Андрей Рубанов

Человек из красного дерева

© Рубанов А.В.

© Бондаренко А.Л., оформление

© ООО “Издательство АСТ”

Часть первая

1

В начале весны, в последний день масленичной недели, в нашем городе произошло ограбление и убийство.

Трагически кончил жизнь известный, уважаемый человек, историк – искусствовед Пётр Георгиевич Ворошилов, 65-летний обладатель коллекции старых икон и других редкостей, имеющих отношение к религии.

Одинокий житель благополучного района, хозяин собственного большого дома.

Крепкий, без признаков стариковской дряблости, в прошлом – перспективный московский учёный, кандидат наук. Затем – конец карьеры, переезд из Москвы сюда, на родину, в город Павлово – и вот: смерть.

Поздним вечером преступник разбил окно, влез в дом и похитил редкий предмет: часть деревянной статуи, голову женщины.

Деревянная голова хранилась в особой стеклянной витрине, которую злоумышленник также разбил.

На шум из спальни выбежал хозяин дома.

Что произошло дальше – никто не знал. Петра Ворошилова нашли мёртвым возле разбитой витрины.

На пульте дежурного по городу был отмечен звонок: Ворошилов успел сообщить о вторжении то ли непосредственно перед встречей с похитителем, то ли сразу после неё.

Следов насилия на теле не отыскали; по официальному заключению, несчастный умер от обширного инфаркта.

Таким образом, юридически случай не попадал под определение убийства – но городская молва постановила по-другому.

Учёного искусствоведа ограбили и убили – так решили люди.

Многие в городе интересовались этим происшествием. И я тоже.

Ворошилов был местный, н а ш е н с к и й. В своё время он считался небольшим столичным светилом, несильно, но полезно согревающим издалека свою малую родину. Искусствовед Ворошилов много лет разнообразно помогал городскому краеведческому музею. Он был одним из тех, кто добился сохранения исторической части городской набережной: ходил по инстанциям, по высоким кабинетам. Известно было, что Ворошилов персонально помог нескольким молодым людям, выходцам из нашего захолустья, действительно талантливым ребятам, поступить в лучшие московские университеты.

Однако широкая публика почти ничего не знала про Ворошилова.

Он выглядел просто как благополучный пожилой дядька, владелец кирпичного коттеджа. Он походил на чиновника средне-высокого уровня, ушедшего на заслуженный отдых, или на полковника в отставке.

Сверкнув в столице, сделав судьбу – человек вернулся домой, изнурённый житейскими бурями, – чтобы, может быть, прожить ещё одну жизнь.

Но не прожил.

Делом об ограблении занялся самый опытный следователь городской полиции Вострин, а в помощь ему дали оперативника Застырова, также – мастера в своём деле.

Что касается меня – я оказался замешан случайно.

Меня зовут Антип Ильин.

Я простой человек, деревянных дел мастер, столяр-краснодеревщик, и меня вовлекли в расследование гибели историка Ворошилова по причине профессиональной принадлежности.

Мне, как и другим жителям города, было важно, чтобы преступника нашли и наказали.

Никому не нравится, когда рядом происходит грабёж, наглый и беззаконный поступок; если сегодня вломились к соседу – завтра могут вломиться к тебе.

Я знал погибшего Петра Ворошилова, но не близко. Видел несколько раз – на городском рынке, в кинотеатре, на набережной.

Два года назад Ворошилов прочитал в нашей городской библиотеке лекцию о древнерусском храмовом искусстве, и так вышло, что я посетил ту лекцию, и она произвела на меня большое впечатление. Ворошилов показался мне талантливым специалистом, говорил интересно, видно было, что он увлечён, любит свой предмет всерьёз; его глаза горели. Послушать лекцию собралось немного желающих, в основном – пенсионеры из рядом стоящих домов, но зато приехало местное городское телевидение и показало сюжет про Ворошилова в вечерних новостях.

Тогда, два года назад, после лекции, я отыскал профиль Ворошилова в популярной социальной сети Newernet. Ворошилов редко обновлял информацию на своей странице, никаких записей не оставлял, только ссылки на свои статьи и редкие фотографии; среди них я увидел фотопортрет дочери Ворошилова.

Из любопытства я отыскал профиль дочери.

Её звали Гера, полное имя – Георгия, двадцать восемь лет, из Москвы; художник.

Я заинтересовался ею.

Гера Ворошилова активно пользовалась социальными сетями, публиковала фотографии своих работ: галлюциногенные орнаменты, спирали и концентрические круги, а иногда просто нагромождения пятен; картины показались мне образчиками абстрактного искусства и вызывали чувство тревоги, неразрешённой загадки; лично я не любитель такой живописи, не понимаю её. Насколько я понял, Гере Ворошиловой удавалось продавать свои работы, пусть за небольшие деньги, однако на хлеб и краски хватало.

Геру Ворошилову нельзя было назвать красивой. Уж не знаю, сильно ли она правила свои снимки в фотошопе, прежде чем обнародовать. Чуть широко расставлены глаза, узкие губы и крепкий, почти мужской подбородок с прорезанной продольной ямкой. Слабый плечевой пояс, сами плечи – острые, грудь маленькая, ноги стройные, но отнюдь не модельной длины; худенькая, миниатюрная девушка с умными глазами и приятной улыбкой. Одета всегда концептуально, со вкусом и вызовом, но без перебора.

Ни на одном фото, даже на постановочных профессиональных портретах, я не увидел дорогих украшений, бриллиантов в золотых оправах, и вообще, по многим косвенным признакам видно было, что Гера Ворошилова едва сводит концы с концами.

Богема, она принадлежала к богеме, все её следы в Сети, фотографии, тексты, ссылки – всё указывало на её специальный, особенный образ жизни; например, она работала до утра, а затем спала до полудня.

Помимо фотографий картин и фоторепортажей с вечеринок она вывешивала часто и небольшие тексты, записки. Я внимательно прочитал и обдумал все. Из записок следовало, что сама о себе как о художнике она невысокого мнения. Свои картины она считала декоративным искусством, потребным лишь для украшения жилищ. Картины делала специально большие, в рост человека – такие, чтобы можно было повесить на стену большого кабинета директора банка, или в квартире успешного кинопродюсера.

Я наблюдал за жизнью Геры Ворошиловой два года.

У меня никогда не возникало желания написать ей личное сообщение или раздобыть номер её телефона, чтобы позвонить ей и встретиться. Нет, мне нравилась именно позиция Того, Кто Смотрит Издалека.

Из её публикаций было ясно, что у неё нет ни мужа, ни детей.

Не следует думать, что я её обожал, был на ней как-то зафиксирован, был её воздыхателем. Она просто мне понравилась.

Я разглядел прятавшееся в её глазах лёгкое безумие, понятное всем сильным творческим людям; иногда её взгляд был слегка затуманен; она видела не только обычную, явную реальность, но и другие миры: тонкий мир, доступный медиумам и колдунам, и мир тайный, никому не доступный, но лишь предполагаемый.

И вот – оказалось, что отец Геры Ворошиловой погиб при странных обстоятельствах, и Гера Ворошилова – девушка, за которой я наблюдал издалека, – приезжает из Москвы в наш город хоронить отца.

Конечно же, я захотел её увидеть.

Конечно, я захотел помочь ей раскрыть тайну смерти, и стал участвовать в этом так активно, как только мог себе позволить.

Разумеется, я жалел Геру Ворошилову – на неё обрушился серьёзный удар. С другой стороны, я был уверен, что она легко перенесёт смерть отца. Она была умна, а умные легче переносят горе, и чем умнее человек – тем проще ему пережить тяжёлую потерю.

Предмет, похищенный из дома Ворошилова, – голова женщины – датировался примерно XII веком. Голова принадлежала деревянной фигуре, известной как Параскева Пятница, и считалась ценнейшей, уникальной находкой. Её с удовольствием готовы были принять в дар многие музеи. Но реализовать такую вещь за наличные, каким-либо частным коллекционерам, было невозможно. Таких коллекционеров просто не существовало; Ворошилов, судя по всему, был единственным в своём роде.

То есть преступник не собирался похищать голову с целью продажи.

Кроме деревянной головы, в той же комнате в доме Ворошилова хранилась целая деревянная статуя, предположительно святого Дионисия, – она не заинтересовала вора.

Далее, злодей не тронул висевшие на стенах иконы, также – ценные, редчайшие; как раз иконы можно было сбыть задорого и относительно быстро, но преступник иконы не взял, не коснулся даже: отпечатков не нашли.

Наконец, в спальне покойного стоял дорогой компьютер с большим экраном – злодей не взял и компьютер.

Следователь Вострин и оперативник Застыров допросили местных криминалов, барыг, жульё и бандитов, однако все урки в один голос поклялись мамой, что непричастны. Кому нужна отрубленная деревянная голова? Её ни продать, ни пропить, ни проколоть. Вдобавок, по слухам, украдена не простая голова, а конкретно голова статуи христианской святой, а воры в подавляющем большинстве – люди богобоязненные, без веской причины не будут брать грех на душу.

Следователь Вострин поговорил с настоятелем городского храма Святой Троицы отцом Михаилом: что за голова такая? Мог ли её украсть религиозный фанатик? Может, эта голова – святыня?

Отец Михаил – очень практический мужчина – только засмеялся и махнул рукой. Никакая не святыня, наоборот даже. Православные христиане не ставят в храмах деревянные статуи. Их, статуи, давно запретили, аж триста лет назад. Каноническими являются только двухмерные образа Христа, Богородицы и всех святых чинов. Остатки старинных деревянных изваяний для современной церкви представляют только узкий исторический интерес. Мог ли похитить деревянную голову религиозный безумец? Конечно, мог, безумцы бывают всякие, бывают и те, кто подчиняется бесам всецело. Но лично он, отец Михаил, не знает таких людей в своём приходе, и в случае с похищением головы советует следователю Вострину искать подозреваемого в картотеке городского психиатрического диспансера. Ни один нормальный верующий христианин, сказал отец Михаил, не будет красть и хранить куски старых храмовых статуй, никакого практического применения им нет, и место их – в музее, и больше нигде.

На отпевании и на похоронах я не присутствовал, но забежал на поминальный банкет – и там впервые увидел Геру Ворошилову в реальности.

В дорогом ресторане человек пятьдесят сидело за длинным столом. Я заметил главного по культуре из мэрии, и ещё среди прочих скромно маячил оперативник Застыров: делал свою работу, выглядывал подозреваемых.

На стоянке возле кабака сверкали две дорогие машины с московскими номерами: хоронить искусствоведа Ворошилова приехали его коллеги, двое мужчин и красивая женщина, блондинка без возраста; они, кстати, оплатили и полированный гроб, и поминальный стол с блинами и винегретами.

Но я видел москвичей только издалека.

В обычной ситуации Гера Ворошилова казалась бы привлекательной, но сейчас, в шоковом состоянии, с бледными губами, в чёрном свитере, подчёркивающем худобу, со взглядом непонимающим и беспомощным, она просто сливалась с фоном; вокруг неё скользили приблизительно такие же люди в чёрном, с умеренно-скорбным или просто задумчивым выражением одинаковых лиц, как бы разгладившихся от близкого присутствия смерти.

Зашёл помянуть усопшего и отец Михаил, и произнёс тёплую речь: покойный, как теперь все вдруг узнали, жертвовал на храм и был верным прихожанином, регулярно причащался и исповедовался.

Отец Михаил говорил прочувствованно и выглядел искренне расстроенным.

Ни к отцу Михаилу, ни к дочери покойного я подходить не стал; перемялся в дверях и быстро ушёл.

Мне было важно посмотреть на девушку.

Дух её, несмотря на крайнюю подавленность, был огромен и очень силён, подсвечивал лицо и глаза бледно-оранжевым пламенем, какой бывает от горения самого лучшего и сухого дерева.

Потом всё кончилось. Мертвеца почтили тризной – и разошлись, каждый в свою сторону.

Похитителя деревянной головы и саму голову по горячим следам отыскать не смогли.

Спустя три недели в городе произошло другое шумное событие: пьяный чиновник, глава городского отделения пенсионного фонда, на машине сбил старуху. И про деревянную голову забыли.

В интернете есть описание и фотографии головы. Там она называется “деревянная голова святой Параскевы, часть храмовой статуи, XII век”. Также указано, что артефакт “находится в частной коллекции”.

Если верить интернету, деревянная фигура была вырезана из дубового массива, из нижней, комлевой части ствола – самой прочной.

Это дерево было ничуть не слабей железа.

Тому, кто отрубил дубовую голову, пришлось сильно постараться. Чтобы разъять пополам кусок дуба толщиной в ногу, обычный человек будет махать топором полчаса.

Деревянную фигуру разбили предположительно в начале XVIII века, в царствование Петра Первого, во времена гонений на истуканов. Голову отделили от фигуры и бросили в огонь, но дубовый комель разгорается медленно; кто-то, не согласный с огненной казнью святого образа, выхватил голову из пламени, сберёг, передал другому, тот третьему, – через триста лет она оказалась в руках Петра Ворошилова.

До наших дней голова дошла частично обугленная с левой стороны.

Резчик, живший почти тысячу лет назад, изваял голову с изрядным тщанием и любовью, Параскева выглядела красавицей, но не на современный манер, а в соответствии с каноном начала второго тысячелетия; про тот канон мы почти ничего не знаем, только догадываемся. У Параскевы большие печальные глаза, непреклонно сжатые губы, треугольное лицо, выпуклый лоб, полукруглые брови (безусловно, богатые брови считались в те времена признаком совершенства, породы, здоровья). Волосы упрятаны под покров, позади затылка – вогнутый нимб, составляющий единое целое с головой. Брови и глаза подведены углём, щёки – свеклой. Покров, очевидно, окрашен луковым отваром, его цвет светло-жёлтый, от времени совсем потерявший яркость. Всё же статую за девятьсот лет существования подновляли около сотни раз, и красители глубоко въелись в дерево; Параскева навсегда осталась краснощёкой, с подведёнными глазами.

Вторая часть деревянной скульптуры – собственно тело – считалась утраченной; очевидно, тело разрубили на несколько кусков и сожгли.

На той же интернет-страничке есть упоминание, что голова представляет научную ценность, но какова именно эта ценность, в рублях или, скажем, в евро, – сведений нет.

В интернете каждый сможет без усилий найти подробные материалы о кандидате исторических наук П.Г.Ворошилове, с перечнем его научных работ, на YouTube есть видеозаписи лекций. Пётр Ворошилов разрабатывал тему русских деревянных храмовых статуй, сам организовывал экспедиции в разные части и углы страны, и за тридцать лет научной работы нашёл около трёх десятков деревянных изваяний, подробнейше описал их и исследовал, бо́льшую часть – отреставрировал и передал российским музеям, меньшую часть – продал в США и во Францию, в частные коллекции, с разрешения министерства культуры. Полученные от западных коллекционеров деньги пошли на финансирование текущей деятельности Института истории искусств и оплату расходов научных проектов самого Петра Ворошилова: он продолжал снаряжать этнографические экспедиции, с привлечением студентов старших курсов, каждый раз собирал богатый материал, выступил научным руководителем у многих учеников. При этом сам Ворошилов так и не защитил докторскую диссертацию, – изучив его публикации, можно было сделать вывод, что Ворошилов сначала сделал быструю, восходящую карьеру, но затем совершенно охладел к ней, а свой уникальный научный материал щедро раздал ученикам.

В конце нулевых Ворошилов получил Государственную премию в области истории искусств, прочитал цикл лекций в американских, французских и итальянских университетах, его книгу перевели на несколько языков, и он вот-вот мог бы стать модным русским учёным, критикующим Россию изнутри, и однажды статьи о талантливом историке вышли почти одновременно в “Guardian” и “Frankfurter Allgemeine Zeitung” – но дальше этих статей дело не пошло; Ворошилов не захотел быть европейской знаменитостью, – да его, честно говоря, в таком качестве не особенно и ждали; мода на русских давно прошла в Европе.

Этот человек не зря прожил жизнь. Кафедра Института истории искусств, где работал Пётр Ворошилов, объявила о посмертном издании – в одном томе – всех его трудов.

2

Меня зовут Антип Ильин.

Я живу в деревне Чёрные Столбы, рядом с городом Павлово.

В той же деревне родился Олег Застыров, оперуполномоченный УВД города.

Мы с ним – земляки.

Я помнил его как пацана Олежку с вечно развязанными шнурками, потом – как школьника, хулигана, драчуна и двоечника, курящего с седьмого класса, потом – как участкового милиционера. Из хулиганов часто получаются хорошие участковые милиционеры. Теперь оперуполномоченный Олег Застыров считался грозой павловских преступников. Решительный, с прищуренным злым глазом, с двумя золотыми зубами в нижнем ряду, с боксёрской челюстью, – он и сам походил на бандита.

Распутывая дело о похищении деревянной головы, оперативник Застыров обратился за помощью ко мне.

Ты столяр, краснодеревщик, сказал он, давай консультацию, рассказывай всё, что знаешь, а с меня – три литра нефильтрованного.

В чём ценность деревянной головы, в чём уникальность, действительно ли она такая старая, как утверждают? Застыров хотел знать всё.

Сырым и ветреным мартовским вечером мы устроились пить пиво в спортивном баре на улице Октября, в удобном углу, – и земляк, после второй кружки, под сушёную рыбу, перегнувшись через поцарапанный стол и сверкая золотыми зубами, показал мне большие цветные фотографии украденной деревянной головы. Снимки делал сам покойный Ворошилов. И я, внимательно рассмотрев, сообщил земляку много полезного.

Владелец обходился с головой очень бережно, хранил в музейном контейнере, явно сделанном на заказ, и держал контейнер в тёмном углу, чтобы дерево не выгорало под прямыми солнечными лучами. Владелец явно придавал большое значение голове, любовался ею – иначе спрятал бы в сундук, с глаз долой.

Если держать её всё время в сухом помещении, она будет храниться практически вечно. Если под открытым небом – она тоже продержится долго, десятки лет, но потом понемногу начнёт гнить от сырости.

Фигура была невысокая, примерно метр шестьдесят пять. И очень тяжёлая: одному едва поднять, а перетаскивать – только вдвоём. Соответственно, голова женщины, вырезанная из нижней, прикорневой части дубового ствола, была немного меньше головы среднего человека, и тоже – тяжёлая, килограмма четыре. Но, может, и все восемь. Если этой голове действительно девятьсот лет – так в те времена дубы росли совсем другие, втрое толще нынешних, и плотность их древесины могла быть в два раза выше против современной.

Так или иначе, таскать всё время эту тяжкую голову с собой, в сумке, портфеле или рюкзаке, – неудобно. Её нужно где-то прятать.

Кому могла понадобиться эта голова – бог весть. Сейчас, как и сто лет назад, из дуба и прочего крепкого тяжёлого дерева делают в основном мебель, двери, полы и паркет. Всевозможные декоративные фигуры вырезают, наоборот, из лёгкого, мягкого материала, вроде липы. Но спрос на такие фигуры ограниченный. Любителей, энтузиастов, резчиков по дереву немного. Есть люди, влюблённые в это ремесло, одно из самых древних. Все такие мастера – большие оригиналы, сумасшедшие в хорошем смысле слова; большинство из них религиозны. Резьбой по дереву, кстати, занимаются и многие монахи, чернецы и трудники, в монастырях и окрест монастырей.

Иногда эти мастера для собственного удовольствия вырезают круглые скульптуры. Потом хранят их у себя в домах, в кельях, чаще – дарят музеям. В церквях их ставить нельзя: православная традиция одобряет только иконы, двухмерные, символические изображения, а трёхмерные круглые статуи отвергает как излишне плотские, тварные. Резные фигуры часто используют для украшения иконостаса, но только в декоративных целях.

И тогда, уже примерно на пятой кружке, я дал Застырову совет. А что, если, сказал я, покойный учёный хотел восстановить целостность деревянной фигуры? Что, если Ворошилов собирался изготовить тело и соединить его с имеющейся головой? Что, если он искал умельца, способного вы́резать ему тело деревянной женщины? Не следует ли проверить электронную почту Ворошилова и все его бумаги, на предмет поиска адресов и контактов с профессиональными резчиками по дереву?

Застыров поблагодарил меня, обнял мокрой рукой за шею, пьяными губами поцеловал в щёку; достал телефон и всё записал, а потом долго листал на том же телефоне фотографии, нашёл и протянул мне.

На экранчике я увидел серое морщинистое лицо, стёкшее книзу. Глаза были широко раскрыты и выражали смертный страх.

Он спиной вниз лежал, сказал Застыров, и смотрел в потолок. Я много жмуров видел, но такого – никогда. Учёный реально очень испугался. И испугал его – конкретно вор. Он взял голову и сразу ушёл, тем же путём, а этот – лёг на спину и помер. У него ещё руки были согнуты в локтях, и пальцы скрючены (Застыров показал, как именно скрючены), но это часто бывает: предсмертная судорога.

Мне было неприятно рассматривать фотографию покойника, и я отвернулся.

На шестой кружке Застыров пожаловался: следствие движется со скрипом. Первым делом требовалось найти ответы на два главных вопроса. Во-первых, кто последним видел Ворошилова живым? Во-вторых, кому была выгодна его смерть?

Ответ на первый вопрос нашли быстро. Раз в неделю покойного историка навещала женщина, Екатерина Беляева, также известная как Катя Блонда: представительница известной профессии. Город наш невелик, и про Катю все знали, и про то, что она ходит к историку, – тоже знали. Катя давно перемахнула сорокалетие, обрела большой и разно- образный опыт в своём нелёгком деле, и теперь имела отборную клиентуру, немногочисленную, но надёжную и платёжеспособную. В день совершения грабежа Катя провела с Ворошиловым в его доме два часа. Застыров допросил Катю, но ничего полезного не выяснил. Кате нравился красивый мужественный историк Ворошилов; на допросе Катя рыдала. Деревянную голову и прочие редкости видела, но никогда не интересовалась, а Пётр ничего не рассказывал. Он был сильный, обходительный и щедрый, хоть и не такой богатый, каким его считали в городе, – скорее, наоборот. Жил, по всей видимости, на сбережения. Много работал: говорил, что накопил большой архив и теперь приводит его в порядок. К сожалению, злоупотреблял выпивкой. О том, что Катя навела на его дом грабителя, не могло быть и речи: Катя тщательно берегла свою репутацию, насколько это слово применимо к дамам её ремесла, и вообще, хотела бы, в идеальном случае, сойтись с Ворошиловым всерьёз и выйти за него замуж; а почему нет, он был крепкий, спокойный, одинокий, ему не повредило бы иметь рядом взрослую умную подругу – глядишь, она бы его и от выпивки отучила, и хозяйство привела бы в порядок. Застыров объявил Кате, что “взял её на карандаш”, то есть – улик против неё не нашёл, но и подозрений не снял.

Ответ на второй вопрос – кто был заинтересован в смерти историка – тоже лежал на поверхности. Единственная дочь покойного, Георгия Петровна, весёлая столичная девушка-хипстер, унаследовала двухэтажный кирпичный дом с участком в лучшем, самом чистом и дорогом районе нашего города, на машине – десять минут до центра и набережной. Дом стоит больших денег.

А в доме – коллекция, иконы, чтобы оценить их – потребуется время, но вполне может быть так, что коллекция стоит дороже самого дома.

У девчонки есть мотив, сказал Застыров. Официально она нигде не работает, рисует картины. Ездит на маленькой машинке фиолетовой масти. Имеет задолженность по кварплате и по автомобильным штрафам. Яркая, обаятельная девушка, хоть и не красотка. Не замужем, детей нет. Квартиру ей купил отец. На счету в банке – несколько тысяч рублей. Можно предположить, что нуждается в деньгах.

Ещё любопытный факт, продолжал Застыров. Дом покойного мы опечатали, как положено, но девчонка неожиданно изъявила желание переехать и пожить в нём. Следователь Вострин разрешил. Она уже там, в доме, уже заселилась и вставила стекло взамен разбитого. С чего бы вдруг этой звезде перебираться из Москвы в город Павлово?

И последнее: не далее как вчера Гера Ворошилова сама пришла к Вострину и сказала, что хотела бы принять участие в поимке грабителя, и сообщила некую важную информацию. Говорили вдвоём почти час; после разговора Вострин ничего не поведал своим коллегам и никаких действий не предпринял, хотя ходил задумчивый.

Будем разрабатывать дочь покойного, сказал Застыров. Чутьё подсказывает, что ниточка ведёт в Москву.

Тут я напрягся. И прикусил язык, чтобы Застыров не заметил моего замешательства. Я-то понимал, что Гера Ворошилова не могла замыслить злодейство. Два года я наблюдал за нею – достаточный срок, чтобы узнать, что у человека в голове и в сердце. Нанять киллера для собственного родного папы ради нескольких миллионов рублей мог только очень низкий, очень жадный, а главное – очень ограниченный человек. Дочь искусствоведа Ворошилова вовсе такой не казалась.

Она ни при чём, хотел сказать я, она живёт в своём мире, её интересует только организация своих персональных выставок – художник должен выставляться, иначе какой он художник? Она, эта девушка, далека от мыслей о грабежах со взломом, и про своего отца и его особняк совсем не думала, ни разу за два года про отца не упомянула!

Ничего не сказал, пожал плечами.

Если бы признался, что слежу за Герой Ворошиловой, читаю её посты, разглядываю её фотографии, – Застыров и меня бы взял на карандаш, не посмотрел бы, что земляк и старый товарищ.

Он мог выпить за раз пять или шесть литров пива; после трёх литров становился весел, лез обниматься; после пяти – тяжелел, мрачнел.

В моей деревне все такие: когда пьют – весёлые, когда напиваются – страшные.

Вот моя версия, сказал он. Ворошилов хорошо знал преступника. И они встретились лицом к лицу. Преступник – человек решительный, судя по его действиям – и вовсе безбашенный. Он знал, что в доме есть сигнализация: на заборе висели стикеры охранного агентства. Не испугавшись, он перелез через забор, подтащил к окну перевёрнутую на зиму вверх дном бочку для воды, забрался, вышиб стекло – и пролез в комнату.

Частиц одежды на осколках оконного стекла не нашли.

Когда грабитель уже вторгся в дом – вышел Ворошилов, в пижамных штанах и футболке с надписью “Harvard University”.

Подробность, мало кому известная: в руках искусствовед держал помповое гладкоствольное ружьё, купленное когда-то, в конце девяностых, на законных основаниях. Однако Ворошилов не выстрелил.

Следов драки нет, на теле умершего – никаких повреждений.

То есть обвинить преступника можно только в грабеже, в открытом хищении чужого имущества, согласно действующему кодексу – от шести до двенадцати лет тюрьмы. А вместо убийства злодею – когда поймают его – пришьют только причинение смерти по неосторожности.

Но когда поймают – а его поймают, добавил Застыров, я лично поймаю, – сомневаться не приходится: судья назначит от души, лет десять минимум. Ведь если грабитель забрался в дом, зная, что там есть люди, – значит, был готов к насилию, к пролитию крови.

Вероятнее всего, Ворошилов спал: в его аптечке найдены антидепрессанты и снотворное разных видов. Он проснулся, схватил ружьё и выбежал, когда вор собирался покинуть дом.

Нет, они были знакомы, это ясно.

Преступник мог бы напасть на хозяина и разбить ему череп так же легко, как разбил оконные стёкла, – но не напал.

В свою очередь, хозяин мог застрелить незваного гос- тя – но не поднял оружие.

Они знали друг друга, они о чём-то поговорили; один забрал добычу и ушёл, другой умер от шока, от испуга.

Но учти, земеля, добавил Застыров, я тебе ничего этого не говорил.

Он заплатил за пиво, и мы разошлись в разные стороны: Застыров сел в машину – хоть и пьяный, а точный в движениях; включил музыку и уехал, а я пешим свернул за угол, пересёк улицу и вошёл в здание автовокзала.

Я успевал на последнюю маршрутку.

Мне было хорошо, дух мой – неподвижен, спокоен.

Да, я напоил товарища и выведал у него секреты уголовного дела. Но я и помог тоже, дал совет, высказал соображения. В этой ситуации мы действовали на одной стороне: оба хотели понять, как и где искать преступника.

Это не было обманом и хитростью; нет на мне за это греха.

3

Меня зовут Антип Ильин.

Я взрослый, поживший человек.

Внешность моя – приятная, но не сильно запоминающаяся, глаза тёмно-серые, лицо прямоугольное, нос прямой, ноздри крупные, лоб высокий, надбровные дуги – сильно выраженные, уши – маленькие и прижаты, дёсны довольно слабые, зубы – все до одного целые, средней крупности и отличной белизны, губы – полные и красные, но в меру; волосы – до плеч, ржаного цвета, я их иногда забираю в хвост. Среднего роста, пропорционального сложения, размер одежды – сорок восьмой. Живот впалый. Голос негромкий, низкий. На вид – примерно тридцать пять лет. Ни морщин, ни седины, ни сутулости, никаких физических недостатков никогда не имел. Двигаюсь ловко, подобно спортсмену. Борода и усы не растут. Если одеться модно и причесаться гладко – сойду и за молодого, но незачем.

Грудь немного узкая, и тазовые кости, но и то, и другое крепко, за многие десятилетия привыкло к ходьбе и к разнообразным физическим напряжениям. Спина – сильная, от талии расходится косыми мышцами резко в стороны.

Пониже и левее шеи, поперёк ключицы, тянется длинный шрам – давно получен, ещё при рождении.

У меня хороший крепкий дом, собственноручно собранный из соснового бруса. Маленький одноэтажный дом без затей, без излишеств, комната и кухня – мне одному в самый раз. Узкая кровать, шкаф с одеждой, на столе компьютер, выше – три полки с книгами, в красном углу – образа, лампада горит.

Мою деревню по южному краю огибала речка, когда-то сильная, а теперь напрочь высохшая, только овраг остался. На самой излучине со временем намыло возвышенность, пологий холм, песчаный, не сильно высокий: на нём я и поставил свой дом, наособицу от остальных.

Зато под фундаментом у меня – много метров плотного белого песка: я сделал под домом большой подвал в рост человека; этот замечательный подвал остаётся сухим даже весной.

Чтобы найти мой дом, нужно пройти всю деревню до конца и потом ещё по просёлку через берёзовую рощу.

Ещё месяц назад эта чёрно-белая роща звонко трещала от мороза, а сейчас, в начале апреля, тяжко пахнет набухающими почками.

Хорошо бы радоваться этому благоуханию с кем-нибудь вдвоём, но, к сожалению, я одинок теперь.

Есть друзья, есть родственники – а женщины нет.

Возможно, она появится позже.

Радости семейной жизни, любовь и смех детей, подарки под новогодней ёлкой, горячие объятия в ночной темноте, – всего этого я пока лишён.

Однако взамен меня одарили другими удовольствиями; я не вправе роптать, а наоборот, каждый день возношу Создателю горячие благодарности. Моя долгая жизнь могла бы вовсе не начаться, а начавшись – оборваться в любой миг. Но я цел и невредим.

Я не инвалид, и в плане мужской силы всё у меня хорошо. И связи с женщинами у меня были, иногда – долгими годами. Разные отношения, с разными женщинами. Но единственной, мне подходящей по духу, так и не отыскал.

В сорока километрах от моей деревни находится город Павлово с населением в сто тысяч: раскиданный, малоэтажный, вытянутый с севера на юг вдоль берега реки Игирь, впадающей в Волгу.

Не ищите Павлово на карте. Городов с таким названием в России много.

Город довольно старый, впервые упоминается в летописях времён Василия Тёмного. В более поздние времена известен как одна из неофициальных столиц старообрядчества: тысячи раскольников однажды бежали в наши непроходимые боры, основали общины, колонии, торговые и ремесленные предприятия, дали начало нескольким богатым купеческим фамилиям, – а купцы, как это было принято, подняли в центре города каменные дома, храмы, торговые ряды и уездную больницу. В конце XIX века они же добились строительства железной дороги и перевалочной базы с речных барж – в вагоны, и наоборот; любой непьющий отец семейства мог найти тут работу. Таким образом, город наш трудовой и торговый, мы хоть и не процветаем, но и не загибаемся; впрочем, теперь весь мир так живёт.

Конечно, мы тут все – провинциалы, глупо спорить. Однако же зачем-то и мы нужны. Пусть и дремучие, но не вымираем, уцелеваем, сохранены божьим попущением.

Громадная и важная часть моей жизни связана с Павлово: знаю все его переулки, все тупики, и всех, кто хоть что-то значит, от автослесаря до мэра, и за всеми событиями в родном городе внимательно наблюдаю – из собственной обыкновенной любознательности, которая не даёт мне покоя всю мою жизнь, сколько себя помню.

А за некоторыми событиями – наблюдаю особенно пристально.

4

В стаю в половине седьмого утра.

Внимательно осматриваю себя в большом зеркале.

Подхожу к образам и молюсь. Теперь Великий пост: нельзя не молиться.

Одеваюсь всегда просто: тканевая чёрная куртка с глубокими внутренними карманами (обшлага обмахрились, пора брать новую, такую же), рубаха серая, джинсы – и крепкие ботинки. Для ходьбы по нашим жидким грязищам пригодна только непромокаемая обувь, и притом дешёвая, чтоб не жалеть её.

Были времена – я в это время года ходил в сапогах, и в резиновых, и в кирзовых, и в яловых, но однажды понял, что ходить в сапогах уж совсем неприлично, всё равно что в лаптях; люди смотрят как на дикаря. И с тех пор хожу в ботинках.

Бумажник и телефон – в правый карман, а в левый – старый плеер, дисковый, любимый, привычный. Провода от наушников кидаю на загривок, под воротник.

За брючный ремень, вдоль спины, помещаю своё оружие – шабер, или, по-простому, напильник, с остро отточенным краем; без оружия дом не покидаю.

Тушу резким выдохом лампаду.

Запираю дубовую дверь – сам её делал, не своротишь.

Прохожу березняком до деревни, потом к дороге; четверть часа неспешным шагом; с утра торопиться не люблю.

Выхожу на дорогу: тут ржавый павильончик, крыша в дырах, неприятное место, неухоженное, но приходится терпеть; я стою, жду, один такой.

Маршрутка подъезжает, сажусь, здороваюсь.

После утренней молитвы мне всегда спокойно: мыслей нет, внутренний монолог остановлен.

Весна, апрель, Великий пост: время воздержания и раздумий о смерти.

Пора Великого поста совпадает с голодом, наступающим в народе в конце зимы и в начале весны – когда съедены все припасы, когда мыши разочарованно бегают по пустым полкам погребов.

Сейчас голода нет. В машине сидят, кроме водителя, ещё трое: две женщины и мужик. Все жуют: мужик – шоколадный батончик, женщины – семечки. Почему-то в наших краях семечки популярны. Все лузгают, как в Краснодаре. Хотя подсолнечник у нас не растёт.

Я поздоровался, мне ответили.

Всех попутчиков я знал – день за днём мы двигались одной и той же изъезженной дорогой, из деревни – в город. Маршрутное такси проезжало через Беляево, Косяево и Чёрные Столбы, и везде забирало одного, двух человек, и все мы ехали работать в город. Вечером – примерно тем же составом – возвращались по своим деревням.

Когда-то, тридцать лет назад, здесь курсировал автобус, дребезжащий ПАЗ с дверями-гармошками, всегда неплотно закрытыми, и зимой из этих дверей сквозило немилосердно; автобус набивался битком – и в проходе стояли, и девки молодые сидели на коленях у парней. Но год шёл за годом, наши деревни пустели, народ подвымер, а новый не народился, уехали все.

Сейчас в моих Чёрных Столбах живёт восемь старух и дед, а из рабочего возраста – двое: я и хозяйка сельпо, известная в округе как “Зина-из-магазина”, мы с ней дружим.

Но вместо весёлого, малость облезлого автобуса мимо деревни ходит машина на десять мест, всегда полупустая.

Был ещё Олег Застыров, но он уехал вместе с родителями, и больше не возвращался, осел в городе и жену взял городскую, она заведует магазином обуви.

Летом к нам в Чёрные Столбы наезжают из Павлово, по выходным особенно: с детьми, с собаками, бани топят, шашлыки, музыка, на мотороллерах гоняют, запускают фейерверки даже.

А как похолодает – всё. На полторы улицы – девять пенсионеров, Зина и аз, грешный.

Говорят, что, если б власти протянули в нашу сторону газопровод – деревни восстали бы из уныния, и многие из тех, кто уехал, вернулись бы в свои родовые дома и жили бы круглый год, зимой отапливаясь газом.

Но власти пожалели сил тянуть трубу в наш угол; остались мы без газа. На зиму – купи машину дров, вынь да положь.

По всей стране огромное множество раскидано деревень таких же, как моя, и никто не знает, что делать с этими деревнями. Тянуть трубу к каждой хибаре невозможно. Отправлять “скорую помощь” в каждое отдалённое сельцо, к каждой помирающей бабке, за полсотни вёрст по убитым просёлкам – хлопотно.

Так умирают деревни. К нам уже почтальон даже не приходит: мои бабки ездят за пенсией в город.

Всего пути, от деревни до остановки “Мебельная фабрика”, – тридцать пять километров, по узкой дороге: сначала вроде летим, но на полпути начинается затор, и дальше машина едва ползёт.

Час я добираюсь утром туда, и ещё час вечером назад.

В пути я обычно втыкаю наушники и слушаю свой плеер, иногда читаю, но чаще – просто смотрю в окно, на деревья и холмы: мне уютно в дороге, хорошо. Это человеческое, настоящее чувство: в машине ли, в поезде, а хоть пешком или на лыжах, когда пересекаешь пространство – ты наслаждаешься.

Просторно, свободно у нас.

Холмы красивые, пологие, поросшие сосновым и еловым лесом, но и берёзовые рощи есть, там по весне люди добывают сок и потом на рынке продают трёхлитровыми банками: от всех болезней помогает, и если каждый день пить по два стакана – волосы начинают блестеть. И квас делают на берёзовом соке, и даже гонят веселящий напиток, он так и называется: “берёзовое вино”.

Холмы остаются за спиной, впереди – серое облако; это наш город и его испарения, дымы труб.

И вдруг мимо, навстречу – проезжает маленький автомобиль, нездешнего фиолетового цвета; я вздрагиваю, тяну резиновую ручку, чтоб отодвинуть створку окна, высунуть голову и посмотреть вслед, но окно недостаточно велико, чтобы моя голова пролезла.

Это её, Геры Ворошиловой, автомобиль, микролитражка с небольшими колёсиками. Такого цвета – единственная в городе. Куда поехала московская девушка – непонятно. Я решаю пока об этом не думать.

5

Остановка маршрутки – прямо у проходной. Фабрика называется “Большевик”.

Хозяину фабрики подсказали, что называть свой бизнес лучше каким-нибудь старым словом, восходящим к славной эпохе Советского Союза. Потенциальные клиенты должны думать, что “Большевик” существует сто лет, что фабрика непотопляема; а меж тем она возникла тут, на окраине города, уже в новейшие времена, в нулевые годы, и к большевизму не имеет никакого отношения.

Работающие на фабрике весёлые пролетарии тут же переделали название в “Борщевик”.

Здесь я работаю с первого дня.

Я тут – один из немногих, кто отличает фальцгебель от зензубеля.

На нашей фабрике изготавливают дорогую мебель и паркетную доску из ценных пород дерева, главным образом – из дуба и лиственницы.

Мы делаем столы и кровати, двери, шкафы; всё очень крепко, купил один раз – и на всю жизнь, и ещё детям достанется.

Вообще, мы делаем всё что угодно, из любого дерева, от палисандра до карельской берёзы. Лично я на заказ делаю шахматы и нарды, и сделал их много, но в последние годы заказов нет. Шахматисты теперь сидят перед экранами и играют с машиной.

Основной товар – паркет, конечно. Но и кровати, и двери хорошо идут.

Спрос на нашу мебель небольшой, и предприятие не богатеет. Ходят слухи, хозяин собирается продать бизнес, но не может, из-за долгов. Мэр и его люди тоже против закрытия фабрики: жалко терять сотню рабочих мест с белой зарплатой.

Однако и без работы мы не сидим. Павловский “Большевик” – известная торговая марка, реклама по всей стране.

Столы и кровати наши – действительно хороши; я сам их делаю, руками, и свою работу уважаю, как говорят в нашем цеху.

Охранник на проходной кивает мне и пропускает за высокий забор.

Меня тут все знают. Я старейший работник, мой портрет висит в главном коридоре на доске почёта, в левом верхнем углу, – долго висит, и наполовину уже выгорел, и моя физиономия там обрела жёлто-серый цвет, как у сухой сосны, словно я чем-то болен и вот-вот скончаюсь.

А я ничем никогда не болел.

Невелика фабрика: склад, сушилка, пилорама, сборочный цех, столярный, токарный, а на втором этаже – кабинет хозяина с огромными стёклами на две стороны; через одно стекло хозяин наблюдает за токарями, через другое – за сборщиками; стекло толстое, звуконепроницаемое, чтоб хозяин не оглох, потому что шумно очень.

Зачем хозяину надсматривать за сборщиками – неизвестно; сборщик если крадёт – то по мелочи, десяток шурупов в ботинок затолкает и пошёл. Основное воровство всегда на складе. Там – самые ухватистые ребята, там каждый месяц кого-то с треском увольняют за недостачи и пропажи.

Невелика фабрика – но мне нравится. Вообще такие фабрики большими не бывают, мы всё-таки не чугун льём, а только делаем паркет и кровати.

И, между прочим, на большом производстве я никогда не хотел работать. “Большевик” идеально мне подходит. Семьдесят пролетариев, два десятка инженеров, всех знаешь. От цеха до склада – две минуты спокойным шагом.

В раздевалке – сюрприз: на верхней крышке каждого шкафчика лежат, аккуратно сложенные, новые рабочие комбинезоны, у большинства – синие; мне и другим токарям – ярко-жёлтые. Нам положена особенная одежда, на наших комбинезонах рукава застёгиваются не на пуговицы, а на “липучки”. И, конечно, никаких завязок, ничего свисающего. Любую завязку, край рукава, нитку пуговичную может мгновенно затянуть во вращающуюся пасть станка, – можно без руки остаться.

Травмы бывают, да, и довольно часто. За то время, что я работаю, – считай, у каждого хоть раз я видел кровь. У всех руки в шрамах.

Вдобавок к новенькому комбинезону на крышке моего ящика лежит так называемый “защит-комплект”: респиратор, пластмассовые очки и шумозащитные наушники, и ещё отдельно – две запаянных в пакетик затычки для ушей, нежно-розового поросячьего цвета.

И затычки, и очки, и респиратор обеспечивает фабрика, бесплатно.

Одетый в жёлтое – выхожу из раздевалки в общий коридор, здесь мимо меня проходят такие же рабочие, заступающие в первую смену, они – в ярко-синем; всё напоминает сцену из американского фильма, где события происходят в тюрьме и преступники одеты в разноцветные робы.

Цех мой маленький, три станка. Один не работает.

Двое нас, токарей: Твердоклинов и я.

Твердоклинову сорок лет, он у нас старший по цеху.

Он смотрится очень круто: новый комбинезон, на голове массивные наушники, нос и рот защищает респиратор, выше – пластиковые очки.

Я предпочитаю работать без очков и респиратора.

Мы пожимаем друг другу руки; станок Твердоклинова гудит, объясняться можно только знаками.

Твердоклинов ниже среднего роста, но жилистый, лицо недовольное, голова обычно опущена, взгляд направлен под ноги.

Шумно, шумно.

У Твердоклинова станок с числовым программным управлением, достаточно нажать клавиши на экране – дальше машина сама точит деталь любой конфигурации; но и отходить от станка нельзя – Твердоклинов стоит рядом и контролирует. Он работает быстрее меня, но и дольше отдыхает. Он может выключить станок и уйти шляться по территории, у него кореша есть и на складе, и на пилораме; он подолгу с ними шепчется; скорее всего, примеривается организовать кражу.

Наш материал – дерево ценных пород. Это как если бы на фабрике гранили бриллианты; теоретически нет никакой разницы. И в том, и в другом случае – сырьё дорого стоит. Соблазн украсть велик, противостоять ему способны единицы, самые честные, почти сумасшедшие. Остальные – подавляющее большинство – хоть раз да пытались вытащить доску, или брусок, или хотя бы спилок.

От некоторой древесины и щепки пригодятся. Все знают, что пиво “Будвайзер” варят на буковых щепках. А стружка красного дерева продаётся отдельно, как декоративный материал.

Мы с Твердоклиновым – не друзья меж собой. Коллегами нас тоже нельзя назвать: слишком интеллигентно звучит. Мы – “с одного цеха”. Примерно как однополчане. То есть, ты можешь знать человека только по имени, но, если ему на голову будет падать дубовый брус весом в двести килограммов – ты оттолкнёшь, вытащишь, и спасёшь ему жизнь, и он потом каждый день будет с тобой здороваться, хотя вы друг другу – никто, всего только работники одной фабрики.

Зажимаю заготовку в станке, – это ножка для кровати, сверху будет львиная морда, под ней – шар, и внизу возле пола ещё один шар. Вот эти вот шары я и вытачиваю.

Львиные морды я не делаю, они будут заказаны на стороне – резчику, мастеру на дому. Мастера-надомники берут недорого и делают хорошо.

Можно сколько угодно усмехаться, но крепкая кровать не скрипит, когда вы ложитесь на неё вдвоём, для известного занятия.

Плохая кровать – скрипит, делая соседей и просто посторонних людей невольными свидетелями вашего интимного действа.

А хорошая кровать молчит. Хранит ваше ощущение отъединённости.

Ближе к обеду что-то происходит: за стеклом кабинета хозяина появляются двое незнакомцев, мужчин в костюмах и галстуках; один пузатый, пожилой, второй – моложе и суетливее. Пахан рядом с ними. Все трое – в белых касках.

За стеклом видно, как Пахан жестикулирует, вскидывая подбородок, и показывает пальцами то туда, то сюда, а белые каски вяло кивают. Даже с расстояния в пятнадцать метров мне заметно, что им не очень интересно, они слушают хозяина по обязанности.

Хозяина фабрики зовут Паша Пуханов, Павел Борисович, он местный, павловский уроженец, отец троих детей, 55-летний, тяжко движущийся, багроволицый, похожий на огромный кирпич. В начале девяностых, в молодые лета, он был известен как влиятельный бандит, отсидел три года за нанесение тяжких телесных повреждений, и со времён отсидки к нему намертво приклеилась кликуха, произведённая от фамилии: Пахан. Мы, рабочие, только так его и называем. Неизвестно, как велик был и остаётся его авторитет в криминальных кругах города; неизвестно, когда он получил своё прозвище, в тюрьме или после неё. Так или иначе, отсидка и криминальная молодость ушли в прошлое, а увесистая формула осталась: Пахан сказал, Пахан разрешил, Пахан недоволен.

Они спускаются к нам в цех: Пахан в новом тёмно-синем костюме, хмурый, за ним – пузатый, осанистый, с утомлённым пористым лицом и алкогольными мешками в подглазьях, и третий, помоложе, подвижный, без живота, с телефоном в руке – помощник, референт.

Пахан жестом велит нам вырубить станки, и спустя три минуты наступает относительная тишина.

Твердоклинов сдёргивает респиратор и очки; наушники сдвигает на шею, открыв ярко-красное, мокрое от пота лицо.

– Что, мужики? Какие проблемы? – бодро спрашивает пузатый начальник.

Твердоклинов смотрит на меня беспомощно, и чуть подаётся к пузатому.

– А? – громко спрашивает он. – Чего?

Пузатый удивлён.

– Никаких проблем, – быстро говорю я, пытаясь сгладить неловкость. – Всё нормально. Работаем.

При подобных разговорах – когда высокое руководство снисходит для беседы с народом – работяги почему-то начинают говорить на особом примитивном наречии, состоящем из десятка полуфраз-полумычаний. Это рабское наречие не имеет отношения к рабству, на самом деле работяги презирают начальство. Между пролетарием и хозяином фабрики – непреодолимая пропасть. Если начальник приходит, да вдобавок приводит ещё таких же, важных, – рядовой рабочий пытается отделаться от них самыми простыми словами.

Твердоклинов кивает:

– Нормально! Ничего! Не жалуемся!

В раздевалке можно подслушать разговоры, где звучат слова “геополитика”, “дизайн”, “разница температур” или “экономически нецелесообразно”.

Те же люди, когда предстают перед своими руководителями, специально изображают тёмных морлоков: “ничего”, “нормально”, “зарплату платят вовремя”.

Пузатый одобрительно посмотрел на Пахана.

В возникшей паузе молодой референт просочился сбоку и предложил:

– Игорь Анатольевич… тут бы хорошо сделать снимочек…

Пузатый кивнул и развернулся к нам спиной.

Референт бросился к Твердоклинову.

– Можно вас вот сюда? И наденьте, пожалуйста, всё. Очки, наушники, респиратор.

Твердоклинов сделал, как просили, и встал рядом с пузатым. Референт посмотрел на меня.

– А у вас очков нет?

– Нет, – сказал я.

Референт сделал мягкий жест рукой с зажатым в ней телефоном.

– Тогда можно вас попросить отойти в сторону?

Я отодвинулся – и поймал испепеляющий взгляд Пахана. Он незаметно показал мне огромный кулак.

Наконец, суетливый референт срежиссировал кадр: грузный, но харизматичный, осанистый начальник в белой каске, справа от него – рабочий токарного цеха Твердоклинов в новеньком жёлтом комбинезоне, в маске и очках, выглядящий как человек, собравшийся зайти в ядерный реактор, а на заднем фоне – отливают сталью токарные станки, блестят боками, словно породистые кони.

Дух пузатого начальника был силён, но здесь не присутствовал. Духом своим начальник был на рыбалке: удочка, костёр, бутылочка опущена в холодную воду; тишина первозданная; хорошо.

Я не могу сдержаться и улыбаюсь до ушей.

Обмен рукопожатиями; гости прощаются с пролетариями и сваливают. Ладони у обоих – почти младенческой мягкости, это умиляет, я опять улыбаюсь.

После ухода делегации Твердоклинов не включил свой станок; снял очки и респиратор, уселся на табурет у стены, вытянул ноги.

Наша работа – весь день стоймя стоять, и при всякой возможности мы привыкли давать ногам отдых.

– Видел демона? – спросил меня Твердоклинов.

Я кивнул.

– Новый губернатор области, – сказал Твердоклинов. – Демон конченый, с ним рядом даже стоять страшно.

Твердоклинов произнёс это с ненавистью и одновременно торжественно.

Высокие делегации в белых касках приходят к нам на фабрику часто. И обязательно – в токарный цех: он самый новый, и станки все новые. Визитёры задают одни и те же вопросы. Почти всегда фотографируются. Даже иностранцы бывают. Фабрика считается образцовой. Пахан создал предприятие с нуля, фабрика “Большевик” много лет символизировала нашу местную частную инициативу, была примером успешного бизнеса, каким он должен быть в идеале. Экологически чистое безотходное производство: и опилки идут в дело. Сотня рабочих мест, почти все – высокой квалификации. Фабрика готовит для себя новых специалистов: в городском техникуме есть набор в группу по специальности “деревянное мебельное производство”.

– Губернатор области? – спросил я.

Твердоклинов кивнул.

– Да и хер с ним, – равнодушно сказал я.

– Да, – ответил Твердоклинов. – В принципе, верно. Какая разница? Один демон другого не лучше. Я пойду покурю.

В цеху сигареты были строго запрещены, нарушителей штрафовали.

Меня это не касалось: я никогда не притрагивался к табаку.

6

Твердоклинов вернулся. Вынул телефон и повертел его в руках.

– Надо было селфи сделать, – сказал он, – с губернатором.

– Зачем? – спросил я. – Он же – демон.

– Ну, – сказал Твердоклинов, – допустим, я еду на машине бухой, и меня тормозят менты. А я – бухой. Что я делаю? Я показываю фотку с губернатором и говорю, что я его друг. Меня отпускают. Бухого.

– Не сработает, – сказал я. – Менты не знают в лицо губернатора. Как и мы с тобой. Для всех это просто какой-то серьёзный мужик в галстуке. Ты можешь сфотографироваться с Паханом, вообще с любым солидным мужиком пятидесяти лет, а ментам говорить, что это губернатор. Не поверят менты, нет.

– Верно, – ответил Твердоклинов, подумав. – Не бьётся тема.

– Лучше никогда не фотографироваться ни со знаменитостями, ни с начальством, – сказал я. – Это плохо для твоего духа. Это умаляет его. Кормит твоё тщеславие.

Твердоклинов махнул рукой.

– Не грузи меня этим, – раздражённо сказал он.

Я замолчал. Твердоклинов включил телефон и стал просматривать входящие.

Дух его был неустойчив, сказать прямо – слаб. Твердоклинов во всём сомневался, рассудок его не знал покоя. Последнее время у Твердоклинова развилась глухота, обычное профессиональное заболевание. Это его очень расстроило и озаботило – вплоть до раздумий о смене профессии.

На самом же деле проблемы со здоровьем начались у Твердоклинова вовсе не от производственного шума, а от внутренних сомнений.

Он всё переживал: достаточно ли зарабатывает, вкусна ли его еда, крепка ли выпивка, не прогадал ли он, выбрав свой путь – фабрику и станок?

Можно было предположить, что Твердоклинов, даже уйдя с фабрики, будет и дальше страдать, и не только глухотой, но и другими болезнями, и в конце концов от них умрёт.

Мы с ним мало общались.

В цеху появляется Пахан, теперь – без каски и в расстёгнутом пиджаке, вроде бы довольный, глаза блестят.

Он находит меня взглядом и молча показывает пальцем вверх, на окно кабинета.

Я киваю.

В цеху, когда работают станки, все мы общаемся знаками, и наша жестикуляция бывает не менее выразительна, чем знаменитая итальянская.

Следом за хозяином я поднимаюсь по стальным ступеням и вхожу в контору.

Здесь пахнет коньяком. Контора – мы прозвали её “аквариум” – выглядит фантастично, круто, здесь приятно находиться. Две стены – панорамные окна. На третьей стене – экран едва не в рост человека, на экране – виды с камер наблюдения: склад, сушилка, гараж, циркулярные пилы, въездные ворота – десятки камер, Пахан видит и контролирует всё.

А в центре – круглый стол и кресла.

Сейчас Пахан в кресло не сел – без предисловий толкает меня в плечо, достаточно злобно, как будто предлагает драться.

– Антип, – говорит он с ненавистью, – какого хера ты творишь?

– Извини, – отвечаю я. – Если бы знал – всё надел.

– Это был губернатор области! Они обещают мне кредит! И заказы! А тут – ты, со своими фокусами!

– Извини, – повторяю я. – Случайно вышло. Предупредил бы.

Пахан хмурится.

– С завтрашнего дня, – говорит он, – ты работаешь как все. В полной защите.

– Не могу, – отвечаю я. – Мне же нужно видеть, что я делаю. В очках я ничего не вижу.

– Другие видят.

– Пусть видят. Я не вижу.

– Хорошо, – говорит Пахан, – без очков, но в маске.

– В маске тоже не могу: запаха не чувствую.

Он всё-таки садится в кресло. Я вижу: на самом деле у него отличное настроение. Губернатор сказал ему что-то важное. Денег посулил, поддержку, – что там ещё может наобещать высокий чиновник? Теперь Пахан, довольный успехом, весёлый, хочет по-быстрому решить мою проблему.

Это не первый наш разговор, и не второй.

– Мне понять надо, – продолжает он, – кто ты всё-таки такой. Дурак – или прикидываешься? Ты знаешь, что такое рак лёгких?

– Знаю.

– Антип, – говорит Пахан печально, – чего ты включаешь дебила? Ты всё понимаешь! Ты вдыхаешь летучие вещества! Опилки! Микрочастицы! Они остаются в лёгких, в бронхах! Ты работаешь на вредном производстве, это официальный термин! Сколько можно перетирать одно и то же?

Разогревшись, он переходит на язык своей молодости: околокриминальный жаргон девяностых.

Я молчу.

Всё сказанное – правда. Я действительно ненавижу очки, а уж респиратор, пахнущий ядовитой пластмассой, – особенно.

– Наушники могу носить, – говорю я. – А очки и маску – не могу.

– Договорились, – отрубает Пахан; ему надоел этот спор. – Но я ещё раз предупреждаю: если заболеешь, я платить за тебя не буду. Иначе прогорю до жопы. У меня таких, как ты, немерено. Один без маски работает, другой голую руку в пилу засунул, третьему на ногу ящик упал! Так не пойдёт, – продолжает он резко. – Никому платить не буду! Копейки не дам! Я технику безопасности вам обеспечил. Маски выдал. В медицинский фонд официально отчисляю…

– Павел Борисович, – говорю я. – Рак лёгких – распространённое заболевание, у него десятки видов. Есть виды, которые поражают только некурящих людей. Если я вдыхаю опилки, это вовсе не гарантирует мне болезни. Кочегары вдыхают угольную пыль. Сталевары – горячий пар. Шофёры – угарный газ. Парикмахеры – мелкие волосы. Штукатуры – известь. Мы все дышим ядом. А маски носим для самоуспокоения.

– Иди отсюда, – велит Пахан с отвращением. – Ты охренеть какой умный, а простых вещей от тебя добиться невозможно. Ещё раз говорю: заболеешь – ко мне не обращайся.

– Добро, – говорю я.

– А за выходку, – сухо добавляет он, – ты оштрафован на три тысячи рублей. До свидания.

И дух его умягчается; я знаю, что, когда он останется один – достанет бутылку из нижнего ящика шкафа и махнёт полстакана. Хороший человек.

7

После работы – опять на маршрутку, на этот раз в центр города.

Своё оружие – шабер – переместил из-за спины вперёд, под живот. Всегда так делаю, когда иду в банк. Однажды, десять лет назад, меня пытались ограбить, и даже ножом ткнули. Думали, при мне деньги есть. А не было их – я, наоборот, пришёл тогда пополнить ячейку.

Теперь еду тоже без денег: просто проверить. Привык, приобрёл рефлекс, раз в неделю объезжаю все три наших банка и проверяю деньги в ячейках.

Сейчас ячейки пусты, всё выгреб.

Девушка в белой блузочке улыбается мне и провожает, красивая, по ступеням вниз, в хранилище. Они теперь все улыбаются, их этому специально учат, борьба за клиента, конкуренция.

Я против этой девочки, свежей, словно яблоко, стройной, выгляжу бедняком-деревенщиной, по-английски сказать – реднек: на мне стоптанные ботинки и старые джинсы, и растянутая фуфайка, а сверху куртка без цвета.

Отмыкаю ключиком, выдвигаю плоский ящик. Ещё недавно он был полон доверху, едва закрывался, рядами лежали разноцветные пачки. Сейчас на дне единственная бумажка: сто долларов. Когда всё вынимал – оставил одну специально, согласно примете, “на развод”. Люди верят, что кошелёк (или сейф) нельзя оставлять пустым: хоть мятую десятку, а положи, тогда к ней другие добавятся.

Собственно, ячейка мне больше не нужна, и я думаю: не закрыть ли мне договор с банком, чтоб не платить лишнего за аренду сейфа?

Решаю оставить как есть.

Уж больно приятно сюда приходить, видеть улыбки красивых девушек, сидеть в широком кресле, нога на ногу. Мало ли что, ячейка может вновь пригодиться.

Из банка шагаю на почту.

Тут меня тоже все знают. И женщина в синем пиджаке, к концу дня замотанная, нервная, охотно отгружает мне всю корреспонденцию, предназначенную для деревни Чёрные Столбы.

Два извещения на получение посылок – для деда Козыря и бабки Лабызиной.

Той же бабке – уведомление из пенсионного фонда.

А мне – дали конверт, длинный, с множеством марок. Я тут же вскрыл, развернул и прочитал, жадно скользя глазами: то было официальное уведомление о прибытии моего груза на городскую железнодорожную станцию.

Грузовое отправление я мог получить уже завтра с девяти утра, имея при себе паспорт.

От возбуждения я задрожал, кое-как засунул пенсионные стариковские бумажки в сумку; свой конверт, уже пустой, – смял и выкинул в урну, и пошёл, забыв попрощаться, потом почему-то испугался, что напрасно выбросил конверт от столь важного документа, бегом вернулся на почту, извлёк мятый конверт из урны и тоже пихнул в сумку.

Всё изменилось, мир зацвёл.

Осталось потерпеть всего один день.

Апрельское солнце сверкало на небе, горели стёкла домов и автомобилей, глаза прохожих, золотые кольца на женских пальцах, спицы детских велосипедов.

Картина мира стала неполной, я видел только то, что излучает свет, и то, что его отражает. С этой точки зрения мир выглядел как паутина, переплетение световых лучей и потоков.

Чтобы успокоиться, я решил пройтись пешком, и быстро обнаружил, что ноги сами несут меня по улице Осо- авиахима на окраину, в сторону так называемых “богатых домов”.

В своё время обеспеченные люди и верхние чины городской администрации выгородили в красивом месте большой кусок земли и построили два десятка каменных коттеджей. Впоследствии появились другие обеспеченные и верхние, они продолжили улицу, поставив новые дома в ряд к уже имеющимся. Здесь пахло свежим асфальтом, везде – видеокамеры, а дорожные знаки предупреждали о возможном появлении детей, велосипедистов и животных, и что скорость возможна только самая малая, и что за выброшенный мусор – штраф.

Дети действительно бегали повсюду, катались на роликах и великах. Редкие проезжающие автомобили останавливались и терпеливо ждали, пока очередной сорванец не свернёт в сторону.

Я втайне надеялся, что мимо проедет и Гера Ворошилова на своей маленькой машинке.

Я ведь искал её дом, а какой ещё?

Дом её отца, а теперь её дом.

Прошагал вдоль забора, мимо ворот и калитки; всё заперто, с той стороны ни звука. Но я знал, что она там.

Чтобы не выглядеть подозрительно, я дошёл до конца улицы и купил в магазине пакет семечек.

Почти месяц, как она там живёт.

Я приходил сюда по выходным, всегда во второй половине дня. Она ведь – художник, свободный человек. Ей не нужно, как мне, бежать на фабрику к девяти утра. Она – богема, человек искусства, она спит допоздна, а из дома выходит в середине дня. Потому что ей так или иначе нужно покупать еду, стиральный порошок и всё то, без чего человек не обходится.

И вот – по субботам и воскресеньям я шагал мимо, иногда в три часа дня, иногда в восемь вечера. Но ни разу её не встретил, не видел её машины, не заметил, чтобы были открыты ворота.

Из социальной сети Newernet я скачал на телефон несколько её фотографий; в той, виртуальной, жизни она представала блестящей, молодой и беспредельно дерзкой.

Фотографии нужны мне были не для того, чтоб любоваться; не по любви я искал Геру Ворошилову, а чтоб наверняка узнать, если увижу её изменившейся, с волосами другого цвета или, допустим, в очках.

Иногда сомневался, думал: может, бес меня под локоть толкает искать встречи с этой девушкой?

И сам себе отвечал: нет, я во всём прав. Нет на мне за это греха.

8

Возвращаюсь назад. Та же маршрутка, тот же запах выхлопных газов. От мужиков пахнет водкой. Ещё не доехали до Беляево – пассажиры попросили остановить, для малой нужды. Сразу трое побежали в кусты – все, кроме меня. А оставшиеся две женщины рассмеялись.

От остановки иду пешком. Здесь не город, света нет. Чёрные Столбы – они и есть Чёрные Столбы. Надо достать телефон, включить фонарик и глядеть под ноги.

Вот и мой дом. Он не такой, как те, богатые, в городе. Он гораздо меньше: как раз для одного. И двор меньше, и забор ниже.

Первым делом я включаю свет. У меня его много: во дворе два фонаря, и лампа над крыльцом.

Потом набираю номер, выученный наизусть. На том конце сбрасывают входящий. Я перезваниваю.

Это наша конспирация.

– Здорово, Читарь.

Это мой брат и единомышленник. Читарь – его настоящая фамилия.

– Здорово, – отвечает он.

Голос у него необычный: сухой скрип, как будто трещит сломанная ветка.

Я объявляю Читарю, что контейнер приехал, надо забирать. Нужна машина, и сам он, Читарь, нужен тоже. И чтоб взял пистолет с резиновыми пулями, мало ли что. И полный бак чтобы залил, и машину проверил: мы не должны застрять где-нибудь между Беляево и Косяево с грузом стоимостью в двести тысяч долларов.

Читарь всегда закрыт, разговоры не любит. Мы разъединяемся, я откладываю телефон и иду в подвал.

Его стены выложены частично из камня, частично из кирпича; поверх нашиты доски. В таком виде подвал просуществовал долго. Потом, когда стало можно за деньги купить любой товар, – я купил самый лучший звуконепроницаемый материал и закрыл все стены и потолок.

Я много раз проверял: включал в подвале музыку, на полную громкость, так, что внутри нельзя было находиться, – затем выходил из дома и шагал к ближайшим домам, за сто пятьдесят метров, ложился ухом к земле, и пытался уловить; ничего не расслышал.

В своём подвале я мог делать всё, что заблагорассудится.

Пять на пять метров, посреди – рабочий стол из дубовой доски. Стены приятного коричневого цвета.

На освещении я не экономлю, ставлю самое лучшее. То же касается и вентиляции: в двух противоположных углах две принудительных вытяжки. В моём подвале всегда очень сухо, никогда не бывает плесени.

Над рабочим столом – отдельный светильник.

В ближнем углу на стене – приборы: два на уровне головы, измеряют температуру и влажность, два таких же на уровне пола.

Огнетушители, ящик с песком: ничего я так не боюсь, как пожара. Пожар, безжалостное ревущее пламя – один из моих кошмаров, пожизненных.

Пол – каменный: прямоугольные плиты из гранитной крошки на цементном основании. Все материалы в подвале – негорючие, полки и стеллажи – алюминиевые и стальные, лестница также стальная.

Горючие химикаты, пропитки, лаки и краски стоят в отдельном стальном шкафу.

У дальней стены – верстак, там у меня весь инструментарий.

Над верстаком – планшетный компьютер, подсоединённый к системе видеонаблюдения. Восемь камер, спрятанных в стенах дома, обозревают периметр, забор, калитку, крыльцо, подъездной путь. Система работает от общей электросети, но при необходимости переключается в автономный режим, питаясь от аккумуляторов. Не выходя из подвала, я могу видеть всё, что происходит наверху.

Под лестницей – четыре канистры, бок о бок, в каждой по двадцать литров бензина.

Проникни в мой подвал посторонний человек – я бы отшутился, сказал, что построил бункер на случай ядерной войны. Хохма известная, и всегда в ней есть правда; в нашем народе до сих пор живёт страх всеобщей гибели под ударами нейтронных боеголовок.

Есть ещё малый рабочий стол, и на нём лежит укрытая тряпкой деревянная фигура, чуть больше метра длиной, – но я к ней пока не подхожу и про неё не думаю.

У третьей стены – стальной стеллаж, тоже заваленный инструментом, там у меня лежат старые сточенные напильники. За годы работы руки так привыкли к их рукоятям, что выбрасывать жалко.

На верхней полке этого стеллажа стоит картонная коробка из-под кофеварки “Тефаль”, я снимаю её и открываю, и достаю деревянную голову женщины, святой Параскевы.

Наверное, уже понятно, что я и есть грабитель, похитивший ценную вещь из дома искусствоведа Ворошилова.

Я был тот, кто перелез через забор, вынес топором стекло, вломился в комнату и забрал голову.

На мне – несмываемый грех, смерть человека.

И вечером я долго молюсь, поклоны кладу, стучу лбом об пол.

Это помогает. Дух постепенно смиряется; смирение есть благодать, оно лечит.

Когда умру – на Божьем суде, каков бы он ни был, – я много чего скажу в своё оправдание.

Пётр Ворошилов сам украл эту голову, и ещё много чего украл, что ему никогда не принадлежало.

Он украл иконы XV века, и деревянную голову Параскевы XII века, и ростовую храмовую скульптуру, предположительно святого Дионисия, неизвестно какого века. Он украл ещё несколько дорогостоящих и редких артефактов, и либо их присвоил, либо продал.

Никаких прав на иконы и скульптуры у него никогда не было. А я – имел все права, и по людскому закону, и по божьему, хоть по тёмному языческому, хоть по светлому христианскому.

Смиренный, выключаю свет; полночь уже.

Снова вдруг разволновался. Завтра привезут мою заготовку. Потом работа, недели на две-три, как пойдёт. И я – у цели.

9

Я его не убивал, конечно.

Замысел сложился у меня прошлой осенью.

На дело решил идти зимой: рано темнеет. И ещё: если вдруг будет погоня – по глубокому снегу мне, сильному, проще уйти.

Именно в конце дурной и счастливой масленичной недели. Потом начинался Великий пост. Не могло быть и речи о том, чтоб идти на кражу в Великий пост, в дни печали и напряжённой духовной работы.

Сигнализация меня не беспокоила. Ворошилов включал её, только когда покидал дом.

Я знал, что у него – бессонница, что днём он выпивает полбутылки виски или коньяка, и ложится в девять вечера, принимает снотворное и проваливается в тяжкое фармацевтическое забытьё.

Не ночью – поздним вечером, ближе к полуночи, когда ещё шумно, когда люди ходят и машины носятся, когда одинокий, спокойно шагающий человек с рюкзаком не вызывает подозрения. Когда звон разбитого стекла можно принять за звуки супружеской ссоры или за неинтересное бытовое происшествие.

Надежда была на то, что я быстро войду и быстро выйду, забрав, что нужно, а он будет спать, или проснётся и начнёт вставать, испугавшись, навострив уши, поддёргивая штаны, но пока достанет из шкафа своё бесполезное ружьё, пока зарядит, пока соберётся выйти, – я успею исчезнуть. Он не увидит ничего, только осколки стекла.

Но я замешкался, пытаясь осторожно расколоть контейнер, не повредив саму голову.

И увидел его – а он увидел меня.

Да, он умер на моих глазах, но я к нему не прикасался.

Он никак не мог мне помешать. Я гораздо сильней физически. Подними он ружьё для выстрела – я бы его опередил и выбил оружие. Решись он на драку – я бы уложил его одним ударом.

Нет, он сам ушёл на ту сторону – потому что его позвали, за ним пришли.

Если бы я сосредоточился, я бы увидел, наверное, чёрные тени, забравшие душу Ворошилова в ад.

На нём накопилось много всего.

Судить другого – последнее дело; но, если уж пошёл такой разговор, – я убеждён, что Пётр Ворошилов теперь варится в адском котле.

Достаточно того, что он грубо обманул свою жену при разводе, лишил её крупной суммы денег.

Он выдал уникальную деревянную голову женщины, и статую Дионисия, и многое другое, – за собственные находки, привезённые из дальних экспедиций. На бумаге таких экспедиций было два десятка, на самом деле – всего одна, в далёких восьмидесятых годах.

Голову деревянной женщины Ворошилов забрал хитростью у совершенно конкретного человека из подмосковного посёлка Электроугли.

На находках Ворошилов построил не великую, но прочную карьеру, и не только свою.

Он целую судьбу – собственную – создал, основываясь на краденом, чужом.

И когда он ушёл из науки, когда всё кончилось, – он тоже кончился. Дальше было только уныние и праздность, два тяжких греха разом, многие месяцы, вплоть до смерти. И сердце его – лопнуло не просто так, а потому что отвыкло от работы на полную мощность. Его жизнь отягощалась не стрессами, а исключительно тоской. Имея крепкое сердце, он бы не умер, увидев меня с топором в руке. Он бы убежал, или попытался остановить меня, не физически, но хотя бы уговорами.

Сердце не выдержало, потому что он сам этого хотел. Он умер бы через год или два от алкоголизма.

Он не имел цели, не действовал, он оказался в тупике.

Его дух всегда был силён и велик – но угнетён гордыней, непомерным самолюбием. Ворошилов был сам себе враг. Он хотел славы и денег, признания, он мечтал стать значительным учёным, желательно – международного масштаба, и иметь все полагающиеся призы и преференции. Любил женщин, официальную жену и ещё несколько неофициальных, и всех, одну за другой, безжалостно вышвырнул из своей жизни.

Помню, что в его доме – когда я ввалился в окно – ноздри учуяли скверный запах слежавшихся тряпок, немного смягчённый ароматом дорогого виски. Уже не дом – почти склеп. Его обитатель, внешне крепкий и благополучный, гнил изнутри. В прошлые времена такие люди уходили в монастыри, и там, среди стариков разной степени ветхости, сами становились стариками и умирали в тишине келий.

Ворошилова охотно взяли бы в монастырь – он преподнёс бы в дар свои иконы. Но он не постригся: видимо, не хватило решимости. Из него, наверное, получился бы хороший монах-чернец, суровый и умный. Но нет, историк Ворошилов умер, не состарившись, от разрыва сердца, от приступа ужаса, просто увидев ночью ворвавшегося в его дом чужого человека с топором в руке.

10

Голова Параскевы – очень тяжёлая, это производит впечатление.

Руки готовы взять нечто вроде резинового мячика – и вдруг ощущают вес железного ядра.

Дуб, из которого сделана голова, сильно отличается от современного дуба: он плотнее.

Под головой длинная шея – рубили ниже к плечам. Рубили аккуратно. Я уверен: тот, кто рубил, рассчитывал со временем восстановить фигуру.

Рубил тот, кто не хотел разрушать статую; тот, кого заставили. И он сделал это бережно.

В месте разруба, в нижней стороне шеи, заметно отверстие, можно просунуть карандаш. Это, скорее всего, работа самого Ворошилова. Он просверлил голову инструментом под названием “приростной бурав”, извлёк длинный столбик древесины и посчитал годовые кольца: таков научный способ определения возраста материала.

Изначально фигура была вырезана только ножом и топором, а затем вся выскоблена, ножом опять же. О манере работы мастера можно составить мнение по глазам фигуры – они сделаны грубыми сильными прорезами, а зрачки – наоборот, почти идеально круглые: рука умельца была крепка.

Нет никаких свидетельств, указывающих на чин этого образа. Считается, что это голова Параскевы, но это может быть также и голова Богородицы, или Марии Магдалины, или святой Ольги, или святой Февронии.

Я не могу долго держать голову в руках: духу не нравится, и что-то обжигает мои ладони.

Массив дуба, из которого вырезали фигуру, – старше фигуры лет на триста.

Дуб срубили в древние, языческие времена.

Это дерево не выросло само по себе: люди помогли ему.

Дуб – не сосна и не ель, дуб любит тепло. Изначально дуб не рос в средней полосе России. Дубовые рощи постепенно появились вокруг Рязани, Калуги и Тулы примерно в первой трети первого тысячелетия, когда изменился климат, когда в центре евразийского материка началась великая засуха, принудившая кочевые азиатские народы сняться с мест и уйти на запад.

Славянские племена, жившие по краю Великой степи и Великого леса, вынужденные защищаться от кочевников, рубили крепости, остроги и сторожевые башни, используя самый прочный известный им материал: дуб.

В каждой деревне жили древоделы: семья, две-три семьи, люди со сноровкой, опытом, знаниями, с остро наточенными топорами.

Сосну рубили на строительство жилых домов и хозяйств. Сосны всегда было много. Сосна до сих пор – самый лучший и распространённый строительный материал, дешёвый и удобный. Сосновая смола полезна для здоровья, кто вдыхает её целебный запах – становится спокойным и долго живёт.

Берёза – сорняк, всегда росла везде и ничего не стоила, шла на дрова, береста – на поделки.

Осина – на колья: ствол её самый прямой.

Однако никаких правил не существовало, в разных землях росли разные леса, севернее – сосна, берёза и ель, южнее – дуб и осина. Где-то было принято и топить печи осиной, и складывать бани из осины. В поздние, христианские времена осиновый лемех использовался для покрытия храмовых куполов.

Каждой семье древоделов принадлежала своя дубовая роща – или несколько, в зависимости от величины семьи. Рощи передавались по наследству. За рощами ухаживали. В конце весны прореживали: если два дубка вылезали рядом – один сносили без жалости. Зимой опять приходили: срубали у молодых дубов нижние ветви, чтоб дерево тянулось вверх. Если, несмотря на все усилия, дуб вырастал кривым – его тоже срубали, оставляя солнечный свет для других деревьев, с прямыми ровными стволами.

От жёлудя, от ростка – до сноса, до строительного размера, – дуб растёт самое малое пятьдесят лет. В холодный год даёт менее полуметра роста, но если солнца много, если лето длинное и жаркое – до метра.

Отцы выращивали, сыновья срубали, одновременно следя за тем, как поднимается новая поросль – для внуков.

Все члены семьи – отец и несколько сыновей – знали каждое дерево в своей роще, решали, какое когда срубать.

Как правило, основной заработок имели, говоря по-современному, на оборонных или государственных заказах: когда вождь или князь, властитель тех мест, решал поставить новый острог или детинец. Полсотни дубов надо срубить, чтоб возвести сторожевую башню; полсотни тяжёлых брёвен изготовить и доставить, иногда – за сотни километров.

Но и платили за это хорошо.

Заплатив, князь-вождь приказывал сложить брёвна в ряд под открытым небом, чтоб подсохли. Срубленный зимой дуб должен пролежать минимум год. Главное – не сушить его в тёплом месте, иначе обязательно треснет повдоль.

Дуб сносили вместе с комелем, выкорчёвывали, глубоко обкапывая землю вокруг; это была начальная и самая трудная работа.

Из нижней части, включая комель, вырубали колоду в четыре метра, тяжёлую, как смерть.

Колоду отдавали священнослужителям, волхвам, – те благодарили и выреза́ли из колоды образ бога солнца, или бога грома, или бога плодородия, или какого-нибудь другого бога из множества, – и надёжно вкапывали нового идола в землю, рядом со старыми.

Идол, вытесанный из дуба, стоял вечно.

Поскольку нижняя, самая твёрдая и ценная часть срубленного дерева преподносилась в дар богам – всё остальное, сучья, ветви, кора и листья, становилось священным, получало покровительство надмирных сил.

После отделения колоды вторая часть ствола очищалась от ветвей: выделывалось основное строительное бревно, всегда разное, от пяти до десяти метров, часто и длиннее – в зависимости от кривизны ствола. Дубы редко вырастают идеально прямыми, несмотря на всю заботу.

Но бывали дубы – как свечи, из них и по два бревна получалось.

Ветви и сучья перерабатывали тут же, на месте, выбирая длинные и прямые части: из них вырезали главное оружие тех диких времён – боевые дубины. У каждого мужика дома стояли в углу три-четыре дубины, отполированные, разного веса и длины, – такие, чтоб с одного удара башку снести. Дубины любили, как сейчас любят ножи и винтовки. Прежде чем учиться мечевому бою, молодые воины упражнялись на дубинах.

Уработав весь ствол и все ветви – обычно на это уходило два-три дня, – древоделы шли отдыхать; наступал черёд их жён и дочерей, они делали лёгкую часть работы: снимали со ствола кору. Отваром коры лечили расшатанные зубы, кору накладывали на раны, но бо́льшую часть продавали кожевникам.

Кожи, вымоченные в отваре дубовой коры, становились крепкими, из выдубленных кож изготавливали боевые брони.

Но главной ценностью были сами брёвна. Продав их, древоделы бо́льшую часть вырученных средств тратили на приобретение новых топоров и ножей; чёрное железо стачивалось быстро, особенно если работать с крепким деревом.

Так однажды появилась на свет дубовая статуя, чью голову я держал в руках.

Я был убеждён, что из колоды сначала вы́резали языческого идола. Он стоял на капище лет двести или триста, его грозный лик мазали кровью быков, коней и агнцев, а губы – их жиром. Ладони волхвов полировали грудь идола, спину и чело.

Возможно, то был образ женского божества, Мокоши, и его обвязывали по шее и поясу льном и куделью, подвешивали в дар кольца, серьги, браслеты.

Трудно представить, какую силу накопил идол. Сколько животных и птиц было зарезано у его подножия? Вероятно, приносили в жертву и людей, детей даже.

Сам я не могу знать точно, убивали людей или нет. Я там не был, нюхом не нюхал, пальцем не трогал.

Я чувствую только, что дерево напитано яростными мольбами и смертным ужасом. Кровавая дань уплачивалась регулярно, пока не села в Киеве княгиня Ольга, первая на Руси христианка: при ней истуканы оставались голодными, а некоторых Ольга и вовсе приказала закопать. Сын Ольги, Святослав, великий воин, христианства не понял и не принял, чёрные колоды откопал и возобновил жертвенные подношения. Наконец, сын Святослава, Владимир, приходящийся Ольге внуком, вступил в этот мир язычником, но сам крестился и крестил всю свою землю.

Далее христианство утверждалось на Руси около трёх столетий. Сначала это была вера князей: они за свой счёт ставили храмы и сами же в них молились. Один только Андрей Юрьевич Боголюбский построил десяток каменных храмов. Простой же люд бегал и в церковь, и на капище. И к старым богам, и к новому, триединому. Мало ли что. Какое-то время Русь была территорией двух религий, кое-как уживавшихся друг с другом. Были у нас в истории даже восстания волхвов.

Но постепенно княжьи воины, по наущению христианских иерархов, разгромили и разорили все капища. Истуканов выбросили, утопили в реках, порушили мечами и топорами, сожгли. Но не всех. Нашлись разумные люди, они переделали многих идолов, превратили в христианские святые образа.

Безусловно, это было сделано из практических соображений: чтоб добру не пропадать.

И вот деревянная женщина оказалась в православном храме, и провела там следующие шестьсот лет, пока её снова не решили уничтожить.

Где тело для этой головы – я не знал, хотя искал десятилетиями. Пётр Ворошилов тоже искал; но не нашёл.

11

Читарь приехал рано: ещё лежала на траве тяжёлая ночная роса.

Он остановил машину у калитки и коротко посигналил. Я уже завязывал галстук. Перекрестился на образа – и выбежал.

Мы обнялись; Читарь был твёрдый, как камень.

Я считал его братом и лучшим другом.

Автомобиль Читаря, потрёпанный “Фольксваген Каравелла”, я давно не видел чистым; сейчас он блестел. Поживший минивэн предстал передо мной в своём лучшем, идеальном виде, как идущая к алтарю невеста.

Читарь – тоже: пиджачная пара, ботинки отсвечивают графитом, подбородок вперёд. Серые глаза издалека нашаривают; взгляд тяжёлый, но уравновешен непрерывной тёплой полуулыбкой, всегда благожелательной и как бы царственной.

Дух его, Читаря, – силён и громаден. Теперь, когда мы сидим в кабине, его дух заполняет всё пространство внутри железной коробки, и ворочается, не вмещаясь, так, что стёкла гудят и готовы выскочить.

Мой собственный дух в это время добровольно умаляется, уступая место более сильному собрату.

По рытвинам и грязям наша машина объезжает деревню и вываливается на дорогу – она у нас тут одна на весь район.

Если не приглядываться – шагов с десяти Читаря можно легко принять за миллионера-плейбоя. Или, скорее, за сына миллионера: он выглядит едва на тридцать лет. Широкие спортивные плечи и выпуклая грудь; лицо тёмное, обветренное, с глубоким загаром, как у альпиниста, или у морехода из тропиков. Начинает говорить – открываются зубы: ровные, белые, один к одному, сверкают из темноты коричневого лица, как фарфоровые чётки. Высокий лоб и русые, густые, блестящие волосы.

При такой выигрышной, мужественной внешности Читарь не придумал ничего лучше, как поселиться уединённо в глухом и скучном углу, на дальнем краю области, в деревне Криулино, и почти всё время проводить за книгами или в молитвах.

Это называется “монах в миру”, – так он сам объяснял.

Поскольку в его деревне нет интернета – Читарь регулярно выезжает на своей “Каравелле” в Павлово и часами сидит где-нибудь в кафе или баре, с ноутбуком, подключившись к Сети и опять же – поглощая книги.

Я знаю, сам видел: к нему подсаживались женщины, первыми заводили разговор, улыбались, гладили себя по волосам, заигрывали, – они хотели Читаря физически, он выглядел как романтический маргинал или, наоборот, маргинальный романтик; он походил то ли на Александра Македонского, то ли на Андрея Рублёва.

Я в его, Читаря, жизнь не лез никогда; что он делает с теми многочисленными женщинами – не знаю. Может, именно от них и убежал в деревню Криулино.

– В этих галстуках, – сказал Читарь, – мы с тобой похожи на людей из похоронной конторы. Да. – Он рассмеялся. – Не хватает только катафалка! В таких костюмах и с такими рожами – нам надо ехать на катафалке!

– Так тоже нормально, – сказал я. – Пусть все думают, что мы едем забирать пустой гроб, или, например, крест надгробный.

– В катафалке лучше, – уверенно заявил Читарь. – Их вообще никто никогда не останавливает. Плохая примета – переходить дорогу похоронам. В Америке тридцатых бутлегеры возили виски только на катафалках.

– Хватит, – сказал я. – Катафалки, бутлегеры – что за тема такая? Спасибо, друг. Нашёл, с чем сравнить.

Читарь опять засмеялся и вдавил педаль. Он был большой любитель быстрой езды. Мы обогнали одного, второго и третьего. Нам даже сзади посигналили и моргнули светом: мол, на грубость нарываетесь, ребята. Но Читарь только улыбался и давил тапку.

Дорога, рано утром свободная, сама звала – давай, поддай коняшке под бока, разогрей кровь.

Бог создал человека, способного перемещаться со скоростью пять километров в час. Но Бог захотел, чтоб человек создал технику, дающую возможность разгоняться до таких скоростей, какие не каждый из людей способен даже вообразить.

Читарь зашёл на обгон четвёртого. Двигатель выл, исторгая почти музыкальный набор звуков, выражающих протест. В лоб нам медленно выкатилось нечто громадное, солярой чадящее, – агрегат для ремонта дорожного полотна.

Не стану врать: тут я испугался, упёрся коленями и подошвами, правой рукой ухватил ремень, суетливо задёргал, натягивая поперёк груди.

В долю мгновения Читарь переложил руль и красиво объехал всех, вовремя перестроился.

– Ты боишься, – сказал он, – потому что недостаточно веришь. Надо верить. Если веришь всей душой – тогда ничего не случится.

Я не ответил, просто кивнул.

Читарь никогда не попадал в автомобильные аварии. Даже в мелкие. С ним вообще никогда не происходило ничего плохого. Сам он полагал, что так действует божья благодать, его защищающая; он называет её по-гречески: Невма.

12

Когда доехали, часы на фасаде вокзала показывали половину восьмого.

У складских ворот не было ни души.

– Всё-таки, – сказал Читарь, – мы с тобой деревенщины. Селюки. Приехали за час до начала. Люди ещё зубы чистят, а мы уже под дверью стоим.

– Ничего, – ответил я, – зато мы первые. Вдруг тут очередь будет.

Вокзал был частью главной площади города. В её центре, распирая грудью пространство, стоял огромный идол: прямоугольный гранитный постамент вздымал в небо бронзовую фигуру Ленина. Скульптор изваял вождя трудящихся в зимнем пальто и в шапке-ушанке.

Люди давно уже не поклонялись идолам Ленина – во всяком случае, в массовом порядке; не жертвовали ему горы цветов, не отдавали своё время и внимание. Но вдруг выяснилось, что среди многих тысяч идолов, стоявших по всей стране, разнообразных – Ленин недвижный, Ленин шагающий, Ленин в кепке и без неё, и, наконец, наиболее распространённый: Ленин, подъявший длань и указующий перстом в светлое будущее, – всего в пяти случаях вождь пролетариата имел на голове зимнюю шапку.

Один такой идол стоял в Бийске, второй в Минусинске, ещё два – в Петрозаводске и Рыбинске, а пятый и последний – у нас.

И если в Павлово прибывали редкие туристы, им непременно предъявляли утеплённого Ильича как одну из любопытных редкостей.

Множество их стояло по России, и ещё такое же множество – в соседних странах, бывших союзных республиках, – но там их, как правило, давно уничтожили, свалили, чтобы не напоминали грозными своими ликами о временах СССР.

Борьба с идолами идёт всегда, независимо от того, какое на дворе столетие.

Люди обуздали ядерную энергию, научились отправлять роботов к другим планетам и делать операции на открытом мозге – и при этом регулярно валят старых истуканов и воздвигают новых.

Двадцать лет назад прогрессивная общественность города решила добиться переноса идола с центральной площади ближе к окраине. Но павловские коммунисты, влиятельные и сплочённые в то время, остановили безобразие. С ними объединились историки, краеведы. Влиятельный Пётр Ворошилов организовал письмо из Москвы, из министерства культуры. С тех пор идол стоит неприкосновенный.

Справа от него сверкал новыми стёклами автовокзал, а за спиной автовокзала, если пройти ниже по улице Октября, возвышалась колокольня и маковка павловского храма Святой Троицы; оттуда вот-вот должны были ударить к заутрене.

– Пойдём, пройдёмся, – сказал я Читарю. – В храм заглянем.

Читарь вздрогнул. Его всегдашняя мирная улыбка пропала.

– Пойдём, – повторил я. – Вдвоём не так страшно.

Мы подошли к ограде, когда уже били колокола.

13

За калиткой и на паперти сидели несколько убогих, замотанных в сальные тряпки; увидев нас, они застонали громко, чтоб их было слышно сквозь медный гул, и мы раздали им все мелкие деньги – под звон колоколов нельзя не дать милостыню.

За два шага до дверей остановились и перекрестились. Я покосился на Читаря: он дрожал.

– Пойдёшь? – спросил я тихо.

– Нет, – ответил Читарь. – Не могу. Духа не хватает. А ты?

– Пойду.

– Я тебя тут подожду.

– Конечно, брат. Тебе свечку купить?

– Не надо ничего.

– Как хочешь.

И я шагнул, ещё раз размашисто осенил себя крестом и взялся за ручку.

В дни Великого поста при входе в храм положено класть троекратные земные поклоны – опуститься на колени и ладонями до земли, и лбом тоже. Но давно уже никто, кроме самых рьяных прихожан, не клал такие поклоны при входе, и я тоже не стал.

И потянул на себя дверь, и вошёл, а там – вторая дверь, такая же тяжёлая, и за ней в ноздри ударяет ладан, и слышно пение, но угадать, что́ поют, я не могу, в ушах свист, голова кружится, взгляд едва проницает коричневый полумрак притвора, где несколько женщин вертят в руках только что купленные свечи, я хочу сделать ещё шаг, но ноги не идут, неприятно дрожат колени, и эта дрожь пугает больше всего, вдруг упадёшь тут, от страха завоешь – и назад, ползком, как змея, и тебя примут за одержимого или за сумасшедшего, но всё-таки я делаю этот шаг, хотя дух мой весь сжался, и сам я тоже как бы ссыхаюсь, такой человечек на полусогнутых, опустивший плечи и голову, прижавший руки к груди, похожий на бедного просителя, явившегося к большому начальнику, и ещё один шаг совершаю, и придумываю себе цель: дойти до прилавка и что-нибудь купить, образок или ту же свечу, – но тут же вспоминаю, что денег-то у меня и нет, всё раздал нищим, до копеечки высыпал, – и на этой мысли ломаюсь, воля иссякает, раз денег нет, так и нечего тут больше делать, и я разворачиваюсь, и вот уже ноги не только перестают дрожать, но сами несут меня вон, и я выскакиваю под небо, через обе двери, единым ходом, и бегу мимо ожидающего меня Читаря, не сказав ему ни слова.

Он догоняет меня, когда я уже шагаю назад, к площади.

Хорошо, что колокола умолкли.

– Тебе не надо было этого делать, – говорит Читарь.

– Я почти вошёл. Я буду ещё пробовать. Вдруг получится.

Мы обошли площадь дальним краем, не спеша, – понемногу она заполнялась людьми и автомобилями, – и я успокоился. От пережитого страха остался осадок, да и тот исчез быстро. Время лечит ото всего, любую боль вымывает, в этом его бесценное свойство.

Наоборот – я вспомнил, зачем приехал, и мой дух взмыл. Осталось меньше получаса – и у меня начнётся другая жизнь.

14

Наконец мы оказались за забором, а потом на просторном складе. Нас встретил человек в робе, лохматый и равнодушный, он проверил мой паспорт и накладную; в глубине склада зажужжал погрузчик, оранжевый механизм на маленьких чёрных колёсах; железные лыжи привезли ко мне и поставили на пол деревянный ящик, метр на два.

Лохматый в робе подошёл к ящику с топором в руке, размахнулся и вонзил топор под крышку, собираясь её отодрать, – но я подскочил и отстранил его.

Он пожал плечами и отошёл.

Я вытащил из-за спины шабер и отодрал верхнюю часть. Сначала вонзал железо, потом пальцами стал тянуть, от нетерпения.

Внутри, в деревянных стружках, лежала моя заготовка.

Целое бревно сандалового дерева, диаметр ствола в верхней части – не менее тридцати семи сантиметров.

Мои колени снова задрожали – на этот раз от восторга, теперь я боялся не упасть на пол, а, наоборот, подпрыгнуть к потолку, и понял, для чего мне нужно было то хождение в церковь: чтоб сейчас острее переживать счастье.

Читарь тоже подошёл.

Мы положили ладони на поверхность заготовки и погладили.

– Очень красивая, – сказал Читарь. – Как будто драгоценная.

– Она и есть драгоценная, – сказал я. – Она крепкая, почти как железо. Этот ящик, в принципе, нам не нужен, даже если мы её уроним, на ней не будет никаких царапин.

– Заберём и ящик тоже, – сказал Читарь. – Мне пригодится.

Эх, подумал я, даже он, лучший друг, ничего не понимает; я сделал такое огромное дело, получил, наконец, драгоценный товар, доставленный с противоположного конца планеты, – а он думает про ящик.

Мы не стали тянуть ни минуты. Снова заколотили крышку, теми же гвоздями. На этой крышке произошёл обмен документами: лохматый в робе и ещё один, назвавшийся директором отделения, раскинули свои накладные, я показал свои, мы стали возиться с актами приёмки и передачи, заполняя их от руки и переправляя друг другу. Пока оформляли, Читарь подогнал машину к воротам склада. Погрузчик не смог вдвинуть ящик в задний отсек нашей “Каравеллы”, – пришлось заталкивать вручную, втроём: лохматый помог.

В предвкушении, в сладкой лихорадке я сел в кабину; поехали домой.

Что чувствует профессиональный преступник, мечтавший украсть миллион – и вот укравший его, и готовый его потратить?

Я чувствовал то же самое.

Читарь угадал моё состояние и поздравил меня, и мы пожали друг другу руки.

На выезде из города у обочины стояла полицейская машина, двое инспекторов, уже с утра имевших усталый вид, размахивали жезлами, останавливая машины одну за другой. Я испугался, что сейчас нас тоже тормознут, и проверят груз; документы у меня в идеальном порядке, но, если человек в погонах попросит открыть ящик – придётся тогда объяснять, так, мол, и так, массив сандалового дерева, направляюсь в деревню Чёрные Столбы.

Сандаловое дерево возят по этой дороге, мягко сказать, не каждый день. Инспектор наверняка запомнит и любопытный груз, и меня, – а мне бы этого не хотелось.

Но мы, к счастью, проскочили, нас только проводили глазами.

И какое-то время всё было прекрасно. Начинался солнечный апрельский день, мокрая хвоя на придорожных елях сверкала изумрудом, машина летела по пустой дороге, и на миг мне показалось, что я живу жизнью царя, или даже полубога – несу по сверкающему коридору волшебный ларец, содержащий удивительную драгоценность.

Потом зазвонил мой телефон – и всё кончилось.

Посмотрел на имя входящего, удивился. Показал экранчик Читарю, он поднял брови.

– Ответить? – спросил я.

Читарь кивнул.

Я сбросил звонок, подождал немного и сам перезвонил.

Так действовала, ещё раз повторю, наша конспирация.

– Алло, – сказал я. – Щепа! Сто лет в обед!

Вместо приветствия Щепа грубо спросил:

– Ты где?

– Еду домой, – ответил я.

– Я тоже еду, – громко объявил Щепа. – К тебе еду. Уже полпути просвистел. Будь дома и жди меня! Понял? Это в твоих интересах! Никуда не уходи!

Пока он говорил, на заднем фоне шумело – он, очевидно, сидел за рулём.

Я попытался спросить, что случилось, но уже загудел отбой.

– Останови, – сказал я Читарю.

Он повернул руль, и мы встали у обочины.

– Щепа едет ко мне, – сказал я. – Не знаю, зачем. Говорят, какое-то дело важное.

– Ну и хорошо, – ответил Читарь. – Давно не виделись. Пообщаемся.

– Разумеется, – сказал я. – Но почему он именно сегодня едет? Что за совпадение? Пять лет его не видать, не слыхать, – и вдруг он выскакивает, как прыщ на жопе, с важным делом, не раньше, не позже, а точно в тот самый день, когда я получаю заготовку.

Читарь подумал и кивнул.

– Да, – сказал он. – Странно. Это не зря так совпало, ты прав. Что-то сдвинулось. – Он ещё подумал, нахмурив брови и отвернувшись. – Что-то сдвинулось, – повторил.

Мы молчали.

Поток машин выстроился на встречной полосе: все ехали по делам в город.

– Хочешь, – предложил Читарь, – отвезём её ко мне?

– Не имеет значения, – сказал я. – Он знает, где я живу, он знает, где ты живёшь. Если прятать заготовку, то лучше её прикопать где-нибудь.

Читарь вдруг повернул решительно ключ, завёл мотор; мы поехали.

– Это паранойя, – твёрдо сказал он. – У нас обоих – паранойя. Это ты меня заразил. Ты всего боишься. Что он нам сделает? Он наш брат. Такой же, как мы.

– Не такой, – сказал я. – Не такой.

Но Читарь поддал газу, машина полетела, солнце било в глаза, пахло сырой хвоей, день был прекрасен. Всё верно, подумал я, Щепа ничего нам не сделает. И он, между прочим, давно знает про моё сандаловое дерево, более того – я у него однажды занимал крупную сумму, чтобы вовремя оплатить важный счёт.

Когда открывал свои ворота – огляделся; никого не заметил. Старухи мои, у кого были силы, копались в огородах, очищали делянки от накопившегося зимнего мусора. У кого сил не было – сидели перед телевизорами.

Никто не видел, как в мой двор задом вкатился минивэн.

Вдвоём с Читарем мы сняли ящик и здесь же, во дворе, извлекли заготовку. Она так сияла под солнцем, что я пожалел заносить её в дом. Так и ходил какое-то время вокруг, щурясь и улыбаясь.

Работать с деревом можно и нужно на улице, во дворе. Во-первых, дневной свет. Во-вторых, шумно же: стук, треск, визг. Дом плотника всегда найдёшь по стуку топора. Обычно древоделы не устраивают мастерскую дома, под крышей, а тем более – в подвале. Но я – таюсь ото всех, берегусь, дело моё секретное. И я, вместе с другом, заношу тяжёлое бревно в дом, и далее – вниз, через узкий люк в подвал, по крутой железной лестнице, в три приёма.

На “раз-два-три-взяли” воздвигаем заготовку на стол и помещаем ровно под лампы.

Читарь огляделся, пошёл вдоль стен: давно тут не был. Он, как и я, любопытен до крайности, всё интересное и необычное его возбуждает.

Он долго рассматривает малую фигуру, лежащую на втором верстаке возле стены. Мне кажется – она смотрит на него, они глядят друг другу в глаза.

– Нравится? – спрашиваю я.

– Истинно говорю, ты великий мастер.

Я беру кронциркуль, измеряю ширину плеч малой фигуры, диаметр головы.

– Это модель, – объясняю. – Большая фигура будет такая же, с теми же точно пропорциями.

– Параскева?

Я не ответил.

Он не первый раз спрашивал, а я всегда отмалчивался.

15

Появление Щепы сопровождалось шумом и суетой: сначала он позвонил и объявил, что вот-вот подъедет и что мне следует открыть ему ворота; далее, вкатившись во двор на громадном белоснежном внедорожнике, он оглушительно посигналил, возвещая о своём появлении всю деревню, а возможно, и соседние; наконец, вытек, явно натренированным длинным движением, из машины и встал возле неё, опершись локтем и красиво дымя сигаретой, но музыку не выключил, и она грохотала из салона, пока я сходил с крыльца.

Голубоглазый, сильный мужчина в расцвете лет, с ног до головы модный: легкомысленно зауженные брючки, лёгкое пальто-пыльник, явно сшитое по фигуре, полированные ногти, много золота на шее и запястьях, что придаёт облику некоторый цыганский колорит; очень спортивный, очень на вид здоровый, очень благополучный; гарантированно вызывающий зависть у подавляющего большинства самцов, оказавшихся рядом, – таков был Щепа, мой родной брат, второй, после Читаря.

– А где куры? – спросил он вместо приветствия.

– Сигарету убери, – сказал я.

Щепа ухмыльнулся, но окурок бросил на землю и затушил каблуком.

– Кур нет, – сказал я. – При чём тут куры?

– Ну, – Щепа обвёл рукой двор, – ты же деревенский. Все деревенские заводят кур.

– А, понял, – сказал я. – Ты издеваешься.

Он захохотал.

Я отвык от его высокомерного грубого хохота, и сейчас вздрогнул и опустил глаза – неприятно было смотреть, стыдно. Не за себя – за него.

Он обошёл вокруг “Каравеллы” Читаря, пнул колесо.

– Отличный образец, – провозгласил. – Самодвижущийся примус эпохи первичного разграбления России. Твоя?

– Моя, – ответил Читарь, вышедший на крыльцо.

Увидев его, Щепа помрачнел и стушевался, и сразу стал похож на того, кем и был всегда: на мошенника и проходимца.

– Ты тоже здесь, – произнёс он грубо. – Ну и хорошо. Так ещё лучше.

Читарь сошёл с крыльца – и мы трое обнялись, коротко прижавшись друг к другу, лбами ударившись: братья всё-таки.

Но обнявшись – тут же разошлись, отворотив глаза.

– А чего это вы в костюмы вырядились? – спросил Щепа. – Хороните кого?

– Наоборот, – ответил я.

– Ага, – сказал Щепа. – Понял. Очередной ремонт очередной гнилой деревяшки. Так чего, в дом позовёте? Или здесь говорить будем?

– В доме, – сказал я.

– Подождите, – сказал Читарь, с любопытством оглядывая белый джип. – Что тут за мотор?

– Триста лошадей, – значительно сказал Щепа.

Читарь уважительно поднял брови.

– “Горе сходящим во Египет помощи ради, – процитировал он, – уповающим на лошадей и на колесницы: суть бо много, и конническое множество много зело; и не быша уповающе на святаго Израилева, и Бога не взыскаша”.

Щепа выслушал, кивнул.

– Нет, – ответил, – лучше так: “Явился им конь со страшным всадником, покрытый прекрасным покровом: быстро несясь, он поразил Илиодора передними копытами, а сидевший на нём, казалось, имел золотое всеоружие”.

Я рассмеялся.

– Ага, – сказал. – Знаем мы твоё золотое всеоружие.

Тут, в свою очередь, засмеялся Читарь, а Щепа нахмурился.

– Пошли вы к чёрту оба, – сказал он.

В доме Щепа сразу сел на табурет, вытянул длинные ноги, извлёк новую сигарету.

– Не кури, – попросил я, – по-людски прошу. Тут опилки везде.

– Вот именно, – ответил Щепа и попытался щёлкнуть зажигалкой. – В голове у тебя опилки. Как у Винни-Пуха из того мультфильма…

Но я успел раньше: выхватил из его пальцев зажигалку и сигарету из зубов, швырнул в угол; Щепа вскочил; мы сцепились.

Я был сильнее его, работал на фабрике и каждый день таскал тяжести, а он – нигде не работал.

А главное – духа не было у него, совсем, одни очертания остались.

Я хотел сломать ему руку или хотя бы палец – однако Читарь встрял и разнял нас; Щепу решительно оттолкнул к дальней стене.

– Ну спасибо, братишки, – ядовито проскрежетал Щепа, держась за мизинец, который я ему всё-таки повредил. – Встретили хлебом-солью!

– Просто не кури здесь, – сказал я. – Ещё раз попробуешь – я топор возьму и голову тебе расколю.

– Я нервничаю, – объявил Щепа. – Менты у меня были. Вчера. Тебя искали.

– Меня? – спросил я. – Зачем?

– Не знаю, – сказал Щепа с ненавистью. – Тебе виднее. Но менты серьёзные. Взрослые мужики с пистолетами.

– А почему к тебе пришли?

– Потому что ты у меня был прописан.

– Так я выписался давно.

Щепа задрожал.

– Но отметка осталась! – крикнул он. – Ты у меня двенадцать лет был прописан! Теперь они приходят и про тебя спрашивают. Имя твоё знают, и фамилию.

– Что за менты? – спросил я. – Павловские?

– Нет. Вроде московские. – Щепа гневно подкинулся. – Какая разница? Они мне весь день испортили! У меня – семинар на дому, йони-массаж, клиентка голая сидит, и сам я – тоже… Разгар работы… Выхожу в халате, а тут – двое с удостоверениями! А кто ты такой, а чем занимаешься, а паспорт покажи, а где твой друг Ильин Антип Иосифович? Я говорю: он мне не друг, дальний родственник, был прописан, потом уехал, куда – не знаю, давно его не видел, и видеть не хочу. Сидим на кухне. А клиентка моя из спальни мне сообщение на телефон пишет – ну где ты, я готова уже… Потом один из ментов пошёл в ванную, руки помыть, – а в ванной у меня лежит шлифовальная машина, моя собственная, недавно купил. Японская. Хорошая вещь. Мент выходит, машину выносит и мне подмигивает. Деревом, говорит, увлекаешься? Я тоже, говорит, увлекался в детстве, шкатулки резные делал, маме дарил на 8 Марта… А сам оглядывается, осматривается, не верит мне…

– Погоди, – сказал я. – Ты их фамилии записал?

– Нет.

– Они же показали удостоверения. Мог бы записать.

Щепа снова затрясся весь, лицо прыгнуло.

– Жить меня учишь? Сам подставил, а теперь ещё у тебя претензии?

– Я тебя не подставил.

– Добро! – весело сказал Щепа. – Значит, в следующий раз, когда они придут, – я молчать не буду.

Спор наш прервал Читарь; всё это время он стоял у окна и смотрел на белый джип.

– Дай ключи, – сказал он Щепе.

– Что?

– Ключи от машины дай. Прокатиться хочу. Триста лошадей! Такую мощь никогда не пробовал.

Щепа посмотрел на него с тоской.

– Господи, – сказал он, – вы оба сумасшедшие. Вообще, полностью. Психи клинические. – Он протянул Читарю ключи. – Не улети в овраг.

Читарь ухватил ключи и вышел, блестя глазами.

Возможно, он не расслышал ни одного слова из нашего нервного разговора, пропустил мимо ушей всех ментов с пистолетами, – или расслышал, но не придал никакого значения.

Заревел за окном двигатель белого джипа.

Мы с Щепой остались вдвоём.

Я подумал – и рассказал ему всё: как вломился к Ворошилову, как забрал голову, как он умер, и что я намерен делать дальше. И даже предложил ему спуститься в подвал.

– Ни в коем случае, – ответил Щепа. – Я не хочу ничего видеть, не хочу ничего знать. Вас всё равно поймают. И я тоже попаду под замес. – Он горестно махнул ладонью. – Столько сил потрачено, чтоб от вас сбежать, – а хрен там, не сбежишь. Раньше я вас просто ненавидел – а сейчас даже и ненавидеть устал. Нет такого слова, чтоб объяснить моё к вам отношение.

16

Я не дурак, я действовал очень осторожно.

Я провёл много месяцев в блужданиях по интернету.

Нашёл на острове Цейлон несколько коммерческих предприятий, продающих древесину ценных пород.

У них было всё: эбеновое, сандаловое дерево, заготовки любых размеров.

Килограмм стоил от пяти до тридцати тысяч долларов, цена сильно варьировалась в зависимости от размера заготовки.

Мне было нужно много материала, и необработанного: в идеале – очищенное от коры целое бревно с диаметром ствола не менее сорока сантиметров.

У меня был очень дорогой, редкий, эксклюзивный заказ огромной стоимости.

И я, желая снизить цену, пошёл дальше: изучил карту острова Цейлон и сумел, опять же посредством поиска в Сети, перепрыгнуть через головы торговцев и найти самих лесопильщиков, крестьян, древоделов – тех, кто живёт в цейлонских лесах всю жизнь и знает, где и какое дерево можно срубить и продать.

Ведь если в России всегда были и есть древоделы – то такие же были и есть на Цейлоне.

Теоретически почти все леса острова считались заповедниками и национальными парками. Для вырубки драгоценных деревьев требовалось разрешение властей и контроль с их стороны. Но практически – если в моём лесу, где жили мои деды и отцы, и где я сам живу, выросло дерево, которое можно срубить и дорого продать, – однажды я срублю его и продам, не спрашивая разрешения государства.

И вот со мной на связь вышел некий господин Саванди, подтвердивший, что он готов поставлять дерево ценных пород по цене значительно ниже, чем у перекупщиков.

Я никогда не видел живьём господина Саванди: но мы переписывались и несколько раз общались по телефону.

Да, мне пришлось выучить английский язык. Без английского я никогда бы не провернул всю эту затею. Или пришлось бы нанимать переводчика, чужого человека, и неизбежно посвятить его во все тонкости, раскрыть постороннему секреты.

Господин Саванди выглядел смуглым, носатым парнем без возраста, то ли двадцать лет, то ли сорок, по-английски говорил так же плохо, как и я, поэтому мы отлично поняли друг друга.

Дух господина Саванди я плохо различил; радиоволны сильно искажают картину мира, но дух живого существа можно почувствовать даже на огромном расстоянии.

Дух мужчины с острова Цейлон, просочившийся за тысячи километров, показался мне достаточно сильным, но ко мне совсем равнодушным – как будто я для него был не живым человеком, а придорожным камнем или дождевой каплей.

Сначала я сделал небольшой заказ, заготовку весом в два килограмма, и заплатил за неё три тысячи долларов авансом, и спустя четыре месяца получил посылку: меня не обманули.

Второй заказ я сделал на сумму вдвое большую.

И снова всё прошло гладко, только перед отправкой уже готовой посылки господин Саванди попросил меня доплатить ещё три сотни долларов, в связи с непредвиденными осложнениями.

Я доплатил, конечно. Про себя усмехнулся. Такова была в их народе манера ведения бизнеса. Так у них принято: словчить по мелочи.

Через пять лет я стал лучшим, любимым, постоянным клиентом господина Саванди. Покупал раз в полгода заготовку: в пять килограммов, в десять, в пятнадцать.

Господин Саванди получал от меня огромные суммы. Если у него были дети – наверное, на мои деньги он выучил их в лучших учебных заведениях Шри-Ланки.

За эти годы я приобрёл у господина Саванди полтора десятка заготовок из массива эбенового и сандалового дерева. Оно оказалось гораздо крепче дуба. Самое правильное использование такого редкого, тяжёлого и прочного материала – изготовление мебели. Заготовки я распилил на тонкие досочки и сделал из них сундук со встроенным замком; следует признать без лишней скромности – совершенно замечательный сундук, он украсил бы любой музей в разделе “прикладное народное творчество”. Сундук я потом подарил Пахану на день рождения. Пахан растрогался: подарок его восхитил, и домой он сундук не повёз, а поставил в “аквариуме” на видном месте, вроде образца продукции своего предприятия.

Историки утверждают, что раньше всех поняли ценность твёрдого дерева древние китайцы. В домах китайских императоров вся мебель была изготовлена из сандала. Китайцы научились распиливать драгоценное дерево на тонкие рейки и собирать из них этажерки и ширмы. Сейчас рынок древесины ценных пород не такой большой, сандаловые и эбеновые рощи давно сведены, новые деревья не успевают подняться; столы и шкафы из сандала могут позволить себе только миллионеры.

На седьмой год господин Саванди исчез, передав свой бизнес другому человеку, господину Мадуранге.

Эти двое написали мне множество писем, уверяя, что я могу доверять Мадуранге точно так же, как и его предшественнику.

Ах, как хотел я слетать на остров Цейлон! Увидеть там всё своими глазами, и пожать руку господину Саванди. Но проблемы с паспортом не позволяют мне выезжать за пределы страны: ещё одно неудобство, подаренное при появлении на свет.

С господином Мадурангой мы сделали всего одно дело – и последнее.

Решившись и помолясь, я перевёл на счёт, указанный Мадурангой, весьма значительную сумму, и спустя время получил, наконец, первую из двух действительно нужных мне заготовок: брус длиной сто тридцать сантиметров, толщиной втрое меньше.

Брус весил около ста килограммов, в Москве его задержала таможня. Мне пришлось ехать и вызволять драгоценную собственность. Я дал таможеннику в карман тысячу долларов и забрал свой контейнер.

Из того драгоценного бруса я сделал первую, малую фигуру.

Итак, у меня ушло семь лет, чтоб создать надёжную связь с продавцами цейлонской древесины.

Если бы Саванди и Мадуранга были мошенниками, они бы давно скрылись вместе с моими долларами: никакой мошенник не обладает таким терпением, чтоб ждать семь лет.

Но теперь, когда малая фигура была готова, и пора было приступить к большой – обнажилась вся рискованность моей затеи.

Я собирался купить кусок ствола сандалового дерева, бревно весом едва не в четверть тонны; я должен был отдать целое состояние людям, которых никогда не видел вживую; людям с другого конца света, другой расы и другой веры; людям, которых я знал только по именам, поскольку Саванди и Мадуранга – это мужские имена народа сингалов.

И я передумал в последний момент. Так бывает.

Уже занёс было руку, чтоб достать из потайного места ключ от банковской ячейки. Но Бог остановил меня. Это было глупо: посылать в никуда громадный капитал, накопленный десятилетиями.

Главную заготовку нужно было покупать в другом месте.

Тогда я привёл себя в идеальный порядок, надел костюм и галстук, сел на поезд – и поехал в Москву.

Там я пришёл в офис импортной торговой организации и заключил множество официальных контрактов.

Я нанял их как агентов, они взялись купить для меня, частного лица, кусок ствола сандалового дерева, и доставить покупку на указанный мной адрес.

Опытные юристы обязались проследить за тем, чтобы покупка была сделана на законных основаниях. Сам товар застраховали на крупную сумму. Специальный логист должен был проследить весь путь груза от Дели, Индия, до Москвы. Специальный таможенный брокер – проконтролировать прохождение границы и уплату пошлин.

Это было гораздо, гораздо дороже, чем брать такую же заготовку у деревенских парней Саванди и Мадуранги.

Но толстые контракты с подписями и печатями, уважительные взгляды, серьёзный подход давали мне иллюзию надёжности; мне казалось, что я застраховался от неудачи.

Только одну ошибку я совершил тогда, подмахивая авторучкой в графе “Получатель” и отхлёбывая кофе.

С языка сорвалось, что дело моё – не срочное, спешки никакой нет, главное – чтобы товар был куплен и доехал в целости. Плюс-минус месяц ничего не решают.

А не надо было так говорить.

Они сразу это уловили и потом никуда не торопились. Заготовка ехала три месяца, ещё месяц лежала на таможне.

Всё это время я изнывал от нетерпения.

Общую сумму валюты, потраченной на приобретение заготовки, посчитать трудно: доллары покупались в разные годы по разному курсу. У меня ушли все сбережения примерно за десять лет. Около трети всей суммы внёс Читарь, без его помощи я бы не провернул дело. Кое-что пришлось занять у московского брата Щепы. В общей сложности – около тринадцати миллионов рублей, или чуть больше, для обычного человека, для среднего жителя Павлово – настоящее богатство, за всю жизнь не потратить.

17

Щепа прошёлся по дому; походка – от бедра, стопы чуть вывернуты наружу, как у балетного танцора; огляделся, пнул ножку стула (вся мебель у меня дубовая), снисходительно прокатил палец по клавиатуре старенького компьютера; поглядел в окно (снаружи – сплошной зелёный массив, сосновый лес), долго изучал себя в зеркале, парадно выпятив грудь и подбородок.

– Хорошая хибара, – сказал он. – Только маленькая. Но вообще, брат, скажу тебе откровенно: ты всё не так делаешь. Прячешься в отдалённой избушке – а это бесполезно. Захотят – тебя найдут за полчаса. Просто отследят по телефонному сигналу, это называется “биллинг”. И даже если ты выключишь телефон – у аппарата есть полицейский режим, неотключаемый. Аппарат всё равно будет посылать сигнал, а ты не будешь про это знать. Ты отстал от жизни, – Щепа ухмыльнулся, его дух сгустился и стал зол. – Тебе не нужна нелегальная мастерская в подвале, тебе не надо сидеть в глухомани. Езжай в Москву, в Питер, в любой большой город, оформи свидетельство индивидуального предпринимателя, возьми в аренду помещение, подпиши все бумажки, – и делай, что хочешь, никто тебе слова не скажет, лишь бы налоги платил. В Москве таких как ты – миллион, всем насрать, какие ты фигуры вырезаешь, из какого дерева. Это выйдет гораздо дешевле, чем копать тайный подвал. Перебирайся в город, открой официальную мастерскую по реставрации и наслаждайся преимуществами.

Он сделал короткое движение, как будто хотел потрепать меня по щеке, но на полпути опустил ладонь.

– Во-первых, не учи меня жить, – сказал я. – Во-вторых, не учи меня наслаждаться. В-третьих, в Москве, если я туда перееду, я буду – никто, один из миллиона, как ты сам сказал. А тут, в Павлово, я всех знаю. У мэра есть дом, а в этом доме все двери делал – я. У городского судьи тоже есть дом, судья спит на кровати из лиственницы, кровать сделал – я. В Москве на меня может наехать любой пожарный инспектор, в Москве я буду платить за охрану помещения, в Москве я бу- ду по полдня в день стоять в пробках. А здесь я со всех сторон защищён, у меня друг работает в полиции, я про всех всё знаю, у меня нет врагов, я лучший работник своей фабрики, через меня идут самые сложные заказы, я хорошо зарабатываю. Так что не лезь ко мне с советами. Нравится тебе в Москве – живи в Москве, только не учи меня, что мне делать.

Щепа не ответил. Мы были одного роста, я смог прямо и близко посмотреть в его глаза, увидел замешательство, неуверенность, потерю баланса.

Спустя полчаса Читарь вернулся: белоснежный внедорожник влетел во двор, ревя двигателем и сверкая разно- образными фарами; весь, до крыши, изгвазданный жирной коричневой грязью, лобовое стекло сплошь заляпано, на колёсные диски намотались мокрые, измочаленные стебли.

Читарь открыл дверь, выпрыгнул, сияя.

– Мне понравилось, – сообщил он. – Триста лошадей – это сила. – И махнул рукой Щепе. – Грязищу я отмою, не беспокойся.

– Не надо, – сказал Щепа. – Не отмывай. В Москве считается круто гонять на грязном джипе. Чтобы ты ехал по Кутузовскому, а с тебя отваливались куски глины. Обгоняешь девочек на “Лексусах” – и они видят: вот, человек побывал в реальном мире.

– Значит, ты рад? – спросил Читарь.

– Чему?

– Ты побывал в реальном мире!

– А ты меня на словах не лови, – произнёс Щепа, обидевшись. – Я вам скажу, чему я рад. Я рад, что все мои выводы насчёт вас оказались верные. Вы – два деревенских идиота, и у меня с вами нет ничего общего.

И поддёрнул золотой браслет на левом запястье.

Читарь улыбнулся.

– Ну как же нет, – спросил он, – когда есть? Мы – родня. Куда ты от нас денешься?

– Найду, куда деться! – резко сказал Щепа. – Уж ты не сомневайся. У меня возможностей – в сто раз больше, чем у вас.

– Слушай, – сказал я, – а почему у тебя машина белая? Какой-то странный цвет, легкомысленный.

– Не моя, – ответил Щепа. – Клиентка дала погонять. А сама в Майами уехала. У её мужа восемьсот миллионов долларов, в гараже четырнадцать машин, одной больше, одной меньше, никто не заметит. – Он развязно ухмыльнулся. – Но про это вам ничего знать не надо. Потому что вы мне – не ровня. Вы тут копаетесь в своей грязи, вот и копайтесь. Я к вам приехал по доброте сердца, предупредить о возможных проблемах. До свидания, братушки, рад был вас повидать. А теперь я сваливаю.

– Клиентки ждут? – весело спросил Читарь.

– Да! – нервно ответил Щепа. – И они тоже. Много кто ждёт. А кто ждёт вас?

– Она, – сказал Читарь, кивнув на вход в дом. – Она ждёт. Деревянная женщина с головой из дуба. Святая Параскева. Вот этому твоему красивому джипу – сколько лет? Пять? А голове – тысяча. Твой прекрасный джип десять раз проржавеет насквозь, а деревянная женщина – останется. И ты – понимаешь эту разницу, просто делаешь вид, что не понимаешь. Главное происходит здесь, у нас, в Чёрных Столбах, – а что происходит у тебя, на Кутузовском проспекте? Обмен понтов на деньги?

Щепа отобрал у Читаря ключи.

– Ты мне про понты не говори, – ответил он, – ты ничего про это не знаешь. И, кстати, насчёт денег – вы мне оба должны.

– Отдадим, – сказал я. – Заготовка куплена, дело сделано. Я тебе теперь буду с каждой зарплаты отдавать, частями.

– Не надо, – сказал мне Читарь. – Не волнуйся, братик, завтра я переведу ему всю сумму.

Щепа пошёл к своей машине, спортивно подкидывая и ловя ключи в ладонь.

– Прощайте, – сказал он, – а ты, Антип, подумай насчёт моих слов про Москву.

Сел в машину, задом, медленно, выкатился из ворот; я ждал, что посигналит на прощание, – но нет.

Читарь, впрочем, помахал ему рукой и широко перекрестил воздух.

– Ворота закрывать не надо, – сказал он мне, – я тоже сейчас поеду. У меня работы много. Ты, главное, не расстраивайся, что он тебе грубил. Он всё равно наш, павловский, он от нас никуда не денется. Плохой или хороший, а свой. Мы связаны в тайном мире.

– Мне всё равно, – ответил я. – Лишь бы от него вреда не было.

Мы ещё поговорили про московских ментов; и мне, и Читарю было очевидно, что ниточки ведут к ним от наших, павловских, от следователя Вострина, – и я заверил Читаря, что менты никогда меня не найдут, потому что я нахожусь к ним слишком близко. И вообще, менты сейчас – не главное, надо про них забыть и полностью сосредоточиться на деле; мы потратили больше десяти лет, чтобы добыть материал для деревянного тела, мы с большим риском добыли деревянную голову; осталось соединить одно с другим, и нам ничто не должно мешать. С таким старым и твёрдым материалом я ещё не работал, мне интересно, мне не терпится начать, я сейчас тебя провожу и сразу пойду прикидывать, как это всё будет…

Читарь слушал меня, одобрительно кивал, потом нахмурился и обьявил, что пойдёт в подвал и там уединится с головой Параскевы и заготовкой для её тела, и какое-то время будет н е м о т с т в о в а т ь. И я ответил, что мой дом – его дом, пусть делает, что пожелает, и он ушёл, а я остался во дворе, глядел на глубокие колеи, прорытые в земле сильными колёсами московского джипа, на разъятые ворота, на склонившийся со всех сторон, томящийся сыростью апрельский лес, слушал его гул, потрескивание ветвей, распрямляющихся после зимнего сна, и кукушку, считающую мои года, – она считала так долго, что мне надоело и я про неё забыл, стал размышлять о насущных проблемах, о планах на завтрашний день, и о том, что сегодня я, наконец, абсолютно счастлив, я получил всё, что мне нужно, и сейчас пойду делать то, чего до меня никто никогда не делал, и после меня не сделает.

Часть вторая

1

Теперь мне следовало явиться на фабрику и оформить отпуск по всем правилам.

Я мог бы уладить дело по телефону: просто набрать Пахана и поставить перед фактом. Но и Пахан, и я, – мы считали себя людьми старых правил, то есть, во-первых, любили абсолютный, до донышка, порядок во всём, а во-вторых, соблюдали негласный этикет: подчинённый, ежели чего-то желает от начальства, должен лично предстать пред очи, шапку снять и поклон изобразить. Мне это ничего не стоит, и дух мой не сильно умаляет, – а начальству приятно.

А когда начальству приятно – так и подчинённому хорошо.

Я оделся в выходную одежду, вымыл голову дегтярным шампунем. Затолкал в сумку три литровых бутыли самогона. Чтоб не звенели друг о дружку, каждую завернул в тряпку.

Самогон производила соседка, 70-летняя подвижная старуха Лабызина; я был её постоянный, надёжнейший клиент. На главные праздники – на Новый год, на Пасху, на 23 Февраля и 8 Марта – я брал по пять-семь бутылок; раздаривал.

В новые времена люди стали щепетильны в искусстве вручения и принятия подарков: занесёшь дорогой коньяк – кивнут, занесёшь виски – тоже кивнут, но менее прохладно; подумаешь, коньяк, подумаешь, виски, – неинтересно, формально. Зато если засверкает ёмкость деревенского самогона – настоящего, крепкого, как мужицкий кулак, – улыбаются все, благодарят сердечно.

Если ты рыбак с Дальнего Востока – от тебя в подарок ждут икры, если ты француз – ждут вина, если португалец – портвейна, а если обретаешься в глухой русской деревне – приноси самогон, не ошибёшься.

Приехал на фабрику с утра. Первым делом пошёл к банкомату.

В своё время Пахан добился, чтобы на фабрике поставили банкомат нашего местного областного ЦентрВостокБанка. Стальной ящик отсвечивал оранжевыми углами на первом этаже главного корпуса у входа в столовую.

Я знал, что через этот банк протекает весьма полноводный ручей наличных – деньги самого Пахана, его друзей, его поставщиков и покровителей. Все расчёты фабрика также проводила через ЦентрВостокБанк, все работники имели счета в этом банке.

Я сунул сначала одну карту, потом вторую, потом третью. Пин-код на всех картах у меня один: 1722.

Везде проверил остатки – и везде опечалился: денег оказалось в обрез. Я грустно смотрел на утлые циферки: думал, будет больше.

Мимо меня прошёл Твердоклинов, хлопнул по плечу.

– Куда пропал?

Мы пожали друг другу руки.

– В отпуск ухожу, – сказал я и без лишних пояснений открыл сумку: из недр сверкнули три бутылочных горла.

Твердоклинов посмотрел; на лице его не дрогнул ни единый мускул.

– Это дело, – сурово сказал он. – А Пахан знает?

– Узнает, – сказал я.

В этот момент банкомат загремел и выдал мне пачку сторублёвок; чтобы не смущать меня, Твердоклинов отошёл в сторону, а я пересчитал и сунул в карман.

Деньги были все новенькие, остро пахнущие, купюры слипались и шли одна за другой по номерам; у меня было твёрдое ощущение, что родной областной ЦентрВостокБанк сам печатает эти благоухающие ассигнации.

– После смены проставляюсь, – пообещал я Твердоклинову.

Он показал большой палец и ушёл. Со спины он выглядел угловатым, плохо скоординированным, шёл косолапо, подворачивая ноги ступнями внутрь.

2

Аквариум” Пахана был закрыт. От нечего делать я спустился обратно на первый этаж и пошёл в столовую, взял стакан чёрного чая. В десять часов столовая только разогревалась и начинала пахнуть.

В ушах гудело. Основным моим делом было з а г л у б л е- н и е, сосредоточение на ожидающей меня большой и важной работе.

Ещё раз повторю: мог бы уйти, самогон оставить у секретарши Пахана, а самому ему отправить сообщение: беру отгулы, две недели. И он бы не обиделся.

Но нет – ждал, сидел за шатким столом, помешивал ложечкой в стакане.

От стола пахло пластмассой. Три поварихи зычно перекликались, взгромождая кастрюли на огромную плиту.

Столовая нашей фабрики, в общем, была убыточна, но тут обедал сам Пахан, его заместители, начальник охраны и вся бухгалтерия. В бухгалтерии тоже работали девушки не простые, а из приличных семей, в том числе двоюродная сестра мэра и дочь главы городского филиала ЦентрВостокБанка. В столовой регулярно праздновали дни рождения, юбилеи, поминки по усопшим работникам и членам их семей; если на фабрику приезжали гости, иностранные спецы либо свои чиновники, – здесь накрывали нестыдного качества фуршет.

В провинциальных городах принято, чтобы местные хозяева жизни содержали рестораны: надо же куда-то приглашать гостей. Вот наш Пахан и завёл себе такую забаву, с лицензиями на алкоголь и табак.

Никто не знал, сколько человек кормит столовая.

Никто не знал, сколько человек вмещает фабрика: кроме официально зачисленных в штат были ещё работающие по договорам и по совместительству.

Я знал всех токарей и столяров, всех операторов станков, кладовщиков, бухгалтерию, отдел кадров, службу охраны, – но возле фабричного банкомата регулярно видел незнакомых, хорошо одетых: они сидели в углу столовой, пили кофе, “решали вопросы”, бегали в “аквариум” и обратно, добывали из волшебного оранжевого ящика крупные суммы; многие десятки деятелей разного масштаба и калибра были вовлечены в деятельность фабрики “Большевик”, напрямую либо косвенно.

Все курящие покупали сигареты в столовой. Здесь можно было взять в долг пачку или две. Можно было и поесть в долг. Пахан организовал всё так, чтобы деньги рабочих обращались исключительно внутри периметра. Пойдя ещё дальше, Пахан учредил в городе общежитие, с очень божескими ценами. От общежития к фабрике курсировал бесплатный автобус. Молодые бессемейные пролетарии могли годами не покидать удобной орбиты: и работали, и спали, и ели, не выходя за пределы вселенной, сконструированной Паханом, и даже имели возможность приобрести одежду и обувь с большой скидкой в магазине супруги Пахана. Я и сам покупал там ботинки и штаны.

3

Спустя время снова пошёл наверх – на сей раз удачно. Пахан вернулся в “аквариум” – из-за двери, неплотно прикрытой, доносился его решительный баритон. В маленькой приёмной активно шуршала бумагами секретарша – с ярчайшим макияжем, в брючном костюме приятного оливкового цвета, малость расплывшаяся; звали её Снежана, она приходилась племянницей мэру нашего города и заодно ходила в подругах у жены Пахана; нужный человек; умом не блистала, зато была молода, красива, осторожна и дисциплинированна. Я поздоровался. Секретарша Снежана отличала меня от прочих работяг, благосклонно кивнула и даже улыбнулась, а я – встал у двери, дожидаясь момента постучать и войти.

Пахан говорил по телефону, спорил с кем-то, голосом вроде бы спокойным, но наполненным, слегка скрежещущим; так умеют говорить только бизнесмены.

– Не гони, у меня всё дерево – идеально сухое! Если твой брус винтом пошёл – значит, это не мой брус, ты его где-то ещё взял, не у меня. Ещё раз говорю, мой брус никогда не ведёт. Потому что я этим живу. Давай, пиши претензию, не вопрос. Нет, не буду менять, нет. С каких делов? Мне не жалко, я поменяю, но тогда это будет значить, что я признал свою неправоту. Что я тебе фуфло продал. А я фуфло не продаю. Я тебе скажу, как было. Твои строители приехали, забрали у меня со склада сухой лиственничный брус, сообразили, что товар дорогой, и забодали его налево. А вместо него положили обычный сосновый, да ещё сырой. Надеялись, что никто не заметит. В городе ещё три лесопилки, кроме моей. Где-то они этот бизнес провернули: дорогую лиственницу сгрузили, а беспонтовую сырую сосну положили. Я думаю, было так. Разбирайся со строителями. Давай, звони, я на связи… Конечно… Ага… Обнимаю… Жене привет…

Он замолк; я выждал немного, постучал и открыл дверь.

Пахан выглядел уставшим. Двадцать лет назад, когда я нанялся на фабрику, её директор и владелец двигался резко, говорил веско, много шутил и благоухал дорогими одеколонами, ездил на сверкающем, всегда отполированном автомобиле; теперь он сдавал на глазах, худел, улыбался мало, часто болел похмельем, – старел. И в ворота фабрики заезжал на потёртом старом универсале. Но всё же дух его до сих пор оставался сильным, злым, твёрдым.

Когда я вошёл, Пахан вытаскивал из ящика стола сигареты, – но, увидев меня, закуривать не стал, пачку убрал. В помещениях курить было строго запрещено, Пахан сам демонстративно придерживался запрета; конечно, в собственном кабинете курил, но не на глазах подчинённых.

Он посмотрел с раздражением.

– Почему не в цеху?

– В отпуск ухожу, – сказал я. – С сегодняшнего дня.

Пахан нахмурился.

– А предупредить нельзя было?

– Если бы мог – предупредил.

– Случилось чего?

– Да, – ответил я. – Родственница нашлась. Издалека приехала. Сеструха троюродная, по отцу. Нездорова. Надо поднимать, на ноги ставить… Две недели мне нужно.

– Две недели, – сказал Пахан. – А работать кто будет?

– Твердоклинов справится, – сказал я. – И вообще… Я три года без отпуска, ты забыл?

– Помню, – ответил Пахан. – Я всё про всех помню. Заявление написал?

Я положил на стол заявление: лист бумаги, заранее подготовленный. Пахан ковбойским жестом выхватил из внутреннего кармана авторучку и наложил размашистую резолюцию, на чиновничьем языке это называлось “подмахнул”: не возражаю, подпись и дата.

– Что ещё?

– Вот. – Я поставил на стол бутыль. – Имей в виду: тут градусов шестьдесят.

Пахан взялся сильными пальцами за пластиковую пробку, выдернул, понюхал, улыбнулся и расцвёл.

– Тут все семьдесят!

– На здоровье, – вежливо сказал я, не двигаясь с места.

– Ну? – спросил Пахан. – Договаривай уже.

– Отпускные хочу, – сказал я.

Пахан нахмурился.

– Начинается, – печально сказал он. – Сколько?

Это был, как пишут в художественных романах, “момент истины”: назовёшь слишком большую сумму – откажут; назовёшь маленькую – останешься внакладе.

– Тридцать тысяч.

Пахан скривился, как будто услышал непристойность.

– Невозможно, – сказал он с большим сожалением. – Ты бы заранее предупредил.

– Я не для себя. Я ж сказал, родственницу на ноги поднять…

Он выдвинул ящик стола, вынул пачку пятитысячных, отделил две бумажки.

– На́ десятку. Больше не могу, не проси.

– И то хлеб, – сказал я. – Спасибо, начальник, уважил.

Пахан смотрел, как я складываю купюрки пополам и прячу в дальний карман.

– Странный ты мужик, Антип, – произнёс он. – Не от мира сего. Лично я думаю, что ты опасный псих. Иногда я боюсь к тебе спиной повернуться, – мне кажется, ты меня сразу – хоп – и топором по башке.

– Зачем? – спросил я.

– Что “зачем”?

– Зачем мне тебя топором по башке? Ты меня кормишь, работу даёшь. Ты мне нужен. Я тебя уважаю. Можешь спокойно поворачиваться, хоть спиной, хоть боком. Никогда на тебя руку не подниму.

Пахан посмотрел серьёзно.

– Ну спасибо, – сказал он. – Это приятно слышать. Сколько лет родственнице твоей?

– Много, – ответил я, – пожилая женщина.

– Жаль, – сказал Пахан. – Я грешным делом думал, ты себе невесту завёл.

– Нет, – ответил я, – не завёл, но всё возможно.

4

Из “аквариума” вышел довольный. И деньги получил, и не соврал ни разу. Весёлый, почти счастливый, дыша полной грудью, двинул в раздевалку: нужно было переждать полчаса до конца рабочего дня и забрать вещи.

Открыл свой шкафчик: здесь, кроме рабочей робы и рабочих башмаков, и не слишком чистого полотенца, хранились несколько лоскутов наждачной бумаги, а также книги, молитвослов и “Лествица” – я иногда их читал в обеденный перерыв, пока товарищи резались в домино; на задней крышке шкафчика были приклеены два маленьких, с ладонь, образка – святой Параскевы и Андрея Первозванного.

Ещё – мыльница с мылом, расчёска, пузырёк йода, давно выдохшегося, банка крема для обуви и такая же щётка; всё, что обычно лежит в шкафчике мужика-работяги.

Никого не было в раздевалке – но в любой момент мог зайти кто угодно; из-за стен доносился шум станков и голоса́; пользуясь ненадёжным уединением, я поразмышлял несколько минут, и вдруг понял: не надо мне брать ничего из шкафчика, наоборот – не только ничего не брать, но и оставить всё, что есть.

Я начинал большое дело, и оно требовало моего полного обновления.

И я тогда снял с пояса свой любимый дисковый аудиоплеер, обмотал его проводами наушников и оставил на верхней полке.

Снял с пальца серебряное кольцо.

Снял нательный крест тоже.

Оставить крест было важно: там, куда я шёл, меня ждал другой крест, гораздо более тяжкий.

Подумал: хорошо бы в храм сходить. Хотя бы попытаться.

При себе оставил только паспорт, бумажник и ключи от дома.

5

Потом по фабрике прокатилась вибрация, остановились машины, голоса́ стали грубее и громче, в раздевалку ввалились полсотни разномастных работников, загремели железные дверцы, зашумела вода в душевой, все были возбуждены, многие смеялись; мужики самых разных возрастов, от двадцати лет до шестидесяти, – фабричные люди, работные, добывающие своё пропитание руками, хребтами, жилами.

Раздевалка наша, обширная, делилась на две части: в самом сухом и удобном углу, подальше от входа в душевую, гужевались сливки общества – квалифицированный пролетариат, токарный цех, наладчики станков и лесопильщики, водители грузовиков и погрузчиков; и я среди них.

Дальше была территория людей низшего сорта: грузчиков, уборщиков, подсобников; они держались скромно; меж них много было азиатов, но большинство – наши местные, городские, от молодых неглупых парней до сорокалетних алкоголиков, не до конца опустившихся.

Все знали, что существует ещё одно подразделение работяг, самый низший разряд, – команда гастарбайтеров, таджиков и киргизов, совершенно незаконных; они переодевались на улице, если было во что переодеваться, они делали за гроши самую паршивую работу: пробивали стоки, чистили канализацию, сортировали и вывозили мусор, убирали грязь вдоль заборов.

В своём чистом углу я заявил, что проставляюсь в связи с отпуском, и продемонстрировал две прозрачных литровых бутыли. Многие проявили живейший интерес к содержимому; многие руки протянули стаканы; каждому досталось граммов по семьдесят, никто не ушёл обиженным.

Пьянство на фабрике не поощрялось, формально с утра до конца рабочего дня царил сухой закон. Пойманных нетрезвых нарушителей увольняли без жалости. Но каждый день в 17:00, строго в соответствии с трудовым законодательством, звенел звонок, и рабочая смена, вышедшая в восемь утра, заканчивала деятельность; люди хотели расслабиться.

Тела – тёмные, согнутые, у кого рёбра торчат всем набором, у кого массивно свисает жир, голые спины, гуляющие вдоль шей кадыки, ладони в шрамах, синие колени. Голоса грубые, иногда специально, для авторитета, а кто просто оглох после восьми часов работы на пилораме – и теперь кричит, сам себя едва слышит; много матерной брани впроброс; все оживлены, конец рабочего дня – всегда маленький праздник: одна жизнь кончилась, начинается другая – собственная, вольготная, иди куда желаешь, занимайся чем хочешь.

Собрали закусь на лавке, на обрывках газеты “Павловские новости”, кто чесноком был богат, кто луком, кто солью, кто сухариком.

Сам я – налил себе на донышко и потом чокался со всеми.

Запах мокрых мужских тел, мыла, чеснока, крепкого алкоголя становился тягше; некоторые, едва просохнув и одевшись, в тапочках на босу ногу отправились курить; другие, семейные и серьёзные, переоделись быстро и ушли, спеша на бесплатный фабричный автобус, отъезжавший от проходной ровно в 17:30 и доставлявший самых разумных и бережливых до городского автовокзала.

Раздевалка быстро пустела.

6

Моему приятелю Твердоклинову досталось больше прочих, две порции, в пересчёте на водку – примерно стакан, и Твердоклинов заметно окосел; так и остался после душа голый, только истрёпанное донельзя махровое полотенце вокруг бёдер и старые пластиковые тапочки на огромных ступнях; сидел на лавке, медленно жевал чесночную дольку, глядя в никуда блестящими глазами, и когда я его позвал – не откликнулся; пришлось его растолкать, он очнулся, молча кивнул несколько раз и стал одеваться, резкими движениями, но продолжал глядеть мутными глазами в пустоту, о чём-то трудно размышлять.

Когда вышли из корпуса и зашагали к проходной – от свежего воздуха Твердоклинов опьянел ещё сильнее, стал бормотать себе под нос ругательства и спотыкаться; тут я забеспокоился всерьёз. Вдвоём мы с ним доехали на маршрутке от фабрики до центра города. Внутри тесной кабины запах первача и чеснока, исходящий от Твердоклинова, стал так силён, что даже водитель рассмеялся и покачал головой; от спиртовых паров запотели стёкла; кроме нас, в маршрутке был лишь один пассажир, юный парень в красивой яркой куртке, ему тоже не понравился запах, но он сделал вид, что ничего не происходит; скорее всего, парнишечка этот, старшеклассник, после уроков проводил девушку, свою подругу, живущую где-то на окраине, и теперь возвращался домой в центр; он на нас не смотрел и не доставил беспокойства. Глядя на него, одетого в яркую куртку, я вспомнил Геру Ворошилову, фотографии её картин, таких же ярких.

Доехали наконец; я должен был пересесть на другую маршрутку, из города – до деревни, а Твердоклинов – на свою. Наши пути должны были разойтись, но не разошлись. Я видел, что моего товарища сильно развезло, и чувствовал косвенную вину. Пошатываясь, раздувая ноздри, с багровым лицом, со сжатыми кулаками Твердоклинов уверенно двинул в сторону ближайшего магазина: он явно хотел догнаться.

Я подождал.

Он вернулся, продемонстрировал шкалик водки.

– Будешь?

– Нет.

– Тогда хотя бы постой со мной, – попросил Твердоклинов. – Я ж не демон, один бухать.

Отошли за угол. Твердоклинов опрокинул сразу всю дозу, занюхал рукавом; его взгляд поплыл; зря смешал качественный самогон со скверной сивухой, подумал я, но уже было поздно, мой товарищ ушёл в аут, опёрся о железную стену павильона автобусной остановки, глядел на меня дико, враждебно, как будто впервые видел.

– Демоны, – сообщил он угрюмо, – демоны, понимаешь? Они везде.

– Я тоже демон?

– Нет, – ответил Твердоклинов, и погрозил мне пальцем. – Ты – человек. Трудящий мушчина. Демоны – они же не фраера, чтоб на фабрике деревяшку точить, как мы с тобой. Они любят жить жирно. А ещё лучше – знаменито. Телевизер включи – вот где демоны. Киркурина видел, певца? Демон высшей категории. Или, допустим, этот, как его, Малыхин, ведущий из телевизера… Демон верховный, сто пудов. Демоны – они… Ты не знаешь… Они ж не просто душу дьяволу продают, взамен на ништяки, на мерседесы… Они и тело своё продают, и воздух вокруг себя! И детей своих, и мамку с папкой! И если ты по незнанию закорефанишься с демоном – он и тебя продаст. Можешь поверить, информация точнейшая. Если насчёт кого у тебя сомнения есть – сразу ко мне приходи, у меня глаз намётан. Два стакана на грудь возьму – и сразу вижу насквозь, кто бы ни был. Вчера, допустим, я к своей прихожу… Мы в разводе, но общаемся, а хули делать, дочка же, маленькая… Прихожу, а у бывшей – новый хахаль. В недвижимости работает. Я как только увидел – всё понял. Молчать не стал, сразу ему сказал: демон ты, говорю, вижу до донышка нутро твоё червивое, и на меня не смотри, и не дай бог дотронешься – сразу ушибу. И вот, прикинь, по глазам его вижу – он понял, что я понял…

Твердоклинов закурил сигарету, едва с третьего раза добыл пламя из зажигалки.

– И чем закончился разговор? – спросил я.

– Нормально закончился. Нахер друг друга послали, и разошлись. Боюсь, продаст он её, и дочку тоже продаст. Теперь вот думаю – придётся мне порешить его. Только это между нами.

– Само собой, – сказал я. – Айда домой, братан, время позднее.

– Ты иди, – медленно разрешил Твердоклинов, и выкинул едва раскуренную сигарету. – А я ещё один фанфурик возьму. Потом пойду, этого гондона урою. Подстерегу, и кишки выпущу. Давно всё продумал. Только тихо, понял? Я ничего не говорил, ты ничего не слышал.

– Конечно, – сказал я. – Но лучше давай вместе уйдём. Айда домой, брат. Айда домой.

И подхватил его под локоть, и повлёк.

В автобус или маршрутку я его не повёл, чтоб не позориться самому и не позорить подопечного. Такси вызывать не стал, пожалел денег.

Он был тяжёлый, костистый, то слегка трезвел, и тогда мы шли форсированно, почти бежали, – но периоды твёрдости сменялись периодами слабости, и тогда я волок его на себе.

– Самое главное, – бормотал Твердоклинов, держась за меня, сопя, спотыкаясь, – самое главное – запомни. Их нельзя недооценивать. Они хитрые. Они грамотно под людей косят, не отличишь. Тут глаз нужен. У меня он есть. Ни у кого нет, а у меня есть. Я один раз гляну – сразу вижу, кто ты есть такой и каково твоё нутро. Это мой святой дар, я его в детстве обрёл. Пошёл с пацанами на речку купаться, в омут заплыл – и утонул. Вода холодная, ногу судорогой свело – утонул, короче. А друг мой Димка Федотов меня вытащил и откачал. А я уже, говорят, синий был. А он меня откачал, Димка Федотов. Он меня вверх ногами поднял и тряс, до тех пор, пока вся вода из меня не вылилась. А потом кулаком меня по груди ударил – и я ожил. Димка Федотов, ага. Он был сильно меня старше, в десятом классе учился, а я – в четвёртом. С тех пор я – особенный, открылись мои глаза, всё вижу, чего другие не видят. Но, сука, не всегда, а только после второго стакана. Ты меня прости, я конченый бухарик, я тебя подвёл, нажрался, и ты меня домой тащишь, но это ничего, со всеми бывает. В следующий раз ты нажрёшься – я тебя потащу. Но насчёт демонов – ты должен понять, что это всё – серьёзно. Ты думаешь, что я какой-то идиот, но это не так, я книги читаю, я “Молот ведьм” читал три раза. И я, сука, верующий. Я, бля, воин Христа, понял? Однажды я пойду и начну их всех убивать. Это моя планида, меня на неё сама жизнь направила. Их всё больше, они везде. У них нет ничего святого, ни души, ни совести. Они когда-то были людьми, но потом продались, теперь они – бывшие люди. Они могут хорошие дела делать, другим помогать, деньгами в том числе, но всё это они делают для отвода глаз, чтобы никто не догадался, кто они на самом деле… Распознать сложно… Но я умею. Мои глаза всё видят… Подожди, давай постоим, покурим…

– Уже пришли, – сказал я. – Не кури, от сигарет тебя ещё больше развозит.

– Ладно, – сказал Твердоклинов. – Спасибо тебе. Я щас с матерью живу, у меня такая просьба. Она когда дверь откроет, ты ей скажи… Ну, объясни всё… Что мы твой отпуск отметили… Чуть-чуть перебрали, ну и там… В общем…

– Конечно, – сказал я. – Пойдём.

7

Дверь нам открыла пожилая толстая женщина в халате, бесцветная, некрасивая, похожая на испорченный батон белого хлеба; я набрал было воздуха в грудь, чтобы произнести какие-то нейтрально-вежливые слова, но хозяйка лишь бросила на нас короткий укоризненный взгляд и вразвалку ушла, оставив дверь нараспашку.

Пахло селёдкой и горячими макаронами: мать ждала сына, ужин спроворила.

Я вовлёк Твердоклинова в комнату, опрокинул на громко скрипящий диван и посчитал свою миссию выполненной. Вспомнил, ухватил уже засыпающего пьяненького товарища за плечи и повернул на бок, чтоб товарищ в забытьи не захлебнулся рвотой.

В комнате висело несколько картин, акварелью и маслом, – простеньких и немного унылых пейзажиков с берёзками и речками; вряд ли их автором был сам Твердоклинов, но, возможно, его мать, или давно умерший отец, или другой родственник; об этой семье я почти ничего не знал, а теперь вот увидел: люди здесь тянулись к прекрасному, в меру способностей и возможностей.

Вид этих картин снова напомнил мне о существовании Геры Ворошиловой. Я выкрикнул в пустоту полутёмного, пахнущего селёдкой коридора “до свидания” и ушёл, чувствуя облегчение, а также известную гордость: вот, помог человеку, дотащил до родной милой койки, а мог бы и оставить подле магазина, в одиноком хмельном безумии. Может быть, от того магазина Твердоклинов пошёл бы не к матери – а к бывшей жене и её новому сожителю, и убил бы того сожителя каким-нибудь зверским образом, кухонный нож воткнул бы в живот или сковородкой по затылку наградил. И сел бы в тюрьму надолго. Может быть, сегодня я спас сразу двоих. Но эту гордую мысль я развивать не стал, а просто зашагал прочь.

Многие люди пьют горькую, многие вынашивают планы кровавых злодеяний, – но совсем немногие претворяют эти планы.

Начинался длинный апрельский вечер, дел было по горло.

8

Прошёл две улицы, когда увидел ограду храма – заволновался, но волнение было светлым, несильным. На лёгких ногах вошёл в ограду, положил кресты. В притворе волнение усилилось.

Свечей покупать не стал.

В храме замедлил шаг. Не каждый год удавалось сюда войти: страх был слишком силён, ноги подгибались.

Жар свечей, запах ладана, горячий воздух колеблется. Но главный запах в храме – не благовоний, а старого дерева. Сильнее всего пахнет деревянный резной иконостас. Но к нему я не пошёл, а свернул в сторону, к образу Казанской Божией Матери, приложился лбом, – и тут не выдержал, воспоминания обрушились, словно камнепад.

Помню, как повалили меня.

Дело было ночью, по-тихому. Храм во мраке пребывал.

Потом вытащили во двор. Мела метель, свистел декабрьский немилосердный ветрюган; помню, меж людей спор возник, где меня разломать и сжечь, в ограде храма или за оградой. На сей счёт у приехавшего из Петербурга важного человека указаний не было: его задачей было проследить, чтоб тело было разрублено, а потом сожжено, в ограде или вне её – неважно. Но решили – вне ограды.

Это было давно.

Я затрясся в гибельном мороке, отпрянул от образа; дым ладана душил, угнетал.

Выбежал, едва не расталкивая людей. Однако снаружи быстро успокоился, и даже немного возгордился.

Всё-таки вошёл, сумел, выдержал.

Так понемногу всё изменится: буду пытаться, раз за разом, пока не преодолею страх; сначала полминуты научусь терпеть, потом минуту, потом две – и однажды изменюсь навсегда, и стану обыкновенным, как все, и в любую церкву буду входить, как всякий другой христианин, в трепете сердца и умирении духа.

9

Извне было свежо и шумно, воробьи купались в лужах, из проезжающих машин изливалась удалая музыка. Пахло гниющей, мокрой, холодной землёй. Со стороны вокзала ветер доносил стук железнодорожных колёс. Возле входа в кинотеатр возбуждённые весной подростки хохотали и дымили сигаретками. Я летел широкими шагами, норовя уйти как можно дальше от храма, мечтая если не забыть, то хотя бы отвлечься.

Мир, несовершенный и кривоватый, был хорош тем, что он всё-таки предлагал множество возможностей переключиться, забыться, спастись от самого себя: можно было пойти в кино, в бар, в спорт-бар, в суши-бар, поиграть в бильярд, купить себе новую красивую обувь, сходить в баню, сыграть в лотерею, слетать в Таиланд, засадить грядки эксклюзивной рассадой петрушки и укропа; много способов сочинено, чтобы избавить человека от его главного, невыносимого, леденящего страха – страха остаться наедине с самим собой.

Я шёл, сам не зная, куда.

Через несколько часов я добровольно заточу себя в подвале собственного дома, и проведу там много дней, пока не закончу работу.

Нужно было настроить струны, з а г л у б и т ь с я.

Вдруг я понял, что двигаюсь прямо к дому покойного историка Ворошилова.

Здесь было тихо. Две больших бабы в оранжевых тужурках собирали граблями вытаявший из-под снега мусор. Из-за сплошных двухметровых заборов доносился детский смех.

Прошёл мимо дома номер восемь – здесь хозяин дома заводил свой мотоцикл “Хонда”, готовился к началу тёплого сезона.

Прошёл мимо дома номер шесть – здесь жарили шашлыки и звенели посудой.

Прошёл мимо дома номер четыре – здесь выгуливали собак, и одна из них, в широком ошейнике, подбежала ко мне и сначала хрипло взлаяла, но я присел на корточки, погладил животину, и она утихла, даже лизнула ладонь; потом появилась хозяйка в спортивном костюме, крашеная блондинка, закричала: “Гектор, фу!” – и это “фу” меня оскорбило, как будто речь шла не о человеке, а о дохлой крысе. Я отвернулся и торопливо двинул далее вдоль улицы: к дому номер два, нужному мне. К дому Ворошилова.

Ворота были открыты.

Впервые за два месяца я увидел, что хотел.

Гера Ворошилова только что въехала во двор отцовского дома и теперь выгружала из своей смешной фиолетовой машинки нечто широкое, габаритное, но лёгкое. Холст, понял я. Она купила холст, она собирается писать картину!

Она не увидела меня.

Одета скромно, на голове – бейсбольная кепка с большим козырьком: словно боялась, что её кто-то узна́ет.

Она с усилием извлекла с заднего сиденья раму, примерно метр на полтора, и понесла её в дом, двигаясь несуетливо, спортивно. Я заметил, что двор убран, дорожка подметена. Постоял бы ещё, но решил, что неприлично глазеть на чужую частную территорию, да и опасно, в конце концов.

Человек, мыслящий шаблонами, сказал бы, что я – преступник, которого тянет на место преступления, но это было не так; меня тянуло не на место, а к его обитательнице. Я точно знал, что однажды мы познакомимся и поговорим, и я был готов к такой встрече.

Развернулся, зашагал к вокзалу; пора домой, пора за дело! Уже пробегает по спине и плечам озноб предвкушения. Уже руки чешутся.

Миссия моя ясна, и ничто на свете не помешает мне её выполнить.

Хоть и висят на мне разные грехи, в том числе и смертные, неотмолимые, но дух дышит.

И чтоб до конца очиститься, я достал телефон и позвонил Застырову, и попросил о встрече.

Земляк легко согласился.

– Пивка попьём, – сказал он. – Жди на той же точке.

Той же точкой он называл пивной бар “Овертайм”.

10

Я опасался, что вечером мест не будет, но меня сразу провели к свободному столу. Экраны показывали мордобой, две компании молодёжи наблюдали заинтересованно; я сел спиной к ним и заказал пива.

Когда Застыров прибыл, его уже ждали стартовые три кружки светлого нефильтрованного.

– Дело есть, – сказал я. – Важное. Может тебя коснуться.

Застыров, опрокинув первую кружку, вытер с губ пену.

– Излагай.

– У меня в цеху, – начал я, – работает мужик, фамилия – Твердоклинов. Я его давно знаю. Сегодня мы с ним выпивали. Когда он опьянел – сказал, что собирается зарезать сожителя своей жены. Они в разводе, у бывшей жены – новый любовник. Про этого любовника знаю только одно: он занимается недвижимостью. Твердоклинов его ненавидит. Когда он трезвый – он почти нормальный, но после двух стаканов ему башню сносит на глушняк. Не знаю, что ты будешь делать в этой связи, но предупредить тебя – я обязан.

Застыров посуровел, сделался официальным, вынул записную книжку и авторучку.

– Продиктуй, – велел.

– Твердоклинов Николай Юрьевич, работник фабрики “Большевик”. Проживает с матерью по адресу Вторая Поселковая, дом 19, квартиру не помню, сам найдёшь.

Застыров записал, поднял на меня светлые, злые глаза.

– Ты сказал, что он почти нормальный. Это как понимать?

– Ну, у него тараканы в голове. Он думает, что видит демонов.

– Хорошо, – сказал Застыров. – Ты правильно сделал, что сообщил.

И взялся за вторую кружку.

На экранах один спортсмен наконец повалил другого и стал бить кулаком по голове; наблюдавшая за поединком молодёжь оживилась, раздались азартные возгласы. Я решил, что мой долг исполнен, и стал прикидывать, как уйти быстро и вежливо.

– Посадишь его? – спросил я.

– Незачем, – ответил Застыров. – Посадить всегда успеем. Пока проведём профилактическую беседу. Позвоню участковому, вдвоём с участковым возьмём клиента, отвезём в отделение. Разъясним. Возможно, закошмарим его малёхо… Если не одумается – дальше будем решать по ситуации… Может, закроем, может, нет, – видно будет…

Он допил третью кружку и сделал знак официанту – показал три пальца: официант кивнул и убежал.

Понятно, что старший оперуполномоченный Застыров считался в этом баре почётным клиентом, имел скидки и идеальное обслуживание.

– Я в полиции двадцать пять лет, – сказал он. – С одна тыща девятьсот девяносто пятого. Знаешь, сколько сидело по лагерям в том году? Миллион двести тысяч. А сейчас сидит ровно в два раза меньше: шестьсот тысяч. За всю историю России так мало не сидело никогда. А почему? А потому что профилактика есть. Ты, земеля, верно поступил. Твоё имя нигде не всплывёт. Давай, пей пиво, сегодня всё за мой счёт.

– Не надо мне пива, – сказал я. – Домой тороплюсь.

– Так я тебя отвезу! – Застыров вдруг возбудился. – Ты прав, нечего тут рассиживать в будний день! Сейчас допью – и двинем. Заодно проверю дом.

– Это лишнее, – возразил я. – На маршрутке нормально доберусь. А тебе незачем крюка давать в семьдесят километров. И дом твой в порядке, я мимо него хожу каждый день. Там только надо бы во дворе убрать, после зимы…

– Поедем, – решительно повторил Застыров. – Я сам погляжу, что там во дворе.

Официант принёс три кружки. Застыров одну кружку подхватил, а две других попросил слить в бутылку, чтоб взять с собой.

На светящихся цветных экранах дело подошло к финалу: судья поднял руку окровавленного победителя; окровавленный проигравший шатался, его было жаль. Молодёжь утратила интерес к трансляции; некоторые пошли на выход, покурить.

– А всё равно показатели очень средние, – мрачно сообщил Застыров. – По области мы в числе отстающих. Я по шапке получаю регулярно, и очень больно. Мафию мы давно прижали, там проблем нет. Наркоманию тоже контролируем. Но бытовуха портит всю статистику. Они же как? – они напиваются – и убивают друг дружку. Или пьяный сын свою мать прибьёт, или пьяный муж – жену. Или пьяный дебил берёт кочергу и идёт к соседу выяснять отношения. Или наоборот, жена мужа поленом по голове двинет. Как я могу с этим бороться? Никак. Если человек пьёт – это не моё дело. Каждый третий случай – приезжие азиаты. Они вообще пить не умеют, нажрутся – становятся агрессивными. Низкая сопротивляемость к алкоголю. Что мне делать? Ничего. Бухло продаётся на каждом углу. А если муж жене нос сломал и зубы выбил, если он её ударил утюгом по голове, или чайником, или крышкой от кастрюли – я ему сразу 112-ю, часть вторую. И – закрываю. Как правило, все эти люди – конченые алкаши, и когда я их закрываю, они остаются без бухла, сухими, и у них крыша едет. У многих начинается белая горячка. То есть, когда я их закрываю на изолятор – я делаю доброе дело, я их протрезвляю. Посидит месяц или два – совсем другой человек. На суде плачет, клянётся, умоляет. Жена, которой он нос сломал, ему передачи носит, на свидания ходит, пишет судье официальную бумажку, что не имеет претензий…

Застырову принесли полуторалитровую флягу пива; Застыров возразил: он просил подготовить ему литр, а подготовили полтора. Официант, улыбаясь, объявил, что лишняя порция – бонус. Застыров рассмеялся.

– Коррупция? – спросил он.

– Подарок от заведения, – возразил официант.

– Ладно, – сказал Застыров, и кинул на стол деньги.

Я подхватил рюкзак и встал.

Молодёжь слегка притихла, наблюдая, как мы уходим. Оперативника Олега Застырова все знали. Либо боялись, либо уважали, либо просто шептали вслед: тот самый мент, держит весь город.

11

Мы сели в его машину и поехали; по пути Застыров мощно и с удовольствием отхлёбывал пиво из пластиковой фляги; машина у него была обычная мужская – потёртый внедорожник, внутри пропахший табачным дымом.

Застыров ехал медленно, на дорогу смотрел вполглаза, рулил небрежно, говорил много, сглатывая концы слов и помогая себе взмахами правой руки.

– Чтоб ты знал, земеля: наша деревня скоро расцветёт. Только это между нами. У нас будут делать новую дорогу, военную. Так называемую рокадную. В Беляево стоит военный гарнизон, стрелковый полк. В случае войны, чтоб им выдвинуться на федеральную трассу, – надо проехать через город. Это долго. Дороги в городе узкие, и их мало. В этом году за счёт бюджета решили строить новую дорогу, от Беляево – до трассы, минуя город. Чтобы, значит, этот стрелковый полк, на грузовиках и бэтээрах, вышел на трассу не за три часа, а за один час. Эта же дорога будет и транзитная, – все, кто едут из Москвы за Урал, будут огибать город по этой дороге и снова выходить на федеральную трассу. Но транзитный транспорт нас не колышет, нам главное, что сейчас мы до наших Чёрных Столбов едем полтора часа, а через два года будем добираться за двадцать минут. По проспекту – до рокадной, и по ней – конкретно до дома. На новой трассе будут автозаправки, с кафешками и всеми делами. Это всё – рабочие места. Наша деревня была в застое – а теперь из застоя выйдет. Люди начнут ездить чаще. Я сам буду ездить чаще. А может, и переберусь. В городе мне хорошо, но в деревне – лучше. Тихо, свободно. Детям тоже по кайфу. Жену уговорю. У неё – машина, ей какая разница, откуда ездить. Или будем на два дома жить: зимой в городе, летом – в деревне. Хотя зимой в деревне ещё лучше, чем летом, сам знаешь. И пьётся в деревне по-другому, свежий воздух, сколько ни выпей – с утра голова свежая. И вода лучше тоже. У меня колодец, вода такая мягкая, руки моешь – мыло смыть невозможно. А мы же все из воды состоим, на девяносто восемь процентов. Так учёные говорят. То есть какую воду ты пьёшь – такой ты и есть. Вот так, земеля, только учти – всё сказано только для тебя, не для афиши.

– Понял, – ответил я. – Разумеется.

Потянулись холмы, сосновые леса, я смотрел, любовался, слушал и не слушал.

Застыров остановил машину на обочине, вытащил из-под сиденья синий полицейский проблесковый маяк, воткнул провод, фонарь поставил на американский манер – на торпеду перед лобовым стеклом; засверкало ярко, тревожно; подмигнул мне и вышел – по малой нужде; пиво выхода всегда требует.

Проезжающие мимо рядовые граждане притормаживали, любопытствуя, зачем посреди леса мигает опасная полицейская сирена – но видели только мужика на краю придорожной канавы.

Справив пивную надобность и тщательно застегнув штаны, Застыров вернулся в машину, невероятно довольный – как будто выиграл в лотерею. Выключил маяк, с рёвом двигателя стартанул с обочины, продолжал деловой монолог:

– Хорошо бы, конечно, к нам в Столбы подвести газ. Это да. Это будет победа, сто пудов. Но газа там при нашей жизни не будет, сразу предупреждаю. Я видел областной генплан, по этому плану газификация нашего района в ближайшие пять лет не предусмотрена. А где пять лет, там и десять. Район не считается перспективным. Ничего там у нас нет: четыре деревни и три глухих леса. Трубу можно протянуть только на коммерческой основе, за счёт жителей, а их у нас – три с половиной пенсионера. И если я, например, соберу богатый народ, человек десять, или двадцать, кто заинтересован, у кого дома́ в наших деревнях, – если все мы вложим по миллиону, в рублях, – всё равно не хватит, чтобы протянуть трубу. Там ломовые деньги, неподъёмные. И договориться невозможно. Даже я, со всеми своими ментовскими ксивами, не могу влезть в эту систему. И не хочу. Противно, неохота. Там такие жирдяи, с ними говорить – всё равно что говно жрать. Я дровами буду топить, из принципа. Я всю местную районную мафию знаю, кто дровами занимается, у меня на всех давно дела заведены. Захочу – у меня будут дрова бесплатно пожизненно. Мне газ – пофигу. Я дедов дом никогда не брошу. Годы идут, у меня уже давно яйца седые, а в этот дом тянет. Я знаю, это всё – блажь и дурь. В городе жить удобнее, по-любому. Горячая вода, ванна. Посудомоечная машина. Дворник во дворе снег чистит. Мусор вывозят по графику. “Скорая” приезжает за пять минут. Это бесспорно. Но я всё равно хочу в деревню. Там будет всё моё. Уже план готов. Я баню поставлю, и собак заведу. Южнорусских овчарок. Давно собираюсь. В квартире их держать нельзя, в квартире они с ума сходят. Только на свежем воздухе, в вольере. И ещё летний домик хочу построить во дворе, потому что когда дети вырастут – они будут приезжать большими компаниями, с девчонками. Шашлык-машлык, ну ты понял. Через двадцать лет я буду старый пердун, а они – взрослые люди. Должен же я что-то им оставить, какой-то кусок земли? А не просто четыре стены в железобетонном доме?

Вопросы Застырова показались мне риторическими, я только молча кивал и на всякий случай ухмылялся, потому что Застыров излагал свой монолог в виде анекдота, похохатывая, жестикулируя и сплёвывая в окно обильную алкогольную слюну.

12

До деревни добрались уже по темноте.

В свете фар дома́ выглядели брошенными, опасными, как будто там не жили, а прятались.

В конце улицы я попросил остановить.

– Дальше дороги нет. Буераки. Я тут выйду.

– Как скажешь, – ответил Застыров.

Мне показалось – он ждал, что я приглашу его домой, кофе налью или, может, чего покрепче; показалось, что не хотел он расставаться, а хотел ещё поговорить, – или, точнее, выговориться: у каждого бывают такие дни, когда готов душу распахнуть хоть близкому другу, хоть доброму знакомому, хоть земляку. Человек – существо глубокое, но не бездонное: когда накапливается – надо изливать, чтоб освободить место для чего-то нового.

Я открыл дверь, собираясь выйти во мрак, но тут Застыров крепко ухватил меня за плечо.

– Ты, Антип, что-то задумал. Да?

Я вздрогнул; испугался. Застыров смотрел внимательно.

– Ты ведь со мной встретился не для того, чтоб рассказать про своего дружка-алкоголика. Я же вижу.

– Ничего не задумал, – ответил я. – Просто… ну… В отпуск ухожу…

– Отпуск? – переспросил Застыров. – Отпуск – это святое.

– Вот именно, – сказал я. – Спасибо, что подвёз.

Ушёл.

Пахло берёзовым дымом – кто-то из соседей топил печь, грелся, может, бабка Лабызина, а может, Зина-из-магазина; апрель в нашей деревне мирный, безмятежный, но это последние недели тишины, потом грянет Пасха, а за ней и майские праздники, священные для трёх поколений наших людей, – к моим бабкам, к Зине, к деду Козырю понаедут из города дети и внуки, с собаками, котами и велосипедами; будут убирать участки, перекапывать огороды, затевать барбекю. Вспомнив про них, я подумал, что следует закончить работу срочно, до появления городских визитёров. Лишние глаза и уши не нужны совсем.

Застыров, я знал, сейчас поедет в свой дом. Подсвечивая фонариком, отомкнёт ржавый замок. Побродит, подумает, но ничего, конечно, делать не будет, даже за веник не возьмётся, потому что дел в том доме – невпроворот, и крыша протекает, и полы сгнили кое-где; требовались огромные усилия, чтоб вернуть запустелую, обветшавшую избуху в жилое состояние. А если по-хорошему – дом уже не подлежал восстановлению. Изба не любит стоять пустой; если в избе не живут – изба умирает. Промерзает, гниёт дерево. Жучки точат его. Осы вертят гнёзда на потолке. Птицы селятся под крышей и загаживают всё помётом. Рассыхаются оконные и дверные рамы.

Но ничего этого я Застырову не сказал. Дом – его, жизнь – его, мечты – тоже его; сам разберётся.

У меня был свой дом и своя мечта.

13

Рюкзак отнёс в подвал, разложил инструменты на верстаке. Проверил котёл.

Поднялся наверх, одежду снял, нагим и босым походил по комнате, наслаждаясь тишиной, одиночеством. Изучил себя, голозадого, в зеркале со всех сторон, остался доволен. Обыкновенный молодой мужик, рожа грубоватая, но приличная. Сам никто и звать никак.

Подлил масла в лампаду. Обнаружил, что спички кончаются, отругал себя: заходил ведь в магазин, всё купил, а спички забыл.

– Дубина ты, – сказал себе, – дубина стоеросовая, столько лет протянул, а жить не научился.

Телефон не стал выключать, наоборот, поставил заряжаться – но наверху, в жилой комнате.

Снял со стены досочку с образом Параскевы – новодел, купленный лет десять назад в Сергиевом Посаде. Отнёс образ в подвал, поставил стоймя на полку: пусть будет, в моём деле никакая помощь не помешает.

Вышел из дома, ставни навесил на окна – ставни у меня дубовые, купеческие, тяжёлые, сначала одну створку повесил, потом вторую, потом меж ними – висячий замок. И так на оба окна.

Ставни – это, разумеется, традиция, а не защита. В наше время такие ставни вскрываются за две минуты. При желании можно ломом вывернуть петли с корнем. Но я всё равно повесил ставни и замкнул замки. По крайней мере, дом снаружи будет выглядеть нежилым: хозяин уехал, но скоро вернётся.

Дверь закрыл изнутри на засов. Выключил весь свет и задул лампаду. Поднял рубильник.

Дом, и двор, и окрестности – всё утонуло в подвижном синем мраке, какой бывает в наших краях в середине весны.

К работе приступил около полуночи.

14

В изготовлении круглой фигуры никакого канона нет, каждый умелец режет образ по своему разумению. Известны два основных варианта: Параскева в мафории и Параскева с руками, поднятыми ладонями вверх. Я выбрал за основу первый: он был проще в изготовлении. Мафорий – длинный плащ от плеч до пят – скрывал руки.

Выбор дался мне нелегко: хотелось вы́резать её руки, ладони, пальцы – это могло быть очень красиво, ибо запястья, ладони, пальцы и ногти человека говорят о нём столько же, сколько лицо и глаза. Врачи, целители, ведуны, костоправы первым делом смотрят в лицо и просят показать язык, а вторым делом обязательно изучают руки. Нигде жизненные обстоятельства не отпечатываются так чётко, как на лице и на руках. Это знают живописцы, это знают фотографы и кинооператоры. Однако вырезание ладоней и пальцев заняло бы у меня непозволительно много времени, а я чувствовал, что надо поторапливаться. Весь строй событий, произошедших в последние годы, указывал, что на своём пути я встречу много проблем. И события недавнего прошедшего дня подтверждали мои предчувствия. Зачем потащил пьяного Твердоклинова? Зачем попёрся смотреть на дом Ворошилова? Зачем встречался с опером Застыровым? Мог бы ничего не делать: оставить в раздевалке фабрики литр самогона – и уехать. Ребята сами бы выпили, сами бы разбрелись по домам, сами пошли бы мстить своим бывшим жёнам и их сожителям.

Но нет, я зачем-то встрял во всё, влез везде, поучаствовал, повлиял. Вместо того, чтобы прямо идти своим курсом, отдался хаотическому потоку суеты, и вырвался из него только заполночь.

Иные думают, что если есть у тебя твоё дело, твоя цель, твоё предназначение – то тебе легко, и ты шагаешь по прямой лёгким шагом, ничего вокруг не замечая. И лишь немногие – действительно отягощённые делом и целью – возразят. Никому не легко. Суета подступает со всех сторон. Мир сопротивляется. Великая твёрдость нужна, чтобы проломиться сквозь суету. Оттого люди, имеющие свою цель и своё дело, так часто умирают в раннем возрасте, не сделав и четверти того, для чего были рождены.

С первых часов работа пошла легко. У меня была готова малая фигура, рабочая модель, высотой в сто тридцать сантиметров. Я взял кронциркуль, остро отточенный гвоздь, и перенёс все метки с малой фигуры на заготовку большой, в пропорции один к одному и трём десятым. Все расчёты делал на бумажке в столбик, как давно привык.

К утру полностью разметил заготовку: лежащий на столе брус был густо исчерчен продольными и вертикальными линиями.

Взял долото, молоток и стал снимать слои.

Дерево – очень твёрдое, но и долота мои были сделаны из лучшего металла и заточены идеально.

Обычно я работал электрическим долотом, но первые слои снимал всегда вручную.

Так прошло десять или двенадцать часов. Времени я не ощущал, и оно меня не интересовало. Часов наручных я не носил, в доме часов не держал. Хронометр был в телефоне – но я никогда не обращал на него внимания.

Остановился, только когда интуитивно понял, что пора сделать перерыв.

Плечи, спина, руки сильно отвердели и тряслись, в ушах стоял грохот.

Пока я сделал только самую грубую, черновую работу.

Взял веник и совок, собрал из-под стола стружку.

Включил дополнительную лампу, и придвинул её ближе к заготовке, и сам наклонился, и долго смотрел, как завиваются волокна на дереве; работа идёт легче, когда ты двигаешься вдоль волокон, снимая их так, как они возникли.

Две тысячи лет назад люди делали то же самое: вырубали себе идолов из дубовых колод, из инструментов у них были только топоры и ножи, и то и другое из мягкого чёрного железа; металл быстро тупился, его надо было непрерывно затачивать; само слово “истукан” полностью определяет его природу – это нечто “исту́канное”, изготовленное со стуком.

Включил планшет, посмотрел картинки с видеокамер: вокруг дома – никого.

Поднялся наверх, снял засов, вышел под небо.

Судя по солнцу, был примерно полдень.

Я не устал, конечно. Но хотелось развеять голову.

Взял бумажник с деньгами, закрыл дом, пошёл в деревню. Через лес, не спеша, расслабляя спину и шею, и перепонки в ушах.

15

В деревенской лавке никого не было, полы скрипели, густо пахло рыбой, кислым пивом и лавровым листом. Зина – продавщица, хозяйка, непотопляемая и несгибаемая; джинсы в обтяжку, атлетический стан 50-го размера, блузка в крупном узоре, объёмное, сильно напудренное декольте, пальцы в алом маникюре стучат по кнопкам калькулятора, но не слишком активно: торговля стоит. Я – редкий покупатель. Входная дверь, по случаю тёплого дня, открыта настежь. Зина выдвигается из-за прилавка, она рада меня видеть. У неё круглое лицо и маленькие умные глазки.

Зину я уважал, она казалась мне образцом настоящей русской бабы: независимая, бесстрашная, расчётливая до кончиков ногтей – и всегда весёлая. В славной женской поре: чуть за сорок пять, но всем говорит, что тридцать восемь. Она сменила двух мужей, от каждого родила по дочери. Сильные женщины обычно рожают дочерей, пополняют ряды солдат женской армии. Помимо мужей, Зина сменила неустановленное количество сожителей разного возраста и вероисповедания, в диапазоне от 50-летних пьющих русских до 25-летних непьющих таджиков, но подробностей я не знал и не стремился знать.

Своё предприятие Зина создала лет двадцать назад, ещё будучи молодой и дерзкой. Магазин работал ежедневно с полудня до 16:00, четыре часа. График знали все жители Чёрных Столбов, а также и обитатели соседних деревень. К Зине приезжали из Беляево, из Косяево и даже из Криулино, – кто на велосипеде, кто на лошади. Зина держала низкие цены на муку, на керосин, на крупы, на дрожжи, на хлеб, а водку и пиво предлагала в обширном ассортименте.

Зина улыбнулась мне.

– Антипушка! – руками всплеснула. – Ты куда пропал? Я уж думала, ты съехал.

– Съеду только на погост, – ответил я.

Зина поправила волосы – непроизвольный жест, поправлять было нечего, Зина стриглась коротко, чтоб волосы не скрывали красивую сильную шею. Обильная телом и, по-видимому, весьма сильная физически, Зина была похожа на купчих, героинь полотен художника Кустодиева.

Дух её был совсем невелик, и весь приземлён, но достаточно цепок; в наши дни свой бизнес затевают только очень крепкие и уверенные женщины, а что фантазии у таких женщин нет – другой разговор.

Я купил спички, десяток свечей, четыре энергосберегающих лампочки и бутыль жидкости для розжига дров.

– Заходи почаще, – сказала Зина, – без тебя скучно.

И улыбнулась большим накрашенным ртом, и запах её духов стал сильней и слаще.

У таких женщин всегда есть необъяснимая тяга к сахарно-цветочной парфюмерии. Старомодно, зато надёжно.

После двенадцати часов работы мои руки крупно тряслись. Зина внимательно наблюдала, как я отсчитываю сторублёвки негнущимися пальцами.

– Перебрал вчера?

– Да, – ответил я. – Был повод. Пиво пил, с Олежкой Застыровым. Он, кстати, тебе привет передавал.

– А денег он мне не передавал? – спросила Зина. – Он мне с прошлого года должен.

Я засмеялся, покачал головой и ушёл.

От этой женщины я старался держаться подальше. Правда, получалось не всегда.

Её лавка никогда не процветала, и был период, когда Зина закрыла свой лабаз на огромный замок, в очередной раз сошлась с очередным мужчиной мечты и уехала в город. Три года в наших Чёрных Столбах вообще не было магазина, приходилось мотаться в Павлово за всякой ерундой. Но потом мужчина мечты исчез, оказался переоценённым товаром, Зина вернулась на родину, и её предприятие заработало снова и с удвоенной мощностью, к великому облегчению жителей деревни, включая деда Козыря.

Конечно, за многие годы Зина всё про меня разузнала. По крайней мере, ей так казалось. Одинокий молодой мужик, живущий на отшибе, был ей любопытен. Одно время Зина подозревала, что я – подпольный цеховик, и дома у себя занимаюсь чем-то незаконным: разливаю поддельную водку или, допустим, незамерзающую жидкость для автомобильных омывателей. А земляк Застыров меня крышует. Зина, торговая женщина, везде видела или криминал, или, как минимум, обман и хитрость. В конце концов мне пришлось признаться Зине, что её догадка не лишена оснований, я действительно держу на дому маленькое кустарное производство, делаю на заказ дубовые двери, резные ларцы и шкатулки для хранения мелочей и драгоценностей. Одну такую шкатулку, из орехового дерева, я вы́резал специально для Зины. Шкатулка имела секрет, двойное дно, я показал Зине тайный винт, открывающий сокрытую ёмкость; Зина пришла в восторг. С тех пор меж нами установилось особенное понимание – женщина радостно убедилась, что её догадка верна: я оказался её собратом, человеком с двойным дном, владельцем тайны, таким же, как и она сама.

Человек устроен так, что повсюду ищет себе подобных. Никто не желает быть уникальным. Все ищут свою стаю и норовят к ней прибиться. Богачи идут к богачам, нищие – к нищим, воры – к ворам, хитрецы – к хитрецам, изгои – к изгоям. Таков и я: ищу своих.

А если не нахожу – создаю.

Призна́юсь, была у нас с Зиной своя интимная история, и не одна; впрочем, всё невинно и без последствий; но сегодня я не хотел ничего вспоминать; у меня была цель, я смотрел вперёд.

Помехи есть всегда.

Всегда есть кто-то случайный, сбоку находящийся, – досужий сосед, завистник, стукач, любопытствующий интересант, череззаборный наблюдатель, – для которого чужая жизнь важнее собственной. Всегда есть кто-то, наблюдающий за тобой из-за угла. Он не обязательно плохой, но он обязательно тебе однажды помешает. Я не хотел, чтобы Зина мне мешала. Я дал ей то, что она хотела: дал понять, что имею двойное дно, и таким образом удовлетворил её если не физически, то морально.

Возвращаюсь с пакетом купленной ерунды; цели достиг – освежил голову, отвлёкся. Хорошо пройтись под высоким апрельским небом, по подсыхающим грязям, мимо берёз, выкинувших уже почки. Под деревьями и в кустах ещё лежат последние чёрные снежные плиты, источающие холод. Солнце набирает жар, под его лучами земля дымится, и сам я тоже.

Все люди весной дымятся, как земля, все испаряют накопленную за зиму старую гнилую воду.

16

Хорошо, что я живу на отшибе. Никто ко мне не придёт, никто не будет любопытствовать, никому это не нужно – ни Зине, ни Застырову. Далеко ехать, далеко идти, а главное – незачем. Тупик, укромный угол.

Березняк, потом тропа на всхолм, на берег оврага, заросшего ивами.

На покосившихся столбах протянуто электричество – я единственный потребитель этой линии. По закону, если я исправно плачу за свет, то поставщик обязан обеспечить мне подачу электричества. Но на деле, в реальности, если гнилые столбы начнут падать – мне придётся ставить новые за свой счёт. Энергетическая компания не будет тратиться на двадцать пять столбов ради меня одного.

Но это будет не скоро, столбы хоть и клонятся, но лет пять ещё простоят, а может, и все десять; а за десять лет мало ли что случится.

Мне кажется, даже Создатель не знает, что будет через десять лет.

Однажды он раскрутил этот диск, этот маховик, на определённую, ему нужную, скорость – а потом отошёл в сторону, и теперь маховик крутится без него.

Лично я на его месте сделал бы так же: зачем раскручивать всё время? Надо раскрутить один раз на максимальный ход, а потом бросить, отойти: далее пусть крутится само.

Создатель раскрутил наш диск один раз – и навсегда.

В том, что́ с нами происходит теперь, нет никакого его участия. Диск вращается самостоятельно. Он раскручен так сильно, что инерции хватит на тысячи лет. Сколько других таких же маховиков у Создателя – мы не знаем. Я думаю, много. Мы у него не единственные.

Тропа изгибается вправо и влево; там, где тень, на тропе ещё лежит грязный лёд, но там, где солнце, – всё набухло чёрной тёплой землёй.

Осенью заезжают грибники. Они никогда не ставят свои машины возле моего дома – всегда в стороне, в роще, съехав с просёлка на обочины. За многие годы, пока тут живу, я видел грибников раза четыре, случайно. Они всегда вежливо здороваются со мной и быстро уходят в чащу, я здороваюсь в ответ. Возможно, они думают, что я, проживающий в избе на краю леса, считаю все окрестные места своими владениями; возможно, они боятся меня. Они исчезают в сентябре, от них нет никакого беспокойства.

Примерно раз в год заворачивают экзотические компании, любители путешествий офф-роуд, на очень дорогих “подлифтованных” джипах, на огромных колёсах, на грязевой резине “Гудрич”, – обычно это пожившие краснолицые мужики, бизнесмены с полными карманами. Однажды зашли ко мне, я их чаем напоил, лет восемь назад это было. Грубые люди, но благожелательные. В моём углу им делать нечего: просёлок упирается в овраг, а овраг нельзя переехать даже на танке: крутой, с заболоченным нижним краем, сплошь заросший ивами и орехом, выглядит как тупик, – за дальним берегом простирается непроходимый еловый лес, на сотни километров к востоку и северо-востоку.

В итоге сюда ко мне, кроме упорных грибников и весёлых богатых спортсменов, никто не добирается. Глухое место, конец дороги.

17

Когда дошёл до дома – улыбался; замечательно удачно сходил в магазин: всё купил, с женщиной пошутил-поговорил, воздухом подышал, спину распрямил.

В голых ветвях кричали грачи. Из близкого оврага пахло гнильём, сброженной тиной.

Триста лет назад на месте оврага текла полноводная река, именем Солотча. Лес был в три раза гуще, деревья в три раза толще. Но теперь об этом никто не помнит.

Я посидел немного на лавке во дворе, греясь под жёлтым водопадом весеннего света, ни о чём не думая, расслабленно, мирно. Подумал: а не вытащить ли всё наверх? Зачем хорониться в подвале, если под открытым небом так хорошо, так звеняще свежо, вольно и благодатно?

Решил не рисковать, ничего не менять; ушёл в дом, замкнулся на все замки и снова взял в руки долото.

Я расскажу, как это бывает.

Ты работаешь много часов подряд, увлечённо, не чувствуя ни времени, ни усталости.

Потом понимаешь, что надо сделать перерыв и выползти на белый свет.

Ты выползаешь, и белый свет кажется тебе изумительным.

Но потом, продышавшись, ты идёшь назад, в тот же угол. Начинаешь сомневаться. Твоя работа, лежащая на столе, казалась очень важной, – но после того, как ты вышел во внешний мир, эта работа уже такой не кажется. Ты вдруг видишь, что внешний мир заинтересован в тебе – но кроме тебя, заинтересован и ещё в тысячах таких же, как ты.

Вроде бы час назад ты выбрался, щурясь, из волшебной пещеры, где добывал блистающие сокровища, – а вернулся в душную угрюмую каморку.

Оставленная на столе работа теперь кажется нелепой чудаческой выходкой. Чтобы снова сосредоточиться – нужно себя уговорить, заставить. Сомнения порабощают тебя. То, что ты делаешь здесь, может, и не столь необходимо там, снаружи, в солнечном и сложном внешнем мире. Если ты не окончишь своей работы, если сожжёшь дотла каморку, если сам сгоришь, – кто заметит?

Тут надо себя пересилить – и выбросить из головы весь внешний мир, каков бы он ни был; и снова погрузиться в исполнение задуманного.

Ибо внешний мир состоит из предметов, а каждый предмет, от доски на заборе до электрического провода на косом чёрном столбе, придуман и создан такими же, как ты, одинокими полубезумными чудаками, – у каждого была своя пыльная каморка; в пыльных каморках придуманы и ракеты, летящие в космос, и компьютеры, и лекарства от смертельных болезней. Куда бы ты ни ткнулся, изучая историю появления самолёта, или кинематографа, или атомной бомбы, – всегда попадёшь в каморку, где одинокий чудак заточил себя наедине с верстаком, с чертежом, с рукописью. Всё, что создано, – создано в пыльных каморках чудаками и безумцами.

Сколько прошло, не помню – наверное, часа четыре; я полностью погрузился в работу. Но вдруг что-то мне помешало: кто-то пришёл, кто-то давил кнопку звонка на моей калитке.

18

Звонок я вывел в подвал, протянул провод. И ещё отдельно – лампочку вмонтировал, как раз на такой случай, как теперь. Когда от рабочего шума закладывает слух, о появлении гостя сообщает тревожная мигающая лампа.

Гостей я, разумеется, не ждал, однако не удивился и не испугался, поскольку был, повторяю, поглощён работой. Но потом слегка протрезвел; фигуру накрыл тряпкой, подхватил топор и поднялся наверх.

У калитки стояла Зина, с пакетом в руке.

– Пригласишь? – спросила она и наклонила голову набок.

– Конечно, – сказал я.

В доме она сама сняла пальто, сама достала из пакета бутылку “Асти Мартини”, уже початую на треть.

Бокалов я в доме не держал, выставил стаканы; это было очень неромантично.

– Тебе тут одному не страшно?

– Конечно, страшно, – ответил я. – А куда деваться?

– Мне тоже страшно, – сказала Зина. – Я вообще стараюсь в городе ночевать. А здесь мне не по себе. Тишина такая, что уши закладывает. Может, я уже старая?

– Конечно, нет, – ответил я, – какая же ты старая? Ты в порядке.

И мы сдвинули стаканы.

Она достала тонкие сигареты, спросила:

– Курить у тебя можно?

– Тебе можно, – сказал я.

Она выкурила сигарету, я отнёс её в постель, и мы соединились.

– Я расцарапаю тебе спину, – предупредила она.

– Давай, – ответил я.

У неё было тело мягкое и жаркое, но сильно траченное; она любила грубый зажим, чтобы крепко схватили за нежные места.

Потом я её одеялом укрыл, принёс ей ещё выпить и сигарету с пепельницей.

Она молча посидела какое-то время – и вдруг стала одеваться решительно, как будто куда-то заспешила.

На крыльце мы расстались, она погладила меня по голове и сказала:

– Ты хороший.

– Ты лучше, – ответил я. – Если что – звони.

Она ушла, я вернулся в дом. После Зины остался густой женский запах, приятный; я даже пожалел, что выпроводил женщину так быстро.

Но в подвале меня ждала другая женщина, стократ более важная.

На стакане остался след губной помады; он выглядел забавно, развратно, водевильно. Я засмеялся и стал снова готовиться к работе.

19

Статуя была готова примерно на две трети, меня ждал самый ответственный момент: присоединение головы к телу. Пока я старался об этом не думать.

Привёл себя в порядок, заново застелил разорённую постель, и уже совсем было успокоился и решил идти вниз – как вдруг дверной звонок снова ожил.

Глянул на экран планшета – но планшет разрядился. Ничего не увидел на экране.

И я подумал, что это вернулась Зина – что-то позабыла, или передумала уходить и вознамерилась остаться у меня до утра, или была у неё ещё какая-то нужда. Так или иначе, когда звонок зазвенел, я вышел из дома в полной уверенности, что увижу именно её.

Открыл калитку.

С той стороны стояла Гера Ворошилова.

До сего момента я видел её только издалека, теперь же – с расстояния в метр; оказалось, она была ростом едва мне по грудь.

Позади маячил в темноте её маленький автомобильчик, фары горели, двигатель работал. У меня создалось ощущение, что Гера в любой момент была готова сорваться бегом, прыгнуть в машину и умчать отсюда подальше.

– Здравствуйте, – вежливо сказала она, – я ищу человека по имени Антип Ильин.

20

1722

Глубокая ночь. Холодно, середина декабря, мир застыл, зима пришла.

Храмик маленький, от входа до алтаря – десять шагов. Сверху, по краям купола, из узких окон в барабане, льётся лунное сияние, выхватывая из мрака верхнюю часть иконостаса.

Ночь ветреная – вот-вот начнётся метель. Но пока – небо ясное, и луна светит.

Отец Ионафан держит в дрожащей руке подсвечник, три толстые сальные свечи освещают напряжённое лицо, впалые щёки, сдвинутые брови и морщину на лбу. Отставив острый локоть, он поднимает свечи и осматривает деревянную статую от головы до ног; ставит подсвечник на пол и размашисто крестится. Отцу Ионафану, настоятелю храма Казанской Божией Матери и главе местного прихода, едва тридцать лет, он маленький, слабосильный, по поговорке – соплёй перешибёшь, да вдобавок с врождённым телесным ущербом: спина кривовата, одно плечо ниже другого. Но если не приглядываться – не заметишь. Бородка жидкая, татарская. Волосы до плеч. Облачён в застиранный подрясник, на ногах – растоптанные валенки, сзади дырявые; по храму ходит почти бесшумно. Отец Ионафан сильно недоволен, растерян, шумно сопит: не знает, что делать. По лицу видно – нынче вечером много молился, но и свыше не получил ответа.

Характер отца Ионафана, вопреки внешнему облику, – крепче крепкого; ум его – резкий, ясный, дух – упрямый и не знающий страха. Давеча отец Ионафан криком и палкой гнал по всему селу местного прощелыгу Мишку Ждана, напившегося водки в постный день.

Против отца Ионафана стоит долговязый, широкоплечий полицейский капитан Иван Плечо, лицо его – голое, бритое, правильное, красивое даже, но неприятное из-за хмурого выражения. Ухоженные усы подкручены. Зубы – коричневые от табака. И так же воняет от него: горьким дымом бесовским, а от штанов – прелым конским по́том.

На капитане синий кафтан с огромными красными обшлагами, истёртыми и засаленными по краям. Широкий ремень затянут массивной пряжкой. Сбоку на ремне подвешена была тяжёлая шпага, но её капитан оставил в притворе.

Ноги его – огромные; он ходит вразвалку, оттого что всё время проводит в седле.

Сапоги у него хороши: кожа толстая, подошва – ещё толще, голенища до колен, с отворотами. Когда капитан шагает по храму – сапогами стучит по полу, как будто нарочито, и стук каблуков улетает под свод. Нехорошо, жутко стучат каблуки – как сатанинские копыта. Впрочем, капитан – добрый христианин, когда вошёл – крест на себя наложил, и с батюшкой Ионафаном разговаривает вежливо, часто прокашливаясь и трогая концы усов коричневыми от табака пальцами.

– Давай, батько, – говорит капитан, – не тяни. Берём и выносим.

Отец Ионафан молчит и не двигается. Подсвечник так и стоит на полу возле его ног. Свечной жир шипит и капает. Понизу тянет ледяным сквозняком – от неплотно прикрытой двери, перекошенной, сильно рассохшейся; храмик древний, помнит ещё времена ордынского нашествия.

– Батько, – мирно говорит капитан отцу Ионафану, – послушай. В храме моей власти нет. Тут я даже попросить тебя ни о чём не могу. Но могу – посоветовать. Ежели нынче ты не исполнишь указ Синода и не вынесешь истукана – послезавтра тебя накажут. Запретят в служении. Ты не первый такой, кто против, так уже много раз было.

– Куда ж я его дену? – спрашивает отец Ионафан.

Голос у него – высокий и чуть хриплый, но поставленный, трижды в день служит, глотка привыкшая.

– Вынеси за ограду, – отвечает полицейский капитан. – А там я уж сам разберусь. Я человек служивый, заобыклый, у меня – приказ, пока не исполню – от тебя не уеду.

– Может, я его в подклете спрячу?

– Нет, батько, нельзя в подклете. Нигде нельзя. Выбирай: либо ты его сам порушишь и сожжёшь, либо вынесем за ограду – и там уж не твоё дело будет.

– Неправильно это, – возражает отец Ионафан, повышая голос. – Рушить святые образа – грех великий. – Он указывает пальцем на деревянную статую. – Этот – очень старый, ему то ли двести лет, то ли все триста. Бог тебе судья, – из храма вынесу, ладно; но губить не дам. А что людям скажу? Утром придут – а его нет. А они его любили. У меня две бабы есть, обе вдовы, солдатки, – так они ему сапожки спроворили, видишь, какие ладные?

Капитан Иван Плечо изучает кожаные сапожки на деревянных ногах статуи, спрашивает:

– И зачем они?

Отец Ионафан усмехается и гладит свою бородку.

– А бабы верят, что он по ночам оживает и ходит по храму. Они ему сапожки надевают, а потом глядь – а подошвы-то стёрлись! Я сам видел. Значит, действительно ходит, чудесным образом… И что я завтра скажу тем бабам? Где святой образ, где сапожки? Вот, скажу, какой-то архиепископ подумал-подумал – и придумал погубление святых образов? Делать ему, что ли, больше нечего? Других забот нет?

– Смирись, батько, – говорит капитан. – Ты не один такой. Везде их выносят за ограду, а там их народ прячет у себя, кто в сарае, кто где. Оттого и привлекли полицию к сугубо церковному делу. И велено всё сделать тихо, чтоб в народе не учинилась смута. Давай, батько, помогай, либо я его один выволоку.

И капитан решительно обхватывает статую сильными ручищами и тянет, наклоняя вбок. Отцу Ионафану ничего не остаётся, как пособлять.

Лунный свет вдруг исчезает, храмик погружается во мрак, от свечей толку почти нет, но капитан на ощупь решительно тянет на себя статую.

– Тяжёлый, – уважительно говорит он.

Капитан спиной вперёд движется к двери, держит статую за плечи, отец Ионафан – за ноги. Капитан толкает задом дверь, – выносят тяжкий деревянный образ в притвор, а оттуда – под небо, и кладут на снег возле паперти.

Отец Ионафан бегом бежит обратно в храм затушить свечи и так же бегом возвращается.

Ветер усилился, луна скрыта плотными облаками, в глаза отца Ионафана ударяют первые колючие снежинки: начинается метель. Ни зги не видать, только ветер свищет. И капитан, и отец Ионафан какое-то время стоят молча, привыкая к темноте.

– Давай, батько, – говорит капитан, – ещё раз взяли – и за ограду.

И переступает сапожищами. Сухой снег скрипит под подошвами.

Отец Ионафан медлит. Статуя лежит на снегу лицом вверх.

– Давай, батько, – повторяет капитан Иван Плечо. – Вынесем – и пойдёшь домой, прочее – моя забота.

Ещё год назад в России не было таких людей. За порядком досматривали воеводы. А теперь вдруг появились молодые, резкие, злые мужики в иноземном платье, называемые иноземным словом “полиция”. И командовал ими тоже иноземец, генерал Девиер.

Они ловили воров без счёта, били им на лбу пороховые клейма и отправляли в каторгу. Они заходили в дома, проверяли печи, во избежание пожара. А сверх того – наказывали всякого, кто живёт непотребно и нечисто. Изгоняли из городов убогих заразных, а также тех, кто переходил меру в юродстве. Воспрещали пить сырую воду из рек и озёр.

А кто против государя Петра Алексеевича худое говорил – тех они споро выискивали, заковывали в железа и везли в Петербург, в Тайную канцелярию, передавали в руки графа Толстого Петра Андреевича и его катов, а у графа с такими был разговор недлинный: дыба да плаха.

И года не прошло, а уж потекли по нашим равнинам слухи о проклятой полиции: нет от неё спаса, нет укорота, и жаловаться некому. Одна была надежда: что со временем всё уляжется само собой и станет, как раньше.

Но текло время, а ничего не укладывалось, а только ещё больше переворачивалось, пока совсем не перевернулось. Уже полгода прошло, как отец Ионафан получил указ Святейшего синода, от 21 мая 1722 года, гласивший: “В храмах обретается многая неисправность, а именно: резные или истёсанные, издолбленные, изваянные иконы, которые за недостатком искусного мастерства весьма церковному благолепию противны… а дерзают истёсывати их сами неотёсанные невежды и вместо сообразных святых и благообразными лицами образов безобразные, на которые смотрети гадко, болваны и шуды поставляют… В Россию сей обычай от иноверных, а наипаче от римлян и им последующих, порубежных нам поляков вкрался… Принужден Св. Синод запретить сие”.

Но отец Ионафан тот указ не исполнил, рука не поднялась, – сделал вид, что ничего не было. И многие другие такие же по всей Руси поступили так же. Невозможно было даже помыслить, чтоб резной святой образ был удалён из храма и порушен. Но нет: сначала стали приезжать дьяки, подспорные епархиальным епископам, и проверять: стоят ли в храмах издолбленные образа или удалены. А который приходской поп ослушался указа и не удалил статуи, тех ругали ругнёй и заставляли исполнять. А те издолбленные образа, которые пытались изрубить топорами и сжечь, – так народ собирался и не позволял, и растаскивал статуи по домам и прятал.

– Вот что я думаю, – говорит отец Ионафан. – За ограду выносить не дам. И рушить тоже не дам, и жечь не дам. Я его тут закопаю.

– Нет, батько, – отвечает капитан Иван Плечо, – не дам я тебе его закопать. Нынче ты его закопаешь, завтра назад откопаешь. Хитрость твою я понял, но сему быть не дозволю, ты уж меня прости.

И он широкими шагами уходит назад в храм, в притвор, и возвращается уже при шпаге, подвешенной к поясу, она стучит по его прочному бедру и железно лязгает, а в руке капитан держит топор. Протягивает отцу Ионафану.

– Рушь его.

Отец Ионафан отшатывается.

– Мне такое не можно.

– Тогда отойди, – велит капитан. Его глаза уже привыкли к темноте, он размахивается мощно, от спины, и с выдохом бьёт топором по лежащему на снегу деревянному телу. Попадает ниже и левее шеи. Дерево – твёрдое и старое; топор, хотя и наточен, отскакивает, как от камня, и длинно звенит. Капитан размахивается снова – но отец Ионафан вскрикивает высоким голосом и падает на деревянную статую, заслоняя её собой от удара, подставляя собственную спину и затылок. Ноги подогнул, у валенок торчат дырявые пятки.

– Не дам! Не дам! Или меня изруби с ним заедино!

Капитан опускает занесённую руку.

Ветер швыряет ему в лицо, в усы, в глаза ледяную крупу, но капитан не отворачивается.

Со стороны села ветер доносит запах дыма: люди топят печи, греются.

Пар идёт изо рта отца Ионафана, он обнимает деревянное тело, вжался в него, готов ко всему, плачет, но его слёз в темноте не видать совсем.

– Не дам! – кричит он.

Метель уносит его вопль.

Статуя источает тепло, отец Ионафан прижался не как к деревяшке – как к живому телу, руками обнял, ладонями стиснул.

– Не можно творить такое! Не можно!

Метель усиливается. Свищет ледяное, безжалостное. Впереди – зима; как бы выжить.

Полицейский капитан тяжко вздыхает. Его голос – неуверен. Рука с топором опущена, но пальцы стискивают рукоять.

– Ну и как быть? – спрашивает он. – Как быть?

21

Проходи, – сказал я.

Гера вошла в калитку. Я показал ей на крыльцо, сделал приглашающий жест. Она прошла в дом, я – следом. Дверь закрыл, и рука сама собой задвинула засов. Непроизвольно.

Я, конечно, не сделал бы ей ничего плохого.

Наконец, мы посмотрели друг другу в глаза.

Глаза у неё были – отцовские, внимательные, не злые.

А дух – велик, заполнил собой весь дом.

– Знакомиться не будем, – сказал я. – Чтоб время зря не тратить. Как ты меня нашла?

Она протянула клочок бумаги: там моей собственной рукой был начертан мой адрес, телефон и фамилия.

– Я разобрала папин архив. Это было там.

– Всё правильно. Я встречался с твоим отцом. Много раз.

– Это ты его ограбил? – спросила Гера.

– Да, – ответил я. – Но умер он сам. Я его пальцем не тронул. Он увидел меня и испугался. Я, кстати, тоже… Я схватил, что́ мне было надо, и убёг. Когда я уходил, он стоял с ружьём и мне вслед смотрел. Я думал, он мне в спину пальнёт, и на звук соседи сбегутся. Но он не выстрелил. О том, что он умер, я узнал только потом. Я не собирался причинять ему боль, для меня это невозможно. И тебе тоже худого не сделаю.

Гера отшагнула назад, к стене, как будто услышала угрозу; хотя я не двигался с места и улыбался самой приятной улыбкой, на какую способен, причём улыбка была искренняя, если не счастливая.

Я, разумеется, не ожидал ничего такого, – но вот она пришла, дочь Ворошилова, сама, безо всякой моей инициативы, потому что так звёзды совпали; потому что, как говорят верующие, “Господь управил”, потому что так сошлось в тайном мире.

– Имей в виду, – предупредила Гера, – мои друзья знают, где я. Если через час я отсюда не выйду – приедет полиция.

– Это разумно, – сказал я. – Ты всё правильно сделала. Но ты же знаешь: я для тебя безопасен. Ты в глубине души это чувствуешь. Иначе бы не пришла.

Гера не ответила.

Она боялась, конечно. Она нервничала; я видел. И в сумке у неё наверняка лежал электрошокер, а может, и пистолет; а может, и то, и другое. И ещё телефон, с включённым режимом аудиозаписи. И, возможно, в машине, оставленной возле калитки, Геру ждала подруга или бойфренд. Издалека я не разглядел – но если б сам оказался на её месте, если бы попёрся, молодой слабосильной девчонкой, в дальнюю деревню Чёрные Столбы, отыскать возможного злодея, ограбившего дом отца, – то взял бы с собой кого-нибудь обязательно.

– Зачем ты это сделал? – спросила она.

– Так было надо, – ответил я. – Твой отец был нашим другом. Он нам помогал. Но потом была ссора. После ссоры Ворошилов отдалился от нас. Он присвоил останки наших братьев и сестёр, и отдавать не хотел. И мы его не простили.

– Вы? – спросила Гера. – А “вы” – это кто?

– Мы, – сказал я, – деревянный народ. Истуканы. Зачем ты спрашиваешь? Твой отец тебе всё рассказал.

– Он много рассказывал, – ответила Гера. – Но это какие-то легенды, страшилки… Деревянные статуи, вынесенные из церквей… Папа в последние годы много пил… Эти рассказы для меня были… ну… алкогольный бред.

– А ты бреда не бойся, – сказал я. – В бреду можно видеть тайный мир. Если отцу не поверила – поверь мне.

И я положил на стол ладонь, взял нож – и снял с мизинца толстую стружку, и показал.

– Я – истукан. Деревянный человек.

Она побледнела, рот раскрылся, лицо стало некрасивым. Но мне было некуда деваться.

И я посредством ножа продемонстрировал ей, как мог: дал понять, что весь состою из сплошного дерева, из бука, и что нет внутри у меня ни сухожилий, ни кровеносных сосудов, ни сердца, ничего.

Поднёс к запястью огонь зажигалки, показал, как обугливается полированная поверхность.

И для полной наглядности раскрыл сундук, выдернул пилу-ножовку и рассёк себе плечо, так, чтоб посыпались опилки.

Жалко было молодую девушку, вынужденную наблюдать невероятное; но, повторяю, всё уже было решено за нас.

Она должна была меня найти, теперь я это понял. Должна была – и нашла.

Потом её стошнило; она пошатнулась, бледная, вмиг вспотевшая, неловко прикрыла рот рукой, не забыла второй рукой подхватить свою сумку – и бросилась мимо меня к двери; я едва успел отодвинуть засов.

Я убрал пилу назад в сундук.

Подумал: если сейчас убежит, уедет, и вернётся с полицией – стало быть, я в ней ошибся; так же, как в своё время ошибся в её отце. Мы все тогда ошиблись, и это нам дорого встало.

Но Гера Ворошилова вернулась. Я извлёк из шкафа бутыль самогона, налил полстакана.

– На́. Полегчает.

Она резко помотала головой:

– Я за рулём.

Слава богу, подумал я, – уже соображает. И предложил:

– Ты можешь заночевать у меня.

Она вздрогнула.

– У тебя? Ночевать? Даже не надейся.

– Я очень уважал твоего отца. И тебя уважаю. Для меня ты почти родственница.

– Воды мне налей.

Я зачерпнул ей ковшом из бака, поднёс кружку. Она жадно выпила.

– Если ты деревянный, значит, тебе не нужно ни есть, ни пить?

– Не нужно, – ответил я. – Ни есть, ни пить, ни спать. Да и дышать тоже. Ничего не нужно, живу силой Святого Духа. Мы называем его по-гречески: “Невма”.

– Тогда зачем тебе в доме вода? Зачем кастрюли, чайники?

– Во-первых, я боюсь открытого огня, я же деревянный. Огонь – единственное, что может меня убить. Воду держу на случай пожара. Во-вторых, надо же делать вид, что я – обычный человек. Это самое главное. Никто не должен знать. Иначе нашего народа не станет. Всех переловят, запрут по лабораториям и на куски разнимут, будут изучать. Или заставят работать. На истуканов не действует ни радиация, ни смертельные вирусы. И застрелить нас нельзя. Поэтому наша жизнь – тайна. Твой отец был одним из тех, кто всё знал. Ты, его дочь, теперь тоже знаешь.

Гера оглядела стены и потолок, как будто едва вошла. Её лицо порозовело.

– Значит, – спросила она, – тебе триста лет?

– Нам всем по триста лет, – сказал я. – Мы все родились с разницей в три года, начиная с 1722-го. В тот год вышел указ Синода: всех истуканов вынести из храмов, разбить и предать огню. Страна большая, и дело затянулось. Кто-то родился в двадцать третьем, кто-то в двадцать пятом. Но это наша вторая жизнь, человеческая, – а до неё была первая, божеская. В первой жизни я был деревянным святым образом, стоял в храме, и сколько лет я там стоял, в каком году меня издолбили, – не помню. И чьим образом был – тоже не помню. И никто из наших не помнит, все только догадки строят. Так же и обычные люди не помнят своей первой жизни, которая протекала в материнской утробе. Наверное, это тоже часть замысла Создателя. Я осматривал тела многих братьев и сестёр, я делал анализы, считал годовые кольца: некоторые стояли в храмах и по пятьсот лет. Но никто ничего не помнит. Восстав из пепла, обретя человеческое естество, мы забыли о прошлом. Мы можем только предполагать. Я вот думаю, что был образом пророка Ильи, и в его честь взял фамилию Ильин. Но это всё догадки. Может быть, я был образом Христа. Теперь это неважно. Божий промысел – в том, чтоб однажды все мы, деревянные истуканы, умерли для прошлой жизни и возродились для новой, человеческой. Люди молились перед нами. Как сейчас молятся перед двухмерными досками. Просьбы, чаяния, слёзы, вера и любовь – всё вошло в нас и осталось навсегда, и благодаря вере и любви, и молитвенному труду, мы поднялись, стали живыми. Не такими живыми, как обычные люди, – но живыми в Боге. Меня не разбили и не сожгли, только ударили единожды топором по груди. С тех пор осталась отметина. Другим повезло меньше. Многие погибли полностью, сгинули в огне. Других разрубили на куски и вышвырнули. Многим отрубили головы и руки, но жечь не стали. Везде было по-разному. Так случилось с Параскевой: голову ей снесли, тело погубили, но голова уцелела. Триста лет голова передавалась из рук в руки, пока не попала к твоему отцу.

– Так зачем тебе, – спросила Гера, – эта голова?

– Для того чтоб её поднять. Параскеву. Как меня в своё время подняли. Можно собрать части тела, повреждённые фрагменты, соединить – и поднять истукана силой молитвы. У нас есть такие, кто умеет это делать. Триста лет мы повсюду ищем своих. Иногда находим целые тела, но чаще – куски, головы, руки. Обычно они иссечены топорами либо обуглены пламенем. Но гораздо чаще – находим сгнивших. Триста лет – большой срок даже для самого крепкого дерева. Все наши издолблены из разного дерева, кто из мягкой сосны, а кто, наоборот, из дуба или лиственницы. Я вот, например, издолблен из бука.

Гера слушала, глядя то на меня, то на дверь, – может быть, принимала меня за безумца, маньяка, гипнотизёра, который навёл на неё морок, – и прикидывала, как сбежать при первой возможности.

– В доме отца, – сказала Гера, – есть ещё одна деревянная фигура.

– Да, – сказал я. – Мы про неё знаем. Это один из наших, святой Дионисий, хорошо сохранившийся. Мы бы забрали его себе, конечно. Но голова Параскевы – важнее. Пойдём, я покажу.

Я открыл люк подвала. Спустился по лестнице, свет включил.

Я не надеялся, что она пойдёт вниз. Я бы на её месте не пошёл: слишком страшно. Но она пошла.

– Вот голова, – показал я. – Святая Параскева Пятница, а до того – языческая богиня Мокошь. Изготовлена из очень крепкого реликтового дуба. Но головы мало, к голове должно прилагаться тело.

Я сорвал покрывало и показал Гере то, что лежало на рабочем верстаке.

– Самое главное – чтобы совпала плотность материала. Мне пришлось искать самое крепкое дерево, которое существует в природе. Заготовку я приобрёл на острове Цейлон. Это стоило мне двести тысяч долларов. Я копил много лет, и ещё занял у братьев. Как видишь, работа очень дорогая и сложная – чтобы не ошибиться, я для начала сделал модель.

Я повёл Геру в угол и показал малую фигуру.

– То же самое, но в пропорции один к одному и трём.

Гера погладила пальцем грудь и голову малой фигуры.

– Красивая.

– Да, – ответил я. – Три месяца ушло, чтоб её сделать. Зато теперь эта, большая, идёт быстро. Я закончу завтра.

– А потом? – спросила Гера.

– Потом я присоединю голову к телу: видишь, тут пазы? Потом обработаю место соединения так, что его не будет заметно. Потом приведу всю работу в божеский вид, отшлифую. Потом уберусь в мастерской. Вынесу мусор, вымою полы. Себя приведу в порядок. Потом позову брата, он прочтёт над ней молитвы, и мы её поднимем. Она станет одной из нас.

Гера поколебалась.

– А можно сфотографировать?

– Нет, – сказал я. – Зачем тебе фото? Кому ты его покажешь? Тебе всё равно не поверят. И если в полицию пойдёшь – тоже не поверят. Это знание – для тебя, и больше ни для кого.

Она молчала.

Такое, если по чести, очень трудно вместить и понять. Искусствовед Ворошилов тоже не мог поверить своим глазам. Когда мы ему сказали – он на какое-то время лишился дара речи, и потом неделю сильно пил. Ему тогда не было и тридцати – как его дочери теперь.

– В полиции я была, – призналась Гера. – Два раза. Сказала, что заинтересована, что хочу знать, как погиб отец. Теперь вот ты мне сказал, как он погиб. Надеюсь, это правда.

– Это правда. Я бывший святой образ, я врать не могу.

Я посмотрел в её глаза, она в мои; быстро отвернулась. Конечно, она ещё не готова была принять все три стороны мира.

– Ты должна понять, – сказал я, – голова Параскевы никогда не принадлежала твоему отцу. Заслуга твоего отца только в том, что он её нашёл. Он сам её восстановил, и написал научную монографию. Мы ждали, что твой отец отдаст нам голову, но он только обещал. Твой отец был нам очень нужен. Мы – нелегалы, мы прячемся, у нас поддельные паспорта. Мы не стареем, не умираем. Нам всем на вид по тридцать с небольшим. Мы всё время в тени, мы боимся. А твой отец был человек из плоти и крови, талантливый историк, он искал деревянные фигуры на законных основаниях, как учёный, он делал на этом карьеру. Мы были счастливы, что у нас есть такой друг, как твой отец. Мы верили ему. Он обещал отдать нам голову Параскевы, и мы ждали, когда отдаст. Это тянулось долго. В конце концов я сам забрал голову. Вот и вся история. Мне тяжело и стыдно. Я не крал чужое, я действовал в интересах своего народа, но я всё же грубо вломился в чужой дом. Я не был вором, нет на мне такого греха – но я у п о д о б и л с я вору! Это было гадкое чувство. Очень человеческое.

Гера слушала, гладила ладонью малую фигуру, стоя ко мне спиной. Перестала бояться, подумал я.

– Давай, – сказал, – на этом прервёмся. Мне нужно работать, я не могу останавливаться на полдороге. Пойдём наверх, я тебе чаю горячего налью. У меня конфеты есть шоколадные и леденцы. Приезжай ко мне дня через три. К этому времени я всё сделаю. Я познакомлю тебя со своим братом.

– Спасибо, – ответила Гера, – конечно.

– Ты не зря приехала, – сказал я.

Она улыбнулась и тяжко выдохнула; это было молодое и весёлое движение. Дух её, вроде бы угнетённый, в этот момент вернул себе крепость.

– Это точно, – сказала она.

И пошла к лестнице.

Пока я поднимался следом – моя гостья выскочила из дома.

Не успел дойти до калитки – зажужжал мотор, и обильно зачавкала жирная весенняя грязь под колёсами.

Я так и не узнал: одна ли приезжала ко мне домой Гера Ворошилова или с кем-то.

Какое-то время в апрельском сумраке маячили красные задние фонари.

Уехала. А я остался – в виде молодого лохматого мужика, одетого в драные джинсы и ветхую рабочую фуфайку, возле калитки в сплошном чёрном заборе, с наполовину срезанным мизинцем, с распиленным предплечьем.

А как иначе было ей объяснить?

Пока от себя не отрежешь – никому ничего не докажешь.

Жаль было видеть, как удаляются красные огни, – слишком быстро; слишком звонко звенел мотор; слишком торопилась дочь Ворошилова сбежать.

Но совесть моя была чиста. Я во всём признался, рассказал и показал. Дальше всё произойдёт само собой, по воле Создателя.

Я представил, как она выедет из деревни на просёлок, и по тому просёлку доберётся, через рытвины и лужи, до ровной асфальтовой дороги, и разгонится по той дороге, и через десять километров увидит автозаправку, ярко освещённую, уютную, с магазинчиком и кофейным автоматом. И там она остановится, наверное, чтобы вернуться в привычный мир. Я бы на её месте так и сделал.

Потом она отдышится, успокоится и поедет домой в город. Если с ней подруга или друг – ей будет легче.

А что она сделает назавтра – то́ нам неведомо.

– То нам неведомо, – сказал я себе.

Вокруг меня сомкнулся мой привычный мир – надо было возвращаться к работе.

Я позвонил Читарю, послушал длинные гудки и сбросил звонок.

Спустя полминуты он перезвонил сам.

– Жду тебя завтра, – сказал я. – У меня почти готово.

22

Читарь приехал своим ходом, на автобусе. Так мы договорились заранее. В нашем деле никакая предосторожность не помешает. Чужая машина, стоящая во дворе, – знак того, что в доме кто-то есть. А если двор пуст, и свет не горит, и закрыты ставни, – стало быть, и в доме никого. Явится незваный гость, постучится – да и уйдёт ни с чем.

Я помог Читарю вытащить огромный тяжкий рюкзак.

Не знаю, как мы выглядели со стороны. Наверное, крестьянами, деревенщинами. Ботинки из военторга, старые куртки.

Выглядели как надо: увидишь таких – и забудешь через минуту.

Пока шли – я всё рассказал. Про дочь Ворошилова, про своё признание, про её поспешное бегство.

– Очень хорошо, – сказал Читарь, – ты всё сделал правильно. Но она наверняка пойдёт в полицию.

– Наверняка, – сказал я. – Но выхода не было. Соврать я бы не смог. И даже если б вообще не пустил её – ничего бы не изменилось. Она узнала бы, так или иначе. Сегодня или через месяц – какая разница?

В доме Читарь размашисто перекрестился на образа, вытащил из рюкзака два больших пакета, они слегка пованивали тухлым.

– Бараньи мослы, – показал Читарь, – а тут говяжьи. Но ты не лезь, я сам всё сделаю. Кастрюли давай. И вода хорошая нужна, родниковая. Колодезная не подойдёт.

– Родник есть, – ответил я.

Читарь кивнул и попросил:

– Покажи мне её.

Я отвёл его в подвал, включил свет.

Читарь смотрел на фигуру без выражения, подошёл совсем близко, наклонился – но прикасаться не стал; отшагнул назад. Его глаза заблестели.

– Это твоя лучшая работа.

– Наверное, да, – ответил я. – Но я недоволен: на шее видно место соединения. Можно заполировать воском.

– Не надо воска, – сказал Читарь, – не надо ничего, дальше я сам.

Мы ещё постояли. Читарь смотрел на деревянные изгибы.

– В этот раз мы далеко зашли.

– Да, – сказал я. – Очень далеко. В прошлый раз было легче.

– В прошлый раз мы поднимали мужика.

23

Взяли четыре пластиковые канистры чистые, пошли по тропе вдоль оврага – к роднику. В моём колодце вода не хуже родниковой, но спорить с товарищем я не стал. Читарь единолично отвечал за приготовление необходимых снадобий, я в его дело не лез, а он не лез в моё.

– Может, повезёт ещё, – сказал Читарь. – Зачем ей обязательно идти в полицию? Что она там скажет? Встретила деревянного человека, и он при ней с себя стружку снял?

– Бесполезно гадать, – сказал я. – Будем делать своё дело, а там как пойдёт.

Перебрасывались какими-то фразами, более или менее бессмысленными, – подбадривали друг друга. Оба волновались, конечно. То, что мы задумали, происходило не каждый год.

Солнце пригревало совсем по-майски, от родниковой воды тянуло ещё зимней, смертной стужей, но всё перешибал запах подсыхающего весеннего чернозёма, мокрые грязи исходили паром, кричали птицы, предчувствуя новую жизнь, новую любовь и новое потомство, и мне тоже, как птице, захотелось закричать от восторга. Хорошо, когда ты жив. И втройне хорошо, когда знаешь, зачем ты жив.

Читарь тоже молчал, втягивал ноздрями тяжкий пряный воздух – видно было, что он, как и я, чувствовал растворённую благодать.

Набрали сорок литров и отнесли в дом.

В доме Читарь зажёг огонь на плите и поставил две огромные кастрюли, каждая с ведро объёмом, и закинул мослы, в одну кастрюлю бараньи, в другую говяжьи.

Мы не впервые делали это. Мы не задавали друг другу вопросов.

Вода в кастрюлях закипела, наверх поднялась серая пена; дом заполнился острым животным запахом.

Читарь ложкой снял пену.

– У нас есть три часа. Подготовимся, брат.

Поднять истукана – таинство, такое же, как крещение или исповедь. К таинству следует готовиться заблаговременно. Настраивать себя, молиться. Так же и мы теперь должны были подготовить себя к предстоящему сложному труду.

Читарь разделся до пояса, и я осмотрел его спину и обработал его левую лопатку напильником, а потом наждачной бумагой.

Потом мы поменялись: я разделся, а он обработал мою спину.

Мы называем это – “поша́брить”, то есть обработать шабером.

Деревянное тело требует ухода, если где-то возникла малая трещинка – её лучше сгладить и зачистить, иначе в любой, пусть и миллиметровый изъян попадёт грязь и влага, и вместо малого повреждения образуется большое. Треснувший истукан превращается в инвалида. Треснула рука – не может двигать ею. Треснула нога – не способен ходить. Треснула грудь или спина – совсем беда. Трещину нельзя ничем заделать – ни скрепить, ни залечить. Раны обычных смертных людей заживают, ткани способны к регенерации, – у истуканов не так; трещина возникает, от влажности и перепадов температуры постепенно увеличивается, и в конце концов истукан умирает.

Все мы вынуждены регулярно ухаживать за поверхностью своих деревянных тел.

Ноги, руки, грудь или живот я могу осмотреть и обработать сам, но спину – не могу. Нужно просить братьев.

Так мы все зависим друг от друга.

Кто почистит и поправит мне ложбину вдоль хребта? Если там будет повреждение – кто найдёт его?

Я пошабрил голую спину Читаря. Затем он пошабрил мою голую спину. Затем мы разошлись, разделись донага, каждый пошабрил себя, прошёлся по телу внимательным взглядом, загладил наждачной бумагой везде, где было хоть малейшее рассыхание.

Оба переоделись в чистое.

Нам кажется важным соблюдать до мелочей все людские обычаи. Истуканы не едят и не пьют – соответственно, и не отправляют естественные надобности. Если истукан, находясь в обществе, поест людской пищи и выпьет воды, пива, водки – он потом спешит в отхожее место и выблёвывает съеденное и выпитое. Когда недвижный истукан восстаёт, у него появляется ротовая полость, язык, горло и часть пищевода. Можно и поесть, и выпить – но потом обязательно исторгнуть из нутра всё употреблённое, и после желательно влить в горло полстакана любого масла, лучше олифы, – чтобы пищевод не начал гнить.

У истуканов не растут волосы на теле, на голове и на лице. С какими волосами тебя изваяли однажды – с такими ты и восстал, и живёшь. У истуканов не отрастают ногти. Истуканы не потеют. Если человек не будет мыться месяц – он начнёт вонять, как зверь. Истукану можно вообще не мыться; ухода требуют только волосы; ну и если ты извозился в грязи, на тяжёлой работе, например, вычищая колодец, – моешься с мылом, как обычный смертный.

Истукан всегда пахнет старым сухим деревом. Вся гигиена истукана сводится к обработке тела наждаком. Истукану можно не носить нижнее бельё – но мы носим, по той же причине: чтобы во всём походить на живых смертных. Это длится триста лет, мы давно привыкли. И теперь, перед началом таинства поднятия, мы с Читарем совершили весь круг обычных людских приготовлений: очистили тела и облеклись в свежее.

Наверное, уже понятно, что мечта нашего малого народца – в том, чтобы стать людьми во всей полноте. Бриться, стричься, потеть, есть и пить, ходить по-малому и по-большому; влюбляться, сходиться, жениться, рожать себе подобных; и, наконец, умирать. Но, увы, – мечта недостижима.

Пока мы готовились – вода в кастрюлях выкипела на треть, на поверхности образовался слой жёлтого жира. Читарь понюхал, остался доволен, убавил огонь до минимума.

– Через час начнём.

Не ответив, я спустился в подвал, взял полосу наждачной бумаги, стал шлифовать заготовку, и без того уже гладкую.

Потом мы сняли обе кастрюли с огня и вынесли их на улицу, остудить. Читарь собрал половником вытопившийся жир и смешал его в котелке голыми руками, говяжий и бараний. Понюхал:

– Хорошо получилось.

Я задул в комнате лампаду, замкнул на засов входную дверь и вырубил свет. Теперь снаружи дом выглядел необитаемым.

Мы отключили свои телефоны. Спустились в подвал; я закрыл за собой крышку.

В подвале зажгли три десятка свечей.

Читарь придвинул табурет, поставил котелок с жиром, а рядом положил пластиковый пакет с кровью. Я старался на этот пакет не смотреть. Умом я понимал, где взята кровь: украдена в больнице, или куплена с огромным риском, преступным образом, за большие деньги, – донорская, человеческая кровь; один малый пакет, объёмом чуть больше стакана. Кровь из этого пакета могла бы спасти чью-то жизнь. Похищая кровь, Читарь совершал смертный грех, но таков был его крестный путь. Не согрешив, не станешь человеком. Не согрешив, не родишь новую жизнь.

Я украл деревянную голову, Читарь украл человеческую кровь – у каждого будут свои счёты с Создателем.

Мы стянули с себя рубахи, остались голыми по пояс.

– Готов? – спросил я.

Всё дальнейшее зависело от Читаря, он был главным теперь; он руководил таинством. Моё участие сводилось к минимуму, к технической помощи.

На мой вопрос Читарь не ответил. Его лицо исказилось. Он занёс руки, чтобы дотронуться, наконец, до деревянного тела заготовки. Но не дотронулся: наоборот, отступил назад.

– Погоди, – сказал тихо. – Погоди немного.

Его затрясло.

– Что? – спросил я.

– Боюсь, не выйдет.

– Выйдет, – сказал я. – В прошлые разы вышло, и теперь выйдет.

Но Читарь, кажется, меня не слышал.

– Может, всё зря, – прошептал он. – Даже если поднимем – что дальше? Мы поднимаем одного, раз в двадцать пять лет… И с каждым разом это всё труднее… Каждый раз я боюсь, что утратил навык…

Его глаза стали белыми, как у затравленного дикого животного. Его дух был в смятении, в уничижении и тоске.

– Иди, – сказал я, – и начинай.

– Нет, – поспешно ответил мой брат, – нет. Сперва послушай. У меня к тебе просьба. Однажды я попрошу тебя. Может, завтра, может, через сто лет. Но если я попрошу – исполни. Поклянись Богом.

– А в чём просьба?

– Изруби меня, – сказал Читарь. – Однажды я попрошу – и ты возьмёшь топор и изрубишь меня в щепы.

– Я не убийца.

– Для людей – да! – жарко произнёс Читарь. – Но мы же с тобой – родня. Я тебя как брата прошу.

– Не могу обещать, – ответил я. – За такое меня не похвалят.

Читарь неприятно осклабился.

– А ты – что? Похвалы, что ли, ждёшь? От кого?

– Ничего не жду, – ответил я – Ни от кого. Если мы действительно – люди, то в конце нас всех ждёт суд. На том суде я за всё отвечу. Может, меня похвалят, может, нет. И ты тоже не за похвалу живёшь. Ты поднял сколько? Двадцать братьев? Тридцать? И кто тебя похвалил?

– Ты, – сказал Читарь. – Ты похвалил.

– А что тебе с моей похвалы? Кто я такой?

Читарь не хотел спорить, он просто не имел для этого сил; его поглотили сомнения и страхи, неизбежные перед началом всякого огромного дела; он дрожал и отводил взгляд. Я тоже на него не смотрел, мне было его жалко. Я ждал, когда это пройдёт.

Честно скажу: уныние навалилось и на меня тоже.

Нас мало, мы прячемся, мы боимся. Нас не защищают ни законы науки, ни законы гражданского общества. С точки зрения истории, биологии, физики, химии, религии и уголовного кодекса – нас не должно быть. Мы – никто, фантомы, изгои. Куцее, мизерное племя. Мы появились на свет в результате случайного сбоя основной программы. В обычном мире нам места нет. Мы вроде бы живём Святым Духом – но на самом деле обречены на ложь и страдания. Мы есть тайна, о нас никто не должен знать.

Если мы в беде – никто не придёт на помощь. Если мы чему-то рады – мы не можем поделиться радостью с миром.

24

Читарь добавил в жир немного лампадного масла, ещё раз перемешал руками, понюхал.

Ладони его истёрты, ногти – коричнево-жёлтые, пальцы длинные, узловатые, словно коренья. Невозможно поверить, что мой собрат провёл столетия за изучением священных писаний. Людская молва полагает, что книжные умники всегда сутулы, подслеповаты и слабы грудью. Но Читарь – деревянный, его не согнуло, и глаза видят так же хорошо, как и сто лет назад.

Он зачерпывает жир и начинает втирать его ладонями в тело Параскевы, равномерно по всей поверхности, от ступней до лица.

Я делаю то же самое.

В четыре руки мы полируем фигуру.

Покрытая толстым слоем жира, она блестит, словно бронзовая. В какой-то момент я перестаю узнавать в ней свою заготовку; мне кажется, что я не имею к ней никакого отношения; как будто не я создал её, как будто не я издолбил её сложные изгибы.

На первом этапе работы кровь не нужна, только жир. По свидетельству Читаря, жир можно брать любой, хоть куриный, хоть рыбий. Читарь использует бараний и говяжий просто потому, что так дешевле и проще. Жира требуется много, и он должен быть свежим.

Резкий запах жира и свечного воска окутывает нас.

Дух Читаря теперь крепок, сомнения позади, мой брат сосредоточен, глаза прикрыты, он начинает творить молитву, тихо, полушёпотом. Втирает жир в заготовку и читает.

Слов я не различаю, что он бормочет – не понимаю. Это молитвы на очень старом языке, церковно-славянском, но не современном, а на древнем языке, каким пользовались во времена царя Петра Алексеевича, а может, и раньше.

Покойный Ворошилов называл его “архаическим церковно-славянским”.

Почти все слова и выражения по отдельности я понимаю. Я различаю смысл: что такое “сердце люботрудное”, что такое “обновить зраки своего образа”.

Но общий смысл от меня ускользает, и я не пытаюсь его уловить, сосредотачиваюсь только на звуках.

Читарь из всех нас – едва не самый старый, в прошлой жизни он простоял в храме то ли шесть столетий, то ли семь. Читарь – очень древний, домонгольский святой образ.

Он тоже не помнит, кем был. Он считает, что воплощал апостола Андрея Первозванного.

Читарь втирает жир, бормочет слова, которые не употребляются уже полтысячи лет.

Во имя Отца, Сына и Святого Духа.

Да отнимет Бог всяку слезу от очей их, и смерти не буде к тому, ни плача, ни вопля, ни болезни не будет к тому, кто первая мимоидоша.

И рече сидяй на престоле: се нова все творю.

И глагола ми: напиши, яко сия словеса истинна и верна суть.

Се нова все творю.

Се нова все творю.

Господи, воздвигни силу твою и прииди во еже спасти нас, не забуди убогих твоих до конца.

Сопричти нас овцам избранного стада.

Во имя Отца, Сына и Святого Духа.

И зачерпывает ладонями жир из посудины, и втирает жир в дерево.

Фигура Параскевы блестит под светом свечей, она похожа на живую. Её плечи, локти, подъём груди; её лицо, круглые крылья носа; её широкий, как положено женщине, стан; её ноги; всё вдруг начинает казаться живым, напитанным горячими человеческими соками.

Все они изначально издолблены в одежде, у женщин на головах покровы – но поднимаются нагими, а куда пропадает одежда – то́ есть часть таинства.

Мне кажется, что она вот-вот встанет. Но это обман. Читарь не останавливается. Его руки покрыты жиром по локоть. Жир он не экономит. Я ни о чём не спрашиваю, молчу.

Вместе мы подняли за триста лет двенадцать братьев и сестёр. Ещё многих Читарь поднял без моего участия.

Он читает Символ веры, потом покаянный канон, но все молитвы – вразнобой, фразы из одной молитвы попадают в другую молитву; греческие слова смешаны с русскими; он читает, проглатывая слова, переводя дух, утробно, тихо, себе под нос, ни для кого – а только для Создателя.

Если бы тут была Гера Ворошилова, если бы она вынула свой шикарный телефон и сняла бы видео о нашем действе – это выглядело бы гадко.

Двое мужиков втирают жир в лежащую на верстаке деревянную фигуру.

Но процесс рождения живого существа, его выпрастывания из родовых путей – тоже неприятен для постороннего наблюдателя, оттого при родах наблюдателей и не должно быть. Таинство есть таинство.

Жир остыл и загустел, но у нас всё предусмотрено: Читарь ставит котелок на спиртовую горелку. Впервые с начала дела поднимает на меня глаза – они источают золотой свет.

– Пора!

Теперь он добавляет в жир кровь, и ещё отдельно палец макает и пальцем рисует кровью на лице Параскевы полосы, на лбу и на носу.

И мы продолжаем, и сколько времени проводим за работой – непонятно, да и не важно. Время ничего не значит. Наша новая сестра может встать в любой миг – а может и вовсе не встать.

Бывали случаи, когда истукан вроде бы подавал признаки жизни, открывал глаза, шевелил пальцами и губами – но затем снова обращался в деревяшку. Этих – неудачно восставших – особенно жалко. Бывало и страшнее: истукан оживал, но вёл себя как безумец, обуянный бесовской лихорадкой: истошно орал, трясся, бился головой о стены, ломал себе пальцы, и затем жизнь вытекала из него.

Бывало, что новый истукан восставал и вёл себя как живой, разговаривал, улыбался, принимал наши поздравления, но спустя день или два – добровольно принимал огненную смерть, никому ничего не сказав.

Бывало, что таинство поднятия длилось по трое суток без остановки, но без какого-либо результата, и тогда истукана, так и не ожившего, оставляли в покое, убирали с глаз, но ещё через день или два истукан оживал.

Бывало и так, что истукан оживал, но в образе зверя, выл и лаял по-собачьи, ползал на четвереньках, – потом подыхал.

Бывало, что истукан поднимался сам собой, безо всяких молитв, без посторонней помощи: так появились первые из нас.

Известен случай, когда восставший истукан, не поблагодарив собратьев, сразу после окончания таинства сбежал и не возвращался к своим на протяжении полутора столетий. Мы долго его искали, и когда нашли – обнаружили в полном здравии, он самостоятельно умудрился выправить себе паспорт и работал иконописцем; мы пригласили его присоединиться к остальным, но он отказался.

Но бывало и другое. Однажды, давным-давно, Читарь рассказал мне о таинстве, именуемом “обратное обращение”. Живого, восставшего, подвижного, очеловеченного истукана можно вернуть назад, в прежнюю ипостась, в недвижное, безмысленное состояние. Но тот рассказ был коротким, и когда я потом задал вопросы, желая больше узнать про обратное обращение, – Читарь настрого велел всё забыть.

Наконец, котелок почти опустел, осталось на донышке.

25

Параскева оставалась недвижной, деревянной.

– Прервёмся, – сказал Читарь.

– Думаешь, не выйдет?

– Не знаю, – нервно ответил Читарь. – С женщинами всегда труднее. В женщинах больше жизни. Пойдём, на свет божий поглядим.

Задули свечи и выбрались.

Снаружи солнце клонилось к закату, в деревне кричали петухи.

Сели на лавку, подставили лица сладкому апрельскому ветру.

– Руки устали, – сказал Читарь. – Локти и пальцы болят. Всё как у людей.

– У меня тоже, – сказал я. – Боль – это людское. Конечно, мы и есть люди. Можешь не сомневаться.

Я включил телефон – и он тут же завибрировал, показывая множество неотвеченных от Застырова. “Этот абонент звонил вам пять раз”. И ещё столько же текстовых сообщений.

“Где ты?” “Выйди на связь”. “Ты дома?” “Набери меня срочно”.

Такая тревожная настойчивость могла означать только одно: Гера Ворошилова пришла в полицию города Павлово и всё про меня рассказала.

Мне стало грустно, даже свет, всегда радовавший меня прекрасный живой дневной свет, слегка померк.

Всё-таки я надеялся, что Гера Ворошилова выдержит.

Кроме оперативника Застырова, со мной трижды пытался связаться сам Пахан, а кроме него – другие, неизвестные абоненты. Полиция, значит, явилась и на фабрику. Им было по пути: сначала на место работы злодея, а затем и домой к нему.

Я представил себе, как они сидят за круглым столом в “аквариуме”, как говорят с Паханом, как тот хмурится и, наверное, поглядывает в сторону шкафа, где стоит подаренная мною бутыль первача; как уверяет, что Антип Ильин – его лучший и старейший сотрудник, золотые руки, дисциплинированный, непьющий, некурящий, неконфликтный; ни одной травмы на производстве, ни прогулов, ни выговоров.

Представил, как они взламывают мой шкафчик в раздевалке, как находят там мой нательный крестик, мой молитвослов. Вспомнил, что оставил там и свой плеер; засмеялся. Плеер, конечно, вызовет изумление. Полностью деревянный, только провода обыкновенные. Вот они открывают деревянную крышку и вытаскивают компакт-диск, а диск тоже – деревянный, хотя выглядит как настоящий, столь же тонкий. Потом они включат его и обнаружат, что он работает, и диск крутится на оси, – только музыку, хранимую на носителе, они не услышат, как бы ни напрягали слух. Они, скорее всего, плеер изымут, может, Застыров его просто в карман к себе сунет, а может, оформит изъятие по правилам, запечатает в особый пакет. Потом они расспросят и моих коллег, в первую очередь Твердоклинова, но тот пожмёт плечами и отвечать будет односложно и нехотя: пролетариат не любит полицию.

– Что? – спросил Читарь.

– Они едут сюда.

– Мы успеем, – сказал Читарь, хлопнул себя по коленям и встал с лавки.

– Ещё не поздно уйти, – сказал я. – Оставим её тут, а сами – в лес.

Читарь не упрекнул меня ни словом, ни взглядом, только покачал головой:

– Если оставим – её у нас заберут. Нет, мы успеем. А не успеем – продолжим, когда всё закончится.

– Обгорим сильно, – сказал я.

– Не впервой, – сказал Читарь. – Иногда я думаю, что это даже полезно. И ей тоже будет полезно.

– Если она обгорит, – сказал я, – то совсем чуть-чуть. Дерево очень плотное. Поверхность обуглится, но глубже не пойдёт.

– Ничего с ней не будет, – сказал Читарь. – Ты сам не понимаешь, насколько она хороша.

– Почему не понимаю? – сказал я. – Понимаю. Это лучшее из всего, что я сделал. Обратил внимание – шва на горле не видать? Затёрли мы шов, заполировали. Когда она встанет, у неё даже малого шрамика не останется. Для женщины это важно.

– Мне нравится, что ты за неё переживаешь, – сказал Читарь. – Ты уже относишься к ней как к живой. Для тебя она уже восстала.

– Для меня она стала живой, когда я её закончил. Всё, что сделано с любовью и умом, – всё живое. Во всё, что я сделал руками, перешла часть моего духа.

Дальше спорить не стали, вернулись к делу.

В третий раз за последние сутки я проверил ставни, замок на калитке; в третий раз заложил засовом входную дверь; в третий раз выключил телефон; в третий раз сошёл по ступеням в подземелье и закрыл крышку люка.

В подвале пахло свечным воском; честно сказать, я никогда не любил этот запах – он напоминал мне о прошлом.

Проглядел картинки со всех камер: снаружи ничего не происходило, только ёж деловито пробежал мимо калитки: маленький комок упрямой шипастой плоти. В этом году весна сырая и прохладная, в такие годы обильно плодятся змеи. А где змеи – там и ежи, их извечные враги.

А кто я в этой схеме? Ежей все любят; змей – не любит никто. Ежи – добрые и милые, а змеи – скользкие гадины. Скоро приедет ко мне оперативник Застыров: он змея или ёж? Я спрятался в глубокой норе: кто я? Ползучий гад?

Неизвестно.

Снова нагрели жир, снова встали у тела и заработали в четыре руки.

Но не успели: незваные гости явились раньше.

Часть третья

1

1722

Меня, Антипа сына Ильина, поднял истукан по имени Читарь.

Это произошло 26 декабря 1722 года, близ города Павлово, в деревне Чёрные Столбы.

Я плохо помню своё рождение: только кратчайшие мгновения. Вспышки света, и ещё – жар, расходящийся по телу.

Помню, когда очнулся – было очень больно; локти, шею, колени выворачивало; я кричал и рвался; меня держали крепко.

Читарю помогали двое: женщина по имени Ольга и мужчина по имени Владимир. Потом я их никогда не видел.

Таким образом, истукан Читарь мне вовсе не брат, а скорее – отец, если судить человеческими категориями.

В первые годы я воспринимал его именно как родителя, а он меня – как сына. Он учил, советовал, подсказывал, предостерегал. Затем минуло десять лет, тридцать, пятьдесят – моё сыновнее чувство притупилось, как и его, Читаря, отцовское чувство ко мне, и вот – настал миг, когда нам обоим стало не важно, кто из нас родился раньше, а кто позже.

Так же и у живых смертных: если одному человеку, например, пять лет, а другому – десять, эта разница громадна; десятилетнему ребёнку не о чем говорить с пятилетним несмышлёнышем. Разница сохраняется долго: 25-летний юноша свысока глядит на 20-летнего. Но проходит полвека активной деятельности, и вот – первому из наших героев исполняется пятьдесят, второму – пятьдесят пять, и они общаются меж собой уже как ровесники. Наконец, к закату своего пути оба рушатся в грустную старость, первый отмечает восемьдесят, второй восемьдесят пять, пять лет промежутка ничего не значат ни для первого, ни для второго; что такое пять лет? – ерунда, немного дольше, чем неделя.

Время – категория тайного, инфрафизического мира, оно не подчиняется никому и ничему, – может быть, оно и есть Бог. Время не связано ни с Верой, ни с Надеждой, ни с Любовью, а только с их матерью, Софией, – мудростью. Только разум примиряет с безжалостным течением минут, часов и лет.

Иногда секунда решает судьбу. А иногда и полвека ничего не значат.

Как все прочие истуканы, я от рождения имел облик взрослого человека, 30–35-летнего, и сохраняюсь таким до нынешней поры.

Свою внешность я уже описывал ранее; добавлю, что деревянные храмовые статуи, будь то образа Христа, или апостолов, или пророков, или святых, – все приятны ликом, все – среднего роста или немного ниже; все худые, но пропорциональные; все с узкими плечами и ещё более узкими чреслами. Точно так же выглядят и восставшие истуканы, и я в их числе.

Уд мой довольно велик – но об этом я узнал не сразу, а только когда впервые сошёлся с женщиной.

После свершения таинства моего рождения Читарь трое суток неотлучно находился при мне. Он вывез меня в соседнее село Криулино и поселил в своём доме. Я не причинял никаких беспокойств: имея взрослый облик, с первого дня обладал таким же взрослым, здравым сознанием, быстро освоил мирскую реальность, чуть менее быстро научился общению с обычными смертными, с детьми, женщинами, стариками, потом с животными.

Жизнь под высоким небом, в огромной, распахнутой вселенной, на земле, исходящей сырыми соками, мне нравилась.

В прежнем бытии я всегда находился под деревянным куполом, стоя на деревянных полах, теперь исчезло и дерево над головой, и дерево под ногами, – я обрёл новый мир, он был ярче и больше прежнего; но и опаснее.

О своём прежнем бытии не помнил почти ничего. Кто и когда меня издолбил? Что за мастер вырезал моё лицо, моё тело? Как долго я стоял в храме? Стоял ли я в других храмах, кроме как в Чёрных Столбах? Чей образ я воплощал? Сколько тысяч мужчин и женщин пришли ко мне, взывая о помощи, склоняя головы и спины, глядя снизу вверх, глотая слёзы, опускаясь на колени, ложась ниц? И сумел ли я дать им помощь? Остались мгновенные ничтожные обрывки, скомканные картинки, в первые дни они иногда мелькали перед внутренним взором, – и я решил, что изначально был создан как статуя ветхозаветного пророка Илии, у иудеев называемого Элияху, а у мусульман – Ильясом. В русской духовной традиции Илья-пророк обрёл некоторые свойства языческого бога Перуна, метателя молний, разъезжающего по небу в колеснице, – бога грозного, гневного, сурового, сильнейшего из всех. Однако всё это были лишь мои наивные предположения. В действительности Читарь нашёл меня лежавшим в сыром сугробе, слегка подпорченным, потемневшим, с рубленой раной на плече; по его словам, мои ступни были облечены в сапожки, сшитые из лоскутов мягкой кожи, с сильно стёртыми подошвами; сапожки были сделаны с большой любовью, много раз крашены в отваре луковой шелухи и затем выдублены; Читарь сдёрнул их с меня и закопал в снег, и утянул меня на волокуше, привязав сыромятиной к конской упряжи, ночью, чтоб никто не видел, а особенно чтоб не видел настоятель храма отец Ионафан.

Согласно рассказам Читаря, в конце того декабря отец Ионафан вдруг заболел, много дней метался в горячке, но к Рождеству оклемался. Его прихожане, числом около сотни душ, жители Чёрных Столбов, Беляево и Косяево, сразу заметили исчезновение деревянной статуи. Отец Ионафан коротко объяснил, что статуя удалена и порушена по указу Синода. Прихожане расстроились и роптали, особенно две бабы, солдатские вдовы, пошившие деревянному образу те самые кожаные сапожки. Но отец Ионафан дал понять, что от него ничего не зависело: ему велели, и он исполнил.

Читарь воспретил мне появляться в Чёрных Столбах, по крайней мере в ближайшие годы; я вернулся в родное село очень нескоро.

А сапожки те, прикопанные Читарем, весной вытаяли из снега, их нашли, узнали и вернули вдовам – солдаткам, – а те решили, что отец Ионафан солгал, что деревянная статуя не погублена, а вышла из храма своими ногами, затем разулась и вознеслась на небо.

Для жизни мне не требовалась ни еда, ни вода, ни ночной сон. Усталости я никогда не чувствовал. Человеческие хвори ко мне не приставали. Зрение имел особое, острое: ночью всё видел, как днём. Ещё было у меня другое зрение, о нём сообщу позже.

Силой рук я легко гнул подковы, пятилетнюю берёзу сносил топором с одного замаха.

Тяга к работе с деревом появилась рано. Через год после рождения я уже выреза́л игрушки и свистульки для соседских детей.

Очень скоро я привык к миру людей и к их законам; по совету Читаря примкнул к артели древоделов, и плотницкое ремесло поглотило меня полностью. Вонзая лезвие топора в древесную мякоть, я ощущал себя живым.

Моя артель валила строевой лес, распускала брёвна на доски. Мы ставили дома, сараи, амбары, заборы, тыны и изгороди, стелили мостки, перекрывали сгнившие кровли.

Но я мечтал делать корабли – то было самое выгодное и уважаемое занятие.

Государь Пётр Алексеевич скончался, когда мне исполнилось три года, но дело Петра подхватила его жена Екатерина.

Я мечтал стать корабелом.

Создавать корабли в ХVIII веке было то же самое, что создавать космические ракеты в ХХ веке. Престижно, интересно. На верфях – в Петербурге, Архангельске, Воронеже – платили весомое жалованье, а главное – дело возглавляли не злые безграмотные воеводы, а образованные инженеры, обычно – иноземцы. Они примечали умелых плотников, выдвигали их на должности старшин и десятников. Деньги на создание флота лились из казны рекой. Топоры на верфях начинали звенеть с рассветом, и работа велась до темноты, горбатились в две смены, заканчивали в полночь при свете факелов.

И мне, плотнику Антипке, очень хотелось в кораблестроение. Там я бы развернулся.

Я легко определял по запаху, хорошо ли высушено бревно. На ощупь отличал дубовую доску от буковой, жёлтую сосну от красной. Знал, как выскоблить палубные доски так, чтоб в голые пятки матросов не воткнулись занозы. Понимал, как выбрать идеально прямую мачтовую сосну, как повалить её.

Государыня Екатерина Алексеевна умерла в 1727 году, после неё на царство посадили одиннадцатилетнего Петра Второго, слабосильного, во всём полагавшегося на царедворцев. Он правил немногим более двух лет и умер от оспы, так и не войдя в государственный разум. При малолетнем царе-задохлике страна двигалась по инерции, многие начинания пришли в упадок, в том числе и кораблестроение.

Всё изменилось после воцарения Анны Иоанновны: едва взойдя на престол, она затеяла реформу флота. Снова зазвенели топоры. На Адмиралтейских верфях был заложен линейный корабль “Слава России”.

Артель моя была отхожая. Мы называли себя “самарскими”, но только по привычке: наш старшой родом был из Самары, и товарищи его все оттуда же. Но прошли годы, одни мужики уходили, другие приходили, и сама артель тоже не сидела на месте; из Самары мы двинули сначала в Нижний, затем – в Петербург, там работа была всегда. Если голова на плечах есть – не пропадёшь.

Я не забывал каждый день молиться, говорил мало, приятелей не завёл, вина не пил, не дрался, женщин не трогал. Если работал не один, а с ватагой, на глазах у других, – никогда не снимал рубахи, и рубаху мочил водой, и повязывал на голову мокрую тряпку: чтоб не увидели, что из меня не исходит пот. Мужики в артели считали меня блаженным дурачком, Божьим человеком, едва не юродивым, но по-своему любили, на тяжкие работы не ставили, к повалу леса и ошкуриванию брёвен не подпускали, берегли мои силы, не зная, что сил у меня невпроворот; доверяли только сложную, тонкую работу.

С Читарем мы виделись редко, едва раз в год. Читарь жил наособь, всё своё время проводил в неустанных хождениях по миру, преодолевал за день по восемьдесят вёрст, за неделю легко добирался от Москвы до Твери или от Владимира до Рязани, всюду навещая наших деревянных собратьев, разыскивая новых, а тем, кто уже восстал, – помогая обвыкнуться. Помимо того, Читарь много времени проводил в отдалённых скитах и общинах староверов, переписывал их древние, полуистлевшие книги, а что не переписывал – то заучивал наизусть. Я полагал Читаря не просто отцом, но царём нашего спрятанного деревянного племени, кем-то вроде Моисея. Но однажды получил отповедь: оказалось, что над Читарем стоит ещё кто-то, настоящий вождь всех истуканов; имя его было тайной.

К своим девятнадцати годам я уже всё умел: и сруб сложить, и кровлю настелить, и наличники резные, и ворота на кованых петлях, и столы, и лавки, и кресла с изузоренными спинками, и что хочешь. И маковки храмовые научился выкладывать из осинового лемеха. Для забавы и чтоб руки занять – делал шкатулки, ларчики, поставцы, сундуки с секретами. А мог сделать даже и личину человеческую, топором и ножом, из мягкой сосны, в подлинный размер и подлинного облика.

Но дух мой весь тянулся к кораблям, на верфи, туда, где стук топоров никогда не смолкал, где над котлами смолокуров стоял сладкий чад.

Однажды Читарь пришёл в Петербург, разыскал меня. Я вкупе с товарищами обретался на постое в деревне Вязы, в доме женщины по имени Феврония, нестарой бобылихи, приятной внешности, но молчаливой, сильно хромающей на левую ногу. Про неё ходили разные слухи: якобы она ведьма, ночами не спит, ничего не ест и не пьёт, и в её доме нет никакой посуды – ни чугунков, ни кружек.

Определив нашу артель – шестерых мужиков – на постой в свой дом, Феврония сама ушла жить к родственнице на другой конец деревни.

После нескольких ночей, проведённых в тёмной душной избе, я начал подозревать, что хозяйка тоже – деревянная; все приметы сходились, и я подначивал себя осторожно, как подойти и откровенно поговорить, но всё не было случая.

Артельщики вставали с первыми петухами, наскоро умывали рожи и шагали за пять верст в город, на работу. Нам заказали поставить у берега канала большой складской амбар – высотой в три сажени, с четырьмя воротами, и чтоб от каждых ворот шли настилы из дубовых досок прямо к чёрному, топкому, воняющему тиной берегу; там другая артель, новгородская, ставила пристань, вбивала сваи, там люди убивались насмерть, возясь по грудь в ледяной воде.

Мы к новгородским не лезли, они к нам тоже.

Заканчивали, когда солнце начинало садиться. Неподалёку, в версте примерно, жил оборотистый дядька чухонского племени, он приносил нам каждый вечер посудину жидкой каши и три каравая хлеба, и раз в неделю – ведро кислого пива. Мы ему за это платили. Была у чухонца корова, но молока и масла он никогда не предлагал, сам съедал, а может, продавал тому, кто был нас богаче. Чухонец не говорил на нашем языке, но это никому не мешало.

Я ел и пил мало, и только для вида. Улучив миг, уходил в сторону и отрыгивал. Товарищи съедали постную кашу, а хлеб оставляли на вечер, и затем мы уходили домой, в избуху Февронии, и там уже подъедали хлеб, запивали водой и засыпали.

В той избе Читарь и разыскал меня. Каким образом – мне было неведомо. Каждый раз он появлялся словно ниоткуда. А когда я его спрашивал – отвечал, что своих чует издалека, а кроме того – видит внутренним, духовным зрением путь каждого истукана, поднятого им лично.

А сколько он их поднял, и где научился тайным молитвам, и как обрёл умение делать недвижное подвижным – никогда не рассказывал. И тем более не учил тайным молитвам.

Он вызвал меня из дома; отошли в сторонку, обнялись сердечно, сели на мокрую землю.

Всё тут было мокрым, сырым, и самый воздух – гниловат, неполезный для дерева, хоть и самого крепкого; но ничего.

– Благослови, братик, – попросил я Читаря, – хочу отложиться от артели, наймусь на верфи, корабли строить. Уж больно тянет к этому делу. Надоело бани и амбары складывать, скучно, аж зеваю. Я ведь и читать, и писать могу, а счёт в голове произвожу быстрее всех, и даже умею переводить аршины в иноземные футы. А главное – ничего не боюсь, дух мой твёрдый, и с каждым годом делается ещё твёрже. На верфях я свой навык в сто крат умножу. Начальником могу стать. Большим человеком.

Читарь засмеялся.

– Если хочешь стать большим человеком, научись сначала быть маленьким!

И погладил по голове, как отец – сына.

Я был уверен, что он меня поддержит. Разве не выгодно нам, деревянным чудовищам, чтобы один из нас продвинулся в начальство? В воображении я видел себя не просто лапотником – но умелым мастером, богатым и даже влиятельным.

Но Читарь запретил настрого.

– Не лезь наверх, – сказал он. – Иначе поймут, кто ты таков. Тебя будут пытать огнём, выведывать тайну, и ты продашь других наших. И первый, кого ты продашь, – буду я. Никаких кораблей, братик. Забудь про корабли, берегись, в первый ряд не выходи, иначе сгинешь. Ставь заборы и храмы – это твоя планида.

И ещё добавил несколько крепких слов, чтоб я понял всеобъемлюще.

И я понял, но не забыл.

Триста лет прошло, а я помню, как у меня отобрали мечту.

Я возразил ему тогда.

– Всё не так, – сказал я. – Люди друг за другом не наблюдают, у каждого голова гудит по-своему. Каждый сосредоточен на себе. Среди людей всякие есть: и безумные, и горбатые, и шелудивые. Если меня случайно ножом пырнут и кровь не потечёт – никто не удивится. Любые чудеса возможны. У меня в артели у одного мужика от рождения нет пальцев на левой руке, зато есть ногти, они прямо из ладони растут. Пальцев нет, а ногти – есть. И никто не считает это за великое диво – лишь за уродство. Жизнь всякая бывает, она разнообразна. И если мы хотим укрепить и умножить наш народ – мы не должны бояться и прятаться, и жить среди простолюдинов! Наоборот, надо лезть на верхи, подниматься, богатеть, крепнуть. Нам нужна сила, деньги, власть. Так мы восторжествуем!

Читарь слушал внимательно. Помню, глаза его полыхнули ярчайшим огнём, но только на малый миг.

– Деньги у тебя будут, – пообещал он. – Когда жить научишься, деньги придут. Сколько хочешь. А вот власть нам пока точно не нужна. Ты забыл, кто мы такие. Мы – бывшие святые образа, нас хранит Невма, и мирская власть нам без надобности. Ты, главное, во всём меня слушайся. Пока твоя власть – это я. У меня есть своё разумение, как нашему племени жить, в какую сторону идти. Пока нас мало, но будет больше, и когда числом увеличимся – тогда, может, кто-то из наших пойдёт в начальники.

– А сколько нас? – спросил я.

– Тебе то ведать ни к чему, – ответил Читарь. – Может, полдюжины, а может, сорок сороков. Даже я не знаю количества. Я знаю только тех, кого сам поднял. А кроме меня есть и другие, меня посильней. Каждый за своими приглядывает. Вся наша жизнь есть тайна, мы спрятаны, каждый издолбленный и восставший знает только то, что ему надо, а сверх того – ничего не знает. Открываться нельзя. Иначе люди сделают с нами то, что пытались сделать в первый год: изрубят и бросят в огонь. Помни про это, братик. Покамест люди нам – не друзья. Мы выйдем к ним потом, спустя время. Ныне это невозможно. А теперь пообещай, что забудешь про корабли.

Деваться было некуда, я пообещал.

Потом ещё спросил про бабу Февронию – не думает ли Читарь, что она тоже из наших?

– Не из наших, не из ваших, – ответил мой родитель, – не суйся к ней и помалкивай, живи, как живётся, я тебя потом найду.

И дух в его в этот миг огустел, – на меня как будто ветром повеяло.

Про дух скажу. Дух есть у всякой божьей твари – и у комара, и у пса, и у человека: вдутое Создателем живое наполнение, точно отмеренная толика благодати. Дух легко увидеть, если есть особое зрение, божье; я имел такое зрение от рождения. И Читарь тоже имел его. Позже, спустя множество лет, я узнал, что всякий истукан – духовидец. В людском языке нет слов, чтоб выразить, как выглядит дух. Примерно как облако, всегда разного цвета, всегда переменчивое, иногда с запахом, иногда без.

Старшина нашей артели Онуфрий Самарин был мужик очень тёмный, малорослый, сутулый, тонкошеий, сивый, зубы – через один, глаза подслеповаты, колени скрипят, на левой руке двух пальцев нет (сам себе топором снёс, обычное дело для плотника), охальник, жадина, великий любитель зелёного вина, – но дух его был в три раза его больше, и если глянуть особым зрением – становилось видно, что старшина Онуфрий словно весь узлами перевязан: ни сломать, ни разорвать, ни в землю втоптать.

И наоборот. Ставить складской амбар заказал нам высокий вельможа Семён Иванович Решето, приезжавший на повозке под охраной двух фузилёров, пузатый, важный, добела отмытый, с бритой мясистой мордой, непрерывно курящий трубку; на нас, работных мужиков, он смотрел как на подножную грязь, и если не курил свою смрадную трубку – махал возле носа надушенным платком, чтобы, значит, от нашей мужицкой вони как-то оборониться. И весь вид его был блестящий, нездешний, словно он спускался к нам с облачных высей. Но дух его – едва мерцал: малый, жалкий, боящийся, смятенный, по цвету – как дерьмо, и запах такой же. И мне было видно, что сановный Семён Иванович в ближайшие три года будет схвачен за воровство и обман, и бит батогами в Тайной канцелярии, а затем вырвут ему ноздри, выбьют на лбу пороховое клеймо “вор” и сошлют в Пустозёрск.

Тайным зрением я смотрю не всегда, а только если настраиваю глаза усилием воли; тут нужна привычка.

Польза от тайного, божьего зрения вот какая: если оно есть, то обычное человеческое зрение становится лишь подспорьем.

Если, например, ты имеешь сильного верхового коня – то зачем тебе пешком ходить? На коне быстрее и удобнее. Сидя в седле, видишь много дальше, и чувствуешь себя в большей безопасности.

Обычное зрение часто обманывает: иногда глупцы кажутся умниками, далёкие предметы – близкими. А духовное зрение не обманывает никогда.

В ту ночь мы с Читарем говорили недолго: всё главное уже давно было сказано, а попусту сотрясать воздух словесами я давно отучился, больше помалкивал да смекал. Читарь попрощался: сказал, что идёт в Великий Устюг, а оттуда в Архангельск. Я позавидовал ему, страннику, повидавшему разные края и разных людей. Даже рот открыл, попросить, чтоб взял меня с собой, – но как открыл, так и закрыл.

Во всё правление государыни Анны Иоанновны наша артель никуда не отлучалась из Петербурга, ставили главным образом амбары, где торговые люди хранили свой товар, а потом нашли другое выгодное дело: поднимать леса на строительстве каменных домов. Каменщикам, когда они складывают стены на высоту сажени, всегда нужны леса, подмости, и не простые, а крепкие, чтоб не рухнули под тяжестью людей и материалов. И если дом поднимался на двадцать саженей – то и подмости требовались соответствующие. И если подмости ставились неправильно – они, бывало, рушились, калеча каменщиков и погребая их под собой. И тогда плотников, ответственных за подмости, в лучшем случае били палками или кнутовьём до полусмерти.

Так вышло с нашей артелью. Однажды трёхъярусные леса, поставленные нами, обвалились под тяжестью взошедших на них каменщиков и поднятой на самый верх клади.

Нашей вины в том не было никакой: если подмость выдерживает вес в пятьдесят пудов, нельзя грузить в три раза больше.

И когда мы узнали, что наши подмости рухнули, – не стали дожидаться наказания, сбежали из Петербурга, от греха подальше. И я, после многих размышлений, отложился от артели Онуфрия Самарина.

Бродячая жизнь, хоть и беззаботная, мне надоела. Решил осесть, завести хозяйство. Чувствовал, что мой дух крепнет и желает изменений, уединения, раздумий, духовного труда и н е м о т с т в а.

Кончилось прежнее, началось новое.

2

Текли минуты, оплывали свечи, Читарь гладил тело Параскевы, бормотал тайные фразы, то громко, то шёпотом, а я понимал, что чем дальше – тем меньше способен сосредоточиться на деле. Ждал гостей.

Вдруг в подвале раздался громкий протяжный скрип.

Мы оба прильнули к фигуре.

– Встаёт!

Читарь приложил ухо к груди Параскевы, затем наклонился к лицу.

– Дыхания нет. Неси жир, будем продолжать.

Я потянулся за котелком, уже пустым почти.

Но экран планшета, лежавшего рядом, засветился. Гости прибыли.

У калитки стояли две машины, одна – полицейский УАЗ, вторая – джип Застырова.

Из машин вышли пятеро, все с автоматами. Застыров, с ним ещё двое в гражданском, и двое в форме.

Стучали в калитку, давили кнопку звонка – но безуспешно.

Я и Читарь смотрели за ними, не отрывая глаз.

Они потоптались у калитки, поговорили о чём-то меж собой, далее Застыров перелез через забор – умело, он был деревенский парень и через разные заборы перемахивал сотни раз, – открыл калитку с внутренней стороны; вторглись во двор, держа автоматы наизготовку.

Стали долбить в дверь, сначала кулаками, потом и ногами даже. Звуки ударов достигали и подвала.

– Пора, – сказал я.

В углу подвала наклонился к полу, потянул кольцо, поднял крышку люка: то был схрон, последнее и тайное убежище, яма в холодной земле, полтора метра глубиной, достаточная, чтоб в ней укрылись трое, а если потесниться – то и четверо.

Наверху уже ломали дверь, дом сотрясался от ударов. Но дубовую входную дверь я изготовил с той же любовью и с тем же тщанием, что и деревянную фигуру Параскевы.

В этом был весь секрет: всё, что делаешь руками, делай с одинаковой любовью.

Вдвоём мы сняли с верстака Параскеву, скользкую от жира, – и спустили в схрон.

Я вспомнил про малую фигуру, подхватил её на руки и тоже отнёс.

Читарь взял с табурета полупустой пакет с кровью, вздохнул.

– Жалко. С таким трудом добыл.

– Себя пожалей, – сказал я. – Иди лезь, прячься. Яма надёжная, два слоя огнеупорного асбеста.

Читарь без возражений спустился в схрон.

Сверху доносились удары. Как я и предполагал, они одновременно пытались выбить дверь и выломать ставни, проникнуть если не обычным путём, то через окна.

Вытащил канистры с бензином на середину подвала, на всех четырёх открыл крышки, опрокинул. Бензин захлестал из стальных горл.

Жаль было губить созданное. Дом и подвал служили мне верой и правдой больше тридцати лет. Возможно, лучший дом из всех, мною построенных, сухой, лёгкий, красивый дом, в красивом тихом месте, уютный, удобный, а ещё удобнее – подвал и мастерская.

Посмотрел на стены, на полки: рядами лежали и висели ножи, стамески, топоры, напильники всех видов, долота, киянки, рубанки, фуганки, шерхебели, коловороты, наборы свёрл, пилы, ножовки, лобзики, оправки, точильные камни, циркули и прочий измерительный инструмент, а на других полках – электрические машины, шлифовальные, сверлильные и всякие, какие только можно купить за деньги.

Отяжелевший, придавленный душевной болью, очень человеческой, я положил на верстак свой телефон, осенил себя крестом, осторожно поставил на пол, уже сплошь залитый бензином, три свечных огарка, догоревших до самой пятки, и спустился в яму.

Задвинул за собой крышку. Пока возился – несколько раз толкнул коленями Читаря, и тот, ни слова не сказав, подобрался весь и отполз, в тесноте схрона, чтоб мне не мешать.

Если два часа назад главным был он – втирал жир, произносил слова, – то сейчас мы поменялись местами: теперь основную работу делал я, а он только помогал.

Едва задвинул крышку – наверху грянуло, заревело пламя. Словно выдохнул сказочный огнедышащий змей.

Мы лежали, прижатые друг к другу, двое оживших, одна неожившая, твёрдая, холодная, и последняя, четвёртая, маленькая, взятая из жалости.

– Всё предусмотрено! – крикнул я Читарю. – Пол в подвале – каменный! Полки, верстак – всё из металла! Облицовка на стенах негорючая! Огонь будет сильным, но весь пойдёт вверх! На то он и огонь, он тоже на небо хочет, как и человек! Сначала загорится потолок, который – пол в доме! Потом – сам дом!

– Не боись, – ответил Читарь, – я горел раз десять, может, и больше. Перетерпим!

Меж тем нас окутала удушливая вонь сгорающего пластика: горели провода, горели корпуса электрических машин. Дышать было невозможно – да, в общем, уже и не нужно, и я перестал дышать, закрыл глаза. Сверху накатывал ядовитый смрад, снизу охлаждала сырая земля, апрельская, ещё дремлющая в зимней студе.

Лютый жар погладил меня по лицу и телу, дохнул гибелью, но тут уже ничего нельзя было поделать, только терпеть.

В метре надо мной бушевал огонь, у него был свой голос: надсадный, похабный, смертный рёв, как будто сам Сатана выбрался из геенны и теперь хохотал от восторга и утоляемого голода.

3

1812

Когда стало известно о вторжении в Россию французского императора Бонапарта, я решил добровольно рекрутироваться в армию; засобирался всерьёз. Конечно, убивать людей – великий грех. Но речь шла о гибели Отечества. Мне казалось, что не только я – все наши деревянные собратья должны сделать то же самое. И не просто пойти в солдаты, но и образовать особый полк из неуязвимых воинов, выполняющих самые сложные задачи. Вражеские пули, штыки и даже артиллерийская картечь не наносили нашим телам существенного урона. Усталости мы не знали, от холода не страдали, в пище не нуждались.

В то время опять явился ко мне Читарь: угадал мои намерения.

Я жил в Богородске, в пятидесяти верстах от Москвы, если идти по Владимирскому тракту. Мне исполнилось девяносто лет, но выглядел я точно так же, как и при рождении. Делал мебель, шкафы, столы, кровати, но основной барыш получал от торговли кругляком. Богородский край – болотистый, дерева хорошего мало, а я привозил отменный крепкий лес, дубовый кругляк, брал его в Нижнем. Дуб – дерево теплолюбивое, окрест Москвы растёт плохо, вот я этим и пользовался. Жил очень тихо, отай, потому что никакого документа не имел. Вырученные от торговли деньги не тратил, прикапливал, бумажка к бумажке, и, честно сказать, мне это нравилось. Если тебе не грозит ни старость, ни смерть – копить легко и интересно. Десять лет – пятьсот рублей, двадцать лет – тысяча. Деньги я не любил, но понимал их необходимость, а ещё вернее – их власть.

Бывает, покажешь рабу божьему кулак – ему всё равно, покажешь топор или нож – тоже всё равно, а покажешь ассигнацию – так он тебе сразу друг дорогой. С одной стороны – объяснимо, с другой – противно.

Когда явился в Богородск, когда поставил на отшибе сарай, огородил его, когда мне привезли из Нижнего первые дубовые брёвна, когда закипело моё дело, и стал я заметен, и на меня стали оглядываться, если в воскресенье шагал по городской ярмарке, – тогда явился ко мне полицейский чин, расспросил, кто я таков, и я ответил, что вышел из леса, рождён староверами, и записей обо мне в обычных церковных книгах нет; ни крепостной, ни отхожий, ни закуп, отродясь вольный, сам по себе.

И хорошо бы, сказал я, иметь мне бумагу, чтоб там было написано, что я есть Антип Ильин сын, вольный древодел из артели Онуфрия Самарина, ныне давно покойного. А к какому разряду меня приписать – это уж ты, начальник, сам соображай.

– Соображу, не беспокойся, – ответил мне тогда чин, допил мой чай с сахаром, дожевал пряник, подсунутый мной на блюдце, походил, скрипя сапогами, по моему сараю, потыкал кулаком в брёвна – и подытожил:

– Как с тобой быть – подумаю.

Ушёл, и я его потом не видел.

Денег я ему не предлагал; не за что. Может, надо было предложить.

Читарь явился, как обычно, пешком, выглядел грязным бродягой, порты и рубаха полуистлевшие, подпоясанный жалким вервием, воняющий навозом и дорожной пылью, такого увидишь – ещё подумаешь, пускать ли на порог. Помню, я даже расстроился, когда увидел его; но помню также, что сразу понял, почему он такой.

Он был верен своему плану. Быть в самом низу, ниже низших, в придонном слое, в иле людском.

– Война началась, – сказал я ему. – Время пришло нам открыться. Если не сейчас, то когда? Я один, пеший и безоружный, буду стоить десятерых конных кирасиров с палашами. Истуканы должны пойти воевать. Мы пробьёмся через всех французов и убьём Бонапарта! И тогда войне – конец! Мы девяносто лет живём изгоями – а станем героями!

– Верно мыслишь, – похвалил меня Читарь. – И ты не первый, кто это предлагает. Только в армии ты должен будешь повиноваться приказам офицеров и генералов. Почему ты думаешь, что наши генералы хотят убить Бонапарта? Они его любят. И даже подражают ему.

– Хорошо, – сказал я, – не убьём, в плен возьмём!

– А возьмёшь в плен – так его сразу и отпустят, да с почестями.

– Всё равно, война кончится!

– Нет, – сказал Читарь. – Война кончится, когда начальство пожелает. Война кончится, когда майоры станут полковниками, а полковники – генералами. Когда все они добудут славу и ордена. А сколько солдатских жизней надо будет положить – о том они мало думают. И про тебя тоже думать не будут. И ты не надейся, что тебя нельзя уязвить. Если чугунное ядро в грудь попадёт – разлетишься на куски, как простой смертный. А допрежь того, перед всяким боем солдат получает от полкового священника благословение и отпущение грехов. Ни один поп не будет благословлять деревянное чудище, пусть и в облике человека. Наоборот: проклянут, анафеме предадут, назовут сатанинским исчадием. В церкви пробовал заходить?

– Пробовал, – ответил я. – Не получается. Очень страшно. Темнеет в глазах, ноги подкашиваются. Дальше притвора ни разу пройти не смог.

– Вот это и будет для попов главное свидетельство, что ты одержим бесами. И если попадёшь в армию – вместо защиты Отечества будешь сеять вокруг бесовские наваждения.

Читарь усмехнулся, слово “бесовский” выскакивало из его уст, как шутка. Как будто он говорил о похмельной икоте.

– Но это, братец, – продолжал он, – небольшая беда будет. А большая будет вот какая. Допустим, соберёмся мы, деревяшки издолбленные, придём к генералам, откроемся, признаемся, покажем, что умеем. И генералы, как ты и предложил, соберут из нас особый отряд. Не полк, конечно, но роту соберут. И мы пойдём в бой, и прорубимся к Бонапарту, и возьмём его в плен, и война прекратится, и солдатики уцелеют, и страдания минуют простой народ. А потом, когда всё закончится, генералы соберут нас всех в одном месте для награждения орденами, но вместо награждения – уничтожат всех. И память о нас сотрут, все письменные упоминания вымарают. Чтобы вся слава досталась не нам, а генералам. Чтобы все думали, что Бонапарт побеждён армейской дисциплиной, отвагой и военным искусством, а не усилиями деревянных отродий. Мы спасём людей, но сами – погибнем.

Я подумал и сказал:

– Так тоже можно.

– Может, можно, – тихо возразил Читарь. – А может, нельзя. Никто не знает, для какой цели мы рождены. Никто не знает, сколько войн впереди. Будут войны страшнее нынешней. Люди-то, сам видишь, не меняются.

– Как же быть? – спросил я.

– Помогай делом, – ответил Читарь. – Ты плотник – вот и плотничай. Это и будет твоя война.

После разговора осталось неприятное чувство, досада и протест. Я подумал, что он неправ, что я мог бы возразить ему. Какая разница, кому достанется слава? Какая разница, кто станет генералом? Главное – отразить вторжение врага, дать отпор, не пустить, и ещё догнать потом – и по шее натолкать, чтобы впредь было неповадно. И за такое великое действо не грех положить две сотни деревянных уродов. И если потом память о них сотрут – значит, так тому и быть. Что такое память? По воле Создателя родились многие миллиарды – но память осталась о немногих. Кто знает, какие удивительные существа появлялись на свет в отдалённые времена? Может, до нас, деревянных людей, жили каменные люди, а до каменных – люди, вовсе не имеющие материального облика, а ещё раньше – люди, не уверенные, что они люди. Кто помнит о них? Устная память хранит историю около ста лет: от деда к внуку, дальше внук понемногу забывает сказанное дедом. Письменная память хранит историю от пятисот до тысячи лет; но любой, самый надёжный и уважаемый письменный источник, – однажды вдруг подвергается жестокой критике, оспаривается, признаётся ничтожным.

Прошлое так же подвижно, как и будущее. Незыблем лишь настоящий момент: сегодняшний, сейчас протекающий миг, неуловимый и ужасный в своей быстротечности.

Проводив Читаря и обдумав его слова, я основал у себя тележный двор, стал собирать телеги и возы, и продавать в армию. Цену брал совсем малую: только чтоб возместить покупку материала.

Телеги, а также грузовые возы, надобны были в огромном количестве. Тысячи телег и возов каждый год. Помимо телег, требовались лошади. Успех любой войны зависел от обоза. На телегах возили провиант и боеприпасы. На телегах возили раненых. На телегах возили пленных: обмороженных, окоченевших, несчастных французиков.

Без телеги, запряжённой лошадкой, армия не могла существовать, и генералы это понимали, и сам государь Александр Павлович понимал ещё лучше.

В те времена в русской армии количество коновалов в три раза превосходило количество военных врачей. Забота о лошадях была важнее заботы о солдатах. Лошадей берегли, выхаживали, залечивали ранения. Лошади были менее выносливы, чем люди.

А вот телеги и возы – не берегли: разбивали, жгли на дрова, строили из них защитные укрепления, но чаще – просто бросали, завязнув в грязях или опрокинувшись в канаву.

Ещё чаще – телеги ломались под тяжестью наваленного неподъёмного груза.

Я нанял одного батрака и одного подмастерья, и делал только телеги и возы, по личному заказу его превосходительства генерала Щербатова, интенданта Первой армии.

Кованые железные оси и обода заказывал отдельно, но ставил их всегда сам.

Телеги делал первостатейные, крепкие и лёгкие. Выкатывал по полсотни телег в год.

Когда русская армия вступила в Париж, за ней шёл обоз из трёх тысяч телег и возов, и там были во множестве мои телеги и возы, и я горжусь, что они докатились туда через полмира.

Русская армия стояла в Париже долго, офицеры развлекались как могли, ходили по кабакам и харчевням, по торговым лавкам, по доступным бабам, и всюду вместо денег оставляли расписки. Когда пришло время уходить из Парижа, командующий экспедиционным корпусом князь Михаил Семёнович Воронцов приказал собрать все расписки по всем харчевням, лавкам и со всех блядей. Сбор расписок продолжался три недели, в итоге набрали четыре мешка, полную телегу, и то была телега, мною сделанная. Меня там не было, но что телега моей работы – знаю наверно; рассказали те, кто присутствовал. Когда телегу с мешками доставили в ставку князя Воронцова, тот вышел, вздохнул и приказал все расписки разобрать силами писарей и приставов армейской канцелярии, и оплатить золотом из его, князя Воронцова, кармана. Всего вышло полтора миллиона рублей.

Чтобы погасить весь долг, Воронцов продал своё наследственное имение Круглое.

Я им не восхищаюсь, нет. Продать имение, купить имение, туда миллион золотом, сюда два миллиона. Жизнь аристократов меня не сильно интересовала. Я держался в тени, как велел мой братик Читарь. Никуда не лез, не высовывался. От солдатчины имел освобождение, как мастеровой, выполняющий важные военные заказы. Людям своим хорошо платил, но держал в чёрном теле, за пьянство больно бил, за глупость бил ещё больней. Соседи меня уважали. Кто победней – кланялись и ломали шапки. Хотя я к купеческому сословию не принадлежал. Антип Ильин, хозяин тележного двора. Непонятно, кто такой и откуда взялся.

Каждый месяц заказывал по четыре лошади и выкатывал со двора по четыре новых телеги, и гнал их на интендантский склад.

И вот – понемногу от шёпотов и взглядов пошла про меня молва, что я разбогател на военном заказе, сам из себя – старовер, в храмы не хожу, в кабаки – тем более, вина зелёного не пью, ни жены, ни детей нет. Молва, как обычно, пошла от самых никчемушных, завистливых, дрянных людишек, пропойц, досужих дураков, голытьбы бесштанной, а от них дотянулась ниткой до воров и разбойных рож, – а таких достаточно развелось после войны. Многие хлебнули кровушки, многие не смогли забыть, как ловили по лесам и оврагам несчастных беглых французов, как резали их; война закончилась – резать стало некого, а привычка осталась.

Так однажды ко мне в дом влезли трое душегубов с ножами, с намерением отнять мою казну, а самого меня умертвить. Влезли тихо, под утро, чтоб взять меня спящего, – но не взяли. Один – главный из троих, чернявый, вроде цыгана, – оказался очень сильным, и пока мы дрались, он дважды достал меня ножом, однако лезвие, вонзившись мне в шею, сломалось, от изумления главарь остановился на миг – и я снёс ему топором плечо. Второго тоже убил, а третьего отпустил: обгадился третий от страха, валялся в ногах, Христом Богом умолял пощадить, и я сжалился. Самому дурно было. Первый раз со мной случилось такое, первый раз поднял топор на живого человека, и не только поднял, но и опустил. Под утро сам пошёл в участок, во всём признался, отвёл начальников к себе, показал изрубленные тела и лужи крови. Начальники учинили следствие, повязали меня, посадили под замок. Сначала я хотел писать письмо генералу Щербатову, чтоб защитил меня от произвола, но быстро передумал, а поступил проще: ночью выломал железный прут из окна и утёк. По той же темноте вернулся к себе домой, выкопал казну, и пустил красного петуха. Посмотрел, как пылает мой тележный сарай, – и ушёл. С тех пор никогда в город Богородск не возвращался. И не потому, что опасался повторной поимки, – а потому, что не хотелось вспоминать о смертоубийстве, о том, как дымилась кровь, вытекая из рассечённых тел.

Не знаю, почему убил тех двоих. Мог бы не убивать. Мог бы оглушить, побить больно, руки переломать и прогнать пинками. Но захлестнул гнев, потемнело в глазах, словно я был не истукан, а настоящий живой человек. Страшно признаться – никогда не скорбел по тем двоим зарубленным злодеям, наоборот, вспоминал помутнение рассудка с удовольствием. Убивая, я был человеком. Мыслящим зверем. Клыкастый, рычащий, безжалостный, выскочил из человека, содеял ужасное, а потом обратно спрятался, как будто его и не было. А потом и человек спрятался, и снова я стал цельнодеревянным чудищем.

4

Огонь бушевал много часов.

После того, как рухнул пол, я уже ничего не слышал, кроме гула пламени. Мой схрон, обделанный огнеупорным материалом, не подвёл, хоть и пропустил толику убийственного жара, опалившего спину и затылок.

Мы просидели в яме больше суток. Выбрались только на вторую ночь. Растолкали чёрные угли, с трудом выползли, сквозь горы углей и пепла.

Дом сгорел, но не весь. Часть забора была выломана, и на земле отпечатались следы мощного грузовика: всё-таки пожарные успели подъехать до того, как рухнули стены. Пол в избе и крыша – выгорели полностью и обрушились в подвал. Нам стоило большого труда выпростаться из огромных куч головешек, отсыревших уже, – огнеборцы воду не жалели.

Пожарище по кругу обтягивала цветная лента: полиция таким образом защитила место преступления.

Ноги хрустели по обломкам лопнувшего шифера. Воняло дымьём.

Зато уцелел колодец – он стоял наособь, и теперь это было очень кстати. Я набрал ведро воды, и мы с Читарем кое-как смыли с себя чёрную грязищу.

– Обошлось, – сказал Читарь. – А дом мы тебе новый найдём. И паспорт тоже сделаем. Ты ведь теперь официально – покойник.

– Ошибаешься, – сказал я. – Чтоб объявить меня мёртвым, надо найти тело. Хотя бы кости. И врач должен подтвердить факт смерти. Видишь, тут следы везде? Они пытались раскапывать руину. Они меня искали. Наверняка ещё вернутся и будут дальше искать. Пока не найдут – я по закону считаюсь пропавшим без вести.

– Так даже лучше, – сказал Читарь, и снова запустил ведро в колодец.

Но ни одним ведром, ни пятью вёдрами нельзя было отмыться: мы походили на живых мертвецов.

– Надо вытащить Параскеву, – сказал я. – И лучше сейчас. Утром полиция вернётся, помяни моё слово.

Читарь вздохнул.

– Дурни мы с тобой. Столько лет живём, а самосожжение устроить не можем. В следующий раз надо устроить неподалёку особый тайничок, чтоб там и лопаты были, и чистая одежда. Погляди, куда мы пойдём в таких штанах? А ещё было бы милое дело, если б ты тайный ход прокопал под землёй, из подвала, предположим, до оврага. Тогда бы мы дом подпалили, а сами – через ход ушли.

Мне стало обидно.

– Ну и выкопал бы, – предложил я. – Чего ж не приехал, не выкопал? Я подвал-то рыл три года, и потом ещё два года обустраивал. А на подземный ход ушло бы ещё пять лет. Я плотник, а не землекоп. И раз ты такой мудрец, в следующий раз копать подвал будешь вместе со мной.

– В следующий раз, – сказал Читарь, – обойдёмся без подвала. Что-нибудь получше придумаем. У меня в районе есть две деревни вовсе брошенные, ни единой души, и дорог туда нет, всё бурьяном заросло. Выберешь себе любую избу. А подвал твой жаль, что и говорить, такого подвала ни у кого не было. Я ж вижу, тебе тяжело. Прекрасный был подвал, да и дом. Смирись, и помни, кто ты. Твой дух не должен прикипать ни к какому месту.

Мне стало вдвойне обидней.

– Как не прикипать? Это был мой дом, мой подвал! Я любил это место! Я его создал! Труд вложил! Давай, пошли откапывать статую! И учти, после того как откопаем – надо будет все следы замести, иначе станет ясно, что я выжил…

Читарь кивнул, и руками миролюбиво развёл. Он не любил ссориться. Да и кто любит? Однако без доброй ссоры и дружбы нет.

Вдруг со стороны пожарища послышался шорох, стук и всхлипывания.

Мы бросились к чёрным стенам и увидели: из гор золы и пепла появился человек.

Ребёнок. Девочка.

Так же, как мы, с ног до головы чёрная; совершенно нагая.

Она плакала тихо, и шла прямо на нас: девочка лет двенадцати, волосы пышные, дыбом стоящие от грязи, тело правильное, пропорциональное.

От страха мои колени подогнулись, я едва не упал. Хотел ради защиты осенить себя крестом – но и руки не слушались.

Она подошла ближе, остановилась перед нами.

– Господи, – прошептал Читарь, – чудны дела твои, Господи!

– Кто ты? – спросил я девочку.

Она молчала.

– Говорить можешь?

Она кивнула.

Догадка обожгла меня.

Бросился на пепелище, пробежав мимо девочки. Поискал в том месте, где была кухня, порылся в гадком прахе – нашёл, наконец, кухонный нож, с напрочь отгоревшей рукоятью, вернулся, сунул нож в руки Читаря.

– Проверь её.

Читарь тоже понял. Осторожно приблизился к девочке, поманил пальцем.

– Дай руку.

Она протянула ладошку; Читарь схватил, грубо полоснул ножом. Девочка смотрела безучастно.

– Деревянная, – сказал Читарь, обернувшись ко мне, выронив нож, улыбаясь восторженно. – Она – деревянная!

– Малая фигура, – сказал я. – Это модель, по которой я делал большую фигуру.

– Но мы поднимали большую!

– Поднимали большую, а поднялась малая.

Читарь опять поворотился к девочке, присел, осторожно дотронулся до лица.

– Миленькая, – позвал. – Миленькая моя… Ты что-нибудь помнишь?

Девочка помотала головой.

– Как тебя звать?

– Никак, – ответила девочка. – А вы кто такие?

Голос был обыкновенный, детский, человеческий.

– Мы твоя семья, – сказал Читарь. – У тебя что-нибудь болит?

– Ничего не болит, – сказала девочка. – А у тебя?

– У меня тоже не болит. Пойдём, умоемся.

Окатили её водой из ведра, в четыре руки обмыли; она стояла молча. Я быстро осмотрел тело: всё было настоящим. Волосы, пусть и грязные, – густые и длинные. Никаких дефектов – совершенно здоровый ребёнок женского пола, все пальцы на руках и ногах на месте, зубы ровные и крепкие, дыхание свободное.

И дух её увидел, и дух был силён.

– Что-нибудь помнишь? – спросил я.

– Жарко было, – ответила девочка. – Горячо. И немножко больно.

– А сейчас – больно?

– Нет. Только голова чешется.

– Прикрыть её надо, – сказал Читарь. – Чтобы стыд имела.

– Нечем прикрыть, – ответил я. – Сгорело всё.

Читарь тогда проявил смекалку, подобрал нож, им же на землю брошенный, отполосовал от своих штанин по половине, разрезал куски ткани вдоль – и спроворил набедренную повязку, – сбоку, на талии, затянул грубым узлом.

– Пить, кушать – хочешь?

– Нет, – ответила девочка. – Ничего не хочу.

Читарь кивнул. Улыбался умильно, почти слащаво. Я подумал, что он совсем не умеет разговаривать с детьми.

– Кто твоя мама – помнишь?

– Не помню.

– А папу – помнишь?

Она не помнила никого и ничего.

Мы отошли в сторону.

– Не знаю, как быть, – тихо сказал Читарь. – Кто она? Непонятно. У неё есть половые признаки – значит, она не ангел. А вдруг, наоборот, – исчадие сатаны? Сейчас я крещу её, как всякого новорожденного. Ты станешь крёстным родителем. Если она закричит, затрясётся, – значит, дело худо.

– Каким именем окрестишь? – спросил я.

Читарь поразмышлял и предложил:

– Наверное, Марией. Сейчас идут дни поминовения Марии Египетской.

– Нет уж, – сказал я. – Называть невинную девочку в честь блудницы – это перебор.

– Согласен, – сказал Читарь. – Тогда предлагаю в честь Евдокии Илиопольской, её день поминовения был в марте – как раз когда ты закончил малую модель. Пусть будет Евдокия.

Я не возразил.

Читарь провёл таинство крещения, за неимением святой воды использовал обычную колодезную. Девочка стояла молча, но глаза выдавали интерес – поглядывала по сторонам, и я понял: она видит в темноте так же хорошо, как прочие истуканы.

Когда Читарь трижды произнёс “отрицаюся Сатаны”, и поплевал (и я тоже трижды отрёкся, и трижды плюнул), – она никак не отреагировала; то есть Сатана не имел над ней власти.

Далее её следовало облечь в незапятнанные одежды, символизирующие нового человека во Христе, и подарить нательный крестик – но где нам было взять в эту чёрную ночь, на чёрном пепелище, чистые одежды?

– Евдокия, – сказал я ей. – Это твоё имя. А мы – твои братья. Деревянные люди, твой народ, твоя родня.

Она посмотрела ясными большими глазами, подумала и спросила:

– А мама моя где?

– Нет у тебя мамы, – ответил за меня Читарь. – Ты не живая, не мёртвая, деревянная, издолбленная, и сопричтена к овцам избранного стада Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым.

Она снова подумала. Ткнула пальцем в грудь Читаря.

– Бог Отец – это ты?

Читарь всплеснул руками.

– Нет. Конечно, нет! Я твой брат, единоплеменник.

– А где Бог Отец?

– Всюду.

– Я его увижу?

– Ты его уже видишь. Всё, что есть вокруг, создано его волей. Он есть начало и конец, альфа и омега.

Я оглянулся на восток: небо изменило цвет. Солнце вставало.

За хлопотами вокруг новорожденной Евдокии мы забыли о большой фигуре.

Работая так быстро, как только возможно, мы с Читарем разгребли в четыре руки головешки и груды углей, где-то сырых, где-то ещё горячих, выволокли с пожарища статую Параскевы, отнесли в лес, за пятьдесят шагов, там прикопали её, закидали мхами – и тщательно замели следы.

К рассвету, под солнцем, примятая нашими ногами трава расправится, – была надежда, что статую не найдут. Она пролежит в лесу день или два; при первой возможности я вернусь и заберу её.

5

Потом мы ушли, в предутреннем плотном тумане. Двое чёрных, чумазых мужчин, голых по пояс, в грязных штанах и ботинках, – и столь же чумазый ребёнок в набедренной повязке.

Что я мог сделать?

Дойдя до деревни, обворовал соседей. Украл всё, что висело и сохло на бельевых верёвках. Со двора бабки Лабызиной стащил хлопчатый кухонный фартук – из него получилась хорошая накидка для девочки, почти платье. Со двора деда Козыря украл штаны, отдал Читарю.

Вторую кражу совершил сгоряча и напрасно: что в старых, чёрных штанах, что в новых, чистых, – Читарь выглядел одинаково кошмарно.

Не могло быть и речи о том, чтоб нам троим появиться в людном месте. Попытайся мы войти в маршрутное такси – водитель просто не пустил бы нас, вытолкал силой. Из наших волос сыпалась чёрная зола, мы распространяли запах гари на много метров вокруг.

Кроме того, пожар не прошёл для меня и Читаря бесследно. Температура была слишком высока. Два листа теплонепроницаемого асбеста спасли наши тела от сильного повреждения, но всё же спины обгорели, причём у Читаря – гораздо сильней.

– Пойдём пешком, – сказал Читарь. – Вдоль дороги. До моего дома тридцать километров. К вечеру доберёмся.

Он посмотрел на девочку.

– Слышишь меня? Весь день будем пешком идти, по лесу. Ко мне домой пойдём.

Евдокия кивнула.

Красивая, верно сложенная девочка с большими умными глазами, с ловкой и лёгкой походкой.

Пока шагали от деревни до трассы – она сорвала тонкую ветку, заплела узелок и забрала свои волосы под него, пониже затылка: открылся высокий лоб, и всё лицо сделалось свежим, по-настоящему девчоночьим.

Я не понимал, кто она и как с ней разговаривать.

Каждый из истуканов в прошлой жизни был святым образом.

Были те, кто существовал в образе Христа. Были те, кто существовал в образе Богородицы и Марии Магдалины. Другие воплощали Илью-пророка, Николая-угодника, Андрея Первозванного, святую Февронию, святого Дионисия, святую Ольгу, святую Параскеву.

Но эта девочка была совсем другая. Она не воплощала ничей образ. Она была создана как малая рабочая модель, как трёхмерный эскиз. В её существовании не было высшего смысла – только производственная необходимость.

Если бы нам удалось поднять большую фигуру, Параскеву, – то малую я бы впоследствии распилил на пластины, собрал бы очередной сундучок или ларчик, подарил бы кому-нибудь.

Теперь эта малая фигура, вырезанная исключительно по рабочей надобности, ожила, восстала – и шагала рядом со мной, ловко выбирая место, куда ступить.

Рассветный апрельский лес – холодный, почти враждебный, полный шума капель, падающих с ветвей, – надёжно скрывал троих пешеходов от посторонних глаз, однако идти было нелегко: то мхи, то бурелом, то болотины, то овражки с глинистыми скользкими краями. Вскоре я потерял ощущение времени; лес был примерно такой же, как три столетия назад, и сам я был примерно такой же, ничего не изменилось: точно так же пели птицы, приветствуя солнце, точно так же звенели первые весенние комары, самые злые подлетали – и тут же пропадали несолоно хлебавши: от деревянного тела не напиться кровушки.

Ближе к полудню сделали перерыв, наломали лапника, присели.

– Устала? – спросил Читарь.

– Нет, – ответила Евдокия, – но мне скучно. Долго ещё идти?

– Долго, – сказал Читарь. – Привыкай. Вся твоя жизнь пройдёт в пути. С одного места на другое. Иначе люди догадаются, что ты деревянная.

– И что будет, если догадаются?

– Убьют.

– За что?

– За то, что деревянная.

– Но я ничего не сделала.

– Как же не сделала? Ты родилась. Вопреки всей науке, вопреки законам.

– Я виновата в том, что родилась?

– Получается, так.

– И вас тоже хотели убить?

– Ещё до рождения. Кого сожгли, кого разрубили на куски, кого в сугроб выкинули. Многие погибли. Некоторые уцелели. Но доверять людям мы не можем, мы от них прячемся. И тебе тоже придётся прятаться.

Читарь поморщился, завёл руку за спину, потрогал спину.

Спина выглядела плохо, что и говорить. С левой стороны совсем чёрная. Пока шли (Читарь – впереди) – я всё смотрел на спину. Жалел собрата. Надо было срочно счищать шабером повреждённый слой – иначе появится трещина, а её не заделать ничем. Но где взять шабер? Весь мой инструмент остался в доме.

Осталась и большая фигура, о ней я не мог не думать. Всё переживал, хорошо ли замаскировал тайник. В полиции Павлово дураков не держат. Перероют всё пепелище, в поисках моих, Антипа Ильина, останков. Если статую Параскевы найдут и осмотрят – сразу поймут, что голова приделана к телу, и эта голова – та самая, похищенная из дома историка Ворошилова. Заимеют важнейшую улику, изобличающую меня как грабителя.

Я был скромным фабричным рабочим – а стану дважды беглецом: пропавшим без вести при пожаре, и вдобавок подозреваемым в преступлении.

Кое-как успокоились – и снова пошагали, но Читарь – без прежней скорости; захромал даже. И вскоре совсем остановился.

– Не знаю, дойду ли… Спина не держит, в ногу отдаёт. Думаю, здесь останусь. А ты, – велел он мне, – доберись до Криулино, до моего дома. Там – моя “Каравелла”. Возьми её – и за мной вернёшься, а мы тебя тут подождём.

Смотрел виновато.

Я никогда не видел его таким сокрушённым.

– Машина, – сказал я. – Правильно, братик! Нам нужна машина. Сидите тут, я скоро вернусь.

6

Прошагал вдоль дороги два километра, пока не нашёл, что искал: автозаправку. Укрылся в кустах, наблюдал, ждал. Из зарослей взлетели комары и оводы, окружили меня роем, зазвенели, атаковали, но тут же пропали.

Заправка выглядела что твой дворец: чистенький павильончик, стёкла сверкают, а внутри, как сейчас принято, – чего только нет: и магазин, и кофейня, музыка негромкая шелестит. Зайдёшь – и уходить неохота. Но я, конечно, не зашёл, иначе бы всё испортил.

Ждал долго. Люди подъезжали, заправлялись и уезжали; ни один водитель, покидая авто, не оставил ключ в замке зажигания. Но я знал – кто-нибудь обязательно оставит, по беспечности, по недомыслию. В павильоне процессом руководили две девушки, видные мне через стекло, а снаружи заправочными пистолетами орудовал невеликий мужичонка в форменном комбезе, с весёлым и гордым лицом недавно и успешно опохмелившегося пьяницы; он меня беспокоил, но не очень.

Я задумал злодейство, собирался взять грех на душу – какой по счёту уже? – но здоровье Читаря было важнее. Ради брата я угнал бы все машины в мире.

Наконец, мне повезло. Подкатил маленький серенький автомобильчик, помятый, поцарапанный, из него вышла женщина в старомодных роговых очках, в мешковатом, почти нелепом клетчатом жакете, похожая на школьную учительницу или на работницу какой-нибудь жилконторы, и она не вынула ключ из замка; женщина выглядела сосредоточенной, ключ оставила явно не от глупости, а просто – не берегла машину: кто покусится на потрёпанный рыдван, на ржавую микролитражку?

Она ушла в павильон оплачивать бензин – а я покинул своё укрытие, рысью подбежал к мужичонке-заправщику со спины и сильно ударил его кулаком в затылок. Мужичонка меня не увидел. Упал. Я перешагнул через него, прыгнул за руль, повернул ключ и уехал, благодаря небеса за удачу.

В тесной машине пахло сладкими духами.

Вернулся за Читарем и Евдокией, велел обоим сесть на заднее сиденье.

– Хочешь, я поведу? – предложил Читарь, но ответа от меня не получил. Надо было действовать быстро.

– На заправке есть видеонаблюдение. Угон зафиксирован. У нас примерно час, пока полиция раскачается. Но мы успеем.

Выжал педаль газа, разгоняя рыдванчик и поглядывая в зеркало заднего вида.

– Не надо было так делать, – сказал Читарь.

– Не такой большой грех, – ответил я. – Машину мы бросим, к вечеру её вернут владелице. Зато спину твою спасём.

– Но теперь, – сказал Читарь, – они будут знать, что ты жив.

– Не обязательно. Гляди, я весь закопчённый. По картинке с видеокамеры вряд ли опознают. А если опознают – пусть. Твоя спина важнее. Не дай бог ты треснешь. Хочешь быть калекой?

Читарь не ответил.

К счастью, всё обошлось: и бензина нам хватило, и полиция не настигла. За полчаса мы отмахали весь путь, и – не доезжая до поворота на просёлок до Криулино – бросили машину на обочине.

Ключ я оставил в замке, и даже надавил кнопку аварийной сигнализации, мне показалось это важным.

– Машина провоняла гарью, – сказал Читарь. – Они всё поймут.

Его дух умалился, – я ощущал страх и неуверенность.

Больше никаких сожжений, – решил я про себя, – эти приёмы хорошо работали двести лет назад, но теперь – не работают.

Пусть мы не стареем – но меняться обязаны, ибо мир вокруг меняется. Перемены нельзя игнорировать.

7

В конце пути мой брат совсем охромел, и я тащил его на себе.

Девочка всё это время молчала и мирно шла рядом, словно обыкновенный, хорошо воспитанный, послушный ребёнок при строгих родителях.

Про Криулино сказать нечего – избытая, полувымершая деревня, глухая, укромная; одни дома совсем брошены, в другие хозяева наезжали только летом и редко; постоянных жителей – несколько стариков.

Но если мой дом имел участливый пригляд, стоял ровно, и окружался сплошным забором, и территория освещалась фонарями, и вход преграждала непробиваемая дубовая дверь, – то изба Читаря, увы, смотрелась жалко. Съехавшая набок, тёмная от времени, на два слепых окошка, а забора и вовсе никакого.

Микроавтобус “Каравелла” стоял рядом с домом, – я сразу же, не теряя времени, проверил, заводится ли он и достаточно ли топлива.

Всё пошло не так, как я предполагал.

Я должен был пропасть без вести при пожаре.

Про Читаря я ничего не говорил Гере Ворошиловой. Когда она явилась в полицию – она сдала только меня. И полиция приехала в деревню Чёрные Столбы брать только меня. И если раскапывали пожарище – искали останки одного человека, а не двух.

Читарь вообще не должен был попасть в эту историю. Но теперь попал.

Угнанную машину мы бросили, но любой неглупый полицейский обследовал бы соседние деревни.

То есть мы, обожжённые пламенем деревяшки, как ни старались, не сумели оторваться от преследователей и должны были продолжать бег.

Первым делом я обработал спину Читаря. В хозяйстве нашёлся и нож, и топор, и наждак. Трудился долго, почти час. Читарь молчал и терпел.

К сожалению, мне не удалось спасти брату здоровье. Срезав обугленные фрагменты, я с ужасом увидел, что спина лопнула: от поясницы к шее пролегла извилистая трещина. В таких случаях хирурги стягивают рану иглой и нитью, и спустя время ткани восстанавливаются, но это – если речь идёт о живых людях; деревянного истукана ниткой не зашьёшь.

Пока я возился – Евдокия сидела рядом и смотрела. Её молчание немного пугало меня, и я счёл нужным сделать краткие пояснения.

– Самое сухое дерево всё равно содержит в глубоких слоях микрочастицы влаги. Эта влага оживает при сильном нагреве и сильном охлаждении. В обоих случаях она расширяется, превращается либо в пар, либо в лёд, – и разрывает изнутри древесные волокна. Так образуются трещины. Залечить их невозможно. Треснутому жить трудно: треснутый, по-людски говоря, становится инвалидом. Здесь, как ты видишь, трещина неглубокая, однако длинная, повреждён и поясничный отдел, и прямая мышца вдоль спины, и даже шейный отдел. Регенерации у истуканов не бывает, если треснул – это навсегда.

– Он умрёт? – спросила Евдокия.

– Нет. Он деревянный, вечный.

– И я тоже вечная?

– Скорее всего, да. Деревянные люди не стареют.

– Значит, я не стану взрослой?

– Нет. В каком возрасте тебя подняли – в таком ты и останешься навсегда. Сколько тебе лет, по-твоему?

– Не знаю.

– Ты выглядишь ребёнком. Примерно лет на одинна- дцать.

– Но я не хочу всегда быть ребёнком!

– Мало ли чего ты хочешь. Ты не была взрослой, ты не знаешь, что это такое.

Евдокия подумала.

– Но ведь и ты не знаешь, что такое быть ребёнком. Сам сказал, что родился сразу взрослым.

– Гляди-тко, – сказал Читарь, – а ты, оказывается, умная.

– Умная? – спросила Евдокия. – Как я могу быть умной, если у меня – деревянная голова?

Я не выдержал и засмеялся, а следом за мной и Читарь, и девочка тоже; веселье наше было, конечно, скорее нервное, от пережитого недавнего напряжения, однако искреннее; действительно, можно ли считать нас умными, если наши мозги – из дерева; смотрели друг на друга, замолкали – и снова не выдерживали и смеялись. А общий смех сближает и даже роднит, так и у смертных людей, и у истуканов.

Обработав спину Читаря, я уложил его на кровать, натаскал воды из колодца, наполнил лохань – и вымылся с мылом, потом вымыл Читаря, потом велел девочке проделать то же самое самостоятельно. Глазеть на обнажённого ребёнка женского пола посчитал грехом, отвернулся.

Платье для неё сшил из простыни. Читарь имел в доме все элементы человеческого быта: и кухонную посуду, и кровать со свежим постельным бельём и подушкой. Так у нас заведено уже триста лет: иметь в доме кровать и посуду, даже если нет потребности в еде и ночном отдыхе.

Почти треть избы занимали шкафы с книгами: сотни книг, все старые либо очень старые, в том числе инкунабулы и рукописные, а кроме книг – множество картонных папок с рукописями: списки, сделанные Читарем с книг, давно не существующих, а также записи по памяти с книг, выученных наизусть.

За сотни лет Читарь обошёл все дальние храмы и монастыри, от Львова и Вильно до Иркутска и Нерчинска, все монастыри, все раскольничьи общины и скиты, и переписывал всё, что находил, а если переписать не позволяли – учил на память, а потом восстанавливал на бумаге. Так набралось три шкафа, пахнущих бумажной пылью, – драгоценные шкафы, наполненные особенным непостижимым знанием. Шкафы эти делал я, и предусмотрел даже железные углы по нижним краям, у пола, – чтоб мыши не прогрызли с зимней голодухи; они книги любят.

Несколько Библий, псалтири и молитвословы, “Лествица” в изданиях разных времён. На отдельной полке – книги конца прошлого века и начала нынешнего, труды Флоренского, отца Сергия Булгакова, Игнатия Брянчанинова, Иоанна Кронштадского, а рядом с ними – “Сказание о Дракуле воеводе” дьяка Фёдора Курицына, и “Вертоград многоцветный” Симеона Полоцкого, и “Молот ведьм” аж в двух вариантах, и “Тибетская книга мёртвых”, и “Роза мира”, и монографии, посвящённые религии Бонпо и религии Тэнгри, и монографии о сектах хлыстов, скопцов, молокан и духоборов, и роман Личутина “Раскол” в трёх томах, и “Житие протопопа Аввакума”, и словари латыни, старославянского, церковнославянского, греческого и иврита.

Конечно, Читарь скрывал ото всех своё место жительства. Теперь я понимал, почему. Одно дело – устроить сожжение столярной мастерской Антипки Ильина, пожертвовать топорами, стамесками, сверлильными машинами. И совсем другое дело – сжечь единственную в мире библиотеку истуканов, вместилище уникальных знаний.

– Надо уезжать, – сказал я. – Они найдут нас сегодня. Мы же не будем пускать красного петуха второй раз?

– Да, – сказал Читарь. – Поедем. И я знаю, куда.

Мы переоделись в чистое.

Моя спина тоже пострадала при пожаре – но не так сильно, как у моего брата; я решил пока про спину забыть и сосредоточиться на главном: на побеге.

Вышел во двор, сыскал возле двери старые грабли, обломал рукоять и спроворил хороший посох; вручил его Читарю.

Он закрыл дом, долго возился, вдевая в петли огромный навесной замок; это меня позабавило: сбить такой замок – дело одной минуты; но промолчал. С учёными грамотеями всегда так: вроде книжной мудростью силён, а житейского ума нет.

Сели в “Каравеллу”, перекрестились – и поехали. Я за рулём.

– Ты не нервничай, – сказал Читарь. – Мой дом они найдут, но машину не найдут, машина оформлена на человека, давно умершего. Я тоже не дурак, умею концы в воду прятать.

– А что такое “концы в воду”? – спросила Евдокия.

И мы снова посмеялись, и я прибавил скорость, проезжая мимо щита-указателя:

МОСКВА – 680 КМ

Остановился на обочине, в тёмном месте, и на всякий случай замазал грязью номера, и потом ехал, аккуратно соблюдая скоростной режим: если знак велел шестьдесят, я давал пятьдесят пять, если знак разрешал сто – я держал девяносто.

К вечеру доехали до города Коровина.

8

Город Коровин, вопреки названию, очень давно не имел отношения к животноводству. Он весь пропах мазутом и представлял собой большую железнодорожную станцию.

Начинало темнеть, зажглись вывески магазинов, и Евдокия, увидев одну такую вывеску, потребовала остановить машину.

– Одежда! – сказала она. – Дайте мне денег, я куплю себе платье.

– А чем тебе это не нравится? – спросил я.

– К цвету глаз не подходит.

Читарь отсчитал несколько купюр, отдал.

– Иди, – сказал. – Купи платье, какое хочешь. Можешь и два.

Я потянулся было, чтоб идти следом за девочкой, но Читарь ухватил меня за локоть.

– Пусть сама всё сделает.

– Она только вчера родилась! – возразил я.

– Молодая, да ранняя, – резко ответил Читарь. – Ты её внимательно слушал? Она говорила про маму, про детей и взрослых, про жизнь вечную, про деревянные мозги в деревянной голове. Откуда она это всё знает, если родилась только вчера? Откуда она знает, что платье не подходит к цвету глаз? Она может знать больше, чем мы с тобой, вместе взятые. Просто наблюдай за ней, и всё.

Евдокия вернулась уже в обновке: сарафан в синих горохах, действительно весьма приятный глазу; в нём девочка казалась взрослее, и даже походка её изменилась, стала более женской. Мне пришло на ум старое слово “пава”.

Забралась в кабину, протянула Читарю в горсти мятые бумажные деньги и несколько монет, и ещё чек.

– Сдачу дали.

Читарь забрал, сунул в карман, а на меня глянул значительно: видишь, она вчера родилась, а сегодня сдачу принесла и чек, откуда она про это знает?

И я, тоже глазами, ответил: ты прав, эта девочка – особенная.

– Теперь довольна? – спросил я.

– Конечно, – ответила Евдокия. – Теперь на человека похожа.

Двинули дальше.

Проезжая через маленький, как бы придавленный к земле городок Коровин, дважды миновали полицейские посты, и оба раза наш грузовичок не вызвал у стражей порядка никакого интереса.

9

1901

Начало ХХ века – важное для меня время.

Я много работал в те годы, но радости от труда не получал.

Мне исполнилось сто восемьдесят лет. Точные года я давно перестал считать; примерно после первой сотни время потекло гораздо быстрее. Десятилетия побежали, как опилки меж пальцев.

О бессмертии я не думал, мне его никто не обещал. Однако со мной не происходило никаких возрастных изменений, я никогда ничем не болел, дух мой был неизменно твёрд. Менялся только мой разум: накапливал знания и опыт. Люди вокруг непрерывно воевали, царей душили шарфами и взрывали бомбами, а разум год от года становился всё безмятежнее, шептал мне: это всё уже было, было, было. Помнишь, как декабристов вешали? Помнишь, как над головой Достоевского сломали шпагу? А холеру, “собачью смерть”, в 1830 го- ду? Двести тысяч человек полегло? Помнишь, как дрались в Крыму с англичанами? А в Болгарии – с турками? Как строили храм Христа Спасителя? Сорок лет строили, для смертных людей – целая эпоха! Всё было, всё движется по кругу, человеки не меняются, то разбрасывают камни, то собирают, то снова разбрасывают. И ты, деревянное идолище, – такой же человек, как они, тоже не меняешься, в тот же самый круговорот вовлечён. Деревянный, но не посторонний: суть твоя такая же. Иди к ним, служи им, будь с ними заодно!

И я пытался.

Я хотел быть человеком.

Всё мечтал: однажды поранюсь топором, хватану по пальцу неосторожно – и вдруг потечёт кровь. И сердце заколотится в груди. И волосы поседеют, и зрение ослабнет, и зубы выпадут, а потом – я умру, смеясь от счастья, слабый, смертный, настоящий.

В России стали строить железные дороги. Главной из них считалась грандиозная Транссибирская магистраль.

По стране пролегли тысячи и тысячи километров стальных путей.

А стальные рельсы укладывались на деревянные шпалы: на один километр железного пути – две тысячи шпал. Точное количество рассчитывали инженеры, это называлось красиво: “эпюра укладки”.

Сначала использовали любое доступное дерево, но со временем сошлись на сосновых и еловых шпалах, как наиболее дешёвых и удобных в изготовлении.

Каждая шпала служила едва четыре года.

Ежедневно тысячи путевых обходчиков шагали вдоль полотен, выискивая дефекты рельсов и шпал. И если видели сгнившую шпалу – вызывали рабочих. Старую шпалу вынимали, новую ставили.

Лес для производства шпал валили в невероятных количествах.

И я был тот человек, который этим занимался.

В мою жизнь вторгся ревущий, свистящий, грохочущий железный век. Миром теперь правили сталь, уголь, паровые машины и электричество.

Ушли в прошлое деревянные корабли и деревянные дома. Я с ужасом наблюдал, как цивилизация машин пожирает дерево.

Строительство железных дорог, стягивающих крепче в узел огромную страну, было делом государственной важности; лучшие инженеры шли работать в министерство путей сообщения; железная дорога стала фетишем, была воспета Львом Толстым, Некрасовым и Чеховым.

Никто не думал про издержки. Общество понимало, что железные дороги – передний край технологий.

Рельсы Транссибирской магистрали лежали на двенадцати миллионах сосновых и еловых шпал: какой лес был рядом со строительством, такой и валили.

Каждую шпалу спустя четыре года вынимали и выбрасывали, меняли на новую.

Отжившие своё шпалы годились для повторного использования, из них – если не совсем сгнили – можно было собирать любые постройки: хоть сарай, хоть жилой дом. Однако огромная часть деревянного материала за годы использования разрушалась от гниения. Негодные шпалы выбрасывали тут же.

Миллионы одинаковых кусков дерева, гнилого, трухлявого, валялись вдоль полосы отчуждения, не нужные никому.

Для меня железная дорога на самом деле была – деревянной дорогой, монстром, пожирающим лес; мне казалось, что и сам я однажды превращусь в шпалу и лягу под рельс, чтобы сгнить и навсегда исчезнуть.

Однако делать было нечего: шпалы были просты в изготовлении, и за них хорошо платили, и никто никогда их не жалел.

Публика или восхищалась железными дорогами, или ужасалась, но взгляды людей всегда были направлены на огромные огнедышащие паровозы, на вагоны с зеркалами, стёклами и мягкими диванами, на красивых инженеров-путейцев.

Никто не думал про лес, гниющий под железной пятой.

Российские железные дороги сжирали каждый год полтора миллиона тонн древесины. Чтобы построить километр пути, надо было повалить два гектара леса, и потом, через четыре-пять лет, ещё два гектара, чтоб заменить старые шпалы на новые, и так далее.

Все леса, прилегающие к местам строительства железных дорог, сносились. Мне казалось, что это катастрофа.

Но я ошибался: дальше стало ещё хуже.

Я валил лес близ городка Стерхова; через городок проходила одна из больших веток Транссибирской магистрали.

Я ходил по лесу с пилой и топором, валил сосны, выделывал бревно, грузил его на лошадь и вез домой.

Работал один, всё делал сам.

Из бревна выходила одна шпала. Размеры стандартные. Раньше заказывали полуотёсанные (только сверху и снизу), потом, со временем, полностью отёсанные по всем углам.

Из верхушки я выделывал второе бревно, тонкое, и потом его продавал, если получалось. Тонкие брёвна шли на изгороди и на гати. Сучья сжигал.

Шпалу вытёсывал обычным топором, тут много ума не надо.

Усталости во мне не бывало, махал с утра до ночи. Но иногда прерывался, чтобы руки успокоить.

За три зимних месяца делал полторы сотни шпал, потом сушил до лета, а летом, с началом строительного сезона, понемногу продавал уже наполовину сухими.

Беда была в том, что в путевых хозяйствах на приёмке шпал стояли неучи и дурни, им что высушенное дерево, что сырое – было неважно. По правилам всё должно быть высушено, но на деле никто за этим не следил, а наказывали только за срыв сроков; главное, чтобы нужное количество материала доставлялось вовремя, по циркуляру.

И если мне предлагали летом привезти ещё сотню штук товара – я валил деревья и летом.

Так я в конце старого века за два десятилетия снёс тысячи лучших деревьев, чтобы вытесать из них грубые куски деревянной плоти, подстилки для железных подошв новой сверхмощной цивилизации.

Зачем я это делал? Зачем умалял свой дух грубой работой, если умел изготавливать полированные до зеркальной гладкости шкатулки из карельской берёзы, и шахматные фигуры, и резные храмовые иконостасы, и даже ландо с гнутыми дверцами, на стальных рессорах и резиновом ходу? А вот зачем.

Лесорубы, валившие лес для изготовления шпал, вели себя как охламоны; деревья и землю под деревьями не жалели, верхушки и сучья не сжигали, весь мусор и отходы оставляли на месте повала. Рощи и целые леса, когда-то чистые, без подлеска, превращались в дебри, зудящие комарьём, – повсюду я встречал холмы из гниющих срубленных ветвей, гадючьи гнёзда, крапиву, бурьян и мухоморные грибницы; звери уходили из таких мест.

Ради сиюминутной выгоды изгаживалось всё, что было упорядочено природой и Создателем.

Тысячу лет человек выходил на повал только зимой – теперь это происходило круглый год.

Я стал шпалотёсом, чтобы вместо меня им не стал какой-нибудь дурак, не знающий навыков и обычаев ремесла.

В тот лес, где я сам работал, – я других мужиков не пускал, если заходили – выгонял, бывало и морды бил. Однажды в меня даже пальнули из нагана, потом пришлось выковыривать пулю стамеской. Но зато в моём лесу, пусть и прореженном, можно было и охотиться, и собирать грибы.

Рассудительный человек скажет, что своим поступком я ничего не изменил. Что может сделать один хороший лесоруб против десяти тысяч плохих? Но мне казалось, что иначе нельзя. Я делал, что мог. Хоть четыре рощи – но спас.

Не люблю вспоминать те времена. Говорят, именно тогда страна совершила экономический, культурный, цивилизационный рывок, подъём. Больницы, школы, суды, железные дороги, телеграф и телефон, газеты и журналы, Толстой и Чехов, Чайковский и Мусоргский. Первое поколение, выросшее и возмужавшее вне крепостного ярма. Но я видел этот подъём снизу, я видел тех, кто за него заплатил жизнями.

Однажды я въехал на подводе во двор путевого хозяйства станции Стерхов Западно-Сибирской железной дороги.

В воздухе летала угольная пыль, ревели паровозы, звенело железо, расхаживали напряжённые люди в чёрных тужурках.

Я привёз очередные три шпалы, каждая по восемьдесят килограммов.

Едва ворота открылись – в меня ударил запах, столь тяжкий и гадкий, что моя ломовая лошадь Фрумка, обычно смирная, отказалась идти дальше, попятилась и едва не опрокинула воз.

Посреди двора я увидел огромный, проклёпанный по швам котёл в виде цилиндра, лежащего на боку. Котёл распространял удушливый дым. Вокруг суетились полуголые рабочие, чёрные от сажи, со злыми лицами и руками, покрытыми струпьями.

Появился нарядчик, с красной, шелушащейся физиономией, с торчащим, на казацкий манер, из-под заломленной фуражки мокрым от пота чубом; он закричал матом одновременно на всех, включая меня, мою лошадь, и, может, даже и на самый котёл.

– Не ори, Илья Григорьич, – попросил я его, – скажи толком, чего тут творится?

– Как не орать? – нервно ответил нарядчик, вращая воспалёнными глазами. – На рожу мою глянь! На руки глянь! – он потряс передо мной багровыми, в язвах, ладонями. – Шпалы велели вываривать в отраве! Креозот – слышал? В креозоте вываривать! Видал, бандуру привезли? Автоклав! Теперь мы шпалы отравой обливаем, в автоклав суём – и вывариваем. Вынимаем – они воняют. И от этой вони мы все тут гниём и слепнем. Понял?

– Чего ж не понять, – сказал я. – Креозот, состав переработки дёгтя, от него дерево не гниёт. Очень ядовитый.

– Вот именно, – сказал нарядчик, успокаиваясь. – Во двор не заезжай, жди снаружи.

Пока меня разгружали, пока я унимал лошадь и ждал оплаты – пристально подглядел, как работает диковинная смрадная машина, как мужики, изгибая костлявые шелудивые спины, открывают тяжёлую и толстую броневую крышку, как вытаскивают крючьями из пышущего жаром зева чёрные, горячие, как подгоревшие пироги, шпалы и заталкивают новые, и всё – под ругань, под надсадный кашель, под стоны муки и безнадёги; конечно, действо больше всего походило на суету чертей вокруг адского котла.

К тому времени я на своих шпалах много заработал, и теперь, наблюдая издалека за человеческими муками, за тем, как рабочие отбегают в сторону, чтобы сблевать или отхаркать чёрную слюну, а потом возвращаются к вонючему бронированному самовару, – я стал прикидывать: а не купить ли мне такой же автоклав, не наладить ли самоличное производство шпал, пропитанных креозотом? Ядовитые испарения на меня не действовали.

Возможно, то был путь к большому богатству. Тысячу километров железной дороги строили в России каждый год. Пропитанная креозотом шпала, даже самая дешёвая, сосновая, – служила вдвое дольше, чем обычная. В масштабах империи, простёршейся от Ревеля до Сахалина, экономия выходила в миллионы золотых рублей. Цена той экономии – жизни рабочих, умерших и ослепших, сошедших с ума от галлюцинаций. Креозот – сильнейший яд.

Так я размышлял по пути домой.

Когда вернулся спустя три дня – двор путевого хозяйства был закрыт, перед воротами прохаживался, дымя папиросой, усатый и угрюмый полицейский пристав.

Он сообщил новость унылую. Вчера автоклав перегрели, на манометр не смотрели, и от избыточного давления котёл разорвало. Нескольких человек ушибло и обварило. При взрыве из швов вышибло заклёпки, и одна такая заклёпка, летевшая, как пуля, снесла Илье Григорьичу половину щеки и ухо; если б на полвершка влево – нарядчик отдал бы Богу душу.

Я выслушал пристава и стал разворачивать тяжёлый воз, чтоб поехать домой восвояси. Но тут со стороны города подкатил извозчик на лёгкой, как бабочка, коляске, весело и матерно осадил сильную лошадь, подняв пыль и создав шум до неба, и вот – с коляски сошёл Читарь; я его сначала не узнал: волосы приглажены, борода подстрижена, сюртук, в галстуке золотая булавка, жилет с карманом, в кармане – часы-луковица, и серебряная цепь от тех часов тянется через живот; смазные сапоги скрипят, блестят и пахнут.

Я не удивился.

Он приходил, когда хотел, и исчезал так же.

Он держал в руке большой, сильно потёртый саквояж, раздутый и, по-видимому, тяжёлый.

– Я думал, ты меня ждёшь, – сказал он. – Я посылал тебе телеграмму.

– Не захожу на телеграф, – ответил я.

– Вот очень зря, – недовольно сказал Читарь.

И поставил свой саквояж на мой воз, и сам залез. Хлопнул меня по плечу.

– Домой едешь?

– А куда? – сказал я. – Тут у них происшествие. Придётся пережидать, пока уляжется.

Ехали ко мне домой через лес, Фрумка шла медленно, была недовольна, привыкла, что на станцию мы идём с грузом, а обратно налегке; теперь умное животное не понимало, почему нарушен привычный порядок.

Сначала Читарь молчал; мы поглядывали друг на друга, оба примерялись к разговору; брат мой, конечно, никак не изменился: молодой, телом крепкий, но глаза жёлтые, не старые, но слишком умные и будто потухшие, весь вид – чрезвычайно мирный.

– Стало быть, котёл разорвало, – сказал он. – Это тебе знак. Не лезь в это.

– Креозот – ядовитый, – сказал я. – От него у людей кожа гниёт. А я деревянный, мне это даже полезно. Куплю автоклав, устрою фабрику, разбогатею.

– Нельзя богатеть на таком гадком деле, – сказал Читарь. – Это грех. Зачем отраву сеять? Она распространится, вред будет так или иначе. Это первое. А второе – когда люди узнают, что яд на тебя не действует, они тобой заинтересуются. У всех кожа гниёт, а у тебя не гниёт – почему? Тут тебе настанет конец. Науки сейчас вперёд шагнули, особенно медицина. Тебя запрут в лабораторию, изучат. Как устроены твои деревянные глаза, твои деревянные ногти. Какой-нибудь профессор прославится за твой счёт, станет светилом науки, будет возить тебя по всему миру и показывать, как диковину. Возьмёт тебя в долю, будет платить процент. Тебе не надо будет работать – просто являть себя толпе. Глядите, его пули не берут! Глядите, из него кровь не течёт! Потом придут какие-нибудь англичане, а то даже и американцы, предложат тебе вдесятеро больше, чем давал предыдущий профессор. Ты уедешь в Америку, станешь богатым и знаменитым. Потом ты всем надоешь, толпа тебя забудет, переключится на других уродов. И ты вернёшься обратно в Россию. Вернёшься без шума, незаметно, как обычный человек. И всё будет по-старому. Хочешь себе такой судьбы?

– Нет, – сказал я не раздумывая. – Не хочу. Моя суть не в том, что я деревянный, а в том, что я плотник, я должен работать. Моя жизнь – возле дерева, моё место – у верстака.

Читарь ничего не ответил, даже не посмотрел, отвернулся.

Дом я собрал себе сам: малую хижину с железной печкой и узкой кроватью – на ней иногда я лежал недвижно, бездельно, отпуская мысли в свободный бег. Здесь у меня в красном углу был скромный иконостас, теплилась лампадка, источая умиротворяющий запах ладана, а в противоположном углу хранился инструмент, и в том же углу, под полом, я закопал в землю дубовый сундучишко с моими деньгами.

Крышу я покрыл лемехом, в окна вставил стёкла, в тёмное время жёг свечи. Во избежание пожара имел четыре кадки, наполненных дождевой водой, они стояли снаружи при входе.

Истуканы не чувствуют холода, но зимой я обязательно топил печку, чтобы создать иллюзию настоящего человеческого жилья; это казалось важным.

Мы вошли в хижину вдвоём, и внутри сразу стало тесно – жильё было рассчитано на одного обитателя.

– Мне нравится, – сказал Читарь, оглядевшись. – Кто-нибудь знает про это место?

– Никто не знает, – ответил я. – У меня официальное предприятие, шпалотёсная мастерская, у меня есть промысловое свидетельство, я плачу налог. Но за десять лет ни одна живая душа сюда не заходила. До ближайшей деревни – семь вёрст, до железной дороги в два раза более. Бывает, медведь придёт, или кабан, но люди – нет.

– Очень хорошо, – похвалил Читарь. – А ежели, например, однажды к тебе сюда приедет груз? По железной дороге? Большой деревянный ящик? Кто этим заинтересуется?

– Никто, – ответил я. – Меня знают как шпалотёса, я всё время туда-сюда езжу. А кроме меня есть и другие. Телеги и возы постоянно туда-сюда ездят. Я никто, на меня не обращают внимания.

– Добро, – сказал Читарь. – Тогда жди.

– Что будет в ящике? – спросил я.

– Истукан, – сказал Читарь. – Недвижный, сильно повреждённый. В куски порублен. Ты попробуешь его восстановить.

– В куски порублен, – повторил я. – Даже не знаю. Никогда раньше так не делал.

– А никто не делал, – сказал Читарь. – До сего дня мы поднимали целых, сохранившихся. Их оказалось немало. Не всех разбили, не всех сожгли. Многих просто вынесли из храмов и спрятали. Мы отыскали, кого сумели, и подняли. Теперь настала очередь повреждённых. Будем пробовать их чинить. И ты в этом деле будешь – один из главных. Ты плотник от бога, теперь приложишь умение к благу нашего народа.

Я пропустил мимо ушей похвалу, поразмышлял.

– Из какого дерева он сделан?

– Не знаю, – ответил Читарь, – сам разберёшься. Ты, братец, главное, когда на станцию приезжаешь – обязательно заходи на телеграф и проверяй, нет ли чего на твоё имя. Телеграф – полезная вещь, за один день можно связаться с кем хочешь, будь ты хоть в Талдоме, хоть в Бийске. По пять копеек за слово, а если в азиатскую часть – по десять копеек, да плюс подепешная плата, недорого очень. Новые времена настали, привыкай.

– Новые настали, – ответил я, – но старые не кончились.

– Тоже верно.

– Кем он был? – спросил я. – Этот порубленный?

– Не знаю, – сказал Читарь. – Груз придёт через три недели. Деньги, если хочешь, я вышлю переводом.

– Не надо, – сказал я, – у меня есть.

Читарь улыбнулся.

– У всех наших есть деньги. Мы богаты. Нас так просто не возьмёшь. – Он сменил тон на тёплый, и его дух загорелся ласковым оранжевым светом. – А теперь, братец, я тебя очень прошу – погляди меня, проверь… Чувствую, под лопаткой непорядок…

Он разделся донага, я зажёг ещё пяток свечей и осмотрел его всего, с ног до макушки, заметил несколько малых повреждений, взял шабер и тщательно зачистил все сомнительные места, потом пальцами заполировал, потом капнул олифы и ещё раз заполировал.

Через два часа он ушёл пешком на станцию. Я предлагал отвезти – он отказался, засмеялся озорно, пошутил:

– Бешеной собаке сто вёрст не крюк! Главное – чаще заходи на телеграф!

И ушёл в темноту, в синий ночной лес, вместе со своим саквояжем и серебряной цепью через живот, по виду – то ли торговый хитрован, то ли мелкий казённый чин.

Через три недели на станцию приехал деревянный ящик, получателем был указан Антип Ильин.

Пострадавший от взрыва автоклава нарядчик Илья Григорьевич вернулся на прежнюю работу спустя четыре месяца. Доктора пришили ему оторванную щёку и малый остаток уха.

Ещё через два месяца в путевое хозяйство привезли новый котёл-автоклав, точно такой же, и работа по пропитке шпал возобновилась.

Ходили слухи, что фабрикант-производитель автоклавов, некто Иона Фотиев, выходец из староверов, покрыл все убытки за свой счёт, не учиняя никакого следствия, хотя было очевидно, что авария произошла не по его вине, и бесплатно поставил новый автоклав взамен прежнего, взорвавшегося.

В те годы от взрывов котлов и от отравлений парами креозота пострадали многие сотни людей, от тёмных мужиков до инженеров с университетскими дипломами.

Но ещё страшнее и печальнее сложилась участь самих шпал.

Грешно и гадко сожалеть не только о живых людях, но и о деревяшках, – но видит Бог, со шпалами вышла беда поистине великая.

Если обычную сухую деревянную шпалу, отслужившую срок, можно было приспособить – то пропитанную креозотом, ядовитую чёрную шпалу девать было некуда.

Год шёл за годом, и в железнодорожном хозяйстве России копились миллионы списанных, негодных железнодорожных шпал, источающих ядовитые пары. Их нельзя было пустить даже на дрова: при горении яд распространялся на метры вокруг.

Старые шпалы складывали в огромные штабеля, но часто и просто выбрасывали рядом с полотном.

Деревянные, пропитанные ядом шпалы использовались во всём мире до появления принципиально новой, весьма долговечной железобетонной шпалы, но это случилось только в 60-е годы XX века; к тому времени вдоль железных дорог тут и там покоились миллионы кубометров гнилой древесины, отравленной фенолом.

Они и сейчас лежат, разлагаясь медленно, источая дух мертвечины. Они спрятаны с глаз. Пассажиры сверхскоростных “Сапсанов” и “Ласточек”, глядя в окна, их не видят, не замечают. Уже изобретены химические составы, нейтрализующие действие креозота и отбивающие едкий запах, но почему-то эти составы не пользуются спросом; люди не спешат строить жилища из отравленного дерева. Куда его девать – до сих пор никто не знает.

10

Ехали всю ночь и всё утро. На первой же автозаправке Евдокия попросила купить ей расчёску, замерла возле стойки с цветными журналами, выбрала “Космополитен” и потом, уже в машине, долго листала остро пахнущие страницы, придирчиво рассматривала себя в зеркальце, бесконечно расчёсывала волосы, хмурясь недовольно и сосредоточенно.

– Читать умеешь? – спросил я.

– Не знаю, – ответила Евдокия, – буквицы вроде знакомые.

Читарь вздрогнул.

– Буквицы? – спросил он. – Ты сказала – “буквицы”?

– Да, – ответила Евдокия. – Вот тут написано, – она произнесла по слогам, – по…ма… да. А вот тут – тушь… для… рес… ниц. Я хочу, чтоб вы мне это купили. И ещё духи. И туфли.

– Приедем в Москву, сама купишь.

Москва, наконец, восстала прямо по курсу – сначала огромный купол смога, затем – лабиринт железобетонных эстакад, где сам чёрт не разберётся, и далее – бесконечные громады домов, гранит, асфальт, заторы на дорогах, бегущие по всем направлениям люди, разлитая всюду лихорадка возбуждения, спешки, зависти, неудовольствия, гордыни.

Я был здесь год назад, когда заказывал доставку бруса из красного дерева. Приезжал тогда на поезде, по городу передвигался на метро. Никаких воспоминаний о том вояже не осталось, только ощущение неуверенности, собственной второсортности; столичные люди, разряженные в цветные дорогие одежды, безошибочно определяли во мне чужака, провинциала, глядели презрительно.

Сейчас, сидя за рулём, понимал, что на автомобиле по столице ездить совершенно бессмысленно. Железное стадо угрюмо громыхало, пешеходы легко обгоняли его. Водители, привыкшие ко всему, хладнокровно рассматривали картинки на своих смартфонах, слушали музыку, жевали бутерброды.

Только через час мы отыскали, что хотели: салон сотовой связи. Там Читарь купил телефон и сим-карту.

– Предупредим его.

– А как? – спросил я. – Он не ответит на звонок с незнакомого номера.

– Пошлём сообщение. “Это мой новый номер, жди, скоро будем, нас трое, все деревянные. Твой брат Читарь”.

– Отлично, – сказал я. – Очень информативно. Особенно для полиции. Если они будут серьёзно нас искать – они и до Москвы доберутся. Лучше ничего не пиши. Приедем незваными гостями. Если его не будет дома – подождём.

Дом отыскали только через два часа. Я не устал, разумеется, – но крутить руль и однообразно давить педали очень надоело; за это время я бы собрал дверь или кровать. Хорошо, что я рождён плотником, а не придатком к бездушному железному механизму, пожирающему бензин.

Направились к дому, огромному, семнадцати этажей, красивому, похожему на кондитерское изделие и, по-видимому, очень дорогому: на стоянке у входа сверкали полированными боками сплошь джипы премиальных марок. Вход, обложенный мрамором, свысока контролировали видеокамеры, аж целых три. Я обратил на них внимание скорее по привычке, и тут же грустно усмехнулся про себя: гляди, Антипка, ты понемногу становишься профессиональным злодеем: уже и навыки соответствующие поимел, уже сутулишься, уже жалеешь, что нет на башке кепчонки, чтоб поглубже на лоб надвинуть; ищут тебя, ай, ищут! – вот-вот найдут!

Читарь хромал, опирался на палку. Евдокия оглядывалась с любопытством и даже, как мне показалось, с восторгом.

Конечно, мы – посреди этого буржуазного, идеально чистого двора – выглядели пришельцами из другого мира, деревенщиной.

Внутри, в холле, сидел седой охранник в белой рубахе и галстуке, с волевым и значительным лицом, похожий на полковника в отставке.

– Мы в квартиру номер восемьдесят, – сказал Читарь, улыбаясь ласково и широко. – Там проживает Отщепенец Иван Иванович.

– Вас ожидают? – спросил охранник.

– Нет.

Он взял трубку, набрал номер.

– Как вас представить?

– Родня из деревни. Мы его братья, а девочка, – Читарь кивнул на Евдокию, – племянница.

Охранник выслушал из трубки ответ.

– Он спрашивает, что за родня, как фамилии?

Читарь улыбнулся ещё шире.

– Фамилия наша – Издолбленные. – И повторил по слогам. – Из-дол-блен-ные.

– Издолбленные, – повторил охранник в трубку.

Мы поднялись на лифте, скоростном, бесшумном, вкусно пахнущем пластмассой, и позвонили в дверь квартиры номер восемьдесят, и Щепа нам открыл.

Он был одет в длиннополый, наспех наброшенный банный халат. Глядел на нас с ненавистью.

Здесь, на своей территории, на пороге изумительно прекрасного жилья, он казался слабее и даже как будто ниже ростом; мы застигли его врасплох, смотреть на него – раздражённого, лохматого, с едва прикрытыми чреслами – было жалко.

– Предупредить не могли?

– Не могли, – резко ответил я, готовый к хамству и злобе. – Мы войдём?

Он отошёл в сторону, мы вошли в квартиру.

Спустя полминуты где-то в отдалённых глубинах сложно устроенного помещения хлопнула дверь, и мимо нас прошла женщина, ухоженная, дорого и со вкусом одетая, лет шестидесяти, с прямой спиной и идеальной осанкой, с лицом, хранящим следы многих пластических операций; она улыбнулась нам дипломатично и малость фальшиво, поздоровалась, и мы – трое деревенских – тоже кивнули и поприветствовали, и прижались к стене, чтоб не мешать.

В прихожей Читарь помог женщине облечься в пальто, открыл дверь и отвёл к лифту; вернулся, дверь закрыл на замок.

– Ну и чего вам надо?

Мы молчали. Он жестом показал, куда можно пройти.

В просторной комнате сели, утонули в мягком диване.

Против дивана на стене висела огромная, под самый потолок, картина в богатой раме, похабного сюжета: лежащая на подушках голая женщина с раздвинутыми ногами, толстыми бёдрами и разваленными в стороны громадными грудями, с блудливой улыбкой на круглом лице; промежность выписана во всех деталях, явно с умыслом. Евдокия смотрела на картину с любопытством. Ну и ладно, подумал я, пусть привыкает.

Всё рассказали. Говорили оба, по очереди, дополняя друг друга. Щепа слушал с брезгливым выражением лица, но когда рассказ дошёл до появления девочки – стал поглядывать на неё с осторожным любопытством.

Закончили рассказ, примолкли. Щепа поглядел на каждого из троих недовольно.

– Короче, – сказал он, кашлянув. – Я вам сейчас сниму номер в гостинице. Оплачу за три дня вперёд. Машина у вас есть. Валите отсюда, ребята. Вы мне тут не нужны. Я сам по себе, я вас знать не желаю. Сколько живу – от вас одни проблемы. Христом Богом умоляю – исчезните.

– Мы твоя родня, – мягко сказал Читарь. – Мы тебя подняли.

Щепа вспыхнул, дёрнулся, полы халата разошлись, обнажив сильные длинные ноги.

– А я не просил, чтоб ты меня поднимал! – крикнул он, содрогаясь от гнева. – Нахер мне такая жизнь? Я – деревяшка! Всю жизнь прячусь! Берегусь! Вдруг кто узнает! Вдруг опять на куски порубят? Идите отсюда, пожалуйста. Я в ваших деревянных делах не участвую.

– Конечно, – сказал Читарь. – У тебя свои дела. Удовлетворять старух деревянным удом и брать за это деньги.

– Да, всё так, – гордо ответил Щепа. – А в чём проблема? Клиентура обширная, всем всё нравится. У меня нет проблем. Вы – моя единственная проблема.

Читарь слушал спокойно, улыбался.

– Ладно, – сказал он, – мы твоя проблема. Но мы никуда не уйдём. Просто побудь с этим.

Щепа хотел что-то возразить, он был серьёзно настроен нас выставить.

– Почему ты нас гонишь? – вдруг спросила Евдокия.

Мы все обернулись к ней.

– Мы ехали к тебе всю ночь и весь день, – продолжала она, глядя на Щепу с укоризной. – Если ты деревянный, как мы, – ты дашь нам приют, ты обязан.

Щепа ухмыльнулся.

– А кто ты, милая? – спросил он. – Кто ты, чтобы говорить, кому и сколько я обязан?

Тут я понял, что пора перехватить инициативу. Поднял руки. Посмотрел на Щепу враждебно.

– Хватит ругани. Мы останемся здесь, пока во всём не разберёмся…

Он всё-таки не выдержал: бросился на меня, толкнул, попытался опрокинуть; злобы в нём было довольно, силы тоже, а вот духа – мало, и мне удалось быстро уложить его на пол, мордой в ковёр, стиснуть и обездвижить.

– Угомонись, прошу тебя.

– Я охрану вызову! – процедил Щепа, прижатый к полу.

– Не вызовешь. Мы тебя свяжем, и рот заткнём. Хочешь?

Он не ответил.

Пока шла потасовка, Читарь встал, опираясь на палку, отошёл в сторону, не обращая внимания на нашу возню, извлёк телефон, недавно купленный, и сделал звонок – я не знал, кому, и не расслышал его слов, но после недолгого разговора лицо Читаря разгладилось, телефон он сунул в карман штанов, и мне подмигнул.

– Скоро всё решим. Сюда уже едут.

– Кто едет? – спросил я.

– Кто надо, – ответил Читарь. – Отпусти его.

Я ослабил зажим, Щепа тут же вскочил. Евдокия смотрела на него брезгливо. Я чувствовал досаду. Драка не входила в мои планы. Особенно неприятно было устраивать побоище при невинном ребёнке.

– Кто едет? – вслед за мной спросил Щепа.

Однако Читарь ответом его не удостоил, подошёл к Евдокии, присел перед ней на корточки.

– Дуняша, – сказал он. – Мы обещали купить тебе помаду и духи. Я помню. Вот этот недовольный дядька, – он показал на Щепу, – твой родственник. Считай, что старший брат. Он кричит и ругается, но ты его прости за это. К нему сюда в гости ходят женщины… Зачем ходят – он потом тебе объяснит. Может, у него завалялись какие-нибудь духи или прикрасы. Серьги, допустим. Когда он малость охолонёт, ты его попроси, он тебе покажет, что́ у него есть.

Однако Евдокия не отреагировала на посулы.

– Кто едет? – спросила она.

Часть четвёртая

1

Через два часа негромко загудел сигнал: не дверной звонок, а снизу, с поста охраны. Щепа пошёл отвечать, вернулся:

– Сюда идёт некий Николай Можайский. Сказал, что он мой дядя.

– Иди штаны надень, – велел Читарь, – для при- личия.

– Ишь ты, – враждебно ответил Щепа, – о приличиях вспомнил!

Однако совету внял, удалился в частные глубины своей безразмерной квартиры и вскоре предстал облачённым в широкие домашние брюки из жатого шёлка и в майку с надписью “Sexy and I Know It”.

– А кто такой Николай Можайский? – спросил он.

– Сейчас узнаешь, – пообещал Читарь. – Открой дверь, он ждать не любит.

– А чего ты командуешь? – взвился Щепа. – “Штаны надень”, “дверь открой”! Ты у меня в гостях!

– Я везде в гостях, – мирно ответил Читарь. – Не психуй. Раз он приехал, уже можно успокоиться.

Спустя минуту в комнату вошёл, широко шагая, невысокий человек с мощным плечевым кряжем и круглой большой головой. Высокий, выпуклый лоб, волосы только на макушке и на висках, глубоко посаженные бесцветные глаза, аккуратно подстриженная полукругом седая борода, внешние углы глаз опущены, нижние веки – тяжёлые, набрякшие; он весь производил впечатление тяжёлого шара, не вошёл – вкатился; встанешь на пути – подомнёт и не заметит. То ли чиновник при большой власти, то ли успешный бизнесмен; костюм нов, дорог, явно сшит на заказ по фигуре, туфли сверкают, на запястье часы драгоценно поблёскивают. Руки длинные, кисти огромные, хваткие.

Я впервые видел деревянного человека такой комплекции: все мы, истуканы, примерно одного роста и одинаковой ширины плеч, среди нас нет ни слишком высоких, ни слишком низких, ни толстяков, ни гигантов. Древние мастера изготовляли нас по одной мерке.

Дух вошедшего незнакомца был огромен и горяч: меня опалило жаром, как будто в печь заглянул.

Не говоря ни слова, он оглядел комнату, потом каждого из нас. Читарь поспешно встал и поклонился. Я помедлил и сделал то же самое.

– Прости, владыко, – сказал Читарь, – без тебя никак.

Человек-шар молча придвинул к себе стул и сел, расстегнув пиджак; спереди из-за поясного ремня у него торчала рукоять пистолета. Мне показалось, что он не только не желал спрятать оружие, но и выставил его напоказ.

Похабная картина в золочёной раме вызвала у него секундный интерес, он коротко усмехнулся.

– Рад всех видеть, – сказал он. – Я Никола Можайский.

Читарь представил остальных. Обошлись без рукопожатий, кивками. Щепа заметно потух и уже не метал вокруг злобные взгляды.

– Почему хромаешь? – спросил Никола Можайский у Читаря.

– Треснул.

– Тогда не стой, – велел Никола. – Присядь. Все давайте сядьте, и поговорим. Я примерно в курсе ваших приключений. – Он посмотрел на меня. – Ты, Антип, скажи, пожалуйста: где сейчас находится изваяние деревянной женщины с приставленной головой?

Вопрос был задан совершенно полицейским тоном; я вспомнил оперативника Застырова.

– Спрятали, – ответил я, – возле сгоревшего дома. Закопали.

– Ясно, – сухо произнёс Никола.

Я рассматривал, его не стесняясь. При внимательном наблюдении оказалось, что он скорее играл начальника, озабоченного, сверху вниз глядящего, экономно отцеживающего слова через губу. Внутри него прятался другой, ещё более могущественный, облечённый тысячелетней властью.

Мне захотелось спросить, из какого дерева он сделан, но я прикусил язык.

– Второй вопрос, – сказал Никола, сверля меня взглядом. – В доме историка Ворошилова имелась ещё одна деревянная фигура, повреждённая. Ты видел её?

– Да. Предположительно святой Дионисий. Она до сих пор там. Но, возможно, дочка Ворошилова перевезла его в Москву.

– Дочка Ворошилова, – повторил Никола и закинул ногу на ногу; мне показалось, что в этот момент раздался слабый скрип. – О ней ещё поговорим. – Он перевёл взгляд на Щепу. – Теперь ты. Квартирка – твоя?

– А чья? – с вызовом спросил Щепа.

– Хорошая, – похвалил Никола. – Сколько отдал?

– Сорок пять лимонов.

– Где взял такие деньги?

– Заработал.

– Молодец. Только картина – мерзопакостная. Сам намалевал?

– Купил, – ответил Щепа. – За полтора лимона.

Никола изумился.

– Полтора миллиона – за этот срам?

Щепа не ответил, только вздохнул.

– Мне сказали, – продолжал Никола, – ты, вроде как, с нашими братьями не дружишь? Хочешь быть сам по себе?

– Хочу и буду, – смело ответил Щепа.

– Ты грудь-то не выпячивай, – сказал Никола. – А то я тебя с балкона выкину. От удара об асфальт разлетишься на куски, даже если ты весь из себя дубовый. И никто не удивится. Подумают, что какой-то дурак уронил с высоты деревянную статую, и она, – Никола звонко щёлкнул пальцами, – разбилась. Тебя в мусор бросят, и на помойку вывезут.

Щепа ухмыльнулся.

– А я смерти не боюсь, – сказал он. – Я уже мёртвый. Как и ты, кстати.

Никола засмеялся, и снова раздался скрип, но я понял, что скрипит стул под тяжёлым телом.

– Ой, ой, – сказал он. – Не надо так говорить. Ты ж про меня ничего не знаешь. Обычно у меня в одной руке – меч, а в другой руке – город. Будь мне другом.

– Нет, – твёрдо ответил Щепа. – Не надо мне вашей дружбы, господин Можайский. Не хочу быть как вы. Не хочу прятаться. Хочу жить красиво, как человек. Наслаждаться, понимаете? Спать с женщинами. Гонять на машине. Танцевать хочу. А вы все – скучные, унылые. Забились по щелям, как мыши, громко пёрднуть – и то боитесь. Если хотите знать, я среди вас – единственный настоящий человек. Я налоги плачу. Я вообще – блогер! У меня две тыщи подписчиков. У меня даже загранпаспорт есть, я в Таиланде отдыхаю. И вам всем советую – будьте как я. Не общайтесь меж собой – вы заражаете друг друга страхом, это вам любой психолог скажет! Вы – токсичные! Понимаете? И я не с вами, нет! Не с вами!

Никола Можайский выслушал внимательно, и даже показал большой палец.

– Сильно прозвучало, – сказал он. – Однако, братец, у тебя есть долг перед родственниками, от этого долга тебя никто не освобождал. И я – тот, кто с тебя этот долг потребует. Мне нравится, что ты такой борзый, и квартира тоже ничего, просторная. Пока мы наше дело не сделаем, мы у тебя тут посидим. Добро?

– Это нежелательно, – сказал я. – Менты знают про этот адрес.

– Да, – вскинулся Щепа, – это точно, ещё как знают! Недавно были, про него расспрашивали! – Он ткнул в меня пальцем.

– Насчёт ментов не беспокойтесь, – ответил Никола Можайский. – Теперь слушайте внимательно. Сейчас главный для нас человек – это дочь Ворошилова. Её отец всё про нас знал, он был на нашей стороне. Дочь тоже теперь всё про нас знает, и она тоже должна быть на нашей стороне.

– Она сдала нас, – возразил я.

– Это ничего, – ответил Никола. – Бог прощает, и мы ей простим. Она продолжит дело своего отца, она будет нам помогать. Это её крестный путь.

– Очень рискованно, – осторожно сказал Читарь. – Молодая девчонка, ветер в голове. И она считает нас виновниками смерти отца. К ней нельзя приближаться. Сделаем так, как делали всегда. Спрячемся года на три, пока всё не уляжется. Время – наш союзник.

Щепа расхохотался и зааплодировал.

– Вот! – нервно выкрикнул он. – Вот ваша стратегия! Спрятаться, ждать, бояться! Играть в засекреченных шпионов!

– Не кричи, – сказал я. – Какой пример девочке подаёшь?

Евдокия посмотрела на меня с удивлением.

– Ничего, – спокойно сказала она, – мне интересно.

– Евдокия пусть послушает, – мягко произнёс Никола Можайский и повернулся к ней. – Ты понимаешь, кто я такой?

– Конечно, – ответила Евдокия. – Ты тут главный.

– Я, – сказал Никола, – деревянный резной образ святого Николая, архиепископа Мир Ликийских. Мой дом в Никольском соборе, в городе Можайске. – Никола развёл руками. – И да, я тут главный. У меня есть одна проблема: к утру я должен вернуться домой, в храм. Поэтому всё сделаем сегодня ночью. Звоните дочери Ворошилова, назначайте встречу. Если она в Москве – мы к ней сами явимся. Если нет – мы за ней машину пошлём. Скажите, что это в её интересах, что дело касается её отца.

– Это ошибка, – упрямо сказал Читарь. – Из-за неё мы себя подожгли. Из-за неё я треснул! И с её отцом тоже не всё было гладко. Я его другом не считал. Он преследовал свою выгоду. Богом заклинаю, владыко, не ходите к его дочери.

Никола Можайский нахмурился.

– Ты можешь не ходить. Разрешаю. Ты повредился, тебе надо отлежаться. Хочешь, езжай ко мне в Можайск, я тебе найду укрывище.

– Не надо мне в Можайск, – всё так же упрямо ответил Читарь. – Мне домой надо, я должен быть при своих книгах.

– Книги не пропадут, – твёрдо сказал Никола. – Верь мне, брат. Я вижу, ты пошатнулся в вере, – но это ничего, со всеми бывает. Помни, что сам Господь вложил мне в руки меч для защиты от врагов.

– Я помню, – ответил Читарь, задрожав, – но также и другое помню. Как рассекали нас топорами, как бросали в овраги! Давеча молились перед нами, кресты клали, свечи жгли… А потом те же самые, кто молился, – вышвырнули, как больных собак! И теперь нам хода нет в наши собственные дома! И мне Богом велено это всё помнить! Как я могу верить живым смертным, ежели они перестали верить в меня? Написано: кто желает укрепить дух, тот пусть удалится прочь от людей, от их суеты и страстей мелочных!

Щепа решительно встал.

– Стоп, – сказал он. – Мне это всё надоело, слушать не могу. Можно я пойду, займусь делами?

– Нельзя, – сказал Никола. – Сиди как сидел, ты ещё будешь нужен. И вообще, хватит хамить. Считаешь себя человеком – веди себя по-человечески.

Щепа пожевал губами, как будто собирался плюнуть, нервно выхватил телефон и демонстративно углубился в изучение входящих посланий.

Воцарилось молчание. Квартира была хорошо изолирована, ни звука не доносилось из внешнего мира. Тишина подействовала на меня угнетающе: за долгие годы я слишком привык к шуму токарного станка, к фабричному грохоту.

Читарь сидел рядом со мной, телефон его, недавно купленный, лежал в нагрудном кармане рубахи. Я молча потянул руку, вынул телефон – Читарь никак не препятствовал – и набрал номер.

– Алло, – отозвалась Гера.

– Доброй ночи, – сказал я. – Прости, что разбудил.

В ответ – молчание. Я ждал. Наконец, она ответила осторожно:

– Я слушаю.

– Где ты сейчас?

Она снова помедлила.

– В Москве.

– Надо срочно встретиться. Умоляю, не бойся, пожалуйста. Я с добром приду.

– Зачем?

– Это касается твоего отца. И тебя. И всего, что произошло.

– Нет, – сказала Гера, – не будет встречи. Мне вообще сказали, что ты сгорел…

– Не сгорел, – сказал я. – Но если сегодня не увидимся – сгорит твоё будущее.

Тут Никола Можайский вдруг энергично стал делать мне знаки, я прикрыл трубку ладонью; он прошептал:

– Скажи ей, что завтра сдашься в полицию!

Я переложил телефон к другому уху и повторил.

– А при чём тут я? – враждебно спросила Гера.

Судя по голосу, она очень боялась.

Я стал говорить, глядя на Николу Можайского, он подался вперёд и слушал меня, иногда коротко кивая.

– Я расскажу про твоего отца всю правду. Это важно для тебя. По телефону не могу, это долго будет. Помнишь, я предупреждал тебя – если пойдёшь в полицию, это ничего не изменит? Я не держу на тебя зла, наоборот, во всём сочувствую. Если откажешься – потом будешь сильно жалеть. Пожалуйста, верь мне. Богом умоляю. А главное – это тебя касается…

– Нет, – ответила Гера твёрдо, – нет. Извини. Прощай.

И отключилась.

– Златоуст! – ядовито ухмыльнулся Щепа. – Хотел умную девку на дешёвый понт взять. Вломился к её отцу, с топором, ограбил, довёл папу до кондрашки, потом поджёг свой дом, – тут Щепа стал смеяться, сам себя веселя и накручивая, качая головой, – а теперь в два часа ночи звонишь, якобы заживо сгоревший, просишь встретиться “срочно”! Она, по-твоему, дура? Сейчас, она тебе дверь откроет, конечно! Милости просим, дядя, а топор твой где? Это полный дурдом!

– Здесь, кстати, ты прав, – сказал Никола Можайский, оставаясь невозмутимым. – Я бы на её месте не согласился. Но мы своё получим.

– Подождите, – сказал я. – Что-то тут не так. Почему она вдруг оказалась в Москве? Последний раз, когда я видел её в Павлово, она делала какие-то покупки, большой холст купила, наверное, картину собиралась писать…

– Дурак деревянный, – ответил Щепа. – Девчонка навела на тебя ментов! Они ей и посоветовали исчезнуть на время. Или она сбежала без их советов. Мало ли что, а вдруг у тебя есть сообщники? А вдруг они захотят отомстить? Всё правильно сделала. Умная, не то что ты.

– Верно, – сказал Никола Можайский и повернулся ко мне. – Адрес её московский знаешь?

– Нет.

– А номер машины?

Я кивнул; он вынул из кармана пиджака записную книжку и авторучку.

– Пиши.

Забрал блокнот и вышел из комнаты, выкатился уверенным шаром, как будто был не в чужом доме, а в своём.

Читарь тоже встал, осенил себя крестом и горько пробормотал:

– Господи, отведи беду.

– Не будет беды, – сказал я.

– Ты-то хоть не спорь со мной, – ответил Читарь. – Я слишком много знаю, всё наперёд вижу. И я всем вам родитель, я вас вот этими руками выдернул из небытия. А теперь смотрю, как вы прямо к чёрту в пасть лезете…

Щепа оживился.

– Погоди, – сказал он. – Так ты и Можайского поднял?

– Никто его не поднимал, – нехотя ответил Читарь. – Он такой отначально. Он единственный резной трёхмерный образ, имеющий свой храм. Не круглый – но всё равно – трёхмерный. Других нет, он один. Люди приходят к нему, как приходили к нам, в нашей прошлой жизни. И он ведёт нас всех, как и положено архиепископу. И он чудотворец, он всё может.

Щепа издал матерное восклицание, оглянулся на Евдокию и поспешно прикрыл рот рукой. Но девочка и бровью не повела.

Мне стало жаль Читаря. Я понимал, что ему больно, рана не давала ему свободно двигаться и, может, даже говорить, и он, конечно, был по-своему прав. Спрятаться, чтобы пересидеть беду или угрозу, – наш обычный манёвр, проверенный столетиями. Как морской зверь уходит на глубину, чтобы его не достал гарпун китобоя, – так и мы бежали в отдалённые деревни, в скиты, на лесные заимки, если люди начинали интересоваться нами всерьёз, если наша тайна могла быть раскрыта. А что сработало сто раз – то сработает и в сто первый. Ничего не надо придумывать, всё давно придумано. И Читарь, давно и безвозвратно увязший разумом в своих древних манускриптах, не мог понять, зачем отказываться от проверенных и эффективных методов.

Я встал и обнял его осторожно.

– Ты не волнуйся, – сказал. – Я верю, она перейдёт на нашу сторону. Я ведь с ней уже говорил, смотрел ей в глаза… И про тебя мы ей не скажем ничего… И про твои книги не скажем…

Читарь дрожал. Прильнул ко мне, но сразу же отстранился: не хотел выказывать слабость.

Я никогда не видел его столь опечаленным.

И причиной стала вовсе не трещина в спине, а именно наша решимость открыться дочери искусствоведа Ворошилова.

Мой любимый брат был для меня сначала родителем, потом воспитателем, ментором, потом другом и напарником.

Он был красив не только внешней – внутренней красотой.

Его бесстрашие меня восхищало – однако и мы со Щепой тоже ничего не боялись. Зачем бояться, если ты почти неуязвим и втрое превосходишь силой любого, самого сильного смертного человека? Да, боялись зайти в храмы, но то было нечто вроде врождённого заболевания. Да, опасались раскрыть тайну – но то было общее, неукоснительное для всех истуканов правило. Но бояться людей в их обычной житейской ипостаси, суетящихся, погружённых в быт, в поток инстинктивной деятельности – нет, никогда.

Бывал он невыносим, бывал мелочным, раздражительным, желчным, чёрствым, высокомерным, капризным, придирчивым, – как старик, заболевший сразу всеми старческими болезнями. Случалось, заходился в гневе, закатывал глаза и ругал меня чёрной ругнёй, а бранных слов знал бесконечное множество. Возвращался ко мне из своих странствий, покрытый коркой грязи, воняющий коровьей мочой, с соломой в волосах, искусанный собаками, – то ли столпник святой, то ли дурень блажной, то ли тать лесной, а всё едино – свой.

Кто из нас без греха? Я всё ему прощал мгновенно.

Я научился у него величайшей, драгоценнейшей добродетели – терпению. А секрет терпения в том, что его нельзя добыть изнутри себя – но только перенять, наблюдая за другими, рядом находящимися. Молчать, не жаловаться, ждать, ежедневно делать своё дело, помалу, но неостановимо, силой духа отражать неизбежные большие и малые невзгоды, сходить с пути – и возвращаться, выжимать реальность досуха и собирать малые драгоценные капли знания, – и шагать, шагать, шагать дальше и дальше.

Никто не ведает, сколь долго сможет выдержать адовы муки, – но если твой брат держится, то и ты держись. Где будет предел твоему терпению – того тебе знать не дано, и это незнание – такое же благо, как и знание.

И я вдруг понял, что сам содрогаюсь в ознобе, как настоящий живой смертный, и что готов убить любого, кто причинит ему, Читарю, хоть малейший вред.

Я слишком давно его знал, я с ним сросся.

Он треснул – а больно было мне.

Вернулся Никола Можайский. С ходу скомандовал:

– Поехали.

Мы все тут же встали, включая и Евдокию.

Никола ткнул пальцем в Щепу:

– Ты. Оденься красиво. Возьмём твою машину.

Ткнул в меня:

– Ты с нами.

Ткнул в Читаря:

– Ты – ко мне в Можайск. Там уже ждут. Я вызвал такси. Девочку возьмёшь с собой. Отвечаешь за неё. Твою рану обработают, заделают левкасом.

– Левкас не поможет, – сказал я.

– Там видно будет, – ответил Никола Можайский с некоторым раздражением, и гулко хлопнул в ладоши, и распорядился: – Давайте, не стойте! Время дорого! До рассвета надо всё провернуть!

Его дух – безразмерный, огненный, живой – обжёг нас всех, и мы засуетились, засобирались, ринулись к выходу, едва не толкаясь локтями; подождали Щепу – он исчез и вскоре вернулся в пошловатом, но явно дорогостоящем костюме плейбоя: джинсы, обтягивающие зад, шерстяной приталенный пиджак, из нагрудного кармана игриво торчит угол яркого платочка, рубаха с расстёгнутым воротом, манжеты с золотыми запонками. Мне показалось, что ему нравится происходящее.

– Деньги брать? – спросил он.

– Все, что есть, – ответил Никола.

2

Заразившись драйвом, мы выскочили из квартиры единой сплочённой бандой, пробежали по фойе мимо охранника – он посмотрел с интересом, нашёл среди незнакомых лиц одно знакомое – Щепы, тот ему кивнул; во дворе расселись по машинам; время было – третий час ночи; Читарь, опираясь на свой посох, загрузился в ожидающее уже такси, Евдокия – рядом с ним; таксиста я не разглядел, волновался; Евдокия так и не получила в эту ночь ничего из того, что просила, – ни духов, ни помады, но не напомнила; такси отчалило.

Втроём – Щепа, Никола и я – погнали в огромном, рычащем джипе сквозь Москву. Она понравилась мне – горящая неоном, пахнущая грехами, авантюрами, молодым безумием.

А был ли я когда-нибудь молод? А буду ли я старым? Обычные смертные торопятся жить, знают, что жизнь – конечна, а как быть мне, деревянному? Я ничего не знаю. Может быть, я погибну завтра, – или через пять столетий. У меня есть в с ё будущее – но нет ни малейшего понимания о нём.

Нашли адрес: рядом с Садовым кольцом, дома все массивные, пятиэтажные, старые, дворы просторные, тихие, заросшие клёнами и берёзами, надёжно огороженные заборами, на въездах – шлагбаумы: только для своих.

– Паркуйся, – велел Щепе Никола Можайский. – Ждите. Я пойду один, потом позвоню, вы подниметесь. Дальше – по ситуации.

– Да она тебе не откроет, – сказал Щепа.

Никола Можайский показал удостоверение в красной обложке.

– У меня вот это есть.

– Ясно, – сказал Щепа. – Но менты ночью по домам не ходят, им запрещено.

– Я гляжу, ты в теме, – ядовито отбил Никола Можайский и, ничего не добавив, вышел из машины, поправил пистолет за поясом, покатился шаром, исчез за углом.

Щепа проводил его взглядом.

– Ой, – тоскливо сказал он, – что-то стрёмно мне… Очень стрёмно. Он её убьёт. А нас подставит. Точнее, меня. Потому что машина – моя.

– Почему убьёт? – спросил я.

– А ты не слышал, что он сказал? У меня, говорит, в одной руке нож, а другой рукой у меня всё схвачено!

– Так и есть, – сказал я. – Только не нож, а меч, обоюдоострый. Что ж ты, не знаешь, как выглядит резная икона Николы Можайского? Когда хан Батый осадил Можайск, ему в небе явился образ богатыря-великана, в правой руке великан держал меч, а в левой – град Можайск, как бы им охраняемый. Батый испугался, отменил штурм и отвёл свои полки. Почти 800 лет прошло. Учи матчасть, дурень!

Мои слова не убедили Щепу, он продолжал вздыхать и ёрзать на мягком сиденье; закурил, жадно и шумно затягиваясь; как на грех, мимо нас медленно прокатилась полицейская машина с открытыми окнами, и сидящие внутри двое дородных автоматчиков внимательно изучили нас взглядами.

Честно сказать, мне тоже стало неуютно. Я впервые оказался в положении подчинённого, вынужденного выполнять команды, мне не до конца понятные. Никола Можайский выглядел и действовал как полководец, генерал, – а генералы, бывает, жертвуют своими солдатами во имя высшей необходимости.

В доме на третьем этаже загорелись два окна – конечно, её, Геры Ворошиловой, о́кна, а чьи ещё; у меня немного отлегло от сердца. Если бы, как предполагал Щепа, Никола Можайский осуществлял злодейский план – он бы не стал зажигать свет, он отлично видел в темноте.

Я поймал себя на том, что дал волю дурной фантазии, и устыдился.

Со мной происходили перемены, какая-то неизвестная сила влекла меня, уводила на доселе неизведанные пажити. Ещё три года назад я не мог и помыслить о том, что вломлюсь ночью в чужой дом. А теперь – вот, и вломился, и украл, и чужую машину угнал. Люди бы сказали: “покатился по наклонной”. С одной стороны, сознавать это было горько. С другой – я всегда полагался на волю Создателя, если Он попускал такое – значит, то был Его промысел.

3

Наконец в кармане пиджака Отщепенца забренчал телефон; мы оба вздрогнули.

– Велел подниматься, – глухо сообщил мне Щепа.

– Айда, – сказал я.

И мы пошли, я – первым, Щепа за мной. Его дух совсем умалился, до неприличия. Он боялся, как боятся богатые.

Богатым есть что терять: дом, комфорт, диван, шкаф с одеждой, джакузи, деньги в банке. Картины, купленные задорого. Сначала боятся за нажитое добро, а уже потом за себя.

Одна из дверей на третьем этаже была приоткрыта – обтянутая старым кожзаменителем, по углам сильно ободранная; владелец этой двери явно не придавал большого значения материальной стороне жизни; впечатление усилилось, когда вошли: прихожая тоже нуждалась в ремонте, линолеум на полу был подран во многих местах и стыдливо прикрыт циновками.

Резкий запах масляных красок и свежего кофе.

Единственный лёгкий женский плащик на вешалке.

Дочь искусствоведа Ворошилова – бледная, прямая, одетая в хлопчатые брюки и вязаную бесформенную кофту, – стояла в проёме коридора, смотрела на нас, двоих вошедших, с тревогой и недоверием.

– Привет, – сказал я и изловчился выдать улыбку, и рукой махнул, показал ладонь: древний, тысячи лет известный жест – смотри, рука моя пуста, в ней нет оружия.

Просочились деликатно в комнату, которая была не комната, а мастерская; повсюду картины: висят на стенах, стоят вертикально вдоль стен, едва начатые, продолженные, законченные, заслоняющие одна другую; десятки деревянных ящиков и подносов с сотнями тюбиков масляной краски, десятки кистей в стаканах, банках, чашках. Полотна все – большие, некоторые в человеческий рост, на полотнах – круговерти цветных пятен, геометрических фигур, сопрягающихся в изощрённые узоры, спирали, стереоскопические галлюциногенные воронки.

В комнате прохладно, окно полуоткрыто – по необходимости: хотя бы частично изгнать запах краски.

А посреди помещения – трёхногий мольберт, а на нём – портрет Петра Георгиевича Ворошилова, выполненный традиционно; не сказать чтоб выдающийся портрет, но оригинальный, с верно уловленным выражением лица; работа почти готова. По нижней рамке мольберта – несколько фотографий Ворошилова, цветных и чёрно-белых, с них и писался портрет.

Здесь же, в мастерской, прохаживался от стены к стене Никола Можайский, с очень буржуазным видом, с чашечкой кофе в руке, с отставленным локтем, мирный, благожелательный: дядюшка, вдруг нагрянувший к дальней родственнице.

– Табуреты берите, – велел он нам.

В помещении была только деревянная мебель; ни диванов, ни кресел. Тканевая либо кожаная обивка впитывает едкие запахи масла.

Отщепенец заметно повеселел: вроде бы никаких злодейств не намечалось.

– Я позвал их специально, – сказал Никола, улыбаясь Гере и кивая на нас, как будто мы были его домашними питомцами, вроде собачек. – Чтоб ты увидела, как мы выглядим. Антипа ты знаешь, а этот – Иван Иванович Отщепенец, или, коротко, Щепа. Он у нас особенный. Модный, продвинутый парень, любимец женщин.

Услышав собственную характеристику, Щепа слегка набычился.

– Я бы мог к тебе привезти десятерых, – продолжал Никола Можайский, обращаясь к Гере, – но зачем? Мне кажется, троих достаточно.

Гера обхватила себя ладонями за локти. Спросила осторожно:

– А сколько вас таких всего?

– Не скажу, – ответил Никола Можайский. – Я сам не знаю. В 1720 году в России было тридцать пять тысяч храмов и монастырей. Почти в каждом храме стояла скульптура. В иных храмах – по две, по три фигуры. В других не было ни одной. Общее количество истуканов я оцениваю примерно в сто тысяч. Точные подсчёты невозможны, документов нет. Судьба всех скульптур сложилась по-разному. В нашем деревянном народе принято считать, что нас подвергли поруганию, разрубили топорами и бросили в огонь. На самом деле бо́льшая часть уцелела: их просто вынесли и спрятали, а потом, спустя время, выбросили. Кого закопали, кого отнесли в лес. Чем дальше от столиц, тем меньше было гонений на истуканов. В Новгороде и Перми уцелели многие десятки изваяний. В Перми до сих пор есть целый музей деревянной храмовой скульптуры. Я, Никола Можайский, сколько себя помню, занимаюсь поиском собратьев, но даже я не знаю, сколько нас. Одни восстали сами, других мы подняли молитвами. И я, хоть и архиепископ, не до конца понимаю, как работает таинство поднятия. Почему одни ожили сами? Загадка. Почему одних надо натирать жиром, а других кровью? Тоже загадка. Есть истуканы, идеально сохранившиеся, однако не восставшие. Есть другие, гнилые и порубленные, но мы их, говоря по-современному, отреставрировали – и вернули к бытию. Мы ничего не знаем, мы движемся впотьмах, наугад. Наша цель – отыскать всех и объединить в один народ. Мечта наша в том, чтобы отыскать всех, и про каждого всё узнать: кто сгнил, кто сожжён, кто уцелел – полностью либо частично – и может быть поднят. Это объяснимо: всякий народ, пусть и самый малочисленный, желает быть многочисленным. Мы не можем плодиться, как люди, путём совокупления и деторождения. Но можем плодиться, отыскивая и восстанавливая собратьев, – это то же самое. Наши обязанности поделены. Одни, как я, возглавляют общее дело. Другие ищут документальные свидетельства. Третьи добывают останки истуканов. Есть те, кто реставрирует повреждённые тела. Есть те, кто умеет возвращать их к бытию чтением молитвы. Есть те, кто обеспечивает прикрытие, помощь деньгами, документами, жильём, другими способами. Деньги идут в общую казну, и есть казначеи, учитывающие расходы и доходы. Никаких общих собраний не бывает, весь народ поделен на самостоятельные братские землячества. Допустим, Антип, Читарь и Щепа – из Павловского землячества. Одно землячество с другим не пересекается. Наша организация существует триста лет, победить нас нельзя. Всякое противодействие нам – бесполезно.

Гера выслушала и негромко спросила:

– А мой папа?

Никола Можайский присел и бытовым, невинным движением поставил чашку с кофе на пол.

– Твой папа, – ровным тоном произнёс он, – был на нашей стороне. В 1981 году он был аспирантом исторического факультета МГУ. Ему было двадцать пять. Подающий надежды, честолюбивый молодой учёный. Я открылся ему и сказал то же самое, что говорю сейчас тебе, его дочери. Нам удалось склонить его на свою сторону. Я, Никола Можайский, был инициатором этого. Сначала Ворошилов не верил, но потом поверил. Твой отец нашёл множество деревянных изваяний, описал их, опубликовал монографии и статьи. Он вышел на международный уровень. В науке всегда так: ты находишь тему, седлаешь её и копаешь до донышка. Пётр Георгиевич Ворошилов стал экспертом, он помогал нам, мы помогали ему. Мы поддерживали его, в том числе и материально. Твой отец во всём обязан нам, истуканам. Теперь, когда он погиб, – его знамя подхватишь ты, его дочь и наследница. Важно, чтобы ты поняла: это твоя судьба, твоя планида, твой крестный путь, тебе с него не сойти. Ты можешь проклясть нас, выгнать, – но это ничего не изменит.

– Вы мне угрожаете, – сказала Гера.

– Нет! – воскликнул Никола Можайский. – Зачем? Нам невыгодно ссориться! Нам выгодно дружить!

– Не будем мы дружить, – возразила Гера. – Я уезжаю в Италию. Дом в Павлово продам. Извините, но весь этот бред у меня в голове не укладывается. Поверить невозможно. У меня ощущение, что я сплю.

– Это пройдёт, – мягко сказал Никола Можайский. – Твой отец тоже не сразу поверил. И, кстати, наша дружба с ним не была крепкой. Однажды он перестал нам помогать, не отвечал на звонки, уклонялся от встреч, а главное – он самостоятельно отыскал несколько изваяний, и оставил их себе. В том числе и деревянную голову Параскевы Пятницы присвоил. Ту самую голову, из-за которой начался весь сыр- бор. Мы не знаем, по какой причине он так поступил. Я предполагаю, что у него, так сказать, взыграла гордыня, он вдруг понял, что добился успеха и высокого положения не сам, своим талантом, а при нашей поддержке. Люди науки все самолюбивы. Так или иначе – перемена произошла, и очень резкая. Можно сказать, что он нас предал. А ведь мы – дали ему всё. Славу. Деньги. Но он – взял и отвернулся… Между прочим, квартира, где ты живёшь, тоже куплена благодаря нам… И мы, для начала, хотим разобраться, в чём причина разрыва…

Никола Можайский продолжал говорить ласково, как будто собаку гладил. Его дух остыл и превратился в сладкий подвижный мёд, обволакивающий всех и всё. Безусловно, он владел гипнотическим даром. Длинными, узловатыми пальцами он перемешивал и двигал воздух в комнате: я то задыхался, то, наоборот, воспарял.

– Мы хотели бы выкупить у тебя архив твоего отца. Мы заплатим, сколько скажешь. Наконец, мы выкупим у тебя и всех наших братьев. Как минимум одна деревянная статуя до сих пор хранится в его доме в Павлово… То есть уже в твоём доме…

– Вы опоздали, – сказала Гера. – Я продала и архив, и статую.

– Кто покупатель? – спросил Никола Можайский.

– Кафедра искусствоведения… В его институте, в папином…

– А завещание – было?

– Нет. Елена Константиновна сразу предложила выкупить папины коллекции, ещё на похоронах.

Никола Можайский оглянулся на нас.

– Кто такая Елена Константиновна?

Мы со Щепой одновременно пожали плечами.

Наверное, мы составляли комическую пару: двое безмолвных, недвижных, одного роста и возраста, сидящие рядышком на одинаковых табуретах.

– Его подруга, – ответила Гера. – У папы с ней были отношения. Я её не знала, мы познакомились, только когда хоронили папу… Она оплатила и похороны, и поминки.

– Вспомнил, – сказал я. – Видел её на поминках. Блондинка, лет сорока, бриллиантовые серьги.

Гера кивнула.

– Она приезжала примерно неделю назад, мы подписали договор, она заплатила и вывезла всё… Составили опись… Целый день сидели… Я продала всю коллекцию, кроме икон. Говорят, иконы продавать – грех.

– Смотря в какой ситуации, – строго сказал Никола. – Но, может быть, она обманула тебя, эта Елена Константиновна. Может быть, архив твоего папы стоит дороже, чем она предложила.

– Других желающих не было, – сказала Гера. – А я спешила. Я не хотела иметь в доме ценности, вдруг кто-нибудь опять захочет залезть и ограбить?

И она, конечно, посмотрела на меня, но я выдержал её взгляд.

– Логично, – ответил Никола Можайский. – А как тебе показалось, эта женщина – она любит деньги? Если, предположим, мы свяжемся с ней и попытаемся выкупить архив?

– Понятия не имею, – сказала Гера. – По-моему, с деньгами у неё всё в порядке. И она не для себя покупала, а для пополнения фондов института.

Никола посмотрел на часы.

– Свяжешь нас с ней? – спросил он.

– Нет, – ответила Гера. – Лучше вы сами. Я уезжаю, я уже билеты купила. В следующий вторник в институте будет памятный вечер, посвящённый папе. Я подарю кафедре его портрет. Придут все папины коллеги, и Елена Константиновна тоже. И вы приходите, если хотите.

– Обязательно, – сказал Никола Можайский. – К сожалению, сам я быть не смогу. Я покидаю храм только по ночам. Я действующий образ, днём я на работе. Но мои товарищи, – Никола показал на меня и Щепу, – будут оба.

Гера снова посмотрела на меня.

– И ты будешь?

Я кивнул.

И она меня упрекнула – оказывается, запомнила всё, что я наобещал ей по телефону; упрекнула меня не как чужого – а как знакомого, как человека, с которым она эмоционально связана; она сказала:

– Но ты обещал пойти в полицию!

– Так и будет, – ответил за меня Никола Можайский. – Антип явится в полицию завтра, то есть уже сегодня, как только вернётся в Павлово. Его арестуют, но потом отпустят. Антип ни в чём не виноват. Я вижу, как ты на него смотришь, – но он не враг тебе. Деревянная голова Параскевы никогда не принадлежала твоему отцу, он завладел ею обманным путём. Эта голова – собственность нашего народа.

Никола Можайский ещё раз улыбнулся, чтобы сгладить суровость последних слов.

– И последнее. Дорогая Гера, это прозвучит странно, но сегодня – первый день твоей новой жизни. Ты узнала то, чего люди знать не должны, и никогда не знали. Мы тебе доверились. Мы любили и уважали твоего отца, несмотря ни на что, – и тебя мы тоже будем любить и уважать. Отныне у тебя появилось множество новых друзей, мы всегда тебя защитим, всегда придём на помощь. Ты никогда не будешь нуждаться в средствах, но это не главное. Важно, что теперь твоё сознание открыто. Ты не верила в чудеса – теперь будешь верить. В Бога Отца и Дух Святой ты, конечно, тоже не верила – теперь для тебя это такая же реальность, как троллейбус или самолёт. Ты обрела просветление, тебе открылись законы инфрафизики. Поверь мне – это дорогого стоит. Сейчас – мы уйдём. Мне было приятно с тобой познакомиться, ты красивая и сильная девушка, и очень талантливая. Портрет – замечательный.

– Спасибо, – равнодушно сказала Гера.

Мы попрощались и ушли.

На лестнице Щепа выругался.

– У неё был телефон в кармане кофты! Она наверняка записала весь разговор.

– Неважно, – ответил Никола Можайский. – Она уже с нами. Она художник, а художники – люди с фантазией, они живут в непрерывном духовном поиске. Страх пройдёт, останется восторг. Если бы я умел завидовать, я бы ей позавидовал, она теперь приобщена к великой тайне.

Небо уже светлело; на лице Николы появилось выражение озабоченности.

– Поторопимся, – приказал он. – Ты, Антип, вернёшься в Павлово и сразу же идёшь в РОВД. Что и как говорить – я тебя научу. А господин Щепа доставит меня в Можайск на своём замечательном джипе. Тут недалеко, сто двадцать километров всего. Заодно по пути поболтаем.

И Никола Можайский своей громадной ладонью сильно хлопнул недовольного Щепу по шее и рассмеялся, обнажив ровные зубы, и смех был беззаботный, даже хулиганский, заразительный, и мне сразу стало ясно, почему именно он стал архиепископом и Моисеем нашего племени: он в любой миг точно знал, куда вести заблудших и как подбодрить приунывших.

Напоследок он заставил Щепу остановиться возле банкомата и снять внушительную сумму, и все деньги отдал мне.

– Ты теперь у нас бездомный погорелец; пригодятся.

4

Потом я гнал на стонущей “Каравелле” по рассветной Москве; смог рассеялся, звёзды на синем небе бледнели и гасли; мне было легко, хорошо, дух мой пел; я улыбался своим мыслям.

Хорошо, когда есть лидер. Тот, кто проламывается башкой вперёд через беды и проблемы. Я вот – не лидер, и не хотел им быть никогда. Да и не нуждался: всегда один, как перст. Мне хватало узкого круга товарищей. Только теперь, когда жизнь прижала, оценил, каково это – слушаться, доверять и подчиняться. Здесь нет ничего от вульгарного рабства: раб подчиняется либо с ненавистью, под батогами, либо со слепой внушённой любовью; разумный же и свободный – подчиняется с холодной головой, рационально; так смертельно больной, страшась смерти, подчиняется врачу.

Никола Можайский оставил мне подробные инструкции.

Следуя им, я доехал до родных Чёрных Столбов и внимательно осмотрел своё пожарище.

Целым остался забор – не считая дыры для проезда пожарной машины, – и колодец. Правда, с него уже украли и ведро, и цепь.

Вокруг дома сильно натоптали. Обгоревшие металлические предметы – детали столярных машин, топорища, напильники, стамески, посуда – были свалены в кучу. Отдельно лежал газовый баллон с разорванным боком. Всё смердело сажей, гарью. Внутри чёрных стен – полностью выгоревший пол, рухнувшие балки перекрытия и огромная яма: тут работали серьёзно, вынимая прах, искали тело погибшего, меня искали. Дошли до конца, до каменного пола, и даже тайник расчистили. Я представил: человек пять орудовали ломами и лопатами, в облаках чёрного пепла, в очках, в респираторах, чтобы не дышать отравой. А наверху, не подходя близко к вонючей яме, ждали полицейские: вдруг отыщется тело или какая-нибудь интересная улика. Может, оперативник Застыров тоже ждал.

Я подкинул им хлопот, да.

Сходил в лес, нашёл место, где закопали статую Параскевы: никаких чужих следов, тайник в целости. Обрадовался злорадно: не там искали, уважаемые граждане сыщики, плохо сработали; почему не осмотрели территорию, метров на сто вокруг?

Ничего не взял с пожарища – ничего там не осталось: сгорели святые образа, книги, компьютер, сгорели всякие разные мелочи, вроде любимой зажигалки “Зиппо”, и моё единственное оружие – шабер с наточенным остриём – тоже сгинул где-то в кучах золы. Сгорели документы, свидетельство о рождении (поддельное), свидетельство собственности на дом и земельный участок (подлинные). Осталось одно: перекрестить погибший в огне дом, повернуться к нему спиной и забыть.

Если бы я захотел жить здесь дальше – пришлось бы нанимать бригаду чернорабочих, чтобы разобрали остатки стен, что-то вывезли в мусор, что-то закопали, худо-бедно разровняли площадку под ноль и засыпали песком, чтоб частично убить запах гари. Есть и специальные химические растворы, способные гасить ядовитую вонищу. Но запах продержится долго: надо ждать год. Вся работа по расчистке пожарища и рекультивации обойдётся в большие деньги. А новый дом надо ставить в другом месте, рядом.

Ещё неизвестно, буду ли я ставить новый дом. Вообще ничего неизвестно.

Известно, что я теперь пребываю в жалком, но для всех понятном статусе погорельца.

Ещё известно, что меня подозревают в преступлениях. И, возможно, меня ждёт тюрьма. А там, в тюрьме, мне будет очень трудно скрыть свой секрет. Он раскроется при первой же попытке снять отпечатки пальцев, при первом же врачебном осмотре.

Нужно приободриться, попросить сил у Создателя и шагать дальше, никуда не сворачивая.

“Это не первый твой пожар, – сказал я себе, – и не второй, и не третий. Читарь, по его словам, горел десять раз. Если живёшь в деревянной вселенной – привыкаешь к пожарам, деваться некуда. Так японцы привыкают к цунами, американцы – к торнадо, землетрясениям и регулярным президентским выборам, индонезийцы – к наводнениям, русские – к войнам и экономическим кризисам. Каждый народ сожительствует со своей бедой”.

5

В городе оставил машину на бесплатной стоянке возле популярного торгового центра “Меридиан”. Документы и ключи завернул в тряпку и спрятал под сиденье, дверь захлопнул, но на замок не закрыл. При неудачном стечении обстоятельств “Каравеллу” заберёт Читарь или кто-нибудь другой из моих деревянных соплеменников; так или иначе, машина не пропадёт.

В том же торговом центре прошёлся по магазинам, купил спортивный костюм “Адидас”, объёмистую спортивную сумку, высокие беговые кроссовки, смену белья, полотенце, полный набор туалетных принадлежностей, включая мыло в пластиковой мыльнице, и “валюту”: блок сигарет с фильтром, десять коробков спичек, три пачки чёрного чая, три плитки шоколада. В туалете переоделся, рубаху, брюки, ботинки запихал в пакет для мусора и на выходе опустил в помойный бак.

Отягощённый поклажей, пешком, в сильном волнении, явился на проходную управления внутренних дел.

Сунул паспорт дежурному:

– Антип Ильин. Мне сказали, меня ищут.

Дежурный равнодушно полистал паспорт, позвонил по телефону, велел ждать.

Спустя четверть часа со второго этажа, грохоча ботинками, спустился оперативник Застыров. Держался откровенно враждебно – но я на его месте вёл бы себя так же.

Я встал ему навстречу.

– За мной, – сухо сказал Застыров.

На втором этаже он ввёл меня в неуютный кабинет, заставленный разнокалиберной дешёвой мебелью, с решёткой на окне; на двух столах из четырёх громоздились монбланы картонных папок с документами.

Велел сесть. Сам тоже сел, напротив, локтями ударив столешницу.

– Значит, ты живой?

– Как видишь, – скромно сказал я.

– И где тебя носило?

– Уезжал.

– Куда?

– В Можайск. Совершал паломничество.

– Что за паломничество?

– Ты же знаешь, я верующий. Я постоянно езжу по монастырям. Раз в год – обязательно. Запиши адрес. Можайск, улица Герасимова, дом один. Лужецкий Богородицерождественский Ферапонтов мужской монастырь.

Застыров не стал ничего писать, смотрел на меня, как на кучу навоза.

– То есть, когда твой дом горел, тебя там не было?

– Конечно, нет, я же вот он, перед тобой сижу.

– Ещё пока не сидишь, – холодно произнёс Застыров. – Но сидеть будешь, не сомневайся. Когда ты уехал?

Я назвал дату и время. Рассказал, как добрался до Москвы, а оттуда на пригородной электричке до Можайска. Билеты не сохранил, конечно. Зачем хранить билеты, я же не командировочный.

Застыров, разумеется, не верил ни единому моему слову.

– На пожарище был?

– Да, – ответил я. – Вернулся, а дома нет. Куча пепла, и яма выкопана, как будто что-то искали.

– Искали, – кивнул Застыров. – Кости твои искали. Я даже слезу пустил, думал, ты – всё. Но вышло гораздо интереснее. Под домом нашли подвал, хорошо оборудованный. Я бы сказал – очень серьёзный подвал! А в подвале – четыре канистры из-под бензина. Пожар начался именно оттуда, из подвала.

– Были канистры, – сказал я. – Только не с бензином. С олифой. Я же с деревом работаю, как без олифы? Что, вообще, тебя удивляет? Подвал? А картошку где хранить?

– Всё удивляет! – резко, громко ответил Застыров. – Антип, я тебя спрошу. Это ты ограбил историка Петра Ворошилова?

– А зачем мне его грабить? – Я тоже повысил голос. – Сам подумай! Зачем грабить, если я вот этими руками за два дня вырежу любую деревянную голову? Хочешь – твою сделаю?

– Ты мою голову не трогай, – угрюмо сказал Застыров. – И имей в виду, я правду узнаю по-любому. По-любому! – повторил он басом. – Допустим, тебя не было в доме. Тогда кто его поджёг?

– Не знаю. Может, баллон с газом взорвался. Либо другой вариант: я забыл погасить лампаду. Она у меня всё время горит, если я дома. Ухожу – тушу. А в этот раз забыл. Это может случиться с каждым.

– Лампада, значит, – сказал Застыров. – Ладно, допустим, была лампада. А эти твои канистры с олифой – они сами собой открылись? Все четыре?

– Не знаю. Ещё раз тебе говорю, меня там не было. Согласен, нарушил правила, хранил в доме горючие жидкости. Но я – столяр, вокруг меня везде ацетон, лаки, всё огнеопасное, и у меня голова есть, и она соображает, потому что если бы не соображала – я бы сгорел давным-давно. И газовый баллон, кстати, у меня стоял вне дома, с наружной стены, в железном шкафу, как положено.

– Короче, – сказал Застыров, – историка ты не грабил, и свой дом не поджигал.

– Так точно, – ответил я. – Всю жизнь жил в этом доме. Зачем мне его поджигать? Куда мне теперь деваться?

– Страховка от пожара – была?

– Нет.

Застыров повернулся на стуле, зазвенел ключами, открыл сейф, вытащил из него пластиковый пакет, из пакета – мой аудиоплеер.

– Твоё?

– Моё.

– Сделано целиком из дерева. И даже диск деревянный.

– И что в этом такого?

Застыров посмотрел на меня с жалостью и тревогой.

– Ничего, Антип. Всё нормально. Машину зачем угнал?

– Какую, – спросил я, – машину?

– “Daewoo Matiz”. Серого цвета. Угнал с автозаправки. Ударил заправщика по голове.

– Не знаю эту машину, не знаю заправщика, ничего не угонял.

– В этой машине нашли пепел и золу. Уже отправили на экспертизу. Более того, браток: и ты тоже поедешь на экспертизу! – Застыров выразительно покрутил пальцем у виска. – Деньги у тебя есть?

– А сколько надо? – спросил я.

– Мудило! – крикнул Застыров. – Мне не надо! Тебе – надо! Адвоката тебе надо! За грабёж с проникновением в жилище – до семи лет! За поджог – до пяти лет! За угон автотранспорта с применением насилия – до семи лет! А главное – причинение тяжкого вреда здоровью, повлёкшее смерть потерпевшего, там пятнашка, Антип! Пятнашка! Давай, принимай решение! Расскажи всё, сейчас, и я тебе помогу! Как земляку и бывшему другу! Ты же не говно, Антип! Ты не бандит, не наркоша, ты – трудовой человек, директор фабрики поклялся, что ты у него лучший работник! Грамоты почётные имеешь! Соберём на тебя характеристики, чистосердечно признаешься, загладишь ущерб… Лет пять дадут, на зоне не пропадёшь, рабочие руки везде нужны… Трёшку отсидишь – и вернёшься. И, может быть, – Застыров нехорошо улыбнулся, – я даже снова буду с тобой общаться.

Я молчал, – начал уставать от разговора. Хотя Никола Можайский предупредил: надо набраться терпения.

– Ты же дочери профессора признался, – добавил Застыров спокойнее. – Будет очная ставка, она подтвердит.

– Соврал, – ответил я. – Пьяный был. Она пришла, вопросы стала задавать, ну я ей и наплёл, чтоб отвязалась. Представь: сидишь дома, стакан накатил, делами своими занят, и вдруг приходит посторонний человек – и начинает наезжать. По морде не дашь, всё-таки молодая девушка. Вот я сдуру и ляпнул, мол, это я всё сделал, а теперь – до свидания…

– Ладно, – процедил Застыров. – Одно скажу тебе: ты, земеля, врать совсем не умеешь. Сейчас у нас был разговор, так сказать, по-хорошему. Следующий будет уже по-плохому. Мне не нравится, как ты себя ведёшь, но я пока терплю, даю шанс одуматься. Но если будешь упираться рогом – я, дружок, превращусь в совсем другого человека. Я сделаю всё, чтоб тебе дали по максимуму! Лет двенадцать!

– Не ругайся, Олег Сергеевич, – сказал я. – Всё-таки я к тебе сам пришёл. А в монастыре меня братия видела, они подтвердят, что я прожил там три ночи. Починял забор на подворье.

– Хватит, – оборвал меня Застыров. – Братия, тоже мне. Разговор окончен. Паспорт давай.

Я отдал ему паспорт, он бегло его пролистал, убрал в ящик стола, потянулся к телефону.

Через пять минут за мной пришли два сержанта с автоматами, профессионально равнодушные, и очень живые в этом равнодушии, – вывели в коридор, там обыскали, поставив лицом к стене, и сумку тоже перетрясли до дна.

Отвели на первый этаж; я предположил, что меня посадят в клетку, в “обезьянник”, – но не посадили, сразу повлекли в полутёмный коридор и втолкнули в камеру изолятора временного содержания.

6

С облегчением я обнаружил, что в камере никого нет. Хотя Никола Можайский особо предупредил: обязательно будет сосед, и непростой, а подсадной осведомитель, разговаривать с ним можно только на общие темы, о погоде и о политике.

Но камера была пуста, пахла дезинфекцией.

Стены выкрашены в серо-голубой, так называемый шаровый цвет, повсеместно используемый на военном флоте, – здесь, вдали от морей и океанов, в сугубо сухопутных обстоятельствах, этот цвет поднимал настроение, освежал, мне казалось, что я не в казённой кутузке, а в отсеке подводной лодки, – сейчас скомандуют погружение, и я уйду на глубину.

Возможно, подсадного стукача приведут позже, решил я; сел на холодную железную кровать, а потом и лёг, сняв новенькие кроссовки, аккуратно, рядышком, поставив их на бугристый цементный пол.

Казалось важным разоблачиться, лечь, закинуть руки за голову, простыми действиями обжить враждебное, опасное пространство.

Всё здесь было обновлено, заново покрашено толстым слоем, а потом ещё обеззаражено, щедро промыто хлорной известью. Возможно, меня – невозмутимого, облачённого в новенький спортивный костюм, посреди узилища, безупречно чистого – следовало сфотографировать для рекламы пенитенциарной системы города Павлово: идеальный арестант в идеальной хате.

В углу – параша, журчит вода, истекая в специальную дыру.

В противоположном углу – окно, закрытое снаружи стальным листом с пробитыми в нём многими дырками: воздух проходит, но подсмотреть, что́ там, во внешнем мире, нельзя. Даже если залезть и приникнуть глазом – ничего не увидеть, кроме кусочка апрельского неба.

У меня был свой личный план: после омерзительно лживого спектакля, устроенного в кабинете Застырова, я собирался весь день и всю ночь молиться. Конечно, не ради прощения, но чтоб хоть как-то успокоить дух. Однако сейчас, когда железная дверь с грохотом захлопнулась за моей спиной, я понял, что молиться не желаю, – не только не чувствую себя виноватым, но, наоборот, рад и доволен, что смог выдержать тяжёлый разговор; наплёл с три короба, и вроде вышло складно.

Никола Можайский дал мне столь подробные инструкции, как будто сам всю жизнь провёл в воровских притонах. Он детально объяснил, что ограбление, повлёкшее за собой смерть искусствоведа Ворошилова, скорее всего, квалифицировано прокуратурой как особо тяжкое преступление, а такие преступления расследуются с исключительной тщательностью, с собиранием исчерпывающей доказательной базы. Рассказ Геры Ворошиловой о том, что я, Антип Ильин, якобы в частном разговоре признался ей в ограблении, – это, конечно, важная улика, но она должна быть подкреплена и другими материалами: протоколами допросов, очных ставок и так далее.

Вторая важная улика – видеозапись, сделанная на автозаправке, запечатлевшая мой лихой набег и угон. Однако мужичок-автозаправщик не видел меня в лицо: я атаковал его со спины. И был я серый от грязи, с всклокоченными волосами – на себя обычного не похожий.

Глядя в потолок камеры, покрытый разводами от недавней побелки, я беззвучно рассмеялся.

“Эх-ма, – сказал я себе, – да ведь ты, Антипка, мыслишь, как преступник! Мгновенно усвоил уркаганский лексикон! «Доказательная база», «очная ставка» – ишь, нахватался! Откуда что взялось?! Вроде был деревянных дел мастер – в какой же момент началось превращение в блатаря? А может, ты всегда им был? Человеческие законы писаны не для тебя. Уголовный кодекс не предусматривает существования истуканов. Никола Можайский знает всё, он учёл любые мелочи – это значит, что ты, Антипка-древодел, не первый, не второй и не десятый, кто пошёл на злодеяние ради блага деревянного племени. Кто знает, какие жертвы принесены? Наверняка и кровь лилась. Не ты ли зарубил топором двоих разбойников в городе Богородске двести лет тому назад? А были и другие, умерщвлённые тобой. Не будь дураком, Антипка, подумай, какой ценой деревянный народ умудрился сохранить свою тайну? Сказал же Некрасов: «дело прочно, когда под ним струится кровь»!”

Потянулись часы ожидания.

Никого ко мне так и не подсадили, из-за железной двери не доносилось ни звука.

Я оказался в нигде, в пустоте.

От безделья быстро утомился, сопел и вздыхал.

Одиночество – привычное для меня состояние, но любить его невозможно. Если тебе дан разум, гортань, язык и речь, если тебе даны брови, чтоб нахмуриться, и губы, которые можно раздвинуть в улыбке, – ты должен идти к себе подобным, разговаривать с ними, смеяться, кричать, обонять запахи, трогать. Человеки, эти удивительные мыслящие обезьяны, не могут поодиночке, – они сбиваются в стаи, команды, толпы, отряды, дивизии, они заряжаются друг от друга; когда они в толпе – они понимают свою силу. В храмах, сплотившись в единое целое, они поют псалмы. В офисах корпораций, перед началом рабочего дня, они поют гимны и скандируют речёвки. Сбившись в яростные массы, они сбрасывают правительства и рвут на куски неугодных им вождей. И неважно, белый ты, или чёрный, или жёлтый, или деревянный.

На улицах, в метро, в магазинах они жмутся друг к другу, обмениваясь микроорганизмами, и вырабатывают иммунитет к заразе.

Человек никогда не одинок – даже в утробе матери он знает, что рядом есть ещё кто-то.

Зачем нужны военные парады в эпоху атомных подводных лодок и гиперзвуковых ракет? А затем, что каждый солдат, печатая шаг в едином – плечом к плечу с другими – строю, задыхается от восторга.

Я ходил в кинотеатры, забитые до отказа, смотрел фильмы ужасов и вскрикивал вместе со всеми, когда на экране маньяк атаковал очередную визжащую жертву.

Я ходил на стадионы, орал и подпрыгивал вместе с тысячами других, и когда игрок терял мяч, я слышал, как болельщики возмущались: “Да он деревянный!” – и я ругался вместе с ними.

Я знал, что если схвачу соседа за воротник, и прокричу ему в ухо: “Я тоже деревянный!”, и отломлю собственный мизинец, и покажу как доказательство, – в ответ он захохочет: “Брат, мне всё равно, кто ты, главное – наши выиграли!!!”

Устремляясь к одной цели, объединяясь, люди становятся одинаково живыми.

Я ходил в клубы, смотрел шоу стендап-комиков, видел, как десятки совершенно разных зрителей одновременно падали со стульев от хохота, и падал вместе с ними, и ни один не обратил внимания, что я падаю с деревянным стуком, как бревно.

Конечно, даже в самой тесной толпе каждый человек – особенный.

У каждого есть своя тайна; каждый сражается на своей войне, о которой другие ничего не знают.

Я – деревянный, я это скрываю.

А у тебя – мигрень, неизлечимые головные боли.

Ты – некрасивая, это катастрофа, но с этим надо как-то жить, приспосабливаться. Секса не было полтора года, что делать – неясно.

Тебе – вы́резали опухоль, каждые шесть месяцев ты ходишь проверяться, над твоей головой висит дамоклов меч, смерть дышит в затылок, но надо держаться.

Ты – алкоголик; никто, кроме жены, не в курсе.

А у тебя, милая, нежная, прекрасная, – панические атаки, ты не можешь есть, тебе кажется, что тебя тут же стошнит, ты ходишь к психотерапевту. За часовую сессию – сто долларов, за десять сессий – восемьсот пятьдесят.

А ты, чисто выбритый бизнесмен в новеньких штиблетах, – утонул в долгах, всем врёшь, к тебе приходят коллекторы и угрожают, ты занимаешь и перезанимаешь у друзей и знакомых, и скоро тебе придёт конец, но ты об этом не думаешь, потому что у тебя четверо детей, и если я приду к тебе и скажу: “Смотри, я уникальный, деревянный, мне триста лет”, – ты ответишь: “У тебя свои проблемы, у меня – свои”.

А ты, пузатый и суровый, – сорокалетний инспектор ГИБДД, но на самом деле – влюблён в кулинарию, когда ты готовишь шницель – ты счастлив, твоя душа поёт. Ты хотел бы запекать баранину и смешивать соусы, но каждый день надеваешь форму, выходишь на ревущую трассу и машешь полосатым жезлом. Ты не любишь свою работу.

А у тебя – аллергия, целый букет, ты не можешь есть рыбу и шоколад, вдыхать цветочную пыльцу, каждая весна для тебя – мучение, ты везде носишь с собой мешок с лекарствами.

А у тебя – болезнь Альцгеймера.

И вот – я выхожу к вам и говорю:

– Ребята, я – урод, я изготовлен из бревна и отполирован, из меня не течёт кровь, и я не старею. Я жил при царе Горохе, и продолжаю жить теперь.

Что вы мне ответите?

Вот что:

– Ты – особенный, но и мы – такие же. Живи со своей проблемой, как мы живём со своими. Добро пожаловать в наш клуб! Обнимемся!

Я бы обнял оперативника Застырова, я знаю его проблему: плохие зубы, гниют и выпадают, надо вставлять новые, идти к дантистам, платить большие деньги, а где их взять? Без зубов жить нельзя. Как пищу жевать? Как разговаривать с подследственными злодеями?

Я бы обнял Читаря, измученного, треснувшего, упорно влачащего свою тайную миссию. То ли счастливого, то ли про́клятого. Сколько древних рукописей он выучил наизусть, скольких деревянных болванов поставил на ноги? Чем заплатил за свой редчайший дар?

Я бы обнял Пахана, хозяина фабрики, пьяницу и буржуя, выживающего только за счёт упрямства. Фабрика – ерунда, он бы мог возглавить громадное производство, вести за собой тысячные отряды, он бы мог стать маршалом непобедимой армии, его ноги никогда не подгибаются, его голос всегда звучит как рёв медведя. Я бы обнял его и попытался успокоить, но такие люди покоя не знают. Как обнять бульдозер, сворачивающий камни? Как успокоить летящий по рельсам локомотив?

Я бы обнял каждого, кто знает обо мне, о деревянном изваянии Параскевы, о музыке, льющейся из деревянного плеера, о красном дереве, добытом с великими сложностями, о моих надеждах и страхах, о стружке, падающей на пол, о том, как из ничего рождается понемногу великая красота. Как из пустоты выпрастывается нечто. Но увы, никто не знает, как пальцы истязают материал, понемногу извлекая бытие из небытия. Никто не знает, как это медленно и мучительно.

Некого обнять: когда ты делаешь дело, ты всегда один на один с сырым материалом. Никто не поможет, даже если бы очень хотел: ты шагаешь по своему пути в ледяном одиночестве.

И, конечно, я бы крепко, сердечно обнял Геру Ворошилову. Она в смятении, она не знает, сколь очевиден её талант живописца, у неё нет семьи, мать давно отдалилась, отец умер; её преследуют существа из иного мира, деревянные чудовища, – как ей быть, на кого опереться? Её привычный мир пошатнулся. Она, как Алиса, провалилась в бездонную кроличью нору. Она либо сойдёт с ума, либо уцелеет.

А может быть, сойду с ума я.

Или уже сошёл.

Нигде не сказано, что деревяшка не способна обезуметь.

7

Никола Можайский оказался прав: ближе к вечеру засов загремел, дверь открылась, и в камеру зашёл человек. Постарше меня, повыше ростом. Лица я не разглядел: лампочка над дверью светила прямо из-за его спины.

Он подождал, пока дверь закроется, и уверенным баритоном возвестил:

– Вечер в хату!

Я промолчал, продолжал лежать – руки за голову.

Новосёл занял шконку напротив и заполнил пространство разнообразными звуками, сопением, кряхтением, вздохами, продуванием зуба и – себе под нос – ругательствами.

Чиркнул спичкой, задымил сигаретой.

– Что, братуха, – спросил он, – давно ты тут?

– С утра, – ответил я, продолжая смотреть в потолок.

– И как ты тут целый день выдержал? Хлоркой же воняет. Менты, суки, травят нас, как будто мы тараканы.

– Попросись в другую камеру, – посоветовал я.

Он засмеялся.

– Ну ты даёшь! Первоход, ага? Чтоб я у ментов чего-нибудь попросил? Да лучше сдохну. Меня Володя звать, кстати.

– Антип, – назвался я.

– Что за имя такое, Антип? Давно не слышал.

– Греческое. Означает – “тот, кто не боится идти против”.

– Не боишься быть против, – с уважением сказал Володя. – Интересно. За что закрыли тебя, Антип?

– За поджог.

– С жертвами?

– Не знаю. Вроде, нет.

– А чем занимаешься?

– Лежу и думаю, – ответил я.

– Да не, ты не понял. По жизни – что делаешь?

– Работаю. По деревяшке. Столяр-краснодеревщик на “Большевике”.

Володя оживился.

– А! У Пахана на фабрике! Так я ж его знаю! У меня брат с ним вместе сидел. Гнилой он на всю голову, этот ваш Пахан. Коммерсант, за копейку маму продаст.

Я понял, что отмолчаться не выйдет, и сел.

Мой сосед улыбался толстыми губами, лицо гладкое, розовое, скопческое, зато глаза – как с картины, ярко-голубые, с искрой, бесстрашные и бесстыдные. Куртку он положил себе под зад, пачку сигарет – рядом с собой, а других вещей я не увидел.

Курил жадно, но дым вежливо пускал через угол рта, в сторону и вниз.

– А тебя за что? – спросил я.

– Да так, – ответил он, обнажив жёлтые крупные зубы, – по старым делам. Востряк меня не любит. Как кто в городе хату ломанёт – так он сразу ко мне. Я ж всю жизнь по воровской. Помнишь, у нас историка замочили? Менты меня первого под пресс поставили.

– Помню про историка, – сказал я. – Только, говорят, вора не нашли.

– Кто говорит?

– Застыров, – ответил я. – Он мой земляк. Кое-что рассказал.

– Застыров – твой земляк? – уточнил синеглазый Володя. – Что ж он тебя закрыл, если земляк?

– У него спроси.

Улыбка синеглазого сделалась шире, глаза, наоборот, сузились.

– Ты не загрубляй, – сказал он. – Мы у мусоров не спрашиваем. Это они у нас спрашивают. А мы делаем, чего нам надо, без спроса. А ты, если первоход, лучше лишнего не говори. Я-то добрый, а бывают злые. Одно слово неправильно ляпнешь – спросят по всей строгости. Вот так вот, краснодеревщик. – Он вытащил сигарету из пачки. – На́, кури.

– Не курю, – ответил я.

– А, точно! – спохватился Володя. – Я забыл, ты ж столяр, тебе нельзя. Спичку не туда кинул – хуяк, и пожар. Правильно?

– Абсолютно.

– Пожар вообще – стрёмная тема, – сообщил Володя. – Мы с тестем два года назад чуть сарай не сожгли. Он с женой погавкался, она его из дома турнула, и меня заодно, а нам чего? Мы пошли в сарай, там бухнули, потом чайку заварили, а кипятильник не выключили. Смотрим – дым до потолка. Тесть – в машину, огнетушитель вынес – а тот не работает! Я к колодцу с ведром – утопил, нахер, ведро! – Володя захихикал. – Хорошо – песок был, тесть только начал дом строить, машину песка взял, – мы, короче, за лопаты – и песком закидали.

– Что-то не бьётся, – сказал я.

Володя перестал хихикать.

– В смысле?

– В смысле – как его жена из дома выгнала, если он этот дом только начал строить?

Мой собеседник посмотрел на меня печально, синева глаз сгустилась.

– Ого, – тихо произнёс он. – Ты меня что, на словах ловишь? Ты зря так делаешь. Ты вообще знаешь, кто я?

– Я знаю только то, что ты сам сказал.

– Вот именно! Я к тебе с душой, повеселить тебя хотел, угрюмого, а ты зубы показываешь! Я не знаю, что ты там поджёг, хоть Мавзолей Ленина подожги, мне похер. Но ты не веди себя как пёс, ты веди себя как человек! Особенно на киче! У тебя машина есть?

– У друга есть.

– А огнетушитель там есть?

– Не знаю. Наверное.

– А вот ты скажи этому другу, чтоб проверил огнетушитель! Это я делюсь с тобой опытом.

– Понял, – сказал я. – Учту. Но если мне срок дадут, опыт мне понадобится нескоро.

Синие глаза снова брызнули бедовыми, беспощадными искрами.

– Ну, начинается! – с отвращением воскликнул Володя, скривил рот и спародировал меня, довольно смешно. – “Срок дадут!” Не думай про это. Когда дадут, тогда подумаешь. Ты, краснодеревщик, мне вот чего скажи. Если Застыр – твой земеля, может, поделишься? – Володя коротко взмахнул белой ладонью. – Ну, что там было, с этим учёным историком? Мне, конечно, по барабану, но чисто для себя – хочу понять. Нас же всех месяц трясли! – Он постучал себя пальцем по груди. – Всех крадунов, всех, кто при делах, кто при понятиях, весь город, весь район, кошмарили по беспределу, такого давно не было. Говорили, у историка в сейфе лежала деревянная голова, отрубленная от статуи Богородицы, древнейшей, со времён до нашей эры, а может, ещё в два раза древней, а внутри головы – вырезанный тайник, и в тайнике – золотые монеты, общим весом три килограмма. И мало того: эти монеты типа как бы проклятые, их не то что нельзя касаться, но даже и сам тайник нельзя откупоривать ни на миллиметр. И никто про это не знал, потому что сам историк всю жизнь сухарился. Что скажешь?

– Не знаю, – ответил я, глядя в синие глаза. – Застыров мне ничего такого не говорил. Так, два-три вопроса задал, а я ему ответил. Может, было золото, а может, бриллианты. А может, тот, кто ограбил, думал, что они есть, а на самом деле не было. Ты крадун – тебе видней. Мутная история. Если хочешь знать моё мнение – это сделали не местные. Тот ограбленный историк – он же тоже вроде был не местный. Он к нам в город недавно из Москвы переехал. Кто его тут знал? Я не знал. Ты, наверное, тоже не знал.

Володя выслушал меня, ловя каждое слово и ёрзая.

– Вот, братан, – вскричал он, – ты в масть попал! Сто пудов так и было! Москвичи приехали, гастроль отработали, говна на лопате поднесли, а местную пацанву подставили! И растворились в тумане! За это их никто не любит. Никто из наших никогда бы в такую тухлую тему не полез!

– Согласен, – мирно ответил я. – Москвичей нам тут не надо. От них одни проблемы.

– Сто пудов! – продолжал шуметь Володя, возбудившись и закуривая вторую сигарету. – Вот ты – краснодеревщик, а соображаешь лучше профессора! Почему ты, если приехал из Москвы в город Павлово, да ещё привёз с собой золотые ништяки, – почему ты, историк, ёб твою мать, свой дом не охраняешь? Собаку себе заведи, дятел! Южнорусского волкодава! А лучше бурят-монгольского! И спи спокойно! Нет! Он думает, что ему в Павлово, как в Париже, мёдом намазано в три слоя! От этого все проблемы!

Он ещё что-то выкрикивал, окутываясь дымом, но я уже совсем от него устал, и стал думать, как отвязаться, и быстро придумал.

– Извини, – сказал, – на дворе вечер, мне молиться надо.

Володя потух.

– Верующий?

– Ага, – ответил я. – А сейчас пошла Страстная неделя, строгий пост, ругаться нельзя, а только о ранах Христовых размышлять. Ты уж меня не беспокой, ладно?

– Ясный пень, братан, – сказал Володя, смешавшись; видно было, что он хотел ещё поговорить, ему казалось, что он меня едва раскочегарил, а тут такая незадача.

Под его взглядом я полез в свою сумку, вытащил завёрнутый в чистый плат образок Казанской Божией Матери и компактный, в ладонь, молитвослов. Удобно сел по центру кровати, подогнув ноги, а образок утвердил в изголовье. На соседа не смотрел, сделал вид, что забыл про него, хотя на самом деле забыл далеко не сразу, только минут через пять.

Когда подходишь к молитве – мирское отодвигается не одномоментно. Нужно потратить время, нервные, душевные усилия. Последним чувством было злорадное торжество: что, братан, ты не был готов, что я повернусь к тебе спиной? А ничего не сделаешь. Молитву уважают даже самые гнилые и тёмные урки. В этом их слабость.

А может, голубоглазый Володя вовсе не принадлежал к уголовному племени. Может, то был профессиональный оперативный работник, старший лейтенант, срочно выписанный из соседнего райцентра, чтоб расколоть меня, лоха педального.

И не пять – все двадцать минут я потратил, чтоб совсем забыть про него; кто бы он ни был, он – в этот вечер, в этом воняющем хлорной известью боксе изолятора – не имел надо мной никакой власти и не представлял никакой угрозы.

А дальше я, кладя кресты и поклоны, утруждаясь молитвой, и вовсе освободился.

Молящийся – свободен, хоть ты его всего обнеси решётками.

Полное молитвенное правило, положенное в дни Страстной недели, занимает при чтении примерно два часа, в зависимости от усердия молящегося, от того, как сердце люботрудное движется ко взысканию.

И вот – я взошёл в духе, а дух взошёл во мне.

Когда закончил, трижды поцеловав образок, мой голубоглазый сокамерник уже спал, лёжа на боку и кое-как сберегаясь мятой курточкой. В камере было откровенно холодно – но не для меня.

Я встал, поглядел сверху вниз: подсадной урка выглядел беззащитным – а меня защищала самая могущественная сила, какая только есть.

8

Ночь провёл в н е м о т с т в е, в безмыслии. Болела спина и правый бок. Меня тоже повредил огонь, но, к счастью, я не треснул, как Читарь; повезло.

Утром открылась дверь, – некто равнодушный, камуфлированный, с дубинкой на поясе, велел:

– Ильин! С вещами.

Я немедленно исполнил.

Никола Можайский отдельно предупредил: с вертухаями не ссориться, не задирать их, не скандалить, не дерзить, ничего не просить, не требовать; им всё равно, будь ты хоть убийца, потрошитель, им главное – чтоб не создавал проблем.

Вывели из камеры.

– Вперёд. Шустрее! Направо! Вверх по лестнице!

Вновь я оказался в том же кабинете; тут было холодно – видимо, на ночь открывали форточку, проветривали обстоятельно.

Здесь меня встретили двое: кроме Застырова, был ещё узкий, как нож, пахнущий дезодорантом мужчина в заношенном пиджаке, с кое-как приглаженными лохмами соломенного цвета, – следователь Вострин. Дух его был совсем невелик, но твёрд, похож на ядовитое, йодовое облако. У психологов это называется “отрицательное обаяние”.

– Антип, – произнёс Вострин. – Как себя чувствуешь?

– Отлично, – ответил я.

– Жалобы, претензии – есть?

– Конечно, нет, – сказал я. – Какие претензии? Никаких.

– Хорошо, – похвалил Вострин. – А что же ты, Антип, не сообщил, что тебя в городе Можайске задержала полиция?

– Не знаю, – сказал я. – Как-то даже в голову не пришло… Волновался… А что, это важно?

– Конечно, важно, – произнёс Вострин. – Вот тут нам материальчик прислали. 26 апреля ты был задержан на железнодорожном вокзале города Можайска за распитие алкогольных напитков.

– Было дело, – ответил я. – Баночку пивка дёрнул, опохмелился. Подошли менты… Ну то есть, извините, сотрудники… Оформили нарушение, выписали штраф. Ещё, сказали, на работу сообщат. Быстро отпустили. А в чём проблема?

– А сам как думаешь? – спросил Вострин и оглянулся на Застырова, но тот смотрел мимо меня.

– Получается так, гражданин Ильин, – продолжал Вострин, легко сменив свойский тон на официальный, – что ежели вас 26 апреля задержали на вокзале Можайска, то вы никак не могли в тот же самый день быть у себя дома, по месту постоянной регистрации, и устроить поджог.

– Ну да, – сказал я. – Пожар начался без меня. Вчера я Олегу… то есть гражданину Застырову… это уже говорил. Зачем мне свой дом поджигать?..

– И кто же, – спросил Вострин, – его поджёг?

– Не знаю. Может, короткое замыкание. Может, кто спичку кинул. Я без понятия. Я сейчас думаю о том, где мне жить.

– Может, поживёшь у своего друга? – аккуратно посоветовал Вострин. – У господина Читаря, в деревне Криулино. У него там есть дом и богатая библиотека.

– Читарь мне не друг, – сказал я. – Дальний родственник, тройная вода на киселе. Мы с ним только по праздникам перезваниваемся. Он тоже верующий, как я. У нас нет ничего общего, кроме веры в Единого Бога Отца, Творца небу и земли. Спросите у него, он подтвердит.

– Спросим, – хладнокровно пообещал Вострин. – Уж ты не сомневайся. И у него спросим, и у тебя. У всех спросим. Пока мы тебя отпускаем. Здесь вот, – он двинул по столу бумагу, – постановление о взятии подписки о невыезде. Распишись, где галочка поставлена.

Я расписался в четырёх местах. Вострин отдал мне паспорт.

Застыров так и смотрел мимо меня: то в окно, то в углы кабинета. По-моему, он меня ненавидел.

– Кстати, Антип, – сказал Вострин, снова очень ловко сменив тон на бытовой, тёплый. – У меня сестра сдаёт комнату. Все удобства, центр. Цветной телевизор. Хочешь, я тебя устрою?

– Спасибо, гражданин начальник, – ответил я. – У нас при фабрике есть общежитие, я пока там перекантуюсь.

Предложил продиктовать адрес общежития, но Вост- рин небрежно ответил, что и так знает: место, мол, знаменитое, и, кстати, криминогенное, – потом вручил мне пропуск, и с этим пропуском я вышел на свободу.

9

Уже стоя на крыльце и щурясь на благодатное, щедрое солнышко, вдруг сообразил, что все участники событий – и я, и Никола Можайский, и оперативник Застыров, и следователь Вострин – одновременно ошиблись, и всерьёз, едва не фатально.

Они не спросили, где мой сотовый телефон.

А я, оставив телефон в пылающем подвале, не озаботился купить новый аппаратик, не восстановил сим-карту с прежним номером.

Если б я, согласно легенде, действительно поехал в Можайск – я бы взял с собой телефон, и этот телефон был бы сейчас при мне.

“А вдруг это всё игра? – подумал я. – А вдруг они нашли на пожарище мой телефон, оплавленный огнём?”

И вот – вместо того, чтобы радоваться удачному исходу дела, я устремился, бегом, оглядываясь и нервничая, в ближайшую лавочку сотовой связи, попросил срочно восстановить сим-карту, заполнил заявление, заплатил, долго ждал, изнывая и переживая, – и немного успокоился, только когда мне вручили новый аппаратик.

Проверил входящие – входящих не было. Последние звонки и сообщения датировались 26 апреля – днём пожара.

Я не знал, радоваться мне или тревожиться, бояться либо расслабиться.

Конечно, все важнейшие комбинации цифр я помнил наизусть: Читаря, Отщепенца, Застырова, Пахана, Геры Ворошиловой.

Никола Можайский своего номера мне не дал.

Я не стал никому звонить, отправился пешком через утренний, нагреваемый солнцем город прямо на нашу знаменитую набережную, состоявшую из трёх неравных частей: сначала старая, деревянная, построенная ещё при Сталине, а в позднейшие времена кое-как подлатанная, признанная исторической ценностью, – в сбережении этой ценности самое активное участие принимал покойный Пётр Ворошилов; затем железобетонная часть, место прогулок, гулянок и свиданий, сейчас безлюдное; наконец, дальше – просто асфальтовая тропа вдоль пологого заболоченного берега, территория любителей рыбалки.

Наше фабричное общежитие, двухэтажное, некрасивое, построили ещё в советские времена, изначально – как туберкулёзный стационар; потом оказалось, что в городе не столь много туберкулёзных больных, и заведение закрыли, оно годами стояло брошенное и заколоченное, пока на горизонте не возник великий Пахан. Он то ли купил объект, то ли взял в аренду, долго ремонтировал за свой счёт, вложил аховые капиталы и учредил общежитие для фабричного пролетариата, но только в одной половине здания; в другой расположилась гостиница в две звезды, хостел, скромнейшее, но вполне коммерческое предприятие.

Отыскал дежурную по общежитию, крупную, краснолицую женщину с громким голосом, развязную и, по-видимому, очень решительную – другие на этой работе не задерживались, – и она, позвонив на фабрику и разузнав, кто я такой, и посмотрев на меня с уважением и опаской, отвела меня в комнату с тремя кроватями – две были заняты, третья досталась мне. Никого не было, мои пока незнакомые соседи давно отбыли на работу, оставив после себя обыкновенный мужской беспорядок, запах пота, носков, табака, перегара, зубной пасты, варёной колбасы.

Ветхое полотенчико, брошенное на столь же ветхое одеяло. Колода игральных карт. Бытовая изнанка бедняцкого, неприкаянного существования.

Хозяйка положила на мою кровать стопку постельного белья и проинструктировала:

– Не пить, не курить, соблюдать тишину и порядок. За нарушение – выселяем сразу.

Молча кивнул.

Я не собирался тут жить – только зарегистрироваться. Пришло время мне распрощаться с городом Павлово.

Для вида я выложил свои вещи из сумки, пустую сумку затолкал под кровать, застелил постель, ненужные мне сигареты поместил в тумбочку, одну пачку распечатал, две сигареты вынул и сунул в карман: создал примитивную иллюзию пребывания. Когда-то я этот фокус подсмотрел в старом, советском ещё, фильме “Прохиндиада” – там главный герой, придя утром на работу в некое учреждение, вешал пиджак на спинку своего стула, и уходил на весь день по личным делам; коллеги видели пиджак и полагали, что человек где-то здесь, выбежал на минуту и сейчас вернётся.

Конечно, все эти приёмы не обманут умного человека – допустим, того же оперативника Застырова, – но я теперь увижусь с ним нескоро или вообще никогда.

Застыров далеко не юноша, он вот-вот начнёт стареть – а я не начну.

Потом он поседеет, выйдет на пенсию, сгорбится, потом умрёт, а я останусь таким же. Этот путь я проходил много раз. Истуканам лучше не заводить друзей и спутников жизни. Читарь вот – никогда их не имел. Вожжался только со своими, издолбленными.

Из общежития вышел с облегчением. Мне там не понравилось: слишком уныло и неуютно. Даже в камере изолятора было веселее: в тюрьме люди, хоть и самые бестолковые, так или иначе превращаются в трагических героев, в страстотерпцев, а в рабочей общаге они – фигуры временные, ото всего оторванные, живущие одним днём. На фабрике даже грузчикам неплохо платят, а в городе достаточно одиноких стариков, сдающих комнаты. Ютиться на койке в общежитии будет только тот, кто плывёт по течению, кто перестал управлять собственной судьбой.

И снова я сам себя одёрнул: “Гляди-ка, Антипка, вот ты уже судишь других, кидаешь приговоры свысока! Заглядываешь в чужие карманы! Крестишь дураками людей, которых в глаза не видел! Мало ли у кого какие причины жить в полутёмной ночлежке? Вор, грабитель, поджигатель, угонщик, лгун – а теперь вдобавок индюк, надутый гордыней! Откуда это в тебе? Или ты всегда таким был? Сам себя обманывал?”

В дурном настроении, опустив глаза, пешком вернулся в центр города, сел в “Каравеллу” и поехал к себе в Чёрные Столбы.

Уже не к себе, конечно.

Уже отлеплялся душой от города Павлово, от холмов, от сосновых и еловых чащ, от своей спрятанной, тишайшей деревни – сколько в ней прожил? Жил как человек, окна мыл два раза в год, имел стиральную машину, банковскую карточку.

Куда подевалось это всё? Годы трудов праведных – куда их смыло?

Бога времени в индуизме звали Кали.

Бога времени у древних греков звали Хронос. Самый древний, первоначальный, породивший воду, воздух и огонь. Хронос никогда не старел.

Для язычников время текло иначе: мир двигался по кругу, история стояла на месте. Ничего не исчезало и ничего не появлялось, всё сущее было всегда, вовеки; человек, курица, дождевой червь, ягода смородины – просто переходили в нужный момент из одной вселенной в другую.

Почему же теперь люди, вооружённые молекулярной биологией и квантовой физикой, так боятся времени, склоняются перед его мощью, как будто оно – безжалостный бог, неутомимо собирающий свою жатву? Почему поэты мечтают остановить время, а фантазёры страстно желают просверлить его, как деревянную доску, и путешествовать в прошлое и будущее? Почему за нами отовсюду наблюдают циферблаты, напоминая о беге минут? Не будет ли верным предположить, что каждый циферблат, каждый светящийся экранчик, где обязательно горят четыре знака, разделённые двоеточием, – это алтари Хроноса? И мы – да, жертвуем этому богу, как жертвовали богам три тысячи лет назад, только проливаем не кровь – отдаём своё внимание; но это одно и то же. Каждый по пятьдесят раз в день смотрит на часы. Один взгляд – секунда. И потом ещё три, пять секунд на простые размышления: ага, уже половина третьего, не пора ли обедать? Если посчитать – средний человек тратит ежедневно пять или десять минут просто для бессознательного, автоматического контроля за временем. Это и есть жертва. Незаметная, взимаемая по малой крупице. Но этому богу хватает: он умён, он всюду, он берёт свою долю тайно, бесшумно, без воскурения благовоний, без ударов в бубны, без пения акафистов – мгновенно, технологично.

В Чёрных Столбах время не двигалось: стояло, аки столб, согласно названию деревни. Птицы пели так же восторженно, как сорок лет назад, и колёса моей машины так же переваливались по ухабинам. Если бог времени есть – он явно уделял основное внимание миллионным городам, а Чёрными Столбами пренебрегал совсем.

10

В конце апреля тут было тихо: нашествие громогласных, гиперактивных, бодрых городских с детьми и шашлыками, с собаками всех мастей и музыкой всякой громкости и всяких жанров ожидалось позже, на майские праздники, – а пока реальность замерла в предчувствии, томилась в полудрёме, ожидая первых гроз, первых накатов настоящего тепла, первых выбросов буйства; пока что тут, невзначай, поверху, реял терпкий печной дым, и лохматые толстые коты хищно прохаживались в поисках доступных кошек; мир и безмолвие казались непобедимыми.

Никогда бы я не уехал отсюда, если бы не обстоятельства.

Пожарище – уже не моё, да. Ничего моего тут нет, всё сожрал огонь, оставив стены, похожие на гнилые зубы, и забор, теперь выглядевший насмешкой, отличный крепкий забор; разобрать бы его да продать, но кому? Что я за него выручу?

У забора увидел фигуру в розовой куртке, с двумя пластиковыми жбанами в руках; напрягся сразу, занервничал, потом узнал, вышел из машины, улыбнулся:

– Здравствуй, Зинаида.

Она разрыдалась, подбежала, обняла, уткнулась в воротник; в таких случаях мужчина обычно не знает, что делать, стоит столбом или джентльменом, это примерно одно и то же.

– Мы уж все тебя похоронили, – сказала, прижимаясь.

“Кто – все?” – удивился я, но вслух сказал:

– Поторопились.

Сам цинично подумал, что Зинаида сейчас предложит пожить у неё, – я ж теперь погорелец, бездомный, бесхозный мужичок, – но не предложила, разжала объятия, молча отступила назад.

Нет, она была не из тех стареющих, на многое согласных девушек, что подбирают по канавам абы каких мужичков. Я увидел по глазам: порыв её – искренний, товарищеский, человеческий, если угодно – соседский, безо всякого расчёта.

– Вот, – сообщила она, – шла на родник за водой, и остановилась поплакать.

– Ты, – сказал я, – возьми себе, что хочешь.

Она усмехнулась; слёзы высохли. У взрослых женщин слёзы быстро высыхают.

– Да что ж тут брать? Одни угли.

– А вон, гляди, сковородники чугунные, таких сейчас не делают. Бери, не стесняйся.

– Спасибо, Антип, – ответила Зинаида. – Но я вроде не настолько нищая. У тебя страховка-то была?

Вопрос про страховку мне уже задавал Застыров, и теперь я вздрогнул, сообразил, что он наверняка опросил всех жителей, задавая насчёт меня самые каверзные вопросы, а Зину-из-магазина опросил особенно подробно, – она тут у нас самая, что называется, вменяемая.

– Нет, – ответил я. – Никогда даже в голову не приходило. Но ты за меня не волнуйся, я не голодранец. Пока поживу в общаге, потом буду ставить новый дом.

– Мы тебе поможем, – твёрдо пообещала Зинаида. – Всем селом поможем! Ты только от нас не уезжай. Ты ж тут один молодой мужик, ты не уезжай никуда, Антип. А кто тебя поджёг – тот сам изнутри сгорит, сдохнет в муках, тварь! Проклят будет, и вся семья его!

Зинаида показала пальцем в небо, призывая высшие силы в свидетели.

– Вполне возможно, – сказал я, и на том попрощались.

Зинаида, видимо, хотела ещё поговорить, но поняла, что мне не до неё, подхватила свои пластиковые баклаги и ушла в сторону оврага, оглядываясь.

А я направился в лес, туда, где мы с Читарем давеча прикопали нашу статую.

От неё шёл дикий, неприятный запах горелого жира, и вся она, извлечённая из земли, напоминала обгоревший труп; я даже перекрестился. Пришлось подождать, наблюдая издалека, пока моя приятельница Зинаида проследует в обратном направлении, уже с полными баклагами.

При свете дня я внимательно осмотрел статую и остался доволен: огонь её не повредил. Жир весь выгорел, и кое-где по поверхности пошли коричневые пятна, но их, я знал, легко можно содрать наждаком.

А вот перетаскивание фигуры оказалось проблемой: слишком велика тяжесть, – и мне пришлось провернуть целую технологическую операцию: подогнать “Каравеллу” ближе, обвязать фигуру тросом и выволакивать, осторожно и помалу, чтоб не отломилась голова, потом оторвать от забора доски, собрать из них трап – одним концом в багажный отсек, другим в землю, – и заволакивать груз по трапу, и притом оглядываться: Зинаида по пути обратно могла встретить других соседей, а они, прослышав о моём возвращении, обязательно заявились бы посочувствовать от чистого сердца. К счастью, никто не пришёл, и я спокойно довёл работу до конца; заровнял яму в лесу, замёл следы, а фигуру, надёжно упокоенную, укрыл брезентом, и ещё отдельно положил тряпку под голову. Голова сидела крепко.

Не медля ни минуты, сел за руль и погнал прочь.

Я сильно рисковал. Повстречайся мне сейчас Застыров – он без дискуссий запер бы меня обратно в КПЗ, а статую изъял, и догадался бы обо всём. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять: голова та самая, краденая.

Напряжение не отпускало, пока не выехал на прямик до Москвы. Тут выключил телефон и открыл окна, чтобы холодный дорожный ветер меня успокоил.

Много всего натворил, да. Но с пути не свернул, а главное – всё, что сделал, сделал не для себя, а для своих любимых собратьев, и ещё для одной девушки.

Она, конечно, меня простит. Хорошие люди умеют прощать. Прощение – такой же естественный процесс, как дыхание.

11

1992

В середине осени Читарь вызвал меня телеграммой, указал адрес: село Дальнее Владимирской области. Телеграмма начиналась со слов “дядя встретил племянника” – условный сигнал, шифр, означающий: найден ещё один истукан.

Между тем православные в тот год чувствовали себя неуверенно. С одной стороны, великое отъединение церкви от власти прекратилось: красные антихристы, когда-то грабившие и взрывавшие храмы, неожиданно побратались со священством и с огромной помпой вместе отметили тысячелетие крещения Руси. Вроде бы народ возвращался к Богу, и бывшие секретари обкомов теперь отстаивали службы, крестясь и припадая к образам. Тогда ещё не говорили “переобулся в воздухе”, говорили – “перекрасился”. С другой стороны, сама отчизна как будто позабыла о своих детях. Деньги обесценились, телевидение ежедневно сообщало о катастрофах и погромах. Кто вчера был сыт – сегодня ложился спать голодным, кто вчера надеялся на Бога – сегодня пошатнулся в вере или даже отпал от Церкви. Она предлагала, как всегда, терпеть и не впадать в уныние, однако матери не могли объяснить своим детям, что это такое: дети хотели есть, матери тоже.

От Москвы до Владимира доехал на электричке, на вокзале нанял таксиста, наголо бритого, дал бумажку в двадцать долларов. Таксист её обнюхал и прогладил пальцами, подозревая подделку; взрослый мужик с повадками подростка-хулигана, ему хотелось дать по шее, я удержался с трудом.

По пути он три раза попросил у меня сигарету, и я три раза ответил, что не курю.

Отыскали храм. Возле ограды стоял огромный, графитового цвета джип “Nissan Patrol” с запотевшими стёклами: шёл холодный дождь.

Таксист увидел джип, что-то для себя понял, на прощание назвал меня “братаном” и пожелал удачи.

Я молча поднял воротник и вышел.

Из джипа навстречу мне вышли двое: Читарь, одетый бедняком – брюки с пузырями на коленях, полы пиджака торчат из-под короткой курточки, старые туфли, – и второй, осанистый, в длиннополом чёрном пальто, с зачёсанными назад волосами. Во взгляде серых глаз глубоко пряталась неуверенность: кто-то не разглядит, но я разглядел. Пётр Ворошилов, историк, искусствовед, кандидат наук, тайный союзник деревянного народа. Лицо героя, значительное, интересное – такие нравятся женщинам. Уверенный, сдержанный, узкие губы, идеально выбрит. Сильный запах табака.

– Наш лучший реставратор, – представил меня Читарь.

– Пётр, – сказал Ворошилов, протягивая руку.

Его дух был велик, но пребывал в маете, в сомнениях.

До сего дня мы с ним виделись несколько раз – но он меня, конечно, не запомнил. Так было даже лучше. В присутствии людей, облечённых властью и любящих власть, я предпочитал держаться скромно, не лезть вперёд, дабы не толкаться локтями с другими желающими урвать от барских милостей; важнее было сохранить собственное достоинство.

– Пойдёмте, – предложил Ворошилов, и мы, под дождём, зашли в ограду храма; там нас встретил молодой попик с улыбкой на бледном, в розовых прыщах, личике, представился отцом Иоанном, суетливо кружил вокруг важных гостей, подставлял зонт, излагал тонким, но звонким голосом: вот, прихожане нашли, принесли, а мне эту штуку девать некуда, да и нельзя такое хранить в ограде, уже решил огню предать, но позвонил за советом епископу Даниилу, а тот дал ваш номер, – тут попик слегка поклонился Ворошилову, – слава богу, так удачно всё получилось, чаю вот вам уже согрел, сейчас пойдём выпьем, с баранками.

Обошли храм вокруг.

На задах, у облупленной стены, в луже воды лежала деревянная фигура, сгнившая по краям.

– Вот, – произнёс попик.

Ворошилов оглянулся на Читаря. Тот оглянулся на меня.

Я присел, осмотрел, низко наклоняясь. Прочие сопели позади.

Скульптура, разумеется, пострадала. Её прятали где-нибудь в сарае, но несколько лет назад выкинули под открытое небо, – наверное, место понадобилось под более насущное барахло. Далее природа сделала своё дело. Где-то сгнило, где-то поел жучок. Лицо обезображено, снесено ударом топора, руки также отрублены на уровне плеч. Порублены и ступни, однако ноги выше щиколоток уцелели. Колени выразительные, острые, хорошо сохранились; колени – как ладони, как глаза – выражают суть. Безусловно, то был круглый образ Сына Божия. Когда-то был покрыт левкасом и затем крас- кой, во множество слоёв; но всё покрытие в позднейшие времена снесено водой, снегом и грязью, стёрто, и обнажена основа, скорее всего – из бука, но тут надо проверять. Спина и затылок пострадали больше, грудь и живот – меньше. Работа грубая, на грани примитива: умелец, сделавший эту статую, был преисполнен желанием, но не чутьём к прекрасному. У него, однако, хватило ума соблюсти пропорции. Чресла узкие. Общее состояние – удовлетворительное, артефакт подлежит восстановлению, но если бы я, будучи простым селянином, нашёл бы эту статую на помойке – я бы не обратил внимания; она отрухлявела, она не годилась даже на дрова.

Представил себе, как образ стоял в храме – раскрашенный, торжественный, в свечном мерцании. Реющий в жарком мареве, с белым лицом и чёрными глазами, в синем хитоне с золотыми узорами: к его стопам припадали, их, может, даже лобызали. Его окуривали ладаном, на него смотрели снизу вверх, регулярно подновляли; его любили. Он впитал молитвенное усилие тысяч людей. Вчера – святыня, сегодня – гниющий мусор.

Посмотрел на Читаря – тот кивнул Ворошилову.

– Мы заберём, – сказал Ворошилов, улыбаясь попику. – Художественной ценности не имеет, но для музея – пригодится. Когда отреставрируем – упомянем вас в каталоге, с особой благодарностью. Каталог пришлём вам по почте, но это нескоро будет.

– Дай бог, – мирно ответил попик.

Дождь усилился.

Ворошилов вынул из кармана фотоаппарат, попросил нас отойти и сделал десяток снимков, с разных точек и разного расстояния, предложил попику встать рядом с лежащей в воде фигурой, запечатлел и попика. Тот мирно подчинялся командам и вздыхал.

– Мы вам заплатить не сможем, – сказал ему Ворошилов, убирая фотоаппарат в карман. – Иначе придётся оформлять накладные и квитанции. Но на храм – пожертвуем.

Попик повеселел и увёл Ворошилова.

А мы с Читарем, уже мокрые с головы до ног, подняли фигуру и понесли к джипу. Когда приблизились – из машины вышла женщина в ярком плаще, с капюшоном на голове.

– Сейчас! – звонко крикнула она, и быстро открыла тяжёлую дверь багажника, щёлкнула замками, складывая второй ряд сидений, раскатала внутри полиэтиленовое покрывало, приготовленное, очевидно, специально для такого случая; мы с Читарем аккуратно вдвинули фигуру.

Я много видел автомобилей, и советского изготовления, и японских, и даже американских, и впереди сидел, и сзади, и сам умел водить, – но такой чистый багажный отсек наблюдал впервые; в таком багажнике хотелось жить. Мокрая, воняющая деревянная колодина в этом багажнике выглядела чужеродно, конфликтно; в такой стерильный багажник надо было помещать корзины со сладкими фруктами, и ещё собачку с бантиком на ошейнике, но никак не чёрную деревяшку.

На женщину в плаще я тогда не обратил внимания. Она вежливо представилась: Елена Константиновна. Устроившись внутри машины, вытащила из-под ног термос, налила себе горячего, пахучего – чаю с лимоном и имбирём? – предложила нам – мы с Читарем отказались. Женщина сняла капюшон, поправила густые светлые волосы, затем в руках её появилась удивительная штуковина – маленький компьютер, раскрывшийся, словно книга; на экранчике засветились некие таблицы; женщина углубилась в их изучение, деловито щёлкала кнопками, про нас забыла.

Долго, больше часа, мы ждали Ворошилова – он, наверное, пил чай с баранками, перешучивался с попиком, вручал ему деньги. Мы сидели в джипе, обсыхая и наслаждаясь. Глупо сказать, но в поповских горницах я бывал множество раз, а внутри такой дорогой машины сидел впервые. Когда высох и устроился поудобнее – стал думать про нашего нового брата, чудом извлечённого из мокрых грязей. Нужно было потратить полгода, чтобы восстановить его, безо всякой гарантии, что оживёт.

Ворошилов вернулся – возбуждённый, деловой. Хозяйским движением открыл дверь, сель за руль, оглянулся на нас.

– Триста долларов дал.

– Большие деньги, – с уважением сказал Читарь.

Ворошилов управлял машиной уверенно или даже лихо. Наверное, хотел произвести впечатление на свою красивую спутницу. Она убрала свой волшебный компьютер и гладила Ворошилова по правому колену. Мы с Читарем сидели позади, спинами к бортам, и придерживали руками статую, чтобы с неё не сыпалась труха.

– Большое дело сделали, – сказал Читарь Ворошилову. – Спасибо вам, Пётр Георгиевич.

– Чепуха, – небрежно отозвался Ворошилов, поворачивая руль одной рукой, а в другой держа длинную пахучую сигарету, – мы всех найдём! Вообще всех! По деревням! По любым помойкам! В России уцелело свыше ста тысяч скульптур, это моя оценка как эксперта. А я сейчас – эксперт номер один, без ложной скромности. У меня – рекомендательные письма от Союза художников, от Союза архитекторов, и отдельно – от Глазунова! А Глазунов, как вы понимаете, – фигура! Поинтересуйтесь! У меня – рекомендация от Академии наук! В Москве, конечно, эти бумажки всем пофигу, но на местах, в провинции – они работают! Там, рядом с вами, лежит кожаная папка, откройте, гляньте – всё поймёте! Печати, подписи, просьба оказать любое содействие. Наша схема – идеальная. Человек нашёл где-то у бабки на чердаке деревянную статую – куда он её понесёт? Разумеется, к батюшке в храм. Зачем он то делает? Если верующий – по велению сердца, если неверующий – из любопытства: вдруг эта штука денег стоит? А денег сейчас нет ни у кого, такие времена. А батюшка что делает? Он звонит в епархию, спрашивает совета. А в епархии у епископа есть моя визитная карточка. Лучше не придумать. Главное сейчас – деньги. Туда сотку, сюда триста. Конечно, ерунда собачья, но напрягает. Надо выходить на международный уровень. Французы и американцы живо интересуются. Готовы брать, готовы платить. И это реальные ценители. Пять тысяч баксов за экземпляр, в хорошем состоянии, – легко! А то и семь! Тут вопрос финансирования встаёт жёстко. Но перспективы – глобальные. Сейчас Россия в моде. Потом это пройдёт, и наши деревяшки никому будут не нужны. Деньги – мусор, деньги есть и будут. Главное – поднять тему, накачать капитализацию. На таком материале на Западе люди делают себе пожизненные карьеры. Не миллионы, конечно, – но сотни тысяч долларов, гранты со всех сторон. Вы просто не понимаете. Я не выжига, я не хочу продаться в Гарвард, я – с вами, я – учёный, но вы должны понять! Мне предлагают лекционные туры, меня зовут, я востребован! Это – тренд! Понимаете слово “тренд”? Вчера тренда не было, завтра опять не будет. Через десять лет нас всех снесёт история. “Деревянные фигуры?” – спросят нас. Скучно, старо, было. Так нам скажут. Пока тема есть – её надо седлать! И я – тот человек, который готов её оседлать. Кроме меня – некому. Я вас поведу.

Провозглашая это, Ворошилов непрерывно испускал сигаретный дым и элегантно закладывал виражи, выводя тяжёлую машину по поворотам на трассу. Я упирался руками и ногами, и придерживал сгнившего истукана.

Читарь кашлянул.

– Я одного не пойму, – сказал он. – А зачем французам и американцам покупать русские деревянные скульптуры? Они же – католики, у них своих скульптур навалом.

– Коллекционеры, – ответил Ворошилов. – Чудаки с большими деньгами. Там очень развит рынок антиквариата. Русское религиозное искусство ценится.

– А зачем, – спросил Читарь, – нам обслуживать американских чудаков?

– Чтоб выйти на их уровень. Так в науке делаются карьеры. Каждая публикация в западном научном журнале – на вес золота. Я тебе уже объяснял. Всё упирается в публикации.

Я открыл рот, чтоб спросить, зачем нам продавать американцам и французам наших сестёр и братьев, “по пять тысяч баксов за экземпляр в хорошем состоянии”, – но вовремя прикусил язык. Девушка, сидевшая рядом с Ворошиловым, – то ли жена его, то ли подруга – не принадлежала к нашему народу; от неё слишком сильно пахло духами, пудрой, при ней следовало помалкивать. Для неё мы с Читарем были просто реставраторы, скромные парни- умельцы.

– Тут два фактора, – уверенно продолжал Ворошилов. – Два прямо взаимосвязанных фактора. Научный авторитет – и финансирование. Сейчас у меня есть и то, и другое. И я не упущу свой шанс. Ваша задача – сосредоточиться на реставрации.

– Дак это, – сказал Читарь простецким тоном, – тут малость не вяжется. Если таких фигур пятьдесят – они считаются редкостью, цена на них подскакивает. А ежели таких фигур будет десять тысяч – цена на них упадёт.

– Правильно мыслишь, – похвалил Ворошилов. – Абсолютно правильно мыслишь, дружище! Но всё в наших руках. Сколько их есть – только мы знаем. Это называется монополия. Мы действуем, как голландский “Де Бирс”, есть такая корпорация, монополист на мировом рынке алмазов. Цена падает – мы ограничиваем выход товара на рынок. Цена поднимается – мы выкидываем новую партию. Мы контролируем цены в мировом масштабе. Рынок наш, мы его полностью подминаем под себя. Мы не коммерсанты, мы не делаем деньги, – но без денег мы работать не можем. Вы ж не знаете, сколько стоит содержать мастерскую в Москве, чтоб там поддерживать нужную влажность, оплачивать аренду, охрану, страховку от пожара. А закупить материалы? Знаете, сколько стоит брус из красного дерева? Я еле тяну, я ничего себе не могу позволить. Допустим, тут на днях приезжали коллеги из Сербии – а мне их не на что было в ресторан сводить, буквально. Всё очень непросто, отказываю себе в элементарном.

– А зачем мастерская в Москве? – спросил Читарь, удерживая простецкий тон. – Можно, например, в Ярославле. Там сильно дешевле будет.

– Не будет, – веско ответил Ворошилов. – Я на одном топливе разорюсь, туда-сюда мотаться. Всё уже десять раз просчитано. Мастерская – только в Москве, чтоб туда водить иностранных гостей. Ты не понимаешь, о чём говоришь. Профессиональный фотограф, который сделает снимки фигуры со всех сторон, и потом пришлёт их мне в цифровом виде, – стоит пятьдесят долларов. У тебя есть пятьдесят долларов? А компьютер есть? А сканер? А переводчик есть, с русского на греческий? Или на итальянский? Всё непросто, дружище. Тут сэкономил – там пролетел. А человек, приехавший из Германии, искусствовед из Мюнхена, – я ж ему не скажу, что у меня пустые карманы? Он меня просто не поймёт. Сегодня приехал – завтра не приедет. Надо соблюдать этикет. Ноблесс оближ – понимаешь? Положение обязывает!

Ворошилов обернулся к нам, не отрывая рук от руля.

– И это вы ещё всего не знаете. Я в своей конторе самый успешный, на меня смотрят как на полубога. У меня аспиранты работают, вот Лена – тоже аспирант. Все студенты ко мне хотят, потому что у меня – перспектива, шёлковый галстук и японский джип. Все думают, что я самый хитрый, что у меня брат – в Канаде, сестра – в министерстве культуры, а у дедушки – четырёхкомнатная квартира на Малой Бронной. Переубеждать бесполезно, всё равно не верят. Потому что люди верят в мечту. А зачем разубеждать? Пусть верят. Моя мечта – поставить наше дело на солидную основу. Так будет лучше для всех, и для вас в первую очередь.

Он ещё много всего наговорил; я видел, что он возбуждён, доволен и собой, и своей спутницей, ловившей каждое его слово, и успехом предприятия: ещё один истукан найден, такое бывает не каждый день, и даже не каждый год.

В Москву приехали по темноте. Сначала я, по старой привычке, пытался запомнить дорогу, потом запутался в поворотах и переулках; где-то между Пятницкой и Новокузнецкой, в тёмном и тесном дворе, пахнущем кошками, при свете фар мы перенесли статую из машины в помещение на первом этаже, пустое, гулкое и холодное. Тащили, разумеется, мы с Читарем, но Ворошилов тоже участвовал: открывал и придерживал многочисленные скрипучие двери.

– Это будет мастерская, – сказал он. – Света пока нет, отключён. Но зато есть документы на аренду. Пришлось схлестнуться с одним торгашом, он тут хотел делать магазин, даже угрожал. Но я надавил через мэрию, и ещё нажаловался в Архнадзор. Торгаш хотел прорубать выход на улицу, а здание – памятник архитектуры, стены и фасад трогать запрещено. И между прочим, там в стену с фасада вделана старая икона, Святая Параскева Пятница, можете пойти, посмотреть. Короче, господа, привыкайте, тут будут ваши рабочие места. Дайте мне три дня, чтоб я тут всё привёл в порядок, и можете приступать.

Мы с Читарем из вежливости походили, осмотрелись, переглянулись – и распрощались.

Ворошилов предложил подвезти нас до метро, но Читарь ответил, что у него после шестичасовой поездки затекли ноги.

Зашагали прочь по щербатому тротуару, мимо ярко освещённых дверей коммерческих магазинчиков. Редкие прохожие обходили нас стороной. Пусть и бедно одетые, но мы выглядели спокойными, укоренёнными в реальности, – а вокруг всё источало тревогу, психопатическую дурь. Пролетали мимо ржавые “Мерседесы”, осёдланные коротко стриженными разбойниками. Нищие побирушки прижимались к стенам. Доступные женщины в сетчатых колготках улыбались накрашенными ртами.

– Блажь это всё, – сказал мне Читарь. – Его куда-то не в ту сторону понесло. Зачем нам мастерская в центре Москвы? Наше дело – тайное. Придётся его как-то переубеждать.

– Деньги, – ответил я. – Он любит деньги.

Читарь засмеялся.

– А то я не знаю, – сказал он. – Откуда у научного работника такая машина, как ты думаешь? Я плачу ему николаевскими золотыми червонцами, он носит их к барыгам и меняет на доллары. Всё, что у него есть, взято из моего кармана.

– А девку разглядел? – спросил я.

– Девка как девка, – ответил Читарь. – Таких девок сейчас полно. Она его ученица и любовница. Ворошилов уже две статьи напечатал, где она значится соавтором. В науке так принято.

– А если он ей про нас рассказал?

– Рассказать – не показать. Люди словам не верят. Люди верят, только если глазами увидят и руками потрогают. Так уж они устроены. – Читарь грустно улыбнулся. – Были времена – они верили в снежного человека, искали его, книги писали про него. Жизни свои на это тратили. Людям нужны сказки. Вчера – снежный человек, сегодня деревянный человек, завтра будет железный человек, – главное, чтобы можно было на этом самоутвердиться, а в идеале ещё и разбогатеть.

Я остановился, взял Читаря за плечо, развернул к себе.

– Слушай, – сказал. – В этой мастерской все двери – деревянные, замки – несерьёзные, а во дворе нет фонаря, темнота. Можем хоть завтра ночью зайти. Я двери просто ногой вышибу, и мы заберём нашего брата, и увезём. Ворошилов – хороший мужик, сильный, деньги любит – это тоже хорошо. С такими проще иметь дело. Но ты же понимаешь, что он – безбожник? Он не живёт в духе. Пусть он ищет наших, потом отдаёт нам – и забывает, и дальше ищет. Мы заберём фигуру, он будет недоволен – но переживёт.

Читарь выслушал, кивнул, – к сказанному отнёсся серьёзно. Даже погладил меня по голове – думал, что я волнуюсь, что я в гневе.

– Братик, – сказал Читарь, – не предлагай мне такого больше. Мы разве воры? Мы святые образа! Разве мы можем злодействовать? Стыдись, Антип, тебе двести семьдесят лет. Люди живут страстями, умей их прощать. Когда мы соединимся с ними, мы станем как они. Страсти управляют живыми, страсти ведут их от колыбели до смерти. Хочешь быть человеком?

– Как и ты, – ответил я. – Как и все мы.

– Тогда привыкай, брат, – сказал Читарь. – Привыкай.

Мы расстались, я уехал на Киевский вокзал, Читарь – на Белорусский.

Мастерскую Ворошилова я больше не посещал. Куда подевался истукан, вывезенный нами из села Дальнего, – так и не узнал. Возможно, его подновил какой-то другой реставратор. Возможно, его, восстановленного, ярко раскрашенного, продали во Францию, или в Америку, в коллекцию какого-нибудь богатого чудака, за пять тысяч баксов, или за семь.

Я не задавал вопросов. Было очевидно, что для продвижения карьеры Ворошилову требуются деревянные фигуры – как доказательство успешного результата, и не одна или две – может быть, десяток. То есть мы, истуканы, должны были пожертвовать несколькими нашими сородичами, чтобы Ворошилов продолжал поиски.

Кто-то сильный и умный – возможно, лидер нашего народа (а ведь у нас, конечно, есть лидеры) – позволил историку Ворошилову действовать так, как он хочет.

Я давно понимал, что наша организация – разветвлённая и влиятельная. Я смутно, неуверенно осознавал это в восьмидесятые годы, когда ещё работала старая, советская система, но когда начались девяностые, когда повсюду заревел циничный и хохочущий капитализм, – я сообразил, что деревянный народ силен и непобедим.

В царствование Петра Алексеевича нас было – единицы. В царствование Александра Павловича – десятки. В XX веке – тысячи.

Поиск новых и новых братьев и сестёр продолжался непрерывно, неустанно, повсюду.

Нами управляли лидеры – сокрытые, мощные персоналии.

Лидерам подчинялись носители знания, мудрецы, способные силой слова обращать дерево в подвижную плоть, такие, как Читарь, – их количество мне неизвестно.

Секреты священной силы, вдыхающей жизнь в деревянных существ, были доступны только узкому кругу умнейших. Про эту силу мне было известно мало: она есть Невма, Святой Дух, любовь Отца, она скрыта внутри самой фигуры, молитвенная сила, состоящая из надежд, просьб, из любви, из пережитых страданий, из духовной работы, из того, что шепчут люди, припадая лбом и губами к святому образу. Эту силу следовало просто освободить, как освобождают из тюрьмы узника, – и тогда истукан поднимался.

Ниже в иерархии располагались такие, как я, – умельцы-реставраторы, способные сопрячь буковые руки с буковым телом, дубовую голову с шеей, ноги со спиной. Таких умельцев ценили, уважали, но не считали уникальными – их было достаточно.

На четвёртой ступени пребывали рядовые истуканы, спрятавшиеся меж людей, неприкаянные, ожившие либо с помощью молитв, либо самостоятельно, уцелевшие кто как сумел, абсолютно разные, с разными судьбами. Найденные в Иркутске вели себя иначе, чем найденные в Барнауле.

Наконец, самый нижний слой составляли тысячи тех, кто ещё спал, кто был спрятан в сараях и закутах по дальним деревням. Те, кого нам ещё предстояло найти и поднять.

Эта простая структура почему-то стала мне ясна и видна именно в девяностые годы. Может быть, причина в том, что сама человеческая система тогда жёстко разделилась на страты: вот бедняки, вот богачи, вот ведущие, вот ведомые, а меж ними – свищет безжалостная пустота.

12

1993

Через год я раскупорил свою кубышку с золотом и поставил деревообрабатывающий цех в Тверской области, близ города Западная Двина. Там же устроил и тайную мастерскую.

Туда Читарь привёз мне, одного за другим, трёх истуканов – двух женщин и мужчину, всех нашёл Ворошилов, все оказались сгнившими, и мне пришлось постараться, чтобы их восстановить. Читарь жаловался, что Ворошилов стал хитрить: если находил хорошо сохранившуюся фигуру – оставлял себе, и помалкивал, а нам отдавал только повреждённых. Действовал по поговорке: “На́ тебе, Боже, что нам негоже”.

Там же, у меня в мастерской, мы подняли новых, Петра и Марию, – но только двоих, третьего не успели.

Ко мне стали приезжать люди в кожаных куртках и спортивных штанах, предлагали продать бизнес. Они видели, что я их не боюсь, и злились. Я тянул, обещал подумать, ковырялся в носу, изображал простака. Отводил их на склад, показывал детали резного иконостаса: сам сделал, в дар местному храму. Кожаные парни, по моде того времени, были все богобоязненные, напоказ набожные, они смотрели на меня с уважением, но продолжали гнуть свою линию: продавай цех, или хуже будет. Они узнали про меня всё: что я чужак, появился ниоткуда, что “крыши” у меня нет, а также нет ни жены, ни детей. Это было для них важно: если прирезать такого одинокого – никто по нему не заплачет.

Пока присматривались ко мне, пока шли многодневные переговоры, с ухмылками и намёками, с использованием выражений “воровской ход”, “пассажир” и “порожняк”, – я терпел, готовился к худшему, ночами восстанавливал очередную фигуру, образ Иоанна Предтечи, доставленный из Сибири, вырезанный из лиственницы, ценнейший, не позднее XV века. Пришлось выписывать из Красноярска аналогичный по плотности лиственничный брус, и почти всё тело вырезать заново: сохранил только голову, кисти рук и часть грудной клетки. Деньги помогли, и помог рынок: я мог купить инструменты и материалы, о которых десять лет назад только мечтал. Наступила счастливая эпоха: не считаясь с расходами, я приобретал долота, фрезы, свёрла, лобзики, лаки, пропитки; работать стало легче и приятнее.

Когда закончил – возгордился. Гордость умельца, создавшего нечто исключительное, опасна, хоть и не имеет ничего общего с обычной мирской, обывательской гордыней. Но в творческом созидательном труде человек уподобляется Богу, и невольно сравнивает себя с Ним, и даже бросает Ему вызов: Ты умеешь – но и я умею, Ты создаёшь – но и я создаю.

Они сожгли меня.

Не сам цех, не пилораму – а только дом и мастерскую: то есть производство хотели сохранить и присвоить, а меня либо умертвить, либо напугать и заставить исчезнуть. Приехали ночью на нескольких машинах, облили стены бензином, разбили окна и бросили внутрь бутылки; полыхнуло люто, мгновенно. А что заявились бандой – так это объяснимо: в банде ответственность размыта, если действуешь один – грех на тебе, и только на тебе, а если вас десять рыл – так и грех делится на десятерых, не столь страшно.

Я едва успел выскочить.

Дом и мастерская сгорели дотла. Погибла и статуя Иоанна Предтечи, восстановленная с таким трудом. Если бы я умел плакать, я бы в ту ночь разрыдался. Дом и пилорама меня не волновали. Сколько таких домов и мастерских я обрёл и потерял за сотни лет? А вот свою работу, скульптуру из сибирской лиственницы, – её мечтал оплакать. То ли себя жалел, то ли усилий своей души и своих рук, то ли результата, то ли всего вместе, – жалел, стоном стонал, воем выл. Грудь себе хотел разодрать – но как, ежели она деревянная?

Стыдно признаться: потом помышлял отомстить, найти поджигателей, руки переломать, пальцы разбить. Но одумался. Какой из меня мститель?

Те кожаные, деловые, все нашли свой конец: кто от пули, кто от ножа, кто от передоза, кто на машине разбился, кто без вести пропал. А главный и самый яростный, тот, кто метал в мои окна бутылки с горючкой, – умер в тюрьме от туберкулёза. Судьба – женщина изобретательная, да.

С тех пор никакого своего бизнеса не учреждал, работал только по найму, пролетарием.

13

Без воспоминаний – кто я такой?

Давлю педаль, “Каравелла” летит сквозь ночь, позади меня – женщина из красного дерева, найденная и воссозданная с большими трудами и чудом спасённая из огня.

Иная женщина в собственного ребёнка вкладывает меньше сил, чем я вложил в скульптуру Параскевы.

В Москву не заезжал, объехал кругом, по кольцевой дороге, ошибся в повороте, заплутал в развязках, дал кругаля в тридцать километров, но, в конце концов, вышел на нужный прямик, и через полтора часа был в Можайске.

Здесь в условленном месте меня встретил Читарь – хромающий, опирающийся на полированную трость, гладко причёсанный и весёлый.

– Жизнь налаживается, братик, – бодро сообщил он мне, забравшись в кабину. – Мой дом в Криулино менты не тронули, даже не входили, – только в окна посмотрели и ушли. Библиотека вся в целости, так мне передали. Здесь езжай прямо, а тут – налево… Никола создал нам все условия… Здесь не гони, будет свёрток на грунтовку… Запомни адрес: улица Поселковая, дом 35. Тут обоснуемся: оставим и фигуру, и машину. Потом ты поедешь в Москву.

При ближайшем рассмотрении я понял, что его бод- рость – наигранная; дух сильно угнетён, глаза потухшие.

– Погоди, – сказал я. – Сначала я посмотрю твою спину.

– Не надо, – торопливо ответил Читарь. – Со спиной всё хорошо. Её замазали левкасом, сразу легче стало.

– А Параскева? – спросил я.

– Никола сказал – займёшься позже. Здесь она в безопасности. Всё будет хорошо, не волнуйся. На территории Можайска Никола абсолютно всесилен. И полиция, и администрация – всё в его руке.

– Как девочка?

Читарь засмеялся.

– Дуняшка? Она в порядке. Я уже купил ей смартфон. Сейчас она увлечена социальной сетью “ТикТок”.

Я кивнул.

– Добро. Что мне надо сделать в Москве?

– В Москве, – ответил Читарь, – найдёшь Отщепенца, нарядишься красиво, пойдёте вдвоём на поминки Ворошилова. У вас будут приглашения от его дочери. Оглядишься, всё разузнаешь. Никола сказал – ты должен вытащить второго истукана. Никола сказал – это твоя задача. У Ворошилова в доме было двое наших. Голова Параскевы – и второй, святой Дионисий. Дочь Ворошилова передаст в дар институту портрет отца, его архивы – и Дионисия. Ты его осмотришь, составишь мнение и прикинешь, как вызволить.

– Ясно, – сказал я, – Дионисий, значит. Но воровать и грабить больше не буду.

– Конечно, – ответил Читарь, – конечно, братик! Не надо грабить, зачем? Забудь про это. Просто выясни, кто теперь владелец и как к нему подойти. Мы выкупим изделие.

– Изделие! – повторил я, и перекатил слово во рту, меж языком и губами. – Изделие! Хорошо звучит. Почему мы раньше их так не называли?

Часть пятая

1

Платяной шкаф Щепы произвёл на меня огромное впечатление. Вдоль этого шкафа можно было гулять. Наверное, две сотни пиджаков, рубах и пальто висели, сжатые плотно, издавая запах парфюма.

– Открылась бездна, звёзд полна, – сказал я.

– Стихи, что ли? – спросил Щепа. – Стихи я люблю. Стихи клиенткам нравятся. Но лучше так: “Среди миров, в мерцании светил, одной звезды я повторяю имя…”

Я потянул наугад первый попавшийся тёмный пиджак, однако Щепа ударил меня по руке.

– Не лезь! Я сам. Ты в этом не разбираешься. Мы, конечно, можем одеться как звёзды, но это будет неправильно. Не та ситуация.

– А какая у нас ситуация?

– Такая, что одеться надо круто, но скромно. Незачем привлекать лишнее внимание.

– Надо чёрное, – сказал я. – Это же будет вечер памяти.

– Тоже верно, – похвалил Щепа. – Но без перебора. Мы же не похоронные агенты.

Он долго рылся в тряпках. Я терпеливо ждал.

– Вот это тебе в самый раз. А вот это – мне.

– А почему, – спросил я, – мне синие джинсы, а тебе – чёрные брюки?

– Потому что ты – кондовая деревенщина, это у тебя на роже написано. А я весёлый, расслабленный житель мегаполиса. И вообще, не лезь с вопросами. Я и так тебе одолжение делаю.

Одежда пришлась мне впору.

– Красиво, – сказал я, глядя в зеркало. – Но всё равно что-то не то.

– Всё то, – ответил Щепа. – Ты просто не умеешь это носить. Пиджак 500 долларов стоит, а ботинки 400. Ты за такие деньги удавишься, вместе со своим корефаном Читарем. И не стой столбом. Одну руку сунь в карман, вторую держи чуть на отлёте, как будто в ней сигарета или бокал. Походи, подвигайся, привыкни. И улыбайся.

– Тут в кармане платок, – сказал я.

– Разумеется, – сказал Щепа. – А ты думал, там стамеска будет лежать? И наждачная бумажка?

– Кстати, про наждачную бумагу. Надо нам спины друг у друга пошабрить.

– Сам себя пошабри, – с отвращением ответил Щепа. – У меня шлифмашинка есть, с длинной ручкой. Обхожусь самостоятельно.

Я понаблюдал, как он изучает себя в зеркале, то отходя дальше, то поворачиваясь, хмурясь, дирижёрскими движениями поправляя лацканы пиджака.

– Вообще, – сказал он, – если хочешь знать, ты безнадёжен. Триста лет в рванине ходил – вот и дальше ходи. Лишний раз убеждаюсь, что был прав, когда от вас сбежал. Не умеете вы жить, чурбаны дубовые.

– А чего ж ты теперь нам помогаешь? – спросил я. – Раньше вроде на три буквы посылал.

– Я и сейчас посылаю, – хладнокровно ответил Щепа. – Только не вслух. И помогаю я не вам. Я помогаю Можайскому. Он дядя влиятельный, с возможностями, с ним дружить выгодно. А насчёт себя ты не заблуждайся. Я тебе не друг. Запомни.

Не сумев совладать с внезапным приступом гнева и отвращения, я в один шаг сблизился с ним, схватил за горло, прижал к стене.

От неожиданности его челюсть прыгнула, зубы щёлкнули громко, звонко.

– Мне твоя дружба тоже не нужна, – сказал я. – Главное, не забудь, что это я тебя собрал. Из десяти разных кусков. – Свободной рукой я ткнул его в грудь. – Вот сюда ударю – и ты развалишься на две части. – Ткнул в живот. – А если вот сюда – то на четыре. Ты мой Голем, а я твой Франкенштейн.

Судя по взгляду, мне удалось его напугать.

– А чего так грубо? – примирительно спросил он. – Мы просто разговаривали! Ты спросил – я ответил!

Я отпустил его.

Он нервно поправил ворот рубахи.

– Злой ты стал. Раньше был добрый.

– Нет, – ответил я. – Не злой. Я стал разный.

Далее, в попытке скоротать время, уселся перед телевизором – ненужно огромным, – а Щепа, одетый в чёрную пару, напомаженный, вальяжный, смахивающий на эстрадного певца-крунера, удалился на кухню и там затеял длительные телефонные переговоры; до меня доносился его смех, обрывки масляных шуточек, гнусавые и велеречивые уверения в нежных чувствах. Абонентами были, разумеется, его подружки, или, как он сам говорил, “клиентки”, любительницы йони-массажа, а проще говоря – крепчайшего деревянного уда, всегда готового к бою.

Юмор состоял в том, что и половые органы, столь пригодившиеся Щепе, тоже были вырезаны когда-то моими собственными руками.

При случае напомню ему, весело подумал я, и стал развлекаться, перескакивая с одного канала на другой и пытаясь угадать, кого вижу на экране: живого смертного человека – или издолбленного собрата. Я не сомневался, что наши – везде, в том числе и на телевидении. Ведущие развлекательных шоу, покрытые гримом, стройные, белозубые – все, или большинство, наверняка были деревянными, и не простыми, а изготовленными из драгоценных пород. Деревянно невозмутимые, деревянно прямые, с одинаковыми фигурами, с деревянной правильной дикцией. А главное – нестареющие, неувядающие, вечные, из года в год одни и те же. Вращайте барабан! Приз – в студию! Тридцать лет один и тот же выкрик.

Переключаем: вот документальный фильм про Сталина. Почему-то он, семьдесят лет как почивший, всех беспокоит. Возможно, он был деревянным. На это указывает, например, его безжалостность. С другой стороны, он курил – а истуканы не курят, за редкими исключениями. Может быть, маскировался? А вот другой фильм, про писателя Солженицына. Тут сложнее. С одной стороны, нечеловеческая воля. Прошёл войну – уцелел, прошёл лагерь – не умер, болел раком – переболел. Всю жизнь работал по шестнадцать часов. Однозначно истукан, наш собрат. С другой стороны – себялюбец, искавший глобальной славы: для истукана нетипично. А вот про писателя Лимонова – он, разумеется, из наших. Вырезан из уникального крепчайшего дуба. К старости иссох, но ни на гран не утратил энергии, в том числе сексуальной. Три жены и множество подруг. Конечно, наш. “Не человек, но сверхчеловек” – так говорил про себя. Завещал погребение своё устроить по языческому обычаю, на костре, на берегу реки.

Переключаемся дальше: нам кажут американское кино про супергероев, сбившихся в банду; тут всё понятно: это заокеанская, грубая фантазия на тему деревянных людей. Вот вам железный человек, вот вам – глиняный, а вот – оригинальный гибрид мужчины и летучей мыши. Никто из них ничем не болеет, даже насморком. Очень подозрительно. Никто не стареет: какими их нарисовали в тридцатые годы, такими они и остались спустя без малого сто лет. Одинаково мускулистые. Одинаково сверхсильные. Падают с небоскрёба – а им нипочём. Десятки фильмов – но ни в едином ни один супергерой не истёк кровью. Может, оттого что – дубовые? Но пёс с ними, – переходим на другой канал, где рассказывают историю протопопа Аввакума. Претерпел адовы муки, но невозбранно; выжил. Тысячи вёрст прошагал пешком. Четырнадцать лет сидел в земляной яме, но уцелел. Кто бы выдержал полтора десятилетия в яме, за Полярным кругом, когда двести дней в году – минус двадцать? Разумеется, тот, кто сделан из дерева. И смирили Аввакума только огнём: сожгли. Не так ли поступают и с нами?

А вот вам детские каналы, сугубо развлекательные, с песнями и шутками: про Пиноккио, в оригинальном варианте Карло Коллоди, про маленького истуканчика, вырезанного из кедра, и его друзей, персонажей средневековых комедий, таких же кукол, по-итальянски именуемых zanni.

А вот та же сказка, но в переложении Алексея Толстого, не особо щепетильного к первоисточнику.

И забубённый “Урфин Джюс и его деревянные солдаты”.

И мультфильм про Винни-Пуха, поющего о том, что в голове его – опилки.

Две дюжины каналов перебрал – и повсюду видел либо откровенно деревянных, либо тех, кто похож на них. Видел таких, кто едва научился брить бороду, – но вещает так, словно за его спиной триста лет опыта. Видел и других, чьё тело наполовину состоит из трухи и гнили, – но живут, как будто имеют впереди вечность.

Выключаю телевизор, экран гаснет, и на его серой поверхности вижу себя, своё отражение, и мне кажется, что кедровые, дубовые, набитые опилками – машут мне, улыбаются, приветствуя с той стороны: мы знаем, ты смотришь, ты про нас думаешь.

В лифте Щепа ещё раз внимательно осмотрел себя в зеркале.

– Больше не лезь ко мне драться, – угрюмо сказал он. – Ты, конечно, сильней меня, но если ещё раз поднимешь на меня руку – имей в виду, я тебе отомщу. Найду момент и отомщу. Ты меня создал, это верно, – но для меня это ничего не значит.

2

1901

Тесать шпалы – однообразная работа. Такая тоже нужна, хорошо освобождает разум, но, правда, быстро приедается. Когда получил телеграмму Читаря с номером грузового отправления – обрадовался. Неважно, какой груз ехал ко мне, – независимо от груза, независимо от Читаря, независимо от любых других событий, предметов и людей, живых и деревянных, я решил бросать своё дело; шпалы надоели, пришло время снова собираться в поход; пора было менять жизнь.

И вот, когда в очередной раз навестил железнодорожную контору – мне сказали, что груз пришёл.

Я долго сидел на лавке, разглядывал рекламы на стенах: общество Шуккерт и К предлагало двигатели заводов братьев Кроссли, общество братьев Завьяловых – стальные изделия, фабрика Швабе, поставщик двора Его Императорского Величества, – оптические, физические, геодезические и хирургические инструменты, торговый дом фон Денффера – наилучшие приводные ремни, кожаные и из верблюжьей шерсти, Южно-русское товарищество пеньковой и канатной промышленности – джутовый холст и непромокаемые брезенты, шорная фабрика Циммермана – сёдла, упряжки и ногавки.

Отдельно почему-то висело объявление о продаже книги доктора Н.В.Слетова “Половая неврастения”, издание 2-е, значительно дополненное.

Ворочалась огромная страна, крутилась экономика, люди продавали друг другу хирургические приборы, приводные ремни и книги, и даже учились лечить половую неврастению; всё это было очень любопытно, однако меня не касалось. А я хотел туда, к ним, к братьям Завьяловым, в Южно-русское пеньковое товарищество, и может, даже половым неврастеником побыть какие-то время, – хотел быть с ними вместе.

Но нет, закон моего племени запрещал мне близко сходиться с обычными смертными. Мне это надоело, но я терпел. Выполнял закон, понимая его разумность и необходимость. За сто восемьдесят лет давно изучил людей и твёрдо понял, что они не примут нас, деревянных, не смогут. Если открыться – не поверят. И чем дальше от людей будут истуканы – тем лучше и для тех, и для других.

Человек с вислыми рыжими усами, в чёрном кителе, страшно воняющем копотью, вручил мне бумаги, велел расписаться и отдельно заплатить, чтоб груз вытащили из вагона и перенесли на мою телегу.

Я посмотрел бумаги: отправителем груза значился Николай Можаев: кто такой, я не знал, никогда про него не слышал.

Груз был застрахован в обществе “Россия”, на крупную сумму, и я подмахнул отдельный документ, что отправление получил в полной сохранности и не имею претензий.

В ящике, надёжно завёрнутые в два слоя холстины, лежали куски деревянной статуи, мужского пола. Опознать, чей это образ, было невозможно.

Фигуру выдолбили из мягкой сосны, и не сказать чтоб с особенным мастерством.

Её разнесли на куски топором. Кто-то очень сильный расколол её сначала вдоль, ударив в район левого плеча, и сухое лёгкое дерево лопнуло сразу всё, целиком, сверху вниз; статуя распалась надвое, от плеча до пят. Возможно, понадобился и второй удар, но не более того. Голову не тронули, пожалели, она осталась в целости. Далее отрубили обе руки, в районе предплечий, причём одна рука сохранилась и была приложена к останкам, вторая отсутствовала. Наконец, одну половину тела, меньшую, разбили вдоль ещё раз.

Ноги сохранились, но обе ступни также были отрублены и пропали.

Дерево сильно потемнело от времени, однако следов гниения или работы жучков я не нашёл.

Скорее всего, разрубленные куски статуи закопали где-то в сухом песке, в месте с жарким климатом, и произошла так называемая естественная мумификация. Бывает, и тела животных, да и людей, совершенно не гниют, при определённых условиях, на жаре или, наоборот, в холоде, главное – чтобы не было доступа влаги.

Положив все куски на верстак и осмотрев, я решил, что истукан не подлежит реанимации. Моего мастерства не хватит, чтоб соединить изуродованные части.

Поразмышлял, посомневался, убрал куски с глаз долой – и решил назавтра же ехать на станцию, и отбить Читарю телеграмму.

Стал в уме сочинять текст:

“Посылку получил, но работу сделать не смогу, слишком сложно”.

“Посылку получил, но фигуру восстановить нет возможности. Повреждения значительные”.

“Посылку получил. К сожалению, ничего не выйдет. Прости, братик”.

“Посылку получил, но моего умения не хватит. Сожалею. Твой брат Антип”.

“Посылку получил, но за работу не возьмусь, не получится, вышлю всё обратно, сообщи адрес”.

Перебрал десяток вариантов. И вдруг понял, что слова “не сумею”, “не выйдет”, “не получится” – противны сознанию, появляются в голове – но на язык не сходят, их хочется сразу забыть, а если попали в рот – выплюнуть.

Как это “не смогу”, “не сумею”? А кто же я такой тогда? Зачем тогда мне руки, глаза, мои навыки, зачем топоры и стамески, которыми я себя окружил? Зачем полтораста лет делаю телеги, шкафы, храмовые купола и железнодорожные шпалы? На кой ляд были нужны шкафы и шпалы, да и купола, если вот – лежит передо мной изуродованный собрат, я могу подарить ему жизнь, и не простую, а вечную? А вдруг он был образом Христа? А вдруг он поведёт весь наш издолбленный народишко к лучшей доле?

И если я его не восстановлю – кто восстановит? Я обошёл половину России, от Петрозаводска до Астрахани, и за множество десятилетий встретил лишь нескольких, равных мне по умению работать с деревом, и ни одного, кто бы сильно превосходил меня.

Если я не сделаю, вряд ли кто сделает.

И снова извлёк части деревянного тела, стал ломать голову, как соединить несоединимое.

Хорошо, что сосна: с ней работать легко. Сотворил молитву, походил туда-сюда, чтобы з а г л у б и т ь с я, и начал придумывать. Решил сделать проставки из свежей сухой сосны, и соединять детали круглыми шипами-шкантами, а ши- пы – из дуба, для надёжности. Руку выточить новую, ступни тоже. Сразу понял, что на теле останутся заметные шрамы, но ничего: пусть будут. Голову не трогать, только пройтись наждаком. Но работу предшественника – улучшить, подновить зрачки и надбровные дуги, глубже вырезать ноздри, нос – потоньше, губы крупнее, а подбородок, излишне длинный, укоротить. Придать всему телу правильные пропорции, в поясе поуже, в бёдрах посильнее, уд подлиннее.

Этот истукан не будет крепким. Как бы тесно я ни сопряг меж собой части тела – они, разумеется, не срастутся. Новый собрат будет вынужден беречь себя, избегать нагрузок на плечи и спину. Он будет много сильнее обычного живого смертного – но всё же не таким сильным, как я или Читарь: мы изготовлены из целых колод, об нас можно согнуть железный лом.

В том, что он восстанет, – я не сомневался. Слишком много труда в него вложил.

Пока делал его – две с лишком недели – трижды ездил на станцию, покупал в лавке новый инструмент взамен старого. Два отличных стальных ножа сточил на нет. Долотом долбил так, что слух потом пропадал надолго.

Но сделал его, да. Ни одной ошибки не допустил, везде пригнал плотно, заполировал.

Потом поставил его на попа и вынес под небо – чтобы привыкал к большому миру, к воздуху, к цветам и запахам.

И тогда уже отбил телеграмму: “Сделал, жду”.

Там же, в моём домике посреди глухого леса, мы с Читарем его подняли. На это ушёл весь день и вся ночь, и ведро говяжьего жира, и стакан человеческой крови; где Читарь её добыл – я не спрашивал.

О том, как происходит таинство, я имел лишь общие представления. Каждый истукан, хоть сгоревший, хоть порушенный, хранил в себе огромный заряд Невмы и молитвенного усилия. Посредством особых тайных слов Невму можно было пробудить – и тогда деревянная статуя оживала. Что за слова – я не знал, Читарь проборматывал их скороговоркой, часто едва слышным шёпотом. Слова древнего церковнославянского языка, слова забытые, вышедшие из обращения сотни лет назад.

Я лишь помогал ему, втирая жир в деревянную поверхность статуи, молча, с трепетом, с великой надеждой. Не может быть, чтоб не восстал тот, кто создан с таким трудом!

Через двадцать часов у нас вышел весь жир, и вся кровь, и был момент – я предался отчаянию и опустил руки; но вдруг лежащий на столе деревянный человек затрясся. И раздался громкий протяжный скрип, как будто дом из тысячи сухих брёвен поколебался от порыва урагана.

Читарь вцепился в плечи лежащего, навалился всей грудью, крикнул:

– Держи его за ноги!

Лежащий весь ходил ходуном, его затылок, пятки и локти громко стучали о поверхность стола, пальцы сжимались и разжимались. Затем он закричал страшно. Что происходило с лицом – я не видел.

– Отпускай, – разрешил Читарь, и сам разжал захват, отшагнул. И я тоже.

Истукан беспорядочно замахал руками, затем поднял голову и сел. Глянул на нас яркими синими глазами. Читарь немедленно перекрестил его и выкрикнул:

– Се, скиния Божия с человеки, и вселится с ними! И тии людие Его будут, и сам Бог будет с ними Бог их! Се, нова вся творю! Ис то Онома ту Патрос кэ ту Иу кэ ту Агиу Пневматос! Встань и иди!

Истукан встал.

– Говорить можешь? – спросил его Читарь.

Истукан помедлил и произнёс:

– Зачем?

Голос здоровый, сильный.

– Что “зачем”?

– Зачем… говорить? – прохрипел истукан, глядя исподлобья. – Зачем… я тут? Зачем… вы это со мной сделали?

Он поднял руки и посмотрел на свои ладони. Его лицо исказилось гневом.

– Зачем я такой?!

Прожёг нас обоих взглядом, оттолкнул стол, заорал:

– Зачем я такой? Чтоб вы сдохли! Чтоб вы сдохли!

Шатаясь, бросился мимо нас, лоснящийся от жира, вышиб дверь; выбежал вон.

Читарь вздохнул.

– Напугался? – спросил меня.

– Да, – ответил я. – Очень.

– Ничего, – сказал Читарь. – Он вернётся.

3

Памятный вечер начинался в семь, мы подъехали минута в минуту, я собрался было выходить, но Щепа остановил меня.

– Посидим, подождём. Вовремя только лохи приходят.

– Ладно, – сказал я. – А какой вообще у нас план?

– План простой, – ответил Щепа. – Ты молчишь в тряпочку и слушаешься. Ты на тусовках не бываешь, а я – каждую неделю. Расслабься, улыбайся и от меня не отходи. Мы, конечно, будем похожи на двух педиков, но так даже лучше. В широком смысле мы такие и есть.

– Да ну, – сказал я. – Что-то я такого за собой не замечал.

Щепа улыбнулся, повернул к себе зеркало заднего вида и провёл ладонью по гладко зачёсанным волосам.

– Но мы же меньшинство, брат, – весело сообщил он. – Это же элементарно. Мы – типичное меньшинство, minority. Как чёрные в Америке. Как гомосексуалисты и лесбиянки. Как представители малых народов. Теоретически мы можем хоть завтра совершить каминг-аут: открыться большинству и заявить, что у нас есть такие же права, как у всех. Тёмные, отсталые слои населения будут считать нас монстрами, но граждане либеральных взглядов встанут на нашу сторону все как один. Мы можем потребовать, чтобы нас избирали в органы управления, и даже снимали в кино, наравне с живыми смертными. Геи тоже раньше прятались, а сейчас никто не считает их особенными. То же самое будет и с нами. Я, кстати, говорил это всё Можайскому. Но он – за старую схему. Сначала, мол, давайте поднимем всех, пересчитаем по головам, а уж потом выйдем.

– А твои клиентки? – спросил я. – Они знают, кто ты такой?

– Нет, – небрежно ответил Щепа. – Им всё равно. Это обыкновенные богатые старухи, у большинства из них нет фантазии. Всё есть: деньги, мужья, – а вот этого нет. Если я им скажу, что я деревянный, и одновременно живой, – они просто не поймут.

– Тогда интимный вопрос, – сказал я. – Как ты им объясняешь, что из тебя не изливается семя?

– Особенность организма, – ответил Щепа. – Так я говорю. Многие, кстати, расстраиваются. Любят его вкус. Но, в общем, работе это не мешает.

Слушая его, я рассматривал машины возле входа в здание. Фиолетовый автомобильчик Геры стоял у самого крыльца. Заметил свежую вмятину на двери и почему-то решил, что эта вмятина прямо связана с событиями последних дней, с нами связана. Появление истуканов не прошло для дочери Ворошилова даром. Она, конечно, шокирована, всё как в тумане, голова не соображает, – вот и попала в аварию в какой-нибудь дурацкой, пустяковой ситуации.

“А что будет с людьми, когда мы выйдем к ним? – подумал я. – Тут вмятин на железных дверцах будет недостаточно. Вмятина образуется в коллективном сознании, и немалая”.

С другой стороны крыльца металлическими заборами была выгорожена парковка для сильных мира сего. Там стояли в ряд аж четыре тёмных, жирно поблёскивающих вельможных кареты, а на моих глазах подкатила и пятая; выскочивший охранник поторопился отодвинуть секцию ограды, пропуская карету в привилегированное пространство, а затем появился и сам вельможа – щуплый, тонконогий, в очках, с прижатым к уху телефоном; охранник угодливо придержал дверь, пропуская его внутрь.

– Пошли, – скомандовал Щепа.

Нельзя сказать, чтоб федеральный институт искусствоведения процветал. По цоколю фасада шли трещины, края ступеней крыльца искрошились, да и охранник, встретивший нас у рамки металлоискателя, тоже вблизи выглядел непрезентабельно: лохматый, с красным от насморка носом.

Мы назвали наши фамилии. Он сверился со списком – недлинным, на двух листах – и предложил подняться по лестнице.

Сверху доносился шум голосов и звуки фортепьяно.

– От меня не отходи, – прошептал Отщепенец.

– Да понял я.

Наверху открылся зал, окна зашторены бархатом, вдоль стен – столы под белыми скатертями, тесные шеренги наполненных бокалов; гостей – с полсотни, видно, что люди отборные, половина – старцы в благородно поношенном вельвете и твиде, с академическими брылями и лохмами; сбоку тянет сырым сквознячком из-за развевающейся портьеры – там выход на балкон, для желающих покурить и освежиться. Много благоуханных женщин на каблуках, но все старше сорока; впрочем, нет, одна есть, молодая, прекрасная – Гера Ворошилова, в глухом чёрном платье, с ниткой жемчуга и жемчужными же серьгами; я наткнулся на её напряжённый блестящий взгляд, как на острие меча. Вспомнил, что мой опытный собрат рекомендовал мне улыбаться, – и улыбнулся. Не знаю, получилось или нет.

Она подошла, кивнула.

– Привет.

– Добрый вечер, – сказал Щепа, изящно изгибаясь.

– Вы, наверное, не пьёте?

– Всё делаем, – бодро ответил Щепа. – Пьём, курим, поём и танцуем.

– Боюсь, что танцев не будет, – вежливо сказала Гера. – Это вечер памяти папы. Если хотите, можете потанцевать, – но никто не поймёт.

– Твой папа, – ответил Щепа, изгибаясь в другую сторону, – был весёлый, жизнерадостный человек. Он бы понял мою шутку.

– Я тоже поняла. Пойдёмте, я познакомлю вас с Еленой Константиновной.

– Не сейчас, – быстро сказал Щепа. – С твоего позволения, мы познакомимся сами. Ты, пожалуйста, не обращай на нас внимания. Мы ребята скромные, мы обедни не испортим. Ты нас пригласила – спасибо, дальше мы разберёмся.

Гера молча развернулась и ушла. Мне показалось: она надеялась, что мы не придём. Но мы пришли – и слегка осложнили ей задачу. Вечер намечался как нечто приятное, благородное, – а тут возникают ухмыльчивые чудовища из параллельной реальности.

Отщепенец оказался прав: Елену Константиновну нельзя было не заметить.

У дальней – напротив входа – стены возвышались два больших, в рост человека, предмета, таинственно скрытых под чёрными покрывалами, а возле прохаживалась женщина, в изысканно скромном, свободно ниспадающем хитоне, разумеется, тоже чёрном, платиновая блондинка без возраста, без украшений – и, разумеется, без проблем. Тот или иной гость подходил – она улыбалась большим ртом, в одной руке держа полупустой бокал.

– А вот и мамочка, – хищно произнёс Щепа.

– Вижу, – сказал я. – Пошли, познакомимся.

– Стой на месте, – тихо велел Щепа. – Возьми бокал и отхлебни. Веди себя непринуждённо. От меня ни на шаг. Мы тут не главные.

Гости прибывали, почти все были меж собой знакомы и приветствовали друг друга со сдержанной сердечностью, а дочь Ворошилова непременно заключали в объятия: соболезновали. Гера что-то отвечала. Никакого траура, скорее наоборот. Это была скромная, под музыку Генделя, вечеринка учёных, институтских преподавателей, доцентов и профессоров. Я заметил скорбные гримасы, но заметил и смеющиеся физиономии, порозовевшие от выпитого. Наконец, Елена Константиновна подняла голую мраморную руку и звонко выкрикнула:

– Друзья! Внимание!

Музыкант, напоминающий бильярдного игрока – молодой парень в белой рубахе и атласном жилете, – немедленно убрал руки с клавиш; голоса́ понемногу смолкли. Гости, вышедшие на балкон покурить, поспешили вернуться.

Голосом звучным и полнотелым, как хорошее вино, Елена Константиновна произнесла:

– Мы собрались почтить память нашего коллеги. Мы все его знали и любили, а он любил нас. Я уверена, что Петя… Пётр Георгиевич… Он не хотел бы, чтоб мы сегодня грустили. Он сам не любил грустить, я помню его всяким, но чаще – весёлым. Он никогда не унывал. И вы не унывайте, пожалуйста. Много говорить не буду, скажу лишь, что мы собрались не только для того, чтоб вспомнить… Есть и другой повод… И повод, между прочим, – приятный… Дочь Петра Георгиевича – Георгия Петровна, мы все её знаем, – передала нашей кафедре все архивы отца, его личные коллекции, и его портрет, собственноручно ею написанный.

Гера подошла и встала рядом. Дважды сверкнула фотовспышка. В толпе многие достали смартфоны и тоже запечатлели двух красавиц; обе в чёрном, обе шикарны, обе – возможно, сами того не желая, – делали великолепную рекламу почившему историку Ворошилову, явно знавшему толк в женщинах. А покойники ведь тоже нуждаются в рекламе.

Елена Константиновна решительным, несколько театральным жестом сорвала одновременно оба покрывала, – публика увидела портрет, заключённый в багетную раму, и деревянную статую, на уровне пояса поддерживаемую лёгким металлическим каркасом. Раздались аплодисменты, но кое- кто из присутствующих не сдержал изумлённого возгласа: статуя изображала человека, державшего собственную голову в руках.

То был известный в христианском мире вариант скульптурного изображения, называемый “кефалофор”.

Снова выстрелила фотовспышка. Елена Константиновна тоже поаплодировала, но коротко, и отошла в сторону, увлекая за собой оба покрывала.

Вдруг случился конфуз: край покрывала зацепился за каркас, обнимавший кефалофора, – может, там был какой-то крючок, я не разглядел; истукан зашатался и рухнул на бок с грохотом; пол в помещении сотрясся.

Народ зашумел.

Тяжёлый, – подумал я. Захотел подбежать, посмотреть – не треснул ли? – но не успел; из передних рядов выскочили трое мужчин и поторопились вернуть статую в прежнее положение. Она никак не пострадала. Хорошо воспитанные гости сделали вид, что ничего не произошло.

– Елена Константиновна! – крикнул кто-то из толпы. – Прекратите низвергать кумиров!

Все расхохотались и снова зааплодировали, Елена Константиновна улыбнулась и даже комически полуприсела в книксене, но тут же замахала руками, требуя тишины.

Голоса смолкли. Один из академических старичков шумно высморкался.

Гера Ворошилова, бледная, всё это время стояла возле портрета отца и ждала.

– Меня зовут Георгия, – произнесла она ломким, напряжённым голосом. – Папа хотел, чтоб родился мальчик, имя выбрал заранее, в честь дедушки… Но родилась – я. А папа не стал менять свои планы. Он вообще никогда не менял своих планов, он был очень целеустремлённый. Когда я работала над портретом, я старалась в первую очередь выразить именно его силу… Не знаю, получилось или нет. Мне очень приятно, что вас собралось так много. Спасибо Елене Константиновне. Спасибо всем, кто пришёл!

Народ снова грохнул в ладоши – и торжественная часть закончилась, все потянулись смотреть на портрет и на статую, собрались в толпу; парнишка в жилетке ударил по клавишам, зазвенели бокалы, засмеялись дамы.

Пошёл и я: не терпелось рассмотреть истукана. В конце концов, я здесь оказался ради него. Хотя и ради Геры тоже.

Приблизился с тяжёлым чувством.

Два месяца назад я уже видел его, в доме Ворошилова. Но тогда не приглядывался, спешил, всё рассчитал посекундно: выставляю оконное стекло, влезаю, нахожу голову, забираю и исчезаю тем же путём, ни на что не отвлекаясь, на всё про всё – от силы две минуты. Мог бы использовать известную воровскую технологию: намазать мёдом газетный лист – и наклеить на окно, чтобы не упали осколки; но передумал, решил: пусть всё выглядит как вторжение дилетанта.

Кефалофор, окружённый доцентами и профессорами, был свидетелем моего вторжения. Если бы он сейчас самостоятельно ожил (а такие случаи известны) – он бы ткнул в меня пальцем и крикнул: “Это ты виноват! Это ты всё сделал!” И мне пришлось бы броситься вон.

Отлично сохранившийся, кое-где уцелели даже следы краски, очень старый – но, к сожалению, уродливый. Именно про таких в указе Синода от мая 1722 года говорилось “безобразные, на которые смотрети гадко”. Он почти наверняка изображал священномученика Дионисия Ареопагита, упомянутого в “Деяниях святых апостолов”, автора трактата “О мистическом богословии”. Известно, что его казнили, отрубив голову, однако немедленно после казни Дионисий подхватил её на руки и направился к ближайшему храму, – голова при этом продолжала проповедовать. С тех пор верующими ваятелями созданы сотни вариантов статуи Дионисия с головой в руках – но эта, наверное, была худшей из всех.

Неизвестный резчик, лишённый значительного таланта, почему-то сосредоточился на ладонях, голову же едва обозначил, умения хватило только на лицо. Издолбил глаза, нос, рот и подбородок. Как таковой головы вообще не было: лицо словно вырастало из живота.

Передо мной был непропорциональный щур, снабжённый толикой дремучего варварского обаяния. Наверное, когда-то, во времена великого князя Ивана Третьего, Собирателя Земель, эта хладная колодина, раскрашенная свёклой, голубикой и луковой шелухой, стоя в храме, производила сильный эффект.

Передняя поверхность ног, от ступней до колен, была обожжена – перед статуей много десятилетий жгли свечи.

Меня схватили за предплечье – я вздрогнул.

– Что? – спросил Щепа. – Загляделся?

– Да, – ответил я. – Он ужасен.

Щепа посмотрел на фигуру с отвращением.

– Ну и кто он такой, по-твоему?

– Дионисий, ученик апостола Петра. Но не обязательно. Мне встречались образы, лишённые конкретики. Выражающие обобщённую суть христианства, в элементарном, архаическом представлении.

Я достал телефон и сделал несколько снимков.

– Может, он вообще не наш клиент? – предположил Щепа. – Кто сказал, что он стоял в церкви?

– Никто не сказал. Надо узнать, где его нашли, при каких обстоятельствах. Потом установить его возраст. Потом сделать анализ, остались ли на нём следы ладана. И так далее.

Погладив кефалофора по плечу, я отошёл в сторону, поманил Щепу.

– Вроде бы всё. Пойдём знакомиться с Еленой.

– Нет, – ответил Щепа, – мамочка ещё не готова. Мы подождём. Пусть она наговорится с друзьями, вина выпьет. Пусть расслабится.

– А ты, оказывается, хитрый, – сказал я искренне.

– Так делали византийцы, – ответил Щепа, игнорируя мою похвалу. – Приезжали на переговоры с вождём дикого племени, привозили десять сундуков подарков. Открывали сундуки – и про каждый подарок подробно рассказывали клиенту. Водили от сундука к сундуку. Это длилось часами. Вождь уставал, у него начинала болеть голова. И только тогда послы начинали разговор о деле. Элементарный приём, но работает. И я таких приёмов много знаю. Иди, возьми ещё вина, и тусуйся. А я сделаю небольшой репортаж для своего блога.

Щепа извлёк смартфон, встал рядом с кефалофором, широко улыбнулся и сделал селфи.

Гости разбились на компании, шум голосов усилился. Пианисту надоела классика, он перешёл на Армстронга. Песенка про Моисея, увлекающего иудеев в пустыню, позабавила меня. Да, мы деревяшки, но разве мы уникальны? Мы почти такие же, как древние иудеи. Разделённый, рассеянный народ, живущий в страхе. Только где наш Ханаан, где наши реки, текущие молоком и мёдом? Возможно, мы найдём его, мир огромен, в нём для всех есть место, отыщется и для нас. Кефалофор упал, едва его показали толпе, – это, разумеется, знак. Он не хотел являться людям. По крайней мере, в таком виде. Я расскажу об этом Читарю – он даст точное толкование знака. Возможно, причина в том, что красивая Елена Константиновна солгала при всех. Деревянная фигура Дионисия не была подарена: её купили за деньги. Дарящий возвышает свой дух, а продающий умаляет его. Принимающий дар – исполнен любви, покупающий – исполнен гордыни.

Я подхватил со стола бокал – полных уже не хватало, доценты и профессора пили и хмелели с удовольствием – и пошёл искать Геру, а тапёр всё повторял и повторял рефрен: отпусти народ мой, старый фараон!

4

Она стояла на балконе, курила. Балкон тоже оказался ветхим, как и фасад. Искусствоведение, – подумал я, – не приносит больших денег. На вино хватает, а на ремонт здания – увы.

Я встал с ней рядом, попросил сигарету.

– Ты же не куришь, – сказала она.

– За компанию – могу.

Затянулся, дым обжёг горло.

– Почему ты не в тюрьме? – спросила Гера.

– Я просидел одну ночь. Потом отпустили. Нет доказательств.

– Но ты мне признался! И я всё рассказала следователю.

– Этого недостаточно. Ты не понимаешь, как работает система. Твой рассказ не был занесён в протокол – это была оперативная информация. Потом её должны проверить, отработать, а уж потом – подключаются дознаватели, следователи, возбуждается уголовное дело и так далее.

Гера враждебно усмехнулась.

– Ты много про это знаешь.

– Слишком много, – сказал я. – Давно живу.

– Ты изменился, – сказала Гера. – Когда я увидела тебя, там, в твоём доме, в первый раз – ты был другой. Ты был мягче и добрее.

– Всё меняется, – ответил я. – И мне нравится меняться. И мои братья тоже меняются, я это вижу. Мы становимся настоящими смертными. Постепенно, понемногу. Видишь – я даже курить умею. И я научился сопереживать.

Снял пиджак, накинул ей на плечи; захотел обнять, прижать, согреть, пусть не настоящим теплом, а деревянным – неважно; едва удержался.

Она не поблагодарила, смотрела в сторону.

– Простишь меня? – спросил я.

– Нет, – ответила она и выбросила окурок в темноту. – Не могу.

– Ладно, – сказал я. – Но это всё равно случится. Нельзя носить в себе гнев, он будет разъедать тебя изнутри.

Гера плотнее завернулась в мой пиджак.

– Я привыкла, – сказала она. – Я ведь и на папу тоже злилась. Когда он от мамы ушёл, я очень разозлилась, а эту Елену вообще – возненавидела. И вот они с мамой стали разводиться, и мама потребовала, чтоб он купил мне квартиру, и папа купил, а я и квартиру эту тоже – возненавидела… Мама мне ключи отдала, а я взяла – и тут же их в форточку выкинула… Из дома ушла, жила у подруги на даче… Папу считала предателем. Сначала он мне звонил, писал – но я не отвечала. И постепенно он пропал. А я успокоилась, а потом просто про него забыла. Когда тебе восемнадцать лет, родители в принципе не нужны. Тем более, если есть своя квартира… В общем, это неважно. Я даже не знала, что папа переехал в город Павлово. И тут мне звонят: здравствуйте, ваш отец скончался. А я такая: ой! офигеть! А я тут при чём? То есть, папа для меня давно ничего не значил, совершенно, просто ушёл в прошлое… Звоню маме, а мама говорит то же самое, слово в слово: мне всё равно, для меня он не существует, а ты, доча, – езжай, хорони его, институтские друзья тоже пусть едут и хоронят, пусть его Лена хоронит, и, главное, не забудь вступить в наследство. И вот я приезжаю туда, в это ваше Павлово, я там ни разу в жизни не была, и этот папин дом впервые вижу, а в полиции мне говорят: папа ваш умер не просто так, его то ли убили, то ли напугали до смерти. И появляется эта Лена, вся такая деловая, и говорит мне: милая, говорит она, мы с Петром не были расписаны, так что всё, что принадлежало Петру, теперь твоё, и я ни на что не претендую. И потом она устроила похороны, сама всё сделала, я никак не помогала, только один раз приехала в похоронную контору, выбирать гроб… И вот, значит, выбираю я гроб – и ничего не чувствую. Всё происходит без меня. Потом всё заканчивается, все уезжают, и я – бум! – остаюсь одна, в чужом доме. Дом папин, а для меня чужой. Я хожу, вижу: вот папины ботинки, папин стол, папин чайник, папина колбаса в холодильнике. И мне всё равно. Всё чужое. А кто его ограбил, кто его до смерти довёл, поймали вора или нет, – мне три раза всё равно, я про это ничего не хочу знать, незачем это мне, не нужно это мне… Одной в доме страшно… Идол этот безголовый, жуткий, стоит на самом видном месте… Я звоню Еве, это подруга моя, говорю: “Приезжай, умоляю, а то я от страха тут с ума сойду”, – она сразу примчалась, без разговоров… Спасла меня тогда… Убрались в доме… Три мешка пустых бутылок выгребли – папа, в общем, активно увлекался алкоголем… Полезла в его компьютер – там пароль. Под столом сейф стоит, маленький, – там тоже: кодовый замок… Думаю – ладно. Стала разбирать папины бумаги, их целый шкаф, а на самом верху – альбом, открываю я этот альбом – там мои детские фотографии. Я полночи над ними плакала. Уснула. И мне снится, что тот безголовый истукан ко мне подходит, и его голова что-то шепчет. Заорала, проснулась. Еву напугала… А в ушах – этот шёпот… Объясняет, что надо делать… Опять полезла в папин компьютер, вбила год своего рождения, 1993-й, – пароль верный, всё открылось. В ящике стола – папина карточка Сбербанка. Пошла в банкомат – какой пин-код? Не знаю… Вбиваю те же цифры – код верный! У меня – слёзы текут. Иду к сейфу, нажимаю четыре кнопки, 1993, – сейф открывается. Там только деньги и ещё – диктофон с записью, но не папин голос, чей-то чужой, кто-то читает или поёт, то ли шаманские заклинания, то ли молитвы, непонятно… Кое- как успокоилась, лезу в книжный шкаф – там папина книга на видном месте. “История русской храмовой скульптуры”. Взяла книгу – там дарственная надпись: “Любимой дочери Георгии от папы. Я всегда буду с тобой”. Я опять рыдаю. А никто бы такого не выдержал, ты бы тоже плакал. Понимаю, что жила вниз головой, а теперь перевернулась и встала на ноги. Папы не было – и вдруг – бум! – он появился… Он всегда был со мной, просто я его не чувствовала, я была вся в своих страданиях… Мы с ним соединились, помирились, и его смерть этому не помешала, наоборот, помогла… Потом меня вызвал следователь. Целый день отвечала на вопросы. И он меня спрашивает: девушка, вы сами-то хотите, чтобы мы нашли преступника и наказали? Или вам всё равно? И я отвечаю: нет, мне не всё равно! Нет! Я хочу узнать, кто он такой, я хочу знать его имя и фамилию. Как его наказать, на сколько лет посадить – это не моё дело, но я хочу знать, как и почему мой отец умер. Я хочу это знать, я хочу иметь эту информацию, я хочу, чтобы для меня история была закончена. Вот так я сказала следователю. И успокоилась. Потому что проговорила это, сформулировала для себя и для других. Совсем легко стало. Освобождение пришло. Подруге сказала: Ева, спасибо, я в норме. Сходили в ресторан, напились, она уехала. Следователь, между прочим, меня подозревал, думал, что это я наняла грабителя, чтобы тот украл голову деревянной женщины и напугал папу… Такая я, значит, хитроумная преступница, всё рассчитала, чтобы папа умер, а мне достался его особняк в городе Павлово. Очень правдивая версия. Не знаю, может, они её до сих пор разрабатывают, раз тебя отпустили. Но это неважно. Когда Ева уехала, я села за папин компьютер, все файлы перерыла. Папа очень много сделал. Он же был законченный трудоголик. Там видеозаписи его лекций, его документальные фильмы, его статьи, сотни фотографий, всё в идеальном порядке. Потом разобрала бумажный архив. Все компьютерные файлы папа продублировал в бумажном виде. Все фотографии, все документы. Там всё про вас, про истуканов. Каждая скульптура описана, сфотографирована. Места, где они были найдены, тоже сфотографированы. Распечатки анализов и экспертиз. В том числе и голова Параскевы Пятницы – сфотографирована, описана, и даже взвешена на электронных весах. Там вся папина жизнь – и вся ваша жизнь тоже. Полные досье. Я не помню, сколько там описано фигур, около тридцати. Архив я продала Елене, но всё, что было в компьютере, – скопировала себе. Вот так.

Гера шмыгнула носом, – я испугался, что довёл её до слёз, но нет, она не плакала, замёрзла просто.

– Сейчас для меня всё закончилось. Я нашла тебя. Я рассказала про тебя в полиции. Я знаю, как умер папа, я поняла причины. Этот гештальт закрыт. Мне было очень трудно и страшно, но я сделала, что хотела. И я люблю папу. И я понимаю, что он всё ещё управляет моей судьбой. Он проложил рельсы, а я до сих пор по ним еду. Вот я сейчас стою на этом балконе – из-за него. Он создал эту ситуацию. И ты пришёл сюда тоже – благодаря ему. Ты свёл моего отца в могилу, но у меня нет к тебе ненависти. Видишь, я стою рядом, откровенно всё рассказываю… Я тебя не проклинаю, я тебя не гоню, – но прощения тебе не будет, это невозможно.

Гера замолчала.

Моя сигарета давно сгорела и опалила мне пальцы, но я этого не заметил.

– У тебя есть друг? – спросил я. – Жених? Бойфренд?

– Это тебя не касается, – холодно ответила Гера. – Вообще-то я была замужем, целых два года.

– Ещё один вопрос… – попросил я. – А тот диктофон в сейфе…

– Нет, – ответила Гера, – хватит. Договорим в другой раз.

Я послушно заткнулся.

Это простое, невинное “в другой раз” сделало меня счастливым.

Я – деревяшка – не вызываю в ней страха и отвращения, она принимает меня, она согласна со мной говорить, она не против новой встречи!

Резко взмахнув руками, она сбросила мой пиджак, положила его на каменные перила и ушла, стуча каблуками, не посмотрев в мою сторону.

От табачного дыма во рту остался вкус: то ли горький, то ли сладкий.

От разговора тоже.

Она, конечно, рассказала не всё, – она была слишком умна, чтобы пойти до конца в своей откровенности.

На её месте я бы вообще никому не доверял: ни тем, кто из дерева, ни тем, кто из слабой плоти. Ни доцентам, ни профессорам.

Она не сказала, что была в полиции не один раз, а дважды.

Она не сказала, что в доме Ворошилова была как минимум одна икона XV века, редчайшая, Богоматерь Великая, таких икон в мире – едва три десятка, они бесценны и все хранятся в монастырях; такая икона, если какой-либо слабоумный вдруг заполучит её и решится продать, стоит много больше, чем любой деревянный истукан.

Наконец, она умолчала о судьбе диктофона, хранящего запись тайной молитвы, обращающей недвижное неразумное в подвижное разумное. Как Ворошилов сделал эту запись? Кто допустил его на таинство?

Книгу Ворошилова я читал, конечно. Её выпустили давно, в середине нулевых, тиражом в полторы тысячи копий, книга не имела коммерческого успеха. Кому в то время были интересны истории деревянных храмовых скульптур? Книгу изучил и Читарь, а после сказал, усмехаясь, что она полна ереси, фактических ошибок, натяжек и неверных выводов, и в целом уводит читателя по ложному пути, однако для деревянного народа это хорошо, ибо тайна там не только не раскрыта, но даже и упрятана самым наилучшим и выгодным для истуканов способом.

Поднялся ветер; на балкон иногда выбегали разгорячённые доценты и профессора, торопливо дымили табаком и убегали назад, в тепло дружеских компаний. Вечеринка, безусловно, удалась, – с одной стороны, почтили память уважаемого коллеги, с другой – замечательно расслабились, повидали старых друзей, пожали руки спонсорам, обменялись новостями, договорились о новых проектах. Милые, безобидные люди, устойчивые и бодрые в духе, покрытые книжной пылью, потратившие жизни на поиски знания, очевидного лишь для них самих; рядом с ними хотелось побыть подольше. Пять тысяч лет назад они были бы жрецами, ходили бы в колпаках, расшитых звёздами, запросто разговаривали с фараонами и царями, предсказывали, на основании ещё более древних клинописных хроник, время посева урожая и время его сбора; предупреждали о засухах, наводнениях или смерчах. Сейчас благосклонная власть отдала им старый особняк в центре Москвы, похлопала по плечу и забыла про них. Теперь будущее предсказывают нервные и заносчивые экономисты, вооружённые компьютерами. Историков искусства призывают два раза в год, когда нужно укрепить дух народа, напомнить о героях славного прошлого, порубленных мечами за Русь святую и за други своя, убитых за Веру, Царя и Отечество, за Родину и за Сталина, строивших коммунизм, взлетевших к звёздам. Историки хранят память о величии предков, искусствоведы всегда готовы воспроизвести гимны, когда-то сложенные в их честь.

5

Вернулся в зал. Было душно, кто-то уже прощался и уходил. Музыкант закрыл крышку рояля. Вино всё выпили, конечно. Два бокала разбили, осколки усеяли паркетный пол. Кефалофор, безголовый образ Дионисия, маячил у дальней стены – угрюмый, неразгаданный. Елена Константиновна, в окружении немногочисленных дам, рассказывала что-то интересное; дамы вздыхали и качали головами.

Щепа, пахнущий алкоголем, развязный, обнял меня за плечи.

– Скажи же, – провозгласил он, – этих людей нельзя не любить!

Я промолчал.

Он перестал изображать пьяного.

– Пойдём, – деловито сказал, – сейчас самое время. Мамочка созрела. Пиджак поправь. Говорить буду я, а ты кивай и улыбайся. Ты красиво молчишь; действуй в том же духе.

Мы подошли.

Щепа излучал обаяние, как опытный коммивояжёр.

– Елена Константиновна! – воззвал он сладчайшим фальцетом. – Можно вас на два слова?

Она взглянула с недоумением.

– Мы реставраторы, – объявил Щепа. – Мы, так сказать, работали с Петром Георгиевичем. Я – Иван, а он – Антип.

Я поклонился.

– Очень приятно, – медленно произнесла Елена Константиновна.

Вблизи она оказалась не столь великолепной. Сильно напудрена, накрашена. Конфетный, резкий аромат парфюма. Её дух, непонятным мне образом, был спрятан. Я уловил лишь его слабые позывы, откуда-то изнутри, как будто из-за плотно закрытой двери.

Щепа принял салонную позу.

– Мы по поводу скульптуры. Вопрос, так сказать, простой: а не хотите ли вы её продать?

– Конечно, нет, – ответила Елена с неприязнью. – С какой стати? Это редчайшая находка. Дионисий Ареопагит. Таких в мире единицы.

– А с чего вы взяли, – спросил Щепа, – что это Дионисий? В индуизме, допустим, почитается богиня Чиннамаста, она имеет такой же вид. Держит свою голову в руке. Причём из её шеи изливаются три струи крови, две льются в рты подруг богини, а третья – в рот самой богине. Отдельно замечу, – Щепа выдал пошлую улыбку, – что на изображениях Чиннамаста в этот момент попирает ногами мужчину и женщину, которые совокупляются. Что символизирует власть Чиннамасты, так сказать, над плотским началом.

– Припоминаю, – сказала Елена Константиновна. – Но наши находки не продаются.

– Всё продаётся, – ласково произнёс Щепа. – Ну, или почти всё. Я частный коллекционер, с большими возможностями. Не хотите за деньги – можно рассмотреть другие варианты. У меня неплохой обменный фонд… Допустим, вместо этой статуи я дам две другие.

– Извините, – холодно ответила Елена Константиновна. – Я учёный. Кто вам сказал, что я продаю свои находки? Вы знаете о существовании музейного кодекса? Я вообще вас впервые вижу.

Щепа покивал.

– Разумеется, – сказал он. – Я в этом деле человек новый, но зато, так сказать, очень увлечённый.

С каждой его фразой Елена Константиновна становилась всё более холодной и напряжённой, и в какой-то момент даже стала понемногу отступать от нас, как будто мы грозили ей ножами в тёмном переулке.

Щепа протянул визитную карточку.

– Я прошу одного, – сказал он. – Дайте мне телефон. Я пришлю вам, так сказать, официальное предложение… Назову цену… Уверяю, она вам понравится…

Елена Константиновна изучила карточку, и брови её поползли вверх.

– Йони-массаж? – спросила она.

Щепа лучезарно улыбался.

– Да, – сказал он. – Это мой маленький бизнес. Так сказать, семинар на дому. Я в Москве один из лучших. Первое занятие – бесплатно. Приходите!

Елена Константиновна нервно рассмеялась и – скорее всего, машинально – стала обмахиваться карточкой, как веером.

– Молодой человек, – сказала она. – Зайдите на сайт нашей кафедры, там указан телефон и электронный адрес. Пришлите мне ваше предложение, я почитаю и сразу отвечу. А теперь прошу меня простить.

Повернулась, зашагала прочь.

– До свидания, Елена Константиновна! – провозгласил Щепа. – Мы будем ждать! Заранее благодарим!

Она исчезла среди гостей.

– Уходим, – тихо велел мне Щепа.

– Да, – ответил я. – Надо срочно сваливать.

Не медля ни секунды, вышли из зала, сбежали по лестнице.

6

Сев за руль, Щепа торопливо нажал кнопку, блокируя дверные замки. Выругался длинно.

– Можно было сразу догадаться, – сказал я.

– Чего ж ты не догадался? – спросил Щепа, резко нажимая на газ (нас обоих отбросило на спинки сидений). – Ты же видел её раньше!

– Да, видел. Один раз – вблизи, но это было давно. А потом – только на поминках, издалека. Возможно, дело в косметике. Если намазаться тональным кремом, напудриться, облить волосы лаком, а тело духами, – это работает как маскировка. Может быть, она использует ещё какие-то хитрости. Она прячет свой дух. Так умеют делать только очень хитрые и умные истуканы.

– Так чего делать будем? Звонить Можайскому?

– Рано, – сказал я, – половина десятого, он ещё на работе. Ночью позвоним. И, кстати, у меня уже есть телефон этой Елены и её личная почта. Взял у дочери Ворошилова.

– Молодец, – похвалил Щепа, – вовремя подсуетился.

– Моё предложение, – сказал я. – Делать всё надо сегодня же ночью. Пока она не опомнилась. И Можайскому можно не звонить, он скажет то же самое. Её надо сегодня дожимать. Мы ж не знаем, может, она сейчас уже собрала чемодан и едет в аэропорт.

– Нет, – сказал Щепа, подумав. – Не едет. Она не такая. Она нас не испугалась. Но ты прав, её надо дожимать, не отходя от кассы.

Он сбавил скорость, повернул машину к обочине.

Я продиктовал ему номер, он поставил телефон на громкую связь.

– Елена Константиновна! Добрый вечер. Это вас опять Иван беспокоит.

– Какой Иван?

– Который йони-массаж, – пояснил Щепа.

– Слушаю.

– Мне кажется, что нам лучше поговорить сегодня. Так сказать, не откладывая… Это в ваших интересах.

Она молчала. Мы ждали.

– Через два часа. Записывайте адрес.

7

Тридцать лет назад в этой комнате пахло сыростью и тленом. Ворошилов ходил по гнилому паркету широкими шагами, распахнув чёрное гангстерское пальто, развивая передо мной и Читарем свои идеи. Теперь я видел: планы осуществлены, человек добился своего. Верстаки, полки, шкафы – всё, разумеется, стальное, несгораемое. Десятки фотографий на стенах: деревянные фигуры, запечатлённые в цвете, во всех ракурсах. И даже бестеневая лампа есть. Очень полезная штука, подумал я, надо будет добыть себе такую же.

Елена – уже успела поменять вечернее платье на джинсы и свитер, волосы забраны в хвост, официальные очки, выглядит старше, – сидела за столом, глядя в экран компьютера, но я сразу увидел: села специально, изображает занятую, деловую, на самом деле – ждёт нас, сильно нервничает.

Дионисий был тут, лежал на длинном столе посреди помещения, под широким раструбом вытяжки. Сама Елена, конечно, не смогла бы его перевезти, ей помогли, и эти помощники, скорее всего, находились неподалёку, например, сидели в машине за углом и ждали: мало ли что. По крайней мере, я бы так и сделал. Позвал бы для страховки двоих-троих мужчин покрепче.

– Лена, – сказал Щепа, вместо приветствия, душевным тоном. – Давай сразу на “ты”.

– Мне всё равно, – ответила она резко.

– Сколько тебе лет? – спросил я.

– Неважно. Вам не надо ничего про меня знать.

Щепа ухмыльнулся.

– Да ну? – сказал он развязно. – Ладно. Как хочешь. Тогда просто отдай нам изделие, и мы уйдём.

– Нет, – ответила Елена.

– Как это нет? – спросил я. – Статуя – наша. Да и ты тоже наша. Ты нам сестра.

– Нет! – повторила Елена. – Я тебе не сестра. Я сама по себе. Я не хочу быть в вашей секте сумасшедших.

– Отлично! – воскликнул Щепа с восторгом. – Золотые слова! Лена, ты мне нравишься! Я ведь тоже – не с ними, я прекрасно тебя понимаю. Я всю жизнь пытаюсь их убедить, что они сектанты. Хлысты! Лена, ты молодец, я счастлив, что мы познакомились. Я, как и ты, живу среди нормальных людей, общаюсь, кайфую. Но этого парня, – Щепа показал на кефалофора, – надо отдать. – Он кивнул на меня. – Они же абсолютно сумасшедшие, они от тебя не отстанут.

– Хватит меня разводить, – ответила Елена. – Ничего не получите. Если ещё что-то найду – тоже вам не отдам. Я научный работник, эта статуя – моя кандидатская диссертация. И я вас не боюсь. Пётр не боялся, и я не боюсь.

– Петру Ворошилову, – сказал я, – никто никогда не угрожал. Его никто ни разу не подвёл, не обманул. А он нас – подводил и обманывал. Но ему всё было прощено, потому что он живой человек. А люди имеют право на ошибку.

Придвинул табурет, сел. Решил, что она больше верит мне. Щепа вёл себя неверно, неинтеллигентно. Со скучающими богатыми старухами это работало – но здесь наоборот.

– Лена, – сказал я, – если тебе нужен материал для научной работы – давай сядем, вдвоём, ты включишь диктофон, и я тебе столько всего расскажу – хватит на три диссертации. Я действительно реставратор, столяр-краснодеревщик, я занимаюсь этим больше ста лет. Видишь, на изваянии уцелела краска? Это значит, что статуя хранилась в темноте, в хороших условиях, например – на чердаке жилого дома. Возможно, завёрнутая в ткань. Если ты сейчас будешь держать находку под лампами – краска быстро выгорит, цвета уйдут. Выключи лампы, и накрой её, от греха. А лучше – отдай нам. Пожалуйста. Когда мы его поднимем, мы скажем, что он спасён благодаря тебе.

– Зачем? – перебив меня, спросила Елена.

– Что зачем?

– Зачем его поднимать? Если ему суждено, он и сам поднимется. Если у тебя сто лет опыта – скажи, почему одни поднялись сами, а других поднимают молитвами?

– Не знаю, – с сожалением ответил я. – Никто не знает. Есть версия, что самостоятельно встают только самые сильные.

– Самые намоленные, – подсказала Елена.

– Ну, пусть будут намоленные.

– Я вот поднялась сама.

– Господа, – сказал Щепа, – давайте вы продолжите диспут завтра? А сейчас решим нашу проблему и разойдёмся. – Он кивнул мне. – Вставай, берём его и выносим.

– Не трогайте! – сказала Елена. – Хуже будет.

– А что будет? – грубо поинтересовался Щепа. – Что ты нам сделаешь, деревянная женщина?

Елена помолчала, перевела взгляд с одного на другого, лицо сделалось надменным.

– Сдам вас всех, – сказала она. – При любой попытке надавить на меня – я вас сдам. Если ограбите мастерскую – я вас сдам. Если причините мне вред – я вас сдам. У меня – все архивы Петра. Там описаны 35 найденных статуй. У меня дневники Петра. Там подробно рассказано обо всех ваших, с кем он имел дело. Там ваши имена и адреса. Я их наизусть помню. Перфил, Антип, Димитрий, могу продолжать. У меня есть полная информация о вашей деятельности. Фото, видео, аудиозаписи. Всё переведено в электронный вид, сделано несколько копий, они хранятся в нескольких местах. Если убьёте меня, если я пропаду без вести, – файлы отправятся куда надо.

– А куда надо? – спросил я.

– В министерство обороны, – спокойно ответила Елена. – Там вам самое место. Это придумала не я. Пётр. Его идея. Вас надо превратить в солдат. Радиация на деревянных людей не действует, они могут свободно входить в заражённые зоны. Дышать истуканам не обязательно, они могут сколь угодно находиться под водой, на любой глубине. Например, можно вытаскивать моряков из затонувших подводных лодок. Да хоть в космос запускать, безо всяких скафандров. Всех деревянных людей нужно собрать, превратить в засекреченное боевое подразделение, чтоб они спасали живых смертных. Пётр говорил это много раз, особенно в последние годы. Он был уверен, что именно так и случится.

– А если кто не захочет в солдаты? – спросил Щепа. – Я, допустим, не хочу.

– Значит, попадёшь в лабораторию, – сказала Елена. – Опять же – секретную. Тебя там распилят и будут изучать. Или третий вариант: ты всегда можешь залезть в печку и покончить с собой. Как и все мы, кстати.

Щепа фыркнул и отвернулся. Елена звонко хрустнула пальцами.

– Хорошо, – сказал я. – Предлагаю успокоиться, забыть про угрозы и ещё раз попробовать договориться. Мы обещаем деньги, защиту, любовь братьев и сестёр, а также – любую помощь в научной работе. Взамен мы хотим забрать изваяние.

– Нет, – ответила Елена, – нет. Я живу с людьми, с настоящими, живыми, у меня есть их любовь, их защита. Деньги тоже есть, кстати. А в моей научной работе вы ничего не понимаете. Учёный – это тот, кто работает в поле, тот, кто находит загадку и сам её разгадывает. Изваяние нашли мы с Петром. Ещё неизвестно, что это за изваяние такое. Возможно, оно вообще не имеет отношения к христианству. За советы – спасибо, за комплименты тоже, а теперь – уходите.

С этими словами она открыла один из шкафов, вытащила и резкими движениями раскатала большой чёрный полиэтиленовый пакет для мусора, и накрыла этим пакетом лежащего на столе кефалофора. Это была демонстрация: всё, ребята, предмета для спора больше нет.

Я встал. Поймал взгляд Щепы: тот пожал плечами.

– Лена, – сказал я. – Последний вопрос. Из какого материала ты сделана?

– Из осины, – ответила Елена с вызовом. – Мне говорили, что это про́клятое дерево. Что осиновыми кольями убивали вампиров. Что из осины был сделан крест Иисуса. Что Иуда повесился на осине. И я думала, что тоже проклята. Я думала, что я – чудовище. Осиновая кикимора. Я пыталась прыгнуть в огонь и покончить с собой. А что делать деревянной бабе, созданной из проклятого вещества? Я ничего про себя не понимала. А потом появился Пётр. И всё изменилось. Пётр сказал, что нет никакой проклятой осины. Что Иуда на самом деле повесился на багряннике, и что в Южной Европе багрянник так и называют, “иудино дерево”, и что на самом деле это вообще не дерево, а кустарник. Пётр сказал, что крест Иисуса был сделан из кедра, кипариса и певга, и что певг в разных переводах обозначен то как сосна, то как вяз. Пётр сказал, что нет никакого осинового проклятия, что это фантазии дураков. Что вампиров, упырей, оживших мертвецов нельзя умертвить, потому что они уже мёртвые, и что их не умерщвляли, а просто прибивали к земле, чтобы обездвижить, и для этого годился любой кол, не обязательно осиновый. Пётр сказал, что из осины делают даже спички, потому что так удобнее. И тогда, слушая его, я поняла, что миром управляют не придумки дураков, не суеверия, – а точные знания, основанные на фактах и анализе. Мир движется туда, куда его ведёт наука. И я пошла за ним, за Петром. Он умер, но я до сих пор за ним иду. Он вернул меня к свету, он дал мне надежду. И вы все – вы не стоите и ногтя Петра Ворошилова. Он был рыцарь, он жил ради истины и погиб за неё. А вы кто такие?..

Елена подождала ответа, глядя то на меня, то на Щепу.

Мы молчали.

Гудели и потрескивали лампы. Оконные стёкла подрагивали под напором настойчивого апрельского ветра.

Долго тянулась эта тяжкая пауза, мёртвая точка, когда вроде бы все всё сказали, но никто не получил желаемого, каждый остался при своём: зачем сошлись, зачем спорили, угрожая и жестикулируя?

Из-под чёрного пластикового полотнища торчали деревянные ступни.

Безмолвие вибрировало, словно кто-то натягивал струну, но не трогал. Звук был лишь обещан, но не раздался.

Я затосковал по своему брату Читарю – он, конечно, нашёл бы слова, чтоб ответить Елене, убедить.

А может, и он бы не нашёл.

Все мы двигались впотьмах.

Молча, ни на кого не глядя, Отщепенец вышел вон. Грянула железная дверь.

Помедлив, и я прошагал следом за ним.

8

Уличная темнота успокоила меня. Весна была холодная, дождливая, но не враждебная; вот-вот наступит май, и солнце согреет всех.

Щепа стоял у своей машины, опершись на капот рукой, перегнувшись пополам: блевал вином, выпитым на вечеринке. Полы пиджака закинул на спину, чтоб не испачкать. Случайная прохожая – валкая пожилая дама в мешковатом пальто с капюшоном, с собачкой на длинном поводке, – благоразумно обошла его стороной. Собачка подпрыгивала и шустро вертела хвостом. Всё выглядело мирно, по-людски: мало ли, перебрал мужчина, с кем не бывает. Собачки тоже блюют. Никаких претензий к мирозданию.

Потом со Щепой случился нервный срыв: он хохотал, матерился и шипел мне в лицо, что Елена, осиновая ведьма, права, что она круче всех нас вместе взятых и он ею восхищается, что с нами, стоеросовыми дубинами, только так и надо, что он, Отщепенец, – дурак, деградировал, возясь со своими бабами, что он тоже должен был додуматься до такого элементарного способа защиты. Собрать на вас на всех папочку, файлик маленький, смеялся Щепа, тыча в меня пальцем, совсем маленький файлик, двух страничек хватит, да и припрятать, а вас предупредить, что если будете лезть – папочка поедет куда надо, это же гениально, как всё простое, то есть, наоборот, просто, как всё гениальное, но главное даже не в этом, не в папочке счастье – а в том, что он, Иван Отщепенец, злоебучий йони-массажист, теперь не один, теперь у него есть друг, союзник, настоящий, на всё готовый, отчаянный, умный, и отныне ему, Отщепенцу, ничего не страшно, раньше он боялся, а теперь не боится, осиновая женщина открыла ему глаза, осветила путь в темноте.

А я стоял молча, смотрел в сторону, не в лицо ему, не в глаза, чтоб не провоцировать развитие истерики, ждал, когда он угомонится, но не дождался, и решил, что правильнее будет просто оставить его одного, возле машины, над лужицей изблёванного алкоголя, и ушёл, жалея его и печалясь.

Ушёл, как оказалось, очень вовремя – как раз успел на последнюю полуночную электричку до Можайска.

Оказавшись в вагоне, первым делом позвонил Николе и вкратце рассказал о случившемся.

9

В Можайске меня и Читаря – по воле Николы – определили в место нежилое, но для наших целей идеально подходящее. Самая окраина, затишок, бывшая автобаза, одноэтажный гараж для грузовиков, на три бокса, с отоплением (отключённым), с электричеством (подключённым). У постройки имелся владелец, однако его хозяйственных усилий хватило лишь на возведение сплошного металлического забора. Гараж внутри перестраивали, и не один раз, то под склад, то под цех. Побродив по гулкому пространству, я нашёл свидетельства разнообразных коммерческих инициатив: здесь была шиномонтажная мастерская, потом мастерская по изготовлению надгробных памятников, потом мастерская по отливке бордюрного камня. Бизнесы возникали и прогорали; бывает. Остался грязный пол, куски дерева и металла повсюду, мусор и лужи.

Мы обосновались в выгородке за кирпичной стеной, в малой комнатке с зарешёченным окном на восток, со столом, стульями и колченогими кроватями. До нас тут обитали камнерезы и шиномонтажники, оставившие после себя несколько щербатых пепельниц, стопку пожелтевших рекламных газетёнок, стеклянные банки с чайными разводами и приклеенные к стенам плакаты с полуголыми блондинками. Пока я ездил в Москву, Читарь выгреб грязь, отдраил полы, содрал со стен полиграфические непотребства, повесил занавески и образа, раздобыл несколько подсвечников и настольную лампу, – иными словами, навёл уют и открылся мне с неожиданной стороны.

Он ходил с трудом, тяжело опираясь на трость, и заметно пал духом. Может быть, и уютом – наивным, человеческим – окружил себя по той же причине. Во времена сомнений и душевных кризисов нас всех тянет к домашнему теплу.

Когда я дошёл до нашего нового жилья, была глубокая ночь. Едва войдя, с ходу объявил, что жду визита Николы. Читарь кивнул, вопросов не задал. А я побежал проверить Параскеву: она покоилась за стеной, на двух сдвинутых деревянных поддонах. “Вот ведь случай, – подумал я, – тело ценою в двести тысяч долларов и присоединённая к нему голова, добытая преступлением и оплаченная смертью человека, – теперь лежат в грязи и хладе”.

Руки сами потянулись – огладить, проверить, сильно ли пострадал верхний слой, не лопнула ли шея в месте соединения. Вспомнил, что много дней уже не прикасался к инструментам. Чего только не делал: и горел пламенем, и машину угнал, и в кутузке сидел; две тысячи километров намотал, сидя за рулём. Но не работал.

Решил, что начну завтра же на рассвете. Ничего, кроме ножа, нет – но хватит и ножа.

Вошедший Никола застал меня сидящим на полу возле Параскевы; я встал, торопливо отряхнул зад, поклонился; хотел было попросить благословения, но оробел.

– Красиво нарядился, – похвалил Никола.

– Это не моя одежда, – ответил я.

– Пойдём-ка выйдем, братец, – предложил Никола. – Я ведь целыми днями в храме стою. Ночью стараюсь больше бывать под небом. Как говорится, на воздусях.

Мы вышли наружу, Никола впереди. Он шагал неспешно и совсем не походил на того уверенного, бульдозером прущего генерала, каким я увидел его в Москве. Одет совсем просто, в мешковатые брюки и дешёвую тканевую курточку, зато его пистолет теперь был на виду, в кобуре на поясном ремне.

– Прости, владыко, – сказал я. – Ничего у нас не вышло.

– Не беда, – сказал Никола. – Если бы нам всё доставалось легко, мы бы не были сильными. В прежние времена мы находили наших братьев очень легко. Многие были целы и невредимы, нам оставалось только поднять их. Потом остались те, кого найти трудно. Сейчас найдены и те, и эти. И целые, и разбитые, всякие. Остались единицы. Уже близок день, когда наши поиски закончатся.

Я сообщил ему подробности: про кефалофора, про Елену, сделанную из осины, про её угрозы, про истерику Щепы, про архив Ворошилова; он слушал невозмутимо и, казалось, равнодушно, лишь раз, когда речь зашла про осину – про́клятое дерево, – весело рассмеялся.

Спросил, есть ли фотографии Дионисия, я достал телефон и показал.

Рассказ об угрозе разоблачения и о тайном досье также не вызвал никакой реакции.

Набравшись храбрости, я спросил:

– Владыко, скажи, если можешь… Если есть способ поднять истукана – значит, должен быть способ его обездвижить. Вернуть в прежнюю ипостась. Разве не так?

– Не для всех, – ответил Никола. – И то не способ, а мистириум, таинство. Когда поймёшь, в чём разница, – тогда ещё раз спросишь. А я спрошу: кого ты желаешь обездвижить и вернуть в прежнюю ипостась?

– Её, – ответил я. – Елену, осиновую женщину. Так будет лучше для всех.

– Без её желания – невозможно, – сказал Никола. – Не думай об этом, братец. Мы не разбрасываем камни, мы их собираем. За какой срок подготовишь Параскеву?

– За день, – ответил я. – Если без спешки – за два дня.

– Без спешки, – сказал Никола. – Благословляю на сей труд.

– Благодарствую, владыко.

– И ещё, – произнёс Никола. – Это верно, что ты сделал её из красного дерева?

– Верно, – сказал я. – Из самого крепкого, какое только нашёл.

– Все расходы тебе возместят, – сказал Никола. – Пришлёшь мне номер счёта. Для тебя это большие деньги, а для нашего народа – не столь большие. Это всё, братец.

– Погоди, владыко, – сказал я. – Ещё одно… Последнее. Что будет с девочкой?

Никола улыбнулся.

– Дуняшка – замечательная. Не нарадуюсь. Пока она под моим приглядом, а там решим.

– Но кто она? – спросил я.

Вместо ответа Никола положил мне руку на плечо; тяжело было пожатье его десницы.

– Пойдём, – сказал он. – Побеспокоим нашего брата Читаря. Ещё не всё решено меж нами.

10

Мы вошли тем же порядком, Никола впереди, я следом.

Многие свечи горели в комнате, согревая воздух и рассеивая мрак.

Читарь лежал на кровати, как неживой, руки вдоль тела, голова на тощей подушке; увидев нас, нашарил рукой на полу свой посох, поспешил подняться.

По сжатым губам я понял, что двигаться ему совсем трудно.

– Тебе как легче? – спросил его Никола. – Сидеть – или стоять?

– Стоять легче, – ответил Читарь.

– Тогда, – объявил Никола, – все будем стоять. – Посмотрел на меня. – Этот разговор останется меж нами, договорились?

Я кивнул.

Он сдвинул свою кобуру ближе к животу и сунул руки в карманы.

– Сначала объясню, зачем нужен наш собрат, кефалофор Дионисий, чем он так для нас важен. Предание гласит, что он остался живым после усекновения собственной головы. Логично предположить, что если мы попробуем его поднять – он восстанет в том же виде, в каком сделан, то есть: тело – отдельно, голова – отдельно. В той же логике, мы можем попробовать оживить только его голову, а тело – не трогать. Мы отделим деревянную голову от деревянного тела, а затем попытаемся вернуть голову к жизни. Если у нас получится – это будет великая победа. Это будет означать, что в дальнейшем нам вообще не нужно реставрировать тела. Мы можем возвращать только головы. А тела изготавливать заново.

– Только головы? – уточнил я.

– Да, – ответил Никола. – Согласись, братец, это всё изменит. Если тело сгнило или разрублено – выбрасываем его, делаем новое.

– Елена не отдаст статую.

– Отдаст, – сказал Никола. – Вы просто неправильно с ней разговаривали. Вы говорили с ней, как с сестрой, – а надо было говорить, как с отступницей. Вы взывали к логике – а отступники и еретики живут не логикой, они упиваются собственной храбростью, они полны гордыни, мнимого величия. Ваш товарищ, ловкий Щепа, и учёная женщина Елена, и другие, исполненные гордыни и презрения, о которых вы не знаете – но знаю я. Их много. Не сообщаясь друг с другом, все они говорят одно и то же, как будто один и тот же бес наущает их одинаковыми ядовитыми словесами. Это началось не вчера, и завтра не кончится. Пока речь идёт лишь о ереси, но в дальнейшем может завершиться расколом.

Читарь переступил с ноги на ногу, морщась от боли.

– Нет, владыко, – возразил он. – Я не согласен. Ересь там, где есть думающие. А эти – не думают. Ты сам сказал: они вне логики. Они следуют за суетой и страстями. Что ж я, не знаю, что такое раскол? Они разобщены, каждый сам за себя. Среди них нет ни Лютера, ни Аввакума, нет пастыря…

Никола поднял ладонь, – Читарь замолк.

– Такой появится, – сказал Никола. – Не забывай, в какое время живём. Они легко найдут друг друга через социальные сети. Истинно говорю вам: мы стоим перед лицом опасности. Если вместо одного деревянного народа появятся два, друг с другом враждующих, – оба ослабнут в этой вражде. Потом тайна раскроется, и гонения на истуканов возобновятся. Церковь исторгла нас и назад не примет. Нас отлучат, на нас будут охотиться. Или ты забыл, брат, с чего началось Великое гонение на христиан, и чем закончилось?

– Не забыл, владыко, – ответил Читарь. – С доносов началось. А закончилось – damnatio ad bestias, christianos ad leones. Но прошу тебя, взгляни на это иначе. Отступники есть безумцы, смущённые дьяволом. А дьявол, как ты знаешь, искушает деревянных так же, как и обычных живых, не делая отличий меж первыми и вторыми, из чего следует, что меж деревянными и живыми для дьявола нет никакой разницы. Таким образом, наши заблудшие братья и сёстры, искушаемые дьяволом, на самом деле свидетельствуют о благой, живой, тварной, грешной и смертной природе всего нашего народа.

Никола тяжело вздохнул: так, что пламя свечей поколебалось.

– С точки зрения метафизики ты прав, – сказал он. – С точки зрения схоластики тоже прав. Но мне, облечённому саном и грузом ответственности, не так важно, каков мой народ по сути, как важно сохранить его.

– Тогда, – спросил Читарь, – в чём твоё опасение, владыко?

– Ты скажи, – ответил Никола. – Ты ведёшь себя так, как будто знаешь. Хочешь – я буду слушать тебя во всём? У меня есть три достоинства: оружие в правой руке, власть в левой руке, и ещё – легальный статус. Вы называете меня Николаем-угодником, Чудотворцем, но я – не Николай, не архиепископ, я всего лишь его образ. Икона “на рези”. Меня создали люди, как и тебя. Ты умён, ты читаешь на языках, которых я не знаю, – ты́ скажи, как нам быть?

Читарь хотел ответить, я видел по глазам – ему есть, что возразить, но вдруг его рот перекосился, дрогнула рука, сжимавшая трость, и он стал падать, лицом и грудью вперёд.

Я успел подскочить и подставить руки.

Положил его на кровать, вытащил трость из пальцев.

Никола смотрел, не двигаясь с места, – не потому, что был равнодушен, а потому, что видел: я знаю, что делать, и не хочу, чтобы мне мешали.

Я осторожно перевернул Читаря на спину; он терпел; вынул нож, взрезал рубаху. Включил настольную лампу, поднёс.

Глубокая зияющая трещина шла через всю левую сторону тела: от середины ягодицы, вдоль спины – к шее, и далее – до затылка. Левкас, как я и думал, не помог. Дерево было слишком старым. Требовалось серьёзное вмешательство: стамеской или, лучше, фрезой попытаться вынуть весь повреждённый фрагмент, примерно седьмую часть тела, – и вставить новый. Но по опыту я знал, что это невозможно, как невозможно пересадить живому позвоночный столб. При попытке глубокого проникновения деревянный массив лопнет и распадётся на две неравных половины, а поскольку фигура была изготовлена из цельного куска дерева – голова распадётся тоже.

Я оглянулся на Николу – тот показал большим пальцем на выход.

Вышли оба.

– Протянет от силы месяц, – сказал я. – Может, два. Ему нельзя ходить, нельзя вставать, вообще никак шевелиться.

– Его душа велика, – сказал Никола. – Он один из самых сильных.

– Неважно, – сказал я. – Дух – это дух, а материал – это материал. Мы все зависим от своих материальных тел.

Никола долго молчал.

Я подумал, что сейчас он мне совсем не нужен: скорее бы ушёл.

– Ты можешь это как-то замедлить? – спросил он.

– Я наложу стальные скобы. Это поможет, но ненадолго. Поверь моему опыту.

– Конечно, верю, – ответил Никола. – Но учти, братец. Вы мне нужны все. Треснувшие, лопнувшие, всякие. И Дионисий безголовый нужен, и Читарь, и Параскева нужна. Какая помощь тебе требуется?

– Никакой, – ответил я.

На том расстались.

Он исчез во мраке, вместе со своей кобурой и со своей седой полукруглой бородищей: неспешный, всесильный.

Я вспомнил, что у католиков святой Николай со временем трансформировался в безобидного розовощёкого Санта-Клауса, но у православных христиан почему-то такого не произошло: Дед Мороз остался простейшей мистической, волшебной сущностью, в которую верит лишь ребятня; сущностью, никак не связанной с церковью, отдельной от религии, своего рода богом детей, самостоятельным волшебным стариком, приходящим раз в год в конце декабря и немедленно исчезающим в первых числах января.

Есть такой неприятный психологический выверт, когда ты видишь человека, очевидного титана, лидера, сильного и твёрдого, и влюбляешься в него, и доверяешься ему, – но вдруг, наблюдая за ним и взаимодействуя, понимаешь, что титан и лидер, увы, не столь крепок, как ты себе вообразил; ты любишь не его, а свой нафантазированный образ; расстаться с возлюбленным образом жалко, трудно либо вовсе невозможно.

Религии рождаются не из биения шаманских бубнов, а из стона тоскующей, надеющейся души. А вдруг кто-то есть? Кто-то особенный? Впятеро, вдесятеро сильнее меня, тебя, нас? Кто-то, вырезанный из крепчайшего дуба, выкованный из стали? Кто-то, кому нипочём невзгоды? Пусть его кличут любым именем, или прозвищем. Большинство людей лишены воображения, им нужно чётко обозначить: вот Бог, вот его материальное воплощение; вот Сын Бога; вот пророк Бога.

Главное – чтобы он был, знал путь, озвучивал истины.

11

Я запретил Читарю двигаться, едва дождался утра, со всех ног бросился в магазин, долго искал его, спрашивая подряд у всех прохожих. Купил всё, что нужно, вернулся – и за четверть часа управился с простой операцией. Левкас из раны удалять не стал, от левкаса пользы никакой, но и вреда тоже; наложил поперёк трещины стальные планки длиной в мизинец и закрепил их болтами, а затем широкими монтажными ремнями стянул тело Читаря на талии, на груди и на шее. Получился корсет, сохраняющий верхнюю часть тела в неподвижности. Это, конечно, не решало проблему полностью, но хотя бы приостанавливало развитие дефекта.

– Можно лежать, – объявил я ему. – Можно стоять. Нельзя шевелиться, двигаться. Как ты хочешь?

– Cтоять, – ответил Читарь. – Что же я, инвалид? У меня есть книги. Можешь сделать мне аналой?

– Конечно.

– Тогда сделай, ради бога. Я займусь делом.

Жалость захлёстывала меня, я – опять же бегом – выскочил в цех, разъял голыми руками деревянный поддон и сколотил из него аналой.

Работа сразу успокоила и дух, и сердце.

Аналой установил у окна, где больше света, поднял Читаря и утвердил его вертикально.

Книги его лежали стопой на столе, я спросил, какую взять; он пожелал Даниила Андреева.

– Руку осторожно подними и положи сверху, – велел я. – Когда будешь перелистывать, старайся не шевелить плечом.

– А креститься? – спросил Читарь.

– Нельзя тебе креститься, – сказал я, раздражаясь. – Ничего нельзя. Даже говорить нельзя! У тебя трещина в подзатылочной области! У тебя голова лопнет, как арбуз, понимаешь?

– Сколько мне осталось? – тихо спросил он.

– Не знаю! – солгал я. – Но на твоём месте я бы готовился к худшему.

Читарь улыбнулся, взгляд стал ясным, зрачки пролились щедрым золотым светом.

– Братик, – сказал он, – братик мой любимый! Неужто ты забыл, кто мы такие? Для нас всё худшее – позади, а впереди мы имеем жизнь вечную, в этом мире или в другом.

Он поднял руку, раскрыл книгу на заложенном месте.

– Вот послушай, что написано. – Стал читать, водя пальцем по строкам. – “Разрабатывая веками практические приёмы воздействия воли на человеческий организм и на внешнюю материю и подводя человека к этому лишь после длительной нравственной подготовки и многостороннего искуса, высокоразвитые религии поднимают сотни и, может быть, даже тысячи людей до того, что в просторечии называется чудотворчеством. Эту методику, крайне трудоёмкую и вызывающую жгучую ненависть современных филистеров, отличает один принцип, науке чуждый: принцип совершенствования и трансформации собственного существа, вследствие чего физический и эфирный покровы личности становятся более податливыми, эластичными, более послушными орудиям воли, чем у нас. Этот путь приводит к таким легендарным якобы явлениям, как телесное прохождение сквозь предметы трёхмерного мира, движение по воздуху, хождение по воде, мгновенное преодоление огромных расстояний, излечение неизлечимых и слепорождённых и, наконец, как наивысшее и чрезвычайно редкое достижение – воскрешение из мёртвых. Здесь налицо овладение законами нашей материальности и подчинение низших из них высшим, нам ещё неизвестным”.

– Это писал истукан? – спросил я.

– Нет, – ответил Читарь. – Живой смертный. Умер шестьдесят лет назад. Я знал его. Он, как и я, умел заучивать книги наизусть. Теперь иди, братик, спасибо тебе за всё.

Читарь поднял руку выше и перекрестил воздух меж нами.

Смотреть на него, стоящего столбиком, стянутого грубыми брезентовыми ремнями, было невыносимо; я убежал вон.

Следующие часы посвятил Параскеве. Ещё раз сходил в магазин, теперь уже без спешки. Вовремя вспомнил, что до сих пор фигуряю в шикарных штанах и дизайнерском пиджаке, стоившем, если верить Отщепенцу, немыслимых денег. Вернувшись с покупками, пиджак и рубаху снял, остался голым по пояс; так и работал.

За полдня привёл в порядок голову, с неё и начав; затем спину. Увлёкся. Десять раз похвалил себя за то, что выбрал самый твёрдый материал. Если бы выреза́л фигуру из более мягкого дерева – она бы обгорела сильней и глубже.

Когда меня окликнули – едва не подпрыгнул от неожиданности.

В цех вошли трое, незнакомые мне молодые парни, вразвалочку, спортивно. Один щуплый, другие покрепче. Дух от них шёл совсем слабенький, первобытный, как от животных.

– Здорово, мужик, – воскликнул щуплый. – Чем занимаешься?

Я не ответил.

Перед собой они видели голого по пояс человека, с руками, измазанными сажей: такого можно не воспринимать всерьёз.

Молча взял тряпку, вытер чёрные ладони.

Они приблизились.

Лица обыкновенные, скучные, лица простых парней из провинциального города, низкие лбы и крепкие подбородки.

Щуплый продолжал интересоваться:

– Откуда ты, дядя?

И вот что случилось со мной потом: я обрадовался. От предвкушения даже закружилась голова. Я улыбнулся им широко и гостеприимно, и стал прикидывать, как свернуть им шеи. Слишком сильно перенервничал, спасая своего брата, стягивая его тело узами, – и теперь моя жалость к нему сама собой переплавилась в чистый гнев, заполнивший всего меня; я наслаждался гневом и ждал момента, когда смогу его выпустить, это было звенящее, закладывающее уши, людоедское, волшебное ощущение, очень человеческое, сладкое. Деревянные чудища на такое не способны; только живые, налитые горячей кровью.

Я подобрал с пола рубаху, надел и грязными пальцами – очень медленно – стал застёгивать мелкие пуговки.

– А вы кто? – спросил мирно.

– А ты-то кто? – встрял второй, наголо бритый, по их терминологии – “бык”, агрессивный нападающий.

– А может, вам и знать не надо? – вежливо произнёс я. – А может, так лучше будет?

Они не были готовы к такому повороту и слегка стушевались.

– Обзовитесь, парни, – предложил я, чрезвычайно миролюбиво. – Потом будем говорить дальше.

Но щуплый был малый не промах, он развеселился и переглянулся с приятелями.

– Дальше – ближе, твёрже – жиже! – провозгласил он. – Я так понял, ты на понятиях. Местный?

– Нет, – ответил я, – наоборот.

– А мы – местные, – сказал щуплый. – И это наша точка, братан. Это наша база. Тут был бизнес, и мы с него получали.

– Теперь, – ответил я, – тут бизнеса нет.

– А что есть?

– Ничего.

– А ты тогда что тут делаешь, Вася?

– А это никого не колышет, – сказал я. – За слова твои грубые, сынок, за “мужика”, за “Васю”, – я бы с тебя спросил, но не буду, потому что я добрый. Но найдутся и злые. Они спросят по тяжёлой. Кто я есть, что я делаю, – вам знать вообще не надо. Ваша точка? – пусть будет ваша, я не против. Вон там в углу насрано – это, получается, тоже ваше, правильно? Так ведь?

Они молчали.

Под ногой у меня лежал топор и два напильника, каждый длиной в две ладони; замечательный топор и прекрасные напильники; руки сами потянулись к рукоятям.

Бритоголовый вынул сигареты и закурил. Щуплый – их лидер, конечно, – не хотел терять инициативы в разговоре и облажаться перед своими.

– Ладно, – сказал он. – Давай начнём заново, как будто ничего не было. Как будто я только что вошёл. Вот я, допустим, местный житель, интересуюсь узнать, что ты делаешь возле моего дома. Вдруг ты террорист, как его, исламский? Бомбу тут маньячишь, взрывчатую? А? Ты тут бычишь перед нами, типа борзый и блатной, но мне-то всё равно, я по-людски спрашиваю…

– Если по-людски, – ответил я, – то тебе не о чем беспокоиться. Меня звать Антип, я тут случайный человек, два-три дня пересижу и пропаду, никакого вреда не сделаю. И главное: чтоб ты знал, менты в курсе, что я здесь. Уже приходили, паспорт проверили. Я им денег отсчитал.

Трое переглянулись.

Бритоголовый выкинул сигарету, наполовину выкуренную, точно мне под ноги.

Третий, до сих пор молчавший, самый невзрачный, в кургузом бушлате, с заметной татарской раскосиной глаз, шевельнул рукой, тронул щуплого за спину, посылая ему некий сигнал; возможно, он и был настоящим главарём, а щуплый только изображал, кидал понты.

У современных бандитов всё всегда задумано очень хитро.

– Короче, – произнёс щуплый, – я так понял, ты – под ментами?

– Совершенно верно.

– А чего ж сразу не сказал?

– А ты не спрашивал.

– Понятно, – сказал щуплый. – Ну тогда и хер с тобой.

– Хер всегда со мной, – ответил я. – Чего и тебе желаю.

– Ага, – сказал щуплый. – Ментам привет передавай.

– От кого привет? – спросил я.

– От Серёжи Нехорошего, – значительно сказал щуплый. – Это я. Половина района – моя, и эта база – тоже была моя. Ты сказал, что завис тут на три дня – вот мы вернёмся через три дня, и если увидим тебя – потом не жалуйся. Нам тут чужие залётные не нужны. Своих дураков хватает. Запомнил?

– Конечно, – ответил я. – Конечно, Серёжа. Никаких проблем.

Щуплый Серёжа, переглянувшись со спутниками, пошёл к выходу, все трое оглядывались и делали вид, что в любой момент остановятся, вернутся и накажут меня, набьют морду, – а я делал вид, что мирно наблюдаю за их уходом. На самом деле мне очень хотелось догнать, убить, я был невероятно разочарован, и схватил топор.

Догоню, отомщу. За брата моего, погибающего, отомщу. Они не виноваты? Нет, конечно же, виноваты! Весь мир виноват, а они – часть этого мира! И не самая лучшая его часть!

Так и случилось бы, наверное. Порешил бы всех троих. Уже двинул следом, заведя за спину руку с оружием, – но услышал посторонний звук и остановился.

А то был лишь телефонный сигнал о входящем сообщении. И его – невинного, короткого электрического чириканья – хватило, чтоб опомниться.

Господи, что со мной? Неужели ты внял моим мольбам, и превращаешь меня в одного из них? В того, кто готов упиться чужой кровью, только бы хоть немного остудить свою?

Отшвырнул топор. Руки дрожали. Прочитал, поднеся экранчик близко к глазам: “Я в Можайске, хочешь увидеться?”

Конечно, хочу, уже бегу, никуда не уходи, дождись, – расскажу, как ты меня спасла, и ещё не раз спасёшь.

12

Сидели в гулкой, неуютной кофейне у окна, снаружи затянутого дождевой плёнкой. Телевизор под потолком беззвучно демонстрировал спортивные состязания, в глазах рябило от поджарых торсов, обтянутых ярчайшими фуфайками.

Увидев её, я сразу решил, что обязательно расскажу про Елену. Дочери Ворошилова будет больно – но она выдержит. Рассказать должен я, и никто другой. Наши пути начали сходиться с того момента, как я стал читать её публикации в соцсетях. Сегодня её появление спасло меня от большой беды. Пути не просто сошлись – теперь они переплетались тесно.

Но рубить неприятную правду вот так, с ходу, показалось неправильным. Какое-то время я просто молча смотрел, как она пьёт имбирный лимонад, необычайно деловая, в широком платке вокруг шеи, волосы – в беспорядке; слабый запах ладана. Догадался: ходила в храм, для того и платок. Никогда раньше не видел её ни в платке, ни с шарфом. У неё красивая шея – зачем закрывать?

Она отодвинула полупустой стакан и призналась:

– Я специально приехала. Сходила в собор, посмотрела на икону Николая. Действительно, резная икона, трёхмерная.

– Значит, ты нам не поверила, – сказал я.

– Не поверила, – согласилась Гера. – Никто бы не поверил. Но мне надо было убедиться.

Она выглядела спокойной, благодушной, очистившейся – так всегда бывает со столичными обитателями, совершившими хадж, приехавшими в какой-нибудь пряничный древний городок, возникший в мохнатой мафусаиловой древности окрест храма или монастыря, во времена, когда про Москву никто и слыхом не слыхивал.

– Есть ещё другой образ, – сообщил я. – Круглая скульптура XIV века, дубовая. Очень красивая (“как ты”, хотел добавить). Раньше стояла здесь, потом её перевезли в Третьяковскую галерею.

– И ты хочешь сказать, что по ночам святой Николай оживает и сходит с иконы?

– Так и есть, – ответил я. – Люди это всегда знали. Когда мы стояли в храмах, они шили для нас одежду и обувь. Через какое-то время проверяли – и видели, что обувь изнашивается. В Радовицком монастыре в Егорьевском районе есть ещё один резной образ святого Николая – так у него вообще серебряные башмаки. Кстати, тот образ вырезан из яблони: очень редкий случай.

Гера сдёрнула с шеи платок.

– Бред какой-то.

– Почему бред? – спросил я. – Ты не веришь своим глазам?

– Начинаю верить, – тихо ответила Гера. – Но почему этот – оживает, а те, другие, не оживают?

– И те оживают, – сказал я. – Иконы – разные, но человек-то – один и тот же, архиепископ Николай. Весьма почитаемый христианский святой. Когда истуканов выносили из можайских храмов – его не тронули, сделали исключение. Это можно объяснить. Тысячу лет назад здесь жили люди племени голядов. Часть древнего народа галиндов, упомянутых ещё Птолемеем. Голяды были этнические балты, язычники, поклонялись идолам. Никола Можайский – это он и есть, языческий идол голядов, превратившийся в образ христианского святого. Люди ведь не сразу отказались от прежних верований. Представь себе: приходит сюда, в каком-нибудь одиннадцатом веке, христианский проповедник в рясе, и видит, что люди несут жертвы деревянному кумиру. Христианин предлагает дикарям отказаться от поклонения, но дикари не согласны, они прогоняют проповедника, камни в него швыряют. Тогда он возвращается и говорит: Бог с вами, поклоняйтесь, но знайте – теперь вашего кумира зовут святой Николай. Или могло быть наоборот: пришёл проповедник, вкопал крест и сказал: вот где Бог! Но люди отвечают: нет, мы не хотим крест, мы хотим как раньше, резной деревянный столб. И тогда проповедник привозит то, что они хотели, деревянную фигуру. Хотели столб? – вот вам столб! Главное – не забудьте, что его зовут Николай Чудотворец! По-всякому могло быть. Одни приходили с огнём и мечом, другие – с уговорами и хитрыми манёврами. Жизнь была такой же сложной, как и теперь, а может, ещё сложнее. Считать древних предков идиотами – худшее, что бывает с разумным человеком.

– Я не считаю предков идиотами, – возразила Гера, – но я живу в двадцать первом веке, для меня религия мало значит.

– Ну вот, – ответил я, – теперь она для тебя значит гораздо больше.

– Это точно, – сказала Гера, улыбаясь. – Не поверишь, я ему даже свечку поставила. Николе Можайскому.

– Отлично, – ответил я. – Он заметил, можешь не сомневаться.

Не хотелось расстраивать её – но другого случая могло не быть.

И я рассказал.

Про Елену Константиновну, осиновую женщину, про то, как она считала себя проклятой, но встретила живого смертного, Петра Ворошилова, – и тот изменил её судьбу.

Гера слушала, хмурясь, позабыв про свой лимонад.

– Нет, – покачала головой, – это невозможно. Ради неё он бросил маму. Если она – деревянная… тогда… как он с ней спал?

– Как все, – сказал я. – До этого нам дела нет. У всех истуканов, и мужчин, и женщин, есть половые органы. Их нет лишь у ангелов – ангелы бесполые. Но, может быть, Елена и твой отец просто дружили. А спал он с другими, про которых мы не знаем. Зачем об этом думать?

Она заплакала.

Глотала рыдания, сдерживалась – но не могла. Я оглянулся: на нас никто не смотрел.

“Всё равно, – подумал я, – это хорошо и правильно, пусть она узнает всё от меня. Это нас сблизит. А я того и добиваюсь. Дело ведь не в деревянной Елене, дело во мне. С кем спал историк Ворошилов? Какая мне разница? Никогда меня это не волновало. Известно, что как минимум один раз он переспал с живой смертной, и родил дочь – вот она, передо мной”.

Гера встала, прижимая ладонь к глазам, к носу, извинилась, выбежала, но платок и сумку оставила.

Для них это важно, да. Кто с кем спит, или спал. Кто кого любил. Кто от кого родил, и кого родил, и какова была судьба рождённых. А кто кого любил, но не родил.

Вернулась серьёзная, спокойная, решительно придвинула стакан с лимонадом и выпила в два больших мужских глотка.

– Ладно, – объявила. – Есть ещё что-то, что я должна знать? Кто ещё у нас деревянный? Вон тот официант – деревянный?

– Нет, – ответил я, оглянувшись, – у него татуировка на руке. Мы татуировок не делаем, нам нельзя портить свои тела. Тело есть видимая часть души.

Гера кивнула на телевизор.

– А эти?

На экране велогонщики разноцветным стадом неслись по горной дороге, с лицами, одинаково загорелыми и за- острившимися от сверхусилий.

– Тоже нет, – ответил я. – Истуканы в большой спорт не идут. Спортсмены находятся под наблюдением врачей, а мы врачей за версту обходим, и сами медициной не занимаемся.

Она подумала, огладила пальцами стол, – ладони у неё были отцовские, с длинными пальцами, кожа на фалангах и у ногтей усталая, отравленная ацетоном: результат возни с красками.

– Значит, – спросила, – если я вижу врача – могу быть уверена, что он – не деревянный?

– Абсолютно, – сказал я. – Нам недоступны профессии, где необходим регулярный медицинский осмотр. Врачи, офицеры, полицейские, водители, машинисты поездов, лётчики, моряки, повара, пожарные, инкассаторы и так далее. Таких профессий несколько десятков, есть официальный перечень, утверждённый государством. Если хочешь быть совершенно спокойной, найди этот перечень и изучи. Я, допустим, работаю на токарном станке, и я тоже обязан приносить справку, раз в два года. Приходится выкручиваться, подкупать врача или подделывать эту проклятую справку, каждый раз рискую, но пока Бог милует. Да и кому я нужен, работяга из токарного цеха? А вот если бы в полицию захотел – меня бы разоблачили моментально. Поэтому большинство наших сидят тихо, не высовываются: кто сторожем, кто дворником, кто полы моет. Читарь одно время держал переплётную мастерскую…

– Ужасно, – сказала Гера. – Очень скучно. И тоскливо.

– Почему скучно? Нам не бывает скучно. Мы же бывшие святые образа, мы не умеем пребывать в праздности и унынии. Мы всегда при деле. У нас и агрономы есть, и программисты. Вон, Елена Константиновна – в науке. И музыканты есть, и архитекторы. И даже кинокритики. Все ребята очень надёжные, живут по заповедям, братьям помогают.

– Ладно, – сказала Гера, посмотрела на меня задумчиво и, как мне показалось, почти благодарно; её дух смягчился. – Ты был прав. Как сейчас говорят, моя жизнь уже не будет прежней. И я не жалею, что про вас узнала. И может быть, я сделаю на эту тему пикчу… Картинку, в смысле. А может, даже не одну.

– Подожди, – сказал я, – последний секрет открою. Есть верный способ опознать истукана. Надо предложить ему зайти в церковь. Истукан всегда откажется и испугается. На паперть взойдёт, и даже в притвор может, но дальше – нет. Память помешает. Это нечто вроде родовой травмы. Храмы были нашими домами, мы не можем забыть, как нас оттуда вынесли. Даже если насильно взять меня, впятером, вшестером скрутить и попробовать поднести к алтарю – я буду орать благим матом и биться в конвульсиях. И все решат, что я одержим бесами. Это будет страшная картина.

– С тобой так делали? – спросила Гера.

– Один раз. Но это было давно.

– Расскажешь?

– Не теперь, – ответил я, смешавшись. – Мне, к сожалению, пора идти. Срочная работа… и ещё друг… Он… Ну… Не совсем здоров.

Она кивнула.

Конечно, я ей не сказал, что друг изувечен по её, Геры, вине. Это было ни к чему. Она поступила, как до́лжно поступить честному человеку, она не имела злого умысла. В конце концов, мы с Читарем пошли в огонь добровольно.

На улице шёл мелкий дождь – ещё один холодный дождь этой холодной весны, бесконечно длинной весны, вместившей столько событий.

Остановились возле её машины.

Две темноликие цыганки, обмотанные тряпьём, старуха и молодуха, хрипло и без энтузиазма попросили нас подать “ради Господа нашего Иисуса Христа”; я посмотрел старухе в глаза, она вздрогнула и поспешно утащила молодую за локоть.

– Цыганки тоже нас чувствуют, – сказал я Гере. – Но не все, а только настоящие ведьмы.

Номеров на её машине не было, заднее стекло украшало объявление о продаже.

– Починила бы вмятину, – посоветовал я, – а уж потом продавала.

– Да пофигу, – беззаботно ответила Гера. – Сойдёт и так. Я уже на чемоданах сижу. Виза, билеты, всё есть. Флоренция ждёт!

– Завидую тебе, – признался я. – Очень хочется в Италию, или в Испанию, в любую католическую страну, посмотреть на их деревянные статуи…

– Чего ж не съездишь?

– Мой паспорт лучше не светить.

Гера тряхнула головой, издала на сильном выдохе многосоставной звук, то ли “ой”, то ли “эх”.

– Короче, я связалась с мафией!

– Ну какая мафия, – сказал я, развеселившись, – что ты говоришь такое? Мафия сеет смерть – а мы, наоборот, от смерти бежим.

– У тебя есть почта? – спросила Гера.

– Конечно, есть. Компьютер, правда, сгорел – но я куплю новый.

Продиктовал адрес.

Почему-то показалось, что она схитрила. Если и уезжала – то не в Италию, а в какую-нибудь Индию, или в Тибет, или на Горный Алтай, или на Камчатку; она была слишком умна и независима, чтобы ходить обычными туристическими тропами.

Уехала, ловко ввинтив свою хиппанскую машинку в поток других, серых и чёрных, – а я остался, чувствуя себя глупо. Так много всего хотел спросить, но не спросил, вместо этого задвинул дилетантскую лекцию. Надо было говорить про неё – а говорили про деревяшки. Миру не нужны скучные обезвоженные деревяшки, миру нужны красивые, яркие, сильные женщины, талантливые, думающие, – куда без них? Мир легко обойдётся без деревянных истуканов, но никогда не обойдётся без дочерей человеческих.

Пряничный городок оживал, люди окончили дневные труды и споро шагали по всем направлениям, к домашним очагам, к ужинам, к семьям, и я с удовольствием влился в деловитую, мокрую толпишку местных, поднял воротник, перепрыгивал через лужи, вдыхал земляные запахи. Домой захотел, в Павлово, в Чёрные Столбы.

Я ведь слегка запутал Геру: рассказав про народ галиндов, умолчал, что они поклонялись не деревянным столбам, а камням, и были у них кумирни с ледниковыми валунами, в которых люди сверлили отверстия, неизвестно зачем, и как они отправляли свой культ – бесполезно гадать. Время пожрало и галиндов, и другие народы, гораздо более могучие. Ясно одно: Хронос есть отдельная сила, победить его невозможно, вода времени сносит всё и всех.

13

К полуночи дождь иссяк, небо очистилось.

На ходу я то и дело запрокидывал голову и любовался звёздным куполом, рискуя споткнуться и упасть, – но ноги несли сами.

Мне всегда казалось, что наблюдать за звёздами лучше в движении, ведь и сами они движутся тоже. Ничего неподвижного не существует. Даже камни имеют свою цель и к ней пол- зут. А то, что скульптурные изваяния движутся, – так это известно многим; Пушкин описал целых два случая, у него движутся Медный всадник и Каменный гость.

Толкнул створку ворот. Никола пообещал, что отомкнёт замок. Петли заскрипели так, что, казалось, проснётся половина города, но никто меня не окликнул, только брехал далеко в стороне недовольный чем-то пёс.

Никола действительно управлял в Можайске всем и контролировал всё. Может, и петли ворот не смазывали по его указанию? С умыслом? Например, для того, чтобы он услышал, если ночью кто-то попытается проникнуть за ограду? У меня было ощущение, что любая мелочь в этом городе продумана, любой предмет поставлен на своё место один раз и навсегда, и скреплён с другими такими же.

На дорожке, ведущей от ворот к собору, показался некто неизвестный, стремительно на меня надвигавшийся, – привидение? Ангел господень? С шелестом и скрипом он летел ко мне, намереваясь, очевидно, атаковать. Я едва успел перекреститься. Бежать было поздно. Наконец, различил: девочка Евдокия, на самокате, розовая куртка, сияющая улыбка, лёгкие волосы гуляют под ветром.

На огромной скорости она подрулила ко мне и лихо затормозила, счастливая.

– Привет! – крикнула. – Я по тебе скучала.

Я выдохнул.

– Здравствуй, милая.

– Чего в гости не приходишь? Мне одной надоело!

– Обязательно приду, – пообещал я.

– А ты есть в соцсетях?

– Нет.

– Жалко, – сказала Евдокия. – Ладно, я дальше погнала!

И улетела столь же стремительно.

Кое-как переведя дух, я пошагал дальше. Николу отыскал в крошечном скверике напротив паперти, он сидел на лавке, далеко вытянув ноги. На мой поклон и приветствие ответил коротким кивком и показал пальцем на место рядом с собой.

– Итак, – сказал он, – дитя в полном порядке. Живёт пока в гостинице, смотрит кино и сидит в интернете. По ночам – вот, гуляем. Я ей многое объяснил. Девочка очень умная, всё на лету схватывает. Были и проблемы. Она, допустим, не сразу поняла, что никогда не вырастет. Точнее, поняла – но ей это не понравилось. Но уже вроде смирилась. Психика устойчивая на удивление. Ну и – вопрос с родителями тоже мы не поднимали. Она спрашивала – но я отвечал, что скажу позже. Одежду купили, телефон, и даже самокат, как видишь. Всё время просится в город, погулять, но я запрещаю. Вот такие дела, братец.

– Ты скажи главное, владыко, – попросил я. – Кто она такая?

– Обыкновенное дитя, – ответил Никола. – По развитию – примерно одиннадцать лет. Зрение, слух, речь – всё в норме. Еды и питья не просит, не спит. Боли не чувствует, в отдыхе не нуждается. Деревянный человек, только маленький.

– Но как она вообще могла встать? – спросил я. – Такого раньше никогда не бывало!

– Раньше и в космос не летали, – спокойно ответил Никола. – А теперь раз – и там.

И показал пальцем в звёздный купол.

– Но она не стояла в храме! – сказал я. – Люди не приходили к ней, не молились, не ставили свечи. Это была рабочая модель!

– Ну и что? – сказал Никола. – Главное, что ты её любил. Когда ты режешь скульптуру, ты её любишь. Когда музыкант сочиняет мелодию, он любит её всем сердцем. Твоя мастерская была храмом. Скульптура впитала твою любовь. Очевидно, ты, братец, очень хороший резчик. Великий дар в тебе. Ей хватило твоей любви, чтобы встать. Вот такое объяснение. Из него следует простой вывод – сделай его сам.

– Не могу, – признался я. – Не понимаю.

– Ты – её отец.

Я вздрогнул.

– Бог с тобой, владыка… Что ты говоришь?

– Она – ребёнок, ей нужны родители. Хотя бы один. Евдокия возьмёт твою фамилию и будет на твоём попечении. Мы оформим отцовство официально.

Небо упало на моё темя, брызнули прочь ледяные хрустальные осколки, и звёзды рассыпались, как просяные зёрна.

– Какой из меня отец? Что я буду с ней делать? Я не умею, я не…

Никола перебил:

– Сколь годов тебе?

– Почти триста.

Он улыбнулся.

– В таком возрасте пора что-то менять.

– Я не могу! Она – девочка. Ей бы лучше найти мать. Подобрать женщину, из наших…

– Нет у меня пока подходящей женщины, – с сожалением ответил Никола. – Может, позже найдётся.

– Владыко, – прошептал я, – прошу тебя, выслушай… Я должен признаться… Со мной что-то происходит. Я – меняюсь. Меня часто душит гнев, и я больше не боюсь согрешить. Я стал вором, я обманываю людей. Иногда – презираю, иногда – сужу их, в мыслях, и даже в речах… Для меня больше нет проблемы нарушить закон. Владыко, меня дьявол в свои сети уловил… Я недостоин воспитывать ребёнка.

Движением ладони Никола отмёл мои доводы.

– Наоборот, братец, – возразил он. – Ребёнок и есть тот, кто вытащит тебя из сатанинских сетей. Ибо сказано: дети – наследие от Господа. Не я соединяю тебя с этой девочкой, но сам Господь так пожелал. О своих сомнениях расскажешь мне на исповеди, придёшь к ней завтра в это же время. А сейчас – тянуть не будем.

Он обернулся и зычно позвал:

– Дуняшка!

Она подъехала, соскочила с самоката, перевела дух, – невероятная, обыкновенная. Самокат заботливо прислонила к скамейке.

С ручки самоката свисала какая-то игрушка, подрагивающий силиконовый шарик, персонаж мультфильма.

– Что?

– Ты спрашивала, кто твой папа, – мягко произнёс Никола. – Вот твой папа.

Её лицо осветилось, она посмотрела на меня, как будто впервые видела, с восторгом и недоверием.

Я не понимал, как себя вести, но со скамьи встал.

– А я знала, – объявила Евдокия, глядя мне в глаза. – Но почему ты не сказал сразу?

Горло, язык не слушались; я с трудом выдавил:

– Боялся… что не поверишь.

– А мама? – спросила Евдокия. – Мама у меня есть?

– Нет, – ответил я. – Мамы нет. Ты не такая, как другие дети. У некоторых есть мама, у некоторых нет. У тебя – нет.

– Жалко, – сказала Евдокия. – Я бы хотела, чтобы у меня и мама была, и папа.

– Я бы тоже хотел. Но ничего не поделаешь.

– А когда мне можно будет гулять днём?

– Скоро, – ответил я. – Потерпи немного. Ещё нагуляешься. У тебя вся жизнь впереди, очень долгая.

– Я знаю. Дедушка Николай сказал, что я никогда не умру.

Никола, в ответ на мой удивлённый взгляд, молча развёл руками.

– И ещё, – твёрдо объявила Евдокия, – мне нужно знать, когда у меня день рождения. И точный час, когда я родилась. Я хочу составить свой гороскоп. И мне нужен компьютер. И иголки с нитками, я хочу научиться шить. И краска для волос…

– Стоп, – сказал я. – У тебя будет всё, но не сразу. Я приду к тебе завтра, и мы обо всём договоримся.

– Ладно, – сказала она. – Только обязательно.

Я пообещал, и она умчалась.

– Из тебя выйдет хороший отец, – сказал Никола. – Давай сюда паспорт. Впишем тебе ребёнка. Свидетельство о рождении тоже получишь.

– А потом? – спросил я.

– Потом, – сказал Никола, – поедете домой, в Павлово, ты и твоя дочь. В Можайске тебе оставаться больше не следует. Я бы хотел, конечно, оставить вас тут, под своей защитой. И не только вас – весь народ собрать в одном городе. Но это опасно. Если истуканы поселятся одной общиной – многие ослабят бдительность, и нас раскроют. И даже моих сил не хватит, чтобы остановить катастрофу. Поэтому, братец, ты заберёшь девочку и поедешь обратно в Павлово. Машину оставишь здесь, она нам ещё понадобится. Поезжайте по железной дороге. Получи справку о пожаре, восстанови документы, сними дом или квартиру, – в общем, налаживай жизнь. Средства у тебя будут, об этом не беспокойся.

Я хотел возразить, но промолчал. Меня ожидали хлопоты гораздо более насущные. Для начала – хотя бы свыкнуться со статусом отца одиннадцатилетнего подростка.

Долго потом говорили про Читаря; точнее, говорил в основном я – убеждал, что за повреждённым братом нужен догляд, что мне обязательно следует остаться при нём ещё хотя бы на неделю. Но убедить Николу не вышло, он сухо и немногословно заверил, что Читарем займутся другие братья. У меня даже возникло подозрение, что архиепископ мысленно распрощался с Читарем, как с обречённым, стоящим одной ногой в могиле, – но я поспешил эти подозрения отбросить; такого просто не могло быть. Скорее всего, Никола заботился о безопасности, не хотел, чтоб я узнал то, чего мне знать не следовало.

Не скажу, чтоб я перед ним трепетал, – но восхищался. Он умел быть сердечным – и одновременно держать дистанцию; он распоряжался, не унижая, но и не жалея. Сравнение с полководцем ещё раз пришло мне в голову и смутило меня, ведь духовный лидер не может быть в миру генералом. Жрецы и воины принадлежат к разным породам, к разным кастам. Очевидно, Никола Можайский был единственным в своём роде, уникальным, как уникален весь ведомый им деревянный народ.

Или не он вёл наше племя, или над ним стояли другие, ещё более могущественные? – этого я не знал.

К незнанию тоже привыкаешь. Всю жизнь живёшь в обстоятельствах тайны. Главный постулат, внушённый тебе, гласит: незнание есть благо, условие выживания. Первые христиане жили так же: таясь ото всех, секретно встречаясь по ночам в отдалённых пещерах, иначе – damnatio ad bestias, смерть от звериных клыков.

Не знать – значит уцелеть.

Первое, чему тебя учат, – помалкивать.

Ты не знаешь, велик или мал твой народ. Не знаешь имён тех, кто его ведёт. Существуют ли хроники, записана ли история твоего народа. Как и почему одни твои братья встают живыми, а другие – нет. Ты обитатель всеобъемлющего мистириума. Тебе неведомо, существует ли наука, объясняющая твоё существование. Твоя судьба – шагать во тьме, подсвечивая себе малым огоньком. Это трудно, почти невыносимо. Любая физическая мука ничего не значит в сравнении с мукой разума, пребывающего в неведении.

Но тебя приучают мириться с неведением, и ты привыкаешь.

Мы с Николой разговаривали почти всю ночь.

Он несколько раз повторил, что Читарь не умрёт, будет окружён заботой.

Он сказал, что Параскеву поднимут без моего участия, и её дальнейшая судьба меня не касается.

Он сказал, что истукан-кефалофор Дионисий обязательно будет спасён, и что я приму в этом самое активное участие.

Он сказал, что теперь главная моя забота – судьба девочки Евдокии.

Наконец, он сказал, что отъезд мой будет отложен на сутки, с тем, чтоб я завтра днём подготовился, а ночью пришёл к исповеди.

На том мы расстались, и я, в молочном утреннем туманце, дошагал от собора до окраины, до своего временного пристанища. Проверил фигуру Параскевы: она лежала, укрытая мешковиной, отполированная, полностью готовая к поднятию.

Снял навесной замок, открыл железную дверь. Читарь стоял на том же месте, перед подставкой для книг, с расстояния в несколько метров его можно было принять за неживого.

Свечи истаяли и потухли, на полу под ними остались лужицы воска.

– Хорошо, что ты пришёл, – сказал он. – Я уж испугался, что не увижу тебя больше.

– Спина болит? – спросил я.

– Неважно, – ответил он. – Подойди.

Я приблизился.

– Мне было видение, – тихо сказал Читарь. – Как бы сон наяву. А может, и не наяву.

– Истуканы не спят, – сказал я.

– Да, – ответил Читарь. – Но я вот уснул, представь себе. Уснул не как человек – как лошадь, стоя уснул… Такое бывает. И я видел… что-то… Не знаю, хватит ли слов. Сначала расскажу тебе, а потом ты дашь мне карандаш и бумагу, и я запишу. Чтобы было, как положено, два свидетельства, устное и письменное. Ты должен всё запомнить.

Он замолчал. Я склонил голову, пытаясь осмотреть его спину, но в полумраке трудно было составить мнение о трещине. Вроде бы она не увеличилась.

– Сначала, – сказал Читарь, кашлянув, – я увидел себя, в своей прежней жизни, в образе Андрея Первозванного, распятого на скошенном кресте, со вздетыми руками и расставленными ногами. Крест мой вкопан на морском берегу, а у моих ног – мой железный посох, наполовину вбитый в землю. И я чувствовал себя живым, потому что мне было холодно в промежности. Перед собой я увидел море, лазоревое и спокойное вблизи, но дальше, у горизонта, чёрное, в огромных волнах, грозящее близкой бурей. Одесную от меня я увидел златокрылого ангела, а ошую увидел стадо овец и поле со льном. И ещё кто-то был за моей спиной, но я не знаю, кто, ибо был распят. И вот буря приблизилась, и ударила молния, и овцы закричали, и ветер сдул с них шерсть, и льняные стебли полегли. И ангел, устоявший перед бурей, указал мне на шерсть и на лён и сказал: “Довлеет ти к укреплению!” И улетел. И тот, кто был за моей спиной, тоже пропал. Остались горы шерсти и стебли льна, и буря. Так я очнулся. Я был в ужасе и весь дрожал. Но потом успокоился и захотел истолковать видение, и это моё толкование ты тоже запомни, прошу тебя.

– Запомню, – пообещал я.

Читарь кивнул, морща лоб.

– “Довлеет ти к укреплению” есть слова, услышанные протопопом Аввакумом Петровым во дни его заточения в Братском остроге, в земле Даурской, в 1659 году, и слова эти были – от ангела, и с этими словами протопоп Аввакум чудесно обрёл миску штей и спасся сими штями от голодной смерти. Это первое. А второе – сам же Аввакум Петров, мученик, назван в честь другого Аввакума, восьмого из двенадцати малых пророков, а слова того Аввакума, пророка, таковы: “Что за польза от истукана, сделанного художником, этого литого лжеучителя, хотя ваятель, делая немые кумиры, полагается на своё произведение? Горе тому, кто говорит дереву: «Встань!» и бессловесному камню: «Пробудись!» Научит ли он чему-нибудь? Вот, он обложен золотом и серебром, но дыхания в нём нет”.

– Это известно, брат, – сказал я. – Однако слова пророка направлены против языческих идолов. Мы же ими не являемся.

– Мы-то не являемся, – ответил Читарь, – но Параскева, издолбленная твоими трудами, – она и есть такова! И поднять её следует не жиром, а шерстью и льном, пряжей и куделью. Запомни это, брат; а если меня не станет, передай другим. Коли есть желание поднять эту женщину – поднимайте её, обвивая тело пряжей. У меня такого желания нет. Открой глаза, братик мой, неужели не видишь, что сам Господь не хочет, чтобы она восстала? А может, он не желает, чтобы восстали и другие? Может, не надо нам больше плодиться? Нашему племени нет счастья, мы все – беглецы. Может, всем нам следует разойтись по монастырям, по кельям, и там успокоиться?

И он медленно повернулся ко мне всем телом – дикий видом, стянутый ремнями, глаза прозрачные, бесцветные, вопрошающие. Дух – бунтующий, неустойчивый.

Особенно страшно было видеть грубую брезентовую ленту на его горле: словно кто-то накинул удавку, и теперь Читарь задыхался, как настоящий живой.

Впрочем, к сказанному им я отнёсся серьёзно, запомнил дословно, и затем, согласно его просьбе, положил перед ним лист бумаги и карандаш – а он улыбнулся углом рта, не благодарно, но торжествующе, как если бы писчие принадлежности вдруг чудесно упали ему с неба.

– Запомнить – запомню, – пообещал я. – Но то, что ты сказал, никому не передам. Нельзя отступаться от веры.

– Я не отступился! – раздражённо возразил Читарь. – Я засомневался! Это другое! Не бывает разума вне сомнения! И я не просил тебя кому-то говорить, просил лишь запомнить! Оно само скажется, само из тебя выскочит, если на то будет Божья воля! Знаешь, сколько на земле пустынных мест, никому не доступных? Почему нам нельзя уйти в такое место, нам всем, деревянным, устроить скит, да и жить-поживать, никого не опасаясь? Без паспортов и прочих государевых бумажек? Зачем нам мечта о союзе с живыми смертными, если уже понятно – не будет никогда такого союза? Они и меж собой не умеют жить в согласии, чего уж про нас говорить? Они нас создали, это верно, они нас почитали, это тоже верно, мы им за это благодарны, – но зачем вожжаться с ними? Благодарными можно быть и на расстоянии! Да, я усомнился и возроптал, – но мои помыслы чисты, может, чище, чем когда-либо; не за себя я болею, и не за деревянных людей, а за всех – и смертных, и бессмертных! И возроптал я не перед лицом смерти, как ты думаешь, – моя смерть ещё не здесь, я ещё поживу! И даже на машине погоняю! Треснувший, лопнувший, я ещё побуду с вами, рано вы меня хороните!

– Господи, братка, – сказал я, – да кто ж тебя хоронит?

– Ступай, – велел Читарь, опустив глаза в бумагу. – Можайскому скажи, чтобы раздобыл шерстяной пряжи и льна. И ещё скажи: я сам её подниму. И запри меня на замок, чтоб не было искушения выйти.

Весь следующий день я провёл в молчании: подготавливался к исповеди. Осмотрел себя в зеркале, и нашёл лишь один изъян – на пальце: сигаретный ожог, полученный в Москве, на вечере памяти Ворошилова, во время разговора с Герой; но повреждение не убрал, оставил на память. Подумал: надо было и окурочек сохранить, чтоб иметь с нею хоть какую-то предметную связь. Хотя бы жалкий окурочек.

Вспомнил, что я теперь отец, ужаснулся: а как буду осматривать собственную дочь? Как преодолею стыд, её и свой? Ничего не придумал. Ясно одно: Никола прав, я и есть родитель Евдокии, а раз так – жизнь сама подскажет выход. Другие отцы как-то управляются – значит, и я управлюсь.

Долго вспоминал, в какой день и час она появилась на свет. Дату помнил, 17 апреля, а насчёт точного времени засомневался, решил – пусть началом станет момент её появления из горы пепла и остывших углей, это было около двух часов ночи. Отправил сообщение на номер Николы Можайского: он обещал выправить свидетельство о рождении Дуняшки, а там должна стоять точная дата.

Хорошим был тот день – мирный, солнечный, несуетный, вольно и незаметно докатившийся к закату. Несколько раз я отпирал замок на двери жилого отсека и проверял Читаря, и видел его всё время в той же позиции, перед аналоем, только у ног его множились, беспорядочно падая на пол, густо исписанные листы бумаги; я не трогал их, не приближался, ничего не говорил.

После полуночи пришёл ко входу в собор, и там архиепископ Николай принял мою исповедь, весьма длинную и немного сбивчивую, то в голос, то шёпотом. Признался ему, что превращаюсь в вора, в преступника, не боюсь ударить, не боюсь и кровь пустить, не боюсь и кары за это, не боюсь тюрьмы, а уж соврать, словчить и схитрить – для меня теперь обычное дело, как в зубах поковыряться. Признался, что это началось недавно, меньше года назад, само собой, без причины. И что насилием над людьми, физическим или психологическим, не наслаждаюсь, выше других себя не ставлю – но и не чураюсь совершенно. И каждый раз надеюсь, что это сделает меня настоящим живым, и путь мой закончится исполнением заветной мечты: обращением меня в смертного, слабого, наполненного кровью. И что устал быть неуязвимым, а хочу быть обыкновенным, хотя и не знаю, каково это, а хотел бы узнать, и уверен, что если вполне узнаю – буду совершенно счастлив, пусть и ценой жизни. И ещё много всего наговорил, не сдерживая себя, не выбирая слов, восклицая, размахивая руками – нет, та исповедь была не обычная, вполголоса, в углу храма, – но исповедь истукана, мучимого маетой, перед другим истуканом, мучимым той же маетой.

На что Никола ответил мне, что путь злочинства и воровства навсегда связан с путём Христа – ведь распяли его меж двух воров, а следовательно, воры и преступники ближе всего к Богу, ибо они, сами принимая муки, были первыми свидетелями мук Сына Божия; это невозможно игнорировать, ибо так записано. Но следует помнить, что не всякий вор близок к Богу, а лишь вор пойманный и наказанный. Таким образом, я, Антип, успокоюсь лишь тогда, когда буду наказан людским законом, и никак не раньше. И мой путь злочинца ни в коем случае не есть путь ко Христу – кто так думает, тот, наоборот, от Христа отдаляется.

Он отпустил мне мои грехи, и благословил в путь. И дал ещё задание. Объявил, что связался с Еленой Константиновной и сумел уговорить её отдать кефалофора, в обмен на другую скульптуру, и эту другую должен был сделать я.

– Изготовишь новодел, – сказал Никола. – Тебе привезут из Сибири кусок старой лиственницы, ты вырежешь фигуру, затем искусственно состаришь её.

– Елена всё поймёт, – возразил я.

– Она поймёт, – ответил Никола, – но другие не поймут.

– А кого вырезать?

– Меня, – сказал Никола. – Вырежи меня. Николая Чудотворца, архиепископа.

Наутро я забрал Дуняшку из гостиницы и повёл попрощаться с Читарем.

Он был рад увидеть девочку, улыбался и шутил с ней. Дуняшка сбегала во двор, нарвала первых весенних одуванчиков, отчаянно жёлтых, поставила в банку с водой, на стол, и растрогала нас донельзя; но одной банки ей оказалось мало, она схватила вторую, на этот раз – без воды, заставила свой телефон играть весёлую песню и сунула телефон в банку, торжественно объявив нам, что это – лайфхак; музыка, исторгнутая из банки, загремела в пять раз веселей. В комнате стало тесно и празднично, как будто мы оказались в купе поезда, везущего нас, всех троих, в путешествие на край земли.

А ведь так и есть, – подумал я, – начинается наше путешествие; теперь я не один, у меня есть дочь; мы будем отмечать дни рождения и дарить друг другу подарки на Новый год, мы будем ссориться и мириться, заботиться друг о друге. Поезд отходит от перрона, провожающие заглядывают в окна, прощально машут и улыбаются ободряюще и немного растерянно. Неизвестно, вернутся ли путешественники. Ничего не известно.

Потом я показал Дуняшке фигуру Параскевы, объяснил, что девочка сделана в чин и подобие образа взрослой женщины, особо почитаемой христианской святой, и, следовательно, между нею и Дуняшкой всегда будет духовная связь. Но Дуняшку, по-моему, не впечатлил мой рассказ. Она потрогала прохладную полированную поверхность и поспешила вернуться туда, где звенела музыка. Сам я остался возле скульптуры и попрощался с ней.

Поднимут её или нет – неизвестно. Увижу ли я её ещё раз – тоже неизвестно. Создавая нечто, сначала мучаешься работой, а потом, когда работа закончена, – мучаешься, отпуская готовое произведение в самостоятельную жизнь.

Пешком добрались до вокзала, сели в электричку до Москвы.

Самокат Дуняшки, между прочим, умел складываться, его можно было прицепить на лямку и нести за спиной, наподобие винтовки.

14

Пока ехали – сначала из Можайска в Москву, потом из Москвы домой, – я изложил дочери историю города Павлово. Мне показалось важным всячески отрекламировать город, чтобы, значит, у ребёнка возникло ощущение малой родины, личного и любимого географического угла. Дуняшка слушала вполуха, не выпуская из рук телефона, а мне приходилось употреблять глупые и непедагогичные выражения, вроде “ты это потом поймёшь” или “пригодится на будущее”. Я совершенно не был готов к детской легкомысленности, раздражался, но себя сдерживал.

Она не понимала, что такое прошлый век, и чем он отличается от позапрошлого, для неё это было одинаково давно, в глубокой древности.

Это всё есть в интернете, возражала Дуняшка, всегда можно нагуглить. Лучше скажи: когда ты сможешь купить мне ролики?

Да хоть завтра, отвечал я, но учти: ты не такая, как все, вдруг полетишь на роликах – и упадёшь? И ударишься головой об камень, а кровь – не потечёт? На тебя сразу обратят внимание. Никогда не забывай об этом. Ролики, велосипед, скейт – всё у тебя будет, но помни, кто ты. Твой секрет – не только твой, он наш общий. Один проговорится – все пострадают.

Но мои увещевания не входили в её голову; девочка была невинна в самом простом, ветхозаветном смысле, ей никто никогда не делал зла, её не отягощали практические знания – но зато знания поверхностные, обрывочные, бессистемные, заимствованные из Сети – она пожирала мгновенно и запоминала навсегда. Я не спорил, больше молчал, привыкал. То ли ещё будет, думал, вздыхая; крепись, Антипка, теперь ты отвечаешь вот за этого отчаянного и прямодушного несмышлёныша.

15

От идеи снять дом в деревне пришлось отказаться. Ребёнка надо было социализировать, и чем быстрее, тем лучше. И на этом не экономить ни денег, ни времени. Я выбрал для жительства новый район, в городе его ласково и мечтательно называли “башенки”: четыре железобетонных охабины, каждая по шестнадцать этажей, далеко от центра, но зато близко к природе, на берегу реки, в конце улицы Ленина. В большом доме девочка быстрее найдёт себе друзей и подруг из числа соседских детей.

“Башенки” стояли квадратом, наподобие крепости, внутренний двор выглядел чудом передовой градостроительной мысли: площадка для детских игр, площадка для спорта, площадка для выгула собак. Мне особенно понравилось обилие протяжённых дорожек из гладкого асфальта – можно рассекать и на роликах, и на самокате, и на велосипеде, не исчезая из поля зрения родителя, бдящего из окна.

“Башенки” населял народ небедный, вдобавок примерно четверть всех квартир была куплена впрок, и арендовать свободный апартамент на две просторных комнаты не составило проблемы. Агент-риелтор, рыхлый малый с розовым лицом, был счастлив провернуть сделку за считаные часы; я действовал как идеальный клиент: не торговался, не капризничал, не обратил внимания на отсутствие телевизора и кондиционера, уплатил наличными и даже поддержал разговор о курсе доллара и джентрификации.

Владелицей хаты оказалась женщина из семьи старожилов, двоюродная сестра заместителя мэра по социальной политике, у нас с нею нашлось множество общих знакомых.

Дуняшке квартира тоже понравилась, особенно интернет, летящий со скоростью восемь мегабит. Хозяйка долго извинялась, что холодильник – старый и маловместительный. Я с трудом скрыл отсутствие интереса к этой животрепещущей теме, но выдержал длительную дискуссию о методах остекления лоджий, и под занавес блеснул знаниями насчёт настилки паркетной доски.

Наконец, оба они, хозяйка и агент – исчезли, одинаково вспотевшие от удовольствия: агент обогатился на двадцать пять тысяч, а владелица – на сумму вдвое большую, за первый месяц плюс секьюрити в размере месячной оплаты.

Дуняшка была счастлива. Несколько раз обошла комнаты, кухню, заглядывала во все углы, привыкала к территории, как животное; открыв дверь, вышла в общий коридор, к лифту и мусоропроводу. Трижды назвала меня “папой” – все три раза я вздрагивал с непривычки.

Спросила:

– Мы будем тут жить всегда?

– Нет, – ответил я. – У нас есть свой дом, в деревне, недалеко отсюда. Ты родилась в том доме. Он сгорел – но мы построим новый. А потом ты сама выберешь, где жить, в деревне или в городе.

– Я хочу и там, и там.

Её глаза горели, она наслаждалась новизной обстановки, и я почти заразился от неё восторгом.

И мы сели на стулья, за кухонным столом, и она выслушала от меня длинную и, возможно, занудную нотацию. Перечень запретов был огромен. Нельзя возиться с водой: вода вредна сухому дереву. Нельзя бегать слишком быстро и подпрыгивать слишком высоко: деревянные люди втрое сильнее обычных смертных, и показывать эту силу не следует. Можно есть, можно жевать конфетки, ириски, леденцы, чипсы, орешки и всё, что жуют и чем хрустят обыкновенные дети, можно пить колу, лимонад, сок, – но всё съеденное и выпитое потом придётся удалять из нутра, и это неприятно. Туалет не понадобится, истуканы не писают и не какают, у них нет пищеварительной системы. Истуканы не потеют и ничем не пахнут, не плачут, не чувствуют боли, жары и холода, истуканы ничего не забывают, всё, что с ними случается, – остаётся в памяти навсегда, ногти не растут, но и не обламываются, волосы не растут – но и не выпадают, зрение не слабеет, зубы не портятся, губы не трескаются; истуканы боятся лишь открытого огня и грубого физического повреждения, истукана нельзя попортить ножом, но если отрубить ему топором руку или ногу – истукан останется калекой, его ткани не подвержены регенерации, а что такое регенерация – объяснять не буду, сама можешь нагуглить; истукан есть лучший вариант человека, имеет все его достоинства, но лишён его недостатков, он всегда бодр, сон и отдых – не для него; истуканы все молоды и красивы, среди них нет ни толстых, ни кривых, ни горбатых; истукан не бывает одинок, он всегда может рассчитывать на помощь своего собрата; все истуканы держатся друг за друга, попавших в беду – выручает вся община, что бы ни случилось – помощь обязательно придёт, иногда с такой стороны, откуда сам не ожидаешь; наконец, главное: истукан не доверяет людям, потому что люди сами однажды дали повод, чтоб им не доверять; люди истуканам – не друзья.

Половину мною сказанного Дуняшка уже слышала от Николы – но я решил повторить.

Наконец, я объяснил ей, что такое документы и для чего они нужны, и какие проблемы бывают у истуканов с документами. Показал собственный паспорт, а потом и её свидетельство о рождении на имя Ильиной Евдокии Антиповны. Дуняшка прочитала и вдруг с возмущением воскликнула:

– Мне – одиннадцать лет?!

– Да, – сказал я, – а что такое?

– Мало! – простонала она. – Одиннадцать лет, фигня какая-то!

– А сколько тебе надо?

– Восемнадцать.

– Ты не выглядишь на восемнадцать.

– А на сколько выгляжу?

– На одиннадцать и выглядишь.

Она подумала и предложила:

– А если накрашусь?

– Не поможет. Ты ребёнок. У тебя груди нет.

– Грудь можно вставить! – заявила Дуняшка. – И вообще, грудь – не главное!

– В тебе росту – метр с кепкой, – сказал я.

– Я могу ходить на каблуках! Бывают миниатюрные девушки. “Груди нет, рост маленький” – что за дискриминация?

– Ты не девушка, – возразил я. – Ты девочка.

– Я сама знаю, кто я! – сказала Дуняшка. – Не надо создавать мне комплекс. – И решительно велела: – Переделай документ. Пусть будет хотя бы двенадцать. Чтоб я могла ходить в кино, на фильмы, которые “12+”.

– Стоп, – сказал я. – Во-первых, ничего переделывать не буду, во-вторых, смени тон. Я твой отец, что и как делать и переделывать – это я решаю, а ты должна меня слушаться.

– А это уже эйджизм, – заявила Дуняшка ледяным тоном. – Дискриминация по возрасту.

– Это не дискриминация, это дисциплина. Старших надо уважать.

– Отлично, – сказала Дуняшка, – я тебя буду уважать, а ты меня – нет? Росту я маленького, груди у меня нет, и я должна подчиняться! Ничего себе! Ты меня стигматизируешь! Я личность, ты должен соблюдать мои права. Я сама всё буду решать. Есть у меня грудь или нет, я сама выберу.

– Понятно, – сказал я. – Отца своего тоже сама выберешь? Этого не хочу, хочу вон того?

Она замолчала.

– Человек многое сам выбирает, – сказал я, – это верно. Но есть одно обстоятельство, которое от него никак не зависит. Самое важное обстоятельство, оно называется – смерть. Никто не может знать, когда она придёт; это незнание и придаёт жизни смысл. Человек любит жизнь, потому что она конечна. А когда придёт смерть – решает судьба, природа и Бог.

– Какой бог, папа? – с иронией возразила Дуняшка. – Какой бог?

Меня обожгло, я вскочил.

– Одевайся, пойдём. Сходим в одно место.

Потащил её за руку, чуть не бегом; позвонил, такси вызвал.

16

Доехали до церкви – тут я сообразил, что у Евдокии нет платка. К счастью, храмовая лавка ещё была открыта, мы купили платок, я сам повязал его.

– Иди в храм, – сказал.

– Зачем?

– Посто зайди. Перед тем, как зайдёшь, перекрестись правой рукой. Вот так. Но можешь и не креститься, никто не заставляет. Дальше будет притвор и вторые двери, в основное помещение. Зайдёшь туда и иди до конца, до алтаря. Если испугаешься, или станет плохо, или что-то странное почувствуешь, – сразу уходи. Я буду ждать здесь.

Она пожала плечами и пошла спокойно. И даже перекрестилась.

Я стал ждать. Сразу пожалел о том, что сделал. А если с ней случится истерика? А если упадёт в обморок? Люди, конечно, сообразят, вынесут её на свежий воздух. А если начнёт буянить, что-нибудь разобьёт, и сама повредится?

Время тянулось, я ждал, не рискуя подойти к паперти, и проклинал себя за легкомыслие.

Когда вышла – мои ноги подогнулись от облегчения.

Платок сразу сняла.

– Ну что?

– Ничего, – ответила, и опять пожала плечами. – Народу много. Поп стоит, стихи читает, с выражением.

– Не страшно было?

– Нет.

– Ничего не почувствовала?

– Нет. Запах странный. От деда Николая так же пахло. Ладан называется.

Я присел на колени и обнял её.

– Ты чего, пап? – спросила Дуняшка.

– Ничего. Ничего.

17

Утро началось с неожиданного звонка Застырова. Вполне добродушным, свойским тоном он поинтересовался, где я нахожусь; я не стал ничего сочинять, обьявил, что теперь живу в “башенках”, могу продиктовать адрес, но если надо – подъеду сам. Не надо, ответил Застыров, давай-ка мы с тобой вечером пива выпьем, как раньше. Расскажу тебе штучку интересную.

Заинтригованный, я наказал Дуняшке из дома пока не выходить, а если кто будет звонить в дверь – не открывать; это называется безопасность.

Почистил ботинки, причесался, спросил у дочери, как выгляжу – она показала большой палец.

Поехал на фабрику.

Обычно в восемь утра на проходной было не протолкнуться, но сейчас лишь два молодых азиата переминались у дверей, оба невесёлые: то ли их не пускали, то ли, наоборот, только что выгнали, и теперь они думали, куда себя девать. Пройдя внутрь, я всерьёз забеспокоился: ничего не происходило, лишь доносилась ленивая ругань из распахнутых складских ворот. Не гремела пилорама, не звенели двигатели погрузчиков.

Однако я всё равно был рад вернуться; сколько раз пересекал этот двор – десять тысяч, двадцать тысяч раз? Нужно знать и понимать пролетариат, чтобы не презирать расхожие выражения типа “родной завод”. А какой ещё? Здесь со мной считались, здесь мне платили за мой труд, здесь мои товарищи, увидев меня, улыбались.

Будь я наглее, отважнее – мог бы сам учредить такую фабрику. Но не учредил. Это сделал другой.

К нему, к другому, к Пахану, – и пошёл, никуда не сворачивая, в его “аквариум”.

– О! – крикнул Пахан. – Вернулся!

Пожали руки. Пахан был трезвый, но, судя по всему, – ненадолго.

– Я не понял, – сказал он, рассматривая меня внимательно, – что с тобой случилось, в итоге? Одни говорят – тебя посадили. Другие говорят – ты сгорел.

– Дом сгорел. А сажать меня не за что.

Пахан помолчал, не отводя от меня взгляда.

– Кстати, хорошо выглядишь, – сказал он. – Пиджачок тоже ничего, где взял?

– В Москве подарили, – ответил я. – А что у тебя тут происходит?

– Реорганизация, – угрюмо произнёс Пахан. – И реструктуризация. Кризис по мне долбанул, друг мой. Сжатие денежной массы. Заказов мало, долгов много. Мощности загружать нечем. Половину народа я сократил, остальных перевёл на неполный день. Теперь у нас гудок в десять утра, а конец дня в пять вечера. Так что ты, Антип, рано пришёл.

– Ты тоже, – сказал я.

Пахан потянулся, громко хрустнул суставами, как будто пытаясь обнять свой кабинет, свою фабрику.

– А я и не уходил. Я сейчас тут ночую. С женой погавкался… И даже руку на неё поднял… Но это – между нами. Короче, ушёл. Ей не нравится, что я всё время бухой. Мне тоже не нравится, но вариантов нет. Честно скажу, надоело быть трезвым. Надоели кризисы. Я, клянусь, со счёта сбился, какой это по счёту кризис. До этого был в тринадцатом году, а до этого – в две тыщи восьмом, а до этого – в девяносто восьмом, а до них ещё были; лень вспоминать. Зачем мне трезвость? Лучше я буду пьяный, но спокойный. Все решения принимаю взвешенно. Пятьдесят процентов сократил, но всё взвесил.

– А меня сократишь? – спросил я.

– А ты хочешь?

– Нет.

– Твой цех закрыт, – тусклым голосом сообщил Пахан. – Сейчас мы решаем только половой вопрос. В смысле, делаем половую доску. Это шутка.

– Я догадался.

– Ладно, – сказал Пахан, приободрившись. – Расскажи, что было. Интересно же. Сюда же менты приходили, если ты не в курсе. Вещи твои изъяли, меня допрашивали. Потом я в Столбы приезжаю – а Зина говорит, что ты заживо сгорел, одни косточки остались. Я не поверил, пошёл смотреть, а у тебя там – те же самые менты лопатами раскапывают пожарище. Ну, думаю, вот это история! А теперь ты приходишь, собственной персоной, в пиджаке из Москвы, и, типа, как будто ничего не было. Ты давай не темни, Антип, я ж должен знать, что за люди у меня работают!

– Ну, – сказал я, – они решили, что это я ограбил того историка. В марте месяце. Ты помнишь, да? (Пахан не отреагировал.) Кто-то что-то им насвистел, уж не знаю, кто и что. А я уехал в Можайск. Вернулся – а вместо дома – головешки. Может, проводка коротнула, может, взорвался газовый баллон. Не знаю.

Пахан слушал, шаря по мне взглядом, почему-то целясь пониже груди, как будто моя правда пребывала в области живота, а не в словах.

– А чего тебе было в Можайске?

– Уезжал, – ответил я, – по семейным делам. У меня дочка есть, 11 лет, Евдокия. Её мать приняла постриг и ушла в монастырь, а дочку я забрал, она сейчас со мной живёт. Хорошая девочка, вся в меня. Вот такая вот история.

– История серьёзная, – уважительно сказал Пахан. – Я всегда знал, что ты ёбнутый, Антип. Но это ничего, я тоже – ёбнутый. На таких ёбнутых, как мы, весь мир держится. Хочешь тут работать?

– Конечно.

– На половину зарплаты – пойдёшь?

– Пойду.

– Значит, решили. Выходишь с понедельника.

Пахан протянул мне руку – особым образом, держа ладонь горизонтально, тыльной стороной вверх. Я пожал.

– А что делать?

– Двери. Есть у меня заказы на двери, единичные заказы, но тоже – хлеб.

– Согласен, – сказал я. – Но тут ещё такое дело, командир. У меня есть свой заказ, частный. Круглая деревянная храмовая скульптура. Раньше я их делал дома, теперь дом сгорел. Разреши мне работать в цеху. Деньгами я поделюсь, но предупреждаю, там – копейки.

Пахан кивнул.

– На здоровье. Мне выгодно, чтоб на фабрике было движение. Про копейки потом поговорим. А что за скульптура?

– Святой Николай Чудотоворец, – сказал я. – В полный рост, из массива лиственницы. Материал мой.

– Николай Чудотворец, – повторил Пахан, и задумался. – Из массива лиственницы. Когда я помру от алкоголизма – надеюсь, мне это зачтётся.

Он полез в ящик стола, вынул мятый пакетик, положил на стол.

– Твои вещи.

В пакетике я нашёл нательный крестик на кожаном шнурке, молитвослов и образок Параскевы Пятницы: всё, что я оставил в своём шкафу, в раздевалке, уходя, как тогда казалось, если не насовсем, то надолго. А вышло – всего на две недели.

Время всегда норовит обмануть. Хронос – единственный бог, с которым нельзя договориться.

Я молча рассовал всё по карманам пиджака. Пахан наблюдал, прищурившись. Возможно, его следовало поблагодарить.

– Чего-то ты недоговариваешь, – сказал он.

– Нет, – ответил я. – Может, кому и навру, но тебе – никогда. Ты ж меня кормишь.

Мановением руки он велел мне исчезнуть.

В коридоре, на первом этаже, я вынул иконку Параскевы, стал рассматривать. Маленький образок в ладонь, бумажная наклейка на мизерной дощечке, обошлась мне в копейки, куплена без особой нужды, в минутном порыве.

Всё случилось из-за неё. Привычная жизнь длилась столетиями, но вдруг обвалилась – из-за неё. И тяжёлое увечье друга, и обретение ребёнка. И появление Геры Ворошиловой. Говорят, люди сами выбирают свою судьбу. Но как можно что-то выбрать в бесконечной паутине причин и следствий? Потянешь за малую ниточку – получишь камнем в лоб.

18

Застыров пришёл в бар с толстым потрёпанным портфелем и сходу заказал три кружки тёмного пива, а я – тоже с ходу – объявил, что не намерен сильно нагружаться и сидеть допоздна, поскольку живу теперь не один, с дочерью: ей не следует видеть отца пьяным.

– Дети – это хорошо, – сказал Застыров. – Но хлопотно. С одной стороны, я тебя поздравляю, с другой стороны, – он ухмыльнулся, – впереди у тебя сплошная головная боль. Рекомендую жениться. Сам подумай, ты – мужик, как ты будешь девчонку растить?

– Может, и женюсь, – сказал я. – Сначала надо новый дом поставить. А на это деньги нужны. А они уходят на дочь. Такой вот замкнутый круг.

– Фигня, – сказал Застыров. – У всех так. Все бегают по кругу. Мы вот с тобой, например, сначала сидели в этом пивняке за этим вот столом – и бухали. Потом я за тобой бегал по всему району, поймал, закрыл тебя, потом отпустил – и вот мы с тобой снова в том же пивняке, за тем же самым столом, и снова бухаем. Полный круг!

Он достал телефон и показал мне фотографию мужчины с оттопыренными ушами и неприятным испитым лицом.

– Знаешь его?

– Нет, – сказал я. – Рожа стрёмная, но приметная. Если бы увидел – запомнил бы.

Застыров осушил вторую кружку; я ждал, что будет дальше.

– Гражданин Оськин, – объяснил Застыров. – Говно человек. Алкаш, дебил, две судимости за кражи. Взяли вчера с поличным, в частном секторе, на Третьей Речной улице. Выбил окно, забрался в пустой дом, нашёл там бутылку водки, нажрался и уснул. Хозяева были в отъезде. Утром вернулись – а он там спит, возле холодильника. Разве не дебил?

– Дебил, – согласился я.

– Но дебил не простой, – добавил Застыров. – Интересный. Начал я его колоть, насчёт других похожих краж. И он признался, что предыдущей ночью обворовал ещё один дом, и назвал адрес покойного историка Ворошилова. Я поехал туда – действительно, следы кражи, почерк тот же, окно разбито со стороны двора. И дом тоже пустой, девчонка, которая дочь историка, там не живёт, уехала в Москву, электричество и сигнализацию отключила. То есть, если бы дебил не признался, дом историка так и стоял бы с разбитым окном. Дальше – Оськин от всей души гонит чистосердечное, потому что он – с похмелья и очень хочет выпить, а я ему не даю. Едем к нему на хату, там он нам выдаёт все украденные вещи. Но я не вчера родился, и продолжаю его колоть, и он мне признаётся, что дом историка он грабил не один раз, а два раза. Первое ограбление совершил – в начале весны. Про хозяина дома, правда, не помнит ничего, но, может, боится, что на него ещё и смерть повесят. И не только дом историка – он ещё три картинки на себя взял, и все совпадают по времени с заявлениями потерпевших. Вот такая вот тема, Антип.

– Отлично, – сказал я. – Спасибо, что рассказал. Мог бы не говорить.

– Мог бы, – согласился Застыров. – Но решил, что лучше сказать.

Он извлёк из портфеля мой плеер и положил передо мной, сдвинув вбок кружки.

– На́ вот, забери свою приблуду. Я так и не понял, как она работает.

– Она не работает. Я её для прикола вырезал.

– Приколы у тебя странные, – сказал Застыров. – Но лучше так, чем по чужим домам лазить, правильно? Давай выпьем.

Он опустошил третью, понаблюдал, как я обматываю провода наушников вокруг корпуса плеера. Поймал мой взгляд и поднял указательный палец:

– Имей в виду, земеля. Извинений ты не дождёшься. У меня работа такая.

– А не надо извинений, – сказал я. – Лучше помоги мне получить справку о пожаре.

– Не вопрос, – ответил Застыров. – И не забудь: тебе положена помощь от государства, как утратившему единственное жильё и всё имущество.

– Имущества не жалко, – сказал я. – Имущество можно нажить.

В туалете бара я исторг из себя выпитое пиво, улыбнулся отражению в зеркале. Хороший день, хорошие новости. Каким бы глупцом ни был тот жалкий вор и алкоголик, гражданин Оськин, – он меня крупно выручил. Оказывается, и от самых никчёмных людей бывает польза. Богу нужен каждый.

Чтоб удержать ощущение счастья, пошёл домой пешком, по пути созвонился с Читарем, рассказал и про Дуняшку, беспрепятственно зашедшую в церковь, и про сознавшегося злодея-пьяницу. Справился о самочувствии. Никаких неудобств, ответил Читарь сильным, хоть и немного хриплым голосом, не беспокойся; знаешь, сколько братьев возносят молитвы за моё здоровье? Никогда так хорошо себя не чувствовал, как будто парю меж небом и землёй, наподобие воздушного шарика. На “Каравелле” два раза ездил, душу отвёл. Ходить, правда, не разрешают, зато предложили купить мне сигвей, это как ступа Бабы- яги, только не летает, а на колёсах ездит, стоишь на нём, за рукоять держишь – а он сам тебя везёт. И мы посмеялись с ним оба: надо же, сигвей, чего только не придумают! Но домой всё равно хочется, напоследок признался Читарь, по книгам сильно скучаю, ты бы съездил ко мне в Криулино и проверил, как они там, нельзя, чтобы отсырели, бумага этого не любит, она ведь тоже – дерево, вся мудрость мира записана на дереве, цивилизация движется, пожирая дерево, сжигая его в виде нефти в моторах машин и в турбинах самолётов, расплачиваясь деньгами, сделанными из дерева; вот так вот, братка.

19

В квартире гремела музыка – на мой вкус, ужасная, слишком простая и грубая. Но Дуняшке нравилось. В моё отсутствие она вымыла везде полы, однако забыла проветрить комнаты, и я попенял ей: с водой следует обходиться осторожно, вода истукану не друг.

Девочка обиделась.

Я попросил её выключить громокипящий телефон и показал свой плеер.

– Это тоже музыка. Если срезать ствол дерева поперёк, изготовить диск, вот такой, и поставить его в проигрыватель, как виниловую пластинку, – дерево зазвучит. Игла проигрывателя будет считывать бороздки годовых колец точно так же, как на виниле. Звуки покажутся тебе необычными, к ним нужно привыкнуть; попробуй.

Отдал ей наушники.

Она сначала пыталась, хмурясь и морщась, но, конечно, с первого раза ничего не поняла, отдала мне плеер с разочарованным видом.

– Пап, а чего мы всё время на этой теме торчим? Допустим, мы внутри деревянные, ну и что? Снаружи-то мы – нормальные. Можно, я буду слушать нормальную музыку?

– Слушай, какую хочешь.

– И ты тоже, – потребовала она. – Купи себе нормальный смартфон, я тебе закачаю нормальную музыку. Ты вообще отстал от жизни. Ты старый.

– Какой же старый? – возразил я. – Мне на вид – тридцать пять лет.

– А на самом деле – триста! Сам говорил! И живёшь так же, как будто тебе триста лет. А ты живи так, как будто тебе тридцать рять. А если сам не умеешь – хотя бы на меня не дави. Купи мне компьютер и ролики, больше ничего просить не буду, честное слово.

– Вместе купим, – ответил я. – Завтра же. И ещё: я разрешаю тебе гулять во дворе. Заведёшь друзей и подруг, только домой их пока не приводи. Иначе они будут спрашивать, почему у нас пустой холодильник.

Насчёт дружбы пришлось инструктировать дочь подробно, а ещё подробнее – насчёт предложений дружбы со стороны взрослых мужчин. Эта часть беседы вызвала у Дуняшки большое любопытство. Выяснилось, что дед Николай уже провёл ликбез – но накопились вопросы! И отец доблестно выполнил свой долг, ответил исчерпывающе, и даже пересказал известное произведение русско-американского классика. Упомянул и Петрарку, пылавшего страстью к девятилетней Лауре.

По слегка затуманенному взгляду дочери я понял, что все имена она запоминает, чтобы впоследствии уточнить неясные моменты у Гугла.

Гадать, как сложится её развитие, было бессмысленно. Пока я понимал только, что Евдокия – вундеркинд, жадно пожирающий информацию, что она быстро превзойдёт умом своих сверстников, но затем у них начнётся пубертат – а у неё, Евдокии, не начнётся. Или начнётся – но неведомым для меня образом.

Иду впотьмах, подумал я в тысячный раз, нашариваю наугад. Такими мы созданы – ничего про себя не знающими. И в этом смысле обычные смертные люди гораздо сильнее истуканов. Любой смертный, самый тёмный и глупый, если заболит у него живот, может пойти ко врачу и узнать, что такое поджелудочная железа. Истукану идти некуда.

Вот это бы ей объяснить, грустно думал я, вот эту тоску, с которой вглядываешься в непроницаемый мрак. Но пока рано.

20

Назавтра мы обошли несколько магазинов и потратились.

Я купил себе новейший смартфон, похожий на аккуратно обточенный кусок чёрной кафельной плитки.

Затем последовали роликовые коньки; в комплект нам предложили защиту, шлем и наколенники, но Дуняшка отказалась со столь гордым видом, что я едва не расхохотался.

Конечно, она не вытерпела: едва подошли к дому, села на лавку, сбросила кеды, влезла в коньки, сама мгновенно разобралась с креплениями – и улетела вихрем, а я остался, с кедами в руке, счастливый отец счастливой девочки, наедине с обыкновенными мыслями: а вдруг в кого врежется? а вдруг под машину попадёт? – нет, не попадёт и не врежется, если сейчас её посадить за штурвал самолёта – через десять минут она будет делать мёртвые петли.

Несколько разновозрастных детей, игравших на площадке в супергероев, остановились и зачарованно стали наблюдать.

И вот, как всамделишный папаша, захлёстнутый умилением, я сфотографировал её своим новеньким кафельным смартфоном, отправил снимок Читарю и получил ответ: “Храни вас Бог!”.

Сидел на лавочке, сняв пиджак; грелся на солнце. Пожалуй, через две или три недели Евдокия станет в этом дворе знаменитостью. Это надо бы учесть. Дети не умеют скромничать, они могут быть осторожными, но не бывают скрытными. Их общение меж собой – бесконечный чемпионат. Кто самый быстрый? Кто самый ловкий? Кто самый модный? Оперативник Застыров оказался прав: впереди меня ждёт головная боль, беспокойство по поводам, о которых я пока не подозреваю.

Конечно, она врезалась. Не потому, что была неловкая, а потому, что переоценила свои силы. Такое всегда бывает.

Я успел увидеть только самый финал: её падение, отчаянный взмах руки.

Вскочил, позабыв про пиджак, про телефон, про Читаря, про весь белый свет, – побежал, перепрыгивая заборчики и огибая карусели.

Местный человек, подъехав на личной машине, не изловчился с первого раза вкатиться кормой на свободное место, резко вырулил вперёд, поперёк проезда, перегородил дорогу, – и Дуняшка влетела в морду автомобиля.

Человек – обыкновенный, в красном хлопчатом рубище с крупной надписью “I Love Turkey”, – срочно выпростался из недр автомобиля и вонзил пальцы в белёсую шевелюру.

Когда я подоспел, он уже крепко держал Дуняшку за локоть и причитал:

– Ну что ж такое! Что ж такое!

И другой рукой оглаживал скулу своего авто. На скуле – пониже фары, вдоль бампера – тянулась неглубокая царапина.

– Пусти! – кричала Дуняшка, вырываясь.

Первым делом я ударил его по локтю, – Дуняшка освободилась, но ролики предали её, она едва не рухнула лицом на асфальт.

– Руки убрал!

– Какие руки? – заныл любитель Турции. – Какие руки? Она мне машину убила!

– Я нечаянно! – крикнула Дуняшка и посмотрела на свои локти.

– Повредилась? – спросил я.

– Нет.

– Я – повредился! – объявил любитель Турции. – Я повредился! Вот, гляди! Видишь – повреждение!

И показал мне на бампер.

Беглый осмотр показал: ребёнок никак не пострадал, но при столкновении ударился запястьем, и железная пуговица на рукаве курточки процарапала крашеный пластик бампера.

– Не трогай мою дочь, – сказал я.

– А платить кто будет? – возразил любитель Турции, краснея.

– Не трогай – моего – ребёнка!

Я его уже ненавидел.

В одно мгновение поймал взглядом: плохие зубы, прыщи на шее, пологий рыхлый живот, неверно застёгнутая ширинка на брючатах, дрожащие от обиды щёки.

Он ткнул пальцем в Евдокию:

– Твой ребёнок мою машину поцарапал.

Я схватил его за палец и вывернул. Он вскрикнул.

Ещё четверть усилия – и я бы сломал ему палец.

Ещё половина усилия – и я бы не только сломал: оторвал.

Но сдержался.

Может, ангел слетел, подул мне в горячий затылок. Был кратчайший миг, сотая доля секунды, когда я уже готов был разорвать любителя Турции, пальцы – направо, голову – налево, просто за то, что он схватил мою дочь за локоть, только за это.

Дуняшка не испугалась, была лишь слегка обескуражена. Если бы въехала в забор или столб – отряхнулась бы и полетела дальше, столь же счастливая.

– Папа, это я виновата.

– Вот! – крикнул любитель Турции. – Подтверждает! Сами же видите, царапина!

Ангел продолжал реять за моей спиной и охлаждать загривок.

– Вон там, – сказал я Дуняшке, – на лавке, мой пиджак и мой телефон. Сгоняй, привези.

– Хорошо! – кивнула Дуняшка и умчалась, рада была помочь, а заодно и сбежать с места преступления.

Я присел перед нижней челюстью автомобиля.

– Краску содрала, – сказал любитель Турции. – И вообще, тут проезжая часть, тут детям нельзя, тут люди на машинах ездиют. По идее, я могу и полицию вызвать. Сами подумайте, я к себе домой приезжаю, а тут кто на велосипеде, кто на роликах. Вы уж объясните своей дочке, чтоб каталась по пешеходным дорожкам.

– Конечно, – сказал я. – Сколько это стоит?

– Одну деталь покрасить – пять тысяч рублей.

Дуняшка привезла мой пиджак, держа его в вытянутой руке; я выдал обиженному требуемую сумму. Пиджак натянул на плечи. Обиженный пробормотал что-то примирительно-нечленораздельное. Дуняшка глядела виновато – я ей подмигнул, она просияла и умчалась: возможно, чтоб протаранить и поцарапать ещё один чужой автомобиль или несколько; да хоть весь мир.

Отойдя подальше, я торопливо перекрестился.

Гнев схлынул, остался гадкий привкус, как будто упал лицом в лужу. Денег было не жалко, себя тоже не жалко, и особенно не жалко пострадавшего автовладельца в красной хламиде.

Постоял у входа в подъезд, подождал дочь – но она усвистала куда-то совсем далеко.

Подумал: надо будет обрезать пуговицы с её куртки.

К реальности меня вернуло входящее сообщение: “Заказанный вами массив лиственницы будет отправлен автотранспортом, сообщите точный адрес доставки”.

Деревянный народ никогда не останавливается, – подумал я. Пора браться за работу.

21

В тот же день, пока было время, съездили на родину, прошлись по деревне. Дачный сезон стартовал. Самые нетерпеливые отцы семейств уже расконсервировали дома́ и перевезли домочадцев. Бегали дети и болонки, и те, и другие – совершенно городского вида, ошалевшие от свободы и чистого воздуха. Яркие дорогие джипы рядом с чёрными древними избами выглядели нелепо, как новогодние игрушки на засохшей бурой ёлке. Где-то стучал топор, и этот стук делал меня реальным. Говорят же, что ездовые собаки по-настоящему живут, только когда бегут со всех ног, стянутые ремнями упряжки.

Пока шли к дому, читал дочери очередную лекцию; может, десятую за последние дни. Но для себя твёрдо решил: лучше поднапрячься и сразу вбить в маленькую голову как можно больше знаний; хочешь что-то сделать – делай сегодня, не откладывая.

– Тут неподалёку был храм Казанской Божией Матери, старый, деревянный. Его давно нет, и даже дойти туда нельзя, на том месте теперь болото. В том храме я стоял, пока меня не вынесли. А Читарь – ты его тоже знаешь – стоял неподалёку, в соседнем уезде, в Криулино. По нашим правилам, мы можем знать только тех братьев, кто родился по соседству. Кто восстал в Павлово – тот знает павловских, но не знает московских или новгородских. Ты, например, – павловская, и я тоже павловский, и Читарь павловский. Когда ты жила в Можайске, к тебе не пришёл познакомиться ни один из можайских. Дед Николай – исключение, он появился в безвыходной ситуации, а когда ситуация разрешилась – отправил нас обратно. Может, мы его больше никогда не увидим. Так придумано для общей безопасности, для сохранения тайны. Ты можешь переезжать с места на место, можешь жить где угодно, хоть во Пскове, хоть в Иркутске, но иркутских или псковских ты знать не будешь; только своих, павловских. Простая схема, но эффективная. Я родился здесь, в Чёрных Столбах, но потом – где только не жил. А захотел – и вернулся сюда, домой. До́ма и стены помогают.

Хотел добавить, что вернулся сюда не по своей воле: мне посоветовали.

Когда выяснилось, что некий молодой, талантливый и амбициозный историк Пётр Ворошилов повсюду разыскивает храмовые скульптуры, а сам происходит родом из города Павлово – к нему п о д в е л и именно павловских. Читаря и меня. Узы землячества нерасторжимы. Кто-то умный всё просчитал. Может, Никола, может, кто-то другой, такой же могущественный. Кто-то предвидел, что на склоне лет историк Ворошилов вернётся домой. Живые всегда возвращаются домой, когда слышат дыхание смерти.

Я провёл Евдокию по подсохшему просёлку через березняк, к пожарищу.

Запах гари пока не выветрился, да и не должен был. Очень стойкий запах, отпугивающий человека.

– Здесь ты родилась, – сказал я.

– Помню, – ответила Дуняшка. – Вон там, возле колодца, вы меня крестили. Мне было очень страшно. Мне хотелось кричать, но у меня болело горло и не хватало воздуха.

– А сейчас? Тоже страшно?

– Нет. Нормально. Чуть-чуть не по себе.

– Хочешь – уйдём, – предложил я.

– А ты?

– Пока не хочу. Мне надо прикинуть, что с этим делать. Это же наш с тобой дом, мы тут хозяева. Мы не бросим это место. Здесь хорошая земля, сухая. С утра и часов до четырёх – солнце. Появляется вон оттуда, из-за берёз, а заходит – вон за те сосны. Я не думаю, что ты будешь растить тут огурцы или малину, – но если захочешь, имей в виду, малина тут родится замечательная. Можно и яблони посадить. Весной тут комары, но нам с тобой они нипочём. Колодец глубокий, вода чистейшая. Пока я жив – я буду обихаживать эту землю, и на то есть две причины: во-первых, тут родился я сам, а во-вторых, тут родилась ты.

Дуняшка обошла весь участок, понемногу уже начинающий зарастать сорняками. Заскучала. Ей тут, конечно, было нечего делать – а дома ожидали ролики, Wi-Fi и свежекупленный компьютер.

На обратном пути заглянули в сельпо. В душной зальце пахло хлебом и колбасой. Увидев меня, Зинаида просияла и поправила волосы.

– Познакомься, – сказал я. – Дочка моя. Евдокия.

Зинаида слегка поскучнела, улыбка сделалась дежурно-приветливой.

– Привет, дорогая, – сказала она. – А мама ваша где?

– В монастырь ушла, – спокойно ответила Дуняшка.

– Господи, – Зинаида изумилась. – Как же так получилось?

– А вот так, – ответил я. – Захотела – и ушла. Но мы на неё не в обиде. Она за нас молится.

Зинаида вздохнула.

– Эх, – сказала она, – кто бы за меня помолился.

– Не волнуйся, Зина, – сказал я. – Такие есть. Как торговля?

– Какая торговля, – Зинаида вздохнула, – одни слёзы. Сейчас нигде торговли нет, народ на всём экономит. Пить стали больше, это да. Весь мой оборот – водка и пиво, даже сигареты перестали брать, потому что если, допустим, мужик курит – он покупает сигареты в городе, сразу блок, или два блока, так дешевле, и жена довольна, потому что – экономия, но если мужик пьёт – тут всё по-другому: он не будет покупать водку ящиками, хотя так тоже – дешевле, потому что жена ему не позволит такого безобразия, только бабы же у нас – доверчивые, пить водку запрещают, но пиво – разрешают, и мужик вечером идёт в магазин, говорит жене, что за пивом, а на самом деле – за водкой, водку выпивает незаметно от жены, а пиво – при жене, и вот: как вечер, они все – у меня! И я их всех знаю, в лицо и по именам. И каждый берёт один и тот же набор: бутылочку беленькой, и две бутылочки пива, и что-нибудь на закуску, чтоб запах отбить…

Зинаида грустно улыбнулась.

– Ты уж извини, что я при ребёнке такое рассказываю, но она у тебя вроде уже не маленькая. Пусть знает, как жизнь устроена.

– Она знает, – сказал я.

Дуняшка солидно кивнула.

– А ещё, – добавила Зинаида, – сейчас, говорят, самогонные аппараты пользуются большим спросом. Люди будут сидеть по домам и гнать самогон. Так ещё дешевле, чем водку покупать в магазине. Тут всей моей торговле конец придёт.

– Да, – сказал я, – а ещё можно самосадный табак растить и на сигаретах экономить. И ещё курей завести. И картошку посадить. И тогда магазины вообще не нужны. И электричество отрезать, жить при лучине или при свечах, а свечной воск брать у пчеловодов, обменивать на картошку и яйца. Но тогда получается, что весь технический прогресс – ерунда собачья, вчера он был, а сегодня его нет, и хрен с ним.

– А так и будет, – уверенно сказала Зинаида. – Ещё немного – и мы прямо туда придём, в натуральное хозяйство. Только при такой жизни понадобятся крепкие мужики, с руками. А где их взять? Нету же.

– Появятся.

– Откуда?

– Из толщи народной, – сказал я.

– Эх, – весело сказала Зина, – где же та толща? Лично мне главное, чтоб у мужика в штанах толща была.

И посмотрела на Дуняшку.

– Пойдём, – сказал я Дуняшке, – а то тётя Зина тебя плохому научит.

22

Груз обещали привезти в пятницу. Адресом доставки я указал фабрику и в пятницу же – вышел на работу. Пахан велел в понедельник – но мало ли что он велел.

Пахану придётся многое объяснять и много врать. Но я об этом не думал.

До обеда собирал двери – один, в пустом цеху, сам себе король. Двери меня совершенно не интересовали, я был готов делать что угодно, лишь бы иметь свободный доступ на фабрику.

Изготавливать тут истукана было рискованно. Слишком многие люди увидят его: днём – работяги, ночью – сторожа, имеющие свободный доступ во все помещения. Чужие глаза будут смотреть на него, чужие руки будут трогать. Истукану это не понравится, конечно. В мастерские, где пишут иконы, посторонним вход заказан. Так же и здесь: приближаться к храмовой скульптуре следует только с молитвой, хотя бы краткой.

Придётся на ночь прятать её под покрывало, подумал я, или даже закрывать фанерными щитами.

Много будет хлопот. Много лживых и лукавых слов будет произнесено.

От печальных размышлений меня отвлёк Твердоклинов. Я стучал киянкой, сплачивая меж собой детали дверей, и не слышал, как он вошёл, – ему пришлось громко свистнуть, чтоб я обернулся.

Твердоклинов смотрел с изумлением.

– Ты что тут делаешь?

– Работаю, – ответил я.

– Тебя ж вроде посадили?

– Отпустили. И даже с фабрики не попёрли.

– А меня попёрли, – гордо объявил Твердоклинов. – Пахан предложил – или вламывай за ползарплаты, или – в отпуск, на месяц, без содержания. Я решил – в отпуск.

– А я – наоборот.

Твердоклинов засмеялся.

– Штрейкбрехер ты, – беззлобно сказал он. – От слова “хер”. Но дело твоё. Лично я за копейки работать не буду.

– У меня дом сгорел, – сказал я. – Жить где-то надо. Деньги нужны.

– И про дом тоже слыхали, – значительно произнёс Твердоклинов. – Тебе, может, помощь нужна? Деньгами не смогу, у самого нет, но, может, одежду какую?

Странно было видеть на его веснушчатом лице выражение жалости и соучастия, ранее мне незнакомое.

– Спасибо, друган, – сказал я. – Ничего не надо, сам справляюсь.

Твердоклинов помолчал и сообщил:

– А я ведь тоже в мусорской посидел. Какая-то падла настучала про мои семейные проблемы. Скорее всего, жена, больше некому. Приехали на “воронке”, прикинь? – и в клетку. И я в этой клетке полдня сидел, даже поссать не разрешали, чисто как в гестапо. Потом – в кабинет, а там, в кабинете, – мусорила, вот с такой рожей, и зубы золотые. Я, говорит, знаю, что ты людям угрожаешь убийством. Гражданину Прядкину два раза угрожал. Я говорю: какой он, в манду, гражданин? Он, говорю, не гражданин, а чёрный демон, это во-первых. А во-вторых, он, тварюга, мою жену пялит. Я что, должен просто так на это смотреть? Да я, говорю, по всем понятиям обязан его уничтожить! По-мужски поступить! А мусорила говорит: для первого раза строго предупреждаю, а на второй раз – посажу. За угрозу убийством срок полагается. И отпустил. Вот такая вот история. Тебе одному рассказываю, как близкому товарищу.

– Не посадят, – сказал я. – Пугают просто. Посадят, если и вправду убьёшь.

Твердоклинов помрачнел, выпрямился.

– Может, и убью, – сказал он тихо. – Жена-то – моя. Так ведь?

И сунул руки в карманы, как будто пытаясь сдержать порыв к нападению на обидчика.

– Разведись, – предложил я.

– Ага, – сказал Твердоклинов, – а жить где? У нас – однокомнатная. Разменивать, что ли? А дочка маленькая? Нет, не буду. Может, ещё помиримся. – Он подмигнул мне, и его глаз опасно сверкнул. – Давай, в общем, работай, а я пойду в кадры, отпуск оформлять.

Пожал мне руку и ушёл, а я вернулся к работе, собирать двери.

Двери были лёгкие, межкомнатные, не сплошные, а с широкими вставками из непрозрачного декоративного стекла, чтобы проходил свет. Такие двери, конечно, не могли никого защитить: если, допустим жена Твердоклинова, убоявшись гнева мужа, закроется за такой дверью – муж легко выбьет стекло и уберёт преграду со своего пути. Возможно, двери предназначались для тех, кто отрицает домашнее насилие. Но много ли таких в городе Павлово, если даже Пахан, хозяин фабрики, уважаемый в городе человек, поколачивает свою супругу? Впрочем, говорят, поднять руку на ближнего может любой, это не зависит от социального статуса; вчера, например, ты был – учёный доцент и знаток истории, свободно говорил по-французски и читал лекции, а сегодня нажрался коньяка “Наполеон” – да и убил свою подругу.

Вот о чём ты думаешь всё время, грустно сказал я себе. А Твердоклинов только поддал жару. Поднять руку, ударить, убить, – вот чем полна твоя деревянная башка. Двери делаешь – замечательные, не двери – игрушки, любоваться бы и радоваться; нет, для тебя важнее насилие.

А между тем Твердоклинов предложил тебе помощь.

Пахан вот не предложил, промолчал. А потенциальный душегуб, совсем небогатый человек – предложил.

Груз доставили вечером.

Я заблаговременно оформил пропуск на въезд. Вышел, увидел, как вкатывается огромный пыльный джип – с кузовом, с красноярскими номерами, праворульный, лобовик треснут, изношенный двигатель стонет стоном. Водитель был не из наших, не деревянный, – обыкновенный малый в спортивной куртке, с красными от недосыпа глазами. Он откинул борт: я увидел тёмное сухое бревно в обхват размером. Лиственница, да. Лежала где-то в основании дома или бани, в нижнем венце. Потом дом (или баню) разобрали, а бревно – сберегли, ибо такому бревну цены нет.

Снять его вдвоём было невозможно, мне пришлось позвать со склада двух балбесов, дать каждому по двести рублей, и вчетвером, с участием утомлённого водилы, мы вытащили заготовку, занесли в цех и оставили вертикально.

– Это что такое будет? – полюбопытствовали балбесы со склада.

– Атомная бомба, – ответил я, – чисто деревянная, по новой секретной технологии. Приближаться запрещено, иначе рванёт так, что костей не соберёте.

Долго ходил вокруг заготовки, примериваясь и настраиваясь. Измерил высоту, обхват. Решил – надо будет завтра же купить в церкви образ Николая-угодника и повесить в цехе. Сам не пойду, отправлю Дуняшку.

И вдруг вспомнил: а ведь не будет ничего. Вырежу фигуру – но она никогда не поднимется. Мне велели изготовить фальшивку. И Елена будет знать, что заполучила не настоящую храмовую скульптуру, а новодел. Лично мне это ничем не грозит, да и Елене тоже: ведь она и есть тот эксперт, который подтвердит подлинность находки. Елена напишет очередную научную работу, а затем подарит подделку какому-нибудь музею. Правда никогда не всплывёт. На меня ляжет грех соучастия в обмане, но я переживу, конечно. Не первый раз, да. Материальной выгоды не преследую, действую в интересах своего народа. Читарь помолится за меня, Никола Можайский отпустит грех, и ещё поблагодарит.

Но таинства не будет. А значит, и душу вкладывать тоже смысла нет.

А я так не умею.

Сделал распил по верхнему краю бревна, пришлось приложить все силы: дерево было крепчайшее. По свежему распилу посчитал годовые кольца: вышло примерно восемьдесят. Для точного подсчёта нужен был специальный бур, я его не имел.

Полметра в диаметре: вполне хватало на ростовую скульптуру.

Руки чесались начать работу, и я бы начал, конечно, – но зазвонил телефон. Читарь вызывал меня на разговор.

– Приезжай срочно, – сказал он сухо, трудно. – Мы подняли Параскеву.

– Поздравляю, – сказал я.

– Пока рано поздравлять, – ответил Читарь. – Тут, в общем… не всё слава богу. Она тебя требует.

– В каком смысле, – спросил я, – требует?

– А я сейчас тебе видео пришлю, – сказал Читарь. – Ждём тебя завтра. Поспеши, братик.

Видео оказалось длиной едва в полминуты.

Знакомый мне полутёмный гараж, бывшая автобаза на окраине Можайска, и железная дверь, защищающая вход в жилой отсек, теперь – закрытая. Дверь сотрясалась от тяжких ударов: кто-то, запертый внутри, мерно бил по двери с нечеловеческой силой. Навесной замок подпрыгивал, но держал.

И ещё – крик, полный ярости и муки, ультразвуковое стенание; на такое не способны ни звери, ни люди, ни истуканы.

Часть шестая

1

Пока возвращался с фабрики домой, в “башенки”, – попал под ливень, настоящий, майский, с отчаянным громом, но без ветра: не буря – очистительная процедура, промывание мира, удаление гнилых весенних грязей.

Вымок весь, вода текла по спине, заливала глаза.

Дома пришлось срочно раздеться донага и встать под вентилятор.

Дуняшка открыла дверь, увидела меня голым, издала стыдливое восклицание, исчезла.

По окнам хлестало прозрачным небесным весельем.

Надо будет вымыть окна, подумал я, весной все живые смертные моют окна. И надо собираться в путь. Поеду один, без дочери. Предчувствия самые скверные: что-то там у них случилось, что-то нехорошее; поеду один.

И надо купить сушилку для одежды. И Дуняшке заново объяснить, что вода вредит сухому дереву.

Переоделся, зашёл в её комнату; здесь уже была оборудована первоклассная девчоночья пещера, с картинками на стенах – портреты смело улыбающихся и густо накрашенных музыкальных див с распущенными волосами либо, наоборот, выбритых наголо, с костлявыми татуированными плечами, – и зеркало в рост, и синие шторы с золотыми хвостатыми русалками, и стол, заваленный бумажками, фломастерами, косметическими кисточками, пузырёчками лака для ногтей, белыми и чёрными шнурами для зарядки телефона, для сопряжения его с компьютером, а вот и сам компьютер, на эк- ране – мальчик, лохматый крутобёдрый певец, даёт ноту сильным фальцетом, если бы мне было одиннадцать, я бы тоже полюбил его, он даёт такой драйв, что не любить его нельзя.

Протянул дочери ключи от входной двери.

– Остаёшься одна, на хозяйстве. Я вернусь послезавтра.

– Ура, – сказала Дуняшка, мгновенно возбудившись, и приглушила музыку. – А можно я приведу подруг? Аню и Ксению? Устроим девичник!

– Можно, – разрешил я. – Но тогда обязательно предложи им угощение. Если приходит гость, его надо накормить и напоить. Так принято. Купи чаю, конфет. Деньги я тебе оставлю. Сами вместе пойдёте в магазин и купите, что хотите. Газировку, чипсы и прочее.

Дуняшка снисходительно улыбнулась.

– Папа, в нашей компании газировку никто не пьёт. Она вредная.

– Хорошо, что у тебя есть компания, – сказал я. – Но помни о правилах. Ты не такая, как все, но ты об этом молчишь.

– Папа, я всё помню.

– Чтоб человек запомнил, ему надо три раза повторить. Так устроена память.

– Это у людей, – сказала Дуняшка. – А мы-то лучше них. Я всё запоминаю с первого раза.

– Погоди, – сказал я. – С чего ты взяла, что мы – лучше людей?

– Папа, – ответила Дуняшка, – это элементарно. Мы с тобой – как “Суперсемейка”. Есть такое кино. Папа-супергерой, мама-супергерой и дети-супергерои.

– Да, – сказал я. – Мы такие и есть. Мы даже круче. Мы мега-сверх-супергерои. Потому что в кино всё выдумано, а мы – настоящие. Но мы не лучше людей. Мы абсолютно такие же.

– Мы вообще не герои, – заявила Дуняшка уверенно и печально. – Герои спасают мир, в любом фильме так. Появляется суперзлодей, и они его побеждают. А мы – ничего не делаем, никого не спасаем. Просто живём, и всё.

– Это ты ничего не делаешь, – сказал я. – А взрослые люди заняты, работают. И работы очень много, вовек не переделать. Поживёшь ещё немного, подучишься – всё поймёшь.

Дуняшка нахмурилась, она явно имела возражения.

– Да я уже всё поняла…

Но я перебил.

– Нет, не всё. В кино супергерой всегда получает награду. Он совершает подвиг – и его хвалят. Ему кричат: “Спасибо, ты такой классный, ты всех спас, мы тебя любим!” Им восхищаются. Ему аплодируют. Супергерой ничего не делает бесплатно, он совершает подвиг – а взамен получает славу. А слава – это сладкое угощение. Люди питаются славой, и даже Бог ею питается. Но в обычном мире немножко по-другому. Я обратил к жизни двенадцать братьев и сестёр, в том числе – тебя. Но никто не сказал мне “спасибо”. (Дуняшка опустила глаза.) Мой друг – твой дядя Читарь – делал это вместе со мной, но ему тоже никто не аплодировал. Никто нам ни разу не крикнул: “О! Вы такие молодцы!”. Никакой награды, никакой славы. Ничего, ноль. Взамен мы получаем только то, что называется “моральное удовлетворение”. Мы даже гордиться собой не можем, потому что гордыня – это первый смертный грех и корень всех остальных грехов. И про нас кино не снимут. Мы просто делаем то, что умеем. Никто не знает, сколько сил мы потратили, сколько времени, сколько было всяких сомнений, переживаний, сколько раз мы всё теряли и начинали сначала, сколько раз переезжали с места на место. У меня был дом, теперь дома нет, надо ставить новый. Кому это интересно? Никому. Что в этом героического? Ничего.

Глаза Дуняшки загорелись.

– Это несправедливо, – сказала она.

– Да, – ответил я. – Справедливости на земле нет. Или – есть, но очень мало. Когда что-то делаешь – не нужно ждать награды, это глупо. У кого есть разум – тот ищет себе дело, находит его и делает, не думая о награде, не думая о справедливости; его дело и есть его награда. Твой дядя Читарь исходил всю землю, запомнил наизусть две тысячи книг. Всё это время его Бог хранил – вот его награда, другой нет. Это справедливо? Не знаю. Наверное, да. У меня не было дочери, теперь она есть, я её люблю, – вот моя награда! Ты красивая, сильная и талантливая, ты всё запоминаешь с первого раза, сама сказала. Другие девчонки смотрят на тебя и думают: “Эх, почему всё так несправедливо устроено, почему Дуняшка и умная, и быстрее всех бегает, и глаза у неё красивые, и волосы, почему ей всё досталось, всё, что только можно? Где справедливость?” – думают они. А представь, что ты нарушила тайну, пришла к ним и говоришь: девчонки, да, я красивая, но на самом деле я – деревянная, как Буратино, и должна об этом молчать, я живу в обмане, как кикимора в болоте, и всю жизнь буду так жить. Что они скажут? Ничего не скажут, потеряют дар речи. У справедливости два конца. То, что для одного награда, – для другого наказание. Не ищи справедливости, она сама тебя найдёт.

Дуняшка подумала и возразила:

– Не хочу жить в обмане. Это очень трудно. И неприятно.

– Надо терпеть, – сказал я. – Надо терпеть, ничего не поделаешь. Ты же обманываешь не по подлости души; ты выполняешь свой долг, тайна – не твоя, а общая, ты делаешь это ради своего народа, ради семьи, ради меня, ради дяди Читаря, ради деда Николая, ради тех, кто тебя любит. Ты привыкнешь; все привыкают. “Привычка свыше нам дана: замена счастию она”. Это Пушкин написал. Почитай его, тебе понравится. Это лучше, чем кино про супергероев.

Ливень ослаб, облака разошлись. В стёкла ударило солнце.

– Папа, – сказала Дуняшка, – ты не волнуйся. Я всё понимаю.

Подбежала и обняла меня. От неё шёл жар – настоящий, человеческий.

Я не понимал, кто она такая. Объяснения архиепископа Николая – о том, что она есть ребёнок, рождённый моим творческим усилием, – меня не удовлетворяли.

Я ловил себя на том, что боюсь её.

– Не потеряй ключи, – велел я. – И не балуйтесь ни с огнём, ни с водой. Не сожгите квартиру, не залейте соседей. Телефон держи при себе, и чтоб был включен. Я буду звонить трижды в день. Твоя задача – не создать мне проблем. Ты ребёнок, я – взрослый, у меня – свои проблемы, не подкидывай мне лишних проблем, пожалуйста.

2

Ночевал в Москве на вокзале, коротал время, уткнувшись в экранчик телефона, шарил по соцсетям, рассматривал фотографии картин Геры Ворошиловой, понимал: она такая же, как я: сосредоточена на созидании, принадлежит не себе – своему делу. Художник Ворошилова оказалась весьма плодовита для своих лет: создала десятки полотен, в том числе два автопортрета; оба, кстати, мне не понравились. Я видел её иначе. Она была молода и не всё про себя знала.

Впрочем, я мог ошибаться.

На первой утренней электричке поехал в Можайск.

“Каравелла” стояла у ворот базы, и на вид была в порядке. Ворота оказались заперты изнутри, пришлось долго стучать. Мне открыл Щепа. Я не ожидал его увидеть и замер, подозревая неладное.

– Наконец-то, – раздражённо сказал Щепа. – Одного тебя ждём.

– Что ты тут делаешь? – спросил я.

– То же, что и ты, – ответил Щепа. – Позвали.

Если это засада, сломаю его первого, подумал я и вошёл.

Сначала увидел джип Щепы, в закрытом помещении казавшийся громадным, как танк.

Под потолком громко ворковал и хлопал крыльями голубь.

Затем из полумрака появился Читарь – шёл с трудом, подволакивая ногу, опираясь на трость, сильно перекосившись на бок. Улыбался радостно и виновато.

– Тебе нельзя ходить, – сказал я ему.

– Уже можно, – ответил за него Щепа, с угрюмым сарказмом. – У него в голове дырка, палец пролезает.

Я подбежал, осторожно погладил брата по плечу – он продолжал улыбаться – и зашёл ему за спину. Увидел: трещина стала вдвое шире и дотянулась до затылка.

– Это… она… – произнёс Читарь с трудом. – Она… ударила.

– Параскева?

– Она… не Параскева.

– Тише, – озабоченно сказал Щепа. – Услышит, опять орать начнёт.

Голубь перелетел из одного угла в другой.

– Не шевелись, – сказал я Читарю. – Сейчас найду лампу, посмотрю. Что чувствуешь?

– Ничего, – ответил Читарь. – Губы… онемели… И вижу плохо… Читать не могу…

– Лампы, кстати, нет, – сообщил Щепа, – она там всё разгромила.

– Сбегай в магазин, – сказал я ему. – Купи лампу.

– Пошёл ты, – ответил Щепа. – Сам сбегай. Зачем тебе лампа, тут и так видно? Он уже – всё.

– Не надо… лампу, – сипло выдохнул Читарь. – Время… дорого… Пойдёмте… к ней.

– Не двигайся! – приказал я.

Он не послушался, заковылял к железной двери. За моей спиной громыхнуло, я обернулся, увидел в руке Щепы длинный ржавый лом.

– Ты первый, – сказал он. – Ключ там, у стенки на полу лежит.

Я подошёл к двери, прислушался.

– Когда она… восстала, – прошептал Читарь, – с ней… трясучка… сделалась… Сильно кричала… Меня… ударила, я упал… Стала… всё крушить… Я выскочил… Дверь запер… Она… долбилась в дверь… потом в окно… Я думал… она решётку выбьет… и убежит… До ночи кричала и буянила… Ночью пришёл Никола… Он с ней… поговорил… без ме- ня… Я за дверью ждал… Он вышел… и сказал, что она – Мокошь… Велел… держать её под замком… Он сказал… она успокоится… когда придут… все, кто её поднял… Ты… И он…

Щепа переложил лом в другую руку.

– Твою мать, – сказал он. – Я говорил, вы доиграетесь. Вы подняли языческого идола.

– Ладно, – сказал я. – Если набросится, свяжем её. Вдвоём справимся. Она не выбила ни дверь, ни решётку – значит, не такая сильная.

– Нет, – ответил Щепа, – лично я вязать её не буду, сразу башку снесу. Мы все христиане, зачем нам языческое чудище?

– Ого, – сказал я. – Вспомнил, что ты христианин?

– А что, нет?

Спорить мне не хотелось, гадать и медлить – тоже.

Велел Читарю отойди в сторону, открыл замок и распахнул дверь.

Она стояла сразу за дверью, я оказался с ней почти лицом к лицу и наткнулся на её прямой взгляд; едва удержался, чтобы не отскочить. Она, скорее всего, слышала всю нашу перепалку. Она молчала и не шевелилась, мы тоже. Только голубь, сидя на потолочной балке, разговаривал сам с собой и скрёбся когтями.

Присмотревшись, я испугался и всё-таки сделал шаг назад: она была точной копией Дуняшки – тот же прямой нос и огромные, ярко-синие глаза под полукруглыми бровями, и густые тёмно-русые волосы, и плечи, чуть узкие для такого роста. Тут же успокоился: не было никакого наваждения. Всё просто: Дуняшка – её версия, я создал голову девочки в подобие головы Параскевы.

Она держала руки за спиной. Одета в простой сарафан, белый в мелкие голубые цветы – кто ей принёс этот сарафан? Наверное, Никола. А может быть, Читарь заранее подготовил. Он не первый раз поднимал женщин.

А дух её – о, то был сладкий и жирный дым, как будто от горения плоти, как будто убитый скифский вождь пылал в погребальном костре, а вместе с ним его жёны, его лошади и собаки.

– Не бойся, – сказала она мне.

Голос сильный, низкий, но исходящий как будто со стороны.

Она шагнула вперёд и вынула руки из-за спины: в левой руке – моток толстой бесцветной шерстяной пряжи; пальцы правой руки тут же ухватили конец нитки и вытянули.

Наматывая нить на палец, она посмотрела на Читаря, на Щепу, на голубя под потолком и улыбнулась нам всем четверым, включая и голубя.

– Хорошо, что ты пришёл, тать, – сказала она мне.

– Почему ты называешь меня “тать”? – спросил я.

– А кто ты? – спросила она. – Ты украл мою голову. И ещё многое другое украл. Твоя судьба – Недоля.

– Моя судьба при мне, – сказал я.

Она презрительно засмеялась.

– Моя судьба, – продолжил я громче, – восстанавливать деревянные тела. Твоё тело тоже восстановил я. Помни об этом.

– Так я тебя не просила.

Читарь сделал два шага вперёд.

– Так говорят… многие, – надсадно произнёс он. – Мы… возвращаем их… а они – кричат и буянят… Так же… делают и младенцы… Они… родятся без спроса… по воле отцов и матерей. А теперь… скажи… как нам тебя называть.

– Мара, – сказала она.

– Мара? – переспросил я. – Это твоё имя?

– Это не имя. Это ипостась. Я могла бы вернуться в другой ипостаси. Но вы вернули меня через татьбу. Особенно ты преуспел в татьбе. Но и ты, – она повернулась к Читарю, – такой же. Тебе давали книги, а ты их воровал.

Читарь задрожал, лицо его исказилось. Он стукнул тростью об пол.

– Я ничего… никогда… не воровал!

– Как же не воровал? Заучивал наизусть, а потом выносил в своей голове. Такая же татьба, только умная. Тебе повезло, тебе досталась Доля, – но теперь уже недолгая.

Щепа, до того молчавший и стоявший поодаль, кашлянул. Лом из рук не выпускал.

– Погодите, – сказал он. – А я тут при чём?

– А ты им помогал, – ровным тоном ответила Мара. – Деньги им давал, и не раз. Но ты пока закрой рот. Мы ещё поговорим.

– Ого, – сказал Щепа с отвагой и ненавистью. – А ты кто такая, чтоб мне рот затыкать? Вчера родилась, а сегодня нам хамишь? “Тебе Доля, тебе Недоля”. Да пошла ты нахер, тётя!

Мара выслушала его спокойно, продолжая наматывать нитку на палец.

– Птичку, – спросила, – видишь?

– Чего?

Она показала пальцем вверх, на голубя.

– Птичку, – повторила. – Видишь её?

– Вижу.

Мара подняла руки выше к груди, туго натянула нить меж пальцев.

– А ниточку – видишь?

– Ну.

Не сводя глаз со Щепы, она стала разводить в стороны свои руки с вытянутыми указательными пальцами, – наконец, нитка лопнула с коротким глухим звуком.

Голубь упал на бетонный пол и остался лежать, раскинув серые крылья.

Щепа метнул на Мару взгляд, полный ненависти; она в ответ лучезарно улыбнулась.

– Не бойтесь её, – сказал Читарь, содрогаясь. – На нас… это не действует! С нами Господня благодать!

– Правильно, – сказала Мара. – На вас не действует. Вы же поленья. Зачем вы меня позвали? Вы, трое? Чего вы хотите?

– Чтобы ты была с нами, – ответил я. – Чтобы наш народ увеличился числом. Только мы поднимали не тебя, а Параскеву.

Мара снова намотала нитку на палец.

– Я и есть Параскева, – сказала она. – А до того была Мокошь. Ты же знаешь, тать, как это бывает. Сначала я стояла на капище, женщины приносили мне дары, обматывали вокруг моей шеи кудель, а вокруг пояса – пряжу. Просили, чтоб я приворотила Долю и отворотила Недолю. Долго стояла, уже и не вспомнить, сколько. Ещё не было языка, на котором вы говорите, а я уже стояла. Потом пришли другие и приказали всех идолов повалить, изрубить и сжечь, и славить только Бога Истинного, исповедовать единое крещение во оставление грехов, и чаять воскресения мёртвых и жизни будущего века. Но бабы, которые приносили мне кудель, были смелые и упрямые, они сделали по-другому. Они ночью пришли отай и выкопали меня, и спрятали далеко в лесу. Днём бабы ходили в христианский храм и славили Бога истинного, а по ночам – шли ко мне. И так было тоже долго. Потом это вскрылось, баб наказали и запретили ходить ко мне. Но бабы, повторяю, были смелые и упрямые, они придумали выход. Они позвали мужика, резчика, и он переделал меня в Параскеву, и подновил немножко. И меня принесли в христианский храм и поставили в том храме в образе Параскевы, покровительницы домашнего очага и хранительницы женского здоровья, и бабы продолжали ко мне приходить и просить причинить себе Долю и отчинить Недолю, и обвязывали вокруг моего пояса пряжу, да ещё привешивали на ту пряжу серебряные колечки и жемчужные бусы. И так было ещё долго. Потом круг жизни совершил полный оборот, и снова пришли люди, и снова приказали меня повалить, изрубить и сжечь, ибо в храмах должны пребывать только образа в виде плоских досок. Меня вынесли и отрубили голову. Тело сожгли. Оно было сделано из такого крепкого дерева, что костёр пришлось жечь два дня и две ночи. Бабы стояли вокруг костра и плакали. Но поскольку они были, как уже сказано, смелые и упрямые – они вынули из огня мою голову и спрятали. И продолжали ходить в храм, поклоняясь моим плоским писаным образам, но всё равно цепляли к тем образам привески, продолжали дарить мне серьги, колечки и бусы. И прошло ещё триста лет, и круг жизни совершил ещё один полный оборот, и один тать украл мою голову, и выдолбил для меня новое тело, а другой, книжник, обмотал мою шею куделью, а пояс – пряжей, и так меня поднял. А третий, самый умный, не хотел им помогать, потому что и так всё знал про женскую силу и упрямство, но первые двое вынудили его, и он уступил. Вот такая моя повесть.

– Точно, – крикнул Щепа и отбросил свой ржавый лом – лом упал с грохотом. – Я не хотел, они меня вынудили!

– Так, – сказала Мара. – За это получишь от меня награду. – Она повернулась к Читарю. – Ты, книжник, свою награду уже получил, она у тебя на спине и на затылке. – Наконец, посмотрела на меня. – А ты, лиходей, сделаешь для меня кое-что, и тогда я тебя прощу.

– Чего ты хочешь? – спросил я.

– Девочку, – ответила Мара. – Привези мне её.

Я попятился.

Под подошвой хрустнуло: наступил на голову мёртвой птице. Мара усмехнулась. Я сжал кулаки.

– Она моя дочь!

– И моя, – сказала Мара. – Ты сделал её в мой чин и подобие. Мы с ней связаны, мы должны быть вместе.

– Пошла ты, – посоветовал я.

– Я не пойду, я уеду. Вот с ним уеду. – Она кивнула на Щепу. – Он из вас троих один живой и при Доле. А ты – убийца и вор, и твоя Недоля тебя поедом ест. Скоро сам сгинешь, и девочку погубишь. Отдай её мне, прошу по-хорошему.

Я показал ей кукиш.

– Добро, – сказала Мара, – тогда я сама заберу.

И велела Щепе:

– Открывай ворота. Поедем.

Щепа изумился и тоже едва не наступил на останки голубя.

– Куда?

– К тебе, – ответила Мара. – Поглядим, сколь ты живой.

– В каком смысле?

– В том самом. Ты ведь насчёт женского здоровья умелец?

Щепа несмело улыбнулся углом рта.

Она больше ничего не сказала, не посмотрела ни на меня, ни на Читаря, – бесшумно ступая босыми ногами, направилась к машине. Я увидел: Щепа, словно против желания, открыл ей правую заднюю дверь.

В распахнутые ворота хлынул свет и воздух, пахнущий сиренью. Я оттёр подошву от голубиной крови и позвонил Дуняшке: велел ей запереться дома и не отвечать на звонки с незнакомых номеров.

3

До ночи сидели в гараже, ждали Николу Можайского.

В жилом отсеке всё было разгромлено, стол и табуреты опрокинуты, книги Читаря валялись на полу. Мара не тронула только иконы; я их снял со стены и завернул в тряпку.

Долго возился с “Каравеллой”, вымыл всю, прокатился на заправку, залил полный бак – но успокоиться всё никак не мог. На светофоре, затормозив на красный свет, едва не протаранил автобус.

Откуда она знает, что я – тать и убийца? Насквозь прозрела, что ли? Так я деревянный, меня насквозь не видать. Ни один ясновидящий не сможет. И почему я испугался её? Она – моё ИЗДЕЛИЕ, что хочу – то и сотворю с ней, вышло – хорошо, не вышло – иссеку в куски топором, и вся недолга. Разве не бывало так, что мы с братом поднимали истукана, мною починенного, собранного из кусков, – а истукан, вроде бы восставший, прожив считаные часы, падал и уже более не вставал?

Не лучше ли, думал я, поехать в Москву, зайти к Отщепенцу в квартиру – и уничтожить стерву? Оторвать ей голову? Кто меня осудит? Уже ясно, что она чужая, от неё не будет пользы моему народу.

Вышло так, что я, вместо того чтоб остыть, унять гнев, – ещё больше распалил себя, и когда вернулся в гараж – первым делом отыскал топор и сел его точить.

Читарь видел, что́ со мной происходит, ко мне не подходил, помалкивал; оба мы были в смятении, оба умалились духом. И пока я ждал ночи – возненавидел этот гараж, полутёмный, пыльный, провонявший цементом и трухой.

Никола выслушал мой рассказ (Читарю я запретил разговаривать), потом зажёг свечу, присел возле мёртвого голубя, осмотрел его и даже обнюхал. Спросил: прикасались ли мы к Маре, или она к нам? Давала ли она нам какие-то предметы, вещи, либо мы ей? Не прихватила ли с собой вещи, нам принадлежащие? Не пыталась ли развести огонь, спичками или зажигалкой? На все вопросы я ответил отрицательно.

– Пока ни о чём не переживай, – сказал мне Никола. – Первое, что она сделает, – поедет по своим храмам. Один такой храм есть в Сергиевом Посаде, второй в Москве. Другие рассеяны по стране, их не так много. Она захочет побывать в нескольких. Она наберёт там силу – и только потом будет искать твою дочь.

– А зачем ей моя дочь? – спросил я.

Никола в этот раз был мягким, медлительным, благообразным, смотрел кротко, и, по-моему, жалел меня и Читаря, и явно недоговаривал.

– Эта женщина, – сказал он, трогая меня за плечо, – языческое божество; ей нужна помощница, волхвица. Она обучит девочку всему, что знает сама. Возможно, так будет лучше. Понимаю, что ты чувствуешь, братец, но ведь она действительно мать твоей дочери. И у меня есть надежда, что девочка поможет ей сменить воплощение. Считается, что Мокошь триедина, как бог христиан. Мокошь может существовать сама по себе, а может принимать ипостась Живы или Мары. Жива – мирная, творческая, а Мара – гневная, разрушающая ипостась. Это лишь домыслы, никаких доказательств не существует, – у язычников нет ни записанного завета, ни устного, каждый язычник сам постигает свою истину внутренней работой и особыми практиками. Но нечто подобное есть в индуизме: Шакти, женская, созидающая энергия, и её гневное воплощение – Кали, разрушающая энергия. Сейчас мы имеем дело с Марой, но если она соединится с девочкой – велика надежда обращения в Живу.

– Отче, – сказал я, – ты что? Ты уговариваешь меня отдать ребёнка богине смерти?

Никола всплеснул руками.

– Нет, нет! Это не так работает! Во-первых, по обычаю, ты должен отдать ребёнка добровольно. Во-вторых, ребёнок должен сам захотеть. В-третьих, Мара не может нанести истуканам никакого вреда, – все мы находимся под защитой Невмы. Не забудь, что девочка крещена. В-четвёртых, я вообще не должен тебе этого говорить, потому что всё это суть языческие легенды, богопротивные суеверия. Может, в них есть малое зерно истины, а может, они придуманы чудаками и фантазёрами. От язычества почти ничего не осталось. Всё язычество, каким мы его знаем, сочинено энтузиастами в последние двести лет. И славяно-арийство, и родноверие, и Велесова книга, – всё это новоделы. Если есть что-то, следы следов, малые остатки архаических культов, – они упрятаны глубоко в подсознании общества. Нет ни волхвов, ни волхвиц. В христианстве каждый пастырь обретает право к служению через святительское рукоположение, через передачу частицы тепла от предшественника к последователю, от Христа – к его ученикам, а от тех – к ученикам учеников, и так далее до нынешнего дня. В язычестве ничего подобного нет. Только смутные предположения, легенды, да и те донельзя извратили и переврали позднейшие деятели вроде Миролюбова. Мы знаем, что существовали языческие божества, которые – в редчайших, единичных случаях – приняли форму христианских святых образов. Я сам такой. Я сам был языческим кумиром, а теперь существую в форме резного образа святого Николая Мирликийского. Причём архиепископ Николай реально существовал, и это – записано, а вот существовал ли тот языческий кумир, и какая его часть уцелела во мне, – неизвестно.

– А если ничего не известно, – сказал я, – если всё это – фантазии, так я тем более не отдам ребёнка. И больше не буду это обсуждать.

Никола кивнул, глядя на меня прозрачными глазами.

– Значит, так тому и быть.

– И ещё одно, – добавил я. – Брата своего я заберу. Отвезу домой. Ему нужен уход. Если честно, он долго не протянет. Мы уедем сегодня. Дома у него есть его книги, там ему может полегчать. Благослови меня на это, владыко.

Он благословил.

Я на руках отнёс Читаря к машине, усадил в кабину, и мы уехали.

4

В доме Читаря всё было затянуто паутиной, как в избухе Бабы-яги. Я долго наводил порядок, ругаясь про себя. Как тут жить? За любым гвоздём придётся ехать за двадцать вёрст. По углам – холмики трухи, работа жуков-древоточцев, их можно быстро вывести ядом, но за ядом тоже надо ехать. В отдалении от цивилизации жить неудобно, да и накладно. И, конечно, жизнь в дальнем углу не гарантирует безопасности: в наше время, если захотеть, можно отыскать кого угодно где угодно.

Вслух, конечно, ничего не сказал.

Двор зарос лопухами, из колодца пахло тиной: Читарь никогда его не чистил.

Войдя в дом, он первым делом осмотрел шкафы и вернул на полки книги, привезённые из Можайска. Поджав губы, придирчиво осмотрел ряды тиснёных корешков, и даже прошептал что-то: наверное, здоровался со своим богатством.

Я хотел осмотреть его рану, но он хмуро отказался и даже сделал движение, чтоб поднять палку и погрозить ею.

– Обо мне… не хлопочи… – велел он. – Лучше… послушай… Книги мои… рукописи… все – оцифрованы… Файлы – в моём компьютере… и ещё на внешнем диске… Ничего не должно пропасть… Я соберу несколько посылок… Отправишь по почте… самое ценное… Я дам адреса… наших братьев… в Перми и Новгороде… Они уже предупреждены…

– Сделаю, – сказал я. – Но ты пока не спеши помирать.

– Не спешу, – проскрипел Читарь. – Мне жить… нравится… Честно скажу… если б мне дали выбор… или стоять в храме… в виде статуи… или – ходить по земле беззаконным бродягой… я бы выбрал… второе. Я ведь образ апостола Андрея… а он на месте не сидел… Только он… слово Божие – разносил, а я, наоборот, собирал… И запомни, братка…

Он приблизился, сильно ударяя палкой об пол, и крепко схватил меня за плечо.

– Запомни… Всё, что я собрал… я собрал… не только для истуканов… А для всех… И для живых смертных… тоже… Всё, что сделал… я сделал не для малого деревянного народа… а для всех народов… Нет ни малых, ни больших… ни смертных, ни бессмертных… Я людей боялся… Не доверял… А потом понял, что боюсь… своего собственного страха… как змея… сам себя за хвост кусаю… Но когда понял… уже поздно было… уже я был весь отравлен… Оттого и раскололся… на две части…

Глаза его, ещё недавно карие, теперь стали жёлтыми, углы рта сильно опустились, брезентовый ошейник дал слабину. Надо подтянуть, подумал я. Или, наоборот, вовсе снять, от него не будет толку.

И сказал:

– Одежду надо переменить. Эта грязная.

Он улыбнулся.

– А перед кем… красоваться?

– Как перед кем? Я сегодня дочь привезу. Втроём будем жить.

5

Дуняшка, конечно, пришла в ужас и пыталась протестовать. Особенно когда узнала, что в деревне Криулино нет интернета. Пришлось вразумлять словесно. Впрочем, истинную цель отъезда я не сообщил, духа не хватило. Надо ли сообщать ребёнку одиннадцати лет, что его ближайший родственник умрёт в ближайшие дни, на его, ребёнка, глазах? У кого спросить совета?

Предложил купить Дуняшке велосипед – она сперва гордо отказалась, но уступила после рассказов о том, как это прекрасно – с утра просквозить на велике по тропинке через клеверный луг.

Сама собрала свои вещи, расчёски, альбомы для рисования и, естественно, самое главное, то, без чего нет жизни цивилизованному человеку: зарядку для телефона.

Потом, у двери, уже когда стояли, готовые, с двумя полными баулами, – спросила:

– Папа, а кто такая Мара?

Я выронил баул.

– Откуда ты её знаешь?

– Мы с ней переписываемся. В Newernet, это сейчас самая крутая сеть…

– Покажи немедленно.

– Вообще-то это моя переписка.

– Покажи! – повторил я.

Дуняшка молча отдала телефон.

Сеть Newernet была битком забита однотипными подростковыми видео: подростки танцующие, хохочущие, наряженные в немыслимые тряпки, подростки под пальмами, в морском прибое, в автомобилях, за столиками “Макдональдса”.

– Пап, – сказала Дуняшка, – у тебя руки трясутся.

– Долго сидел за рулём.

“Привет, Евдокия! – гласило первое сообщение. – У тебя красивое имя!”

“У тебя тоже, а что оно значит?”

“Мара – языческая богиня, покровительница женщин и девушек”.

“Cool”.

“Ты в курсе, что мы с тобой похожи?”

И видео, без звука: Мара, в чёрном платье с большим вырезом, улыбающаяся широко, машет ладонью, за спиной – хорошо мне знакомая непристойная картина в полстены: снято в квартире Щепы.

Дальше смотреть не стал.

– Ты давала ей свой телефон? Или адрес?

– Нет. Ты же запретил.

– А были звонки с незнакомых номеров?

– Нет.

Я встал.

– Поедем.

– Пап, а что случилось?

– Ничего. Поедем.

В тот же день, уже в доме Читаря, я ещё раз просмотрел всю переписку дочери с Марой, на этот раз – до конца.

Ей хватило одного дня, чтобы превратить девочку в свою подругу.

Им нравилась одна и та же поп-музыка (Avril Lavigne), одни и те же культовые рокеры (Майкл Хатченс), фильмы (“Сумерки”), актёры (Кит Харингтон), цвета (синий, фиолетовый и чёрный), украшения (серебряные кольца), запахи (ирис и фиалки), драгоценные камни (сапфир, подходит к глазам), ткани (лён), одни и те же писатели (Стивен Кинг; глупо было рассчитывать на что-то другое).

Они не обсуждали меж собой вкусовые и кулинарные предпочтения, старшая – с умыслом, а младшая даже и не вспомнила.

И, конечно, дни их рождения совпадали и знаки гороскопа.

Ничего себе, писала Дуняшка, проставляя восторженные эмодзи, да мы – во всём одинаковые!

Наверное, это что-то значит, осторожно отвечала та, другая, хитрая сука, вознамерившаяся уворовать у меня мою дочь.

Ну, я не стал долго думать, вышел за околицу, отдалился на двадцать шагов от серого перекошенного забора, позвонил Щепе.

– Позови её.

– Кого? – спросил тот.

Фоном доносилась музыка, не Avril Lavigne, что-то богаче и умнее, неспешный трип-хоп.

– Позови, – повторил я.

В трубке стукнуло, послышались голоса, смех и звон посуды.

– Да, – сказала Мара.

– Ты зря лезешь к моей дочери, – сказал я.

– Почему зря? – спросила Мара. – Мы уже подружились. Она хорошая девочка, я её люблю, и нуждаюсь в ней. А она – во мне. Ты зря злишься, тать. Ты сам создал эту ситуацию. Она – моё подобие, это нельзя изменить, это уже произошло.

– Ещё ничего не произошло. Увижу тебя рядом с ней – уничтожу.

Она засмеялась.

– Конечно, уничтожишь. Башку снесёшь, да? На части разрубишь и в землю втопчешь? Все убийцы говорят одно и то же. Ты идёшь к своей Недоле, и уже, считай, пришёл. Я думаю, ты и девочку захочешь убить, когда она пойдёт со мной. Беда вора в том, что он сначала обворовывает себя, а уже потом другого. Смирись, прошу тебя. И не забудь – мне две тысячи лет. Как сейчас говорят: там, где ты учился, я преподавала. Ещё увидимся.

Долго ходил вдоль забора – руки в карманы. Оглядывался на окошки Читаревой избы – они излучали тёплый свет; там, внутри, девочка сидела возле умирающего, развлекала его рассказами о том, как интересно смотреть на мир с высоты двенадцати этажей и как папа купил ей велосипед с фонариком.

Убить Мару будет нетрудно. Ведь это я её создал, и я знаю её слабое место. Хватит одного сильного удара в шею.

Но кто я такой, чтоб отнимать жизнь у ближнего?

Наказание будет ужасным. Вечное клеймо злодея, презрение братьев, муки раскаяния, а если мне суждена смерть – то адский котёл после смерти.

Да, я убивал живых, проливал кровь, – но только для собственной защиты и ради сохранности тайны своего племени.

Она хочет забрать мою дочь – но разве это повод для убийства? Как я вообще дошёл до такого? Когда я её создавал – я был полон любви, во мне свет горел; а теперь – что во мне осталось от того света? Где прореха, через которую он истёк?

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: деревянная язычница просто провоцирует меня.

В метафизическом смысле её вообще нельзя уничтожить, можно лишь разрушить её временное материальное воплощение. Сама же она, как духовная сущность, останется невредима.

Наконец, самое страшное. Если я убью Мару, грех падёт и на моего ребёнка. Говорят, дети не отвечают за отцов, – это не так. Евдокия станет дочерью убийцы. Все будут помалкивать – никто не забудет. И сама она тоже не забудет. Как работает молва – хорошо известно. Переврут, досочинят, налепят выдумок вокруг реальных событий. Будут говорить, что я уничтожил святой образ. За спиной у девочки будут шептать: отец её проклят, а сама она – яблоко от яблони.

И по всему выходило, что поднимать руку на деревянную женщину мне нельзя. При любом раскладе – будет хуже.

Посоветоваться не с кем. Обычный мой советчик, любимый брат, готовится к встрече с Создателем, ему не до меня. Перед ним уже распахиваются врата, и с той стороны машут руками, приглашая.

6

1922

В середине десятых годов я закрыл шпалотёсную мастерскую и перебрался ближе к Москве, в сельцо Белые Пески, в десятке вёрст от Каширы: с одной стороны – прозрачный сосновый лес, с другой – высокий обрыв, длинная излучина Оки и распахнутая бесконечная бирюзовая даль – век смотри в неё, не насмотришься.

Место выбрал случайно, однажды проезжал мимо – и понравилось. Мой дух отдыхал здесь. Запах свежей сосновой смолы действовал подобно наркотику, перемещал в тайный, инфрафизический мир, где время стояло на месте, где не было ни вопросов, ни ответов, ни сомнений, ни маеты.

Переехал в Белые Пески – и каждый день хвалил себя за удачный выбор.

К тому времени скопил достаточно, все заработанные николаевские ассигнации обратил в золотые империалы – и, как выяснилось, не зря.

Вскоре мир перевернулся. Над рухнувшей Империей поднялись красные знамёна.

Власть большевиков я, конечно, не принял. Большевики отрицали Бога и Церковь – и, таким образом, отрицали и меня лично, и моих братьев и сестёр. Мы были детьми Церкви – пусть нелюбимыми, но настоящими. Все нужные и правильные шаги новых хозяев России, все достоинства их учения – интернационализм, ликвидация классовых противоречий, сословного неравенства, безграмотности, утверждение власти труда, изъятие недр и природных богатств из частного владения, – всё обесценивалось и отравлялось принципиальным безбожием. Не только большевик, не только сочувствующий – любой мало-мальски грамотный и умный человек должен же понимать, что на отрицании Бога ничего нельзя построить, как нельзя возвести башню без фундамента. Как создать нечто, не оглядываясь на изначального Создателя?

Но эти мысли я держал при себе.

Грянула гражданская война, а с нею пришли разруха, голод, эпидемии, беззаконие.

Два-три раза в месяц я седлал лошадь и ездил в Каширу, покупал свечи, керосин и свежие газеты – каждый раз читал их с ужасом, не веря буквам.

Писали, что государь Николай Второй и вся его семья расстреляны. Что заводы и фабрики теперь принадлежат рабочим. Что рабочие, получив во владение заводы и фабрики, пока не работают, а сражаются против контрреволюции, белой гвардии, иностранных интервентов. Что Республика в кольце врагов. Что глава Совнаркома Ульянов-Ленин утвердил ГОЭЛРО: план электрификации России. Что церковные ценности изымаются для приобретения хлеба и спасения голодающих Поволжья.

Центральные улицы города превратились в огромную барахолку; прямо на грязных тротуарах люди расстилали тряпки и выкладывали всевозможный скарб, для продажи или, чаще, обмена на еду: от детских игрушек до чернильниц-непроливаек, от подшивок журнала “Нива” до подштанников. В деньгах все путались, счёт шёл на миллионы.

Женщины предлагали себя за кусок хлеба. Беспризорники тащили, что плохо лежит. Воры и блатари прохаживались, покуривая, поплёвывая сквозь коричневые зубы, выглядывали жертв. Почти все мужчины носили шинели, а некоторые и папахи. Попадались монахини из местного Никитского монастыря, срочно, во избежание закрытия, преобразованного в трудовую артель. Бегали одичавшие собаки и кошки.

Дворяне, кто не был расстрелян, давно уже распродали фамильное серебро и бежали, вслед за Врангелем, в Крым и дальше – в Стамбул, в Париж, в Берлин. Их имения и дома разграбили дочиста. Теперь ценностями почитались сапожные шила и портняжные ножницы, пуговицы, гвозди, лекарства, стеклянные бутыли любой ёмкости, махра, спички, керосин, уголь и дрова.

Дровами я и промышлял.

Мог бы найти заработок получше. По плану ГОЭЛРО рядом с Каширой начали возводить электростанцию, и ещё одну – в Шатуре. Почти всё мужское население шеститысячной Каширы – кто не полёг на войне с немцем, а потом на войне красных с белыми, кто не умер от голода, тифа и холеры, – работало на стройке, и я мог бы тоже; но сама мысль о том, что я могу связать себя с властью Антихриста, ни разу даже не мелькнула в голове.

В тот день, в середине января, я купил на базаре две бутыли керосина, свечи, сапожную ваксу и полпуда овса.

Лошадь оставил не у общей коновязи – оттуда её могли увести, – а возле здания городского комитета РКП(б), под присмотром часового. За услугу он получил от меня четыре папиросы и остался доволен.

Город мне не нравился: заплёванный, грязный, тёмный, холодный, сугробы в угольной пыли, конская моча, листовки, окна, забитые досками и занавешенные одеялами, стены в пулевых отметинах, на перекрёстках у костров патрули с винтовками.

Увязал покупки в мешок и сразу же поспешил назад. Свернул в переулок – и наткнулся животом на ствол нагана.

Молодой парень с рябым лицом, тоже, как и я, в старой шинели, просипел простуженно:

– Тихо, сука! Деньги сюда, быстро!

И надавил стволом.

Таких парней я встречал не раз, и даже не очень расстраивался, переживая очередное нападение. Голод и безысходность часто превращают людей в безумцев.

Отбил руку с наганом (выстрела не последовало, наган, скорее всего, был пустой) – и ударил кулаком в подбородок, не жалея сил. Рябой отлетел, приложился головой о стену дома, рухнул.

Я шагнул было мимо, как вдруг сзади раздался то ли возглас, то ли визг, и что-то острое вонзилось под лопатку.

Обернулся. Мальчишка, едва мне по плечо, в драном овчинном полушубке, на лоб надвинут картуз с обломанным козырьком, тощая шея обмотана, вместо шарфа, обрезком бархатной портьеры (даже бахрома торчит), на ногах разбитые английские ботинки, в трясущейся руке огромный нож: видать, сообщник первого, рябого. Правильно, подумал я, грабить лучше вдвоём, – и резким взмахом руки сбил картуз с головы мальчишки, рассчитывая, что он испугается и убежит. Рассыпались светлые, длинные сальные волосы: не мальчишка, девушка, не более двадцати лет, тощая, губы потрескавшиеся, на щеках багровый румянец, глаза стеклянно, дико блестят.

Отпрыгнула, выставила нож перед собой.

– Не подходи! – быстро сказала. – У меня вши, я тифозная!

– Не похожа ты на тифозную, – сказал я. – Убери нож.

Она продолжала грозить мне лезвием, подняв его высоко. Я шагнул ближе, сталь упёрлась в моё горло. Девчонка вся тряслась, впалые щёки пылали. От неё несло хорошо мне знакомым паровозным дымом и немытым телом. Вдруг она решилась, яростно вскрикнула и сильно ткнула в меня ножом под кадык. Результата не было, и она собралась ткнуть второй раз, но я схватил лезвие ладонью, вырвал нож, толкнул её в плечо, она упала на спину, в снег.

Дух её был – мизерный и чёрный, как грозовое небо.

– Ты сама вша, – сказал я. – А была человеком. Зарезать меня хотела – за что?

Она торопливо поднялась.

– А ты – кулацкая морда!

– С чего ты решила, что я кулак?

– А по лошади по твоей видать, – сказала она, понимая, что бить её не собираются.

– Следили, что ль, за мной?

– За всеми следили.

Я кивнул на рябого, лежащего недвижно. Он получил крепко, того и заслуживал.

– Значит, у вас банда? А этот – главарь?

Девчонка презрительно усмехнулась.

– Лёнька? Какой он главарь? Так, корёжит бывалого. А вот ты – кто такой?

– Здешний селянин.

– А почему из тебя кровь не идёт? Я два раза ножом пыряла.

– Значит, плохо пыряла.

– Нет, миленький, – сказала она, – ты не здешний селянин, по глазам вижу. Ты белогвардейская контра, бывший офицер. Может, даже полковник. Обучен секретным приёмам, вот от тебя нож и отскакивает. Я об таком слыхала.

– Так ежели я контра, то я тебя должен убить, а то донесёшь на меня.

– Ну и убей! – выкрикнула она, брызгая слюной. – Мне всё едино, от ножа помереть или с голодухи!

И грубо засмеялась.

– Убить не убью, – ответил я. – Но со мной поедешь.

– Это куда ещё – с тобой?

– Есть хочешь?

– Хочу.

– Тогда какая тебе разница, куда ехать?

Её звали Маруся.

Потом, спустя два часа, вскрылась причина Марусиной безрассудной жестокой храбрости и стеклянного блеска глаз: в кармане её мужских штанов я нашёл круглую жестянку с кокаином.

А до того – вернулись на базар, я купил хлеба, лука, соли, круг кровяной колбасы и бутыль самогона, плитку шоколада “Миньон” и кусок мыла “Тэжэ”.

Отломил краюху – она вцепилась зубами. Когда подсаживал на лошадь – изумился: девчонка ничего не весила, и лошадь, пока везла нас, не выказала недовольства, даже ухом не повела.

В доме велел тут же, у порога, раздеться донага и сесть в угол на лавку. Затопил печь и вшивую одежду сжёг, всю, кроме полушубка – его выкинул в снег во дворе. Сам натаскал воды из колодца, поставил греться.

Девчонка непрерывно жевала – то хлеб, то колбасу. Самогона я ей пока не дал.

– И давно, – спросил, – марафет пользуешь?

– Не помню, – ответила она. – Дня четыре. Помню, на вокзале поставили фраера на перо, забрали марафет и чуток махры. И ещё пенсне хотели отобрать, но фраер не отдал, заплакал: лучше, сказал, зарежьте, без стёкол ничего не вижу… Ну Лёнька и сжалился над ним. Как вот ты нынче надо мной сжалился, так он над ним.

– С чего ты взяла, что я над тобой сжалился?

Она улыбнулась, обнажив порченые зубы.

– Так ведь пригрел же. Накормил. Не так разве?

Потом вымылась, стоя в корыте, не стесняясь наготы, только спиной повернулась. Но не переставала говорить.

– Хоть ты кулак, а дом у тебя бедненький. Граммофон бы завёл себе! Один живёшь, вдовый, небось. Но я в твою жизнь не лезу. Только и ты в мою не лезь. Я сама с Калуги, с шестнадцати лет сирота круглая. И тифа нет у меня, не бойся. Ничем не заразная. Вот у Лёньки, которого ты прибил, у него – сифилис, он сразу предупредил, и ко мне не лез. Я вообще насчёт мужиков разборчивая. Если кто лезет, я сначала поддаюсь, для вида, а потом как укушу за губу, или за язык, до крови! Не боюсь крови, много её видела.

Я отдал ей свои чистые штаны и рубаху, дал иголку с ниткой, чтоб сама заузила в поясе. Но руки у неё ходили ходуном, пальцы с обгрызенными ногтями не могли держать ничего, кроме жратвы, и пришлось отобрать у неё шитьё; осталась без штанов, в рубахе, с голыми ногами забралась на кровать. Колени ободраны, на бедре синяк, волосы до плеч, обстрижены неровно.

– Папиросочку бы дал девушке.

– Обойдёшься.

– А нож мой куда дел?

– Нож себе оставлю.

– Боишься, что зарежу?

– Дура, – сказал я. – Подумай, что с тобой дальше будет? Одного убьёшь, другого, – а третий тебя сам убьёт. Или поймают и поставят к стенке.

– Не поймают, – уверенно ответила Маруся. – Я знаешь, какая хитрая? А буржуев убивать не зазорно. Ленин разрешил убивать буржуев, я сама слышала. Всех буржуев надо убить, а пролетариям всех стран – объединиться. Так что ты, миленький, меня не пугай, поздно уже, пуганая. Лучше поднеси стаканчик.

– Тебе и без стаканчика хорошо, – сказал я.

– Не совсем хорошо, – сказала она, и её глаза замаслились. – Иди сюда, нам обоим хорошо будет.

Я разделся и подошёл. Она схватила меня меж ног.

– Ничего себе, – сказала она. – Такой твёрдый!

– Это тебе под марафетом кажется.

– Дай поцелую тебя.

– А язык не откусишь?

– Тебе – нет.

– А ты попробуй.

Она сильно укусила меня за нижнюю губу.

– Крепкий ты очень.

– Да, с детства такой. Все удивляются.

– Я крепких люблю. Иди сюда, миленький, иди…

– Час назад ты меня убить хотела – а теперь я “миленький”. Как у тебя так выходит?

– Сама не знаю… Жалости во мне нет, а любовь есть… Вот такая я… Если не нравлюсь, скажи…

– Ещё не решил.

Не знаю, сколько кокаина впитало её узенькое тельце с острыми плечами и мизерными грудками. Не знаю, когда последний раз она ела досыта. Не знаю, скольких убила, настоящим ли именем назвалась. Знаю одно: я привёл её и пригрел, чтобы понять, что́ у неё в голове и сердце. Будь я обыкновенный живой – валялся бы сейчас в кровавом снегу, с перерезанным горлом и вывернутыми карманами. Но нет – лежу на собственной кровати, и руки, недавно готовые воткнуть в меня нож, теперь обнимают меня. Как такое может быть? Как растёт в человеке злоба и куда пропадает, чем побеждается?

Утром ударил мороз. Пришли трое красных, незнакомых, с угрюмыми и обветренными лицами, в длинных кавалерийских шинелях, двое с винтовками, третий, главный, с маузером в деревянной кобуре. Впустил их в дом. Главный оглядел меня с ног до головы и представился:

– Особоуполномоченный Звонов. Документ есть?

Я показал паспорт.

– Говорят, ты плотник.

Я кивнул.

Проснулась Маруся – и решила, конечно, что это пришли за ней. Честно сказать, и я тоже так решил сначала. Маруся подобрала колени к груди, прижалась спиной к стене. Но особоуполномоченный посмотрел на неё без интереса.

– Батраков имеешь? – спросил он меня.

– Нет.

– А машины? Сеялку, мельницу? Говори сразу, если найдём – хуже будет.

– Куда же хуже, – сказал я. – Ничего нет, не ищи. Ни муки, ни зерна, ни картошки.

– Ладно. Одевайся, с нами идёшь. И не боись, не тронем.

– Куда это? – ломким голосом крикнула Маруся, прижимая одеяло к груди. – Куда вы его?

– Спокойно, гражданочка, – сказал особоуполномоченный. – Вскорости вернём твоего мужика. К нему вопросов пока нет.

– Ага, – не отставала Маруся, – вы все так говорите! А ну мандат покажь!

– Не ори, – велел я ей. – Разберутся и отпустят.

– Это быстро, – успокоил особоуполномоченный, явно привыкший к женским крикам. – До церкви дойдём – и сразу назад.

– Так закрыта ж церковь, – сказал я.

– Не болтай, дядя, шевелись.

Я не стал возражать: судя по взглядам, эти люди стреляли чаще, чем ходили по малой нужде.

У одного из тех, кто был с винтовкой, из-за пояса торчал топорик.

Прошли мимо деревни, к кладбищу и храму.

Всю утварь из храма вынесли ещё месяц назад. Настоятель, отец Сергий, старый и всегда тихий, тут разбушевался, проклял антихристов всеми проклятиями, которые помнил, и в тот же день его хватил удар. С тех пор он лежал дома под присмотром матушки.

На дверях храма висел замок, а над ним прилеплена листовка:

ЦЕРКОВНОЕ ЗОЛОТО – ГОЛОДАЮЩИМ ПОВОЛЖЬЯ!

Особоуполномоченный сдёрнул с руки засаленную овчинную рукавицу – ладонь была искалечена, трёх пальцев не хватало, – вытащил из кармана ключ, повернулся ко мне.

– Такое дело, гражданин. Драгоценные металлы из этой церкви мы давно изъяли, согласно декрета ВЦИК. Но стало известно, что осталась мебель из дорогого дерева. Нам сказали, ты в деревне первый специалист насчёт дерева. Сейчас зайдём, покажешь нам, какое дерево ценное, какое нет. Потом пойдёшь домой.

Он отдал ключ второму, и тот стал отмыкать замок.

Я покачал головой.

– Нет, комиссар. Извини, не буду.

Особоуполномоченный удивился.

– Как так – не будешь? Ты вроде сознательный.

– Я верующий.

– Ну и что ж, что верующий? Домой вернёшься – помолишься. Хоть лоб себе разбей. А щас давай, выполняй. Твоя баба про мандат шумела – имей в виду, мандат есть.

Тот, что был с топором, распахнул двери и встал рядом, дожидаясь.

– Заходь, – приказал особоуполномоченный.

Я шагнул, но только один раз. Ноги не подчинялись. Из дверей надвинулась тьма, погладила по лицу, дохнула смертной стужей.

– Не могу.

Второй с винтовкой толкнул меня в спину.

– Давай, не дрейфь! Что ты тут был – никто не узнает.

Собрав все силы, я сделал шаг, и второй. Переступил порог. Меня ещё раз толкнули в спину и что-то сказали, но я не слышал, в ушах свистело, и дрожь пробегала по телу волнами, и перед глазами взрывались синие искры. Рванулся назад, сильно оттолкнул спиной шедших сзади, выскочил под небо.

– Нет… Нет!

Особоуполномоченный от толчка едва не упал. Его глаза стали белыми от гнева.

– Ты чего, а? Психический?

Мои зубы стучали.

– Ваньку не валяй! Заходи!

Тот, что был с топором, ухмыльнулся.

Мой дух – всегда столь крепкий, всегда переполнявший меня – исчез, сделал меня пустым; я стал пятиться, помимо воли, отходя от дверей дальше и дальше.

– В бога душу мать! – заорал особоуполномоченный, как будто поднимал в атаку кавалерийский полк. – А ну, стой!

И выхватил из кобуры маузер.

Двое других бросились ко мне. Ударили прикладом в грудь, я упал.

– Вставай!

Сквозь гул и свист услышал женский визг.

Подбежавшая Маруся вцепилась в стоящего надо мной, повисла на занесённой руке.

– Не трожь, паскуда! Глотку перегрызу!

Одетая в мой зипун, в мои валенки, расхристанная, с красным лицом, в облаке пара от разгорячённого тела, – вцепилась рукой в лицо того, кто был с топориком; тот закричал от боли и неожиданности.

Грохнул выстрел.

Снялись с веток, закружились вороны.

Маруся упала на колени, потом – лицом в снег. Один валенок слетел с ноги. Я смотрел на маленькую вывернутую розовую ступню.

Дух, покинувший было меня, вернулся, едва не взорвав мою голову и грудь.

Топорик сам собой оказался в моей руке.

Двое с винтовками упали сразу.

Особоуполномоченный успел выпустить в меня две пули, прежде чем я его достал.

Кровь из разрубленной шеи ударила в дверную створку, в приклеенную листовку.

Подбежал к Марусе, перевернул, хотел что-то сделать – но не знал, что.

– Твёрдый… – прошептала она белыми губами. – Твёрдый…

Я отшвырнул топорик. Маруся агонизировала, шарила руками, хватала снег. Затихла. Я закрыл ей глаза. Вороны кричали, летая кругами над храмом, над мёртвыми. Горячие пули, застрявшие в моей груди, быстро остыли.

Закрыл дверь на замок, ключ выбросил, к телам, к оружию не притронулся, убежал домой, достал из подпола казёнку с золотом, оседлал лошадь; она учуяла на мне кровь и затревожилась.

После той истории пришлось поменять документы, много лет жить под чужим именем. А кровь на мне так и осталась, навсегда впиталась в деревянные ладони.

7

Прошло три дня, а Читарь держался, и ему даже стало лучше. Он без устали ковылял по дому, стуча палкой, вытирал пыль с горизонтальных поверхностей, непрерывно доливал масло в лампаду и взялся обучать Дуняшку греческому языку.

В первый день девчонка выучила слова “Теос”, что значит “Бог”, “патерас”, что значит “отец”, и “йос”, что значит “сын”, и “Невма”, что значит “Святой Дух”.

Каждое утро я садился в машину и уезжал на фабрику, и работал над статуей святого Николая. Начинал в восемь утра, заканчивал в десять вечера; почему-то мне казалось, что я должен сделать работу так быстро, как только могу; изготовление фигуры было посвящено последним дням жизни моего брата. Он умирал, а скульптура – рождалась; между ними не существовало прямой связи; Читарь не видел этой скульптуры и ничего про неё не знал; но в моей голове они соединились.

Изготовить было мало; я управился за четыре дня, дальше приступил к поэтапному состариванию. Сначала тщательно брашировал поверхность, насадив на дрель стальную щётку. Дерево оказалось превосходным, крепчайшим, а щётка – наоборот, не выдержала и трёх часов, а потом и дрель перегорела; тут я сообразил, что перегибаю палку, действую слишком рьяно, и прервал работу, чтоб успокоиться. На следующий день, когда закончил чистовую обработку, – расставил вокруг ультрафиолетовые лампы, выжигающие цвет: восемь светильников в два яруса, под это пришлось собрать особую лёгкую деревянную раму.

На шестой день к вечеру в цех пришёл Пахан: отягощённый похмельем, в джинсах и джинсовой же, малость легкомысленной курточке, с зачёсанными назад каштановыми, обильно тронутыми сединой лохмами. Изумляясь, он осмотрел готовую скульптуру, окружённую по периметру светильниками; они гудели, потрескивали, источали запах озона, провода змеились вокруг, через них надо было перешагивать; освещённая скульптура выглядела как космическая ракета на стартовом столе: сейчас рванёт, заревёт и взовьётся в небо; туда, где искали Бога, но не нашли.

– Охренеть, – сказал Пахан. – Это что такое?

– Искусственный загар, – ответил я. – Придаю дереву нужный цвет. Так хочет заказчик.

– Интересный парень твой заказчик, – сказал Пахан, приближаясь и вглядываясь.

– Очень интересный, – сказал я. – Главное, платит без обмана. Ты под светом не стой, это вредно.

Пахан отшагнул назад, но недалеко. Вынул телефон.

– Сфотографирую?

– Нежелательно, – сказал я. – Сначала статую надо освятить. А пока не освятили, её нельзя никому показывать.

Пахан убрал телефон и усмехнулся.

– Я знал, что ты мафиоза. Но не знал, что такой крутой. И сколько ж тебе платят?

– Не так много. Но с тобой поделюсь, как и обещал.

– Спасибо, не надо, – ответил Пахан. – Меня не впутывай. Если меня спросят – я скажу, что ни при чём.

– Не спросят, – заверил я. – Тут нет криминала, даю слово. Обычный эксперимент по реставрации древнерусской храмовой скульптуры. Если бы я мог на этом разбогатеть, я бы у тебя не работал.

Пахан не поверил, конечно. Ткнул пальцем в изделие, освещённое фиолетовым сиянием.

– Ты один это делаешь? Или кто-то помогает? Кто-то из моих работяг? Я должен знать.

– Никто не помогает.

– Хочешь сказать, ты в одиночку за четыре дня сделал это чудище?

– Какое же это чудище? – Я перекрестился. – Не греши, командир. Это образ архиепископа Николая Мирликийского. У православных он известен как святой Николай-угодник. Покровитель путешественников и заключённых.

Пахан заинтересованно поднял брови.

– Покровитель заключённых? – спросил он. – А так бывает?

– Конечно.

– То есть, если человек украл или ограбил, и его посадили – у него появляется покровитель?

– Да, – ответил я, показывая на статую. – Вот он. И что любопытно – Николай-угодник одновременно и покровитель детей. Католический Санта-Клаус – это он и есть.

– Дед Мороз?

– Нет. Дед Мороз у русских – отдельный парень. Мифологический персонаж. Но имеет некоторые черты христианского святого.

– Что-то как-то всё запутано, – сказал Пахан. – Теперь, когда я буду детям заказывать Деда Мороза на Новый год, – вспомню, что он ещё и главный святой для зэков! Но учти, Антип, если ты меня подставишь – я тебя покрывать не буду. Я, конечно, крещёный… Веру уважаю… И тебя – тоже, хоть ты и мутный на всю голову…

Он пнул носком ботинка лежащие на полу провода. Один из софитов – освещавший фигуру со спины – заморгал и погас. Я промолчал.

Пахан приказал:

– Завтра с утра – чтоб этого тут не было.

– Добро, – ответил я. – Мне осталось часов шесть. Немного подшаманю – и всё.

– Подшаманишь? – переспросил Пахан, и нехорошо осклабился. – Так ведь ты и есть шаман. Я тебя двадцать лет знаю, а только сейчас понял. Это всё шаманская замутка! Надеюсь, ты не наложил на меня проклятие?

– Ты чего, начальник? Какое проклятие? Ты меня кормишь, ты мне работу дал!

– А может, не работу? – спросил Пахан. – Может – прикрытие? Может, ты – такой прошаренный, что все эти годы меня обманывал?

Я увидел в его взгляде страх и непонимание, которое тоже наполовину – страх.

– А ты сам-то в это веришь?

Он не ответил.

Лампы гудели. Пахан шумно сопел.

Он долго стоял, не шевелясь, не глядя на меня, о чём-то размышляя, а я, уважая его раздумья, тоже молчал и не двигался. Читарь рассказывал, что в самых разных религиях есть одна и та же духовная практика: совместное н е м о т- с т в о в а н и е, не молитва и не медитация – просто коллективная безмолвная неподвижность, когда несколько человек – иногда десятки – стоят или сидят, создавая единое поле покоя, и такие н е м о т с т в о в а н и я могут продолжаться несколько суток, и очень сближают всех участвующих. Так и мы с Паханом молчали, и когда он, наконец, вздохнул и переступил ноги на ногу, я почувствовал, что сближение произошло: он понял, кто я такой, – а я понял, что он понял.

Чтобы закончить дело, мне пришлось остаться в цеху на ночь: лампы надо было время от времени передвигать, чтобы поверхность скульптуры выгорала равномерно. Утром загнал машину на территорию, подкатил к воротам, позвал грузчиков. Когда поднимали – едва не уронили, и я изругал обоих. Чего ты рычишь, как зверь, угрюмо попенял мне один. Рычу, потому что озверел, ответил я, а что, по мне не видать? За километр видать, сказал второй.

Впрочем, деньги взяли, ушли довольные.

Деньги я совсем перестал экономить. В тот день, когда увёз Читаря из Можайска, на мой счёт поступило несколько крупных сумм, от незнакомого мне человека, но с формулировкой “перевод близкому родственнику” – то была, как я догадался, обещанная компенсация. Я мог бы в любой момент заняться расчисткой пожарища и возведением нового дома – но почему-то вовсе не хотел об этом думать. Слишком много всего навалилось: внезапное отцовство, близкая и неминуемая смерть друга, предполагаемая война с Марой, и раскол в деревянном народе, и, наконец, Гера Ворошилова – о ней вспоминал каждый день, воображал разговоры с нею, споры, откровения; мечтал, как однажды она появится, позовёт – и скажет, что я прощён. Не верилось, что ещё полгода назад я не знал никаких забот, и дни мои были безмятежны и похожи один на другой, и наполнены трудом – однообразным, однако и счастливым. Как будто я жил на необитаемом острове, сосредоточенный только на самом себе, обмотанный шкурами Робинзон. И – приплыл корабль, и вывез меня во внешний мир, разноцветный, сложный, грохочущий; сначала я был рад спасению, но затем затосковал по старым временам.

Двести девяносто девять лет покоя. Осмысленной терпеливой работы. И вдруг – всё взорвано и перевёрнуто. Может, Невма перестала меня хранить? Или, наоборот, любовь Создателя ко мне стала так велика, что он посылает мне испытание, дабы проверить мою истинную крепость? А я, увы, его испытания не прошёл?

Нет во мне крепости, не выдержал проверки.

Теперь еду, вращаю баранку. На город упал туман, такие сырые туманы у нас в начале мая обычны; против тумана у меня есть фары, пылающие янтарно-жёлтым, лампадным светом. Вглядываюсь в молочное пространство, снизил скорость, осторожничаю. В кузове лежит, укрытая брезентом, деревянная сущность, со светской и обывательской точки зрения – фальшивая, с духовной – настоящая, с любовью и тщанием выделанная умелыми руками из столетней колоды. Совесть чиста; всё, что сделано, – сделано по приказу и благословению архипастыря.

В Криулино ничего не изменилось. Только кеды Дуняшки, оставленные при входе, обросли новым слоем грязи.

Судя по всему, отлучение от интернета прошло безболезненно.

В доме застал разгар теологической дискуссии: Читарь стоял у распахнутого книжного шкафа, Дуняшка, сидя на табурете у стола, держала в руках лохматую инкунабулу, пальцем отбрасывала со лба волосы и горячилась.

На меня они не обратили внимания.

– Не понимаю, – говорила Дуняшка, – почему Святой Дух на иврите – женского рода, и на греческом – женского рода, но на русском – мужского? Что за дискриминация? Если по смыслу – это любовь отца к сыну? Женского рода?

– Так уж вышло, – дипломатично отвечал Читарь. – В России – как в церкви: есть два знания, одно явное, другое тайное. Россия управляется женским началом, но это знание есть тайное. Чтоб его скрыть, Святой Дух поименован по-мужски, хотя на самом деле он есть женская стихия. Женщина умнее и хитрее. Мужчина свою власть декларирует – а женщина реализует тайно, негласно, и поскольку тайная власть крепче явной, то и женская власть крепче мужской.

– Всё равно обидно, – твердила Дуняшка, – в Новом Завете везде одни мужики!

– Не так, – возражал Читарь. – Рядом с Христом всегда две женщины, одна – Богородица, другая – Магдалина, первая свидетельница его воскрешения. “Христос воскрес” – слова, впервые произнесённые женщиной. Без них нет Завета. Нет Христа без его Матери, как нет мужчины без женщины, и везде, где мы ищем мужчину, – находим женщину. Везде, где мы ищем веру, – находим любовь. Так в России, а как у других народов – я знаю лишь смутно. Возможно, там есть свои секреты и свои тайны.

– Извиняюсь, что помешал, – сказал я. – Если вы жжёте свечи, то поставьте под стены вёдра с водой, иначе будет пожар.

– Папа, – сказала Дуняшка, – а ты чего такой злой?

– Я не злой, я серьёзный. Сейчас в Москву поеду. А вы ждите.

Хотелось, конечно, показать Читарю скульптуру Николая, лежащую в кузове грузовика, – добыть похвалу.

Уезжая, я рисковал. Мой брат мог испустить дух в любой момент.

8

Когда вошёл в мастерскую – они ждали меня, трое. Я почему-то знал, что так будет.

Елена – сложив руки на груди, прямая, надменная, враждебная, пахнущая духами.

Щепа – с непривычно благодушным выражением лица, одетый под ковбоя, на джинсах – широкий ремень с огромной пряжкой в виде головы буйвола.

Мара – в льняной макси-юбке, с серебряным колье и серебряными же перстнями на узких пальцах. Нитяной клубок – на этот раз красный – она перебрасывала из руки в руку, как теннисный мяч, по-мужски ловко. Кефалофор стоял в углу, накрытый тряпкой.

– Привет, лиходей, – весело сказала Мара.

Я молчал.

– А ты знаешь, – продолжила она, – что это место, – сделала пальцем круг над своей головой, – посвящено мне? Тут когда-то был храм Святой Параскевы. Старый храм, пятьсот лет стоял. Его разрушили, на его месте сейчас вход в метро. Осталась только памятная икона, в доме напротив, в стену вделана. Хорошая икона, красивая, мне нравится. Даже есть портретное сходство.

– Пойдём, – сказал я Щепе, – принесём груз.

– Без нас принесут, – ответил Щепа и оглянулся на Елену.

– Машина твоя открыта? – спросила она меня.

– Да, – сказал я. – Груз в багажном отсеке.

Елена вышла из мастерской.

– Как там наш братан? – спросил Щепа.

– Умирает, – ответил я. И кивнул на Мару: – По её вине.

– По моей вине? – переспросила Мара. – А кто ты такой, чтоб меня судить?

За моей спиной раздался топот ног; двое незнакомых мне молодых людей, румяных, с короткими русыми бородками, внесли в мастерскую моё изделие, упакованное в плёнку и обмотанное скотчем. Поставили вертикально.

– Тяжёлый, – с восхищением сказал один из парней, переводя дух. – Дубовый, наверное.

Елена показала им на кефалофора.

– Этого – несите в машину. И на сегодня свободны.

– А можно посмотреть? – с надеждой спросил второй парень, и кивнул на упакованного в плёнку Николая.

– Нельзя, – твёрдо ответила Елена. – Завтра посмотрите.

Дух у обоих парней был горячий и неопасный. Они осторожно подхватили кефалофора и понесли.

– Там в багажнике есть брезент, – сказал я им. – Накройте его.

– Сделаем! – бодро ответил второй.

Елена закрыла за ними дверь.

– Красивые у тебя мальчики, – сказала Мара.

Елена пожала плечами.

– Мои студенты. Оба, кстати, троечники, зато руками работать умеют. Остальные все безнадёжны. По-английски свободно болтают, но не могут даже лампочку вкрутить.

Я разорвал плёнку, обнажил скульптуру.

Елена обошла кругом. Её взгляд потеплел. Потрогала, постучала длинным холёным ногтем.

– Лиственница, – объяснил я. – Если по кольцам считать – больше восьмидесяти лет. Я пришлю фотографии поперечного среза. Меч и город делать не стал, – обычно у таких скульптур руки обломаны.

– Ты сделал его за пять дней? – спросила Елена.

Я кивнул.

– Да он и за три дня может, – энергично заявил Щепа. – Он в этом деле лучший.

– А по нему видно, – сказала Мара.

Подошла, протянула руку и погладила меня по щеке. Прикосновение было нежным, коротким, пальцы – сухие и прохладные.

– Ответь мне… Ты когда-нибудь думал – о будущем?

– Мне пора, – сказал я, игнорируя вопрос. – Если претензий к работе нет, тогда – до свидания.

– Подожди, – попросила Мара. – Давай поговорим. Твой друг умирает. Его жалко, но и тебя тоже жалко… Других друзей у тебя нет. Как будешь жить? С кем будешь советоваться? Тебе сказали, что ты часть народа, – а где этот народ так называемый?

– Всюду, – ответил я.

– Ты прожил триста лет – сколько истуканов ты видел? Десятерых?

– Кого надо, тех и видел.

Она вытянула из клубка нитку и стала наматывать на палец; смотрела снисходительно, синие глаза зажглись.

– А кто решил, чего тебе – надо, а чего – не надо? Может, твой дружок-книжник тебя обманывал? Ты восстанавливал старые скульптуры, они поднимались и уходили, исчезали из твоей жизни, – и что? А если тебе не будут привозить новых недвижных братьев? Что ты будешь делать?

За окном послышался истошный, с хриплым захлёбом, собачий лай и женский голос, мягко увещевавший животину.

Елена снова сложила руки на груди.

– Новых не привезут, – сухо сказала она. – Найдены все, кого можно найти. Всё кончилось. Я не отыскала ни одной скульптуры за последние пять лет. И Пётр, когда был жив, говорил то же самое. И, конечно, деревянных людей – не десять тысяч, и даже не тысяча. От силы несколько сотен.

– Вот, – сказала мне Мара, – а ты что думаешь?

– Ничего.

Она то натягивала, то ослабляла нить. Когда ослабляла – нить сама собой закручивалась в жгут.

– Послушай… – глаза разгорались всё жарче, – а ведь ты – лучший из нас. Ты умеешь делать всё. И воровать, и создавать… И любовь в тебе есть, и гнев тоже есть. Теперь посмотри на нас. Разве ты не видишь, что мы и есть – твой народ?

– Он конкретный мужик, – сказал Щепа. – Ему надо объяснять по существу вопроса. Смотри на меня, – велел он мне, делая бесцеремонный жест, – и слушай. Ты переезжаешь в Москву. Вместе с дочерью. Мы покупаем тебе квартиру. Меняешь номер телефона. Если тебя найдёт Можайский – посылаешь его подальше. Работать будешь в этой мастерской. Зарплата – очень достойная. Никаких новых истуканов больше поднимать не будешь. Сделаешь вот таких фигурок, – он показал на статую Николая, – штук пять, разных. Лена напишет докторский диссер. Потом она будет деканом факультета, потом – ректором. Потом, если повезёт, дойдём и до министерства культуры…

Собака за окном продолжала брехать.

– А зачем вам министерство культуры? – спросил я. – Давайте уже сразу в Кремль. В администрацию президента. Чего мелочиться?

Щепа нахмурился и развёл руками.

– Туда трудно зайти, – сказал он с сожалением. – Там одни силовики, МВД, ФСБ, регулярные медицинские осмотры. Но однажды и про Кремль подумаем, почему нет? Главное – будь рядом с нами. И не нужно тебе искать новых деревянных буратин, не нужно их поднимать. Не нужно этого. Мы – уникальные, нас должно быть мало. И мы не будем прятаться! Наоборот, будем подниматься! Мы не спим, не едим, не стареем, лично я – всегда бодрый и весёлый, и у ме- ня стояк, круглосуточный… Наши девушки подтвердят…

– Заткнись, – сказала Елена.

– Короче, – невозмутимо продолжал Щепа, – надо по максимуму использовать наши преимущества. Со временем к нам подтянутся другие. Пока нас – трое, или – четверо, если вместе с тобой…

– Нет, – перебил я, – не вместе со мной. Я знаю гораздо больше вас. Мой друг, Читарь, который сейчас лежит и умирает, – он прочитал все книги, исходил всю землю, и он мне многое рассказал. Вы – не первые раскольники, до вас и другие были. Почти все они рано или поздно кончали с собой, через самосожжение. Пока истукан живёт для других, пока он исполняет долг, – его хранит Невма, но когда он начинает грести под себя, подличать, – он лишается защиты. Бывали раскольники, еретики, которые поднимались высоко, а потом – просто исчезали в никуда, пропадали бесследно. Бывали такие, кто возвращался к своему народу с покаянной головой. А бывали ещё случаи, про которые я вам не скажу. – Я посмотрел на Мару: она слушала, играясь со своей ниткой и на меня не глядя. – Вы не знаете ничего. Триста лет назад в России одних только монастырей было шестьсот с лишним, и в каждом монастыре сидел монах-резчик, делавший круглые изваяния. Сколько нас – это тайна. И когда будет посчитано точное количество – никто не знает. Мы – народ; а для народа триста лет – ничто. Должно пройти ещё время, пока мы окрепнем, пока поймём, как жить дальше. Много всего могу я вам рассказать, но не расскажу, потому что вы мне не друзья. Держитесь от меня как можно дальше. Особенно от моего ребёнка.

Щепа набрал воздуха, чтобы ответить, но оглянулся на Мару – и промолчал.

Собака всё никак не могла угомониться, заходилась яростным кашлем. Мара дёрнула свою нитку и разорвала. Собака истошно завизжала и смолкла. Какое-то время мы слушали, как её хозяйка испускает бессвязные панические восклицания.

– Прощайте, – сказал я.

– Эй, – позвала Мара. – Ты не понял. Это были не уговоры и не деловое предложение. Это был рассказ про твою Долю. Ты сейчас волнуешься, я вижу. Задрожал весь. Иди укради чего-нибудь. Или ограбь. Или убей. Тогда – успокоишься.

Я вышел из мастерской, чувствуя спиной взгляды всех троих.

У входа, возле моей “Каравеллы”, лежала на асфальте бездыханная собака, маленькая, беспородная, рыжего окраса, – а возле, присев на корточки, тихо плакала, размазывая тушь по несвежим щекам, толстая женщина в спортивном костюме.

На Щепу можно было не обращать внимания: я слишком давно его знал, его слова ничего не стоили.

Елену, наоборот, совсем не знал, – но уже понял: она похожа на меня, у неё есть профессия, есть работа, куда она ходит ежедневно, есть коллеги, репутация, статус, честолюбивые планы, – цветная полнообъёмная жизнь, и она – держится за неё, за свой институт, как я держусь за фабрику “Большевик”. Это не сближало нас, нет, – но, по крайней мере, я понимал и саму Елену, и её беспокойный дух.

Но Мара – на неё я не мог даже смотреть спокойно; я видел лицо собственной дочери, её улыбку, её ладони, её походку и привычку клонить голову набок в минуты раздумья.

Всю жизнь выреза́л деревянные статуи. Глядел на человека – и не видел человека, а видел: сложение, пропорции, форму подбородка и щиколоток, толщину запястий, высоту лба, ширину грудной клетки. Скульптура может не всё. Она не способна запечатлеть жесты, походку, тембр голоса, запах тела и вкус губ. В этом смысле только поэтам и писателям легче других: они, посредством слова, могут зафиксировать любую чувственную реакцию, взмах ресниц, сладость разгрызаемого яблока, рёв ветра в ушах, вонь гниющих зубов. Но я не писатель и тем более не поэт, я могу передать живое естество только через формы тела. Секрет в том, чтобы выразить общее впечатление исключительно через телесную правду. Когда наблюдатель созерцает скульптуру – он сначала постигает её во всей целокупности, с пятнадцати, с десяти шагов – он видит руки и ноги, плечи и голову, правду тела в остановленном моменте. Вот – Дискобол, готовый швырнуть снаряд, вот Лаокоон и змей, а вот – Рабочий и Колхозница, вздевшие длани и воткнувшие в небо свои немудрёные орудия. А вот Никола Можайский, его принято изображать с опущенными плечами и разведёнными в стороны предплечьями, а между тем в его руке – меч, а воин, взявший меч, никогда не опускает плечо, а, наоборот, поднимает его высоко, защищая голову.

Светская скульптура может и умеет передавать энергию движения. Храмовая скульптура – зажата рамками канона. Тело Сына Божия, прибитого к кресту, транслирует муку. Это вам не Дискобол, это измождённый молодой мужчина в смертном страдании. Его тело раскрыто, как книга, руки распростёрты широко, – это максимально беззащитная позиция, открывающая для нападения все жизненно важные места: грудь и шею. Он не сжат, как эмбрион, хотя, конечно, хотел бы сжаться, – но вынужденно распахнут настежь, навстречу судьбе. Его мать Мария и спутница его страданий Магдалина – одинаково упрятаны в покровы, волосы обязательно скрыты; видны лишь лица, глаза и руки. В язычестве волосы – свидетельство здоровья и жизненной силы. Языческие богини всегда изображаются с распущенными волосами; в христианстве и исламе женщина волосы прячет. Всё телесное в христианстве угнетено, ведь муки к Сыну Божию пришли через его телесную оболочку, и, таким образом, тело есть источник боли и скорби. Так же угнетён в своей работе и ваятель, ограниченный церковным каноном. Он бы хотел изобразить Христа, или апостола Андрея, или Илью-пророка, или святого Николая, в напряжении мускулов и жил, в могучем физическом порыве, – но канон не разрешает. Хотя апостол Андрей странствовал по свету с железным посохом – и, безусловно, легко пускал его в дело, если ему угрожали.

Так же и я: хотел бы ваять мощь, но ваял измождение. Хотел бы ваять сильную плоть – но ваял слабую.

9

По пути в Можайск, чтобы отвлечься, пытался громко слушать музыку, – но не помогло.

Я ненавидел Мару. И не потому, что она пыталась склонить меня к измене и ереси. И даже не из-за угроз похитить мою дочь. А потому, что в неё было вложено слишком много сил. Деревянная статуя Параскевы – моё лучшее произведение, она – мой шедевр, она бесценна, второй такой в мире нет и, возможно, не будет. Тело из красного дерева, голова из тысячелетнего дуба, а присоединил одно к другому лучший ваятель, Антип Ильин. Он не сам наградил себя званием великого мастера – так сказали другие. Так его называли друзья и даже враги. Он работал над статуей со всем тщанием, на какое был способен. И, конечно, он любил её. Пальцы до сих пор помнят, как прикасались к её поверхности. Он любил её не как женщину – любил, как поэт любит своё лучшее четверостишие, как танцор любит свой прыжок. Много часов провёл над ней, наедине с ней, шлифуя каждый квадратный сантиметр её тела. Заранее знал, что она станет лучшей его работой. И он создавал её не для себя. Пигмалион сделал Галатею для себя. Когда бен Бецалель вылепил Голема и оживил его, вставив в грудь золотую пластинку, – он имел точно определённую цель: глиняный воин защищал пражских евреев от кровавого навета. Но Антип Ильин создал свою Параскеву ради неё самой. Он знал: когда она встанет, она не поблагодарит его ни единым словом. Он не нуждался в похвале и благодарности. Он просто следовал за своим духом, за интуицией, за своим навыком, его вела Невма, она действовала его руками, смотрела его глазами, обоняла его ноздрями, он был орудием внешней, величайшей и вечной силы. Зачем ему благодарность, зачем похвала других, – он и так был счастлив каждый раз, когда брал в руки резец.

Но вот она, лучшая, прекраснейшая, идеальная, встала, ожила – и превратилась в его врага, она смотрит с усмешкой, называет его вором, пытается приказывать ему. Это оскорбление. Такое невозможно простить. Вся его вера пошатнулась, молитвы не помогают. Она смотрит на себя – и видит, что она совершенна, от макушки до пальцев ног; а потом смеётся над тем, кто подарил ей это совершенство.

Древняя хроника утверждает: когда Голем вышел из повиновения, мудрец бен Бецалель извлёк из его груди золотую пластинку – и глиняный воин обратился в прах. Более поздняя история гласит, что искусственный человек, созданный доктором Франкенштейном, вознамерился убить своего создателя. Ещё более поздняя повесть рассказывает о том, как учёный превратил собаку в человека, но превращённый, хоть и стал человеком, продолжал жить собачьей жизнью, и тогда учёный вернул его в прежнее состояние; рождённый псом – живёт как пёс, в любом обличии. Варианты древней легенды отличаются друг от друга лишь деталями, финал одинаков: если человек дерзнёт уподобиться Богу и создать живое из неживого – он будет за это наказан; в лучшем случае его ждёт разочарование, в худшем – гибель.

Однако Антип Ильин не человек, он – полено, деревянное существо, он лишь одно звено длинной цепочки таких же, как он сам. Он надеялся, что в его случае древнее пророчество не сбудется. А оно сбылось. Женщина из красного дерева, порождённая его усилиями, теперь восстала против него.

Страшно сознавать, что ты попал в ловушку, давно известную. Шёл по пути и попал в тупик, где до тебя были другие. Думал, что обойдётся, надеялся, что ты исключение из правила, – но нет, не обошлось, на стенах тупика нацарапаны имена твоих предшественников. Ты – Ещё Один Попытавшийся. Ещё Один Парень, У Которого Не Получилось.

Что теперь делать Антипу Ильину? Перетерпеть горечь и начать всё сначала? Убить создание своих рук? Выдернуть золотую пластинку? Или, наоборот, довериться восставшей, последовать за ней?

Он не находит ответа, но верит, что ответ сам его найдёт.

Кефалофора я привёз туда же, на брошенную автобазу. Меня никто не встретил, безголовую фигуру пришлось вытаскивать в одиночку. Снаружи пошёл дождь, крыша гаража в нескольких местах протекала, на полу образовались широкие лужи, по ним стучали частые капли. Надо предупредить Можайского, подумал я, что кефалофора нельзя здесь долго держать: слишком сыро.

– Бог в помощь! – услышал за своей спиной.

Обернулся: они стояли в пяти шагах от меня, вошли бесшумно; давешние местные жители, молодые бандюганчики, на этот раз двое, щуплый и бритоголовый. Я вспомнил, что щуплый называл себя Серёжей.

– Ты вроде обещал, что больше тут не появишься? – спросил щуплый.

– Идите отсюда, – ответил я. – Не до вас.

– Выгоняешь, – осудил меня щуплый. – Это нехорошо.

Они подошли ближе и с интересом посмотрели на истукана.

– Ладно, – сказал я. – Раз пришли, помогите. Поднимите его и отнесите вон туда, к стене.

Бандюганчики изумились.

– Он охуевший, – сказал бритоголовый щуплому.

– Совершенно верно, – сказал я. – А если не хотите помочь, тогда валите. Прошу по-человечески.

Бритоголовый подошёл совсем близко, посмотрел на меня сверху вниз.

Полминуты назад я действительно хотел, чтоб они ушли, – а теперь не хотел, и даже радовался их появлению.

– Ты мент, что ли? – спросил бритоголовый.

– Был бы мент, вообще бы с вами не разговаривал.

– Кстати, про ментов, – сказал щуплый. – Мы ведь пробили у них, за эту базу. Действительно, она сейчас под ментами. Только они сказали, менты, что тут никого не должно быть. База закрыта и опечатана, так они сказали. А мы едем мимо и видим – нифига подобного, открыто. Что-то тут не срастается.

– В головах у вас не срастается, – ответил я и толкнул бритоголового ладонью в плечо, но он оказался крепкий, и лишь едва пошатнулся.

А по мне хлынула волна острейшего наслаждения, началась в темени и докатилась до колен.

Бритоголовый пошёл на меня, улыбаясь, – тоже был рад подраться; однако драка получилась короткая: не экономя силу, я попал ему кулаком пониже груди, он рухнул и захрипел. Щуплый увидел мгновенную неудачу своего сильного приятеля – и на миг на его треугольном лице появилось сомнение; но он его преодолел, сделал несколько разминочных движений и заорал:

– Тебе пиздец!

Я прыгнул и схватил его за горло. Пальцы ощутили горячие хрящи, пульсацию, судорогу. Спросил:

– Готов умереть?

Нет, он не был готов, сопротивлялся; лицо стало багровым, он бил меня по вытянутой руке; зато я был готов к его смерти – и намеревался увидеть её в подробностях. Я не упивался властью над ним, не хотел его унизить, не хотел заставить что-то делать; мне лишь нравилось собственное могущество. Мне нравилось, что я могу прекратить его существование движением двух пальцев, мне нравилось, что я не такой, как он, особенный, уникальный, поискать – не найти.

Не убил, отпустил обоих. И тому, и другому дал по затылкам, вполсилы, чтоб слегка сотрясти их мозги, чтобы не всё запомнили. Они уковыляли оба, пошатываясь, я вышел следом, проверить, не ждёт ли их снаружи третий, – не увидел никого, только машину бандюганчиков; они вползли в неё, машина завелась с третьего раза. Сейчас побегут подмогу собирать, подумал я равнодушно, вернутся многочисленной кодлой. Либо надо остаться и перебить всех вернувшихся, либо оставить истукана, как было велено Николой, на полу возле стены, закрыть всё на замки и уехать.

Благоразумно выбрал второй вариант.

Я так и не увидел вживую ни одного из местных, можайских истуканов; конспирация соблюдалась неукоснительно. Статую Дионисия оставил в гараже, понимая, что её тут же заберут и увезут в неизвестном направлении; другие собратья, неизвестные мне, можайские или, может быть, псковские, соловецкие или владимирские, будут возиться с ней, и, возможно, сумеют оживить отделённую от тела голову, и тогда вся жизнь деревянного племени повернётся в лучшем направлении. Мы научимся приставлять к найденным головам новые прочные тела, – для нас это будет настоящая революция, скачок в развитии. И настанет, наконец, тот день, когда все, сколько нас есть, будут найдены, восстановлены, подняты, поименованы и сочтены. И мы посмотрим друг на друга, и поймём, что́ мы такое.

Если нас будет пять сотен – у нас будет одна судьба. Если нас соберётся сто тысяч – у нас будет другая судьба.

Либо мы будем мизерной общиной, казусом, выходцами из инфрафизической вселенной, и нас, уникальных и малочисленных, растащат по научным центрам и препарируют; либо мы будем сильным народом, не дающим своих в обиду.

Дальнейшая наша судьба терялась в непроницаемом будущем. Было понятно одно: чем больше нас соберётся – тем лучше для всех нас.

10

До Криулино оставалось меньше ста километров, когда позвонил Читарь.

– Она… здесь, – сообщил он. – Братик, прости…. Я ничего не смог сделать.

– Дай ей трубку, – попросил я.

– Она не будет… говорить по телефону… Она… сказала, чтоб ты… не спешил. Она… тебя дождётся.

Я позвонил Дуняшке – та не ответила.

Остаток пути я пролетел на максимальной скорости, обгоняя всех, выскакивая на встречную полосу, отчаянно моргая дальним светом.

Джип Щепы стоял у калитки, я увидел его издалека, и едва преодолел искушение протаранить с разгона. Поступить так – значило потерять и свою машину, а она могла мне ещё пригодиться.

Здесь тоже недавно прошёл дождь, и после него из подсыхающей под вечерним солнцем травы поднялись комары, жуки и мошки, загудели вокруг меня.

Дуняшка выбежала ко мне, сияющая, мы обнялись; только потом я увидел в её руке клубок красных ниток.

– Дай сюда, – приказал я.

Дуняшка удивилась, но не возразила, я вырвал клубок из маленьких пальцев.

Протяжно заскрипела дверь, из дома вышла Мара, следом – Щепа.

Оба улыбались.

– Ура, – сказала Мара, – наш папа вернулся!

– Уходите оба, – прохрипел я, схватил Дуняшку за руку, прижал к себе. – Даю минуту.

Швырнул клубок в Мару; она ловко его поймала. Попросила:

– Не надо так грубо при ребёнке.

– Уходите, – повторил я.

Мара отмотала от клубка длинный кусок, оторвала, протянула мне:

– Возьми. Это поможет. – Кивнула в сторону дома: – Обкрути своему другу вокруг пояса и вокруг шеи, завяжи узлом. Это его не вылечит, но снимет боль на какое-то время. Я бы сама сделала, но он не даётся.

– Он не верит в твоё колдовство.

– Эй, – сказал мне Щепа, – возьми, попробуй.

Я ударил по протянутой руке Мары; нитка упала в траву, нам под ноги.

– Говорю в третий раз, и в последний: уходите.

Мара посмотрела на Дуняшку, прижатую к моему боку, вздохнула, развела руками.

– Я говорила, наш папа будет нервничать.

– Я не твой папа.

– Как же не мой, – сказала Мара, – если ты меня сделал? И меня сделал, и Евдокию сделал, обеих в одном образе.

Я сильнее прижал к себе дочь, но почувствовал, что она сопротивляется, и довольно сильно.

– Пусти, – попросила Дуняшка.

Я убрал руку. Она отбежала , посмотрела на меня с обидой.

– Папа, не злись. Мы же с ней – сёстры! Посмотри, мы похожи!

Возражать бессмысленно, подумал я; сходство – абсолютное.

– Ты взрослый мужик, – мягко сказала Мара. – А она девочка, и она быстро растёт.

– Она не может расти. Она деревянная.

– Может. Вот здесь. – Мара постучала пальцем по своей голове. – Сейчас ей лучше, чтобы с ней рядом была старшая сестра. Женщина, а не мужчина. Подумай сам, это очевидно.

– Пап, – сказала Дуняшка. – Это не навсегда. Я поживу у Мары, а потом вернусь.

– Нет, – ответил я, – ты не будешь у неё жить, и не будешь больше участвовать в этом разговоре. Иди в дом.

– Папа, ты не можешь мне приказывать.

– Могу. Ты ребёнок, я за тебя отвечаю.

– Папа! – крикнула Дуняшка. – Это у людей так! А мы же – не люди, мы – особенные! Я – деревянная! Я вышла из твоих рук!

– И я тоже, – сказала Мара.

Щепа помахал мне рукой.

– И я.

Мне показалось, что земля вылетает из-под ног, как скейтборд, – сейчас приложусь затылком.

Снова заскрипела дверь.

Стуча клюкой, из дома выполз Читарь, перекошенный, больная нога подгибается, ступня вывернута наружу и вбок.

Молча приблизился – мы все смотрели на него – и положил дрожащую руку на голову Дуняшке.

– Отпусти… её… братик… – просипел. – Пусть… учится в Москве… В лучшей школе, где… языки преподают… Она не бросит… тебя, она… будет приезжать.

– На каникулы, – добавила Дуняшка.

– На каникулы? – переспросил я.

Она кивнула.

– Мы с тобой прожили вместе всего две недели, – сказал я. – А ты уже хочешь уехать.

– Папа, я быстро вернусь!

– Мы её скоро назад привезём, – сказал Щепа. – Пусть она привыкает постепенно. Но учиться ей надо в Москве, а не в твоём Павлово. Я ей сделаю лучшую спецшколу, все концы есть. Не тупи, тут нечего думать, ребёнка надо развивать.

Пока я слушал их, они подходили всё ближе; я не фиксировал сознанием движение их тел, видел только, как их духи смыкаются передо мной – все абсолютно разные, но в этот момент объединившиеся.

– Папа, – сказала Дуняшка, – без твоего слова я не уеду. Если ты против – останусь.

Она подобрала с земли кусок красной нитки и обвязала Читаря за пояс, оторвала свободную часть и обвязала его шею – тот не возразил, стоял неподвижно, глядя на меня.

– Иди в дом, – велел я.

– Отец прав, – сказала Мара. – Иди в дом, дальше будет не для твоих ушей.

Дуняшка кивнула и ушла. Дверь в избу заскрипела в третий раз; это привело меня в бешенство. О чём думал, почему не сообразил смазать проклятые петли?

– Даже если ты сейчас согласишься, – сказала мне Мара, – это будет неправильно. Внутри ты всё равно против. На словах ты уступишь, отпустишь, – а сердцем не отпустишь. Договоримся так: девочка поживёт у меня неделю и вернётся. Даю слово. Это первое. А второе – пока её тут не будет, ты подумай, какие у тебя планы насчёт дочери? Ты мало знаешь о женской природе, и ты слишком сосредоточен на своей работе, на своих статуях. Сейчас ты наслаждаешься тем, что ты отец; потом это станет проблемой. Девочка будет развиваться – а у тебя есть идеи, куда именно она будет развиваться? Кем она станет через десять лет? Для тебя главное, чтобы она коленку не разбила. Ты, как любой отец, смотришь ей под ноги, а не далеко вперёд. Я старше на две тысячи лет; почему ты не хочешь мне довериться? Или ты боишься, что я настрою её против тебя? А зачем мне это? Да и сама она мне не позволит. Она тебя любит. Самая чистая любовь меж мужчиной и женщиной – это любовь отца к дочери. Прошу тебя, отпусти её с чистым сердцем!

– Не трогай моё сердце, – сказал я. – Три раза просил по-хорошему, вы не поняли. Сейчас будет по-плохому.

– Подожди! – произнёс Читарь. – Братка, выслушай!.. Мне осталось – три дня… Не нужно, чтоб ребёнок это видел.

11

Они уехали через полчаса, собирались торопливо, – наверное, боялись, что я передумаю. Дуняшка пожелала забрать велосипед – и Щепа тут же упрятал его в багажник джипа, как будто украл.

Попрощались коротко. Дуняшка поклялась, что будет звонить каждый день.

Если бы я мог плакать, я бы заплакал, ибо чувствовал себя обманутым.

Они уехали, разбрызгивая огромными колёсами чёрные сырые грязи.

Я полез в кузов грузовика, вытащил банку с маслом и пошёл смазывать петли входной двери. Несколько раз открыл её и закрыл, но ржавые сочленения продолжали стонать.

Читарь бродил по комнате, стуча клюкой, с виноватым выражением лица.

– Что, – спросил я, – помогает ниточка?

– Конечно, нет, – ответил он сварливо. – Это всё языческие суеверия.

– Но я же вижу, тебе полегчало. Говорить нормально можешь.

Читарь потеребил пальцем нитку, обвязанную вокруг горла.

– Мне полегчало, потому что я тебя уговорил. Иначе бы ты набросился на них. Устроил бы драку, на глазах у девочки.

– Никакой драки. Я её просто уничтожу.

– Убьёшь Мару?

– Да. Я её породил, я её убью. Всё будет по-честному. Съезжу к Николе Можайскому, исповедуюсь, расскажу. Остановить он меня не сможет. Потом поеду в Москву – и сделаю. Очень тихо, никто ничего не увидит, она просто пропадёт бесследно…

– Братик, – спросил Читарь, – а как ты будешь потом с этим жить?

– А не буду жить, – ответил я. – Совершу обратное обращение. Попрошу Можайского, он скажет мне молитву. Он каждое утро обращается обратно из подвижного состояния – в неподвижное. Вот и я тоже так сделаю.

– Такой молитвы в обычном мире не существует, – проскрипел Читарь. – Это мистириум. Тайна. Даже если ты выучишь слова, у тебя не получится. Твой дух будет против.

– Что ты можешь знать про мой дух? – спросил я.

– Я его вижу, – ответил Читарь. – Ты же видишь мой дух, так же и я вижу твой. Хочешь, скажу, какой он? Твой дух – жестокий. Ты, братик, добрый, но тебе никого не жалко. Ни себя самого, ни других, ни знакомых, ни незнакомых. Ты сам крепкий, сильный, – и думаешь, что вокруг тебя все такие же крепкие. А это не так. Ты ждёшь от других, чтоб они вели себя как крепкие, а когда они ведут себя иначе – как слабые, – ты на них злишься. Ты очень жестокий. Оттого и стал большим мастером, лучшим ваятелем, – себя не жалел, времени не замечал. Ради своего дела ты готов пойти на всё…

Голос у него совсем сел. И ходил он, с трудом переступая кривой ногой, опираясь на палку, глядя то на меня, то на шкаф с книгами.

– И Мара тоже это видит, – продолжал он, – поэтому называет тебя татем и злодеем. Ты же украл её голову. С этой кражи всё и началось, один камень стронулся – и лавина покатилась. Если будет надо – ты ещё украдёшь. Для тебя это легко, нормально. Ты художник, ты делаешь искусство, – а для художника законы не писаны. Один философ сказал, что душа есть ключ, отмыкающий вселенную, – вот твоя душа такая и есть. Ты заплатишь любую цену, чтобы отомкнуть замочек на этой двери.

– Не надо, – сказал я, сдерживая подступившее отчаяние, – лепить из меня монстра! Я не хочу брать на себя больше, чем смогу вынести. Но у меня отбирают ребёнка – и я не буду просто так стоять и смотреть. И я не потерплю, если меня назовут вором и преступником.

– Любой художник всегда преступник. Многие из них – убийцы. Не желая и не умея убивать других – они убивают себя: лезут в петлю, вскрывают вены, стреляют себе в голову. Им себя не жалко. И ты такой же. Все художники безжалостны, любой творческий человек тяготеет к насилию. Когда Бог создал мир – это был акт насилия над Хаосом. Ты не боишься насилия, ты с ним сожительствуешь, ты привык.

– Ну и ладно, – сказал я. – Допустим, ты прав. Я зашёл слишком далеко. Но я остановлюсь, сам. Никола Можайский скажет мне молитву обратного обращения, и всё закончится.

– Не скажет, – ответил Читарь. – Даже не надейся. В тайном мире молитва мало значит. Всё происходит по совокупности причин.

– Тогда ты скажи, – попросил я. – Ты же знаешь.

– Знать мало. Надо верить, чувствовать и к тому же правильно понимать. И должна быть проверка личным опытом, ибо человек так устроен, что ничему не верит, и любое знание пропускает через себя. Ты не готов, братик. Тебе не нужна эта молитва, от меня ты её не услышишь.

И Читарь погрозил мне пальцем, подошёл ближе.

– В тайном мире незнание есть благо. Кто не знает – тот счастлив, а кто знает – тот молчит. Я бы и сейчас молчал – но моё время выходит, а ты – мой любимый брат, с тобой я могу и хочу говорить о тайном мире.

Доски пола скрипели под ногами Читаря, как будто он наливался весом, тяжелел.

– Есть три мира. Один мир – реальный, тот, что вокруг нас: вот этот табурет, этот шкаф, эта свеча, об которую можно обжечься, и боль от ожога будет главным доказательством реальности этого, первого, мира… Его можно познать – и проще всего познать – только через боль, через повреждение физического тела. Второй мир – тонкий, духовный, мы с тобой его знаем и видим: это мир сплетения нервных энергий, совокупность эгрегоров, ноосфера, многие из нас её чувствуют, этот мир изучен и описан, пусть и не полностью. Однако есть ещё третий мир, тайный, спрятанный, и в нём – всё по-другому, в нём работают законы инфрафизики. В нём невысказанное важнее высказанного. Там царствует Бессловесность, Непомыслимость и Безымянность. В этот мир нет прохода, ты можешь в него попасть, только когда он сам захочет, и если один раз попал туда – нет никакой гарантии, что попадёшь второй раз. И если ты побываешь в нём – ты не получишь никакого удовольствия, не извлечёшь для себя никакой пользы. Посмотри на меня: я поднял множество истуканов, и каждый раз, когда поднимал, оказывался там, в тайном мире, – думаешь, мне хорошо было? Думаешь, я счастлив?

– Так ты же и не искал счастья, – возразил я. – Ты исполнял свой долг, при чём тут счастье? Счастливы бывают только живые смертные.

– А может, ты тоже превращаешься в смертного? – спросил Читарь.

– Нет, – ответил я. – Видишь – с дверью возился, палец прищемил? Если бы был живой – из-под ногтя кровь бы пошла.

– Но ты ведёшь себя как человек. Тебя мучают страсти. Гнев, злоба, мечта о мщении. Гордыня. Страх за ребёнка и любовь к нему. Ты лжёшь себе и другим. Ты перестал думать о Боге, ты его не боишься, ты на него не надеешься. Ты становишься настоящим живым.

– А я не хочу. Если для того, чтобы стать живым, надо обмануть, ограбить и убить, – значит, я лучше останусь деревянным. Скажешь молитву обратного обращения?

– Нет, – ответил Читарь. – Не скажу. И никто не скажет.

Хотел возразить, хотел обругать его, послать к чёрту, хотел сказать, что давно презираю живых смертных – за их слабость, за низкие помыслы, хотел сказать, что запутался и не понимаю, кто я, и не чувствую защиты Невмы, и что мне не на кого опереться, я даже земли под ногами не ощущаю, – но помешал звонок телефона.

– Привет, – сказала Гера, – ты не в Москве?

– Нет, – ответил я, – но завтра буду, по важному делу.

– Давай увидимся?

12

На её кухне я увидел следы скромной, но длительной вечеринки: тарелки с высохшими пятнами соуса, пустые бокалы с остатками красного вина; сама Гера выглядела уставшей и даже, как я понял, слегка томилась похмельем.

– Ты вроде бы должна быть в Италии, – сказал я.

– Уже вернулась, – ответила Гера. – Хотела на полгода, но передумала через десять дней. И ты не говори никому, что я вернулась.

– Не скажу, – пообещал я.

– А чему ты улыбаешься?

– Рад тебя видеть. Ты очень вовремя позвонила. Ты всегда появляешься мистическим образом, в самый нужный момент.

– Расскажи, – попросила она.

– Не могу. Речь идёт о жизни и смерти, но это тебя не касается.

Она пожала плечами.

– Ладно, – ответила. – Зато у меня есть дело, оно тебя касается. Пойдём.

Перешли в комнату. Гера поставила на мольберт картину. Знакомое лицо, проступающее из беспорядка сизых пятен, как будто из грозовых облаков, крутой лоб, глубоко запавшие глаза и полукруглая борода. Полотно нельзя было назвать выдающимся, автор писал в наивной манере, но всё же сумел добиться эффекта: картина притягивала взгляд, в ней было содержание, ощущение внутренней работы.

– Называется “Святой Николай”, – объявила Гера. – Очень быстро сделала, за пять дней.

– Почему именно он?

– Не знаю, – ответила Гера. – Может, потому что он ко мне приходил.

– Ещё одно мистическое совпадение, – сказал я. – Мне уже почти страшно. Я ведь тоже делал святого Николая, только деревянного. И тоже управился за пять дней. Мы с тобой, не сговариваясь, в одно и то же время воплотили одного и того же человека.

Я достал телефон и показал ей фотографию своей скульптуры.

– Твой лучше, – с завистью признала Гера.

– Твой тоже ничего. И у тебя есть портретное сходство.

– Ну, – гордо сказала Гера, – это как раз было нетрудно. Его череп сохранился, по нему учёные восстановили реальный облик. Я была в городе Бари, в базилике, где хранятся его мощи, и кости, и череп. А когда вернулась из Италии – снова поехала в Можайск. А оттуда – в Егорьевск, в Радовицкий монастырь, там тоже есть резной образ Николая. Вот такая у меня вышла поездка. Хотела развеяться – а получилось паломничество, по двум странам. Зато теперь я знаю, куда мне двигаться. Закончу Николая – буду писать Параскеву. Потом Дионисия с отсечённой головой. Конечно, никакой иконографии, это будет светская живопись, но на религиозную тему. – Спохватившись, предупредила: – Ты только не подумай, что я уверовала и воцерковилась! Для меня церковь – только культурный феномен.

– Продашь картину? – спросил я.

– Нет, – ответила Гера. – Зачем? Деньги у меня есть. Сделаю серию работ, попробую замутить выставку. Может, и твой портрет напишу. Ты будешь приходить ко мне, позировать.

– Очень заманчиво, – сказал я и ощутил тоску.

Вряд ли я ещё раз войду в эту квартиру. Если хочу всё сказать – надо делать это сейчас.

И попросил:

– Мой портрет не делай, не надо. Во мне не осталось ничего святого. Я понемногу превращаюсь в смертного человека. Я злюсь, обижаюсь, завидую. Я недавно чуть не убил одного дурака, едва сдержался. И ещё – я полюбил одну девушку. Она художник.

Гера моргнула, краска хлынула на щёки.

– Нас с ней многое связывает, – продолжал я, чувствуя облегчение с каждым новым сказанным словом. – Я знал её отца. Мы родом из одного города, земляки. Однажды отец девушки узнал о существовании деревянных людей. Народ истуканов решил, что союз с Ворошиловым будет выгоден. Для помощи Ворошилову отрядили истукана по имени Читарь. Он, как и Ворошилов, был родом из города Павлово. Это было сделано с умыслом, чтобы Ворошилов больше доверял своему помощнику. А истукан Читарь, в свою очередь, привлёк меня, своего ученика и товарища, столяра-краснодеревщика. Так мы оказались связаны с Ворошиловым – не только общей тайной, но и местом рождения. Я не знал, что у Ворошилова есть дочь, я выяснил это только два года назад. Ворошилов переехал из Москвы в родной город, купил большой дом, перевёз в этот дом свой архив, свои коллекции. Редчайшие, бесценные иконы, и деревянную голову святой Параскевы, и ещё статую Дионисия. Я думаю, что Ворошилов сам искал способ оживления деревянных изваяний, и понял значение сохранности головы. Сразу скажу – его догадка оказалась верна, истукана можно поднять только в том случае, если уцелела голова. Однажды Читарь сообщил мне, что Ворошилов теперь живёт рядом со мной, и что в его доме хранится голова деревянной женщины. И я решил воссоздать скульптуру Параскевы. А голову её – украсть. Я стал планировать похищение, собрал информацию о Ворошилове, поискал в интернете – и наткнулся на сведения о его дочери. Её звали Георгия Петровна. Я нашёл её в социальных сетях, изучил фотографии и видео. Я заинтересовался этой девушкой, она показалась мне необычной, яркой, талантливой, похожей на отца. Ещё не увидев её вживую, я уже чувствовал, что наши пути сойдутся. Потом случилась беда: в момент кражи деревянной головы я столкнулся с Ворошиловым лицом к лицу, хотя не планировал этого. Ворошилов скончался. Так я стал не только вором, но и невольным убийцей. И, соответственно, обрёк его дочь на горе и скорбь. Она приехала в город, чтобы похоронить отца, – я стал следить за ней. Она поселилась в его доме – я продолжал наблюдать. Я собирался открыться ей, чтобы снять груз с души, – но она, эта девушка из Москвы, опередила меня, она сама меня отыскала. Разговор был коротким, она испугалась меня и ушла – но я уже понимал, что люблю её. Я не питал надежд на взаимность, мне лишь было важно получить от неё прощение, доказать ей, что я не желал её отцу смерти. И вот я снова стою рядом с ней, смотрю ей в глаза, она всё про меня знает – теперь я готов признаться, что люблю её. Ничего не прошу, ни на что не рассчитываю, – просто сообщаю, открываюсь.

Она опустила глаза, обхватила себя руками за локти, как будто замёрзла.

Глаза святого Николая наблюдали за нами с картины, и, честно сказать, мешали мне, Николай сейчас был лишним.

– Но ты же понимаешь, – тихо произнесла Гера, – это… невозможно.

– Конечно! – вскричал я, торопясь и сглатывая слова. – Конечно, невозможно! Я же деревянный! Я издолбленное чудище! Надеюсь, ты понимаешь, что я не претендую на взаимность? Я уже получил, что хотел! Я – признался, ты – выслушала! Это всё, о чём я мечтал. Только признаться, ничего больше.

Гера подняла глаза – сухие, ясные.

– Если бы ты был живой… Ну, обыкновенный мужчина… Я бы ответила, что нам больше не нужно видеться. Я бы попросила тебя удалить мой номер из телефонной книжки и удалила бы твой номер.

– Отлично! – воскликнул я. – Для меня это честь! Поступи со мной, как с обычными живыми. Сотри мой номер, я сотру твой. Я сделаю, как ты скажешь.

Она улыбнулась. Возможно, хотела дотронуться до меня – но удержалась. Да я и не рассчитывал на прикосновение: это была бы неслыханная роскошь. Я и без прикосновения ощущал её тепло, видел её горячий сильный дух.

– Не знаю, что делать, – призналась она. – Хорошо бы напиться с тобой вдвоём, но ты же не пьёшь. Я не знаю, как себя вести. Я не сотру твой номер, и ты мой тоже не стирай.

– Ладно, – сказал я, сотрясаясь от волнения. – Конечно! Как скажешь. Я сейчас уйду. Я всё сказал, мне полегчало, спасибо за всё. Насколько я знаю, наш случай называется “останемся друзьями”.

– Да, – сказала Гера, – что-то в этом роде. Не пропадай, пожалуйста. Я обязательно напишу твой портрет. Ты красивый, у тебя интересное лицо.

– Тогда прощай, – сказал я. – У меня много хлопот, не знаю, когда смогу появиться.

– Давай обнимемся, – предложила она.

Я прижал её к себе, вдохнул запах, отстранил; зашагал к двери.

– Подожди, – сказала Гера. – Возьми вот.

Поискала на столе, протянула нечто миниатюрное, флеш-карту.

– Это архив отца. Все сделанные им фотографии истуканов. Может, тебе пригодится. И ещё есть аудиофайл, тот, что был на диктофоне, запись какого-то богослужения или обряда.

Я кивнул и молча сунул подарок в карман.

Мне казалось, это будет трудно – признаться, высказаться; на самом деле нет, нужно просто решиться и начать, а дальше само идёт. И потом ты награждён ощущением небывалой свободы, невесомости, парения.

Сел в машину, вставил ключ в замок – но не повернул. Захотел побыть тут ещё немного, если не с Герой, не рядом с ней, если не в её комнате – так хотя бы в её дворе; вон там, с самого края – окно её кухни, а вон там – стоит её машинка, оказывается, она так и не успела её продать или, может, передумала, в любом случае – неважно, хорошо бы увидеть её ещё раз; она наверняка сейчас будет убираться, пустые бутылки и бумажные тарелки сгрузит в пакет и пойдёт выносить в мусорный контейнер – тут я её и увижу, хотя бы издалека, хотя бы в этих абсолютно бытовых обстоятельствах.

Не знаю, сколько так сидел; может быть, полчаса или час. Двери подъезда несколько раз открывались, из них выходили и в них входили осанистые и отлично одетые мужчины и женщины, благополучные обитатели благополучного района в центре Москвы – но Гера не появлялась, и в конце концов я уехал.

Позвонил дочери, спросил, где она и как дела; предложил увидеться. Дуняшка радостно крикнула, что согласна, что она выйдет гулять немедленно.

Про Мару не спросил, побоялся, что спугну.

План был простой: улучив момент, снести Маре голову одним ударом. Она обратится в деревяшку; формально, с точки зрения постороннего наблюдателя, это вообще не будет выглядеть как убийство. Ни крови, ни криков, ни конвульсий; была женщина – и вдруг стала деревянная фигура без головы.

А голову с собой заберу и уничтожу.

13

Подаренную Герой флешку я вставил в автомагнитолу, и магнитола нашла на внешнем носителе единственный аудиофайл и воспроизвела его: длинный набор причитаний, то басом, то дискантом, то громче и яснее, то совсем неразборчиво, как будто записывающий то подходил к источнику звука вплотную, то отдалялся. Я слушал запись всю дорогу от Комсомольского проспекта до Крылатских Холмов. Речитатив, иногда пропадающий, иногда внятный, вызывавший приступы дурноты. Голос я не узнавал, слова разбирал с трудом.

Обрати дух мой, долу поникший, к пропасти умиления.

Забери во взыскание твое.

Се, нова все творю.

Сопричти мя овцам избранного твоего стада.

Это было похоже на покаянный канон, но только частично; знакомые смысловые блоки проскакивали скороговоркой, перемежались тяжёлыми длинными вздохами и посторонними шумами; это был акт таинственного молитвенного труда, записанный любительским способом и, возможно, тайно, без разрешения, – процесс поднятия истукана или его обратного обращения.

Но я забыл про обратное обращение, забыл про Геру, забыл про всё, – едва увидел Дуняшку, летящую на велосипеде; выпрыгнул из кабины, замахал руками:

– Э-ге-гей!

– Привет, папа! – крикнула она в ответ. – Я по тебе скучала!

Подлетев ко мне, она единым духом вывалила все новости: как тут круто, как ей всё нравится, и какой классный и весёлый дядя Ваня Щепа, и какие прикольные у него друзья и подруги.

И броском пальцев отправляла назад с лица волосы.

– А где Мара? – спросил я.

– Уехала. Сказала, вернётся дня через два.

Мне стоило большого труда скрыть разочарование.

– Она проколола тебе уши, – сказал я.

– Это не больно. Зато теперь смотри – у меня серьги.

– Понятно, – сказал я.

И расспросил её про житьё-бытьё в большом городе, и увидел, что она в полном восторге, и понял, что все оказались правы: Евдокия, деревянная девочка, должна жить и развиваться в мировой столице, а вовсе не в провинциальном районном центре.

– Хочешь домой? – спросил я.

– Нет, – ответила Дуняшка, – пока не хочу. Тут интересно.

– С Марой тебе интересно?

– Очень. Она весёлая. Тебе нужно с ней помириться и дружить.

– Хорошо, – сказал я. – Так и сделаю.

Попрощались, Дуняшка убежала. Несостоявшийся убийца вздохнул, почесал башку. Во рту образовался гадкий привкус неудачи. Ничего, подумал, с первого раза не вышло – выйдет со второго.

Она – моё изделие, её жизнь принадлежит мне. Она враг деревянного народа; если враг не сдаётся, его уничтожают.

14

Обратно ехал вечером, никуда не спешил.

Думал про себя, что я – глупец. Одной женщине признался в любви, потом сразу же пошёл убивать другую. Конечно, это невозможно. Два таких события никогда не происходят подряд, одно за другим.

Тут тебя, Антипка-плотник, подвёл твой глазомер, тут ты ошибся в расчётах, да и в женщинах тоже ошибся.

Я убью её потом. Если в тайном мире решено, что я её разрушу, – значит, это произойдёт в любом случае. Вернусь через три дня. Не получится через три дня – буду возвращаться снова и снова.

А тайный мир – конечно, он на моей стороне, всецело. Иначе бы я не получил от Геры Ворошиловой запись тайной молитвы. Совпадений и чудес не бывает, каждое совпадение – результат взвешенного решения, принятого в других мирах.

Есть сила – она ведёт меня, покровительствует мне.

Позвонил Читарю – тот ответил почти здоровым голосом.

– Я в порядке. Будешь в городе – купи зарядку для моего телефона, прежнюю я куда-то сунул, не могу найти.

Эх, подумал я, удивителен человек: одной ногой на том свете – а всё ему зарядка для телефона нужна; кому звонить собрался? Апостолу Петру? Предупредить, чтоб ждал, не запирал двери?

Единственный салон связи, работавший допоздна, находился в здании автовокзала. Не было уже тут пассажиров, не работала билетная касса, только в углу спал, уронив на руки кудлатую голову, подвыпивший гражданин, да возила шваброй по полу хмурая уборщица. Салон, к счастью, оказался открыт, я купил сразу два зарядных шнура: если брат потерял один, то потеряет и второй, тогда и третий пригодится.

Когда шёл обратно – увидел, как уборщица тычет верхним концом швабры в подвыпившего, понуждая его уйти. Подвыпивший отбивался одной рукой и возражал бессвязно и жалобно. Уборщица наседала: ишь, пригрелся, давай иди отсюдова, а не то полицию вызову.

Я остановился, узнал Твердоклинова, подошёл.

– Ты чего тут? – спросил.

Он поднял мутные глаза.

– О, – простонал, – ещё один демон!

Судя по опухшей физиономии, запой продолжался дня три, если не больше.

– Твой дружок? – осведомилась уборщица.

Я кивнул.

– А раз твой, так забирай его.

– Конечно, – сказал я, – не бросать же его тут. – Толкнул Твердоклинова в плечо. – Идти можешь?

– Уйди, – грустно попросил Твердоклинов, – кишки выпущу.

– Поедем домой. Поедем, у меня машина.

Он тяжко выдохнул и понемногу восстал, опираясь на моё предплечье.

– И не вздумай мне тут обоссаться, – предупредила уборщица, перехватывая швабру удобнее.

– Заглохни, ведьма, – прохрипел Твердоклинов, – я тебя насквозь вижу.

На воздухе ему полегчало, он самостоятельно добрёл до машины и рухнул на сиденье.

– Дура баба, – сказал он, вытирая запястьем пахнущие водкой слюни. – Чудом смерти избегнула. Хорошо, что я добрый. К людям с теплом и лаской, круглосуточно. Только демонов ненавижу. Ну, ты знаешь. Твердоклинов – он такой, человеколюбивый. Будешь?

И вытащил из внутреннего кармана стеклянную флягу, пустую на три четверти.

– Не буду, – сказал я.

– Ну и я тогда не буду. Я что, колдырь, в одну харю бухать? Я на всё способен. Могу горло перерезать. Но пить в одиночку – это исключено. На́, гляди, что у меня есть.

Из того же кармана потянул нечто длинное. В полумраке сверкнуло лезвие охотничьего ножа.

– На́, – повторил, – можешь посмотреть. Тебе, как демону, будет интересно. От бати остался. Он тоже демонов не любил, но терпел их. А я не такой, как батя, я терпеть не буду, я уничтожать их буду, как класс.

– Убери, – попросил я, – поранишь меня ещё.

– Нихера, – плотоядно сказал Твердоклинов, – тебя пока не трону. Пощажу. Начну с неё. Потом – тот ёбарь, он у меня вторым номером идёт. А дальше там видно будет. Список длинный. Но и нож тоже длинный! – Он нехорошо засмеялся. – А руки ещё длиннее, ну, ты знаешь. Руки Коли Твердоклинова дотянутся до каждой чёрной гниды. А всё почему? А потому что руки – не главное. Глаз нужен, особый, и нюх, как у собаки. Я давно знал, что она – демон, но всё сомневался, дебил, а не надо было сомневаться, надо было её сразу задушить, при первых же, сука, признаках, и тогда бы ничего не было. Сам виноват, хули. Теперь деваться некуда, только радикальные меры. Ты, главное, никому не говори.

– Само собой, – заверил я. – Дай-ка посмотрю, что за нож.

– Хер тебе, – ответил Твердоклинов. – Священный клинок, никому нельзя прикасаться. И сегодня он будет омыт кровью, отвечаю. Коля Твердоклинов со своего пути не свернёт. Он каждого насквозь видит. Если, допустим, ты демон, так я твою тухлую сущность наблюдаю до самого донышка. И когда вижу демона – у меня холодок по спине идёт, прямо от шеи до жопы, охотничий инстинкт. И ни одна блядина не встанет на моём пути. Давай, вези меня домой к жене, ты знаешь, где это.

В полицию его отвезу, решил я. Нет, рискованно. Начну его вытаскивать из машины – он станет сопротивляться, пырнёт меня ножом, а кровь не потечёт, и полицейские это заметят. Надо придумать что-то другое.

Придумал, когда уже доехали.

– Близко к дому не надо, – велел Твердоклинов. – Тут останови. Иначе она почувствует. У демонов своя чуйка есть. Вот тут тормози, где потемнее.

– Как скажешь.

Я первым выбрался из кабины, обошёл машину, открыл дверь с его стороны. Когда он поставил ногу на асфальт – я ударил ступнёй ему пониже колена, сил не пожалел; раздался хруст. Твердоклинов заорал от боли.

– Ты чего? – спросил я.

– Сука, ты мне ногу сломал!

– Я тебя не трогал. Дай погляжу, может, просто вывих?

Он сел на обочину, громко матерясь и стеная.

– Пошли, – сказал я. – Вон твой дом, чуть-чуть потерпеть надо.

Взвалил его на себя. Он проклинал меня сквозь зубы, но не сопротивлялся.

Пока тащил – вытянул нож из его кармана и бросил в кусты.

У двери в квартиру осторожно опустил его на пол. Позвонил.

– Кто? – спросила женщина с той стороны.

– Тут твой муж, – сказал я через дверь. – Учти, он пьяный и буянит. И у него нога вывихнута.

– Сломана! – заорал Твердоклинов с ненавистью. – Сломана!

– Пусть там и валяется, – уравновешенно ответила женщина из-за двери. – Зачем он мне нужен, буйный.

– Дело ваше, – сказал я. – До свидания.

– Сука ты, – произнёс Твердоклинов, – демон и есть демон. Искалечил меня.

– Ты сам себя искалечил.

Он послал меня по матери, но я уже не ответил – что тут ответишь? Ушёл. Отыскал выброшенный нож, попробовал – лезвие наточено до бритвенной остроты.

С утра позвоню в полицию, решил я. Информирую Застырова. Пусть думает, что делать с этим воином света. Или отдаст его под суд, или поставит на учёт как душевнобольного.

15

Глубокой ночью вернулся в Криулино, в дом Читаря.

Он сидел за столом, глядя в экран.

– Живой? – спросил я.

– Я-то живой, – ответил он медленно поворачиваясь, – а вот ты какой?

– Тоже живой.

– Имей в виду – если ты её убил, выгоню тебя, и больше на порог не пущу. Если убил – разворачивайся и уходи.

– Не шуми, – сказал я. – Не убил, не вышло.

– Не убил? – уточнил Читарь.

– Нет.

– Я молил Бога, чтоб этого не случилось.

– Значит, он услышал. А теперь – к тебе дело есть.

Дал ему послушать запись с флешки. Он выдержал едва десять минут, затем протянул руку и выключил звук. Мне показалось, что он примеривается выдернуть флешку из разъёма компьютера, чтобы раздавить её в пальцах или, например, раскусить зубами. Поэтому я сам поспешил извлечь её и спрятал в кулаке.

– Где взял? – спросил Читарь.

– Дочь Ворошилова дала. Это было в архиве её отца.

– Там не мой голос, – сказал Читарь.

– Я знаю. Да ты бы и не позволил сделать запись.

– Никто бы не позволил, – строго произнёс Читарь. – Это было сделано тайно, без разрешения.

– Так это оно? – спросил я. – Отвечай. Это обратное обращение?

– Отдай, – попросил Читарь вместо ответа. – Отдай мне, братик, от греха подальше. Прошу тебя.

– Отдам, – пообещал я. – Только это ничего не изменит. Я уже три раза её прослушал и наизусть выучил. И ещё на телефон себе переписал. Там всё просто. Один и тот же текст, похожий на заключительную молитву покаянного канона, повторяется восемь раз. Каждый нечётный раз – шёпотом и быстро, каждый чётный раз – громко и медленно.

Читарь вздохнул, посмотрел искоса, недовольно, осуждающе; дух его сгустился, уменьшился в размерах.

– У тебя не получится.

– Перестань, брат, – сказал я. – Ты же это сейчас не мне говоришь. Ты реальность заклинаешь. Только я уже тебя опередил, я послал туда, наверх, свои заклинания.

Протянул ему флешку.

– Здесь только молитва? – уточнил Читарь.

– Нет. Ещё фотографии, много. Наши братья и сёстры. Все, кого нашёл Ворошилов. С указанием даты и точного места каждой находки.

– Тогда тем более, – сказал Читарь и сжал флешку в пальцах. Пластмасса хрустнула, как ореховая скорлупа.

И одновременно что-то захрустело и лопнуло во мне. Может быть, надежда на то, что всё обойдётся.

Нет, не обойдётся. Сначала я превращу своего врага, Мару-язычницу, в безгласную деревяшку, а потом и сам стану таким же. Не чувствую в этой связи ни сомнений, ни беспокойства. Давно уже не ощущал себя таким стабильным, таким сцепленным с мирозданием. Вот он я, гляди, Бог. Глядите и вы, боги прежние, отвергнутые. Не прячу глаз, не таю помыслов. Если лгу – то не вам, а живым обыкновенным, да и то вполсилы. На смертных гляжу свысока – но имею объективные причины: они слабы, я – силён многажды. Когда сломал Твердоклинову кость – ничего не почувствовал, ни малейшей жалости; всё взвесил, с холодной головой, – и проделал механическую процедуру. Если вернуть меня туда, на четыре часа назад, – сделаю то же самое, и опять с ледяным спокойствием, с ощущением правоты.

Читарь – перекошенный, шумно сопящий носом – бросил сломанную флешку на пол и трижды ударил по ней концом клюки, словно змею давил.

– Никто, – сказал он, – никто не должен знать.

Поднял на меня глаза.

– А ты, – простонал, как ржавая дверная петля, – а ты, братик… Ты – имей в виду… Когда придёт мой час – я выскажу последнюю волю, и ты её исполнишь. Отказать – нельзя. Кто умирает – тот всегда прав. Запомни.

– Всё сделаю, – пообещал я. – Но ты ещё потяни какое-то время.

В семь утра зазвонил мой телефон.

– Разбудил? – спросил Застыров.

– Нет. Я рано встаю.

– А давай зайди ко мне, – попросил Застыров; по-моему, он что-то жевал. – Сегодня с утра зайди. Подпишешь уведомление о прекращении уголовного дела. Это займёт десять минут.

– Конечно, – сказал я. – Заодно кое-что тебе расскажу.

– Тем более приходи, – разрешил Застыров. – Только по-любому. Две подписи поставишь – и свободен.

16

В половине десятого я вошёл в его кабинет. Сразу натолкнулся на неприятный, тяжёлый взгляд, понял, что дело плохо; Застыров кивнул мне молча, вышел за дверь и сразу вернулся; сел за стол, нервно потёр ладони.

– Так, – сказал он. – Антип. Хорошо, что сам пришёл, молодец. Сейчас ты будешь сидеть вот на этом стуле, где сидишь. Ни в коем случае не дёргайся, не вставай, не повышай голос, иначе я могу расценить это как сопротивление при аресте и применить оружие. Ты меня понял?

– Понял, – ответил я.

За окном кричали птицы, приветствуя утреннее солнце.

– Хорошо, – продолжал Застыров, подбадривая себя мелкими движениями рук, плеч и подбородка. – По закону я обязан допрашивать тебя вдвоём с другим сотрудником… В нашей системе одиночные допросы запрещены. – Он посмотрел мне в глаза. – Но мне кажется, в конкретной ситуации нам будет лучше сначала поговорить вдвоём. – Он улыбнулся. – Мы всё-таки почти родственники. Я тут пытался вспомнить, с какого года я тебя знаю, – у меня вышло, что с восемьдесят восьмого. Я ещё малой был, а тебя помню как взрослого парня. Помню, ты починил мне мопед.

– Было дело, – сказал я. – Починил.

– Ага, – сказал Застыров. – Это было тридцать с лишним лет назад. С тех пор ты не изменился.

– Ещё как изменился, – сказал я. – Просто внешне не постарел. У нас в роду у всех мужиков такая особенность. Я молодо выгляжу, бывает.

– Ладно, – сказал Застыров. – Это неважно. Вот, сюда смотри. – Он двинул ко мне бумагу с чёрными грифами и подписями. – Это заявление на тебя, написал гражданин Твердоклинов Николай. Ты нанёс ему тяжкие телесные повреждения. Вот справка из травмопункта, зафиксирован перелом голени со смещением. Есть свидетель, его жена.

– Он сам, – сказал я, – сломал ногу. Между прочим, он поступает как говно. Я случайно его встретил, пьяного, и подвёз до дома, на своей машине. Когда он из машины выходил – упал. Я думал, это вывих. Я дотащил его до дома и оставил у двери.

– А он говорит, ты его ударил. И жена подтверждает. Теперь он в гипсе, работать не может.

– Ладно, – сказал я. – Пусть так. Дальше что?

– Дальше, – ответил Застыров, – будешь за это отвечать по закону.

В дверь постучали.

– Да! – крикнул Застыров зычно.

Вошёл следователь Вострин, а за ним – женщина, смутно мне знакомая, полноватая, с круглым лицом, напряжённая; дух её был совсем невелик.

– Привет, Антип, – бодро сказал мне Вострин, – как дела?

– Отлично, – ответил я. – А ваши?

– А мои дела все подшиты, – пошутил Вострин, и сказал женщине: – Присядьте вон туда, в уголок.

Женщина послушно села на стул в углу, посмотрела на меня и отвернулась.

Вострин открыл шкаф, битком набитый папками, порылся в них, вытащил одну, вторую. Я стал вспоминать, где видел женщину. Застыров молчал. Вострин взял одну из папок, привычным движением сунул под локоть, кивнул женщине:

– Пойдёмте со мной.

Оба вышли.

17

З

астыров передвинул бумаги на столе.

– Теперь, земеля, будем говорить дальше. Вот, допустим, господин Пуханов, директор фабрики, где ты работаешь. Ты ведь знаешь Пуханова, правильно?

Я кивнул. Застыров положил передо мной фотографию: моя скульптура, святой Николай, посреди фабричного цеха.

– А эту статую узнаёшь?

– Конечно, – ответил я. – Это моя. Сделал на фабрике. Частный заказ.

– А кто заказчик? – спросил Застыров

– Один человек из Москвы, учёный, историк, искусствовед.

– Искусствовед! – Застыров несколько раз кивнул. – А прикинь, земеля, я ещё одного искусствоведа знал, он у нас в городе жил; его недавно ограбили, и в ту же ночь он умер от разрыва сердца. Хороший был человек, известный учёный. Кто-то залез к нему в дом и украл деревянную голову. Которая нахер никому не нужна, только искусствоведам…

Я молчал.

Застыров продолжал внимательно на меня смотреть.

– Теперь – дальше. Ты говорил Пуханову, что занимаешься реставрацией деревянных скульптур. И заказы тебе поступают из Москвы. Говорил?

– Да, – ответил я, – говорил. Иногда занимаюсь. Но это бывает редко.

– Очень хорошо. Значит, если я тебя правильно понял, у тебя есть заказчики, они заказывают тебе изготовление деревянных статуй или их реставрацию, и ты эти заказы исполняешь. Верно?

– Верно.

– Дальше пойдём. Из дома Ворошилова украли деревянную голову, но там была ещё одна статуя, тоже деревянная. Кстати, без головы. Во такая.

Он показал мне фотографию кефалофора Дионисия.

– Узнаёшь?

– Нет.

– Ну как же нет, Антип? – печально спросил Застыров. – А вот та же статуя, только в Москве. В Институте истории искусств. Дочь умершего искусствоведа подарила её институту. А вот – ты, рядом с этой статуей.

Ещё одна фотография. Моё лицо. Рядом улыбающийся гладкий Щепа.

– Это из социальной сети Newernet. Снимок сделал человек по фамилии Отщепенец, это взято с его страницы. Он вывесил несколько фотографий, там есть он сам, там есть ты, там есть Георгия Ворошилова – дочка умершего искусствоведа. Какая-то светская тусовка, шампанское, красивые женщины, блондинки. Ты был на этом мероприятии?

– Да, был.

– И с Георгией Ворошиловой ты знаком?

– Да. Нас представили.

– Отлично! – воскликнул Застыров. – Значит, получается у нас вот как. В нашем городе ограбили учёного, украли деревянную голову. Ты, конечно, ни при чём. Потом выясняется, совершенно случайно, что ты занимаешься реставрацией старинных деревянных фигур, заказы поступают из Москвы. Потом выясняется другое: ты знаком с дочерью ограбленного учёного, и не только знаком, но посещаешь вечеринки по её приглашению, в том же институте, где работал ограбленный историк Ворошилов, ныне покойный. Я правильно понимаю?

– Правильно, – сказал я.

– Очень хорошо. Заметь, ты пока совершенно ни при чём. Хотя уже есть сомнения. А потом выясняется ещё одно. В нашем городе, и вообще в нашей области, с населением в триста тысяч, ты такой – один. Кроме тебя, больше никто не занимается реставрацией старинной храмовой скульптуры. Нет таких. Единственный специалист – это ты.

– Ничего удивительного, – сказал я. – Это очень узкая, специфическая область, в ней мало людей работает…

– Очень мало, – произнёс Застыров. – Я нашёл только одного. Это женщина, историк и искусствовед, Марьина Елена Константиновна, кандидат наук, работает в том же Институте истории искусств. У неё своя реставрационная мастерская. Знаешь её?

– Да.

Застыров откинулся назад на стуле, закинул сильные руки за голову, сцепил пальцы на затылке.

– Антип, – сказал он, – вот ты хоть убей меня, хоть что со мной делай – но я знаю, что это ты. Иначе не бьётся. Это ты ограбил дом историка Ворошилова. Забрал деревянную голову. Приделал её к деревянному телу. Готовую деревянную статую продал заказчику из Москвы. Вот так всё было.

– Погоди, – сказал я. – Ты же говорил, что нашёл вора? Какого-то алкоголика…

– Не было никакого вора, – глухо выговорил Застыров. – Никого я не нашёл. Обманул тебя, чтоб ты расслабился. А ты и расслабился. Решил, что подозрения на тебе больше нет. Взял новый заказ, сделал новую статую. Тут и прокололся. Ты, друг мой, один-единственный человек, у которого был мотив для совершения преступления. Кому была нужна эта деревянная голова? Только тебе и твоим московским заказчикам. Больше никому. Ты либо сам это сделал, либо у тебя был сообщник. Это я выясню. А пока буду выяснять – ты у меня посидишь. А я оформлю командировку в Москву. Буду допрашивать дочку Ворошилова, буду допрашивать Марьину Елену Константиновну, кандидата наук. Я ещё привлеку независимых экспертов, они мне обрисуют, что́ это за тема с деревянными фигурами.

Его телефон засигналил – он посмотрел на экран.

– Вот, кстати. Помнишь угон машины с автозаправки?

– Нет, – сказал я. – Не помню.

– Знаешь, чья была машина? Светланы Александровны Твердоклиновой. Эта женщина – жена твоего приятеля, которому ты ногу сломал. Будет очная ставка, она тебя опознает. Она видела тебя, когда ты угонял её автомобиль. Какие у тебя проблемы с этой семьёй? Почему ты угнал у жены машину, а мужу сломал ногу?

Я промолчал.

Застыров, как видно, и не ждал ответа.

– Короче, – сказал он, – я тебя задерживаю. Возбуждаю дело за нанесение телесных повреждений. А насчёт кражи деревянной головы мне примерно всё ясно, доказательства я найду, не сомневайся. Тут всё понятно, это сделал ты. Ну просто больше некому. И тебе лучше сознаться. Сделаешь чистосердечное признание – я тебе помогу, даю слово. Сломанную ногу этого идиота забудем, угон машины тоже можно… Но грабёж тебе придётся взять на себя, иначе никак. Будешь быковать, уйдёшь в отказ – я тебе сделаю восемь лет или девять. Я от тебя сейчас ответа не жду, ты пока посиди и подумай. Завтра с утра у тебя будут следственные действия, допросы, очные ставки, мы с тобой уже так спокойно не поговорим… Понимаешь меня?

– Да, – сказал я.

– Чистосердечное напишешь?

– Нет.

– Ладно.

Застыров встал.

– Скажи хоть, сколько тебе платят за деревянные изваяния?

– Немного, – ответил я. – Это не ради денег. Шкаф из карельской берёзы стоит дороже. Деревянные фигуры бесценны, они очень редкие, реставрация таких фигур – трудоёмкий процесс. Я реставрирую эти изваяния из любви к Богу. Я верующий человек, ты знаешь.

– На суде зачтётся, – сказал Застыров, открыл дверь и высунул голову.

Вошли двое, молодые, в новой форме, на поясах кобуры с пистолетами.

18

Вещи при себе есть? – спросил один, невысокий, кряжистый, со злыми серыми глазами.

– Нет, – ответил я. – Только телефон, бумажник и ключи от машины.

– Это всё пока мне отдай, – велел Застыров.

Я подчинился.

– Выходим, – приказал кряжистый.

Меня вывели в коридор.

– Руки за спину. Вперёд.

Кряжистый двигался позади, а впереди – второй, совсем молодой парнишка с тяжёлой деревенской походкой.

– Вниз по лестнице, – приказал кряжистый.

Спустились на первый этаж; навстречу поднялся, неторопливо и глядя себе под ноги, следователь Вострин, – он посмотрел на меня вскользь, как на незнакомого, и отвернулся.

С площадки первого этажа коридор вёл направо – к выходу, и налево – в камеры ИВС.

Тут я понял, что лучшего момента не найти, развернулся и ударил кряжистого конвоира кулаком в лицо, – но как следует не попал, не хватило сноровки; конвоир упал на пол, не отключился и закричал.

Я повернулся к шагающему впереди, ударил и его, и снова не попал, ударил ещё раз, и ещё; опрокинул, перескочил – и побежал к выходу. Справа пролетела стеклянная стена с окошком, за стеклом сидел дежурный, и у него, я знал, под рукой есть кнопка, мгновенно закрывающая входную дверь, крепкую, тяжёлую стальную дверь с большим замком, я бы не смог её выбить при всей своей силе.

Но дежурный не успел, к моему счастью. Он услышал крик упавшего кряжистого конвоира, но не сообразил, что происходит.

А кряжистый орал:

– Стоять! Стоять!

Я уже открывал дверь, когда за спиной прогремел выстрел, за ним ещё один. Горячее, колючее дважды сильно ударило в спину.

19

Выбежал, рванул направо, по тротуару, обсаженному сиренью, – туда, где оставил “Каравеллу”.

Пролетел сто метров, оглянулся: меня никто не преследовал.

Локтем выбил боковое стекло. Открыл дверь, влез.

Ключи я отдал Застырову, но под сиденьем лежали вторые ключи, дожидаясь именно такого случая.

Погнал прочь, переулками, объезжая утренние заторы на главных дорогах.

Всё-таки я был местный, хорошо знал город.

Вот он, мой маленький город, в полдень, людей мало, только пенсионеры ходят туда-сюда, из магазина в магазин, ищут, где на десять рублей дешевле мыло или свёкла.

Однажды показалось, что за спиной воют полицейские сирены, – потом звук пропал; возможно, я сам его придумал.

Выехав из города, остановился, вышел, набрал с обочины грязи и замазал номера.

Конечно, меня найдут, но не сразу. Может, замазанные номера помогут. Застыров и Вострин знают про Криулино, но я всё равно доеду быстрее. Вот уже и нужный поворот, а за ним второстепенная дорога, тут можно и притопить, и обогнать, быстро преодолеть эти двадцать щербатых, ухабистых километров, тут уже нет камер, тут не стоят пикеты дорожной инспекции, это просто плохая дорога, ведущая в тупик.

А за поворотом на Криулино дорога ещё хуже, асфальта нет.

А на подъезде к дому Читаря и дороги нет, никакой, только стежа, пробитая в траве колёсами “Каравеллы”; скоро по этому следу проедут и другие, но сейчас пока не надо об этом думать.

20

Читарь стоял во дворе, подняв лицо к небу, опирался на палку. В небе не на что было смотреть: низкие облака, то и дело падал и пропадал холодный майский дождь. Солнце появилось только с утра, ненадолго.

– Пойдём в дом, – сказал я.

Он послушно заковылял следом.

– У тебя в спине дырки, – сказал Читарь. – Стреляли, что ли?

– Угадал, – ответил я. – Полиция стреляла. Уже сюда едут.

– Тогда беги. Я один управлюсь.

– Зачем бежать? – спросил я. – Уйдём, как всегда уходили. Когда они нас обложат, я подожгу дом.

Читарь задрожал и нервно замахал свободной рукой.

– Нет, – сказал он. – Никакого огня, никаких самосожжений. Прошлый раз был последний, я больше не хочу. Да и книги жалко. А тебе надо уезжать. Там, в верхнем ящике стола… есть деньги, и карточки, пин-код везде один и тот же, один-семь-два-два, год нашего рождения. Давай исчезни пока, пропади в Москве, в Твери, в Новгороде, наши тебя найдут, помогут.

– А ты? – спросил я.

– А я – всё, – произнёс Читарь. – Я тут остаюсь. Тут мой дом, тут моя родина. Тут я висел в храме, в образе Андрея Первозванного, на косом кресте. Тут я встречу конец своего материального тела. Но помни, – Читарь поднял палку и погрозил, – помни, братик, что у меня будет к тебе последняя просьба, и ты поклялся, что не откажешь.

– Не откажу. А теперь давай собираться. У нас есть полчаса. Можешь взять книги, какие хочешь.

– Никуда не поеду, – сказал Читарь. – И в огонь тоже не пойду.

Он сорвал с горла и с пояса красные нитки, повязанные моей дочерью. Скомкал обрывки в трясущейся руке, стал наматывать на палец. Мне было неприятно это видеть; вспомнил Мару и Дуняшку. Отвернулся.

– Лучшие книги уже спасены, – продолжал Читарь. – Братья получили наши посылки. Знание будет сохранено, а потом, даст Бог, и приумножено. Но уже без меня.

– И без меня, – сказал я. – Дай-ка телефон.

21

Вышел из дома под дождь, набрал номер Дуняшки.

– Привет, это я.

Она обрадовалась.

– Папа, я скоро к тебе приеду!

– Не надо, – ответил я. – Пока оставайся в Москве. Мне самому нужно уехать, надолго. Не знаю, когда вернусь. Выслушай меня, пожалуйста. Тебе нельзя доверять Маре, она – язычница.

– Я знаю, – сказала Дуняшка. – А что тут такого? Она столько всего интересного рассказывает! И она купила мне красивые платья. Я пришлю тебе фотографии!

– Не присылай, – сказал я. – На этот номер не звони, сотри его. Обязательно.

– Папа, – спросила Дуняшка, – у тебя что-то случилось?

– Так, – сказал я. – Ерунда, всё как обычно. Телефон дедушки Николая у тебя есть?

– Конечно. Мы с ним переписываемся, он меня в гости зовёт. Но пока нам некогда…

– Ничего себе, – сказал я. – А что это у вас за дела такие?

– Ну, – сказала Дуняшка, – завтра мы поедем в Углич, там есть храм Параскевы. Потом ещё куда-то, я не помню… Мара хочет посмотреть храмы, поставленные в её честь.

– А что потом? – спросил я.

– Мара сказала, ей нужно набрать силу. И мне тоже. Потом – собрать паству. Потом жить ради паствы, помогать ей, причинять Долю, отчинять Недолю.

– Понятно, – сказал я. – Ты, главное, помни про меня. И про мою Долю помни… И про свою. Ты крещёная христианка, тебя хранит Невма.

– Я помню, – ответила Дуняшка. – Я тебя люблю, папа. Возвращайся скорее, хорошо?

22

Когда вернулся в дом – на столе у Читаря лежал огромный топор с потемневшей рукоятью.

– Почему не собираешься? – спросил Читарь.

– Куда? – спросил я в ответ. – Они знают про Щепу и про Елену. Они знают про Геру Ворошилову. Куда мне? Опять спрятаться в отдалённую деревеньку? И сидеть десять лет, ждать, пока про меня забудут? Я так больше не хочу. У меня есть любимые люди, я без них уже не смогу. Останусь один – с ума сойду, убью кого-нибудь.

– Сначала меня, – сказал Читарь.

– Что?

– Сначала меня убей, – повторил он. – Вон топор, я его уже наточил. Изруби меня. Это моя последняя просьба.

Смотрел исподлобья, взгляд был просящий.

– Нет, – сказал я. – Ты давай прекращай. Что это ты такое придумал?

– То и придумал, – ответил Читарь. – Только уж изруби как следует, в мелкие куски, чтоб потом нельзя было восстановить. Не хочу после смерти попасть в музей. И не тяни, давай начнём. Моё время пришлю, голова уже не работает, мысли путаются…

– Брат, – спросил я, – за кого ты меня принимаешь?

– За того, кто знает толк в злочинстве, – ответил Читарь. – Если б ты не умел – я бы и не начал этого разговора… Но ты – умеешь. Поэтому и прошу. Бери топор.

Я не пошевелился.

– Бери топор! – крикнул Читарь.

– Нет.

– Ты только что собирался убить человека! Мару, язычницу! Что с тех пор изменилось? Всё равно ведь уже готов! Твой дух настроен, я же вижу! Я бы кого чужого не попросил – тебя прошу! Это дело решённое, давно уже. Думал: когда придёт час, буду Антипа умолять, брата любимого, самого ближнего, чтоб изрубил и сжёг, чтобы ничего не осталось, только дым в небе и зола в земле!

– Хорошо, – сказал я. – Изрубить нетрудно, но убивать – не буду. Подождём, пока сам умрёшь.

Демонстративно сел на лавку возле окна.

Рука Читаря, опирающаяся на палку, сжалась и крупно затряслась.

В окне я увидел: одна за другой бесшумно подбежали к забору несколько фигур в тёмном.

Быстро управились, подумал я. А машины, значит, оставили в стороне, чтоб не спугнуть опасного преступника.

Бросился к двери, заложил засов. Сразу понял: надолго его не хватит.

– Что? – спросил Читарь. – Приехали?

– Да.

– Ну и слава богу. Бери топор. Иначе не успеем.

Он отшвырнул свою клюку, повернулся лицом к стене, расставил руки, упёрся ладонями.

– Господи, – позвал я. – Направи руку мою.

Низкий потолок не позволил размахнуться как следует; бить пришлось наискосок. После первого удара тело завалилось набок и рухнуло на пол, и одновременно громко затрещало; голова лопнула. К счастью, Читарь упал, как стоял, затылком ко мне, я не увидел его лица – мне бы этого не хотелось.

Бить по лежащему уже было гораздо удобнее.

В дверь громко застучали.

Сначала я отсёк голову, точнее, две половины от двух частей корпуса, лопнувшего вдоль, потом отрубил руки. Дерево сопротивлялось.

Теперь забарабанили в стекло; может, даже рукояткой пистолета.

Читаря, конечно, можно понять. Я бы тоже не хотел после смерти оказаться в музее. Место трупа – на кладбище.

В дверь молотили, кто-то с той стороны кричал, звал меня по имени. Наверное, Застыров.

В редчайших случаях грешную плоть можно сохранить – например, ради науки, как сделал это великий хирург Пирогов, завещавший ученику бальзамировать своё тело после смерти. Ну так безвестный деревянный парень Читарь – отнюдь не великий учёный.

Точнее – великий, конечно. Ничем не уступает Пирогову – тот спасал жизни, а этот дарил.

Только про Пирогова знают все – а кто знает про Читаря?

Никто не знал, не знает и теперь не узнает уже: нет больше Читаря, одни обломки остались.

Голову я развалил на восемь частей, тело на четыре, отрубил ступни.

Отшвырнул топор.

Застыров и его напарники, наверное, думали, что я тут, в доме, занимаюсь хозяйственной работой, или уничтожаю улики, и не слышу стука в дверь, – едва я перестал махать топором, они замолотили громче.

Теперь настал и мой черёд.

Засов продержится минуты три.

Перекрестился и запел молитву.

Нечётные разы шёпотом, чётные в голос.

– Владыко Христе, иже стастьми Своими страсти моя исцеливый и язвами Своими язвы мои уврачевавый, даруй мне, много прегрешившему, слёзы умиления, сраствори моему телу от животворящего тела Твоего.

Дверь трещала, я не знал, успею или нет.

23

На седьмом, предпоследнем прочтении тайной молитвы язык перестал вмещаться во рту, отяжелел, или, говоря по-русски, одеревенел, то есть стал деревянным, и сам я весь тоже стал одеревеневать, превращаться в ещё более деревянного, чем был вчера. Такое тоже бывает.

Сначала отказали ноги, потом шея затекла, перестала ворочаться, потом рука левая отсохла, но правая – слушалась ещё, ею я непрерывно клал на себя кресты, уже не чувствуя ни груди, ни лба, и с каждым новым знамением, с каждой новой пробормотанной, прошепченной или выкрикнутой фразой – рука поднималась всё трудней и медленней; я даже слышал скрип, издаваемый собственными деревянными сочленениями.

Под ногами лежали разномастные куски и обломки – всё, что осталось от любимого брата; всё, что осталось от прошлой жизни, от трёх прожитых столетий.

Много всего было интересного, необычного, значительного – а теперь и вспомнить нечего.

Одуванчику, желтеющему три недели в году, тоже есть что вспомнить – а потом вся его жизнь взлетает невесомым пухом.

На восьмом – и последнем – чтении язык отказал, и губы, и гортань. Пропал слух: я перестал слышать удары в дверь и звон разбитого оконного стекла.

Пропало осязание: я перестал ощущать, как сотрясается дом, подвергаемый штурму. Видел только, как колеблется огонёк лампады. Зрение ещё сообщало мне сигналы, хотя с краёв уже наползал коричневый, ядовитыми цветами цветущий, активный мрак.

– …возведи к пажити Твоей, и сопричти мя овцам избранного Твоего стада, и воспитай мя с ними от злака божественных Твоих таинств.

Когда они выбьют дверь и войдут – они не найдут никого из живых смертных; найдут – одного деревянного, разбитого на куски, и другого, неподвижного, тоже деревянного, и между этим недвижным дубовым изваянием и живым Антипом Ильиным не будет ничего общего, даже портретного сходства.

Последнее, что помню: мстительное ощущение, что сбежал. Всех перехитрил, как настоящий тать, как лиходей, злочинец. Обманул преследователей, нырнул в тайный овраг, ускользнул, как будто по зимней ледяной ухабистой горке на санках улетел прочь, дальше всех, на белую целину – не догнать.

Прощайте все, ухожу в н е м о т с т в о, в никуда, в мир тайный.

Из него нет ни возврата, ни послания.

Из второго, тонкого мира – могу вернуться, как и прочие все: в памяти тех, кто любил, в следах духа, в остатках усилий. Вернусь в своих творениях – деревянных изваяниях.

Из третьего, тайного мира – никто не возвращается. Там нет творения, там нет духа, ничего нет.

Никто не знает о том тайном мире, никто не ждёт посланий оттуда.

Но, может быть, я попробую, найду способ и пришлю весточку с глубоких спрятанных днищ.

Пока прощайте.

Конец

Благодарности

Автор сердечно благодарит за помощь, поддержку и профессиональные консультации Алису Бошко, Юлию Гумен, Сергея Князева, Ивана Козлова, Любовь Колесник, Наталью Кулькову, Аглаю Набатникову, Сергея Седова, Татьяну Стоянову.

Content

Андрей Рубанов
Человек из красного дерева

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвёртая

Часть пятая

Часть шестая

Благодарности