рука. Теперь и мясом Калужский, а может, и другие рынки заторгуют. А это значит — новый покупатель на рынок косяком повалит, а вместе с мясом купит и бобровское масло, творог и сметану. Вот радости-то будет! Попрёт деньга!

Бобровы, ног под собой не чуя, заметались на стоянке: Настасья дверцы кузова открыла, Пётр грузчиков кликнул, сунул им по новенькому рублю:

— Тащите, братцы, скорейча в молочный ряд, места 12–14!

Взялись загорелые, готовые на любую хорошую работу студенты-грузчики за фляги с молоком, сметаной и творогом, понесли на рынок. А Бобровы уж сами бегут, от нетерпения сгорая: рынок, рынок родной! Тот, что из нищеты колхозной вытащил, достаток принёс, смыслом жизнь наполнил. Вошли и ахнули — гудят мясные ряды! Телячьи, свиные, бараньи туши на крюках, окорока, головы коровьи, свинина розовая, говядина красная, вырезка, рёбра, мослы, хвосты, уши, почки, печёнка! А над мясным отделом под потолком — шарики разноцветные! Красота! Пётр аж зажмурился.

— Господи, твоя воля! — Настасья перекрестилась, от восторга млея.

И — сразу в молочный ряд родной. А там уж и впрямь все родные, лица знакомые — Наташка, баба Дуня, Пахом, дед Абрашка, Нелька-Погонелька:

— Бобровы! Что-то вас не видать давненько!

Настасья — к своим продавщицам, хорошим, добрым Лене, Тосе и Анюте:

— Девочки, здравствуйте!

— Здравствуйте, Настасья Сергеевна!

Все в белом, как медсёстры, все чистенькие, все улыбками светятся, за мраморными столами своими с высококачественной бобровской продукцией.

Счастье! Грузчики бидоны приволокли.

Пётр первым делом в администрацию — котлетку занести. Чай, месяц назад заносил. Заходит в кабинет замдиректора, с поклоном:

— Здравствуйте, Виктор Самуилович!

Тот за столом сидит по-американски — сигара, ноги в рыжих ботинках-крокодилах на столе, виски со льдом, носки полосатые, смотрит японский телевизор. Полуоборачивается:

— А, это ты…

Руку сунул Боброву, словно милостыню. Пётр руку пожал, вложил в неё котлетку — пятьдесят рублей в конверте. Тот, не глядя, конверт в ящик стола — швырь. А сам в экран сигарой:

— Видал?

— Что, Виктор Самуилыч?

— Ленина хоронят.

— Как?

— Так.

— На Красной площади?

— На какой Красной площади, чудило! — смеётся зам. — Его оттуда вчера вывезли.

— А где же?

— На Волковском кладбище, в Ленинграде. Смотри, какой плитой могилу накроют!

Смотрит Пётр. Плита толстенная. И широченная. Висит на двух кранах.

— А зачем такой толстой?

— Чтоб не спёрли!

— Вот оно что…

— То-то и оно.

— Виктор Самуилыч, прослышал я, что аренду повышаете?

— Немного. На два рубля за место. И в связи с мясным рядом новая телега от санэпидемстанции, всех касается. — Он не глядя вынул из ящика бумагу. — Прочти и подпиши.

— Хорошо, спасибо. — С поклоном Пётр бумагу принял.

Гарин пролистнул текст дальше.

Но не всё в этот солнечный августовский день 1962 года было так восхитительно, правильно и хорошо. Накануне захоронения тела В. И. Ленина, этого поистине эпохального события, открывающего новую страницу в истории СССР, произошло прискорбное в своей омерзительной и циничной безответственности преступление. Как известно, ещё в ноябре 1956 года решительный в своей непреклонности Л. П. Берия сместил с поста министра МГБ Меркулова и назначил на его место Владзимирского. Его заместителями стали Богдан и Амаяк Кобуловы. Помощником Богдана Кобулова был полковник Саркисов — авантюрист и проходимец, втёршийся в доверие к начальству. Он и уговорил недальновидных и падких на деньги братьев Кобуловых на омерзительную авантюру. В ночь перед торжественным выносом тела В. И. Ленина из Мавзолея полковник Саркисов с тремя своими подчинёнными подменил тело вождя мирового пролетариата на заранее изготовленную куклу. Именно её погребли на Волковском кладбище. А тело вождя было распилено полковником Саркисовым на тридцать шесть кусков и впоследствии тайно распродано при помощи международных связей братьев Кобуловых за общую сумму в 2 560 000 долларов США. Покупателями стали как известные западные миллионеры, коллекционеры и антропологи, так и некоторые западные компартии. Коммунистическая партия Италии купила правую руку Ильича, Коммунистическая партия Франции — левую руку, Коммунистическая партия Греции — правое плечо, Коммунистическая партия Испании — левое плечо, Коммунистическая партия США — правую ступню, Коммунистическая партия Германии — левое колено, Коммунистическая партия Нидерландов — большой палец левой ноги, Коммунистическая партия Англии — грудь, Коммунистическая партия Португалии — живот. Голову В. И. Ленина купил Арманд Хаммер, ягодицы вместе с анусом — Говард Хьюз. При тайной распродаже главные запросы от иностранных покупателей пришлись на гениталии вождя. Но они были вырезаны большевистскими варварами ещё при мумифицировании тела, затем засушены и хранились на ближней даче Сталина, в левом ящике его письменного стола, в золотой коробке под стеклом. После смерти Сталина решительный и мудрый Л. П. Берия изъял коробку с засушенными гениталиями вождя с дачи умершего и поместил её в

Гарин пролистнул текст дальше.

И вот, вот, вот, наконец, началось!

Взмывает вверх ало-золотистый занавес, сияют прожектора, и Джонни Уранофф, долгожданный в Одессе Джонни, своей неповторимой, ни на что не похожей пробежкой-походкой-танцем выкатывается на сцену. В узких белых брюках, в голубых остроносых ботинках, в цветастой гавайской рубашке навыпуск, с кудрявыми, непослушными волосами цвета спелой пшеницы, с загорелым, улыбающимся, белозубым лицом, ах, что же это за лицо! Узкие скулы, мужественный, упрямый в своей решительности подбородок, чувственные губы, нос с благородной горбинкой, густые, тёмные в отличие от волос, брови и глубоко-синие, морского тона глаза, с вызовом, с добротой и надеждой смотрящие в зал.

А что творится в зале Одесского оперного театра! Публика вскакивает с мест, кричит и хлопает. Партийные чиновники, военные гарнизона, работники органов госбезопасности, новые нэпманы, кооператоры, рыбаки и портовые биндюжники, блатные и интеллигенты, тёти с Привоза и дяди со Староконной барахолки — все приветствуют Джонни, неистового в своём искреннем и добром желании покорить после Москвы и Ленинграда теперь и Одессу-маму.

— Джони-и-и-и-и-и!!! — раздаётся всеобщий крик.

— Ура, Уранофф!! — кричит молодёжная галёрка.

И в ответ — грохот джаз-рок-банда, привезённого Джонни из далёкого Канзаса.

Все свои концерты в СССР очаровательный, мужественный, искристый в своей подкупающей непосредственности Джонни начинал неизменно песней «Hit The Road Jack». Одесса — не исключение. Звонкий, глубокий и сильный голос звучит со сцены, с первых же тактов покоряя зал. Джонни пританцовывает в своей неповторимой манере, легко и изящно, очаровывая сидящих в зале женщин, сразу захлопавших в такт. Финал тонет в овации и криках. Но не успевают прогреметь последние аккорды песни, уже ставшей благодаря неистовому Джонни хитом в СССР, как он с ходу начинает другой хит, жгучий номер, уже по-русски — «Огненная Лола».

Где огонь твоих волос,

Опаливший сердце мне?

Тебя встретить довелось

Не в далёкой стороне.

Песня чарующими океанскими волнами катится по залу, накрывая, подбрасывая и качая. И зал раскачивается в такт. Джонни двигается гипнотически, как сомнамбула, словно балансирует на гребне грозной волны. Финал охватывает всех поглощающим приливом, женщины вскидывают руки, утопая в невыразимой нежности, — они готовы, готовы утонуть вместе с Джонни, уйти на дно русско-цыганского океана! Но он, неистово-красивый, начинает уже другую песню, «Sweet Little Sixteen», и вслед за плавным приливом на зал обрушивается настоящий водопад. Молодёжь вскакивает с мест, танцует ставший уже модным в бериевском СССР, зажигательный в своей молодёжной безшабашности рок-н-ролл. За быстрыми синкопами — неторопливая, чувственная мелодия на русские слова: «Я спешу к тебе».

Я немного подшофе, я летел из Санта-Фе,

Где с друзьями выпивал за нас с тобой.

Белокаменной Москвой по вечерней мостовой

Я спешу к тебе навстречу, сам не свой.

Казалось, время остановилось в Одесском оперном театре. Джонни привёз с собой чудо-остров, омываемый океаном любви с кущами нежности, гротами тайной влюблённости, водопадами безумно-мучительного наслаждения и непотухающим вулканом огнедышащих страстей. «Devil In Her Heart», «Уноси нас, тройка!», «Love Me Tender», «Не целуй меня ночью белою», «Rock and Roll Music», «Выпьем водки, кореша!», «Johnny B. Goode», «Утонуть в твоих очах мне уготовано», «Roll Over Beethhoven» — и вдруг неожиданно, широко и мощно вступает симфонический оркестр, и первые такты ставшей народной, любимой всеми песни заставляют зал встать, а Джонни спокойно и торжественно запевает, положив правую руку на грудь:

Суровой чести верный рыцарь,

Народом Берия любим.

Отчизна славная гордится

Бесстрашным маршалом своим[14].

Советские люди прекрасно знают эту песню, ставшую гимном великому человеку, совершившему неповторимый и беспрецедентный в своём прогрессивном размахе поворот в истории Страны Советов. Несравненный в своей мудрости и проницательной последовательности, Лаврентий Берия не только продолжил дело великого Ленина, обновив руководство КПСС, начав Новый НЭП, но и вывел СССР на новую идеологическую орбиту, гениально соединив социализм с православием и новой экономической политикой, что привело к поистине небывалому расцвету страны, доказавшей всему миру свою

Гарин зевнул и пролистнул текст.

Часы на Театральной площади показали двадцать три минуты первого, молодой, очаровательно тонкий месяц снова выплыл из-за угрожающе рваных туч, и Ляля снова, снова, снова, снова уже в четвёртый раз взмолилась, обращаясь к нему:

— О ночное светило, покровитель любовников и поэтов, фей и русалок, филинов и летучих мышей, помоги же мне в благородном и высоком деле моём!

И словно по столь необходимому в такие мгновения волшебству, двери шикарного, лучшего в Одессе ресторана «У Дюка», выходящие на полуночную, призрачно-серебристую площадь, распахнулись, возник пчелиный шум голосов, засуетилась суровая охрана, подкатил роскошный розовый кадиллак с изумительными плавниками, шофёр выскочил, слаломоподобно обежал длинную машину, ловко открыл дверцу, сгибаясь в холуйском полупоклоне. И тут же пёстрая, жадная женская стая кинулась-метнулась к кадиллаку из сквера и переулков:

— Джо-о-о-о-онни-и-и-и-и!!!

Но охрана даром хлеб не ела. Кольцо богатырей в чёрных костюмах, разведя чёрные руки, стальными надолбами выросло на пути стаи. И пёстрой уличной кошкой она застряла в них. Визги, мольбы и крики, мелькание букетов и женских сумочек, плевки и проклятия. Ляле ужжжжасно хотелось броситься к розовой кадиллачной прелести вместе со всеми, но она взяла себя за острые локти, дрожа коленками, медленно-напряжённо подошла:

— Спокойно, Марго, спокойно…

Её сердце, сладко измочаленное концертом и ожиданием, забилось оглушительно. В ушах ещё продолжало, продолжало, продолжало звенеть.

И вдруг! Сквозь трепыхающуюся на чёрных надолбах кошку-толпу она увидела ЕГО. Богоподобный Джонни выходил из ревущего ресторана, поддерживаемый под руки слева полноватой, задастой женой секретаря горкома партии, справа — худой и вызывающе длинноногой женой мэра. Обнявшиеся и пьяные секретарь и мэр выкатывались, выкатывались следом. В джинсах и распахнутой на груди модной белой рубашке без ворота несравненный Джонни пьяновато-элегантно покачивался на женских руках. Обе женщины вели его, как сокровище сокровищ.

— А вот и лучшие девушки вашего города?

— Джонни, мы вас не отдадим!

— Джонни, я тебя не отдам н-никому! — Пьяная жена мэра уже дважды выпила с ним на брудершафт.

— Ну леди, это что… матриархат?

— Мат-т-триархат, да!

Из смертельно раненной кошки-стаи в Джонни полетели букетики. Вопли зазвенели. Но охрана стояла насмерть.

— Джонни, ты готов на рас-тэр-зание? — захохотал секретарь горкома, молодой, черноволосый, носатый Гоглидзе.

— Владимир Сергеич, в вашем городе я готов на всё.

— Во-вва, не дури! — Вся в золоте-бриллиантах, блондинка-жена секретаря ещё крепче приобняла-обхватила звезду.

— Вася, мы едем к нам! Не-ммедленно! — топнула алой остроносой туфлей длинная жена мэра.

Мэр города Прокопенко, коренастый, животастый, губастый, щегольнул плохим английским:

— With pleasure, honey!

— Друзья дорогие, увы, я не смогу. — Джонни вскинул загорелые красивые руки. — Пощадите, Христа ради! Нам завтра лететь у Киïв…

— Перенесём! И концерт!

— Вова, звони Козлову! Пусть переносит!

— Well that… goddamn…that's really… truly not possible, no matter how fuggin' sore I am about it… — Джонни соскользнул на свой канзасский.

— In my Odessa everything is possible! — Мэр поднял толстый-короткий палец.

Но вмешался пьяновато-взъерошенный антрепренёр Анатоль:

— Дамы, товарищи, господа, умоляю вас пощадить артиста! Нам лететь завтра, и завтра же концерт в Киеве, это ответственно, это серьёзно, очень серьёзно!

— И слушать н-не хочу! — Жена резиновой каланчой повисла на Джонни, оплела длинными загорелыми руками, залезая под рубашку.

Но Гоголидзе вмешался:

— Дамы, отпускаем дорогого! Он вернётся.

— Я вернусь зимой.

— С новой программой! — затрясся антрепренёр.

— Н-н-е отпустим!

— Не отпусти-и-м!!

— Ша! — Гоглидзе сделал грозно-решительный кавказский жест рукой. — Артисту нужен отдых, да? Он так сегодня спел, слушай, да?

— Нужен, нужен… — закивал-застонал антрепренёр.

— Нужен! Слегка… — тряхнул золотистыми волосами Джонни и устало рассмеялся.

— Нет, нет, нет! — тискали его дамы.

— Я вернусь… вернусь… — Джонни с улыбкой стал очаровательно выворачиваться из цепких женских рук.

Женщины пьяно и мокро зацеловывали его. Гоглидзе и антрепренёр помогли оторвать их от Джонни. С облегчением он шагнул к распахнутой дверце кадиллака. И тут Ляля рванулась через издыхающую, обессилевшую стаю и чёрные надолбы.

— Ку-у-уда?! — Две железные руки клещами цапнули её.

Рванулась!

Из последних сил.

В одной клешне оставила кусок зелёной блузки, в другой — половину серо-шёлковой юбки. И оказалась перед Джонни. И увидела его тёмно-синие глаза. И золото волос. И вдохнула его запах, запах, запах.

— Джонни, прошу прощения, — выдохнула она из себя воздух, словно перед смертью, прижала худые, тонкие, красивые руки к груди.

— Да, девушка? — Влажные нежно-мужественные губы его устало разошлись.

— Я женщина, — быстро ответила она, борясь, борясь с дрожью в голосе.

— Прекрасно! — рассмеялся он.

— Нам переходят д-дорогу?! — Жена мэра жёстко уперлась длинными руками в узкие бёдра.

— Эй, барышня, вы кто и откуда? — повёл-погрозил густыми бровями Гоглидзе.

— Я не партийка, не нэпманша, не торговка с Привоза и не сы-чи с пляжным косячком, — быстро заговорила Ляля, устремившись гиперболоидами своих зелёных глаз в синие озёра глаз Джонни. — Я поэт. И очень хотела бы поговорить с музыкантом.

— Поэт? — пробормотал Джонни.

Но клешни охраны схватили её, подняли-подвесили над недавно хорошо вымытым асфальтом.

— Прошу вас! — зло воскликнула она на весу.

— Подождите, — бросил он охранникам.

Лялю опустили.

— И о чём же вы… — начал он, но потно-пьяные руки жён хозяев Одессы снова с похотливо-несбыточным воем потянулись к нему.

— Поехали! — Он легко, сильно и чрезвычайно приятно схватил Лялю за плечи, одно из которых торчало в прорехе, и почти вбросил в машину, словно в топку локомотива. — До свидания, товарищи!

Антрепренёр, трясясь, брызжа слюной, раскланиваясь, сел вперёд, к водителю.

Джонни пьяно-очаровательно-проворно влез сам, столкнувшись, сплетаясь с Лялей.

И снова — его золотые волосы. И запах. Запах!

Двери захлопнули.

— Джонни, возвращайся!! — завыли-заревели снаружи потные тела.

— Я вернусь, — выдохнул он в лицо Ляли.

Отстранился. И понял, что она красива.

— Жми! — крикнул-взвизгнул антрепренёр водителю. Хищно-розовый кадиллак рванулся с места.

Мягкий, переливчатый гонг поплыл по коридору, приглашая всех обитателей санатория на ланч.

— Ага… — Гарин закрыл текст.

Встал. Потянулся. Повернул голову на крепкой шее влево до предела, постоял, разглядывая карту Алтайской Республики на стене. Повернул голову до предела вправо. И в который раз увидел сосновый бор, залитый полуденным солнцем. Задрал голову вверх. На потолке висела плоская матовая люстра. Опустил голову вниз. На левом ботинке был кусочек папиросного пепла.

Гарин глубоко вздохнул, развёл руки. Постоял, задержав дыхание. И шумно выдохнул, обнимая невидимый мир руками, прижимая к своей широкой груди.

— Обед, не наделай синих бед, — традиционно произнёс он, топнул левой ногой, огладил бороду, поправил халат и зашагал из кабинета.

В широкой, просторной, залитой солнцем столовой стояли лишь два огромных овальных стола. Синий стол предназначался пациентам, за красным обедали врачи, медсёстры и санитары. Две подавальщицы развозили еду на тележках. Гарин прошёлся по зданию, как он любил делать перед ланчем, и вошёл в столовую, когда уже почти все сидели на своих местах. Кивнув обедающим, он уселся за красным столом между сестрой-секретаршей Машей и Штерном, налил себе стакан горной воды и с удовольствием опустошил его.

Маша ела салат, доктор Штерн — суп-пюре.

— Bon app é tit! — громко пожелал им Гарин, заправляя за ворот салфетку и расправляя на ней бороду.

Обедающие ответили ему тем же.

— И как? — Он навёл пенсне на суп.

— Вполне, — вытянул губу тот. — Спаржа, картофель, лук-порей.

— Платон Ильич, — заговорила Маша. — Борис отказался от укола. Мы не стали принуждать.

— Правильно. Я уговорю его.

Он оглядел синий стол. Сильвио и Владимир, как всегда, сидели рядом, Синдзо, Эммануэль и Джастин сели вместе, Ангела неторопливо вползала в зал, обмахиваясь чёрным японским веером, Дональд сидел отдельно, поигрывая большой пустой чашей, готовясь к своему mixy-wixy. Бориса ещё не было.

К Гарину подъехала подавальщица.

— Супчика! — улыбнулся ей он.

— Прошу вас. — Она подала суп.

— Что слышно с фронта? — спросил Гарин, взял ржаную булку, сразу откусил половину и стал громко хлебать суп.

Он ел, как и ходил, размашисто и широко.

— Всё по-старому, — ответил Штерн.

— Не совсем. — Маша с привычным высокомерием разглядывала поедаемый салат. — Артобстрел ночью. Двенадцать убитых.

— В пределах границы, — пожал плечом Штерн. — Это тянется второй месяц.

— Артобстрел был интенсивный.

— Окопная война…

— Интенсивность ночных обстрелов растёт.

— Рутина…

— Может легко обернуться антирутиной.

— Маша, мы это обсуждали не раз. У республики крепкая армия.

— Как сказать…

— Они профи. И им хорошо платят.

— Есть времена, когда деньги бессильны.

— У нас они ещё не наступили, — возразила Пак.

— Ой ли? — презрительно усмехнулась Маша.

Штерн с обидой качнул головой:

— Маша, какая же у вас удивительная способность портить аппетит.

— Андрей Сергеевич, это всего лишь self.

Гарин моментально расправился с супом, отодвинул тарелку. В столовую вкатился Борис.

— Почему я никогда не слышу гонга?! — завопил он на всю столовую.

— Потому что у тебя остывший поридж в ушах! — выкрикнул Дональд и надолго расхохотался.

Не обращая внимания на хохочущего Дональда, Борис подкатился к свободному стулу подальше от всех. Подпрыгнул на ягодицах, сел, шлёпнул ладонями по столу:

— Мяса!

Подавальщица подвезла тележку, поставила перед Борисом накрытую крышкой тарелку, сняла крышку. Всю тарелку занимал большой стейк.

— Горчицы!

Подавальщица поставила перед ним плошку с его горчицей. Он моментально вывалил горчицу на мясо, размазал ножом, схватил вилку и стал кромсать и есть стейк. Отхохотавшись, Дональд нетерпеливо забарабанил кулаками по столу. Вторая подавальщица подвезла ему литровый стакан кока-колы со льдом, порцию жареных куриных крылышек с картошкой и кукурузой и облитое жидким шоколадом мороженое. Он вывалил в чашу крылышки, мороженое, залил всё кока-колой, схватил ложку и стал громко перемешивать. Закончив, отшвырнул ложку, сцепил руки, прочитал благодарственную молитву, взял чистую ложку и принялся жадно хлебать из чаши.

— Вот аппетиту кого надо завидовать! — с улыбкой произнёс Сильвио, обращаясь к Владимиру.

— Это не я, — ответно улыбнулся тот.

Сильвио подали его неизменные спагетти bianca, Владимиру — гречневую кашу с жареными грибами. Эммануэль что-то вполголоса сказал Синдзо и Джастину, и все трое рассмеялись.

— Не нахожу ничего смешного! — заметил Борис, кромсая стейк.

— Борис, мы обсуждаем последствия Договора Малой Жопы.

— Мы же договорились о политике говорить только за ужином, — строго заметила Ангела.

— Ангела, мы не о самом договоре, а о последствиях, — улыбнулся Эммануэль. — Никакой политики!

— Переселение народов?

— Именно! Разве это политика?

— Владимир, как у вас сейчас с переселением народов? — рассмеялся Сильвио.

— Это не я, — жуя, пробормотал тот.

— Только дурак может над этим смеяться! Это трагедия! — выкрикнул Борис и, отбросив нож и вилку, схватился за лицо и разрыдался. — Иди…оты…

Эммануэль, Синдзо и Джастин переглянулись.

— Борис, мы смеялись вовсе не над переселением, — заговорил Эммануэль. — А над меню торжественного ужина того эпохального дня, когда в Страсбурге был подписан Договор Малой Жопы.

— Я помню тот ужин, — осторожно ела суп Ангела. — Что же там было смешного?

— Помнишь ли ты десерт?

— Ну… был какой-то огромный торт.

— Да, торт! А что украшало этот торт?

— Что-то не припоминаю…

— На торте стояли совокупляющиеся бронтозавр и тираннозавр. Причём бронтозавр оприходовал тираннозавра!

— Что-то не помню…

— Точно! — воскликнул Сильвио. — Я помню прекрасно! Бронтозавр из белого шоколада, а тираннозавр из чёрного! Бронтозавр вставил тираннозавру! А, Владимир?

— Это не я.

— Да! Да! Да! — завопил вдруг Борис и расхохотался. — Помню! Сладкие фигурки!

— Символы победы демократии над тёмными силами, — подсказал Эммануэль.

— Благие намерения, — грустно кивал Синдзо, жуя рис.

— Динозаврики! — замахал вилкой и ножом Борис. — Мои любимые! Я тогда отломал тираннозавру голову и угостил свою подружку! Скоро у меня будет свой парк Юрского периода! Всех вас приглашу! Хотя нет… не всех.

Он показал язык Дональду, хлебавшему свой mixy-wixy.

— Ваш Договор Малой Жопы, который потом в Брюсселе торжественно обозвали Квадратной Жопой, не стоит и выеденного яйца, — забормотал, не переставая неряшливо есть, Дональд. — Это не просто ошибка, а преступление.

— Дональд, ты уже говорил об этом, — мягко возразил Эммануэль.

— И ещё раз повторю.

— Это уже скучно, Дональд, — усмехнулась Ангела, намазывая масло на хлеб.

— В Брюсселе этому бездарному договору поставили памятник! Немыслимо! — зло усмехнулся Дональд. — Какой-то бездарный скульптор отлил из бронзы бездарную квадратную жопу! Великий договор, изменивший Европу к лучшему! Великая Квадратная Жопа! Смешно! Надо было просто отлить плоскую жопу. Из свинца. Положить перед Европарламентом, чтобы все ходили по ней и вспоминали, что вы сделали тогда.

— Дональд, ты несёшь чушь.

— Чушь, чушь, Дональд.

— Наш договор изменил не только Европу, но и весь мир.

— Мы все изменились.

— Что, в лучшую сторону?! — зло воскликнул Дональд, брызжа едой. — Плоская, плоская жопа! Вот что тогда стало с миром!

— Mamma mia! Он против Малой Жопы! — воскликнул Сильвио, словно впервые услышал это название. — Ты слышишь, Владимир?!

— Это не я.

— Дональд, до Квадратной Жопы тебе с твоим убогим апрельским указом было как до Луны. — Ангела отправила бутерброд в широкий напомаженный рот.

— Он тогда нравственно отстал, а теперь не может нам это простить! — рассмеялся Эммануэль.

— Доктор Гарин, как это называется в психиатрии? — громко спросила Ангела.

— Не ссорьтесь, господа, не ссорьтесь! — тряхнул бородой Платон Ильич. — Пищу надобно принимать спокойно.

— Не ссорьтесь! — с улыбкой обратилась Пак к синему столу. — Смотрите, какое сегодня вкусное и разнообразное меню!

— Я — нравственно отстал? — усмехнулся Дональд. — Джастин, ты слышал, дружище? Синдзо-сан? Мой указ от 23 апреля, если отливать его в бронзе, это не Плоская и не Квадратная, а Кубическая Жопа! Или даже — Жопа Гиперкубикус! Жопа Вектор! Ей нужно ставить памятники на всех континентах! Я спас тогда мир, который вы своей Квадратной Жопой поставили на грань катастрофы! И приползли потом ко мне за помощью!

— Дональд, ты преувеличиваешь!

— Всё наоборот! Ровно наоборот!

— Я — приполз к тебе? — куртуазно рассмеялся Эммануэль. — Не смеши, Дональд!

— Не смеши нас, Дональд. — Ангела принялась за жареную свинину с кислой капустой.

— Смешит, смешит нас старик Дональд, а, Владимир? — ловко наматывая спагетти на вилку, Сильвио толкнул соседа в бок.

— Это не я, — спокойно ел кашу Владимир.

— Кто тебе дал право смешить? — зло выкрикнул Борис.

— Дональд, твой указ от 23 апреля был своевременным, — заговорил Джастин. — Но всё же он несопоставим с Квадратной Жопой.

— И ты туда же! — взмахнул руками Дональд. — Мой указ сияет над миром новой планетой! Мир живёт по нему до сих пор! По нему, а не по вашей Квадратной Жопе!

— Господи, как я устала от этого… — сморщилась Ангела.

— Дональд, смени тему!

— Зачем обсуждать то, что уже не вернёшь? Невозможно срубить поваленное дерево.

— Вы правы, Синдзо-сан…

— Дональд, ты нас утомляешь!

— Кто тебе дал право утомлять? — выкрикнул Борис и швырнул в Дональда куском мяса.

— Так. Внимание… — Гарин взглянул на обедающих санитаров.

Дожёвывая, они стали быстро вытирать рты салфетками.

Не обращая внимания на Бориса, Дональд резко отодвинул свою чашу, влез на стол, прополз до середины, легко перевернулся на голову и стал крутиться на месте, показывая всем свою белую, усыпанную рыжими веснушками задницу:

— Вот вам Жопа Гиперкубикус! Любуйтесь!

Борис схватил плошку из-под горчицы и запустил в Дональда. Тот продолжал вертеться и победоносно кричать. Борис стал метать в него всё, до чего мог дотянуться, — вилку, нож, тарелку, солонку, перечницу.

— Кэйхо!! — вдруг грозно-пронзительно закричал Синдзо.

Санитары вскочили со своих мест.

— Коктейль № 3! — распорядилась доктор Пак.

Сёстры тоже вскочили.

— Обоим! — скорректировал Гарин и спокойно показал мизинцем на блюдо с тушёными овощами.

— Вот и наша антирутина началась… — Маша принялась накладывать ему овощи.

Кофе и десерт были поданы в кабинет Гарина. Пак и Штерн сидели в креслах с чашками в руках. Гарин курил и громко прихлёбывал чёрный кофе за своим столом.

— И всё-таки удивительно: почему именно на ланче? — Пак смотрела на кедровый бор за окном. — По всем законам, пик подобного эксцесса — вечернее время.

— Доктор, у нас великолепная восьмёрка. — Штерн потянулся нижней губой к краю своей чашки. — Синусоиды их психосомы смещаются непредсказуемо. Потому что пациенты взаимоиндуцируют друг друга.

— Они единый организм. — Гарин, как паровоз, шумно выпустил мощную струю дыма. — Мы обсуждали это не раз.

— Шизоиндукция. — Пак кивнула своей аккуратной мальчишеской головой.

— Шизоиндукция! — откинулся в кресле Гарин.

— Мне кажется, в данном случае это не совсем корректный термин, — мучительно поморщился Штерн.

— Отчего же?

— Шизоиндуктивность характерна для разобщённых субъектов. Один встречает другого или нескольких, индуцирует, заражая своей синдроматикой. И заражает потому, что сверхценная идея абсолютно сверхнова для заражаемого, она потрясает и овладевает им. Здесь же никто из них не способен потрясти, заразить другого или всех чем-то новым. Для них нет нового, как вектора.

— Они слишком хорошо знают друг друга! — согласилась Пак. — Слишком психосоматически притёрлись.

— Десятилетия! — кивнул Гарин. — Они не индуцируют, а провоцируют друг друга.

— Тогда это не шизоиндукция, а резонансная шизофрения.

— Возможно. Есть один нюанс. — Гарин привычно забарабанил по столу тяжёлыми пальцами. — Вы сказали, доктор, что пациенты не способны потрясти друг друга новым. Верно. Но они потрясают друг друга старым!

— Конечно! — Пак встала, хлопнула в маленькие ладоши. — Конечно! Новое для них возможно только в прошлом. Как неиспользованная возможность.

— Или как невозможное использование, — заключил Штерн.

— Нового в реальном мире для них нет и быть не может.

— Быть не должно! — барабанил пальцами Гарин.

— Быть не должно. Остаётся только провокация как ревизия прошлого.

— Они используют прошлое как бесконечный шизоисточник взаимопровокаций. Дипсомания, гиперкинез, шперрунги, ангедония — лишь оболочка синдрома.

— Для них прошлое — мешок без дна, — угрожающе произнёс Гарин, гася окурок.

— Exactly! — хлопнула в ладоши Пак. — Тот самый мешок из «Тысячи и одной ночи», в котором и спрятан весь мир. Спасибо, доктор! Хотите, я сделаю вам массаж?

— Хочу! — Гарин оттолкнулся ногами от пола, выкатился на кресле из-за стола.

Пак подошла сзади и стала массировать ему шею и плечи.

— Нам надо рассматривать их только как единый организм, — заговорил Гарин, щурясь на солнце. — Тогда мы добьёмся успеха.

— Но они ведь никогда не жили вместе. — Допив кофе, Штерн встал и заходил по кабинету. — Они не ощущают родства.

— Они вместе управляли миром.

— Это больше, чем жить вместе. — Пак с силой мяла могучие плечи главврача. — И это сильнее, чем родство.

— Мешок без дна… — задумчиво повторил Гарин, оглаживая бороду. — И мы для них тоже в этом мешке. Наша задача — вылезти из мешка. И стать тем судьёй, который приказал открыть мешок.

— Признаться, я подзабыл… что же оказалось в том мешке? — спросил Штерн, подходя к окну и осторожно трогая стекло кончиками длинных пальцев.

— Хлеб, сыр, маслины и лимон.

— Всё, что нужно для странствующего! — засмеялась Пак.

— Или для заключённого, — сурово заметил Гарин. — В нашем случае вместо хлеба у них бред особой миссии.

— А вместо сыра — ипохондрический гигантизм.

— Вместо маслин… — Штерн почесал бровь холёным ногтём. — Пожалуй, бред ущерба.

— Тогда на лимон остаются только анально-сексуальные сенсации!

Гарин положил одну титановую ногу на другую:

— Коллеги, я чрезвычайно рад, что у великолепной восьмёрки нет прогрессирующей шизофазии. Свои мысли они выражают ясно, даже Дональд и Борис.

— А Владимир?

— Он стабилен. И адекватен.

— Пока, во всяком случае… — пожал узким плечом Штерн, постукивая по стеклу.

— И ваши коктейли, доктор, тому порука! — Гарин поймал маленькую руку Пак и быстро поцеловал её. — Вы не представляете, как мучительно работать с шизофазией.

— О, представляю! — воскликнула Пак. — Но с вами мы преодолеем всё.

Штерн улыбнулся:

— Как часто повторяет наша Ангела: wir schaffen das[15].

После общения с коллегами, накинув на плечи альпийскую войлочную куртку с вышитыми дубовыми листьями на замшевых отворотах, Гарин решил прогуляться по территории санатория, как он делал всегда после ланча. С западной стороны к санаторию примыкал обширный парк с газонами, где помимо сосен и пихт росли дубы, липы, каштаны, а над небольшим искусственным прудом склонялись декоративные ивы. Гарин прошёлся по замощённым дорожкам, встретив Ангелу и Синдзо, двух медсестёр и старого садовника. Проходя мимо ограды, он заметил за её стальными прутьями невысокого человека. При виде Гарина тот подошёл ближе и приподнял шляпу, обнажив лысую голову.

— Простите великодушно! — обратился он к Гарину.

Платон Ильич остановился.

— Кузьмичёв Кузьма Иванович, — представился незнакомец, держа шляпу у груди.

Гарин различил, что человек одет скромно, но аккуратно; за спиной его висел рюкзак.

— Что вам угодно? — спросил Гарин.

— Тараканы, клопы, блохи, вши, мокрицы, — быстро произнёс человек.

Круглое лицо его с картофелиной носа украшала маленькая клякса усов.

— И что… клопы, блохи? Беспокоят вас? — не понял Гарин.

— Вывожу. Экологически чистыми и исключительно народными средствами.

— Ах, вот что.

С человеком была такса, дотянувшаяся до верха бетонного основания ограды и просунувшая узкую морду сквозь прутья.

— Признаться, тараканов у нас сроду не водилось, клопов тоже. Вши — да, были во время войны, но она уже, к счастью, закончилась. Блохи… мы не держим собак. Есть один кот, да и тот фараонский. Не в чем блохам заводиться.

Человек понимающе кивал круглой головой.

— А как насчёт мокриц? — спросил он.

— Не встречал, — честно признался Гарин.

— На кухне, в подвале или в душевых помещениях?

— Возможно… не знаю. Не нахожу вреда в мокрицах.

— О, как вы ошибаетесь! — Кузьмичёв прижал шляпу к груди. — Мокрицы — опаснейшие создания, разносчики всевозможных заболеваний. Если взглянуть в обычный мелкоскоп на мокрицу, она поразит вас своим агрессивным видом. Если же вы рискнёте взглянуть на неё в мелкоскоп электронный, вы можете надолго потерять душевное равновесие.

— В ближайшие годы я точно этого делать не стану. — Гарин достал папиросу.

Пока он закуривал, незнакомец выжидательно молчал.

— Я беру недорого. Но работаю исключительно чисто и профессионально.

— Право, не знаю… — пожал плечом Гарин. — Ну… ладно, ступайте на кухню. Сошлитесь на доктора Гарина.

— Благодарю вас! — радостно оживился человек, надел шляпу, поддёрнул таксу и направился к калитке.

Гарин достал свой клинообразный смартик FF40, позвонил роботу-вахтёру:

— Фёдор, пропусти человека с таксой и рюкзаком.

Неподалёку открылась калитка, Кузьмичёв вошёл. Такса семенила рядом. Под широкими брюками незнакомца виднелись забрызганные грязью резиновые сапоги.

— А такса помогает вам искать клопов и мокриц? — спросил Гарин.

— Нет, это просто друг.

— Ясно.

Платон Ильич двинулся дальше по парку, Кузьмичёв заспешил к санаторию. Дойдя до прудика, Гарин сел на любимую скамейку между двумя ивами, докурил папиросу, зевнул, снова достал FF40, открыл роман Воскова, стал читать.

— О чём же вы, женщина и поэт, хотите спросить музыканта? — Джонни очаровательно-пьяновато покачнулся, обнял пузатый, расписанный под хохлому холодильник, а потом и грубо открыл его.

Ляля одиноко и трогательно стояла посередине большого, шикарного номера с антикварной, покрытой позолотой мебелью.

— Что выпьем? — Он достал-вытянул из холодильника ледяную бутылку советского брюта.

— Не знаю… — Она мягко и жестоко взяла себя за локти.

— Советского шампанского?

— Да, можно…

С неловкой очаровательностью он открыл, проливая обильно на журнальный стол, мокро наполнил бокалы, взял, пошёл, пошёл к Ляле. Она стояла перед ним, держа себя за локти, словно жёстко останавливая, голое плечо торчало сквозь прореху.

— Как они вас порвали! — Пьяновато и как-то по-разбойничьи усмехнулся Джонни, протягивая ей бокал. — Вы решительная?

— Временами… — пробормотала она, принимая бокал непослушной красивой рукой.

Бокал задрожал несчастно, закапал на ковёр.

Джонни чокнулся и сразу жадно ополовинил свой, пошёл к дивану, устало сел-развалился с роскошной пьяной наглостью, закидывая остроносый ботинок на колено:

— Присаживайтесь. Как вас зовут?

— Ляля, — произнесла она, стараясь не уронить бокал и глядя на Джонни.

Возникла короткая грозная пауза.

— Что-то не так? — спросил он, приглядываясь.

— Нет, всё хорошо. Очень хорошо, — тяжко и страшно вздохнула она.

— В чём же дело?

— Дело в том, Джонни, что…

— Что?

— Что меня трясёт.

— Ах, вот оно что! — рассмеялся он расслабленно и шлёпнул рукой по дивану. — А вы садитесь поближе! И всё пройдёт.

В порванной юбке она подошла, подошла, подошла, еле переставляя красивые ноги.

Села.

Он придвинулся к ней, стал в упор, как пьяный нежный врач, разглядывать её лицо.

— Вы поэт.

— Да.

— Вы… красивая.

— Говорят.

Губы её дрогнули гримасой очаровательной жалости.

— Почему не пьёте?

Он чокнулся своим бокалом.

Она скосила зелёные глаза на свой дрожащий бокал, обхватила ладонями, чтобы не разлить, испугалась вмиг, что раздавит, и тут же выпила, выпила, выпила залпом желанное, игристое, ледяное вино.

— Great! — Он допил свой, отобрал у неё бокал, словно ёлочную игрушку у описавшейся девочки, поставил бокалы на пол.

Взял её руку. Мягкую, прелестно-безвольную.

— Были на концерте?

Она кивнула, не в силах оторваться от этого близкого, желанно-пугающего лица.

— Понравилось?

Она кивнула. И вдруг рыгнула.

Он тепло и устало рассмеялся и положил потную, сильную, шершавую ладонь ей на щёку.

— Извините… — пробормотала она.

— Что же поэту понравилось у музыканта?

Вино быстро и чарующе действовало. Она стала приходить, приходить в себя.

— Мне?

— Да, вам. Как же вас зовут, красивый поэт?

— Вы уже спрашивали. Ляля.

— I'm sorry! Ляля… — Он гладил её щёку. — О чём вы пишете? О любви?

— О смерти тоже.

— Прочтите.

Она набрала, набрала воздуха и заговорила полушёпотом, нараспев:

Взмывает, рвётся, багровеет и рушится, благословясь.

В пурпуре ночи пламенеет вчера зажжённый

юный князь.

Он так горит, как плазмой дышит, и, наклоняясь

над водой,

Предсмертный бой курантов слышит,

полунемой, полуживой.

Полунемой, он не расскажет. Полуживой,

он не спасёт.

В свой красный гроб смиренно ляжет

и «аллилуйя!» пропоёт.

Химеры ночи отпылают, а тела огнь пожрёт глаза.

И в одиночестве растают оснеженные небеса.

Джонни сильно и страшно смотрел в упор. Рука, замершая на её щеке, ожила, двинулась грубо дальше, обхватила мягко-властно прелестную тёплую шею, потянула, потянула. Губы его влажно-настойчиво раскрылись. Но её ладони упёрлись, упёрлись в его разгорячённую грудь.

— Нет, нет…

— Что? — Он непонимающе и страшно остановился.

— Джонни. — Глаза её изумрудные, смарагдовые, с мельчайшими вкраплениями терракоты, сердолика. — Я же сказала, что я не пляжная курильщица травки.

— Вы… ты не хочешь меня?

— Хочу. Но не так.

— Как же?

— Вот так. — Она размахнулась и сильно ударила его ладонью по щеке.

Под внезапную торжественную органную музыку над текстом вспыхнула голограмма: слон, входящий в пустой собор Святого Петра. Это был традиционный сигнал к дневному сну, обязательному для Гарина.

— А он не графоман! — удовлетворённо и громко произнёс Платон Ильич, закрывая текст.

Второй слон вошёл в собор. За ним — третий. Гарин зевнул — широко и страшно. Затем решительно встал и зашагал к санаторию. Когда в собор входил двенадцатый слон, он обычно засыпал.

Дойдя до своего номера, он помочился, разделся до трусов и старомодной бледно-синей майки, снял пенсне и повесил его на настольную лампу, положил смартик с торжественно звучащей голограммой на стол, забрался в свежую постель и тут же заснул.

Последние десять лет доктор Гарин редко видел сны. Но если и видел, то лишь в дневное время. Ночи его, к счастью, проходили без сновидений. Или, может, он просто забывал свои сны. На этот раз ему приснился яркий, большой и подробный сон.

Утро. Синее безоблачное зимнее небо, солнце изливает лучи на блестящую снежную равнину. Лёгкий мороз приятно щиплет ноздри и щёки, воздух изумительно свеж, бодр и приятен, дышать им — наслаждение. Гарин с Перхушей едут по снежному полю. Впереди — дома деревни с заснеженными крышами, из труб тянутся вверх дымы.

— А вот и Долгое, барин! — произносит Перхуша радостно и насмешливо, в лишь ему одному присущей манере. — Стало быть, добралися!

Гарин поворачивается к нему и видит совсем рядом лицо Перхуши — большое, занимающее всё пространство зимнего пейзажа, от поля до неба. Это остроносое, бородатое, как бы сорочье лицо, до боли знакомое, с рыжеватыми, слипшимися волосами, с инеем в бровях, с вековой крестьянской грязью в порах кожи, с вечно прищуренными глазками вызывает у него невероятный приступ чувства родства. Слёзы застят глаза, Гарин обнимает возницу и прижимается к его лицу, целует грубую, холодную от мороза кожу.

— Добралися, добралися, а как же… — бормочет Перхуша, неловко посмеиваясь.

— Дорогой мой, родной мой человек… — бормочет Гарин. — Спасибо тебе… спасибо…

От Перхушиного лица пахнет крестьянством: избой, хлевом, печкой и свежеиспечённым в этой печке ржаным хлебом. И эти запахи вызывают у Гарина новый поток слёз. Он рыдает, обнимая Перхушу.

— Так ведь доехали, барин, доехали! — смеётся Перхуша.

— Доехали… доехали… спасибо тебе, родной мой… — Гарин рыдает не оттого что доехали, а оттого что Перхуша жив, и сам он жив, и всё хорошо, и солнце яркое, и небо синее, и чистый воздух, и дымы из труб, и так хочется жить, любить, работать, преодолевать и созидать.

Самокат въезжает в Долгое. Гарину сразу хочется найти Зильбермана, передать ему вакцину, успокоить и обнадёжить, помочь вакцинировать деревенских. Они едут по главной улице, Гарин спрыгивает с самоката, идёт в избу. В ней красиво и аккуратно, тепло, всё на своих местах, топится печь, но людей нет. «Где же они?» — спрашивает Гарин у Перхуши. «Нешто у соседей!» — отвечает тот. Они идут в соседнюю избу. Там точно так же — печь топится, но никого нет. Они обходят все избы, и вдруг Перхуша догадывается: «Барин, так нынче суббота, банный день, стало быть, в баню все пошли!» — «В баню, конечно!» — радостно понимает Гарин, они идут, спешат по глубокому снегу, залитому ярким солнцем, снега много, он хрустит, сыпется, вязнет под ногами, они проваливаются по грудь в снег, идут к бане по каким-то заснеженным оврагам, разгребая снег, Гарин словно плывёт в белом ярком снегу, сжимая в руке саквояж с драгоценной вакциной, поднимает его вверх, чтобы не потерять. Наконец впереди виднеется баня. Она маленькая, кособокая, невзрачная и вся завалена снегом. «Что ж они выбрали такую убогую баню?!» — думает Гарин. Он подходит к бане, с трудом оттягивает, открывает перекошенную дверь и попадает в тёмное пространство. Это что-то вроде подземелья с огромными пещерами, ходами и ответвлениями; здесь полумрак, пахнет землёй, прелью, видны корни деревьев, но горят и светятся гнилушки, болотные ночные цветы. Гарин идёт по подземелью и вдруг оказывается в огромной пещере. От её размера захватывает дух. В пещере сгрудилось, собралось всё население Долгого. Мужики, бабы, дети, старики и старухи, все голые, мокрые, сгрудились под огромными земляными сводами и трутся руками, словно моются, делая вид, что это баня, хотя здесь холодно, и промозгло, и что-то хлюпает под ногами. Гарин приближается к ним, заговаривает, спрашивает, где Зильберман; они что-то бормочут, посмеиваются, продолжая тереться мокрыми руками; он понимает, что они его дурачат, начинает расталкивать их, думая, что их надо быстрей привить, чтобы они не стали зомби, если их покусают, тем более что они залезли под землю; но они дурачатся, бормочут и хихикают, нехотя пропуская его, он кричит на них, замахивается саквояжем, с трудом расчищая себе дорогу в этой мокрой, бормочущей голой толпе, наконец, он начинает просто орать: «Зильберман! Зильберман!!»; это вызывает хихиканье и насмешки мокрой крестьянской толпы; он в бессильном гневе лупит их саквояжем, толкает, распихивает, пролезает сквозь них, протискивается, понимая, что Зильберман, который терпеть не мог таких деревенских дураков, где-то рядом, совсем рядом; он влезает в узкий земляной проход, ползёт по нему в изнеможении и гневе, наконец, протискивается сквозь сужающуюся, сильно пахнущую перегноем землю и вваливается в небольшую пещеру; здесь обустроен какой-то пещерный уют, горят свечи, светятся гнилушки, какие-то травы засушены и развешаны, сухие грибы, мёртвые кроты; что-то в банках, это реторты, колбы, они соединены, но это не химический прибор, а простой самогонный аппарат, который работает, бурлит, пахнет самогоном; он видит в полумраке спину человека в очень грязном белом халате, вокруг него две голые пьяные бабы, в руках у них кружки с самогоном, они чокаются, пьют, хохочут, дурачатся и бормочут чушь; Гарин понимает, что перед ним Зильберман, и гневно толкает его в спину: «Саша, чёрт возьми, какого хрена ты сюда залез?!», но тот не оборачивается, а продолжает общаться с пьяными бабами, он тискает их отвислые груди руками в резиновых перчатках, они пьяно хохочут, Гарин теряет терпение и орёт в черноволосый, кудрявый затылок Зильбермана: «Доктор Зильберман, ёб вашу мать!!! Я доктор Гарин!!! Вернитесь к своим обязанностям!!!»; тот не поворачивается и начинает смеяться, смеяться сдержанно, давясь от смеха, трясясь спиной, зато голые, мокрые, сисястые бабы, завидя Гарина, хохочут так, что Гарину становится невыносимо; ярость охватывает его, он начинает лупить Зильбермана саквояжем по грязной спине, лупит, лупит изо всех сил, но вдруг чувствует, что спина местами поддаётся, проваливается под ударами, хрустит; он хватает Зильбермана за плечо, чтобы повернуть к себе, но тот, продолжая хихикать и трястись, отворачивается; наконец, Гарин вцепляется в него, тянет на себя, поворачивает к себе и видит гниющее, полуразложившееся лицо Зильбермана. Тот гнусно хихикает, от него пахнет землёй, перегноем и человеческим гноем; он стал зомби, в ужасе догадывается Гарин, и вдруг Зильберман рычит и хватает его рукой за бок, сильной и цепкой; Гарин изо всех сил бьёт его кулаком в лицо, оно омерзительно хрустит, брызжа гноем, деформируется; Гарин вырывается, оставляя в руке зомби одежду, кожу, собственную плоть, рвётся из пещеры, но мокрые, голые зомби-крестьяне липкой массой наваливаются, хватают; Гарин отпихивается, кричит от ужаса, проваливается в земляную стену, находит нору, ползёт, ползёт по ней наверх и — о чудо! — вылезает в яркое, солнечное, зимнее пространство; вокруг всё то же село, опустевшее Долгое, Гарин бежит по вязкому, глубокому снегу, в изнеможении выбирается на улицу; надо срочно найти Перхушу, самокат и удирать отсюда к чертям собачьим; он видит самокат и Перхушу, тот что-то спокойно варит на костре; Гарин подбегает к нему, кричит, что надо бежать, Перхуша с обидой качает своей птичьей головой: «Барин, а я вам супчик из синицы сварил…», Гарин видит, что Перхуша сварил суп в его немецком барометре, «Что ты делаешь, зачем?!» — начинает гневаться Гарин, но понимает, что надо уносить ноги из проклятого Долгого: «Бросай всё к чертям, поехали!!», «Да как же, барин, супчик, супчик хороший, синичку рукавицей споймал…», «Бросай всё к чёрту, дурак, здесь зомби!!»; Гарин бьёт, толкает Перхушу, тот пятится и стремительно бежит к самокату; Гарин бежит за ним, отстаёт, но вдруг прямо впереди из улицы, раздвигая мёрзлую землю страшными когтистыми руками, начинает мощно вылезать толстая простоволосая баба со знакомым, широким, но тронутым тленом лицом; заметив Гарина, она ухмыляется: «А ну, попахтай меня, милай!»; Гарин узнаёт в ней жену маленького мельника, на бегу делает фантастический прыжок, перепрыгивая через зомби-мельничиху, но она успевает больно царапнуть его когтями по ноге; Гарин приземляется, несётся по улице, видит впереди самокат, но Перхуша не сидит в нём, а копошится возле; «Поехали!!!» — вопит Гарин, «Погодите, барин, ещё не завёл…» — бормочет Перхуша и всовывает в передок капора коленчатую стальную рукоятку, которыми шофёры заводили допотопные грузовики; «Что ты делаешь?!» — кричит ему в ухо Гарин, но Перхуша вдруг зло огрызается: «Завожу мотор, вот чего делаю!» — и Гарин понимает, что это вовсе не Перхуша, а какой-то сомнительный, опасный мужик, вор и пьяница, он не может вспомнить, где он встречал его раньше; мужик открывает капор самоката, Гарин заглядывает и видит, что в капоре нет никаких маленьких лошадок, а стоит здоровенный, громоздкий, грязный допотопный мотор, и на нём оттиснуто 50 л. с. Гарин понимает, что ему придётся ехать с этим опасным мужиком, с этим вором, но делать нечего, надо бежать, а где же Перхуша? и вдруг он понимает, что этот мужик убил Перхушу, продал лошадок и вместо них купил и поставил этот чёртов мотор; он понимает, что бежать придётся вместе с этим бандитом, а что делать? в саквояже был револьвер, нужно достать его, а где саквояж? он остался в подземелье, чёрт, от бандита можно ждать всё что угодно, он убийца, вор, но выбора нет, придётся ехать с ним, и вдруг до Гарина доходит, что вот этот мужик, эта хитрая сволочь убила Перхушу, он просто взял и убил Перхушу, родного доброго человека, спасителя, который, пока Гарин лазил по подземелью, поймал синичку и варил из неё суп для Гарина, чтобы накормить доктора, а эта сволочь подло подкралась и убила его Перхушу, и теперь Перхуши больше нет, какая хитрая и мерзкая сволочь, блядская гадина, мразь, ярость и горе переполняют Гарина, он хватает мужика за голову и начинает колотить ею по мотору, по оттиску 50 л. с., он колотит, колотит изо всех сил, разбивая голову этой сволочи до крови, до мозга, но горе от потери Перхуши ещё сильнее, чем ярость, чем кровь и мозг этой сволочи, Гарин бьёт и рыдает, бьёт и рыдает, бьёт и рыдает.

Гарин открыл глаза.

Луч мягкого вечернего солнца падал на кровать сквозь клин в занавесках. Голограмма со слонами в соборе Святого Петра по-прежнему парила над столом, но уже беззвучно. Собор давно уже был полон слонов. Они молились.

Гарин вздохнул и пошевелился. И почувствовал, что щёки его мокры от слёз. Он провёл рукой по щеке.

— Давно ты мне не снился, друг дорогой… — произнёс он.

Сел в кровати. Посидел, приводя в порядок дыхание.

Свесил с кровати свои титановые ступни, пошевелил титановыми пальцами.

— Долгое… — это тебе не Короткое… — произнёс он и рассмеялся так, как смеётся человек после кошмарного и дурацкого сна.

Ужин был в семь, как обычно.

Овальные столы вечером снова были покрыты синей и красной скатертями, но уже другими, чем на ланче, с узорами. На столах стояли букеты цветов. Еду и напитки подавали официанты в белых перчатках. Из алкогольных напитков разрешалось только шампанское.

Когда облачённый во фрачную пару Гарин вошёл в столовую, и медики, и пациенты уже сидели на своих местах и закусывали под музыку Чайковского.

— Добрый вечер! — поприветствовал Гарин всех по-русски.

Ему ответили и медики из-за красного стола, и пациенты из-за синего, тоже уже привычно по-русски.

Вся «великолепная восьмёрка» была здесь, многие нарумянились, подвели глаза и украсили руки браслетами и кольцами. Гарин уселся на своё привычное место между Машей и Штерном, взял в руку бокал с шампанским, поднял его и громко провозгласил:

— Будьте здоровы, дамы и господа!

Ему ответили, кто как мог. Гарин с удовольствием глотнул шампанского, стал класть себе разные закуски. Маша предложила ему салат, он благодарно кивнул.

— Слыхали новость из Шемонаихи? — спросила она.

— Нет.

— Казахи предъявили ультиматум.

— Какой?

— Если до шести утра алтайцы не оставят северный берег Убы и не отойдут с позиций на шестьдесят два километра, казахи оставляют за собой право применить тактическое ядерное оружие.

— Вот как? — Гарин принялся за салат. — Ммм… нет, не слыхал… я спал….

— Очередной бред казахский, — закусывал Штерн. — Их угрозы ежедневны уже полгода.

— Но ультиматумов пока не было. — Маша отпила из бокала.

— Стояние на Убе! — рассмеялась Пак. — Можно эпос писать.

— Можно, если бы у алтайцев тоже была ядерная бомба.

— Маша, не делайте культа из ядерного оружия, — возразил Штерн. — Оно существует вовсе не для применения.

— Я надеюсь, но…

— Как Борис и Дональд? — спросил Гарин.

— Стабильны, — ответила Пак. — Пока.

— Дипсомания? — Гарин перевёл взгляд на санитаров.

— Бутылок в номере не найдено, — ответил один из них.

Гарин удовлетворённо кивнул, продолжая закусывать.

— Друзья, у меня есть тост! — раздалось за другим столом.

Сильвио поднял бокал:

— Если кто из вас не заметил, я напомню — сегодня ровно месяц, как мы здесь, в «Алтайских кедрах».

— Я заметила! — улыбнулась ярко накрашенная Ангела.

— И я! — покачался на ягодицах Синдзо.

— Прекрасно! — продолжил Сильвио. — Этот месяц для меня пролетел, словно чайка над морем в солнечный день. Я лишний раз порадовался нашей коллективной мудрости, нашему выбору. У нас было столько возможностей! Европа кишит санаториями, грязелечебницами, горячими источниками. Но мы выбрали именно санаторий в Алтайской Республике. И не ошиблись, друзья, ведь правда?

Все, кроме Бориса и Дональда, одобрительно покачались на ягодицах.

— А кто подсказал нам это место? Мой друг Владимир!

— Это не я, — пробормотал тот.

— Нет, это ты, дорогой! Сначала он подсказал это мне, потом я рассказал про это целебное место всем вам. И мы приняли правильное решение. Поэтому я предлагаю тост за Владимира! Будь здоров и бодр, дружище!

Все выпили, кроме Дональда. Он сосредоточенно хлебал своё mixy-wixy.

— А теперь я хочу всем вам спеть!

— Сильвио, но мы ещё не закончили ужин, — развёл руками Эммануэль. — Суфле не может быть холодным!

— Не суфле единым жив человек, дорогой Эммануэль!

Сильвио поставил пустой бокал на стол, скрестил на животике руки в массивных золотых перстнях и запел громким, слегка дребезжащим тенором «Nessun Dorma» из оперы Пуччини «Турандот».

Пак и Штерн с улыбкой переглянулись. Перестав есть, Гарин стал слушать. Маша бросила на Сильвио презрительный взгляд.

Закончив, Сильвио прижал руки к груди и закачался на ягодицах вперёд-назад-вперёд-назад. Все, даже Дональд и Борис, зааплодировали.

— Bravo, Сильвио! — выкрикнул Гарин, тяжко хлопая своими ладонями.

— Прекрасно, Сильвио! — хлопала Ангела.

— Чудесно! — возбуждённо покачивался на ягодицах Джастин.

Отхлопав, Дональд вытер рот салфеткой, отпихнул от себя чашу с mixy-wixy:

— Спето хорошо. Grazie, Сильвио. Ты настоящий парень, без сомнения. И не ответить тебе — значит не уважать других настоящих парней.

Он угрожающе оперся о стол руками и запел пронзительным, высоким и визгливым голосом:

When I was a little bitty baby

My mama would rock me in the cradle,

In them old cotton fields back home;

It was down in Louisiana,

Just about a mile from Texarkana,

In them old cotton fields back home…[16]

Борис закрыл уши руками. Дональд спел ещё несколько куплетов и забарабанил по столу. Ему зааплодировали.

— Ладно, я пожертвую суфле. — Эммануэль поднял руку, прося тишины.

Он запел приятным спокойным баритоном:

À Paris,

Quand un amour fleurit

a fait pendant des semaines,

Deux coeurs qui se sourient

Tout ça parce qu'ils s'aiment

À Paris…[17]

Ему долго аплодировали.

Джастин снял с себя подвязанную салфетку и сразу запел не очень сильным, глубоким голосом «My Way».

— Вот настоящий парень! — закричал Дональд, когда песня завершилась, и яростно замолотил по столу.

Все поддержали Джастина аплодисментами.

Слегка захмелевшая от двух бокалов шампанского Ангела приняла эстафету:

Bei der Kaserne, vor dem großen Thor

Steh'ne Laterne und steht sie noch davor.

Da wollen wir uns wiedersehen

Bei der Laterne woll'n wir stehen,

Wie einst Lili Marleen

Wie einst Lili Marleen…[18]

Голоса у неё не было совсем, но ей долго аплодировали.

Сильвио толкнул в бок соседа:

— Владимир! Твоя очередь!

— Это не я.

— Владимир, спойте!

— Русские песни такие красивые!

— Это не я.

— Спойте нам, Владимир, мы просим! — пророкотал на всю столовую Гарин и зааплодировал.

Владимир покачнулся на ягодицах, вытер рот салфеткой, задумался ненадолго и запел несильным голосом:

Это это не я, это это не я.

Это не я. Это не я.

Это это не я. Это это не я.

Это не я. Это не я.

Это это это это это не я.

Это это это это это не я.

Это не я.

Это не я.

Это не я, не я. Это не я, не я.

Это это не я. Это это не я.

Это не я, не я. Это не я, не я.

Это это не я. Это это не я.

Когда он закончил, все некоторое время сидели неподвижно. Затем Гарин зааплодировал. Его поддержали, но не все. Некоторые продолжали сидеть, словно в оцепенении.

— Грустная песня, Владимир, — вздохнул Сильвио, пихнул исполнителя в бок и зааплодировал.

— Это не я, — пробормотал тот.

— Русские песни всегда доводят меня до слёз… — всхлипнула Ангела и громко высморкалась в салфетку.

— Потому что у них трудная жизнь, — объяснил Дональд. — Но там было много классных парней!

— А какие женщины! — присвистнул Сильвио, закатывая глаза.

Сидзо вдруг высоко и красиво запел по-японски.

Грустная японская песня снова погрузила всех в оцепенение. Раздались редкие аплодисменты.

— Мы что, на кладбище? — недовольно фыркнул Борис, похлопал своими огромными рыжими ресницами, схватил большую чашу с салатом, вывалил салат на стол, схватил ложку и запел, стуча ложкой по дну чаши:

I don't want to drink my whisky like you do

I don't need to spend my money but still do

Don't stop now a c'mon

Another drop now c'mon

I wanna lot now so c'mon

That's right, that's right

I said Mama but we're all crazy now![19]

Дональд и Джастин тут же подхватили припев, к ним присоединился Сильвио, потом Ангела, Эммануэль, Синдзо, и даже Владимир закачался на месте и затянул своё: «Это не я-я-я!»

— Ma-a-a-a-ma we're a-a-a-a-a-ll cra-a-a-azy now!! — пел синий стол.

За красным хлопали в такт песне. Когда пациенты закончили петь, врачи захлопали, медсёстры одобрительно закричали, санитары засвистели. Гарин знаком попросил официантов наполнить бокалы и встал.

— Дамы и господа! — заговорил он, тряхнув бородой. — Дорогой Сильвио вспомнил, что мы уже месяц как вместе. Это прекрасно! И ещё прекрасней, что мы вместе здесь, в «Алтайских кедрах». Вовсе не случайно выбрали вы наш санаторий. Не хочу выглядеть легкомысленным хвастуном, но тем не менее скажу со всей откровенностью врача-профессионала: этому месту нет подобия в матушке-Европе. Уникальное сочетание радоновых источников, целебных грязей и наших алтайских кедров не имеет аналогов. Да, дорогие мои! Начнём с воздуха, которым вы дышите. Горы плюс эфирные масла кедров делают его в высшей степени целебным. Вы спите на кроватях, матрацы которых набиты опилками кедров, подушки — их стружками и сушёными горными травами, а одеяла, коими вы изволите покрывать свои тела, связаны из шерсти алтайских горных козлов! Кедровые орешки, о целебности которых написал ещё великий Авиценна, богаты витаминами Е, В и К, железом, цинком, магнием, марганцем, фосфором, аминокислотами. Вы пьёте чистейшую воду алтайских горных источников, вам заваривают чай из целебных горных трав и подают к чаю алтайский мёд, собранный трудолюбивыми пчёлами здесь на горных лугах. Вы часто слышали от меня фразу: иловая грязь — великая сила. Это не пустые слова! Наше грязелечение ставит на ноги пациентов с десятками разнообразнейших болезней — от тяжелейших артритов до параноидной шизофрении. Радоновые, азотно-кремнистые, пихтовые ванны в сочетании с бальзамным обтиранием, сегментарным массажем и анальной терапией нанесут сокрушительный удар по вашим недугам! А мы, врачи, поможем вам окончательно забыть обо всех ваших страхах и опасениях. Признаюсь вам, дорогие мои, откровенно: я против медикаментов. Пока вы принимаете их вынужденно, то давайте делать всё от нас зависящее, чтобы вы навсегда о них забыли! Первый оздоровительный месяц позади, впереди ещё два. Пройдёмте же достойно это временное поприще вместе, чтобы нам всем было о чём вспомнить через многие годы! Я желаю всем присутствующим здоровья душевного и телесного!

Он поднял бокал. Все зааплодировали, стали чокаться и пить. Пение и шампанское возбудили аппетит, официанты подали горячее, и все набросились на еду.

Пациенты ели по-разному. Их огромные рты, раз в пять больше человеческих, расправлялись с едой впечатляюще бесцеремонно. Врачи уже привыкли, но санитары и особенно официанты постоянно косились на синий стол.

Дональд не сделал исключения для горячего, смешав в своей чаше тушёную рыбу, жареных куропаток, варёных креветок и запечённую оленину и отправляя это в рот большим половником. Борис ел шумно, нервно, выплёвывая некоторые куски на отдельную тарелку, а потом возвращаясь к ним. Сильвио со свистом втягивал приглянувшееся губами, как он привык обходиться со спагетти. Ангела широко раскрывала напомаженный рот, вываливала вперёд мясистый язык, клала на него куски и неспешно проглатывала с утробным звуком. Джастин захватывал еду зубами, быстро и сильно, дёргаясь всем круглым телом. Эммануэль набивал рот до предела и долго разжёвывал пищу. Владимир ел так быстро и жадно, словно это был последний обед в его жизни. Синдзо принимал пищу как лекарство — медленно и с достоинством, закрывая чёрные влажные глаза после каждого глотка.

Гарин ел, как всегда, решительно и с аппетитом.

— Насчёт параноидной шизофрении, доктор… — негромко пробормотала Маша. — Я не совсем уверена, что грязи от этого помогают.

— А Восков? — Гарин жевал так, что двигалась вся его величественная борода.

— Ну… в комплексе разве что. А он здоров? Его же пришлось раньше выписать.

— Пишет, что здоров.

— Недотыкомки?

— Не видит. И не скандалит.

— Слава богу… — Красивые губы Маши презрительно изогнулись.

Опустошив свою чашу, Дональд отшвырнул половник, протяжно рыгнул и полез на стол.

— И как всегда, перед десертом, — скорбно покачал дынеобразной головой Штерн.

Гарин сделал знак официанту, и тот тут же включил два мощных вентилятора, стоящих между столами.

— В отличие от вас он не делает из десерта культа, — усмехнулась Пак.

— Ladies and gentlemen, the art of farting! — объявил Дональд. — And please don't forget: not every fart is art![20]

Он выставил свой молочно-белый, массивный зад ещё сильнее, наклоняясь лицом к столу, и оглушительно выпустил газы.

— Дональд, но почему ты опять лезешь первым? — развёл руками Эммануэль.

— Первой должна быть Ангела, дружище! — выкрикнул Сильвио.

— Я не мог терпеть, чёрт побери! — Дональд полез со стола на своё место.

— Опять спешка, опять… — качал головой Синдзо.

— Ангела, просим вас, — обратился к ней Эммануэль.

— Извините, я ем, — ответила она. — Мужчинам не привыкать лезть в первый ряд.

— Дональд, извинись! — выкрикнул Борис. — Не будь скотиной!

— Я прошу прощения. — Дональд похлопал себя по животу. — Поймите, есть обстоятельства, которые сильнее нас. Не надо делать из мухи слона. Лучше хороший залп, чем холостой выстрел, парни!

— Ладно, чёрт с тобой… — Сильвио отшвырнул приборы, полез на середину стола.

Оказавшись в центре на скатерти с синими узорами между двумя букетами с алтайскими тюльпанами и нарциссами, он оперся руками о стол, приподнимая загорелый, хоть и обвислый, зад, и выпустил четыре сочных хлопка.

— Браво, Сильвио! — захлопал Эммануэль.

Не успел довольный Сильвио вернуться на свой стул, как Джастин полез на стол. Его залп был не слабее, чем у Дональда, но более протяжный и разнообразный по звуковой палитре.

— Ангела! — выкрикнул Борис.

— Нет, нет, мужчины, наслаждайтесь своим мачизмом.

— Не будь злюкой! — Борис хватил кулаком по столу, опрокидывая бокал с шампанским. — Покажи нам мощь валькирии!

— Ангела, я выстрелю только после вас! — Эммануэль прижал к груди руки в широких серебряных браслетах.

— Ангела, просим! — зааплодировал Сильвио.

— Нет, я не готова… — жевала Ангела.

— Просим! Просим! — захлопали за синим столом.

— Ну, право… — Она вздохнула, отодвигая тарелку.

— Я помогу! — подхватил её под руку Эммануэль.

— И я! — Сильвио подхватил под другую.

Ангелу подсадили на стол. На своих немолодых ягодицах она проползла на середину, слегка склонилась, словно приветствуя всех, замерла. И выпустила газы столь мощно и оглушительно, что звякнули чайные ложки в пустых кофейных чашечках на комоде и в широком полукруглом плафоне люстры ожило краткое настойчивое эхо. Две медсестры вздрогнули и перекрестилась. Старшая медсестра испуганно покосилась на люстру:

— Не могу привыкнуть…

— Пора бы, — ухмыльнулась Маша, жуя.

— Großartig[21]… — с искренним восхищением покачал головой Гарин.

Синий стол яростно зааплодировал. Ангела поклонилась. Маша помахала возле себя и Гарина салфеткой:

— Dicke Bertha[22].

— Genau! — согласился Гарин.

— После такой канонады я просто… стесняюсь лезть на стол! — аплодировал Эммануэль.

— Давай, давай, — толкнула его в бок Ангела. — Вспомни Верден!

— Разве что… — Он осторожно полез.

Залп Эммануэля разочаровал. Ему захлопали, но весьма формально.

— Excusez-moi… — пополз он обратно к своему стулу.

— Другого я и не ожидал, — презрительно глянул на Эммануэля Борис и решительно полез к центру, давя тарелку с сёмгой, опрокидывая вазу.

Остановившись, он как-то сгорбился и замер, прикрыв свои огромные рыжие ресницы. Все ждали. Борис не двигался. В столовой наступила тишина, которую нарушали только вентиляторы. Прошла минута, другая.

— Ну и? — недовольно оттопырил губы Дональд.

Борис выпустил негромкую, но долгую и прерывистую очередь.

— Слабовато… — улыбнулся Сильвио, подмигивая Ангеле и Владимиру.

Все зааплодировали.

Настала очередь Синдзо. Он долго готовился, нюхая цветы, совершая круговые движения руками, покачиваясь и напевая что-то. Но залп его не удивил сидящих за столами.

— Владимир! — Сильвио хлопнул соседа по спине. — Докажи нам, что русский дух — не миф!

Владимир молча полез в центр стола. Приподнял свой накачанный, холёный, много раз омоложённый китайскими медиками зад и замер. Сперва раздалось что-то вроде утробного ворчания, которое быстро перешло в угрожающее рычание, разрешившееся громким хлопком, ещё одним, ещё, и вдруг из этого холёного зада стало проистекать шипение, в котором можно было разобрать отдельные звуки, напоминающие в том числе и человеческий шёпот, но шипение становилось всё более и более зловещим и всё длилось, длилось и не иссякало так долго, что все за синим столом оцепенели. Когда оно стихло, некоторое время стояла напряжённая тишина. Первым захлопал Сильвио, затем — Ангела и Дональд. Аплодисменты наполнили столовую.

— Брависсимо, Владимир! — выкрикнул Сильвио.

— Это не я… — С улыбкой тот показательно пробежался на ягодицах по скатерти и запрыгнул на свой стул.

— Итоги! Итоги! — завопил Борис.

Приготовленный заранее официантами серебристый смартфон показал рейтинг. Первое место в соревновании The Art of Farting разделили Ангела и Владимир.

— Молодцы! Ещё шампанского всем! — закричал Сильвио.

Гарин встал, поклонился медикам:

— Всем хорошего вечера и покойной ночи.

— Платон Ильич, а десерт? — спросила Пак.

— Воздержусь! — тряхнул бородой Гарин и подошёл к синему столу.

— Дорогие мои! — обратился он к пациентам. — Я вижу, вы в отличном настроении, у вас прекрасный аппетит и чувство юмора, что неумолимо свидетельствует о вашем улучшающимся здоровье. Продолжайте в том же духе! Вас ждёт десерт и традиционный вечер танцев. Однако не удержусь от пожеланий. Дональд и Джастин, не увлекайтесь шампанским. Сильвио, не забывайте про ваш рефлюкс. Ангела и Синдзо, не налегайте на мучное. Борис, будьте великодушны. Эммануэль, не хандрите. Владимир, не переедайте. И всё у вас будет хорошо! До завтра!

Он поклонился. Ему зааплодировали, Дональд с Борисом засвистели.

Напевая вполголоса «Снился мне сад», Платон Ильич шёл по коридору к лестнице, ведущей на второй этаж. Выйдя к главному вестибюлю с пальмами, аквариумом и бесшумно курсирующим роботом-охранником Фёдором, Гарин увидел невысокого человека в плаще, с рюкзаком и таксой. Он направлялся к выходу. Заметив главврача, человек остановился и приподнял шляпу, обнажая лысую голову.

— А, люди, птицы, львы и мокрицы! — вспомнил Гарин. — Каковы успехи?

— Двести шестьдесят три мокрицы найдены и уничтожены мною на кухне, в кладовой и в душевых помещениях, — доложил Кузьма Иванович Кузьмичёв. — Тараканов не обнаружено.

— Поздравляю! Вам заплатили?

— Да, весьма благодарен, — довольно закивал тот. — Вы позволите наведаться в ваше учреждение через месяц?

— Наведывайтесь.

— Благодарю вас!

Гарин поднялся по лестнице, вошёл в свой номер, разделся догола, принял быстрый душ, облачился в розовый махровый халат, взял из вазы яблоко, сразу мощно выкусил половину, зажевал и лёг в постель со смартиком. Открыл текст романа Воскова:

Тёмно-синие глаза Джонни остановились. Он оцепенел, оцепенел. И словно увидел Лялю впервые, как будто это вовсе и не девушка, а странный в своей невоплощённой загадочности обитатель иных миров, о которых он раньше ничего, ничего не знал, а лишь смутно и беспокойно догадывался.

— Так. Надо, — произнесла она словно первые в своей жизни слова.

И поцеловала его в оторопело открытые, влажные и нагло-безвольные губы.

— Ты… — горячо и глубоко произнесли эти губы в её рот. Он обнял, обнял её запоздало. Но она уже брала всё в свои красивые и сильные руки: несколько сильно-нежных движений тонких пальцев, и вот уже Джонни без своей белой, влажной, пропахшей табаком рубашки. Её ладони легли на его плечи, словно листья редкого, редкого, прячущегося от человеческого глаза тропического растения. Отстранившись, отстранившись от раскрытых губ Джонни, она припала своими губами к его шее, такой горячей и сильной в своей грубой мужской незащищённости. Он сжал её, словно хрусткую фарфоровую куклу приюта.

— Я знала… — шепнула она в его шею и рассмеялась, совсем как девочка, зарывшая в садовую землю свой секретик с жуком, фольгой, бусинкой, стёклышком, ложкой и записочкой.

Он впился, впился губами в её голое плечо в прорехе.

— Грезила тебя… думала тебя… мечтала тебя… — шептали её губы в его влажные и огненные в своей заворожённости волосы.

Его пальцы рвали пуговицы блузки, и те сыпались, сыпались вниз, словно опустошённый жемчуг странствий. Рваная блузка удивительно упала на рваную юбку. Его губы стали кромсать, кромсать её шею, которая гнулась и качалась, словно грустный стебель неповторимой в своей единственности речной лилии.

Он беспощадно разорвал, разорвал её чёрный лифчик. И выплеснул на волю груди, прелестные в своём беспомощном сиротстве. Его лицо горячо и обречённо прижалось к её груди.

— Не знал тебя! — проговорил он в её грудь так сильно, что её рёбра органно загудели.

— А я знала, — ответила она в золотой лес его волос.

Он разорвал её разорванную юбку. Освободились прелестные бёдра молочно-шоколадного одесского загара, требующие лишь одного, одного: влажного, горячего прикосновения. И он припал, припал губами, губами, мокрыми от её сладко-солёной слюны.

— Ты представить не можешь, как я хотела этого… — прошептала она в его ухо так, словно это был заброшенный колодец молчаливых дервишей пустыни.

Чёрное кружево французских трусиков, купленных ею вместе с лифчиком на последние деньги в шикарном магазине Paris-Odessa, затрещало под его жестокими пальцами. Он порвал кружевной занавес, даруя свободу прелестному и древнему существу, истекающему жаждой жидких желаний.

— Возьми меня навсегда! — выдохнула она, струясь и обречённо.

И он завалил её на залитый шампанским ковёр, словно сладко заарканенную и горько подраненную амазонку, оставившую в терновнике прошлого не только сломанный лук и потерянные стрелы, но и холодную радость отказа. Ремень его джинсов загремел, зазвенел, запел, замлел, зардел. И теперь уже его древний зверь, хозяин обличий и нарушитель приличий, вырвался, вырвался на свободу и сразу же ворвался, ворвался туда, в тёмную сладость, туда, куда вела судьба.

— Да! — вскрикнула она учреждённо.

— Гарин, неужели вы не спите? — раздалось неподалёку.

Он оторвал глаза от светящегося текста и в полумраке комнаты различил Машино лицо. Он закрыл текст, стал приподниматься:

— Маша!

— Лежите, лежите. — Она подошла со своей презрительной улыбкой.

В руке она держала бутылку красного вина.

— Вы всегда входите так удивительно бесшумно!

— Пора привыкнуть, — рассмеялась она. — В последний раз у вас, кажется, не нашлось штопора.

— В столе. Погодите, я открою… — Он свесил с кровати титановые ноги.

— Нет! Нет! — Она угрожающе занесла бутылку. — Сегодня я правлю бал!

— Ну послушайте…

— Без «ну», пожалуйста.

Она выдвинула ящик стола, достала штопор и умело откупорила бутылку.

— Саперави.

Взяла из бара бокалы, наполнила, подошла, села рядом с Гариным.

— Доктор, как хорошо, что вы не спите.

Он принял бокал. Глаза их встретились. Бокалы чокнулись.

Гарин с удовольствием отпил вина:

— Превосходное… люблю грузинские вина…

Маша в упор разглядывала его лицо.

— Не пей, красавец мой, при мне ты вина Грузии печа-а-альной! — пропела она.

— Ужин завершился спокойно?

— Аспонтанно! — рассмеялась она. — Обожаю смотреть на танцы экс-государственных жоп.

— Вы жестоки. — Он взял её свободную руку.

— Нет, я просто чрезмерно наблюдательна.

— Называйте их официально: pb. Или неофициально — бути[23].

— Хорошо, бути. Танцевали как на свадьбе.

— Кто сегодня выбирал музыку для танцев?

— Синдзо.

— И что выбрал?

— Никогда не угадаете. Чайковского!

— Вполне понятно. Прекрасная музыка для…

— Переваривания? — Глотнув вина, она поставила бокал на прикроватную тумбочку и сняла пенсне с большого носа Гарина.

Нос стал ещё больше. Гарин залпом осушил бокал, поставил его и обнял Машу. Её тонкая чёрная фигура словно провалилась в розовый сугроб.

— Я… вас ждал… — проговорил он.

— И я вас ждала, — ответила Маша со своей едкой интонацией.

Их губы встретились, Гарин обхватил маленькую, гладкую голову Маши своей огромной ручищей. Она застонала. И стала с него сбрасывать его розовый махровый сугроб. Его вторая рука угрожающе зашарила по её спине чёрного шёлка, ища молнию, но Маша остановила её, придержав на весу. Целующийся Гарин замер с нависшей над Машей дланью. Она со стоном оторвалась от его губ:

— Я сама. А то порвёте всё, как в прошлый раз.

Встала — тонкая и чёрная. Скрипнула молния. Помогая телом, Маша мгновенно стянула с себя платье, отшвырнула. И в бордовых чулках, бордовом белье медленно и красиво села на колени к Гарину, оплела руками:

— Доктор, вы меня примете? У меня, знаете ли, довольно простой случай…

Гарин взял с тумбочки папиросу с зажигалкой, закурил. Машина голова лежала у него на левом плече.

— Прошлый раз вы обещали рассказать мне о вашем преображении, — произнесла она, разглаживая его покоящуюся на груди бороду.

— О каком?

— Ну, когда вы… — Она потёрла своей узкой ступнёй холодную титановую ногу.

— Ах, это. — Он выпустил дым. — Десять лет тому я, уездный доктор, зимой вёз в село Долгое вакцину против боливийской чернухи. Ехали с одним ямщиком на его самокате в пятьдесят лошадок, попали в жуткую метель, сбились с пути, заночевали в поле. Он замёрз, а я выжил. Но уже без ног. Вот и всё преображение.

— Но вы рассказывали, что та ночь многое изменила в вашей душе.

— В душе? Так и сказал? Вероятно, выпил лишнего. Вы меня неизменно спаиваете, Маша.

— То есть преображения не было?

— Было, но…

— Вспоминать не хочется?

— Сейчас, во всяком случае…

— Ясно.

— Вспоминать — не гнилым овсом торговать…

— Не будем.

Она вынула из его мясистых, вечно недовольных губ папиросу, затянулась, вернула папиросу на место.

— Да, забыла: Ангелу опять затрясло, прямо во время танца.

— С кем она танцевала?

— С Дональдом. Но всё обошлось, он оказался джентльменом.

— Он и есть джентльмен, — серьёзно почесал бороду Гарин. — При всей его девиантности.

Помолчали.

— Гарин, — произнесла Маша.

— Да?

— Мне… очень хорошо с вами.

— Правда?

В ответ она трижды клюнула носом его плечо. Дотянулась, взяла с тумбочки бокал:

— Допьём?

Он не ответил. Она села, отпила, вытащила из его губ папиросу, прижалась своими, вливая в него терпкое вино. Он закашлялся, заворочался, сел.

— Простите. — Она приникла к нему.

— Это вы меня… простите… — Он тяжко вздохнул, обнял её. — Вы эдельвейс, а я… мамонт.

— И это замечательно! — Она прижалась к нему всем телом. — Оставайтесь мамонтом, умоляю вас.

Он склонился над ней, борода и нос угрожающе нависли в полумраке. Мгновенье он смотрел на неё, затем неловко и грубо сгрёб в объятьях, стал наваливаться.

— Мамонт, лучше на боку, — подсказала она.

Солнце встало над Алтаем, заливая лучами всё вокруг — кедровый бор, синевато-серые, с белыми вершинами горы, предгорные луга с уже ожившей травой, ещё прозрачные лиственные и густые хвойные леса, крыши посёлков. На неярком голубом небе виднелись лишь едва различимые перистые облака, подчёркивающие высоту и величие этого чистого неба, да бледнеющий с каждой минутой серп молодого месяца. Вдруг на западе вспыхнуло другое солнце — яростно-белое, маленькое, с булавочную головку, но гораздо ярче и сильнее привычного солнца. Белый беспощадный свет мгновенно накрыл утренний пейзаж, стирая привычные жёлтые лучи, падающие с востока, словно кто-то огромный и невидимый решил сфотографировать весь этот красивый весенний мир своим чудовищным фотоаппаратом. На мгновенье ни у гор, ни у кедров, ни у домов не стало тени. Вокруг белой вспышки заклубился оранжевый жар. И снизу, от утренней земли, к ней потянулся зловещий чёрный дымный хобот. Белый свет сменился жёлтым и оранжевым. А на просыпающийся мир обрушилась волна яростно сжатого, жестокого воздуха, колебля горные вершины, круша вековые ели и кедры, срывая крыши с домов, калеча или убивая всё живое.

Гарин и Маша проснулись от страшного грохота и сотрясения. И что-то сильно и неприятно толкнуло Гарина в сердце.

— Чёрт… — пробормотал он.

Разлепив глаза, он нащупал пенсне на тумбочке, надел на нос.

Рамы и стекла двух окон были выбиты. Рваные шторы трепетали. Голая Маша вскочила с кровати, подбежала к окну, увидела. Прижала руки ко рту.

— Что?! — Гарин сел в кровати, морщась и прижимая руку к левой груди.

— Гарин… это ядерная бомба, — простонала Маша. — Блядство! Сволочи! Ёбаные сволочи!!

— Бомба? — Морщась, он потёр грудь.

Слез с кровати, сделал шаг. Пошатнулся. Сердце трепетало. Выдохнул, вдохнул глубоко, подошёл к Маше. За разбитым, вывороченным окном раскинулся всё тот же ландшафт с кедровым бором, но что-то в нём было не так, зловеще не так. Гул и треск наполняли воздух. И бор редел на глазах: это рушились кедры, поражённые ударной волной. Десятки падали, увлекая за собой другие; выжившие отчаянно качались. Вспугнутые дрозды метались в воздухе. По массиву бора расходились малые и большие круги повала, мелькали медно-золотистые стволы, взмахивали обречённые ветки, и рушились, рушились, рушились деревья.

— Господи… — Маша прижала руки ко рту.

Он обнял её, забормотал:

— Ничего, ничего… проходили однажды…

Маша дрожала. Мгновенье они стояли голыми у окна.

— Погодите… надо же это… — Держась за грудь, Гарин завертел головой.

— Господи… я же это предчувствовала… — злобно простонала Маша.

— Респираторы! Радиация!

— Всё в левом крыле.

— Сделать! Сейчас! — Он кинулся в ванную, привычно нажал на выключатель, но свет не зажёгся. Гарин схватил два небольших полотенца, открыл кран. Вода не потекла.

— Чёрт… воды нет… — Он вернулся в спальню и только сейчас заметил большую, извилистую трещину на потолке.

— Воды, воды! — вскричал он. — Надо смочить маски!

Маша, сбросив оцепенение, кинулась к мини-бару, открыла. Но всю воду они выпили ночью.

— О, чёрт! — Гарин сбил полотенцем пустую бутылку с мини-бара.

— Подождите… я сделаю… — Маша схватила чашку, развела худые ноги, полуприсела, подставляя чашку.

Гарин замер, угрюмо глядя. Маша помочилась в чашку, выхватила у него из рук оба полотенца, расстелила на диване, полила мочой. Повязала одно полотенце вкруг лица Гарина, одно — себе. Кинула ему его одежду:

— Одевайтесь!

— Надо собрать всех! — прогудел он сквозь пожелтевшее полотенце, схватил длинные серые трусы, тяжело заплясал на титановых ногах, надевая.

Маша схватила своё узкое вечернее платье, но, чертыхнувшись, отшвырнула:

— Я к себе!

Выбежала. Гарин распахнул платяной шкаф, в дверцы которого впились три осколка оконного стекла. Схватил было белый халат, но отбросил со стоном, вытянул обычные брюки, свитер, куртку.

Одевшись, выбежал в коридор. И чуть не столкнулся со Штерном. Тот был в своём жёлто-чёрном костюме для джогинга и белых кроссовках.

— Вы не видели моего Эхнатона? — спросил он у Гарина, привычно-мучительно вытягивая нижнюю губу.

— Где все? — загудел Гарин.

— Он испугался, убежал.

— Надо собрать всех! Немедленно! И определить направление ветра!

Штерн побежал по коридору. Гарин поспешил к левому крылу, но вдруг сзади послышался крик. Он обернулся. По коридору, непрерывно крича, бежал на ягодицах Джастин. Гарин остановился. Джастин нёсся на него. Гарин присел, разведя руки, поймал его. Тот забился, крича.

— Спокойно, спокойно, сalm down!

Гарин прижал его к груди, поднял. Повернулся и пошёл в сторону палат пациентов. Одетая Маша выбежала из своего номера:

— Сети нет!

— Я забыл свой в номере, — прогудел Гарин. — Возьмёте?

Она забежала в его номер. Вдруг раздался грохот со стороны левого крыла. Гарин обернулся. В конце коридора, куда он только что направлялся, заклубилась пыль. Он поспешил дальше. Джастин перестал кричать и просто дрожал, подвывая в грудь Гарину.

— Доктор! — раздалось сзади.

Пак и старшая медсестра побежали к нему от лестницы. Пак была в респираторе, медсестра одевалась на ходу.

— Пришла беда — запирай ворота! — проревел Гарин. — Целы?

— Что же это? — всхлипнула медсестра.

— Бомба!

— Бомба, бомба… — закивала и заплакала она.

— Где все? — гудел Гарин, похлопывая по спине воющего Джастина.

— Третья в моей жизни! — громче обычного заговорила Пак. — Я видела Штерна. Он ищет кота!

Подбежала Маша со смартиком доктора:

— В вашем тоже нет сети.

— Электромагнитный импульс, — объяснила Пак. — С сердцем у всех в порядке? Всегда бьёт по сердцу сразу. А сейчас почему-то не ударило!

Она нервно рассмеялась под респиратором.

— Пойдёмте! — скомандовал Гарин и двинулся по коридору.

Женщины поспешили за ним.

Возле палат класса люкс стояли Ангела и Владимир. Ангела тряслась, а Владимир повторял своё «это не я». С Джастином на руках Гарин подошёл к ним, взял Владимира за руку.

— Это не я, это не я… — повторял тот, испуганно озираясь.

— Я знаю. Успокойтесь, — прогудел Гарин. — Маша! Всем нужны маски!

— Моей мочи́ уже не хватит! — зло ответила та. — Респираторы, маски — в левом крыле.

— Левое крыло рухнуло! — раздалось в коридоре.

К ним подбежал Штерн с котом породы сфинкс на руках. Из своей палаты выполз Эммануэль. Непонимающе посмотрел на всех, развёл руками и забормотал по-французски.

Пока Гарин стоял с тремя бути, успокаивая их, медики осмотрели палаты других. Не обошлось без потерь: Синдзо умер во сне от остановки своего искусственного сердца, Борис был убит любимой картиной — сорвавшись со стены, она размозжила ему голову массивной позолоченной рамой. С трудом удалось разбудить Дональда, спавшего в обнимку с ополовиненной литровой бутылкой бурбона. Всем пациентам были сделаны маски из наволочек, смоченные тем, что нашлось в мини-барах, — водой, соком или кока-колой.

Сети не было ни у кого. По флюгеру определили направление ветра — западный. Краткий консилиум решил однозначно — бежать на север, в Барнаул, и как можно скорее. Медиков оказалось всего пятеро: Гарин, Пак, Штерн, Маша и старшая медсестра Ольга. Остальные, а также массажистки, повара, банщик, официанты, садовник, уборщицы доставлялись в санаторий ежедневно автобусом по утрам. В это роковое утро автобус с персоналом, естественно, не пришёл.

Сборы проходили в страшной спешке. В гараже санатория рядом с двумя электрокарами стояли две машины — крошечная двухместная «пчёлка» Пак и старый джип-тойота Штерна. Гарин машин не водил и не имел. Автобуса, который очень пригодился бы сейчас, не было. Электрокары были предназначены исключительно для перемещения по территории санатория, в две машины пять человек и шестеро бути с мешками продуктов, дорожными сумками и старомодным, огромным чемоданом Гарина никак не помещались. К тому же медики быстро пришли к выводу, что на дорогах теперь, когда началась война, будет опасно: возможен казахский десант, военные действия, авианалёты, артобстрелы, разбой, произвол военных и партизанщина. Недолго поразмыслив, Гарин предложил оптимальное — идти до Барнаула на маяковских по бездорожью. План его был единогласно одобрен.

Через минуту все стояли в подвале возле шести двухметровых пластиковых саркофагов. На их цифровых панелях были набраны коды пробуждения, крышки саркофагов стали медленно открываться. В каждом лежал на спине с поджатыми к груди ногами голый биоробот телесного цвета. Могучие руки обхватывали мускулистые ноги, красивое, гладкое лицо с закрытыми глазами улыбалось, голый череп по цвету не отличался от лица и тела. В биороботах заработала программа «пробуждение», голубые глаза их открылись, мускулистые руки разжались, ноги распрямились, и шестеро трёхметровых гигантов с одинаковыми синхронными движениями покинули саркофаги и встали возле них.

Этих биороботов, произведённых в Уральской Республике, по случаю и недорого купил хозяин санатория, барнаульский бизнесмен Ван Хонг. Изготовленные по швейцарско-китайской технологии, биороботы SOS-3 предназначались исключительно для спасательных работ в горах. Но относительно недорогое производство вскорости сделало SOS-3 популярными у сельского населения УР. Их стали активно покупать и использовать не только для переноски тяжестей, но и в качестве транспорта. В своих заплечных корзинах они носили детей в школу, а взрослых — по их деловым и бытовым надобностям. Одинаковые, всегда улыбающиеся лица с большим мясистым носом, мужественным ртом и голым черепом делали их похожими на советского поэта Маяковского. В народе их быстро прозвали маяковскими. Впрочем, некоторые звали их терпилами. Запасливый Ван Хонг купил этих шестерых дешёвых маяковских просто так, на всякий случай. В санатории их использовали для переноски тяжёлых вещей, земляных работ в саду, а чаще всего — для пикников в горах с пациентами.

Перед улыбающимися голыми гигантами была поставлена задача. Они надели свои просторные заплечные корзины, куда поместилось всё: люди, бути, поклажа и кот Эхнатон. Тела погибших Бориса и Синдзо взяли с собой, чтобы похоронить по дороге. Гарин и Маша сели в корзину вместе. Пак оказалась в компании Ангелы и Ольги. Штерн — с Эммануэлем и Джастином. Дональд восседал на своём маяковском один с кучей провианта. Владимир и Сильвио выбрали свою корзину. Шестой маяковский нёс мёртвых и поклажу.

— Вперёд! Направление — север! — скомандовал Гарин своему маяковскому, и тот двинулся к воротам санатория.

Пять маяковских последовали за ним. Когда вышли за ворота, Гарин обернулся, бросив прощальный взгляд на санаторий, в который судьба занесла его на три с лишним года. С рухнувшим левым крылом, выбитыми стеклами и вывороченными рамами он являл собой жалкое зрелище. В парке лежал упавший красавец-каштан. У старой пихты сломало макушку. Решётчатая беседка завалилась набок.

Маша тоже обернулась.

— Сон… — произнесла она, презрительно усмехнувшись под своей маской.

— Как слон, — прогудел Гарин, удручённо вздохнул и отвернулся от санатория.

Часть вторая

На север

Что может преградить дорогу путнику, идущему по каменистому и лесистому бездорожью в предгорьях Алтая? Только быстрая горная река. Именно это и произошло на вторые сутки похода в сторону Барнаула. Неширокая, но сильная и бурная, вытекающая из ледника Геблера, река Катунь показала своё упругое, грязно-молочное тело в просветах лесного массива. Едущий на головном маяковском Гарин посмотрел на свой хоть в чём-то полезный FF40: ровно два часа пополудни. Погода стояла сухая, безветренная, солнце припекало не по-весеннему. Гарин покрывал свой голый череп и шею нательной майкой. Сидящая рядом с ним в корзине Маша вырезала себе из кармана куртки что-то вроде тибетской шапки. Среди медиков только запасливая Пак успела бросить в сумку свою серебристую японскую шляпку, что теперь вызывало зависть коллег. Штерн налепил на голову намоченный носовой платок с узелками на концах, Ольга утром сплела венок из медуницы и подснежников и теперь несла его на голове подобно короне.

Первый день похода прошёл сумбурно: выбирали дорогу, ориентировали безмолвно-покорных маяковских, торопились уйти от радиации, заботились о бути. Заночевали в распаде у родника между двумя небольшими хребтами, разведя костёр и согрев на прутьях то, что успели захватить на кухне. Естественно, пищи оказалось мало, почти вся она досталась бути, компенсировавших едой последствия шока. Наевшись поджаренного хлеба с малиновым сиропом и консервированной ветчины, бути, спокойно переносящие жару и холод, заснули на каменных ложах. Медики спали в корзинах, укрывшись чем придётся. Как и ожидалось, ночь была холодной, и все продрогли. Гарин и Маша спали, обнявшись. Ночью была слышна далёкая канонада и небо на юго-западе озарялось вспышками.

Зато ночью переменился ветер, и утром маски не понадобились. Позавтракав сухими хлебцами и родниковой водой с сиропом, выбрали место для погребения Бориса и Синдзо. С трудом выкопав две неглубокие могилы, уложили туда тела погибших. Гарин приказал маяковским положить сверху два больших камня. Пак произнесла недолгую речь по-английски, Ангела прочитала совсем короткую отходную на латыни, каждый из медиков достал свое оружие: Гарин — старый тупоносый «бульдог», Маша — большой, вороно-чёрный глок, Пак — серебристый «питон», Штерн — беретту, Ольга — миниатюрный дамский браунинг.

Дали залп над могилами, после чего Эммануэль громко разрыдался. Гарин взял его на руки и посадил в корзину. Сильвио перекрестился и поцеловал оба могильных камня. Джастин поклонился им, Владимир погладил камни, пробормотав: «Это не я», Дональд ударил по камням кулаком, прорычав: «Ashes to ashes!», Ангела с привычным вздохом произнесла: «Ruhet in Frieden, meine Lieben[24]».

Расселись по корзинам и отправились дальше. Пили воду и жевали в дороге, не останавливаясь. И дошли до реки Катунь. Место для брода пришлось искать интуитивно: мёртвые без сети мобильники не смогли помочь.

— Господи, благослови! — громко произнёс Гарин и положил ладонь на гладкую, всегда прохладную голову маяковского. — Вперёд! Медленно! Осторожно! Бережно!

Маяковский стал медленно входить в мутно-белёсую, шумную реку. Корзина закачалась. Робот погрузился по пояс, вода забурлила вокруг. Опершись о пластиковые края корзины, как о спортивные брусья, Маша подняла ноги, поджала. Вода хлынула в корзину, стала подниматься. Маяковский ступал осторожно, погружаясь всё глубже. Остальные пятеро с седоками стояли на берегу. Вода дошла маяковскому до груди, корзина закачалась сильнее. От воды запахло льдом, высокогорьем. И она была ледяной, обожгла холодом Машины ноги. Гарин стоял неколебимо, погружаясь в поток. Чертыхнувшись, Маша вскарабкалась на плечи маяковскому, обхватила его голову. Гарин обнял Машу рукой. Маяковский шёл дальше, погружаясь глубже. На середине реки его плечи скрылись под водой.

— Гарин, меня смывает… — простонала Маша, обхватывая Гарина за шею.

— Держитесь! — проревел Гарин.

Маяковский погрузился по уши. Белёсые волны захлестнули седоков, корзина заходила ходуном. Маша вскрикнула, Гарин держал её.

Маяковский остановился.

— Вперёд! — проревел Гарин.

Маяковский стоял в бурном потоке. Гарин наклонился и прорычал в его полузатопленное огромное ухо, как в морскую раковину:

— Вперёд, мать твою!!

Маяковский двинулся дальше. Вода стала захлестывать его голову. Он ступил ещё, ещё, ещё, погружаясь глубже. На поверхности оставался только кладкий кумпол головы, на котором, словно в насмешку, играло весеннее солнце.

— Гарин… это не брод… — простонала Маша, отворачиваясь от клокочущей вокруг, брызжущей воды.

Платон Ильич сжал её так, что она застонала.

Маяковский шагнул, чтобы совсем погрузиться в пучину.

Но не погрузился.

— Неси… шагай… бога… мога… тырь… — зло простонала Маша, заплетаясь языком.

Маяковский шагнул ещё, ещё. И стал подниматься над потоком. Гарин облегчённо разжал стальные объятья. Почувствовав брод, SOS-3 зашагал уверенней, солнце ободряюще заблестело на его могучих пластиковых плечах. Вода отхлынула вниз. И через пару минут робот вынес их на каменистый, залитый солнцем берег.

С противоположного берега зааплодировали.

— На колени! — приказал Гарин.

Улыбающийся маяковский опустился на колени. Гарин высадил Машу из корзины, приложил ладони ко рту и закричал оставшимся:

— Одних бути в корзинах нельзя переправлять! Смоет! Со-про-вож-дение!!

Медики кивнули. И стали распределять pb по корзинам: по двое на каждого медика.

— Боюсь, я не удержу их!! — крикнула Пак Гарину.

— Кому-то придётся вернуться, — подсказал Штерн.

— Как в задачке про козла, волка и капусту… — зло усмехнулась Маша, снимая мокрые штаны.

— Я возвращаюсь!! — прокричал Гарин.

И он вернулся на своём маяковском и взял в корзину Эммануэля и Джастина. Переправились благополучно, хотя бути и наглотались ледяной воды, карабкаясь от неё по сопровождающим, а кота Штерна чуть было не поглотила стремнина. Но у последнего, багажного маяковского всё-таки смыло сумку Маши и мешок с консервами.

— Не будем делать из одежды культа! — усмехнулась Маша, вешая свои мокрые штаны на край корзины.

— У вас там было всё нужное? — спросил Гарин, выжимая свою куртку.

— Нужное рядом. — Она ткнула Гарина пальцем в живот. — Ваш смартик waterproof?

— Понятия не имею… — Гарин вытащил из мокрого кармана свой FF40, глянул. — Работает! Но сети нет. Карт нет. Только компас.

— Я знаю, что до Барнаула от санатория 197 километров.

— За два дня мы прошли уже двадцать восемь! — подсказал Штерн, услышав их разговор.

— Маяковские широко шагают.

— Осталось совсем немного! — рассмеялась голая субтильная Пак, выжимая свою одежду.

— Вы мальчик или девочка? — спросил её прыгающий на ягодицах по камням Дональд и захохотал.

— Дональд — мастер риторических вопросов. — Штерн сощурился на солнце, успокаивающе поглаживая мокрого кота. — Как же хорошо, что солнышко припекает, не замёрзнем, Эхнатончик… А мой платок смыло с головы!

— А мою шляпку — нет! — похвасталась Пак.

— Задерживаться тут не станем! Двинемся дальше! — объявил Гарин.

Его нательная майка, напоминающая головной убор бедуинов, чудом не уплыла. Только теперь он снял её с головы и отжал.

— Может, всё-таки разведём костёр и обсушимся? — предложила Ольга, раздеваясь и обнажая своё пухлое татуированное тело.

— Обсохнем по дороге! Солнце сильное! — ответила ей полуголая Маша, надевая пояс с кобурой и залезая в корзину к Гарину. — Вперёд, богатырь!

Маяковский выпрямился. Бути тем временем разбрелись по берегу: Эммануэль рвал редкие цветы, Джастин свистел и швырял камни в бурную реку, Ангела долго и прерывисто мочилась, Дональд прыгал по камням, Владимир учил Сильвио играть в ладушки.

— Это не я, это не я! — давал он советы другу.

— По ро-бо-та-а-ам! — проревел Гарин.

Все стали рассаживаться по своим маяковским. Стоя в корзине, как на капитанском мостике, Гарин оглянулся. Горы с белыми, слепящими глаза вершинами остались позади. Впереди раскинулся другой ландшафт: возвышались покрытые ёлками и пихтами пологие сопки, а совсем на горизонте голубели леса и зеленела далёкая равнина.

Маяковские повставали с колен и со своими неизменными улыбками, широко и точно шагая, понесли седоков дальше.

Не прошли и десяти километров, как наткнулись на группу беженцев, расположившихся на привал у обочины просёлочной дороги. Завидя путников на маяковских, они встали, пошли навстречу и стали просить по-русски и по-алтайски взять их с собой. Гарин приказал роботам остановиться, спешился. Беженцы обступили его. Из разговора с ними выяснилось, что они не животноводы, как сперва подумал Гарин, а потомственные часовщики-инвалиды, занимающиеся редким промыслом — изготовлением каменных часов. Ядерный взрыв разрушил три их дома в горах, убил двоих взрослых и одного ребёнка. Оставшиеся спешно погрузились на ослов и отправились в Барнаул. Поначалу ехали по шоссе, но вскоре высадился казахский десант, началась перестрелка с республиканской гвардией, что заставило часовщиков свернуть на просёлочную дорогу. Гружённые поклажей ослы шли медленно, кустари боялись, что умрут в дороге от радиации, пока доберутся до города. Гарин успокоил их, объяснив, что ветер переменился и им не стоит бояться радиоактивного заражения.

— Ваше превосходительство, во имя солнечного света, возьмите нас! — умолял седовласый патриарх клана горных часовщиков, ползая на коленях перед Гариным.

Остальные тоже стояли на коленях.

— Встаньте! — приказал им Гарин.

— Не можем, не можем! — радостно-виновато улыбался старик. — Коли б могли, давно бы были в Барнауле.

Оказалось, что их наследственная семейная болезнь — остеомаляция, размягчение костной ткани ног, пришедшая, как они объяснили, на Алтай ещё в XVIII веке из Италии.

— Был в Мантуе герцог Винченцо Гонзага, который с юности питался только тушёным мясом и полентой, — объяснял старик, ползая перед Гариным. — От этого, ваше превосходительство, у него стали постепенно размягчаться кости ног, и вскоре он сам уже не был в состоянии сесть на коня. Его жена ела ту же пищу, и у неё началось то же самое. Их дочь и сын родились с таким же недугом. И его сын, Гульэльмо, совершил грех, влюбившись в свою родную сестру Констанцию и переспав с ней. Это открылось, и чтобы избежать родительской кары, любовники бежали из Мантуи сперва в Австрию, потом в Персию, а потом на Алтай к зороастрийцам. Там их обвенчали по зороастрийскому обряду. С тех пор в нашем роду рождаются дети исключительно с таким недугом. Ходить не могут. Могут только сидеть или ехать на ком-нибудь.

«Однако какое сходство с pb!» — подумал Гарин и переглянулся с Машей.

Она кивнула, поняв его взгляд, и скривила губы в сторону бути. Те с интересом смотрели на инвалидов сверху из корзин.

— И что же, сидя ваши предки стали делать часы? — продолжил Гарин.

— И они стали делать часы, ваше превосходительство. Каменные! Без единого миллиграмма железа.

— А пружина?

— Не нужна! Гирьки-противовесы. Антонио! Покажи-ка наши уникальные часы, сынок! — приказал патриарх.

Его интеллигентная речь импонировала Гарину. Его сын, тоже совсем седой, подполз к нагруженному двумя сундуками ослу, достал часы и передал отцу. Патриарх с поклоном протянул часы Гарину. Они были тяжёлые, размером с грейпфрут, и представляли собой затейливую избушку с циферблатом и окошком. Крыша, бревна, наличники, стрелки, циферблат, оленьи рога, труба — всё было каменное и переливалось оттенками горных пород. Две каменные шишки болтались рядом с избушкой на каменных цепочках.

— Извольте дёрнуть за правую шишечку, ваше превосходительство! — посоветовал патриарх.

Гарин дёрнул. Окошко открылось, и гранитная кукушка трижды прокуковала странноватым скрипучим голосом.

— Какая подробнейшая работа! — удивился Гарин. — И от них… чем-то приятным пахнет. Что это?

— Каменное масло, ваше превосходительство.

— Каменное масло? Нефть, что ли?

— Ну что вы! Нефть — грязь по сравнению с каменным маслом. Это драгоценное масло, образовавшееся за сотни миллионов лет в горных пещерах. Найти его — великое искусство. Масло не только смазывает механизм наших часов, но и распространяет живительный, омолаживающий аромат.

— Замечательно! — Гарин показал часы седокам.

— Сколько же вы изготовили этих часов? — спросила Маша.

— За два века всего сто девяносто четыре штуки, моя госпожа, — улыбался патриарх. — На один экземпляр уходит полгода кропотливой работы. Они невероятно дорогие. Наши часы в коллекциях у богатейших людей мира, у политиков, магнатов. И у всех правителей Российской империи, Николая II, Ленина, Сталина, Брежнева, Горбачёва, в кабинетах висели наши часы. Это были наши подарки властям. Часы висят и у президента АР! Если он, конечно, ещё жив…

Гарин показал часы Владимиру:

— А вам это уже не дарили?

— Это не я! — ответил тот.

— Ваше превосходительство. — Старик прижал руки к груди. — Я подарю вам эти часы, только возьмите нас с собой! Мы здесь погибнем!

— Вы не погибнете, — заговорила Пак. — Если вы боитесь радиации — напрасно. Во-первых, ветер сейчас северо-восточный, во-вторых, в современных ядерных бомбах остаточная радиация не очень сильна. Они теперь «чистые». Я была свидетельницей трёх ядерных взрывов и жива до сих пор и здорова.

— Я жив после двух! — добавил Штерн.

— А я — после полутора! — засмеялся Гарин.

— Ядерная бомба — это уже рутина жизни, — презрительно усмехнулась Маша.

— Не стоит её бояться.

— Вас… двенадцать, — сосчитал Гарин. — А мы и двух не можем взять: мест нет, как видите.

— Возьмите хотя бы одного из нас!

— Одного? Кого именно?

— Моего внука Анания! Если все мы погибнем по дороге, он сохранит секрет изготовления каменных часов. Ананий!

Молодой человек лет семнадцати с продолговатым, неприветливым прыщавым лицом нехотя подполз к Гарину.

— Возьмите, ваше превосходительство! — Старик схватил руку Гарина, пытаясь поцеловать её.

— Но, но, любезный… — Гарин отдёрнул руку, перевёл взгляд на своих. — Сыщется место для Анания?

Пак перевела его слова бути.

— Найдётся! — закричали Дональд, Сильвио и Джастин.

— Это не я! — улыбался Владимир.

— Потеснимся! — Голая Ольга с венком на голове подмигнула Ананию.

— Только не в нашей корзине, — скривила губы Маша.

— Одного берём! — кивнул Гарин.

— О, благодарю тебя, великий Ахура-Мазда! — возопил старик, отворачиваясь от Гарина к солнцу и простираясь ниц.

Остальные беженцы повторили за ним. Ананий совершил ритуал солнцепоклонства с явной неохотой.

Ему быстро собрали объёмистую походную сумку, куда уложили еду, одежду, воду, короткоствольный автомат с запасными рожками и каменные часы в кожаном футляре. К сумке пристегнули складную инвалидную коляску японского производства. Дональд потребовал, чтобы Ананий ехал с ним. Его маяковский присел с улыбкой, часовщики закинули сумку, а Гарин помог Ананию перевалить худое тело через борт корзины. Ноги юноши были тонки и болтались, как плети. Дональд хлопнул его по плечу:

— Hi, I'm Donald!

Ананий сумрачно глянул на Дональда:

— А вы… топс-попс? Привет.

Он говорил только по-русски и по-алтайски.

— Вперёд! — скомандовал Гарин.

Под прощальные возгласы часовщиков трёхметровые маяковские выстроились цугом на север и широко, равномерно зашагали.

За два с половиной часа пути пейзаж резко изменился: сопки сгладились, лес стал смешанным, прибавилось молодой травы и разнообразных по красочной палитре первоцветов. Солнце по-прежнему сияло на безоблачном небе и грело ещё холодную землю. Во время пути слышалась поначалу далёкая, а потом и близкая канонада, долетал треск пулемётов. Однажды позади, на юго-западе что-то тяжко и гулко ухнуло, словно во сне выдохнул огромный каменный великан.

Медики часто оглядывались на великолепные, залитые солнцем горы, незаметно удаляющиеся с каждым шагом маяковских, понимая, что этой ослепительной красоте уготована судьба навсегда отодвинуться в прошлое и остаться за спиной, как и всему, что связывало их с санаторием.

Перешли вброд неширокую и неглубокую речушку такого же грязно-молочного цвета, как и Катынь, взошли на пологий холм, поросший ещё совсем молодой травой и первоцветами: нежно-сиреневой сон-травой, пурпурно-лилово-розовым кандыком и белой, похожей на ромашку ветреницей.

Взойдя на цветастый холм, Гарин уже поднял было руку, чтобы скомандовать привал, но замер, заметив что-то впереди. Пять других маяковских подошли и встали. Впереди у подножия холма раскинулась просторная, окружённая лесом равнина, в центре которой виднелись деревянные вышки, забор с колючей проволокой и типично лагерные постройки за ним.

— Лагерь? — удивлённо оттопырил губы Гарин.

— Я как-то раз смотрела, здесь где-то есть поселение анархистов, — сказала Маша, стягивая со вспотевшей головы свою «тибетскую» шапочку.

— Это лагерь! — сощурился Гарин. — Место порядка, а не анархии.

— Может, у них есть сеть? — спросила Маша.

— Или хлеб? — оттопырил губу Штерн.

— Я бы не отказалась и от лагерной похлёбки! — По-прежнему голая Ольга отшвырнула надоевший ей венок.

— Будьте осторожны с весенним солнцем, — посоветовала ей Пак.

— Hey, guys! We're damn hungry! — выкрикнул Дональд.

— We too! Si, fratello? — Сильвио хлопнул Владимира по плечу.

— Это не я! — кивнул тот.

— Ja, ich habe auch schrecklich Hunger[25]… — широко зевнула Ангела.

— Подойдёмте к ним, а там посмотрим, — решил Гарин. — Вперёд!

Они спустились с холма и, быстро прошагав по весенней, пестро цветущей долине, подошли к воротам лагеря. Они были трёхметровыми, деревянными, как и забор, огораживающий лагерь. Над забором вилась и блестела новенькая колючая проволока.

— Цзыю, — прочитала Пак два синих иероглифа на воротах.

— Свобода? — перевёл Гарин.

— Да.

— Так лагерь называется?

— Возможно.

С вышки, где торчал пулемётный ствол, их окликнули по-алтайски. Полиглотка Пак ответила на своём приблизительном алтайском. Вахтенный перешёл на китайский. Пак быстро представилась ему.

— О, нам как раз нужны врачи! — воскликнул вахтенный. — Наша мать Анархия заболела.

Прошли несколько долгих минут, прежде чем ворота отворились. Гарин скомандовал маяковскому, и тот вошёл на территорию лагеря. Остальные последовали за ним. Четверо вооружённых автоматами молодых длинноволосых людей приказали путникам спешиться. Подбежали три большие лохматые псины и залаяли на чужаков. Пока это происходило, прибывших обступили и другие люди. В основном они были молоды, разнообразно-легко одеты, и многие с огнестрельным оружием. Рослый парень с синими волосами и мормолоновой скулой приблизился и спросил по-китайски:

— Кто из вас врач?

— Мы все врачи, — отвечала Пак.

Он окинул вызывающим взглядом Гарина и Штерна:

— Австралийцы?

— Русские, — ответил Гарин.

— Русские врачи? — Со щелчком он поднял сверкающую на солнце мормолоновую бровь, переходя на плохой русский. — Что вы делаете на Алтае?

— Лечим. Вернее — лечили.

— Кого? Офицеров республики?

— Бути.

— Мы из санатория «Алтайские кедры», — заговорил Штерн, держа на груди пугающегося собак кота. — Его разрушило ударной волной. Мы идём в Барнаул.

— Какой ударной волной?

— Был ядерный взрыв, началась война!

— Какая война?

— Вы не слышали взрыва? Вчера утром?

— Нет. Ну, был какой-то гром…

— Это война! Казахстан напал на Алтайскую Республику.

— Нас это не касается.

Парень с недовольством глянул на притихших бути.

— Официальные языки лагеря «Свобода» — китайский, казахский и английский, — сказал он. — На языке русских империалистов у нас говорить запрещено.

— Империалистов? — спросил Гарин. — И где же русская империя?

— У них давно уже нет империи, но их язык по-прежнему несёт в себе империализм, насилие и угнетение. Этим языком в своё время они угнетали двух наших великих учителей. — Он перешёл на превосходный английский. — Прежде всего, подойдите к ним и поклонитесь.

В центре лагеря возвышался монумент с двумя бородатыми людьми в одежде прошлых веков. Вокруг монумента росли цветы.

— Ступайте! — мотнул головой парень. — А потом вы окажете нам помощь.

— Вы нас просите или приказываете? — спросил Гарин.

Парень мгновенно выхватил большой старомодный револьвер из кобуры на бедре и навёл на Гарина:

— Прошу! Очень.

Гарин выдержал паузу и заговорил спокойно:

— А ежели вы просите, молодой человек, тогда распорядитесь, чтобы сперва нашим маяковским задали корма, а нам продали еды и питья. После чего мы будем чрезвычайно рады оказать вашей богине медицинскую помощь.

Мгновенье парень держал свой револьвер, затем неохотно убрал его.

— У нас нет врачей, — произнёс он зло. — А деньги в лагере запрещены.

— Мы расплачиваемся взаимными услугами, — добавила мускулистая загорелая девушка.

— Договоримся! — кивнул бородой Гарин.

— Что едят ваши роботы? — спросил другой парень, коренастый, с голым черепом.

— Все белковые соединения. В принципе, их можно кормить и отбросами.

— С отбросами у нас сложно, мы содержим коз, орлов и панголинов.

— Ну хоть что-то остаётся?

— Они едят говно? — спросила девушка, подходя к улыбающемуся маяковскому и хлопая его по символическим пластиковым гениталиям.

— Детритофагия у них ведь в программе? — вопросительно оттопырил губу Штерн.

Гарин кивнул.

— Пойдём, я накормлю тебя! — Девушка ткнула маяковского кулаком в рельефный живот.

Гарин приказал остальным маяковским следовать за девушкой.

— А вам всё-таки придётся поклониться великим, — произнёс мормолоновый. — Ритуал!

— Ну хорошо, — согласился Гарин.

— Только умоляю, уберите собак, — попросил Штерн.

— У вас есть сеть? — спросила Маша.

— Мегамерзостями не пользуемся.

Собак отозвали. Прибывших отвели к монументу. В окружении турнюра с алтайскими цветами возвышались две бородатые, лысоватые фигуры в человеческий рост, вылепленные из необожжённой глины. На постаменте виднелись две надписи, выложенные из иссиня-чёрного лабрадора: BAKUNIN и KROPOTKIN. Возле постамента на земле сидели молодые люди, взявшись за руки и образуя живую цепь. Крайний из них приложил свою ладонь к монументу. Цепь человеческая уходила в другой конец лагеря.

— Поклонитесь великим предтечам мирового анархо-коммунизма! — громко произнёс мормолоновый и склонил синеволосую голову.

Гарин нехотя кивнул своим массивным голым черепом, Маша поклонилась в пояс, Пак встала на одно колено, Ольга и Штерн склонили головы, а бути стали качаться на ягодицах, словно куклы-неваляшки.

— Уважаю, читала в университете! — громко произнесла Пак, вставая.

— Достойные, — произнесла Маша.

— Они сильно пострадали за свои идеи, — сказал мормолоновый.

— Слезами залит мир безбрежный… — пробормотал Гарин, оглаживая бороду и косясь на цепь человеческую. — Уважаемый, в лагере найдётся табак? Мои папиросы промокли.

— Найдётся. Айриша, сверни ему!

— Просто с табаком? — усмехнулась девушка. — Мы просто не курим. Хотите травки или анаши?

— Нет, дорогая, мне просто с табаком. — Гарин протёр пенсне и осмотрелся.

Лагерь был обширным, с шатрами, постройками, летними кухнями, лежаками и длинными бараками. Повсюду бродили, лежали или что-то делали молодые люди.

Вскоре Гарин с наслаждением затягивался самокруткой.

— А теперь, доктор…

— Гарин, — подсказала Маша, забирая у Гарина самокрутку и затягиваясь.

— …доктор Гарин, прошу вас, помогите нашей матери Анархии.

— Женщина?

— Да.

— Возраст?

— Вечность.

— Ясно. Ведите, молодой человек.

— Меня зовут Самуил. Пойдёмте!

Пятеро медиков отделились от бути и пошли с Самуилом. Тот двинулся вдоль сидящих на земле и сцепившихся руками.

— Она мучается животом уже шестой день, — сообщил Самуил. — Это большая беда для всех нас.

— Рвота, понос?

— Тошнота.

— Как со стулом?

— Никак.

— Слабительное давали?

— У нас запрещены лекарства и медицина внешнего мира. Давали горные травы, мёд и козье молоко.

Самуил подвёл их к большому шатру, переливающимуся живородящим шёлком золотистых оттенков. Возле шатра заканчивалась цепь человеческая. Крайняя девушка сидела, приложив ладонь к шатру.

— Коллеги, я осмотрю больную, если понадобится ваша помощь — позову, — сказал Гарин.

Самуил приподнял шёлковую ширму.

— Проходите. — Самуил сделал жест рукой.

Гарин нагнулся и вошёл в шатёр. Внутри золотистого шатра было темно, прохладно и двигались звёзды. После яркого солнца Гарин остановился, привыкая к темноте. Звёзды плыли по потолку, полу и по Гарину. Присмотревшись, он различил в темноте большие куски каких-то чёрных плоских камней. На одном лежало что-то светлое. Гарин приблизился, присел на корточки. На камне, по которому плыли вереницы звёзд, лежало крошечное одеяло, размером с книгу. Одеялом было что-то накрыто. Приглядевшись, Гарин различил рельеф маленького человеческого тела, поместившегося под одеялом.

— Good afternoon, Mother Anarchy, — произнёс он.

Скрытое тельце заворочалось, верхняя часть одеяла откинулась. Но Гарин ничего не увидел. И вдруг показались два крошечных глаза. Белки их светились в темноте. Раздался слабый стон маленького существа. — Good afternoon, — произнёс тоненький, но очень приятный голос маленькой женщины.

— How are you? What seems to be the matter?

Невидимая женщина прикрыла глаза. Потом открыла и заговорила на хорошем английском:

— Баланс моего внутреннего космоса нарушен. Мир мегамерзостей готов поглотить меня. Он отнимает меня от братства Свободных. Свободный мозг подсказывает, что я не переживу этого дня.

— Что вас беспокоит?

— Мой живот, вместилище земной пищи. Уже шестой день он отказывается мне служить.

— Боль?

— Да.

— Тяжесть?

— Да.

— Тошнота?

— Да.

Двумя пальцами Гарин осторожно снял с неё одеяло. Но ничего, кроме сверкающих белками глаз, не увидел.

— Сударыня, нельзя ли сменить ночь на день?

— Да, конечно. День! — приказала она.

Вспыхнуло солнце на голубом небе. Гарин зажмурился.

А когда открыл глаза, увидел маленькую, с куклу Барби, обнажённую и невероятно красивую женщину, лежащую на монолите иссиня-чёрного лабрадора, переливающегося на искусственном солнце. Женщина была цвета тёмного шоколада. Белки её миндалевидных глаз сверкали. Пропорции крошечного тела были обречены вызывать восхищение. Чуть вытянутое лицо на тонкой шее заставило Гарина вспомнить бюст царицы Нефертити в берлинском Пергамоне. Её крошечные полные груди воздымались при дыхании. Смоляные волосы красиво кудрявились на голове. Живот выдавался, как у беременных.

— Вы не беременны, сударыня? — спросил Гарин, наводя пенсне на чудесное существо.

— Я рожаю только идеи, — устало улыбнулась она, суча ножками.

— Болит?

— Да.

— Я знаю, как помочь вам, — выпрямился Гарин. — Ждите меня!

Он вышел из шатра на настоящий дневной свет. Медики и Самуил стояли неподалёку.

— Какие травы у вас есть? — спросил Гарин.

— Обилие горных трав! — ответил девушка.

— Заварите мне стакан календулы, — распорядился Гарин. — И найдите соломинку покрепче.

Через некоторое время Гарин с соломинкой и плошкой бараньего жира, Маша со стаканом заваренной календулы, кувшином тёплой воды, полотенцем и керамической чашей вошли в шатёр.

— Goddess! — восхищённо прошептала Маша, увидя лежащую на лабрадоре.

— Сударыня, встаньте на колени, — приказал Гарин больной.

Та приподнялась со стоном на коленях.

— Теперь опуститесь ниц.

Она исполнила это с непередаваемым изяществом.

— И потерпите немного.

Гарин зачерпнул топлёный бараний жир мизинцем и осторожно смазал прелестные миниатюрные ягодицы и между ними. Затем так же бережно вставил соломинку богине в анус. Маша подала стакан. Он набрал в рот половину, взял конец соломинки в свои мясистые губы и, нещадно раздувая брыластые щёки, принялся вдувать настой в богиню. Лицо его стало угрожающим.

Она застонала.

— Calm down! — Маша поглаживала её двумя пальцами по изящной шоколадной спинке.

Вдув всё, Гарин бережно вытянул соломинку из крошечного ануса.

— А теперь, дорогая моя, ложитесь на левый бок.

Богиня со стоном повиновалась. Гарин накрыл её одеяльцем.

— Маша, прочтите нам что-нибудь духоподъёмное.

— Once upon a midnight dreary, while I pondered weak and weary… — начала Маша, поглаживая лежащую.

Но не успела она дойти и до трети великой поэмы, как богиня подняла изящную голову:

— O нет…

— Да, сударыня, да! — удовлетворённо тряхнул бородой Гарин, стягивая с неё одеяльце.

— О нет, нет… — Богиня засучила длинными, широкобёдрыми ножками.

Гарин подхватил её и перенёс в чашу:

— Свободно, сильно и легко!

Из прелестницы обильно хлынуло в чашу. И запахло поносом вполне человеческого размера. Гарин и Маша с улыбкой переглянулись.

Золотой полог поднялся, и Гарин вышел из шатра с сидящей на своих сведённых вместе ладонях богиней. Вымытая и по-прежнему обнажённая, она приветливо улыбнулась полными губами и подняла тонкие ручки. Толпа радостно взревела:

— Анархия!

К богине побежали, потянулись руки. Гарин поднял её повыше. Она стала касаться рук своими ручками. Её прелестное лицо было усталым и довольным, пухлые большие губы что-то шептали. Подскочили две девушки с мраморной доской, помогли Анархии пересесть на неё. Стоять ещё она не могла и сидела на бело-розовой доске в очаровательно беспомощной позе, запрокинув голову на тонкой шее и шевеля губами.

— Благодарю вас, доктор Гарин! — Мормолоновый Самуил стиснул руку Платона Ильича.

— Что-то я проголодался, молодой человек. — Привычно наморщив большой нос, Гарин сбросил пенсне в руку и принялся протирать не очень чистым платком.

— Да и все мы что-то проголодались, — презрительно усмехнулась Маша.

— Голод не снег, Мария, — угрожающе произнёс Гарин.

— Думаете?

— Уверен! — прорычал он.

И громоподобно захохотал.

Вечером в лагере «Цзыю» был устроен праздник в честь выздоровевшей Анархии. В центре, на площади горел огромный костёр. Вокруг него плясали и водили хороводы. Звучала ритмичная музыка. Пили самогон, курили травку и анашу, ели хлеб и жареную козлятину. Анархия отдыхала в своём шатре. Бути выпили и расслабились, слились с молодёжной толпой, танцевали и вели пьяные дискуссии. Дональд дурачился, забавляя анархистов. Штерн не пил, сидел со своим котом, с улыбкой глядя на происходящее. Ольга накурилась травки, разделась и танцевала с парнями и девушками у костра. Пак захмелела и быстро пошла спать. Часовщик Ананий быстро нашёл себе полненькую подружку и танцевал с ней, выделывая пируэты на инвалидной коляске. Гарин и Маша возлежали на китайском кане, убранном алым покрывалом и разноцветными шёлковыми подушками. На низком столе стоял кувшин с самогоном и лежала сильно пережаренная козлятина.

Гарин выпил самогона и впервые за эти трое суток расслабился. Нос его вспотел и покраснел. Пламя костра дрожало в стёклах пенсне.

— Если вы анархисты, зачем вам колючая проволока и вышки с пулемётами? — спросил он Самуила.

— Для выживания мы обязаны защищать чистоту анархистской идеи от внешних мерзостей, — ответил тот, словно читая пособие.

— Анархисты — соль земли! — гордо добавила его подруга.

— Зачем держать соль в солонке?

— Чтобы не растворилась в мерзостях мира.

— Не согласен! — Гарин увесисто шлёпнул ладонью по столу. — Ваша соль должна солить мясо жизни.

— Этого мяса стало слишком много, — возразил Самуил, затянувшись косячком и передавая подруге.

— И оно в основном тухлое! — добавила подруга и расхохоталась.

— Не думаю, что Бакунин и Кропоткин одобрили бы это, — покачал головой Гарин.

— Они солили мясо жизни собой, — добавила Маша.

— Тогда было что солить, — возразил парень.

И они с подругой снова засмеялись.

— Ведь нынешний мир уж давно погружён в анархию, — продолжал рассуждать вслух Гарин. — Зачем вы отделяетесь от него?

— Анархия анархии рознь, доктор, — заметил Самуил. — Особенно здесь, в АР.

— Наша анархия чиста и невинна. — Девушка сняла через голову вспотевшую майку, обнажая грудь. — А во внешнем мире уже тридцать лет царит анархия насилия.

— Анархия насилия, — кивал Самуил, поблёскивая мормолоновой скулой.

— Наша анархия сладкая, а у них — горькая. — Девушка с улыбкой легла на колени к Самуилу.

— Вы что-нибудь берёте от внешнего мира? — спросила Маша.

— Фрукты для самогона, хлеб, живородящую материю, сухой бензин для генератора.

— У вас же нет денег, чем платите?

— Услугами, услугами, — улыбалась девушка.

— Или просто забираем, — добавил Самуил, лаская грудь девушки. — Экспроприация. Но без насилия.

— Воровство? — огладил бороду Гарин.

— Мягкая экспроприация.

Девушка положила руку на широкое запястье Гарина:

— Не пора ли предаться мягкому, доктор?

Гарин не успел ответить, как музыка вдруг прекратилась. И раздался протяжный переливчатый звук. Он вызвал у пляшущей толпы вопль восторга. Все тут же притихли. Только пламя костра ревело и трещало.

— Братья и сёстры! — раздался усиленный динамиками голос Анархии. — Болезнь и слабость. Испытание и муки. Страдание и боль. Терпение и сосредоточие. Превозмогание и преодоление. Выздоровление и преображение. Возвращение и успокоение. Сила и радость. Здесь и теперь.

— Здесь и теперь! — повторила толпа.

— Внешняя дисгармония. Внешнее несовершенство. Внешнее напряжение. Внешнее безразличие. Внешние угрозы. Здесь и теперь.

— Здесь и теперь!

— Внутренний путь. Внутренний мир. Внутренняя сила. Внутренняя радость. Здесь и теперь.

— Здесь и теперь!

— Наша жизнь. Наша свобода. Наше братство. Наше единство. Здесь и теперь!

— Здесь и теперь!

Анархия смолкла. Толпа молодёжи замерла вокруг костра.

И ожил голос Анархии:

— Наша любовь. Здесь и теперь.

— Здесь и теперь!!! — заревела толпа.

Все пришли в движение, бросились ближе к костру, образуя плотный круг. Он стал разделяться на два круга, один внутри другого. Молодые люди принялись быстро раздеваться. Из сияющего золотого шатра две обнажённые девушки вынесли на беломраморной доске Анархию, внесли в промежуток между кругами и медленно двинулись по этому промежутку. Чёрная, лоснящаяся от света пламени Анархия стояла на доске, положив левую руку на грудь, а правую на чресла, запрокинув красивую голову. Полные губы её были приоткрыты, а глаза закрылись. Доску опустили на уровень гениталий стоящих. По молодым телам, освещённым сполохами костра, пошли конвульсии. Все принялись ожесточённо мастурбировать. Раздались мужские стоны, женские всхлипы и вскрики. И не успела мраморная доска с Анархией завершить круг, как первая сперма брызнула на белый мрамор и тёмное тело. Вскрики, стоны и причитания слились с рёвом пламени. Гарин заметил в круге Анания на инвалидной коляске; его подружка мастурбировала ему.

Анархию пронесли по кругу три раза. Облитая спермой, как глазурью, на мраморной заблестевшей доске она торжественно отправилась в свой золотой шатёр.

Круг стал разваливаться, рассыпаться. Молодые люди падали в изнеможении на землю.

Гарин и Маша сидели на кане, заворожённые произошедшим.

Первым стряхнул оцепенение Гарин.

— Анархия анархии рознь, — сурово произнёс он.

— Теперь ясно, зачем им колючая проволока… — прошептала Маша и взяла руку Гарина.

Они повернулись, глаза их встретились — чёрные, как маслины, Машины и серовато-карие, за стёклами пенсне, Гарина. Он взял её руку.

— Доктор, примете меня без очереди? — скривила губы Маша.

Быстро и бурно насладившись друг другом, Маша и Гарин лежали на широком, толстом, набитом пахучим сеном матрасе. В гостевой зоне с двадцатью деревянными клетушками им отвели лучшую — с двумя плетёными креслами, платяной вешалкой, грубым столом и даже картиной на дощатой стене: блюдо с необычными по форме и цвету фруктами.

Гарин курил, Маша лежала, прижавшись к нему.

— Нет, я вряд ли засну сегодня… — Она села по-турецки.

— После увиденного?

— Да! Как она сказала: сладкая анархия?

— Сладкая. Такую и нужно охранять с пулемётами.

— Когда богиню проносили, я слышала запах коллективной спермы.

— Так пахнет их анархия.

— Это прекрасный запах! Лучше, чем запах крови. Давайте ещё выпьем?

— Можно. — Он выпустил дым в своём паровозном стиле.

Маша дотянулась до стола с кувшином самогона, наполнила две глиняных плошки. Выпили.

— Удивительно, что они даже ничего не слыхали про войну. — Маша поставила пустую плошку Гарину на живот.

— Они не знают.

— Счастливые! — рассмеялась Маша. — Нет, послушайте, Гарин, а ядерный взрыв?

— Здесь это был просто сильный гром. Да ещё утром. Не обратили внимания.

— А что же они… — начала было Маша, но вдруг в соседних клетях послышались голоса.

Туда вошли одновременно и сразу бурно приступили к делу. Слышно было абсолютно всё. В левой комнатке оказалась Ольга с каким-то парнем, тараторящим на непонятном языке. В правой страстно-виновато забормотал по-французски знакомый голос:

— Je t'en prie simplement, cheri, vas-y doucement, tout doucement[26]…

В левой сразу ритмично захрустел соломенный матрас.

— Боюсь, что большинство из наших уже стали сладкими анархистами, — произнёс Гарин с нарочито грозно-плаксивым выражением лица.

Маша засмеялась в его плечо.

— Плесните-ка, Маша, ещё, — попросил он шёпотом.

Маша исполнила. Они выпили.

Она прижалась, зашептала в ухо:

— Вы мне хотели рассказать про метель.

— Как я ехал в Долгое?

— Да.

— Там особенно нечего рассказывать. Я не доехал, никого не привил. Ноги потерял. Зато стал другим человеком.

— Совсем другим?

— Другим.

— А каким были раньше?

— Серым колпаком.

— Не верю.

— Я сам не верю, что был серым колпаком, — всё так же грозно-плаксиво пробасил он.

Новый приступ хохота овладел Машей. Она смеялась, зажимая рот. Отсмеявшись, повалилась на спину:

— Слушайте… я так опьянела… тысячу лет не пила самогона… серый колпак… почему это плохо? Это красиво… и чисто…

В левой клети на фоне ритмичного хруста соломы раздался звучный шлепок:

— Куда ты летишь, дурачочек мой? Я же сказала: слоу энд дип, слоу энд дип…

В правой тоже захрустел матрас:

— O mon fou, mon frénétique![27]

— Маша, мы между Рязанью и Парижем.

Маша молчала. Гарин глянул: она спала на спине, приоткрыв губы, лишившиеся постоянного презрительного выражения. Гарин накрыл её простыней.

Закрыл глаза.

— Слоу энд дип, слоу энд дип…

— Encore, encore! Plus fort![28]

Гарин открыл глаза.

— Не дадут заснуть… — пробормотал он.

Вспомнил. Дотянулся до своей одежды, нашарил смартик, включил:

Просыпание, просыпание в очаровательном и беспомощном переплетении опустошённых тел, нежные нежные столкновения губ и рук, вопросы ещё закрытых глаз тёмно-синих к закрытым оливково-чайным глазам, вопросы, вопросы без ответа, узнавание, узнавание нового с каждым поворотом любимого лица лица, с каждым кивком, кивком любимой головы головы, с каждым шевелением безбрежных пальцев мужских рук и прикосновением достоверно нежных нежных пальцев женских ног ног.

Открыв глаза окончательно, Джонни увидел. Он произнёс имя той, что изгибалась коралловой изящерицей на добродушной советской простыне рядом с ним:

— Ляля.

Её веки дрогнули дрогнули, словно пир потомственных рабов рабов, обречённых одним взглядом беспощадного владыки на неминуемую казнь казнь. И казнь ожидалась мучительная — с разрыванием дрожащих тел тел и сдиранием дымящихся кож кож.

Она увидела Джонни впервые рядом рядом и утром утром, зная, что он Джонни Уранофф, но, с другой, страшной в своей невероятности стороны, это был уже вовсе не Джонни Уранофф, а Сверх Джонни Уранофф, собранный из плоских плотских листов желаний желаний и снов снов, высушенных на каменных досках Судьбы и Вечности под солнцем мучительной и белой страсти страсти. Ляля понимала это слишком грозно, слишком ответственно, но с другой страшной стороны и слишком бесповоротно, и воинственно свежо свежо, и трогательно самозабвенно.

— Джонни, — произнесла она его страшно прекрасное имя, как мраморное яблоко.

— Я буду поить тебя собой, — выдохнул Джонни солнечную пыль своих ярких и нежных попечений.

— А я буду кормить тебя собой, — сказала она в его глаза глаза.

И ещё не покинув тёплого отчаянья сна сна, они принялись кормить и поить друг друга, кормить и поить вечной и бесконечной, влажной и ускользающей дельфиньей песней без слов слов, без снов, снов, разрушая громоздкие замки прошлых иллюзий и сотрясая сумрачные лабиринты обветшавших обид обид. Они уже не только пристально понимали друг друга, но и исчерпывающе обнимали.

Гарин захрапел.

Его разбудил Эхнатон, пробравшийся в их комнатку и вспрыгнувший ему на грудь. Гарин разлепил веки и увидел перед собой треугольную лиловую морщинистую морду с грозными зелёными глазами.

— Пош-ш-ш-шёл! — выпалил Гарин самогонным перегаром.

Кота сдуло.

Таращаясь и чертыхаясь, Гарин поднял голову, дотянулся до пенсне, протёр простыней, водрузил на нос. Маша спала рядом. В клетях было тихо. Голый Гарин тяжело сел на матрасе. Захотелось пить. Он потянулся к кувшину, но вспомнил, что там самогон, чертыхнулся и плюнул сухим воздухом в крохотное окошко. Надо было вставать с лежащего на полу матраса и тащиться куда-то. Гарин оперся о матрас, подтянул под себя титановые ноги, встал. Ударился о низкий потолок.

— Чёрт!

Пригнувшись, оделся. Отодвинул линялую занавеску, вышел в узкий, тёмный дощатый коридор, прогрохотал по гнущимся доскам и вышел на свет. Пепел от вчерашнего огромного костра ещё слабо дымился. Было свежо, ночь оказалась холодной. Солнце уже ярко светило, но лагерь ещё спал. Одинокие люди и козы бродили по нему. Гарин посетил огромную дощато-земляную уборную и стал приставать к вставшим насчёт воды и курева. Наконец ему дали напиться и закурить. Вода была превосходной. Ополоснув лицо, с толстой самокруткой в зубах он прилёг всё на том же китайском кане и стал ждать всеобщего пробуждения. Ожидая, автоматически включил FF40, чертыхнулся, поняв, что сети нет по-прежнему, открыл роман Воскова и продолжил читать:

XII

— Я покажу тебе все песни мира! — выкрикнул Джонни на Красной площади, схватил Лялю за руку и раскрутил на жукоподобной брусчатке, как алмазное сверло своей победы.

— Я готова сиять и петь во имя твоё! — Ляля последовательно ввинчивала свои желания в пористую плоть его порыва.

Над главной площадью страны водородной бомбой радости взрывалось солнце советской правды. Чистое небо голубело надеждами миллионов. Опустевший Мавзолей грозно гремел гранитными гранями. Огромный и великолепный портрет Лаврентия Берии торжественно и победоносно воздымался на орнаментальном здании ГУМа.

— Джонни, мы встретились с тобой благодаря этому человеку. — Ляля схватила Джонни за невероятные кисти рук. — Поклонимся же ему!

Они опустились на колени, склонили головы перед портретом и коснулись, коснулись древнего камня государственности, одним могучим движением соединившей их души, тела и гениталии в этом огромном и прекрасном мире.

И надолго припали губами к глубокому гранитному безмолвию.

— Неужели это Джонни Уранофф?! — послышался женский голос, опрокидывающийся в колодец сдержанной восторженности.

Джонни с трудом оторвал свои губы от гранитной вечности.

— И он целует нашу Красную площадь! — задрожал от нарастающего напряжённого волнения мужской голос.

— Да! Это Джонни Уранофф! — рубящим лезвием реальности подтвердила Ляля.

— Нет!! — всплеснула белыми, дородными и народными руками Настасья и тут же рухнула на розовые колени разбухающего обожания.

— Джонни… — только и успел произнести Пётр подмосковными губами, ошеломлённо застывающими на морозе всемирного узнавания, но жена дохнула жаром простой радости человеческой.

— Петя, на колени!

Они рухнули перед Джонни на колени своего жарко-ледяного восторга.

— Кто вы, русские люди? — спросил Джонни, с подробной решительностью помогая им встать на пошатнувшееся прежнее.

— Настасья и Пётр Бобровы.

— Что вы делаете?

— Мы производим молоко, сметану, творог.

— Зачем?

— Чтобы накормить белой радостью советских людей! — ответила за застывающих супругов Ляля.

Морская бездна глаз Джонни качнулась, вспухая пузырями глубинного предчувствия:

— Это… прекрасно!

— Доброе утро! — раздалось рядом с Гариным.

Он обернулся. На своей японской инвалидной коляске сидел Ананий. Рядом с ним стояла его пухленькая подружка.

— Кайирлы тан![29] — произнесла она.

— Утро доброе, — ответил Гарин. — Сдаётся мне, вы неплохо отдохнули вчера?

— Да, директно, — усмехнулся Ананий. — Я это, спросить имею: можно её нам с собой в Барнаул иметь?

— Мест нет, — сурово пробасил Гарин.

— Ну, может, кто имеет уступать место?

— Никто не потеснится, молодой человек. Да и дорога опасная.

Узкое прыщавое лицо Анания исказила гримаса недовольства. Он перевёл ответ Гарина на казахский, по-русски девушка не понимала.

— Окиништы![30] — закачала она круглым и белым, как луна, лицом.

— А если я очень просить? — продолжил Ананий.

— А может, вам с ней тут остаться?

Ананий поморщился:

— Я бы имел остался, но мне в город надо…

— Гарин, вы здесь! — Маша ловко запрыгнула на кан.

— Как спали? — Гарин поцеловал ей руку.

— Прекрасно! Даже голова не болит. Качественный у анархистов самогон!

Подошёл мормолоновый Самуил, поднял растопыренную пятерню в знак приветствия:

— Слава Анархии! Наша богиня приглашает вас двоих на завтрак.

Внутри золотого шатра богини было море, коралловый риф, рыбы, актинии. Сама она восседала в белой раковине, тело цвета тёмного шоколада обтягивал костюм спокойного зелёного тона. Раковина лежала на всё том же куске лабрадора. Посередине шатра был низкий стол для гостей. К завтраку подали хлеб, йогурт из козьего молока, печёные яблоки, чернослив, кедровые орешки, мёд и травяной чай.

После взаимных приветствий и слов благодарности перешли к завтраку. Анархия пила только чай с мёдом из крошечной чашки.

— Вы не боитесь, что ваш лагерь свободы будет уничтожен войной? — спросил Гарин.

— А вы не боитесь, что вас убьют по дороге в Барнаул? — улыбнулась полными губами богиня.

Гарин переглянулся с Машей.

— Мы живём каждый день как единственный и последний, — произнесла Анархия.

— Это разумно в наше время, — тряхнул бородой Гарин.

— У вас были проблемы с властями? — спросила Маша.

— Когда мы здесь обосновались, местные чиновники пытались создать нам проблемы. Но услышав голос наших крупнокалиберных пулемётов, отстали.

— Откуда вы пришли?

— Первый лагерь возник на берегу Каспийского моря, потом — Казахстан, берег озера Балхаш, потом — Монголия, озеро Харгаас Нуур.

— Здесь поблизости нет озер, — сказала Маша.

— Есть реки. Воды достаточно.

— Богиня, могу я задать вам интимный вопрос? — обратился к ней Гарин.

— Конечно.

— Откуда вы родом и как вы стали Анархией?

— Правильный вопрос! — рассмеялась она. — Анархией не рождаются, увы. Я родом из Ирана. Меня вывели в знаменитом инкубаторе «Бэхор». Воспитывали и обучали в престижной школе Изумрудных Жён. Затем я была продана школой в гарем Али Машхади. Гарем был небольшой — четыре обычные женщины и шесть маленьких. Обычные жёны были белыми, а мы — разноцветными. Он называл нас Рангин Каман, радуга. Али не был очень богат. Он обожал одно и то же: наслаждаться одной из четырёх жён, в то время как шесть маленьких щекотали его в разных приятных местах. Этим щекотанием я и занималась почти четыре года. Ещё я пела, играла на терменвоксе, танцевала. А в один прекрасный день Али убили его враги. Обычные жёны им были не нужны, а нас, маленьких, они побросали в мешок и похитили. И вскоре я оказалась в Тебризе на подпольном рынке рабов. Случилось чудо — меня купил один очень хороший человек по имени Асаф. Он был великий путешественник. Торговал нелицензионным умным тестом, переезжая с места на место. Я жила практически у него за пазухой. Мы объездили полмира, легче назвать место, где я не была. И как-то раз Асаф имел дела с одним евреем из Эйлата, Ариком. Мы вместе ужинали, я танцевала на блюде, как обычно. В общем, мы с Ариком сразу влюбились друг в друга. И ночью я сбежала от Асафа к Арику. Он был троцкистом. И про анархизм он первый мне рассказал. Я сразу влюбилась в идею анархии и поняла: это моё. Ни религия, ни любовь человеческая не вызывали у меня таких чувств, как это. Мировая анархия! Свобода, которую люди не видят в упор. Арик купил мне старые книги двух отцов-основателей анархизма, которым вы поклонились вчера. И однажды, когда я читала книгу Кропоткина «Анархия, её философия, её идеал», меня осенила идея лагеря свободы. Как и все великие идеи, она пришла внезапно. Это был жаркий июльский день в Эйлате, я лежала голой на этой старой, пахнущей прошлыми веками книге, читала, перелистывала очередную пожелтевшую страницу, ложилась на другую. И вдруг — как вспышка в мозгу: лагерь «Свобода»! Любая великая идея приходит для того, чтобы воплотиться. Прошли девять месяцев. И я родила лагерь «Свобода». И сама родилась. И стала Анархией.

Гарин покачал головой:

— Удивительно!

— Какая прекрасная история! — воскликнула Маша.

— Не могу себя назвать полноценным романтиком, но… ваша история, дорогая богиня, вызывает у меня восхищение, переходящее в зависть.

— Так оставайтесь в лагере свободы! — улыбалась Анархия.

— Мы, врачи, люди долга, — кратко ответил Гарин. — Благодарю вас за тёплый приём!

Он встал и поклонился. Маша тоже встала.

— У меня есть подарок для вас, — произнесла богиня и звучно хлопнула в крошечные ладоши.

Вошла девушка.

— Тян, принеси балет.

Девушка удалилась и скоро вернулась с полупрозрачной полусферой размером с половинку апельсина. Она поставила полусферу на стол, поклонилась и вышла. Анархия коснулась полусферы. Та стала раскрываться, перестраиваться, и вскоре перед Машей и Гариным на столе возникли подробнейшие театральные декорации размером с тарелку. Это была сцена оперного театра с задником в виде озера с ночным небом, тёмными тучами, луной и камышами. На небе сверкнула молния, зазвучала хорошо знакомая музыка Чайковского, и из-за декораций на сцену выбежали крошечные балеринки в белых пачках. Под музыку они выстроились коридором, и по нему плавно вышли, держась за руки, принц и Одиллия. И начался торжественный танец. Танцоры были размером с бабочку капустницу. В глубине декорации возник злой гений Ротбарт и угрожающе затряс серыми крыльями ночной бабочки.

— Это мой подарок вам, — произнесла Анархия. — Вы любите классический балет?

— Ну… — неопределённо загудел Гарин, поднимая брови и плаксиво топорща губы.

— Любим! — пришла на помощь Маша. — Он чудесен всегда.

— А я равнодушна к нему! — рассмеялась Анархия. — Поэтому эти танцоры у нас всё время в анабиозе. Этот шар остался у меня от Арика. Как он попал к нему — понятия не имею. А теперь он будет у вас.

— Благодарим вас, богиня, — поклонился Гарин.

— Что это за спектакль? — спросила Маша.

— Венский оперный театр, 1964 год, «Лебединое озеро», постановка Рудольфа Нуреева. Все танцоры до единого клонированы. Как говорил Арик, продукт был выпущен к столетию постановки. Смотрите!

Анархия дважды коснулась декорации, и музыка прекратилась, танцоры замерли на своих местах. Богиня взяла и подняла на своих ладонях главных героев балета:

— Это Нуреев, а это Марго Фонтень.

— Чудесно! — улыбнулся Гарин.

— Теперь они будут радовать вас. — Богиня трижды коснулась декорации, и всё снова сложилось в полупрозрачную сферу.

— Благодарим вас! — Маша приняла полусферу.

Гарин приподнялся.

— К сожалению, нам пора двигаться дальше.

— Я понимаю. Да помогут вам в пути ветры свободы!

В скором времени караван маяковских, гружённых людьми, бути и поклажей, под прощальные крики и одобрительный свист анархистов вышел из ворот «Цзыю» и взял курс на север. Джастин и Ольга решили остаться в лагере. Их никто не удерживал. Воспользовавшись освободившимися местами, Ананий втянул в корзину свою луноликую казахскую подругу Салтанат. Бути после бурной ночи были в полудрёме, Дональд просто спал в своей корзине. От лагеря анархистов за чудесное исцеление богини Анархии путешественникам перепало воды, хлеба и жареной козлятины.

Погода по-прежнему радовала, солнце сияло. Гарин и Маша ехали на головном маяковском. Подкрепившись продуктами жизнедеятельности анархистов, маяковские бодро и размашисто шагали, улыбаясь раскинувшемуся перед ними алтайскому пейзажу. Через пару часов лесистые холмы совсем сгладились и впереди раскинулась великолепная равнина, поросшая молодой травой и буйными первоцветами. Небольшие островки смешанного леса зеленели то тут, то там.

— Сети нет до сих пор. — Маша убрала в карман свой смартик. — Неужели электромагнитный импульс способен так надолго повредить систему?

— Возможно, сеть отключена в военных целях. — Гарин курил анархистскую самокрутку.

— Вы правы, Гарин, — презрительно согласилась Маша и рассмеялась.

— Что?

— Я думала, что Эммануэль останется в лагере. Но ошиблась.

— Жизнь вносит коррективы.

— Да! Легко нашим бути — родственников нет, никто не ждёт. Могут остаться где хотят.

— Ну, комфорт им необходим.

— Джастин поступился комфортом ради сладкой анархии.

— Это тоже комфорт. Души.

— И снова вы правы, доктор.

— Через минут сорок пора где-нибудь и привалиться.

— Здесь везде так красиво!

— Там что-то блестит впереди. Может, речка. Дойдём и устроим привал.

— Прекрасно!

То, что блестело, действительно оказалось речушкой — мелкой, с песчано-каменистыми отмелями и уже не мутно-молочной, а прозрачной водой. Возле речки был маленький перелесок. В нём и решили устроить привал. Но едва подошли к леску, как далеко сзади вспыхнуло, просияло и погасло. И тут же люди ощутили слабый толчок в сердце.

— Опять! — покачала головой Маша.

— Вторая, — бодро кивнула Пак.

— Война идёт… — угрюмо пробасил Гарин.

Долетел грозный, рокочущий гром. Маяковских слегка качнуло.

— Привал! — мрачно скомандовал Гарин. — На колени!

Маяковские стали одновременно опускаться на колени. Но не успели они выполнить эту команду, как из-за деревьев показались трое мужчин с автоматами. Один из них, чернобородый, выкрикнул что-то на непонятном языке. Путники замерли в своих корзинах. Бородатый снова выкрикнул, поднимая автомат. Гарин стал поднимать руки, но бородатый со злобой снова закричал.

— Не стреляйте! — крикнула Пак по-алтайски.

Бородатый закричал злобно и протяжно, целясь из автомата в Пак. Маша выхватила свой большой чёрный глок из кобуры и открыла огонь. Бородатый упал. Двое других бросились на землю и открыли огонь из автоматов. Прячась за плечами своего маяковского, Пак достала свой «питон» и стала стрелять. Бути пригнулись, Саламат испуганно вскрикнула. Гарин присел, шаря по карманам в поисках «бульдога». Штерн тоже замешкался.

— Мужчины, мать вашу, ну что же вы?! — закричала Маша, разрядив всю обойму.

Гарин всё не мог найти револьвер, Штерн высунулся из корзины и успел дважды выстрелить, но ответная очередь снесла его. Прячась за головой маяковского, Пак стреляла наугад. Чувствуя растерянность противника, нападавшие поднялись и двинулись, стреляя очередями. Но Ананий, вытащив из сумки свой короткоствольный автомат, ответил им длинной очередью, заставив снова залечь. Гарин наконец нашёл свой «бульдог», героически выпрямился и открыл огонь. Вдруг мимо обороняющихся что-то грозно просвистело, и двух разбойников накрыл взрыв. Осколки камней разлетелись вокруг, заставив путников присесть.

Все оглянулись. Неподалёку стояли пятеро конных. Один из них, с ракетомётом на плече, навёл его на путников.

— Не стреляйте! — крикнула Пак по-алтайски.

— Не стреляйте! — выкрикнула Маша по-китайски.

— Не стреляйте! — завопила Салтанат по-казахски.

— Не стреляйте! — закричал Сильвио по-итальянски.

— Не стреля-я-яйте! — заревел по-русски Гарин на манер протодьякона.

— Русские? — громким высоким голосом выкрикнул один из всадников.

— Русские! — пророкотал Гарин.

— Слава Богу! Отставить!

Всадник опустил ракетницу. Конные подъехали ближе. Они были хорошо одеты и вооружены, на сытых, холёных лошадях с добротной сбруей. Их вожак восседал на вороном коне с роскошной гривой. В руках он держал автомат с оптическим прицелом.

— Откуда? — спросил он строго высоким голосом.

— Мы врачи. Бежим от войны в Барнаул, — ответил Гарин.

Всадник остановил на лице Гарина взгляд своих быстрых и неприветливых глаз:

— Врачи?

Его худощавое загорелое лицо с пышными усами, перетекающими в густые бакенбарды, и орлиным носом выражало суровое недовольство.

— Да, врачи, — с достоинством повторил Гарин, выпрямляясь в корзине и нервно оглаживая бороду.

Всадник подъехал ещё ближе. Его конь покосился смоляным глазом на лицо стоящего на коленях маяковского и всхрапнул. Подъехавший сузил свои злые глаза, вглядываясь в Гарина.

Маша и Пак замерли, опустив оружие.

Гарин стоял под взглядом незнакомца, как гранитный столб.

— Так это же прекрасно! — вдруг воскликнул фальцетом всадник и расхохотался.

С его орлиного лица мгновенно, как слетевшая маска, сошло злое выражение, оно стало приветливым, глаза тоже засмеялись и залучились радостью.

— Граф Сугробов! — кивнул он головой под маленькой кожаной шапкой с меховой оторочкой.

— Доктор Гарин, — поклонился Платон Ильич.

Медики тоже представились.

— Прекрасно, прекрасно! — Слегка картавя, граф обвёл их изменившимися, радостными глазами. — А мы вас приняли за витаминдеров. А те кто?

Он резко обернулся, глянул на убитых.

— Они напали на нас, — заговорила Маша.

— У нас раненый! — Пак склонилась над Штерном.

Он был в сознании и держался за сочащееся кровью плечо.

— Раненый? Поможем, поможем. — Граф развернулся на своём мощном коне. — Братцы, гляньте раненого! Хотя…

Он рассмеялся.

— Вы же сами врачи! Пров!

— Ваше сиятельство? — подъехал на кауром жеребце здоровенный усатый детина.

— Обыщи тех, забери оружие!

— Слушаюсь! — рявкнул Пров и, пришпорив каурого, метнулся к леску.

— Врачи, врачи… — повторял граф. — Русские врачи! Расчудесно! А это кто?

Он заметил осмелевших, повысовывавшихся из корзин бути.

— Бути, — ответил Гарин. — Pb.

— А? — непонимающе усмехнулся он и тут же завертелся с конём вокруг Гарина. — Я-то грешным делом принял тех за вашу охрану! Мы вас издалеча засекли. Думали, караван витаминдеров с Казахстана идёт. А эти бриганды, видать, на вас решили поохотиться, устроили засаду. Так?

— Так, так, — кивал Гарин.

— У вас есть бинт, антисептик? — отчаянно спросила Пак. — Мы ничегошеньки не взяли…

— Бинт? — Граф обернулся к своим.

— Я имею! — ответил Ананий.

— Давайте, давайте! — торопила Маша.

Вытащили из корзины, положили на землю и смотрели Штерна. Одна пуля пробила ему бок навылет, другая застряла в плече.

— Не радикально, не радикально… — бормотал он, силясь улыбнуться.

Кот жалобно мяукал и жался к его ногам. Маяковский Штерна, изрешечённый очередью, стоя на коленях и улыбаясь, совершал руками одно и то же движение, поднимая что-то невидимое и отправляя назад в корзину.

Маша и Пак перевязывали Гарина. Подъехал усатый детина с тремя автоматами:

— Ваше сиятельство, не казахи. Монголы или чечены. Вот!

Граф осмотрел оружие, два автомата швырнул в речку, один вернул всаднику.

— Это был не монгольский язык, — заметила Пак.

— Чеченов много тут бродит, — заговорил детина. — Китайцы навешали им люлей в Дагестане, вот они и попёрли на Алтай.

— Знакомьтесь, господа, мой есаул! — представил его граф.

— Пров Петров, — кивнул головой усач.

— Надо вынуть пулю, — бормотала Пак. — Обязательно!

— Дома у меня есть и врач, и инструменты, — сказал граф. — Поедемте!

— Подъём! — скомандовал Гарин маяковским.

Маяковский Штерна вспрыгнул на ноги и снова бухнулся на колени. И стал непрерывно повторять это вместе с погрузочным движением. От него посторонились.

Стали залезать в корзины. Перевязанного Штерна погрузили.

— Вперёд! — скомандовал Гарин.

Маяковские зашагали. Повреждённый маяковский продолжал падать на колени и вскакивать. Его так и оставили на берегу речушки.

Граф и всадники поехали рядом с шагающими маяковскими. Гарин и Маша переговаривались с графом, оказавшимся словоохотливым. Выслушав от Гарина историю бегства из санатория, он сочувственно цокнул языком:

— Казахи! После проигранной уральской кампании им неймётся. Там получили по зубам, решили двинуть на Алтай. И снова бомбой начинают, дурачьё. А потому что за спиной — китайцы. Я говорил генералу Порфирьеву: казахи воюют не сами по себе, у них хоуфан[31] прикрыт надёжно.

— Они пойдут на Барнаул? — спросила Маша.

— Не думаю! — Граф выпростал одну ногу из стремени и ловко закинул её перед собой на луку седла. — В Барнауле стоит Западносибирская дивизия генерала Шварцмана, казахам это хорошо известно. И у них есть небо, стало быть, с бомбой не получится. Казахстан просто хочет сдвинуть границу. Это им временно удастся, АР отступит, естественно. А там посмотрим. Сейчас трудно что-либо предсказывать.

— Сюда они дойдут? — спросил Гарин.

— Не думаю. А если и дойдут, нам, русским алтайцам, будет чем их встретить. Я себе маленькое небо прикупил вовремя, не поскупился.

Он снова цокнул языком и хлопнул себя по голенищу:

— Какое счастье, что я встретил сегодня русских! Это неизменно радость для меня. Русская речь! После трёх войн нас разбросало по миру и уже не собрать. Только родная речь и собирает. Фатум, фатум… Пров!

— Ваше сиятельство?

— Скачи вперёд, распорядись насчёт баньки, а Бориска пусть надевает колпак!

— Слушаюсь! — Пров пришпорил коня.

— Я надеюсь, господа, что вы голодны, аки крещенские волки?

— Есть малёк, — щурился на солнце Гарин. — Голод — не снег, на солнце не растает…

— Мы не успели поесть, как на нас напали, — сказала Маша.

— Так это же прекрасно! Отобедаете у нас. Часик ходьбы вашим богатырям, и мы дома.

— Граф, у вас дома есть сеть?

— Что? Сеть? Это вредно для нейронов, вы же знаете с детства.

— А мобильная связь? Вы пользуетесь мобильным смартиком?

Граф усмехнулся, хлопнул себя по голенищу:

— Голубушка, зачем мне мобильный, если я сам мобильный?

Имение графа Данилы Карловича Сугробова располагалось на берегу Оби — широкой, полноводной реки — и было окружено с трёх сторон глубоким рвом с водой и земляным валом. С четвёртой стороны обрывался невысокий песчано-каменистый речной берег. Сразу за земляным валом воздымались бревенчатые стены со сторожевыми башнями и бойницами. Имение было обширным: графский дом, сложенный из алтайского природного камня, церковь, казарма, хозяйственные деревянные постройки, конюшня, скотный двор, стрельбище, спортзал, яблоневый сад и теплица с солнечными батареями. Имение окружали ровные, аккуратные поля с зеленеющими озимыми и цветистый луг.

Как только пятеро маяковских и четверо конных приблизились к центральной башне усадьбы, с неё опустился перекидной мост и массивные створы ворот разошлись. С поднятой вверх правой рукой граф первым въехал в ворота, за ним проследовали маяковские, всадники ехали позади. Стражники с автоматами поклонились графу. Прибывшие оказались на круглой, замощённой гранитом площади. Не успел граф спешиться, как к нему подбежал его двойник — то же орлиное лицо, те же усы, перетекающие в бакенбарды, но одетый по моде середины XIX века. То был родной брат графа Савва Карлович. Разведя руки в стороны, он укоризненно покачал головой:

— Братец, братец! Bon sang! Мы же договорились! Ты же пообещал! Дал зарок!

— Заебалась баба зарекаться не ебаться! — громко продекламировал граф и ловко спрыгнул с коня.

Голоса у братьев были разные: Данила говорил фальцетом, Савва — приятным, бархатно-картавым баритоном.

— Фи, фи! — поморщился Савва, обнимая брата. — Bonjour!

— С добрым утречком, брат.

Они трижды расцеловались.

— Ну ты же обещал бросить эту охоту! Помилуй Бог, зачем тебе это? На что? А он, мятежный, ищет пули?

— Как будто в пулях есть покой! — рассмеялся граф и показал брату три пальца. — Троих бригандов в преисподню отправили.

Брат всплеснул холёными руками:

— Ну ради чего?!

— Ради чистоты! — Граф поискал глазами. — Где Пров? Баню затопили?

— Затопили, ваше сиятельство! — ответили слуги.

— И гостей повстречали. Русских!

— Что ты говоришь! — Савва Карлович перевёл взгляд на маяковских. — Ба!

Гарин скомандовал, маяковские опустились на колени, путешественники стали вылезать из корзин.

— Раненого в госпиталь! — приказал граф.

Штерна, по дороге впавшего в забытьё, тут же подхватили на руки и понесли, Маша и Пак поспешили следом.

— Всех прибывших разместить в летнем флигеле! — приказал граф и протянул руку в сторону Гарина. — Вот, брат, познакомься, героический доктор Гарин. Волею судеб — русский беженец казахско-алтайской войны.

Гарин поклонился.

— Очень рад! — Савва ответно склонил голову слегка на бок. — Добро пожаловать!

— Благодарю вас, — снова поклонился и огладил бороду Гарин.

— Ба! — Савва заметил бути и тут же узнал Эммануэля и Ангелу, поклонился им. — Не может быть! Неужели? Какими судьбами?

— Ce n'est pas trop tot: on nous a enfin reconnus![32] — заулыбался Эммануэль.

— Как же, как же! — всплеснул руками Савва. — Бухарестский саммит! Третий мирный договор! Репарации! Ах, вы все здесь?!

Он узнал Дональда и Сильвио.

— Incroyable![33] И вы здесь?! — узнал он Владимира.

— Это не я! — улыбнулся тот.

— Как?! Это же вы, вы!

— Это не я! — поклонился, качнувшись на ягодицах Владимир.

— Ma parole, я ещё не ослеп! — с обидой в голосе продолжал Савва. — Это вы!

— Это не я! — качался и кланялся Владимир.

Савва в недоумении развёл руками.

— Это он! — громко подтвердил Гарин.

— Questo lui! — белозубо закивал Сильвио.

— Конечно же, он! — тряхнул головой Савва. — Батенька, что за ложная скромность?

— Господа, отдохните с дороги, а через часок милости просим в баньку! — обратился граф к прибывшим. — Вас пригласят!

И быстрым шагом, позванивая шпорами, двинулся восвояси.

В небольшой, уютной господской бане всем хватило места. Голые братья Сугробовы, Гарин и Ангела оказались в опытных руках двух молодых, крепкотелых банщиц, уже занёсших над ними берёзовые веники, когда дверь открылась и вошли Пак и Маша.

— Вот! — Голая Маша подошла к сидящим рядом мужчинам и раскрыла ладонь. — Целых две.

На ладони лежали две пули.

— Ах! — сощурился Гарин, будучи без пенсне.

— Пять миллиметров. — Граф взял пулю. — Китай.

— Граф, у вас прекрасный хирург! — Пак зачерпнула холодной воды и плеснула на себя.

— Батал? Он мастер своего дела. — Граф швырнул пули в угол.

— Как Штерн? — спросил Гарин.

— Был в бреду, потом заснул.

— Кровопотеря?

— К счастью, минимальная.

— В бреду искал Эхнатона, — устало рассмеялась Пак и полезла на полок. — Веничка, веничка!

Банщица принялась охаживать подростковое тело Пак двумя берёзовыми вениками.

Граф посмотрел на ноги Гарина:

— Приходилось бывать в кампаниях, доктор?

— Нет. Просто конечности отморозил.

— Господи, сколько боли и страдания в нашем мире! — сокрушённо покачал головой Савва, почесал увесистые тестикулы, залез на полок и прикрыл голову руками:

— Токмо по охлупью!

Другая банщица занялась им.

Сев на лавку, Маша с наслаждением опустила ноги в липовую шайку с тёплой водой.

— А где же остальные? — спросила она подробно и спокойно моющуюся Ангелу.

— Восьмёрка никогда не любила баню, вы же знаете, — ответила та, намыливая мочало.

— Давно вы на Алтае? — спросил Гарин графа.

— Со Второй войны.

— Давненько…

— Да, мне тогда было двадцать восемь. А теперь — пятьдесят два.

— И мне пятьдесят два.

— Не может быть! Это нужно будет отметить.

Дверь открылась, и в парную вошла голая, высокая, хорошо сложенная дама средних лет. Вслед за ней вошла девушка банщица с букетиком сухой лаванды и банными принадлежностями.

— Здравствуйте, господа! — произнесла дама приятным грудным голосом.

Ей ответили.

— Душа моя, ты не выдержала и решила-таки присоединиться? — воскликнул Савва, приподнимая голову.

— Я решила-таки присоединиться, — улыбнулась женщина. — Баня — лучшее место для знакомства.

— Господа, моя жена, Анна Леонидовна, — представил даму Савва.

— Очень приятно, — встал и поклонился голый Гарин. — Гарин Платон Ильич.

Маша, Пак и Ангела представились вошедшей.

Дама села на лавку, положив ногу на ногу, поправила распущенные по плечам рыжеватые волосы:

— Русские гости для нас как алтайский бальзам. Вы пришли с гор?

— Да. — Гарин обеими ладонями вытер пот с обвислых щёк.

— За трапезой я засыплю вас вопросами. Вас уже выпарили?

— Нет ещё.

— Даша, займись нашим гостем. Полезайте на полок, Платон Ильич, пока крут парок.

— Пар бане не в тягость, — ответил Гарин и тяжело полез на полок.

Едва он лёг, как Даша выхватила веник из лохани, тряхнула им над каменкой и принялась сильно охаживать Гарина.

— И вы все врачи? — Анна Леонидовна посмотрела на Машу.

— Да. — Маша сидела, откинувшись на деревянную стену.

— И почему же вы ушли с гор? Там же так красиво.

— Аня, там началась война. Взорвали ядерную бомбу! — ответил граф.

— Что ты говоришь?! — с удивлением покачала головой она, расширяя красивые серые глаза.

— Они беженцы.

— Бедные… — вздохнула Анна Леонидовна.

— Всё, всё, всё! — закричал Савва и пополз с полка вниз. — Ледяной!

Девушка отбросила веник и окатила его водой.

— Terror antiquus! — выкрикнул он.

— Поосторожней, друг мой, — улыбнулась Анна Леонидовна.

Граф лёг на место брата, и банщица занялась им.

— Радость, радость через страдание… неизменно и бесповоротно… — бормотал Савва. — Всё! Пойду поплаваю.

Он вышел из парной и с криком «Аллилуйя!» бултыхнулся в бассейн. Пак слезла с полка и тоже кинулась в бассейн.

— Барыня, просим! — улыбнулась Маше мокрая от пота банщица, указывая веником на освободившийся полок.

— Благодарю, я не большая любительница, — проговорила Маша. — Лучше вымойте меня.

— Извольте! — Положив веник, банщица взяла мочало, намылила и занялась Машиным телом.

— Отчего не паритесь? — спросила графиня. — Сердце? Давление? L-harmony?

— У меня с парной связано одно плохое воспоминание. — Маша с удовольствием отдалась в руки опытной банщицы.

— Интимное, — понимающе вздохнула графиня, колыхнув красивой полной грудью.

— Не интимное, а трагическое.

— Извините.

— Не стоит извинений, графиня. Это история моего покойного отца. На Второй войне он потерял руку и глаз, подорвался на живой мине. Китайцы их тогда только стали делать — стонущие раненые русские солдаты, бормочущие одну фразу: «Братцы, помогите, я ранен».

– «Я ранен разрывной», — уточнил граф.

— Да, да, точно. К ним подходят помочь, а они взрываются. Живые мины.

— Видел, и не раз. Их китайцы принялись делать сразу после Первой войны. На всех фронтах валялись. Даже на московско-рязанском…

— Мы жили тогда в ДВР, в своём маленьком доме, — продолжала Маша. — И у нас была банька. Вернувшись с фронта, отец сразу захотел туда. Мы все пошли — мама, я и братишка. И мама стала его парить веником. Он нам рассказал, что осенью в окопах под Воронежем ему вши выжрали спину. Эта фраза на нас с братишкой произвела страшное впечатление, мы думали, что у папы не только руки и глаза, но и спины нет, там одни кости, мы боялись смотреть в бане на него голого. Но потом я глянула и увидела — спина на месте. А мама парила его спину, сильно, а он всё просил: ещё, ещё, пока зуд не пройдёт. Это длилось долго, мы с братцем вышли, нам стало жарко. А когда потом после бани стали пить чай, папа упал и его разбил инсульт. Прожил он ещё четыре года, но ходил с трудом. И мама не могла себе простить той бани. Она его перепарила.

— Маша, это случилось необязательно от бани, — закряхтел Гарин, отдуваясь и слезая с полка.

— Absolument! — согласился граф, переворачиваясь на спину.

— Возможно. Но с тех пор я не парюсь.

— Маша, вы замужем? — спросила графиня.

— Нет пока.

— Родные живы?

— Братцы. Я их не видела три года. Мамы уже нет.

— Братья по-прежнему в Дальневосточной?

— Один там, другой где-то. Он постоянно переезжает с места на место. Как и я.

— Мы все — перекати-поле, — добавил Гарин, направляясь в бассейн.

— А теперь — брюхо и муде! — приказал граф банщице, парящей его грудь.

Веник со свистом двинулся вниз по графскому телу.

Банщица окатила Ангелу из шайки, смывая мыльную пену. Графиня посмотрела на неё и в изумлении всплеснула руками:

— Oh mon Dieu! Это вы?! Господи! Только сейчас вас узнала!

— Wie, bitte?[34] — пролепетала порозовевшая Ангела мокрыми, расползшимися от жары губами.

Графиня перешла на французский. Ангела стала ей отвечать.

Банщица окатила Машу. Маша вышла из парной и бросилась в бассейн. Там плавали Гарин, Пак и граф Савва. Бассейн был небольшой, с греческой мозаикой.

— И я им всё, всё разрешил, решительно всё! — продолжал граф рассказывать Гарину. — Потому что они — крестьяне! И дороги мне. А кто они — алтайцы, казахи, русские, китайцы, — решительно всё равно! Только работай честно, не дури. Задуришь — на конюшню, розга ума вставит. Хотя мы с братцем — гуманисты, против порки, это супруга моя за розгу…

— Розга ум прочищает? — плавал, отфыркиваясь как морж, Гарин.

— Именно так моя светлая супруга и думает! В этом мы антагонисты… Голубушка! Как вам наши банные радости? — спросил граф Машу.

— Merci, очень вовремя.

— Баня всегда вовремя. — Пак выбралась из бассейна по лестнице и рухнула на шезлонг. — О-о-о-о… ну и денёк…

— Под пульками пришлось побегать?

— Пришлось.

— Нынче это здесь и рядом. Мой братец вон каждый день под пульками бегает. Добровольно! Завёл себе манеру на бригандов охотиться. Зачем? Какого рожна? «Для чистоты земли». Утопия! Они как тараканы — где одного убил, там десять новых народятся. Их столько после Третьей войны по Алтаю бродит. А он — каждое утро на охоту с есаулом! Quelle absurdité!

— Донимают разбойники? — спросил Гарин и погрузился с головой.

— Да нет же, в том-то и дело! Как они способны нас донять, тут сторожевые башни с лучами, пушечки автоматические. Блажь, блажь и пагубная привычка!

— К убийству? — спросила Маша, обплывая графа.

— К войне! Всё не навоюется, Хемингвэй наш! И это после шестнадцати войн и двенадцати ранений! Дон Кишот!

— Кто Дон Кишот? Я?! — выкрикнул граф Данила, выбегая из парной и с разбега кидаясь в бассейн.

— Ты, ты, а кто ещё?!

Гарин всплыл, отфыркнулся:

— Ещё одна ато́мная бомба взорвалась?

Всплыл и граф Данила:

— Господа, не верьте ни единому слову моего брата. Он жёлтый пацифист.

— А ты — чёрный империалист! Всё… пойду-ка я… — Граф Савва выбрался из бассейна, надел махровый халат. — В каминном сегодня?

— В каминном, а где ещё? — подтвердил брат.

Граф Савва что-то запел и вышел.

— Вы были на шестнадцати войнах? — спросила Пак.

— В шестнадцати кампаниях, — уточнил граф. — А войн было всего три, как вы знаете.

Граф поплыл на спине.

— А я была только в двух кампаниях, — произнесла Пак.

— Барабинская и…? — Маша обняла Гарина сзади и поплыла на нём.

— Пермская. Самая первая.

— Там было горячо…

— Да.

— Много челове-е-ческого мяса, — пропела Маша в ухо Гарина. — Гарин, вы проголодались?

— Как-то нет пока…

— А я уже. Давайте с вами уплывём?

— Куда?

— К атлантам, например.

— Abgemacht![35] — пробасил он и вдруг нырнул, увлекая Машу с собой.

Ужин был устроен в каминном зале. Посреди большого зала с грубыми каменными стенами, прорезанными узкими мозаичными окнами, с высоким потолком и пылающим камином стоял длинный сервированный стол, за которым расположились оба графа, графиня, трое пожилых и двое молодых родственников семьи Сугробовых, приживалка блаженная Агафья, поп сугробовской церкви с попадьёй и дьяконом, астролог Моно, есаул Пров Петров, а также и прибывшие с Гариным гости, за исключением Штерна. Семеро слуг в бархатных ливреях подавали напитки и яства; два риджбека и пятнистый дог лежали подле стола на огромном старом ковре, ожидая, как всегда, костей и объедков.

Как только слуги обнесли всех вином, граф Данила встал со своим бокалом в руке:

— Дамы и господа! В отличие от моего брата-сибарита я человек деловой и ненавижу тосты и панегирики. Тем не менее скажу. Сегодняшний день послал нам путешественников, говорящих на великом русском языке. Это — подарок. И я благодарю Бога и ангелов его за случившееся. Слава Богу!

— Слава Богу! — ответили ему, вставая и поднимая бокалы.

— Слава Бо-о-о-огу! — протяжно завопила Агафья.

— Слава Богу! — кратко и мощно пропел дьякон.

— Слава Богу, братец, слава Господу нашему, Иисусу Христу! — тут же подхватил граф Савва. — Сегодня, признаться, мне плохо спалось, ночку проворочался, под утро токмо задремал. И приснился мне под утро удивительный сон.

— Снова-здорово… — насмешливо пробормотал граф Данила.

— Не смейся, братец, не глумись. Сон пренеобычный. Снится мне, что я мальчик, что времена ещё допотопные, постсоветския, что это наш с тобой родной городок, и что это високосный год, когда была пандемия, и что идёт всеобщее голосование за стирание времени Владимира Разлагателя. Вот, за стирание вашего, дорогой мой гость, времени!

Граф сделал уважительный жест рукой в сторону Владимира.

— Это не я! — с улыбкой ответил тот.

— Так вот, главная площадь, стало быть…

— С KFC? — спросил граф Данила.

— Да, да, с цыплятками! И будто я должен проголосовать за всю нашу семью, но это чрезвычайно опасно, потому как огромнейшая вероятность смертельного заражения неизбежна. А на площади так мрачно, так депрессивно и меланхольно, что ужас пронизывает, трупы почерневшие везде валяются, и понимаю я всем своим отроческим нутром, что все эти люди только что проголосовали, заразились и скоропостижненько врезали дубца! Но выбора нет, отец послал меня, я должен проголосовать, иначе — кара на всё семейство, смертная казнь родителям, детский приют нам с тобой. Я иду, еле ноги волоча от ужаса, к известному тебе белому зданию, к церкви Николая Угодника.

— Николай Угодник, оборони и помилуй нас, гнойных и убогих! — закричала Агафья.

На неё замахали.

— Так вот, вхожу я в наш главный городской храм, поднимаю руку, чтобы перекреститься, а там… — Граф зажмурился. — Всё черным-черно, словно это чёрная дыра. И посреди чёрной дыры этой сидит вот он…

— Это не я, — улыбался Владимир.

— …и говорит что-то непрерывное, как бы бормочет. И я вслушиваюсь, пытаюсь понять, что же он говорит? А говорит он непрерывно одно и то же слово: вовок, вовок, вовок, вовок… Я подхожу к чему-то кубическому, к тумбе какой-то, тоже чёрной. Понимаю, что это урна для голосования, различаю щель, но понимаю также, что эта урна — контейнер для перегноя, причём человеческого, там гниют заживо, и внутри кишит такое, что и подходить-то опасно, вонь адская, ноги подкашиваются, но приказ-то слышу — вовок, вовок, вовок, так что иду, шатаюсь, гнусь, аки былинка, подхожу, сую бумажку в щель, её втягивает, как в банкоматец, а вместе с ней втягивает и мою руку! Которая вдруг истончается до толщины бумажного листа, и её втягивает, всасывает этот адский зловонный куб, я начинаю гнить, гнить заживо, разлагаться на молекулы, дорогие мои, естественно, я вопию, как резаный, бьюсь, рвусь под этот самый вовок-вовок, но вдруг, но вдруг…

Граф смолк и перевёл взгляд на Гарина.

— Вдруг протуберанец яркого света прорезает всю эту тьму, словно меч архангельский, возникает белая, сильная, добрая рука и вытаскивает меня из этого адского храма времястирания на свет Божий, и передо мной стоит… кто бы вы думали?

— Ангел Божий, — уверенно пробасил дьякон.

— Аполлон, — произнесла графиня, с улыбкой подмигнув Маше.

— Почти, дорогие мои! Доктор! В белом халате! С благородным лицом. И говорит: «Савва Сугробов, ты совершенно здоров. Хватит шалберничать, марш на аттестацию!» И я был спасён! И сегодня же к нам пожаловали благородные врачи! Так что, братец мой желчный, не ёрничай, сон мой вещим оказался. За вас, доктор Гарин! И за ваших коллег!

Все стали чокаться и пить.

— А мог бы доктор сказать отроку: марш на мастурбацию, — изогнув губы, шепнула Маша Гарину.

— Это был бы другой сон, — серьёзно ответил тот, заправляя за ворот салфетку и решительно приступая к закуске.

— Хорош твой сон, брат! — осушив свой бокал, заключил граф Данила. — Одно в нём плохо.

— Что же?

— Опять мертвечина. У тебя её полно в каждом сне.

Некоторые из Сугробовых засмеялись. Глуховатый пожилой родственник поднял свой костлявый палец:

— Савва Карлович сны свои не выдумывает!

— Сны выдумывать — грех, — откликнулся семейный батюшка, отец Иоанн.

— Выдумывать можно, но вы сразу поймёте, что человек фантазирует, — сказал ему астролог.

— Мертвечина, братец, есть плоть человеческая, — возразил граф Савва. — Что в этом плохого?

— Ничего плохого, только смердит.

Снова за длинным столом раздался смех.

— В общем, вы явились вовремя. — Графиня подняла свой бокал, приветствуя медиков.

— Графиня, у вас, к счастью, все здоровы! — Гарин поднял свой бокал.

— Физически — да, доктор, но духовно, так сказать… не могу согласиться.

— У тебя меланхолия, радость моя? — Жующий граф Савва повернул к жене свой орлиный нос.

— А то ты не знаешь, что у меня! — насмешливо воскликнула графиня.

— Доктор, мы все варимся в собственном соку, — заговорил граф Данила. — Отсюда и меланхолия. Мне ещё как-то охота на бригандов помогает, а они все, — он обвёл сидящих быстрым взглядом, — киснут.

— Нынче все в округе живут обособленно, — заговорил молодой родственник. — У всех свои стены, пушки.

— Своя этика и эстетика, — кивнул граф Данила. — И это правильно.

— Почему? — спросила Пак. — Этика цивилизованного поведения должна быть всеобщей.

— Не согласен.

— Граф, вы против единой общественной морали? — спросила Маша.

— В нынешнем мире она невозможна.

— А как же христианская мораль?

— Есть в мире и другие религии.

— Другие верования суть заблуждения человеческие, — сказал батюшка.

— Греховные! — пробасил дьякон.

— Грех гнойный, грех, грех! — запричитала Агафья, плюясь едой.

— Необязательно, — глубокомысленно возразил астролог.

— Граф, мне не совсем ясен ваш тезис, — проговорил Гарин. — Почему вы против единой общественной морали?

— Доктор, это не я против, а Вселенная. Да, да, именно Вселенная подсказывает нам тщетность единой этики. Общеизвестно, что Вселенная состоит из множества миров, в которых действуют разные физические законы. Что уместно для планеты Земля, то совершенно не подходит для планеты Ялмез. Так же и у нас — мораль и право в Алтайской Республике другие, чем в Уральской или, например, в Рязанском царстве. Я уж не говорю о Дальневосточной Республике.

— Граф, закон сохранения энергии действует во всей Вселенной! — заявил Гарин. — Это и есть вселенская этика.

— Правда? Вам это сказали на планете Ялмез?

— Вы агностик?

— Я реалист, батенька.

— Энтропия универсальна, граф, а первый и второй законы термодинамики…

— Простите, Платон Ильич, — перебила Пак доктора. — Мы заговорились и даже не выпили за помощь и гостеприимство семьи Сугробовых.

— О да, вы правы! — спохватился Гарин. — Позвольте уж мне.

Он приподнялся с бокалом в руке.

— Ваши сиятельства! Дамы и господа! Сегодняшний день на берегу реки мог бы вполне стать для нас последним, если бы не ракета, пущенная по приказу графа и уничтожившая напавших на нас разбойников. Граф, спасая нас, вы поступили как в высшей степени благородный человек, ибо делали это, не зная, кто мы, откуда и куда идём.

— Я думал, что вы витаминдеры! — вставил граф, и все рассмеялись.

— Вы были готовы спасти от смерти даже ничтожных витаминдеров, торгующих наркотическими продуктами! Это высшее благородство! Вы дали нам приют и позаботились о нашем раненом коллеге, а сейчас пригласили нас разделить с вами трапезу. Мы только что затеяли с вами спор о единстве нравственных начал для человечества, в чём вы, как агностик, решили усомниться и требовали от меня доказательств. Так вот, высокодосточтимый граф Сугробов, ваш сегодняшний поступок и есть это доказательство! Благородство и есть тот самый вселенский закон, что объединяет человечество и благодаря которому мы все ещё пока живы. Граф Сугробов, я пью до дна за ваше благородство!

Мужчины встали с бокалами в руках. Гарин в два глотка осушил свой. Все выпили.

Загорелое орлиное лицо графа Данилы было довольным, глаза лучились. Лицо же его брата Саввы просто сияло радостью. Братья Сугробовы напоминали двух гордых, но внезапно подобревших орлов. Сидящая между ними графиня тоже сияла от удовольствия.

— Ах, mes chers, вы не представляете, как мы соскучились по русской речи! — произнесла она.

— Графиня, разве у вас нет русских соседей? — спросила Маша.

— Соседи… — произнесла графиня, и лицо её вмиг помрачнело.

— Соседи! — Граф Данила со злым смешком стукнул кулаком по столу.

— Соседи… фу… — презрительно скривил губы граф Савва.

— Ох уж эти соседи, — сокрушённо покачал головой отец Иоанн.

— Ах, соседи, — ахнула испуганно его пухлая жена.

— У-у-у, соседи! — пробасил дьякон с прискорбием.

— Ну, соседи, — зловеще процедил Пров Петров, сверкнув глазами.

— Соседи как соседи, — спокойно произнёс астролог, глядя поверх гостей.

— Соседи, соседи… — закивали и закачали головами родственники, а глухой старик сделал испуганное лицо и поднял свой палец.

— Чувствуется, что вам не повезло с соседями, — заключил Гарин, закусывая.

— Это мягко сказано, доктор, — ответил граф. — Мы с ними воюем.

— Насмерть! — почти выкрикнул граф Савва.

— Ето карашо! — неожиданно выкрикнул Дональд, который навалил себе на тарелку гору закуски и теперь приступал к трапезе с большой ложкой для салата.

— Наши русские соседи — исчадия ада, — добавила графиня. — Но чёрт с ними, не будем о плохом. Господа! У нас в гостях те, кто не так давно правил миром. Это удивительно! Моя бабушка вас всех так любила! Это потрясающе, что вы нынче с нами. Жаль, что бабуля не дожила. И прекрасно, что вы такие долгожители. Mesdames et Messieurs, je bois a ceux qui gouvernaient le monde![36]

— Аve! — воскликнул граф Савва.

Руки с бокалами потянулись к бути. С ними стали чокаться и заговорили на разных языках, засыпали вопросами:

— Почему pb выбрали для отдыха Алтай?

— Сколько же вам лет?

— Скучаете ли вы по прежнему статусу?

— У вас всегда такая молодая кожа?

— Что вы думаете о мировом правительстве?

— Что будет с Калифорнией?

Бути старались держаться с достоинством, но некоторые уже слегка захмелели. Дональд громко и неряшливо ел. Ангела попросила наполнить её бокал, постучала по нему ножом. Разговоры смолкли. Приподнявшись на ягодицах с бокалом в руке, она заговорила:

— Ваши сиятельства, дамы и господа! События последних дней напомнили нам всем максиму, произнесённую Жоржем Клемансо сто пятьдесят лет назад: «Война — слишком серьёзное дело, чтобы доверять её военным». Увы, мир изменился за последние два десятилетия в худшую сторону. После Второй и особенно Третьей войны прискорбная и бесперспективная традиция стала поражать страны подобно эпидемии: на место профессиональных политиков пришли военные. И каждый раз, когда это случалось, новый правитель в погонах декларировал: я пришёл, чтобы восстановить и укрепить мир. Результат? Перманентные войны стали рядовым явлением. И почти каждый месяц где-то происходит ядерный взрыв. Когда я была в политике, применение ядерного оружия было возможно разве что в фантастических фильмах. Теперь это наша реальность. Ядерный гриб стал частью земного пейзажа. В начале года мы с бывшими коллегами выбрали для отдыха и лечения, казалось бы, самый тихий, красивый и спокойный уголок на планете — Горный Алтай. Но не успели мы обжиться на новом месте и насладиться горным пейзажем, как ядерный гриб разрушил санаторий, убил наших друзей Синдзо и Бориса, а нас превратил в беженцев. Мы бежим от войны. Куда? Пока что — в Барнаул. Но ждёт ли нас там мир? Будет ли там покой, благополучие? Никто не знает. Нас именуют pb, political beings, вы называете нас «бути». Да, мы бути. Почти девяносто лет назад нас зачали в инкубаторе и выращивали в интернате для того, чтобы мы помогали людям управлять миром. Мы стали главами государств. Наш политический век прошёл — мир отказался от pb. Это выбор человечества. Стало ли оно от этого умнее? Судя по грибнице ядерных шампиньонов — нет. Стало ли оно счастливей? Не уверена. Мы были созданы для долгой политической жизни, но человечество списало нас. Мы долгожители, через три года мне стукнет сто лет. Бути живут до ста шестидесяти, как известно. У нас нет ни родственников, ни детей. На пенсии мы живём уединённо. Лишь иногда мы позволяем себе совместный оздоровительный отдых, как случилось здесь, в санатории. Наш отдых закончился трагически. Похоже, в нынешнем мире нам уже не обрести покоя. Поэтому мы все чрезвычайно благодарны графу за защиту от разбойников и приют. Ваше имение дышит покоем, благополучием и гостеприимством. И мне очень хочется, чтобы это не было иллюзией. Я пью за вас, граф Сугробов!

Все подняли бокалы. Граф встал, подошёл к Ангеле, поклонился и чокнулся с ней.

— Превосходно, расчудесно сказано, дорогие мои! — возбуждённо заговорил граф Савва. — Покой, покой — вот смысл земной жизни! Но покой жизнерадостный! Правда, милая?

Он поцеловал руку жене.

— А как же сердечное беспокойство? — улыбнулась та. — Без него наша жизнь убога.

— Убогая, убо-о-гая я! — завыла Агафья.

— Покой покою рознь, — пророкотал Гарин. — Бывает такой покой, что волосы встанут дыбом.

— Да, в хорошем покое всегда найдётся своя доля здорового беспокойства, — заметила Пак.

— А в беспокойстве есть свой покой, — скривила губы Маша.

— C'est interessant! — Графиня улыбнулась Маше.

— Покой, к счастью, нам только снится! — Граф Данила откинулся на спинку своего массивного стула. — Вы правы, уважаемая Ангела. В нынешнем мире мы все обречены на беспокойную жизнь.

Он помолчал, но вдруг выпучил глаза и ударил кулаком по столу:

— И слава Богу!

Все засмеялись. Эммануэль приподнялся с бокалом в руке:

— Я бы хотел уточнить тезис, озвученный моим старым другом и коллегой Ангелой. Речь шла, безусловно, не о банальном покое обывателя или пенсионера. Каждый здравомыслящий политик желает покоя своей стране. Но это не кладбищенский покой, не покой пандемический и не радиоактивный покой. Это покой равномерного, предсказуемого развития, вселяющего в граждан уверенность в сегодняшнем и в завтрашнем дне. В нынешнем мире нарушен именно этот покой. Потеряна уверенность в настоящем и будущем. Мне не хотелось бы омрачать наше застолье, но мы действительно уже давно не знаем, что будет с нами завтра.

— Да, вы точно не знаете, что будет с вами завтра, — задумчиво произнёс астролог Моно. — И мир не знает. Это нынешняя реальность. У русских есть два «проклятых» вопроса — «Кто виноват?» и «Что делать?». Не философствуя долго, я, черногорец, могу с ходу ответить на оба русских вопроса. Виноваты в этом вы, господа экс-правители мира. Уважаемая Ангела только что чуть не со слезами рассказала нам о безмозглых военных, пришедших ей и коллегам на смену и ввергших мир в перманентную войну. Этих военных, мадам, породила ваша идиотская политика. Не обижайтесь, господа pb, но вы недооценили мир, которым управляли. Вы недооценили человека XXI века. Вы правили по-старому, в стиле прошлых веков. И своим политическим высокомерием разбудили средневекового человека, homo medii aevi. И он пришёл. И дал вам пинка.

За столом наступила тишина. Даже Дональд перестал чавкать и непонимающе смотрел на астролога.

Граф Данила вздохнул и произнёс, упираясь кулаком в стол:

— Жестоко. Но правда.

— Что ж, в таком случае мне нечего делать за этим столом, — произнесла Ангела, слезла со стула и на ягодицах поползла из зала.

— Пожалуй, мне тоже. — Эммануэль вытер рот салфеткой. — Merci.

Он спрыгнул со стула и последовал за Ангелой.

— Эй, куда вы? — спросил Дональд.

— Господа, господа, постойте! — стал приподниматься граф Савва. — Право, это не повод нас всех…

Но брат схватил его за запястье:

— Это повод. Садись.

Савва повиновался.

Ангела и Эммануэль покинули зал.

— Это серьёзный повод, брат, — повторил граф. — Моно сказал правду. Она для них до сих пор горька.

— Синьор, что вы несёте, чёрт возьми! — отшвырнул приборы Сильвио. — Кто дал мне пинка? Покажите этого человека!

— Вам дало пинка время, — жёстко отчеканил Моно, глядя поверх Сильвио.

— Мне? Время? Это я дал ему пинка! Я дал пинка моей сонной стране, и она полетела в будущее, как ракета! Вы идиот и ничего не смыслите в политике. Мир до сих пор плачет, вспоминая нас, правда, Владимир?

— Это не я… — жевал тот.

— Простите, господа, нашего семейного астролога, он всегда резок, а часто — жесток в суждениях, — заговорила графиня. — И с нами тоже.

— Мы, видите ли, разбудили homo medii aevi! Да он и без нас жил всегда, во все времена! Жил и здравствовал!

— Но не всегда вылезал наружу, — парировал Моно.

— Чушь! Он царствовал весь двадцатый век! Сталин, Гитлер, Мао, Пол Пот! Наш дуче с ним вполне договорился, но обстоятельства оказались сильнее!

— Я знаю, что со мной будет завтра! — вдруг выкрикнул Дональд. — То же самое, что и сегодня!

— И я знаю, что будет со мной! — продолжил Сильвио. — А вот вы, милостивый государь, не знаете, что будет с вами через десять минут!

Сильвио приподнялся, глядя на Моно, который невозмутимо жевал, всё так же посматривая мимо всех.

— Вы подлец! Вы оскорбили моих друзей, я вызываю вас!

Все замерли.

— Дуэль? — усмехнулся Моно.

— Да, дуэль! Мы будем драться сейчас. Здесь, в этом зале!

— На пистолетах?

— Нет! Как оскорблённый, я выбираю оружие. На шпагах! Граф, надеюсь, они у вас найдутся?

— Обижаете! — заулыбался граф, оживившись. — Пров!

— Ваше сиятельство? — вскочил тот.

— Подать шпаги!

Есаул выбежал из зала.

Моно встал и вышел из-за стола.

— Это не я… — Владимир успокаивающе взял было Сильвио за руку, но тот вырвался, спрыгнул со стула и встал напротив Моно.

Моно скрестил длинные, худые руки на груди. Он был абсолютный антипод круглого, маленького Сильвио — высокий, худой, с большой лысоватой головой. Лицо его, бледное, тонкогубое, со впалыми щеками и глубокими тёмными глазами, по-прежнему ничего не выражало. Покачивающийся же на ягодицах Сильвио весь пылал гневом — огромные губы разошлись, большие глаза хлопали ресницами.

— Ваш астролог умеет фехтовать? — спросила Маша графиню.

— Он всё умеет, — нервно усмехнулась та и произнесла громко: — Господа! Думаю, что не стоит спор о прошлом заканчивать дуэлью! Это глупо! Господин Моно принесёт свои извинения, и всё порешим миром.

— И выпьем шампанского за примирение! — подхватил граф Савва.

— Прошлого и настоящего! — просяще протянула руки графиня.

— Дуэль — это грех, — покачал головой батюшка.

— Грех, грех! — басил дьякон.

— Грехи, грехи мои гнойны-ы-ыя! — вскрикнула Агафья, швырнув яблоком в собак.

— Я готов извиниться, — произнёс Моно с полуусмешкой.

— Никаких извинений! — выкрикнул Сильвио.

— К чёрту извинения! — закричал Дональд. — Я никогда не извинялся! Чёртова мода демократов! Они, видите ли, требуют преклонить колено! Fuck off!

— Это не я, это не я… — с досадой бормотал Владимир.

— Что-то… многовато для одного дня, — проворчала Маша, взглядом ища у Гарина поддержки.

Гарин молчал, с сумрачным изумлением глядя на дуэлянтов.

— Коктейль № 7 мы не взяли с собой… — ответила за него Пак.

Вошёл есаул с двумя старинными шпагами. Граф Данила забрал их у него и, держа шпаги клинками вниз, обратился к дуэлянтам:

— Господа, как хозяин дома предлагаю вам помириться. Честь — великая вещь, но жизнь человеческая не всегда подходящая цена за неё, поверьте мне. Особенно в нынешнее время.

— Я готова примирить вас, — заговорила графиня. — Синьор, мсье Моно у нас на службе, так что я, графиня Сугробова, официально приношу вам самые искренние извинения за него.

— Никаких примирений! — дернулся всем своим клубнеобразным телом Сильвио.

Возникла неловкая пауза. Графиня побледнела.

— Синьор, — продолжила она. — Если вы так оскорблены, я могу лично высечь мсье Моно здесь, в этом зале, на глазах у всех. Это принесёт вам сатисфакцию?

Сильвио задумался, почмокал губами.

— Нет! — выпалил он. — Только дуэль.

Граф выждал ещё мгновенье со шпагами на весу, затем отдал их дуэлянтам, отошёл и скомандовал:

— En guarde!

Дуэлянты изготовились. Сразу стало видно, что они не впервые взяли в руки шпаги. Сильвио, встав на правую ягодицу, вытянул вперёд правую руку со шпагой, левую откинул назад, растопырив все четыре пальца. Астролог, стоявший всё это время словно виселица, взяв шпагу в левую руку, присел, как бы разломившись на жёсткие составные части, и стал сразу похож на паука.

— Allez!

Концы шпаг звякнули, сойдясь. И Сильвио сразу бросился на противника. Прыгая с ягодицы на ягодицу, словно гуттаперчевый клубень невиданного растения, он стал наносить удары шпагой быстро, сильно, грубо, заставляя высокого противника отражать их и пятиться. Чувствовалось, что Моно не ожидал такого начала. Вскоре он пришёл в себя и стал сдерживать коротышку-противника, нанося быстрые выпады сверху. Трудно было представить более разных дуэлянтов. В их размерах, образах и в манере фехтования проступило что-то комическое и зловещее, отчего все замерли, заворожённые необычным зрелищем. Шпаги гулко звенели в зале. Маленький, смугло-телесного цвета Сильвио прыгал по мраморному полу с ягодицы на ягодицу, яростно размахивая шпагой, восклицая и ругаясь; из огромных губ его летела слюна. Худой, ломкий Моно с бледно-отрешённым лицом по-паучьи ловко передвигался на тонких чёрных ногах, держа равновесие правой рукой. Постепенно он обрёл уверенность, перестав отступать, и стал наносить противнику стремительные коварные уколы сверху. Сильвио с трудом отбивал их, яростно ругаясь. Казалось, ход поединка переломился, большая голова астролога зловеще нависла, рука колола всё увереннее и опасней, Сильвио попятился и упёрся в колонну. Моно выбросил вперёд ногу и нанёс разящий удар, способный положить конец поединку. Но Сильвио чудом отстранился, и шпага астролога звякнула о камень колонны, а сам он вскрикнул и отшатнулся, схватившись правой рукой за запястье левой.

— Uh, jebo te! — выругался Моно по-черногорски.

И первая кровь закапала на мрамор: Сильвио умудрился полоснуть его по руке. Моно глянул на Сильвио, и впервые в глубоко запавших глазах его сверкнула злоба.

— Остановите же их! — крикнула графиня, вставая.

Но Моно перекинул шпагу в правую руку и, заложив раненую за спину, кинулся на pb. Он стал бить шпагой сверху, размашисто и сильно, бить, бить, бить с силой и равномерностью машины, по-паучьи надвигаясь на противника. Сильвио отражал, пятясь. Удары были столь мощны, что, казалось, шпага Сильвио не выдержит и переломится. Одновременно тонкие губы Моно разошлись и из них, в такт ударам, стало вылетать злобное рычание. Сильвио пятился. Было видно, что силы оставляют его. Сидящие за столом медики знали, что сердце pb не рассчитано на длительную нагрузку. Мокрые губы Сильвио раскрылись уже беспомощно, ругательства больше не вылетали из них. Отступая, он поскользнулся на ягодице, и — о чудо! — яростная шпага ударила по широкому золотому браслету, рассекла его, и две половинки упали на пол, звучно покатились. Сильвио стал из последних сил прыгать влево, отступая, уворачиваясь от разящих ударов. Моно бил и рычал, бил и рычал, брызги крови из раненой руки разлетались вокруг. Пятясь, Сильвио задел и опрокинул китайскую вазу и она, большая, бело-голубая, не разбившись, гулко покатилась по полу. Удар, ещё удар. Сильвио опрокинулся навзничь, и шпага звездочёта, сверкнув, опустилась на него. Он успел подставить левую руку, и — новое чудо! — шпага снова ударила в такой же широкий золотой спасительный браслет.

Все ахнули.

И вдруг вопль беспомощной злобы зазвенел по залу. Из узкой плоской поясницы Моно вылезло остриё шпаги.

Все замерли. Противники застыли — Сильвио на полу, Моно над ним. Шпага астролога задрожала в его руке. Раненой рукой он схватился за низ живота и со стоном рухнул на колени, сгибаясь: клинок Сильвио пронзил ему пах.

— Не-е-е-ет! — закричала графиня.

И не успели оторопевшие зрители пошевелиться, как Сильвио вскочил, рывком выдернул шпагу и с рычанием, из последних сил вонзил её сопернику в грудь. Остриё, проколов чёрный шёлк сюртука, вылезло у астролога между лопаток. Он поднял своё бледное лицо на Сильвио, издал гневно-вопросительный хриплый стон, покачнулся и повалился навзничь.

— Vai al diavolo, va' all'inferno![37] — прохрипел Сильвио и рухнул без чувств.

Все, кроме графини, бросились к дуэлянтам, обступили их. Батюшка и дьякон крестились на ходу. Графиня же так и осталась стоять за столом, зажав себе рот ладонью.

— Мёртв! — констатировал граф Данила, подержав руку астролога.

Он бережно положил её ему на грудь и закрыл его глубокие тёмные глаза. Затем кивнул Прову. Тот подошёл и выдернул шпагу из груди убитого.

— Убили! Убили-и-и! — завопила Агафья и закружилась на месте, причитая и плюясь.

Ананий подъехал на своей инвалидной коляске и жадно вглядывался в лицо трупа, словно впервые в жизни увидел мертвеца. Испуганная Салтанат обняла своего парня сзади, прижавшись к нему.

Пак, Маша и двое pb сгрудились вокруг Сильвио. Собаки, с равнодушием глядевшие на дуэль, вскочили и тоже потянулись к убитому. Их отогнали. Гарин стоял, качая головой и нервно теребя бороду. Внезапная дуэль и смерть потрясли его. Сильвио лежал без чувств, раскинув руки. Больше всех волновался за друга Владимир. Он трогал его бессильные губы, теребил живот:

— Это не я, это не я!

Пак обнаружила, что последний удар, рассёкший второй браслет, поранил руку Сильвио, она сочилась кровью. Увидев кровь друга, Владимир упал в обморок. Граф быстро распорядился, и слуги унесли его. Пак поспешила следом. Маша и молодой родственник стали перевязывать руку Сильвио. Тем временем граф отдал распоряжение Прову, тот выбежал и вскорости вернулся с четырьмя казаками и носилками. Труп астролога положили на них и вынесли из зала ногами вперёд. Увидев это, графиня вышла из оцепенения, встала и, как сомнамбула, медленно двинулась к выходу. Граф Савва обнял её и пошёл рядом. Они удалились.

Сильвио постепенно пришёл в себя. Больше всех этому обрадовался Дональд. Он заплясал вокруг Сильвио на ягодицах и запел:

— Ding dong, the witch is dead, the fucking witch is dead!

Граф велел подать ром, самолично наполнил большой бокал и протянул Сильвио:

— Синьор, восстановите силы.

Сильвио схватил бокал и одним духом осушил его.

Родственники Сугробовых, возбуждённо переговариваясь, двинулись к выходу.

— Куда вы, дорогие? — окликнул их граф.

Они остановились.

— Ужин не закончен. Займите свои места.

Робко переглянувшись, родственники вернулись за стол. Батюшка с дьяконом подошли к графу.

— Граф, первое убийство в доме вашем, — заговорил батюшка. — А дом-то освящённый. Надобно заново переосвятить.

— Батюшка, это не убийство. А смерть по неосторожности, — ответил граф.

— Как? Он же заколол его!

— Ну… один оступился, другой на шпагу накололся. Бывает.

Батюшка сокрушённо покачал головой. Граф взял его под руку:

— Ничего, ничего.

— Так переосвятим?

— Не надо.

— Как скажете. Я к себе пойду, помолюсь за всех вас.

— Ступайте, помолитесь.

Батюшка двинулся к выходу, за ним, бормоча молитвы и плюясь, поспешила блаженная Агафья. Рослый дьякон задержал взгляд на бутылке рома.

— Да, конечно, — догадался граф и налил ему бокал.

— Благодарствуйте. — Дьякон принял бокал. — Душа смятена. Не каждый день узришь такое.

— Что правда, то правда, — с сожалением вздохнул граф. — Дуэли нынче не в моде.

Дьякон осушил бокал, пробасил: «О Господи!» — и последовал за батюшкой. Оставшиеся постепенно расселись за столом. Сильвио усадили на его стул. Уставший, с перебинтованной рукой, он стремительно захмелел от рома. Страшно возбуждённый от происшедшего Дональд проявлял истерическую заботу о друге, хватал тарелки с закусками, подвигал их к Сильвио, кричал на слуг. Двое из них навытяжку стояли рядом. Слуга поднял с пола перерубленный золотой браслет и положил перед Сильвио. Тот взял его, повертел перед большими осоловелыми глазами:

— Золотые дары моих подруг спасли мне жизнь… этот подарила Николь… а этот — Карима. Подруги мои дорогие! Ваша любовь спасла меня!

Он послал воздушный поцелуй.

— Тебя любят все, друг мой! — воскликнул Дональд, обнимая Сильвио. — Сегодня ты мне дороже матери и отца! Ты убил ведьму! Аллилуйя!

Он смачно поцеловал Сильвио в ухо.

— Надо водки выпить, — с серьёзностью пробормотал Гарин.

— Я бы тоже не отказалась, — зло усмехнулась Маша.

Им налили водки.

— Подавайте горячее! — крикнул граф слугам и встал с бокалом в руке. — Господа! То, что произошло в этом зале, должно было произойти. Была задета честь дамы. И наш гость Сильвио вступился за неё. Покойный Моно был прекрасным астрологом, но желчным человеком. Он не любил людей. Характер. И я знал, что характер однажды подведёт его.

Граф смолк на мгновенье, перебирая пальцами в воздухе, словно подыскивая слова.

— Собственно… и подвёл! Больше добавить мне нечего. Будьте внимательны к словам. Они ещё что-то значат. Santé!

Все выпили. Сильвио, не обращая внимания на тост графа, бормотал, обнявшись с Дональдом и покачиваясь на стуле:

— Подруги… подружки… одна прекраснее другой… сколько их… они дарили мне не только браслеты, но и радость… радость… они жаждали моего языка…

Он высунул огромный лиловый язык и так помахал им над столом, что все на миг замерли, а Дональд захохотал и зааплодировал. Отпихнув Дональда, Сильвио схватил бокал:

— О, подруги мои! Я щедро дарил вам свой язык… а вы дарили мне свою любовь… ваша любовь всегда со мной… подружки, подружки… я помню каждую из вас, я не забыл наших сладких кувырканий, я помню всех вас, всех… вы… Николь, Карима, Терри, Сабина, Франческа, Каролина, Летиция, Даниэла, Барбара, Мануэлла, Кьяра, Сара, Ванесса, Роберта, Грациана, Мария, Патриция, Лючия, Милена, Диана, Сирия, Рафаэлла, Валентина, Амбра… Амбра… да… Амбра и… подождите-ка… нет… ещё… и….

Он свалился со стула и захрапел. Граф сделал знак слугам, Сильвио вынесли из зала. Дональд побежал было за ним, но увидев, как слуги вносят в зал зажаренных на вертеле косулю и молодого кабана, остановился.

— Вообще, дуэль, как и акт любовный, опустошает, — произнёс граф. — Особенно если ты победил.

— У вас был опыт, граф? — спросила Маша.

— Дважды.

— Вы убивали?

— Нет. Мы дрались до первой крови. Признаться, я полагал, что и сегодня будет до первой крови. Но всё оказалось серьёзней.

— Вы потеряли близкого человека.

— Не могу сказать. Он мне никогда близок не был. Его у нас мало кто любил. Разве что Анна Леонидовна. Она его и нашла. А больше всех терпеть его не мог мой Пров!

Граф усмехнулся.

— Втёрся этот черногорец к графине в доверие, ваше сиятельство, — откликнулся Пров. — У меня сердце кровью обливалось, как эта змея к вашей семье прилипла! Пройдоха он был.

— Вот, слышите глас народа? — спросил граф.

— Пров прав, дядюшка, — заговорил молодой родственник. — Слишком вы были добры к звездочёту.

— Тебя не спросил, — усмехнулся граф.

— Данила Карлыч, мой Ванюша прав, — заговорила мать родственника, полная белокожая женщина. — Сильно себе на уме он был. Однажды нахамил нам с папой.

— Нахамил! — закивал головой старый родственник.

— Лицо у него нехорошее, — пробормотал другой родственник и добавил: — Было.

— Лицо как лицо, — пробормотал граф.

В зал вошёл Савва Карлович. Он сел на стул рядом с братом, заправил за ворот салфетку.

— Нет слов, братец, нет слов… — взволнованно пробормотал он, беря бокал с вином.

— Ну и помолчи, — ответил граф.

Савва Карлович выпил, отёр губы салфеткой:

— Зарезали дома! За обедом! Кому сказать, а?

— А ты и не говори никому.

— Аня до сих пор в себя прийти не может.

— Придёт, никуда не денется.

— Тебе хорошо, ты смерть каждый день видишь, а нам каково?

— Пора бы привыкнуть, брат. Чай, не на Эвересте живёте.

— Вы тоже потрясены? — Граф Савва обратился к Маше и Гарину.

— Смерть всегда ужасна, — ответил Гарин.

— Я не считаю смерть на дуэли убийством, — произнесла Маша. — Есть разница.

— Безусловно! — подхватил граф Данила. — Если скрещивают шпаги, значит, добровольно готовы умереть.

— Моно не мог отказаться, братец!

— И правильно поступил, что не отказался. Умер как джентльмен.

— Нам от этого не легче, — махнул рукой граф Савва.

Разрезав дичь на куски, слуги стали обносить гостей горячим. Дональд как заворожённый следовал за ними, наблюдая за разделкой жаркого. Из его огромных губ потекла слюна.

— Филейчика мне. — Граф Савва указал мизинцем с перстнем на приглянувшийся кусок.

Вошла Пак, села рядом с Машей:

— Глубокий обморок. Не знала, что Владимир боится крови.

— Крови друзей, — уточнил Гарин. — На кровь Моно он смотрел спокойно.

— Genau! — подняла палец Пак. — Доктор Гарин, вы обезоруживающе проницательны.

— На том и стоим. — Гарин указал слуге на солидного размера кабанью рульку.

В зал вошла графиня. Она была бледна и держала в руке револьвер.

Все замерли.

Решительным шагом графиня подошла к столу и остановилась напротив графа Данилы. Граф замер с бокалом в руке. Графиня подняла руку с револьвером и навела его на графа. Граф Савва с полным ртом умоляюще вскинул руку. Граф Данила поставил бокал. Черты его орлиного лица мгновенно заострились, и оно сразу постарело и стало злым.

Раздался щелчок.

Графиня расхохоталась и швырнула револьвер на стол. Выдох и стон облегчения повисли над столом. Граф Савва выплюнул непрожёванный кусок мяса, закашлялся и замахал рукой на жену. Она же повернулась спиной, быстро подняла платье и показала свой голый красивый зад:

— Вот тебе, Данила!

Граф Данила выдохнул, наклонился вперёд, вперившись глазами в белые, полные ягодицы. И расхохотался, откинулся на спинку стула.

Графиня опустила платье, подошла и села на своё место между братьями.

— Хулиганка! — Граф Данила ударил кулаками по столу.

— Ты всё-таки нашёл способ лишить меня астролога! — зло и облегчённо рассмеялась графиня. — Налейте мне вина!

— Милая… чёрт… Господи… ну как тебе не стыдно? — надрывно кашлял её муж.

Она стала хлопать его по спине:

— Всё ходил кругами, всё ставил ловчие сети да капканы, а тут — раз! И получилось!

— Хулиганка, ну и хулиганка жена твоя, брат! — смеялся, раскачиваясь, граф Данила. — С ней не соскучишься!

— И на охоту его таскал, думал, под пулю бриганда попадёт, да не срасталось, а сегодня получилось! Voilà! Bravo, граф!

Она громко и зло зааплодировала.

— Анна Леонидовна, голубушка, что же вы с нами делаете?! — запричитала полная родственница.

— Это просто… не знаю что… — качал головой, схватившись за виски пожилой родственник.

— Ревнивый брат у тебя оказался, Савва! — Графиня сильно хлопнула мужа по спине. — Вбил себе в голову, что мы с Моно любовники! Уверовал!

— Прекрати… помилуй… — приходил в себя тот.

— Где вино, чёрт возьми?! — прикрикнула она на оцепеневших слуг.

К ней подбежали, наполнили бокал.

— Белого, дурень!

Ей налили белого.

— Вот. — Она подняла бокал, обвела им стол и с силой плеснула в лицо графу Даниле.

Все ахнули.

— Аня! — укоризненно воскликнул муж.

— Беленькое не так пачкается. — Она поставила пустой бокал.

Граф Данила снова рассмеялся, стал вытирать лицо салфеткой:

— Можно и красным…

— Довольно с тебя.

— Теперь ты спокойна?

— Absolument.

Утеревшись, граф Данила протянул ей ладонь. Она положила на неё свою руку, он поцеловал её.

— Я ни во что не уверовал и ничего не подстроил, — заговорил он, возвращаясь к трапезе. — Не фантазируй. Всё произошло само. И ревности у меня никакой не было, что за бред? Моно был мне не по душе. И не только мне. Бывает. И не я вызвал его на дуэль, Аня.

— А где тот герой сицилийский? — Она поискала глазами среди сидящих за столом.

— Пошёл помолиться об убиенном.

— Ладно… — Она махнула рукой, оглядела стол. — Что тут у вас? Я проголодалась.

Ей поднесли жаркого.

— Ой, Анюта, так можно и на тот свет, — перевёл дух граф Савва и поднял бокал. — Давайте же выпьем за мою жену!

Он приподнялся. Мужчины встали.

— Я потрясён, я шокирован, я растерян! — заговорил граф Савва. — Но скажу вам со всей откровенностью, со всей страстью: я очарован своей женой! Навсегда и бесповоротно! За тебя, моя несравненная Анюта!

Они поцеловались. Все стали чокаться с графиней. Маша и Гарин, не дотянувшись, приветственно подняли бокалы. Перед Гариным на тарелке лежала кабанья рулька. Он потыкал её ножом:

— Аппетит пропал что-то…

— Понимаю. — Маша принялась за жаркое.

— Здесь ещё веселее, чем у анархистов, — вполголоса пробормотала Пак.

Некоторое время за столом было тихо — все ели молча. Это не понравилось графине:

— Что у нас за монастырская трапеза? Савва! Позови песельников.

Граф Савва хлопнул в ладоши:

— Позвать сюда песельников! И Марфу!

— Марфу непременно, — одобрительно кивнул жующий граф Данила.

Вскоре в зал вошли двенадцать казаков и Марфа — статная крестьянка лет тридцати, в красном сарафане и кокошнике. Они выстроились полукругом, поклонились трапезничающим и запели казацкую песню. Марфа пела, прохаживаясь возле казачьего полукруга и слегка пританцовывая. Она была босой.

Графиня пила вино, не притрагиваясь к еде, поглядывая на казаков и гостей. Чувствовалось, что она всё ещё не успокоилась.

— Орла! — громко приказала она, когда песня кончилась.

Казаки запели про степного орла. Пров Петров стал подпевать им. Графиня встала, вошла в казачий полукруг и поплыла лебёдушкой, быстро семеня ногами. Марфа уступила ей место, покинув полукруг.

— Нет! — вдруг выкрикнула графиня и остановилась.

Казаки смолкли.

— Нет! Нет! Нет! Нет! Нет!

Выкрикивая одно слово, графиня расстегнула своё тёмно-зелёное платье, сбросила его, сбросила исподницу и осталась голой. Подойдя к столу, она схватила край скатерти и с силой потянула. Скатерть поехала со стола вместе со всем, что на ней стояло. Маша, Пак и Салтанат вскочили, но оба графа, родственники, оцепеневший Ананий и угрюмый Пров остались сидеть.

— Нет! Нет! Нет! Нет!

Посуда, бутылки, приборы и еда повалились на пол. Дональд расхохотался и, жуя, с ногой косули в руке спрыгнул со стула, подполз поближе. Собаки кинулись к еде. Сидящие за столом домочадцы сторонились ползущей скатерти, и было ясно, что это им не впервой. Скатерть со всем содержимым, с грохотом и звоном обрушилась на мраморный пол, потекли лужи вина.

— Аня, это уже скучно, — недовольно поморщился граф Данила.

— Анюта… Анюта… — укоризненно качал головой граф Савва.

Родственники насупленно молчали. Гарин, проводивший взглядом со стола свою так и не начатую кабанью рульку, сидел с ножом в руке. Ему вдруг захотелось есть.

— Простите, господа, — обратился к гостям граф Данила. — Это у нас бывает…

— Нет! Нет! Нет!

Графиня покричала и замолчала, задумавшись. Потом влезла на опустевший стол и легла навзничь.

— Ну и что теперь? — спокойно спросил граф Данила, недовольно глядя на тело графини. — Прикажешь съесть тебя?

Вставшие было сели на свои места.

— Я понесла потерю. И хочу восполнения.

Братья переглянулись. Их недовольные одинаковые лица с орлиными носами и пышными усами, перетекающими в бакенбарды, вызвали вдруг у Маши смех. Она рассмеялась.

— Я буду лежать здесь до тех пор, пока мне не будет восполнения! — угрожающе произнесла графиня. — И никто, никто из вас не покинет этого стола!

Неприятная тишина повисла над столом.

— Анюта, милая, — привстал было её муж.

— Сидеть!! — истерично закричала она.

Он сел. Граф Данила демонстративно скрестил руки на груди и засвистел. Родственники переглядывались. Ананий сидел с открытым ртом. Дональд стоял, пялясь на происходящее и обгладывая ногу косули. Пак пожала плечами. Маша всё ещё посмеивалась, зло кривя губы.

— Графиня! Я предоставлю вам восполнение! — громко объявил Гарин.

Он полез в карман своего пиджака и вынул полупрозрачную полусферу, подаренную богиней Анархией. Встал, дотянулся, положил сферу на живот графине и дважды коснулся сферы пальцем.

Зазвучала музыка из «Лебединого озера», сфера раскрылась. На животе графини возникли декорации, озеро, облака, сверкнула молния, выбежали балерины, и начался балет.

Графиня подняла голову, глядя на это.

Сидящие за столом молча смотрели. Прошли минут десять балета, эпизод завершился, балерины поклонились, декорации сложились полусферой.

Графиня взяла полусферу и, разглядывая, села на столе.

— Чудесно! — произнесла она и перевела взгляд на Гарина. — Доктор, это мне?

— Это вам, графиня, — ответил Гарин.

— Благодарю вас, — улыбнулась она.

— Ты восполнена? — спросил граф Данила.

Она вздохнула, колыхнув грудью, погладила полупрозрачную сферу:

— Да.

— Мы можем продолжить трапезу?

— Вполне.

Графиня спрыгнула со стола и со сферой в руке вышла из зала.

Слуги убрались на полу, постелили на стол новую скатерть и снова обнесли гостей вином и жарким.

— Доктор Гарин, вы… вы настоящий доктор! — произнёс граф Савва, и все облегчённо рассмеялись.

Граф Данила сделал знак песельникам, и те снова встали полукругом и запели. Марфа выбежала вперёд и запела, пританцовывая. Ужин завершился спокойно; после выходки графини все налегли на вино, еду и разговоры, Дональд объелся жареным мясом, и его вырвало. Маша сильно опьянела, и Гарин отнёс её в их комнату на руках.

Как и почти всегда после вчерашнего возлияния, Гарин проснулся рано с несильной, но ощутимой головной болью и медной сухостью во рту. Просторную гостевую спальню освещали первые лучи только что вставшего солнца. Маша спала рядом. Доктор поднялся, проклацал на титановых ногах в ванную, обильно и громко помочился, омыл лицо, пополоскал рот и напился воды. Привычно включил смартик и уже привычно чертыхнулся: сети по-прежнему не было. Он пустил воду в ванну и со смартиком в руке сел в неё, открыл текст Воскова:

XIX

Шесть очаровательных, образовательных, блестящих, но не смердящих на солнце-оконце, новых, но не кленовых, а великолепно и победоносно стальных-вольных бульдозеров ДТ-75-М завершили свою тяжёлую, зажолую, героическую, но не элегическую, невероятную, но всем понятную работу-храпоту к полудню-валудню — кучи наисвежайшего, наинижайшего творога-ворога, привезённые в 9:35 и сгруженные, ссуженные двадцатью красными, ярко прекрасными грузовиками-жуками, были сдвинуты, стринуты, сгреблены, стреблены, сдавлены, ставлены, сплющены, спущены бульдозерами-навозерами в центр поляны-светляны и преобразовались, превратовались в белую-смелую восхитительную, удивительную гору-фору. Дивный, непротивный в своей невинной бело-бересто-серебро-зелёной белизне-перлизне берёзовый, тверёзовый лес-чудес окружал, охлаждал поляну-светляну кольцом-концом русской, не этрусской широты-долготы и неги-веги, понимающей и обнимающей весь радостный, хоралостный в своём советском, не немецком счастье-властье мир-кумир. Творожная, непреложная Гора-фора воздвиглась, настигалась на Поляне-светляне Радости-младости! Это ли не доказательство, не законодательство счастья-властья человеческого, молодеческого?! Бульдозеры-навозеры с рёвомпрёвом и ползаньем-ворзаньем воздвигали, надвигали чарующую, слепующую завораживающую, омолаживающую гору-фору из творога-ворога, Творожную, тревожную Горуфору Счастья-властья, предназначенную, обозначенную для совершенных, неоглашенных, очаровательных, любознательных людей-ведей. Сильнейшее, светлейшее, ярчайшее, глубочайшее солнце-оконце освещало, но не опрощало эту гору-фору с голубого, прологого неба-феба, заставляя, засмотряя белоснежный, небезбрежный, свежайший, наинижайший творог-ворог сиять, приять и переливаться, оставаться. Он обязан-повязан переливаться, оставаться, и сиять-приять, и переливаться-оставаться, а не прокисать-нависать, а не пересыхать-усыхать, ибо ссохшийся, обездохшийся, перекисший, перевисший творог-ворог — это чёрный, верчёный угольный, стругальный враг-дурак всего честного, местного и по-настоящему счастливого, несонливого. Враг-дурак всего Человечества-молодечества! А следовательно, стреговательно — враг-дурак и Светлого-метлого Будущего-вудущего!! Но мы не будем, не забудем упоминать-неуминать всё чёрное-верчёное, усохшее-подвздохшее и прокисшее-нависшее, так как оно — прошлое-вошное человечества-молодечества. Будущее-вудущее человечества-молодечества — белый-смелый, свежий-вежий и радостный-фрадостный творогворог! Едва бульдозеры-навозеры завершили-укопошили свершившееся, свалившееся из леса-велеса выползли-хриползли девять-невять белоснежных, простонежных сметановозов-тупоновозов, подъехали, подпехали к прекрасной, некрасной Творожной-сторожной Горе-форе и стали изливать-продливать потоки-волоки нежнейшей, слежнейшей сметаны-снежаны, способной, сподобной заворожить-заснежить и умножить, не уничтожить, но очаровать-ожировать и облагородить-обеловозить, понять, принять, простить, не упустить. Сметана-снежана понимает-обнимает и прощает-воплощает, но если она свежая-вежая, красивая-счастливая и достаточной, очаровательной жирности-эфирности. Она льётся, плётся плавно, славно и могуче, слапуче, покрывая-накрывая родные, ходные русские, неэтрусские луга-флуга. Сметана-снежана течёт-влечёт. А творог лежит-смежит. И воздымается, опарается Горой-форой Творожной-нетревожной. И как только озеро-возеро наибелейшей, наинежнейшей сметаны-снежаны окружило-обложило Творожную-нетревожную Гору-фору, белый-смелый вертолёт-свистоплёт с красной-прекрасной советской, не простецкой звездойвоздой спустился, воплотился с небес-чудес и четверо-ветрево прекрасных, воскрасных людей-ведей спустились-воплотились с него на Гору-фору Творожную, невозможную: Джонни Уранофф, Ляля Рабиндер, Пётр и Настасья Бобровы. Они были обнажены, опражены, чисты, мисты и прекрасны, тропасны в своём высоком, синеоком и светлом, сметлом порыве прорыве. Они соединились неуединились в любовном сановном четырёхугольнике убопрофольнике, войдя пройдя в друг друга прекрасными слопасными частями опростями тел дел, потому что тела дела их прекрасны фугасны и чисты христы тела дела советских хорецких и американских номованских людей фредей готовых мутовых к счастью ненастью и слиянию хорованию во имя Белого смелого Будущего хрудущего Мира кумира если сметана сфортана средней фредней жирности мирности безусловно немногословно когда радость сладость и нежность промежность овладели ими и сладкий некраткий четырёхугольник неуневольник стал смал так сладко зматко и очаровательно содрогательно фротаться и стараться изгибаться и колобраться и прогибаться и белая спелая вечность течность повисла кровисла над Творожной обложной Горой порой Счастья брастья Людей фредей и тогда когда Джонни морони обнажил удожил свой Telecaster-60 заиграл захургал и из-за белых спелых атласных прекрасных берёзовых хорёзовых стволов фролов стали постали выглядывать портягивать тёплые неёплые советские зарецкие девушки треужки из-за каждой берёзы ферёзы белой смелой выглянула выклюнула советская хронецкая девушка смежушка и подруги подпруги захотели залетели посмотреть подсмотреть и увидеть сновидеть трепетное хрепетное Счастье властье и неуёмную неизломную Радость брадость Четырёх Сопряжённых Четырёх Снаряжённых а Джонни Великий многоликий и Неповторимый сотворимый открыл накрыл свой Божественный торжественный Рот оплот и запел заревел свой самый фамый главный славный волшебный сокрушённый во всём великолепии нераболепии Milk'n'Roll:

For goodness sake

It's only milk'n'roll

Я знаю, он пришёл

Как сладкий sour cream lake

Как вечный white new world

Взошёл на нежный scroll

Свершил всеобщий slake а там и белое и хорошее и в высшей степени необычайное mood как mood если они не поняли высоты и прогресса а good как good но с другой очаровательной стороны и wood как wood когда пел и ревел пел и уроворбеlllllllll Telecaster-60 их всех не очень волосят когда святые golosyat как просто люди golosyat когда не видят моросят но если ловят поросят то знают что за пятьдесят и обязательно непременно очаровательно простят всех убиенных поросят арестованных невинноосуждённых замученных и застреленных в затылок в застенках МГБ и всю чёрную чёрную сметану которая не даёт советским людям двигаться дальше и тормозит развитие и отбитие и соитие и кропитие и ледовитие великой и могучей советской сладкой кучи в

Не дочитав, Гарин свернул текст со вздохом разочарования, закрыл воду. В проёме двери ванной комнаты стояла голая Маша. Пошатываясь, она тёрла лицо:

— Гарин… а вы уже?

— Я уже.

— А я ещё… — сонно улыбнулась она.

— Вы были правы, Маша.

— Что?

— Лечебные грязи малоэффективны против параноидной шизофрении.

Маша болезненно сморщилась, вошла, опустилась на унитаз. Сидела, пошатываясь, закрыв глаза. Струя её мочи зажурчала в стояке.

— Господи, как же я напилась вчера… — пробормотала она.

— Усталость дня, — пробасил Гарин, с удовольствием откидывая тяжёлую похмельную голову на холодный край ванны. — Впечатления. Потрясения.

— И вы меня не остановили.

— Как?

— Ну, сказали бы: Маша, не пей больше!

Гарин ничего не ответил. Маша встала, присела на край ванны:

— Можно к вам?

— Попробуйте.

Маша легла на него. Из переполненной ванны полилась вода.

— Доктор, я просто полежу… ладно?

— Конечно, конечно…

Гарин заворочался, обнимая её. Вода колыхнулась, хлынула на пол.

— Гарин, вы не только мамонт… вы кит…

После ванны и контрастного душа Гарин потребовал у графских слуг бритву, помазок, мыло и впервые за всё путешествие взбил крем, намылил и обрил свою голову, что за последние шесть лет холостяцкой жизни он научился делать превосходно. Они с Машей и уже проснувшейся, успевшей прогуляться по саду Пак позавтракали на веранде с видом на реку. Оба графа, как доложили им, вставали не раньше десяти. Остальных домочадцев нигде не было видно.

После завтрака пошли навестить раненого Штерна. В графском госпитале он лежал в отдельной, небольшой, но уютной палате. Когда Гарин, Маша и Пак вошли, Штерн открыл глаза. С забинтованным плечом он лежал на деревянной кровати, любимый кот спал у него под боком.

— Доброе утро, доктор! — громко приветствовал его Гарин.

— Дорогие мои, доброе утро, — заулыбался Штерн.

Гарин сел рядом, положил свою массивную длань на большой бледный лоб Штерна.

— Нет, кажется, — произнёс тот.

— Но вчера был жар, — заговорила Пак. — 38, 6. И вы бредили, доктор.

— Бредил? Чем? — спросил Штерн.

— Что-то про седьмой причал. Вы боялись опоздать.

— Седьмой причал? Не помню…

— Слабость есть? — спросил Гарин.

— Да, естественно, — ответил Штерн.

— Да, естественно, коллега. Три пули получить — не баран чихнул. Антибиотики?

— Колют, — ответила Пак. — У них тут всё есть.

— Боль?

— Вот только под утро заныло, — ответил Штерн, трогая плечо и улыбаясь ослабевшими губами. — На ночь они меня прокололи морфином.

Гарин взял здоровую руку Штерна в свои, задумался секунду и заговорил:

— Вот что, доктор. Вам недельку придётся полежать. Необходимо. Транспортировать на маяковских сейчас вас невозможно.

— Понимаю.

— Придётся вас здесь оставить. Сугробовы — приличные люди, как вы уже поняли. Позаботятся.

— Останусь, что ж, — вздохнул Штерн. — Нам с Эхнатоном особенно некуда спешить.

— А вот нам нужно спешить в Барнаул. — Гарин похлопал его по руке. — Поправитесь — доберётесь. Увидимся, Бог даст.

— Платон Ильич, вы не представляете, какое было счастье работать с вами… эти полтора года… да и не просто работать, а вообще… быть с вами. Вы замечательный… удивительный…

Нижняя губа Штерна привычно умоляюще вытянулась.

— И мне было чрезвычайно приятно с вами. Поправляйтесь! Бог даст — ещё поработаем. Всё хорошее, как всегда, впереди. Работа — не волк, но человек не ёж!

Гарин встал. Маша поцеловала Штерна. Пак склонилась над ним, чтобы сделать то же, но вдруг выпрямилась, повернулась к Гарину и Маше:

— Знаете что? Я, пожалуй, останусь с доктором Штерном. Мне тоже некуда спешить.

— А Лондон? — спросил Гарин.

— Лондон… — Пак упёрлась руками в узкие бёдра. — Что Лондон? Лондон… это Лондон. Подождёт.

Гарин понимающе тряхнул бородой.

— Доктор Пак, мне, право, неловко, что вы… — начал Штерн, топыря губу, но Пак уже обнималась с Гариным и Машей.

В Барнаул отправились после второго завтрака, который для бути, Анания и Салтанат стал первым. Накормленные зерном и нагруженные водой и едой, пять маяковских единовременно встали с колен, поднимая корзины с путешественниками. Оба графа, родственники и челядь провожали их. Полная родственница помахала платочком. Графини Анны Леонидовны среди провожающих не было.

Часть третья

Барнаул

Что может быть радостней и прекрасней барнаульского бульвара Восставших Палачей в тёплый и солнечный воскресный день в середине мая? Нет, не было и, похоже, не будет улицы красивей в этом городе! Широкий, тонущий в свежей зелени недавно распустившихся лип, тянущийся одной стороной вдоль могучей и плавной Оби, другою — мимо ресторанов, кафе, арт-салонов, борделей и модных магазинов, бульвар гостеприимно распахнут для пешеходов, экипажей и машин, раскрыт на любимой, залитой майским солнцем странице, словно редкая, хорошо написанная и со вкусом изданная книга, которую так хочется взять в руки и почитать в этот тёплый и благодатный день.

Доктор Гарин с Машей под руку фланировали по бульвару. На Платоне Ильиче была новая тройка цвета печёного яблока, оранжево-синий галстук и светло-серая шляпа; тонкую фигуру Маши облегало длинное пепельно-синее платье и коротенький, узкий фиолетовый жакет. На голове её колыхалась дивная широкополая шляпа цвета индиго с тремя бархатными бордовыми розами на полях. Гарин шагал, изредка опираясь на лакированную трость с тяжёлым серебряным набалдашником.

Уже двенадцать дней им было хорошо и спокойно в этом городе. Владелец санатория «Алтайские кедры» Ван Хонг оказался достойным человеком, выплатил беженцам от ядерного взрыва не только зарплату за три месяца, но и помог с дешёвым и хорошим отелем. Он же пристроил бути в домик паломников при буддистском монастыре. И Гарин, и Маша, и бути ждали одного: начала воздушного сообщения, прерванного из-за войны, развязанной Казахстаном против Алтайской Республики. Штерн и Пак пока в Барнауле не объявлялись. Сводки с фронта приходили обнадёживающие — сдвинутая на тридцать восемь километров граница устраивала казахов, идти дальше на Барнаул они не хотели и были уже готовы подписать мир. У АР выбора не было. Шёл торг воюющих сторон из-за новой границы и пленных, день ото дня ждали мирного договора и открытия воздушного пространства. Тысячи людей сидели на чемоданах.

Вопрос куда лететь решился быстро, вариантов было всего два — Екатеринбург или Хабаровск. В Екатеринбурге, где говорили по-русски и по-китайски, Гарина ждали в реабилитационной клинике профессора Горохова, в Хабаровске, говорящем по-русски и по-японски, Платона Ильича хорошо знал главврач нового огромного госпиталя, русский японец Борис Хироширович Мотидзуки, для японских коллег и больных — Мотидзуки-сан. «Отделение психиатрии — всегда ваше, доктор, если вы вознамеритесь», — писал он Гарину и говорил на виртуальных конференциях. В послевоенной психиатрической среде доктора Гарина знали, его гипермодернистские методы ценили, его приглашали не только на конференции, но и на должности. Три года назад он выбрал санаторий «Алтайские кедры». Теперь — реабилитационный госпиталь в Хабаровске. И отписал Мотидзуки-сану. Тот ответил радостно: «Ждём-с!»

На вопрос Маши, почему Хабаровск, Гарин резюмировал просто: там больше интеллигенции, космофлот и здоровая японская еда. Жирную китайскую пищу он не жаловал. Про космофлот богатых дальневосточных знали все сибиряки. ДВР закупила у американцев четыре пассажирские ракеты. Перелёт Хабаровск — Нью-Йорк за тридцать восемь минут впечатлял Гарина.

— Полечу на всемирный форум психиатров, расскажу американцам про blackjack-терапию, — говорил он, самодовольно оглаживая бороду.

Маше было всё равно, куда направиться, лишь бы с Гариным. Да и брат, похоже, всё ещё жил в Хабаровске.

Их гостиница «Белая улитка» находилась в двух шагах от главной улицы города. В полдень Гарин и Маша совершали променад по бульвару Восставших Палачей, заглядывая в магазины и картинные галереи. Выпив по бокалу алтайского яблочного шампанского у фонтана Памяти на площади Восстания, они обедали в ресторане Ded Medved, где с лёгкой, влиятельной и доброй руки всё того же Ван Хонга у них была двадцатипроцентная скидка.

Они шли по чистой мостовой под кронами лип в потоке нарядной публики, дыша свежим и тёплым весенним воздухом, наполненным запахами еды, табака, духов и пряностей, читая вывески и останавливаясь у витрин. Гарин тыкал тростью в разодетых манекенов, стучал по вазам и каменным львам антикваров, задавал продавцам громкие и неудобные вопросы; золотое пенсне на его решительном носу сверкало на солнце, моисеева борода грозно колыхалась. Повисшая на его руке Маша острила и смеялась. Ей было хорошо.

— Я готов купить старую вещь, если она докажет, что всегда была в моей жизни, а я только сейчас вспомнил её, — рокотал он, останавливаясь возле китайского магазина.

— И много у вас таких вещей? — спросила Маша со своей презрительной полуулыбкой.

— В санатории были, — наморщил лоб Гарин и потюкал концом трости деревянного китайского коня размером с барана.

— Кроме барометра, я ничего не помню.

— Барометр, да… — Гарин скорбно причмокнул полными губами. — Пропал! Жаль. Из Берлина.

— Надин подарила?

— Сам купил. Красивый. Точный. Ни разу не обманул.

— Портсигар ваш помню.

— Да! Тоже там остался.

— Я хочу вам подарить новый портсигар. Позволите?

— Маша, вещь должна быть такая, чтобы ей можно было верить.

— Постараюсь найти самый честный портсигар.

Гарин двинулся дальше, увлекая её за собой. Они прошли кафе «Сибирские огоньки», бутик Kenzo и странный магазин, торгующий только чёрной посудой. Публики вокруг было много, преимущественно молодёжь, но шли и пожилые пары, беженцы с гор и долин, оттеснённые взрывом и войной в город. Шли, а чаще ехали на самокатах редкие маленькие, на тележках ползли круглые, прыгали на своих пружинах нищие бобрики. Но Маша с Гариным не встретили за всё время ни одного большого. Это удивляло Гарина: большие активно использовались на тяжёлых работах во многих сибирских и дальневосточных городах, но почему-то Барнаул был исключением.

Доведя Машу до площади Восстания, Гарин традиционно заказал бармену два бокала местного алтайского шампанского, и они с Машей встали за мраморным столиком в тени каштана напротив фонтана и памятника семи Восставшим Палачам.

— Гарин, я хочу выпить за то, чтобы ничего не менялось, — произнесла Маша.

— Ну… в принципе… — заворчал Гарин.

— Без принципа. Мне так хорошо с вами здесь.

Чокнулись и выпили. Гарин огляделся по сторонам. Воскресная публика стояла, сидела, выпивала, курила и болтала. Он тоже закурил папиросу.

— Этот памятник мне что-то напоминает, — сказала Маша. — Но пока не пойму что.

— Он странноватый, согласен.

Гарин с бокалом в руке подошёл к памятнику. Маша двинулась следом. Бронзовый монумент изображал семь восставших палачей с различным оружием в руках. У одного был автомат, у другого двустволка, у третьего топор, у четвёртого нож, у пятого кирпич, у шестого палка, а седьмой держал в руках книгу.

— Здесь ничего не написано про эту книгу. — Гарин в который раз пробежал глазами памятную доску на двух языках, рассказывающую о восстании. — Этот палач… ммм… Смирнов дрался с гвардейцами книгой. Что за книга?

— Может, Библия?

— Она была бы потолще.

— Уголовный кодекс?

— Он был бы потоньше.

— Тогда — детективный роман. Что ещё читать палачу?

— А может, и необязательно детективный.

— Скажите ещё — «Война и мир». Гарин, ну что может читать палач?

— Маша, восстание случилось восемнадцать лет назад. Вы молоды, а я помню то время хорошо. — Гарин с наслаждением отпил из бокала. — Тогда люди, объевшиеся голограммами, снова потянулись к бумажной книге. От голограмм, или, как тогда говорили, живых картин, да ещё с запахами, затошнило. Да и синдром Реблинна — Браунса был не шуткой. В некоторых государствах запретили голограммы.

— Это я помню.

— Да! И началось что-то вроде нового литературного ренессанса. Читали все и всё. Бумажное. Издательства росли как грибы.

— Гарин, я помню, помню это прекрасно! Я и сама читала тогда всё с бумаги: сказки, Мюнхгаузена, «Серебряные коньки», «Тёплую ладонь», «Гарри Поттера».

— Вот-вот. Все вмиг стали читателями, зрителей запрезирали. Сериалы сошли на нет.

— Ну, не все. «Четырёх мушкётерок» смотрят до сих пор миллионы.

— Маша, это комедия. Но всё-таки, чёрт возьми… — Гарин тюкнул бронзовую книгу концом трости. — Что же это за книга? Кто скажет?

— Здесь же рядом букинистический. Может, тот старичок знает?

— Точно! Спросим у него.

Оставив опустевшие бокалы на мраморе, они двинулись к букинистическому. С его владельцем, седовласым и седобородым евреем, Гарин уже успел пообщаться. Тот встретил их с Машей как старых знакомых. Гарин задал свой вопрос.

— О, я знаю эту книгу, — произнёс старик, грустно покачивая головой. — Как мне не знать своей книги?

— Это ваша книга?

— А чья же ещё?

— Вы тогда жили здесь?

— А где мне ещё жить?

— И с этим магазином?

— А с чем ещё?

— И продали книгу палачу?

— Не продал, — с горечью ответил старик и вздохнул. — Дурак Арон не продал эту книгу. Если бы тогда я продал эту книгу, я жил бы сейчас в Бессарабии. Эта книга! У каждого букиниста есть своё сокровище. И у меня было. А теперь нет. Отняли!

— Так понравилась? — усмехнулась Маша.

— Мадмуазель шутит, — укоризненно вздохнул букинист. — А в те времена нам было не до шуток. Вон там на площади стояла виселица, и на ней всегда кто-то болтался. Что за чудовище правило тогда Алтаем! А ведь внешне выглядел интеллигентом, красиво говорил, очки носил. Сволочь! Девять лет страха. Его московские тонтон-макуты каждый месяц раскрывали новые заговоры.

— Московские? — спросил Гарин, разглядывая книжные развалы старика. — Зачем? Местных не нашлось?

— Вот-вот, ему так и говорил его друг, министр земледелия, которого толпа восставших затоптала сразу после президента. Зачем?! Он был идиотом. Любил оперу. Но любил и смотреть на воскресный мордобой в деревнях. Садист! А в последний год вообще рехнулся: в городе стали непрерывно крутить голограммы допросов заговорщиков. Эти пытки… ай-вэй! Их крики до сих пор у меня в ушах… Мы просыпались не под крики петухов, а под те вопли. Сволочь, сволочь. Ладно, чёрт с ним. Надеюсь, в аду его черти жарят на прогорклом рыбьем жиру. Вы же спросили про книгу?

— Именно.

Старик вздохнул.

— Тот день, четвёртое сентября, я запомнил. На всю жизнь! Он начался как тысячи других, а как ещё? Покойная Сула меня разбудила в восемь, я выпил кофию и отправился сюда. Несмотря на паскудную цензуру, мой магазинчик работал отлично, книжки расходились. Тогда снова начали читать. А у меня старых романов было навалом! Девятнадцатый, двадцатый век. Но это были просто книги. А то, о чём вы спросили, это было… это была Книга. Да! Моё сокровище. Естественно, я не выставлял её на витрину. В сейфе хранил. Книга пятнадцатого века. И без единой буквы!

— Как так?

— Одни рисунки. На телячьей коже.

— Средневековый комикс? — спросила Маша.

— Нет, мадмуазель, не комикс. Магическая книга. В железном окладе. На нём — ворон. И на титуле — ворон. Белый. В тёмном круге. Ах, какие рисунки! Тончайшие. И на каждой странице — этот белый ворон. И разные обряды, служение ему, подношения, всё нарисовано. Подробно! Какие рисунки! Я не мог оторваться.

— Пятнадцатый век? — спросил Гарин.

— Так сказали археологи из нашего музея. Я пришёл, показал книгу, они её сканировали. Пятнадцатый век! Точно!

— Сокровище, — скривила губы Маша.

— Сокровище, мадмуазель!

— Вы предлагали её клиентам? Или музеям?

— К сожалению, нет! Скаредность и опасливость, увы, проклятие большинства евреев. Дурак! Я ждал, я надеялся, что придёт богач и купит её за… ну, за очень большие деньги. Так и не дождался.

— Но можно было выложить в сеть? — произнесла Маша.

— Я боялся! Начались эти поганые времена… страхи, страхи… придут тонтон-макуты, отнимут.

— Как же она попала к вам?

— Не поверите! Нашёл на пепелище. Это отдельная история! Однажды я…

Но в этот момент семья из четверых полноватых людей приблизилась к букинисту сзади и розовощёкая мать громким довольным голосом заговорила ему в затылок:

— Арон Моисеевич, здравствуйте!

— Ах! — обернулся он. — Ксения Тимофеевна?

— Мы снова к вам! — Женщина взяла на руки пухлого белобрысого сынишку с карамельным петушком в руке. — Подберите теперь и Колюше что-нибудь доброе, хорошее! Сказочку, сказочку!

— Подберём, подберём! — закивал старик и, обернувшись к Гарину с Машей, развёл руками. — Я дико извиняюсь, господа! Подождёте?

— Да нет, пожалуй, мы проголодались. Зайдём попозже.

— Заглядывайте! Всё расскажу! Это интересная история!

— Знаете что. — Маша глянула на развал детских книг. — Возьму и я какую-нибудь добрую сказочку. Соскучилась. В ресторане почитаю, понравится — куплю у вас на обратном пути. Можно?

— Берите, берите! Вот, рекомендую — «Сказки старого снеговика» Бьорна Маклафлина. Интересный автор! Не так давно замёрз в горах. Жил бобылём, писал необычные сказки. Сейчас стал модным.

Букинист протянул Маше книжку со снеговиком, сидящим у ледяного камина с ледяной трубкой во рту.

— Спасибо! Почитаю.

Маша взяла книжку и Гарина под руку.

В ресторане Ded Medved Гарин и Маша заказали себе барнаульский воскресный бранч и по рюмке сибирской водки «Ермакъ».

— Заинтриговал старик, — пророкотал Гарин, заправляя салфетку за ворот. — Белый ворон. Пятнадцатый век. А вы по сказкам соскучились?

— Да. Взрослость, честно говоря, заебала. — Маша взяла рюмку с водкой.

— Меня тоже, — вздохнул Гарин, беря свою рюмку. — Вокруг всё такое… как сказать… острых углов меньше не становится. Мало к чему можно спокойно прислониться. Только книги и успокаивают.

— Всё вокруг острое. — Маша чокнулась с его рюмкой. — Кроме вас.

Он улыбнулся большими губами.

— За вас, Гарин.

— Благодарю вас, Маша.

Выпили и с аппетитом молча съели бранч. Дожевывая алтайский десерт, Маша взяла книжку, перевернула, стала читать вслух:

Бьорн Маклафлин родился в норвежском городке Бергене в 2020 году в семье шведки и ирландца. В том году китайцы заразили мир мутирующим вирусом covid-19, от которого вскоре скончались родители Бьорна, работавшие волонтёрами с заражёнными вирусом африканскими беженцами. Бьорна вырастила и воспитала тётя Кристина, владелица небольшого магазина одежды в Осло. Когда Бьорну было двенадцать, она погибла во время рождественского авианалёта талибов на Осло. Бьорн оказался в Ставангере, в интернате Святого Варсонофия, и пробыл там до семнадцатилетнего возраста. Покинув интернат, он поступил в Стокгольмский университет на факультет Scrum and Agile, параллельно работая официантом, грузчиком и курьером. Когда началась Вторая Северная война, Бьорн служил санитаром в финляндском легионе «Lumiampiaiset»[38]. При обороне Хельсинки он получил тяжёлое ранение позвоночника и на всю оставшуюся жизнь был прикован к инвалидному креслу. Это не помешало ему заниматься общественной деятельностью. Во время Революции Стыда он был корреспондентом «Голоса Осло», состоял в партии «Новая стратегия». Партийная работа сблизила его с Земфирой Ланн, которая так же была инвалидом войны. Они собирались пожениться, но Земфира трагически погибла во время кислородного теракта в Осло. Утрата возлюбленной тяжело подействовала на Бьорна: он переехал жить в крошечный домик в горах, доставшийся ему в наследство от тёти Кристины. Там он прожил последние двадцать восемь лет. Писать сказки он начал уже в тридцатипятилетнем возрасте. Некоторые из них появлялись в сети, но первая книга сказок Бьорна Маклафлина вышла только после его трагической смерти. В последние три года с ним жил его четвероногий друг сенбернар Джой. В тот печальный февральский день Бьорн и Джой, как всегда, утром после завтрака отправились на прогулку по знакомой горной тропе…

…нет, не хочу я о грустном, Гарин. Лучше сами сказки почитаем, да?

— Да, конечно. А биография по нынешним временам вполне себе академическая, — глубокомысленно вздохнул Гарин, закуривая. — Революция Стыда, домик в горах, собака. И что же он писал, этот Бьорн?

Маша открыла книгу:

В маленькой северной стране, где семь месяцев в году царствует белая королева Зима, жил да был старый снеговик. Его ледяная избушка, построенная им самим ещё в молодые годы, лепилась на склоне Медвежьей горы, очень похожей на сидящего в раздумье медведя. Зимой этот медведь был белым, летом — бурым. По Медвежьей горе жители окрестных деревень различали лето и зиму.

— Мишка наш что-то за ночь весь поседел, ишь как задумался! — говорили они в октябре. — Пора доставать из шкафа шубы да конопатить окна!

— Мишка наш за ночь весь полинял, — говорили они в апреле. — Пора убирать сани в сарай да выпускать скотину из хлева на луга!

И все — взрослые и дети — радовались весне.

Только старый снеговик не был рад её приходу. Он прятался в свой ледяной домик, плотнее притворял тяжёлую ледяную дверь, садился возле ледяного камина, где светились голубым светом куски горного льда, посасывал ледяную трубочку и ворчал:

— Опять пришла эта весна! Что ей надо в нашей прекрасной белой стране? Здесь так красиво лежит снег, так ослепительно сверкают льды, так мелодично поют метели!

Больше всего он злился на весну за то, что она лишала его работы. Всю зиму он развлекал детей в деревнях, катался с ними на санках, помогал лепить маленьких снеговиков и строить снежные замки, а на Рождество торжественно стоял в городке на ратушной площади возле огромной ёлки. В руках у него всегда была большая хлопушка. Как только ратушные часы пробивали полночь, он дёргал хлопушку за ниточку, и она громко взрывалась. Тысячи бумажных ангелочков, вырезанных детьми из разноцветной бумаги, вылетали из хлопушки и кружились в воздухе. Дети пели рождественские песни и славили новорождённого Христа, бумажные ангелочки кружились над ними. А старый снеговик стоял и торжественно улыбался. И всем казалось, что эта зимняя сказка никогда не кончится.

Но неизменно приходила весна и разрушала её. Прилетали южные ветры, от которых становилось так неуютно, что снеговик спешил в свою избушку и закрывался там. Вокруг всё таяло, пугающе шумели ручьи, а наглые птицы летали над ледяной избушкой снеговика и громко галдели:

— Весна! Весна! Весна!

И так повторялось из года в год…

Снеговик сидел перед ледяным камином и посасывал трубочку. Он был старым и много повидал на своём веку. Но так и не смог привыкнуть к этой противной, шумной весне.

— И зачем она к нам приходит? — ворчал он — Какой от неё прок? Ни на лыжах покататься, ни в снежки поиграть…

Снеговик вздыхал, затягивался ледяной трубочкой и выпускал изо рта струйку морозного воздуха. Ни в деревнях, ни в городке никто не знал, сколько ему лет. Поговаривали, что ещё в старые времена его слепил один сильно подгулявший шорник, которого сварливая жена не пустила ночью домой. В отместку ей он и вылепил снеговика прямо на крыльце своего дома, нахлобучил ему на голову ведро, воткнул угли вместо глаз, ржавый ключ вместо носа, а сам завалился спать в сенной сарай. Утром жена шорника вышла на крыльцо и чуть не столкнулась со снеговиком. Со страху она закричала так, что все в деревне подумали: или пожар, или лавина сходит с гор. Снеговик же от этого крика ожил и пустился наутёк так проворно, что в его носе-ключе засвистел ветер. С тех пор минуло много десятилетий. Умер шорник, умерла и его сварливая жена, выросли и состарились их дети, а снеговик жив. Да и что ему сделается? Только бы сумасбродная Весна да жаркое Лето не пробрались в ледяную избушку…

Весну взбалмошную ещё можно обхитрить, показать ей железный нос, швырнуть в неё снежком. А вот с летом шутки плохи. Летом снеговику совсем худо — ни выйти, ни прогуляться. Даже ночью! Вмиг растаешь, только ключ да ведро от тебя и останутся. Лучше уж пересидеть лето в ледяной избушке. Так снеговик и делает. Сидит у ледяного камина да пыхтит трубкой. Летом у него горло болеть начинает. Кашляет он да в окошко ледяное поглядывает — не видать ли лету страшному конца?

Жители деревень и городка знают, что у снеговика летом наступают тяжёлые времена. Они любят его и помнят все те радости, что дарит снеговик им и их детям зимою. И помогают ему. Главное — чтобы ледяная избушка не растаяла. Позовёт отец детей и скажет:

— Ступайте в наш ледник, возьмите льда да отнесите снеговику на Медвежью гору.

И дети наколют-напилят льда, завернут в овчину, чтоб по дороге не растаял, уложат в корзинку и понесут снеговику.

— Только оденьтесь потеплее! — говорят им родители.

А это потому, что снеговик за подарки ледяные детям всегда свои истории рассказывает. Усядутся они вокруг камина ледяного, закутаются в свои шубки, словно за окном зима, и слушают. А старый снеговик набьёт трубочку ледяной крошкой, попыхтит, откашляется да и начнёт свой новый рассказ.

— Так, северным ветром потянуло. Я в Швеции был разок, а в Норвегии — ни разу…

— Первая сказка, — перелистнула страницу Маша.

Деревянное масло

В одной небольшой горной деревне жил-был часовщик. Был он человеком уже пожилым и зарабатывал хлеб свой тем, что мастерил часы. Но не простые, а из дерева. Работа эта кропотливая, потому что на деревянные часы много времени уходит. Там не только шестерёнки из дерева точить приходится, но и самые мелкие винтики-шурупчики! Зато часы такие красивые у часовщика получались, так необычно тикали и били в деревянные колокольчики! Соседи и детвора приходили в дом часовщика, чтобы полюбоваться на часы и послушать их деревянный звон. Слава об этом часовщике шла по всем окрестностям, и часы его охотно приобретали состоятельные городские жители. За зиму часовщик успевал смастерить всего лишь одни часы. И это несмотря на то, что трудился каждый день! Весной он продавал часы и на вырученные деньги жил со своей семьёй до следующей зимы. А семья-то у него была: двое приёмных детей — Мартин и Кирстен. Да ещё жили с ними два гуся, три курицы, петух и верный пес Каро. Жили они поживали, но случилась однажды неприятность: расшалились мышки в кладовке, да и столкнули с полки бутылочку с деревянным маслом. Упала бутылочка и разбилась. А масло то часовщику для работы очень нужное. Если им часовой механизм не смазать — не пойдут часы. Деревянное масло только в городе купить можно, да и то не в каждом. Масло это редкое, делается из семян дерева тамаринда, в далёкой Африке растущего. Его всего-то нужно — сорок шесть капель на новые часы, но без этих капель часы не пойдут. Уж весна на дворе, вот-вот заказчик за новыми часами приедет! А тут, как на грех, снег в горах растаял, да такая лавина вниз сошла, что все дороги завалило. Что делать? По заваленным дорогам саням не проехать — лошадь в снегу увязнет. А пешком в город и за день не дойти. Пригорюнился часовщик — как быть? Непонятно… И говорят ему дети: не кручинься, отец, мы тебе поможем масло деревянное достать…

— Погодите! Мы совсем забыли с вами про Анания с каменными часами.

— Ах да, он же просил помочь.

— Не он просил, Маша, а я обещал ему помочь!

— Да, конечно.

— Нехорошо, — покачал бородой Гарин и поманил официанта. — Любезный, получите с нас!

Ночлежный дом братьев Бугульмасовых, что на Змеиногорском тракте, днём был, по обыкновению, пуст: обитатели длинного кирпичного, недавно покрашенного здания добывали свою трудовую копейку в городе, чтобы вечером, заплатив три медных ахча, обрести желанное место на продавленной койке. Днём в ночлежке находились лишь больные и похмельные. Трое из них на крыльце играли в домино со сторожем — серебристо-розовым роботом Никитой. Опознав сторожа по форменной фуражке, Гарин задал ему вопрос:

— Уважаемый, здесь ли обитают инвалид Ананий и подруга его Салтанат?

Робот, сжимая в руках костяшки домино, поднял на Гарина чёрно-жёлтые глаза:

— Ананий Тодош и Салтанат Галиева последний раз ночевали в охраняемом мною ночлежном доме № 3 двенадцатого мая.

— Два дня назад, — уточнила Маша.

— Где они сейчас могут находиться? — спросил Гарин.

— Информации не поступало, — ответил робот.

— Эт тот, что на коляске? — угрюмо спросил один из игроков.

— Именно! — Гарин тюкнул тростью по балясине крыльца.

— Разбогател да и съехал.

— Как «разбогател»? — спросила Маша.

— Уж не знаю как, барышня! — усмехнулся игрок. — Можт, украл что, можт, зарезал кого.

Игроки усмехнулись.

— Продал часы, — догадался Гарин. — Что ж, его решение, имеет право. Нашей помощи больше не требуется, Маша.

— Вы правы. — Маша взяла его под руку. — Мы чисты перед горными часовщиками. Гарин, а книжку эту я куплю! Вернёмся?

— Конечно. Извозчик! — Гарин махнул ожидающей их пролётке.

Они вернулись на бульвар и снова оказались у букиниста. На этот раз его осаждали сразу две семьи, причём «добрые и хорошие» книги требовали уже взрослые, обычно не очень трезвые, видимо решившие прикупить чтиво после совместного воскресного обеда. Довольный наплывом покупателей старик бурно рекламировал товар. Маша показала ему книжку Маклафлина и большой палец. Он ответно показал ей пятерню. Гарин отсчитал пять ахча, отдал букинисту, и они двинулись по бульвару в сторону гостиницы.

— Так и не дослушали про беловоронью книгу. — Платон Ильич шагал, равномерно выбрасывая трость вперёд.

— Можем вечерком зайти. — Маша крепко держалась за его руку. — Какие у нас планы на вечер, Гарин?

— Неопределённые.

— Ad libitum?

— Genau!

За время их отсутствия на бульваре ещё прибавилось народа. И погода стала ещё лучше: тепло, солнечно, безоблачно. Вдруг на тумбе с афишами Маша заметила старых знакомых.

— Гарин! Вы только посмотрите!

Подошли поближе. На тумбе сияла, переливаясь радужными цветами, новая афиша: ЦИРК ТРЁХ МИРОВЫХ ПОЛИТИКОВ! СМЕРТЕЛЬНЫЕ НОМЕРА! НЕВЕРОЯТНЫЕ ФОКУСЫ! ПОТРЯСАЮЩИЙ СЕКС! ВЕЛИКИЕ ПРОРОЧЕСТВА И РАЗДАЧА РОЗОВЫХ БЕГЕМОТОВ! На фоне циркового зала стояли, обнявшись, в разноцветных костюмах Дональд, Сильвио и Владимир.

— Вот, Маша, а мы с вами боялись, что у них со скуки обострится синдроматика! — усмехнулся Гарин. — Сходим вечерком?

— С удовольствием! — Маша сжала кисть Гарина. — С вами — хоть на Марс! Выпьем ещё шампанского? Оно здесь не хуже виноградного.

— Извольте!

И они снова дошли до площади и встали за знакомый мраморный столик с шипящими бокалами в руках.

— Не угодно ли господам во всей полноте осознать, постичь и почувствовать стихию классической музыки? — обратился к ним пухлый маленький человечек в запылённом и поношенном фраке с большой, местами поседевшей головой и круглым румяным лицом пятилетнего бутуза.

— А если мы её уже чувствуем? — с улыбкой ответила Маша.

— О, как вы заблуждаетесь! — Человечек всплеснул ручками и резко тряхнул своей большой головой. — 99,9 % человечества так же уверены в этом. Но по-настоящему понимает и чувствует классику только одна десятая процента!

— Каким же образом вы предлагаете нам осознать классику? — спросил Гарин, закуривая.

— Для начала — послушайте меня! Господь отверз мне уши, вправил руки и прояснил мозг! — Человечек скрестил руки на груди и поднял вверх своё круглое детское лицо. — Только для того, чтобы я вразумил и наставил человечество на путь мировой классики!

— На чём же вы играете? — пробормотал Гарин, заскучавший с первых фраз этого персонажа.

— Just a moment! Аделаида!! — позвал человечек пронзительным голоском.

В переулке напротив площади появилась высокая фигура.

— А вот и первый большой… — усмехнулся Гарин.

Трёхметровая женщина легко вытянула из переулка на верёвке чёрный концертный рояль и двинулась на площадь, таща его за собой, как бурлак лодку. Играющие у фонтана дети закричали и встали у неё на пути. Она остановилась.

— Поторапливайся! — прикрикнул на неё человечек.

Великанша сделала детям просительный жест громадной рукой, те расступились, весело галдя. Женщина подвезла рояль, подняла крышку, выдвинула снизу сиденье. Она была большой, плохо одетой, в больших очках, с покорным азиатским лицом. Человечек подскочил к роялю, развернулся к Гарину и Маше и кивнул большой головой так резко, что Маша испугалась за эту увесистую голову — не отлетит ли?

— Хаврило Андриянис! — громко представился человечек, подпрыгнул, уселся за рояль и тут же яростно заиграл «Дикую охоту» Листа.

Маленькие ручки его мелькали на клавишах, рояль гремел. Праздная публика, впрочем, не спешила к роялю, что свидетельствовало о том, что Андриянис, по-видимому, играл на площади Восстания не впервые. Подошли двое детей с мороженым, и припрыгал на пружинках один пьяноватый бобрик.

Маша с Гариным переглянулись.

— Вполне! — одобрительно произнесла Маша, чокаясь с Гариным.

Андриянис завершил этюд со стоном, на финальном аккорде вскинув ручки вверх, спрыгнул со стула и стал быстро-быстро кланяться.

— Prima! — выкрикнул бобрик, захлопал в ладоши и забормотал что-то на непонятном языке.

Гарин и Маша поставили бокалы и похлопали пианисту. А он всё кланялся и кланялся, мотая большой головой, как перезревшей репой. Бобрик подскочил к Гарину, снял деревянную кепку и протянул, бормоча:

— Give me please one akhcha, one akhcha!

Но подкатившийся круглый оттолкнул бобрика, протянул засаленную ушанку с кокардой алтайских ВДВ и запел басом:

— Дайте мне немного ветхих де-е-е-енег!

Маша сделала отрицательный жест рукой, и нищие нехотя отошли.

Пианист тем временем прекратил поклоны, подскочил ближе и спросил, заглядывая в глаза своим слушателям:

— Как вам моя игра?

— Хорошо, — ответил Гарин.

— Хорошо?! — возопил Андриянис обиженным фальцетом. — Не хорошо, а ге-ни-аль-но!! Я великий eraser пошло-коммерческой школы классического исполнительства двух последних веков! Я стираю всю пошлятину-рутину и возрождаю великих романтиков заново, в их первозданности!

— Вы себя цените, однако, — улыбнулась Маша.

— Зато вы неспособны оценить мою игру! — высокомерно проговорил он и, спохватившись, добавил: — К сожалению, к сожалению! Но у вас будет такая возможность! Она уже есть! Всего за двадцать пять ахча!

— Каким образом? — Гарин курил папиросу, привычно шумно выпуская дым.

Андриянис извлёк из глубокого кармана фрачных брюк нечто похожее на штопор.

— Вот! — Он показал его. — Это метафизический отверзатель ушей. Моё изобретение. Изготовлено по чертежам, продиктованным мне голосами, — он поднял глаза к небу, — ангелов, ангелов прозрачнокрылых! Они ничего не скрыли от меня!

Маша и Гарин профессионально переглянулись.

Пианист продолжал:

— Уже второй век у человечества коллективные пробки восприятия в ушах! XX век изгадил, испохабил классическую музыку! Все эти Горовицы, Рубинштейны, Гульды ещё тогда забили, законопатили уши человечеству своей пошлостью, безвкусицей, коммерциализмом! А нынешние пианисты? Так называемая исполнительская элита! Ни одного достойного! Ни од-но-го! Сволочи, мерзавцы, подлецы!

Он затопал ножками в лакированных ботиночках.

— Всех их надо вышвырнуть на помойку за величайшее преступление против музыки! Я бы их всех растоптал, растоптал!

— Однако, голубчик, вы кровожадны, — усмехнулся Гарин.

— Когда покушаются на музыку, я готов взять в руки самую большую дубину!

— Я слушала Гульда. — Маша допила шампанское. — Он великий.

Андриянис затопал и затряс в ярости своим «штопором»:

— Дебил! Аутист! Шарлатан!

Гарин поморщился, берясь за трость:

— Любезный, это становится скучно…

Почувствовав, что слушатели собираются уходить, Андриянис вмиг успокоился, протянул им «штопор»:

— Всего двадцать пять ахча!

— За этот отверзатель ушей? — Гарин тюкнул по агрегату набалдашником трости.

— Нет, за процесс отверзания! Две минуты, и я открою вам уши, вы услышите музыку сфер и навсегда поймёте, чем шарлатан отличается от великого пианиста! У вас навсегда исчезнут пробки коллективного восприятия классики, наросшие в ушах за многие десятилетия!

— Я, пожалуй, останусь со своими пробками. — Гарин согнул руку в локте, подставляя Маше.

— Я тоже. — Маша взяла его под руку.

— Хорошо, двадцать!

— Нет, любезный.

— Пятнадцать! Всего пятнадцать!

— Оставьте наши пробки в покое. — Маша вложила монету в руку Андрияниса. — Это вам за Листа.

— Ну и убирайтесь! — злобно пропищал тот, пряча монету. — Оставайтесь глухими! Живите, не слыша музыки сфер! Потребляйте музыкальные суррогаты! Продолжайте слушать аутиста Гульда!

— Непременно продолжим.

Они двинулись по бульвару. Гарин зевнул:

— Меня от таких агрессивных пророчков сразу в сон клонит. Мда… а глазки у него субстанциальные.

— Я заметила, — вздохнула Маша. — Таких сейчас всё больше и больше.

— Глаз?

— И глаз, и людей.

— Субстанциальность в мире накапливается сама по себе. Как снежная лавина.

— Да! И в один прекрасный весенний солнечный день она…

— Именно! В связи с этим, Маша, не завалиться ли нам в постель с бутылочкой доброго и совершенно несубстанциального бордо?

— Гарин, как же я вас люблю!

Вскоре нагая Маша, желанно поводя худыми плечами, уже сидела на Гарине, распростёртом поперёк двуспальной кровати в номере «Белой улитки».

В широкой и чистой постели под разговоры о ближайшем будущем распили бутылку бордо.

Маша заснула. Гарин бесцельно пошарил в сети, потрогал коллег, в сотый раз безнадёжно поискал Надин, затем вошёл в будни разрушенного санатория. Возле частично рухнувшего, до слёз знакомого здания стояли два танка, а на упавшем каштане, под которым в жаркие дни Гарин так любил сиживать в шезлонге, теперь восседали казахские танкисты и ели консервы из банок. Гарин приблизил изображение: на банках светилась красная корова и были китайские надписи. Он со вздохом отложил FF40, взял купленную Машей книжку, полистал, рассматривая картинки. И заглянул в конец сказки «Деревянное масло»:

— Одноглазая сзади! Берегись! — завопил петух из сетки, и Мартин прыгнул со ступеньки на пол, к отлетевшей шпаге.

Кирстен тем временем бросила серебряную паутинку на золотой орех, и он исчез. Мерзкий рот одноглазой крысы злобно ощерился жёлтыми зубами:

— Грейзи-фрейзи! Вы решили поиграть со мной в жмурки, глупые воришки? Теперь вам не уйти!

Крыса бросилась на Кирстен, но та чудом увернулась и спряталась за совком и веником. Одноглазая отшвырнула веник и встала перед совком.

— Тебе не скрыться, воровка!

Когтистые сильные лапы крысы схватили совок и легко отшвырнули его. Перед ней стояла безоружная Кирстен, вжавшись в грязный кирпичный угол.

Крыса присела на задние лапы, чтобы прыгнуть на девочку, но тут сзади раздался голос Мартина:

— Отойди от неё, мерзкая тварь!

Одноглазая обернулась — и увидела Мартина со шпагой в руке. Он был ровно в два раза меньше серой разбойницы.

— Ты угрожаешь мне? — злобно усмехнулась крыса. — Глупец! Так и быть, сперва я разорву глотку тебе, а потом разделаюсь и с твоей сестричкой!

Крыса бросилась на Мартина. Но не успели её когтистые лапы схватить мальчика, как его шпага пронзила крысу. Издав хриплый писк, та рухнула навзничь и после недолгих конвульсий затихла.

— Харурах! — радостно закричал петух, высунув голову из сетки. — Наша взяла! Молодец, Мартин!

Кирстен бросилась к брату и радостно обняла его:

— Мы спасены!

— Бежим к шкафу! Надо достать бутылочку!

— Харурах! А меня забыли? — закричал петух.

Мартин подбежал к нему, но сетка висела слишком высоко.

— Кирстен, подсади меня! — попросил мальчик.

Сестра помогла ему вскарабкаться на табуретку. Мартин перерубил шпагой верёвку, и сетка с петухом упала на пол. Вдвоём они стали рвать и резать сетку, пока не освободили Красного Гребешка.

— Харурах! — радостно пропел тот. — Свобода!

Дети подбежали к старому шкафу и с трудом отворили тяжёлую дверцу. Заветная бутылочка с деревянным маслом стояла на второй полке. Мартин встал петуху на спину, Кирстен влезла брату на плечи, дотянулась до бутылочки, сняла её с полки.

Но не успел петух прокричать своё радостное «харурах!», как заскрежетал дверной замок: возвращались Бородатый и Одноногий!

— Мы пропали! — прошептала Кирстен, прижимая к груди заветную бутылочку.

— Форточка! Она открыта! — заметил Мартин и вспрыгнул петуху на спину.

Кирстен с бутылочкой последовала за братом.

— Выноси, Красный Гребешок! — шепнул Мартин петуху в ухо, обнимая его за шею. — Выноси, или нам всем конец!

Петух изо всех сил замахал крыльями, побежал по полу.

Но Бородатый и Одноногий уже вошли в подвал и заметили петуха с сидящими на нём детьми.

— Хватай их!! — заревел Бородатый.

Петух тяжело поднялся в воздух и полетел к форточке. Одноногий метнул в него свою клюку, но промахнулся, и она разбила бутыль с той самой дурманящей настойкой. А петух с детьми на спине благополучно вылетел в форточку.

Снаружи за угольной кучей их давно ждал Каро, запряжённый в санки. Красный Гребешок опустился прямо на санки.

— Вези, Кароша, будь псом хорошим! — выкрикнула Кирстен, и Каро рванул с места.

Санки вылетели из угрюмого переулка Крысоловов на проспект Спящего Короля и понеслись по нему.

— Харурах! Харурах! — закукарекал Красный Гребешок.

Каро бежал так быстро, что морозный ветер запел у детей в ушах победную песню.

Санки выехали из города и понеслись по дороге в сторону родных гор.

— Кирстен, а как же мы теперь вырастем без золотого орешка? — спросил Мартин сестру.

— Братец, у меня осталась последняя серебряная паутинка, — лукаво улыбнулась сестра и достала паутинку из потайного кармашка на левом рукаве. — Их же было семь! Подставляй ладошку!

Мартин протянул ей свою ладонь.

Кирстен бросила на неё паутинку. Та прозвенела, исчезая. И на ладони возник золотой орешек.

— Белый росток, ночной цветок, беличий мех, золотой орех… — начал было Мартин, вспоминая слова горной волшебницы, но сестра зажала ему рот. — Погоди! Пусть Каро сперва домчит нас до дома. Легче везти в санках маловуликов, чем людей, правда?

Гарин рассмотрел финальную картинку: красный сеттер, запряжённый в санки, везёт кукольного размера детей и белого петуха в сторону синих гор.

— А на горы уже сбросили стандартную тактическую бомбу в 30 килотонн, — пробормотал Гарин, — И все деревянные часы остановились в 7:40 …

Он захлопнул книжку, снял пенсне, страшно зевнул и закрыл глаза.

Вечером пошли в цирк.

Зал был полон, под куполом висел огромный розовый бегемот. Закупившись орехово-ванильно-шоколадным мороженым и вишнёвым ликёром у снующего между рядами робота, Гарин и Маша отдались представлению. Гарин последний раз был в цирке в Берлине с Надин, двадцать шесть лет тому назад, Маша — девочкой с отцом, в родном Владивостоке. С тех пор как в мировых цирках раз и навсегда запретили использовать животных, на аренах кишели разнообразнейшие человеческие существа: тёплые и холодные люди, подушки, крылатые андрогины, большие, маленькие, девушки-цветы, выращенные в китайских генных лабораториях, и мальчики-шмели из Сколково, опыляющие этих девочек. Образовавшуюся после исчезновения слонов, тигров и обезьян пустоту современный цирк заполнял человеческим гротеском, вычурным сексом и жестокой борьбой.

Большинство артистов барнаульского цирка в этот вечер выступали голыми, представление вёл роскошный чернокожий гигант с огромным стоящим членом, которым он периодически бил в медный гонг, возвещая тем самым начало очередного номера.

Началось всё со смертельной схватки зеленоволосой полногрудой русалки с женщиной-змеёй в призрачно подсвеченном аквариуме. Они бились, поднимая нешуточные волны, с воплями выпрыгивая из воды, сплетаясь и расплетаясь гибкими чешуйчатыми телами, за право отдаться золотокудрому Адонису, который сидел на берегу и сосредоточенно играл на лире под сенью оливы. Наконец русалка, оглушив соперницу мощным ударом хвоста, протянула руки к юноше. Но тот, равнодушно взглянув на победительницу, продолжал своё занятие. Тогда морская дева под одобрительный шёпот публики выбралась из бассейна, извиваясь и блистая чешуёй, подползла к юноше, подняла его хитон и припала своими алыми рыбьими губами к погружённому в дрёму желанному скипетру Адониса. Но юноша всё так же флегматично продолжал пощипывать струны. По серебристому телу русалки пошли ритмичные волны, совпадающие с музыкой лиры и волнами нарастающего одобрения публики. Наконец юноша, милостиво поведя густыми бровями, порозовев ланитами и скромно прикрыв ресницы, отдал пухлогубой ундине тот эликсир жизни, за который она так яростно билась, и зал разразился овацией, одобрительно завизжали женские голоса.

— Как вам? — Маша зачерпнула мороженого из розетки у Гарина.

— Ну… — Он поморщился. — По мне, слишком предсказуемо. Вот хвост у этой русалки — да, впечатляет. Какой мощный удар!

– «Робкий юноша». Кажется, давным-давно была такая фильма.

— Не помню. Вы же знаете, Маша, я сейчас предпочитаю книги.

— Я тоже, Гарин.

Едва аквариум с берегом и оливой увезли, эфиоп ударил фаллосом в гонг, и на арену выскочил бородатый полуголый гигант в одном клубном пиджаке с золотистыми пуговицами, преследуемый десятью карликами в форме китайских полицейских с торчащими разноцветными фаллосами.

— Что-то многовато телесного низа в этом цирке, — усмехнулся Гарин, прихлёбывая ликёр из овсяной рюмки.

— Гарин, вы же знаете, секс сейчас везде в моде. — Расправившись со своим мороженым, Маша принялась за гаринское. — Чем ещё народу заниматься во время перманентных войн и эпидемий?

Под комическую музыку карлики погнали гиганта по кругу. Издавая испуганные ухающие звуки, он смешно улепётывал от них, подпрыгивая и вскидывая огромные ноги выше своей лохматой головы. Двум карликам удалось вцепиться в фалды его пиджака, некоторое время они болтались на нём, затем пиджак треснул по швам, слетел, и гигант остался нагишом, с надписью VUT на спине. Завидя эту надпись, зал взорвался негодующим рёвом, все закричали и заулюлюкали. На арену полетели берестяные бутылки, овсяные стаканчики и ругательства на разных языках.

— Шаромыжник! Ворюга!

— Ачап аза![39]

— Педрило уральское!

— Онбаган![40]

— Говноед!

— Fuck you!

Не понимающий местного контекста Гарин посреди общего рёва обратился к соседу — полному алтайцу, с криком швырнувшему на арену недопитую берестяную бутылку пива:

— Подскажите, любезный, что такое VUT?

— Мишка Вут, плохой человек! — закричал тот Гарину в ухо. — С Урала к нам ехал, банк делал, пирамиду делал, людей грабил, в Китай бежал, там арестовали, пытали, деньги отняли, сажали! А деньги нам не вернули!

Карлики тем временем настигли голого гиганта, поставили на арене в унизительную позу и принялись затейливо насиловать. Под куполом зазвучала частушка:

В Гуанчжоу схвачен Вут,

Его пятеро ебут!

Трое  —  в жопу, двое  —  в нос,

Довели его до слёз!

Публика радостно завопила, люди повскакали с мест, аплодируя. Не занятые в изнасиловании карлики держали гиганта за руки и за ноги, двое собирали в чаши его обильные слёзы, а один плясал на его широкой спине, потрясая оранжевым пылающим членом.

— Гнев народный страшен! — смеясь, выкрикнула Маша в ухо Гарину.

— Как и любовь его!

Они взяли у робота ещё по стаканчику вишнёвки.

После бурной сцены в цирке наступило затишье: на арене возникли арабские фокусники в чалмах, ярких халатах и с кованым сундуком, потекла спокойная восточная музыка. Пританцовывая, маги открыли сундук и стали доставать из него белых голубей и кроликов. Их опускали в чёрные шляпы, быстро извлекали уже зажаренными и швыряли публике. Зрители хватали аппетитные дымящиеся тушки, рвали на части и тут же приступали к трапезе. В цирке запахло жареным мясом.

— Мы отстали от жизни, Маша, — рокотал Гарин. — В цирке теперь, оказывается, кормят!

— Тоже в духе времени! Хлеб и зрелища соединились.

— Скорее — мясо и секс.

А маги всё извлекали и извлекали из бездонного сундука покорных белых животных, опускали в шляпы, доставали зажаренными и кидали в публику. Первые ряды, уже сидящие с подрумяненными, брызжущими жиром тушками, передавали новоиспечённые тушки назад, с верхних рядов амфитеатра тянулись руки, слышались просьбы и советы — кому и что передать.

Вскоре весь цирк хрустел и чавкал под приятную восточную музыку. Сосед-алтаец, заполучивший кролика и тут же накинувшийся на него, оторвал ногу, протянул Гарину. Гарин отказался. Рядом с Машей сидела пара с двумя детьми. Они с аппетитом ели жареных голубей.

— Похоже, это уже традиция, — оглядывался Гарин со стаканчиком в руке. — Как аппетитно они наворачивают!

— Да! Сходить с семьёй в цирк поужинать. Фууу… — Маша зажала нос. — Как воняет!

— Маша, бывают запахи и похуже.

Маги поклонились и исчезли со своим бездонным сундуком, вызвав одобрительный гул жующих ртов. Эфиоп бухнул в гонг, и на арену выбежали голые разнополые гимнасты, схватились за тросы, взвились под купол и принялись там кувыркаться, перелетая с трапеции на трапецию. Гибкие юные тела смело летали навстречу друг другу, сцеплялись гирляндами, раскачивались, складывались в геометрические фигуры, расплетались, кружились, сверкая упругими ягодицами и безволосыми гениталиями. Вволю покувыркавшись под куполом, гимнасты встали кругом, взявшись за руки, расставили ноги и стали одновременно мочиться вниз, извергая струи всех цветов радуги.

Неспособная аплодировать публика одобрительно замычала.

— Вот это красиво! — искренне восхитилась Маша. — Как это возможно?

— Подсветка? — Гарин смотрел вверх, задрав бороду.

— Нет, это естественный цвет мочи каждого!

— К счастью, я не уролог.

Завершив радужное мочеиспускание, гимнасты стремительно съехали вниз по канатам, раскланялись под бравурную музыку и ускакали за кулисы.

Когда гудение кончилось, эфиоп ударил в гонг. И снова ожил глас под куполом:

— Дамы и господа! Впервые! Только в нашем цирке! Бывшие могущественные правители трёх великих государств! Вершители судеб человечества! Государственные мужи! Непримиримые и своенравные! Непредсказуемые и опасные! Хитрые и коварные геополитики! В своей последней и решительной битве! Дональд! Владимир! Сильвио!

Зазвучал туш.

На арену вышли: Дональд в орлиных перьях, Сильвио в львиной шкуре и Владимир в шкуре медведя. В руках они держали большие дубины в виде баллистических ракет. Публика, успевшая скинуть обглоданные кости на блюда ползающим между рядами роботам, зааплодировала, но не бурно.

— O-là-là! — воскликнула Маша. — Похоже, их уже мало кто узнаёт!

— Ничего, наши пациенты сумеют постоять за себя! — рассмеялся Гарин, громко аплодируя.

Погас свет, по сцене заметались красно-жёлтые сполохи, сопровождающиеся грозной музыкой Прокофьева. Началась битва трёх. Они старательно лупили себя дубинами, уворачивались, прыгали, отступая и атакуя, бормоча проклятия и угрозы. Владимир же после каждого удара выкрикивал своё традиционное: «Это не я!», чем вызывал смешок у публики. Но в целом публика на схватку трёх экс-геополитиков реагировала вяло — вероятно, тому виной была сытная пища.

Дональд, Сильвио и Владимир помахали дубинами и ретировались под жидкие аплодисменты.

— Мда, я ожидал большего. — Гарин разочарованно почесал покрасневший после ликёра нос.

— Видимо, номер ещё недостаточно обкатан, — пожала плечом Маша.

Ударил гонг, и на сцену выскочила голая белая великанша с огромным складным зонтом в руках. Из-под купола хлынул проливной дождь, и загремел гром. Великанша распахнула свой зонт, накрывший сразу всю арену. Вода стала шумно стекать с него в специальный жёлоб. Из-за кулис выбежали трое африканцев в белых фраках и стали картинно подкрадываться к великанше.

— Опять секс, — зевнул Гарин. — Это скучно! Пойдёмте отсюда, Маша.

— Согласна. Наших мы уже посмотрели.

Цирк и ликёр возбудили аппетит. Коротко прогулявшись по вечернему, красиво подсвеченному бульвару Восставших Палачей, Гарин с Машей направились в уже знакомый бар «Плаха», но, проходя мимо клиники пластической хирургии, столкнулись с Ангелой, выползающей из двери клиники.

— So einе Überraschung![41] — воскликнул Гарин.

— Добрый вечер, мои дорогие! — поприветствовала их Ангела.

Она выглядела усталой.

— С вами всё в порядке? — нахмурился Гарин.

— Абсолютно.

— Мы хотим перекусить. Составите компанию?

— О, с удовольствием. Я немного проголодалась.

— Ну и хорошо.

— Не хорошо, а прекрасно! — презрительно изогнув губы, поправила его Маша, беря Ангелу за руку.

Бар «Плаха» представлял собой тёмное кубическое помещение с огромной светящейся барной стойкой в виде плахи с всаженным в неё громадным зеркальным топором. В баре был народ, сидели за стойкой и столиками, звучала музыка.

— Надеюсь, здесь не только наливают? — с улыбкой спросила Ангела, подпрыгнув и усаживаясь за стойкой.

— Покормят, не волнуйтесь. — Гарин уселся рядом.

Они стали заказывать еду и напитки знакомому бармену.

— У них тут тринадцать сортов Bloody Mary, — подсказала Маша Ангеле.

— Why not?

Заказали по стакану ледяного кровавого напитка.

Бармен быстро принёс три сэндвича с алтайским цыплёнком и чипсы.

— Как вы себя чувствуете? — пробормотал Гарин, страшно разевая рот и откусывая половину сэндвича.

Подсвеченная барной стойкой борода придавала ему угрожающий вид.

— Терпимо. — Ангела лёгким движением тонкой руки отправила целый сэндвич в свой огромный напомаженный рот.

— Были на процедурах?

— Нет… ммм… — основательно жевала она. — Сдавала подкожный жир. Заработала денег.

— У вас проблема с финансами? Можем одолжить.

— Я не люблю одалживаться, доктор. А с жиром расстаюсь легко. Жир pb, как вы знаете, ещё ценится в мире.

— Почём он здесь?

— Пятьсот ахча за сто граммов. Я сдала полкило.

— Неплохой бизнес! — Маша чокнулась своим стаканом со стаканом Ангелы. — Cin-cin!

Выпили.

— Мы были в цирке, видели троих ваших, — жевал сэндвич Гарин.

— Ох, лучше не продолжайте… — Со вздохом Ангела махнула рукой. — Какого чёрта их туда понесло!

— Думаю, им стало скучновато в монастыре.

— Может быть. Когда сидишь на чемоданах, начинаешь делать глупости.

— Вы полетите со всеми в Париж через Баку?

— Нет, я навещу моих друзей в Швейцарии. Они живут в чудесном месте. Прямо в горах.

— Не надоели горы? — улыбнулась Маша.

— Как они могут надоесть?

— Верно! — Гарин сделал добрый глоток из стакана. — Горы, огонь, вода — никогда не надоедают.

— И Bloody Mary! — добавила Маша. — Это мой любимый напиток.

— Правда? Не знал! — искренне удивился Гарин.

— Что мне Париж? — рассуждала Ангела, громко прихлёбывая из стакана. — Я еду туда, где меня ждут. А мест этих всё меньше и меньше.

— Зачем преувеличивать, Ангела? — возразил Гарин. — Европа всегда будет вашим домом. Нынешнее время непростое. Ядерные шампиньоны растут то тут, то там. Но люди, слава Богу, остаются людьми, даже…

— …под сенью ядерных шампиньонов! — вставила Маша, и все трое рассмеялись.

— Люди остаются людьми, милая Маша, — громко вздохнула Ангела. — Но свой личный комфорт они начинают не просто ценить, а ставить во главу угла. И каждый поступок современного человека, каждое его бытовое, социальное или даже культурное движение целиком зависит от физиологического комфорта. Нынче тело правит человеком.

— В ваши времена было по-другому? — спросила Маша.

— По-другому.

— Вы уверены?

— Маша, с высоты моего возраста мне это хорошо видно.

Гарин покачал головой:

— Маша, не забывайте, что Ангеле девяносто семь лет.

— Я знаю, но не могу в это поверить! — Маша стукнула стаканом по стойке. — Вы так молоды, Ангела! Но послушайте, вы говорите, тело правит нами. А подвиг? А жертвенность? Ведь она теперь повсюду!

— Только на фронтах, — возразила Ангела, в один глоток приканчивая стакан. — В тылу совсем другие люди. Они быстро разучились жертвовать. Причём агрессивно разучились! Они циничны и равнодушны к другим.

— Учитывая, что фронт нынче быстро расползается по планете, сдаётся мне, милые дамы, что процент жертвенности в мире будет нарастать, — заключил Гарин.

— Не везде, — ответила Ангела. — Обыватели держат круговую оборону против фронтовиков. Их не пронять ничем.

Гарин задумчиво-плаксиво причмокнул губами:

— Ну знаете, Ангела, там, куда вы полетите, то бишь в Швейцарии, жертвенности уж точно не прибавится, согласен. Думаю, в ближайшие… — он прищурился, почёсывая грозно подсвеченную бороду, — …тысячу лет!

Маша и Ангела рассмеялись. Бармен подал три деревянные доски с жареным мясом и печёной рыбой. Заказали ещё по стакану Bloody Mary и быстро расправились с едой. Гарин достал коробку папирос «Урал», закурил.

— Не угостите? — спросила Ангела.

От выпитого и съеденного её отекшие и обвислые щёки покраснели, большие глаза влажно заблестели.

— Avec plaisir, madame!

Ангела взяла папиросу из раскрытой коробки, сунула в свои огромные, красные, масляные от еды губы. В них папироса выглядела зубочисткой.

Бармен поднёс огня.

Ангела прикурила, сильно затянулась, сразу спалив почти всю папиросу, и выпустила долгий, широкий и густой протуберанец дыма.

— Как ваш Мутный?

— С вашей помощью я побеждаю его. С тех пор как вы его назвали, я дрожу всё меньше.

— Слава Богу!

— Слава вам, доктор. За вас! — Она подняла стакан.

Маша присоединилась. Ангела одним глотком ополовинила стакан.

— Дорогая, не советую вам после процедуры налегать на алкоголь, — произнёс Гарин.

— Ах! — Она махнула гибкой рукой. — Ерунда. За девяносто семь лет мне пришлось выпить столько разных национальных напитков разнообразной крепости, что моя печень закалена навечно. Когда Бавария в первый раз решила отделиться, я поехала к ним одна, без свиты. Это было время Октоберфеста. Они меня даже не встретили в аэропорте имени их жирного Франца-Йозефа. Ignorieren! Всё правительство на Октоберфесте. Прекрасно. Я человек суровой прусской этики, нам чужда вся эта южная пивная карнавальность. Но — дело есть дело. Поехала туда, вошла в павильон. Сперва оторопели. Потом весь павильон стал орать: «Бу-у-у!» Так у нас в театрах приветствуют провальные пьесы. Времена тогда были крутые — ПИР[42]ломилась в двери. Люди на взводе. Наци подняли головы. Атмосфера накалена. Сидят баварские политики, бизнесмены, военные, стучат кружками и кричат: «Бу!» Ладно, что ж. Подошла, села. Подходит ко мне официантка. И я ей показываю…

Ангела подняла руку и растопырила все свои четыре пальца.

— И приносит она vier Ma ß.

— Это что? — спросила Маша. — Увы, я не была в Баварии.

— Четыре литровые кружки пива. Павильон притих. Смотрят. И я молча, спокойно, без передышки выпила подряд все четыре кружки. Загудели, засмеялись одобрительно. Я посидела, а потом ка-а-ак рыгну! Вы же знаете, как pb умеют рыгать.

— О да! — тряхнул бородой Гарин.

— Там акустика хорошая была. Весь павильон притих сразу. А я молча расплатилась, встала и выкатилась оттуда. Через пару дней вопрос о выходе Баварии был снят с повестки.

— Браво! — зааплодировала Маша и взяла свой стакан. — Дорогая Ангела, за вас!

— За вас! — присоединился Гарин.

Выпили.

— Четыре кружки! — покачала головой Маша. — Невероятно! Я умерла бы, если б выпила сразу литр пива.

— Маша, ради единой Германии я могла бы выпить и восемь, — ответила Ангела.

Гарин с Машей расхохотались.

— Знаете, Ангела, — заговорил Гарин, успокоившись. — Вы представить себе не можете, как я любил довоенную Германию! Гимназию я окончил в Санкт-Петербурге, а потом покойный папаша спонсировал моё дальнейшее обучение, я поехал в Берлин, поступил в университет на медфак. Проучился, увы, всего два года.

— Почему?

— Выгнали, — произнёс Гарин, с усмешкой сожаления оттопыривая губы.

— Было за что?

— Было, было. Признаться, я вёл тогда не очень разумный и здоровый образ жизни.

— Трудно представить! — растянула Ангела пьяные губы, обнажив большие, ровные жёлтые зубы.

— Доктора Гарина тогда ещё не было! Был барчук из нового дворянства, гедонист и повеса. За эти два университетских года я сменил шесть любовниц. Берлин тогда после долгого крена влево сильно поправел, ну да вы это хорошо помните.

— Мне ли не помнить! Я тогда, как мама, мирила правых и левых.

— После известных событий Зелёного Июля стали возрождаться Burschenschaften[43]. В университете их было целых три. Я вступил в одно. Дуэли на шраперах. Удары тока в лицо с кончика рапиры, ожоги довольно сильные. С обожжёнными лицами мы гордо шли на лекции. Признаться, я совершенно не мог научиться фехтовать, но тем не менее дрался на дуэлях, как велела мода. Глупость, бесшабашность. Морда дурака сияла ожогами. Мои девушки целовали их…

— Счастливые… — прошептала Маша в стакан.

— Потом я повздорил с одним студентом из-за барышни на университетском балу. Драться я тоже не умел, однако умудрился во время потасовки сломать ему руку. Меня выгнали. Я вернулся в родной Питер. Отец мой был человеком суровым, да и времена тогда были не сладкие: новая монархия, после Постсовка всё в России кроилось заново, многое шло под нож. Были введены сословия, телесные наказания, цензура, реформа устной речи, мундиры в учреждениях, каторга по образцу XIX века, ну и новое дворянство, естественно. Отец отказал мне в содержании. Но два университетских года в Берлине зачлись, я поступил на третий курс питерского медфака и окончил его. Чтобы не умереть с голоду, работал санитаром, и даже в морге. Мыл трупы. Там, кстати, хорошо платили. А потом я уехал из Петербурга в глухую русскую провинцию и стал уездным врачом доктором Гариным. Вот так.

— Вы хотели рассказать о любви к довоенному Берлину, — напомнила Ангела.

— Простите, заболтался! Так вот, довоенный Берлин. Es ist unvergeßlich[44]. Мы, студенты, тогда перемещались на самокатах — они потеснили велосипеды ещё раньше, а когда я приехал, это был расцвет всевозможной, как бы сказать поточней…

— Самокатности? — подсказала Маша.

— Genau! Мы, наши подружки, преподаватели — все перемещались на колесиках. Профессора покупали дорогие ботинки-самокаты и катили на них в университет с рюкзачками за спинами. У одной профессорши были роскошные белые ботинки-самокаты с белыми колесами. Она молодилась, носила шорты вместо юбки, заводила романы со студентами и студентками.

— Где вы любили гулять и отдыхать, доктор? — спросила Ангела.

— Тиргартен! Огромный, всегда распахнутый своими вековыми деревьями, полянами с голыми людьми и собаками, лесными кафе. В Тиргартене со мной произошёл курьёзный случай. Однажды я, тоже решив позагорать голым, разделся, прилёг на полотенце с айпадом и погрузился в чтение известного тогда…

В это время в баре раздался грозный боевой клич алтайских нацгвардейцев: «Ото-ото!»[45], и все обернулись. В бар ввалилась шумная полупьяная компания солдат. Гарин тоже обернулся, прервав рассказ. Гвардейцев было шесть человек, с ними три девушки и ещё странного вида человек — одутловатый, в рваной, засаленной одежде с землистым, как бы смятым лицом и глубоко запавшими глазами.

— Зомби! — воскликнула Маша, разглядев одутловатого. — Бармен! Вы разрешаете сюда заходить зомби?

— Мы его знаем, он дезактивирован, — ответил тот.

Компания, не найдя мест за столиками, подвалила к бару, бесцеремонно распихивая стоящих. Послышались негодующие возгласы, и тут же раздалась оплеуха.

Бармен прикрикнул на пришедших.

Они поутихли, заказали напитки. Девушки их были пьяны, и одна непрерывно хохотала. Мужчина, сидевший неподалёку от Гарина, слез со своего стула и отошёл со стаканом пива в руке. Зомби, стоявший столбом в кругу галдящих гвардейцев, сдвинулся с места, еле переставляя ноги, добрёл до стула и кособоко, неловко присел на него. Лицо его напоминало земляной пласт, глаза темнели провалами.

— Привет, Байкал! — обратился к нему бармен.

Нижняя часть лица зомби разошлась широкой тёмной щелью, из которой буквально выполз глухой нутряной ответный звук. В широком рту у зомби не было зубов. Гарин знал, что дезактивация зомби, ставшая популярной лет пять тому назад в некоторых западносибирских и азиатских странах, предполагала не только замену крови и введение dez4000, но и удаление зубов и выросших когтей с ногтевыми сумками. Когда Байкал положил руку на стойку, стало видно, что пальцы у него без ногтей.

— Тебе как всегда? — спросил бармен зомби.

Тот ответно прогудел.

— Что ж, мне, вероятно, пора, — очнулась Ангела.

— Вам стоит отдохнуть, — кивнул Гарин. — У вас была операция.

— Благодарю вас, доктор. Вы всегда очень добры. Это так прекрасно.

Она взяла руку Гарина, наклонилась и приложилась к ней огромными влажными губами.

— Ну что вы, Ангела! — смутился тот. — Мы проводим вас…

— Нет-нет. Я возьму извозчика, так лучше. У меня теперь куча денег! Да! И сегодня я вас приглашаю! Бармен!

— Ангела, это невозможно…

— Возможно, доктор, очень возможно.

— Я не позволю.

— Не спорьте со мной, бесполезно.

Ангела заплатила, дав бармену солидные чаевые. Он поклонился ей.

— Следующий ужин за мной! — угрожающе прорычал Гарин, целуя ей руку. — Мы проводим вас.

— Ни в коем случае! Оставайтесь сидеть, пожалуйста. Вы так это красиво делаете!

— Но будьте осторожны, пожалуйста. Маша, закажите Ангеле кайзерскую карету!

Маша достала свой смартик и вызвала экипаж.

Они попрощались, и Ангела поползла к выходу. Пьяная девушка повиляла задом ей вслед, вызвав взрыв хохота у гвардейцев.

— Мудаки! — Маша бросила на них презрительный взгляд. — С казахским спецназом бы хорохорились.

Гарин стал разглядывал зомби. От того попахивало. Но это не был запах нищего-бомжа. Пахло земляной прелью. На засаленной куртке у Байкала виднелся значок цой жив! с лицом кудрявого азиата.

— Кто такой Цой? — спросил Гарин Машу.

— Это вдохновляющий символ для всех дезактивированных зомби. Советский рокер. Погиб, но потом появлялся в разных местах.

— Думают, что зомби?

— Может быть…

— Маша, боливийская чёрная началась не в советское время. Как врач вы должны это знать.

— Я знаю, но тем не менее… Я одного не понимаю: зачем их дезактивируют?

— Коммерция. Используют как рабочую скотину на самых грязных работах. На фронтах — в похоронных командах.

Бармен принёс зомби стакан молока.

— Поставить твоё? — спросил он с улыбкой.

Зомби прогудел одобрительно. Бармен отошёл, и вскоре зазвучала советская рок-музыка. Услышав первые аккорды, зомби стал ритмично подёргиваться, замотал своей земляной головой в такт. Щельрот его разошёлся, и он глухо загудел песню, повторяя за поющим что-то про сердца, вены, глаза и перемены.

Гарин прислушался к звучащей в баре песне.

— Действительно очень похоже на голос зомби, — сказал Гарин.

— Я же вам сказала! — Маша похлопала его по руке.

Подошёл пьяноватый гвардеец, приобнял зомби:

— Как ты, Байкал? Всё норм?

Но тот гудел песню. Гвардеец глянул на Гарина и Машу, обратился к ним по-алтайски, но поняв, что они русские, перешёл на русский:

— Вы только нашего Байкала не обижайте.

— Кто ж его обидит? — усмехнулась Маша.

— Он заслуженный.

— Не сомневаемся! — тряхнул бородой Гарин.

— Наш, барнаульский! — Гвардеец похлопал зомби по плечу. — Угораздило пацана десять лет назад влипнуть.

— Покусали? — догадался Гарин.

— Ну! — пьяно мотнул головой гвардеец. — Он тогда срочником был, послали их в облогу. Там в земле под одним селом зомби кишели. Они в оцеплении стояли, ждали, когда вакцину подвезут, чтоб здоровых привить. Да так и не дождались. Не подвезли, сволочи! Ну и короче, зомби прорвались, порвали солдат, а Байкала куснули. Вот, с тех пор!

Он снова похлопал зомби. Тот всё трясся и гудел песню про жажду перемен.

— А что за село было? — спросил Гарин.

— Там, на запад, за Уралом! — махнул рукой гвардеец. — Долгое.

Гарин побледнел.

— Как? — переспросил он.

— Долгое, Долгое! Ладно, отдыхайте!

Гвардеец пошёл к своим. Гарин сидел словно ледяной водой окаченный.

— Долгое… — произнесла Маша. — Это что, то самое? Я помню… вы же рассказывали?

Гарин сидел истуканом. Песня кончилась, и зомби тут же перестал дёргаться и подпевать, взял стакан молока своей коричневой клешнёй, поднёс ко рту и стал громко цедить.

— Гарин, милый… — Маша взяла его безвольную руку.

— Я должен побыть один, — произнёс он отчуждённым голосом.

В тёмном, только полной луной освещённом переулке Гарин опустился на старую скамейку. Вокруг не было ни души, валялся мусор, и в соседнем дворе шипели и завывали два майских кота. Гарин устал бесцельно бродить по городу. Алкоголь выветрился, остались лишь усталость и всё то же мучительное чувство, словно кто-то большой и беспощадно честный враз содрал с него одежду и бросил на пустынной площади под ледяным ливнем.

«Да и это было бы лучше…» — в который раз подумал он, нашарил в кармане коробку с папиросами, которые только что кончились.

Вытащил пустую коробку, швырнул на землю.

Во время бесцельной прогулки по городу мысли путались, но неумолимо выстраивалась навязчивая живая картина, складывалась, обрастая изобразительным мясом, и ползла жирной многоножкой, словно быстро прокрученный фильм: путешествие с Перхушей со всеми стремительно вспыхивающими подробностями, мельница, мельничиха, витаминдеры, поле, волки, метель, снежные хлопья, тщетная попытка преодоления последней, самой тяжёлой атаки метели; и вот уже утро, солнечное морозное утро, а впереди за полем — Долгое, с заснеженными крышами и дымами из труб, и Зильберман встречает на тройке, а Гарин раскрывает саквояж и показывает ампулы, ампулы, ампулы с вакциной, они блестят на солнце, и рад Зильберман, трёт свои быстрые руки; они пересаживаются с дурацкого самоката на тройку со здоровыми, холёными лошадьми, и на розвальнях, под медвежьей полостью въезжают в Долгое, и вместе прививают всех, и себя тоже, всех, мужиков, баб, детей, и стариков, и солдат из облоги, и первым — здорового рослого парня с улыбчивым широким лицом, алтайца с редким именем Байкал.

Гарин горько плюнул на истоптанную, покрытую мусором и подсолнечной шелухой землю. И заметил рядом с лавочкой раскрытую книгу. Наклонился, поднял. От книги, влажной, изорванной на самокрутки, осталось лишь несколько страниц. Она была старая, вероятно прошлого века, с дешёвой жёлтой бумагой. И на русском.

«Ужасный дефицит папиросной бумаги в городе-с!» — вспомнил он слова угодливого продавца в местном табачном магазине.

Луна хорошо освещала влажные страницы. Гарин машинально стал читать:

но, чёрт возьми, всё началось как-то столь неожиданно и нелепо, как вовсе не должно было быть с таким серьезным и многопытным человеком, как майор КГБ Иван Терентьевич Кропотов: позвонил подполковник Кочергин, старый друг-сослуживец Кеша, сто лет знакомый, аж с сороковых-роковых, с которым и на охоту в весьегонские болота ежеавгустно ездили, и в Сандунах по субботам парились, и за праздничными столами подняли-выпили-накатили-опрокинули столько рюмок-рюмочек, что если б рюмки те выстроить в ряд по периметру родной Лубянки, то смогли бы они не только замкнуть периметр сей, но и дотянуться до винного отдела 40-го универмага, где Иван Терентьич регулярно покупал свой любимый молдавский, мягчайший, ароматнейший коньяк «Дойна».

— Вань, зайди на минутку, — позвонил-пригласил Кочергин в тот чёрный-пречёрный, хоть и солнечный сентябрьский понедельник 1970 года, и Иван Терентьич был уверен, что Кеша достал ему, наконец, то, что обещал ещё с майских праздников: бельгийский духовой пистолет сыну на шестнадцатилетие.

— Обещанного три года ждут! — пробормотал тогда Кропотов довольно, запер кабинет на ключ, прошёл по коридору и на третий этаж спустился.

Кочергин в своём кабинете за столом сидел, пальцы пухлые сцепив, с улыбкой интригующей, как всегда, когда что-то доставал, а доставать он был мастак.

— Ты, Ваня, такого не видел.

Встал он, подвёл друга к другому столу, а на нём лежали одиннадцать переплетённых папок приличного объёма. Иван Терентьич, ожидавший футляр с пистолетом увидеть, сразу поскучнел:

— Чего это?

— А вот чего. — Кеша открыл папку верхнюю.

И прочитал Иван Терентьич:

МИНИСТЕРСТВО

ВНУТРЕННИХ ДЕЛ СССР

3 февраля 1954 г.

№ 297/к

ОСОБАЯ ПАПКА

Совершенно секретно

Секретарю ЦК КПСС товарищу ХРУЩЕВУ Н. С.

Докладываю Вам, что в архивах МВД СССР обнаружено 383 списка «лиц, подлежащих суду Военной коллегии Верховного Суда СССР». Эти списки были составлены в 1937 и 1938 годах НКВД СССР и тогда же представлены в ЦК ВКП(б) на рассмотрение. На всех списках имеются собственноручные резолюции И. В. Сталина и других членов Политбюро.

Представляю при этом подлинники всех указанных списков. Для необходимой справочной работы в МВД имеются вторые экземпляры (копии) списков.

ПРИЛОЖЕНИЕ: по тексту в 11 томах.

МИНИСТР ВНУТРЕННИХ ДЕЛ СССР С. Круглов

— Помнишь, Витя говорил, в архивном возгорание было, замкнуло у них что-то?

— Да, что-то такое помню… — пробормотал Иван Терентьич, на папки одинаковые глядя.

— Наш экземпляр подкоптился, наши попросили у ЦК, чтоб те копию сделали. Только что курьер доставил. Здесь почти сорок пять тысяч фамилий. Триста восемьдесят три списка. В основном к высшей мере. На всех Усатый расписался. И глянь, Вань, с кого начинается.

Полистал Кеша и показал Кропотову список по Москве.

Первой фамилией шла — АГРАНОВ Я. С.

— Аграныч, а? — Кочергин пухлой пятернёй по странице шлёпнул.

— Вот с кого начал Усатый, а ты говоришь — щепки летят! Наш Матвеич у Аграныча начинал, много мне о нём порассказывал. Умный был мужик, классный чекист. С Маяковским дружил. И — под нож!

«Чёрт, а где ж пистолет?» — Недовольно Иван Терентьич задумался и взглядом по кабинету Кочергина зашарил: может, эти папки — прелюдия, так сказать, а пистолет он всё-таки достал и тот лежит где-то рядом? Но футляра нигде ни торчало, ни лежало. «Жопа. Обещает, обещает. А я зачем-то Павлику проговорился раньше времени. Ладно…»

— Тут столько наших, охренеть! Все, кто с Феликсом начинали, кому Ленин руку жал, — к высшей мере. А ты всё Усатого защищаешь. Хрущ дурак был, но правильно его из Мавзолея вычистил. И партия осудила культ личности и волюнтаризм. Вот так.

Кеша привычно двойной подбородок потеребил.

— Да, а ты обедал?

— Поел сегодня пораньше.

Иван Терентьич на папки смотрел, с мыслями собираясь.

— Жрать хочу, заработался. Слушай, Вань, хочешь — посиди тут, полистай, их сейчас в архивный заберут. Навсегда! Такого больше не увидишь. А я пожрать схожу, недолго.

Не успел Иван Терентьич что-то из себя выдавить, как Кочергин исчез. И остался пустой кабинет с Дзержинским и Брежневым на стене и папками на столе.

«На кой чёрт…» — Недовольно Иван Терентьич к столу присел, взял раскрытую папку, понюхал. Свежим клеем от неё пахло. Стал он папки брать, листать. Каждая включала в себя опись, сколько осуждённых в ней содержалось и к чему были они приговорены Военной коллегией. И на первой странице каждой папки подпись размашистая Сталина «За». И рядом ещё — Молотов, Каганович, Ворошилов и ещё кто-то расписались. Калинин? И цифры, цифры. Первая категория — расстрел, вторая категория — 10 лет, третья категория — 8 лет. Первой категории больше. Каждая папка — списки, списки, списки по союзным республикам, областям и городам: Москва, Московская область, Западно-Сибирский край, Азово-Черноморский край, Свердловская область, Сталинградская область, Горьковская область, Казахстан, Украинская ССР, Киев, Днепропетровск, Харьков, Грузинская ССР, Азербайджанская ССР, Баку, Белорусская ССР, Минск. И фамилии, фамилии по алфавиту, сотни, тысячи фамилий. Мужчины. Женщины редко: Савина-Тарло Сарра Ефимовна, Аллавердова Евгения Карапетовна, Левкович Мария Астаповна. И тоже — первая категория. Значит — пуля в затылок. Иван Терентьич в органах был с 1946-го, знал, где в Москве расстреливали: в Бутово, в Коммунарке и рядом, на Варсонофьевском, в подвалах. И про легендарного Блохина, начальника лубянской расстрельной команды, тоже знал. Говорили, Блохин лично десять тысяч расстрелял. Нервы были железные у мужика, здоровье крепкое, сталинской закалки. Хрущ его на пенсию уволил, он сразу от инфаркта дуба врезал. А Сталин не тронул, не расстрелял, как других ежовцев, ценный кадр. Кеша вот Сталина не любит за то, что тот расстрелял много честных чекистов. И за начало войны провальное. Ну так зато потом наверстали, Берлин взяли, хапнули пол-Европы у капиталистов. Иван Терентьич Сталина уважал. Перегибы были, щепки летели, но войну выиграл, бомбу сделал, чекисты чертежами помогли, теперь СССР на Западе боятся-уважают. Да и красивый мужчина, с усами, держался достойно, не роскошествовал, не балаболил, как нынешние. Коротко и ясно — «за». Иван Терентьич листал страницы папки. Фамилии, фамилии. Большая, большая чистка за два года. С другой стороны, если б не убирал Усатый старую чекистскую гвардию, молодежи бы на Лубянке места не нашлось, таким как Кропотов и Кочергин. Двадцатилетними в органы пришли на свободные места. И сразу — рост карьерный. Так. Право-троцкистский блок, 1937. Списки. Фамилии, фамилии… Алёшин, Хайцер, Шполянский, Алей-Шмуклер, Щупак, Плачинда-Спорош, Мусульбасс… бывают же такие фамилии… Или вот — Гадось, Антон Андреевич… Нарочно не придумаешь, мда, не повезло тебе, Антоша… У нас в отделе был старик Гноевой, и ведь не поменял фамилии, железный дед, генетиками занимался, ушли его на пенсию в 56-м… Не слабо с такой фамилией жить… Фамилии, фамилии… А вот и просто — Леонов Иван Данилович… или вот Азол Карл Иванович… немец, вероятно… Немцев поволжских в Сибирь и Казахстан сослали в 41-м, Самохин Саша рассказывал подробно… Закс-Гладнев… А вот вкусная фамилия — Охотников… С Кешей охотиться всегда приятно… и собака у него есть легавая, Лётка, так хорошо и по тетеревам, и по дупелям работает, заглядишься, а я так собачки породистой и не нажил, Рита против собак, кошек любит… А вот просто Иванов Иван Федорович, тоже попал в право-троцкистский блок, угораздило… и тоже пуля в затылок тебе, Ваня, чпок… Сноп Исаак Соломонович, «за» и чпок… Так…20 августа 1937 года расстреляны 441 человек, 25 августа — 842, а 31 августа — всего 554… Ещё списки, списки… «за» и чпок, «за», и «за», и чпок, «за» и чпок… Мац Борис Григорьевич, чпок… Чёрт! А у меня Мац Михаил Борисович… сын, что ли? Ни хрена себе… и с моим профессором Мацом решить надо уже в среду, их же на неделе будут оформлять, всю делегацию, Бобков торопит, а как его выпускать, да ещё в капстрану, когда у него брат только что получил вызов из Израиля? Я докладывал Бобкову, написал обстоятельства, а заступники такие серьёзные, не баран чихал, Академия наук поручилась, Келдыш поручился, без Маца французы, говорит, на симпозиуме наших и слушать не станут, светило микробиологии, мать его, но инструкцию-то никто не отменял… Если останется там, с меня же спросят, не с Бобкова, я же его вёл и веду, мои ребята этого антисоветчика слушают, с меня шкуру и сдерут или просто выгонят, теперь Бобков решит в среду окончательно, а я, получается, всё равно крайний, я и в ответе, что ли? Свинство подковёрное… А вот Мрачковские, братья, Леонид и Валерий… «за», и «за», и чпок, «за» и чпок… не родственники ли нашего Мрачковского из экономического? Хрен знает… давно было… Перро, Пищальников, Поляков… чпок, чпок, чпок… Федосеев, Филатов, Филлипович… чпок, чпок, чпок… Степанов, Стриганов, Сухоруков… «за» и чпок, «за» и чпок, «за» и чпок… Абзапуло, Ратов, Чернушкин, хорошая фамилия… Риткины чернушки солёные лучше белых на закуску, и Кешка честно признал даже… чпок, чпок, чпок… Серых, Скрипов, Упоров… чпок, чпок, чпок… Буря, Горст, Жлоба… Во фамилии!.. Чпок, чпок, чпок… Иванов, Иванов, Иванов… «За» и чпок, «за» и чпок, «за» и чпок… Кропотов Иван Терентьевич. Иван Терентьич прочитал свою фамилию, усмехнулся. Ещё раз прочитал вслух:

— Кропотов Иван Терентьевич.

И ещё раз:

— Кропотов Иван Терентьевич.

И ещё раз:

— Кропотов. Иван. Терентьевич. Чпок!

Вдруг что-то произошло с Иваном Терентьевичем. Словно всё вокруг сжалось, а потом как-то отошло, отпрянуло, отсосало, как насосом воздух, и возникла в кабинете такая пустота. Вакуум. Пот на лбу у Ивана Терентьича выступил холодный, и сердце застучало молотом, и кончики пальцев закололи иголочки, иголочки, иголочки. Он уставился на свою фамилию в списке.

— Чпок… — вдруг совершенно неожиданно для себя прошептал он губами непослушными.

Вошёл довольный Кочергин с американской сигаретой в сытых губах:

— Ну как? Почитал?

— Ага… — Иван Терентьич поднялся со стула.

Ноги его дрожали.

— Интересное чтение? — Кеша подошёл, хлопнул по плечу.

Кропотов вздрогнул, как от удара.

— Это… — пролепетал он.

— Что, Вань? — Кочергин обнял его.

— Голова чего-то… Душно…

— Душно? Да я бы не сказал! — Кочергин улыбался розовощёко. — Вентиляция работает. А голову и у меня прихватывать стало после Праги.

— К себе пойду…

— Иди, отдохни, посиди… Бледный ты, вижу. А в субботею — в баньку! Лады?

— Чпок… — пробормотал Кропотов.

— Чего?

— Чпок…

Губы Кропотова выплюнули это слово сами, словно шарик. И губы стали какие-то отдельные от него существа живые. Кочергин смотрел на бледное лицо Кропотова с дрожащими губами. Улыбку с лица его сдуло.

— Ты чего, заболеваешь? Просквозило где-то? Знобит? Погода гнилая, точно. Иди домой, Вань, отпросись и иди.

Кропотов молча к двери двинулся.

— А в субботу я тебя веничком так обработаю — вся хворь сбежит!

Кропотов в коридор вышел, пошёл к лифту, чтоб по лестнице не подниматься, а коридор, коридар, коридур вдруг так засосал, как насос вакуумный. Пусто стало. И страшно. Кропотов остановился, о стену опёрся.

«Ничего, ничего…» — стал он себя уговаривать.

И понял — сердце прихватило, видно в первый раз, поэтому страшно так и необычно. Осторожно до лифта добрёл, на один этаж поднялся, до кабинета дошёл, отпер, до стола дошёл, сел за стол. Надо Бобкову позвонить, отпроситься. Палец дрожащий набрал номер, секретарша взяла:

— Слушаю.

— Чпок. — Губы Кропотова шарик выплюнули.

Он тут же трубку положил. Посидел минуту-другую, потом встал, к вешалке подошёл, плащ надел и вышел. Из здания КГБ выйдя, побрёл, как сомнамбула. Вокруг люди двигались в пустоте, пустота была вокруг, вверху и внизу, хоть и асфальт, земля, ценные породы и магма, а всё равно пустота, пустота. Дошёл до магазина минеральных вод. Отстоял небольшую очередь, достал двадцать копеек.

— Так, вам? — спросила продавщица в белом фартуке и с большой прической.

— Чпок.

— Что? — Продавщица смотрела.

— Чпок, — протянул Кропотов двугривенный.

— Чего вы чпокаете, гражданин? Ессентуки, что ли?

— Чпок. — Кропотов кивнул.

— Господи… — С недовольной миной продавщица стакан налила, на стойку поставила, мокрую сдачу рядом брякнула.

Кропотов стакан взял рукой трясущейся, отошёл к стене с потёком старым, знакомым и стал пить, обеими руками за стакан держась. Вода была вакуумной. Он выпил, вернул стакан и двинулся домой. На метро не поехал, испугался, что там может вообще засосать в тоннелях куда-нибудь так глубоко, в подземелья чёрные, куда и скорая помощь не доедет, откуда никогда не выберешься. Часа за полтора дошёл пешком до Новых Черёмушек, где год назад получили они двухкомнатную квартиру на троих. Вспотел сильно. Вошёл в подъезд, поднялся на четвёртый этаж, открыл дверь ключом. Рита и Павлик были дома, смотрели телевизор громко. Рита мужа услышала, крикнула с хохотом:

— Ваня, Райкин новый! Скорей! Это умереть!

Не снимая плаща, в столовую вошёл. Перед новым цветным телевизором жена и сын сидели. А в телевизоре комик великий советский Аркадий Райкин в чёрном узком костюме и смятой светлой шляпе изображал алкоголика, решившего опохмелиться в греческом зале Музея изобразительных искусств. Голос его в комнате звенел:

— А она мне: в греческом зале, в греческом зале! Вы понимаете, что вы говорите? Я говорю: я понимаю, а ты понимаешь, мышь белая, что уже три часа, а я ещё ни в одном глазу?!

Рита и Павлик хохотали.

— А она: ах, Аполлон, ах, Аполлон! А я ей и говорю: да, я Аполлон!

Рита захохотала громче, Павлик от смеха слетел со стула на ковёр и покатился по нему. Райкин уставил на Ивана Терентьича вакуумные глаза. Кропотов поднял руки свои, сложил из указательных пальцев два крючка и

Страница обрывалась. Гарин положил ободранную книжку на лавочку.

Встал и пошёл в гостиницу.

Несмотря на третий час ночи, Маша не спала, ждала его, сидя в голограммах, как в ванной. Тут же погасила их, когда он вошёл — большой, бородатый, с уставшим, обвислым лицом.

— Гарин, милый. — Она вскочила, босая, тёплая подошла, обняла, замерла.

Он молчал.

— Не могла заснуть без вас.

Гарин молчал. Маша стала раздевать его.

— Я не вправе вас успокаивать, это глупо, но… один совет. Один! Даже не совет, а так, советик. Пошлите прошлое к чёрту. Раз и навсегда.

Гарин молчал, отдавшись её быстрым маленьким рукам, умело освобождающим его от одежды.

— Я имею право такое советовать, потому что в своё время это сделала.

— Это трудно, Маша, — произнёс он глухим, могильным голосом.

— Невероятно трудно! Но когда это получится, вы станете по-настоящему счастливым человеком.

— Прошлое — это рюкзак с камнями.

— Надо его разрезать, чтобы камни выпали.

— Нужен нож.

Гарин шагнул, выходя из упавших широких брюк.

— Нужен нож. — Маша спустила его длинные полосатые трусы. — В моём случае это была война. Она разрезала мой рюкзачок с детскими травмами и девичьими страданиями. У меня теперь за спиной легко. Так легко, что я несусь в будущее, минуя настоящее. Я футуристка!

Маша взяла Гарина за увесистые тестикулы.

— А я ретроград.

Гарин положил свои длани на острые и тёплые Машины плечи.

— Хотите, я стану вашим ножом? — спросила Маша серьёзно.

— У моего рюкзака окаменевшая, просоленная ткань. Там столько всего наросло… ископаемые отложения. Нож будет скрежетать. А потом сломается.

— Он справится. Он твёрдый.

— А если треснет?

— Тогда я разорву этот ёбаный рюкзак зубами.

Утром позвонил Ван Хонг и пригласил на городской бал в честь подписания мирного договора между Алтайской Республикой и Казахстаном. Так Маша и Гарин узнали об окончании этой короткой войны. И сразу же засветились над мобильниками даты возможных авиарейсов: Тюмень, Екатеринбург, Пермь, Улан-Батор, Баку, Ташкент, Харбин и желанный Хабаровск, куда они тут же забронировали два билета на послезавтра.

На радостях Гарин заказал завтрак с шампанским.

— Признаться, за последнее десятилетие я подустал от китайщины, — рассуждал он, с аппетитом поглощая третий круассан с абрикосовым джемом и запивая его четвёртой чашкой кофе с жирными алтайскими сливками. — Она здесь лезет во все щели, уж не говоря про их навязчивую кухню. Надоело! А Хабаровск — город утончённой японской культуры.

— Я была там. — Маша допивала своё шампанское. — Там хорошо. Зелено, свободно. Но это было давно.

— Ну, внешне всё и сейчас прекрасно, видно же. Никаких войн.

— Пока. Китай косо смотрит на японизацию ДР.

— Пусть смотрит! — Гарин вытянул салфетку из-под ворота рубашки, скомкал, бросил на стол. — У вас какие планы?

— Немного шопинга в холодной воде.

— Ясно. А у меня — букинистические.

— Белый ворон?

— Маша, вы дьявольски проницательны.

— Это не могло вас не зацепить. Ланчуем вместе?

— Конечно!

Гарин встал, одёрнул пиджак. Задумался, пожевав сытыми плаксивыми губами:

— Ланч бранчу не товарищ, но старший брат!

Презрительно улыбнувшись, Маша хлопнула в ладоши.

Седобородый Арон встретил Гарина как старого знакомого и продолжил прерванный рассказ о необычной книге:

— Так вот, дорогой, в тот сентябрьский денёк, когда началось восстание палачей, от которого завертелась вся эта алтайская Осенняя революция, я был здесь, на своём рабочем месте. Наш диктатор недоплатил палачам! Идиот решил, что они и так прилично получают. Должны трудиться по зову сердца! Дело государственной важности! Если бы он просто промолчал, всё сошло бы ему с рук. Но дурак придумал заявить об этом во всеуслышание. Сказал буквально: наши палачи не важнее учителей, врачей и почтальонов. А? Просто пожидился да ещё и сглупил! Вообще-то — да, они прилично зарабатывали, раз в шесть больше почтальона. Стали белой костью. И сравнение с почтальонами им по вкусу не пришлось. Причём тонтон-макутам идиот платил исправно. Но палачи, палачи, работники плахи и топора! Основа, так сказать, любой диктатуры! Их унизили! Оказались они чёрной костью. И подняли бунт! Побросав клиентов, вышли на вот эту самую набережную и попёрлись к резиденции дурака. А за девять лет выросла и отъелась, надо сказать, чёртова куча палачей и их родни. Поэтому на площади их встретила конная полиция! Это их обидело ещё сильней: как так, наш патрон вместо того, чтобы по-человечески потолковать с нами и закрыть вопрос, бросает против своей элиты кентавров?! И началось побоище! А наш дурак и его кентавры недооценили ярости палачей. Тут творилось такое, что Арон лишился покоя, прошу прощения за рифму! Верховодила палачами та самая «великолепная семёрка», что теперь в бронзе отлита. Головорезы из тюрьмы на проспекте Эдельвейсов! И один из них, Смирнов, ворвался ко мне в магазин: «Оружие есть?!» У Арона есть оружие, но дома, на кой чёрт оно мне здесь? Книг в нашем городе никто не воровал. Я ему так и сказал. А он заорал, что я вру, увидел сейф: открывай! Ну, открыл. Пошарил, револьвера не нашёл, все бумаги вышвырнул. И схватил, скотина, ту самую книгу! Она была маленькой, с ладонь, в таком тяжёленьком железном окладе с двумя ручками. И на защёлке. Тупой палач принял эту книгу за кастет! Продел свой кулак в ручки и выбежал из магазина. Всё! Не знаю, сколько голов он проломил моей книгой в тот день, но Арон её больше никогда не видел. Вот и вся история, дорогой мой.

— Удивительно! — покачал бородой Гарин. — Впервые слышу, чтобы книгу использовали как кастет!

Старик вскинул кверху свои худые руки:

— Ай-вэй, в каком безумном мире мы живём! Уникальной книгой проламывают головы!

— Книга может быть оружием, но в переносном, так сказать, смысле…

— И потерял, потерял навеки моё сокровище! — качал седой головой Арон. — Получается, easy come, easy go.

— И как?

— Попала ко мне? Я нашёл её на пепелище. Я обожаю копаться на пепелищах, там могут быть старые книги. Знаете, старые книги горят не очень хорошо. Особенно если мелованная бумага. Так вот, когда погорело село Землянуха, я туда сразу кинулся. Там жили сектанты. Молились запертым на замки иконам. Открывали, молились, потом запирали. Иконы сгорели вместе с хозяевами. Там, в подвале, я её и нашёл, эту книгу.

— Благодарю вас! — поклонился Гарин. — Ваш рассказ сам достоин книги.

— Ну так и напишите её, дорогой!

— Вряд ли у меня получится.

Они встретились с Машей в Ded Medved и едва сели за стол, как она положила перед Гариным кедровый портсигар. На крышке был вырезан мамонт.

— Маша! — воскликнул Гарин, беря портсигар. — Мне?

— А кому ещё?

Гарин открыл портсигар. Тот был наполнен дорогими чёрно-золотыми папиросами Black Siberia.

— Какой приятный… и лёгкий… благодарю вас. — Гарин поцеловал Маше руку.

— Надеюсь, он вас не обманет.

— Маша, вы так добры ко мне… а мамонт — это, стало быть, я?

— Вы же сами так себя назвали. Вот я и заказала мамонта.

— Мда, слово — не воробей…

— …но мамонт! Курите на здоровье!

Днём Гарин готовился к отъезду: заплатил за билеты в Хабаровск, прикупил два новых чемодана, себе и Маше, дорожную сумку и кое-какие вещи. У антиквара присмотрел старый красивый барометр — торговец, почувствовав интерес, заломил сильно, Гарин поторговался, но покупать не стал.

Перед балом они с Машей часок поспали в «Белой улитке», проснувшись, выпили, как обычно, по две чашки кофе, приоделись и в семь часов вызвали извозчика, который отвёз их к резиденции президента Алтайской Республики Капчая Мундуса.

Бал открылся в восемь.

В начале к собравшимся в большом зале гостям обратился с краткой речью президент — моложавый, загорелый, приятной наружности, с лёгкой сединой на висках. Он произносил свою речь по-алтайски, тексты синхронных переводов на монгольский и английский висели в воздухе вокруг белой трибуны президента.

Капчай Мундус поблагодарил алтайский спецназ и гвардию за мужество на полях и отрогах сражений, а дипломатов — за мудрость и последовательность за столом переговоров. Он высказал уверенность, что миролюбивый народ Республики Алтай всегда готов к защите своих рубежей и внешние агрессоры обломают зубы о нерушимое единство тубалар, челканцев, телеутов, теленгитов, кумандинцев, русских, украинцев, немцев, казахов, китайцев и монголов, живущих единой дружной семьёй на алтайских просторах. Президент отдельно поблагодарил Республику Саха и Уральскую Республику за военную помощь в борьбе против казахских агрессоров. Затем он пожелал собравшимся приятного вечера и ушёл с трибуны к гостям.

Мундуса проводили аплодисментами. Машу и Гарина на балу опекал Ван Хонг, пригласивший их на бал. Также приглашены были Ангела и Эммануэль. Танцы и фуршет проходили в одном огромном зале, оркестр гремел, кружились и тряслись пары, праздничные гирлянды разноцветных шаров колыхались под потолком. Опытный Ван Хонг зарезервировал большой круглый стол в углу зала. Помимо гостей из разрушенного санатория, за столом оказались представители элиты китайской диаспоры Барнаула. Ван представил Гарина китайцам как «волшебника современной психиатрии», вызвав одобрительные возгласы и снисходительную улыбку доктора.

— Мы все нынче нуждаемся в психиатрических волшебниках! — произнесла полная китаянка, владелица сети ресторанов.

За это шумно, со смехом выпили.

— Почему речь президента не переводилась на китайский? — спросила Маша. — Ведь китайцев в Барнауле больше, чем монголов.

— Болезненный вопрос! — закивал гладкой головой Ван. — Китайцы сейчас в опале. А всё потому, что Китай якобы вдохновил казахских агрессоров на войну против Алтая.

— Якобы! — подхватил китаец, одетый по английской моде начала XX века, хозяин местного Аквамира.

— Но это никем не доказано! — воскликнула его худая, полногрудая жена.

— Как всегда, во всём виноваты китайцы, — качнул седовласой головой банкир с живым, улыбчивым лицом.

— Хотя виноваты алтайские политики! — почти выкрикнул крупнотелый хозяин скотобойни. — Мундус — мудрый человек, но его окружение…

— Окружение, окружение… — неодобрительно забормотали китайцы.

— Оставляет желать лучшего, — подытожил Ван. — Жабы у колодца верещат.

— И дуют президенту в уши!

— Наделали глупостей, поссорились с казахами из-за рынка вольфрама.

— Дождались войны!

— И свалили всё на китайцев!

Эммануэль, слушавший всё это с бокалом шампанского в руке, заговорил:

— Господа, не кажется ли вам, что вы переоцениваете влияние политиков на современную политику?

Китайцы непонимающе переглянулись.

— Что вы имеете в виду, уважаемый Эммануэль? — спросил Ван.

— А то, что в нынешнем мире уже второе десятилетие все политические решения принимают не политики.

— Кто же?

— Военные и олигархи.

За столом повисла недолгая пауза.

— Военные и олигархи — это окружение нашего президента, — сказал банкир.

— Они его и толкают на глупости! — выкрикнул владелец скотобойни.

— И у казахов тоже! Там всё решают олигархи! — добавила жена владельца Аквамира.

Эммануэль пожал круглым плечом:

— В своё время меня тоже окружали военные и олигархи. Но никто из них не мог и подумать, чтобы, как вы сказали, «подтолкнуть» меня, например, начать войну из-за рынка вольфрама или даже золота.

— Меня тоже окружали промышленники и военные, — заговорила Ангела. — Но все они знали своё место. Решали всё мы, политики.

— Которые проморгали Первую исламскую революцию, — с презрительной улыбкой произнесла Маша.

— Да! Да! Правда! — заулыбались китайцы.

— Первая исламская! — с удовольствием произнёс Ван. — Европа тогда хлебнула сполна. А Китай — нет! Нас ваши беды не коснулись!

Китайцы довольно заулыбались.

— Первая исламская, — произнесла Ангела, и её одутловатое лицо словно окаменело. — Я понимаю ваш упрёк, Маша. Согласна, я сделала тогда ошибку, за которую Европа дорого заплатила. И эта ошибка, как вы знаете, всегда… Ав! Ав! Ав! Ав! Ав! — вдруг залаяла она.

Глухой, отрывистый лай стал вылетать из её огромных, как всегда густо напомаженных губ, словно серые шары. Глаза её закатились.

Гарин, жующий тарталетку с лососевой икрой, стремительно вытер рот, повернулся к Ангеле и громко и грозно залаял на неё:

— Гаф! Гаф! Га-а-а-аф!

Ангела поперхнулась своим лаем, закашлялась, приходя в себя, закачалась на стуле. Слёзы брызнули у неё из глаз, она беспомощно закрыла их ладонями.

— Гений… — прошептал Ван и зааплодировал Гарину.

Китайцы поддержали.

— Здесь не театр, господа! — недовольно поднял ладонь Гарин, и аплодисменты прекратились.

Ангела плакала и всхлипывала.

Маша и Эммануэль гладили её по спине:

— Всё хорошо. Всё позади.

— Маша, вы умеете перегнуть палку, — пробормотал Гарин.

— Да, в нужный момент и в нужном месте, — грустно покачала головой Маша. — Извините. Простите меня, Ангела.

— Нет… всё хорошо… — всхлипывала та. — Всё слишком хорошо… Спасибо, доктор…

— Бывает! — весело закинула длинную ногу на другую жена владельца Аквамира. — У политиков и не такое случается! Монгольский президент застрелил своего премьер-министра прямо на заседании. А в Московии до сих пор принято зажаривать своих политических противников и приглашать на ужин соратников.

— Московия… да уж, Московия! — понимающе закивали головами китайцы. — Туда лучше не соваться!

— А что, Европа лучше? — качала своей красивой ногой жена владельца Аквамира. — Там территориальные распри до сих пор!

Эммануэль скосил свои глаза на её голую коленку. Лицо его исказилось злой гримасой:

— Merde! Merde!!

И не успели Гарин с Машей опомниться, как он тигром метнулся к даме, свалил её со стула на пол и впился в коленку зубами.

Через полчаса Гарин, Маша и Ван Хонг сидели во вьетнамском ресторане неподалёку от резиденции президента и пили саке.

— Так оскандалиться… — в четвёртый раз повторил Гарин.

Он никак не мог успокоиться после происшедшего на балу.

— Всё, проехали и забыли! — Маша с силой сжала его безвольные пальцы.

— Доктор, вы совершенно не виноваты! — в шестой раз повторил Ван.

— Меня никогда не выставляли с официальных мероприятий… — бормотал Гарин.

— Меня тоже! — рассмеялся Ван. — Хотя как русско-вьетнамский китаец я тут прошёл через многое. И даже бит бывал!

— Там точно не было крови? — снова, навязчиво спросил Платон Ильич.

— Я не видел, — пожал плечом Ван. — Вы быстро его оттащили. У вас, доктор, прекрасная реакция!

— Крови не было, не было! — Маша настойчиво гладила руку Гарина. — Давайте о хорошем. Скоро нам лететь в Хабаровск.

— Прекрасный город! — улыбался Ван. — Был там раза четыре, и он ни в чём меня не разочаровал.

— Надо навестить их завтра, непременно навестить, — бормотал Гарин.

— Кого? — скривила губы Маша.

— Ну, наших. Два приступа, почти одновременно… это плохо. А потому что нет поддерживающей терапии…

— Навестим.

— Доктор, вы их и здесь опекаете, я вижу? — Ван разлил саке по фарфоровым стаканчикам.

— А кто им ещё поможет?

— Вообще-то они взрослые. Я бы сказал — гораздо взрослее нас с вами!

— Глупо, ах, глупо… — махнул рукой Гарин и взял стаканчик.

В его массивной длани он выглядел напёрстком.

— Ладно, выпьем, — вздохнул Гарин и устало выдохнул. — Бывает.

— Бывает! — усмехнулась Маша.

— Бывает! — закивал гладкой головой Ван.

Выпили.

— Я об одном жалею, что не послушала алтайского горлового пения, — заговорила Маша. — Оно было в программе бала.

— Это можно устроить, — обнадёжил Ван. — Договоримся, вам споют.

— Это так завораживает. Жаль, что поют только мужчины.

— Найдём для вас женщину. Завтра? Устроит?

— Конечно! Спасибо, Ван.

— А чего сегодня хотите?

— Вы очень добры к нам, дорогой Ван, — произнёс Гарин. — Несмотря на то, что понесли такие убытки. Санаторий разрушен!

— Да, разрушен, — спокойно повторил Ван. — Но это не главный мой бизнес.

— Это было уникальное место. Мне так приятно было там работать.

— И мне, — вздохнула Маша.

— Придёт время, я его восстановлю.

— Вернулся бы туда с удовольствием.

— И я бы вернулась. Гарин, возьмёте?

— Маша, куда я без вас. Хотя… не верится, что это всё можно вернуть, весь этот уют…

— Всё в наших силах, доктор! — улыбнулся Ван. — Так, а что будем делать сегодня? Я вас пригласил на бал, с которого нас выперли. Бывает! Но я теперь обязан и развлечь вас. Может, в бордель? Знаю хорошее место. Прелестные девочки, мальчики, андрогины.

Гарин с Машей переглянулись.

— Бордель? — Маша вопросительно подняла брови, закусив губу.

Возникла короткая пауза.

— Лучше не сегодня, — решил Гарин.

— Тогда куда?

— Даже не знаю…

— В Аквамир хотите? Замечательный! Там всё есть для счастья.

— Но ведь Эммануэль покусал жену владельца, — скривила губы Маша.

— Вот и оставим там немного денег в качестве компенсации! — рассмеялся Ван.

Аквамир находился в пригороде Барнаула. Белое, подробно подсвеченное здание было выстроено с размахом и напоминало осьминога — от круглого стеклянного купола, накрывающего бассейн, расходились извилистые рукава. Ван сперва щедро потратился на разноцветные купальные костюмы, они переоделись и отправились на водные аттракционы. Маша и Ван пустились во все тяжкие, съезжали с извилистых бурлящих горок, качались на огромных волнах, крутились в водоворотах, ныряли и барахтались. Гарин выбрал для себя более спокойное времяпрепровождение — возлежать на столбе изливающейся снизу воды. Он довольно быстро поймал равновесие и, поддерживаемый водяной толщей, закинув одну титановую ногу на другую, скрестив руки на животе, с неизменным пенсне на солидном носу и мокрой бородой с удовольствием вошёл в образ водного столпника. В этот час редкие головы мелькали на поверхности бассейна, и Гарин вознёсся над ними на столбе воды, словно Посейдон. Вдруг что-то жёлтое мелькнуло в водяном потоке, Гарин протянул руку и вытащил из воды размокшую страницу книги. Стряхнув капли с пенсне, он расправил бумагу:

25.09.1976

В октябре 1917-го в России победила партия небытия. Ленин провозгласил идею коммунизма, а коммунизм — это и есть небытие во всех смыслах: в физическом, нравственном и в социальном, ибо он противоречит природе человека. Небытием пропитана главная книга Ленина — «Материализм и эмпириокритицизм», хотя формально, как нас учили в советских вузах, в ней отстаиваются принципы материализма. Сам по себе в экзистенциальном плане этот феноменальный человек представлял собой свистящую воронку небытия. Почувствовав всю разрушительную силу этой воронки, немцы запечатали её в стальном вагоне и отослали в Россию как оружие колоссальной разрушительной силы. Оказавшись там, Ленин стал заражать небытием русских. Вера в коммунизм, то есть в небытие, овладела массами. Но человеческое начало Ленина не выдержало стихии небытия, к концу своей жизни он превратился в мычащего идиота. Сталин, наследник Ленина, воспользовался заражённым небытиём населением огромной страны в своих личных диктаторских целях: границу закрыли, пригрозив смертной казнью любому, кто захочет покинуть СССР. Всё сталинское Политбюро было пропитано небытием. Сталин, Молотов, Маленков, Калинин, Жданов были не воронками небытия, как Ленин, а сосудами с небытийной жидкостью, запечатанными ленинской печатью с красным пентаклем. Воронку-Ленина положили на Красной площади, чтобы тысячи советских людей шли к нему напитаться энергией небытия. Туда толпами водили и водят детей, чтобы залить в их души небытийную субстанцию. Это продолжается уже пятьдесят пять лет. Воронка небытия хранится в Мавзолее. Ей поклоняются как божеству, о ней слагают поэмы, пишут романы, снимают фильмы. Воронку небытия изучают в университетах. Видя в телевизоре лица членов Политбюро, нельзя не заметить, сколь разрушительна природа небытийной стихии. Они все — живые трупы.

26.09.1979

Почему советские актёры в отличие от западных так сильно переигрывают? Они пучат глаза, напрягают мышцы лица, изрекают свои монологи так, словно это последние слова в их жизни. Эти кривляния у нас называются хорошей игрой, «перевоплощением». Западные не кривляются, не «перевоплощаются», а просто естественно ведут себя в заданных ролью обстоятельствах. Это и есть мастерство актёра. Почему такая разница? Вспоминаю наш уральский лагерь, где по воскресеньям выступал лагерный театр. В первом ряду восседало начальство. Лагерный театрик был блатным местом для зэков, на время постановки актёров освобождали от общих работ. И они страшно старались играть, просто из кожи вон лезли, только бы остаться в труппе и не ходить на лесоповал. Каждой фразой они доказывали лагерному начальству: я актёр, я актриса! Это выглядело жалко и комично. Если учесть, что СССР — огромный лагерь за железным занавесом, советские актёры — это лагерные актёры, вынужденные играть по заказу лагерного начальства. Они и доказывают лагерному начальству свой профессионализм вполне лагерным способом лицедейской мимики, чтобы не выгнали, не послали на лесоповал. Я уж не говорю о тех пьесах, в которых им приходится «перевоплощаться».

27.09.1979

Был вчера на концерте, слушал Бетховена в исполнении Святослава Рихтера. Удивительно, суровая, героикодидактическая музыка его никак не ассоциируется с образом Вены. А считается, что он венский композитор. Для меня Людвиг ван — однозначно композитор германский, угрюмый пруссак со своей суровой этикой, героическими мечтами и мучительной, страдальческой эстетикой. По отношению к своим темам он настоящий садист: пока не изнасилует тему во всех возможных позициях, не отпустит. Изнасилованная, она с финальным стоном валится к ногам слушателей под аплодисменты. Рихтер со своей высокой посадкой, толстой шеей, лысым черепом, мощными руками и тевтонским подбородком — идеальный исполнитель Людвига вана. Профессиональный палач и изощрённый насильник. Лучше него никто не играет Бетховена.

1.10.1979

Антон давно ещё рассказывал, что его дядя в начале 50-х пару лет прослужил в охране Сталина на кунцевской даче. У Сталина в конце жизни была настоящая паранойя. Вокруг дачи возвели второй забор, и между двумя заборами день и ночь бегали овчарки. По дому Сталин перемещался только в сопровождении двух охранников — один шёл впереди, другой сзади. Когда Сталин садился срать, в сортире всегда стоял охранник. И самое интересное: в сортире у вождя стоял американский унитаз! В нём всегда вода. Дядя, служивший в конце войны в Германии, рассказывал, что таких унитазов в Германии не было. То есть в американских унитазах дерьмо сразу падает в воду. Чтобы не воняло. Мудро! Возможно, американцы подарили такой унитаз генералиссимусу как союзнику по борьбе с вонючим фашизмом.

2.10.1979

Рита принесла нового Бродского, отпечатанного на папиросной бумаге. Умно, изощрённо, но начисто лишено свободной созерцательности — того воздуха, что наполняет поэзию. «Уронил подсолнух башку на стебель… и большак развезло, хоть бери весло» — это не созерцательность, а ироничная, цепкая наблюдательность дьявольски умного эгоцентрика. Мне душно в его стихах, они пахнут пенопластом. Это пища для ума, но не для

— Что ж… — глубокомысленно произнёс Гарин и пустил листок в свободное плавание.

Наплававшись, накувыркавшись и належавшись на водах, посетили сауну, хаммам и русскую баню, после чего решили поужинать. Переоблачившись в зелёные махровые халаты, сели в пустом ресторане с интерьером из пластиковых водорослей, улыбающихся рыб и лупоглазых морских коньков. Ван Хонг заказал бутылку белого крымского в ледяном ведёрке и местную форель из горных алтайских рек.

— Я рад, что вы любите воду. — Ван поднял свой бокал.

— Не могу без воды. — Маша глотнула вина. — Море — это как и… любовь.

— Я тоже не могу и недели без воды. — Ван чокнулся с Машей и Гариным.

— А я могу! — пророкотал Гарин. — У меня с водой, а именно с морем, непростые отношения.

— Были проблемы? — спросил Ван.

— Да. Хоть и вырос я сухопутным, не на реке, плавал весьма неплохо. Папаша возил в Крым и в Грецию с детства, море я полюбил. И однажды, это было уже во врачебные годы, в Крыму задумался и заплыл довольно далеко. Настолько далеко, что берега уже видно не было.

— О чём задумались? — спросила Маша.

— Помнится, о жизни, о профессии уездного врача. Как жить? Где? А главное — с кем?

— Проклятые вопросы.

— Амитабо! — вдруг тихо произнёс Ван, прикрыв глаза, когда официант принёс закуску.

— Вы буддист? — спросил Гарин.

— Да.

— И кого вы благодарите? У буддистов же нет Бога. — Маша взяла солёный орешек и захрустела им. — У вас только путь, Дхарма.

— Буддхадхарма, — поправил Ван. — Я благодарю Будду, за то, что он научил меня правильно воспринимать еду. Поэтому теперь мне не страшен и голод.

— Мудро! — Гарин приступил к закуске.

— А что значит — правильно воспринимать еду?

— Как одну из наших иллюзий, и не более этого.

— Ну да, всё есть майя… — кивнула Маша. — И еда, и желания, и страдания.

— А страдания человека, с которого сдирают кожу, тоже иллюзия? — спросил Гарин.

— Безусловно, — ответил Ван.

— То есть, — продолжила Маша, — если на ваших глазах будут сдирать кожу с живого человека или мучить ребёнка, вы скажете: это майя, дорогие палачи и жертвы, немного терпения, и всё это пройдёт?

— Нет, я постараюсь этому противостоять.

— Зачем? Это же майя!

— Буддист должен помогать живым существам.

— А если для спасения истязаемого ребёнка вам придётся убить палача?

— Я постараюсь этого не сделать.

— Как?

— Подойду и скажу: сдирай кожу с меня, а ребёнка отпусти.

— А если ему неинтересно будет сдирать кожу с вас? — Гарин поднял свой бокал.

— Да! — подхватила Маша. — Он скажет, не нужен ты мне со своей старой кожей, я хочу сдирать молодую! Убирайся! И даст вам пинка!

— И даст вам пинка, — многозначительно повторил Гарин, пригубливая вино.

Ван внимательно посмотрел на них.

— Вы христиане? — спросил он.

Маша и Гарин рассмеялись.

— Да, дорогой Ван, мы христиане! — ответил Гарин.

— Христиане пролили реки человеческой крови.

— И проливают, — тряхнул бородой Гарин. — Плохие христиане. А надо быть хорошим христианином.

— Что это значит?

— Милости прошу, а не жертвы, — ответил Гарин.

— Здесь мы с христианством совпадаем, — улыбнулся Ван.

— За милосердие, — подняла бокал Маша.

— За милосердие, — взял свой бокал Ван. — Его так не хватает сейчас…

— За милосердие! — громко чокнулся с ними Гарин.

Выпили. Стали закусывать. Принесли горячее.

— Доктор, вы не рассказали про море, — напомнил Ван. — Заплыли далеко, полежали на спине…

— Да, да. Полежал, подумал, очнулся и стал оглядываться — куда плыть?

— По солнцу же можно определить, — подсказала Маша.

— То-то и оно, что по солнцу! Это было вечернее купание, и солнце зашло. Темнеет в Крыму мгновенно, как вы знаете.

— Я и там ни разу не была… — вздохнула Маша.

— Темно! А огоньков не видно. Что делать?

— На западе горизонт ночью вечером подсвечен. — Ван принялся за рыбу.

— Да! Но не в тот вечер!

— Как такое возможно?

— Чёрт его знает! Природа и светило небесное сделали мне подарочек. Вот представьте, ночь нарастает, звёзды горят, метеориты пролетают. И я один в море. Куда плыть?

— Ориентироваться по звёздам.

— Я в этом и сейчас не силён, а уж тогда…

— С берега могут долетать звуки.

— Я вслушивался! Тишина полнейшая! И как, по-вашему, я вышел из положения?

Маша и Ван переглянулись.

Ван глотнул вина, задумавшись на мгновенье:

— Я думаю, доктор, что вы вспомнили…

Наверху, в переплёте из шестигранных стёкол купола, раздался оглушительный взрыв. Взрывной волной их швырнуло на пол. И сразу же два новых мощнейших взрыва сотрясли аквапарк. Свет замигал и погас. Потолок стал рушиться. Маша вскочила, стала помогать встать Гарину. Ван неподвижно лежал среди опрокинутых стульев. Сверху посыпались пластиковые стёкла и рамы. Гарин поднялся, они побежали, но тут же остановились: куда? Часть купола с грохотом рухнула, и сразу же где-то рядом снова прогремели два взрыва.

— Туда! — Маша потянула Гарина в сторону прозрачного рукава с «горной рекой», поток которой был ещё подсвечен снизу.

Спотыкаясь, натыкаясь на обломки, они бросились к нему. Сверху сыпались осколки. Добравшись до рукава, Маша стала толкать Гарина в поток:

— Плывём! Вынесет!

— Нет, подождите… — воспротивился было он, но поскользнулся, отчаянно взмахнув руками, упал, и его понесло быстрой водой по скользкому, полупрозрачному, светящемуся жёлобу.

Сзади раздался взрыв, жёлоб погас.

— Маша!! — закричал Гарин, барахтаясь в сильной, тёплой, пахнущей бассейном воде.

Его несло по пластиковому руслу, мотало и переворачивало.

И новые взрывы раздались сзади. И затрещало. И стало всё вокруг валиться, валиться, так что заходил ходуном и жёлоб. Пролетев по крутому виражу и резкому спуску, Гарин обрушился в тёмный, бездонный бассейн, забарахтался, наткнулся на обломок чего-то угловатого, потом на тело мужчины, потом на него посыпалось сверху мелкое, дробящееся, и он нырнул, уклоняясь. Проплыв под тёмной водой, ударился лбом о стену, протянул руку, схватился за кафельный борт, подтянулся, с рёвом морского льва вырвал своё тело из воды, перевернулся и встал на колени, тяжело дыша. И резко запахло сырой, свежей ночью.

Он поднял голову. Над ним квадратились пустые переплёты водного рукава с обломками стёкол, чернело небо, сияла луна и сверкали звёзды.

Гарин встал. Он пролез через пустую раму и шагнул в траву. Оглянулся. На месте огромной головы «осьминога» зловеще дымилась груда обломков. Пахло ночью, паром бассейна и разорвавшимися снарядами.

— Боже мой… — пробормотал Гарин.

С его халата текла вода. Он машинально нашарил на шее цепочку, потянул; целое пенсне болталось на ней. Он протёр его мокрой махрой халата, водрузил на нос. Снова огляделся. Слева темнел лес, справа светился спальный район Барнаула. Два ближайших дома были разрушены, оттуда раздавались отчаянные крики.

— Маша-а-а-а!!! — закричал Гарин в сторону рухнувшей головы Аквамира так сильно и надрывно, что выпустил газы.

Запахнув и подвязав мокрый халат, он двинулся в сторону дымящихся обломков и понял, что левый резиновый шлёпанец потерян. Он сбросил правый и зашагал титановыми ногами по траве и хрустящему пластику. Пройдя вдоль тёмного полуразрушенного рукава, по которому всё ещё текла, журчала тёмная вода, он вошёл в облако кислого дыма и пара. Прошёл дальше и увидел страшную в своей беспощадности гору обломков — всё, что осталось от головы Акваосьминога. Пробиваясь сквозь пар и дым, лунный свет неярко освещал искорежённые рамы, стёкла, бетонные и пластиковые куски. От горы исходило гробовое молчание, ни одного человеческого голоса не было слышно.

— Маша!! — снова закричал он.

И снова никто не ответил. Гора обломков молчала.

— Господи, спаси Машу! — произнёс Гарин срывающимся голосом и размашисто перекрестился.

Он ступил на гору.

В это время сзади послышался нарастающий вой, на ночном небе сверкнуло. Гарин поднял голову. Пара десятков светящихся снарядов установки залпового огня с угрожающим воем пересекли темноту неба и обрушились на спальный район. Взрывы накрыли дома, ударная волна долетела, качнула Гарина, он пошатнулся, сел на обломки. Свет в домах погас, облако дыма накрыло их. И сразу же новые снаряды полетели уже непрерывным огненным, воющим потоком дальше по району, в сторону Барнаула, и стали ложиться и рваться, ложиться и рваться. Взрывы слились в один, загрохотало, закачало гору, захрустели, задвигались, оседая, обломки. Часть снарядов стала рваться неподалёку, взрывы росли один за другим, двинулись на Гарина живым столбом смерти. Он вскочил и побежал от этого столба в сторону леса.

Небесный вой и земные взрывы слились воедино.

Уши заложило.

Гарин бежал по серебристой, облитой луною траве. Достигнув леса, схватился за сосновый ствол, обернулся. Столб клубящейся, яростно рвущей воздух смерти дошёл до рухнувшей головы Акваосьминога. И её накрыло дымным облаком.

Гарин открыл рот, собираясь просить, требовать, умолять, угрожать. Но большие жабьи губы его искривились, и он бессильно заплакал, глядя на растущее облако дыма на месте бывшего водного рая. Огненные снаряды неслись по небу и ложились на землю всё дальше, в сторону центра города.

Рыдания сотрясали большое тело Гарина. Обняв шершавый ствол сосны, он рыдал, прижавшись к нему щекой, рыдал, как давно уже не рыдал — по-мальчишески, трясясь, пуская слюни и топая титановой ногой.

Нарыдавшись до изнеможения, он вытер слёзы мокрым махровым рукавом, снова нашарил цепочку, подтянул пенсне, надел.

И двинулся вглубь ночного леса.

Часть четвёртая

Матрёшка

Гарин замёрз и проснулся.

Он лежал на куче из прошлогодних дубовых листьев, которые ночью сгрёб и навалил себе в качестве постели. Он протёр глаза, протёр и надел пенсне.

Было раннее утро. Над ним сплетались ветви двух больших старых дубов, растущих метрах в пяти друг от друга. Гарин никогда не видел, чтобы дубы стояли так близко и так переплетались ветвями. Ночью он решил заночевать здесь, потому что устал идти по ночному лесу и потому что под ногами оказалось много листьев.

— Дубы… — пробормотал он и сел на своей шуршащей постели.

В переплетении ветвей было что-то угрожающее. Солнце вставало. И его слабый отсвет на грозных дубовых ветвях заставил Гарина вспомнить:

Аквамир.

Купол.

Взрыв.

И вслед за ними всплыли в памяти ночные залпы, кислый дым разорвавшихся снарядов, обрушение, скользкий жёлоб и бегство, бегство через ночной лес. Бегство от войны. И всплыла последняя Машина улыбка за ещё целым столом.

— Маша… Машенька… — застонал он хриплым, севшим за ночь голосом.

Он сидел, качая головой и стоная.

— Плывём! Вынесет! — были её последние слова. И Гарина вынесло. А её не вынесло. Или вынесло?

Рядом недовольно запищала какая-то птица. Гарин вздохнул и тяжело встал. Он стал махать руками, чтобы согреться. На нём был всё тот же зелёный махровый халат, который за ночь полностью высох. Но от халата всё ещё пахло бассейном. Через минуту Гарин согрелся. Подошёл к дубу, положил свою руку на его кору. По коре полз крылатый муравей.

— Блядство… — произнёс Гарин и сокрушённо покачал головой. — Бесконечное блядство…

Откинув полу халата, он помочился на ствол дуба и обрызгал мочой свои титановые ноги. Вышел из-под дубовой сени, огляделся недовольно. Вокруг был смешанный лес.

— И куда теперь? — спросил Гарин у леса.

Ночью он просто бежал от войны. От взрывов и грохота.

— Плывём, вынесет… — снова повторил он.

И двинулся бесцельно по лесу. Его титановые ступни зашуршали по траве. Но не прошёл он и трети версты, как с той стороны, откуда он бежал, раздался всё тот же вой снарядов и затем грохот.

— Война — не мать родна… — пробормотал Гарин и скорректировал своё движение.

Вой и грохот остались у него ровно за спиной. Он глянул на поблёскивающее меж стволов солнце, сориентировался и понял, что идёт точно на запад. Ускорил шаг. Сунул руку в карман халата за мобильником и рассмеялся, плюнул и сильно хлопнул в тяжёлые ладони, разбудив утреннее лесное эхо.

Птицы, ожившие на рассвете, приветствовали солнце весенними трелями.

Гарин шёл широкими шагами. Смешанный лес не был густым, сосны, ели, берёзы и редкие дубы проплывали мимо.

«Там были другие рукава, она прыгнула в один из них, он был рядом с моим, совсем рядом, а может, и в мой прыгнула и поплыла, и вынесло её в другую сторону, её вынесло, вынесло непременно…»

Он вздохнул глубоко.

«Вынесло!»

Вдруг сверху послышался вой. Но это был не вой снарядов. Вой летящей машины. Гарин остановился, поднял голову. Это был вой самолёта. И он нарастал, приближался. В вое чувствовалась беспомощность. Вой надсадно рос, заполняя собою утренний лес. Листья берёзы затрепетали. И вскоре Гарин увидел справа небольшой реактивный джет с дымящейся хвостовой турбиной. Самолёт покачивал крыльями, словно навсегда прощаясь с небом. На его белом борту зеленел герб Алтайской Республики и виднелись рваные дыры. Рёв стал оглушительным, послышался треск деревьев, грохот падения и слабый взрыв.

Вспугнутые птицы сорвались с деревьев.

И вскоре справа поднялся чёрный клуб дыма.

— Люди не птицы… — пробормотал Гарин и побежал в сторону катастрофы.

Это было не так близко, как сперва показалось. Гарин пробежал и прошёл, запыхавшись, версты три, пока не достиг места падения джета. Он ступил на просеку, прорубленную самолётом. Срезанные макушки деревьев лежали на земле, стволы сверкали свежими сломами. Тяжело дыша, Гарин двинулся по просеке туда, где клубилось чёрное.

Самолёт с развалившимся вдоль фюзеляжем лежал на брюхе, раскинув бессильные крылья. Хвост с двумя турбинами отлетел и сильно горел, клубясь оранжевым и чёрным. Обходя горящий хвост, Гарин почувствовал жар и мерзкий, удушливый запах.

Зажав нос рукавом халата, он подошёл к самолёту. В этих раскинутых крыльях и развалившемся вдоль фюзеляже было что-то женское, беспомощно-трагичное, безвозвратное.

Гарин вошёл в самолёт. Внутри он был великолепно отделан светлым деревом и бежевой кожей. В салоне в глубоких креслах сидели двое мёртвых — загорелый мужчина в очках с седыми висками и блондинка. И этого мужчину Гарин сразу узнал: Капчай Мундус, президент Республики Алтай. Плечо вместе с рукой и частью бока у него было вырвано, из чудовищной раны текла кровь, розоватые рёбра торчали из порванного тёмно-синего пиджака. У блондинки была слегка задета голова, но ей хватило и этого. Гарин глянул на стенки фюзеляжа: рваные дыры от снарядов пересекали фюзеляж, как бы соревнуясь с чередой иллюминаторов. Сверху раздался птичий стрёкот, и на Гарина капнул белый птичий помёт. Он поднял голову. Спикировавший на него дрозд, щебеча, отлетел и сел, покачивая хвостом, на макушку полусухой берёзы, чуть выше своего гнезда.

— Спасибо… — поблагодарил Гарин запыхавшимся голосом, вытер грудь и по малиновой ковровой дорожке пошёл в кабину.

Дверь в неё была открыта. Внутри было месиво из электронных приборов, стёкол, обшивки и двух человеческих тел. Гарин закрыл дверь, перекрестился. Обернувшись, заметил что-то блестящее за окровавленным сиденьем президента. Подошёл. Большой кубический кофр матового, тёмно-серого металла был вспорот разрывом снаряда. Внутри поблёскивало. Золото. Кофр был полон золотых слитков. Гарин вытащил один. Он был тяжёлый, гладкий, с оттиском: Fine Gold 999,9 1000 g Altai Republic 9082.

Гарин повертел увесистый слиток в руке и заметил на полу полураспахнутый, задетый осколками кейс из крокодиловой кожи. Отбросив слиток, он присел, раскрыл кейс. Внутри он был обтянут белой лайкой. В кейсе лежали пристёгнутые лайковыми ремешками: чёрный пистолет с золотыми накладками, две обоймы к нему, золотой кастет, складной нож, платиновый ретро-мобильник с гербом Алтая, нож для сигар, коробка кубинских сигар, золотая зажигалка, серебряная фляжка, целлофановый пакетик с бело-розовым порошком и несколько костяных трубочек.

«Набор клинического мачо…»

— А это что?

Рядом с кейсом на полу валялось что-то небольшое, чёрное, квадратное, с изогнутой странноватой ручкой. Коробочка. Гарин поднял.

«Тяжёленькая…»

Грубое, очень старое, кованое железо. Он перевернул вещь. На другой стороне светлела оловянная вставка: птичий профиль. Гарин повертел ручку. Она была с защёлкой. Он сдвинул её. Ручка раскрылась вдоль, и железная коробочка раскрылась, развалилась неровными страницами тонкой, потемневшей кожи. Книга. Страницы. Рисунки. Он отвёл их направо. Глянул на титул: в тёмном круге был нарисован белый ворон.

— Нет! — произнёс Гарин. — Быть не может!

Он рассмеялся, качая головой.

И раскрыл старые страницы. Они были покрыты старинными, слабо различимыми, но великолепными, подробными рисунками: люди, звери, огонь, вода, камни, растения и белый ворон.

«Выпала оттуда…»

Раздался звук вертолёта. И стал приближаться. Гарин глянул в небо. Звук нарастал.

— Чёрт…

Он сунул увесистую книжку в карман. Вытащил из кейса пистолет, обойму, складной нож, сунул всё в другой карман. Повернулся, чтобы навсегда покинуть этот смертельный борт, но снова обернулся, выхватил коробку с сигарами, попытался тоже всунуть в карман: не пролезала.

— Чёрт!

С коробкой в руке бросился прочь из самолёта, побежал между остовами берёз и елей. Но вертолёт грозно гремел уже рядом. А впереди была поляна. Большая. Он споткнулся об обломок берёзы, упал.

«Не успею! Заметят…»

Рядом лежала широкая, густохвойная макушка ели. Гарин заполз в неё, как в спальный мешок, нещадно колясь о хвою, обнял шершавый ствол и замер.

«У меня зелёный халат!»

Вертолёт рвал лопастями воздух наверху, Гарин почувствовал ветер даже в своём еловом укрывище. Он глянул сквозь хвою. Вертолёт не захотел садиться среди лесных обломков, завис прямо над распоротым фюзеляжем. На тросах лихо съехали трое в чёрном, с автоматами. По знаку на борту зелёного вертолёта Гарин понял, что это казахи.

«Вот вам, алтайцы, и перемирие…»

Трое чёрных действовали целенаправленно: обвязали тросом кофр со слитками, вертолёт спустил крюк. Зацепили. Потянули вверх. Один из них поднял брошенный Гариным слиток. Чёрные схватились за тросы, их моментально подняли на борт.

Вертолёт улетел с кофром на крюке.

Подождав, Гарин вылез из колючей макушки. Глянул на свою руку, сжимающую коробку Cohiba Robustos. И понял, что забыл что-то важное в самолёте.

Он побрёл к самолёту. Налетел клуб гадкого чёрного дыма от хвоста. Гарин отвернулся, зажмурился, зажал нос. Подождал, откашливаясь. Затем вошёл в развороченный салон.

«Вечное возвращение, прошу прощения…»

Он вынул из кейса зажигалку и нож для сигар. И двинулся прочь, в лес, от кошмарного самолёта и всё продолжающейся канонады войны. Но курить захотелось тут же.

Он остановился возле комля сломанной, расщеплённой ударом самолёта осины, раскрыл коробку, вытащил сигары, рассовал по карманам, одну обрезал золотым сигарным ножом, сунул в рот и с наслаждением раскурил. Натощак, в этом утреннем лесу вкус кубинской сигары был великолепен. И вдруг вспомнил.

«Портсигар Маши!»

— Подарила мне… — пробормотал он.

Милый, аккуратный портсигар из кедрового дерева с мамонтом на крышке.

«Остался там. Мамонт. Всё под обломками…»

— Маша. — Он поднял голову, глянул в небо, но тут же опустил взгляд и с силой ударил кулаком по расщеплённой осине. — Нет! Нет! Нет! Не там! Здесь! Здесь! Только здесь!

Он выбросил руку в небо и, захватив воздуха, потянул к себе, забирая Машу назад, в этот мир:

— Сюда! Только сюда! Слышишь?!

Ударил лбом в пахнущий древесиной ствол. Раз. Другой. Третий.

Постоял, пыхтя сигарой, подтянул покрепче пояс потяжелевшего халата.

И зашагал было прочь, но тут же остановился как вкопанный.

Прямо перед ним в траве, в весенних лесных цветах лежала навзничь мёртвая стюардесса. На ней был костюм под цвет салона президентского джета, на груди золотилась эмблема Алтайских авиалиний. Руки в красных перчатках бессильно раскинулись в траве, красивое азиатское лицо смотрело в небо тёмными глазами, полуприкрытыми густыми чёрными ресницами, напомаженные губы вопросительно раскрылись. Коротенькая юбочка задралась. Стройная правая нога покоилась, вытянувшись, в траве, левая же, страшно неестественно запрокинутая наверх, сломанная в двух местах и вывернутая, лежала на левой руке стюардессы, касаясь виска девушки лакированным носком красной туфли, словно отдавая честь древнему казахскому демону смерти, погубившему этот самолёт и людей в нём. Под задранной юбкой виднелись красные трусики; сдвинувшись, они слегка обнажали гладкий безволосый лобок с нежной розоватой щелью.

— Смерть не Коломбина, — произнёс Гарин, вздохнул и, попыхивая сигарой, пошёл в лес.

Срезав молоденький ясень, он выстрогал себе из него посох острейшим ножом алтайского президента и прошёл с этим посохом по лесу вёрст пять. Устал и захотел есть.

Дорогу перегородила узкая речушка. Но она змеилась на запад, куда Гарин шёл, поэтому он двинулся вдоль её поросшего осокой берега. Не прошёл и полверсты, как в небольшом омуте возле упавшей в воду ели увидел тёмный профиль рыбы. Рыба стояла на месте в зеленоватой воде, в тени елового ствола.

«А почему бы и нет?»

Гарин достал пистолет. Обойма уже была в нём. Он оттянул затвор, осторожно подошёл поближе к рыбе, прицелился, держа блестящий золотыми накладками пистолет обеими руками, и нажал спуск.

Выстрел. Столбик подброшенной воды. Брызги на пенсне. Запах пороха. Звон в правом ухе.

Поверхность омута зарябила. Гарин стоял, держа пистолет.

Дёргающаяся рыба всплыла кверху зеленовато-белым брюхом.

— Удача рыбака! — воскликнул Гарин, убрал пистолет, ступил по колено в воду и посохом зацепил рыбу, подтянул, нагнулся, кряхтя, схватил.

Молодая щука, дрожа, прощалась с жизнью в его руках. Пуля разорвала ей спину.

— Хороший стрелок — не творог! — победоносно выкрикнул он, потряс добычей и громко расхохотался.

Гарин совсем не умел готовить рыбу, тем более на костре, но видел и помнил, как мальчишки жарили её на прутьях. Он собрал сухих веток, разжёг костёр, просунул конец посоха щуке в рот и держал её над пламенем, поворачивая, пока она не зашипела, исходя соком, и глаза её не побелели.

Расположившись на полянке возле омута, постелил на землю пару срезанных веток орешины, положил рыбу на листья, перекрестился, сел и приступил к трапезе. Щука получилась изумительной. Он сидел, отщипывая кусочки сероватого, пахнущего омутом мяса, отправляя их в рот и поглядывая по сторонам.

Вдали, на востоке грохотала война. Вокруг стоял, шелестя листвою, спокойный лес. По небу ползли облачка. Было тепло, светло и хорошо.

Пообедав, Гарин закурил. Посидев немного, встал, подтянул пояс и спокойным шагом, с посохом в руке, с сигарой в губах двинулся вдоль речушки.

«Выйду куда-нибудь. Не тайга всё-таки…»

Пройдя так ещё версты три, он увидел просвет среди деревьев и крыши изб, на одной из которой поблескивали чёрные прямоугольники солнечных батарей.

— Ну вот! — воскликнул он и зашагал быстрее.

Деревня стала приближаться, он разглядел четыре дома, стоящие на берегу речушки.

«Хутор!»

— Хуторяне — не соборяне!

Но, подходя ближе, понял, что дома мёртвые: стёкол нет, палисадники заросли деревцами.

Вид мёртвых домов производил тягостное впечатление.

Гарин подошёл к ним. Пустые глазницы окон посмотрели на него из серых покосившихся изб. Недовольный, он ткнул угол одной избы посохом, взошёл на крыльцо, толкнул дверь. Она отворилась косо. Гарин вошёл в тёмные сени с обломками чулана, перешагнул через порог и вошёл в покинутое людьми жильё. Внутри было темно, сыро и пахло землёй. Белёная печь треснула пополам и разваливалась. В горнице стояла ржавая железная кровать, что-то вроде открытого сундука, валялись печные горшки и битая глиняная посуда. Но стол стоял в углу ровно, и рядом с ним виднелись две лавки. Гарин прислонил посох к стене, присел на лавку и положил руки на побуревшее дерево стола. На столе что-то лежало. Плоская коробочка. Он стёр с неё коричневую пыль: это был старый, допотопный айфон.

«Hello, old new world!»

Такие айфоны были в детстве. Гарин погладил айфон и вдруг почувствовал, что тот легче обычного. Пригляделся: да это же вовсе не айфон, а очень точная деревянная копия его! Причём сделанная с такой любовью и подробностями, что даже трещина на стекле была воспроизведена.

— Вот те раз! — удивился доктор. — Это же… культ карго, дамы и господа! На сибирских просторах.

«А может, просто шутка деревенского парня над знакомой девчонкой? Вырезал айфон из дощечки, подменил, заставив охать и ахать?»

— Загадочна жизнь деревенская, — заключил Гарин, обтёр и сунул деревянный айфон в карман. «Покажу коллегам в Хабаровске».

Посидев за столом, он выглянул в пустое окно: снаружи было уютней, чем здесь, там светило солнце и пели птицы.

Доктор встал и вышел. Проходя тёмные сени, заметил что-то на гнилом полу, наклонился, поднял. Пластиковый детский бластер. Гарин прицелился им в деревянную кадку, нажал спуск. Но выстрела не последовало. Он бросил бластер в кадку и вышел на задний двор. Здесь громоздились развалившиеся и проросшие кустами и деревцами сенной сарай и хлев. Чуть поодаль торчал деревянный узкий сортир. В отличие от других строений он стоял прямо.

«À propos…»

Гарин подошёл к сортиру, открыл. Внутри было довольно аккуратно. И главное — вовсе не осталось привычного запаха деревенского отхожего места. Пахло старым деревом, крапивой и землёй. Вокруг прорубленной в досках дыры даже лежал пластиковый круг от унитаза.

— Неплохо!

На гвозде торчали пожелтевшие листки для подтирки. Гарин снял халат, повесил на дверной гвоздь, снял листок и уселся на круг. Выпустив газы, глянул на листок. На нём был текст. Гарин стал читать:

сеевич, надо что-то делать с крышей, от этого нам никуда не деться. Крыша у нас никуда не годиться и вся уже сгнила можно сказать целиком, я лазил сегодня опять смотреть и смотрел взаду ближе к коньку. Там только посередине жесть сохранна, а по краям — одна ржа и труха. И конечно там и протекает, чердак весь мокрый и вон на тераску протекло так что и войлок промок. И это больше терпеть нельзя потому как на следующий год нас зальёт совсем и оглянуться не успеем. Да и то довели до сих пор то. Я ведь давно уже говорил — крыша дырявая, жесть проржавела хоть и красили её часто. А меня никто не слушал. Ну вы то понятно вы человек занятой у вас научные дела а Николай да Вера чуть скажешь — что ты панику подымаешь, авось не провалится. Им бы пива напиться да в шагуа[46]поиграть. Играть или семечки лузгать. А тут вон до чего дело дошло — крыша дырявая напрочь. А я ведь предупреждал давно надо просто шифером живородящим было покрыть и нормально всё было. Если бы покрыли живородиком два года назад так бы и стояло всё давно. И было бы всё внизу без влаги потому живородик тут в самый раз для влагозадержания. Всего то надо было скинуться всем по полтинику купить в Барыбино живородика, привезти а мужики деревенские нам бы и покрыли за неделю и всё было бы хорошо. А Вера тогда сказала давайте подождём. Чего ждать? Вот и дождались что всё прогнило. А Николаю всё равно. Они с Верой прикотят на своей машине в августе когда уже и картошечка молодая и клубн

«Жизнь деревенская…»

— Деревня деревне глаз не выклюет, но скулу своротит, — произнёс Гарин.

Подтёрся, оделся и покинул сортир.

Выйдя к речке, двинулся вдоль неё дальше на запад. С посохом идти было приятно.

Речка стала набирать, расширяться и вскоре превратилась в приличную реку. По берегу стеной поднялся камыш, возникли ивы и свесили молодые листья над водой. Берег стал заболачиваться, видать, река недавно разливалась. Лес вокруг поредел, показались большие прогалины. Гарину захотелось пить.

«Рыба, дело ясное… хоть и ел без соли…»

Он стал выбирать место, где можно было войти в реку и напиться. Но камыши стояли густой стеной, а под ногами хлюпало болото. Наконец камыши расступились. Но до воды была полоса чёрного ила. Гарин разделся на берегу, воткнул посох в землю и пошёл через грязь к воде. Титановые ступни провалились, их стало засасывать, Гарин с хлюпаньем вытаскивал их, размахивая руками и балансируя. Добравшись до воды, пошёл по дну.

«Похоже, песок…»

Он вошёл по пояс. Несмотря на май, вода не была очень холодной. Прохладной. Гарин вошёл по грудь, зачерпнул воды и с удовольствием напился. Вода была чистой и вкусной, без привкуса тины.

«Все реки тут с гор текут… Но это, похоже, не горная речка… Водичка достойная… и совсем не ледяная».

Напившись, он постоял, глядя вокруг. Облачка сошли, солнце сияло на голубом небе, ивы по берегам слабо шелестели. Канонада проклятой войны была еле слышна.

«Хорошо!»

Гарин вдруг оттолкнулся от дна и поплыл. Вода приняла его, как родного. Сделав несколько мощных гребков, он выбрался на середину реки и отдался несильному течению.

«Как же хорошо!»

Он перевернулся на спину и, глядя в небо, запел романс Рахманинова, который когда-то давно играла и пела мама:

Здесь хорошо.

Взгляни, вдали

Огнём горит река,

Цветным ковром луга легли,

Белеют облака.

Здесь нет людей.

Здесь тишина.

Здесь только Бог да я.

Цветы, да старая сосна,

Да ты, мечта моя![47]

Гарин пел басом, но в чувствительных местах забирал выше, переходя на фальцет. Голос его широко звучал над речной гладью. Последний звук затих, и Гарин, еле шевеля руками, с наслаждением отдался этому спокойному, чистому, высокому, недосягаемому и бесконечно мудрому небу.

«А что ещё надо? Куда мы спешим? Куда рвёмся, планируя и предполагая? Громоздим, громоздим песчаные замки планов. Деловые люди! Расчётливые мозги! Профессионалы жизни, чёрт бы нас побрал! Сыпем песок, возводим башенки, лепим арочки. Чтобы цунами реальности вмиг смыло их к чёртовой матери, оставив нас сидеть на берегу, голозадых и злых. Планы! Перспектива! Карьера! Какие планы? Какая перспектива? Какая карьера?! Какой, к чёртовой матери, Хабаровск?! Здравствуйте, доктор Гарин, мы заждались вас, вот ваш новый кабинет, вам нравится? Господа, я не доктор Гарин, я букашка на травинке. Да и травинки уже нет, унесло травинку. Несёт и букашку. И Машу унесло. Нет, её вынесло, вынесло! Маша! Господи, Иисусе Христе, сыне Божий, помоги ей, спаси её! Она же такая хорошая, такая славная…»

Гарин перекрестился. Над ним пролетела пара уток. Крылья их со свистом рассекали воздух.

«Маша… Никого нет, кроме тебя. А застрял на этой Надин. Головой застрял, не сердцем. И что мне Надин? Зачем? Постоянно вспоминаю её, идиот! Да и когда это было? Застревание на недостижимом. Или на псевдотравме, скорее. Почему Надин не отпускает? Идиотизм! Девушка с явно выраженной мозаичной психопатией… Вероятно, я был тогда довольно-таки гипнабельным… или просто впечатлительным. Женские чары, чёрт их побери…»

— Ладно, пора к берегу, доктор, — произнёс он и перевернулся.

И к ужасу своему увидел, что уютную речку вместе с ним вносит в огромную, как море, реку с едва различимым берегом на горизонте.

— Чёрт! Обь?!

Гарин рванулся к своему камышистому бережку, загребая изо всех сил. Но было уже поздно: малую реку внесло в большую — сильную, полноводную, холодную и мутную. В ней не было уюта и покоя. Гарин сразу почувствовал силу течения. С ним было бесполезно бороться. Сердце застучало в висках, страх сжал затылок.

— Спокойно, спокойно, — забормотал он, уносимый течением, и прикрикнул на себя: — Спокойно, доктор, шпагу вон!!

Стал дышать равномерно и перестал грести. Течение несло. Гарин посмотрел на левый берег, от которого стало так резко относить. Там были дома, виднелись машины и даже одна большая пегая лошадь, ростом с избу. Она стояла и жевала сено из наваленной перед нею копны. Эта спокойная лошадь-великан вызвала у Гарина новую паническую атаку.

— Помогите!!! — закричал он из всех сил.

Но никто, кроме лошади, не услышал. Она же подняла уши, повернула морду к реке. В этой большой, доброй, спокойной жующей лошади был уют человеческий, от которого относила прочь холодная, мутная река.

Кровь застучала молотом в висках.

— Господи, помоги! — воскликнул Гарин, отплёвывая ненавистную воду. Но тут же снова забормотал себе:

— Спокойно, спокойно, спокойно.

Его вынесло на середину реки. Здесь было ветрено, солнце холодно блестело на необъятном водном зеркале. Берега равноудалились, до каждого из них было по доброй версте.

«Какая же ты широкая, чёрт бы тебя побрал…»

Гарин почувствовал, что его относит к правому берегу. Он повиновался. Тело его пересекало разные слои воды — мутной, прозрачной, тепловатой и совершенно ледяной. Он отдался течению и старался экономить силы. Постепенно правый берег приблизился. Он был безлюден, бездомен, безлошаден, виднелись лишь ивы да макушки прибрежного леса.

«А всё потому, что опять задумался о Надин. Идиот!»

Гарин равномерно выдыхал в воду. Её толща совсем не учитывала его. Холодное, сильное тело реки двигалось к своей цели, не обращая внимания на щепку-Гарина.

«И цель-то дурацкая — впасть в другую реку. А потом в море. И всё!»

Гарин зло рассмеялся. Ему стало холодно. Челюсть его задрожала. Правый берег потихоньку приближался. Он оглянулся. Ни корабля, ни даже лодки не было вокруг. А далеко позади синел призраком громадный, рухнувший в реку мост. Вокруг доктора стелилась только водная гладь. Ветер налетал, рябил её. Она отплёвывалась от него брызгами.

— Дамы и господа… Однако… у вас тут х-холодные р-реки… — пробормотал Гарин, лязгая зубами.

«Согреваться надо!»

Он погрёб к берегу сильнее. Но берег приближался так медленно, словно нарочно дразнил. Лязгая зубами, Гарин пропел:

Из-за острова на стрежень,

На простор речной волны

Выплывают расписные

Стеньки Разина челны.[48]

Холод сковывал, обездвиживал. Гарин уже еле шевелил руками и ногами. Берег приблизился: ивы, ивы, стога сена, луг, ивы, ржавый трактор, ивы.

«Где же люди?»

Людей не было. Гарин стал терять силы. Река проносила его мимо берега, дальше, в другую реку, потом в море.

«А там льды. Белые медведи. И северное сияние…»

Надо было вырываться из густого тела реки. Из последних сил он рванулся к берегу. Глотая воду, стал грести коченеющими руками. Ивы, ивы, ивы…

Гарин ослабевал, вода захлестывала и связывала его. Берег уже был рядом, но такой недостижимо-насмешливый! Погружаясь, булькая, кашляя, доктор уже видел камыши, пепелище костерка, сосны, какие-то бетонные блоки, обрывистый песчаный берег, зенитную батарею. Но несло, несло, несло мимо всего этого.

— Не н-надо в море… не н-надо во льды…

И вдруг, как чудо, как фата-моргана, вознёсся на берегу огромный терем, бревенчатый, невозможно затейливый, разноцветный, как храм Василия Блаженного, что в далёкой Московии, резной, с витыми башенками, с балкончиками и светёлками, с десятками окон в ажурных наличниках и радостным деревянным петухом на коньке крыши. Широкая пристань с мощным катером и лодками окаймляла терем, а в распахнутом окошке сторожевой башенки торчал пулемёт и виднелась голова человека, лузгающего семечки.

— Помогите!! — выкрикнул Гарин не своим голосом.

— Ты кто? — равнодушно спросил человек.

— Я док… тор… Га… рин… — пробулькал Платон Ильич и стал бессильно погружаться в воду.

Но вырвался, выплыл из тянущей воды последним усилием. Человек в окне исчез. И едва Гарина пронесло мимо этой добротной пристани, как на неё из терема выбежали двое в синих рубахах и одинаковых красных шароварах, заправленных в сапоги-гармошки, прыгнули в катер, завели, вмиг догнали Гарина, окатив белой волной. Сильные руки схватили его и выдернули из проклятой воды на тёплую, нагретую солнцем корму. Гарин прижался щекой к рифлёному дереву.

Катер лихо развернулся и, рассекая реку, подрулил к пристани. Гарина вырвало ледяной водой. Молодцы пришвартовали катер, подхватили под руки голого Гарина, подняли. Еле шевеля ногами, он ступил на доски пристани.

— Стоять можете? — спросил его один из спасителей.

— К-кон-нешно… — проклацал челюстями Гарин.

Его отпустили. Он сделал шаг и тут же рухнул без чувств.

Гарин очнулся от смутного детского ощущения, невероятно приятного и родного, но уже давным-давно позабытого, вытесненного в далёкую, закрытую на утерянный ключ солнечно-пыльную комнату первой памяти — с любимыми игрушками, фломастерами с фонариками, трансформером Макроном, умным пластилином и говорящим шаром. Его, сонного, гладили большой, огромной материнской ладонью по лицу. Вернее, не гладили, а просто ладонь эта, бесконечная и тёплая, беспредельная и добрая, телесно воплощённое доверие и родство, нежно легла на всё его лицо, накрыла и осторожно прошлась по нему.

Он открыл глаза.

Над ним нависала огромная женщина, словно из мятно-шоколадного, манного детского сна.

— Здравствуйте, — произнесла она таким же огромным, но мягким и приятным голосом.

— Здравствуйте, — ответил Гарин.

Он лежал в постели, накрытый одеялом.

— Как вы себя чувствуете?

— Благодарю вас, хорошо, — ответил Гарин и пошевелился, привычным движением ища на шее цепочку с пенсне.

Пенсне оказалось на месте. Гарин надел его. И уставился на свою собеседницу. Её голова касалась потолка комнаты, при этом она сидела на полу возле кровати Гарина, одной рукой уперевшись в пол, а другую положив на своё огромное круглое бедро, занявшее полкомнаты. Она была молодой, полной, с полными плечами, полной шеей, широким лицом, с пухлыми розовыми щеками и мелкими чертами лица, что делало это лицо ещё полнее и шире; тонкие чёрные брови изгибались дугами, под ними чернели маленькие, но живые и быстро моргающие глаза, маленький курносый нос уже был тронут майскими веснушками, маленькие губы бантиком были напряжены, полный подбородок перетекал в дородную белую шею с полосками разноцветных бус. На женщине было платье в старорусском стиле, голову стягивал платок.

«Матрёшка…»

— Вы были без чувств, — произнесла она своими губками и похлопав ресницами.

— Второй раз в жизни… — вздохнул Гарин.

— Что?

— Падал в обморок.

— Вы с парохода?

— Нет.

— Вас ограбили?

— Нет.

— Как так? Вы были совсем голый.

Гарин приподнялся и сел на кровати:

— Сударыня, как к вам обращаться?

— Матрёна Саввишна.

— Гарин Платон Ильич.

— Вы доктор?

— Точно так.

— Как это славно! — Она шлёпнула в свои огромные пухлые ладони так, что у Гарина зазвенело в ушах.

— Вы больны?

— Немного… не будем про это. Так ка́к вы, Платон Ильич, в реку-то попали? Вы же тонули.

— Да, тонул, — с досадой тряхнул бородой Гарин. — Тоже второй раз в жизни. А попал в реку по глупости. Шёл бережком речушки, решил напиться, вошёл в воду, напился, а потом решил искупаться. И вот… унесло в Обь.

— Пресвятая Богородица! — Она перекрестилась. — И вещи, чай, на бережку остались?

— Вещи на бережку остались, — кивнул Гарин.

— А я-то подумала, корабль казахи потопили. Так вещи-то сыскать надобно? Егорушка!

Вошёл один из парней в красных шароварах. Рядом с ней он выглядел ребёнком.

— Доктор, расскажите Егорушке, где вы вещи оставили.

— Не думаю, что найдутся.

— Вы расскажите, а он поищет.

Гарин рассказал. Парень вышел. Маленькие, чёрные, как две букашки, глазки Матрёны Саввишны с интересом смотрели сверху на сидящего в постели Гарина. У этих глаз была одна странность: при всей своей живости они не блестели, а были матовыми.

— Ведь это ж надо! — пропела она и вздохнула своей могучей, полной грудью. — Как человек слабёхонек! Чуть засмотрелся — и на тебе! Унесёт, как листик осенний!

— И не говорите… — Гарин заметил, что под одеялом он по-прежнему голый. — Матрёна Саввишна, я оказался у вас совсем без ничего, могу ли я попросить…

— Так вот уже, — опередила она его, коснувшись гигантским пальцем стула с лежащей на нём одеждой. — Ребята мои подобрали вам, авось подойдёт.

— Благодарю вас.

— Одевайтесь да приходите полдничать. Вы, видать, проголодались шибко.

— От крепкого чая с ромом не откажусь.

— С ромом? — Её глазки заморгали. — Это чего такое?

— Ну… как водка, как наливка.

— О, наливочек у меня пропасть. Извольте.

Она приподняла своё тело, шелестя платьем. Половицы жалобно затрещали, но выдержали. Согнувшись, касаясь спиной потолка, она гусиным шагом подошла к двери, стукнула в неё согнутым пальцем. Высокую дверь тут же отворили. Толстая, как бревно, коса Матрёны Саввишны соскользнула с её широкой спины и угрожающе закачалась по комнате.

— Павлуша вас проводит, доктор, — произнесла она, наклонилась ещё ниже и протиснулась в дверь.

Дверь притворили.

«Ну и Матрёшка!»

Гарин покачал головой. Встал с кровати и стал облачаться в новую одежду. Почти всё, включая белое исподнее, оказалось ему великовато. Синие сатиновые штаны он заправил в сапоги, серую косоворотку подпоясал заботливо повешенным на спинке стула ремешком. Расправив рубашку на груди, подошёл к зеркалу.

— Ехал на ярмарку ухарь-купец… — пробормотал он себе и потрогал щетину над верхней губой и на голове. — Надобно побриться, доктор.

Снаружи, за дверью ждал рослый, широкоплечий Павлуша. Быстро поклонившись, он молча повёл Гарина по бесконечным лестницам и коридорам. Всё было деревянное, резное, расписное.

«Берендеево царство…»

Доведя Гарина до огромной двери, похожую на ворота средневекового замка, Павлуша открыл её с поклоном:

— Пожалуйте, доктор.

Гарин вошёл в большую столовую с довольно высоким потолком. В небольшие, но частые окна заглядывало вечернее солнце. За огромным столом восседала Матрёна Саввишна.

— Проходите, доктор, выпейте чайку.

— Благодарю вас. — Гарин кратко поклонился и сел на сервированное для него место.

— Как вы себя чувствуете?

Матрёна Саввишна стала наливать ему чай из внушительных размеров самовара.

— Чувствую себя превосходно. — Гарин уселся, заметил графины с разноцветными наливками, выбрал, как ему показалось, рябиновую, налил себе рюмку. — Матрёна Саввишна, вы не представляете, как я благодарен вам за моё спасение! Меня и впрямь уносило, как щепку, ещё бы минута — и утащило бы на тот свет. А вы спасли меня. Спасибо вам!

Гарин склонил голову.

— Так ведь не я же! — почти пропела она. — Гришутка вас увидал, узнал, что вы доктор, приказал ребятам сплавать да вытащить.

— А коли б я был учителем или почтальоном, оставил бы тонуть?

— Учителя нам не нужны, а почтальон раз в месяц наведывается.

— Сурово! — рассмеялся Гарин и залпом выпил наливку, оказавшуюся абрикосовой.

Матрёна Саввишна вздохнула:

— Много лихих людей нынче, доктор, уж не обессудьте. Спасёшь, а он разбойником окажется. Неделю тому причалили на трёх плотах какие-то темнолицые, с баграми, с турбиной, кричали на языке непонятном. Гришутка им: плывите прочь, а они показывают пузырь с синяками да всё бормочут. И полезли, шаромыжники, на пристань. Ребята мои их и порезали из пулемётов. Посложили трупы на плоты да и пустили дальше — плывите.

— Круто! — Гарин с удовольствием стал пить чай.

— А как иначе, доктор? Мир нынче во зле лежит. А тут ещё война эта, вон казахи как границу буравят. А почему? Потому что турка попёр на Китай, Китай — на казахов, а те, стало быть, к нам на Алтай. Как жить дальше?

Она вздохнула, громко отхлебнула из огромной чашки и тут же зачерпнула себе варенья огромной ложкой из стеклянной розетки, напоминающей таз.

— Да, мир лежит во зле, согласен. Но живы мы всё-таки добром.

— Святая правда, доктор! Добро горы раздвигает, а молитва мёртвых поднимает. Без молитвы Иисусовой мы воистину аки щепки, помилуй нас, Господи, и спаси!

Она перекрестилась.

Гарин налил себе вишнёвки и выпил залпом.

— Куда же вы направлялись, доктор? Уж не в Новосибирск ли?

— Я просто бежал от войны. Барнаул стали страшно обстреливать.

Она задумалась.

— За грехи тамошние. Грешили много барнаульцы, вот и досталось им.

— Не знаю… — пожал плечом Гарин.

— А я знаю! — назидательно произнесла она, увесисто шлёпнув по столу ладонью. — Они и маму мою покойную заобижали, папашу до апоплексии довели. И братца выгнали, он, сердечный, побирался, аж до Волги с сумою дошёл. Барнаульцы возненавидели нас, больших.

— Сейчас больших там что-то не видать.

— То-то и оно. А почему, спросите?

— Почему?

— Старая история. Был Большой Посад в Барнауле, где мы, большие, проживали. Папаша мой купцом был, медаль имел, пашаничкой занимался самым серьёзным образом. Жили мы достаточно, три дома, шесть битюгов, локомобилей целых три, своя пекарня, своя мельница, своя антенна. И жила тогда на Посаде одна большая красавица, Анфиса, Венера писаная, дочь землекопа. И телом вышла, и ликом, а главное — волосьями. Волосы у неё были — золото. Растила, не обрезала, до колен падали. А сама ещё в девках ходила, было ей шестнадцать лет, двое сватались уж, да отказали им родители. Землекопы большие тогда хорошо зарабатывали, у людей нарасхват были. И угораздило ей влюбиться в женатого большого, Василия. Мужчина был он состоятельный, кожи мял, мебель кожаную с братьями выделывал, магазин держал. Да и сам видный, кудрявай, песни пел хорошие. Он в неё тоже втюрился. Влюбились, стало быть, ну и пора оприходываться. Как у нас в Посаде шутили: любовь — костёр, палочку вовремя не кинешь — потухнет. А где тайным любовникам, да ещё большим, уединиться? Токмо в лесу. Назначили свиданье в роще берёзовой, и едва по сладкому делу в травушку-муравушку завалились, как на грех детвора обычная по грибы в ту рощу сунулась. Как увидели они больших любовников, подняли их на смех, заулюлюкали. А у девки-то, у Анфисы, это, чай, первый раз, понимать надо! Она — в слёзы. А Василий не стерпел, вскочил, прям с торчащим удом, схватил берёзу, выдрал с корнем да в охальников и метнул. И троих пришиб насмерть. После этого и пошли гонения на больших. Громить Посад наш начали, солдат с огнемётом натравили. А против огнемёта что ты сделаешь? Мы, большие, люди мирныя…

Она вздохнула, достала платочек и вытерла слезу.

— Два дома сожгли у нас, — продолжала она. — Папаша такого не пережил, хватила его апоплексия. В больницу даже и не сунулись — куда там, с большим. Бежали мы на трёх битюгах, других позабрали. В Тальменке остановились, пустили нас в пакгауз добрые люди. Папаша помер. Потом и мама. Братец со страху умом тронулся, пошёл побираться. Я одна осталась. Слава Богу, шкатулка папашина при мне была, носила её между ног. Там всё нажитое нашим семейством: деньги, векселя, бриллианты двухкаратныя. И началась, доктор, жизнь самостоятельная у Матрёны. В восемнадцать лет.

— Мда, досталось вам…

— Досталось! Зато теперь Матрёну Саввишну от Барнаула до Новосибирска каждый робот знает, не то что человек. Здесь моя земля, мои угодья. Так что барнаульцам злобным за страдания наши прилетело, это как пить дать. А вот насчёт Новосибирска, доктор, я вам так скажу: не ходите туда. Не советую.

— Почему?

— Лохматиков там много.

Не зная, что на это ответить, Гарин пожал плечами:

— Мне вообще-то нужно в Хабаровск.

— Это где?

— На востоке.

— Не была. Я дальше Бийска на восток не ездила. Небось, под Китаем они?

— Там японцы.

— Это ж надо! Посмотрю я по радио, что там в вашем Хабаровске творится. Русские-то есть?

— Есть.

— Ну и слава Богу… Давайте я вам с душицей чайку подолью.

— Благодарю вас.

Она наполнила его чашку из заварного чайника человеческого размера; в её руке он смотрелся ёлочной игрушкой.

— Нынче, доктор, лучше никуда не соваться, целее будете.

— У меня выбора нет. Надо хлеб насущный зарабатывать. Ни капиталов, ни даже угла своего я не нажил. К вам вот вообще голым приплыл…

— Можно вопрос интимнай?

Гарин кивнул, прихлёбывая чай.

— Где же вы ножки потерять изволили?

— Отморозил в дороге.

— Чай, к больным спешили?

— Точно так. Да не доехал.

— Ах ты, напасть какая! А что ж вам живые-то не пришили?

— Денег не было.

— Ох, времена какие… — вздохнула Матрёна Саввишна и отхлебнула чаю.

— Да, времена, — согласился Платон Ильич. — И похоже, других уже не будет.

— Всё в руках Божьих, доктор. Как Господь с небес управит, так нам и жить.

Маленькие матовые глазки её заморгали:

— Я вам так скажу, Земля наша в центре Вселенной висит, вокруг неё все планеты крутятся, а Господь над планетой нашей восседает в облаке непрозрачном. Я про то облако по радио передачу смотрела. Облако это именуется Материей Белой. Теперь наука это ведает, а раньше токмо гадали: где Господь? Так вот, из Белой Материи Господь Вседержитель нами правит, ангелов посылает правильным людям, чтобы пути им выправить и жизнь облегчить. Мир весь во зле лежит, а правильные люди промыслом Божьим спасаются. На правильных людей у человечества земного одна надежда и опора, как на верстовые столбы. Не будет нас, всё в Преисподнюю провалится.

— Вам Господь помогает?

— А как же! — Она перекрестилась. — Только его помощью и жива. А вам?

— Мне кажется, помогает, — серьёзно ответил Гарин и вдруг почувствовал, что устал и опьянел от чая, наливок и разговора с огромной Матрёшкой.

«Потеря сил, ещё бы…»

— Расскажите, как вам Господь помог, я страсть люблю такие истории!

— Я, признаться, знаете… что-то…

— Что? — выгнула она и без того круглые брови.

— Устал я что-то… В сон клонит… Извините…

— Ну, как же! — всплеснула она руками, вспомнив. — Вы же утопали только что, да и река ещё холодная! А я, глупыня, вас разговорами мучаю! Павлуша! Отведи доктора в опочивальню, ему теперь покой надобен!

— Да нет, что вы, Матрёна Саввишна, я не то чтоб прямо сейчас идти хочу, а вообще… как-то…

— Нет, нет, дорогой, и не спорьте! Сейчас же и ступайте спать. А завтра погулять поедем, я вам угодья свои покажу.

Гарин хотел было возразить, но почувствовал, что готов заснуть и за столом. Он встал, поклонился и нетвёрдой походкой направился к громадной, услужливо распахнутой двери.

«Что-то развезло…»

На лестнице он оступился, Павлуша подхватил его под руку и помог дойти до спальни. В спальне Гарин сел на кровать, Павлуша стянул с него сапоги, стал расстёгивать ему ремешок, но Гарин отстранил его:

— Спасибо, братец. Ступай.

Павлуша поклонился и вышел. Гарин расстегнул ремешок, бросил на пол, стал расстёгивать ворот рубахи, но сил и на это не осталось. Он пополз по кровати, обнял подушку и вмиг заснул крепким, глубоким сном.

Гарин проснулся от запаха кофе.

«Маша уже заказала…»

Не открывая глаз, перевернулся на спину, с наслаждением потянулся и громко, со стоном зевнул.

«И завтрак в номер… чудесно… Яблочного сочку сейчас неплохо бы …»

Гарин открыл глаза. И вместо Маши и их белого номера в «Белой улитке» увидел обшитую пожелтевшим деревом спальню с купеческой мебелью, убогими занавесками и Павлушку, принёсшего кофе, калач, масло и мёд.

— С добрым утречком, господин доктор! — произнёс Павлушка и вышел.

Гарин закрыл глаза и откинулся на подушку, словно желая навсегда похерить этот чёртов сон и проснуться по-настоящему.

— Но это не сон, — произнёс он и снова открыл глаза.

Надел пенсне, взял чашку кофе, отпил. Кофе у Матрёшки оказался вполне. Выпив полчашки, Гарин заметил, что спал одетым.

«Так устал…» — вспомнил он.

Он сел, пустив ноги с кровати. Пошевелил титановыми пальцами. Встал, подошёл к окошку, отдёрнул аляповатую занавеску. Перед ним простиралась залитая солнцем Обь. Ширина её потрясла Гарина.

«И я её переплыл?!»

Он распахнул окно. Свежий речной воздух хлынул в спальню. И сразу захотелось курить. Он осмотрелся, стал выдвигать ящики приземистого комода. Внутри лежало постельное бельё. Распахнул платяной шкаф. И обомлел: в шкафу висел его зелёный махровый халат, оставленный на берегу.

«Нашли?! Невероятно!»

Он полез в карманы халата: пистолет, зажигалка, нож, воронья книга… сигары! Всё на месте. Даже ножик для сигар. Он тут же обрезал сигару и закурил. Чего-то всё-таки не хватало. Обоймы! Её не было. Он взял пистолет. И увидел, что и тот без обоймы.

«Вот как! Это не мог вытащить кто-то. Они вынули. Почему? Безопасность? Не очень гостеприимно… Но как, как они нашли?!»

— А что удивительного? — спросил он вслух. — Лежал на бережку. Дожидался.

«Хоть какое-то имущество…»

Усмехнувшись, Гарин снова подошёл к окну. Погода радовала — опять солнце и голубое небо.

«Матрёшка обещала прогулку. Неплохо было бы».

И вдруг вспомнил их утренние, после завтрака, прогулки с Машей по Барнаулу. И её тонкую руку на сгибе его локтя, и решительные остроносые туфельки, и бордовые розы на чёрной шляпе, и презрительные губы, всегда тёплые, хоть и нервные, всегда отзывчивые и всё так прекрасно понимающие, эти губы, которые так опьяняюще умели целовать…

Гарин застонал и стукнул кулаком в подоконник до боли в костяшках.

— Её вынесло, вынесло, вынесло! — как заклинание повторил он.

На прогулку выехали в полдень, после долгого завтрака с самоваром, блинами, оладьями, творогом, жирной сметаной, тягучими вареньями и тягучим рассказом Егорушки про долгие поиски и чудесное нахождение халата доктора:

— Уж луна выкатила, светит, а мы по берегу с фонарями-то и туда, и сюда, и к воде, и к лесу, шаримся, ходим-походим, а тут Захарка возьми да и споткнись о кочку, и чертыхнулся, что, говорит, за кочка такая, вроде мягкая, словно навоз лошадиный, да на цвет зелёная, стало быть, и не навоз, и не воняет совсем, стало быть, что-то другое, а как глянули, так то не кочка оказалась, а ваш, доктор, халатец.

После чего Егорушка был с благодарностью выставлен и Матрёна Саввишна так же тягуче и обстоятельно рассказала Гарину о своих владениях, куда решено было отправиться на прогулку.

Поехали на шести обычных лошадях и на роскошном белом битюге-гиганте, ростом со слона, везущем помещицу. Матрёна Саввишна сидела на нём верхом, по-мужски; на ней и одежда была мужская — белая косоворотка, серая жилетка с серебряными пуговицами, серые галифе и высокие лакированные сапоги со шпорами для верховой езды. Полные руки стягивали серые краги, вместо стека она держала дубовую ветвь с листьями, которой иногда шлёпала битюга по крупу.

Для Гарина, увы, другой верхней одежды, кроме старой плюшевой жилетки, не нашлось, он ехал верхом на каурой кобыле в тех же косоворотке, штанах и сапогах. Зато Володька хорошо выбрил ему голову, а потом смазал овечьим маслом, что как-то успокоило и приободрило Платона Ильича.

«Спешить пока некуда, до Хабаровска отсюда долетишь разве что с почтовым голубем…»

Сперва проехали по яблоневому саду, который только зацветал, потом по вовсю цветущему вишнёвому, затем — лугами, ровность и ширь которых впечатлили Гарина.

Матрёна Саввишна ехала первой, Гарин держался рядом, слуги — позади.

За лугами, после покатого, выпирающего из земли поля озими, показались деревенские крыши, серебристая антенна и избы.

— Первая деревенька моя, — пояснила помещица, помахивая дубовой веткой. — Поклёпино. Сорок одна изба, доктор. И все — достаточные, пьяниц да лентяев нет. Оброк платят исправно. Недавно новую мягкую антенну им поставила.

Щурясь на солнце, Гарин всматривался в деревню. По мере приближения стали различаться люди возле домов. Их было много. Они стояли на главной улице, целыми семьями, старые и малые, все ярко, чисто, празднично одетые.

— Разве сегодня праздник? — спросил Гарин.

— Праздник, — улыбнулась Матрёшка. — Я приехала. У них каждую субботею праздник.

Когда конные подъехали к деревенской околице, Матрёшка приветственно подняла ветвь. Население деревни запело. Гарин не понял всех слов, но по всему это была величальная песня.

– «Славься, славная Матрёна, и на радость нам живи!» — разобрал он.

Въехав в деревню, помещица придержала битюга.

— Здравствуйте, дети мои! — произнесла она громко.

— Здравствуй, матушка Матрёна Саввишна! — ответили ей крестьяне и поклонились.

Гарин смотрел, как склоняются головы крестьян; кудлатые чернобородые мужики, беловолосые старцы, бабы в красных и синих платках, девки в платках белых, старухи в крапчато-чёрных и тёмно-синих, малые русоволосые детки — все склонили головы перед барыней, а некоторые даже коснулись правой рукой земли.

— Как живёте? — спросила помещица.

— Хорошо живём, матушка! — прозвучало хором в ответ.

— Надобно ли вам чего?

— Ничего не надобно, матушка! Всего в достатке!

— Не было ли какого ущерба?

— Не было, матушка!

— Пожаров, провалов, поломок?

— Не было, матушка!

— Болезней, напастей, порчи?

— Не было, матушка!

Помещица обвела стоящих своими маленькими глазками и произнесла:

— Ну и слава Богу!

Шлёпнула веткой битюга по крупу, он шагом двинулся по улице, тяжело переставляя толстенные, поросшие внизу белым волосом ноги. Гарин и слуги поехали следом. Лица поклёпинских крестьян светились радостью: все улыбались.

«Это не просто покорность. Её здесь по-настоящему любят…»

Гарин закурил сигару. И вспомнил о сегодняшней безуспешной попытке раздобыть у Матрёшкиных ребят обычных папирос. «Барыня табака не любит и нам курить не позволяет», — ответили ему.

«У неё есть принципы. И опыт. Естественно, она через многое прошла… И деревня опрятная, чистая…»

Босоногие ребятишки, галдя, побежали за верховыми и проводили их до другой околицы, где начинался спуск вниз по косогору. Спустились ниже, поехали ельником по набитой песчаной дороге.

— Я на завтраке говорила вам, доктор, что все три моих деревни разные и по достатку, и по людям. Поклёпино — самое справное село, а Вощино и Малеевка — похуже. И вот загадка — сколько денег в них ни вбухивай, так и остаются недостаточными!

— Может, от старосты зависит? — спросил Гарин.

— Да меняла я их, а толку мало. В Вощино новгородца выписала, там же нынче деревни образцовыя. Полгода побарахтался — и никаких тебе перемен. Это ж надо! Выгнала.

— Я в сельских делах не силён, — признался Гарин. — Это для меня тёмный лес.

— Загадка, загадка… — повторяла Матрёшка, помахивая веткой. — И земля такая же, да и лугами не обижены.

— А как с водкой у них?

— С водкой? — Она пожала своими мощными, покатыми плечами. — С водкой, доктор, везде одинаково. Пьют, шалопуты. Да я ж не против водки и сама могу выпить хорошо. Но ты пей, да дело разумей!

— А с телесными наказаниями у вас как?

— Порем. А как иначе? Только розга не всегда помогает. Больше словом стараюсь. Ох… — Она вздохнула. — Дети, малые дети, крестьяне мои. Я их и люблю как детей, доктор. Каждого готова к груди прижать, да обласкать, да успокоить.

Она замолчала до Вощина. Деревня в тридцать шесть домов лежала между двумя красивыми рощами — берёзовой и сосновой.

Гарин похвалил рощи.

— Запретила под страхом порки кнутом рощи эти рубить, — проговорила помещица. — Вот и целы до сих пор. Розог-то они уже не шибко боятся.

Празднично одетые вощинцы так же встретили свою хозяйку величальной, но пели уже не так стройно и радостно, как поклёпинцы.

— Нам на радость управляйся, дело правое верши, а мы мудрость будем черпать из твоей большой души… — разобрал Гарин.

У вощинцев уже были жалобы и просьбы. Долговязый рыжебородый мужик с силой поклонился кудлатой головой и громким голосом запричитал:

— Барыня, кормилица, помоги нам, грешным! У нас подсос к антенне, как у всех, два и восемь, детишки учатся, а сосед мой, Порфишка Арефьев, сляпал себе сухую влипарку, и по ночам евойные сыновья сосут сны охальныя за наш счёт! Насосутся ночью похабели, а моим детишкам на школу гебат не остаётся совсем! Из-за соседа лиходея дети мои неучами останутся!

— Врёт он, барыня, — заговорил высоким, почти бабьим голосом полноватый безбородый мужик с подстриженными в кружок волосами. — Есть у него свои гебаты, никто не покушается. А похабщины сыны мои сроду не смотрели! А влипарку единожды мастерил, чтобы про пчелиной мор быстрых вестей насосаться. Пчёлки у меня мереть стали, вот и надо было скоро прознать, что к чему, какое лекарствие им закупить, а то днём-то все учатся, поток слабенькай.

— Не бреши про пчёл, не бери греха на душу! — тряс вихрами долговязый. — Твои сыны, Матвей, Сергей да Вовка, в пузырях сидят, на тайских принцесс дрочат, про то у нас все знают!

— Сам ты брешешь, Фрол! Пчельне моей завидуешь, вот и барыню напрасно смущаешь! Врёт он, барыня!

— Староста! — позвала помещица.

Из толпы вышел невысокий чернобородый мужик с золотой серьгой, в синем кафтане и начищенных сапогах. Сняв картуз, он поклонился барыне.

— Кто из них правду говорит, Кузьма?

— Не могу знать, барыня, — спокойно отвечал староста. — Костерят друг друга кажный дён. Но сдаётся мне, что Порфирий прав.

— Конечно, для него Порфирий прав! — возопил долговязый. — Потому как смазал его мёдом Порфишка, вот староста глаза-то на влипарку и закрывает! А дети мои без гебатов, без школы уж неделю как сидят! Вы народ спросите, барыня! Народ, почто молчишь?!

Крестьяне стали нехотя переговариваться. Видно, что большинство из них не хотело портить отношений со старостой.

— И впрямь дрочат твои сыны по ночам на тайских принцесс? — спросила барыня.

— Барыня, голубушка, да они и слова такого не знают! — Порфишка прижал к груди пухлые руки.

— Невинны они, барыня! — забормотала полная жена Порфишки.

— Где они?

Трое сыновей Порфишки вышли вперёд. Это были рослые погодки, пятнадцати, четырнадцати и тринадцати лет.

— Дрочите по ночам? — спросила их барыня.

Они отрицательно замотали головами.

— Они правши у вас?

— Правши, барыня, — ответил Порфишка.

— А ну, ребята, вытяните вперёд правые руки ваши!

Мальчики повиновались.

— Так, большие пальцы внизу, стало быть, дрочево им уже знакомо, — заключила барыня, приглядываясь к вытянутым рукам мальчиков и отмахиваясь веткой от мух. — А теперь спускайте штаны, поднимите рубахи да покажите ваши уды.

Мальчики повиновались.

«Вполне, надо сказать, приличные инструменты у ребятни…»

— По всему видать, накачали они свои хоботки в тайских пузырях, — заключила барыня. — Скоро не токмо на девок, а и на баб полезут!

Крестьяне засмеялись.

— В общем, так. Всем троим по двадцать розог, на Порфишку оброк: три ведра мёда, по ведру за каждого обормота. Влипарку у него сыскать, отобрать и мне доставить.

Она шлёпнула битюга веткой, толпа расступилась.

«А Матрёшка опытна не только в крестьянских делах… Сначала мне показалось, что она глупее… Обманчиво первое впечатление! Хотя большие пальцы — это небесспорно…»

Гарин толкнул пятками свою кобылу.

После Вощина поехали логом. Он протянулся между двух больших холмов, поросших молодым ельником. Над одним из холмов кружили три ястреба.

— Когда я родителей похоронила и решила всё ими нажитое в имение вложить, чтоб в нём навечно осесть, подумала сперва про новгородское царство. У них дворянство тоже покупное, да недорогое, привилеи разные, царь новодворцам благоволит, так это и понятно: доход в казну. Богаты они, с Европой дружат-торгуют. Дубина атомная есть. Да и от Китая они подальше, поспокойней там.

— Там рядом Московия, тоже не подарок.

— Верно, доктор!

— Московиты коварны, Матрёна Саввишна. У них давно уже на яды опора, а не на дубину атомную.

— Вот! Умный вы человек, доктор! Я как узнала про ядовитых мух, которых московиты взялись разводить да на соседей напускать, так сомнения меня взяли. Это ж надо — мухи ядовитыя! Стало быть, прикуплю я там имение с людьми, обустроюсь, сяду на веранде чайку попить, а ядовитая муха мне на шею присядет, куснёт и… всё! Враз конец всему благополучию.

— Вполне современный пруэс.

— И выбрала я местечко здесь. Тут хоть Китай недалеча, да ядовитых мух нет.

— Зато казахи теперь беспокоят.

— Откупимся! — махнула она веткой. — А я вот, доктор, подумывала про московитов: отчего они так на всех озлоблены? И поняла отчего.

— И отчего же? — Гарин, щурясь, следил за плавными кругами ястребов.

— Недостаточны они.

— Возможно… Я там давно не был.

— А я сроду не была, да и не хочу.

Малеевка встретила плохой, разбитой дорогой и шумом драки.

— Что такое? — нахмурилась барыня, шлёпнув битюга.

Он пошёл резвей.

Въехали на широкий деревенский большак, по краям которого стояли пять изб слева и шесть справа. Огромная лужа раскинулась посередине деревни. В луже лежали две свиньи. Прямо за лужей толпилось всё население Малеевки, оттуда слышались ругань и оплеухи. Крестьяне смотрели на драку, стоя спинами к подъезжающим. Гарин остановил свою кобылу перед лужей, но Матрёна Саввишна смело въехала в неё; красивые, мохнатые белые бабки коня провалились в грязь, громко зачавкали. Свиньи с хрюканьем заворочались, вскочили и, взвизгнув, бросились в сторону от гиганта-битюга. Эти звуки заставили некоторых крестьян обернуться. Гарин тоже пустил кобылу в лужу, и она тяжело пошла, проваливаясь по колено.

— И кто тут у нас драться вздумал? — громко спросила помещица, выезжая из лужи на толпу.

Малеевцы шарахнулись, расступаясь. Но драка не прекратилась. Барыня натянула повод битюга, и он, всхрапнув, остановился прямо перед дерущимися. Их было трое — мужик с окровавленным лицом, клочной бородой и в сильно порванной рубахе, седобородый лысоватый старик и толстая баба. Старик и баба били мужика смертным боем, он яростно отбивался. Прямо на большаке лежала шарошка — небольшой шар, продуцирующий голограммы. Судя по всему, дрались из-за него. Вокруг шарошки клубилась голограмма с закольцованным сюжетом: жених и невеста входят в спальню, жених снимает фату и венок, раздевает невесту, раздевается сам, они ложатся в постель и занимаются любовью; в это время из-под кровати высовывается рука с резиновой грушей и аккуратно прыскает кровью молодым в постель; утро, та самая толстая баба, улыбаясь, выходит на крыльцо дома и показывает односельчанам простыню со следами крови.

«Невинность… старая деревенская тема…»

— Шаромыжник! Охальник! — истошно вопила баба, нанося мужику беспорядочные удары.

— Лгунья! Блядская мать! — выкрикивал мужик, отбиваясь.

Старик ничего не кричал, а просто бил — сильно и точно.

— Пожа-а-р!! — выкрикнула барыня так, что все вздрогнули, а дерущиеся остановились и уставились на неё.

— Эдак вы меня встречать решили?

Крестьяне, стряхнув оторопь от внезапного явления госпожи, поклонились. Поклонились и дерущиеся.

— Хороши! — покачала головой барыня. — Другого дня не нашли для драки?

Толстая баба кинулась перед битюгом на колени:

— Барыня, голубушка, заступись за вдовицу! Опозорил он доченьку мою на всю деревню! Возвёл напраслину! Невинна она! Богом клянусь, что невинна!

Баба истово закрестилась.

— Твоя дочь — блядь подзаборная, она с Сенькой Митрохиным в лопухах тёрлась, с Санькой Корнем в лес на поёбку бегала! — загудел мужик, утирая кровь с разбитого лица.

— Ах ты паскудник, мать твоя раскурица… — замахнулся было старик, но барыня предостерегающе подняла ветку.

— Ты кто? — спросила она старика.

— Папаша ейный я. — Старик указал обеими руками на бабу. — Обидел её Ермолай, опозорил. Девка-то её в горячке от расстройства слегла.

— А ну, поднесите поближе. — Барыня указала веткой на шарошку.

Ей поднесли с поклоном. Она посмотрела сюжет, вздохнула с недовольством:

— Это правда?

— Правда, барыня! — прогудел мужик.

— Залепуха это, барыня! Подделка! — в один голос закричали старик и баба.

— А как народ думает? — Барыня обвела толпу своими глазками. — Правда или подделка?

— Правда! Залепуха! — послышались разные голоса.

Подождав, пока толпа успокоится, барыня задумалась ненадолго, затем произнесла:

— Разложите костёр.

Сбегали за полешками, разложили костёр.

— Калите две подковы! — приказала Матрёна Саввишна.

Принесли и кинули в огонь две подковы. Прошло минут десять всеобщего ожидания.

«Зачем это? Не понимаю… Впрочем… это их нравы и обычаи… Разобраться в этом трудно…»

— Стало быть, ты говоришь, что шарошка правду показала? — спросила барыня мужика.

— Точно так, барыня!

— А ты? — Она глянула на бабу. — Что это всё подделка?

— Подделка, барыня, подделка! Невинна девочка моя!

— Протяните ваши правые руки ладонями кверху.

Баба и мужик повиновались.

— Кладите обе подковы им на ладони.

Вынув палками подковы из костра, крестьяне положили их на ладони мужика и бабы.

«Ах вот оно что! Ну, похоже, дела этой бабёнки плохи…»

Мужик и баба стояли перед барыней, терпя раскалённый металл на своих ладонях. Вдруг мужик задёргался, простонал: «Не могу!», сбросил подкову наземь и тут же рухнул на колени:

— Прости, барыня, бес попутал, залепуху смастерил!

Баба же стояла с подковой на ладони, победоносно улыбаясь.

— Возьмите у неё подкову! — распорядилась барыня, и подкову сняли.

«Вот как! Я не угадал. Удивителен этот мир крестьянский…»

— А теперь покажите мне ваши ладони! — приказала барыня.

Ладонь мужика была обожжена, а пухлая и белая ладонь бабы — без волдырей.

— Вот, дети мои, сила правды! — произнесла барыня, показывая веткой на бабью ладонь. — Дочь её невинна! Ступайте, успокойте её и жениха!

Баба, старик и некоторые крестьяне побежали к невесте.

Крестьяне одобрительно зашумели.

— А ты, Ермолай, спускай порты да ложись на землю. Всыпь-ка, Егорушка, ему двадцать плетей, чтоб залепухи больше не мастерил!

Наспех перекрестившись, Ермолай спустил порты, лёг на траву. Егорушка спрыгнул с коня и стал исполнять приказание своей госпожи. Плеть его умело заходила по худому заду Ермолая.

«Этот мир стоит на своих вековых законах, как на древних каменных черепахах…»

Гарин наблюдал, как покрывается красными полосами задница провинившегося.

Крестьяне с одобрением смотрели на порку. Лишь одна женщина всхлипывала и крестилась. На неё косились.

— Это Агафья, кобыла вековая, его подучила… А Ксюха, мокрохвостка, спотворила… — услышал Гарин.

«Нам, городским, трудно понять крестьянскую жизнь. Чтобы разбираться в ней, надо ей владеть, как эта Матрёшка, либо быть одним из этих мужиков. Нельзя прийти посторонним всему этому и сразу всё понять и принять. Агафья, кобыла вековая… Ксюха, мокрохвостка… Ермолай — это закрытый, герметичный мир. Нам из него достаётся лишь творог, молоко, мясо, хлеб… хотя хлеб давно уже пекут в городах… А чего же хочет этот мир от нас? Денег? Они ему не очень-то нужны. Внимания, заботы? Они сами о себе заботятся. Контроля? Плётки? Они это терпят. Порку Ермолай принимает как необходимую процедуру. Пока, во всяком случае. Что бы на это Маша сказала? Секут, а он и не кряхтит даже… Пожалуй, от города им нужен только дохтур…»

— Если что-то заболит, — произнёс Гарин.

И вспомнил свои докторские разъезды по деревням.

«Было, было. Давным-давно…»

Порка прекратилась. Ермолай перенёс её стоически, так ни разу и не вскрикнув. Поднявшись с земли, он шмыгнул разбитым носом и подтянул порты.

— Ужо тебе будет впредь озоровать, — произнесла барыня.

Из толпы выдвинулись две семьи и упали на колени перед Матрёшкой.

— Барыня, заступница, помоги!

— Что такое?

— Сынов в некруты забирают!

— То закон государства, я тут ни при чём. Каждую весну призыв. У вас в Малеевке с оброком туговато, вот и рекрутов поболе. Работали бы получше — меньше рекрутировали. А оборона республики — государственное дело! — Барыня торжественно помахала веткой.

— Так какая ж таперича оборона, барыня, благодетельница, коли казахи Барнаул взяли?! — выкрикнул фальцетом старик одного из семейств.

— Как взяли? Когда?

— Тк, вчерась! Мы по радио видали!

— И мы видали! И мы! И мы! — раздалось кругом.

Матовые глазки барыни быстро заморгали.

— Порфиша, ты радио вчера смотрел? — обратилась она к бритоголовому пышноусому молодцу из своей свиты.

— Виноват, барыня, не смотрел.

— А сегодня?

— И сегодня не успел, замотался по дому, а потом с вами поехал.

— Как так? Ты же у нас на новостях!

— Виноват, барыня, — пошевелил усами Порфиша.

— Посидишь в сундуке с клопами.

— Слушаюсь! — тряхнул он бритой головой.

«Взяли уже Барнаул! Значит, то была артподготовка перед штурмом…»

— Взяли Барнаул! — произнесла Матрёшка и укоризненно покачала головой. — Это ж надо! А, доктор? Вы же только что оттуда! Как же так?

— Ужасно… — вздохнул Гарин. — Такой красивый город.

— Была там год назад. Казахи! Они же мир подписали с Алтаем?!

— Мир оказался непрочным.

— Вот-вот. Так они и до меня дойдут. Или доплывут.

— Вполне вероятно.

— А это ж не наши казахи, а пришлые. Воевать-то я с ними не смогу, да? — Она оглянулась на свиту. — У нас всего-то три пулемёта да ракетница.

Парни понимающе молчали.

— Откупаться придётся… — вздохнула она, бросила ветку и потянула поводья коня, разворачивая его. — Доктор, хотела я вам мой старый лес показать, да не до него теперь. Домой надобно! Решать, как дальше жить.

— Понимаю, — кивнул доктор.

Битюг мощно въехал в лужу, расплёскивая грязь вокруг.

— Барыня, так как с некрутами быть? — выкрикнул старик.

— Никак! — ответила она, не оглянувшись.

По возвращении в терем всё в нём задвигалось, слуги забегали: по пристани пустили колючую проволоку, на нижних окнах закрыли ставни, двери укрепили, дула всех трёх пулемётов заторчали из резных башенок, а Петруша сел с противокорабельной ракетой на самый верх, под деревянного петуха, и был обязан нести вахту сутки, пока его не сменит провинившийся Порфиша, которого за ротозейство с важными новостями раздели и заперли в сундук с клопами.

Суббота в имении Матрёны Саввишны была банным днём, и перед баней она пригласила доктора к себе в спальню.

— Я было стеснялась вас просить, да нынче вон какие времена наступают, — вздохнула она, восседая в громадном кресле. — Осмотрите меня, доктор.

На ней был длинный шёлковый халат розового цвета.

— На что жалуетесь? — спросил Гарин.

— По женским делам у меня.

— Я не гинеколог.

— Но вы же доктор?

— Я психиатр, а в прошлом терапевт.

Она вздохнула.

— Понимаете, у меня тут чего-то… — Она встала, развела полы халата и положила руку себе на внушительный, тёмный треугольный пах.

— Болит?

— Нет, но чувствую.

— Как месячные протекают?

— Обыкновенно.

— Болит сильно во время месячных?

— Да не то чтоб.

— Мочеиспускание не болезненное?

— Нет, доктор. Сцать мне всегда легко.

— В тазу болей нет?

— У меня вообще косточки как-то ломит. Давно уж.

— Ноги не отекают?

— Да нет.

Доктор поправил пенсне, подходя ближе:

— А как у вас с половой жизнью?

— Был любимый, — ответила она, садясь. — Да сплыл.

— Большой?

— А то какой же!

— Давно расстались?

— Уж тринадцатый месяц как.

— И долго вы с ним жили?

— Годик без малого.

— А до него была половая жизнь?

— Случалось, да нечасто. Нынче достойных больших, доктор, поубавилось. Влюбиться не в кого.

Гарин заложил руки назад и покачался на ступнях:

— Матрёна Саввишна, случалось ли вам быть беременной?

— Вот то-то и оно, доктор, что не случалось ни разу.

— Скажите, а во время полового акта вам не бывало больно?

— Да как же от этого больно может быть? Это ж сладость глубокая…

Она вздохнула, грудь её колыхнулась под халатом.

— А что вас конкретно беспокоит?

— Тяжеловато как-то здесь бывает. — Она сунула руку под халат, трогая пах. — А когда сплю, доктор, когда с боку на бок ворочаюсь, будто во мне что-то болтается.

— Болтается? И болит?

— Не болит. Но чувствую, как болтается. И вообще спать я плохо стала. Завариваю себе валериану, да всё равно не помогает. Просыпаюсь раза три за ночь. Поэтому и встаю поздно.

Гарин задумался, пройдясь по спальне, глянул в окно на реку, развернулся и качнулся на ногах:

— Сударыня, я должен осмотреть вас.

— Окажите милость.

— Для этого мне потребуется таз с тёплой водой, мыло и полотенце.

Матрёна Саввишна позвонила в колокол, тут же возник конопатый Алексашка, и вскоре перед доктором на табуретке поставили таз с тёплой водой. Засучив рукава косоворотки, он тщательно вымыл руки с мылом и, вытирая их, скомандовал:

— Снимите, сударыня, халат и присядьте на край кровати.

Она повиновалась. Кровать её была размером со спальню Гарина. Гарин подошёл к Матрёшке. Огромная, голая, она сидела, положив могучие руки на ещё более могучие ноги. Ладони прикрывали коленные чаши.

— Лягте на спину.

Она откинулась.

— Теперь возьмите ваши ноги под коленками, поднимите их и держите на весу.

Она подняла свои полные ноги с широкими щиколотками и массивными ступнями.

— Теперь разведите ноги пошире.

Она повиновалась.

Гарин приблизился к паху, поросшему чёрными волосами. И почувствовал его запах. Пахло морским неводом. Несмотря на свою густоту, запах не был противен. Гарин взялся за большие половые губы и развёл их. Взялся за влажные малые и тоже развёл. Из влагалища хлынула новая волна запаха. Оно пахло морским илом.

«Гнойных выделений нет, всё чисто…»

Он просунул руку во влагалище и удивился его простору. Рука терялась в нём. Гарин просунул её дальше, дальше и нащупал шейку матки. Потрогал её. Она напоминала тыкву.

«Признаков опухоли нет…»

Пальцы его вошли в шейку матки, и вслед за ними туда вползла рука.

Её тело поднялось и опустилось. Он услышал её вздох.

Рука его вошла в матку. И в ней руке оказалось так же просторно. И теплее, чем во влагалище.

— Сударыня, больно не будет! — максимально громко, чтобы она услышала, проговорил Гарин в её лобковые волосы.

«В матке нет нервных окончаний…»

Рука нащупала что-то круглое.

«Опухоль?»

Но круглое податливо сдвинулось.

«Это не опухоль. Сгусток какой-то…»

Гарин дотянулся, сомкнул пальцы вокруг сгустка. И потянул его к себе. И вытащил из матки.

Тело Матрёшки снова поднялось и опустилось. Гарин вытащил сгусток из влагалища. И подставил левую ладонь. В его ладонях оказался правильной формы шар, размером с теннисный мяч, покрытый сероватой слизью.

— Сударыня, опустите ноги! — приказал Гарин.

Её ножищи опустились на пол с глухим стуком тяжёлой плоти. Она облегчённо простонала. Покрасневший от напряжения нос Гарина навис над шаром. От шара пахло речными заводями.

«Что это?»

— Сударыня!

Она приподнялась и села.

— Полюбуйтесь, что я достал из вашей матки!

Её огромная голова приблизилась, матовые глазки заморгали над ладонями с серым шаром.

— Господи! Эт что это?

— Пока не знаю, — искренне ответил Гарин.

Он потрогал шар пальцем. Внутри, похоже, он был твёрдым. Гарин потюкал по кругляшку ногтем.

— Твёрдое внутри!

— Господи, твоя воля… — Она перекрестилась, больно задев Гарина ручищей.

— Вот что у вас внутри, как вы сказали, болталось. — Поморщась, он потёр задетое плечо.

Гарин подошёл к табуретке с тазом, опустил шар в воду и стал мыть его. Вода помутнела. Шар был покрыт серою слизью, наросшей не за один год. Гарин стал чистить его, сдирая слизь ногтями. Под ней пальцы ощутили гладкую поверхность. Вода ещё сильней помутнела. Слизь была как резиновая, сходила шматками и всплывала на поверхности воды дисперсной мутью. И вдруг — сверкнуло сквозь мутную воду. Гарин содрал с шара последние ошмётки слизи и вынул его.

Шар сверкал перламутром.

— Да это же… жемчуг! — воскликнул Гарин и расхохотался.

В ладони доктора лежала огромная жемчужина.

— Пресвятая Богородица! — Матрёна Саввишна встала и замерла, положив ладони на свою полную грудь.

— У вас в матке выросла жемчужина!

Гарин подошёл к ней и протянул жемчужину. Она осторожно взяла её.

— Это… невероятно! — развёл руками Гарин.

Матрёшка поднесла жемчужину к лицу.

— Жемчужина! — Гарин возбуждённо заходил вокруг. — Росла многие годы! И выросла! Она мешала беременности! И не только! Теперь понятно, теперь понятно многое, дамы и господа! Послушайте! Жемчуг! Это же чистый кальций! Или карбонат кальция? Вот почему у вас ныли кости, сударыня! Жемчужина забирала из организма кальций! Ну-ка, покажите мне ваши ногти!

Не отрывая взгляда от жемчужины, она протянула ему руку.

Ногти на её пальцах были неровные, с ломкими краями.

— Ногти, поди, крошились?

Она не ответила.

— И на ногах тоже! — Он присел над её ножищей. — Дефицит кальция! И ещё! И ещё кое-что!

Он хлопнул в ладоши.

— Конечно! Ваши глаза! Они же матовые! Вопрос: почему они лишены обычного блеска? Ответ: весь блеск забрал перламутр! Матовые глаза, сударыня, матовые глазки без блеска!

Он довольно рассмеялся.

— Теперь у вас и кости ломить перестанет, и сон наладится, и глаза заблестят!

— Глазки мои? — очнулась она. — Ваша правда! Не блестят! Я уж три зеркала поменяла, грешила на них. Господи! Ведь это ж надо!

— Заблестят! Ещё как заблестят! Новую жизнь начнёте!

— Господи! Так вот почему Тимоша меня разлюбил-то! Глазки не блестели! И не забеременела! Из-за этой проклятой! Пропади ты пропадом!

Она с силой швырнула жемчужину. Та ударилась в спинку большого стула, отскочила и покатилась по ковру. Гарин подобрал перламутровую громадину.

— Не надо! Это же сокровище, уникум!

— Заберите её себе, доктор.

— Зачем же! Я бы на вашем месте сделал из неё кулон и носил бы.

— Кулон?

— Да, да, сударыня, кулон! Красиво будет смотреться.

Её глазки заморгали, маленькие губы совсем сжались, и она разрыдалась. Гарин не ожидал такого. С жемчужиной в руках он уставился на Матрёшку. Голая, огромная, она стояла и рыдала, прижав ладони к вздрагивающей груди. В ней вдруг проступило бабье, беспомощное. И местами уже дряблый живот, и тёмный треугольник паха, и столбы ног с лиловыми прожилками, и гигантские пальцы этих ног с огромными, но неровными, ломающимися ногтями вызвали у Гарина жалость. Он шагнул к ней и положил руку на её бедро:

— Сударыня, успокойтесь… всё позади.

— Чево позади? Че-во поз-з-ади?! Мне тридцать шесть годков, а я до сих п-пор без м-му-жень-ка-а-а-а! — завыла она совсем по-бабьи.

Гарин не любил женских слёз, они лишали его внутреннего равновесия.

— Послушайте, у вас же всё впереди.

— Чево впереди? Чево впе-е-реди?! Гроб да моги-и-ила, вот чево впе-ре-д-и-и-и!

Гарин вдруг представил её огромный гроб.

«С эту кровать…»

Схватившись за лицо, она тяжко рухнула на колени и опустилась на пол. Гарин попятился.

— Хос-с-споди! Да за што ж мне это всё-ё-ё-ё-ё?! — взвыла она и затряслась в рыданиях так, что всё вокруг задрожало, словно началось землетрясение.

Гарин оторопел. Но быстро взял себя в руки.

— Молчать!! — выкрикнул он с такой силой, что пенсне слетело с его носа и закачалось на цепочке. — Да как вы смеете?!

Она смолкла. Держа себя за красные щёки, уставилась на него мокрыми, но всё равно матовыми глазками.

— Как смеете вы, сударыня, гневить Бога?!

Она смотрела на Гарина. Даже сидя на полу, она была выше его. Золотое пенсне раскачивалось, словно маятник.

— Господь, безмерный в милости своей, послал вам врача, который избавил вас от многолетнего недуга! У вас начинается новая, счастливая жизнь! Вы молоды, красивы, богаты, а теперь ещё и здоровы! Впереди у вас новая, большая любовь, замужество, рождение детей, полноценная семейная жизнь! Не будьте же дурой, чёрт побери!! Вместо того чтобы выть о прошлом, встаньте на колени, возблагодарите Бога и возрадуйтесь настоящему!

Она смотрела на Гарина, словно увидала его впервые. Он же бросил жемчужину на кровать, отошёл к окну и уставился на реку, сцепив руки за спиной.

Матрёна Саввишна тяжко выдохнула. Встала на колени, перекрестилась на иконостас.

— Слава тебе, Господи, — произнесла она и ударила лбом в пол.

Гарин смотрел на реку, по которой плыла баржа, гружённая песком.

«Покурить…»

Он покачался на ногах. Сзади послышался скрип половиц, шуршание шёлка. И вдруг Гарина мягко взяли за правую руку. Он обернулся. Стоя перед ним в халате, придерживая тяжёлую косу, она склонилась и поцеловала его в плечо.

Он не нашёлся, что сказать.

— Спасибо вам, доктор, — произнесла она.

— Я слышал, у вас сегодня банный день? — спросил он.

— Да, — выдохнула она и устало, с облегчением улыбнулась. — Банька наша уютна.

После обеда Гарин хорошо выспался, а к шести часам его пригласили в баню. Раздевшись в огромном предбаннике, сняв пенсне, он вошёл в парную. Шестеро Матрёшкиных молодцов в тазобедренных повязках исполняли роли банщиков. В парной всё было для Матрёшки и всё по её размеру: мощная каменка с внушительными булыжниками, огромный полок с деревянной лошадиной головой, гигантские липовые шайки и ковши, копна мочала, куски лавандового и розового мыла, напоминающие жернова, веники, связанные из молоденьких берёз.

Но пар в парной стоял несильный.

Гарин потерялся в таком пространстве и осторожно присел на край скамьи.

«Первый раз в бане великанши…»

— Доктор, вас сперва попарить или помыть? — спросил широколицый приветливый Епишка.

— Сперва выпари, братец.

— Извольте! — Епишка пригласительно указал рукой на единственный гигантский полок с лошадиной головой.

Гарин влез на него и лёг с края. Епишка взял огромный веник, обмакнул в шайку, тряхнул им над каменкой. Булыжники зашипели. Епишка умело потряс распаренным веником сперва над ногами Гарина, а потом над ягодицами, спиной и головой. Веник вернулся к ногам, пошебуршил по ним, отпрянул и стал хлестать. Епишка знал своё дело. Мягкие удары берёзовых горячих листьев медленной лавиной двинулись от ног к спине.

«Как это вовремя… после всего… и как хорошо…»

Гарин закрыл глаза и отдался венику. Удары текли мягко, сочно, накатывали морским прибоем от ног к спине и возвращались к пяткам, с оттяжкой проходясь по ним.

«Баня и сон… сон и баня… позволяют забыть о сумасшедшем мире… о сумасшедшем мире… где не всегда дважды два четыре… только они… нет… ещё близость с любимым человеком… Маша… ммм… где ты…»

Гарин застонал.

«Она не могла погибнуть… не потому что не могла по определению… а потому что… потому что просто не могла… ну вот не могла, и всё… просто не могла… а почему не могла… потому что я люблю её… потому что она не одна… она не одна в этом мире… поэтому и не могла… это просто… если человек один… он готов к катапульте в другой мир… а если он не один… он ещё не готов… тот, кто один, готов… а тот, кто не один, не готов… это сильнее слов… это высший покров… и это аксиома… потому что здесь мы все здесь дома…»

Удары веника стали крепнуть и сотрясать тело доктора всё сильнее. Это уже был не морской прибой, а грозный натиск океанских волн. Они обрушивались на тело Гарина всё яростней. Он вцепился в полок руками.

— Полегче, Епишка! — раздался знакомый голос.

Гарин открыл глаза. Голая Матрёшка стояла в парной. В клубах пара, с распущенными волосами она была прекрасна и величественна.

«Могучая красота…»

Гарин словно впервые увидел эту женщину. Епишка стал бить реже и деликатней. Гарин поднял голову, не в силах оторваться от Матрёшки. Без пенсне её колоссальная фигура была слегка размыта, и это делало её ещё величественней.

— Я… я занял ваше место, — пробормотал доктор.

— Лежите, не беспокойтесь! — Она присела на скамью. — Я выпарюсь после вас.

Слегка разведя колени, она откинула волосы назад, встряхнув роскошной грудью. Доктор почувствовал толчок в солнечное сплетение, и знакомая волна иголок ожила за ушами, двинулась вниз, к лопаткам. Веник Епишки затихал. Гарин поднял руку:

— Довольно!

Епишка перестал хлестать. Гарин лежал, не в силах оторвать взгляда от огромной женщины, красивой своей огромной красотою.

«А она хороша…»

— Нравится вам лошадка моя? — спросила она, покачивая коленями.

— Необычный полок, прямо скажем… — пробормотал он.

— Когда маленькой была, я сперва париться не любила, так тятя мне такой полочек сделал, чтоб я парилась. Вот, говорит, это полочек для Матрёши.

— Для Матрёши?

— Да. Меня родители Матрёшей звали.

«Матрёша. Это лучше, чем Матрёшка…»

— Я, бывало, лягу на полок, лошадку деревянную обойму и попку под веничек подставлю. И париться полюбила!

«Матрёша…»

От веника и пара в голове доктора загудело, надо было слезать с полка. Он слез, встал и почувствовал, что у него эрекция.

«Чёрт…»

Отворачиваться было глупо. Он почувствовал, что и банщики, и она заметили это.

— Вас таперича помыть? — раздался игривый голос Епишки.

— Нет… — Доктор пошёл к огромным шайкам. — Окати меня просто.

— Ледяной?

— Да…

Он поискал, куда бы присесть. Но вокруг всё было большое, громоздкое.

— Становитесь, доктор! — зачерпнув здоровенным ковшом воды из шайки, Епишка влез на лавку.

— Я лучше присяду… — Доктор опустился на пол.

— Как хотите! — усмехнулся Епишка.

«Идиот… и я идиот…»

Поток холодной воды обрушился сверху.

— Мои ребята парят крепко, — раздался голос Матрёши. — Охолоните, доктор, малёк в купальне.

«Здесь же купальня! А чего ж я… идиот…»

Доктор встал, оглядываясь:

— Куда? Где?

— Вон там! — протянулась в пару огромная, красивая белая рука.

Повинуясь её указанию, Гарин двинулся вправо и по ступеням стал входить в реку.

«Слава богу…»

Купальня была огорожена и обтянута мутной живородящей плёнкой. Гарин поплыл. Но эрекция не оставила его даже в купальне.

— Что ж ты, хулиган, со мною делаешь… — Он дал щелчок своему члену. — Нашёл время и место.

Он поплавал в холодной воде, приходя в себя и успокаиваясь.

«Да, красива. Действительно красива, ничего не скажешь… раньше как-то и не заметил… Матрёша…»

— Даже очень красива.

Наплававшись, вернулся в парную. Там кипела горячая работа: все шесть банщиков охаживали вениками свою барыню. Она лежала на животе, обняв лошадиную голову. Её громадное белое тело как будто было безучастно — не вздрагивало, не двигалось, да и она не издавала никаких привычно банных звуков, словно заснула в облаке пара. Её обширная спина плавной волной шла вниз, в талию, и воздымалась величественными, совершенными по форме ягодицами. Веники сильно, с оттяжкой били по ним, но ягодицы даже не вздрагивали, словно изваянные из мрамора; ни веники, ни кряканье банщиков, ни сочные звуки ударов — ничего не могло поколебать их спокойствие, нарушить их самодостаточную красоту.

Доктор снова почувствовал удары сердца в солнечном сплетении.

«Нет! Ни в коем случае! Лежать!!»

Он сильно шлёпнул себя по животу.

Тело барыни ожило, задвигалось. Она со стоном слезла с полка, прошла мимо присевшего доктора, обдав его горячей волной, и с шумом, с хохотом обрушилась в купальню.

— Доктор, прошу! — Епишка указал веником на полок.

— Нет, довольно.

Гарин быстро вышел из парной в просторный предбанник. Здесь было прохладно и пахло мочалом, травами и чаем. Он взял чистую простынь, завернулся в неё и, подпрыгнув, сел на огромную лавку за огромный стол с огромными самоваром, чайником, чашами с вареньем и мёдом. Заметил, что для него стоит чашка нормального размера. Гарин взял её, потянулся к чайнику, но передумал. Этот огромный красный чайник словно остановил его.

«Она сейчас придёт сюда… нет, нет, не надо. Хватит банных радостей…»

Спрыгнув с лавки, он быстро оделся в чистую одежду и пошёл к себе.

В спальне его ждал сюрприз: на комоде лежал мешочек тёмно-синего бархата, завязанный шёлковым шнуром. Гарин развязал шнур, заглянул в мешок. Внутри блестела гигантская жемчужина.

— Нет… — Он покачал головой.

Достал жемчужину. Вид её завораживал. Гарин взвесил её на руке.

«Как бильярдный шар, нет, меньше… фантастика… но мне? Врачу? Как плата, что ли?»

— Не хочет себе оставлять? — произнёс он и поскрёб ногтем мягкую после бани щёку.

«Это можно понять… Жемчужина будет напоминать о потерянном прошлом… Ладно… её решение…»

Он убрал жемчужину в мешочек, завязал его. Глянул в зеркало на себя.

«Что-то мне не хочется идти на ужин…»

— Идиотизм! — фыркнул он и рассмеялся. — Доктор, вы сели в лужу.

«Я действительно сидел в луже, когда Епишка меня окатывал… с торчащим фаллосом…»

— Хотя — ну и что? Ну, встал на бабу, с кем не бывает. Физиология, дамы и господа! Маша бы меня поняла.

Он закурил сигару, распахнул окно и сел в кресло-качалку. Майское солнце уже заходило, заливая серое пространство реки мягкими косыми лучами. Где-то прогудел пароход. Войны не было слышно.

«А если поплыть на пароходе? До Новосибирска? Там войны не будет. Доплыть, сесть на самолёт и полететь в Хабаровск. Денег нет. Продать эти цацки президента? Там золотые вставки. На билет хватит. Можно и жемчужину продать вообще-то…»

— Жалко!

Он выпустил кольцо дыма. И ещё одно. И ещё.

«Видел кофр с золотом. Держал в руке слиток. И выбросил».

— Идиот!

В дверь постучали.

— Войдите! — Гарин закачался в кресле.

Вошёл толстомордый, остроносый, похожий на ежа Порфишка:

— Господин доктор, барыня просят вас отужинать с ними.

Гарин устало оттопырил губы:

— Голубчик, у меня после баньки что-то голова разболелась, я сегодня у себя посижу. Поблагодари барыню, извинись, а мне пришли рюмку водки, закусочки и стакан некрепкого чаю.

Павлушка с поклоном вышел.

Вскоре Гарину принесли всё, что он заказал, и сверх того варенья, пирожков и блинов. Он выпил водки, с аппетитом закусил, выпил чаю и рано лёг спать. Ему приснился сон.

В дверь слабо, робко стучат, он просыпается, недовольно кричит: «Войдите!», но никто не входит, а снова тихо стучат. Чертыхаясь, он идёт к двери, открывает её сам и видит в тёмном коридоре маленького, с ежа размером Порфишку. Тот держит обеими руками большую свечку.

— Барыня очень ждут вас на ужин, доктор! — пищит Порфишка.

Гарин нехотя идёт за ним по тёмным коридорам, освещаемым только свечой Порфишки, коридоры сужаются, сужаются так, что доктору приходится идти на четвереньках, а потом и ползти за крошечным Порфишкой, протискиваясь сквозь уменьшающиеся стены. Наконец впереди сияет свет, и доктор из узкого коридора вваливается в огромное пространство. Это столовая Матрёши, где он уже бывал, но она совсем в другом стиле, не в аляповатом купеческом, а в роскошном, мраморно-ампирном. Белые и розовые мраморные колонны воздымаются к светлому, расписанному мифологическими сюжетами потолку, сияют хрустальные люстры, огромный стол сервирован серебром, хрусталём и фарфором, за ним восседает Матрёша, да и вовсе это не Матрёша, а аристократическая великанша с Матрёшкиным лицом, в вечернем чёрном платье и чёрных длинных перчатках, с той самой сверхжемчужиной, висящей кулоном у неё на красивой шее.

— Bonsoir, monsieur le docteur![49] — произносит она протяжно и чуть жеманно, протягивая ему руку.

— Bonsoir, madame! — Он целует эту огромную длань в перчатке, пахнущую духами.

— Ждала я вас, ждала, да уж и проголодалась! — произносит она с интонацией Матрёшки и хохочет уж совсем по-простецки. — Эва! Да вы без порток! C'est charmant![50]

Доктор только сейчас замечает, что он стоит перед ней в нательной рубашке, без штанов, с эрегированным членом, торчащим из-под полы рубашки, но зато на своих здоровых человеческих ногах!! И эти нормальные ноги на мраморном полу, ноги с его пальцами, знакомыми с детства, которыми он может шевелить, поражают и радуют его так, что он совершенно не конфузится из-за наготы и эрекции. Ноги! Его ноги!! Они с ним! Он понимает, что поездка в Долгое, обморожение, ампутация — это всё лишь сон, морок метели, заблуждение, в плену которого он был долгое время, которое теперь сжалось, скомкалось никчёмной бумажкой, брошенной в урну прошлого навсегда! Ощущение своих здоровых ног, их силы и совершенства наполняет его сердце невероятной радостью. Ноги здесь, ноги сейчас! Он двигает ногами, шевелит пальцами и хохочет, хохочет от радости надо всем, надо всеми, в том числе над собой, над своей наготой и эрекцией.

— Да, да, мадам, я немного голый, голый, excusez-moi!

— Вы голенький! — смеётся Матрёша, конечно, Матрёша, но такая очаровательная, такая изысканная, просто он никогда не видел её с этой стороны, она другая, она прелестна, иронична и умна, она огромна и величественна, как королева великого королевства, как императрица, хотя и осталась всё той же Матрёшкой.

— Доктор, отчего бы нам не выпить и не закусить по-русски?

— Avec plaisir, madame!

Гарин садится за стол, здесь всё роскошно, всё сверкает и манит яствами.

«Надо напиться на радостях сегодня!» — думает он и требует водки.

— Водки, конечно, водки! — смеётся она. — Какой же русский стол без водки?

Епишка во фраке наливает ему рюмку, но Гарин требовательно указует на бокал, и водка из громадного графина льётся в бокал. Гарин поднимает его и, восторженно шевеля пальцами ног под столом, вспоминая французские слова, тянется к Императрице:

— Votre Majesté, je bois… mmm… à votre charme![51] — Merci beaucoup!

Он выпивает бокал одним духом, ощущая всю прелесть холодной водки, и тут же требует снова наполнить бокал, и начинает куртуазный разговор с Императрицей, мешая русский, французский и немецкий, и они смеются, и она сверкает своими новыми глазами, у которых теперь невероятно привлекательный блеск, от которого замирает сердце Гарина и распахивается пространство их романа, страстной близости и великой дружбы, их тайных встреч в царском охотничьем домике в урочище заснеженных елей и непуганых оленей, где глухая ночь свято хранит нежные стоны и шёпот любовных признаний, где утро будит лучом зимнего солнца, заставляя разжать объятия и принять завтрак, сервированный старым и верным слугой, умеющим хранить тайны, и где ждут уже изящные санки для утренней прогулки, и серый в яблоках жеребец несёт по снежным просторам любовников, укрытых медвежьей полостью, и Гарин ловит взгляд любимой, отражающий северное небо, и отводит мех от желанных губ, но кто-то настойчиво и мерзко стучит, стучит по большому пальцу левой ноги, Гарин смотрит под стол, а там в полумраке ёж Порфишка долбит и долбит стальным молоточком, разбивая живой здоровый ноготь и скаля острые зубки, и Гарин отпихивает, пихает его правой ногой, но Порфишка ощетинивается иголками, и правой ноге становится больно, это иголки морского ежа, они же ядовиты, и Гарин просыпается.

Кто-то осторожно, но настойчиво стучал в дверь.

— Да! — хрипло выкрикнул Гарин, открыв глаза.

Дверь приотворилась, и со свечкой в руке вошёл всё тот же Порфишка.

— Господин доктор, барыне плохо, они просили вас прийти.

Порфишка был нормального размера.

Гарин приподнялся и сел в кровати. Сердце его тяжко билось.

— Чёрт… — пробормотал он и тяжело выдохнул.

Порфишка стоял с сонной оплывшей рожей, освещённой пламенем свечи.

— Что случилось? — спросил его Гарин, придя в себя.

— Плохо им.

— Что плохо? Что болит?

— Не могу знать.

Гарин с недовольством смотрел на унылую рожу Порфишки.

«Дубина…»

Он спустил с кровати свои ноги. И убедился, что они по-прежнему титановые. Пламя свечи играло на их гранях и округлостях.

— Жди за дверью.

Порфишка вышел. Гарин оделся в темноте, чертыхаясь. Нащупал пенсне на тумбочке, протёр на ощупь пододеяльником, надел на нос и вышел из комнаты. Порфишка молча двинулся по коридору. Гарин последовал за ним, вспомнил, как он во сне шёл за ежом-Порфишкой, и усмехнулся.

«Ежи ножи не точат…»

Когда они дошли до высокой двери Матрёшкиной спальни, Порфишка открыл эту дверь и поклонился доктору, приглашая войти. Гарин вошёл.

Матрёшка в ночной рубашке полулежала на своей огромной кровати, откинувшись на подушку. По углам кровати горели четыре толстенных свечи.

— Что случилось, сударыня? — неприветливо спросил Гарин.

Она молчала. Волосы её были распущены и лежали на обнажённых плечах. Гарин молча ждал. Она молчала, глядя на него своими маленькими глазками. Ему показалось, что они уже блестят.

— Вам плохо, сударыня?

Она откинула одеяло, встала и вдруг легко, одним движением скинула с себя сорочку. Та скользнула по её телу и упала к ногам. Она переступила через неё, подошла вплотную к доктору и опустилась перед ним на колени. Её огромная грудь закачалась возле его лица. Её длани бережно взяли Гарина за плечи.

— Простите меня, соврала я, — проговорила она.

Гарин молчал, оторопев.

— Не больна я, а здорова. Вы меня здоровой сделали, доктор. Простите, дуру, что разревелась тогда да вас смутила.

Гарин молча смотрел на её соски. В ореоле больших светло-коричневых кругов, они не были огромными, как всё у неё, и выглядели маленькими, почти обычными женскими сосками, что делало эту могучую грудь нежной и беззащитной.

— Должница я ваша, доктор.

Её ладони обняли Гарина за спину, лицо наклонилось,

приблизилось

надвинулось

расширилось

и маленькие пухлые губы

вырастающие в огромные

осторожно коснулись его губ.

Лавина волос её накрыла Гарина, заслоняя свет свечей и обдавая запахом лаванды. Лаванда. Густая.

Шатёр волос лавандовых накрыл Гарина.

Водопад волос.

И стемнело.

Глубоко.

И совершенно неожиданно для себя Гарин прижался своими губами к её губам. Губы его провалились

в её губы. Её губы объяли. Влажно. Огромно.

Доктор почувствовал

бесконечность её языка.

Бесконежность.

Огромовлажность.

Глубокотёплость.

Они целовались тяжко, стонно, пока пенсне не слетело с носа доктора и привычным маятником не закачалось внизу. И маятник этот был микроскопический, как английская булавка. Как скрепка для бумаг. Как стрёкот одинокого стального кузнечика в далёкой траве забвения.

Гарин растворялся в её губах.

Её губы глотали его голову.

Её губы проглотили его.

Он стал падать и хотел кричать в её язык,

но лицо её бесконечное отодвинулось, и Гарин увидел, как сильно заалели её горячие, бесконечные щёки.

— Иди ко мне, бери меня, — вязко и сочно прошептали тяжёлые губы.

И огромные пальцы страшно медленно, как во сне, зашевелились. И стали раздевать Гарина. Это было непросто, и он, дрожа, стал помогать им. Два пальца осторожно сняли с него цепочку с микроскопическим пенсне. Едва он справился с игрушечным ремнём и песчинкой — пуговицей штанов, как ладони её сильно, просто и быстро, как лавина, сдвинули вниз штаны и исподнее. И обняли его, голого ребёнка, поднимая и прижимая к беспредельной, нежной и прохладной груди. Титановые ступни доктора оторвались от пола.

«Ну нет… так не… как же…»

Она встала с ним на руках, подошла к кровати и, не разжимая своих рук, осторожно улеглась на кровать на левый бок, не переставая бережно обнимать Гарина. Губы её снова нашли и накрыли губы Гарина.

Стон вышел из её груди. Гарин увидел этот стон. Это был красный слон. Он качнул и подтолкнул Гарина. И он захотел её, захотел как обычную женщину с нежными руками, маленькими пухлыми губами и беспомощной большой грудью. Почувствовав это, она покорно повернулась на спину, ноги её разошлись.

Гарин

двинулся

вниз

по ней.

Тело было необъятно. Кожа её скользила шёлково.

Гарин оперся ладонями о могучие круглые бёдра.

И коснулся её.

— Да, миленький мой… — выдохнула она.

Застонав, бросила тяжёлые руки свои на постель, закрыла глаза и задрожала чёрными ресницами.

Он

вошел

в неё.

И сразу стала она обычной женщиной. Не прошло и двух минут, как сперма доктора хлынула в её лоно и белые киты бёдер её затрепетали и благодарно коснулись его своей прохладой. Но он, не в силах остановиться, снова продолжил своё древнее дело и ещё дважды, содрогаясь, отдавал ей своё семя. И каждый раз качались бёдра, трепетали ресницы и нёс его её стон, протяжный, как сон.

В изнеможении он рухнул на неё. И попал носом в величественную воронку её пупка. Живот её, как море, качал тяжело дышащего Гарина. Пупок пах тайным, домашним и нутряным. Это был какой-то детский, забытый и очень приятный запах. Гарин закрыл глаза.

«Каша… манная… дочь… ночь… обманная…»

Он стал проваливаться в сон, сопротивлялся.

Но море живота качало, а носу в пупке было невероятно уютно, словно он обрёл давно лелеемый, бархатный, мягкий, тёплый бабушкин футляр.

Нос доктора упокоился в футляре пупка.

«Добро… и родство… но не колдовство…»

Гарин заснул и провалился в сон.

Он снова в её столовой. Но это не роскошная ампирная столовая прошлого сна, а всё та же деревянная, резная, аляповатая. Они сидят за столом, Матрёшка в своём красном сарафане, а между ними во весь стол — огромная деревянная лохань, одна из тех, что он видел у неё в бане. Лохань до краев полна горячими, только что сваренными щами, их кислый запах висит над столом, пар идёт от щей.

— Откушайте, доктор, щец моих све-е-еженьких, с пылу с жа-а-ару! — произносит Матрёша нараспев, и Гарин понимает, что она пьяна.

И не просто пьяна, а пьяна в хлам. Лицо её вспотело и пошло красными пятнами, мокрые губки полуоткрыты. Она покачивается на своём стуле. И вдруг запевает неприятным, сильным, визгливым голосом:

Во пиру я была, во беседушке!

Я не мёд пила  —  сладку водочку!

Сладку водочку да наливочку

Я пила, молода, из полуведра-а-а-а!

Она поднимает свою огромную рюмку, вмещающую и впрямь полведра, выпивает её одним духом, до дна, и с размаху стукает рюмкой по столу:

— Ах, хороша, с-собака!

Доктор смотрит на неё — огромную пьяную бабу, в которой нет никакого очарования.

— А вы что ж не пьёте, доктор? — лыбится она. — Н-нехорошо!

Она грозит ему пальцем.

— А ну-ка, пейте! А то обижусь! Пейте!

Гарин, сдерживая нарастающую неприязнь к этой бабище, берёт свою рюмку. Она тоже огромна, больше винного бокала. И до краёв налита водкой.

— Пейте!

Она сурово стучит кулаком по столу.

Гарин нехотя пьёт водку.

— А теперь — щец! Наваристых! Павлушка!

Огромный ковш зачёрпывает жирные, удушающего запаха щи, и перед Гариным возникает бадья щей.

— И убоинки! Проварилась хорошо!

Она лезет руками в лохань, шарит в щах и вытаскивает варёную девочку. С хрустом отрывает ей голову, плюхает в свою бадью.

— Голова моя, доктор, уж не обессудьте! Смерть как обожаю м-мозги варёныя сосать! А опосля — глазки! А вам — полжопки! Девчушка поклёпинская, нагульная, на твороге да на парном молочке росла! Жопка у неё — сладость несказанная!

Жирными ручищами она разрывает тело девочки и плюхает в бадью Гарина ягодицу. Гарин открывает рот, чтобы выкрикнуть ей проклятие, но чувствует, что быстро и ужасно опьянел, и вместо ругательств изо рта вылетает пьяное бормотание. Он хочет швырнуть в это чудовище чем-нибудь, но пьяные руки беспомощно ворочаются на столе.

Она же тем временем хрустит головой девочки и громко высасывает её мозг. Задыхаясь от ярости, мыча и шлёпая руками по столу, Гарин сваливается со стула и сильно ударяется об пол.

Он проснулся.

Нос его по-прежнему был у неё в пупке. Живот под ним по-прежнему равномерно воздымался и опадал, воздымался и опадал, покачивая доктора. Гарин поднял голову.

Спальня содрогалась от чудовищного храпа Матрёшки. Четыре толстенные свечи всё так же горели, освещая её раскинувшееся спящее тело. Пламя двух свечей, что в изголовье кровати, колебалось от храпа.

Он сполз с её живота на постель. Полежал на спине, приходя в себя. На потолке был нарисован аляповатый венок из полевых цветов с голубой лентой. В центре венка целовались два голубя.

— Господи… — пробормотал Гарин. — Угораздило…

Он слез с кровати. Нашёл на полу свою одежду. Оделся. Подошёл к огромной двери, с трудом приотворил её и вышел из спальни. В коридоре было темно. И раздавался ещё один храп — жалкий, по сравнению с её храпом, унылый, с пришепётыванием и стонами. Это храпел в соседней комнате Порфишка. Дверь к нему была приотворена. Гарин заглянул в комнату. Скупо освещённый луной Порфишка в одежде и сапогах лежал на кушетке. Рядом с ним стояла та самая свечка в подсвечнике и лежала коробка спичек. Гарин взял подсвечник, спички и вышел в коридор. Зажёг свечу и двинулся по коридору, вспоминая путь к себе в спальню.

Ему удалось сравнительно легко добраться до спальни. Войдя к себе, он поставил свечу на комод и посмотрел на себя в зеркало. Собственное лицо Гарину не понравилось.

— Идиот, — сказал он самому себе, нашёл последнюю сигару, обрезал, закурил.

Подошёл к окну, открыл. Мутная луна слабо освещала ночную реку.

«Тёмное… просторное… но не чёрное… и не обречённое…»

— Луна месяцу не товарищ.

Недолго покурив, он зло швырнул сигару в окно. Открыл платяной шкаф, снял с вешалки свой зелёный махровый халат, надел. Всё имущество Гарина покоилось в карманах халата. Он затянул потуже пояс, взял подсвечник, шагнул к двери, но вспомнил и вернулся к комоду. Бархатный мешочек с жемчужиной лежал на нём. Гарин взял его, подбросил на руке.

— Плата. Пусть.

Сунул мешочек в карман и со свечой в руке вышел за дверь. Пройдя по коридору, он спустился вниз по лестнице. И ещё раз по другой лестнице. И ещё раз по третьей.

Он оказался в нижнем зале с двумя гигантскими изразцовыми печами. Окна зала были забраны ставнями. Он вспомнил, что они выходили на реку. Подошёл к двери. Она была заперта на два могучих засова, в замочной скважине торчал ключ. Гарин повернул ключ, отпирая дверной замок, и осторожно отодвинул нижний засов, потом верхний. Стал отворять дверь. Кто-то заворочался и забормотал в углу. Гарин тут же задул свечку. Обернулся и увидел Егорку, спящего на полу. Рядом с ним лежали автомат и гранатомёт. Побормотав во сне, Егорка перевернулся на другой бок. Гарин на цыпочках вышел за дверь и притворил её за собой. Он оказался на широкой лестнице, спускающейся на пристань. Здесь было прохладно и пахло рекой. Мутная луна бессмысленно светила сквозь облака. Оглядевшись и не заметив никого, он спустился по лестнице на деревянную пристань. Её периметр был опутан кольцами новенькой колючей проволоки. Возле пристани плавали привязанные к ней две узкие лодки и катер. Тот самый, на котором спасли Гарина. Гарин снял сапоги, засучил штаны, поднял полы своего халата и пошёл через невысокую колючую проволоку. В жизни ему приходилась это делать дважды, и титановые ноги помогли. Острая проволока бессильно заскользила по титану. Гарин двигался, стараясь не шуметь.

«Терновник в раю не растёт…»

Он вышагнул из проволоки и с сапогами в руках двинулся по узкому краю пристани к катеру. Но вдруг понял, что не умеет им управлять, и усмехнулся, слегка взмахнув сапогами, как обвисшими крыльями.

«Маша смогла бы…»

Оглянулся на терем. Под петухом торчал ракетомёт, Петруша спал.

Гарин подтянул лодку к пристани и не очень ловко спустился в неё. Прислушался. Тишина. И увидел, что толстая верёвка от лодки пристёгнута за кольцо к кнехту замком.

— Чёрт…

Он обречённо покачал головой, но вдруг вспомнил про нож президента. Сунул руку в карман, нашёл его, золотистый, перламутровый, с инициалами КМ, раскрыл и острым как бритва лезвием перерезал верёвочное кольцо. В лодке лежало длинное весло без уключины. Он оттолкнулся веслом от пристани.

Лодка отчалила. Стоя в ней, Гарин сделал веслом несколько гребков, направляя её по течению. С лодками он умел управляться. Постепенно течение подхватило её. Выровняв лодку, Гарин оглянулся на терем Матрёшки. Спасительно возникнув пару дней назад в жизни Гарина, словно призрак, он призраком ночным теперь уплывал от него. Мутная луна слегка серебрила кончик торчащего из окошка ракетомёта. Деревянный петух на башенке, раскинув крылья и открыв клюв, немо оберегал спящий терем.

— Пилигримы — не херувимы, — произнёс Гарин, отвернулся и глянул вперёд по течению.

Нижний край луны показался из-за неплотных облаков и сверкнул, заставив доктора вспомнить нож президента.

«Острое… спасает. Иногда…»

Часть пятая

Глаз в небо

Первый луч солнца сверкнул в пенсне Платона Ильича и лёг на свинцовое зеркало реки, разливая по ней едва различимую бронзовую зелень.

Гарин оглянулся. Краешек встающего солнца приятно ослепил его. Расступившиеся на востоке облака были красиво подсвечены.

— С добрым утром! — громко произнёс доктор и улыбнулся.

Его узкий чёлн плыл по середине спокойной, широкой Оби. Доктор слегка подправлял длинным веслом, выравнивая чёлн. Но в этом не было большой необходимости — сильное, ровное течение плавно несло лодку. Ветер не беспокоил. Над рекой стоял предрассветный холодок, хорошо знакомый рыбакам. Но доктору холодно не было: большую часть ночи он простоял в лодке, правя, и лишь на рассвете позволил себе присесть. Зелёный махровый халат, надетый на рубашку, и постоянные плавные движения рук, занятых веслом, всю эту ночь достаточно согревали Гарина.

С рассветом берега развиднелись. На них различались деревья и редкие деревенские дома. Но доктор не спешил причаливать, решив добраться по реке если не до самого Новосибирска, то хотя бы до Камня-на-Оби, небольшого городка, о котором он вспомнил уже в лодке. Городок стоял на водохранилище, тянущемся до самого Новосибирска. Гарин решил доплыть до него, там сесть на пароход и добраться до Новосибирска, купить билет на самолёт и улететь в Хабаровск.

— Вода — не суша, рот не сушит, — повторял он только что придуманную поговорку, ворочая веслом.

Он уже трижды пил из Оби, из ночной и утренней, и вкус речной воды ему понравился. Во время плавания ему встретились три корабля — один сухогруз и два военных. Сухогруз сонно проплыл навстречу, военные пронеслись мимо. Ему показалось, что никто из них его не заметил. Он пытался вспомнить, сколько вёрст по реке от Барнаула до Камня-на-Оби, но так и не вспомнил.

«Сто? Двести? Триста?»

Привычного клиновидного FF40 в карманах не было, никто не мог подсказать.

«Если я плыву со скоростью пятнадцать вёрст в час, то за десять часов сделаю сто пятьдесят вёрст. Это превосходно! Но плыву ли я так быстро? Может, всего пять вёрст в час? Трудно определить…»

И скорость течения тоже не мог подсказать смартик. Поэтому Гарин решил плыть по середине, где скорость потока сильней, чем у берегов.

«На реке можно и не спешить. Вынесет».

Он успокоился и отдался великой стихии.

Солнце вставало. Гладь речная забронзовела сильнее. По берегам в лёгком тумане возникли и закричали редкие чайки.

Чёлн, уведённый Гариным с пристани, был добротным, свежевыкрашенным в серо-синий цвет. Он легко скользил по воде, да и она, плавная, широкая и глубокая, несла его легко.

Чтобы не вспоминать чудовищную ночь с Матрёшкой, Гарин думал о будущем.

«Проплыву несколько суток, ничего страшного. Буду причаливать, обменяю нож президентский на еду. Он же красивый, с золотом и перламутром. Или даже — пистолет! Хотя оружие лучше поберечь. Эва! Так в нём же нет патронов, глупый доктор! Чего беречь? Попугать только? А разбойники могут, могут быть…»

— Бриганды, — произнёс он и, вспомнив графа Сугробова, улыбнулся.

«Симпатичные, искренние люди. Гостеприимные. Выживают. И выживают вполне себе неплохо. Все нынче приспосабливаются, ищут свою форму выживания. А мир несёт нас, как река. Он к нам не приспосабливается. Даже нас совсем не учитывает, не задаёт вопросов, ничего не предлагает. Он течёт в свои пределы, в свой океан Вечности. Мы — щепки. Хотя нет. Щепки безвольны. Они просто отдаются стихии, а я гребу. Мы гребём и правим. Выгребаем. Ищем свои пути и берега. Сугробовы, мать Анархия, этот несчастный буддист Ван Хонг тоже искал. И я ищу. И Маша искала, нет, ищет, ищет! И найдёт, обязательно найдёт. А я найду её…»

Он тряхнул головой, упрямо чмокнул большими губами.

«Главное — верить в это. Сказано в Писании: по вере вашей будет дано вам. Я верю, что Маша не погибла. Вера моя сильна, стало быть, Маша не погибла».

Он вспомнил страшную гору обломков Аквамира и снова тряхнул головой. Утренняя дрожь впервые пробрала его.

— Вынесло! — твёрдо произнёс он, скрипнув зубами и переставая дрожать.

Проплыв ещё часа полтора, Гарин проголодался.

— Пора позавтракать, дамы и господа! — громко сообщил он реке и направил лодку к левому берегу, где деревенских крыш виднелось поболе.

Приближаясь к берегу, он заметил впереди островерхий одинокий дом с небольшой пристанью. Дом показался ему необычным и достаточным.

«Там, вероятно, состоятельные люди живут, может, китайцы… Мужикам-то сейчас на хрен не нужно золото… а этим у меня есть что продать… Зажигалка тоже золотая… и даже нож для сигар у этого мачо был золотым… Да и сигары уже все вышли, зачем мне этот нож?»

Последнюю сигару он выкурил ночью.

«Продам, позавтракаю, запасусь провизией и посплю малость…»

Причалив к неказистой пристани с катером и лодкой, он хотел было привычно набросить верёвочное кольцо на деревянный кнехт, но вспомнил, что перерезал его, когда уводил лодку у Матрёшки.

«Вот оно что…»

Недолго думая, он вытянул пояс из халата, надвязал им кольцо и накинул на кнехт.

— Смекалка — не весталка!

Выбравшись на дощатую пристань, Гарин остановился: после ночи плавания голова слегка закружилась на твёрдой земле. Он привычным движением помассировал себе затылок, взмахнул руками и несколько раз изобразил из себя мельницу.

— Кровообращение — жизни вращение.

Придя в себя, сошёл с пристани и стал неспешно подниматься к дому по береговой тропинке.

«Предложу сперва сигарный нож. А там посмотрим».

Дом был серый и необычный, словно шатёр. Но не успел Гарин приблизиться к нему, как сверху, с покрытого редкими облаками неба, к дому стал спускаться дрон. Острый верх дома плавно раскрылся, как цветок, и дрон влетел внутрь.

В поисках двери Гарин пошёл вокруг дома, оказавшегося круглым, и заметил, что во всю островерхую крышу светится какое-то изображение. Оно иногда двигалось. Он стал вглядываться и вдруг понял, что это огромный, ритмично моргающий глаз.

Гарин замер, остановившись. На крыше был глаз. Глаз моргнул.

И доктор узнал этот глаз.

— Да нет же…

В этот момент из «цветка» поднялся дрон и полетел восвояси. Макушка шатра закрылась.

Не отрываясь от огромного глаза, глядящего в небо, Гарин двинулся вокруг шатра. Внезапно в шатре поднялась часть стены, свёртываясь, как материя, и в проём наружу шагнула девушка в казахском платье с ведром в руках. Она размашисто вылила на землю помои.

— Витаминдеры? — выдохнул Гарин.

Девушка повернулась к нему, улыбнулась и кивнула красивой головкой:

— Витаминдеры.

Обернулась и крикнула в тёмный проём:

— Биреу келды![52]

И тут же исчезла внутри. А в проёме показался рослый парень с неприветливым широким лицом и с автоматом. Гарин примирительно поднял руку:

— Доброе утро!

— Доброе утро, — ответил парень.

— Я плыл мимо и хотел бы купить у вас еды.

— Мы едой не торгуем.

— Тогда просто продать вам…

— Что?

— Золото.

Парень молча посмотрел на Гарина. Проём закрылся. Гарин запахнул оставшийся без пояса халат, сунул руки в тяжёлые карманы, качнулся на ногах и с обидой причмокнул губами:

— Реникса[53].

Он повернулся, побрёл к пристани. Но проём вновь открылся, и раздался голос парня:

— Заходи. Только не здесь.

Он мотнул головой влево. Гарин двинулся в указанном направлении вдоль шатра. И понял, что тот выстроен из живородящего войлока.

«Всё тот же материал…»

Вскоре в войлочной стене поднялся проход пошире, Гарин ступил внутрь, в светлую прихожую, и к нему тут же с рычанием бросился фиолетовый дог.

— Кош! — крикнул парень с автоматом собаке.

Дог замер перед Гариным. А тот рассмеялся, вспомнив:

— А где же второй?

Дог оскалил розовую пасть, обнажая уже не очень белые клыки.

— И что же смешного? — раздался голос рядом.

Гарин обернулся. Неподалёку стоял мужчина в белом, худощавый, с узким лицом и голой головой. Гарин узнал его.

— Задень!

— Да, Задень, — спокойно, не удивившись, ответил мужчина.

— А где же второй дог? Тогда их было двое.

— Когда — тогда?

— Десять лет назад.

Задень шагнул ближе, вглядываясь в лицо Гарина.

— Вы тогда сильно побили своего коллегу за то, что тот растерял на дороге пирамидки.

— Дрёму?

— Да, да! И обратились ко мне за помощью.

Секунду узкое лицо было неподвижно.

— Доктор? — вспомнил Задень, и слабая улыбка тронула его узкие губы.

— Он самый! — тряхнул бородой Гарин.

— Заблудились, прибились к нам, да?

— Заплутал в метели!

— Прописали Дрёме мазь?

— И метальгин-плюс.

— А потом пробировали пирамидку?

— Был грех.

— Рыдали?

— Белугой!

Задень кивнул:

— Вспомнил.

— Что? — подошёл тоже яйцеголовый мужчина, тоже довольно худощавый, с мормолоновой скулой.

— Старый клиент, — кивнул на Гарина Задень. — Плюс-доктор. Помог нам десять лет назад.

— У?

— А! — Задень щёлкнул яйцеголового своим мормолоновым мизинцем по скуле.

Скула прозвенела.

— Представься доктору.

— Очень, — кивнул яйцеголовый.

— Доктор Гарин, — ответно кивнул Платон Ильич.

— И очень good doctor, — подтвердил Задень.

— А где же… — начал было Гарин, но тут в шатре раздался прерывистый сигнал, и в потолке стал открываться тот самый цветок.

— Sorry, доктор. — В худощавых пальцах Заденя возник овальный смартик. — Работа.

Когда проём в потолке открылся, в него влетел дрон. Снизился. И завис над полом, над зелёным кругом. Партнёр Заденя подошёл к дрону. В дроне открылось отверстие. Очень быстро подошёл к дрону, сунул руку в дырку, вынул три алтайские банкноты по десять ахча, убрал в карман, достал из раскрытого высокого белого кофра прозрачный кубик, вложил в отверстие, которое тут же закрылось. Дрон поднялся и улетел. И тут же вниз спустился ещё один дрон.

— Наши утренние пчёлки, — пояснил Задень. — Спозаранку потянулись за нектаром.

Очень вынул из дрона пятьдесят ахча, а вложил в него прозрачные шар и кубик. Дрон улетел.

Потолок закрылся.

— Впечатляет, — покачал головой доктор. — Теперь только по воздуху?

— Не только. — Задень сделал пригласительный жест. — Проходите в юрту, доктор.

Из прихожей Гарин вошёл в шатёр. Он был обставлен и убран в восточном стиле — чёрная низкая мебель, мягкие разноцветные подушки, ковры. На отделённой кухне две девушки готовили еду.

— Что вас привело к нам? — спросил Задень.

— Я всю ночь плыл в лодке, захотел поесть, думал прикупить продуктов.

— Мы тоже ещё не завтракали. — Задень переглянулся с Очень. — Составите нам компанию, доктор?

— У меня есть чем расплатиться… — Гарин полез в карман халата.

— Не обижайте нас, — криво улыбнулся Задень и хлопнул в ладоши. — Фатима, Махамат! Подавайте завтрак!

Вскоре все трое сидели за низким чёрным лакированным столом. На завтрак девушки подали омлет в керамических чашках, горячие лепёшки, тушёные овощи, орехи, цукаты и зелёный чай.

— А где же ваши коллеги? — заговорил доктор, с аппетитом приступая к завтраку. — Одного, помню, звали Баю-Бай.

— Баю-Бай? Баю-Бай! — оживились витаминдеры.

— Доктор, Баю-Бай нас предал, — ответил Задень.

— Короедом оказался, — закивал Очень.

— Лучше его не вспоминать, — отхлебнул чаю Задень. — А другие… Тогда я работал с Дрёмой и Скажем. Дрёму загнули в Перми, Скажем сильно присел четыре года назад, Всем откололся, купил самокат на картошке, возит продукты сам, Спят в Китае, Даже зажарили в Уфе, Тихо-Тихо тоже сам возит, Игрушки… где теперь Игрушки, Очень?

— Чёрт его знает. Наверно, за Уралом.

— Глазки… да, вот только Глазки с нами и работает иногда.

— У него крутые поставщики, — добавил Очень.

— Старая гвардия рассеялась по Сибири, доктор, — вздохнул Задень. — Теперь витаминдеры другие. А с молодыми у меня контакта нет. Их трудно понять. Гвоздососы!

Очень согласно кивнул:

— Много стало короедов и гвоздососов.

В шатре опять прозвучал сигнал.

— Пожрать не дадут, — пробормотал Задень, привставая.

— Сиди, я оприходую, — вскочил Очень.

В проём опустился солидного размера дрон, Очень вынул из него деньги, стал считать.

— Вы только нал принимаете? — спросил доктор.

— Исключительно. Искрам веры нет.

Очень убрал деньги в карман, загрузил в дрон два шара, три кубика и три пирамидки. Дрон улетел. Очень вернулся за стол.

— Откуда же вы приплыли? — спросил он Гарина.

— Из Барнаула. Там сейчас война.

— Мы слышали.

— Бомбёжки, артобстрелы, ужас… — Доктор вздохнул и вдруг почувствовал, что очень устал.

Всё пережитое за последнюю неделю тяжело навалилось ему на плечи. Навалилось так, что захотелось упасть на ковер, закрыть глаза и уснуть.

— Я работал с барнаульскими. — Задень хрустел орешками. — Там есть приличные клиенты, но вообще-то барнаульцы на витаминдеров кладут с прибором.

— Потому что сидят на говне, — вставил Очень.

— Вы так полагаете? — пробормотал доктор, теряя нить разговора.

— Конечно! Кокоша, герыч, эксид.

— Быдляцкие радости, — стал жевать цукаты Задень. — Прошлый век.

— Хотя город-то богатый, да? — усмехнулся Очень.

— Богатый. С понтами. В этом и боро.

— В этом и боро! Богатый город, а сидят на говне!

— Богатый.

— Ведь богатый, сука, а?!

— Богатый, богатый…

— Богатый? — переспросил Гарин.

Внезапно слёзы потекли у него из глаз, губы задрожали. Он всхлипнул.

Задень и Очень перестали жевать.

— Что случилось? — спросил Задень.

— Я… я просто устал. А город… по-моему, его разрушили… и я… я потерял… потерял любимого человека…

Гарин зарыдал, закрыв лицо руками.

— Поспать вам надо, — подсказал Очень. — Всю ночь в лодке плыть! Устанешь. Фатима вам массаж сделает. Любой.

— Да, выспаться. — Задень спокойно смотрел на плачущего Гарина. — Или… хотите пирамидку, доктор?

Рыдая, Гарин отрицательно замотал головой.

— А может — конус? — Очень глянул в водянистые глаза Заденя.

— Кстати!

Доктор рыдал бессильно. Задень встал, отошёл и вернулся с маленьким прозрачным конусом в руке, поставил его на стол перед доктором. Подождав, когда доктор успокоился и зашмыгал своим большим покрасневшим носом, Задень сжал его запястье:

— Доктор, есть новый суперпродукт.

Гарин машинально сунул руку в карман халата, ища платок, но его там не оказалось. Он взял со стола салфетку и сильно, трубно высморкался.

— Извините, господа… — пробормотал он. — Я действительно устал.

— А вот это — идеальное средство от усталости. — Задень тюкнул по конусу мормолоновым мизинцем.

— Господа, я не готов сейчас ничего пробировать, — покачал головой Гарин.

— Доктор, мы предлагаем вам уникальный продукт. Совершенно новый. По сравнению с ним пирамидка — детский лепет. Вы станете другим человеком. И вам будет похорошо.

— Очень похорошо, — подтвердил Очень.

— Я не хочу становиться другим человеком.

— Вы останетесь собой, не волнуйтесь. Но помудреете. И новые силы придут.

Вытерев вспухшие от слёз веки, Гарин посмотрел на конус.

— Я не пробировал ничего уже десять лет.

— И прекрасно! — Задень налил ему чаю. — Вы дождались продукта нового поколения.

— Свежатина! — Очень подмигнул конусу. — Грузит по-правильному.

Доктор взял конус, недоверчиво повертел в руке. Он был очень лёгкий, как та самая пирамидка. Но раза в три меньше её.

— А вы сами-то пробировали? — спросил Гарин.

— Обижаете, — скривил губы Задень.

— Мы, доктор, пробируем всё, чем торгуем, — серьёзно произнёс Очень.

— Говорите, мудрости добавляет?

— Круто. И по-правильному.

— От мудрости я бы не отказался. Последнее время делал много глупостей. Слишком много. Но…

— Что «но»?

Доктор поставил конус на стол.

— Господа, у меня нет нала.

Задень ловко закинул себе в рот цукат:

— Так вы же нашему Рустему что-то говорили про золото? Рустем!

— Да, хозяин? — раздалось за занавеской возле кухни.

— Доктор говорил тебе про золото?

— Да. Сказал, что продаёт.

Гарин кивнул.

— У меня с собой несколько золотых вещей.

— Покажите.

Доктор порылся по карманам и вытащил сигарный нож.

Задень взял, рассмотрел.

— Изяшшно.

Навел смартик на нож.

— Да, чистое золото. И тут на три конуса хватит.

— Один пробируете, два с собой возьмёте.

Доктор прищурился на конус и устало рассмеялся.

— Что такое? — Задень метнул цукат в рот Очень.

— Вспомнил только сейчас, — проговорил Гарин. — Я же тогда у вас после пробирования тоже прикупил две пирамидки. Но они остались в самокате. Навсегда.

— И не попробировали?

— Нет.

— Бывает. К лучшему всё, доктор. Конус круче шара, кубика и пирамидки, вместе взятых.

Гарин снова взял конус.

— Признаться, вы меня заинтриговали.

— Это наша профессия, доктор, — серьёзно произнёс Задень.

За столом возникла пауза. Гарин поставил конус на стол, поправил пенсне:

— Я согласен.

— Прекрасно! — Задень спрятал сигарный нож в карман. — Ступайте в пробирню.

Доктор встал. Очень тоже встал и указал доктору рукой на узкую кабинку из белого пластика, напоминающую душевую. Гарин прошёл внутрь. Здесь помещалось только белое мягкое кресло.

— Садитесь.

Доктор сел.

— Отрегулируйте, как вам удобно.

Гарин поворочался в кресле, которое, замурлыкав, приняло нужное положение. Очень вытянул из подлокотника кресла что-то вроде подноса, установил перед доктором.

«Как в самолёте. Давно не летал, кстати…»

В подносе открылась миниатюрная газовая горелка. Очень поставил на неё конус.

— Хорошего вам трипа, доктор. Мадагаскар!

— Раксагадам, — вспомнил и ответно пробормотал Гарин.

Очень захлопнул за собой дверь. Она зашипела, закрываясь герметично. В горелке вспыхнуло пламя. Конус стал быстро таять. И вскоре испарился полностью. Пламя погасло.

Я просыпаюсь от прикосновения мамы. Она трогает моё лицо своими шершавыми, натруженными, бесконечно родными кончиками пальцев. Я открываю глаза. Я сплю лицом теперь на её левой ягодице. Раньше, когда я был совсем маленьким, то спал лицом на мамином животе. А когда был младенцем — ещё повыше, на её груди. Но этого я не помню. Через год мне исполнится шестнадцать лет, и я получу Малый Конус. Поэтому теперь я уже сплю лицом на маминой левой ягодице. На правой спит отец. Отец храпит, но вся наша ячейка давно привыкла к его храпу. На животе у мамы спит младшая сестрёнка. Мамина ягодица тоже шершава, как и её пальцы, как и её бесконечно родное лицо. До её лица я могу даже дотянуться, если просунуть руку между отцом и мамой. Рука должна протиснуться сквозь отцово и мамино тела, спящие тесно прижавшись. Хотя в нашей ячейке № 27208 все всегда спят, тесно прижавшись. Мы вместе. Это такое счастье! Мама спит на отцовских ягодицах. Старая семейная шутка: у кого попа мягче, тот в ячейке и главный. Раньше главной была мама, потому что она не работала. Теперь, когда она работает, её ягодицы стали жёстче. Отец же вышел на пенсию, теперь он больше спит. Вырабатывает энергию только мама. Она крутит теперь колесо вместо отца, который делал это двадцать три года. Через год я смогу помогать маме вырабатывать энергию и сменять её в колесе. Очень хочется, но придётся годик подождать. Мать снова трогает меня. Пора просыпаться. Иногда мама пукает, чтобы я проснулся. Я так это люблю, с раннего детства! Мамины пуки, они всегда со мной. К сожалению, это бывает всё реже. Все начинают просыпаться. Сестрёнка плачет, что её будят. Но мама успокаивает её губами и ладонями. У мамы такие добрые ладони! Отец громко зевает, просыпается и начинает раздвигать всех нас. Его тело в ячейке самое большое. Раздвинув нас, он усаживается на воронку и выпускает из себя ненужное. Он всегда делает это громче всех нас. Сидя на воронке, он всегда зевает и кашляет. Последние годы он стал часто кашлять. После отца на воронку забирается мама. Потом я, потом сестрёнка. Когда мы все избавились от ненужного, мы придвигаемся к питательной тумбе, каждый к своей стороне. Свою сторону я знаю с детства. Каждую вмятинку, каждую царапину, каждое пятнышко. Это моя родная сторона. Посередине стороны — трубка. Раздаётся сигнал Великого Конуса. Я присасываюсь к трубке. Папа, мама и сестрёнка делают то же самое на своих сторонах. Из трубок в наши рты поступает питательная жижа. Она чудесна! Нет ничего вкуснее её. Мы глотаем питательную жижу. Жижи ровно столько, сколько энергии выработала наша ячейка в колесе. Нам всегда хватало жижи, потому что папа и мама — хорошие работники. И я буду тоже хорошим работником. Я буду быстро крутить колесо. После насыщения жижей наступает время гимна Великому Конусу — нашему создателю. Ему имеет право петь в окно тот, кто крутит колесо энергии. Окно позволяет высунуться наружу только одной голове. И теперь это голова мамы, потому что она крутит наше колесо. Мама высовывает свою голову наружу. В это время отец вставляет маме в оо свой оло. А мама теребит рукой мой ещё не очень большой оло. А я тереблю маленькое оо сестрёнки. Мама громко поёт гимн Великому Конусу, а мы все подпеваем маме в маму — отец в её спину, я — в подмышку, а сестрёнка — в попу. Это самое прекрасное, что есть в жизни! Снаружи слышится пение всех семидесяти трёх тысяч ячеек. Мы поём гимн в маму до тех пор, пока не случается ололо. И мы все радостно плачем, а сильнее всех плачет мама, потому что она поёт в окне и видит Великий Конус. После этого мама уступает нам место в окне. И мы по очереди выглядываем и смотрим на Великий Конус. Он высоко висит над нашим огромным домом с тысячами ячеек. Великий Конус издаёт разные звуки. Великие, мощные и прекрасные. От этих звуков нас трясёт, и волосы шевелятся на моей голове. Я смотрю на Конус. Он такой огромный и великий! Он висит над нами в белой вышине и слегка поворачивается. Это так прекрасно! Мы любим наш Великий Конус. Что бы мы делали без него? Я смотрю на него и не могу насмотреться. И вдруг вспоминаю, что сегодня я видел сон. Необычный. Обычно мы видим всегда во сне Великий Конус. Но сегодня я видел совсем другое. Это так ново и необычно для меня! Я всовываю свою голову назад в ячейку и рассказываю своим про сон. Мне приснилось, что я вылез в окно и полетел. Я летал во сне, я летал во сне! Но вместо радости отец с ужасом зажимает мне рот своим большим животом: молчи, молчи! А мама хватает меня так, словно я умираю. Отец начинает гневно рычать и давить меня. Он всегда так делает, когда мною недоволен. Он давит меня животом так, что я начинаю задыхаться. Мама плачет и хрипит мне в ухо: молчи! молчи! И хватает меня пальцами за язык. Но я не понимаю, зачем она мне приказывает молчать? Я же увидел прекрасный сон, как я летал, как поднялся высоко-высоко в белой вышине и увидел наш дом и Конус сверху. Это было так прекрасно! Но я подчиняюсь маме и отцу и молчу. Это обидно, но таков порядок в нашей ячейке, как и во всех других, — младшие подчиняются старшим. Тем более что наступает время работы. Мама влезает в колесо, мы все помогаем ей влезть и раскрутить его. Колесо медленно раскручивается. Мама перебирает по его внутренней поверхности руками и ногами, толкает попой. И колесо раскручивается. И мама бежит в колесе, стоя на руках и ногах. Я любуюсь моей мамой. Она так ловко это делает! Она прекрасный работник. Благодаря её рукам, ногам и попе, жижа, которую мы поглощаем, такая вкусная и питательная! Когда я подрасту, я тоже буду вставлять свой оло в мамино оо, когда она поёт гимн. И нам будет ололо. Но вдруг за окном раздаётся Белый рёв. Это рёв гнева Великого Конуса. Он ревёт в белой вышине так, когда кто-то из жителей Дома провинился перед ним. Мы все замираем. И мама тоже замирает в колесе, которое медленно останавливается. Если кто-то провинился перед Великим Конусом, то он тут же приговаривается к высасыванию из ячейки. Его высосут из ячейки Белой Трубой и выбросят во внешнее пространство. И он будет жить один. Это ужасное наказание, хуже смерти. Мы все замираем неподвижно. В этот момент из конуса выдвигается страшная Белая Труба. Она движется вдоль окон. И вдруг она присасывается к нашему окну! «Ты наказан за свой сон!» — вопит отец мне в глаза так, что я вскрикиваю от боли. Мама, выбравшись из колеса, хватает мои ноги и кричит в них: «Не отдам!!» Сестрёнка плачет. Но отец, трясясь от страха, вопит маме в шею, что «если ты не отдашь его, нас всех высосут!!». Мама начинает бороться с отцом, но он давит её животом. Белая Труба начинает высасывание. Отец так боится, что начинает извергать из себя ненужное на голову сестрёнке. Он давит кричащую и плачущую маму животом, а меня хватает своими сильными руками и толкает к трубе. И Белая Труба высасывает меня.

Меня выплевывают в страшный внешний мир. Он огромный и очень неуютный. В нём много всего торчит тут и там, но главное — всё ужасно далеко друг от друга. Всё не вместе. Торчит и топорщится многое, вдали и вблизи. И вверху, где должен в белой пустоте висеть Великий Конус… ничего не висит!! Там вверху всё не белое, а страшно синее, и висит что-то бледно-белое, непонятное. Он двигается, расплывается, меняется, исчезает и снова возникает. Когда белое наверху расступается, там появляется огненный шар, который всех палит. И в этом мире постоянно движется воздух. Иногда очень сильно. И от него всё вокруг начинает шевелиться. Это страшно! Впрочем, здесь всё страшно. И самое страшное — люди не лежат, а стоят. И быстро передвигаются на ногах по этому миру! Только на ногах! В людях нет покоя. Их вид пугает меня. Словно они постоянно что-то хотят и чем-то угрожают. На них какие-то куски чего-то, за которыми не видно тел. Они двигаются ко мне, окружают меня и говорят со мной. Они спрашивают. Я разбираю слова, но не понимаю, о чём они спрашивают. Мне страшно. Я лежу сжавшись. Они протягивают мне что-то и говорят: «Ешь!» Но они предлагают мне есть что-то страшное. Они протягивают мне что-то прозрачное, как воздух, и говорят: «Пей!» Я закрываю глаза. Они отходят от меня, оставив мне эти странные вещи, которые называются у них едой и питьём. Я ползу, и нахожу себе ямку, и лежу в ней. В ямке не так страшно. Наступает ночь, люди уходят. А вверху вместо огненного шара повисает светящийся белый шар. Он не палит, но освещает всё вокруг. Я выползаю из ямки и пытаюсь осмотреться. Но этот широкий мир страшен ночью тоже. Я снова забираюсь в ямку. Так проходит несколько дней. Я теряю силы. Мне уже не хочется выползать из ямки. Хочется заснуть в ней навсегда. Однажды ко мне приближаются люди. Они не похожи на других. На них очень мало кусков. Они все бородатые, как мой отец. И они никуда не спешат и не угрожают. Они спрашивают меня, что я хочу. Я говорю, что хотел бы поесть моей любимой жижи. Они спрашивают про жижу. Я пытаюсь объяснить им, что ем только родную жижу. Тогда один из них говорит: «Я приготовлю тебе жижу». Он берёт то, что мне оставили как еду, смешивает в чём-то и протягивает мне. Я всасываю это в себя. Это чем-то напоминает мне жижу. И от радости я начинаю плакать. После того как я насытился, человек спрашивает меня, не хочу ли я пойти с ними. Я говорю, что мне страшно в этом мире. Он говорит, что им тоже было страшно, но они научились преодолевать свой страх. И победили мир. Для этого они стали аскетами. И он рассказывает мне, что это такое. Я соглашаюсь примкнуть к ним. Они учат меня ходить на ногах. Это очень трудно. Я могу ходить только на руках и ногах одновременно. Но через некоторое время я иду с ними. Мы идём долго, иногда останавливаясь на ночлег. По пути аскеты просят у обычных людей пищу. Из подаяния я делаю сам себе жижу. Аскеты это понимают. Некоторые из них питаются почти тем же. А двое едят иногда и то, что извергается из других как ненужное. Мы идём и идём. Мир, который вокруг, меня по-прежнему пугает. В нём нагромождено страшно много всего. И непонятно — зачем? Встречаются разные существа, ходящие на четырёх ногах или ползающие. Мне ближе всего те, которые ползают. Но есть и которые двигаются по воздуху. Они мне совсем непонятны. Иногда сверху начинает сильно течь прозрачное и раздаются грозные звуки. Иногда воздух начинает сильно двигаться и всё вокруг шатается. Но чаще всего наверху висит огненный шар и сильно палит нас. Мы идём и идём. И приходим к месту, где кончается твёрдое и начинается только жидкое. Его страшно много. И оно тянется до самого горизонта! Но по жидкому люди могут двигаться на твёрдых вещах. Это называется корабль. Мы забираемся на корабль и двигаемся по жидкому. Жидкого становится очень много! Оно вокруг! И оно качает нас. Это так страшно, что я ложусь на твёрдое вниз лицом и закрываю глаза. Через несколько дней и ночей наш корабль останавливается возле твёрдого. И мы идём на твёрдое. Оно называется остров аскетов. Здесь живут аскеты. Они приветствуют нас. И мы начинаем жить на острове. Каждый аскет делает что-то своё, чтобы уйти от страшного окружающего мира: кто-то сидит неподвижно, кто-то стоит, подняв левую руку. Кто-то просто стоит на месте. Кто-то живёт в пещерах. На острове есть деревни, где нам дают пищу. Я пробую жить в пещере, но она напоминает мне нашу ячейку, и мне становится тоскливо, я плачу. Я не могу жить один в пещере. И я решаю просто стоять на твёрдом. Но мне трудно стоять только на ногах. И я стою на твёрдом на ногах и руках. Я стою день и ночь. И мне становится очень хорошо. Аскеты делают мне жижу, и я сосу её, продолжая стоять. Я стою дни и ночи. И чем дольше я стою, тем спокойней мне становится. Стоя на твёрдом, я понимаю всё. И я перестаю бояться внешнего мира. Он не может помешать мне. Я стою, стою. Аскеты кормят меня. Но я начинаю отказываться от жижи. Мне хорошо и без неё. И вскоре аскеты перестают кормить меня. Лишь иногда они берут меня, переносят, ставят в жидкое и моют. Но это тоже происходит всё реже. Я уже перестаю думать о времени. Оно перестаёт меня интересовать. Я стою на твёрдом. Огненный шар палит моё тело, жидкое льётся сверху, сильный воздух обдувает со всех сторон. Но я спокоен. Я не боюсь. Мне ничего не нужно. Мне очень хорошо. Я стою и стою. Некоторые из аскетов уходят куда-то, появляются новые. Но я уже перестаю различать их. Я слышу голоса, но они как воздух или шум жидкого вокруг острова. Аскеты исчезают. Их становится всё меньше. И однажды я слышу над собой: «Сколько стоит этот стол?» — «Пятьдесят фунтов, мэм». — «Я беру его за тридцать». После чего меня берут и переносят на корабль. Я плыву на корабле. Потом меня переносят на другой корабль. И я долго плыву на другом корабле. Потом меня переносят по твёрдому и куда-то вносят. И ставят. И чем-то покрывают. И что-то ставят на меня. И вокруг меня рассаживаются люди. Они говорят, смеются, едят и пьют на мне. И хозяин дома хвалит хозяйку за «абсолютное чутье на стильную колониальную мебель». И гости соглашаются. На мне едят и пьют, пьют и едят. Меня протирают. И это происходит изо дня в день, многие годы. Несколько раз на мне совершают быстрые половые акты. Затем хозяин дома умирает. И меня выносят из дома. И я оказываюсь в большом белом доме, где стоят разные предметы, а люди заходят в этот дом, чтобы посмотреть на них. Люди смотрят на меня. Просто смотрят. Они приходят в белый дом, платят деньги и смотрят на меня. Так длится годы. Десятилетия. Столетия. И наступает Вечность.

Гарин открыл глаза. Над ним нависало узкое лицо Заденя. В кабинке шумно работала вентиляция.

— Полежите немного. — Задень опустил спинку кресла.

Гарин увидел над собой белый пластиковый потолок с открывшимися вентиляционными отверстиями. Полежав минут пять, он встал с кресла и вышел из кабинки.

Задень и Очень сидели и пили чай. Курились восточные благовония, тихо звучала медитативная музыка.

— Присоединяйтесь, доктор. — Задень сделал пригласительный жест.

Гарин подошёл к ним, остановился. Вздохнул полной грудью и выдохнул.

— Не спрашиваю, как полетали. — Задень отхлебнул чая.

— Вставляет по-правильному, — улыбался Очень. — Чего зря спрашивать?

Вместо ответа доктор тряхнул бородой и снова вздохнул.

— После конуса никто не плачет, — проговорил Очень.

— Никто, — подтвердил Задень.

Гарин молча стоял, глядя на них. В голове у него не было ни слов, ни мыслей. Но ему очень захотелось выйти из этого шатра, выйти наружу. Он чувствовал бодрость и спокойствие, как после дневного сна в кедровом бору.

— Выпейте белого чаю, — снова предложил Задень.

— Благодарю вас, — произнёс Гарин. — Мне пора.

— Уплываете? — усмехнулся Очень.

Гарин вспомнил, что он приплыл на лодке. По большой реке.

— Да.

— Что ж, задерживать не будем, — понимающе качнул головой Задень. — Махамат собрала вам еды на дорогу.

Очень встал, протянул доктору прозрачный пакетик с двумя конусами и бумажную сумку с продуктами.

— Благодарю вас! — склонил голову доктор.

Он забрал сумку и положил туда пакетик с конусами.

В шатре раздался знакомый сигнал. Крыша его стала раскрываться, и в проёме показался дрон.

— До следующего раза, доктор, — произнёс Задень, вставая.

— Заглядывайте на огонёк! — подмигнул Очень.

Гарин вышел из шатра и остановился. Над ним и вокруг него распахнулось ПРОСТРАНСТВО. Оно было настолько потрясающим, величественно безбрежным и в то же время каким-то твёрдым, словно весь этот громадный объём воздуха, облаков, реки и дальнего берега, опирающихся на землю, сам по себе был основанием, твердыней, престолом чего-то бо́льшего, невидимого, но ощутимого во всей своей невероятной, пока ещё необозримой, но предчувствованной конструкции.

— Прос…тран…ство… — прошептал он и опустился на землю.

Вокруг было удивительно, невероятно хорошо, широко, просторно и спокойно. Зеркало могучей реки занимало собой почти весь пейзаж. Правый берег виднелся вдали. Небо хмурилось. Свежий речной ветерок приятно пошевелил бороду Гарина. Он с наслаждением вдохнул этот воздух, постепенно вспоминая всё. И произнёс громко, уверенно:

— Пространство.

«Дано нам…»

Эта мысль была так проста и столь огромна, что доктор рассмеялся, как ребёнок.

— Пространство! — повторил он.

«Почему я раньше не замечал этого? Не понимал? Это же так… гениально!»

— Гениально!

Он покачался и стукнул ладонью по поросшей травой земле.

— Ге-ни-ально!

«Это дано нам. Дано!»

Качая головой, он смеялся и шлёпал рукой по земле.

Посидев немного, он поднял глаза вверх и, глядя в хмурое небо, произнёс:

— Спасибо Тебе.

Встал, качнулся на ногах, глянул с берега вниз. На хилой пристани стоял и ждал его серо-синий чёлн.

«Плыть. В пространстве. К своей цели…» — с удовольствием подумал он и направился к пристани.

Из шатра выскочил охранник Рустем с автоматом и, сыпя казахскими и русскими ругательствами, открыл огонь по дрону, вылетевшему из крыши. Дрон уходил по спирали и зигзагами, трассирующие пули летели мимо. Вскоре он благополучно превратился в точку на хмуром небе. Рустем плюнул и вернулся в шатёр.

Спустившись по береговой тропке, Гарин залез в чёлн, отвязал его, оттолкнулся веслом от кнехта и стал выгребать на середину реки. Течение подхватило чёлн и понесло. Доктор с наслаждением работал веслом. Каждое движение тела доставляло удовольствие.

Мысли зашевелились в голове у доктора и правильно выстроились. После трипа думать было особенно приятно, как и работать веслом.

«Как же хорошо… как правильно, когда есть путь, правильный путь. Я следую своему пути, я выбрал его, я следую ему. Непреклонно, последовательно. С каждым движением я преодолеваю мировой хаос. И не только преодолеваю, но и перестраиваю границу хаоса, соприкасающуюся с моим движением, моей волей. Осознанный путь структурирует безвольный хаос. И хаос перестаёт быть хаосом. Он становится частью моего пути…»

Лодка выплыла на середину реки. Доктор положил весло и сел на лавку.

Капля упала ему на руку. Другая — на колено. Третья — на голову. Он посмотрел вверх. Низкая серо-фиолетовая туча висела над пространством реки. Капли стали падать чаще. И пошёл несильный дождь.

— Первый дождик, — произнёс доктор.

Ему захотелось закурить. Он вспомнил, что забыл спросить у витаминдеров про табак.

— Здоровее будем! — усмехнулся он и огладил бороду.

Дождь покрыл рябью реку, и она перестала быть зеркалом. Гарин сидел под дождём, держась за борта узкой лодки. Её несло по Оби.

«Доплыть до Камня-на-Оби, там пересесть на корабль или нанять катер до Новосибирска. Это мой путь…»

Он вспомнил, что не спросил у витаминдеров, сколько вёрст до Камня-на-Оби.

«Неважно. Я на правильном пути, река приведёт…»

Раздался слабый гром. Дождь моросил несильно, затем окреп, зашумел, превратив реку в белёсое, размытое поле. Снова загремело вверху. И рядом с лодкой пролетела чайка. Рябь накрытой дождём воды заставила Гарина оцепенеть. Ему было хорошо, легко и спокойно. Капли били по его голове, стекали по лицу, попадали на стёкла пенсне, размывая окружающее, лодку и бегущее вдаль пространство. Гарин плыл в лодке, взявшись за борта, уверенный, что всё в его жизни происходит правильно, всё связано, но вовсе не предопределено, а целиком зависит от его воли и решительности. И для него важно лишь не сходить со своего пути. И всё будет хорошо, всё сложится, и вмиг покажется, что так и должно было быть, что всё было предопределено.

Вскоре дождь перестал, облака стали расступаться, и выглянуло солнце. Теперь оно было впереди, и Гарин понял, что день уже клонится к закату.

«Сколько же я был в трипе? Два часа, три, четыре? Или полдня? Даже не спросил…»

— Неважно, — проговорил он, снял мокрое пенсне, протёр полой рубахи.

Водрузив пенсне на его обычное место, он посмотрел вперёд. Освещённая солнцем река после дождя была великолепна. Ветер стих совсем, не тревожа её зеркала; огромная, широкая, она застыла, раскинувшись в своём вечном движении, раздвигая своим прозрачным телом окружающий мир и непрерывно демонстрируя свою красоту и могущество. Послегрозовое небо с клочьями разбегающихся облаков и глубокой лазурью подчеркивало великолепие Оби.

Эта красота, соединившаяся с внутренним покоем, заставила Гарина надолго оцепенеть.

Он очнулся от гудка парохода, когда солнце уже заходило, подсвечивая запад оранжево-багрово-розовым. Гарин оглянулся. Сзади шёл корабль. Доктору показалось, что судно движется прямо на него. Он схватил весло, встал и принялся отруливать вправо. Но корабль шёл левее и, когда поравнялся с челном Гарина, дал второй гудок. Стоя с веслом, Гарин уставился на корабль. Это было пассажирское трёхпалубное судно Yurga, украшенное гирляндами воздушных шаров и уже зажжёнными китайскими фонариками, там играла музыка и стояла, болтала, выпивала, танцевала празднично разодетая публика. Завидя Гарина, пассажиры закричали и замахали ему, как старому знакомому. А какой-то усатый молодой человек в серебристо-сером схватил банку пива, и с криком «Watch out!» ловко метнул в гаринскую лодку, и попал, вызвав аплодисменты публики. Теплоход мощно прошёл мимо доктора, подняв пенные волны, закачавшие лодку. На корме судна торчали, обложенные мешками с песком, крупнокалиберный пулемёт и ракетомёт с двумя ракетами.

Закачавшись на волнах, Гарин присел. Корабль держал курс на закат, в багрово-оранжевую сибирскую вечернюю зорю.

— Праздник на воде — хрен беде, — произнёс Гарин, провожая корабль взглядом.

Теплоход оставил за собой запахи дизельного выхлопа, алкоголя и еды.

И Гарину захотелось есть. Он раскрыл сумку, собранную Махамат: лепёшки, яблоки, сухофрукты и в фольге — половинка жареного цыплёнка.

— Голод — не снег, — произнёс он любимую поговорку.

Дотянулся веслом до банки с пивом, подкатил её, взял. Пиво было японское, Asahi.

— Арррригато! — грозно, по-самурайски прорычал доктор, собираясь открыть банку.

Но вдруг почувствовал, что от реки потянуло холодом.

«А не пристать ли нам? А не развести ли огонь? А не согреться ли? А не подогреть ли курицу да лепёхи на огне и не устроить ли…»

— Маленький праздник на суше, а?

Идея понравилась Гарину, он хлопнул в ладоши и взялся за весло. Правый берег был невысок, лесист и без признаков цивилизации. Причалив, Гарин снял сапоги, засучил штаны, спрыгнул в воду и слегка втащил лодку на береговые камни, торчащие из воды. Поднявшись по песчаному обрыву с сумкой и сапогами в руках, Платон Ильич огляделся.

Место, где он решил причалить, оказалось по-настоящему изумительным: сосновый бор раскинулся на берегу, верхи сосен, освещённые заходящим солнцем, завораживали своей торжественной красотой. Гарин вошёл в бор, как в храм. Его титановые ступни зашуршали по усеянной хвоей, местами мягкой, местами каменистой почве. В бору было сухо и тепло. Стояла ни с чем не сравнимая тишина, не предполагающая её нарушения. Выбрав поляну меж сосен, Гарин бросил сапоги и сумку на землю, приставил ладони ко рту раструбом и закричал:

— Ого-го-о-о-о-о!!

Эхо оказалось слабым.

— Сосны, мягкая земля, — объяснил он это себе.

И пошёл собирать сосновый хворост. Его было много. Напевая всё то же «здесь хорошо», Гарин собирал на земле сухие ветки и шишки, наклоняясь, прижимая их к груди. Внутренняя радость и уверенность в себе не оставляли его, наоборот — росли и укреплялись с каждым шагом. Гарину давно не было так хорошо и спокойно.

Набрав охапку хвороста, он вернулся на поляну, сложил шишки горкой, посыпал их палой хвоей, достал президентскую зажигалку и поджёг горку с трёх сторон. Горка загорелась, и он стал класть на неё хворост.

Вскоре костёр уже пылал. Доктор уселся рядом по-турецки, вытянул из сумки банку японского пива, открыл и с удовольствием отхлебнул. От костра пошло тепло, и сделалось совсем хорошо.

«Есть ли радость в преодолении? Или это просто инерция удовлетворения желаний при движении сквозь хаос, сквозь препятствия? Мне сейчас очень хорошо. Почему? Я один здесь, в диких, непредсказуемых, новых для меня местах, где-то рядом война и люди, готовые убивать друг друга, я двигаюсь, преодолевая всё это, слава Богу, это пока получается, и мне очень хорошо. Отчего? Просто ли от преодоления трудностей? Или от осознания, что пока всё получается? А может, от осознанности самого пути? Я верю в мой путь, я укреплён в нём, у меня есть цель — Хабаровск. Но что там будет? Почему, почему я так рад моему пути, отчего я уверен, что всё сложится и всё будет хорошо в Хабаровске?»

Доктор задумался, подбрасывая ветки в жадный огонь. И вдруг рассмеялся:

— Хабаровск! А что там?! Ты знаешь, доктор? А вдруг его уже давно бомбой — бабах, и нет никакого Хабаровска? И не будет? И там радиоактивные руины? А?

Он вздохнул.

— Нет. Не будет бомбы. Почему? Потому что я так решил. Потому что я, доктор Гарин, верю в это. Потому что, имея абсолютную веру в правильный путь, мы формируем этот путь. И не только путь! Мы формируем и мир вокруг нашего пути. Имеющий веру способен раздвигать горы. А я имею эту веру. Хотя бы для того, чтобы следовать и преодолеть. Чтобы идти к цели. И Господь знает это.

Он отпил пива, полез в сумку, достал цыплёнка, лепёшку и, не разогревая их на огне, стал жадно есть. Покончив с ними и побросав цыплячьи кости в костёр, взял две лепёшки, насадил на сосновую палку, сунул в огонь.

«Я верю, а значит, я знаю. Знаю, что всё сложится. Это просто, как этот огонь. Как этот лес, который ждал меня эти десятилетия и дал мне приют. И это чудесно!»

Разогрев лепёшки, он съел их, допил пиво и сунул пустую банку в сумку. Солнце зашло, багровая заря стала розоветь. Гарин хотел было встать и сходить за хворостом, чтобы подкормить костёр, но осовел после пива и еды. Пахнущий смолой воздух расслаблял, и доктор вспомнил свой обязательный послеобеденный сон в санатории. И слонов, входивших в собор Святого Петра. Он подвинулся к прогорающему костру, лёг на бок, положив под голову сапоги, а поверх них — сумку, в которой что-то ещё осталось. Глядя на костёр, он снова вернулся к мыслям о пути, преодолении хаоса и о вере в то, что должно сбыться. Эти мысли были особенно приятны. Ветки, сгорев, рассыпались оранжевыми угольками, вспыхивающими голубым и зелёным.

«Есть путь, но есть и перепутье… а есть и общие пути, по которым идут все, и я в том числе… наши пути могут совпадать, могут и пересекаться… совпадать друг с другом, а иногда один путь того, кто верит в него, может пропадать в пути другого, идущего интуитивно, неуверенно… как лыжня вливается в лыжню, только что проторенную другим… и ты вступаешь в неё… и уже понимаешь, что это не твоя лыжня… но ты идёшь по ней, и веришь в неё, и наполняешь этот путь своей верой… и путь исправляется, становясь из интуитивного единственно правильным…»

Тяжёлые веки доктора сомкнулись.

Часть шестая

Белая ворона

Он проснулся от странного свиста: словно птица и зверь договорились и решили создать некий совместный свист для загадочной, только им понятной цели.

Гарин открыл глаза. Было темно. Луна, съеденная наполовину тучей, слабо освещала тёмные стволы сосен. Доктор по-прежнему лежал на земле. Костёр давно прогорел, угли потухли. Он сел на остывшей земле, оглядываясь. Слева сквозь сосновые стволы поблёскивала река. А справа снова раздался странный свист.

«Филин, что ли? Непохоже…»

Он повернул голову вправо и различил неподалеку тёмные силуэты трёх всадников. В темноте бора послышался мягкий конский топот, и к троим подъехали ещё трое. И остановились.

Гарин встал, протёр пенсне, надел, разглядывая конных. И вдруг оцепенел: у всадников не было голов. У него закололо шею и за ушами, живот сжало знакомой судорогой страха.

— Спокойно, доктор, шпагу вон… — пролепетал он, сунул руку в карман халата, доставая пистолет.

И вспомнил, что в нём нет патронов.

— Хорлан! — громко раздалось от всадников.

И они задвигались, поднимая в руках что-то вроде арбалетов. Доктор бросил пистолет на землю.

— Эраул? — глухим, угрожающим голосом спросил один из безголовых.

— Не понимаю, — ответил Гарин.

— Русиб?

— Я русский.

Всадники стали медленно подъезжать. И вскоре он разглядел их головы. Головы у них, к счастью, оказались на месте, но только очень тёмные, едва различимые на фоне лесного мрака.

«В масках, что ли?»

Но всадники были не в масках. И когда, подъехав, они обступили Гарина, новая волна мурашек побежала по его шее и ушам: он понял, кто подъехал к нему.

— Черныши! — произнёс он.

Услышав знакомое слово, всадники заухали, изображая что-то вроде смеха. Двое спешились и подошли к Гарину. Они были на голову ниже его и довольно широки телом, кряжисты, с длинными руками и на кривых ногах, отчего сильно раскачивались при ходьбе. Они походили на ожившие дубовые пни с мощными корнями. В руках они держали что-то вроде коротких каменных топоров.

— Хорлан обу! — глухим голосом приказал один и угрожающе поднял своё оружие.

Не понимая, Гарин поднял руки.

— Хорлан обу!! — заревел пень, потрясая топором.

Гарин опустился на колени.

— Хорлан обу!! — шагнул тот, теряя терпение и замахиваясь.

Доктор примирительно развёл руками, а потом стал вытаскивать из карманов всё и бросать на землю. Лунный свет засверкал на золотых вещах. Непослушными пальцами доктор раскрыл бархатный мешочек, вынул супержемчужину и на ладони протянул её темноголовым.

Жемчужина засияла, словно вторая луна.

Темноголовый опустил молот, протянул корявую руку и взял жемчужину. Его напарник приблизился, и они уставили свои чёрные лица на жемчужину.

— Роксэ оборма? — спросил кто-то из всадников.

— Дропа фион! — ответил пень и кинул жемчужину всаднику.

Тот ловко поймал её, разглядел и равнодушно швырнул к ногам Гарина. Один из пней поднял роскошный пистолет и кинул всаднику. Тот рассмотрел пистолет и сунул себе куда-то за спину.

— Смартфон! — снова прогудел пень, нещадно коверкая слово.

— У меня нет смартфона… — выдохнул Гарин.

— Смартфон!! — яростно заревел черноголовый пень, замахиваясь топором и готовясь ударить.

— Нет у меня! Нет!! Послушайте… Я беженец… я доктор! — теряя самообладание, возопил Гарин, потрясая ладонями возле головы, словно молящийся хасид.

— Докатор? — повторил всадник.

— Доктор, доктор! — выкрикнул Гарин. — Я беженец, я плыл по реке, я плыву в лодке в Новосибирск, то есть в Камень-на-Оби! Я мирный человек! Я лечу людей!

Всадник подъехал. Он тоже был с чёрной головой, на которой слегка различались узкие глаза.

— Докатор? — повторил он.

— Доктор, доктор, врач, — тряс бородой коленопреклонённый Гарин.

— Гор эра храушет нав докатор по норо? — обратился всадник к другим.

Они стали отвечать ему на их языке. Это кончилось перепалкой, но всадник поднял что-то вроде шара на верёвке, угрожающе тряхнув им:

— Норо ум арбауту даро докатор ыпар!

После чего остальные замолчали.

— Борф имэрух! — Всадник указал Гарину на лежащие у его ног вещи. Гарин поднял их, рассовал по карманам.

«И жемчужина не нужна им… и нож…»

Спешившиеся пни задвигались, схватили Гарина под руки, подтащили к всадникам. Гарин сразу почувствовал силу этих людей. Легко подняв стокилограммового Гарина, они посадили его на лошадь позади одного из конных. И тут же примотали верёвкой к всаднику. Тот обернулся к Гарину. И доктор близко увидел его лицо, слегка освещённое луной. Лицо и голову человека покрывали густые, гладкие, как застывшая смола, чёрные волосы. Узкие глаза смотрели на Гарина. На месте рта разошлась щель, и из неё вместе с неприятным нутряным запахом прогудело:

— Эра вуйнопрат обо тиль докатор!

Доктор промолчал. Всадник отвернулся, ударил коня ногами и направил его вглубь бора.

Гарин уставился на затылок и уши всадника. Шапки на его голове не было. Корка из густых чёрных волосы покрывала всё. Волосатые уши были большие, но плотно прижатые к голове. И в одном ухе торчала деревянная серьга.

— Черныши… — еле слышно прошептал Гарин и сокрушённо покачал головой.

«Угораздило тебя, Платон Ильич…»

Всадники, выстроившись один за другим, неспешной рысью двинулись сквозь ночной бор. Их лошади были под стать им — широкогрудые, коренастые, невысокие. От всадника, к которому привязали доктора, пахло по-особому. Это был не запах зомби, как от недавно встретившегося Байкала, а что-то совсем другое. От зомби пахло землёй. От черныша шёл запах древесной прели, гнилушек, трухлявого дупла старого дерева, куда по осени попадают опавшие листья и жёлуди, где животные обустраивают свои гнёзда, а дикие пчёлы — ульи. Вдыхая этот новый запах, глядя на серебрившуюся под луной волосяную проволоку на голове и шее всадника, неуютно трясясь на лошадином крупе, Гарин стал вспоминать всё, что знал про этих необычных людей.

Их звали по-разному: барабинские мутанты, черныши, шерстяные, дети Биомола, чернолицые, мохнатые, мохнорылые, медведки. Их история началась в 1969 году, когда КГБ удалось выкрасть американские генетические разработки по созданию суперсолдат, устойчивых к холоду и неблагоприятной климатической среде. Через два года Сенат закрыл американский проект. Но советские его продолжили. После серии конфликтов на советско-китайской границе Политбюро одобрило создание ограниченного контингента спецвойск, способных вести боевые действия в сильные морозы, частые в Северном Китае. В 70-е проект был рассчитан на создание контингента, который мог бы противостоять локальным войнам на советско-китайской границе, угроза которых стала нарастать. Нужны были солдаты, которые смогут безропотно сидеть месяцами в холодных окопах, всегда готовые к рукопашной. Засекреченный проект «ГНЗ[54]» развивался в двух местах — подмосковном нейробиологическом институте Биомол и в его сибирском филиале. Новых людей выращивали в Сибири, в закрытом поселке Биомол-2 со всеми признаками концлагеря. Выращивали больше мужских особей, но были и женщины. Проект шёл медленно, отходного материала было много, результатов мало. Брежнев смотрел на проект сквозь пальцы, Андропов посетил Биомол-2 в 1982 году и распорядился проект заморозить. Но исследования и опыты продолжались в самом институте. Горбачёв проект «ГНЗ» закрыл окончательно, институт перепрофилировали. Подопытным в Биомоле-2 было объявлено, что взрослые особи мужского и женского пола будут по контракту отправлены на Крайний Север осваивать новые месторождения нефти и газа, а молодые — в специальные детские дома. Сообщение вызвало бунт в поселке. Убив ночью охрану и завладев оружием, подопытные бежали. Лесами они ушли в барабинские болота, благо сырость, тамошние комары и гнус из-за густого волосяного покрова были для них неопасны. Там они укоренились и размножились. Войсковые облавы на них, даже с использованием вертолётов и ВДВ, больших успехов не принесли. Сильные и выносливые мутанты хорошо маскировались, зарывались в землянки, при облавах могли сутками сидеть в болоте, дыша через соломинку, нападали неожиданно и коварно, с солдатами обходясь крайне жестоко, выставляя половые органы убитых солдат на палках. Десантники прозвали их «голомудыми вешками». В постсоветские времена черныши уединились и крайне редко совершали набеги, после чего власть на них плюнула. Активизировались они после Третьей войны, причём довольно круто, делая быстрые и коварные ночные набеги. Брали в основном горючие материалы, масло, сладости, мёд, крупы, гаджеты и почему-то столяров. Чувствовалось, что за годы болотной жизни они неплохо размножились. Когда их набеги приняли угрожающий характер, президент АР принял решение о тактическом ядерном ударе по барабинским болотам. Двадцатикилотонную бомбу сбросили на болото. На три-четыре года алтайцы и хантымансийцы забыли про чернышей. Трупы жертв проекта «ГНЗ» отправили в этнографический музей, их фотографии разместили в сети. Так Гарин и узнал об их внешности. Стало известно, что после ядерного удара выжившие черныши ушли севернее, в Ханты-Мансийскую Республику, на Алтае их встречали всё реже.

И вот — угораздило.

В лесу лошади перешли на шаг, и черныши вдруг запели. Это была даже не песня, а гудение, напоминающее горловое пение монголов. Оно удручало доктора своим однообразием. Лошади шли между тёмных стволов, всадники гудели глухими, утробными голосами, пугая ночных птиц.

— Renyxa… — пробормотал Гарин, облокотился на широкую спину всадника и стал задрёмывать.

«Это как раз про ту лыжню, на которую ступает лыжник, не зная, кто проторил ее, куда и зачем… но ты волей-неволей ступаешь на неё… выбираешь её, а потом наполняешь чужую лыжню идеей своего пути, осмысливаешь… или она тебя втягивает в свой путь? Во всяком случае, сейчас именно так и произошло…»

Доктор задремал.

И очнулся, когда сильные руки снова подхватили его и сняли с лошади. Конные, похитившие доктора, стояли на низком берегу, поросшем густым камышом. Светало. Лес зеленел вдали, а вокруг расстилались бесконечные острова камышей с затонами. Перебрасываясь краткими фразами на своём непонятном языке, черныши спешились, провели лошадей по берегу, сжатому камышами, и оказались напротив узкой протоки. Здесь стояли, привязанные к колам, две длинные и широкие лодки, похожие на челны. Черныши завели в челны лошадей, сели сами, усадили доктора, оттолкнулись вёслами и поплыли по протоке. Она шла, окружённая камышами, поворачивая влево и вправо, черныши ловко правили свои челны, лошади спокойно стояли в них, спокойствием показывая, что это им не впервой. На доктора никто не обращал внимания, что позволяло Гарину подробно разглядеть чернышей. Они были одеты довольно легко, но добротно, в узкие кожаные штаны из какого-то зверя и такие же кожаные безрукавки. Подпоясывались они плетёными кожаными ремнями, на которых висели деревянные молотки и тонкие каменные ножи с деревянными рукоятками. На плечах они несли кожаные мешки и знаменитые «арбалеты людей-медведей», породившие сотни народных слухов. Это были относительно короткие арбалеты, сделанные только из дерева, с торчащей толстой стрелой. Наконечник её был длинный и широкий, как у боевого копья, выточенный из кремня и основательно вделанный в древко. Ходили мифы о пробивной способности таких арбалетов. Сам лук у них тоже был необычный, толстый, хоть и неширокий, и словно скрученный из десятка других луков. «Кабину вертолёта пробивает, как фанеру, — вспомнил Гарин слова одного лётчика. — Поэтому мы к чернышам и не суёмся. Ракету радар видит, а стрелу — нет». Высаживать десант в районе обитания чернышей было опасно.

Протока упёрлась в берег. Черныши вывели лошадей из челнов, впрягли их в них и, понукая, похлёстывая, заставили тащить челны волоком по пестрящему алтайскими цветами лугу. Все пошли рядом. Солнце засверкало на востоке, и Гарин с грустью вспомнил, как хорошо встречал он прошлую зарю на Оби, когда плыл по своему пути, уверенный в себе, полный сил и ожиданий. Только теперь, шагая по пёстрой траве, он вспомнил, что сапоги и сумку забыл там, в бору. А в сумке — два конуса, купленных у витаминдеров.

«Как и те пирамидки… они же с Перхушей тогда тоже остались в самокате… навсегда…»

Он усмехнулся. Этот роскошный цветастый луг, восходящее солнце вдруг прибавили доктору решительности. Он остановился и громко произнёс:

— Я никуда не пойду!

Идущий за ним чернолицый подтолкнул его, но доктор стоял на месте:

— Не пойду.

— Докатор абраш ова! — громко выкрикнул чернолицый, поднимая молоток.

Другие остановились, придержав лошадей. Они все посмотрели на доктора.

— У меня ничего нет! Я вам всё отдал! — негодующе заговорил Гарин. — Зачем я вам нужен? Я старый, больной человек! Я ничего не умею!

Чернолицые подошли и обступили его.

— Я инвалид. — Приподняв штанины, доктор показал им свои титановые ноги. — Ин-ва-лид! Понимаете? Зачем вам инвалиды?!

Черныши молчали. При утреннем свете их волосатые лица стали хорошо видны. Они уставились на доктора. В их лицах было что-то безнадёжно опрокинутое, словно природа человека в одночасье рухнула в тёмный погреб глухой физиологической хтони, в бессловесное переплетение жил, вен, потрохов, слизи и кровяных сгустков, поворочалась там, мыча, ухая, и вылезла уже другой, с новым лицом, новыми ценностями и целями.

Один из них, с широким деревянным ожерельем, шагнул к доктору, вытянул из ножен широкий и плоский каменный нож, наклонился, тюкнул ножом по одной ноге доктора, затем по другой. Потом дважды тюкнул ножом по лбу Гарина и произнёс, приблизив своё чёрное лицо к лицу доктора:

— Эба ноорвага оп удо ферсин.

Его узкие глаза без ресниц, с жёлтыми веками, розоватыми белками и чёрными зрачками посмотрели так, что доктор не решился что-либо ответить.

— Вар на факр обристи нцоро, — продолжил чернолицый и вытянул руку с ножом вперёд, по направлению движения лошадей.

Из тёмного рта с потрескавшимися губами у него пахло ужасно. Фонетически грубый язык чернышей сопровождался ещё и нутряной вонью. Фигура черныша с ожерельем была приземистой и непропорционально широкой, чёрные мускулистые руки доставали до колен кривых ног. Всё выдавало в нём недюжинную силу.

«Такой коня поднимет и понесёт… мда… Нет выбора, доктор…»

Чернолицый издал горловой звук, другие поддёрнули лошадей, те потащили челны, черныши помогали им. Гарина подтолкнули сзади деревянным молотком. И он покорно пошёл.

Яркие цветы ложились под кили челнов, как под лемех. Шагая рядом, Гарин понял, что челны — угнанные. На одном из них белым по коричневому было написано SUZUN и стоял номер 15.

Перейдя луг, упёрлись в ещё одну заводь. Проплыли по ней, и снова пришлось лошадям тащить челны уже не по лугу, а по болотистой, заросшей сухой травой местности. Чёрная жижа чавкала под ногами Гарина и его похитителей. Он разглядел, что на ногах у них кожаные чулки с подвязанными деревянными подошвами. Вдруг впереди поднялись утки, и сразу же мелькнула на кочках яркая рыжая лиса, видимо решившая здесь поохотиться. Она кинулась прочь. Один из чернолицых быстро скинул с плеча арбалет, прицелился. Раздался мощный, как бы замедленный удар, свистнула стрела, и яркая лисица опрокинулась, вскочила на дыбы и снова упала, забилась в судорогах на сухих кочках. Охотник, кривоного раскачиваясь, побежал к добыче, поднял лису и потряс ею под одобрительные возгласы товарищей.

«Стрелять умеют…»

Лошади доволокли челны до следующей заводи. Спустили на воду, погрузились и поплыли. Камыша здесь было мало, зато встал сухой затопленный лес и стал сгущаться. Мёртвые, сгнившие, треснувшие и обрушившиеся в воду деревья выглядели угнетающе. Их становилось всё больше, но черныши уверенно направляли челны, минуя пни и топляк. Они знали путь. На скулу Гарина сел первый комар. А затем — второй. Гарин прихлопнул их и по нарастающему зуду понял, что вплыли в комариное царство.

«В сосновом бору не было ни одного…» — тоскливо подумал он.

Вид болота с мёртвым лесом подействовал угнетающе. Челны плыли по нему зигзагами.

«В общем, мой путь становится извилист. Прямого не получается».

Проплыли по мёртвому лесу около часа, солнце встало, озаряя сухие корявые стволы и нечистую, тёмно-зелёную, а местами ржаво-коричневую воду. Черныш с ожерельем вышел на нос челна, приложил ко рту что-то вроде рожка и загудел. Впереди ему ответили. Лошади замотали головами, всхрапнули, одна заржала. И впереди, в мешанине уродливых мёртвых стволов послышалось глухое, словно из-под земли, лошадиное ржание. Проплыли по короткому прямому фарватеру из рухнувших в воду вековых дубов и елей, и Гарин не поверил своим глазам: перед челнами раскинулся удивительный город на болоте, выстроенный из стволов и обломков сухих деревьев с такой незатейливой простотой, словно слабоумный болотный великан, обитатель местных трясин и омутов, решил поразвлечь себя и выстроить местную Венецию, поглядывая на обшарпанную гравюру позапрошлого века. Челны причалили к корявой пристани, где их встречали такие же черныши, с такими же приземисто-кривоногими фигурами и заросшими лицами, в такой же одежде. Прибывшие и встречающие загалдели на своём грубом наречии, лошадей вывели из челнов и повели куда надо, а доктора взяли под руки и поставили на пристани, как диковинную куклу. Встречающие окружили его, стали трогать и перебрасываться насмешливыми репликами. Черныш высыпал на пристань всё имущество Платона Ильича, его расхватали, стали разглядывать. Доктор был уверен, что золотые вещи вызовут главный интерес, но ошибся: обнаружив деревянную копию старомодного айфона, черныши вскричали и загалдели сильней, стали передавать её друг другу. И слово «оморот» повисло в воздухе. Его стали повторять, передавая поделку и разглядывая её.

— Оморот! Оморот! — бормотали черныши.

Их толпа раздвинулась, и они притихли. Подошёл черныш с двумя каменными ожерельями на шее. Ему сразу отдали найденный деревянный айфон.

— Бо дорава оморот ыша? — спросил черныш.

Его глаза не были азиатскими, но внутренняя сторона век была розовой и без ресниц, как у всех чернышей.

— Я не понимаю, — ответил доктор, глядя в чёрное лицо.

Из-за широкого плеча черныша выглянуло… белое лицо. Это было так неожиданно, что доктор открыл рот. Но быстро понял, что это не обычное лицо, а лицо черныша-альбиноса: волосяной покров его был белый, тёмно-синие глаза с розоватыми зрачками смотрели на доктора.

— Ты сам делать это? — спросил альбинос женским голосом.

— Нет. Нашёл по дороге.

— Где?

— В заброшенной деревне.

— Далеко отсюда?

— Далеко. На другом берегу Оби.

Женщина-альбинос перевела слова Гарина. Её белая шерсть, круглая голова, полное лицо и широкая шея напомнили доктору детёныша нерпы. Ростом она была чуть поменьше чернышей-мужчин.

«Где-то у них тут и женщины… чернышат рожают… или альбиносок…»

— Траваух оморот ыша? — спросил двухожерельный.

— Зачем делал оморот? — перевела альбиноска.

— Я не делал его, а нашёл в деревне. Я не умею делать такие вещи. Я доктор, — ответил Платон Ильич, задыхаясь от вони, идущей изо ртов окруживших его чернышей.

Альбиноска перевела.

— Зачем врёшь нам? — продолжали допытываться они.

— Я не вру! — выкрикнул Гарин, теряя терпение. — На кой чёрт мне этот оморот?!

— Бороуш ака аарту! — прорычал двухожерельный, угрожающе придвигаясь к Гарину.

Доктор ответил двухожерельному тяжёлым взглядом.

Двухожерельный что-то скомандовал, Гарина схватили под руки и потащили по корявой пристани. Оглядываясь по сторонам, он отметил, что в городе чернышей нет ни одной прямой линии — всё громоздилось, лепилось из сухого, сучковатого дерева, топорщась и торча во все стороны. Свернули вправо, влево, снова вправо и пошкандыбали вниз по чудовищной лестнице, лупящей Гарина по титановым ногам.

«Пьяный Гомер и то бы лучше построил…»

Гарина втащили в длинный полуподвал. Он был тоже весь коряво-сучковатый, дневной свет пробивался сквозь неровные дыры, но здесь рядами стояли ровные деревянные столы с керосиновыми лампами. А за столами сидели… люди. Много людей. Одеты они были одинаково. И они были заняты работой.

Двухожерельный что-то прорычал альбиноске, и она перевела Гарину:

— Сейчас тебя кормить. Потом ты работать. Когда кто болеть, ты лечить.

Гарина отвели в какой-то закут, заваленный одинаковой одеждой, велели раздеться. Он снял свой зелёный халат, к которому уже успел привыкнуть, халат с тяжёлыми карманами, подержал в руке и отдал чернышу. Тот швырнул халат в угол, на кучу человеческой цивильной одежды. Доктору выдали синие штаны из грубого толстого хлопка, такую же рубаху и резиновые боты. Он оделся. Альбиноска повела его по корявым коридорам, и вскоре он оказался на большой кухне. Здесь густо пахло варевом, горели несколько выложенных камнями очагов, в полумраке стояли большие деревянные котлы, закрытые деревянными крышками. Здесь работало трое чернышей-мужчин. Черныш открыл один из котлов, зачерпнул ковшом и плюхнул в большую деревянную чашу что-то вроде густого овощного супа. Гарину сунули деревянную ложку, и альбиноска приказала ему сесть на низкую корявую скамью и есть. Сидя на ней, держа чашу на коленях, он стал есть суп, который оказался вполне съедобным и даже посоленным. После ночного насильственного перемещения в пространстве Гарин проголодался и ел с аппетитом. Альбиноска села неподалёку и разглядывала его. Взгляд её тёмно-синих, сапфировых глаз был неподвижен, и выносить его было трудно.

«Уставилась… А впрямь как детёныш нерпы… Они же такие белые, но черноглазые…»

Жуя, Гарин огляделся. Двое чернышей деревянной лопатой стали выхватывать раскалённые камни из очага и бросать их в котёл. Котёл закипел.

«Так они суп варят? Не на огне. Ну конечно, котлы-то деревянные…»

Гарин заметил, что на кухне не было ни одного железного предмета — все деревянное или каменное: большие ступы с пестами, широкие и тонкие каменные ножи, каменные сечки с деревянными рукоятями для рубки овощей и другие предметы, назначения которых Гарин не понял.

«Вот так. Провалился в каменный век…»

Зло усмехнувшись, он поперхнулся и закашлялся. Альбиноска неподвижно смотрела на него. Узкий, бело-шерстяной рот её тронуло что-то вроде усмешки.

— Хороший еда? — спросила она.

— Есть можно… — пробормотал Гарин.

— Другая нет.

— Я догадался, — усмехнулся он.

Закончив есть, он оставил чашку с ложкой на лавке и снова двинулся за альбиноской. Её фигура была такой же, как у мужчин, но поменьше, и спереди под кожаным обтяжным платьем немного выдавалась грудь. Они вернулись в место, где стояли столы с людьми.

Альбиноска протянула свою толстую короткую руку и повела ею перед собой:

— Это упо. Здесь надо работать. Ты работать здесь. Я покажу тебе твой нор.

Она пошла по полуподвалу. Он потряс Гарина своим размахом и мрачным порядком. В корявом, из сухих деревьев сложенном помещении стояло несколько десятков длинных деревянных столов. Они были ровные, хорошо сделанные и сильно контрастировали со стенами, потолком и грязным полом, между неровными серыми брёвнами которого чернела болотная жижа.

«Вот почему дали боты…»

За столами сидели мужчины. Все они выпиливали, выстругивали, шлифовали что-то деревянное, небольшое и довольно ровное, аккуратное — что-то вроде плоских коробочек. Инструменты были стальные, обычные для современного мира. Люди поднимали бородатые лица и смотрели на проходящего Гарина. Лица их были не очень чистыми и приветливыми. Хотя пара человек улыбнулись доктору, а один подмигнул. Альбиноска довела его до одного стола с девятью мужчинами.

— Это русский нор, — сказала альбиноска. — Ты здесь будешь работать. Два месяц. Будешь работать хорошо, пойдёшь дом. Будешь работать плохо, не пойдёшь дом. Садись. Работай.

— А как же больные? — спросил Гарин. — Я же врач.

— Когда кто болеть — тебя звать. Когда никто не болеть — ты работать, как все.

— Прекрасно… — вздохнул Гарин.

— Садись твой место! — Она резко указала длинной рукой.

Гарин сел на лавку рядом с вихрастым молодым парнем.

— Будешь хорошо работать — тебе хорошо, — произнесла альбиноска. — Будешь плохо работать — тебе плохо. Понятно?

— Понятно, — кивнул Гарин.

Она отошла. Девять человек, не прерывая своей работы, уставились на Гарина.

— Откуда? — буркнул грузный бородач с выпученными глазами.

— Я был в Барнауле, — ответил доктор. — Потом плыл по Оби. На берегу заночевал, и они меня схватили.

— Заночевал? Ну и дурак! — отрывисто буркнул пучеглазый.

— Ты, умняга, заткнись, — толкнул толстяка узкоплечий рыжебородый мужчина с измождённым лицом и полузаплывшим глазом. — По Оби пароходом шёл?

— Лодкой своей плыл, причалил.

— Как Барнаул?

— Там война. Обстрелы, бомбёжки. Еле ноги унёс.

— А вы и вправду доктор? — спросил седобородый и седовласый, широколицый, спокойный человек в очках.

— Да, я врач.

— Доктор, ядрён-батон? — удивлённо переспросил пучеглазый. — А я услышал — повар!

— Ты, Сидор, всегда не то слышишь, — заговорил чернобородый человек с клиновидным умным лицом. — Друзья, давайте, во-первых, поприветствуем нового товарища по чернышевскому несчастью.

Он наклонил голову:

— С прибытием вас, доктор…?

— Гарин Платон Ильич.

— Доктор Гарин. Стало быть, Платон. У нас тут все по именам, — продолжил чернобородый. — Я Павел, этот бурчало — Сидор, это Пётр, те двое — Саша и Миша, этот патриарх — Антон, рядом с ним — Герка, Витька…

— А я — Митька! — вставил вихрастый сосед Гарина и засмеялся.

Некоторые скупо улыбнулись.

— Добро пожаловать, доктор, за третий русский стол. По-чернышевски — нор. Вы его наконец закрыли.

— Как?

— Все столы — по десять столяров. В нашем место пустовало.

— Теперь не пустует! — усмехнулся Митька.

— Ясно. Добрый день… — запоздало кивнул всем Гарин и вдруг задержался взглядом на деревянном клине со знакомыми гранями, который шлифовал вихрастый.

— Это же… FF40?! — воскликнул Гарин.

— Точно так! — ощерился щербатым ртом парень. — У вас такой?

— Да, был такой уже полтора года.

— У моей жены тоже FF40, — заговорил круглолицый, короткошеий Саша. — Классная машина, ни в чём не откажет.

— Сороковые эфки мокрые голограммы паршиво держат, — возразил худощавый Герка.

— Да, с мокротой плоховато, — согласился Саша. — Ну, так нам с Олей это не очень нужно… было…

Гарин стал разглядывать деревяшки в руках других. Это были копии разных смартфонов. И он вспомнил найденный в деревне деревянный старомодный айфон.

— И что… это и есть ваша работа?

— Теперь, доктор, не только наша, но и ваша, — улыбнулся Павел, и все засмеялись. — Вот, берите и шлифуйте.

— Послушайте, а сколько вы уже здесь?

Ответы посыпались разные:

— Сорок пять дней. Полмесяца. Три недели. Месяц и три дня. Сорок дней. Двенадцать дней. Восемнадцать дней. Тоже восемнадцать. Девять дней.

— Гарэ нороп! — раздался грозный окрик из угла, и смех тут же стих.

Все принялись за свои деревяшки. Гарину сунули овальную деревяшку и кусок наждачной бумаги. К столу вперевалку подошёл толстый черныш с заплывшей шеей. Лицо его было как-то особенно чёрным от густой шерсти.

— Гарэ нороп! — прохрипел он, уставившись на Гарина.

Тот вертел в руках объект своего нового труда.

— Работай, работай… — шепнул ему Митька.

Но Гарин, как человек обстоятельный, не понимал, с чего начать. Он открыл рот, чтобы спросить, но вдруг толстяк-черныш ударил доктора деревянным молотком по голове.

Гарин вскрикнул от боли.

— Гарэ нороп! — проревел толстяк, занося молоток.

Гарин стал неумело чистить деревяшку наждаком. Толстяк постоял и, поигрывая молотком, двинулся вдоль столов.

— Работать надо, доктор, — произнёс Павел. — А то будут шишки.

— Но я же не умею это…

— Научим, — спокойно произнёс седоволосый. — Мы тоже не все столяры.

— Только я! — буркнул длинноносый Миша.

Он резал стамеской свой деревянный смартик.

— Я, например, коновал, — продолжал Павел. — Петя — молочник, Сашка — бухгалтер, Антон у нас это… по книжкам, Герка — этот… ну…

— Параклитчик, — подсказал тот.

— Точно! Витька с Митькой — рыбали.

— А я сторож монастырский! — с гордой обидой пробурчал пучеглазый Сидор.

— А я доктор, — болезненно усмехнулся Гарин, потирая голову. — Так, будьте любезны, объясните мне смысл и технологию этой работы?

— Насчёт смысла — мы не в курсах. — Павел шлифовал свой полукруглый деревянный айфон. — А технология простая: нам дают оригинал, мы режем девять… теперь, стало быть, десять копий, по-ихнему — оморот. Потом оморот шлифуем, обрабатываем, чтобы были похожи на оригинал. Миша контролирует.

— Контролирую, — буркнул Миша, кивнув носом. — Жёстко.

— Норма — одна копия в три дня, — продолжал Павел. — Не шибко много.

— Работа нетяжёлая, доктор, — вставил Пётр.

— Прямо скажем — лёгкая работёнка, — вставил Митька. — Мы уж намастачились.

— Альбинка сказала, что вся работа по изготовлению оморота — ровно два месяца. Если хорошо её сделаем — отпустят. А если плохо сделаем — убьют.

— Гарэ нороп! Гарэ нороп!! — раздался в цеху рёв в берестяной рупор, и послышались удары деревянного молотка.

— Этот гад любит киянкой драться, — прошептал Митька.

— Наел себе брюхо, сволочь, — пробормотал Витька.

— Послушайте. — Гарин пригляделся к деревяшкам в руках у сидящих. — Вы сказали: десять одинаковых копий. Но у вас эти смарты все разные.

— Это брак, доктор, — пояснил Павел. — Вернули.

— Переделываем, доделываем, — пояснил Миша.

— Возвращают, что им не нравится, вот и дрочим, — усмехнулся Герка.

— Завтра новый оригинал выдадут.

— Понятно, — кивнул Гарин.

Некоторое время работали молча. Но Гарин был полон вопросов.

— Ну а всё-таки, зачем они это делают?

Никто не торопился с ответом. Девятеро тёрли свои деревяшки.

— Хер их знает, доктор, — заговорил Пётр. — Чернышей не поймёшь. Да и не надо.

— У них в головах жабы болотные ебутся! — сострил Митька.

— У них своя жизнь, — поддакнул Павел. — Нам в ней никогда не разобраться.

— Одно ясно, доктор, что нам всем не повезло, — философски и как-то грустно добавил Витька. — Охуенно!

— Влипли, — кивал круглым лицом Саша.

— А всё почему? — забурчал Сидор. — Потому что на вторую бомбу наш мудило-президент пожидился! А кинул бы вторую — добили бы их! Здесь бы в болотах и потопли все. И мы б тут не сидели.

— Ерунду городишь, Сидор, — возразил Павел. — Барабинские болота — это тебе не лощинка. Тут и двадцати бомб не хватит. Да и куда бросать? Их же на теплосканах ни хера не видно, правда, Герка?

— На седьмом точно не видно, а дауэллов у наших скупердяев нет. Железа у чернышей мало, разве что стамески эти да пилки. И ещё цепи видел для перепиливания бревен вручную. В общем, ни хера не видать на скане!

— Черныши в болото круто вросли. Хер теперь кто выковырит.

— И много их? — спросил Гарин, вяло шлифуя свою смарт-копию.

— Хуева туча!

— Вросли, падлы, людям жить не дают.

— Господа, а вы бежать не пробовали? — спросил Гарин, протирая пенсне от тут же налипшей деревянной пыли.

Пленники переглянулись.

— Тут, доктор, болото кругом, — заговорил Павел.

— Зимой можно, наверно, — предположил Герка. — По льду. Да и то… болото, оно ведь не везде замерзает. Шагнёшь — и в трясину.

— А за побег они карают, — произнёс Миша. — Жестоко.

— Как?

— Топят в трясине. Показательно.

— Топят, сволочи, — пробормотал Павел и вздохнул. — Да и вообще, доктор, это мы сейчас с вами тут хохмим, а по правде тут не до смеха. Бьют. А за брак тоже топят в болоте. И больных топят. И кто медленно работает. Молотом по кумполу — и в трясину.

— И пиздекс, — кивнул Митька.

Все замолчали.

— Ну а всё-таки, — не унимался Гарин. — На кой хрен им эти копии?

Павел кивнул на Антона:

— Вот книжник наш вроде догадался на кой.

— Книжник? Вы букинист?

— Нет, я филолог, — спокойно ответил седовласый.

— Филолог? Откуда?

— Омский университет, кафедра филологии.

— Омск? Далековато отсюда! Они там вас похитили?

— Да. Черныши и подальше забираются. У нас тут есть и китайцы, и монголы, и якуты. И даже один столяр из Иркутска.

— Классный столяр, за вторым столом сидит, — закивал носом Миша.

— Вы профессор?

— Нет, доцент.

— И какая специализация?

— Санкт-петербургская литература первой четверти XX века.

— Замечательно! Ну и что вы, Антон, простите, как вас по батюшке?

— Без отчеств. Мы в тюрьме. Вы спрашиваете про цель этой странной работы?

— Да.

— Я могу лишь догадываться. Весь процесс таков — нам дают оригинал, мы режем из него копии, оригиналы черныши потом толкут в каменных ступах и бросают в болото. Копии они потом собирают в мешки и куда-то уносят. Я думаю, они делают копии для какого-то магического ритуала, чтобы победить людей цивилизованного мира. А вот какой это ритуал — никто не знает.

Слова Антона не удивили Гарина. В сочетании с нудной работой пленников всё это производило угрюмое впечатление.

— Чёрт знает что… два месяца… бред… — пробормотал доктор, вяло натирая деревяшку наждаком.

— Побыстрей работать надо, побыстрей, — недовольно глянул на него Миша. — А то приварка не дадут.

— Да и утопить могут, — мрачно усмехнулся Павел.

— Каждый месяц кого-то в трясину кидают, — со спокойной невозмутимостью добавил Антон. — Для профилактики, так сказать.

— Так что, доктор, шевелиться надо, — шмыгнул носом Герка.

Доктор перестал задавать вопросы и тупо шлифовал то, что ему совали. Михаил давал столярные советы, доктор вяло старался их исполнять. Керосиновая лампа потрескивала фитилём, который надо было регулярно поправлять, воняла керосином. Так прошло часа три-четыре, и раздался резкий удар деревянного молота по висящему в цехе сосновому обрубку.

Заключённые встали, оставив всё на своих рабочих местах. Выстроившись в длинную очередь, они двинулись в соседнее помещение, причём одновременно заходило лишь десять человек — работники одного стола. Подошла очередь и гаринского стола. Толстый черныш пробурчал что-то и слегка тюкнул своей киянкой по плечу Павла, главного по русскому столу № 3. Павел сделал знак остальным, десятка вошла в корявое, пахнущее варевом помещение. Оно было смежным с кухней, отделённой загородкой из жердин. Сквозь жердины волосатые руки чернышей передали заключённым десять деревянных чаш с варевом. Сверху варева лежали кусочки какого-то мяса. В чашах торчали деревянные ложки.

— Сегодня приварочек в честь новенького! — подмигнул Митька доктору.

Взяв чаши, все тут же присели на бревно и стали быстро и жадно есть. Доктор попробовал и понял, что разносолов тут не предвидится — это же варево он ел утром. Он сунул в рот мясо, стал жевать. Вкус его ни о чём не говорил, но оно сильно пахло чем-то неприятным.

— Чьё мясо? — спросил он.

— Козлиный потрох, — пробормотал Витька.

— Вяленый, — добавил Антон, — а после размоченный.

— Ешьте быстро, доктор, — посоветовал Саша.

— А то молотком пизданут, — буркнул Сидор.

Жуя козлятину, Гарин покосился: за бревном сзади стоял ещё один черныш с молотком, такой же толстяк, что и тот, в цеху. Взгляд его смоляных, с розовым окоёмом глаз не выражал ничего хорошего. Гарин стал глотать похлёбку, благо она не была горячей. Но всё равно он отстал от девятерых, и когда те, закончив есть, вернули чаши с ложками в черноволосые руки, он ещё не доел свою порцию. Вдруг по голове неожиданно стукнули, чашка выпала из рук доктора на корявый пол. В ушах у него загудело; поперхнувшись, он свалился с бревна на пол. Сидор и Герка тут же подхватили его под руки, поволокли к неровному проёму-двери. Доктор кашлял, задыхаясь. Павел хлопнул его ладонью по спине. Изо рта доктора вылетел кусок непрожёванной козлятины. Бригада Антона вышла в проём, выволакивая доктора. А сзади в едальню запускали очередную десятку. В соседнем помещении стояли четыре больших бочки с водой и ковшами. Все напились, доктор, отдышавшись, тоже глотнул воды, сильно отдающей болотом. Отсюда вышли на просторное место, что-то вроде шатра. Оно радовало свежим воздухом и болотным пейзажем вокруг. На сплочённых верёвками стволах деревьев стояли столбы, поддерживающие большой навес из лапника и сухих ветвей. Под навесом курили и просто бродили, стояли, переговаривались десятки работающих в столярном цеху. Гарин, окончательно придя в себя после удара, с наслаждением вдохнул свежий воздух, пахнущий торфом и стоячей водой.

— Хорошо! — пробормотал он и увидел пачки дешёвых алтайских сигарет «Семь озёр» и «Гора Белуха», разложенные на грубых столах. — И покурить можно? Замечательно!

— Курите, доктор, курите. Фирма платит!

Павел, Миша, Антон и Витька с Митькой подошли, взяли сигареты и стали прикуривать из каменных плошек с дымящимися углями.

Доктор с удовольствием закурил, сощурился на ландшафт, раскинувшийся вокруг шатра. Вокруг во всём своём уродливом великолепии стоял и лежал в заболоченной воде мёртвый лес. Солнце, проглядывающее сквозь облака, изредка освещало его и тёмную воду.

— Хорошо! — повторил Гарин, выпуская дым.

— Нет безобразья в природе: и кочи, и моховые болота, и пни — всё хорошо под сиянием лунным… — продекламировал Антон, подходя к доктору.

— Всюду родимую Русь узнаю, — продолжил доктор и рассмеялся. — Мы этого уже не учили в школе.

— А я учил в университете. Здесь эти стихи не кажутся плохими.

— Лучше что-нибудь из Хлебникова. Вы же спец по русскому авангарду?

— У него помнится только… «где бобр бьёт по болоту веслообразным хвостом».

— Что-то здесь не видать бобров. Одни черныши!

Они рассмеялись.

Но покой доктора был недолгим — десятки злых и голодных комаров набросились на него. Он стал отмахиваться. Антон спокойно отгонял кровопийц дымом и взмахом маленькой, женской руки. Казалось, его ничто не могло вывести из себя.

— Сколько их… — вертелся Гарин.

— Это только начало. Скоро должен гнус полезть. Он покруче комариков.

— А в цеху ведь их не было, да?

— Да. Там у чернышей на окнах два слоя сетки. Они заботятся о производстве, доктор: керосиновые лампы, острые инструменты, сетки на окнах.

— Я не заметил… окна там маленькие, на дыры похожие. А здесь что-то вроде перекура?

— И прогулки. Будет ещё одна — вечером. И всё.

— Антон, это точно на два месяца?

— Спросите об этом синеглазку Альбину.

— Альбиноску? Так её прозвали? У них же есть свои имена…

— Труднопроизносимые.

— Очень странный язык.

— Да. Адская смесь. Когда создавался идиотский проект «ГНЗ», в Биомоле-2 собрали гены самых воинственных и самых морозоустойчивых народностей СССР: кавказцев, якутов и коряков. Язык общения у чернышей самозародился, потом мутировал. Алтайцы и казахи его не понимают.

— Русские тоже… — усмехнулся Гарин.

Перекур-прогулка продлился не больше часа. За это время доктор узнал историю Антона и Павла и поделился своей. Про войну алтайцев с казахами они что-то слышали, но про ядерный удар ничего не знали. Нельзя было сказать, что эта новость их удивила.

Остаток дня прошёл в той же бессмысленной и нудной работе, сопровождающейся потрескиванием фитиля лампы, бормотанием соседей по столу и рыканьем толстого надсмотрщика. Ближе к вечеру послышался всё тот же удар молотом по колоде, всем раздали щётки и мешочки, куда со столов были сметены деревянная пыль и опилки. Затем последовал ужин — всё та же похлёбка, только уже без козлятины, вода, «прогулка», обернувшаяся для Гарина непрерывной войной с комарами, которых заметно прибавилось. После болотной прогулки всех завели в спальное помещение. Это был длинный и узкий барак, сложенный из сухих деревьев, без окон, с двухэтажными нарами, посыпанными соломой. В бараке горели редкие керосиновые лампы. Здесь тоже были бочки с водой, лежали на столе сигареты, а в углу стояла параша.

— Присоседивайтесь, доктор, — предложил ему Антон, когда Гарин стал выбирать себе место. — Мой сосед исчез позавчера.

Гарин с наслаждением вытянулся на соломе, закинул руки за голову и широко зевнул.

— А что, убили соседа?

— Не думаю. Он был хороший столяр, монгол. Возможно, перебросили в другой цех.

— Их тут несколько?

— Похоже, да. Производство оморота у них развернуто мощно. Вообще, здесь на болотах целая чернышевская страна.

— Я слышал, что чернышей много. Но их ведь отбомбили атомом?

— Забомбить в царство водяного и болотной кикиморы, доктор, их не удалось, увы. И не удастся. Барабинские болота огромны. Климат отсырел, дожди льют по всей Западной Сибири уже лет сорок. Болота растут. А черныши фантастически плодовиты. Вы заметили, что здесь нет женщин?

— Ну только эта Альбина.

— Она неприкаянная, белая ворона, поэтому и здесь. А все женщины где-то в своих обиталищах. Они существуют только для деторождения. Рожают и рожают. И тут, на болотах, вот в таких, так сказать, древлянках, растут и крепнут тысячи тысяч чернышей, тысячи тысяч…

— Тысячи тысячи, — повторил доктор, представив тысячи лохматых мальчиков и девочек, играющих в особенные болотные игры, освещаемые болотными огнями.

Веки его смежились, и он тут же заснул.

— Хорф шрэка! Хорф шрэка! — раздался рёв в берестяной рупор, вслед за которым послышались удары колотушки по колоде.

Доктора толкнули в бок:

— Подъём!

Гарин открыл глаза. В бараке шло движение, заключённые слезали с нар, выстраивались к двери. Кряхтя, Гарин слез со своих нар, надел пенсне, боты. Антон, сидя напротив, надевал свои боты.

— Утречко недоброе… — пробормотал полусонный, недовольный Гарин.

— С добрым утром, доктор, — невозмутимо ответил тот и улыбнулся.

«Какой всё-таки счастливый человек…»

Дверь открыли, и заключённых повывели коридором в отхожее место. Оно впечатлило доктора: прямо на поверхности болота лежала связанная из больших корявых сухих деревьев огромная решётка. Каждый заключённый спешил по стволам к свободной клетке этой угрюмой, словно циклопом сварганенной решётки, спускал синие штаны и присаживался справлять нужду.

Гарин заметил многочисленные следы засохшего кала на решётке. Повинуясь общему движению, он пошёл по стволу, нашёл себе место, спустил штаны и уселся, держась за сук дерева. Решётка была связана с таким размахом, что все сто двадцать семь работников столярного упо-цеха могли одновременно справить утреннюю нужду.

«Гигантизм, однако… Надо же такое придумать…»

Доктор поднял голову. Солнце недавно взошло и посеребрило высокие перистые облака, словно не солнечным, а лунным светом. Впрочем, бледный месяц висел меж этих нежных облаков.

Было по-утреннему свежо и по-болотному сыро. Под высоким серебристо-голубым небом сухой, местами полностью залитый водой лес стоял сказочной декорацией. Неподалёку перекликались кулики и верещали лягушки.

«Красиво…»

Но, как по команде, разрушая идиллию, раздались многочисленные звуки выпускаемых газов, испражнения и мочеиспускания в болотную воду. Одновременно зазвенели тысячи комаров, поднявшихся со своих мест на кочках и набросившихся на людей.

И Гарин опустил глаза с неба на болото. Вокруг сидели голозадые пленники в одинаковых синих рубахах, штанах и чёрных ботах и делали свое вынужденное утреннее дело. Гарин заметил на заду у одного парня живую татуировку — мускулистый мужчина насилует немощного старика.

— Какая гадость… — пробормотал он, отмахиваясь от комаров.

— Это парень с китайского стола, — раздалось рядом.

Гарин глянул налево. На соседнем месте сидел Герка, заметивший интерес доктора.

— Он немой!

— Ну и что?

— А то, что по-китайски самое противное оскорбление во цао ни дайе — «я твоего дедушку ебал». Так вот, этот пацан, если надо кому-то жёстко ответить, просто портки сымает и показывает!

— А столяр он классный, — добавил Витька, сидящий рядом с Геркой.

— Бред… — поморщился, отмахиваясь, Гарин и вознамерился было другой рукой зажать нос от нарастающего запаха человеческих отправлений, но задел пенсне, и оно сорвалось вниз и упало бы в тёмно-зелёную воду с проглядывающими мрачными отложениями старых и свежих каловых масс, если бы маленькая уверенная рука не поймала цепочку и не удержала бы самую дорогую вещь заключённого Гарина над болотом. Золотое пенсне закачалось над смрадной тёмной водой.

— Осторожней, доктор, — произнёс сидящий справа Антон.

— Благодарю вас, — пробормотал Гарин обескураженно, беря пенсне и водружая на прежнее место. — Ну и реакция у вас!

— Не пропьёшь, — невозмутимо улыбнулся филолог и громко, протяжно выпустил газы. — Мой вам совет: нос не зажимайте. И не отмахивайтесь от вампиров. Как писал великий Арто — где пахнет говном, пахнет жизнью. А отдать немного застоявшейся крови комарам полезно в любом случае. Это уже говорю я.

— Мудро и первое, и второе, — согласился доктор.

— И потом, вы же врач.

— Да, конечно. Но утром… сами знаете…

— Человек расслаблен? И забывает о профессии?

— Да, не только о ней. Мягкотелость и размягчение душевное…

— На краткое время погружают нас в блаженное состояние.

— И это чревато потерями!

На завтрак в столовой дали по куску козьей брынзы, варёной козлятины и чашку травяного чая, сдобренного мёдом, заставив Гарина вспомнить когда-то прочитанное о чернышевской популяции: они не возделывают землю, не сеют хлеб, но занимаются исключительно собирательством, бортничеством, охотой, разорением птичьих гнёзд, а из домашних животных держат только коз и голубей.

Съев свои порции и запив чаем, Гарин вместе со всеми вышел в прогулочно-курительную зону под навесом и, отмахиваясь от комаров, выкурил сигарету «Гора Белуха».

В цеху им дали японский, давно устаревший смартфон и десять липовых деревяшек. Подошёл черныш, заведующим инструментом для резчиков. Каждому выдали по коротенькому ножу с толстой рукояткой. Гарин повертел в руках деревяшку.

— Я размечу, все начнут резать, — заговорил Миша. — Сегодня вырежем, завтра будем шлифовать. Послезавтра — делать профиль. Потом сдаём.

Миша приложил смартфон к дощечкам и обвёл его карандашом, очертя контур. Все разобрали дощечки и приступили к работе. Дощечки оказались нетвёрдыми, нож легко входил в них. Но для Гарина такая работа была трудной, он неумело орудовал ножом.

«Так и порезаться легко…»

Он заметил, что пальцы соседей все в шрамах и ссадинах, залепленных старыми грязными пластырями.

«И пластыри современные припасли…»

Стараясь не порезаться, Гарин осторожно орудовал ножом. С угрюмыми лицами все работали молча, чувствовалось тяжёлое утреннее настроение пленников. Один Антон работал, что-то негромко насвистывая. Гарин не успел обрезать и треть контура, как по спине его слегка стукнули.

Он поднял голову. Рядом стояла альбиноска.

— Есть работа, — сказала она. — Вставай, идти.

Отложив дощечку и нож, Гарин встал и пошёл за Альбиной. Кривоного, но уверенно шагая, она провела его в небольшое помещение, оборудованное для медицинской помощи. Здесь стоял деревянный дощатый стол и несколько небольших подстольев. На них стояло и лежало похищенное чернышами у людей: бутыль спирта, чашки и тазы, несколько скальпелей, упаковка ватных тампонов, пачки бинтов и бактерицидных пластырей, спреи различных антисептиков, щипцы для зашивания ран, щипцы стоматолога, зонд для промывания желудка, несколько старомодных клизм, упаковка одноразовых шприцов, ампулы с антибиотиками и… роскошный современный японский аппарат для узи и ЭКГ. В углу был устроен умывальник с кувшином, тазом, куском нового мыла и полотенцем.

— Ждать! — приказала Альбина и вышла, притворив корявую дверь.

Гарин осмотрел свое хозяйство. Нажал кнопку «старт» на аппарате, но ничего не произошло. Он понял, что тот без аккумулятора.

«Лучше б они его вырезали из дерева!»

Он рассмеялся, снял пенсне, протёр. Дверь открылась, Альбина ввела в «кабинет» парня с азиатским лицом и приказала ему по-казахски раздеться. Парень с трудом повиновался. Видно было, что двигаться ему трудно. Раздевшись, повернулся к Гарину спиной. На спине у него лиловели семь больших фурункулов с жёлтыми гнойными головками. Их россыпь напоминала смятый ковш Большой Медведицы.

— Лечить! — приказала Альбина. — Если он болеть, мы его убивать.

— Не надо никого убивать, — назидательно ответил Гарин и приказал парню лечь на стол.

Постанывая, тот влез на стол и лёг на живот. Гарин пощупал его плечо и понял, что у парня жар.

— Вылечим, — сказал он Альбине.

Засучив рукава своей синей робы, Гарин с удовольствием вымыл руки мылом, вытер их совершенно чистым полотенцем, протёр спиртом скальпель, прыснул из спрея на спину и на скальпель и занялся фурункулами. Казах завыл от боли. Альбина стояла рядом и с интересом следила своими сапфировыми глазами за работой доктора. Закончив, доктор промыл раны спреем, промокнул тампонами, наложил повязку. Набрал в шприц антибиотик и сделал парню укол в худые прыщавые ягодицы.

— Три дня не должен работать. Я буду делать уколы. — Он показал шприц Альбине. — Он будет здоров.

Её бело-шерстяное лицо не выразило ничего. Она приказала парню одеться и увела. Второй больной был китаец. Он держался за живот. Альбина заговорила с ним по-китайски.

«Да она у них полиглот…»

Обследовав китайца и расспросив его на своём ломаном китайском, Гарин понял, что у того старая опухоль в кишечнике.

«Нашли кого похищать…»

Обезболивающих и анестезирующих препаратов на подстолье не оказалось.

«Черныши легко переносят боль… конечно… ради этого и создавались… у них и мыслей нет про обезболивание…»

— Ему нужна серьёзная операция, я не смогу это сделать, — сказал он Альбине. — Его нужно отпустить, он тяжело болен.

Альбина увела китайца. Потом были ещё два пленника — монгол и алтаец. У одного — гноящаяся рана на руке, у другого — незаживающие язвы на ногах. Гарину пришлось провозиться с ними до обеда. Всё это время Альбина молча наблюдала за работой врача.

«Стоит соляным столбом… — косился на неё Гарин. — Нет. Шерстяным!»

Пообедав все тем же хлёбовом из корневищ с разварным козлиным потрохом, Гарин помочился на «решётке великанов» и вышел со всеми покурить под навес. Статус врача сразу отделил его от массы пленников. На него стали поглядывать с уважением и завистью. Но были и неприязненные косые взгляды.

«Два месяца можно пристроиться здесь доктором… почему бы нет?»

К нему подошёл Антон:

— Как вам в роли лагерного фельдшера?

— Вполне, — кивнул бородой Гарин.

— А у нас за столом распря: что делать с вашей недорезанной дощечкой? Никто не хочет дорезывать её за вас. Я тоже.

— Ну… пусть начальство решает, — пробурчал Гарин.

Комары наседали. Неподалёку, в нагромождениях чернышевского строения открылась корявая дверь, и по узкому настилу два черныша потащили того самого китайца с опухолью. Руки его были связаны.

— Что? Куда? — непонимающе прищурился Гарин.

— Туда, — вздохнул со знанием дела Антон.

И не успел доктор понять, как чернолицые подвели китайца к кромке настила, один взмахнул большим деревянным молотом и ударил его по голове. Китаец жалобно вскрикнул. Черныши спихнули его в болото. Тело его быстро погрузилось в трясину.

— Нет! Не-е-е-ет! — закричал Гарин, подбегая к краю настила. — Что вы делаете, сволочи?! Он же больной!

Но черныши, равнодушно глянув на Гарина, пошли назад своей раскачивающейся походкой.

Все курящие и дышащие комариным воздухом молча наблюдали сцену убийства. Она была такой быстрой и беспощадной, что все просто угрюмо молчали. Было ясно, что это не первый случай избавления от больных. Лишь Гарин продолжать кричать и размахивать руками, стоя на древесной кромке:

— Сволочи! Убийцы!

Но крики доктора растаяли в пахнущем болотом воздухе. Убийцы ушли, убогая дверца закрылась за ними. И лишь на поверхности тёмной воды появлялись пузыри.

К доктору подошёл Павел, положил руку на плечо:

— Они так со всеми безнадёжными поступают, доктор. Насмотрелся я за три недели…

— Если кто работать не может — в болото! — почти выкрикнул Митька. — Твари!

— Один парень запоносил, видать, дизентерия, жар у него подскочил. Они пару дней подождали — и в болото.

— Сволочи… какие сволочи… — не унимался Гарин.

Китайцы негромко стали обсуждать смерть своего товарища. К Гарину подошёл Сидор. Пучеглазое, пухлое, бородатое лицо его было недовольно-угрюмым:

— На них злобы не хватит, доктор, лучше работать да по сторонам не пялиться. И не орать. А то самого в болото сунут. Вы ещё свою деревяшечку должны достругать. Что ж, нам, ядрён-батон, за вас её достругивать?

Гарин отвернулся и пошёл в цех. Но резать деревяшку ему не дали — подошла Альбина:

— Идти. Больной.

«Ну вот, пациент косяком пошёл…»

В этот день доктор принял ещё четверых: запущенный конъюнктивит, мокнущие, гноящиеся порезы рук, остеохондроз. Альбина присутствовала на всех осмотрах, операциях и перевязках. Сначала доктора раздражало это, но потом он привык и почувствовал, что ей нравится смотреть за его работой. Он знал, что черныши, будучи невероятно здоровыми, устойчивыми ко множеству человеческих болезней, никогда не лечатся. В их популяции врачей не существует. Альбина стояла рядом и, взявшись длинными сильными руками за свои обтянутые кожаными штанами ляжки, словно по стойке «смирно», смотрела на работу доктора, на его руки. Белое лицо её ничего не выражало, сапфировые глаза смотрели неотрывно. Она редко моргала, заметил Гарин, но когда моргала, слегка морщила своё широкое лицо, и по белой шерсти пробегала волна, словно Альбина собирается чихнуть. Но чиха не было. В этом было что-то трогательно-детское. И не только в этом. Невысокая, кривоногая, с длинными руками и широкой тюленьей шеей, она стояла рядом, как белолицый ребёнок, заглядывающий в мир взрослых.

Она же позволила доктору не возвращаться за стол, а сразу отвела его на кухню, велела накормить, напоить и отпустила на перекур, где доктор в одиночестве ходил под навесом, курил, пряча в карманах руки от комарья и размышляя. Он понял, что сбежать из этого болотного царства самому нереально.

«Разве что как-то договориться с чернышами… но как? У меня ничего нет. Что я могу для них сделать? Ничего. Сидеть здесь два месяца? А если больше? Уплыть можно только на челнах. Когда? И куда?»

Ответов не было. Выкурив три сигареты, Гарин ушёл в барак, где лёг на свои нары и заснул, не дождавшись возвращения остальных.

На следующий день он вернулся к основной работе. Недоделанная деревяшка ждала его. Он мучительно и неумело обрезал её, в то время как остальные уже шлифовали свои обрезанные копии. Надсмотрщик, видя, что Гарин отстал, больно ударил его молотком по голове. Никто из бригады не заступился и не попытался объяснить толстобрюхому чернышу, что Гарин — доктор. Когда побитый Гарин увидел прохаживающуюся между рядами Альбину, он просительно поднял руку. Она подошла. Гарин показал свежую шишку на голове и развёл руками:

— За что? Я же вчера принимал больных.

Сапфировые глаза неподвижно уставились на Гарина, бело-лохматые губы Альбины открылись:

— Работать! Будешь плохо работать — будет плохо.

И повернувшись, она деловито зашагала на своих кривых ножках по проходу между столов.

— Вот так-то, доктор! — утробно хохотнул Сидор. — Лафы с Альбинкой вам не обломится, ядрён-батон!

— Да заткнись ты, ёб твою! — окоротил его Пётр. — Занедужишь — сам к доктору поползёшь, мудило.

— У них, похоже, нелинейная память, — сообщил Антон, спокойно работая наждаком.

— Как у животных, что ли? — Доктор морщился, трогая шишку. — Не думаю.

До обеда он дорезал свою деревяшку. После обеда отшлифовал.

Утро следующего дня началось шумно: черныши привезли небольшую партию пленников. Русскоговорящих среди них не оказалось. Их накормили, переодели и рассадили по столам. Едва доктор взялся за свой кусок дерева, чтобы вырезать из него копию устаревшего три года назад айфона, как беловолосый палец ткнул его в плечо:

— Больной. Лечить.

Доктор встал, чувствуя косые взгляды подельников.

Больной оказался якутом, говорящим только на своём языке. Альбина якутского не знала. При захвате ему вывихнули плечо. Он стонал и ругался по-якутски.

— Чтобы вправить руку, мне нужен помощник, — сказал Гарин альбиноске. — Надо, чтобы кто-то его держал.

— Я сила, я держать, — ответила она.

Гарин уложил якута на стол и не успел дать совета Альбине, как она вспрыгнула на якута и оплела его ногами и руками. Якут забормотал.

Усмехнувшись, Гарин взялся за вывихнутую руку, дернул. Якут взвыл и смолк, открыв рот с плохими жёлтыми зубами.

— Слезь с него, он сознание потерял. — Гарин коснулся спины Альбины.

Но она намертво вцепилась в якута.

— Слезай, ты его задушишь! — Гарин хлопнул её по спине.

Она непонимающе, движением тюленя приподняла свою толстошеюю голову, моргнула:

— Он умирать?

— Он жив, слезай с него!

Но она по-прежнему буравила доктора своими сапфировыми глазками, сжимая якута. Эти удивлённые глазки нерпы в сочетании с бессильно раскрытым ртом покалеченного сделали свое дело: Гарин расхохотался. Пенсне слетело с его носа и закачалось привычным маятником.

Наконец до Альбины дошло, и она моментально спрыгнула с якута, да так, что новый приступ хохота заставил Гарина присесть. Её неуклюжая ловкость заставила Гарина вспомнить барнаульский цирк. Якут пришёл в себя, открыл глаза. Альбина стояла, привычно вцепившись длинными руками в свои ноги. И вдруг тоже засмеялась, по-чернышевски; белая шерсть на маленьком носу вздыбилась, глазки заморгали, и она запыхтела, как бы часто и сдержанно чихая: уых! уых! уых! уых!

В этой манере смеяться было столько трогательно беспомощного и в то же время чисто женского, уже не детского, как казалось доктору раньше. Гарин перестал хохотать, поймал пенсне, надел и посмотрел на альбиноску совсем по-отечески.

«Несчастная девочка… белая ворона…»

Он наложил якуту повязку на плечо, подвесил ему руку на верёвочную петлю. И его отправили в упо за якутский нор. Гарин тоже вернулся к своим и до вечера старался, чтобы его липовая дощечка мало чем отличалась от айфона-60-S.

Прошла неделя. Гарин поневоле втянулся в странную жизнь на болоте. Он работал за столом и реже — в своём корявом кабинете, ел похлёбку из корневищ с вяленой козлятиной, спал на соломе, курил, отбиваясь от комаров, поднимался рано, рано и ложился, засыпая как убитый после бессмысленного труда за русским нор. Засыпая или куря под навесом, он слышал звуки городища на болоте. Днём и ночью они были разные: днём что-то стучало, ворочалось в глубине корявых, разлапистых домищ, ночью долетали грубые голоса чернышей, ржали лошади, плескалась вода. Под утро было слышно, как челны возвращаются в городище. Черныши грабили по ночам, днём отсыпались и сидели в древлянках, занимаясь своими делами. Один раз утром, когда доктор с другими пленниками справлял нужду на решётчатой уборной, он увидел, как черныши понесли большие мешки, наполненные чем-то, что топорщилось, делая мешок похожим на глубоководную рыбу-ежа.

— Наша продукция, — пояснил Павел, сидящий неподалёку.

Гарин понял, что мешки набиты их деревянными поделками. По мосткам черныши отнесли их в соседнее домовище и скрылись за уродливой дверью.

— Что же они с ними делают? — спросил Гарин.

— Кажется, пока просто хранят. А ночами куда-то увозят. Там у них что-то вроде склада.

Прошло ещё несколько однообразных, угрюмых дней. И наступил долгожданный банный день. Для пленников было устроено что-то вроде бани: по лежащей на болоте гати их провели в обширное домовище, где велели раздеться догола. Раздевшись, все прошли в просторное корявое помещение, стоящее практически на воде. Место пола занимала решётка из стволов деревьев, такая же, как и «уборная». Каждому выдали по кусочку настоящего мыла и пучку мочала. Все сели на решётку, погрузив ноги в воду, и принялись намыливаться. Намылившись, переходили в соседний «зал», где в каменном очаге горел огонь и рядом стояли четыре деревянных, исходящих паром котла, куда черныши деревянными лопатами забрасывали раскалённые в огне булыжники. Каждый намыленный подходил к котлу, и черныш окатывал его из большого ковша тёплой водой. Затем все, мокрые, бежали назад, искали свою одежду, натягивали её и шли пить воду с ложкой мёда, который выдавался только после бани. Мёд был превосходный, лесной, с кусочками сот. Натянув свою синюю лагерную робу и надев боты, Гарин с наслаждением съел мёд и запил его водой.

«Мало нужно для счастья, очень мало…»

После «бани» заключённых отвели в барак. Гарин завалился на свою солому. Его сосед, Антон, вытирал соломой свои длинные седые волосы. Он по-прежнему был невозмутим, спокоен и рассудителен.

— Вам, похоже, по душе вся эта чернышевская дичь! — рассмеялся Гарин, вытягиваясь на соломе. — Как вы спокойны.

— Я философ по первому образованию. — Антон откинул волосы назад. — Стараюсь это не забывать.

— Всё здесь похоже на игровые стратегии наших дедушек.

— Скорее на трип.

— Вы пробируете?

— Очень редко.

— А что в предпочтениях?

— Куб-3.

— Я остановился на первом. Потом скаканул на пирамиду.

— Достойная вещь, — кивнул Антон. — Пробировал трижды. Прибавляет.

— Прибавляет. Но конус круче.

— Не имел чести.

— Новый продукт.

— Дорогой?

— Меня угостили.

— Новые все дорогие. Филологам не по карману. Когда я писал диссертацию, для концентрации я пробировал шарик.

«Шарик… какое убожество!»

— И что за тема?

— Диссертации? «Консюмеристская трансформация трансцендентального субъекта и густативное кодирование универсума в эгофутуризме Игоря Северянина».

Гарин Северянина немного читал, но больше любил Блока и Хлебникова, поэтому просто кивнул.

Они замолчали. Взгляд Гарина скользил по корявому потолку барака. Все щели в нём были заткнуты белёсым мхом.

— А случаются ли тут пожары?

— Пока не было.

— Эти сухие деревья, мох… а рядом их кострища с валунами.

— Огнеопасно. Но, похоже, Болотница бережёт их.

— Хотя под рукой полно воды…

— С огнём черныши умеют управляться. Быт у них налажен, уклад сбалансирован. Их популяция жизнеустойчива.

Гарину стало тошно от рассудительности Атона.

— Господин доцент, у вас ничего не болит? — спросил он, тоскливо причмокнув.

— Представьте себе — нет. Даже душа.

«Невыносимый тип…»

Гарин сильно ударил титановой ступнёй в корявую стену барака. Бревна загудели.

— А почему вас занимает только первая четверть XX века Санкт-Петербурга? — с неприязнью спросил он филолога.

— Дальше — лагерная советская литература. Мне это неинтересно.

— Почему?

— Она инвалид по определению. Безусловно, там есть самородки и огрызки великой литературы, но они тоже ущербны. С калеками мне не по пути, доктор.

«В этом он прав… советская литература ужасна… как говаривал мой дядя Юра: „Тихий Дон“ или „Чевенгур“ — это из жизни кентавров, а мы люди, Платоша…»

— А вы что предпочитаете? — спросил Антон.

Вместо ответа Гарин страшно зевнул. Баня и мёд сделали свое дело: он смежил тяжёлые веки и захрапел.

В конце июня навалились жара и гнус, а черныши вдруг увеличили норму вдвое. Теперь полагалось за три дня выделывать по две деревяшки каждому. В «столярном цеху» стояли духота и вонь, от пола сильней потянуло болотной гнилью, заключённые за столами обливались по́том, раздевались, работали голыми. Свет керосиновых ламп оранжево блестел на голых телах работников, трущих наждаком деревяшки. Проклятый гнус был мельче комаров и пролезал во все щели, пробирался и в цех, и в барак. Снаружи стало просто невыносимо: утром, справляя нужду, заключённые натягивали синие робы на голову, прятали руки, подставляя гнусу задницы. Голодный гнус тут же облеплял их. Покусанные пленники, подтянув штаны, спешили в цех, каждый за свой национальный нор. Курить под навесом приходилось, отбиваясь от тучи кровососов. Машущие руками, пританцовывающие, извивающиеся зэки с сигаретами в зубах будили в Гарине цирковые воспоминания.

«Здесь комично и мрачно…»

Со своей новой нормой Гарин катастрофически не справлялся. За столом на него уже не ворчали, а покрикивали. Больше всех глоткой старался бородатый пучеглазый Сидор. Его бабий, злобно-обиженный голос преследовал Гарина, словно гнус:

— Ты доктор, ядрён-батон, деревяшечку свою должон с охоткой дрочить, а ты дрочишь, будто тебе и неохота, а мы все за тебя расплачиваемся! Доктор, мы что, за тебя должны опилки подтирать? Доктор, что ж ты, гад, криво режешь? Нарочно нас подставить хочешь? Митька, Герка, не помогайте ему, пущай, сволочь, сам постарается!

Гарин не отвечал. Павел за него уже не заступался, Антон работал как робот, ни на что не обращая внимания.

С увеличением нормы активизировались толстопузые надсмотрщики. Их рыканье раздавалось постоянно, деревянные молотки стучали по головам.

Русский нор притих и помрачнел. Шутки кончились, все работали молча, изредка переругиваясь или угрюмо бурча. Потные тела блестели, мокрые волосы прилипли ко лбам. Вспыхивали спорадические ссоры с руганью, часто прерываемые ударами молотков. Гарина постоянно подгоняли, торопили, ругая последними словами.

Как назло, болеть в цеху перестали, к доктору никто не обращался. Белая Альбина матросской походкой прохаживалась между столами, держась руками за бёдра, сапфировые глазки равнодушно поглядывали на Гарина.

Однажды после затяжной ругани подельников и двух увесистых ударов киянкой от толстопузого, Гарин впал в состояние невыносимости бытия и нарочно порезал себе стамеской левую ладонь. Кровь закапала на стол.

— Ну вот, порезался гад! — запричитал горластый Сидор. — Сейчас всё нам тут кровищей заляпает! Ну что за сволочь, а? Кто ж тебя таким рукожопым уродил?!

Остальные покосились на доктора с неприязнью.

— Ты руку-то со стола убери. — Павел пихнул доктора в плечо.

Гарин убрал, держа капающую кровью руку над проходом.

— Теперь из-за него мы приварок не получим! — не унимался Сидор. — Миш! Пусть этого гада за другой русский стол пересадят!

Бурча и поигрывая молотком, приковылял надсмотрщик. Гарин показал ему руку. Он громко рыкнул, подошла Альбина.

— Вставай, идти! — приказал она.

Доктор с облегчением приподнялся и, держа пораненную левую правой рукой, пошёл за Альбиной в свой «кабинет». Он не был здесь дней пять и соскучился по этому островку цивилизации. Бинты, пластыри, скальпели, вата, пузырьки и мёртвый аппарат УЗИ-ЭКГ вызвали умиление. Доктор присел на пень и стал спокойно, без спешки промывать и обрабатывать рану. И вдруг Альбина взяла упаковку бинта, распечатала и встала перед Гариным с готовым бинтом в руках. Гарин смочил рану перекисью водорода, наложил бактерицидную салфетку и подставил руку Альбине. Сосредоточенно пыхтя своим плоским носиком, она стала перевязывать ладонь Гарина. Но слишком туго.

— Не сильно, не сильно, — подсказал Гарин.

Она глянула в упор, пыхнула и ослабила бинт. Её маленькие беловолосые пальцы напрягались и топорщились. Она старалась. Гарин стал помогать правой рукой, но Альбина грубо оттолкнула её, что-то буркнув.

«Ну вот и медсестра появилась…»

Гарин улыбнулся. Альбина кончила бинтовать и остановилась, не зная, что делать с мотком бинта. Гарин показал ей на ножницы. Он взяла их с подстолья с великой осторожностью. Гарин помог ей вложить пальцы в кольца ножниц. Её бело-мохнатые пальцы оказались очень тёплыми, даже горячими.

«Какая же у чернышей температура тела? Сорок? Как у птиц?»

Альбина прицелилась. И сомкнула лезвия ножниц. Ножницы перерезали бинт.

— Орфорк! — выпалила она и засмеялась в своей манере, пыхтя носом и подрагивая кривыми ногами. Изо рта у неё пахло, как и у всех чернышей, тяжело и неприятно.

— Орфорк, — повторил Гарин неведомое слово и протянул ей руку с обрезком бинта. — Теперь режь вдоль.

Она тут же поняла и, держа ножницы обеими руками, надрезала бинт. Гарин привычно быстро свил из обрезков две верёвочки, одну взял сам, другую протянул ей:

— Тяни сюда.

Бросив ножницы на пол, она исполнила. Маленький рот её открылся, глаза вовсю смотрели. Гарин связал узел, помог зубами, связал новый. Эта операция вызвала у неё новую волну восторга. Она запыхтела, засучила ногами.

— Подними. — Гарин указал на ножницы.

Она поняла их, протянула ему. Он протёр их спиртом и положил на подстолье. Потом показал ей забинтованную руку:

— Я не могу работать.

Она смотрела. Потом привычно пробормотала:

— Надо работать.

— Я не могу с такой рукой.

— Надо работать, — повторила она.

— Я буду работать здесь! — Гарин топнул ногой. — А ты будешь мне помогать лечить.

Она поняла. И снова буркнула, как робот:

— Надо работать в упо. Надо работать на нор.

— Я не пойду в упо! — резко выпалил Гарин, тряхнув бородой.

Она сапфирово глянула, постояла, трогая себя за ноги. Затем открыла рот:

— Ждать здесь!

И вышла. Гарин присел на пень и стал перебирать и класть ровнее всё, что лежало на подстолье. Инструменты и медикаменты человеческого мира успокаивали и вселяли надежду.

— Надежда — не одежда, — пробормотал он.

Альбина вернулась. В руке её была щётка для сметания опилок со столов. Такие щётки висели на деревянном гвозде на углу каждого стола в упо.

— Будешь это работать в упо, на каждый нор. И здесь будешь работать докатор, — произнесла Альбина приговор и протянула Гарину щётку, как маршальский жезл.

«Слава тебе, Господи!»

Гарин торжественно взял щётку и поклонился Альбине.

Началась новая, вольготная жизнь: Гарин больше не сидел за ужасным столом, а всё рабочее время находился в своём корявом кабинете. Перед обедом и в конце дня с мешком и щёткой в руках он входил в упо и сметал опилки, обрезки, деревянную пыль со всех двенадцати столов. Это было просто физически, но весьма непросто этически: уставшие от нудной работы, вспотевшие и одуревшие в вонючей духоте заключённые бросали на Гарина злобные взгляды, норовили пихнуть или подставить подножку. А родной стол № 3, потерявший десятого работника, просто кипел яростью:

— Подставил ты нас, доктор!

— Устроился, симулянт хренов!

— Никак в черныши записался?

— Иуда ты, ядрён-батон, а не доктор!

Гарин всё сносил стоически, не отвечая на брань.

На перекурах русские с ним перестали разговаривать. Даже философ Антон, лежащий на соседних нарах, замолчал. Гарин тоже не лез к нему с разговорами. Стали появляться больные, Гарин радовался им, как манне небесной. Когда он лечил их, то забывал обо всём. Альбина ассистировала ему, стараясь, и у неё почти всё получалось. По её возбуждению и блеску глаз Гарин чувствовал, что ей это очень нравится.

В июле привезли большую партию пленных, среди них оказался Ананий. Его похитили вместе с инвалидной коляской. Завидя доктора, он с рыданиями покатил к нему. На ломаном русском алтаец рассказал свою историю. Он действительно продал каменные часы, и на вырученные деньги они с Салтанат сыграли свадьбу и зажили вместе. Ананий порвал с общиной часовщиков, начал самостоятельную жизнь, устроившись в фирму по реставрации дворцовой мебели. С его руками и опытом быстро пошёл в гору, сразу хорошо заработал. Его похитили ночью со съёмной квартиры, беременную Салтанат связали. Он был уверен, что кто-то донёс про его мастерство чернышам, поэтому и похитили. Гарин успокаивал его как мог. Анания посадили за первый алтайский стол, взамен толстого медлительного мужчины, которого за неторопливую работу просто утопили в болоте. Узнав от Гарина про двухмесячное заключение, Ананий в надежде, что его могут отпустить пораньше к Салтанат, показал такую великолепную и быструю работу, что в упо над ним стали подсмеиваться, а китайцы прозвали его гунчжужень[55]. В новой партии оказались и двое русских — деревенский мужик из Поклёпино, что заставило Гарина сразу вспомнить огромную Матрёшку, и тощий, трясущийся от страха барнаульский почтальон, которого посадили за третий нор на место Гарина. Это успокоило доктора, но не тружеников стола № 3. Их злоба на ловко устроившегося лепилу не утихала. Кончилось это неожиданно: у Павла начался конъюнктивит, и Гарин стал лечить гноящиеся глаза тем, что нашлось в «кабинете». И вылечил. После этого стол успокоился, только Сидор по-прежнему бросал на Гарина презрительные взгляды. Вскоре древесная пыль, влага и духота сделали свое дело: конъюнктивитом стали страдать многие. Больных с гноящимися глазами стало прибавляться с каждым днём. Гарину нечем было лечить их.

— Мне нужна мазь протогеновая, номер девятнадцать, нужны глазные капли с антибиотиком. Капли, понимаешь? — втолковывал он Альбине.

Она не понимала и фыркала, посмеиваясь. Про мазь втолковать так и не получилось. Тогда он смочил губку в тазу с водой, взял ладонь альбиноски и капнул на неё:

— Капля.

— Пап! — догадалась она и засмеялась, суча ногами.

Ночью черныши сделали вылазку и ограбили аптеку. У Гарина появились капли не только в глаза, но и в нос, в уши, и даже капли-афродизиак «Твёрдый ствол». Он лечил воспалённые глаза заключённых. Это помогало им и ему тоже. Во время лечения он забывал о плохом.

В начале августа в упо стало нарастать недовольство, перешедшее в ропот: пленников, отработавших у чернышей два месяца, не отпускали домой. Вместо календаря дни считали царапинами на стене в бараке. Накопившиеся зачёркнутые царапины подтолкнули к протесту. Ночами в бараке начались яростные дискуссии. Зэки быстро пришли к страшному выводу: про два месяца черныши коварно наврали, ясно, что не отпустят никогда. Решено было устроить забастовку. Идею поддержали все столы, даже поначалу колеблющиеся китайцы.

Наутро все, кроме доктора, сели за свои столы и стали гудеть. Надсмотрщики, порычав и огрев пару раз кого-то молотком, сходили за начальством. В упо пришёл черныш с двойным каменным ожерельем. С ним пришли шестеро чернышей с каменными топорами в руках. Он прорычал что-то.

— Почему не работать? — перевела Альбина на русский, китайский и алтайский.

Ей объяснили. Она перевела двухожерельному. Враскачку он прошёлся между столов, потом скомандовал чернышам. Они взяли по одному человеку от каждого стола и увели. Заключённые продолжали гудеть. Черныши вернулись и выгнали всех на прогулочный помост. Неподалёку открылась зловещая корявая дверца, и двенадцать связанных зэков потащили по гати к трясине. Люди закричали. Тогда двухожерельный поднял длинную руку. Все смолкли. Он сказал, Альбина перевела:

— Не будете работать, будем убивать. Будете работать — не будем убивать.

Вскоре в упо все работали.

Гарин наблюдал всё это сквозь затянутое противокомарной сеткой окошко.

«Радикально…»

— Смерть жизни не сестра, но мачеха, — произнёс он и закурил сигарету.

Альбина разрешила ему курить в своем «кабинете».

Ночные дискуссии в бараке прекратились. Обречённость сделала людей вялыми, малоподвижными, озлобленными и неразговорчивыми. За столами работали молча, изредка бурча или переругиваясь.

Август прошёл угрюмо и однообразно. Пленники резали и шлифовали деревянные смартфоны, доктор лечил, надсмотрщики рычали и били, черныши совершали свои ночные набеги, гнус кусал, болото воняло, лягушки верещали. В упо случились два покойника: от сердечного приступа умер монгол, а молодой кудрявый алтайский крестьянин удавился ночью на рукаве своей робы. Тела их поглотила трясина.

Осознанная обречённость пробудила недуги в телах заключённых. Жара, укусы кровососов и болотные испарения порождали незаживающие зудящие ранки; расчёсываемые зэками, они превращались в язвы. Медикаментов не хватало. Не хватало и инструментов.

— Мне нужно много всего для лечения, понимаешь? — втолковывал доктор альбиноске.

Она сперва не понимала, потом поняла. И однажды утром после завтрака подошла к доктору:

— Идти со мной.

Дожевывая вяленую козлятину, Гарин двинулся за Альбиной. Она провела его через помещение охранников, открыла дверцу и ступила на бревенчатую гать, ведущую к другим корявым домам. Гарин шёл за ней. Они миновали несколько домовищ, где ели и что-то громко обсуждали черныши, пролезли сквозь несколько закутов с тесно сваленными каменными и деревянными орудиями труда, ступили на широкую гать и через угрожающие, уродливые ворота вошли в городище чернышей.

Гарин глянул и обомлел. Здесь было на что посмотреть. В утреннем болотном тумане, прорезаемом солнечными лучами, раскинулся бесконечный, уходящий до горизонта город-муравейник. Тут всё топорщилось корягами и пнями, торчало во все стороны, громоздилось и лепилось. Колонны сухих деревьев прорастали сквозь эту невероятную мешанину, подчеркивая её архаическую мощь. В гигантском муравейнике кипела жизнь. Сотни, тысячи чернышей что-то делали внутри и снаружи своих жилищ, блеяли козы, стучало и скрипело, двигались челны и плоты, где-то внутри ржали лошади, что-то сгружали и несли, прятали, тащили и громоздили на пристанях. Дымы поднимались над домовищами, пахло не только болотом, но и едой, скотиной и очагом.

— Вавилон… — пробормотал доктор, остановившись.

— Идти! — пихнула его Альбина.

Он двинулся за нею. Они пошли по широкой, фантастически неровной городской улице, полной всякой всячины. Глаза Гарина не успевали всё разглядеть и понять: это было грозное торжество другой цивилизации, грубой, предельно витальной и мощной в своей самодостаточности. Мелькали мохнатые лица чернышей, кривоногих, приземистых, одинаково одетых. Кожаные обтяжные штаны их лоснились; горожане были заняты своими делами, никто не слонялся, не стоял, все двигались, как муравьи, длинные, сильные руки их хватали, несли, тёрли, били, рвали и мяли. Заметив доктора, некоторые что-то вопросительно бурчали Альбине, она кратко отвечала, повторяя слово «докатор». Было ясно, что Альбину знают все.

«Да и как не знать белую ворону!»

Она свернула с центральной улицы и подошла к разлапистому домовищу с маленькими частыми окошками-прорехами. Дверь была заложена корявой, суковатой задвижкой. Альбина сняла её, распахнула дверь и скомандовала:

— Идти туда!

Гарин ступил внутрь. Там было сумрачно и… пахло человеческим! Гарин с наслаждением втянул в себя этот родной запах и пригляделся. Домовище являлось не чем иным, как складом всевозможных человеческих вещей. Наваленные большими кучами, они громоздились от пола до потолка. Приблизившись к одной, Гарин выпучил глаза и оторопело наклонился. Кучу составляло всё, что захватывали черныши во время ночных налётов: рюкзаки, дорожные сумки и чемоданы, самокаты, кошельки, шапки, шляпы, всевозможная одежда и обувь. Все чемоданы и сумки были раскрыты, содержимое виднелось в кучах: зубные щётки, ключи, бутылки с напитками, журналы, книги, живые картинки, даже старая картина в глубокой раме, куклы и электронные игрушки, дроны, печенье, конфеты, ножницы, костыль, венецианская маска, голова андроида, ёлочные игрушки, шахматы, косметика, боксёрская перчатка, детская юла, пепельница, подушка, настольная лампа, книга.

У Гарина разбежались глаза.

— Искать, что надо! — приказала Альбина.

— Мне… нужно время. Здесь много всего.

— Сколько время тебе?

— Я не знаю… много! Я должен найти важные инструменты.

«Господи, только бы здесь остаться…»

— Сколько время тебе? — Сапфировые глазки буравили Гарина.

— Много, много! — почти выкрикнул он, тряхнув бородой, и пенсне слетело с носа, закачалось на цепочке.

— Хорошо.

Альбина вышла за дверь, и послышался звук закрываемой задвижки. И всё стихло. Доктор остался один с пятью кучами человеческого. Солнечные лучи сквозь прорехи в стенах падали на кучи, высвечивая отдельные предметы: чёрная майка с надписью Vladivostok 2055, аккордеон, футбольный мяч, сапог, шмат умного теста, пиджак, мотоциклетный шлем.

Гарин стал обходить кучи, разглядывая их. В хранилище человеческого было тихо, только в прорехи долетали звуки города чернышей. Гарин увидел в куче игрушечную собаку. Он взял её. Это была лохматая собачка с большой головой и маленьким телом на коротеньких лапах. Обычно у таких на брюшке была кнопка, приводящая их в движение. Или надо было дёрнуть собачку за ухо. Гарин нажал на брюшко, дёрнул за ухо. Но собака не ожила. Он присел и поставил собаку на корявый, волнистый пол. Собачка стояла, высунув красный язычок. Вздохнув, Гарин поднялся и пошёл искать то, что хотел. За час копошения в кучах он нашёл два ножа, упаковку бумажных полотенец, обычное полотенце, коробку печенья, зажигалку, пачку турецких сигарет, банку кока-колы, новый носовой платок с бабочками, хорошую дорожную сумку и две автомобильных аптечки. В одной из них вместе с традиционным набором антисептиков оказался обезболивающий спрей, бессмысленный крем для ступней, пачка снотворного и флакон с живородящим сорбентом. Вытянув из кучи квадратный ранец, он открыл его. Внутри лежала початая бутылка дешевого бурбона, косметичка и несколько книг: две по-китайски и одна по-русски — небольшая книга в мягком пластиковом переплёте:

Иван Железный

ВЕСЕННЯЯ ГРЫЗНЯ ГЭБУХ

Судя по жёлтым страницам, книга была ретро.

«Странное название…»

Гарин открыл первую страницу.

Едва весеннее солнышко коснулось макушек застоявшегося под снегом леса и с сосулек закапала первая капель, в своей укреплённой стальным каркасом и утеплённой волчьим мехом берлоге проснулась Красная гэбуха. Недолго поворочавшись, она проломила слежавшийся снежный наст и высунула наружу свою узкую морду с двойной челюстью и треугольными фасетчатыми глазами. Втянув в себя бодрящий весенний воздух, Красная гэбуха открыла пасть, выставила вторую челюсть и громко зевнула. Пошевелив онемелым за зиму телом, она полезла из берлоги. Солнце заблестело на её красной чешуе. Но, не успев вылезти, она вспомнила что-то неприятное, и алые глаза её уставились на протопленную паром отдушину в снегу: это шёл пар из берлоги гэбухи Синей, устроенной прямо рядом с обширной берлогой гэбухи Мохнатой. Красную гэбуху передёрнуло от ярости. Подползя к отдушине, она набрала в лёгкие побольше воздуха и плюнула в отдушину всей своей ядовитой слюной, накопившейся за зиму. В берлоге послышалась возня, и, воздымая снег, из неё вырвалась Синяя гэбуха и тут же вцепилась в горло Красной своими мощными педипальпами. Изогнувшись, Красная схватила Синюю за лиловое брюхо. Началась традиционная весенняя грызня гэбух. А в просторной, старой берлоге гэбухи Мохнатой, основательно выложенной человеческими черепами, заворочалось старое, обрюзгшее, но местами ещё сильное тело гэбухи-матери и глухо раздалось:

— Детки мои, живите дружно.

Гарин захлопнул книгу и швырнул в кучу.

«Что такое гэбуха? Гигантская сколопендра, что ли? Сейчас клонируют чёрт знает что, множат и множат сущности. Зачем?»

Он открыл бутылку с бурбоном, понюхал. К этому напитку он был ещё с молодости равнодушен. Но скотча в кучах не нашлось.

— За человеческое! — Гарин бутылкой поприветствовал кучи и сделал два больших глотка.

«А ничего!» — удовлетворённо выдохнул он.

Поставил бутылку рядом с собачкой и открыл косметичку. Там в наборе румян было зеркальце. Гарин глянул на себя. За три месяца он оброс и осунулся. Голова, которую он регулярно брил, обросла вокруг плеши всклокоченными волосами, борода стала поистине ветхозаветной.

— Мафусаил… — пробормотал он, отшвырнул косметичку, глотнул из бутылки и заходил вокруг куч.

Кучи завораживали. Он ходил вокруг этих пяти Эверестов человеческого и не мог остановиться. И чем дольше он описывал восьмёрки вокруг них, чем больше прикладывался к бурбону, тем тоскливей ему становилось. Самое обидное было то, что кучи безмолствовали. Здесь, в царстве каменного топора и мохнатых дикарей, эти сваленные вместе вещи казались одновременно беспомощно-родным мусором и великими дарами, эйдосами, заброшенными с далёких, божественных планет с совершенными, прозрачнокрылыми обитателями. Эта двойственность, мерцающая всё сильнее от алкоголя, давила на Гарина с каждым шагом.

— Сладкие вершины… гадкие долины… — бормотал он в такт шагам. — Тёмные раввины… спят в бору сыром… чёртовы дубины… полны свежей мглой… н-на, сука!!

Он изо всех сил пнул ногой дурацкую собачку. Она стукнулась о корявую стену, упала и вдруг зашевелилась, подпрыгнула, встала на лапки и побежала, запев песенку на алтайском. Глазки её нашли Гарина, хвостик завилял, и она, смешно семеня короткими ножками, подбежала к доктору, ткнулась большой мордой в его бот и что-то попросила.

Гарин замер от неожиданности.

Собачка тыкалась лохматой мордой в убогий черный бот и о чём-то просила, просила, просила, виляя хвостиком.

Слёзы потекли из глаз Гарина, и он беззвучно разрыдался.

— Нервы… ни к чёрту… — пробормотал он и, рыдая, расхохотался, затряс бородищей, вспомнив этот старый семейный анекдот про господина, пукнувшего в полном лифте и этими словами объяснившего всем свой поступок.

Успокоившись, он вытер глаза, трубно высморкался в найденный платок с бабочками. И швырнул недопитую бутылку в угол. Собачка, потыкавшись носом в бот, снова замерла.

— Ладно. Надо ещё пошарить. Альбинка скоро вернётся.

Он стал перебирать вещи в куче, вытаскивать, осматривать. Они пахли родным, отдалённым миром. Гарин старался не поддаваться этому запаху. Нашёл теннисный мяч. Сунул в дорожную сумку. Перешёл к другой куче, потянул какое-то ветхое одеяло, за ним увязались свитер, трусы, пакет с чем-то недоеденным, прокисшим, зелёный пояс и… с поясом из кучи вытянулся, полез… махровый зелёный халат!

— Нет, да нет же! — зло расхохотался Гарин.

Его халат! Гарин осторожно, как археолог, вытянул его из мешанины чужих вещей. Тяжёлый!! Неужели? Он полез в карман. Да! Всё было на месте: нож, зажигалка и жемчужина, которую он не успел сунуть обратно в мешочек. И бархатный мешочек лежал тут же.

«Ничего не взяли! Им это не нужно? Почему??»

Он раскрыл нож, сверкнувший роскошным лезвием.

«А нож почему не взяли? Железо! А, это не их! Фантастика!»

Он сложил нож, сунул в карман. И беловоронья книга так же благополучно лежала в другом кармане халата.

— Чудо моё!

Он поцеловал железный оклад, сунул книгу в сумку. В халате не оказалось только зажигалки. Гарин кинул пустой халат на кучу и поклонился ему:

— Спасибо тебе, халат!

Он порылся ещё в кучах и вместе с полезными мелочами нашёл вдруг то, что обожгло его идеей, да такой, что, осознав её во всей полноте, он присел на убогий пол. Гарин держал в руках пару коротких лыж-самоходов. На таких перемещались в горах люди, не умеющие ездить на горных лыжах.

«Дамы полнотелые, бюргеры престарелые, детишки-шебуршишки…»

Он надел лыжи на боты, застегнул, кряхтя встал. Нажал на лыжи ступнями. И они поползли по корявому полу! Гарин отклонился назад. Лыжи остановились. Ещё раз попробовал. И ещё.

Лыжи работали. Они были широкие, короткие, меньше метра. И удобные. Очень!

«А что? Если они меня до зимы не отпустят? Болото замёрзнет. И дёрнуть отсюда! Навострить лыжи! А?»

— Отпустят они меня до зимы? — спросил он у собачки.

Большеголовая собачка молчала.

— Ни хрена не отпустят! А зима тут скоро наступит, глазом не моргнёшь.

Он стал совать лыжи в сумку, но те не влезали.

— Чёрт! — засуетился Гарин, но заворочалась дверная задвижка.

— Не судьба… — Гарин бросил лыжи на кучу. — Ладно, доктор, пойдём водой …

Заскрипели лубяные петли, дверь отворилась. Вошла Альбина, подошла вплотную, глянула сапфировыми глазками:

— Нашёл что?

— Полезное для лечения. Много! — Гарин застегнул сумку и потряс ею.

— Идти! — Она повернулась.

Гарин двинулся за ней.

Сентябрь начался бурно: работающие в упо стали сходить с ума, каждый по-своему. Сперва возникла бессмысленная, яростная драка стамесками за вторым алтайским столом, кончившаяся тремя покалеченными, одного из которых Гарину удалось вылечить. Двоих истекающих кровью черныши затолкали в трясину. Происшествие стало детонатором, и цех наполнился перманентными взрывами агрессивной неадекватности. Рассудительный зануда Миша, руководящий резкой шаблонов, вдруг стал требовать, чтобы каждый рисовал и резал сам, а не ждал от него образца. С навязчивого бормотания он перешёл на крик, повторяя: «Режь, дубина, режь, скотина!», потом стал распускать руки, отвешивая всем затрещины, затем просто стал драться и впал в истерику. Его связали, отвели к Гарину. Лёжа на кушетке, он продолжал вопить: «Режь, дубина, режь, скотина!», плюясь в доктора; на губах у Миши выступила пена. У Гарина не было ни транквилизаторов, ни антидепрессантов. Он нашёл узкую рубаху, намочил её, и вдвоём с Альбиной они натянули её на Мишу, связали рукава. Миша плевался и рычал. Когда рубаха высохла, он слегка успокоился, Гарин засунул ему в рот две таблетки снотворного, и Миша заснул. Он проспал сутки, его распеленали, отвели в цех, но, едва завидя деревяшки и русскую бригаду, он снова впал в истерику и вспомнил «дубину-скотину». Гарин не смог его отстоять. Удар молота навсегда успокоил Мишу. Затем тронулся рассудком бородатый балабол Сидор. Ему стало казаться, что черныши урезают пайку и недоливают похлёбки. Сидор поднял крик на кухне, стал отнимать еду у других, его избили, и он впал в продолжительную истерику, вопя и махая пустой чашкой. Надсмотрщик замахнулся на него киянкой, но Сидор швырнул в него чашку, выскочил на прогулочный помост, перевернул стол с сигаретами, кинулся в болото и яростно поплыл по трясине, бормоча: «Ядрён-батон!» Но далеко уплыть ему не удалось. Спасаясь от засасывающей стихии, шлёпая руками, он добрался до решётки-уборной, вскарабкался, вопя, запрыгал по ней. Здесь его настигли толстобрюхие надсмотрщики и обрушили на несчастного град деревянных ударов. Сорвавшись в одну из ячеек решётки, Сидор вопил: «Ядрён-батон!», борясь со смертью, выныривая в болотной жиже и экскрементах, но беспощадные молотки заколотили его в трясину.

Смерть товарищей тяжело подействовала на заключённых. Китайцы, алтайцы и монголы перешли на крик, отказываясь работать. Большинство русских впали в оцепенение, многие рыдали. В упо появился двухожерельный с охраной, вооружённой каменными топорами. Недолго думая, он взял топор и зверским ударом пригвоздил голову китайца к столу. Остальных загнали в барак. Альбина перевела всем слова начальства: если зэки не будут нормально работать, каждый день начнут убивать по одному человеку.

После недолгого отдыха заключённых накормили и отправили в цех.

Китайцы взялись за деревяшки, монголы и алтайцы скорее делали вид, что работают. Русские работали, молясь и обливаясь слезами. Второй стол больше молился, остальные два плакали. Каждый просился к доктору, жалуясь на разные болезни. Гарин помогал им как мог. Но четверо впали в настоящую кататонию, съежившись за столом как восковые скульптуры. На удары киянкой они не реагировали. Черныши вынесли их из цеха и побросали в болото.

Гарин выбился из сил, леча и успокаивая. В приёмном кабинете Альбина безропотно помогала ему, но снаружи вела себя как черныши: грубо приказывала, заставляла чистить столы. Вместе с опилками Гарину приходилось стирать со столов кровь и слёзы. С людьми происходило что-то вроде коллективного психоза, но у каждого он проявлялся по-своему. Таблетки снотворного быстро кончились, с ними иссякла надежда на возвращение цеха в прежнее «нормальное» русло. Норму никто не выполнял. Черныши терпели это недолго. Начались показательные казни нерадивых. Когда люди выходили на прогулку-перекур, очередную жертву хватали, тащили и заколачивали в трясину. Для устрашения черныши использовали огромный деревянный молот, настоящую колоду с рукоятью. От одного её удара человек, словно гвоздь, входил в проклятую трясину.

Ряды цеховиков редели с каждым днём. В конце месяца ударили первые заморозки, уничтожив ненавистный гнус, но сковавшие всех холодом. Однако у чернышей оказалось всё предусмотрено: зэкам выдали ватники, ватные штаны и валенки. От последних Гарин, естественно, отказался, оставшись в ботах. А на ночь каждому заключённому теперь полагалась грелка — раскалённый в очаге булыжник. За ним становились в очередь, хватали ватными рукавами, тащили в барак, ложились на солому и, прижав эту грелку к ватному животу, засыпали.

Лёжа в обнимку с горячим валуном, уставший за день Гарин засыпал как убитый, и спал глубоко, без сновидений, wie ein Stein[56], как говаривали студенты во времена его берлинской учебы. Сумасшедшая жизнь у чернышей заставила его вспомнить ещё кое-что из времён студенчества. На втором курсе преподаватель общей хирургии впервые пригласил студентов-медиков «на купол» — в операционную, специально оборудованную прозрачным круглым потолком для наблюдения сверху за операциями. В тот день оперировали пациента с проникающим ранением в брюшную полость, крови и кала было много, некоторых студентов стало мутить. Тогда преподаватель, стоящий рядом, дал совет:

— Смотрите на руки хирурга, фокусируйтесь только на работе рук. И тошнота пройдёт.

Самого Гарина тогда не мутило, но другим это помогло. Теперь же Гарин вспомнил слова преподавателя. В уродливом, зловеще-безумном мире, где его угораздило оказаться, нужно было на чём-то сфокусироваться, чтобы не сойти с ума и не впасть в отчаяние. И он сфокусировался на собственных руках, лечащих заключённых. Безусловно, он ещё и молился, иногда даже вслух, но молитва помогала недолго, а молиться непрерывно было невозможно. Когда же он смотрел на свои руки, обрабатывающие язвы, зашивающие раны, накладывающие повязки, внешний уродливый мир исчезал. Часто рядом с его руками были ещё одни — маленькие, проворные, покрытые белым волосом.

— В четыре руки играют пермяки, — повторял Гарин.

Альбина фыркала и непонимающе пыхтела шерстяным носиком.

Октябрь начался с оттепели. Морозы ушли, уступив место холодным проливным дождям. К счастью, минувшее лето да и август с сентябрём оказались относительно сухими. Цех иногда слегка подтопляло, под ногами у сидящих со своими деревяшками хлюпала вспучившаяся болотная жижа. Но через пару дней трясина оседала. В октябре же хляби небесные прорвались над Барабинским болотом. В цеху вода поднялась, валенки зэкам снова пришлось поменять на боты. Но и боты не спасали — их заливало. Заключённые перемещались, хлюпая чёрной жижей, волоча на себе комья грязи.

От проливных дождей в цеху стало сумрачно, люди впали в оцепенение, сидели за столами, поджимая ноги и вяло шлифуя деревяшки. Оранжевый свет керосиновых ламп освещал осунувшиеся, исхудавшие лица.

Гарин отсиживался у себя в «кабинете», пол которого, как и пол в бараке, был повыше и не подтоплялся. Впавшие в оцепенение позабыли про болезни и тупо шлифовали свои деревяшки. У Гарина выдались относительно свободными несколько дней, и помимо ежедневной самотерапии, сводящейся к перебиранию и аккуратному раскладыванию инструментов, лечебных средств и лекарств, он занялся рассматриванием беловороньей книги. Листая мягкие, потемневшие от времени страницы из телячьей кожи, он разглядывал рисунки, пытаясь понять суть. В книге не было ни одной буквы или слова, лишь попадались странные значки, что-то вроде пиктограмм. Расшифровать их было невозможно. Сами рисунки были исполнены мастерски, примитивизм в них сочетался с тонкой проработкой, что напоминало азиатскую или арабскую книжную миниатюру. Книга посвящалась Белому Ворону — божеству, которому поклонялись люди, одетые как охотники, хотя на них были не только звериные шкуры, но и штаны и что-то вроде невысоких кожаных сапог с завязками и круглые шапки. Большинство людей были бородатыми мужчинами с луками, стрелами, копьями и ножами. Но встречались и женщины с детьми. Они изображались голыми. В книге повторялся несколько раз один ритуал: ворону подносили какие-то дары, сокровища, кланялись, образуя круг, и одну из женщин наряжали белой вороной и пускали ей кровь. Ворон уносил дары, касался клювом крови, затем совершал полёт, переворачиваясь, умножая свои белые крылья, словно серафим, и указывал места скопления зверей, птиц и рыб. Так же указывал на водоёмы и огонь, на горы и пути в горах. Ворону поклонялись и просили. Несколько страниц последовательно изображали голого бородатого человека, совершающего подношение ворону; человек рисовал на земле круг, вписывал в него равносторонний треугольник, клал в один угол подношение, в другой лил кровь женщины, наряженной белой вороной, затем становился в свободный угол. Ворон садился в центр круга, забирал подношение, пил кровь и показывал просящему путь в горах к пещере.

Книга завораживала своей архаической чистотой и мастерством исполнения рисунков. Страницы были мягкими, шелковистыми, их было приятно трогать и перелистывать. Сам образ белого ворона очаровывал Гарина. Пропорции птицы были смещены: голова маленькая, одна лапа больше другой, крылья большие, подробно прорисованные, в момент «преображения» они множились, раскрываясь веером. Ворон прорисовывался чем-то белым, что не потемнело, как сами страницы, маленькие глаза его были розовыми, а когти — чёрными. В этом вороне не было ничего привычно угрожающе вороньего, зловещего, хотя клюв его слегка загибался на конце, а когти были длинными и острыми. Сидя на колоде в своём кабинете и рассматривая книгу, Гарин всё больше и больше верил ей.

«Это не просто картинки. Они поклонялись этому ворону, потому что он был на самом деле. И он помогал им в их жизни, на охоте, в поисках дичи, водоёмов и огня».

Там был и погребальный сюжет с участием белого ворона, которому тоже что-то дарили.

Гарин положил книгу на подстолье рядом с инструментами, мешочком с жемчужиной и лекарствами и каждый день брал в руки, перелистывал, гладил страницы, разглядывал красавца ворона и поклоняющихся ему людей.

Дожди перестали, снова похолодало и подморозило. Выпал первый снег. Справляя утром нужду на решётке, Гарин наблюдал падение снежинок. Кочки выбеливались, а тёмная болотная вода бесследно глотала снежные хлопья. Местами она подмёрзла, и белое стало робко проступать на ещё невидимом льду.

«Болото глотает. Не только людей…»

Рядом раздался знакомый спокойный голос:

Октябрьский снег первоначальный

В тиши покинутых садов…

Как листья жёлтые печальны

На раннем саване снегов!

Дивясь немых аллей безлюдью,

На тёмном зеркале пруда

Как режет лебедь белой грудью

Стекло предутреннего льда!

Гарин обернулся. Сзади слева с приспущенными ватными штанами на своей ячейке сидел филолог Антон. Его лицо осунулось за эти месяцы, обросло клочковатой седой бородой, седые волосы отросли ещё длиннее, спутались грязными сосульками. Но глаза за стёклами очков были по-прежнему невозмутимы. То, что он продекламировал, было так неуместно, что Гарин со вздохом раздражения отвернулся. Вокруг сидели, испражняясь, измученные бессмысленной работой и чудовищной лагерной жизнью люди; страдающие поносом еле держались на загаженных бревнах. Филолог раздражал доктора. Гарин давно уже перестал отвечать на реплики соседа по нарам. В стоицизме и спокойствии доцента было что-то невыносимое. Засыпая после тяжёлого дня с горячим, прижатым к животу булыжником, Гарин неизменно сталкивался со взглядом Антона. Эти серо-сине-белёсые, мутновато-прозрачные, всегда неподвижные глаза в чём-то укоряли, над чем-то посмеивались, о чём-то мучительно напоминали.

— Ecce homo, — словно говорили они Гарину.

«Я знаю!» — хотелось выкрикнуть доктору, но он просто смыкал веки и засыпал.

Мороз внёс коррективы: обросшие грязью боты опять сменили на валенки. У чернышей стало что-то происходить. Они засуетились, активизировались и выглядели возбуждёнными. Цех пополнился новыми пленниками. Теперь их сажали за разные столы, без разбора, не обращая внимания на национальность. Бригады уплотнились. За каждым столом теперь теснились двенадцать, а то и шестнадцать заключённых. Малейшее недовольство каралось ударами молотков. Вместо двух надсмотрщиков между столами заходили шестеро и били нещадно. Больных у Гарина прибавилось — вдруг началась дизентерия, которой чудесным образом удалось избежать в летнюю жару. Гарин лечил её тем, что было, экономя, давая антибиотики малыми дозами и разводя в воде живородящий сорбент. Десяти стало очень плохо, их рвало и несло, они были не в силах доползти до решётчатой уборной, Гарин использовал любые пластиковые ёмкости, захваченные чернышами, поносом и рвотой провонял весь барак. На запахи черныши не реагировали, но терпеть больных долго не стали. Ночью их выволокли и затолкали в болото.

У Гарина опустились руки. Он устроил Альбине истерику, тряся бородой и топая ногами, заявив, что не будет больше лечить. Но чернышам, похоже было не до Гарина. Альбина и надсмотрщики истерику и угрозы доктора пропустили мимо шерстяных ушей. Альбина стала запирать его по утрам в кабинете и отпирала вечером, приходя с двойной порцией еды. От него перестали требовать чистить столы. Сквозь щелястые стены он слышал рёв надсмотрщиков в цеху, удары киянок и стоны зэков. Там кипела работа. Выйдя через три дня в цех, он увидел много новичков. За знакомым русским столом остались только Антон, Павел и Витька, остальные пропали, вместо них сидели китайцы и казахи. Гарин заметил, что напильников и наждачной бумаги не было на столах, остались только пилки и стамески. Заготовки резали и сдавали, не шлифуя.

«Что-то новое. Может, у них теперь отдельные шлифовальные цеха?»

Но понять логику чернышевского производства было невозможно. Ещё одна ужасная, омерзительная сцена подтвердила это. Во время послеобеденного перекура казнили Анания, китайского парня и Антона. Никто так и не понял за что. Трясину подморозило, припорошенный снегом ледок покрыл её. Первым в неё бросили Анания вместе с его коляской. Он, страшно исхудавший, вцепившийся в подлокотники коляски, истошно вопил, повторяя на алтайском, русском и казахском: «Я мальчик, я мальчик!» Коляска проломила ледок, удар страшной кувалды оборвал крик, и бурая жижа сомкнулась над головой юноши. Китаец до последнего отбивался от душегубов, брыкаясь и изгибаясь, но их лохматые лапы были сильнее; его швырнули вниз головой и двумя ударами заколотили в трясину, лишь голая нога его некоторое время дергалась над поверхностью. Антон принял казнь стоически, скрестив руки на груди и отдавшись палачам. От удара колоды он отвесно вошёл в трясину, словно клин несгибаемого человеческого духа.

Измождённая толпа заключённых следила за казнью молча, сил протестовать не осталось ни у кого. Когда Антон, этот странный человек, раздражавший Гарина своей холодной невозмутимостью, исчез в зловещей трясине, из глаз Гарина потекли слёзы. Ему стало стыдно своего высокомерия, своей душевной брезгливости. В слезах он ушёл с помоста к себе и, усевшись на деревянный обрубок, разрыдался. Казнь Анания и Антона заставили Гарина вдруг почувствовать и ощутить близость смерти.

«Она рядом… до неё один шаг, Господи… ну и что? Я готов, я готов, Господи… я прожил счастливую жизнь… даже слишком счастливую…»

Засыпая ночью с булыжником, Гарин видел теперь напротив себя тёмное пустое место. Недавно здесь, на старой соломе, лежал человек, задававший неудобные вопросы, на которые доктору так не хотелось отвечать. И этот удивительный человек исчез. Навсегда. И как спокойно принял он смерть! Это был большой человек.

«И я не разглядел его, не заметил…»

Тоска сжала сердце Гарину. Прижимая к животу горячий камень, он беззвучно заплакал.

«Он говорил со мной, говорил, хотел тепла и понимания, а я, свинья и сволочь, отнекивался, морщился, кривился, пропускал мимо ушей… я хуже скота… хуже этой трясины…»

Прошло ещё несколько дней. Больных было мало. И Альбина не требовала, чтобы доктор чистил столы. Гарин сидел в кабинете, курил найденные в кучах турецкие сигареты, листал беловоронью книгу, перекатывая в руках Матрёшкину жемчужину, периодически притаскивая с кухни себе для согрева раскалённый булыжник. Черныши на него не обращали внимания. Мороза никто из них не замечал, одежда у них не поменялась на зимнюю.

«Естественно, их и создавали для этого…»

Прошла ещё пара дней. Больные исчезли, никто за помощью больше не обращался. После гибели Антона Гарин словно душевно окостенел. Его больше ничего не пугало. И он перестал надеяться.

Однажды в наступающих сумерках Альбина вошла в кабинет доктора с горящей керосиновой лампой, поставила её на стол, приблизилась к сидевшему с книгой Гарину и, взяв себя за бёдра, произнесла:

— Ты ебать меня.

Доктор опешил и уставился на неё. Она, маленькая, длиннорукая и кривоногая, стояла перед ним в своей обычной позе. Сапфировые глаза смотрели пристально, не моргая. Оранжевый густо-маслянистый свет лампы отражался в них.

— Ты ебать меня, — повторила она, ткнула пальцем доктора в грудь, а потом себя.

— Зачем? — пробормотал Гарин, поднимая брови.

— Чтобы ребёнок, — произнесли маленькие губы, покрытые белым волосом.

Придя в себя, Гарин встал.

— Я не ебать тебя, — произнёс он, переходя на её грамматику.

— Почему?

— Я ебать свою жену.

Он произнёс это так, что Альбина замерла. Белая шерсть на её носу задвигалась, она заморгала часто и вдруг заплакала. Гарин никогда не видел плачущих чернышей. Тем более — альбиносов. Как и смех, это было похоже на непрерывное, сдерживаемое чихание. И слёзы обильно потекли из её необычных глаз.

— Тебя ебать твой мужчина, — успокаивающе сказал он.

— У меня нет мужчина! — выкрикнула она сдавленным голосом. — Никогда нет мужчина! Никогда!

— Почему? — спросил Гарин, понимая, что задаёт глупый вопрос.

— Потому что я белый. У белый нет мужчина. Никогда! У белый нет ребёнок. Никогда!

И новая волна рыдания сошла на неё. Скошенные, налитые силой плечи её затряслись, руки вцепились в бёдра, она слегка присела на своих смешных ножках. Слёзы лились потоком, блестели, исчезая в шерсти лица.

Гарин положил ей руку на плечо.

— У вас есть белые мужчины, альбиносы?

— Да.

— Найди себе такого мужчину. И будет от него ребёнок.

— Нельзя! Ребёнок белый, не чёрный.

— Необязательно. Он может родиться и чёрным.

— Мне нельзя ребёнок! Наш мужчина не ебать меня. Никогда!

Она выхватила из кожаных ножен небольшой каменный нож и приставила Гарину к горлу:

— Ты ебать меня! Ты ебать меня!

Гарин искренне развёл руки в стороны:

— Я… не смогу.

— Ты ебать меня! — сильнее нажала она каменным ножом на горло.

— Убивай, — пробормотал Гарин и зло выкрикнул: — Убивай!

Секунду она буравила его взглядом мокрых глаз, потом отшвырнула нож, рухнула на пол и забилась на нём в своем хрюкающем, пыхтящем рыдании. Гарин опустился на колоду и сидел, собираясь с мыслями. Но их трудно было собрать. Нарыдавшись, Альбина подняла свой нож, вложила в ножны и снова встала перед Гариным.

— Оморот всё, — произнесла она.

— Что — всё?

— Оморот больше не надо. Работа больше нет.

— И куда… всех нас?

— Все умирать, — произнесли маленькие губы, покрытые белой, блестящей от слёз шерстью.

Гарин остолбенел.

«Умирать. Значит — убивать».

— Всех нас… убивать? — спросил он.

— Убивать.

— Когда?

— Завтра.

Волосы зашевелились у него на голове. Он выдохнул, приходя в себя, и спросил:

— Зачем убивать? За что?

— Оморот не надо. Мохавта уже делать.

— Что такое мохавта?

— Мохавта большой, большой. Мохавта делать, делать. И мохавта стоять. Мохавта хрр-хрр. Все ебать ночь. И ребёнок иметь.

Гарин ничего не понял. Одно было ясно — заключённым эту ночь не пережить.

— Все ебать ночь? — переспросил он. — Ваши? Ебать?

— Наши ебать ночь. И все наша женщина ребёнок иметь.

— Все ваши мужчины ебать ваших женщин? Ночью?

— Да.

— Чтобы были дети?

— Да.

— А мохавта тут причём?

— Мохавта огонь, хрр-хрр.

— Где?

— Там! Там! — замахала она длинной рукой. — Большой мохавта! Огонь!

— И нас всех убьют?

— Да.

— Завтра?

— Да.

— А почему не отпустить домой?

— Нельзя. Надо убивать.

Гарин замолчал, потрясённый. Лампа, похищенная из какого-то далёкого человеческого уюта, спокойно горела на столе. Запах керосина был невероятно, пронзительно сладок и насмешливо обещал скорую смерть.

«Вот и всё, доктор…»

Гарин облизал пересохшие губы. Мозг его лихорадочно заработал.

«Надо предупредить всех. Пусть бегут кто как может. Не бараны же, чтобы тупо ждать смерти…»

— Я буду тебя ебать, — неожиданно для себя произнёс он. — Если ты поможешь мне бежать.

Мгновенье она молча смотрела на него, потом стала распускать шнуровку на своих кожаных штанах.

— Нет! Не здесь! — пророкотал Гарин. — Когда убежим. Выведешь меня отсюда. И я буду тебя ебать. Я побегу дальше, а ты останешься. И у тебя обязательно будет ребёнок. Если нет — я умру со всеми. Или… убей меня здесь, сама. Сейчас.

Она замерла и молча смотрела. Лампа горела, фитиль потрескивал. Гарин напряжённо смотрел в сапфировые глаза.

— Я тебя бежать. И ты меня ебать, — произнесла Альбина.

Словно тяжкая корка льда, наросшего за эти полгода, свалилась с плеч и спины Гарина. И запах керосина стал прекрасней запаха всех роз мира. И лампа горела волшебной лампой Алладина.

— Мы сейчас бежать? — Гарин взял Альбину за плечо.

— Нет. Утро. Сейчас нельзя. Ночь нельзя — нет дорога. Ночь бежать — тонуть.

— Ясно.

— Мы не бежать. Мы уходить хорга. Мы бежать утро.

Слово «хорга» Гарин слышал часто у чернышей. Так называли они своё городище на болоте.

— Мы уйдём сейчас в хорга и там спрячемся? А утром — бежать?

— Да.

— Прямо сейчас идти?

— Да.

— Мне надо зайти в упо.

— Идти.

Гарин взял свою щётку для чистки столов, вышел из «кабинета», по тошнотворно знакомым кривым тёмным коридорам дошагал до цеха. Там горели лампы, работали люди, бродили надстмотрщики и стоял густой, ни на что не похожий запах, вдыхаемый Гариным эти полгода. Гарин вдохнул воздух цеха.

«Неужели последний раз? Помоги, Господи. Если у чернышей массовое совокупление ночью в городище, значит, охрана тоже пойдёт туда. Здесь не будет охраны. Это важно!»

Показательно держа щётку перед собой, Гарин прошагал до знакомого стола. Из бывших здесь остались только Павел и Витька. Когда Гарин приблизился, они даже не подняли своих бледных, измождённых лиц. Наклонившись и делая вид, что собирается чистить стол, Гарин прошептал в ухо Павлу:

— Завтра всех убьют. Бегите ночью. Охраны не будет. Берите лампы, еду и бегите.

Павел, очнувшись, поднял обросшее лицо и уставился на Гарина, словно увидал его впервые.

А доктор стал сметать со стола опилки в мешок. Надсмотрщики вяло глянули на него, один что-то прорычал, подняв молоток. Гарин смел опилки и быстро вышел из упо. Отшвырнув щётку, побежал по коридорам, вошёл в свой «кабинет». Альбины не было! Керосиновая лампа по-прежнему горела на столе.

— Чёрт! — взмахнул он руками.

Он не успел выругаться покрепче, как дверца прохрипела и вошла Альбина со свернутым мешком в руке. Она раскрыла мешок перед доктором:

— Сюда идти.

Гарин не понял.

— Зачем?

— Сюда идти! — повторила она.

— Прятаться?

— Я нести тебя хорга.

«Вот оно что! Конечно, кто меня туда пустит…»

— Подожди, — засуетился он. — Надо же взять что-то в дорогу…

Она стояла с раскрытым мешком.

«Меня? Понесёт?! Renyxa…»

Он схватил президентский нож, золотую зажигалку, пару пластырей-антисептиков, жемчужину в мешочке, рассовал по карманам, пошевелил пальцами над подстольем.

«А ещё чего? Еды же нет…»

— Идти! — настойчиво повторила Альбина.

Доктор схватил полюбившуюся беловоронью книгу и полез в мешок. Тот оказался просторным. Не успел доктор как следует присесть и сгруппироваться, как она подхватила мешок. Гарина сдавило, мотануло по воздуху и шмякнуло на спину альбиноски.

— Ай! — воскликнул он и рассмеялся в темноте.

Спина её была крепкой.

Он прижал книгу к груди.

И его понесли в мешке.

«Кому рассказать, а?»

Альбина несла быстро, мешок мотало, он задевал стены. Несколько раз она проходила двери. Затем вышла на воздух. Мешок был холщовый, в таких черныши уносили из цеха оморот. Гарин слышал шаги Альбины по гати. Шла она быстро и уверенно.

«Сильная! Я же тяжёлый…»

Несла легко, несла, даже не покачивая мешком. Остановилась. Ей задали хриплый вопрос. Она ответила. В ответ ей буркнули. Она двинулась дальше.

«Ворота городские прошла? Слава Богу… а вот сигареты и забыл! Дурак…»

— Покурить бы, — прошептал он и засмеялся, прижимая к губам железный оклад книги.

Она несла его.

«Никогда ещё меня в мешках не носили женщины. Да и мужчины…»

Она стала подниматься по ступеням. Потом опять бодро пошла по ровному. Снова поднялась, поворачивая вправо. Остановилась, резко встряхнула мешок, поправляя. Гарин ойкнул, зажав себе рот. Сбавила шаг. Остановилась. Её спросили. Она ответила. Снова спросили. Она ответила. Черныш стал говорить ей что-то грубо-недовольное. Она отвечала спокойно, оправдываясь. Он почти выкрикнул что-то грубое. Она отвечала спокойно, заискивающе. Он молчал. Потом буркнул и прорычал. Раздался скрип, она спустилась по ступеням, пошла по ровному. Вокруг возникли голоса чернышей и… женские голоса! Гарин впервые услышал разговор женщин-чернышей. Голосов было много. Альбина шла сквозь них. Голоса роились вокруг, говорили ей что-то насмешливое, рычали и вскрикивали. Не отвечая, она шла с мешком сквозь рой голосов. Свернула влево. Голоса сразу смолкли. Она пошла спокойней, спустилась вниз, прошла ещё, свернула вправо и резко поставила мешок, заставив Гарина ухнуть в книгу. Заскрипело, загремело деревянное, она подхватила мешок, внесла куда-то, снова поставила. И снова заскрипело и загремело. И заржали лошади — одна, другая, третья, ещё и ещё.

Она раскрыла мешок. Гарин поднял голову. В полумраке её белое, нерпье лицо нависло над ним:

— Идти.

С книгой в руках он вылез из мешка. И сразу в ноздри ударил запах конюшни. Гарин с наслаждением втянул его носом и огляделся. Они оказались в сумрачной, просторной, корявой, щелястой, как и всё здесь, конюшне. Двадцать две лошади стояли в стойлах, пожёвывали и смотрели на вошедших. Большая часть помещения была забита прессованным сеном.

«Сено тоже воруют у людей?»

Альбина поправила массивную суковатую задвижку на воротах. А Гарин, как зачарованный, бросив книгу, пошёл к лошадям. Навострив уши и фыркая, они уставились на человека, непохожего на их хозяев. Лошади все были тёмной, караковой масти, приземистые, широкогрудые. Подойдя к первой лошади, Гарин протянул руку. Жеребец отпрянул, фыркнув.

— Не бойся, милый, не обижу, — произнёс Гарин, замерев с протянутой рукой.

Пофыркав, жеребец осторожно подошёл. Гарин положил ладонь ему на морду. Это было таким невероятным наслаждением, что доктор оцепенел. Живая лошадь. Рука Гарина покоилась на её тёплой, шелковистой морде. Слёзы выступили на глазах у доктора. Он стал гладить, гладить жеребца. Тот тоже замер: ладонь Гарина была слишком гладкой по сравнению с мохнатыми ладонями чернышей.

— Здесь ждать, — раздалось сзади.

Но Гарин не мог оторваться от лошади.

— Утром бежать.

Гарин полуобернулся. Альбина стояла у бревенчатой стены и смотрела в щель.

Доктор же, погладив жеребца, двинулся к другим лошадям. Настороженно пофыркав и попрядав ушами, они потянулись к нему. Он обошёл все стойло и погладил каждую лошадь, успев и поговорить с каждой. В стойле пахло навозом, сеном и лошадьми, самими живыми лошадьми! Запах этот вскружил голову Гарину и напрочь вынес его из времени и пространства. Когда он, приласкав последнего жеребца, вернулся к Альбине, уже стемнело.

Она же по-прежнему стояла у стены и смотрела в щель. Гарин подошёл и глянул в свою щель, благо в конюшне они были широкими. Тёмно-синее небо со звёздами и луной было подсвечено на западе. На фоне этого неба до горизонта громоздился, топорщился приземистый город-муравейник. А над городом возвышался громадный, неровный, толстый… крест!!

— Господи! — произнёс Гарин и перекрестился.

«Они потянулись к Христу! Узнали про него! Невероятно! Теперь это изменит их!»

— Слава тебе, Господи! — громко произнёс он и стал приглядываться к тёмной громадине.

Крест был слабо освещён с двух сторон разным светом — луны и бледно-багрового закатного неба. Это было красиво и величественно. Но чем пристальней Гарин приглядывался к кресту, тем больше сомнений зашевелилось у него в голове. Он достал свой платок с бабочками, протёр пенсне, приник к щели пошире, уставился на крест. И вдруг наконец понял, что это никакой не крест. А громадный, с многоэтажный дом, каменный топор!

— Боже… — Он зажмурился, тряхнув головой.

Снова глянул в щель. Точно. Каменный топор! На широкой, толстой рукояти воздымалось гигантское каменное топорище, перетянутое в середине огромными кожаными полосами. Рукоять немного выходила вверх из топорища, поэтому громадина напоминала крест.

Но не крест это был.

Опустив глаза, Гарин отстранился от щели, повернулся, шагнул в темноту. Там стояли, жуя сено и пофыркивая, мирные лошади. Гарин машинально сунул руку в правый карман за сигаретами, но там оказалась только зажигалка. Он вынул её, хотел зажечь, но передумал. И убрал в карман.

В конюшне стало совсем темно. На фоне светлых щелей стены лишь виднелся неподвижный силуэт Альбины. Она стояла и смотрела. Гарин подошёл.

— Это и есть мохавта? — спросил он.

— Мохавта, — тихо произнесла Альбина, не двигаясь.

Гарин разочарованно вздохнул и тюкнул кулаком по холодному дереву стены.

«Идиот. Принял за крест. Мерещатся тебе кресты на болоте…»

— Мохавта ожраф, — произнесла Альбина и повторила громче. — Мохавта ожраф!

«Что ж это у них вроде лингама? Стоит мой член, как каменный топор…»

Гарин усмехнулся.

— Мохавта ожраф! Мохавта ожраф! — стала повторять Альбина возбуждённо.

«Отвезите меня, кроманьонцы, в царство каменного топора… ла-ла-ла…»

— Мохавта ожраф! Мохавта ожраф!

Доктор нехотя глянул в щель. И замер. Внизу, вокруг тёмной громадины шло движение. Там густо шевелилась толпа чернышей. В толпе вспыхнули десятки огоньков, приблизились к топору и подожгли его. И пламя затеплилось, затеплилось, потянулось вверх по рукояти, быстро набирая силу и разгораясь. Это было странно: если широченную рукоять сделали из сплочённых стволов деревьев, они не могли так быстро вспыхнуть и загореться.

«Смазали смолой?»

Но просмолённое дерево должно было гореть по-другому, как факел. Здесь же теплилось тихое, спокойное пламя; набирая силу, оно неумолимо тянулось вверх.

— Ожраф! Ожраф! Ожраф! — повторяла в темноте Альбина.

Пламя упорно ползло вверх по гигантской рукояти, начиная освещать всё вокруг. А вокруг шевелилась огромная толпа. Сначала молча, а потом начала скандировать что-то. И Альбина стала шепотом скандировать вместе с толпой:

— Шгой час мар… шгой час мар… шгой час мар…

Пламя, набрав силу, вытянулось вверх по рукояти топора красивыми, жёлто-оранжево-голубыми языками, послышался треск горящего дерева. Огонь освещал не только толпу, но и сам топор. Его вид заставил Гарина приглядеться внимательней. Сквозь свою щель он вглядывался в громадину и вдруг различил, что она сделана не из деревянной рукояти и каменного топорища, а из однородного материала, мелкого, словно сложенная из кирпичиков. Из своей щели он всматривался, всматривался. Гигантский, упирающийся в ночное небо топор словно был собран из пикселей! Гарин вспомнил допотопные компьютеры дедушки, где пространство его любимой игры Quake было собрано из таких крошечных кирпичиков. Когда компьютер барахлил, интерьер и персонажи игры разваливались на эти кирпичики.

— Послушай, а эта… мохавта, она из чего? — спросил Гарин Альбину.

Но она, не слыша, повторяла своё «шгой час мар», как заклинание.

— Альбина! — назвал он её впервые по-человечески и тронул за плечо.

Она вздрогнула, повернулась к нему. Огонь от горящего топора сквозь щели лёг на её лицо. Она смотрела на Гарина, словно видела впервые. В глазах её стояли слёзы.

— Из чего делать мохавта? — спросил Гарин.

— Мохавта гореть. Все ебать, — пробормотала она.

— Это я знаю. Кто делал мохавта?

— Все наша.

— Из чего делать мохавта?

— Мохавта делать оморот.

— Из… оморота?

— Оморот.

— Из оморот?

— Оморот.

— Из нашего оморот?!

— Оморот.

Она снова прильнула к щели. Гарин стоял, потрясённый. И глянул в щель. Огонь уже поднялся до ремней, притягивающих каменное топорище к рукояти. Но это были не кожаные ремни! Вся гигантская конструкция была сложена из атомов — тысяч дощечек, которых вырезали-шлифовали эти полгода пленённые люди! И грозное топорище, и ремни, и рукоять — всё собрали, сложили из продуктов труда пленников, только ради этого похищенных, привезённых сюда ночью, посаженных за столы и под страхом смерти ежедневно совершавших бессмысленную, безумную работу. И вот теперь Гарин мог видеть результат труда заключённых чернышевского лагеря: громадный неандертальский топор, сложенный из деревянных копий смартфонов! Торжественно и грозно он горел во славу болотной цивилизации.

«Господи, это сон…»

Пламя лизнуло снизу огромное топорище, и оно занялось. Толпа прекратила скандировать, стихла, послышалась возня тысяч тел и последующие за ней бормотания, вскрики, уханье, рычание. Началось массовое совокупление. Топор горел и трещал. Пламя охватило его целиком, зашумело, оранжевые языки взметнулись к звёздам. Гарину показалось, что пол под ним трясётся. Но это Альбина тряслась мелкой дрожью, прильнув к щели.

Гарин успокаивающе положил руку ей на спину. Вдруг она затряслась сильнее, вскрикнула, сжалась, обхватив себя своими длинными и сильными руками, присела и глухо, нутряно заухала, застонала, зарычала, рухнула на пол, забилась на нём.

Гарин стоял не шелохнувшись.

Прошло время. Топор горел. Вместе с треском и шумом пламени раздались тысячи стонов и вскриков, переходящих в рычание. И вскоре возня смолкла. Рычание прекратилось.

Гарин присел над неподвижно лежащей Альбиной, положил руку ей на голову. Она словно заснула. Он встал, пошёл вглубь конюшни. Нога задела что-то на полу.

«Книга!»

Он поднял, с трудом запихнул в карман.

— Ты ебать меня, — вдруг произнесла Альбина.

— Я ебать тебя, — автоматически ответил Гарин.

Помолчал и добавил:

— Когда мы бежать.

И пошёл на сеновал, гоня от себя все мысли и вопросы.

Гарин проснулся от боли. Его пальцы сильно сдавили горячим, словно щипцами. Он открыл глаза. Перед ним близко было лицо Альбины. Её маленькая шерстяная, горячая рука отпустила кисть Гарина. Проникающий в щели свет освещал её фигуру и всё тех же лошадей.

— Идти. Бежать, — произнесла она.

Как всегда, изо рта её пахнуло тяжёлым, нутряным.

Гарин заворочался, протёр глаза, нашарил пенсне, надел. Он прекрасно выспался. В ватнике и ватных штанах на сеновале было тепло.

Альбина враскачку подошла к воротам, сняла сучковатую задвижку, приотворила неровную створу ворот, выглянула. И сделала знак рукой Гарину. Он поспешил к ней.

И они вышли наружу. Брезжило утро, было слегка морозно, облачно, и падал редкий крупный снег. Перед ними громоздилась часть корявого города, слегка припорошенного снегом. Под ногами белел неровный помост. Альбина побежала враскачку, Гарин поспешил за ней. Недавно разбуженное сердце его тяжело, по-утреннему забилось.

«Неужели?!»

Альбина свернула налево, обогнула разлапистый дом и выбежала на узкий длинный помост — неширокую улицу, идущую, как заметил Гарин, на восток. Улица была пустой. Альбина побежала по ней, Гарин поспешил следом. В воздухе слегка пахло гарью. Вспомнив горящий ночной топор, Гарин оглянулся, ища его глазами, и не нашёл. Лишь слева вдалеке что-то слабо дымилось.

«Сгорел. Сожгли всю нашу работу полугодовую…»

Они пробежали улицу, Альбина замерла возле угла строения, сделала доктору знак. Он остановился позади неё. Она завернула за угол и побежала дальше извилистыми, корявыми переулками. Здесь кучами валялись пищевые отбросы, старые деревянные и каменные инструменты, обломки деревьев. Пробежав переулками, они оказались в обширном и продолжительном нагромождении дерева, камня, древесной коры, мха, лыка и куч торфа. Это было что-то вроде склада. В этих припорошенных снегом кучах проступало что-то муравьиное, куч было множество, они тянулись и тянулись. Альбина бежала между ними, её кривые ножки мелькали на фоне коряг и валунов. Бежала она легко и по-женски. И глядя на её быстрые ноги, маленький, обтянутый кожаными штанами зад, переходящий в узкую талию и широкие, покатые плечи, Гарин вдруг вспомнил о том, что пообещал этой необычной женщине.

«Ну да… ещё и это…»

Он усмехнулся, фыркнув на себя и негодующе дёрнув головой.

«Бежать — не тестикулами потрясать…»

Склады кончились, и впереди возникло что-то вроде вала, нагромождённого из поваленных деревьев. Альбина сделала знак рукой, присела и огляделась. Они услышали разговор двух чернышей. Альбина снова сделала знак рукой и осторожно поползла на четвереньках. Гарин опустился на четвереньки и неловко последовал за ней. Альбина поползла в дыру между двумя стволами. Гарин с трудом протиснулся следом. Черныши болтали где-то рядом на своём грубом языке. Альбина ползла на четвереньках так, что было ясно — она знает этот лаз. Гарин следовал за ней. Они выползли из мешанины суковатых стволов, Альбина осторожно встала и сделала знак Гарину. Хриплая болтовня чернышей осталась позади.

«Стража, видимо…»

За валом начиналось болото. За болотом в отдалении синел лес. Его вид выжал из груди Гарина что-то вроде сдавленного стона. Альбина легко и со знанием дела побежала вперёд по заснеженным кочкам, минуя воду. Местами болото замёрзло, но больше было проплешин с незамёрзшей тёмной водой. Гарин побежал за ней. Ему, большому и тяжёлому, это было непросто. Но он изо всех сил старался. И успокаивал своё колотящееся сердце.

«Она знает этот путь, знает!»

Под ногами мелькали большие и малые кочки, покачивалась спящая трясина. Гарин чувствовал ногами болото как гигантское древнее животное, ударенное сверху морозцем и погружённое в спячку. Спина его прогибалась, колеблясь и вздрагивая.

— Спит болотный кит… кит болотный спит… и не надо его будит… — шептал доктор в такт бегу и прыжкам по кочкам.

Местами маленькие ноги Альбины бежали по льду, Гарин спешил следом, и молодой лёд трещал под его чёрными ботами. Редкий снег падал медленно, крупными хлопьями, спокойный, мерный снег словно говорил: не волнуйся, всё получится.

— Господи, хорошо бы… — шептал на бегу Гарин. — Пусть болотный кит… ещё поспит…

Они бежали. То здесь, то там торчали пни, воздымались неровные остовы высохших, переломившихся и попа́давших в воду деревьев.

Они побежали по замшелому стволу огромного дерева, замёрзший изумрудный мох захрустел под их ногами. И снова — кочки, кочки, кочки с бусинками кровавых, покрытых инеем ягод.

Вдруг из-под ног Альбины шумно поднялись три утки. И рядом — ещё одна. Гарин обмер, споткнулся и закачался, замахал руками, удерживая равновесие над тёмной полыньей. Но Альбина даже не остановилась, продолжая бег. Со свистом рассекая воздух крыльями, утки понеслись под серым, пасмурным небом.

«Птичек только не хватало… птичек было здесь так мало…»

Дыша как паровоз, Гарин бросился догонять свою проводницу. Пни и лесовал участились, воды стало меньше. Подмороженная болотистая земля похрустывала, вздыхая и качаясь под тяжёлым Гариным.

«Летом тут не пройти… тут не летние пути…»

Гарин совсем запыхался, сбился и перешёл на шаг. Он давно, давно так не бегал. Почувствовав, что он отстаёт, Альбина остановилась, глянула назад. Запыхавшийся Гарин подошёл к ней. Но она смотрела назад, мимо него. Он тоже оглянулся. Древесный вал остался уже далеко позади. Погони не было. Позади раскинулось болото во всём своём чудовищном, хаотичном великолепии.

— Слава тебе, Господи! — перекрестился доктор.

Альбина побежала дальше. Гнилой, подмороженный лес лежал под ногами и вокруг. Белёсый и зелёный мох, замёрзшие семейки грибов и кусты с ягодами покрывали его.

Гарин глянул вперёд. Совсем уже неподалёку поднимался песчаный обрыв, а на нём рос здоровый лес!

Вдруг лесовал оборвался, и впереди возникла полоса тёмной водной глади, покрытой еле различимым льдом. Редкий снег слегка припорошил его. Альбина разбежалась, бросилась на живот и поехала по льду. Легко проскользив по нему, выбралась на заросшую пожухшей травой сушу.

Гарин вздохнул, снял пенсне, зажал в кулаке.

«Надо!»

Разбежался из последних сил, бросился на сразу треснувший под ним лёд, заскользил. Лёд трещал предательски. Он оказался совсем тонким! Гарин скользил, помогая руками, гребя ими по льду.

«Провалюсь!»

Но не успел он провалиться, как маленькие горячие пальцы крепко схватили его за руку, дернули, потянули — и вот, задыхаясь, уже вцепился он в спасительную траву, подтянулся. Лёд треснул, ноги провалились, но Альбина уже вытаскивала доктора на сушу.

— Господи…

С трудом он поднялся, встал на колени, загнанно дыша, надел пенсне. Маленькая женщина с шерстяным белым лицом и сапфировыми глазами была рядом. Она даже не запыхалась.

Отдышавшись, Гарин поднялся.

К обрыву уже шли, не бежали. Альбина легко поднялась по песчаному скату и застыла наверху древней фигуркой, вырезанной пещерным художником из бивня мамонта. Гарин стонал от усталости. Он стал медленно подниматься по светлому, подмороженному, но так же легко осыпающемуся под ногами песку. Стоя на обрыве, Альбина смотрела на него. Он поднимался, поднимался, наверху упал на песок и полез по нему, карабкаясь, загребая песок руками, выбрался наверх, снова упал, перевернулся на спину и остался лежать на твёрдой земле, глядя в низкое пасмурное небо, сеющее редкий, спокойный снег.

И лучше, прекрасней этого неба и этого снега не было ничего.

Придя в себя, Гарин сел. И глянул в ту сторону, откуда бежали. Там во всю ширь простиралось одно бесконечное болото с пнями и обломками деревьев. В этом безвременном, мёртвом пейзаже не было и намёка на городище чернышей, на лагерь с пленниками и ужасным столярным цехом с оморотом, на засранную утреннюю решётку, на мохнатолицых убийц со страшной колодой, на похлёбку с козлиным потрохом и на убогий «кабинет» лагерного доктора. Словно Гарин совершил побег из собственного кошмарного, до бесконечности затянувшегося сна. Болотный пейзаж скрыл всё. Это потрясало.

Гарин зажмурился. Открыл глаза. Тот же ландшафт. То же небо. Те же снежные хлопья.

Но рядом раздался живой голос. Гарин обернулся. Альбина показывала рукой на лес:

— Лес там. Ты туда идти.

Она была живой, не из сна. Стоя возле сосны, снова показала рукой на лес. И опустила руку, не двигаясь с места. Глаза её смотрели на Гарина.

«Я не имею права обмануть её».

Гарин встал, подошёл к Альбине.

— Как твоё имя?

Она не поняла.

— Я — Платон.

— Ты докатор.

— Это не имя. Я — Платон, — повторил он, коснувшись своей ватной груди. — А ты —? — Он коснулся её кожаной груди.

— Цбюхрр, — ответила она, поняв.

— Цбюхрр? — повторил Гарин и улыбнулся.

— Цбюхрр, Цбюхрр, — запыхтела носом она.

— Цбюхрр… — Гарин положил ей руки на плечи. Даже под кожаной, обтяжной одеждой они дышали теплом.

Она стояла, но не привычно взявшись длинными руками за бёдра, а безвольно бросив их вдоль тела. Гарин дёрнул кожаный шнурок, стягивающий её кожаную рубашку. Она перехватила шнурок и быстро развязала. И не успел Гарин что-то сказать или сделать, как Цбюхрр растянула шнуровку на рубашке и резко стащила её через голову. Развязала ремешок на штанах, быстрым и сильным движением стянула их и бросила на припорошенную снегом землю. Её движения покоряли силой и быстротой.

Голая она стояла перед Гариным, затмевая собой палеозойский болотный ландшафт. Маленькая девушка, она была больше этого ландшафта.

Он не ожидал такой стремительности. Как и лицо, как и голова и шея, её субтильное упругое тело было всё покрыто белым, густым, коротким курчавым волосом. На маленькой груди одиноко розовели два соска. Широкие бёдра перетекали в искривлённые, выгнутые тонкие ноги. Между бёдер виднелся шерстяной лобок с кончиком розовой щели.

«Девочка… шерстяная…»

Он поднял её на руки. Её лёгкость и тепло поразили и сразу возбудили его.

«И она несла… меня?!»

Подошёл с ней к сосне и прижал это горячее, шерстистое тельце к холодной сосновой коре. Контраст её белого, невероятно тёплого тела с грубым, холодным и тёмным деревом был необычен, он зачаровывал.

— Какая ты… горячая…

Она, по-детски беспомощная, уткнулась лицом в его ватник.

«И она ждала этого… всю свою жизнь. Renyxa!»

Гарин положил свою длань на её пах. И пах её был такой же, как у всех женщин. Только горячее, гораздо горячее. Её висящие в воздухе ноги разошлись с животной покорностью. Гарин стал ласкать её своей большой рукой. Дрожь пошла по её ногам, и она запыхтела в его ватник.

— Да ты просто… белый ёжик… — прошептал он в её курчавые короткие волосы и рассмеялся собственной глупости.

Не прошло и пары минут, как пальцы Гарина увлажнились. Дрожь её ног усилилась, пятки ритмично зашуршали о кору. И это желанное, нетерпеливое шуршание маленьких пяток стало последней каплей: Гарин по-настоящему захотел Цбюхрр. Расстегнув ватные брюки, он достал свой впервые за эти полгода восставший член и стал водить им по влажной, горячо раскрывшейся щели. В лагере чернышей было совсем не до эротики. Но несколько раз на Гарина нисходили приятные сны с последующей лёгкой утренней эрекцией. И всё.

Он подхватил её снизу, сильней разведя шерстяные бёдра. Это было так легко! Она подчинялась ему полностью. Она истекала соком, была готова. Он осторожно направил себя в её врата и остановился. В жизни ему довелось дважды лишать девушек девственности. Это запомнилось навсегда.

По её жаркому телу прошёл трепет, оно сжалось и напряглось. В её движениях проснулось что-то дикое, рысье; дрожа в ожидании, она тёрлась о сосну, пятки стали бить в дерево. Гарин сильней развёл её бёдра и медленно вошёл в неё.

Она вскрикнула в его ватник и намертво вцепилась пальцами, как когтями. Гарин замер.

— Не бойся, милая…

Он потёрся губами о её дрожащую голову. Снежинка упала ему на нос. Он подождал, держа дрожащее, уже наполненное собою, уже не невинное тело, наслаждаясь этим забытым властным чувством. И стал осторожно двигаться. Она дрожала и вскрикивала, оцепенев, вцепившись в него. Гарин продолжал, продолжал, продолжал. Притиснув её к дереву, он схватился одной рукой за сосну. Тело Цбюхрр трепетало. Шершавая сосна была холодной, внешней, безжизненной, другая рука Гарина держала горячее, трепещущее и живое. Гарин застонал. Пенсне слетело с носа и упало ей на белую ключицу. Во всей полноте он почувствовал её горячее лоно. Оно дышало жаром. Оно обжигало и тянуло, поглощало и наполняло. Он прижал эту необычную женщину к сосне и продолжительно, с громким стоном кончил в неё.

Ноги его подкосились, рука отпустила сосну, он осел и завалился на мёрзлую землю, обнимая Цбюхрр. Вдруг она вскрикнула, зарычала и схватила его руками, оплела ногами с такой силой, что у него перехватило дыхание. Она рычала, рычала, сжимая, сдавливая его. Почувствовав её мощь, он замер. Рычание набрало угрожающую, звериную силу и вдруг оборвалось, руки и ноги бессильно упали, высвобождая Гарина. Полежав рядом и отдышавшись, он приподнялся, подтянул цепочку с пенсне, надел. Цбюхрр лежала на спине с закрытыми глазами. Из маленького носа её текла кровь.

— Ну вот… — Гарин положил ладонь ей на щёку. — Милая…

Она, похоже, не дышала. Он нашёл артерию на толстой шерстяной шее, потрогал: пульсирует. Вытащил из кармана платок с бабочками и стал отирать ей кровь. Кровь была густой, её было много, она исходила паром на морозе.

— Ничего, ничего… — бормотал Гарин, вытирая.

С закрытыми глазами она казалась совсем другой — беспомощной и женственной. Два неистовых сапфира не сияли, как обычно, на этом лице, и оно дышало женским, доступным, спокойным. Кровотечение остановилось. Убрав платок, Гарин гладил её горячее лицо. И впервые почувствовал родство с этой женщиной.

«Какая дикая… и какая удивительная…»

Грудь её задышала. И два розовых соска стали подниматься и опускаться вместе с белой шерстистой грудью. Они были так трогательны и невинны, что Гарин наклонился и поцеловал сосок. Как и всё тело, он был горяч. И нежен.

Вдруг глаза её распахнулись. Она резко приподнялась и села, отпрянув. И уставилась на Гарина.

— Ты… такая… — Он потянулся к ней рукой.

Но она вскочила на свои тонкие выгнутые ножки, испепеляя Гарина своими глазами. Он замер. Мгновенье она сильно смотрела, потом развела бёдра, положила руку на пах, потрогала там, поднесла ладонь к лицу и по-звериному потянула окровавленными ноздрями. Отстранилась, глянула на ладонь безумным взглядом, лизнула её маленьким языком. И вдруг рассмеялась по-своему, сопя и похрюкивая, затопала ножками с крохотными белыми ногтями, забормотала.

— Всё хорошо? — спросил Гарин, приподнимаясь и застёгиваясь.

Но она, не обращая на Гарина никакого внимания, схватила свою одежду и легко прыгнула вниз с обрыва на скат, пошла по осыпающемуся песку, а потом побежала по земле.

От неожиданности Гарин замер. Она убегала, убегала навсегда. В своё родное болото.

— Цбюхрр! — выкрикнул он, но она даже не оглянулась.

Подбежав к полосе воды с молодым ледком, она швырнула по льду свою одежду, а затем кинулась сама, поехала на животе, что-то бормоча, догнала одежду, схватила, выбралась на неровный берег и побежала голая, с одеждой в руке, побежала, понеслась по палеозойскому ландшафту.

— Цбю-ю-ю-ю-юхрр!! — закричал Гарин что есть сил.

Она оглянулась на мгновенье. И побежала дальше, дальше, дальше, растворяясь в мешанине замшелых, давно упавших и гнилых стволов. Её белая фигурка, лёгкий бег были великолепны.

У Гарина сжалось сердце. Он стоял, провожая её взглядом. Что-то отрывалось от него, не успев прилепиться.

И вскоре она пропала, став белёсой точкой.

— Почему… так всё… — вздохнул Гарин и вдруг понял, что он остался один.

Совсем один.

Снег перестал. Серые облака ползли по небу. Ползли по своим облачным делам.

Гарин почувствовал тяжёлое опустошение, словно он вёз, нёс что-то невинное, искреннее, что могло бы стать родным и дорогим, и вдруг разом потерял. И отвернулся от проклятого болота, посмотрел на лес. Нестарый, негустой, смешанный, он стоял спокойно.

— Надо идти… — произнёс Гарин, но понял, что сил идти нет.

Он сел на землю, привалившись спиной к сосне. И забылся.

Часть седьмая

Белый ворон

Гарин очнулся от пронизывающего холода и открыл глаза. Он сидел у сосны, перед ним был всё тот же молодой лес. Голые кисти рук и непокрытая голова озябли. Одеревеневшими пальцами он расстегнул ватник, сунул руки под мышки, съёжился. Подтянул затёкшие ноги и стал подниматься, опираясь спиной о сосну. Встав, затопал ногами, задвигался, пытаясь отогреться.

«Разоспался… идиот…»

Холод во время короткого сна успел забраться под ватник. Зубы Гарина застучали.

«И ведь несильный мороз… минус два, не больше…»

Он запрыгал, замотал озябшей головой. Достал ладони, подышал на них и замахал руками, как бородатая мельница.

«Что ж с тобой случилось, что ты так размяк и обессилел?»

Он вспомнил Цбюхрр, её горячее, желанное тело, невинное, обжигающее лоно. Это было невероятно.

«„Ты меня ебать?“ — спрашивала она. А получается, что — она меня ебать».

Он рассмеялся, дрожащим от озноба голосом.

— Тебя ебать белая шерстяная девственница с сапфировыми глазами. А, доктор? Ты доволен?

Разогревшись гимнастикой, он глубоко вдохнул и с силой выдохнул.

— Надо идти. Вперёд!

Он вошёл в лес.

Снега было мало, пожухшая трава покрывала землю. Настоящую, твёрдую землю.

«Знать бы, куда идти. Незнамо, незнамо».

— Одно ясно — прочь от болота, — пробормотал он и выкрикнул: — Прочь от кикимор и водяных!!

Сориентировавшись, он понял, что идёт на восток. Болото осталось на западе.

«Ну и хорошо!»

Шагая, он тёр себе уши.

«Не догадался раздобыть ни шапки, ни рукавиц. Ну, там их и не было нигде. Нет, они были, были в тех кучах, да я не порылся сильно, не поискал. И были же там лыжи, лыжи-самоходы! Лыжи! Сейчас бы встал и поехал! Утащить не получилось, ничего не придумал, дуроплезиус…»

Он сокрушённо вздохнул и сплюнул. Лес обступил его. Доктор шёл, обходя деревья и кустарники. Несмотря на холод, всё было чудесно. Страшные, потерянные впустую полгода остались за спиной вместе с уродливым болотом, с трясиной, мхом и вонью стоялой воды. Это прошлое отдалялось с каждым шагом.

«Пройду хоть десять верст, хоть двадцать, здесь не тайга, обязательно куда-нибудь выйду, встречу людей, нормальных людей».

Он шёл и шёл, стараясь думать о хорошем, верить и надеяться. Время текло неведомо для него, небо было серым, лес не густел и не кончался. Но голова без шапки мёрзла. Как ни тёр он уши, как ни прыгал, ни прятал голову в ватник, согреться не удавалось. Промозглый воздух близкого огромного болота чувствовался и здесь, в лесу. Мороз стоял хоть и несильный, но промозглость делала его чувствительным.

Гарин пошёл быстрее, но запыхался и замёрз ещё больше.

— Костёр… — пробормотал он, обняв молодую берёзу и тяжело дыша. — Разжечь, согреться…

Он оглядел землю. Лес был молодой, лиственный, хворост не валялся на земле. И ёлок не было, ёлок, у которых внизу всегда есть сухие веточки, которые можно сломать, сложить пучком и зажечь. Редкие молодые сосны не обладали такими веточками.

Доктор нашёл совсем немного хвороста и понял, что его не хватит на костёр.

«И поджечь его трудно, он обледенел…»

Гарин порылся по карманам, достал красавицу зажигалку, щёлкнул. Газовое пламя засветилось. Он погрел над ним одну руку, потом другую. Поискал ещё хвороста. Его было катастрофически мало в этом молодом лесу. И ни одного сухого дерева, сухого куста, чтобы разломать на хворост. Расчистив от снега плешинку земли, Гарин поломал ветки, сложил шалашом, присел, попытался пожечь. Жёлто-голубой язычок пламени бессмысленно лизал обледеневшие прутья, не поджигая их.

«Чёрт…»

Он нарвал жухлой травы, набрал опавших листьев, поджёг, но трава тоже почему-то не хотела гореть, а листья тлели и чадили. Наконец что-то загорелось, Гарин запихнул горящую траву под шалашик из хвороста, она быстро прогорела и потухла. Костра не получалось.

Гарин вынул нож, отодрал бересты с берёзы, поджёг её. Загорелась нехотя, коптя чёрным. Но хвороста не подожгла! Он был покрыт ледяной коркой.

— Renyxa… — вздохнул Гарин, распрямляясь.

Взял ладонями за уши. Но ладони от возни с костром тоже мёрзли. Сунул их опять под мышки, запрыгал на месте. И почувствовал тяжесть в правом кармане.

«Книга! Там телячья кожа, ссохшаяся…»

Вытащил книгу, полистал. Мягкие, шелковистые страницы.

— Не будем делать из антиквариата культа, — пробормотал Гарин.

Он попытался вырвать первую страницу, но тончайшая кожа оказалась крепкой. Гарин достал президентский нож и вырезал сразу несколько страниц. Скомкал, сунул под обледенелые палки, поджёг. Страницы загорелись. Гарин протянул к ним руки и стал греть, глядя как сгорают старые рисунки. Они прогорели, костра не подожгли, но хотя бы слегка согрели Гарину руки.

«Ещё!»

Он отрезал ещё несколько страниц, скомкал, поджёг. Пламя было мягкое, тёплое. Им так приятно было согревать окоченевшие руки. Рисунки корчились. Белый ворон, люди, ему поклоняющиеся, звери и рыбы сгорали, превращаясь в пламя. Греться в нём было наслаждением. Гарин отрезал ещё страниц и ещё.

Руки согрелись. Но костёр так и не затеплился. Клочковатый тёплый пепел оставался от страниц, мягко шевелился под руками доктора, рассыпаясь.

В книге осталась последняя страница. Гарин срезал её, бросил опустевший железный оклад. Поднёс зажигалку к странице и вдруг остановился.

«Последняя страница. Жечь больше нечего».

Гарин сунул страницу в карман, убрал нож, зажигалку. Сунул руки в карманы ватных штанов, втянул озябшую голову в плечи и двинулся дальше. И пройдя полверсты, наткнулся на свежий человеческий след.

— Господи, наконец-то! — Он быстро пошёл по следу.

Но вдруг заметил, что на следах точно такой же отпечаток подошв, как и у его бот.

«Неужели ещё кто-то бежал из лагеря?!»

Он ускорил шаг, приглядываясь к следу. И понял, что это его след. Доктора Платона Ильича Гарина.

Внутри у него всё сжалось. Он согнулся и присел над следами.

— Я пошёл по кругу?

Подняв голову, глянул в небо. Серые облака скрывали всё. Он пошёл по собственному следу и вышел на место, где недавно пытался разжечь костёр. Шалашик из незагоревшихся веток так и стоял. Пепел от книги лежал под ним. Гарин разглядел свой старый след, идущий от этого места, и двинулся в противоположном направлении. Но пройдя версту-другую, с окоченевшей головой и замёрзшими ушами, опять вышел на свой след. Остановившись, он стал яростно тереть уши и лицо руками. И вдруг испугался, что никогда не выйдет из этого молодого зловещего леса. Эта мысль заставила корни смёрзшихся на голове волос зашевелиться.

Гарин бессильно опустился на землю. Он хотел пошутить над собой, сказать себе что-то грубое, ироничное, подбодрить, как всегда, чтобы расхохотаться, плюнуть в бессмысленную рожу обстоятельств и пойти дальше своим правильным путём. Но не смог.

— Как глупо… — пробормотал он.

Молодой лес немо стоял вокруг. Берёзки, осины, сосенки, кусты — всё это стояло и смотрело на доктора.

— Чего пялитесь? — спросил он деревья. — Как отсюда выйти? И куда идти?

И как насмешка, как высший ответ, вдруг раздался звук реактивного самолёта, где-то наверху, за облаками. Самолёт взревел, совершая невидимый доктору маневр, звук усилился до свиста и плавно смолк, иссякнув.

— Тут всё рядом уже, — обнадежил себя Гарин. — Чай, не край мира…

Он выбрал третье направление и пошёл. Лес слегка поредел, потом опять сгустился. Доктор шёл, сунув руки в карманы и съёжившись. Голые деревца проплывали по сторонам, их сменяли новые, новые, такие же голые. Это тянулось бесконечно. Он шёл, как робот, делая большие шаги.

«Пре-о-долеть, пре-о-долеть, пре-о-долеть…»

И он снова уткнулся в свой след.

Рухнул на землю, привалился к стволу молодой осины. Он выбился из сил, голова мёрзла, и от неё дрожь шла по всему телу. Он вытащил руки из карманов, хотел потереть уши, но отяжелевшие руки сами опустились, упали.

Посидев, сунул одну руку в карман, вынул зажигалку. Сунул другую, вытянул скомканную страницу из сожжённой книги. Поднёс зажигалку, щёлкнул. Пламя задуло. Он щёлкнул ещё. Пламя снова задуло.

Гарин рассмеялся, откинул голову на ствол осины и бессильно тюкнул по нему. Разжал пальцы. Зажигалка выпала из рук. Он хотел отшвырнуть к чертям и эту жёлто-коричневую страницу, но профиль белого розовоглазого ворона остановил его. Он скосил взгляд на страницу. Там был изображён ритуал обращения к ворону за помощью. Просящий должен был нарисовать на земле круг, вписать в него равносторонний треугольник, положить в один угол подарок ворону, в другой угол накапать крови белой вороны, в третьем углу сесть самому.

«Сокровище, положим, у меня есть…»

Засмеявшись над собой, Гарин вытянул из кармана мешочек с супержемчужиной. Вынул жемчужину. Она была прекрасна. Серое небо, голые ветви осины и бородатое некрасивое лицо Гарина отразились в ней.

— Сокровище! — Гарин показал жемчужину небу.

«Вот с кровью белой вороны — проблема…»

Он усмехнулся, снова тюкнув замёрзшим затылком по мёрзлому деревцу.

— Хотя погоди…

«Кровь белой вороны? Я же недавно вытирал её».

Он порылся по карманам и достал платок с бабочками, весь ещё влажный от крови Цбюхрр.

— Она и есть белая ворона. Настоящая!

Он поднёс окровавленный платок к носу, понюхал. Пахло кровью.

— Вот. И это есть! Ну что, доктор, попросим волшебную птицу?

Он хотел расхохотаться, но сил на это уже не осталось, и он закашлялся. Невыпущенный смех заставил его подняться с земли.

— Давай, давай, давай! Проси, доктор, проси!

Отшвырнув листок и держа в руках жемчужину и платок, он огляделся, увидел рядом небольшую поляну, припорошенную снегом. Двинулся туда из последних сил и, посмеиваясь, протоптал на ней окружность. Протоптал и треугольник внутри, бормоча: «Проси, доктор, проси». Положил в один угол треугольника жемчужину, в другой — окровавленный платок, а к третьему подошёл и рухнул, сел, поджимая ноги по-восточному, хватая себя за титановые берцовые кости:

— Voil à!

Посидел, оглядываясь.

— Ворон! Ну и где ты?

Ворона нигде не было. Только голые деревья вокруг.

Приступ бессильного смеха снизошёл на Гарина, и он смеялся, смеялся, мотая тяжёлой, промёрзлой головой и тряся заиндевевшей бородой.

— Нет тебя, птица вещая, — произнёс он, отсмеявшись, и хотел было встать, но не встал.

Он вдруг вспомнил, что забыл что-то исполнить для этого ритуала. Что-то всё-таки не сделал. Сокровище, кровь вороны, это всё есть. Но что-то он не сделал. На рисунке том человек сидел, поджав ноги так же, как и Гарин. Но что-то ещё было в том человеке. В его лице.

— Он глаза закрыл! — вспомнил Гарин. — Всего-то! Voilà!

Смеясь, он закрыл глаза. И тут же открыл их.

В центре круга сидел белый ворон.

Гарин застыл, онемев.

Ворон сидел в центре круга.

Живой.

Настоящий.

Белый.

Невероятно красивый. Больше обычного ворона. Раза в два. Очень большой белый ворон. Его белизна была другого оттенка, чем снег, с еле заметным голубоватым отливом. Розовый глаз с чёрным значком не мигая глядел на Гарина. Мощный белый клюв был слегка загнут на конце.

Гарин почувствовал, что не может вдохнуть.

В ушах у него запели стальные цикады. Весь окружающий мир, серое небо, деревца, снег с пожухшей травой — всё стянулось, потускнело, выгибаясь вокруг белого ворона. Всё стало размытым, а он, словно под лупой, сидел в центре мира — весь, целиком, до последнего пёрышка. Не блистая светом, ворон был столь ярок и подробен, что у Гарина заломило глаза и он зажмурился.

Снова открыл их.

Ворон сидел неподвижно. И моргнул. И пошёл по кругу, передвигая когтистые белые лапы. И одна лапа у него была меньше другой, как в книге! Он подошёл к окровавленному платку, клюнул его, выпрямился и щёлкнул клювом. Прижал платок к земле меньшей лапой. Быстрым ударом клюва вырвал из платка кусок окровавленной материи.

И проглотил.

Постояв над платком, моргнул.

Пошёл к жемчужине. Повернув голову набок, глянул на супержемчужину. И сразу быстро схватил её, зажал в клюве. И пошёл с ней к Гарину. Остановился в шаге от него. Скосил голову, уставившись розовочёрным глазом на Гарина. Моргнул и замер.

Ворон был великолепен. Гарин мог различить мельчайшие пёрышки на голове птицы, матовый блеск белого клюва, сжимающего жемчужину, голубовато-чёрные щели ноздрей на этом клюве.

Ворон смотрел на Гарина. Он ждал чего-то от него.

Гарин снова зажмурился, открыл глаза и осторожно втянул в себя воздух.

Белый ворон смотрел ему в глаза.

В голове у доктора не было ни одной мысли. Он всё забыл — кто он и откуда. Мучительно стал вспоминать. Это было так трудно! Словно собирать, склеивать развалившиеся шестерёнки привычного, десятилетиями отлаженного механизма. Невероятным усилием он собрал эти шестерёнки. И понял, что ворон ждёт от него просьбы. Просьбы! Он должен о чём-то попросить эту фантастическую птицу.

«Я куда-то шёл… я что-то хотел… что, что мне надо?!»

Мысли задвигались тяжело, каменно.

«Куда я шёл? Что мне надо? Я шёл к людям? Куда?!»

В голове звенела пустота.

Ворон ждал.

Его глаз сверлил доктора.

И уставившись в этот яркий чёрный зрачок, Гарин вспомнил.

Разлепив губы, он произнёс:

— Мне… нужно в Хабаровск.

Ворон напружинил лапы, развёл мощные белые крылья, взмахнул ими и взлетел, подняв снежную пыль. Попав доктору на лицо, эта пыль привела его в чувство.

Ворон пролетел над макушками деревьев и сел на снег в отдалении. Гарин понял, что должен идти за ним. Он встал и пошёл.

Едва он приблизился к ворону, как тот снова взлетел и опустился подальше, в том же направлении. Гарин подошёл к нему. Ворон снова взлетел. И снова опустился на снег.

Гарин шёл за вороном. Ворон поднимался, взлетал и опускался на снег. И снова взлетал, подождав Гарина.

Гарин шёл. Это было так просто, что у Гарина внутри не было ни слов, ни мыслей. Он просто шёл за вороном, шёл и шёл. Лес расступался, редел и сгущался снова. Гарин шагал и шагал по лесу. Не было ни холода, ни усталости. Он смотрел на большую белую птицу с супержемчужиной в клюве. Она летела и садилась, поднималась, снова летела, снова садилась, ведя за собой Гарина.

Время перестало существовать для доктора. Остался только его путь сквозь этот малоразличимый окружающий мир. Доктор шёл сквозь этот мир за вороном. И мир расступался, обтекая доктора.

Лес менялся вокруг Гарина. Деревья вырастали, старели, снова молодели, сгущались и редели. Это длилось и длилось, но Гарин совсем не различал этой протяжённости. Снова пошёл снег, но мелкий, редкий. Серые низкие тучи сменились высокими белёсыми.

Ворон сел на ёлку. Гарин зашагал к нему.

Ворон глянул на доктора, моргнул, снялся с ёлки, заставив её встряхнуться. Сильно замахав крыльями, поднялся и полетел над лесом, прочь от доктора.

Гарин остановился возле качающейся ёлки.

Щурясь, он следил за вороном, но тот сливался с белёсым, сыплющим мелкую снеговую крошку небом.

Ворон исчез в небе.

Гарин зашагал в направлении пролёта ворона. Он шёл, обходя деревья, перешагивая через лесоповал, оступаясь на запорошенных снегом кочках. Шёл, по-прежнему не думая и не говоря с собой.

Он шёл и шёл туда, где пролетел белый ворон.

Споткнулся о припорошенную снегом кочку, встал и двинулся дальше, как робот.

Лес вокруг был густым, хоть и не старым. Но в лесу слышалось что-то. Совсем рядом что-то глухо работало.

Гарин пошёл на этот звук. И вдруг лес расступился. И доктор шагнул, как на сцену, на большую, ровную круглую поляну. Деревья на ней были срезаны под корень и брошены в лесу неподалёку. Посередине поляны виднелся невысокий бетонный подиум, а на подиуме… На подиуме стоял белый птеродактиль с опущенным книзу хищным клювом и поднятыми вертикально полукрыльями. У птеродактиля была кабина. Был номер YZ 762. Были резиновые шасси. А из-под крыльев высовывались овальные боевые конусы с синими концами ракет «воздух — воздух» и красными «воздух — земля». Внизу из поджарого брюха торчала шестиствольная пушка.

В подиуме был открыт люк, из люка к птеродактилю шёл толстый оранжевый шланг. Возле шланга стоял человек в зимней одежде военного лётчика и смотрел на Гарина. И в люке гудел топливный насос.

Мысли вдруг вернулись к Гарину.

Словно покинувший его ворон уступил им место.

Гарин постоял, уставившись на железного птеродактиля. И зашагал к нему.

В руке у лётчика появился увесистый пистолет со снаряженным подствольничком.

Гарин разжал губы, собираясь с мыслями.

И они пришли, словно никуда и не уходили.

— I'm sorry! — хрипло воскликнул Гарин и поднял вверх обе руки.

— Who are you?

— I'm a doctor.

— What's your name?

— Garin. I'm Doctor Garin. From Barnaul. A psychiatrist.

— Доктор Гарин? — повторил лётчик по-русски с северным акцентом. — Психиатр?

— Психиатр, — закивал доктор, вспомнив всё сразу.

И улыбнулся сам себе.

Не опуская пистолета, лётчик рассмеялся:

— И какого хера тебе тут надо, психиатр?

— Понимаете… — начал Гарин, успокаивась и обретая уверенность.

— Ну?

Гарин продолжил:

— Я был в плену у чернышей. Бежал. Мне очень нужно в Хабаровск.

— В Хабаровск?

— Да, в Хабаровск. Очень нужно.

— Семья?

— В госпиталь. Больные ждут.

Лётчик с насмешливым интересом смотрел на Гарина. Его лицо было типично северным, белокожим, широким, с узкими глазами.

— До Хабаровска отсюда три тыщи верст. К весне дойдешь.

— Вы можете отвезти меня в Хабаровск?

— Тебя? В Хабаровск?

— Да, в Хабаровск.

Лётчик рассмеялся, убрал пистолет.

— У тебя бабки есть?

— Денег у меня нет. Но у меня есть… — вспомнил он, — одна золотая вещь.

— Золотая вещь? Что за вещь?

— Нож президента Алтайской Республики.

— Нож? — Лётчик перестал усмехаться.

— Нож.

Лётчик помолчал. В это время насос перестал работать. Лётчик сделал знак Гарину подойти. Гарин подошёл, встал перед лётчиком. Синий, замызганный и местами порванный ватник Гарина, его косматые, заиндевевшие голова и борода производили убогое впечатление. Пенсне жалко поблёскивало на посиневшем мокром носу.

Но внутри Гарину было хорошо. Очень хорошо. Он совершенно успокоился.

Лётчик внешне был антиподом Гарина — в обтяжном белом комбинезоне, белом шлеме, белых перчатках с меховой оторочкой, с большим грозным пистолетом на боку.

Он окинул Гарина соответствующим взглядом.

— Покажи.

Гарин вытащил нож из внутреннего кармана ватника.

Изогнутый, золотой, с перламутром, сталью и эмблемой президентской власти нож лёг на белую перчатку лётчика. Тот раскрыл его. Кованое, с чёрной сыпью дамасских узоров и микрокаверн, идеально отполированное по кромке, острое как бритва лезвие впечатляло. На лезвии был вытравлен барс.

Лётчик закрыл нож и снова открыл.

— Я вообще-то… ножи коллекционирую, — произнёс он, шмыгнул носом — и вдруг громко и непосредственно захохотал, откинувшись назад.

Доктор кивнул лохматой головой, в которую уже порядком набилась снежная крупа.

— Старший брат ещё покойный начал, а на Первой его убило. Мне всё досталось. Память о братухе. Сто двадцать семь ножей. Три навахи, семь мачете, два эсэсовских кортика. Так это… президентский нож? Откуда?

— Я нашёл его в сбитом самолёте алтайского президента.

— Сбили! Точняк. Знаю. Казахи, да? Кому ещё? И ты там был?

— Шёл лесом, наткнулся.

— Пиздаро! Повезло, а? Ты вообще везучий, а?

Доктор пожал ватным плечом, глянул в небо, ища ворона. Но ворона так нигде и не было.

— А ещё чего там зацепил?

— Так, мелочь.

— А бабки?

— Не было. Там трупы были. Всё в крови.

— Ясно.

Лётчик подбросил нож на ладони, усмехнулся:

— Крутой тесак! Президентского ножа у меня нет. Теперь будет! В общем, повезло тебе, доктор, второй раз. Я машину гоню из Тегерана к нам на Сахалин. А сегодня утречком казахи с китайцами коридор перекрыли, суки, лететь кругалевичем приходится. Поэтому и консерву распечатал.

— Какую консерву?

— А вот эту! — Лётчик топнул сапогом по бетону. — НЗ-заправка. Только для наших и якутских ВВС. Так что сегодня по пути мне твой Хабаровск! Полетим зигзагом, как бык нассал. А вчера было бы не по пути. Вот как тебе везёт, психиатр!

— Это… чудо.

«Спасибо, белый ворон».

— Да не чудо, а жлобство казахское. По-нормальному щас бы сливок залил[57] в Алма-Аты, тыщу километров срезал. Хуй на рыло!

Он сунул золотой нож в карман, застегнул белую молнию.

— Давай, помогай теперь.

Отсоединили шланг от самолёта, и доктор свернул его, запихал в люк и закрыл. Лётчик набрал на замке люка код, окинул фигуру доктора взглядом:

— Ватник у тебя тёплый, а боты херовые. В небе копыта поморозишь.

— У меня нет ног, господин пилот.

— Как так?

— А вот так. — Гарин поднял обшарпанные ватные штанины, показывая.

— Ёбаный стос! Воевал?

— Нет, в пути отморозил.

— Титан?

— Титан.

— Раньше только из него и лили. У меня два кореша на титановых бегают, и ничего. Один обженился. Полезай в кабину!

По выдвинутой лесенке он помог доктору забраться на заднее узкое сиденье. Доктор еле поместился в нём. Лётчик, кряхтя, пристегнул его ремнями, приказал снять пенсне и надел на нос и рот Гарина «намордник», на голову шлем, подключил необходимое. Затем забрался на своё место, лесенка убралась, кабина закрылась. Пилот включил зажигание. Ожили, загудели, а потом и заревели оба вертикально повёрнутых двигателя, крылья птеродактиля распрямились, лётчик коснулся двумя пальцами своего шлема с изображением коронованного лосося и двух скрещенных ракет, защёлкал тумблерами, потянул ручку штурвала, и белый истребитель в клубах снежной пыли стал плавно подниматься с лесной сцены.

— Не спросил: как у тебя с сердцем, док? — раздалось у Гарина в наушниках.

— Вполне. Пока не жалуюсь.

— Я насчёт перегрузок. Пережимать не стану.

— Спасибо!

— Если блевать потянет, вот таблетка. — Пилот сунул ему в руку пакетик. — Купирует сразу. Пакеты там тоже есть, справа.

— Понял.

За окном кабины деревья стали молодеть, уменьшаться, сбиваясь в убогую стайку веников, и доктор увидел сверху цепочку своих следов через этот лес. Он не был хвойным, голые берёзы и осины составляли его, и сквозь их истончающиеся ветви Гарин разглядел путь, которым вёл его белый ворон: он был на удивление прямым, словно проведённый по огромной невидимой линейке. Лес быстро стал серой травкой, путь Гарина пропал. Гарин поискал ворона в воздухе. Но его не было нигде.

«Улетел. Навсегда».

— Спасибо тебе! — произнёс доктор, склоняя голову в шлеме и стукаясь им о стекло кабины.

Что-то задвигалось в самолёте, и доктор понял, что двигатели выровнялись, а шасси убрались.

И Гарина мягко вдавило в кресло.

Истребитель вошёл в облака и, набирая скорость, легко просквозил их, поднялся выше, разворачиваясь.

— Как там? — раздалось в шлеме.

— Замечательно!

— Лады.

Голубое небо обступило со всех сторон, справа брызнуло солнце.

Самолёт поднялся ещё выше.

— Теперь держись, психиатр!

Открыв рот, доктор хотел ответить, но двигатели взревели, и его так вдавило в кресло, что потемнело в глазах, а рот так и остался открытым. Самолёт завибрировал. Дыхание застряло в горле, мир словно сдвинулся куда-то назад, в ушах запел хор насекомых и минералов: и-и-и-и-и-и-и!! Самолёт затрясло. Доктор почувствовал, что теряет сознание, хотел сунуть в рот таблетку, но сжимающие её пудовые пальцы даже не шевельнулись.

Слух пропал.

Но по самолёту вдруг словно ударили гигантской кувалдой, и всё сразу стихло. Сильно болели уши. Доктор с трудом сглотнул, боль прошла, слух отчасти вернулся. Он сглотнул снова и снова. Вокруг было чистое, спокойное небо.

— Как ты, док? — раздалось в шлеме.

— Я это…

— Хуже уже не будет.

И действительно, хуже не стало. Самолёт летел, доктор был по-прежнему вдавлен в кресло, но уже терпимо.

«Не радикально…»

Его замутило. Он разжал пальцы, распечатал пакетик, приподнял маску и сунул таблетку в рот. Она моментально зашипела, взорвалась, рот наполнился колючими лимонными иголками, за ушами защипало. И стало лучше.

Гарин надел маску, задышал носом и попытался сосредоточиться. Но бесконечная синева неба поглощала, всасывала, лишая мыслей. Он уставился на шлем впереди сидящего пилота. Солнце блестело на нём, как на куполе мечети.

«Чудо всегда рядом. И оно так же естественно, как сама жизнь. Я поверил в книгу. И белый ворон прилетел ко мне. И всё случилось. И самолёт. И птеродактиль. И купол с сёмгой коронованной. И нож президента… но я… я… до сих пор не могу в это поверить!»

Он устало рассмеялся.

— Что, док, весело летать на боевухе?

— Да… да… — Гарин с трудом зашевелил налитыми свинцом губами.

— Мы с корешем две машины гоним. Он вчера вылетел и прошёл по прямой, а я загулял малёк в Тегеране со школьницами, решил сегодня. И вот даём кругаля с тобой.

— Неожиданность…

— Хуйнища обстоятельств. Хочешь музыку послушать?

— Да… почему бы…

— Чего ценишь?

— К… классическое…

— Не вопрос.

В шлеме зазвучал Моцарт. И доктор вспомнил Белую Ворону. Её горячее, прижатое к сосне тело. Её вскрик и содрогания. Она спасла его. Помогла бежать. Помогла, вынесла на себе. Намочила своей кровью платок. Кровью Белой Вороны…

Глаза доктора наполнились слезами.

— Цбюхрр… — прошептал он и сразу почувствовал её шерстяные сильные руки, в чём-то неумелые, но такие настойчивые в желании помочь.

Самолёт качнулся, накреняясь вправо, затем выровнялся.

Гарин слушал Моцарта. Это была какая-то симфония, одна из многочисленных написанных им.

«Я всегда был равнодушен к Моцарту. Почему? Это так красиво, легко, ажурно… Я груб? Примитивен в своей вере в разум и профессионализм? Но Шопен тоже лёгок и ажурен, но он трогает, именно трогает за сердце, словно хирург рукой… сильной и небольшой… я видел слепок с его руки… небольшая рука… какая-то даже рабочая… деловая… и совсем уж не аристократическая… и она трогает, трогает сильно…»

Гарин посмотрел на свои руки. Потемневшие, с грязными ногтями, покрытые цыпками, шрамами, ссадинами, мозолями и заусенцами от бессмысленной пятимесячной работы, они показались ему такими чужими, что на миг стало страшно.

«Кто я?»

В санатории после утренней чистки зубов он тщательно, быстро и профессионально мыл свои холёные руки врача, вытирал махровым полотенцем, подпиливал ногти, снова ополаскивал, а потом слегка смазывал питательным алтайским кремом, растирал, разминал пальцы, напевая и прохаживаясь по ванной комнате.

Он поднял руки. Солнце ярко осветило их. Между пальцами била яркая синева.

«Это не мои руки…»

Моцарт, лёгкий и изящный, плёл свои кружева. И плёл как-то… формально, неинтересно.

Руки Гарина были гораздо интереснее, страшнее и величественней на фоне этого бескрайнего неба. Солнце лучились в каждой грязной поре огрубевшей кожи, сияло на каждом заусенце, переливалось в тёмных, коричневых складках, отражалось в жёлтых мозолях. Это была совсем другая музыка. И она была суровой, завораживающей.

«Если мне, просидевшему почти полгода в плену у мохнатых дикарей, точившему деревянные смартфоны, лечащему поносников и фурункулёзников, жрущему похлёбку из болотных корневищ, напрочь забывшему цивилизацию, потерявшему цель в жизни, этот вечно прекрасный Моцарт кажется легковесным дерьмом, значит…»

— Значит, не всё потеряно, доктор.

— Точняк! — вклинился пилот. — Долетим, не бздо.

— А в Хабаровск нас… пустят?

— Союзники, ёпта! Чистое небо. Тебе там куда нужно?

— Главный городской госпиталь.

— Щас гляну. Может, у них и своя площадка есть, мослы там кину…

Прошло несколько минут.

— Не, площадка мини-вертолётная, мой не сядет. Где ж тебя выкинуть? Смотри сам.

Перед Гариным на стекле шлема возникла подвижная карта Хабаровска. Но без пенсне он всё видел размыто.

— Вот твой госпиталь. А вот к нему трамвайная линия. Конечная — почти за городом. Там пустошь. Тут я присяду, возле конечной, ты слезешь и попрёшь на трамвай. Сядешь и доедешь. Лады?

— А что, уже близко?

— Сорок две минуты полёт. Я ж две-полста держу. Президентский нож отработать надо, ёпт!

Он расхохотался.

И от этого хохота, и неистово синего неба, и заложенных ушей, и холода, забравшегося в рукава ватника, и сжатости, вдавленности, напоминающей, что тело преодолевает, преодолевает огромное пространство, а вместе с ним преодолевает и отодвигает туда, за спинку кресла, всё это потерянное время, полгода безумной, никчёмной, убогой жизни, Гарину вдруг снова, как с вороном, стало очень хорошо и спокойно.

«Я лечу…. и некуда больше спешить…»

Он прикрыл отяжелевшие веки. Хронический недосып последнего месяца и усталость моментально скатили Гарина в сон.

Он — в роскошном ультрасовременном отеле, лежит на боку на кровати, прижав к животу горячий валун, но это вовсе не валун, а яйцеобразный кусок золота, только что отлитый в подвале отеля в литейном цеху для VIP-персон, слиток горячий, но это чрезвычайно приятное тепло, совсем не обжигающее, золотое, и Гарин с удовольствием прижимает его к животу. Напротив на такой же кровати лежит филолог Антон, но он прижимает к животу всё тот же убогий валун из «котельной» чернышей. Гарин понимает, что Антону по каким-то причинам не достался слиток, обросшее бородой лицо его лишено прежнего невозмутимого спокойствия, и он плачет, плачет беззвучно, слёзы текут из глаз по усам и бороде. Гарину становится стыдно и неловко, что ему дали это горячее золотое яйцо, а Антон, умный, добрый, образованный и мудрый человек, так и остался с убогим валуном. «Антон, давайте поменяемся», — предлагает Гарин, поднимает золотое яйцо и протягивает Антону. Тот молча берёт свой валун и вдруг со всех сил кидает его в лицо Гарину.

— Доктор! Хорош массу давить! Прыгаем на твой Хабаровск!

Гарин открыл глаза, и самолёт тут же стал словно проваливаться в яму, хотя летел по-прежнему прямо по синему небу. Его тряхануло, и он неприятно завибрировал. Гарин понял, что пилот сбросил скорость.

Тело Гарина сразу налилось свинцом и как будто раздулось вперёд, ремни больно врезались в него, и язык полез изо рта. Самолёт пошёл вниз, пропорол один слой облаков, потом другой, и невероятно быстро и лихо спикировал, и завис над небольшим заснеженным пустырём. Доктор и вздохнуть не успел. Вокруг выросли дома, а за ними раскинулась панорама города. Проревели двигатели, поворачиваясь вертикально, и вскоре Гарин почувствовал, что самолёт сел.

«Неужели в Хабаровске?»

— Всё, дорогой, кости за борт! — скомандовал пилот, и кабина стала открываться.

Двигатели угасающе заныли.

Пилот повернулся, снял с Гарина шлем, отстегнул маску. Влажный, мокро-кисловатый зимний воздух опьянил Гарина. В этом воздухе почувствовался океан. И доктор понял, что это — Хабаровск!

Хабаровск!

«Слава тебе, белый ворон!»

— Давай, по-быстрому!

Пилот отстегнул Гарину ремни, стал помогать вылезать из кресла. Но Гарин безнадёжно отяжелел после перелёта из Западной Сибири на Дальний Восток: ноги, руки — всё налилось свинцом и плохо слушалось. Матерясь, пилот вылез из кабины, слез по выступившей лесенке и потащил доктора на землю:

— Да-вай, да-вай, да-вай!

Вскоре доктор уже сидел в мокром, рыхлом дальневосточном снегу.

— Во-о-н твоя остановка! — указал пилот. — Быстро дуй туда, я взлетаю!

Он прощально хлопнул Гарина по плечу, ловко влез на рабочее место.

Кабина закрылась.

Доктор встал на колени. Глянул, куда показал пилот. В метрах трёхстах виднелась трамвайная остановка с тремя фигурами и зажигающимся фонарём. В Хабаровске наступали сумерки.

Гарин встал, сделал шаг, другой. И ссутулясь как примат, пошатываясь, словно учась ходить, побрёл к остановке. Сзади запустились двигатели. Гарин потрусил на полусогнутых, для страховки выставив руки вниз-вперёд.

Двигатели заревели.

Гарин трусил, трусил, дыша носом и выдыхая ртом, чтобы не задохнуться. И медленно приблизился к пластиковой остановке с голограммой молодого улыбающегося человека, сгружающего самосвал чёрной икры на огромный праздничный стол, за которым сидели тысячи хабаровчан. У каждого из них в руке блестела золотая ложка.

Трое людей на остановке, женщина и двое мужчин, смотрели не на трусящего к ним Гарина, а на взлетающий самолёт. Добежав, Гарин схватился за остановку, оглянулся, задыхаясь.

Белый птеродактиль, вися над землёй, выровнял двигатели, опустил крылья, покачал подкрылками и, взревев, почти вертикальной свечой вонзился в серое низкое небо и пропал.

«Неужели я прилетел на нём?!»

Гарин плюхнулся на мелкую решётку скамейки. И почувствовал, что внутри штанов, на ягодицах что-то мокро плюхнуло.

«Что такое? Геморройное кровотечение от перепада давления? Кровопотери только не хватало… свалюсь в обморок ещё…»

Заметив, что трое всё ещё неподвижно пялятся в небо, где скрылся истребитель, он осторожно полез рукой в ватные штаны. Исподнее было мокроватым. Он залез под исподнее, вытащил руку. Нашарив болтающееся пенсне, посмотрел на руку. Она была в коричневом. Гарин понюхал. Пахнуло калом.

«Господи… я же обмарался! Идиот…»

Он зачерпнул другой рукой снежка, быстро обтёр пальцы, швырнул снег под лавку, пальцы стал тереть о засаленную штанину.

Трое обернулись к Гарину. Они были добротно, по-зимнему одеты. Обшарпанный, лохматый вид Гарина не вызвал у них добрых чувств. Но и антипатии тоже. Смахивающий на бомжа Гарин, вылезший из боевой машины, был им малопонятен. Женщина отвернулась. Один из мужчин закурил, подошёл:

— С Гаровки, что ль?

Гарин неопределённо кивнул. Мужчина тоже кивнул, сплюнул и отвернулся. Загудел, подъезжая трамвай. Гарин встал, приходя в себя и успокаиваясь. И вдруг понял, что у него нет денег! Как он купит билет? Или они на искрах ездят?

«В трамвай не пустят!»

— Уважаемый, как тут с билетами? Чем платить? — окликнул он курящего.

Все трое обернулись.

— Уж второй год бесплатно, — ответила за курящего женщина. — А им всё новый мэр не нравится.

Она недовольно глянула на мужчин. Они не собирались с ней спорить. Один шагнул к подъезжающему трамваю, другой глянул на всё вываливающуюся и вываливающуюся из самосвала икру и тянущиеся к ней золотые ложки хабаровчан, спешно затянулся, швырнул окурок в голограмму.

Жёлто-зелёный, произведённый в Японии трамвай без водителя подъехал, бесшумно открыл двери, бесшумно спустил серые ступени. Гарин вошёл, пропустив троих вперёд, и сразу сел в уголок, к окну. Мягкий женский голос на русском и японском предупредил о закрывающихся дверях, объявил следующую остановку, и трамвай тронулся.

Внутри было так комфортно, уютно и безопасно, что слёзы выступили на глазах у Платона Ильича.

«Господи, неужели?»

Он вспомнил свою полугодовую болотную жизнь, словно увидел её из окна трамвая всю, как вещь, как запорошенную снегом мусорную урну.

После тошнотворного болота, бесконечного комарья и зверской мошки, лезущей в ноздри и уши, после похлёбки из козлиной требухи и корневищ, после сна на гнилой соломе в обнимку с горячим валуном, после идиотского труда, рашпилей, стамесок и надфилей, щётки для сметания опилок с верстака, после киянки толстобрюхих надсмотрщиков, после воплей оперируемых по живому, после гноя и поноса больных, после говённой утренней решётки, постоянных угроз и унижений, показательных болотных казней, вопля Анания: «Мен уулчаг![58]» — этот великолепный салон, эти спокойные серовато-бежевые сиденья, гладкие стены, матовые поручни с петлями, голограммные окна с картой остановок и рекламой японской косметики, а главное — дома́, жилые дома людей, поплывшие за идеально чистыми трамвайными стёклами, дома, в которых сейчас, в сумерках, зажигаются, загораются свои родные окна, жёлтые, зеленоватые или голубоватые, каждое — со своим уютом, абажурами и плафонами, занавесками и семейным ужином, разговорами и надеждами, шутками и укорами, мелкими и большими радостями…

Гарин перекрестился.

Ему очень, очень захотелось доехать до госпиталя, где его ждёт Борис Хироширович. После всего того, что высыпалось на него за безумные полгода из того самого мирового «мешка без дна», он опасался, что новая неожиданная метафизическая гадость, материализовавшись по воле непостижимых человеческим умом законов, обвалится на Гарина и сейчас, помешает, спутает планы, порушит надежды, расхохочется чёрным смехом хаоса, и никуда доктор не доедет, а окажется в адских и бесчеловечных пространствах или во власти страшных и тупых людей. И не прилетит больше ворон, чтобы вывести его из леса, и белая ворона не даст своей крови.

«Богородица, Дево, радуйся, благодатная Марие, Господь с Тобой, благословенна Ты в женах, благословен плод чрева Твоего, яко Спаса родила есих душ наша», — взмолился он, глядя на городские окна.

И стал про себя читать все молитвы, что знал.

За это время трамвай проехал несколько остановок, но пассажиров сильно не прибавилось. По информации, мелькающей в голографических окнах, Гарин понял, что сегодня воскресенье, двадцать восьмое октября. Это вызвало новое беспокойство.

«Госпиталь-то работает и в воскресенье, но окажется ли на месте Борис Хироширович?

Вряд ли. Выходной. Семья, жена, дети. Но обязаны, непременно обязаны пустить в здание, даже в таком странном виде».

— Обязаны! — произнёс он, протирая запотевшее в теплоте вагона пенсне и вглядываясь в такой притягательно разнообразный уют городских окон.

«Скажу охраннику, что есть договорённость, назову грозное имя Мотидзуки-сана. Но у меня нет ни документов, ни искры, ни смартика! Как докажу? Не пошлёт ли охранник меня куда подальше? Устрою скандал…»

— Вызовут полицию, — ответил он сам себе.

«Арестуют. Но к утру разберутся, не дубы же у них в полиции. Разберутся! Чай, не Казань, не Нижневартовск. Вызволит меня Мотидзуки-сан, приму ванну, надену новое бельё, побреюсь, оклемаюсь, отосплюсь, приоденусь, подпишу договорчик и пойду на первый обход. Всё будет хорошо, доктор. Шпагу в ножны!»

Успокоившись, он вздохнул. Но вдруг почуял лёгкий запах кала.

«Ну вот ещё…»

Он уселся поплотнее, прижимаясь к пластиковой стенке вагона.

Трамвай остановился, и в него не вошла, а впёрлась шумная толпа странных, одинаково одетых лилипутов. Это были именно лилипуты, не маленькие, а лилипуты метрового роста с нормального размера головами, лицами, руками и ногами, на которых были одинаковые красные сапожки. Все лилипуты были мужского пола. На головах у них торчали одинаковые трёхцветные шапки клоуна-Петрушки с тремя хвостами и бубенчиками. Лица их краснели аляповатым макияжем. В руках все держали ярко-красные бутафорские балалайки с нарисованными струнами. А вот тела этих Петрушек обтягивали уже разные по цвету и форме зимние курточки. Влезши в вагон, Петрушки быстро расселись по свободным местам, один плюхнулся рядом с доктором. Заболтав красными ножками, они громко загалдели, продолжая какой-то принципиальный спор, начатый ещё на остановке. Гарин не смог, да и не хотел вникать в его суть. Речь шла о какой-то «кочерге» и каком-то «жопном присяде».

«Кого только не встретишь в современных городах. Лилипуты — это прекрасно. Они умные, талантливые актёры. Но есть же и совсем нечто. В Барнауле такие персонажи подкатывали — чёрт знает что! Где голова, где лицо, где тело? И главное — говорят, просят и предлагают. И рассчитывают на милосердие. Мыслящие пружины! Как тут не потеряться? М-да, прав Штерн: антропоморфизм ещё после Первой войны дал такую трещину, что вряд ли человечество её сумеет заделать. Трещина растёт угрожающе… Кто за это расплачивается? Мы, врачи. Все вопросы — к нам. Милитаристы-генетики ушли в тень, заработав чёртову кучу денег. К кому новые инвалиды духа нынче прут косяками? К кому прискачут пружинки? Кто в ответе за человеческое? Психиатры! Как тут не стать гипермодернистом…»

Трамвай подъехал к следующей остановке, и в вагон ввалилась… новая ватага Петрушек! Точно таких, что сидели в вагоне! И ещё более шумных и возбуждённых.

«Что же это?! На демонстрацию, что ли, собрались?» — берясь за пенсне, уставился на них Гарин.

У ввалившихся Петрушек был явный лидер — Петрушка без возраста с настолько типичным петрушечьим лицом, что оно не требовало грима. Войдя, он обвёл вагон злыми глазками и, стукнув балалайкой по вагонной стойке, объявил:

— После вчерашнего хамства Хабконцерта мы, переселённые в «Приамурскую», сегодня жопным присядом выходить не будем! Ни сегодня, ни в среду!

Большинство вагонных сидельцев бурно поддержало его, тряхнув трёхконечными шапками:

— Правильно, Тимоха! Не пойдём!

— Накорячились!

— Они нам в морду плюют, а мы им — жопный присяд?!

Сидящий рядом с Гариным Петрушка сложил кукиш и, вскочив, выставил его вверх:

— Вот им, а не жопный присяд!

— Правильно! Шиш с маслом! Пройдём кочергой!

— Пройдём кочергой!! — закричали лилипуты своими тонкими, дребезжащими голосами.

Но возникли и противники:

— Тимох! Коль сегодня увидят, что мы их на кочерге спустили, — выгонят! Не допустят до праздника! И билеты обратные не оплатят!

— Не бзди, Родька, не выгонят! Где они новых Петрушек наберут? Да за три дня?

— Выгонят! Номер закроют! Они звери! Мэр на жопном присяде торчит, значит — выгонят! Вспомните «Русскую кухню», братцы! Сорок человек! И всем — поджопник дали!

— Потому что номер был старый, с плесенью!

— Нет, Абраша, потому что похмельными плясали!

— Всем — поджопник!

— На своих домой добирались!

— Погонят нас, Тимоха!

— Не погонят! Забздят! Праздник на носу!

— Не забздят!

— Забздя-я-ят!!

Трамвай наполнился роем дребезжащих голосов. Прижавшись к гладкой стенке, Гарин пытался хоть что-то прояснить в конфликте лилипутов, но так и не смог постичь его. Он не знал, что все эти тридцать шесть Петрушек с балалайками едут до остановки «Улица Фургала», в городской Дворец культуры, где через час должна начаться репетиция номера «Петрушки, побеждающие Годзиллу Кремлёвскую», приуроченного ко Дню Конституции Дальневосточной Республики, который, в свою очередь, состоится в среду. Номер с Годзиллой был давно известным, обкатанным, любимым хабаровчанами и исполнялся каждый год в этот торжественный день. Его обожал новый молодой мэр Хабаровска, и особенный восторг вызывал у него и его жены выход Петрушек с так называемым «жопным присядом». Петрушки плясали и выделывали разнообразнейшие коленца: «веретёнко», «щучку», «имперца», «опричника», «самовар», «утицу», «метелицу», «коромысло», «ваньку-встаньку». Но самый громкий хохот у мэра вызывал именно «жопный присяд», с которого всё и запускалось.

И прокатило бы, как обычно, и сегодня, но вчера случился юбилей у заслуженного Петрушки — Петра Самуиловича Борейко, начинавшего свою карьеру аж в московской Потешной палате, авторитета, патриарха, лихого плясуна и мирового мужика. Петру Самуиловичу стукнул полтинник. Праздновали лилипуты широко: сняли мансарду в «Мариотте» на девятом этаже, с видом на ночной Хабаровск, заказали шесть бочонков Asahi, пятилитровую бутыль «Амурской волны», гору крабов, ведро красной икры, караоке и проституток. Вот с ними-то и произошло недоразумение, разразившееся скандалом. Юбиляр, накатив горячительного сверх меры, наоравшись в караоке, возжелал совокупиться сразу с пятью ночными бабочками на самой крыше гостиницы, куда, естественно, вылезли и зрители-коллеги, что кончилось коллективным совокуплением и «опаснейшим растрескиванием двенадцати стёкол мансарды». Лилипутов, прописанных в «Мариотте» (половина жила в «Белом утёсе»), выселили той же ночью, Хабконцерт вселил их в убогую трехзвёздочную «Приамурскую» и в наказание вдобавок лишил автобуса, предоставив сегодня добираться на репетицию на трамвае.

После монологов и прений единогласно проголосовали за выход «кочергой». И успокоившись, расселись, пялясь по сторонам трамвая. А вокруг вдруг повалил такой крупный мокрый снег, что заслонил от Гарина милый его сердцу уют вечерних городских окон.

«У них тут климат подвижный. Муссоны…»

— Эй, бомжара, ты что, трамвай себе как сортир облюбовал? — раздался над ухом Гарина противный дребезжащий голосок.

Гарин обернулся. Сидящий рядом Петрушка приблизил свою размалёванную харю и шумно потянул ноздрями красного носа:

— Сидит в уголке и серит! Втихую! Ишь, пристроился, а, братцы?!

Двое других Петрушек, так же размалёванных, принюхались, сморщились:

— Фу-у-у! Фу!

— Что, прям серит? — заинтересовались другие, и вскоре одинаковые лица с алыми носами и рыжими кляксами веснушек надвинулись на доктора и потянули ноздрями. Бубенчики на их трёхцветных шапках негодующе забренчали.

— Ах, шкодник!

— Ишь, удумал!

— Такой детина, а?

— Ладно б крошкой был!

— Позорник!

Гарин не знал, что им ответить.

Заводила Тимоха, сам, судя по всему, из местных, ткнул Гарина балалайкой:

— Вас, бомжар, новый градоначальник в Индустриальном прописал. Чего ж ты, свинья, прёшь в Центральный? Что, в Индустриальном просраться негде?

Петрушки зло захохотали.

Гарину стало стыдно, но не оттого, что навалил в штаны, а от невозможности что-либо ответить этим людям.

— Я… — начал он.

— Что ты? Просра-а-ался в тепле? — пропел Тимоха девичьим голоском, прижав балалайку к груди и закатывая глазки.

Петрушки захохотали.

— Я… болен, — пробормотал Гарин, и ему стало ещё стыднее.

— Ах, ты бо-о-олен?! — протянул Тимоха. — Видали? Он болен! Медвежьей болезнью?

Трамвай захохотал.

Гарин отвернулся к окну.

«Ещё четыре остановки до госпиталя. Доеду как-нибудь…»

Ругань и тычки посыпались на него. Кто-то стал размеренно бить его балалайкой по ватной спине, пища: «Позорник! Позорник!» Не обращая внимания, Гарин сидел, вцепившись в сиденье и глядя в мутное, снежное окно. Трамвай повернул направо и поехал по еле различимой узкой улице с редкими пятнами фонарей. Под одним из них доктор различил странную фигуру, принятую им сперва за щит уличной рекламы. Это была буква «Л» в человеческий рост. Но она вдруг пошла. И в свете фонаря, наполняющего снежную замять, доктор понял, что это не буква, а одноногий и однорукий человек, левой рукой опирающийся на палку и перетаскивающий правую ногу по узкой мостовой. Конец палки у инвалида был широкий, многоопорный, нога тоже была одета в сапог с широкой, толстой подошвой. На голове косо торчала зимняя шапка. Широкий конец палки, большая подошва, скошенная набок чёрная шапка и делали фигуру заглавной буквой «Л» классической гарнитуры.

«С одним костылём и с одной ногой. Смелый инвалид… Впрочем, инвалид ли? Может, теперь уже и мыслящие буквы производят в генных инкубаторах? Если есть пружинки, почему бы и буквам не быть? И скоро начнут они из себя составлять слова… в качестве живой рекламы, например… а может, и чисто с поэтическими целями… уличная поэзия, например…»

Трамвай поравнялся с фигурой, фонарь осветил лицо и…

— Нет! — Гарин вскочил, разбрасывая облепивших его лилипутов.

Эти презрительные губы, абрис худой скулы, блеск чёрного глаза.

— Не-е-е-ет!! — вскрикнул он так, что хор лилипутов смолк.

Но трамвай обогнал фигуру и прибавил скорости, преодолевая подъём. Расшвыривая лилипутов как кегли, Гарин кинулся к задним окнам, припал. В мешанине валящего снега он увидел… ЕЁ ЛИЦО!

— Стоп! Остановить!! — закричал он и стукнул кулаком в стекло так, что оно треснуло.

Но ведущий трамвай робот не обращал внимания на крики. Трамвай взял подъём и стал готовиться к повороту направо.

«Стоп-кран!»

Доктор заметался, ища его глазами, увидел возле двери, кинулся, давя пищащих и верещащих Петрушек. Балалайки захрустели под титановыми ногами. Пробившись к стоп-крану, схватил, рванул. Трамвай резко затормозил. Гарина мотануло и сильно приложило головой о поручень. Лилипуты повалились на пол. Двери открылись.

— Аварийная остановка! — пропел женский голос и повторил по-японски.

С жёлтыми вспышками в глазу от удара, шатаясь, Гарин мотанулся из салона к открывшемуся тёмному, снежному пространству. Но едва он шагнул наружу, как трое Петрушек, вскочив с пола и матерясь, толкнули его в зад.

Гарин размашисто вывалился из трамвая и грохнулся на мокрый снег мостовой. Двери закрылись, и трамвай поехал направо, а пришедшие в себя Петрушки замолотили в окна кулачками, кляня «ебанутого бомжару» на все лады.

Удар о мостовую был сильный, у Гарина перехватило дыхание, и всё поплыло в глазах. Он стал терять сознание, но вдруг понял всем своим существом, что не имеет не имеет не имеет права его потерять.

Вцепившись левой рукой себе в шею, как клешнёй, он из последних сил сдавил её и стал массировать. Раскрыл рот и с хрипом втянул мокрый воздух со снегом. Закашлялся и постарался приподняться на руках. Глянул назад.

В кисее снега улица плыла.

Три фонаря мутнели.

И не было на улице никого.

— Ма-ш-а-а-а-а? — захрипел Гарин.

Заворочался, приподнялся на руках повыше, подтянул одно колено, сел. И вдруг острая боль пронзила другое колено, левое. Он глянул. Левая нога нелепо оттопырилась на мостовой.

— Нет, ну только не это… — зло всхлипнул он.

Отдышавшись, подтянул к себе левую ногу. Снова боль в колене. Он задрал штанину. Титановый протез, начинающийся под коленом, был вывернут.

«Живой сустав треснул… или чашечка…»

Гарин потряс головой, приходя в себя. Сильно вдохнул и задышал, задышал, задышал.

«Кислород, кислород, кислород…»

Оттолкнулся руками и здоровым коленом и, перебирая руками по мостовой, помогая ногой, потащился по снеговой каше, волоча повреждённую ногу и мыча от боли.

Но на улице по-прежнему не было никого, кроме снежинок да поганых фонарей! Никаких букв, никаких фигур. Никакой поэзии. Никого!!

— Маша, Маша…

Он тащился и тащился, перебирая руками по мостовой, согнувшись, как орангутанг. Дотащился до первого фонаря, схватился за него. Встал, дыша и стоная.

«Маша была возле второго фонаря…»

Как сломанный робот, оттолкнулся от фонаря и на четвереньках засеменил к другому. И дошёл. И схватился. И выпрямился. Посмотрел вперёд, дальше, насколько позволяла метель. Крупный мокрый снег валил и валил. Третий фонарь еле горел сквозь снежный занавес. И по-прежнему никого не было. Ни-ко-го.

— Да нет же, нет… ну почему, почему же так? — Он обречённо покачал лохматой головой и всхлипнул.

Глянул влево.

И обмер. Прямо напротив фонаря торчал угол дома и темнел узкий переулок, идущий от улицы. Оттолкнувшись от фонарного столба, Гарин пропрыгал к углу дома, схватился за этот угол и заглянул в тёмно-снежную дыру переулка. Там, в глубине, метрах в ста, горел одинокий фонарь, и горел неслабо, так как тесно стоящие дома заслоняли его от снега. И почти рядом с фонарём ковыляло знакомое чёрное «Л»!

Вцепившись пальцами в кирпичную кладку, Гарин откинулся назад, набирая воздуха в грудь, как протодьякон в соборе, и заревел в переулок, как в иерихонскую трубу:

— Ма-ша-а-а-а-а!!!

«Л» остановилось. И повернулось, становясь просто палочкой «I». Гарин зашарил пенсне, болтающееся на животе, поймал, надел. Оба стекла были выбиты! Он посмотрел на размытое «I» сквозь пустое золотое пенсне. Снова набрал воздуха и крикнул:

— Ма-ша-а-а-а-а!

И зашатался, теряя равновесие, и поскользнулся, и осел наземь, пальцами по кирпичам скользя, и вскрикнул от боли.

«I» снова превратилось в «Л» и заковыляло к доктору. И пока эта прекрасная буква шатаясь, оскальзываясь, растягиваясь и сужаясь, приплясывая и оступаясь, приближалась и росла с каждым шагом, Гарин начал дрожать и подсмеиваться, дрожать и подсмеиваться. Его лохмы, обстоящие лысину, полные снега, дрожали, и борода Моисеева дрожала, и посиневший нос трясся, и брылья уходящих в бороду щёк и губы, уже скрытые заснеженными усами, дрожали и шептали только одно:

— Нет же, нет…

И ОНА, чёрная, гибкая, невероятно худая, возникла перед ним, заслоняя переулок с фонарём, и рухнула на единственное колено, и обхватила единственной рукой, и прижалась, моментально узнав в этом трясущемся, мокром и вонючем чудище своего Гарина.

Не было ни слов, ни имён.

Двое стояли на двух коленях, обнявшись тремя руками.

Редкие прохожие обходили их.

Снег валил.

Мимо прополз трамвай.

Прошло два с лишним месяца.

В воскресение шестого января доктор Гарин проснулся позднее обычного. Разлепив тяжёлые веки, полежал на спине, помаргивая и глядя в белый потолок с матовой японской люстрой в форме воронки. Зевнул громко, на всю спальню, с привычным рычанием в конце. Откинул руку налево. Там кровать прохладно пустовала. Он повернулся недовольно, нашёл лежащую в этой остывшей кровати ночную сорочку, прижал к лицу, с наслаждением втянул любимый запах, выдохнул и положил сорочку на соседнюю подушку. Протянул руку направо, нашарил на тумбочке пенсне, надел. Откинул лёгкое пуховое одеяло и сел, повернувшись, спуская ноги с кровати. Глянул на свои ноги, громко пошевелил титановыми пальцами, исполнив традиционно что-то вроде утренней барабанной побудки на тёмно-золотистом полу из эбенового дерева. Потрогал левое, обновлённое колено. Уже дней пять, как оно перестало ныть.

Встал, кряхтя, и проследовал в ванную комнату.

Громко и обильно помочившись, подошёл к раковине с зеркалом. Глянул на себя. Бритоголовое одутловатое лицо со знакомым болезненно-неприветливым выражением оплывших глаз, массивным красноватым носом, жабьими губами, обрамлённое чёрной с проседью бородой, сурово уставилось на него.

— Охайе годзаймас![59] — поприветствовал он себя, взял из стакана свою зубную гусеницу, сдобрил целебной японской пастой и запустил в рот. Гусеница, уютно ворча, занялась зубами. Гарин сбросил длинные и широкие ночные штаны, вошёл в душевую кабину и принял контрастный душ. Вышел, выплюнул гусеницу в ладонь, прополоскал, бросил в стакан, прополоскал рот, надел белый махровый халат, подтянул пояс и, покинув ванную комнату, прошаркал через спальню, распахнул дверь и оказался в своём огромном кабинете.

Кабинет был залит неярким зимним солнцем.

Здесь было всё что нужно: большой стол с умным креслом, книжный шкаф, кожаная мягкая мебель, голографическая музыкально-новостная пирамида, живой глобус, комнатные растения, столик для чайной церемонии, барометр на стене, на столе старомодный телефон, фигурка ворона из белого мрамора, клиновидный родной смартик FF40, пепельница, коробка папирос «Урал» и — blackjack.

А посередине кабинета возвышалась роскошная, пышная ёлка до потолка, возле ёлки стоял стул. И на стуле стояла Маша с ёлочной игрушкой в правой, новой руке.

— Ты уже? — обернулась она на появление Гарина.

— Я ещё! — усмехнулся он.

И пошёл к ней. Маша потянулась и стала вешать игрушку на высокую ветку. Это была её любимая ретро-игрушка, голубой единорог с серебристым рогом, которого удалось найти у антикваров Хабаровска, и её рождественский ритуал: вешать «единорожку» на ёлку накануне русского Рождества.

В Главном городском госпитале шумно справили Рождество католическое, тихо и деликатно, по-японски — последующий за ним Новый год. И пришло время Рождества русского. Маша, будучи наполовину еврейкой, на четверть русской и на оставшуюся четверть казахской немкой с патриархальной католической семейной историей, всегда наряжала одну ёлку на все три праздника. Так случилось и теперь.

— Хоп! — Маша повесила единорога, и в этот момент Гарин обхватил её за бёдра, легко снял со стула и поставил на пол, устланный большим светлым вьетнамским ковром с птицами, цветами и деревьями.

Маша была в просторном домашнем брючном костюме из светло-серого льна. И босой. Вернее — правая, живая нога была босой, а левая матово поблёскивала такими же титановыми пальцами, как и у Гарина.

Она поцеловала его в щёку и стала массировать кисть своей правой руки.

— Как? — спросил Гарин, чмокая своими жабьими губами её в ухо.

— Если держу вверху, немеет.

— Остаточное. Пройдёт.

— Гарантируете, доктор? — Губы Маши презрительно изогнулись.

— Absolument!

— Merci. Да, сестра заходила. Обход сегодня в двенадцать. Поздний. Суббота. Помнишь?

— Помню.

— Гений! А с добрым утром?

— Да, извини… — Он выставил вперёд левую ногу.

Маша подтянула штанину на своей левой титановой ноге, размахнулась и стукнула ею по ноге Гарина. Раздался металлический звук столкнувшихся титановых берцовых костей, переходящий в тонкий, глубокий, быстро угасший звон.

Машины губы растянулись в счастливую улыбку.

— Обожаю! — пробормотала она, обнимая Гарина.

— Это наша музыка. — Гарин гладил её чёрные, коротко подстриженные волосы.

— Наши колокола.

— Наши колокола.

— Без этого звука я не могу начать утро.

— Я тоже.

— Титановые кости, да?

— Да, да.

— Идут к нам в гости? — Губы Маши изогнулись и задрожали.

— Да, да… — Гарин осторожно взял её за предплечья.

— Идут? В гости?

— Да уже пришли, — пробормотал он. — Всё хорошо.

— Да? Правда?

— Да, Машенька, всё хорошо. Всё очень хорошо.

— А представь, я согласилась бы и на ногу живую? И не было бы этих колоколов, а?

— Не было бы.

— И звона не было.

— Не было бы.

— А так… это ведь так здорово!

— Прекрасно.

— Этот звон… чудесный! Это наши колокола.

— Да. Колокола любви.

— Любви вечной? — Губы её задёргались.

Она нервно облизала их.

— Вечной. — Его большие ладони гладили её худые предплечья.

— И бесконечной?! — вдруг вскрикнула она, дёрнув головой.

— Бес-ко-неч-ной.

Она вдруг резко и сильно бросилась на него с широко, по-звериному раскрытым ртом, намереваясь укусить за лицо. Но Гарин был наготове, мгновенно сжав её предплечья и удерживая на расстоянии. Хрипя и шипя, она стала бросаться на его лицо, лязгая зубами. Он держал её. Её тело извивалось, силясь вырваться, но сильные руки доктора не позволяли. Гримаса исказила Машино лицо, глаза закатились. Слюна полетела. Её затрясло. Она бросалась и бросалась на него, сильно клацая зубами. Вместе со слюной изо рта вылетал прерывисто-мучительный стон, переходящий в бессильный злобный хрип.

Гарин поднял её, держа на расстоянии, донёс до стола и, резко перевернув, с силой уложил грудью на стол. Она зарычала яростно. Голова её свесилась, она продолжала биться, хрипеть и клацать.

Доктор одним движением стянул с неё брюки, обнажив худые ягодицы, левую из которых пересекал лиловый шрам. Прижав Машу рукой к столу, другой схватил blackjack, направил на одну ягодицу и дал голубовато-зелёный разряд.

Маша вскрикнула. Голова её бессильно повисла.

Гарин дал такой же разряд в другую ягодицу. И положил blackjack на стол. И выпрямился, оставив Машу лежать. Она лежала неподвижно, повиснув на столе.

Качнувшись на ногах, он постоял, глядя на неё, и тяжело дыша. Потом подтянул ей брюки, бережно взял её, бесчувственную, на руки, отнёс на диван, уложил на спину, подложив под голову одну из маленьких японских подушек.

Вернувшись к столу, сел, закурил. Коснулся лежащего на столе FF40. В воздухе повис текст письма. Начало его было по-русски:

Многоуважаемый, дорогой доктор Гарин,

вот и кончилось моё пребывание в прекрасном Бад-Райхенхале. Я давно заметила, что всё хорошее в наше время пролетает мгновенно, оставляя грустные воспоминания. Но я не собираюсь грустить! Спешу сообщить Вам, что за эти полтора месяца я ни разу не лаяла. И Мутный оставил меня в покое. Всё это — благодаря Вашему методу, доктор. Да здравствует гипермодернизм! Я много рассказывала о Вас моим друзьям, Доротее и Томасу, приютившим меня в этом чудесном месте. Их доброта, забота, фондю, форель, коллекция превосходных белых вин и огромная библиотека тоже явились своего рода терапией. Увы, доктор, в наше смутное время можно рассчитывать только на друзей.

И я повторяю, что чрезвычайно рада тому, что Вы и Маша живы, здоровы и снова вместе. Друзья и промысел Божий — вот что оставляет нам надежду на лучшие времена!

В последнем письме Вы спрашивали про судьбу моих старых друзей, Ваших уже бывших (увы!) клиентов. Мои попытки найти Джастина успехом не увенчались, следы его затерялись. Надеюсь, что он жив и здоров. Эммануэль, как Вы знаете, гостит у своего друга в Лиссабоне и по-прежнему обещает Вам написать. Дональд, Владимир и Сильвио остались в Барнауле. Удивительно, но работа в цирке стала для них новой профессией. И это несмотря на то, что Барнаул несколько раз оказывался ареной военных действий и переходил из рук в руки. На прошлой неделе, как Вам, вероятно, известно, спецназ Уральской Республики при поддержке грузинских ВДВ и алтайской танковой дивизии «Дженгю» выбил из города войска казахского генерала Тарази. Но цирк продолжал зажигать свои огни и во время боевых действий! Как пишет Сильвио, в цирке побывали казахские, алтайские, грузинские и уральские военные. Причём, дерущиеся на улицах города насмерть, в цирке они садились рядом! Это что-то новое, доктор, чего я пока не могу осмыслить и понять. Сильвио так же писал, что номер их стал очень популярным, когда они вспомнили про art of farting. Я рада, что pb снова пригодились человечеству.

Через час за мной придёт машина, и я отправлюсь в Мюнхен, а оттуда — в Померанию, к ещё одним старым друзьям.

Желаю Вам радостного русского Рождества, любви, благополучия и интересных пациентов.

С сердечным приветом,

Ваша Ангела

Гарин закрыл письмо и произнёс:

— Мутный Прозрачному не родня.

Когда он докурил папиросу, Маша пришла в себя.

Вздохнув с усталым стоном, она закинула прежнюю руку за голову.

— Сон… — пробормотала она, глядя в потолок, — повторяющийся. Будто я ковыляю к тебе по тому переулку, ковыляю, ковыляю, а там, в конце, вместо Гарина — сугроб. И в нём так много-много всего… очень всего… всего просто очень… напихано… разного колючего… и неколючего… круглого даже… и запах… запах такой… как на вокзале почему-то… вокзал… белый… белый вокзал по имени Гарин…

Гарин принялся врать в девятнадцатый раз:

— А мне, Маруся, снилось, что я еду по Хабаровску на трамвае и вижу тебя, но это лето, жара, и ты…

— Здорова, с ногами-руками и под руку с каким-то галантным господином… ты уже рассказывал.

— Ты тоже рассказывала про сугроб вокзальный.

— Правда? — Она устало рассмеялась. — Блядь! Я забыла. Дура…

— Это процесс восстановления, Маша. Ты не дура.

Она помолчала, затем сделала рукой настойчивое движение, изображая клюющего гуся:

— Жаль, жаль, жаль.

— Что, милая?

— Что мы с тобой не видим один сон. Как хорошо было бы — хоть раз. Пришёл бы один сон, а?

— На двоих?

— На двоих. Вошёл бы к нам в головы. Залез бы, да? Вломился? А? Вломился?

— Как слон?

— Вломился! Вломиться, а? Мне вломиться, а? Ой! Мне захотелось вломиться! Сейчас!

Она сделала несколько быстрых движений рукой.

— Гарин разрешит мне вломиться? Сладко вломиться?

— Конечно.

Нервно облизывая губы, извиваясь на диване, она стянула с себя брюки. Изогнулась, запрокидывая ноги, и обеими руками раздвинула свои ягодицы. Средним пальцем прежней руки Маша проникла себе в анус.

— Вот! — морщась и гримасничая, забормотала она. — Вломиться! Ворваться! Там всё торжественно, Гарин! О, какое торжество! Там хорошо! Всегда! Ведь правда? Правда? Правда?!

— Правда.

Поизвивавшись, она вынула палец из ануса и сунула себе в рот. Посасывая палец, она положила свою новую руку на лобок, вытянула ноги и стала мастурбировать. Худое тело её сперва лежало неподвижно, затем стало выгибаться в такт движениям руки. Левая, титановая нога соскользнула с дивана и повисла, а потом коснулась пальцами ковра. Солнце мягко поблёскивало на этих матовых титановых пальцах. Тело Маши выгибалось, выгибалось, матовые пальцы опирались о ковер, ритмично нажимая на него в такт движению. Правая, здоровая нога, согнутая в колене, тоже двигалась в такт ритму тела, постукивая по кожаной спинке дивана.

Подперев щёку кулаком, Гарин смотрел на Машу.

Движения Машиного тела убыстрились, обе ноги беспокойно задвигались. Титановые пальцы стали чаще жать на ковер, голая нога застучала по спинке дивана. По телу прошла конвульсия, оно выгнулось дугой, застыло, и Маша издала глухой нутряной стон, переходящий в рычание. Голова её затряслась. Со звуком вытягиваемой пробки палец выскочил из рта, прежняя рука резко откинулась назад.

— Да-да! Да-а-а-а! Да-да! Да-а-а-а! Да-да! Да-а-а-а-а-а-а!! — прокричала Маша громко и протяжно.

Тело её выгнулось сильнее, застыло, а потом расслабленно рухнуло на диван.

Она жадно задышала, раскрыв рот. Впалые щёки её слегка заалели.

Успокоившись, она облизала губы.

— Про что мы… говорили? — спросила она, глядя в потолок.

— Про общий сон.

— Который… как слон?

— Или как мамонт.

— Нет. Как врамонт.

— Врамонт?

— Да. Как врамонт. Или как аборамонт. Или как аморамонт.

— Аморамонт? — Гарин вздохнул, сцепив руки на столе.

Он был по-прежнему спокоен. Заплывшие веками глаза смотрели тепло и внимательно.

— Да. Аморамонт, — продолжила Маша, серьёзно и пристально глядя в потолок, словно читая что-то написанное на нём. — Это же так… красиво: аморамонт. Амо-ра-монт. Амо. Ра. Монт.

Гарин улыбнулся.

— Гарин?

— Да, милая.

— Ты знаешь, что такое… Амо. Ра. Монт? — спросила она совсем тихо.

— Знаю, — серьёзно ответил Гарин. — Амо. Ра. Монт. Это наш мир. Самый лучший мир во Вселенной.

Примечания

1

Вечное напоминание (нем.).

2

Охрененно-добропроклятое утречко! (амер. англ.)

3

Нечитабельно! (англ.)

4

Отрывок из песни «Smells Like Teen Spirit» американской рок-группы Nirvana.

5

Хорошо выспались? (нем.)

6

Не очень (нем.).

7

Точно (нем.).

8

Это было великолепно, спасибо (нем.).

9

Ну и пожалуйста! (нем.)

10

Сука сраная! (франц.)

11

Подсознательное (нем.).

12

Political beings — политические существа (англ.).

13

Договорились (нем.).

14

Отрывок из песни «Песня о маршале Берия», авторы В. Мурадели, А. Лугин.

15

Мы справимся (нем.).

16

Отрывок из песни «Cotton Fields», автор Huddie Ledbetter.

17

Отрывок из песни «À Paris», автор Francis Lemarque.

18

Отрывок из песни «Lili Marleen», авторы Norbert Schultze, Hans Leip.

19

Отрывок из песни «Mama Weer All Crazee Now» британской рок-группы Slade.

20

Дамы и господа, искусство пердения! И пожалуйста, не забывайте: не каждый бздёх — искусство! (англ.)

21

Колоссально (нем.).

22

Большая Берта (нем.).

23

Booty — попочка, жопка (амер. англ.).

24

Покойтесь с миром, дорогие мои (нем.).

25

Я тоже ужасно голодна (нем.).

26

Миленький, только прошу тебя, постепенно, постепенно (франц.).

27

О мой неистовый, мой горячий! (франц.)

28

Ещё, ещё! Сильней! (франц.)

29

Доброе утро (казах.).

30

Как жаль! (казах.)

31

Тыл (кит.).

32

Ну вот, наконец-то хоть кто-то нас узнал! (франц.)

33

Невероятно! (франц.)

34

Что, простите? (нем.)

35

Договорились! (нем.)

36

Господа, я пью за тех, кто правил миром! (франц.)

37

Убирайся к чёрту в преисподнюю! (итал.)

38

Снежные осы (фин.).

39

Жадный чёрт (алт.).

40

Подлец (казах.).

41

Какая неожиданность! (нем.)

42

Первая исламская революция.

43

Студенческие братства (нем.).

44

Это незабываемо (нем.).

45

Огня-огня! (алт.)

46

Дурак (кит.).

47

Романс «Здесь хорошо», авторы С. Рахманинов, Г. Галина.

48

Отрывок из русской народной песни «Из-за острова на стрежень», слова Д. Садовникова.

49

Добрый вечер, господин доктор! (франц.)

50

Это так мило! (франц.)

51

Ваше величество, я пью за ваше очарование! (франц.)

52

Кто-то пришёл! (казах.)

53

Renyxa — чепуха (псевдолатынь).

54

Граница на замке.

55

Тупой, исполнительный работяга (кит.).

56

Как камень (нем.).

57

Сливок залил — заправился.

58

Я мальчик! (алт.)

59

Доброе утро! (япон.)

Content

Владимир Георгиевич Сорокин
Доктор Гарин

Часть первая Санаторий «Алтайские кедры»

Часть вторая На север

Часть третья Барнаул

Часть четвёртая Матрёшка

Часть пятая Глаз в небо

Часть шестая Белая ворона

Часть седьмая Белый ворон

Примечания