Михаил Гиголашвили

Кока

Моим друзьям,

живым и мёртвым

Цвет небесный, синий цвет,

Полюбил я с малых лет.

В детстве он мне означал

Синеву иных начал.

Николоз Бараташвили

Художник Андрей Бондаренко

В оформлении переплёта использована фотография Валерия Соколова

© Гиголашвили М.Г.

© Бондаренко А.Л., художественное оформление

© ООО “Издательство АСТ”

Часть первая

Рептилоиды. Рай. Комедия

Акула лишена плавательного пузыря

и, прекратив хоть на миг своё движение, утонет.

Учебник “Физиология акул”

1. Мирные психи

Ранней осенью 1993 года небритый, голодный, уставший Кока Гамрекели по кличке Мазало метался по амстердамским улочкам, не зная, куда бежать и что делать. После очередного скандала мать выгнала его из парижской квартиры, и он кинулся в Голландию к знакомым. Денег – кот наплакал, двести франков – всё, что успел спереть из домашней шкатулки. Плохо быть нищебродным шалопаем!

Однако главной тяжкой новостью было то, что Коку разыскивает Интерпол, о чём сообщил отчим, моложавый коренастый француз – офицер полиции: ему, мол, по секрету сказали, что пришла ориентировка на розыск Николоза Ивлиановича Гамрекели, пятого июня тысяча девятьсот шестьдесят шестого года рождения, Тбилиси, Грузия, опасного бандита и налётчика.

Кока вначале опешил – какой он, к чёрту, бандит? Был бы бандит – жил бы на вилле, плавал бы на яхте! А он так, мелкая сошка, никчёмный безобидный пассажир. Потом сообразил: у него пару лет назад бандит Сатана отнял в тбилисском аэропорту паспорт. Ясно, что Сатана где-то в Европе засветился, а ловят теперь его… Кто украл – тот и бандит, и налётчик, а он, Кока, при чём?! И разве его вина, что мама Этери вышла замуж за француза-полицая и уехала в Париж, вот Кока с юности и вынужден между Тбилиси и Парижем болтаться?

И почему жизнь, крутясь так и эдак, всякий раз бьёт его гирей по башке и гадючьи неприятности подкладывает? Что он плохого сделал кому-нибудь там, наверху? Мухи не обидел! Как богу не надоело его преследовать? Нет, это только слово такое – “бог”, и больше ничего! Оболочка одна! Если вспомнить, сколько несчастий, сбоев, пролётов и злых сюрпризов случалось с Кокой, невольно засомневаешься, есть ли вообще такой персонаж в той чёрной дыре, откуда всё пошло быть! И если Бог есть, то внимательно ли он следит за тем, кто что делает и чем занят? За что дубасит его, Коку, почём зря?

С другой стороны, Кока подозревал, что отчим-француз мог наврать про Интерпол, чтобы избавиться от беспокойного пасынка-бездельника, от которого одни проблемы и головная боль. Но как проверить? Не заявишься же в Интерпол: “Здрасьте, извините, я состою у вас на учёте или бог миловал?”

На всякий случай спрятав паспорт среди книг в материнской комнате, Кока сбежал в Амстердам, чтобы там отсидеться, пока шум с Интерполом не утихнет, а он по наркушечьей привычке сунет голову в песок – авось пронесёт.

Раздобыв монетку, Кока позвонил из телефона-автомата Лясику. Тот отозвался сразу.

– О, Кока! Явился не запылился! Отлично! Сейчас я занят, подваливай завтра, найдётся чем разговеться. Баран обещался заехать, подогреть. Если, конечно, не солживит, что за ним водится. Сам знаешь: ложь и кайф – близнецы-братья!

– Буду! – горячо отозвался Кока и (без особой надежды) спросил, нельзя ли у него пару дней перекантоваться, но Лясик прыснул:

– У меня? Да, как же! А мою Аэлиту куда деть? Забыл? Лита – баба-бита! Она наркуш ненавидит.

– Ладно. Понял. До завтра! – попрощался Кока.

Что Баран подогреет – хорошо. Но надо же где-то переночевать. Опять идти к Лудо и Ёпу?.. С ними недолго и самому спятить. Да и живут эти психи на полной социальной мели, целый день от нечего делать во дворике языками чешут. Хорошо ещё, Кока знал немецкий язык (ходил в немецкий частный детский сад в Тбилиси), мог с ними говорить, они понимали. В этот амстердамский тупичок он попал случайно несколько лет назад, когда искал воду, чтобы запить экстази. Попал – и подружился. И пару раз оставался ночевать.

“Почему все шишки на меня валятся?” – обтирал Кока грязной рукой потное лицо, поспешая вдоль канала.

Вдобавок, в надежде купить хорошее курево, он умудрился связаться с двумя подворотными чёрными барыгами, и те, угостив его отличным гашишем, всучили потом негодный товар. Это всегда так: в суматохе, на ходу мало что можно распробовать. Кайф не любит суеты. А почему Кока не пошёл, как белый человек, в кофешоп и не купил там курево в спокойной обстановке? А потому, что королева Беатрикс запретила продавать в кофешопах гашиш, чтоб туристы в обморок не падали. Вот и получил труху на последние деньги! Теперь он бегал по улицам, надеясь найти этих треклятых негров, хотя надежда обнаружить их минимальна, как и то, что они так просто, за здорово живёшь, заменят ему товар. Будут только скалить свои арбузные улыбки!.. Типы вроде Сатаны или Губаза Девдариани управлялись с барыгами быстро и сурово, а Кока далёк от этого. Его удел – отраву зацепить и уползти с ней в уголок ото всех подальше. Впрочем, это сейчас он стал мизантропом, а раньше был другим – недаром в детстве получил кличку Мазало, что значит затейник, балагур, забавник, баловник, шалопут. Вот он и затейничал с мастырками, баловался шприцами, забавлялся таблетками, балагурил в кокнарном угаре и шалопутничал под кодеином.

Зловещими тенями, с шелестом летучих мышей, проносятся велосипедисты, обдавая табаком и травой. Мшистые запахи сырого древнего канала. Загогулины оконных решёток. Впадины булыжной мостовой. Витые перила спусков к воде.

Вот два негра чего-то мурыжат на приступочке мрачного дома, похожего на череп: глазницы окон вытянуты, под ними торчат скулы балкончиков.

“Э, не те ли это гады?” – пригляделся Кока. И нос у одного такой же обезьяний, мясистый, со вздутыми ноздрями. А на другом – вязаная дурацкая шапочка, вроде та же. И серьга размером с блюдце…

Терять нечего. Кока набрался смелости, подошёл. Один прикрыл телом приступок, а другой спросил на ломаном английском:

– Вот ду ю вонт? Гоу эвэй![1]

Нет, не те. А если бы те?.. Их двое, а он один!.. Скажут: “Крейзи, гоу эвэй!” – и всё. С кулаками не полезть, себе дороже обойдётся, полицию не вызвать…

Он ретировался, а по дороге к психам раскидывал в уме: раз Лясик велел приходить, значит, ждёт завтра что-нибудь на “ин”. Этот Лясик – его старый приятель, москвич Владислав Широких, сын профессора МГУ и внук министра, отменно воспитан и образован, изъясняется на замысловатом русском и склонен к бесплодному мудрствованию. Имеет и другие таланты, но всепоглощающая страсть к опиатам пересиливает всё.

После перестройки Лясик вляпался в какой-то доморощенно-кондовый “бизьнесь”, прогорел, пришлось бежать. Он попросил убежища в Голландии, выдав себя за мусульманина, который, с одной стороны, должен терпеть от правительства, с другой – от всего остального населения за то, что исповедует ислам. Продекламировав две суры из Корана и сказав “аллах акбар”, Лясик для верности тихим заискивающим голосом присовокупил, что он – пассивный гомосексуалист, а за это на его проклятой хищной родине срок и даже расстрел.

Нидерландский чиновник, по счастью, оказался из этой же породы и счёл доводы Лясика убедительными, а на возражение другого чиновника (“какой же он гей, если у него цветущая жена и двое детей?”) процитировал статью из кодекса о том, что гомосексуалистам не возбраняется иметь семью, от себя же язвительно добавил, что свободные геи могут любить обе половины человечества, в отличие от дураков-гетеросексуалов, с их стигматами бытового секса и бесконечной гендерной грызнёй. И дал Лясику крепкий постоянный вид на жительство, который тот умел отменно использовать, на разный манер обманывая Голландию и всевозможными способами обирая её щедрую к таким типам казну.

Кока подобрался к дверце во дворик на два кукольных домика под уютной красной черепицей. В одном домике жил тощий, селёдочного вида Ёп с нимбом седых волос. Ёп – идеалист, романтик и уже много лет создаёт своё первое “Сочинение”, причём методы работы иногда меняются: то он ходит по улицам с диктофоном, то сидит у окна и странными взмахами рук, вроде дирижёра, расставляет на невидимой бумаге воздушные знаки препинания. Результатов его работы, само собой, никто не видел. Когда Кока спросил, о чём Ёп пишет, то получил ответ:

– Обо всём.

– Зачем?

– Чтобы дети и внуки знали! – твёрдо отвечал Ёп, хотя ни детей, ни внуков у него не было и не предвиделось, ибо после неудачи со своей первой женщиной вероломный и зловредный женский пол интересовал его только как воплощение вселенского зла. Другой жилец, Лудо, которого тоже в своё время бросила некая чешка Марыйка, поддакивал: “Славянская женщина есть подтверждение отсутствия Бога”, – а Ёп обычно расширял сей афоризм на всех женщин: “В любой даме – всё самое худшее: ложь, похоть, жадность, скрытность, мстительность! И с этим ничего не поделаешь! Они должны были выживать в пещерах, а это отнюдь не сахар!”

Лудо, материалист и скептик, мнит себя скульптором и всё собирается отлить в бронзе го́ловы именитых нидерландцев, но дальше ветвистых замыслов и мучительных вопросов, где взять деньги на бронзу, литьё, мастерскую и подмастерьев, дело не движется. Пока он делает из дерева таблички для переносных туалетов, нанося на них печально-безликие фигурки в квадратных штанах и треугольных юбках.

Сейчас у Лудо новая идея – отправиться к шапочному знакомцу в норвежскую глушь и выреза́ть там деревянные ложки и тарелки на сувениры, а питаться исключительно ягодами и рыбой. В жизни Лудо царит девиз “Если без чего-то можно обойтись – обойдись!”, поэтому в комнатке у него шаром покати, только кровать, стол и магнитофон. Он сам – из хорошей семьи, учился на зубного техника, но бросил это низменное занятие ради искусства, хотя до сих пор не определился – какого искусства. Он и дощечки тачает, и магазины оформляет, и рамы для картин мастерит.

А по дворику, всегда в тоске, бродит чёрная кошка Кесси, покрытая от голода лишаями. Подлащиваясь к людям в надежде выпросить что-нибудь, она всё время норовит обтереться о ноги язвами, поэтому Ёп, выходя во двор, оборачивает журавлиные голени специальными полотенцами, а у коренастого Лудо припасены резиновые сапоги – в них он, похожий на старичкаборовичка, будет хорошо смотреться в норвежской тайге.

“А, не выгонят же… Посижу с ними, побалдею… Переночевать в подвале можно… Интерпол там искать точно не будет…” – думал Кока, заглядывая во дворик.

Так и есть: Ёп и Лудо сидят возле пня. Беседы ведут, как обычно, наверно, на высокие темы: смерть, жизнь, бог, эволюция, космос, потоп, динозавры. На пне – пустые пивные банки. Ёп палочкой гладит лишайную кошку. Его белые волосы отсвечивают серебром. Лудо, в капитанской фуражке, что-то переливает из банки в банку. При виде Коки приподнял козырёк:

– А, Коко… Привет! Как дела? Откуда?

– Ничего, всё в порядке… Заехал вот к вам… – Кока не знал, куда деть руки. – Вот зашёл вас проведать. Есть покурить кое-что…

Лудо жестом предложил садиться. Из уважения к Коке перешли на немецкий язык, который прекрасно знали, хотя немцев, как все голландцы, терпеть не могли, называя злобными фашистскими мужланами и обязательно вспоминая рассказ Ёпова дедушки о том, что перед войной в Голландии стали пропадать подростки, а потом люди видели их где-то на фото в форме гестапо – так, оказывается, СС воровал и вербовал своих янычар среди арийцев – голландцев, шведов и других скандинавов. О России Ёпов дедушка знал только, что там правил царь Пётр, который любил Голландию, страшный холод и такой голод, что люди вынуждены были есть муку, отчего распухали и умирали.

– Каков был твой путь? Что хорошего сделал? – поинтересовался Ёп, почёсывая палочкой в затылке.

– Ничего не сделал.

– Вот и мы о том же… Если ничего не делать – ничего плохого не сделаешь. А если что-то делать – то неизвестно, как обернётся… – предположил Лудо и привёл пример: он от доброты душевной оформил для приятеля магазин секонд-хенд, со вкусом и дёшево: вместо полок – неструганые брёвна, вместо стоек – рубленые стояки, пол – бревенчатый, некрашеный, всё – в свечном нагаре, копоти, саже, заусенцах и занозах.

– Вид был о’кей – в одном стиле, в гармонии друг с другом, – согласился Ёп.

Кока про себя хмыкнул, подумав, что вид был наверняка диковат: грязное облезлое дерево в сочетании с одеждой второго сорта и ношеным бельём… Бедность бьёт по лбу!.. Но спорить не стал – зачем злить человека, если спать придётся у него в подвале?

– И что же? – продолжал Лудо. – Хозяин говорит мне, что это похоже на концлагерь, и не только не даёт ни копейки за работу, но и заставляет разобрать всё! – Он обвёл рукой двор, заваленный чурбаками и обрубками брёвен. – А кто заплатит за дерево? За доставку, за разметку? Это же творчество, а не что-то такое!.. Это процесс!..

– Что они знают о творчестве! – вздохнул Ёп, колыхнув серебряным венчиком; печальные глаза упёрлись в пень. – Этого им никогда не понять. Вот, может, дети и внуки поймут, какого дедушку потеряли…

– Дедушку? – не понял Лудо, давая кошке слизать капли пива из банки, за что кошка поблагодарила его мгновенным жёлтым взблеском глаз, в припадке признательности тщательно отёрлась о Лудовы сапоги и отсела в сторонке, довольно жмурясь. Точёные ноздри раздувались. Влажные язвы на спине поблёскивали. Ушки настороженно шевелились. Мурлыканье схоже с урчанием холодильника.

Складывая пустые банки в пакет, Лудо доверительно сообщил:

– Когда я буду лепить головы именитых сограждан, я не отойду от правды жизни ни на шаг!

– Нет, ты должен обобщать, – возразил Ёп.

– Как же конкретные носы или уши обобщать? – удивился Лудо.

– Я вот тут… Гашиш есть… Так себе, не особо сильный, проклятые негры обманули… Но что есть – то есть, – закопошился Кока, ища по карманам и вызвав одобрительные возгласы “гут” и “зер гут”.

Кошка тоже уставилась желточками наглых глаз в его руки.

Кока дал ей понюхать гашиш:

– Ничего для тебя вкусненького. Сам бы что-нибудь съел.

– Если голоден, на кухне осталось два тоста, можешь подкрепиться, – по-доброму кивнул Ёп на открытую дверь своего домика-гномика. (Ёп в основном ест только тостерный хлеб, которым запасается впрок, а зимой вообще не выходит из дому, ибо дверь у него от сырости разбухает и не открывается.)

Зазвенели медленно и солидно колокола – двор граничил с церквушкой. Кока перекрестился. Тень от колокольни косо резала двор.

Затягиваясь, Лудо сказал, что давно хочет отлить в чугуне огромный джоинт и продать тем, кто держит кофешопы. Ёп заметил, что мастырки похожи на эрегированные члены и куда лучше эту железную мастырку продать не хозяину кофешопа, а держателю борделя.

– Над входом закрепить – шикарно будет смотреться.

– Нет, упасть может, задавить клиента, – предусмотрел Лудо. – Хотя если страховка будет – ничего, заплатят. Со страховкой можно рискнуть.

Постепенно все попали в плен курева. Притихли. Слушали трепетное молчание гашиша, собранного рукой Всевышнего из пыльцы и праха в пахучее жизнетворное тело.

Коке вдруг показалось, что окна – живы и шепчутся тихо, надо только вслушаться, о чём говорит солидная рама со своей дочерью, вертихвосткой-форточкой, – наверно, ругает за легкомыслие или корит за ветреность. На крыше пыхтит папа-труба. Негромко переговариваются створки дверей. Черепицы поют тихим печальным хором…

На колокольне пробило три четверти. Ёп, дёрнувшись и отойдя в сторону, начал что-то наговаривать в диктофон.

Кока решил вставить в паузу:

– Лудо, мне спать негде. Можно переночую? В закутке, в подвале?

Тот покрутил на голове капитанскую шапочку:

– Да?.. Но… Ну… Но скоро я уезжаю в Норвегию…

– Да-да, знаю. Ложки резать? Рыба? Ягода? Киты? – подольстился Кока. – Нет, я только на парочку дней! – залебезил, пугаясь перспективы ночевать на улице, а Ёп, щёлкнув диктофоном, сухо засмеялся:

– Эй, дружок, какие киты? Киты ушли в южные моря. У нас совсем другое будущее…

– О’кей, ночуй… – согласился Лудо. – Но с тебя пара джоинтов!

– Будет! – заверил Кока и показал для убедительности последние франки. – Вот, поменять не успел. Завтра!

Гашиш, хоть и был плох и слаб, всё же успокоил, принёс расслабление: хорошо сидеть и жалеть себя под тихий бубнёж психов и удивляться, почему именно на него, Коку, валятся все “фатумные шишки”, как любила повторять его бабушка Саломея, Мея-бэбо.

Он устал. Он два дня без душа и бритья. А ведь хочет малого: лечь спать на хрустящие простыни в своей комнате в Тбилиси, где бабушка Мея-бэбо подоткнёт одеяло и угостит на ночь мацони с вишнёвым вареньем: “Спи спокойно, ангел, завтра будет новый день!” Где всё это?.. Почему он тут, в этом дворе, в этой дыре посреди мира, с двумя психами?.. Кто это?.. Чьи это тени?.. Домовых?.. Откуда падают блики?.. Что за лики?.. Почему огрызается рок?.. Дал зарок мучить впрок?.. Или правы те, кто говорит: курящих траву ожидает плохое будущее?..

Кока первый раз попробовал гашиш в своём районе, в Сололаки, в чьей-то пустой хате на улице Цхакая. Тогда дурь была дешева и хороша, старшеклассники добыли где-то несколько пакетов. Высыпали на газету коричневый порошок, похожий на комкастую землю с запахом сосны. Хитрым образом затолкали её в папиросы, пустили по кругу, а потом послали Коку, как самого младшего, в гастроном на улице Кирова за хлебом, колбасой и горчицей. В магазине Кока долго не мог найти нужный отдел, разобраться в витринах, сосчитать деньги, связно сказать кассирше, что ему надо. Мысли скакали, разъезжались в разные стороны, корчились в усмешках. Люди подозрительно пялились на него. Звенела голова, стеклянно-прозрачная, так что все могли со злорадством читать Кокины куцые мысли. Но он ощущал в себе ростки чего-то живого, необычного, важного и интересного, что в конце концов и помогло справиться со всеми делами.

По дороге в хату он сел в садике Дома актёра передохнуть. Впав в глубокую задумчивость, съел машинально всю буханку хлеба и полуметровую колбасу, не забыв опустошить наполовину баночку с горчицей, – та почему-то временами казалась ему слаще шоколада. Затихнув, как удав после ударной жрачки, разомлев на солнце, он просидел так в блаженном оцепенении до вечера, а потом, встрепенувшись – что это он тут делает? – побрёл домой, с тупым настырным упорством считая по дороге деревья и булыжники, – казалось, что это имеет важнейшее значение не только для его жизни, но и для всей планеты в целом.

Назавтра в школе он получил от дружков нагоняй за дешёвый кидняк – они чуть с голоду не умерли, ожидая его с хлебом и колбасой, потом съели пакет панировочных сухарей, мешая их с солью и перцем, – больше ничего съедобного на кухне не нашлось, а голод был убийственный, что понятно: чем лучше дурь – тем сильнее голод…

Кока очнулся, прислушался. Ёп и Лудо обсуждали насущный вопрос: если осушить моря, а горы срезать и переместить в дыры, оставшиеся от морей, то горы точно сядут во впадины.

– Совпадут краями, и наша земля станет ровным красивым шариком, без наростов и дыр! – горячился Ёп.

– А зачем? – спрашивал Лудо. – Какой смысл? И кто всё это будет делать?

– Ну так, просто… А чтоб шарик был гладким! И разноцветным, как кубик Рубика! – И добавил для убедительности: – Всё равно через миллион лет Африка сомкнётся с Европой в районе Гибралтара. Это неизбежно. Средиземное море станет озером, начнёт мелеть и превратится в соляную пустыню. Впрочем, людей к тому времени уже не будет…

“Шарик Рубика! Рубик кубика! Рубрика кубрика!” – Кока обалдело слушал, как психи ловко управляются с природой: моря и океаны перекачать на Африку – Африка спасибо скажет, у них там такая жара, что даже вшивые мыши бегут от суши… Горы в океанские впадины всадить… верхушками вниз… Думаешь, точно сядут?.. Уверен… Нет, пустоты будут оставаться… где столько гор взять?..

Заслушавшись, Кока не заметил, как кошка Кесси под шумок с мурлыканьем потёрлась о его ногу. Он шикнул на неё, боясь лишаев, но Кесси, неизвестно почему этим шиканьем ободрённая, обвилась вокруг другой ноги.

“Завтра стирать придётся”, – подумал Кока, зная, что ни завтра, ни послезавтра он эти джинсы не постирает – делать больше нечего! Выкинуть и купить новые! Или украсть. Джинсы воровать легко: плашмя, за пояс, точно ложатся во впадину живота, как те горы в дыры от морей. Сам Кока воровством не занимался после того, как был выловлен в магазине при попытке вынести одеколон. Тогда отделался предупреждением, но урок запомнил.

Кока щелчком отбросил окурок и, решив ещё раз узнать у Лясика, не появилось ли на горизонте чего стоящего, спросил у Лудо разрешения позвонить. Тот милостиво кивнул:

– Только покороче, если можно! Я в прошлом месяце почти семьдесят гульденов заплатил!

Прежде чем звонить Лясику, Кока завернул на кухню к Ёпу, где всё стерильно блестело, кроме двух тостов в опавшей тусклой пластиковой упаковке. Еды нет.

Ёп приплёлся следом, снял с полки чашку, отпил глоток, пополоскал рот и выплюнул жидкость обратно в чашку.

– Что, зубы болят? – спросил Кока.

– Нет. Это коньяк. Но десны немеют, как от кокаина. И экономно – одной бутылкой можно целый месяц рот полоскать, – объяснил Ёп и бесхитростно протянул чашку Коке: – Попробуй! Там бактерий нет, спирт всё убивает! – Но Кока, подавив рвотный позыв, пробормотал:

– Спасибо, в другой раз!

А Ёп, побулькав новым глотком, сказал:

– Если шнапс равен кокаину, то я выбираю то, что дешевле! – И зашёл в туалет, откуда вслед за щелчком диктофона можно было услышать: “Коньяк омывает гортань, как волна окатывает песок, как солнце струит свои лучи, как ветер обволакивает скалы…”

Сунув тосты в карман, Кока переместился во двор. Лудо дремал, привалившись к плющу. Кошка по-собачьи чутко сидела рядом. Вот чумовая чушка, лучшая подружка!

Тихо пройти мимо. Нырок в дом. Запах столярного клея, краски и древесины из подвала, где Лудо хранит таблички для туалетов. Там предстояло спать.

Вверх по лестнице. Телефон. Диск. Набор. Гудки. В ответ на Лясикино “Вас предельно внимательно слушают!” – Кока подобострастно спросил, как дела и когда завтра приходить.

– Приходи, когда возжелаешь. Моя Лита работает эту неделю допоздна. А мы чем-нибудь подкрепимся. У Барана есть что-то, стоящее внимания. Обещался быть. Он – молоток, вырастет – кувалдой будет! Так что оскоромимся!

“Что, опять лежать, умирать?..” – при имени Баран Кока с трепетом вспомнил последнюю встречу с этим молодым бычком: они занюхали что-то, от чего стало так плохо (или хорошо, уже и не разобрать), что Кока два дня пролежал у Лясика в гостиной на диване в полусне-полуяви, пил без конца воду и тут же выпускал её в тазик. Лясик был помещён напротив, в раскладном кресле. Жене было сказано, что они отравились пиццей, но жена ругалась: “Какая пицца! Вы же синюшного цвета, живые трупы!” – на что Лясик дремотно бредил: “Раз живые – уже не трупы! Проклятая пицца! Всё отравлено! Яды всюду! Окружающая среда! Рыба жрёт пластик! Цианид, ртуть! Экосистема! Копуляция! Хтоника! Жлобный извет! Навет!”

– Ладно, подойду. Только я без копейки.

Лясик хмыкнул:

– Мог бы не предупреждать. Эта априорная ситуация не нова. Но на баяны[2] наскребёшь, у меня кончились, купи по дороге.

Кока повесил трубку и бочком пробрался во двор, где обсуждался парниковый эффект и разрыв атмосферы: Ёп был уверен, что вода постепенно испарится с лица Земли, но Лудо вяло возражал, что круговорот воды в природе не даст этому совершиться. Ёп настаивал:

– Дыра в атмосфере будет всё больше! Градусы повысятся! Вода уйдёт в небеса! От жары высохнут и сгорят леса и джунгли! Кислорода на планете не станет, всё живое задохнётся! Жизнь уничтожится, как на Марсе! Земля станет высохшим черепом с глазницами океанов и обломками зубов-небоскрёбов! Последний человек умер сто лет назад. Вселенная возникла четырнадцать миллиардов лет назад. А что было, например, за секунду до этого? И где Вселенная, интересно, возникла? В какой пустоте? И как? Откуда взялся материал для миллиардов звёзд? И где начало времени? А что было до времени? Каким метром мерить бесконечность? Как отсчитывать время, которое вечно, не имеет начала и конца и прекратится только после Апокалипсиса?

Кока тоже начал думать о Вселенной, но скоро ему стало дурновато, как всегда при мыслях о космосе: он обмирал, кружилась голова, его подташнивало, когда он пытался представить себе безбрежный космос без конца и края, где разбросаны бессчётные звёзды и планеты, и число их растёт, а космос расширяется. Чьё это творение? Как это – вечно и бесконечно? Где и почему всё это?

Бездны пугали и заставляли сердце сжиматься. Руки и ноги холодели. И он решил отправиться в подвал, подальше от всей этой жути.

– Дверь открыта! – милостиво кивнул Лудо. – Отдыхай!

В подвале, переделанном под мастерскую, – форточка на уровне земли. Краски в тюбиках. Пузырьки. Банка с кистями. Канифоль. Верстак с тисками. Две пилы. Молотки. Гвозди, дюбели. Всякая железная мелочь по стенам. Стопки дощечек. Запах свежей древесины, красок, железа.

Кока расчистил место на старом диване, взгромоздился на него, подложив под голову рваный поролон и накрывшись попоной из брезента, нужной Лудо для жизни в дикой Норвегии.

Надо открыть форточку – нечем дышать: дерево душит, краски давят, лак ест глаза. Кока, не вставая, куском плинтуса сумел распахнуть створку – и тут же кошка Кесси впрыгнула внутрь. Примостилась в ногах. Зелёные зрачки уставились на Коку. От зловещего блеска и утробного урчания стало муторно.

– Пош-ш-ш-ш-шла, ведьма! – шипанул он на неё, но кошка только перебирала лапами, устраиваясь поудобнее, запуская свой мурлыжный мотор и проницательно глядя на человека.

Где-то шевелились тихие звуки: скрипы петель, шуршание стен, шёпот половиц, стоны стен. Звонили колокола. Из дворика слышались тихие голоса – психи по инерции продолжали говорить по-немецки.

Ёп:

– Солнце в миллион раз больше нашей Земли. А звезда Бетельгейзе в триста миллионов раз больше Солнца.

Лудо:

– А звезда Антарес в созвездии Скорпиона в шестьсот девяносто миллионов раз больше Солнца! А звезда VY из созвездия Большого Пса почти в три миллиарда раз больше Солнца! Ты этот объём представь!

Ёп:

– А ты представь, сколько таких звёзд во Вселенной!

Лудо:

– А ты представь, на скольких планетах есть жизнь! И какая она разная, наверно! Где-то динозавры, где-то огромные слизни! Где-то громадные рептилии! Где-то рай! Где-то кромешный ад, идут соляные дожди, грозы и тайфуны! Я читал, что в Сибири семьсот тысяч лет извергались вулканы!..

Ёп:

– От глобального потепления всё пропадёт! Первыми от перегрева погибнут насекомые, следом передохнет половина птиц, а другая станет мясоедами. Злаки без насекомых не будут опыляться, а без воды засохнут, отчего погибнет скот, а следом за злаками и скотом настанет погибель людей! Но рептилоиды выживут! Было уже не раз!

Лудо:

– Никто ничего не знает! Откуда взялась жизнь? Кто создал десять миллионов видов фауны? Почему динозавры разбухли до таких чудовищных размеров?

Ёп:

– А кто вытянул уши у большеухой пустынной лисицы так, что она слышит в три раза лучше, чем простая лиса? Почему не у всех лисиц вытянулись уши, а только у этих? Чем другие хуже? Где Дарвин? Если большие уши так хороши, так почему они не вытянулись у всех лисиц?

Лудо:

– А кто лишил акулу плавательного пузыря? С какой стати? Разве не рыба? У каждой плотвы есть, а у королевы – нет?

Ёп:

– А что раньше было: киты или планктон?

Лудо:

– Язык синего кита весит гораздо больше самого большого слона…

…Постепенно стало различимо: с белого неба падают редкие гигантские капли, от них величаво бегут круги по воде… Э, да это город Нальчик, Кабарда!.. Городской пруд. Тут как всегда крутятся барыги, словно псы в стае. Кока, купив шайбу чёрной мацанки[3], обнюхивал её. Продавец – прыщавый пацан с чёлкой, в застёгнутой наглухо ковбойке и фетровой шляпе – запал на его чёрный кожаный дипломат: “О, красивый! Подари!” А Кока не дарит, жалеет, самому нужно, еле достал. Опять просит парень: “У, какой портфелюга классный! Давай сменяться, я тебе – шмаль, ты мне – по́ртфель! А себе в Тибилисе ещё купишь, вы там все богатые!” А Кока не хочет, отнекивается. Отдай, дурак! Ведь дороже мацанки ничего нет! Так нет же, жаба заела! И в третий раз просит барыга: “Братан, дай портфель, я тебя шмалью не обижу!” И в третий раз отказывается Кока – сам недавно купил в сертификатном магазине, самому надо. Тогда парень в ярости выхватывает у него из руки мацанку и швыряет её в пруд, только круги по воде! Кока с воем кидается в мелкую воду, шарит вслепую, но ничего, кроме гнилого пластика и вонючих водорослей, не находит – под хохот барыг: “Ищи! Ищи! Глубже, глубже! Ныряй, жадоба, жмот! Жаба заела? Крохобор! Авось найдёшь чего!”

…Кока вскочил. Приснилось бывшее однажды…

Скинул кошку, уложился кое-как, стал думать об этом случае. Зачем тебе портфель, если в него нечего класть? И что лучше: иметь всё и не иметь гашиша или иметь гашиш – и не иметь ничего другого? Гашиш, конечно! Тогда почему не отдал портфель? А, тупая жадность! Скряга! Фраер македонский! Сейчас небось последнее с себя сменял бы на хорошую дурь, а тогда молод был, пижонил, вот и попутал движение. Сам виноват! Конечно, тех барыг стоило бы окунуть бошками в болото, но кто будет это делать? Он на такие подвиги не способен.

Иногда он думал: когда начался этот адский неостановимый, как космос, гон за кайфом? Уже в старших классах курили вовсю анашу, а учёба в тбилисском политехе, ГПИ, сделала из Коки полного наркушу. В его группе “Мосты и туннели” были одни парни, человек двадцать, из них только половина не была подвержена вечному поиску кайфа. А что делать? Была бы анаша в свободном доступе – курили бы природный продукт и были бы довольны, а так начали пробовать всё подряд, благо на Западе гремела хиппи-революция, до Тбилиси доносились её отголоски в виде рок-музыки, немыслимой без курева и таблеток.

Потом, работая в Горпроекте, Кока связался уже с настоящими морфинистами: они презирали анашу, варили прямо на работе, в кофейном углу, своё варево, отчего по всему зданию удушливо тянуло ацетоном и аммиаком. В конце концов их всех, включая Коку, выгнали с работы, о чём Кока вовсе не жалел: зарплата нищенская, да и скучно сидеть за чертежами, когда за окном голубое солнечное небо и друзья на скамеечке ждут тебя во двор, чтобы взорвать утренний косяк… Утром – косяк, и день – твой свояк!..

Под баюкающие мысли он стал засыпать: “Гашиш хорош… Хорош-ш гаш-шиш… ашиш… шиш… иш-ш-ш-ш-ш… ш-ш-ш-ш-ш…”

2. Отломыш

Утром Кока выскользнул из безлюдного дворика, залитого робко-стыдливым голландским солнцем, и позвонил Лясику узнать, стоит ли приходить. Тот отвечал убитым голосом. Что сказать?.. Вчера был очередной тарарам с полицией…

– А ты где изволишь обитать?.. Если ваше величество соизволит прибыть сюда на своих четырёх, то не исключена его встреча с Бараном, обещавшим принести что-либо приемлемое для души и сердца… Только не забудь про баяны, а то играть не́ на чем, а душа рвётся, просит…

– Ладно. Иду, – ответил Кока, не очень хорошо поняв из затейливо-витиеватой, как обычно, речи Лясика, что к чему, но имя Баран там присутствовало, значит, надо идти – наркушу ноги кормят, как барыгу – руки.

С Лясиком Кока познакомился в парижской кутузке, куда Лясик угодил за драку в арабском ресторане, а Кока – за чек[4] розоватого героина, что был продан ему барыгой с такими же розоватыми глазами. Не успев спрятать свои иудины деньги, мерзкий дилер тут же сдал его полиции. Коку оштрафовали, а Лясику письменно приказали полгода в Париж ни под каким видом не являться.

У себя в Амстердаме Лясик промышлял разными делами и делишками: обирал по кофешопам богатых американцев, обкуренных до состояния сурковой спячки, опаивал и обворовывал японцев в ресторанах, помогал другим аферистам выносить из супермаркетов аппаратуру по подложным накладным, ходил разменивать фальшивые купюры, проводил какие-то мелкие операции с псевдозолотом из Китая. Но бизнес с ворованными кредитками был ему больше всего по душе: сыграть в дорогом бутике холёного богача, набрать побольше гуччи-шмуччи и без помех расплатиться стянутой только что кредиткой (их он получал от сноровитых оливковых карманников-арабов, день и ночь шнырявших в одурманенной амстердамской толпе). При его росте, мягком баритоне и знании языков этот театр ему хорошо удавался, тем более что провал ничем особым не грозил: никто в полицию не звонит, говорят: “Сэр, у вас проблемы с кредиткой, сорри, сэр…” – и всё. Ну, сорри так сорри, ссориться не будем, сор из избы выносить не след… повертеть кредитку в руках… ослепительно улыбнуться… закинуть шарф за спину… с шутками уйти…

То же самое – с фальшивыми купюрами. Если лавочники, халдеи и продавцы замечали, что банкноты жидковаты, или тускловаты, или колонны в разные стороны разъезжаются, то они тоже, вместе с “мистером”, “сэром” и “сорри”, возвращали их, не вдаваясь в разбирательства, на что Лясик возбуждённо всплескивал руками: “Что за безобразие царит в нашем столь несовершенном подлунном мире! Только что взял их в банкомате! Надо же, куда современный аферизм проник!” – и с улыбчивыми реверансами, с “пардонами” и “сорри”, шарф за спину, уходил.

С одного удачно разменянного фальшака ему оставалась треть номинала, а две трети отдавались меланхоличному восточному немцу Дитриху, который где-то в ГДР умудрился украсть запчасти для денежного станка, с немецким маниакальным упорством собрал его в гараже и штамповал теперь в Германии фальшивки, а его жена, уродливая носатая Гизела, баулами вывозила их в Голландию. Иногда станок давал сбой – тогда на купюрах выскакивали неведомые значки, похожие на чернильные помарки, которые хоть и напоминали отметки кассиров, но в целом осложняли их сбыт.

Лясик жил в хрущёбообразном гетто, набитом беглыми восточными славянами и упёртыми мусульманами. Дома́ хоть на голландский манер и выкрашены в дикие цвета – жёлтый, морковный, лиловый, – внутри красками не отличались: в подъездах – серый цвет безнадёжного безденежного убожества. Лясику его социальную квартиру оплачивала, как он говорил, “королева Беатрикс со товарищи”, а снимать лучшую хаверу он не мог себе позволить (деньги то были, то нет, зависело от фарта). Себя он называл “отломыш”.

Дверь оказалась не заперта. Кока проник в квартиру.

По всей гостиной – картонки и ящики с добытыми в бутиках дорогими вещами: джинсы, майки, фотоаппараты, туфли, бельё, очки, купальники, кроссовки вылезали из всех щелей. У стены томились три разнокалиберных телевизора. Стены завешены костюмами, куртками, томагавками, подарочными саблями. Со шкафа свешиваются шнуры и штекеры. Там же – тюки и мешки до потолка.

Посреди этого развала в халате на голое тело скорбно сидел Лясик и ел йогурт.

– Жены нет? – Кока опасливо указал глазами на смежную комнату.

– Нет. Трудится на благо новой родины. Спиногрызы у тёщи.

– Они разве тут?

– Кто – родители жены? – Лясик оторвался от йогурта. – Конечно. Пару лет назад я их сюда перетащил, а то они в Совке с голоду кочурились в руках наших посконно-суконных супостатов… Хотя смерть тёщи многими может быть воспринята как вселенский праздник, я не из их числа. У меня тёща хорошо дрессирована. А тестя, перед тем как идти просить у голландцев убежище, я переделал в сарацина: принудил шахидскую бородёнку отпустить, – глаза у него и так, как у всякого русского, с чингисхановской раскосинкой. Намазы заставил наизусть выучить. Объяснил, как правильно раком стоять на коврике при молитве. На голову арафатку напялил, под мышку молельный коврик сунул. Какова рацея?.. Бывший инженер номерного завода из Каменска-Уральского, в арафатке и бородке, по моему наущению у голландского чиновника настырно интересуется, в какой стороне Мекка, это ему необходимо знать, без этого никак не жить… Слушай, золотко, Кокоша, случайно коньяка или водки у тебя нет? Башка трещит, словно стая кузнечиков! Мыслительный орган мучим отрыжкой… – Лясик с длинными смоляными волосами был похож на больного Тарзана в халате.

Кока усмехнулся предположению:

– У меня? Коньяк? Водка? Вот покури, если хочешь. Похмелье снимет, но вообще – слабоватая дурь…

Лясик всполошил рукой копну волос, пренебрежительно отмахнулся:

– Благодарствую. Я и сильную не курю, ты же знаешь. Каннабиум не для меня. Курение этой гадости сходно с застарелым онанизмом… А похмелье только йогуртом или герычем снимаю… Подождём, Баран обещал прийти…

Кока с ужасом вспомнил, что забыл купить шприцы.

– Слушай, я машинки не купил… – признался он и на вопросительный взгляд Лясика соврал: – Не было в аптеке… – Что вызвало скептически-косые взоры.

– В аптеке? Не было? Шприцов? Никаких? Ни инсулиновых, ни “бабочек”?

– Никаких! Пусто! – заверил Кока, сам приободрившись от своей лжи: при чём тут он, если не было?.. – Я и то и сё – говорю, я диабетик, боткинец, инфарктник, укол надо сделать, мне плохо, скоро в обморок упаду… А они ни в какую: сейчас полицию вызовем, грозят…

Лясик опять подозрительно покачал головой – кто тут из-за такой ерунды полицию вызывает?.. Шприцы на улицах бесплатно раздают.

Для верности Кока сообщил, что аптекарша уже начала набирать телефон полиции, он еле успел уйти, но Лясик, убедившись, что шприцев в любом случае нет, занялся йогуртом.

– А кто вообще этот Баран? – Кока решил окончательно увести разговор от своей оплошности. – Почему его Бараном называют?

– Фамилия такая неудачная – Баранов. Как же его ещё называть? Ты ж его видел… Это субъект такой… занимательно-показательный… Русский немец, отец Баранов, мать – немка. Но золотая душа и доброе сердце. Родом откуда-то из Казахстана, из Большого Аркалыка или Малого Баши-Бузука…

И Лясик сжато сообщил, что Баран – один из двадцатиголовой семьи русских немцев, после перестройки в массовом порядке начавших переезжать на свою доисторическую родину Германию. Семья во время войны была сослана заботливым отцом народов подальше от народного гнева куда-то в казахские степи, а после перестройки перекочевала прямым ходом в Мюнхен, сменила кирзу на Salamander, ишаков – на подержанные “мерседесы”, варёную баранину – на свиные ножки в пиве. Ну, а Баран, уже в шестом классе подсевший на отраву, предпочёл перебраться поближе к кормушке, то бишь в Голландию, и даже для верности женился на бойкой упругой голландочке с беличьей мордочкой и лисьего цвета причёсочкой.

Они сообща выращивали на чердаке марихуану, снимая с каждой кадки травы тысячи на три гульдиков. Баран пополнял семейный бюджет поездками в Мюнхен, куда его дядя-столяр Адам регулярно привозил из Казахстана афганский героин. Новые германцы, собираясь переезжать в Германию, отдавали ему мебель для упаковки перед перевозкой на трейлере в Неметчину. Дядя Адам приделывал двойные стенки в шкафы и кровати, набивал пусто́ты порошком, сам ехал в кабине рядом с шофёром, а в Мюнхене сам распаковывал мебель, вынимал товар и снимал двойные стенки, а мебель, чистенькую, доставлял по назначению, так что хозяева даже не догадывались, что в их шкафах привезено несколько кило убойного афганского сахара. Удобно, дёшево, сердито! А поймают – он, Адам, ни при чём! Он только груз сопровождает, а что там внутри – откуда ему знать?.. Идите, ищите отпечатки пальцев на порошке!..

Тут из-за хлипкой стены стали слышны звуки пощёчин, женские вскрики, мужские гневные причитания, звон посуды и скрежет стульев.

Кока всполошился, но Лясик жестом успокоил его.

– Сосед. Как ему руку отрубили, так начал пить, шуметь и скандалить.

– Кто руку отрубил? Кому?

Лясик допил йогурт и с шипом потушил в пластиковом стаканчике окурок.

– Соседу. Учителю биологии Билли.

– Дети отрубили? – ужаснулся Кока, впечатлительный и чуравшийся крови.

– Нет, какие дети? Дети, если что, просто забьют до смерти дрекольем! Дети в школу собирались, мылись, брились, похмелялись! – пропел Лясик.

Выяснилось, что любознательный учитель биологии Билли всю жизнь собирал деньги на свою мечту – поехать на фотосафари в Африку, посмотреть жизнь животных в их естественной среде обитания. Наконец, свершилось – отправился с женой и дочерью. Стали ездить по саваннам в открытом джипе. И вот в какой-то деревне остановились возле магазина. Проводник отправился за водой, а туристы ждали в джипе. Учитель Билли дремал, свесив наружу руку. Вдруг откуда ни возьмись выскочил огромный негр с мачете, одним взмахом отсёк до локтя учителеву руку с часами, схватил её – и был таков!.. Учитель даже толком не успел проснуться. На вертолёте спасли, а то до ближайшего медпункта полсаванны ехать, да и там, кроме заражённых СПИДом ножниц и пары использованных гондонов, ничего нет. Пропащий континент!

У Коки мурашки поползли по спине.

– Из-за часов, что ли, отрубил?

– Не только – там ещё и кольцо было золотое, обручальное, на безымянном пальце… Продадут – семья будет три месяца пшено с каким-нибудь дерьмом кушать. Жить-то надо! – Помолчав, Лясик добавил: – Небось и руку эту потом сварили и сожрали за обе свои ненасытные щеки, за милую душу… Вот тебе и на сафари съездил! Изучил жизнь зверей и скотов! А сейчас пьёт и психует всё время.

Ничего себе! Будешь психовать! И негр с буйволиной мордой, и широкий мачете, и кровавый обрубок руки – всё захороводилось в Кокиной голове. Почему-то всплыл рассказ бабушки Меибэбо о том, как сталинские палачи тащили поэта Тициана Табидзе с перебитыми руками и ногами с одного пыточного допроса на другой, а он кричал в отчаянии на всю тюрьму: “Обезьяны, я вашу мать… Зачем вы превратились в людей?..”

Лясик с кряхтением добрёл до окна, выглянул на улицу.

– Что-то нет Барана… А пора бы. – Взглянул на свою гордость – пятитысячный Rolex, удачно упавший в карман Лясика в одном из бутиков. – Вообще, Баран более или менее точен – насколько может быть точен плебей-селянин из далёких степей… Но всё бывает…

– Вот именно! – поддакнул Кока, слишком хорошо знавший, что всё случается, и это “всё” обычно почему-то чаще всего бывает чёрных оттенков. – С такой кликухой – Баран – жить тоже не очень приятно!

– Да? – иронично вопросил Лясик. – А тебе с кличкой Мазила жить лучше?

– Не Мазила, а Мазало! Это типа забавника, затейника, – объяснил Кока, умалчивая о том, что “мазало” означает ещё и неумёху, фраера, у которого всё из рук валится.

Он тоже подошёл к окну, чтобы убедиться, что Барана нет.

И вдруг увидел на кромке тротуара чёрную кошку, недвижно смотрящую вверх. На спине у кошки что-то поблескивало. “Кесси?.. Да нет! Откуда ей тут взяться? Что ей тут надо?” – удивился он (что-то жуткое пробежало по позвоночнику). Кошка кивнула ему, потом начала умывать лапку, изящно вытянув её, как балерина – ножку. Кока поспешил отойти от окна.

За стеной опять послышались тупые удары, визг и грохот падающей мебели.

– Эк он своей культёй шурует!.. Хватит, Зимбабве! – Лясик постучал пепельницей по стене, возня тут же затихла. – Боится.

– Будешь бояться – одной руки нет! Если б у меня одной руки не было, я б тихо сидел, – подумал вслух Кока. И тут на запястьях Лясика вдруг заметил красные полосы – то ли царапины, то ли порезы, под рукавами было не разобрать.

– Что с руками, Ляс? Что вчера было? Тарарам? Полиция? Из-за чего?

– Это следы от кандалов. Несусветные глупости, как обычно. Как ты можешь понять, нечестные деньги жгут сердце и карман. Долг утюгом красен… Вот я и решил обслужить свои гендерные интересы, то бишь пойти к блядям в бордель и потратить деньги, полученные за фальшаки, с блеском и фейерверками, кои соответствуют моему настроению. Пусть мне будет хуже, как героям толстовского “Фальшивого купона”! Старик и сам был отнюдь не чужд блуда, всех баб в округе перепортил, пока не успокоился по возрасту…

“Короче, Склифосовский!..” – думал Кока, которого утомляло ветвистое суесловие Лясика. Да что поделать – раз кайф маячит возле Лясика, значит, надо сидеть тихо, сторожить, поддакивать, не раздражать.

– Ну, не важно… – махнул рукой Лясик и опять всполошил волосы. – У меня была бутылка виски, подарочная двухлитровка. Сей напиток, как тебе известно, хоть и отвратителен на вкус, но в действии силён. Выпив под Modern Jazz Quartet половину фляги, – мои габариты тебе тоже известны, – остальное разлил по фляжечкам и, упоротый в дупель, отправился в рай земной, куда террористы своих смертников посылают, то бишь в бордельеро. Зачем взрываться, чтобы обрести семьдесят гурий?.. Рай тут, на земле, под рукой для всякого, у кого есть бабки и яйца!..

В борделе Лясик выбрал дородную, сочную, статную польку с хорошим выменем и атласной кожей, делал ей праславянские комплименты, она тоже маслилась и текла, всё было о’кей, на мази́ даже без ма́зи. Аксессуары, писсуары, блевуары… Во время дежурных ласк Лясик украдкой опустошал фляжечки, отчего ни так ни сяк завершить процесса не мог – уже самому надоело.

– Да что делать? Не оставлять же польку несолоно хлебавши солёной животворной жидкости? Небось оттого и кожа атласная, что литрами пьёт!

После часа неистовой любви полька начала недовольно шипеть по-змеиному, что свойственно этому жалкому народу: хватит, кончай, сколько можно, продырявил, за полчаса заплатил – а уже час не слезаешь, что я, резиновая кукла тебе, lalka gumowa?!

– Лалка Гумова – это её имя и фамилия? – Кока ухватил последние два слова.

Лясик расхохотался:

– Да нет, это по-польски “кукла резиновая”! А звали эту выдру-гидру то ли Лондра, то ли Лорна. Ну вот, я не отвечаю и продолжаю трудиться в поте лица своего, отчего блядина стала скользкой и злой. Как известно, секс – это грязная возня и собачьи фрикции! Особенно противны всякие чмоканья и чавканья, будто свиньи в хлеву помои жрут! После полутора часов взбешённая полька стала вырываться из моих коленно-локтевых объятий и умудрилась нажать кнопку тревоги. И тут же явился голос за дверью, приказавший мне убираться подобру-поздорову. А на мои доводы, что я заплачу за излишек времени, голос отвечал, что девушка устала и больше не может. Тогда я резонно предложил голосу самому поработать за свою уставшую сотрудницу – не уходить же мне не кончивши?.. Этакий позорный конфуз со мной ещё не случался!.. Вот я и предложил, не в очень корректной форме, используя экспрессивную лексику, этому невидимому за дверью голосу закрыть собой амбразуру, то бишь сменить уставший персонал и самому удовлетворить клиента по полной программе, с заглотом и проглотом!

Лясик смолк, всматриваясь в улицу.

Коку охватило радостное предчувствие – но нет! Лясик недовольно поморщился и продолжал рассказ о том, что с вызванной полицией он тоже попытался объясняться через дверь, но его сетования были неверно истолкованы, полицейские вскрыли нехитрый замок и выволокли Лясика без штанов в пропахший спермой коридор, нацепили на него наручники и повезли в участок. По дороге Лясик пришёл в себя и по советской инерции предложил им взятку.

– Хотел им туфтовые деньги подсунуть? – удивился Кока.

– Нет, я же не полный кретин… У меня с собой всегда есть на всякий случай и настоящие… А они почему-то на это предложение вздыбились, как кони на Триумфалке. Стали орать, что они и так собирались меня отпустить – кому нужен пьяный придурок без штанов? – а сейчас составят протокол за попытку дачи взятки… В общем, после моих униженных “простите”, “извините”, “сорри” и “пардонов” они отвезли меня домой, выписав письменный запрет на двухнедельное посещение всех борделей Голландии и велев обходить за три версты то красное гнездо, где я учинил сие скромное буйство. А, вот и Баран на горизонте!..

Но Лясик обознался: вблизи тип оказался квадратного вида белёсым голландцем в спортивной пижаме.

– Чёрт, и голландцы уже в спортивном белье ходить начали! С наших придурков моду берут, – смущённо пробормотал Лясик, вспахивая пятернёй смоляную копну на голове и включая тройник в сеть, отчего вспыхнули все три разновеликих телевизора: обросший сивой щетиной абориген беззвучно долбил камнем ствол дерева.

– Гляди, абориген на бородатого Черномырдина похож! – засмеялся Лясик. – Такая же башка огромная!

– Ты когда был в Москве? – для поддержания беседы спросил Кока.

– В нашей златообильной столице? А вот как Совок развалился – не был. Я – отломыш, от ностальгии пока избавлен. Там быдловщина в почёте, чморизм, убожество… Бубонный ОМОН! Взяткофилия! Во все века одна цель: умыкнуть что под руку попало, нажраться, напиться и опустошить простату. Мы не можем овладеть своей географией, освоить пространства, которые предки огнём и мечом завоевали у соседей, для этого мы ленивы, тупы и глупы. Да весь Совок – безмозглое село мирового масштаба, потёмкинская деревня на понтах и объёбках! Но чую – придёт какой-нибудь дьяволёнок и ввергнет страну обратно в ад, ибо к другому месту не приучена. Для порядочного человека стыдно и зазорно жить в этом Кривожопинске…

– Это ты-то порядочный? – опешил Кока, не в первый раз удивляясь наглости этого прохиндея и проходимца, хоть и привык к тому, что Лясик своё бывшее отечество не устаёт крыть и ругать при каждом удобном случае.

Лясик просиял:

– А что? Я, как Робин Гуд, обираю капиталистов, которые в свою очередь всех нас уже давно обобрали! Я санитар общества! А другого такого безалаберного народа, как наш, нет. Мы агрессивны, как крыса в углу, и ничем, по сути, кроме самоуничтожения не занимаемся.

– Ну и на здоровье! Но зачем других в эту яму тянуть? Вы ещё ответите за Девятое апреля в Грузии![5] Это что за понты – сапёрными лопатками чужой народ рубить? – ввернул зло и колко Кока, забыв, что должен быть сми́рен.

Но Лясик серьёзно кивнул головой:

– Да, ответим! Ещё Серафим Саровский предупреждал: “Никогда не воюйте с Грузией, ибо у нас будет бой с Божьей матерью, это погубит Россию”. И за это ответим. И за многое другое. Мы – известные убийцы: всех туземцев перебили, хуже, чем испанцы в Америке. Постордынский синдром в генах сидит. Недаром мой отец уверен, что в России вначале рухнет дурная экономика, потом страна съёжится до Урала, а кончится всё новым китайским игом. Ведь для ига не обязательно ярмо на шеи напяливать – банковских писем и счетов достаточно, чтоб держать народишко в узде и повиновении! Китайцы всех переживут. А у нас ещё похуже Ельцина кто-нибудь явится, попомни мои слова! И что за дебильная страсть у людей – выбирать себе в вожди какого-нибудь хера моржового и поклоняться ему, как золотому идолу? Обожествлять? Исполнять все его дикие прихоти и выходки, а? Это какой век? Мой дядя самых честных грабил? Клешня Кремля крепко цепляет! Лучше уж сразу нашу несчастную родину назвать “Чаадавия”, а вместо Конституции взять “Философические письма”… Ты, надеюсь, читал Чаадаева, Петра Яковлевича? – вдруг подозрительно уставился Лясик на Коку светлыми наглыми глазами.

– Конечно. Псих, в дурдоме сидел… “Горе от ума” – это про него… Мне бабушка в детстве рассказывала. Пушкина дружбан.

– Ну да, посидел в психонариуме… И оставить в несчастной Чаадавии одно министерство – по чрезвычайным происшествиям, все остальные будут просто не нужны, ибо со времён Кагановича ничего не обновлялось, всё пойдёт взрываться и гореть… Россия пока ещё защищена культурной оболочкой прошлых гениев, но если её удалить, останется вселенская пустота. В этой несчастной стране всегда светлое будущее, тёмное прошлое и серое настоящее… По себе знаю – русские легко идут на любой криминал. А почему? Потому что для Совка закон – пустое место, которое надо с детства уметь обходить. Убиваем не задумываясь – такие мы христиане…

Из-за стены накатила новая волна визгов и стуков – теперь колчерукий учитель гонял всю семью.

Лясик поискал глазами по стенам. Снял самурайский меч и застучал рукоятью по батарее:

– Эй, завязывай, Ливингстон хренов! Хватит, не то вторую руку откромсаю!..

Туземцы на трёх экранах взялись за громадные трубки, набили их какой-то массой и закурили, передавая друг другу.

– Дикари, а кайф понимают! – одобрил Кока.

Лясик отозвался:

– Да уж поумнее нас с тобой в этом деле будут.

Помолчали. За стеной тоже стихло.

– Вот ты спрашиваешь, когда я был в Совке. А знаешь, мне опасно часто туда ездить, – сказал Лясик. – У меня там оживает детский шиз, навязчивые идеи – сделать какую-нибудь несуразную гласную гадость, типа дать увесистого пинка старушке на улице! Или громко испустить газы в театре в самый минорный момент! Или выбить из рук официанта полный поднос! Или сорвать с какой-нибудь матроны блузку! Запустить яичницей в повара! Плюнуть на блестящую лысину на эскалаторе! Высморкаться в чью-нибудь тарелку!

– Ничего себе! – удивился Кока. – Ты что, делал такое?

Лясик приосанился:

– Разок дал под зад одному хмырю. Впрочем, что в этом плохого – дать под зад хмырю?.. Но тянет, тянет на что-то скандальное, из героя – в изгоя… В общем, стараюсь не рисковать и ездить пореже. А зачем? И отсюда всё хорошо видно и слышно. Разворуют всё – и точка. – Лясик поболтал в руке стакан с остатками воды. – Не эта ли вода, в которой мыл свои грязные руки Пилат? Насчёт правды у него были проблемы… Да и у кого их нет? Рты у политиков полны лжи. Знаешь, в Древнем Китае был такой своеобразный детектор лжи, эдакий Полиграф Маодзедунович – во время допроса подозреваемому совали в рот горсть риса. Если после допроса рис был влажен, взбухший – всё в порядке, парень не врёт. А вот если рис был сух – значит, у подозреваемого рот пересох от вранья и волнения, и дорога ему – на плаху. Вот если нашему правительству напихать во рты сей злак, то он не то что сух останется – в опилки превратится! Демагоги на лгунах скачут, прохвостами под хвост подгоняют! Это добром не кончится! Мы опять, как и сто, и двести, и триста лет назад, попрёмся по своей “особой” загадочной колее и упрёмся, как всегда, в кучу навоза, в помойную яму, но будет уже поздно.

За стеной заклубился новый виток скандала, понеслись взвизги, рассыпались осколки битой посуды.

– Дай-ка по кумполу этому остолопу! Мне лень вставать!

Кока с опаской потянулся за самурайским мечом, но, не решившись взять, без затей задубасил кулаком в стену: “Эй! У! Э!” – отчего на него со стрекотом посыпались пустые вешалки, скучавшие на гвоздях в ожидании своих будущих матерчатых оболочек.

– Легче, Кокоша, стену снесёшь! Нужен нам сейчас бешеный однорукий гамадрил? Где же Баран? Сколько сейчас? – обернулся Лясик на шикарные стенные часы Seiko, тоже в каком-то бутике волшебным образом упавшие в сумку Лясика. – Пора бы принцу явиться на бал, а то Золушка заждалась!

Раздался звонок.

Они бросились к дверям, но это пришёл за шмотками дружок-сосед, марокканец Хасан. Кока разочарованно уселся на диван, а Лясик начал показывать товар. Хасан тощ, худ и лысоват, с хорьковой мордочкой. Постоянно скалился в щербатой улыбке и ворошил юркими верткими пальцами одежду. Лясик тихо пояснил Коке, что Хасану надо ехать на родину, в Марокко, куда он обычно отвозит дорогие вещи, купленные у Лясика за треть цены, а из Марокко везёт в тайнике в Амстердам несколько кило отборного пластилина – себе, братьям, на продажу. А гашиш на месте, в Марокко, в горах Атласа, заготавливает лично дедушка Хасана восьмидесяти лет. Сам Хасан пытался склонить Лясика к обмену шмоток на шмаль, но Лясик был к конопле равнодушен, считая её глупостью и свинством.

– А что, в Марокко ходят только в вещах из бутиков? – не понял Кока. – И почему у своих земляков-воров он не покупает?

– А я кто? Не вор? – обиделся Лясик. – Притом арабы не могут воровать дорогие вещи, их сразу секут в бутиках, у них на их чёрных бородатых мордах написано, что они воры, а я – сам понимаешь, белый человек…

Он разрешил Хасану рыться по картонам.

– Cela, ira bien à ma grande-mère, car elle aime avoir chaud[6], – бормотал марроканец по-французски, рассматривая и ощупывая лыжный костюм от Diesel. – Cela, est pour ma sœur, Esma![7] – Поднимал на просвет блузку с узором, похожим на арабскую вязь. – Cela, est pour mon grand-père[8], – повертел в руках мелкокалиберный приёмничек, чтобы дедушка в Марокко мог повесить его на ближайший куст конопли – под музыку веселее работается в поле.

Галантный французский язык звучал в устах плешивого араба слишком возвышенно, отчего сам араб казался ручным и неопасным.

Две пары плетёных мокасин отложены для племянников – пусть гуляют по Касабланке как люди. Маме Хасан выбрал тёплую шаль, а другой сестре – самые дорогие духи, штабелями стоящие под столом.

На всех вещах – бирки и цены, так что стоимость высчитать просто: сложить все цены и разделить на три. Вопрос вызвал только дедушкин приёмничек, бывший без цены, но Лясик великодушно согласился на тридцатку. Вышло где-то под триста гульденов.

С обезьяньими ужимками и прибаутками Хасан расплатился, подарил Лясику кусочек гашиша (барским жестом передаренный Коке), запихнул вещи в пакеты и ушёл, гружённый, как мул.

– Лиса Хасан. Василий Колбасилий. Рабы – не мы. Арабы – рабы. Мама мыла раму. Рама мыла маму. Рамаяна! – бормотал Лясик, с отвращением допивая стоялую воду из грязного стакана, а Кока с возбуждением внюхивался в кусочек желтовато-бежевого вещества, похожего на пластилин. Запах крепок и терпок, бьёт в нос струёй.

– А у него ещё есть? – осторожно спросил он.

– Что? Курево? У Хасана? А как же! Он этим существует.

– Знал бы раньше – не накупил бы трухи, – сокрушённо показал Кока свою неудачную покупку.

Лясик холодно пробежался взглядом по брусочку:

– М-да-с… Дерьмо-с, невооружённым взглядом видно-с… Нет, у Хасана всегда – первый сорт. Дедушка саморучно для всей семьи заготавливает. Надо будет – звони, Хасан безотказен. Перевернул всё, чёрт аллахский… На́, возьми! – Подобрев ни с того ни с сего, Лясик протянул Коке стогульденовую фальшивую купюру. – И из шмоток выбери что-нибудь себе. Тебе ничего не нужно? – начал он показывать Коке рубашки и майки, но Кока, спрятав купюру, отмахивался:

– Нет, спасибо, зачем мне… Благодарю! Это раньше я пижонил, а сейчас – плевать. А у тебя ещё фальшаки остались? Дай пару штук, попытаю счастья.

Лясик скептически сощурился, ногой открыл ящик тумбочки:

– Бери! Но они на этот раз не того… не особенно удались…

Кока пощупал шуршащие стогульденовые купюры, которые даже на ощупь были нехороши – слишком тонки. Он спрятал несколько штук в карман, мало, впрочем, надеясь их разменять.

Лясик бросил ему на ходу:

– Бери чего хочешь! – ушёл в кухню за чаем, а Кока, вспомнив, как лишайная кошка Кесси тёрлась о его штанины, решил выбрать себе джинсы и начал рыться в вещах, которые до того уже основательно перерыл Хасан.

3. Курьер из ада

Так прошло полчаса. Кока вяло ворошил джинсы – искал свой размер. Брал, примеривал, прикладывая к поясу.

Вдруг негромко стукнула входная дверь.

– Это чего такого, тюр[9] открыт? Обана! Шмон был, нет? – удивлённо затоптался на пороге здоровенный мужик, оглядывая раскардаш. – Салам!

– Салам, салам, дорогой, алейкум вассалам! – Лясик кинулся усаживать мужика в кресло: Баран пришёл, бог пришёл!

Бог здоров и мощен, как бык. С головы до ног упакован в спортивный “Адидас” с генеральскими лампасами. Голова квадратна, коротко стрижен, лицо безмятежно, на пальцах – безобразные серебряные перстни с черепами.

А из передней слышится какое-то кряхтение. На коврике топчется деревенского вида баба в платке по брови, в резиновых ботах. Глаза раскосы. Потёртая пуховая блузка болотного цвета мужского размера. Мятая клетчатая юбка. На полу чемодан замурзанного вида.

– Кто это? – шёпотом спросил Лясик, вытягивая шею на скрип половиц.

– Чего? – не расслышал Баран, роясь в карманах пижамы.

Баба молча прошла до стола, тяжело села, обвела всех невидящим взглядом и уставилась в одну точку. Грубые черты скуластого лица напоминали о хлопке, дынях, палящем солнце и жёлто-золотистом плове.

– А… Это танта[10] Нюра, тетюня моя. Онкеля[11] Адама жена. Из Мюнхика товар пригнала… Тож, бля, на ширку подсевши… – Баран шепелявил, путал звуки, вставлял немецкие слова, но понять было можно, благо говорил он мало, руками договаривая то, что был не в силах выразить без связки “бля”. Посчитав объяснение исчерпанным, он наконец выковырял из кармана целлофановый пакетик с желтоватым порошком. – Ну, давай баяны, счас мюзик играть будем! Ширлавки где у вас тута?

Кока потупился, а Лясик сказал:

– Баран, родной, нету шприцов.

– Как это, ёптель? Я, тудым-сюдым, из один конец на другой на такси пру, а у них баянов нету! Чего ты пуржишь? – начал нагреваться Баран.

Пыл спора охладила танта Нюра – она полезла в свои необъятные груди и вытащила из лифчика тряпицу, где обнаружился допотопный стеклянный шприц с железным поршнем и здоровенная игла.

Лясик со скорбью, мельком взглянул:

– Охо!.. Этим шприцем ещё, наверно, Троцкий с Бухариным двигались…

– Не хочете ширяться – не надо, – сказал Баран. – Ширлавки не купили – что теперь, тыры-пыры, делать? Тогда захюнить.

– Что? – не понял Кока, с тоской рассматривая свои плохо видимые вены.

– Занюхать, – пояснил Лясик, более сообразительный на Баранину речь, а Баран подтвердил стриженым черепом:

– Ну… Через назе[12]…

Танта Нюра ждала, уставившись в телевизоры, где три разнокалиберных человечка кроличьими зубами откусывали куски от шоколада Milka, прядая от удовольствия спаниельными ушами. Потом приподнялась и ткнула кулаком в спину Барана.

Тот отозвался, ковыряясь с пакетиком:

– Да, ёптель, счас. В ломке танта Нюра. Сёдни уже два раз шваркнулась – всё ей мало. Счас на банхоф[13] уже ехали – останови, грит, сделать надо… На дорожку, пошосок… Ну и вота… Несите ложку, свечку, вассер[14] кипячён, баян мыть… Вот, ёбаный кебан, и зажубрины на игла! – стал грязным пальцем с узким ногтем проверять иглы. – Танта Нюра, ты этим что, тудой-сюдой, ламмов[15] ширяешь?

Баба не отвечала, сидя по-мужски, расставив ноги, плотно утвердив на полу боты и вперившись в экраны, где целовались в полете весёлые мошки, отведавшие разных соков фирмы Frutta.

– Отвернись, братва, танте Нюре стыдно, – сказал Баран.

Они отвернулись. Послышались звяки, шипение жидкости. Кока приоткрыл один глаз: Баран помогал танте Нюре – та невозмутимо задрала юбку и с размаха всадила иглу себе в бедро, прямо через синие мужские трусы.

Баран, заметив Кокин взгляд, пояснил:

– Она так привыкшая, под кож. Приход не жалует. У ней от приход блютдрук[16] наверх скачет. И через нос тоже не всасывает – у неё гайбарит, что ль, иль гейморрид, хрен его раскуси…

Танта Нюра оправила юбку и достала из отвислого кармана кофты мятую сигарету, закурила. Не обращая внимания на просьбы Барана “оштавить сприц”, тяжело поднялась, протопала в переднюю, подхватила чемоданчик и хлопнула дверью.

– Куда её понесло?

– Такси её ждёт, на банхоф ехать, цуг[17] у ей скоро. Привезла товар – и обратно, а то онкель Адам серчает. Она казашка, подельница первый шорт! – Баран задрал большой палец вверх.

Лясик из вежливости откликнулся:

– Да, сразу видно, душевный человек…

А Баран рассказал: когда в селе случился пожар, танта Нюра по одному всех ягнят и поросят на руках вынесла, а цыплятами-утятами, спасая, набивала карманы.

Кока выглянул в окно – действительно, у подъезда стоит такси. Вот танта Нюра залезла в машину, уехала. Краем глаза Кока заметил чёрную кошку напротив под деревом – она смотрела вверх и, казалось, мечтала покатать по небу пушистые клубочки облаков.

– Ну танта! Такую поискать! – ошалело мотнул головой Лясик.

Баран с треском почесал затылок.

– Да, боевой. Ну, что будем делать? Через назе нюхать? – И Баран, сыпанув три бугорка на стол, по-бычьи наклонив голову к столу, одним глубоким вдохом смёл свой бугорок. Лясик сумел одолеть свою полосу в два присеста. А Коке понадобилось три подхода, чтобы вогнать в себя нечто, от чего ожил мозг, а тело завихрилось, полное волшебными игольчатыми кристаллами.

Все трое вдруг восстали из мёртвых, расправили плечи, словно впервые оглянулись в новом мире, отмытом и отодвинутом от всего, что было раньше. Лясик обнимал и благодарил Барана за божественный подарок. Кока целовал Лясика за дружбу и джинсы и тут же стал их примерять, качаясь и не попадая ногой в штанину. Изнутри накатывали ощущения горячей солнечной гармонии со всем, что есть в мире. И всё стало важным, нужным, интересным, посильным, лёгким, удобным, приятным, нежным, податливым.

“Какой Лясик золотой человек!.. И Баран – прекрасная душа!.. А танта, танта!.. Крокодилиха!..” – восхищался Кока. Ему вдруг стало позарез необходимо узнать мнение Барана о вишнёвых джинсах – скажи-ка, брат, не слишком режет взгляд сей вишнёвый сад?

Они жарко обсудили джинсы – да, режет, цвет блядский, и стали сообща искать другие, переворачивая коробки и спотыкаясь о разбросанные по комнате вещи. Вот, и эти чёрные слаксы хороши!.. И тёмно-синие!..

– И серые нистяк!.. С заклёпками – засибись!..

Из Коки пёрло наружу нечто, похожее на внутренние распорки радости и удовольствия. Ему стало жарко, он снял куртку и рубашку, остался нагишом.

А Лясик переговаривался через открытое окно с женой однорукого Билли – та печально сидела на балконе с подбитой скулой. Вяло поблагодарила за стуки по батарее, немного охлаждавшие домашнего кровопийцу, – правда, ненадолго, но что делать, больной человек, сейчас убежал куда-то. Лясик заверил её, что всегда готов помочь, и присоединился к Коке и Барану, занятым теперь выбором майки, подходящей к джинсам, которые ещё предстоит окончательно выбрать…

Несмотря на распахнутые окна, не хватало воздуха и пространства. Открыли двери на балкон, вышли гурьбой, вежливо уступая друг другу дорогу и яростно почёсываясь. Обрадовались синему небу, тёплому воздуху, шелесту деревьев. Баран чуть не прослезился, увидев внизу цветы в садике (“во, тюльпы на клымбе!”). Всё, что попадало в поле зрения, вызывало умиление и добрые эмоции: и сидящий в кресле-качалке голландец в панамке, и голубки на дереве, и их чудесный посвист, и собачка у стены, которая тоже, наверно, наслаждается бесподобной песнью птиц. С восторгом хвалили балконный фикус, трогали толстые упругие глянцевые листья, удивляясь мудрости солнца, без которого ни фикусу вырасти, ни семечку взойти…

Все трое беспрерывно прикуривали одну сигарету от другой или докуривали друг за другом бычки. Напрочь высохли рты. Лясик побежал за жвачками, заодно и чайник поставить, а Кока, встряхнувшись, стал с великим соучастием слушать полубредовый рассказ Барана о том, как какая-то бешеная белка покусала болонку одной бабёнки, отчего болонка впала в дурняк, без движений лежала на полу, а хозяйка в отчаянии попросила Барана что-нибудь с бедняжкой сделать.

– А что с ей делать? Кинул в багасник, а по дорога взял, да и выбросил в мюль[18] на хрен. Бабёха узнала, сум подняла: зверь дикая, кричит, я думала, ты её до веретинара повезёшь, а ты!.. Идь и похоронь!.. Ага, из мюля падаль доставать – та ещё мяука!..

И Кока сочувствовал попеременно и больной белочке, и страдалице-болонке, и неутешной хозяйке, и бедному Барану и сам, в свою очередь, захлёбываясь от нетерпения, рассказал, что у них на улице в Тбилиси жила громадная крыса, которая охотилась на кошек: каждый день находили их растерзанные тушки, и говорят, она даже загрызла младенца в люльке. И вообще, крысы очень умны и вполне поддаются дрессировке, их можно запросто использовать для ловли мышей…

Лясик, готовя чай, с любовью расставлял на столе сервизные чашки, укладывал полотняные салфетки от BVLGАRI (из одноимённого бутика), наполнял вазочку джемом.

– Братья и сёстры! Прошу! Что хотите послушать?

Кока, изнемогая от благожелательности, чесался всё активнее – взбудораженная кровь проникала во все тупички и капиллярчики, ворошила тело изнутри. Движения, истомно-притягательные, доставляли радость. Кожа зудела, и никакой чёс не мог успокоить этот приятный зуд. Неприятности, что висели над Кокой, улетучились. Будущее стало бесконечно спокойным. Прошлое не имело значения, а настоящее было золотым счастьем, переполняло снисходительной любовью ко всему сущему, несмотря на то, что приходилось часто бегать в туалет: его выворачивало наизнанку, но даже это казалось важным и нужным.

Лясик с Бараном затеяли играть на диване в шахматы. Но глаза игроков временами закатывались, фигуры смахивались на пол. Баран забыл, как ходит конь. Наконец, доска грохнулась на пол. Однако даже поиск фигур был интересен: смотри, куда она закатилась! А королева в углу стоит, стойкая! Пешки-плешки, кони-пони-макагони! И мы молодцы, всё нашли, ничего не потеряли! Ну-ка, пересчитаем! Все тут. Можем и позицию восстановить, я всё помню, всё под контролем, всё под силу, всё путем! А хочешь, в домино порежемся?

Вдруг раздался настойчивый звонок и стук в дверь.

Лясик пальцем приказал молчать, на цыпочках подкрался к двери, выглянул в глазок. Кока тоже подобрался к глазку. На площадке – тип в фуражке. Но не полиция. Это главное. Почтальон, видно. Ничего опасного.

– Hallo? – спросил Лясик через дверь.

– Ben jij mijnheer Schi-ro-kich?.. Wla-di-slaw?[19] – спросил по-голландски фуражечник казённым голосом.

– Ja, en wat?[20]

Тип в глазке отдулся после сложной фамилии и, ворочая на весу папкой, щёлкая замочками и доставая бумагу, важно сказал:

– Ik heb een melding voor je[21].

То ли от оптики глазка, то ли от матери-природы, но лицо курьера было странно вытянутым и занимало как будто две трети тела, скрытого под чёрным форменным плащом до пола. На руках – перчатки.

– Waar? Wat? Waarom?[22] – нервно спросил Лясик.

Фуражечник издали показал лист с гербом, так, чтобы можно было разглядеть крупно и жирно напечатанные имя и фамилию Лясика.

– Je moet daar vandaag zijn, je wordt verwacht, – настаивал фуражечник, и, задрав рукав, посмотрел на блеснувшие большие часы. – Dus, wees er om 19:00 uur![23]

Лясик, переминаясь, расчёсывая грудь, строго ответил в том плане, что он вовсе не Владислав Широких, а его двоюродный брат, Владислава нету дома, уехал в Америку:

– Бросьте вашу бумажку в почтовый ящик – и дело с концом!

С тихими, сквозь зубы, угрозами курьер пнул ногой дверь, потом защёлкнул папку и начал спускаться, неся лист в отставленной руке то ли с брезгливостью, то ли с опаской. Спина сутула, даже как будто горбата. А из-под плаща виднелись лакированные задники допотопных сапог.

Вернувшись в комнату, Лясик стал возмущаться:

– Плохие хреновости! Что за субчиков набирают на почту работать? Хотя какая там почта – у почтальонов совсем другая форма… Не ты ли хвост привёл? – вдруг спросил он у Барана.

– Чего? Я? Хвошт? Ты чего дерзишь, ебанат?! Какие, бля, хвошты?! Как дам по башке – так уедешь на горшке! – угрожающе насупился Баран. Глаза похолодели, верхняя губа стала подрагивать.

Лясик не сдавался:

– Хорош сопло рвать! Может, за тантой Нюрой хвост?

Но Кока напомнил: при чём тут тётя? Посыльный фамилию Лясика назвал, ему повестка на 19:00, правда, неизвестно куда.

Стали думать дальше. Что-нибудь с ворованными карточками просеклось? Или с денежным фальшиком? Или вчерашний скандал в борделе? Но тогда пришла бы просто полиция, а не какие-то персонажи в чёрных плащах типа СС. И вчера, кстати, полиция проверяла документы Лясика и ничего не нашла. И что за форма была фашистская у этого, с позволения сказать, курьера?..

Тут Кока спохватился:

– А ты разглядел, что́ у этого свинорылого курьера в петличках и на кокарде было?

– Что-то серебряное блестело, я не понял толком, – обходя кучи одежды, отозвался Лясик.

– В петличках – кости, на кокарде – череп вроде…

– Иди ты! – отшатнулся Лясик. – Врёшь!

– Вот как у него! – указал Кока на кольцо Барана с черепом. – Видно, мода сейчас у молодёжи…

Лясик посмотрел на руки Барана:

– Да, но не у курьеров же?.. И он был совсем не молод. Впрочем, что за курьер? Булгаковщина какая-то! Или даже гоголевщина! Достоевщина! Ревизор из Петербурга, пожалте бриться!

На что Кока, выглядывая в окно, заметил:

– А из подъезда этот грёбаный курьер так и не вышел, между прочим…

Лясик осёкся:

– Как?.. Что же, улетел? Сквозь щели просочился? Глупости!.. Ты просто не заметил. Не в подвале же он сидит, со своими лычками-петличками?

Тут Баран, переспросив, кто такая “кокадра”, просипел, что он из-за этого шершавого обезьяна в фуражке вышел из кайфа, надо бы подмолотиться. Кто ж откажется?.. Лясику пришла мысль сей божественный фимиам не занюхать, а покурить. Кока был не против, но Баран насмешливо возразил, что лучше уж тогда вообще выпить, как пьёт один его знакомец-таец – с чаем и булочкой.

Меж тем за окнами стало темнеть. Застенчивое солнце, стесняясь своего робкого света, решило уступить небосвод привычным ворчливым тучам, с утра что-то недовольно буркавшим в невидимых закоулках.

Кока, с трудом доползши до туалета, долго стоял с расстёгнутыми штанами, но всё тело ниже пояса было словно сковано, отнято, обрублено. Всё вокруг съёживалось, меркло, мерцало, мешалось. По пути к дивану, закрывая помимо воли глаза, Кока видел мелкую серебристую сеть, накинутую на бархатную мглу. Ячейки шевелились, как сперматозоиды под микроскопом.

Лясик и Баран вперились в телевизоры, где в бесконечно жёлтой пустыне рогатый, с хитоновым панцирем скарабей загребущими лапами катил свой вечный навозный шар на восток. Лясик, красный, потный, расчёсывая икры ног, стал гугниво уверять Барана, что он, Лясик, был в Нубийской пустыне в тот самый день, когда вбивали первые сваи в углы будущей пирамиды Джосера.

– Да-да! Было, помню, ветрено. Из глубин несло песком и розовым светом, и наголо бритые, как ты, жрецы молились на этот свет, а потом помогали тянуть верёвки от сваи к свае, чтобы очертить громадный треугольник… А вот не кажется ли тебе, дорогой Баран, странным тот факт, что пирамида начинается треугольником, а заканчивается точкой в пространстве?.. Страбон писал…

Барану это не казалось странным, он этих срабонов в гробу видал. “А скажи лучше, нет ли у тебя чего пожрать? А то голодняк прихватил”.

Но Лясик возвращался мыслями в пустыню:

– Жрецы молятся. Строители тянут верёвки, метят линии. Скоро чёрные точки рабов начнут свой крутёж по жёлтому песку, но пока пустыня чиста, только дюны и змеи… Впрочем, змея не виновата, что уродилась змеёй… Это надо же было задумать такое – строить в пустыне такие махины?! Их же надо планировать, рассчитывать? Колоть и вытёсывать камни, волочить глыбы по воде, потом по сухим пескам, а потом – по воздуху, наверно? Вот, я помню этот бугорок, он лежит там уже пять тысяч лет! Мне известно его колючее прикосновение! – Подскочив к телевизору, стал Лясик тыкать в экран, где ветер гнал колючки по песчаному океану. – Но всё это потом. А сейчас у постройщиков перерыв, завтрак – лепёшки с сыром и мёдом, вяленое мясо, верблюжье молоко. Молоко накрыто тряпкой…

Притихший было с открытым ртом Баран опять начал спрашивать, нет ли чего зажевать, а то он с утреца ничего не хавал:

– Пора бы эссен[24] хрямкнуть! Меня от ханки на голодуха тянет! – И, получив от Лясика разрешение, отправился на кухню, принялся там чем-то греметь.

Лясик встряхнулся, потёр лицо, шею, подвигал плечами, будто очнулся от сна, указал на экраны, где подросток в тоге, с венком на голове что-то беззвучно, но гневно приказывал слугам:

– Знаешь, кто этот субъект? Римский император Гелиогабал! Шиз и паранойя! Гелиогабал всех забодал! Этот семит-гомик протянул недолго: в четырнадцать лет стал императором, в восемнадцать был растерзан толпой и кинут в Риме в Большую Клоаку. Но за четыре года многое, ох, многое успел!

– Кто? Почему? Что? – не понял Кока.

И Лясик рассказал, что сей развратный и шизанутый малолетка только и делал, что казнил, разорял, отнимал у богачей виллы и драгоценности, приносил человеческие жертвы, наводнял Рим и Сенат выходцами из своей родной Сирии, издевался над патрициями и горожанами, заставляя поклоняться каким-то святым камням или часами наблюдать, как он на арене танцует и поёт в сопровождении хора нагих певиц.

– А однажды собрал друзей и врагов на пир, угостил на славу – ну, знаешь, фаршированные страусы, язычки фламинго в пряном соусе, отбивные из верблюжьих горбов и тому подобное. Потом поиграл для гостей на арфе, после чего приказал засы́пать весь пир с потолка лепестками роз. И засы́пал их полностью, по макушки! Гости, вначале кричавшие от восторга, стали задыхаться от пряного запаха и погибли от удушья, а он устроил массовые гадания по их внутренностям!.. Это сколько же роз надо ощипать, доставить на крышу, ссыпать с потолка?.. Вот были люди! Не то что мы, черви слепые! В мизерном дерьме роемся! Лизоблюды и словоблуды!

– Звери тоже выбирают себе вожаков, – заметил Кока.

– Ну звери-то ладно, ума не имеют, на инстинктах живут, но люди?.. Да что там вожаков!.. Бога выдумали!.. И молятся ему! И просят его! И падают ниц! И бьют поклоны, исповедуются и причащаются! И храмы возводят! Это ли не примитивизм мышления? – И Лясик, не дождавшись ответа, принялся перебирать диски. – Музыку, что ли, поставить? Вот, Santana, в самый раз… Abraxas… Black magic woman…

Но вместо ожидаемой “Чёрной женщины” вдруг на полную мощь грянула похоронная “Аве Мария”!

– Чёрт, что такое?! – Лясик не сразу нашёл кнопку выключателя, и мелодия зловещей загробно-гробовой музыки успела проникнуть к ним в уши, уложиться в сердцах.

Он вытащил диск:

– Хм… Шуберт… Погребальной музыки нам не хватало! Кто же этого Шуберта в сантановскую коробку сунул? Дети, что ли? Они вроде к дискам не подходят. Шуберт – чебуршной, а Шопен – шелестящий! Вот Pink Floyd, он всегда хорош.

– Что за Суберт? – спросил с набитым ртом Баран, входя в комнату, отчего чавки и чваки заполнили паузы, оставляемые благородными звуками гитар.

Лясик подмигнул:

– Наворачивает, молодняк! И куда ему лезет? Мне сейчас кусок в глотку даже палкой, как тому паштетному гусю, не протолкнёшь! А он хлеб с картохой рубит!

– И с буттером[25], – поддакнул Баран: в правой руке – полбагета (помазан маслом, сверху – холодная картошка фри), в левой – хлебный нож с остатками масла.

Лясик и Кока молча наблюдали, как детина управляется с увесистым бутербродом. Покончив с хлебом, Баран облизнул пальцы и нож.

– Чего-то калт[26] стало, нет? – Полез в сервант и достал три вместительные рюмки. – Тяпнем-ка герыч чуток под молчок! Оживимся, тыры-пыры! Таиландец знакомый пьёт – а мы что, хужее?

Лясик безвольно шевельнул рукой. Коке было трудно отвечать – что-то тяжёлое, вязкое, грубое обволакивало его. Веки наливались кипятком. Приливы и отливы плескались в черепе.

– Может, отдохнём, подождём? Попозже? – вяло возразил Лясик.

– А чего, ёптель, хужее не будет! Давай по маленькой! – Баран сыпанул в рюмки порошок и залил водой.

Лясик тупо и недовольно рассматривал рюмки.

– Дружок, почему сие зелье такое жёлтое, как писи тёти Хаси?..

– Хрен знает, – равнодушно ответил Баран, – наверно, дусманы и мохажеды опиух через цитрон[27]-кислота пропустили. Лекарство – первый шорт. Онкель Адам у афганец-поганец прямо первый рука берёт. Ну, чтобы не последний!.. – чокнулся Баран с рюмками на столе и залпом опрокинул свою.

Лясик с опасливым интересом наблюдал за ним. Кока тоже не решался браться за витую хрустальную ножку рюмки, где угрожающе покачивалась желтоватая жидкость.

– Да чего вы дрейфите? Кайне ангст![28] Я мало сыпанул, чуток…

Пробормотав: “Чем вода мутней – тем рыбка крупней… Ну, если чуток… Червячка притопить…” – Лясик глубоко вздохнул и быстро выпил свою рюмку.

Коке ничего не оставалось, как попытаться разом проглотить раствор. “Желудок запрётся на замок”, – ещё подумал он, морщась от страшной горечи, которая радовала Барана.

– Что, горько? Это да. Раз горько – это гут, про́цент высокий… Онкель Адам не промах, плохой товар не притаранит. Вот, по штюк брот[29] заешьте, чтоб герыч в брюхе хорошо открылся…

И сунул им по куску багета, они покорно сжевали.

– Какой-то обездвиживающий препарат, – пробормотал Лясик, опуская голову на грудь. – Весьма конфликтуально… Концептуально… Одним махом семерых побивахом… Гелиогабал таблетки глодал… Малыши, хотите беляши?..

Посидев немного с закрытыми глазами, Лясик встрепенулся, завозился, стал активно чесаться и искать сигареты. Заметив в телевизорах трёх разнокалиберных гидов, которые водят туристов по собору, возбуждённо заявил:

– Терпеть не могу экскурсий! Все мечутся, как ошпаренные кошки, а чего золотые жопки ангелов фоткать? Христос, кстати, никаких храмов себе строить не просил, а тех, кто золото жрёт и серебром запивает, бичевал…

Кока застыл на стуле, превратившись в глыбу текучего вещества, которое куда-то сползает, утаскивая постепенно ноги, туловище, грудь; голова втягивается в обруч звуков – взлаивание гитары, рокот баса и качельный ритм барабанов: туда-сюда, прилив-отлив, восход-заход, приход-уход…

И опять кто-то вопит:

– Эй! Аллюра! Что с ним? Вас ист дас?[30]

Кока пришёл в себя от вопля Барана и увидел, что Лясик сидит на диване, закинув голову.

– Музыку слушает, не видишь? Не ломай ему кайф!

– Да какой, тудым-сюдым, мюзик, он вайс[31] весь! – Сделав звук тише, Баран стал бить Лясика по щекам. – Эй, братан! Проснися! Очинися! Вассер[32] давай! Умер на хрен, бля буду! – Он стал изо всех сил дуть в лицо Лясика, но оно серело на глазах.

Видя, как безвольно катается по валику дивана чёрная копна волос, Кока поспешил за водой, не очень понимая, в чём дело. “Умер?.. Что за глупость?.. Торчит, как всегда!..”

Баран хлестал Лясика по щекам. Безрезультатно: голова моталась туда-сюда, лицо стало сиреневатого цвета. Кока плеснул водой в лицо, но Лясик не реагировал. Баран начал искать у него на шее пульс, как это делают в кино врачи и полиция, но найти ничего не мог.

– Зеркало надо! – вспомнил Кока.

– Да на хер оно! Его встряхануть надо. А ну! – И Баран, приподняв Лясика, начал его трясти.

Но нет – покорное бездвижное тело! Словно спит с перепоя, никак не проснётся.

– Что вы тут ма́хали[33], пока я хавал? – взъярился Баран на Коку, массируя Лясику мочки ушей.

– Музыку слушали. Я там сидел, он – тут.

Стали опять трясти, но тщетно: Лясик недоступен, как мертвецки пьяный.

– Надо скорую вызывать! – сказал Кока минут через десять, когда стало ясно, что ничего сделать нельзя. – Ты же по-голландски кумекаешь?

– Да, можу малость. Но какой лапса им весать? Здесь со скорой вместе менты приканают стопро, а тут… – Баран обвёл рукой комнату, где был полный раскардаш. – И брики всюду!

– Какие брики?

– Ну, эти, цены. Да, бирки. Видно, что всё покрадено…

– А что делать? Не бросать же его так? Звони в скорую! – приказал Кока, а сам начал соображать: гашиш у него в кармане, фальшивые деньги, ворованные вещи, они с Бараном в диком кайфе, языком ворочать сил нет, сушняк долбит, старые проколы на руках, мозоли на венах… И труп в придачу!

Баран не знал номера скорой:

– То ли 333, то ли 999… Хрен знает – я их зову когда?

– Попробуй 112, по всей Европе идёт…

Баран негнущимся пальцем тыкал в аппарат, а Кока в страхе смотрел на Лясика – тот, казалось, безмятежно спит. Кожа отсвечивает лиловым. “Ну, всё, умер!” – понял вдруг Кока, не в силах совладать с тёмной бездной, куда поминутно проваливался сам и был выводим оттуда только криками Барана на смеси неизвестных наречий – тот пытался объяснить по телефону суть дела. На том конце провода его, очевидно, поняли. Баран довольно внятно продиктовал адрес.

Встал вопрос: что говорить ментам? Куда деть кайф? Ведь будут всё шмонать!

Баран предложил: лучше, если он, Баран, вообще уйдёт, у него проколы на руках, а Коке что? – пришёл в гости из Франции…

“Ага, в гости пришёл, из Парижа! И проколов не меньше, чем у тебя! И мозолей полно!”

И Кока возразил, что куда лучше будет, если он, Кока, собрав все факты, уйдёт, а Баран останется ждать скорую. Всё равно Кока голландский не понимает – зачем ему тут мельтешить? Тем более что Баран – свой, а Кока – чужой, иностранец. Ещё обвинят, что он отраву привёз:

– У тебя же голландская виза? Прописка? Паспорт голландский? Говорить умеешь по-ихнему? Ну вот! А я что? Без языка, чужак, откуда ни возьмись. Я на флажке у Интерпола! Меня ищут!

– Да иди ты, тыры-пыры, Интрепол! – заныл Баран. – Не уходь, я боюся! – И обернулся на недвижного Лясика, который сидел со зловещим лицом смертельно уставшего человека.

– Чего ты боишься? – возражал по инерции Кока.

– За шкирдык возьмут, вот чего…

Но вдруг пелена спала: Коке стало стыдно уходить (хотя он и считал это самым разумным – какая разница, кто встретит скорую). Только надо спрятать факты. Зарыть под фикусом!

Кока скомандовал:

– Версия такая: мы только что пришли в гости, видим – дверь открыта, а хозяин – вот он. Мы сами ничего не знаем, только вошли – и сразу позвонили!.. Вот, поставим на стол эту дырявую бутылку с фольгой, типа он что-то курил, ему стало плохо…

И Кока, напялив тишотку и куртку, взял у Барана пакетик с героином, вытащил остатки своего гашиша, стал по-собачьи рыть сухую землю в кадке под фикусом. Его била дрожь, секундами он не понимал, что́ с ним, где он, что делает. Тело чесалось, рот пересох до невозможности звука. Его шатало и тошнило. Вырыв углубление, он запихнул туда факты и завалил землёй, утрамбовав поплотнее.

В комнате Баран намеревался снять с Лясика Rolex:

– Ур[34] снять! А то пропадут в этой мяука!

– Оставь! Никто их не тронет! Это не Казахстан. Оставь!

– Это… Того… Мне чего?.. У меня часов – выше крыши, вот, – задрал Баран рукав пижамы, показывая свои часы размером с блюдечко, а Кока нащупал в кармане пахучий катышок от Хасана. Надо бы его тоже спрятать…

Озираясь, он краем глаза вдруг заметил, что Лясик будто шевельнулся. Потрогал его за руку. Рука тепла, но сам Лясик всё так же презрительно-молчалив, слеп, нем и глух. Коке стало жутко. Он отдёрнул руку.

И в этот момент в дверь властно зазвонили и застучали.

Баран протопал открывать.

В комнате возникли два полицейских: один светлый, голландского образца, с конским хвостом из-под фуражки, другой – чернявый и курчавый, арабского покроя (как обычно, парой, чтобы больше понимать).

Не обращая внимания на кавардак, Барана и Коку, ничего не спрашивая, они подбежали к Лясику, жестами приказали отодвинуть журнальный столик, а сами сволокли Лясика на пол. Содрав с него халат, сняв часы, чернявый стал делать искусственное дыхание, а светлый что-то прочирикал по-голландски. Что – ни Баран, ни Кока не поняли.

– Раша? О!.. – неодобрительно покачал головой светлый коп и жестами спросил, что Лясик делал: пил водку, кололся, глотал, курил? – попеременно глядя на Коку и Барана (тот на все вопросы неопределённо кивал головой). Потом нагнулся над Лясиком, рассмотрел вены – явных проколов не было, а старые пятна и мозоли не заинтересовали копа. Он разогнулся и стал что-то гневно говорить.

Баран, набычившись, тихо объяснил Коке:

– Хочут знать, что за кайф был, чтобы это… ну… как его, тудым-сюдым… шиворотка сделать…

– Сыворотку? Скажи ему!

– Хороши мульки – своим язык такой слова скази! – ощетинился Баран. – Сам скази!

Тогда Кока указал на бутылку с фольгой и полувопросительно предположил:

– Крэг? Хероин? – и жестом показал, что Лясик, возможно, курил.

Светлый коп поцокал языком и стал что-то говорить по рации.

Чернявый коп начал резко поднимать и опускать руки Лясика – никакого движения на сиреневатом лице, кроме безмятежного замкнутого счастья.

В комнате сгустилась напряжённая тишина. Слышно было только дыхание чернявого, писк рекламы в телевизорах и отчётливые щелчки стенных часов: 18:32… 18:33… 18:34…

Наконец чернявый понял, что ничего не в силах сделать. Он разогнулся и отошёл к окну, по пути отложив в сторону самурайский меч и мельком, но цепко оглядывая стены. А светлый коп, что-то буркнув сквозь зубы, старательно обходя Коку и утвердив руку на пистолете, приоткрыл дверь в соседнюю комнату, завернул туда с опаской. Не снимая руки с рукояти, неслышно проследовал в кухню. Погремел там посудой. Вернулся. Что-то пометил у себя в блокноте. Затем вынул маленький фотоаппарат и сделал снимки стен, развала вещей, самурайского меча, ящиков и баулов.

Гнетущая атмосфера душила. Коке нестерпимо хотелось пить и чесаться. Он тихо, не привлекая внимания, переместился бочком к двери, незаметно вылез на балкон и тут же стал яростно скрестись, что не укрылось от чернявого (тот внимательно осматривал стены, вещи, ящик с парфюмерией).

Баран что-то пытался объяснять полицейским, но они злобно молчали, в разговоры не вступали – казалось, они чего-то напряжённо и угрюмо ждут.

Прибыли врачи. Шустрая медсестра сразу начала разматывать какой-то провод. Седовласый врач в зелёном халате настраивал на ходу аппарат. Молодой санитар стучал в прихожей складными носилками.

Провод включили в розетку (на экранах разом вырубились румяные дети на зелёных лужайках), стали готовить предметы, похожие на утюги.

Кока, оставаясь на балконе и продолжая остервенело чесаться, видел, как этими утюгами начали тыкать и бить Лясика в грудь, сопровождая удары отрывистыми приказами и восклицаниями. Санитар щипцами держал язык. Медсестра регулировала что-то на аппарате, а врач утюжил Лясикину грудную клетку. Но никакой реакции.

Хмурые полицейские заняли позиции у дверей. Не отрываясь, наблюдали за врачами и готовились, очевидно, арестовать Коку и Барана, если усилия лекарей окажутся тщетными.

Кока пытался смотреть на Лясика, но голова опускалась, ноги подкашивались. Сесть на пол не решался – стрёмно. Не хватает ещё в полицию загреметь!.. Да вот же она, полиция!.. Надо было уйти!.. Интерпол!..

“Да какой Интерпол, полиция! Лясик умер, ты не понимаешь?” – закричал вдруг голос, от которого Кока затряс головой и зачесался сильнее. А вместе с чесоткой приходили другие гниловатые мысли: да, умер, но он, Кока, при чём?.. Разве он заставлял Лясика нюхать и пить?.. Нет, это Лясик его пригласил и заставлял!.. А теперь что?.. И наваливалось отупелое безразличие: “Лясик умер. Я умру. Все умрём – ну и что?” – перебиваемое надеждой, что, может, Лясик не умер, а в глубочайшем кайфе?.. И придёт в себя?.. И копы никого не арестуют?..

И опять он вытягивал шею и рассматривал в просветы между людьми Лясикино распростёртое тело в трусах.

В довершение суматохи появился субъект, у которого вместо левой руки из-под рукава домашней майки торчала аккуратная культя. А, сосед Билли, любитель зверей! Увидел открытую дверь, суету, решил помочь.

Врач, безнадёжно опустив руки, спросил у него:

– Вы родственник? Сосед? – и велел срочно звонить жене пациента, пусть побыстрее явится сюда, на что Билли ответил, что она работает недалеко, скоро будет, и побежал исполнять, а врач продолжил прикладывать утюги к груди Лясика, хотя остальные стояли молча, бессильно опустив руки. Копы у дверей перекидывались тихими словами. Светлый, вынув блокнот, что-то вписывал в него.

Баран боком протиснулся на балкон, закурил.

– Сучья морда безрук! Стуканул дохтуру, что Лясик шировой. А, без разница! Капец, ничего не можут, шлюсс[35]… Такой канючий канитель… – Баран побагровел, глаза налились кровью.

“И я наверняка не лучше выгляжу”, – подумал Кока, а вслух без особых надежд пробормотал:

– Вытащат! И не таких возвращали с того света!

И опять мысли раздваивались: одни текли в сторону Лясика, и Кока смахивал слёзы, другие трусливо удалялись в область страха: “Нет, надо было с фактами уйти – и всё! Чем я тут могу помочь? Что могли – сделали, ничего не помогло. Разве я виноват, что он освинячился?.. Неприятности могут быть большие!.. Лишние люди – лишние объяснения…”

И в этот миг от людей вокруг Лясика изошёл общий всплеск радостных звуков. А Лясик, хрипло захлебнувшись воздухом, стал дробно дышать и был тут же поднят и посажен на диван!

Он непонимающе водил глазами. Трогал волосы. Рассматривал грудь со следами утюгов. Что-то спросил по-голландски. Ему никто не ответил, зато последовал взрыв хохота. Атмосфера на глазах разряжалась. Все вдруг стали разом говорить, поздравлять друг друга, смеяться, шутить.

Полицейские, нахлобучивая фуражки и явно собираясь уходить, спросили что-то напоследок у Лясика. Тот с натугой ответил несколько фраз, что вызвало новый прилив хохота.

– Was hat er gesagt?[36] – решился по-немецки спросить Кока у светлого копа, чтобы показать, что он ничего не боится и стоит тут на равных.

– Er hat gesagt, dass er mit Heroin Selbstmord machen wollte[37], – весело отозвался коп, добавив: интересно, сколько раз в день он так кончает с собой?

И полиция, с шутками и прибаутками, исчезла – без всяких арестов, допросов, вопросов, обысков, не заглянув в документы, не проверив вены и карманы и передоверив всё медикам: главное, что наркоман жив, а дальнейшее – не забота органов. “Видать, это у них тут обычная вещь – передоз…” – с облегчением думал Кока, осторожно приближаясь к Лясику.

Тот сидел на диване, уставившись в пол, закрывая временами глаза и всхрапывая, – тогда медсестра трясла его, не давая уйти туда, откуда его только что насильно воротили. А врач сделал Лясику укол в плечо.

– Вот и укололись! А ты говорил – шприцов нету! Герыч будет – а шприцы найдутся! Не так ли гласит народная мудрость? – с кривой ухмылкой шутил Лясик всё ещё синими губами.

Кока в порыве радости хотел обнять его, но медсестра не пустила:

– Баста! – и начала обсуждать что-то с санитаром, гремевшим носилками.

Но Лясик не желал никуда ехать и даже попросил закурить. Врач, покрутив пальцем в перчатке у седого виска, строго сказал что-то в том роде, что Лясик был в состоянии клинической смерти и его надо срочно везти в больницу на обследование.

– Это вы их вызвали, чтоб меня пытать? – недовольно спросил Лясик, трогая на груди следы от утюгов.

– Ляс, ты в своём уме? – удивился Кока. – Ты умер! Мы не ментов, мы скорую вызвали, а менты раньше врачей приехали… А ты… А ты где был?.. Там?.. – по-детски вырвалось у него.

– Да, там был! И видел трёх презренных ненасытных свиней, жрущих всякую паскудную падаль… – Лясик начал оглядываться. – Сколько времени я был вырублен?

Кока указал ему на стенные часы:

– Семь уже… Кстати, тебе курьер сказал в это время явиться куда-то…

– Вот и явился не запылился! – нервно стащив со стола пачку Marlboro, попытался закурить Лясик, но медсестра отняла сигареты.

Санитар подтащил носилки. Начали напяливать на Лясика халат. Воротившийся сосед Билли, в ажиотаже не зная, чем помочь, тоже стал одной рукой способствовать одеванию, хотя только мешал своей суетливостью, но никто деликатно его не останавливал – наоборот, “спасибо, вы очень помогли”, – и он продолжал активно орудовать целой рукой, казавшейся вследствие своей одиночности непомерно длинной и слишком ухватистой.

Тут в квартире возникла жена Лясика, Лита, баба-бита. Встревоженно осмотревшись, она кинулась к дивану:

– В чём дело? Что с ним? Что вы с ним сделали?

– Ничего, всё в порядке. Сердце прихватило, перестраховка… – начал было Кока, но Лита, поняв, в чём дело, набросилась с кулаками на Лясика. Её оттащили. Тогда она переключилась на Барана и Коку:

– Фашисты! Садисты! Мерзавцы! Сволочи! Вы его угробили! Ему ничего нельзя – у него больное сердце!

– Лита! Хватит! Они при чём? Я пирожками отравился! Давление, рвота, обморок… – стал защищать их Лясик, но жена не унималась и начала пихать Барана зонтом, спрашивая у врача, что́ с Лясиком и куда его везут.

Делать нечего, Лясик жив, надо уходить подобру-поздорову – разъярённая баба-бита пострашнее полицейских.

Стали помогать Лясику встать. Краем глаза Кока заметил, как Баран в суматохе незаметным движением смахнул со стола в карман Лясикины часы. На Кокин вопросительный взгляд буркнул:

– Чтобы не стерялись, – но часы отдал Лите, которая теперь о чём-то препиралась с врачом.

Начали помогать спускаться Лясику, не пожелавшему, чтобы его несли на носилках, что было очень кстати для санитара: в узких проёмах лестниц негде развернуться.

Лясик обнял Коку и Барана за шеи и, пока они втроём с трудом шаркали по ступеням, он то вздрёмывал на ходу, то вскидывал голову, бормоча что-то невразумительное:

– Курьер из Петербурга… Баба в валенках… Кока, хочешь коку?.. А кока хочет Коку?.. Сучьи морды, дождётесь у меня… Как бы не так!.. Хороших людей люблю, а плохих – обожаю… Скрестим ужа и ежа… Бубонный ОМОН… Томное мохито… Шутки пьяного Мишутки… Такое мурыжево… В пещеристах телах живут белочки и ласки, а в губчатых – еноты и кроты… Не будем печаловаться… Опять прыг-скок из героя – в изгои…

Рот у него высох, он едва мог дышать, и попросил воды – “снять отличный сушняк”, тут же полученную от медсестры – та вместе с одноруким соседом Билли, который в меру своих возможностей поддерживал Лясика, тащила пациента вниз.

– Чего он мелет?.. – тихо заметил Баран, которого Лясик ласково шлёпал по затылку и хвалил: “Этот верный, преданный, самый человечный черепок”. – В натуре, того, шизанулся!

Похоже. Час на том свете никому даром не даётся. Пройдёт, наверно. Притом разговоры Лясика всегда такие тягучие, плющеобразные, с заусенцами и прорехами. Мелет что попало, как обычно.

Сзади, с грохотом и проклятиями захлопнув дверь, застучала каблуками Лита, собравшая на скорую руку вещи для больницы. Она крыла последними словами Коку, Барана и всех подонков, что истязают её бедного мужа и делают её детей медленно, но верно безотцовщиной.

– Ну Литуся, ну хватит, – взмолился Лясик, когда его выводили из подъезда. – Пирожками объелся… Бывает… Последняя свежесть… Собачатина третьего сорта рубится вместе с будкой… Ты же знаешь, всё, теперь полная завязка!.. Гелиогабал сказал – Гелиогабал сделал!..

– Да, как же, завязка! На неделю! А потом – опять двадцать пять! Я попрошу врача, чтобы направил тебя на лечение!

– А тут елчение по согласия – не хо́чу и не буду! – вдруг ни к селу ни к городу задиристо вступил Баран, но на него шикнули, и он умолк.

Лясика уложили на носилки, впихнули в машину. С первого этажа глазели рахитичные албанские дети, со второго – пялилась пара по-сапожному чёрных негров. Выше кривлялись в окне цыганята. Лита, чертыхаясь и матерясь по-русски и по-голландски, полезла в кузов за носилками.

Кока с Бараном поглядели вслед огонькам, послушали сирену.

Баран вспомнил о героине:

– Где отрава? Давай!

– Отрава? Я же её под фикусом зарыл, забыл?

– А на хер херачего?.. Ктой тебя смонал?..

– А если бы?..

Баран с хрустом потёр череп:

– Ничо, потом возьмём… Дома есть маненько… Если чё – звони, заходь, – и, оторвав полоску картона от сигаретной пачки, накорябал свой телефон.

Обнявшись, разошлись в разные стороны: Баран попёр через газоны ломать кусты, Кока свернул на канал. Сунув руку в карман, к радости своей, обнаружил, что кусочек, даденный Хасаном, ещё существует – вот он, жёлтенький и пахучий!

Коку била дрожь, он спешил, спотыкался. Тошнота и тяжесть, притихшие от стресса, вновь закопошились. “Быстрее бы дойти до психов!” Ноги плелись кренделями, нестерпимо тянуло чесаться, глаза захлопывались сами собой.

Вдруг на другой стороне улицы, на автобусной остановке он заметил человека в длинном тёмном плаще и фуражке: тот сидел на скамейке и, опустив голову, ел из картонки что-то длинное, вроде лапши. Рядом лежала папка.

Кока оторопел. Потом стал спешно уходить. А курьер что-то крикнул на странном языке – будто птица каркнула, отчего Кокины ноги сами собой понеслись быстрее, а внутри ёкнуло бабушкиным голосом: “Странны дела твои, Господи!”

Во дворике у психов, по счастью, никого не было.

Кока прокрался в подвал, залёг на своём месте и вырубился.

4. Великий мастурбатор

Очнувшись в полдень от дикой жажды, Кока вылез из подвала и вдоволь напился из крана возле стены. Дворик был залит неверным северным солнцем: только выглянуло – тут же зарделось, встрепенулось, исчезло.

Кока пожелал всем доброго утра и получил в ответ приветливые кивки. Лудо выводил морилкой через трафарет на туалетной дощечке силуэт инвалида (тут одними квадратами и треугольниками не обойтись). Ёп, ероша свой нимб волос, при свете дня желтовато-пегий, ковырял детской лопаточкой землю под елью.

Они обсуждали новости: в Нигере разбился при посадке самолёт, сто семьдесят погибших. Боевики из ИРА взорвали бомбу в музыкальной школе. Голландский парламент опять провалил резолюцию по Судану, где полвека идёт жестокая резня.

– Что удивительного, что в Африке самолёт разбился? Они там на машинах без тормозов ездят. Дикари! – вступил в разговор Кока.

Хоть его и шатало от вчерашнего, а мысли горбились глыбой, он, по этикету, вытащил кусочек Хасановой дури, забил косяк. Никто не отказался, да и зачем? Мудрая пословица гласит: “Утром – косяк, и день – твой свояк!” Не следует нарушать режим и выпадать из ритма, хотя всю ночь Кока провалялся в полузабытьи, временами приходя в себя, хлебая воду из банки и тут же извергая её в ведро из-под краски. Кошка, недовольно урча и сверкая глазами, каждый раз устраивалась поудобнее в ногах.

– Что, субботник? Коммунизм? – поинтересовался Кока, ощущая, как несколько затяжек начинают ласково расползаться в голове, разбегаться струйками по телу.

Лудо сдвинул набекрень фуражку.

– Ёп червей ищет, в канале рыбу ловить вздумал. Он считает, что в рыбе разбирается… А ну, скажи-ка мне, Ёп, какая самая большая рыба на свете? – подначил Лудо и после короткого спора (кит не рыба) сообщил, что самой большой считается рыба кархародон мегалодон, белая акула, до шести метров в длину и весом до двух с половиной тонн. Жрёт поголовно всё, что на пути встречается, даже киты её боятся, оплывают стороной.

В ответ Ёп, хитро блестя глазами, спросил, а знает ли Лудо, какие два самых больших млекопитающих на Земле?

Лудо знал:

– Слоны и киты.

– А кто из них больше весит? – Был вопрос на засыпку.

Лудо опять сказал своё, но оказалось совсем по-другому: один кит весит как стадо слонов. А самый большой синий кит бывает и до ста пятидесяти тонн – это как тридцать слонов друг на друга поставить. И не странно ли, что самый большой зверь, кит, питается самым малым – планктоном, в день пожирая тонну этих рачков? И откуда столько этого планктона, чтобы утолить голод всех китов?

Кока, слушая их беседу не очень внимательно, думал: надо узнать, как Лясик. Но кому позвонить? Барану? Лите, бабе-бите? Она в лучшем случае пошлёт куда подальше, в худшем – в истерике наведёт полицию, с неё станется, однажды уже пыталась. И как бы забрать то, что зарыто под фикусом? Пойти туда? Нет, Лита прибьёт сковородкой, терпение у неё лопнуло, это ясно. Но Ляс выжил, а это главное. Клиническая смерть, сказал доктор. А может, сам бы очнулся попозже? Наркуши часами так валяются, а потом приходят в себя. И зря панику били… Ляс бы отсиделся под музыку – и всё! Кажется, у него после этой комы крыша поехала: какую ересь он плёл, когда его к машине волокли?! Впрочем, а когда он серьёзно говорит? Всегда балаганит и гоношится, болтает что ни попадя.

Исчерпав золотой запас знаний о китах и слонах, Ёп разошёлся:

– Японцы всех китов переели, популяции исчезают, поэтому в аквапарках берут сперму про запас, пока узкоглазые последнего кита на кроваво-сырые стейки не пустили!

Лудо поддакнул: “Смотри ты: сами маленькие, а таких махин жрут!” А Кока не поверил: какая же это возня и канитель – брать у кита сперму?! И откуда Ёп это знает?

Но Ёп знал. Он выиграл в лотерею в секс-шопе видеокассету об одном очень известном зоологе, специалисте с мировым именем по отбору и внедрению семени, – если надо, например, взять сперму у бизона в зоопарке Дели или у слона из чикагского зоосада и оплодотворить бизониху в Копенгагене или слониху в Саудовской Аравии, то призывают этого всемирно известного мастурбатора, причём заказы расписаны на годы вперёд, как у поп-звезды, хотя вида он страшного: косматый, лохматый, бородатый, в больших очках.

Дело трудное. Это тебе не полововялого панду лечить или гневливого ягуара кастрировать. Со слонами, например, мастурбатор работает в спецодежде, в брезентовых нарукавниках, на голове – фашистская каска с большим козырьком, которая необходима: когда гроссмейстер суёт слону в задницу руку по плечо, дабы стимулировать простату, на него валится дерьмо из слабеющего от похоти слона. Но специалист работу не прекращает, только голову нагибает, на то и профессионал. Он не признаёт электроэякуляторов, электронных стимуляторов, дистанционных вибраторов и другой техники, он должен сделать всё сам. Помощник с пластиковым рукавом и ассистентка с бидоном ждут наготове.

И слоновий отросток начинает пухнуть, бухнуть, расти! Ассистентка (обязательно женщина) начинает двумя руками двигать туда-сюда это оживающее бревно. Слон доволен, хлопает ушами, пританцовывает, косит налитым кровью глазом. Мастурбатор, по колено в дерьме, продолжает свой геройский труд.

И вот слон встаёт на дыбы и с трубным рёвом испускает жёлтое семя в пластиковый рукав, напяленный помощником. Победа! Слон мотает головой перед ведром с морковью. Мастурбатор идёт в душ. Ассистентка ласковыми глазами смотрит на бидон с добычей, заботливо укладывая его в переносную морозилку. А помощнику надо чистить клетку, мыть каску, сапоги, брезентовый плащ, нарукавники, перчатки.

Кока, открыв рот, заслушался этим эпическим рассказом. Он съел два тоста в кухне у Ёпа, отчего в желудке всколыхнулось вчерашнее зелье, и тёмная истома растеклась по телу, забираясь во все закоулки.

Лудо, подавленный такими знаниями и, очевидно, прикидывая своё норвежское будущее, спросил, как же брать сперму у кита: его же в стойло не загонишь и цепями к клетке не прикуёшь.

– Что, водолазов нанимают? Аквалангистов? Или как?

Этого не знал никто.

Вкрадчивым шагом, нетерпеливо-нервно подрагивая хвостом, откуда-то бесшумно появилась кошка Кесси и благоразумно засела под кустом, зная, очевидно, что её лишаи при свете дня выглядят малоаппетитно.

Удивившись сходству всего живого в природе, стали обсуждать дальнейшие детали, мало знакомые широкой публике, но хорошо известные мировому мастурбатору (и Ёпу): например, с варанами острова Комодо надо работать в противогазе, потому что гадина в оргазме испускает такое облако вони, что можно задохнуться; какой-то дилетант-ветеринар свернул себе шею, упав со стремянки при попытке проонанировать жирафа; двухтонный носорог во сне (и во время брачных схваток) втягивает член в себя, вовнутрь, и вытянуть его за скользкий кончик крайне трудно. И вообще, у носорога на члене есть специальные распорки – они крайне нужны, ибо носорог не только долго и с трудом взбирается на самку, но и часто засыпает на ней во время соития, и вот тут-то его особые шпоры-распорки точно входят в пазы во влагалище и не дают носорогу спадать с самки во время многочасового акта с перерывами на сон и отдых.

Кошка недвижно взирала на людей, думая о чём-то своём, сокровенном. Казалось, ей известно по теме спора куда больше, чем дискутантам.

Ёп, любовно укладывая червя в баночку, уверенно сказал:

– Мастурбатор этот такой опытный, что смог бы, наверно, взять сперму у динозавра! Или у птеродактиля! Или у саблезубого тигра!

Хоботы, шеи, хвосты, бивни, динозавры смешались в ослабевшем, впечатлительном и нестойком Кокином сознании.

– Хватит! Тошнит!

Но Ёп с голландской настойчивостью продолжал: великому онанизатору приходится много работать. Недавно в зоопарке Осло умер от разрыва сердца одинокий пожилой дикобраз Бубили, когда мастурбатор начал с ним работать. Дикобразы, на свою беду, не могут доставать до своих гениталий, поэтому лишены благ самомастурбации. Вот и этот колючий Бубили скончался во время своего первого и последнего оргазма – от обилия новых, неизвестных доселе ощущений.

Ёп вдруг заявил, что курение травы – тот же онанизм, с чем Кока был согласен: суррогат, настоящего кайфа вроде оргазма опиатов с прозреванием сути своего блаженно-блажного бытия нет.

Потом стали спорить, кто самый долгожитель на земле? Ёп думал, что крокодил, живёт сто и больше лет. Кока предположил, что это баобаб, живёт три тысячи лет, ведь тоже живое, дышит? А Лудо (в связи с Норвегией много читавший о рыбах) торжествующе сообщил, что гренландские полярные акулы, Somniosus microcephalus, – самые долгожители на Земле. Эти каннибалы живут до пятисот лет, половой зрелости достигают только в сто пятьдесят, а бо́льшую часть жизни проводят в поисках партнёров.

– Во дела! Пятьсот лет ищет, кого бы трахнуть! Пятьсот лет в холоде и темноте! – изумились все, представив себе эту несчастную особь, обречённо бороздящую северные пучины: сменялись поколения, страны, народы, Шекспир ещё не рождён – а она всё плавает и плавает!..

После дури Коку разморило – вчерашняя отрава проросла новыми щупальцами в теле и голове. Надо узнать, где Лясик, и сообщить ему о зарытом под фикусом сюрпризе. Интересно, что он скажет? Но нет, по телефону говорить нельзя! Не то Лясик сам выроет героин, и Коке может ничего не достаться! Вот только где Лясик? Что с ним? Надо звонить Барану.

Кока устроился удобнее на скупом кусочке солнца под стенкой и снова стал слушать, о чём говорят Лудо и Ёп.

Теперь речь от оплодотворения логическим образом перешла к сотворению мира. Ёп думал, что тут поработал Бог, а Лудо был уверен, что природа сама себя создала, на что Ёп хитро щурился, ерошил свой нимб, возражал:

– А почему у жирафа выросла шея, а у буйвола, скажем, нет?

– Жирафы к деревьям тянулись, к свежей листве, – не очень уверенно отвечал Лудо, а Ёп саркастически смеялся:

– А буйволу или антилопе, что, не нравилось бы отведать свежей листвы? Ещё как! Но шея почему-то вытянулась только у жирафа! Почему?

Действительно, почему только у него?.. Почему у слона ни с того ни с сего нос сросся с верхней губой и вытянулся до земли, а у тапира, к слову, отпал?.. Куда делись крылья у страуса?.. Кто насадил иголок в ежа и дикобраза?.. Кто вставил ящерицам и крабам глаза-перископы?.. Кто и зачем сделал кротов гермафродитами, а пингвинов – педерастами?.. Кто раздавил и сплющил камбалу и ската?.. Кому понадобилось создавать сто видов медуз или оттягивать у пеликанов метровые мешки под челюстью?.. Кем налиты краски в осьминога и хамелеона, притом что сам осьминог страдает монохромазией и цветов не различает? Кто создал инстинкты – для каждого жука и слона свои, разные, подходящие и необходимые только ему и его виду?.. Или окрас шкур – откуда ферменты знают, как им надо сложиться в песочный цвет, чтобы лев не отличался от саванны?.. Или полосы у зебры?.. Пятна у ягуара?.. Для красоты в природе места нет – всё для дела, для чего-то, это уже люди со своими понятиями любуются каким-то зверем или испытывают омерзение от вида гиен, мокриц или стервятников с плешивой башкой и морщинистой голой противной шеей, или умиляются оленёнку-бэмби, который для льва – только кусок живого белка́, который надо задушить и сожрать…

Ёп, накопав ещё пару-тройку червяков, деликатно и заботливо уложил их в баночку, спросил:

– А кто счастливее – зверь или человек?

И сам же ответил: зверь счастливее, ибо не знает, зачем родился. Живёт как живётся, его не гложут мысли о смерти, морали, этике, философии… Зверь живёт здесь и сейчас, не ведая прошлого, не думая о будущем. Зверь проснулся, нашёл себе пищу, поел и лёг отдыхать – других забот у него нет. Нет вопросов “почему?”, “зачем?”, а только “как?”: как убить дичь, как найти сочную траву, как обрюхатить самку, как избежать клыков и когтей. Звери принимают жизнь такой, какова она есть, а не какой её придумывают себе вечно сомневающиеся люди. Это ли не счастье – принимать жизнь как данность и не пытаться её перекраивать, чем занят неугомонный хомо сапиенс, ведущий планету прямиком к смерти?

Потом заспорили, есть ли у животных душа? Лудо думал, что звери живут на инстинктах, Ёп был уверен, что душа есть у всего живого, а Кока подал голос: не у всех людей есть душа, есть такие бездушные твари и сволочи вроде Чикатило, которые делают с другими людьми такое, что никакому льву в его гривастую косматую башку не придёт!

Вечные вопросы! Ни на один из них за шесть тысячелетий не даны внятные и правдоподобные ответы, а только типа “Вселенная возникла четырнадцать с половиной миллиардов лет назад”. Откуда вам, микробной пыли на затерянном в безбрежном космосе малом шарике, известно о том, что непознаваемо? Особенно поражают эти полмиллиарда: с какого рожна горе-учёные посчитали – не четырнадцать или пятнадцать миллиардов, а именно четырнадцать с половиной?.. И что было за секунду до этого?.. И где и когда это произошло, если ещё нет ни Вселенной, ни времени, ни пространства?.. Откуда взялся материал для звёзд?.. Кто вскипятил триллионы триллионов тонн магмы для разномастных солнц?.. Как человек – ничтожная пылинка в бескрайней Вселенной – вообще может иметь хоть отдалённое понятие о космосе?.. Эта песчинка мыслит своими микро-категориями, а космос живёт по своим законам!.. Никто не знает и знать не может начал и концов!..

Кока задумчиво, как тот жираф, до которого всё поздно доходит, вспомнив детские беседы с бабушкой, решил зайти с туза:

– Это всё ерунда! Главное – как из неживого получается живое? Что заставляет живое жить, двигаться? Кто создал гены, хромосомы, геномы, годные через тысячи лет? Кто торил извилины в мозгу? Кто клеил цепи ДНК?

– А молекулы, атомы, электроны, нейроны? – поддержал Лудо. – Это надо же – для каждого спермоиспускания готовить сорок миллионов сперматозоидов, чтобы только один добежал до цели! Кит за раз три литра эякулята выпускает – это сколько же сперматозоидов? Миллиарды! Кто их штампует?!

Они посмеялись, представив себе, как Бог кропотливо готовит сперму для каждого самца. Да и сам этот Бог… Откуда он взялся?.. Из чего состоит?.. В любом случае – он щедрый хозяин.

– Неисповедимы пути твои, Господи! – вздохнул Ёп и заметил, что и с человеком не всё чисто: может, он и развился из обезьяны, но почему тогда одни обезьяны превратились в людей, а остальные остались куковать в приматах?.. И где черепа переходного периода от обезьяны к человеку?.. А то человеческих черепков навалом, обезьяньих – полно, а вот от миллионов лет эволюции почему-то ничего не осталось, а их должны были быть тоже миллионы! И кто вообще решил оторвать обезьянам хвост, вытянуть череп, заменить когти и клыки на зубы и ногти?.. Нет ответа, аллилуйя!..

А Кока опять вспомнил проклятия поэта Тициана в адрес обезьян, так опрометчиво ставших людьми. Мало того! Бабушка говорила, что за смертью Тициана последовала вторая смерть: НКВД распустил по Тбилиси слухи, что Тициана сдал органам его друг, поэт Паоло Яшвили, после чего тот, в полном охотничьем костюме, с ружьём наперевес, явился в Дом писателей, что в Сололаки, родном районе Коки, на улице Мачабели, и застрелился на трибуне.

Время от времени Кока пил горячий чай, после чего вчерашнее просыпалось с новой силой, заставляя любить всё вокруг: двор, кошку, старый пень, людей. И Кока сейчас был благодушно уверен, что Ёп, наконец, напишет свой роман про всё на свете, а Лудо когда-нибудь отольёт в бронзе головы именитых голландцев и станет известным скульптором.

Постепенно в нём проснулся голод: он ведь толком не ел уже пару дней. Стал представлять себе разные аппетитные блюда. Мысли метнулись домой, в Грузию, которую Лясик почтительно называл “изящной страной красивых людей”.

– О, Тбилиси, обитель сладости! Где ещё в мире есть город, половина жителей которого с утра размышляют, куда пойти вечером: на свадьбу, именины, крестины, смотрины, мальчишник-девишник, день рождения бабушки или день смерти дедушки, а другая половина города с утра в хлопотах, чтобы достойно принять гостей? Где ещё есть такой город? Такие великие хинкали? Венценосные хачапури? Где царское блюдо чахохбили из того первого фазана, что был убит Вахтангом Горгасали? Где ещё свадьбы так веселы, а похороны так торжественны и достойно-печальны? – вопрошал Лясик, и Коке нравилось, что Лясик хвалит его город.

“О да, чахохбили!.. Хинкали!.. Харчо!.. Хаши!.. Хашлама!.. Солянка острая!.. Чакапули!.. Сациви!.. Мцвади!.. Лобио с орехами!.. Чихиртма!.. Чанахи!.. Кучмачи с гранатом!.. Сом под уксусом!.. Бурваки!.. Мцхетские пирожки!..” – У Коки, несмотря на сушняк, потекли слюнки. Да, самое лучшее на свете – проснуться утром на каникулах: из кухни тянет кинзой и реганом, бабушка готовит аджапсандал из первых баклажанов, а со двора уже слышны крики детей, гулкие звоны мяча и цоканье пинг-понгового шарика. И весь этот день – твой! И солнце будет всегда! И жизнь впереди!.. Эх!..

Кока помнил всем телом и душой то ощущение безмятежного блаженства и покоя, какое накатывало на него только в детстве, в разные минуты: утром по дороге в школу, когда слабое, но ясное солнце расчерчивало на асфальте узоры, и Кока прыгал через них; или во дворе среди детей; или дома, возле зелёной лампы. В эти мгновения он, казалось, прозревал что-то важное, неуловимое, какое-то дуновение правильной жизни, когда ты делаешь то, что надо, отчего весь мир добр к тебе. И ты добр и ласков ко всем – от соседей до дворняжки Муры. И тянет тереться о людей, как кот Шошот, и преданно смотреть на них, как смотрит Мура, виляя хвостом и всем видом показывая, что не отказалась бы от хлеба с колбасой, уплетаемого детьми, которые часто сами вскладчину покупали горячий лаваш, утаскивали из домашних холодильников сыр, колбасу или варенье и с удовольствием уплетали всё это в укромном уголке двора, за деревьями, где были плохо видны родителям, запрещавшим им есть что попало. Но это-то и было самым вкусным! Тута с земли, инжир с дерева, бати-бути[38] из уродливого и порядком грязного хурджина разносчика Мито, лет двадцать носившего по Сололаки бати-бути, тыквенные солёные семечки и всякую другую вкусную разность…

Постепенно Кока пришёл к мысли выйти в город поесть и заодно заглянуть на главпочтамт возле дворца королевы Беатрикс – нет ли денег от матери, она обещала выслать с зарплаты. Там же рядом кебабная Фати. Но денег – кот наплакал, да ещё франками, которые тут не берут. И несколько фальшивых стогульденовых купюр. Их надо как-нибудь разменять, чтобы поесть и купить еды для Ёпа и Лудо. Но как их менять?.. Страшно – а ну заловят?.. Тут и Интерпол, и фальшивомонетничество… Срок… Тюрьма… Камера… Типы в паутине…

Кока трусил. Он вообще не отличался большой смелостью и часто в детстве подолгу кого-нибудь боялся: бабушкину чернобурку с выпуклыми глазами (хоть и знал, что лиса мертва), злого соседа с костяной ногой, строгого завуча в чёрном костюме, наглого районного морфиниста Гнома, снявшего с Коки джинсовую куртку, шайку курдов, постоянно отбиравших мелочь, дерзкого соседского подворовка Джемала – тот за что-то прицепился к Коке, плюнул на свои пальцы и ткнул этими пальцами Коку в лоб, а Кока, вместо того чтобы обрушить на него бутылку или урну, смолчал, и так, оплёванный, остался стоять, а потом долго обдумывал план мести, но так ничего путного и не придумал, тем более что Джемал, в добродушно-благодушном состоянии встретив Коку, обнял его и даже попросил прощения, достав “братскую” мастырку, отчего все планы мести улетучились из Кокиной головы. Мастырку они выкурили, а потом при встречах грели друг друга, чем могли: дурью, таблетками, сонниками[39].

Но делать нечего, надо идти. Акула, если остановится, тут же пойдёт ко дну – а он далеко не акула и давно уже на дне.

Натянув куртку, сообщил, что идёт чего-нибудь купить поесть, на что Лудо одобрительно кивнул, а Ёп из-под дерева вежливо возразил:

– Зачем? Я уже почти накопал червей, наловлю рыбу, сварим уху…

“Ага, когда рак на горе свистнет, ты её наловишь!” – хотел сказать Кока, но не стал. Проверил, на месте ли купюры, и отправился со двора, с холодком в груди представляя себе, как будет менять фальшаки и чем это может закончиться. Слово “тюрьма” тревожило и теребило душу, освещая её тусклым опасным мертвенным светом.

5. Нежданно-негаданно

Около получаса Кока бодрым шагом двигался по каналу, на ходу опасливо оглядывая витрины в поисках какого-нибудь захудалого ларька (где нет машинки для проверки денег). Наконец наткнулся на лавочку с водой и мороженым. Надо рискнуть.

Кока покомкал в кармане купюры, дабы они имели вид б/у, и храбро устремился внутрь. По стенам – обычный набор: соки, воды, шоколадки, сувениры, чашки с синими мельницами, брелоки с миниатюрными сабо. За прилавком – высокая голландочка с бритой головой и здоровенной золотой серьгой что-то отмечала в бумагах.

Кока взял бутылку воды и невзрачный бутерброд в пластике, порылся для вида в карманах, протянул купюру, присовокупив по-немецки:

– Простите, меньше нету! О, какая красивая у вас серьга! – вспомнил он поучения Лясика: отвлекать продавцов в момент подачи фальшака. – Знаете, почему пираты носили в ухе золотую серьгу?

– Нет, не знаю. – Голландка улыбнулась ему и, не глядя сунув деньгу в железную коробочку, начала отсчитывать сдачу.

– Чтобы его на эту серьгу похоронить, если его убьют! – заключил Кока и, увидев недоумение на лице продавщицы, добавил: – Шутка!

– Вот оно что! – Она протянула ему девяносто гульденов с мелочью, с некоторой опаской поглядывая на черноволосого, небритого, странноватого парня.

Кока еле сдерживал себя, чтобы не схватить деньги и не сбежать. Медленно взял сдачу, небрежно сунул в карман, с улыбкой пятясь и благодаря, выбрался из лавки, а на улице припустил полным ходом, ощущая себя агентом 007 после удачной операции.

Бутерброд и несколько глотков воды так раззадорили его, что он перебежал через канал и беспечно сунулся в марокканский магазинчик, где выбрал три яблока и без страха отдал фальшак.

Не тут-то было! Арабообразный продавец подозрительно похрустел бумажкой, взглянул на просвет, постучал себя пальцем по виску, смял и кинул купюру на пол, грубо вырвал у Коки кулёк с яблоками, а его самого сильно пихнул в сторону двери.

– ابتعد ، أنت مجنون ، إنه نقود مزيفة![40]

И Кока затрусил прочь, радуясь, что обошлось без тумаков.

За углом он оклемался, двинулся к главпочтамту, но по пути ему встретился греческий ресторан, где блюда вживе были выставлены напоказ: тут и жареные баклажаны, и всякие котлетки типа кюфты, салаты с сыром и оливками, креветки, жареные рёбрышки, куски рыбы в томатном соусе, барашек с черносливом.

Кока, сглотнув слюну, рассудил, что лучше сперва перекусить, а почтамт не убежит – он тут, за углом, открыт до шести. Но как отсюда тащить все эти баклажаны и салаты для психов?.. Нет, лучше в “Фати-кебаб” взять хавку с собой.

Хозяин Фати стоял за стойкой у конуса с мясом; конус медленно вращался, и Фати длинным ножом среза́л с него душистые аппетитные мясные стружки. Он кивнул Коке и повёл зажатым в руке ножом, сказав на ломаном немецком:

– Садись, где хорошо. Что пить?

– Пиво и стопку анисовой.

– О’кей, будет.

После анисовой Коку разморило вконец. Он блаженно улыбался, думая о девяноста гульденах и о том, что можно выкроить полтинник на поход в квартал красных фонарей. Там, если хорошо поискать, можно и за тридцатник найти девку, особенно среди таиландочек, которых Кока очень жаловал. Впрочем, женщины не были у него в приоритете, он прекрасно научился обходиться без них. Когда нет наркоты – ищешь её, не до баб. А когда нашёл – опять не до баб, ибо ничего уже больше не надо, наркота заменяет всё. Нет, он отнюдь не бабораб, как многие вагинострадальцы, день и ночь болтающие о сексе и трахе…

За столиком напротив молодой чернявый парень поедал кебаб. Лицом напомнил Коке одного тбилисского типа по кличке Кошка. Этот Кошка то ли сам пускал план, то ли был где-то близко от пускателей, от “дырки”. Каждое утро под его окнами собирались жаждущие. Ждали, переговаривались: “Кошка пока спит, его нельзя будить, рассердится… Кошка душ принимает… Сейчас завтракает… Печенье с мёдом кушает, нельзя беспокоить… Говорит с матерью у окна… Атас!.. Выходит!” Кошка выплывал величаво, как император, царским жестом просил принести молоко для кошки или свежий шотис-пури[41] для матери. “Конечно, принесём! И масло с гуда-сыром добавим, лишь бы ты, Кошка, взял нам хороший жирный сильный план, вот деньги, пятьсот рублей, пять пакетов!” Кошка брал деньги, снисходительно бросал: “Ладно, посмотрим, если осталось!” – и уезжал на такси в неизвестном направлении; через час-другой с триумфом возвращался, раздавал пакеты, жаждущие тут же разбегались по хатам – курить, а Кошка отправлялся в дворовую беседку играть в нарды с соседями…

Вдруг в кебабную шумно, двери нараспашку, вошли двое. Один – коренастый, очень широкий, в дублёнке до пят, с кульком в руке. Лоб скошен. Сильная нижняя челюсть. Рот похож на закрытый замо́к. Надо лбом торчит вихор. Другой – высокий, в очках тонкой золотой оправы, в элегантном плаще.

Лица показались знакомыми. Господи! Да это же бандит и грабитель Сатана, отнявший пару лет назад у Коки паспорт в аэропорту, из-за чего Коку сейчас ищет Интерпол! А второй – Нугзар Ахметели, вор в законе по кличке Кибо! Их не хватало!.. Что им тут надо?.. Говорили, Сатана долго сидел на зоне где-то в Сибири, а Нугзар снял с себя воровскую корону… Откуда они? А, наверняка с главпочтамта!..

Сатана уже шлёпал к его столу.

– Ва, кого я вижу! Как тебя… Масхара[42], что ли? Давно не виделись! Вот так номэр, чтоб я помэр! – добавил по-русски.

– Мазало. Я Кока, – опешил Кока.

– Да, конечно, Мазало! Как я мог забыть! Лац-луц – и Кока! – Сатана со стуком кинул на стол свёрток, со скрипом и скрежетом уселся напротив. – Помню. Ты ништяк меня тогда паспортом подогрел. Прикинь, Кибо, он мне свой паспорт для побега дал! Ма-ла-дэц на овэц! – опять по-русски продекламировал Сатана и хотел потрепать Коку по щеке, но тот отклонился. – Свой парень, орера!

Нугзар осклабился, молча кивнул, сел.

– А ты по какому паспорт приехал? – рискнул спросить Кока. – А то мне сказали, что меня, то есть тебя… нас, короче, Интерпол ищет…

Сатана ухмыльнулся, стал крутить клок волос:

– Да на хер мы Интерполу сдались! Не дрейфь! Твою стрёмную палёную ксиву я давно выкинул… Да ты, в натуре, не бойся, бабульки у нас есть! – Он положил руку на сверток. – Вот. Баксы. Менять надо. Лац-луц – и гульдены!

– А чего мне бояться? – невольно вырвалось у Коки.

– Ну, что мы тебе на шею сядем, – ласково клацнул Сатана зубами. – Ты где живёшь? Здесь?

– Нет, в Париже.

Сатана ухмыльнулся:

– Смотри на него! В Париже! А в Тбилиси где обитаешь? В Сололаки? Знаем такой убан[43]. Михо Большой его держит. Слышал?

Кока обрадовался:

– Конечно, хорошо знаю его! Он старше меня. Через улицу живёт. С корешами постоянно во дворе в карты режется…

Фати принёс меню. Нугзар, не открывая его, мельком взглянул на Коку:

– Что посоветуешь? Что-нибудь на наше похожее у них имеется? А то Сатана соскучился по острому и горячему.

Говорил Нугзар негромко, но веско.

Кока кивнул:

– Вроде острой солянки есть, гуляш-суп турецкий.

– Это хорошо. Пусть побольше перца и соли положит. Но гульденов нет, одни доллары. Он возьмёт? – посмотрел Нугзар на Фати.

Кока перевёл вопрос с грузинского на немецкий. Фати из-за стойки ответил:

– Да, давай. Я Турция собирался. Не фальшив?

– Чего?.. Фальшь?.. Мы что, на таких похожи, а?.. – уловил слово Сатана, нагло глядя на кебабщика выпуклыми глазами, передёргиваясь и двигая плечами. – Ты скажи этому чучмеку, чтоб на голову не садился, не то лац-луц, синг-синг – и орера! – добавил загадочную фразу.

– Он просто так, – защитил кебабщика Кока. – Много фальшаков ходит. Что заказывать?

– Ударим по кишке? Пусть принесёт сыр, закусь, какая есть, а потом солянку, да поострее. Да, и вина, бутылок пять, – перечислил Сатана и уставился на Коку бычьими глазами. – Может, ты анаши хочешь? У нас есть. – И не обращая внимания на людей, выложил на скатерть чёрный смолистый кусок. – Кури. Афганская дурь.

У Коки хватило ума отщипнуть малый кусочек.

– Спасибо. Потом вместе покурим.

И Сатана выпучил глаза, пряча кусок.

– О, вы сололакские такие вежливые! Спасибо!.. Вместе!.. Орера!..

Фати принёс поднос с закусками, открыл бутылки (столько вина у него за месяц не заказывали). Сатана, засучив рукава, велел Коке спросить у халдея, нет ли у них сала с чесноком, он в сибирской зоне привык, но Кока ответил:

– Вряд ли. Это турки. Мусульмане. У них даже кебаб из курицы.

Нугзар, поглядывая вокруг, вдруг произнёс с расстановкой:

– Я вспомнил, откуда я тебя знаю. Мы как-то под Новый год у Джимы Магуларии встретились. Тогда, помню, набилось в хату человек двадцать, все в ломке, ждали ширку, кто-то поехал за ней на Красный мост…

– Да, привезли ровно в двенадцать, часы как раз били, – рискнул вставить Кока. – Ещё девка какая-то от кайфа чуть не умерла, откачивали…

Нугзар кивнул, поднял бокал:

– Да, Марика. Она так и умерла потом от передоза… Царство ей небесное! И Джима… Как глупо погиб! Тринадцать лет отсидел, и ничего, а тут пьяная свара в ресторане – и всё, конец!.. – Нугзар перекрестился. – Своего будущего человек не может угадать! Дышит, надеется – а на другой день вдруг такое!

Сатана, уминая ложкой хлеб, накрошенный в суп, кивнул рогатой лопоухой головой.

– Точно! На тюрьме говорили, что Джима в ресторане по пьяни ради приколюхи шмальнул в потолок, а там молодняк с бабами гулял – с испугу всю обойму в Джиму и выпустили. Светлая память Джиме! И Гиви, что по три раза в день брился! Бату Махарадзе! Шермадину-бородачу! Пока я сидел, много людей померло. Пусть земля им будет пухом!

– А небо – землёй! – добавил странную фразу Нугзар.

Выпили. Сатана, расправляясь с салатом, спросил с набитым ртом:

– А за что Джима тринадцать лет отмотал? Он, кажется, два раза сидел?

Выяснилось, что как-то раз Джима с ребятами поехали к татарам в Марнеули за опиухой. Ширнулись на месте будь здоров, а на обратном пути, увидев стадо баранов, остановили машину и пошли ловить шашлык. Поймали барана, начали его зачем-то тут же резать, но показались пастухи с ружьями. Они, ошалев, взвалили недорезанного барана на плечи и побежали, но их поймали – и всё: суд, грабёж народного имущества, сговор, группа, в итоге четыре года.

– Ничего себе! – усмехнулся Сатана. – За барана – четыре года! А ещё девять?

Нугзар спрятал улыбку.

– А второй раз похуже… Джима уехал в Дагомыс и отдал ключи от своей хаты одному кенту, а тот привёл на хату какого-то клиента, опоил его сонниками, запихнул в большой чемодан, закрыл на замок и ушёл. Денег, что ли, от семьи требовал, или долг у того был, или что-то в этом роде. В тот же вечер менты случайно повязали этого кента за драку в хинкальной, а клиент так и умер в чемодане. Джиме, как хозяину хаты, дали девять лет за пособничество, хотя он, когда приехал и обнаружил чемодан с трупом, сам всё рассказал ментам…

– Я бы просто выкинул чемодан в Куру – и концы в воду. Чего в ментовку идти? – вставил Сатана. – Этого не хватает – в ментовку на своего кента стучать! Это разве по понятиям? Нет! Западла с мэнтамы одным воздухам дишат!

Нугзар пил по полстакана, ел мало и очень разборчиво: к мясу с чесночной подливкой не притронулся, из салата к себе на тарелку выбрал морковь и свёклу, съел пару аккуратных бутербродов с сыром, три маслины, половинку печёного баклажана, после чего долго утирался салфеткой и ходил мыть руки, пока Сатана добивал еду и допивал из всех бокалов.

Так просидели у Фати около часа. Выпили несколько бутылок вина за обычными разговорами – кто где жил в Тбилиси и кто кого знает. Выяснилось, что Нугзар обосновался в Голландии, в пригороде Амстердама. Сатана после долгой отсидки теперь отдыхает. Он вспомнил кое-кого из общих тбилисских знакомых. Поинтересовался, знает ли Кока, как поживает Арчил Тугуши. Рыжик? Как не знать! Рыжик Арчил сейчас цех открыл, бабки зашибает. Это почему-то обрадовало Сатану.

– О! Тебя нам господь послал! Вы же с Рыжиком кенты?

– Можно сказать, – неопределённо ответил Кока, не понимая, куда тот клонит и при чём тут господь и Арчил Рыжик.

– Очень хорошо! А где вообще тут, в Амстердаме, куткуются грузины?

Кока этого не ведал.

Сатана настаивал:

– Ну, где они шарятся? Где у них стрелки?

– Не знаю. Тут вообще мало кто куткуется и по стрелкам бегает. Зачем? Кому надо – идёт и берёт. Да и мало кто ширяется – всё больше нюхают или курят. Даже пить начали, с водой или вином.

Сатана удивился:

– Иди ты! Пить? Ширку? А, молодняк!.. Вены жалеет… Они хлипкие все тут. Я не такой был. Я всякое любил. И куда только за кайфом не ездил! Где только не брал! Ребята скидывались, а я летал, притаранивал. Раз из Минводы летом вылетаю, в чемодане киляга анаши, ребята из Нартана помогли взять дёшево. Стою, а регистрации всё нет и нет! А мне от чемодана надо избавиться, сдать его побыстрей, цветных полный зал, так и шныряют, суки погонные! И столько их, будто война идёт!

И Сатана, заглатывая мясо, продолжал. Вот объявляют его рейс, но в другой секции. Люди толпой попёрли искать, он – за ними. И загоняют всех в какую-то боковую дверь, в малый зал. Набилось человек сто, как на тюремной пересылке: все с багажом, с детьми. Крики, плач, жара, бардак, никто не знает, в чём дело. Дурь в чемодане нагревается, пахнуть начинает… Наконец баба в форме за стойку села, мент с пищалкой у железки встал. Начали пропускать. И вдруг Сатана видит – весь багаж через телевизор пускают!.. Он-то надеялся чемодан сдать, а тут такое!.. В чём дело? А самолёт заменили, с собой багаж брать надо, вот и проверяют… Кипятком ошпарило – как чемодан с килягой анаши на ленту ставить?.. Увидят же!.. На поезде поеду!.. Рванул назад, через толпу. А у дверей менты никого из зала не выпускают, даже тех, кто воздухом подышать хочет. Билет проверили и завернули назад – иди, мол, вон твоя ебучая регистрация идёт! Всё! Ни вытащить, ни выкинуть, людей вокруг полно, даже урны нет, чтоб сунуть. Мышеловка… Ты бы что сделал, Кибо?

Нугзар пожал плечами:

– Трудно сказать. Ты говорил, там бардак, много людей. Можно было тихо вытащить факт и бросить его где-нибудь в уголке. Главное – в панику не впасть. Пока псы-архангелы тебя не приняли – есть шансы.

Сатана поднял здоровенный большой палец:

– Вот! Правильно! Без паники! Но кило шмали! Жаль бросать! Но и червонец чалиться неохота! Не хочется опять за колючку!

И дорассказал. Он стал ливер держать, наблюдать незаметно. В это время в другой половине зала люди появились, рейс какой-то прибыл, новый шум, гам. Мент и баба стали чаще по сторонам смотреть. Отвлечь вас, гнид, надо, когда чемодан пойдёт через телевизор, но как? У него был перочинный нож, колбасу резать. Он его вытащил и, когда чемодан пошёл по ленте к телевизору, незаметно резанул себя по руке, во весь голос закричав: “Помогите! Кровь! Умираю!” Все всполошились! Кровь на пол капает! Баба кричит менту: “Отведи пассажира в сторону!” – а его чемодан уже с другой стороны телевизора выплывает! Руку мент перевязал платком, Сатана подарил ему спасительный нож и спокойно долетел до Тбилиси.

Кока размяк от вина и уже без особой опаски вставлял мелкие реплики, даже рискнул между делом спросить, по какому паспорту Сатана приехал, но тот приложил палец к губам:

– Тс-с… По хорошему паспорту, по самому ништяковому, орера… А путёвая ширка тут есть? Я хотел одного барыгу кинуть – да Нугзар не позволил, говорит, здесь не принято. Упёрся, как трамвай в депо, – нет и нет. Лекарство надо хорошее, а то я утром здешним шваркнулся – мало понта. И прихода нет.

Нугзар недовольно воззрился на него:

– И куда тебе сейчас лекарство? Поел гору и выпил море! – Но Сатана заупрямился, сказав, что подмолотиться не мешает, и если Кибо не хочет, то пусть сидит тут и смотрит на турка с длинным ножом, а он с Кокой пойдёт к барыгам и своё сделает.

– Лучше быть богатым и живым, чем бедным и мёртвым! Пошли, Масхара!.. Тьфу, Мазало!.. Чаи пит не будэш – где сили возмиош?

Пришлось допивать вино, идти к площадке за собором, где вечерами шла торговля. Это место в городе знали все, и Кока был уверен, что полиция за этой точкой тайно наблюдает или, чего доброго, снимает скрытой камерой – героин и кокаин в Голландии запрещены.

– Вон они! – Указал на тени у турникета возле собора.

Сатана покопался в свёртке, вытащил несколько купюр, потом, отдав свёрток Нугзару, распахнув дублёнку и поправив за поясом пистолет, в одиночку зашагал к теням.

– Пойти с ним? Он знает какой-нибудь язык? – спросил Кока.

Нугзар усмехнулся:

– Он такой язык знает, какой барыги всего мира отлично понимают! – И, медленно сжав кулак, молча погрозил им в воздухе.

Тени всколыхнулись, обступили Сатану, стали что-то вытаскивать из карманов, светить фонариком в ладони. Сели на корточки, что-то обсуждая. Вот ударили по рукам. Сатана вернулся с горошинами жёлтого цвета.

– Вот, говорят “гут хероин”. Десять грамм. Где поправляться будем?

– Не знаю. Я этим не занимаюсь и тебе не советую. Вывернет наизнанку, – досадливо ответил Нугзар.

Кока встрепенулся:

– Зачем ширять? Можно занюхать.

– Что? Лекарство? Занюхать? Ты чего? – от души обиделся Сатана.

Нугзар заметил:

– Кокаин же нюхают! Не всё ли равно, как эту дурь в себя вогнать? Хоть через задницу…

– Это ты кому советуешь через задницу? Мне? – замер Сатана.

Нугзар усмехнулся:

– Вообще говорю. Главное, чтоб в тебя попало, а как – не важно.

– Что-то, Кибо, я твоих речей не понимаю, не врубаюсь в твой базар! – начал накаляться Сатана.

Кока, чтобы разрядить обстановку, решился вставить:

– Можно нюхать. Ничего, кайф даёт. Можно даже пить…

Сатана крутанул клок волос:

– Давай. Раз-раз, лац-луц – и готово!

Нугзар ушёл в ближайшее кафе, а Сатана и Кока пристроились на приступочке дома и, не обращая внимания на толпу, вложили шарик в фальшивую купюру, камнем растолкли горошину.

После мощной затяжки Сатаны порошка осталось совсем мало, но и этого хватило Коке, чтоб погрузиться в негу. Он с трудом расслышал приказ Сатаны сидеть и ждать, пока тот не оттрахает какую-нибудь шлюху из витрины.

– А потом ты мне нужен – по магазинам пройтись. Лац-луц, орера! Сиди тихо! Потом ещё подмолотимся! Баба с возу – тэлэгэ лэгчэ, – щегольнул он очередной русской фразой, тоже, очевидно, выученной на зоне.

После затяжки ни рёбра ступеней, ни холодный камень не мешали Коке сидеть на лестнице, как на мягком троне. Мысли его тихо съехали на Тбилиси.

Да, раньше, при Василии Павловиче Мжаванадзе[44], в городе царила тишь да благодать. Начиная с апреля Кока ходил в школу в одной рубашке, а куртку надевал только в ноябре. Утром по полу квартиры бегали солнечные блики, пахло душистой мастикой и цветами, несло прохладой из коридоров, полных книг и картин. И мацонщик уже стучал банками на лестнице, и его сталинские усы поднимались в улыбке, когда он целовал Кокин кулачок с зажатыми монетками за две банки снежного мацони: “Диди бичи гаизарде!”[45]

Пару раза в год случались убийства, и весь город обсуждал их, причём обстоятельства дел бывали известны горожанам куда лучше, чем прокуратуре. Ношение ножа было серьёзным преступлением, а о пистолетах никто и не помышлял, – вот знали, что у хромого Отара есть пистолет, хранимый в сундуке вместе с двумя потрёпанными порножурналами, их Отар давал смотреть за пачку иностранных сигарет. И все ходили к толстому мальчику Изе Бредису (отец его работал в торговле) и покупали у него за рубль “Кент” и “Филип Моррис”, чтобы отнести Отару за просмотр журналов, и каждые два месяца толстый мальчик Изя Бредис с тревожным видом выходил на лестничную площадку и, кося близорукими глазами в сторону, сообщал, что теперь пачка будет стоить не рубль, а рубль двадцать…

Худшее, что могло случиться, – мелкие уличные потасовки, стычки с другой школой, лёгкие свары возле кино или хинкальных. Наркоманов в районе было по пальцам посчитать, и все они укромно сидели по домам за нардами, благо морфий им привозили на скорой помощи, как больным, – надо только подмазать районного врача и получить справку, что ты стал морфинистом не по своей вине, а попал в аварию, или у тебя рак, или туберкулёз позвоночника, боли. Ампулы можно было прикупать у медсестёр скорой.

Наркотики возникли в Тбилиси сразу после указа Шеварднадзе от 1974 года “Об усилении борьбы с наркоманией” – из этого указа все вдруг узнали, что заниматься наркотой очень выгодно! Цены подскочили, ибо возросла опасность загреметь на большой срок. И чем больше по ТВ и новостям шло информации (а среди людей – сплетен и слухов), тем стремительнее всё разрасталось. По своим домашним аптечкам стали рыться и шарить даже люди, далёкие от этих игр. Один из знакомых студентов ездил в Рачу[46] к дяде-ветеринару и привозил оттуда списанные двадцатикубовые ампулы пятипроцентного конского морфина, одна валила с ног двадцать человек…

– Эй, жив, партнёр? – услышал Кока.

Это подошёл Нугзар.

– Музыку слушаешь? – Рядом в кафе громко играл джаз.

– Да, приятно, – с трудом приоткрывая веки, ответил Кока, подтягиваясь, как в школе, когда входит учитель.

– Ну-ну… Сатаны нет? Я ещё погуляю! – И Нугзар удалился.

А Кока опять провалился в Тбилиси. И музыки в районе было много: в одно окно лился Бах, с другого балкона звучала скрипка, справа заводили народные песни, а мама Коки до развода часто играла Шуберта и Листа. Всё это мешалось с криками детей, стуком мяча, громкими разговорами, пением и сигналами машин. Наверно, это и было счастьем: жарким летним вечером лежать на тахте, когда открыты все двери и окна, благодатный ветерок гуляет по квартире, снаружи слышатся голоса, звуки нард, возгласы детей, скрип велосипедных шин, гулкие удары мяча. А ты уже набегался, ужин готов, а по телевизору покажут “Кабачок 12 стульев”, со стройными пани и весёлыми панами. И бабушка опять начнёт гадать: настоящие это поляки или только притворяются. Трепет птичьих крыльев, крики разносчиков, тепло, запахи лаваша… Вокруг всё хорошо, а впереди – вся жизнь. Больше ничего и не нужно на свете…

– Эй, Мазало, проснись! – Это Сатана стоит над головой. Нугзар маячит за его спиной. – Вставай! Пошли по магазинам! Корешам подарков купить. Вот пара штук гульденов, разменял. Ты же по-ихнему балакаешь?

Кока зашевелился, вставая со ступеньки.

– А… Я… Нугзар же знает голландский? Я лучше пойду… – попытался он отвязаться от этой истории, но Сатана строго обронил:

– Нугзар не любит с халдеями базарить, западло ему.

И Кока сник, чувствуя, как из Сатаны струится зловещая ощутимая сила, обволакивает и парализует, заставляя подчиняться и не прекословить. “А, что с меня взять?! Мне нечего бояться! У меня ничего нет!” – думал он, шагая за Сатаной, – тот мощной лапой пробивал проход в людском скопище.

Время шло к пяти. Народу на улицах прибавилось. Многоликая толчея: туристы цепочкой, арабы по делам, бесконечные велосипедисты, пугающе вылетающие из-за спины. Какие-то типы в пёстрых одеждах, парочки в обнимку, клерки в костюмах, безумные нищие. Обкуренные до остолбенения типы. Из витрин пялятся девки в бикини и чулках по ляжки. И всюду вьётся дымок марихуаны, хотя Кока её не жалует.

6. Дэмокрациа!

По дороге решали, куда идти – выбирать костюмы, обувь, сувениры?

– Ты веди нас в дорогие магазины, – говорил Сатана, расстегнув дублёнку и осоловело поводя массивной головой. – Чтобы ништяк вещи, а туфтовых нам не надо. Это чего? Китайский магазин? Не надо! Мы вчера в китайском ресторане обедали. Синг-синг, орера! Негодное хрючево! Суп из шести залуп!

Нугзар шевельнул уголком рта:

– Он там всех с ума свёл. Заказал пять порций супа, слил их в большую плошку для мытья рук, накрошил туда рис и съел. А потом утку целиком навернул. А их дурацкую водку – саке – выпил прямо из горлышка, целую бутылку, не отрываясь – все повара вышли из кухни смотреть!

– Ну и что? Их пять порций – что наша одна. Тоже мне, китайцы! Это же недоноски косоглазые, а не люди! – отмахнулся Сатана. – А в утке мяса вообще не было, одни кости. Этай уткэ мат эбал! – залихватски добавил по-русски. – И ещё эта херня безвкусная, бледные палочки… Да, спаржа!.. Как можно её хавать?.. У нас в камере её бы в очко спустили, а эти – нет, шамают, орера!..

В магазине он стал брать всё подряд. У кассы собралась внушительная горка вещей. Продавцы с одобрением и любопытством следили за ним.

– Что делать – три брата у меня, всем подарки нужны, – объяснял Сатана. – Потом отцу, друзьям, себе. Большой закупон!

Отправились в “Саламандер” за обувью. Их приход нарушил обычную тишину магазина. Начались примерки, Сатана никак не мог напялить новые ботинки на свои опухшие ноги и купил оптом четыре пары чёрных туфель сорок четвёртого размера в надежде, что кому-нибудь подойдут.

По ходу дела крал мелкие предметы вроде ручек, счётных машинок и безделушек, терял свои вещи – в трикотажном отделе забыл пакет, а в туалете кафе умудрился оставить бумажник, но вовремя обнаружил пропажу и ворвался в кабинку, испугав насмерть старичка, зашедшего туда по своим простым, но долгим простатным делам.

Коробок и пакетов собралось столько, что решено было отвезти их на такси в гостиницу, а заодно взять напрокат машину. Спрашивать, зачем им машина, Кока посчитал излишним, и вообще хотел уйти, но Сатана не отпускал:

– Стой! Куда? С нами пойдёшь!

Кока попытался отговориться тем, что его ждут, но Сатана отмахнулся, как от мухи:

– Ерунда! Кто там тебя ждёт? Мы что, каждый день встречаемся? Вместе покайфуем, а потом иди куда хочешь. Кто держит?

На такси быстро доехали до гостиницы. Прокат машин оказался в холле. Нугзар и Сатана направились к стойке. Выяснилось, что помимо денег надо иметь права, адрес в Голландии и кредитную карточку. Сатана начал было спрашивать, что за карточка, а Нугзар, что-то подсчитав в уме, спросил, сколько стоит машина, если купить за наличные.

– Чтоб ездила, конечно.

– Тысячи две-три, – подумав, ответил клерк.

На этом разговор окончился. Сатана приказал Коке:

– Подожди тут, потом в город поедем.

И они направились со свёртками и кульками в лифт.

Кока, выпив воды, устроился на диване в холле. Тбилиси не отпускал. Нугзар чем-то напоминал ему дядю Ларика. О, его дядя Ларик, великий человек! Майор милиции, он не раз вызволял Коку из трудных ситуаций. Он – щит и меч семьи, защитник, добытчик и даже могильщик. С дядей Лариком необходимо обговаривать все житейские проблемы и мирские дела, ибо лучше него никто не знал, где достать финские обои и чешский кафель, свежую зернистую икру к именинам и барашка для поминок, бандаж из собачьей шерсти для бабушки и очки для дедушки. С одинаковым почтением его приветствовали мясники на Дезертирке[47] и нищие на кладбище Кукия, менты и биржевики, целыми днями стоящие “на бирже”, на углах недалеко от дома. Никто лучше него не мог ответить, почём газовые плиты и кто заведует квартирами в горсовете, сколько дать в лапу управдому и как найти приличных маляров, что подарить ректору с просьбой о каком-нибудь балбесе и сколько берут за уроки пения, где живёт самый лучший бальзамировщик и как отвязаться от военкомата, сколько стоит осетрина у бакинских проводников и как решить вопрос текущего бачка.

Двухметрового роста, он пятернёй поднимал с земли баскетбольный мяч, а женщины украдкой разглядывали его огромную фигуру и большие руки, тщетно скрывая в глазах немой, но жгучий вопрос. К тому же дядя Ларик был абсолютно лыс, а женщинам, как известно, нравятся лысые (наверно, блестящие шары голов подсознательно напоминают им залупу).

Всю эту “ерунду с перестройкой” дядя Ларик очень не одобрял: раньше все его боялись – ещё бы! Майор, комендант громадного корпуса МВД-КГБ (с подвалами и камерами), в высоких коридорах которого даже он казался среднего роста, хотя в его лапищах автомат Калашникова выглядел пистолетом. Прежде деньги приносили ему в конвертах и портфелях, а теперь приходится якшаться со всякими выскочками.

– Ибиомать! – сердился он. – Раньше только и радости было в Москву на пару дней слетать, в ресторанах покутить, девочек пощупать, а сейчас?.. Бензина нет, самолёты не летают, поезда не ходят, машины не ездят, денег нет!.. На хрен кому такая перестройка сдалась?.. Эти кастрюлеголовые не лучше прежних! Всё разворуют и смотаются, а нам расхлёбывать!

…Кока несколько раз открывал глаза, думая, не лучше ли сейчас встать и убраться подобру-поздорову?.. Где будут его искать?.. И зачем?.. Но стыд от побега удерживал, хотя он и предчувствовал, что всё это добром не кончится.

Пока колебался, эти двое спустились. Нугзар прикладывался к маленькой бутылочке с коньяком. Сатана, красный и оживлённый, не переставая курил, крутил клок волос. С сигаретой полез в такси, но водитель указал на табличку с просьбой не курить.

– Я их мать!.. – загорячился Сатана. – Как это – нельзя курить?.. – И начал ругать и эти сраные правила, и эту ебучую Европу. – На хер мне это всё? – говорил он, обращаясь к Нугзару и, казалось, продолжая какой-то прежний разговор. – У нас где хочешь и кури, и пей, и пой, и плюй, а здесь то нельзя, это нельзя!.. Тюрьма, что ли?.. Зона?..

Нугзар скучающе слушал. Когда окончился очередной пассаж, обронил:

– Решай сам. Твоя жизнь. Там ты или подохнешь от передоза, или пойдёшь на тюрьму, а тут можешь выжить. Я дам тебе первые деньги, а дальше сам смотри.

Сатана, остывая, буркнул:

– Не грузи, прошу по-братски!

– Грузят баржу арбузами, – не остался в долгу Нугзар.

Сатана схватился за спасительный клок:

– Не надо мне ихнего ничего! Не надо! Лучше я буду дома во дворе в Сабуртало в секу[48] играть, чем тут на них шестерить! Или в Москву дёрну, там бабок навалом, всем хватит. Там всё моё, всё понимаю, людей знаю, все главные воры в Москве меня знают, а тут что? Всё чужое! Как собака – без языка! А я по-русски в зоне хорошо научился. Эст, гражданын началнык! – похвастался он.

– Каждый решает сам, – повторил Нугзар.

В центре на площади Беатрикс они отпустили такси. Нугзар был чем-то озабочен и невпопад отвечал на вопросы Сатаны.

– А такие серные бани, как у нас, тут есть?

– Нет.

– А горы тут есть?

– Нет, равнина.

– А чклинти-хвели[49] тут есть?

– Есть похожий, моцарелла.

Сатана торжествующе вцепился в свой вихор:

– Вот видишь! А что фашисты с бедным Валико сделали, помнишь?

– Что? – без особого интереса отозвался Нугзар.

– Как что? Забыл?.. – Сатана даже остановился от удивления. – Рэалние нэпониатки! Бедный Валико хотел в Германии “мерс” купить, у него мечта была – на “мерсе” шариться. И что? Большой хер пососал!

Выяснилось, что Валико, решив купить в Германии “мерседес”, пошёл в свою сберкассу в Тбилиси деньги снять, чтоб за машиной ехать. В банке ему говорят, что денег нет, и посылают в центральный банк, где тоже говорят, что деньги из Москвы не поступают, ни рублей, ни валюты нет, одни купоны, хаос, но они могут дать какой-то чек – по нему деньги где хочешь возьмёшь. Валико обрадовался – давайте чек! Вот добрался он до Франкфурта, зашёл в банк, где цветок нарисован, удивился – банк на банк не похож, очередей нет, людей нет, только два фраера по телефону клювами щёлкают! Такая педерача! Он им чек показывает, те зовут кого-то. Приходит сопля в галстуке, смотрит и говорит, что чек выписан на Америку. Валико удивился – как так?.. Начал просить: по-человечески разберись, как брата прошу, “мерс” купить надо, дети ждут, родня из деревни приехала смотреть. А он, фашист холуёжный, на полный отказ идёт – ничего сделать не могу, чек на Америку выписан. Что же, синг-синг, бедному Валико в Америку пилить?.. Тогда Валико начинает просить: брат, может, в Америку позвонишь, узнаешь, что к чему?.. Тот, галстучная падла, ни в какую… У нас бы стопроцентно позвонили, помогли. А тут – нет!

Нугзар туманно заметил:

– Наверно, не тот бланк заполнили в Тбилиси.

– Здесь, если тебе что-то полагается, – не откажут, – добавил Кока.

– Да показуха всё это! – в сердцах возразил Сатана. – Они тебя дурят, а ты веришь. Дурачок!

– Кто? Я дурачок? – опешил Кока.

– Ты, кто же ещё? Тебе что, давно не попадало, а? – нагло ощерился Сатана и грубо схватил Коку за отворот куртки, но Нугзар оттолкнул его руку:

– Прекрати!

Они забрели на летучий базарчик неподалёку от собора: лотки с фруктами и овощами, сыры, ширпотреб, дешёвое тряпьё, сувениры.

Сатана бесцеремонно взял с лотка помидор и, махнув рукой обомлевшим продавщицам, попросил Нугзара попробовать его и сравнить с нашими, особенно из села Чопорти.

– Разве наши помидоры не самые лучшие в мире? В газетах тискали, что англичане приехали, попробовали наши помидоры и сказали – самые лучшие в мире! Разве не так?

– Так, так, – соглашался Нугзар, поглядывая по сторонам. – Знаем! – Но Сатана стал настаивать и почти насильно заставил его откусить кусок (хотя Кока видел, что Нугзару этого явно не хотелось).

По тому, как Сатана чесался и беспрерывно курил, видно было, в номере гостиницы он времени зря не терял. Его лицо из розового стало землистым. Неугомонный, он перезнакомился со всеми продавщицами и просил Коку объяснить одной приветливой голландочке, что самые лучшие помидоры растут в Грузии, в селе Чопорти, что помидоры надо класть черенком вниз, а не наверх, и что такой нежной кожицы, как у чопортских помидоров, он ещё в жизни не встречал.

– Как у вас кожа, такая мягкая, хорошая! Цацуля! – попытался он погладить продавщицу по щеке – та в испуге отпрянула.

Но Сатана не унимался.

– Вот, это разве яблоко? – Он быстро обглодал яблоко, а огрызок с размаху швырнул на землю, вызвав панику у прохожих. – Гадость! Орера!

Потом стали не спеша обходить собор. Сатана с интересом рассматривал курчавые от каменной резьбы стены. Притих.

– Вот это да… – вертел он головой, – вот это строили, а?.. У нас таких нет…

Нугзар подтвердил:

– У нас другие, на тысячу лет старше… А ты что такой невесёлый? – спросил он у Коки.

– Да так, много всякого… – не стал тот вдаваться в подробности.

Нугзар повертел в руках очки:

– Ты один живёшь? Или с женщиной? Женат? Семья есть?

– Один. А женщины… – Кока махнул рукой, – они тут совсем другие…

– Свободные слишком? – усмехнулся Нугзар, а Сатана сказал:

– Сейчас у нас тоже полное блядство пошло. Целку в городе не найти. Пацаны на зоне всё мучались – как бабы себя ведут, пока они на зоне залипают?.. Ревность, лац-луц! Рукы-ногы поднимала, ничэво нэ пониала!

Сделали привал в кафе. Пока официантка ходила за чаем, Сатана вытащил из кармана дублёнки газетный свёрток, там оказался стеклянный шприц с иглой, заправленный жидкостью коньячного цвета. Нагнулся и под столом, задрав штанину, вколол в икру, бормоча:

– Всё равно прихода нет, можно и под кожу пустить. Ох!.. – Он успел сунуть пустой шприц в карман, прежде чем начал глубоко отдуваться, краснеть, расчёсывать голову, шею, грудь. Чухался всё сильнее, привстав со стула и бормоча: – Как это – прихода нету?.. А это что?.. Не приход?.. Путиовая чухлама пашла!..

Наконец, побурев полностью, прохрипел:

– Мне плохо, воздуха нет! – рывком поднялся и, шатаясь, побрёл к выходу.

Нугзар молча положил на стол десятигульденовую, и они пошли за Сатаной – тот, качаясь, брёл между столов, задевая полой дублёнки сидящих людей, натыкаясь на стулья и разгоняя официантов.

На улице Сатана пришёл в себя, отсиделся на скамейке. И они пошли дальше. Около большого универмага Сатана вдруг вспомнил, что обещал какой-то бабе купить в подарок чёрный лифчик и ажурные трусы с чулками в клеточку.

– Какое время лифчики покупать? Какие трусы? Ты что, спятил? На себя посмотри – еле идёшь! – недовольно возражал Нугзар, но Сатана только отмахивался, рисуя в воздухе округлые линии:

– Ляжки – во!.. Сиськи – шары!.. Обещал!..

Он вошёл в магазин. Они потащились следом. Поднялись на второй этаж.

Проходя мимо одной из стоек, Сатана смахнул что-то в карман. Это заметили не только они, но и продавец, вышедший из примерочной; он достал из нагрудного кармана рацию и что-то сказал в неё.

– Звонит охране или ментам, – предупредил Кока.

– Да. Я видел, – негромко ответил Нугзар.

Ускорив шаг, они нагнали Сатану, Нугзар зло зашипел ему в спину:

– Спятил? Выкинь факт! Менты видят!

Но Сатана отмахнулся:

– Чего?

Они ещё ехали по эскалатору, а внизу их уже поджидали два полицейских.

– Stop! – сказал один из них. – Laten we opzij gaan![50]

Делать нечего. У Коки ёкнуло сердце: “Обшмонают, фальшаки найдут… Дури кусок у Сатаны… Шприц, героин, оружие…”

Их завели в комнату. Копы, молодые и розовощёкие, вежливо попросили Сатану выложить всё из карманов на стол. Сатана покорно выложил на стол два новеньких бумажника с ценниками.

– Diefstal![51] – сказал один коп.

– Какая кража? Мы как раз шли платить, вы нас остановили раньше, чем мы до кассы дошли! Мы просто заговорились! – сообразил сказать по-немецки Кока.

Сатана покопался в карманах дублёнки, усердно потряс полами, показывая, что у него ничего больше нет. От этой тряски из кармана выпал допотопный стеклянный шприц, зазвенел на полу, но не разбился.

– А это что такое? – уставились полицейские на пол.

– Диабет, – вполголоса проговорил Нугзар, сделав грустное лицо.

Сатана тоже развёл руками:

– Лац-луц – диабет!

– С детства мучается, – добавил Нугзар.

– Ваши документы! – кисло произнёс коп пониже, уставясь на Коку бессмысленно-синими глазами.

Кока показал французскую медицинскую карточку. У Нугзара и Сатаны с собой ничего не было.

– Нам нужны их паспорта! Где они? Кто они вообще такие? – спросил у Коки коп.

– Туристы, – ответил тот, а Нугзар подтвердил на голландском:

– Я живу в Нидерландах, а это – наш гость из Грузии. Может, слышали?.. Кавказ? Сталин? Шеварднадзе?

– Шталин?.. А почему ваш гость ворует вещи? – не повышая голоса, спросил полицай. – Где ваши паспорта?

– В гостинице, – выдавил Нугзар.

– Сейчас едем туда.

Услышав это, Нугзар побледнел и украдкой запихнул свёрток с долларами поглубже в карман плаща. Но делать нечего – когда полиция спрашивает, где паспорта, надо точно указывать, где они, не то через пять минут тут будет десять полицейских. Коп пониже написал протокол, зафиксировав, что ущерб за два бумажника составляет 88,45 гульдена, а коп повыше, поколебавшись, разрешил Сатане поднять шприц, но жестом показал на мусорное ведро – выбрось, мол, грязный.

Сатана ухмыльнулся, пряча шприц:

– Какой умный!.. Это дедушкин баян, счастливый; как выкинуть, орера?.. Э, мая дэдушька! Ноу-ноу!

Коп пожал плечами. Нугзар вздохнул.

По дороге в гостиницу Нугзар и Сатана перекидывались тихими словами. В гостинице молча двинулись по коридорам. Остановка. Нугзар открыл дверь и отступил на шаг, но полицейские не вошли, сказав:

– Вынесите паспорта!

– Вот это порядок, – пробормотал Нугзар и исчез в номере. Остальные ждали у дверей.

Нугзар появился с бутылкой коньяка Hennessy и паспортами.

– Сувенир! – вместе с паспортами протянул бутылку.

Полицейские покачали белобрысыми головами: “Is verboden!”[52] – и стали на портативном приборе набирать номера паспортов. Проверили. Всё в порядке. Записав номера, паспорта вернули.

– Обо всём остальном вас известят письменно! Ваш адрес у нас есть! – сказали копы Нугзару, козырнули и удалились. Им обалдело смотрели вслед.

– Не вошли!

– Не обыскали номер!

– Никого не обшмонали!

– Не повязали!

– Шприц вернули!

– Лекарства не нашли!

– Не искали!

– Известят!

– Письменно!

Кока вспомнил, что Лясик говорил: в Голландии, если украденные вещи стоят меньше ста гульденов, дела не заводят, только взыскание и штраф. Он сказал об этом Нугзару.

– А ты ругал демократию! – напомнил Нугзар Сатане.

– Ва… Дэмокрациа!.. Хорошая вещь, мамой клянусь! – протянул Сатана. – Это надо же! Явно видят, что мы в кайфе, – и ничего? У нас бы за один баян пять тысяч отняли! А тут – нет! Лац-луц – и дэмокрациа! Ну, пошли, по стаканчику за спасение! А этот, смотри, какой понтовый подельник оказался! – хлопнул он Коку по плечу. – Отмазал нас! “К кассе идём” – ха-ха! Молодец! Ништяк! Будет тебе премия!

– Скажи, тебе очень нужны были те сраные бумажники? – поинтересовался Нугзар, тяжёлым взглядом сверля Сатану. – Что, деньги носить негде? Я же тебя предупреждал! Нет – он тащит и тащит что попало, всякую дрянь! Я тебе сто бумажников куплю, если хочешь, но не позорь меня!

Сатана примирительно вздохнул:

– Хотел ребятам в районе подарить.

– Чуть нам срок не подарил! – И лицо Нугзара стало узким и холодным.

Сатана развёл руками:

– Лац-луц? Синг-синг? Что-та стали дэти зиабнуть, не пара ли нам дэриабнуть? – добавил по-русски и разлил коньяк по стаканам.

И все облегчённо выпили за демократию.

7. Разбой

Очнулся Кока под утро. Где он?.. Что это?.. Слабая полоска света из-под шторы… Стол, лампа, диван… Он лежит на раскладном кресле… Туфли сняты… Накрыт пледом… Из-за двери доносится храп…

Кока подобрался к двери, заглянул в щель. Так и есть!.. В полутьме видно: Сатана раскинулся на постели, храпит во всю мощь. На диване маячит тело спящего Нугзара. Комната завалена пакетами и вещами. Значит, он в гостинице, у бандитов в люксе, а не в полиции, больнице или морге, что уже хорошо.

Он на цыпочках вернулся на место, притих. Башка трещит с похмелья. Что было вчера? Как ножом срезало. Пили, курили, нюхали… Ничего особого не помнится. Пару раз Сатана куда-то уходил, приносил. Кока с Нугзаром играли в дорожные нарды и беседовали о разном. Кока отважился спросить, зачем Сатана спрашивал про Арчила Тугуши, на что Нугзар пьяновато махнул рукой:

– Ерунда! Сколько я его знаю, он всё время хочет кого-нибудь украсть для выкупа! Забудь! – И добавил странное: – Ты, я вижу, парень неплохой. Держись от Сатаны подальше! Он тебя до добра не доведёт!

Легко сказать “держись подальше”, когда сам Сатана держится поближе, не даёт уйти!..

Сейчас Кока хотел пить и в туалет, но долго не решался пройти мимо спящих.

Не выдержал. В носках, на цыпочках, пробрался в ванную и ощупью вернулся на своё место, на всякий случай проверив, тут ли карточка. По этой медицинской французской карточке после Маастрихта можно кое-как передвигаться по Европе. Тем более что в поезде Париж – Амстердам, так называемом кокаин-экспрессе, контролёры в основном ловят чёрных мигрантов, а на приличных людей мало обращают внимания, ибо знают, что приличные люди едут на выходные в Амстердам, везут с собой наличность, закидываются там дурью, посещают жриц любви в красном квартале, а к понедельнику возвращаются в Париж на работу. Чего их останавливать? Наоборот, пусть едут, пусть побольше валюты ввозят в Голландию, чтобы наша умная страна процветала!

Но зачем он тут? Что от него надо Сатане? И что с него, Коки, взять?.. Так, безденежный, безнадёжный кайфарик, что и курицы не обидел с детства. Когда соседка попросила зарезать хохлатку, и он важно направился с ножом и курицей в подворотню, где обычно рубили на праздники головы птице, навстречу ему ринулась его мать Этери с криком, чтоб Кока не смел убивать живое существо! Никакое!.. Никогда!.. Досталось и соседке, хотя та удивлялась на весь двор: что такого, что́ он – не мужчина, курицы зарезать не может? А руки Коки навсегда запомнили беспомощное трепетание обречённого создания.

…Кока то проваливался в сон, то пробуждался, мысли путались. Вспомнилось, как Сатана кинул его с паспортом: в тбилисском аэропорту одолжил у Коки паспорт, якобы взять билет, потом исчез в туалет, а оттуда незаметно ушёл на посадку и улетел в Москву, а дальше в Париж.

Он всегда был такой, Сатана. В Тбилиси являлся в самые неожиданные моменты и отнимал всё, что видел! И никто ничего не мог ему сказать. Боялись, зная непредсказуемость ответа и его связь с опасными людьми. Даже Нугзар обходится с ним с некоторой осторожностью, а это говорит о многом.

Время от времени Коку посещала мысль тихо встать и уйти – Сатана опять что-то явно замышлял, в противном случае зачем бы он таскал за собой Коку? Чтобы порошком угощать? Смыться, пока они дрыхнут? “Нет! Это будет не по-мужски – по-блядски!”

От того, что не может встать и уйти, Кока чувствовал себя ребёнком: так однажды в детстве на набережной большие мальчишки играли в футбол, его поставили на ворота и не давали уйти до позднего вечера. Кока чуть не плакал от бессилия, торча в проклятых воротах, но не отваживался бежать.

И ещё держала на диване мысль о том, что через пару часов начнётся ломка. Он уже несколько дней унавоживает своё тело, теперь уже герыч – хозяин-барин, а ты слуга, идущий туда, куда укажет владыка! Может, у Сатаны осталось лекарство?

Он ещё мельком думал о том, что за два дня трижды побывал на острие полицейского ножа: у Лясика с передозом, в арабской лавке с фальшаком, в магазине с ворованными бумажниками…

Когда Кока в очередной раз пришёл в себя, то услышал из-за двери голоса́. И стал вслушиваться с волнением, надеясь узнать свою участь.

Голос Нугзара говорил:

– Если знаешь, почему не делаешь?

Голос Сатаны отвечал:

– Знаю, не езди по ушам! Лучше скажи, что за картинки у тебя под кроватью лежат? Ну, которые мы переныкать должны?

Нугзар:

– Пока ты за колючкой был, я тоже пару гешефтов тут провернул. Но раньше, давно… Сейчас, ты знаешь, я в полном завязе… Есть маленький городок около Ниццы…

Сатана:

– Пиццы?

Нугзар:

– Ницца – город на море, богатый. Около него – маленький городок, а там – музейчик. Накол от Чёрного Гогии пришёл… Звонит он мне из этой Ниццы, где со своей бабой Наташкой отдыхал, приглашает приехать, дело есть, мол, хорошее. Я тогда уже тут, в Голландии, прятался от угро. Без денег был, решил съездить. То, сё, по барам в Ницце гуляем, и Наташка рассказывает про этот соседний городок, где есть музей, а там – несколько ценных картин. И висят они так, что нагло сорвать и унести вполне можно. Поехали туда, осмотрели. Пустили Наташку со стариком-сторожем пококетничать – она, путана, хорошо по-французски чесала, в инязе раньше училась. Старик нюни распустил, всё вывалил. Выяснилось – полиция далеко, к музею надо ехать по пешеходной зоне, всегда забитой людьми. Музей частный, маленький, на три зала. Охраняется стариком-сторожем и пожилым вахтёром. В общем, сделать можно…

Сатана:

– Ну и?..

Нугзар:

– Ну и ну. Закон знаешь: заходи тихо, бери мало, уходи быстро. Чёрный Гогия связал галстуками старика и вахтёра так крепко, что они не могли ни развязать узлов, ни оторваться друг от друга… Картины срезали, в окно сиганули – и всё! Я Гогии треть картин отдал, а остальные забрал. С тех пор лежат. Боюсь их продавать, они наверняка в розыске, а мне деньги сейчас не нужны. Надо их перепрятать. Неизвестно, что Гогия со своими картинами сделал, чтоб соучастие не пришили…

Сатана:

– Чисто сотворили, клянусь мамой! И чего в этих картинах? За что эти тупяки такие бабки платят, а, Кибо? Объясни! Миллионы? Козлы! Как за краски и кусок паршивой тряпки столько башлять? Машина там или дом – понимаю, но за краски, за кусок гнилого мешка? Лимоны, орера! На зоне пацанва говорила, одна картина может лимон баксов стоить!

Нугзар:

– Лимон? Лимоны! Много лимонов! Не за краски платят, а за энергию.

Сатана:

– Подожди, как брата прошу! Что за энергия? Лампочка, что ли?

Нугзар:

– Вроде. Вот ты же говоришь, ходишь, живёшь. Это энергия. Её ты получаешь из пищи и питья. А ну если тебе есть-пить не давать?

Сатана:

– Подохну стопро. Коньки откину.

Нугзар:

– А это что значит? Энергия кончилась. Если в машину бензин не залить – не поедет. То же самое и с картинами – когда их художник рисует, он в картины свою энергию вкладывает, а потом она постоянно на людей сочится…

Сатана:

– Не смеши меня! Сказки всё это! Энергия-шменергия! Если им так интересно на картинки смотреть, то чем фото хуже?

Нугзар:

– Тем, что на фото может попасть и хвост осла, и ухо собаки, и какой-нибудь пьяница, – короче, то, что тебе не надо, но в кадр попало, а художник, если рисует хвост, или ухо, или пьянчугу, то знает, зачем он это делает.

Сатана:

– Хватит мне уши греть, орера! Главное, что бобры за эту хрень большие бабки платят: положи десять лимонов зелени – и лац-луц, любуйся своим хвостом, сколько влезет!

Нугзар:

– Ладно. Заканчивай струшню. Если хочешь поймать этого придурка, надо собираться. Через два часа мы должны быть в аэропорту, его рейс прилетает в 12:37.

Сатана:

– А чего там делать? Синг-синг – и готово! Будет знать, как в Голландии станки для своего долбаного цеха покупать! Чэши фраэра, пока линиаэт! Гориачи бублыки длиа нашэй публыки!

Нугзар:

– До машины два зала идти, полиции полно. Шуметь начнёт, хипеш поднимет, а тут ты с волыной? Оружие оставь. Не хватило тебе вчерашних ментов?

Сатана:

– Сегодня всё ништяк будет. Простая делюга. Я в аэропорт вообще не сунусь – будем в машине ждать, а он выведет…

(“Он – это я!” – понял Кока с холодком в животе.)

– …Он с этим придурком из одного кутка, знаю я их всех, молокососы и фраера. И они меня хорошо знают. Он выведет – а дальше моё дело, орера!

Молчание. Какие-то звуки, шуршание, стуки.

Сатана:

– Где баян? На столе не видно? Кибо, а ты почему с ширкой завязал?

Нугзар:

– Надоело. Я сейчас по-другому живу. Покоя хочу. И ещё одна просьба – не ругайся столько. Это плохо для человека и для всех вокруг. Я сам не ругаюсь и слушать этот мусор не намерен.

Сатана:

– Ты случайно в церковь не ходишь?..

Нугзар:

– И в церковь хожу, иногда. И тебе советую.

Сатана:

– Жгут отпусти… Медленно… На кончике сидишь… Всё, пускай!..

(Кока, поняв, в чём дело, рванулся было попроситься в долю, но успел всё-таки рассудить, что наверняка поздно – Сатана разве лекарства оставит?! Поэтому затих и стал слушать дальше. Что замышляется в аэропорту с его участием? Кого куда вывести? Ох, плохо!)

Нугзар:

– Надеюсь, завтракать не собираешься?..

Сатана:

– А что, можно! Уф, хорошо… Лёгкая рука у тебя, брат!..

Шуршание, щелчок зажигалки, запах гашишного дыма дошёл до Коки.

Мысль о том, что у Сатаны могла остаться дурь, пересилила все другие эмоции, заставила надеть туфли и выйти в комнату.

Нугзар лежал на диване. Сатана сидел у стола, где валялись обрывки целлофана, ложка, сигаретные фильтры, шприц с кровью, банки кока-колы, кусок чёрного гашиша, лимон, какие-то пузырьки и коробочки, зажигалка, сигареты, остатки еды, пустые бутылки из-под вина, коньяка, минералки.

При виде Коки Нугзар оживился:

– А, вот и наш юноша! Как спалось, партнёр?

Кока вежливо ответил:

– Хорошо, спасибо. – И не выдержал: – А для меня ничего не осталось? Раскумариться?

Сатана ткнул волосатым пальцем в целлофан:

– Есть малость. Будешь?

Кока благоразумно решил занюхать порошок, после чего расправил плечи и набрался смелости спросить, можно ли принять душ.

Сатана был благодушен:

– Конечно. И побрейся, если хочешь, – там новые лезвия. И свою рвань вонючую выкинь! Я тебе ништяк подарю! – Он порылся в груде одежды, кинул Коке рубашку с диковатыми чёрно-жёлтыми узорами. – И трусы бери, если надо! – Он пошевелил груду, где среди прочего чернели стопки носков и связки разноцветных трусов.

“Твои трусы бегемоту впору! Да и странно как-то – трусы брать в подарок. Не с намёком ли?..” – подумал Кока, заходя в ванную и не зная, надо ли запирать дверь. Закроешься – скажут: ты что, баба? Не закроешься – тоже как-то неуютно: а ну войдут, а ты голый! Засмеют же!

Стоя под душем, Кока вспоминал, как он первый раз встретился с Сатаной. Квадратный зверюга ворвался на хату, где они варили раствор ханки, бесцеремонно перелил себе в пробирку почти всё и без слов ушёл. И никто даже не пикнул, хотя их было пятеро. Только повторяли: “Что делать?” – и чуть не передрались за остаток.

После душа Кока, умыт и выбрит, в чёрно-жёлтой рубахе, скромно сидел на пуфике. Нугзар шутил, что в этом прикиде Кока похож на молодого босса мафии где-нибудь во Флориде. Сатана разрывал остатки жареной курицы, в порыве доброжелательности усиленно предлагая крылышки Нугзару и Коке, поминутно вскакивал, кружил по номеру, как пёс, от прилива сил, курил без остановки, кидал на стол обглоданные кости. Нугзар от крылышек сухо отказался, а Коке кусок в горло не лез из-за сумбурных мыслей, что́ именно задумано ворами и какая ему, Коке, отведена роль в этом явно опасном деле.

Но спросить не решился, только пробормотал:

– Мне домой надо бы…

Сатана, уплетая кусок багета, ухмыльнулся:

– Твой дом – тюрьма, ха-ха! Всем надо! Мне что, не надо? Мы тебя подвезём, куда хочешь. Не так ли, Кибо? Подвезём коллегу? – На что Нугзар неопределённо поморщился.

Сатана, смахнув объедки, начал одеваться. Искал свитер побольше, чтобы прикрыть пистолет за поясом. Ворошил одежду, приговаривая:

– Я тех не понимаю, кто носит волыну сзади за поясом. Ведь впереди всегда быстрее выхватишь? А?

На что Кока из вежливости согласительно наклонил голову, хотя понятия не имел о предмете, а Нугзар безучастно поинтересовался:

– Ты как волыну и бабки провёз? В чемодане? Сдал в багаж?

– Да, рискнул. Проканало.

Они собрались. Кока ещё раз попробовал отмазаться, но Сатана пробормотал с угрозой:

– Уйдёшь, когда отпущу. От тебя много не надо. Одного человека позовёшь – и всё, лац-луц, готово, свободен! На́, лучше нюхни ещё, чтоб не киздел без дела, как Троцкий!

И сунул ему остатки порошка в целлофане. Кока взял, но твёрдо ответил:

– Меня правда ждут. И при чём тут Троцкий?

– Троцкий убил Ленина, Сталин убил Троцкого – лац-луц, орера! Одевайся! – Сам Сатана напялил суровую куртку с нашивками Security.

Когда они вышли из гостиницы, Кока по инерции направился к такси, но Сатана грубо схватил его за руку:

– Куда! Нам туда! – и повёл к невзрачной машине, за руль которой уже садился Нугзар.

“О, вчера успели машину купить! Или украсть!” – подумал Кока, влезая на заднее сиденье. Надо же, всё доведут до итога, из всего найдут выход, можно только позавидовать. Сам Кока чуть что – посылал всё к чёрту, а эти – нет.

Поехали. По дороге Кока украдкой нюхнул щепотку. Закрыл глаза как бы в дрёме, на самом деле напряжённо вслушивался в голоса Нугзара и Сатаны – вдруг выявится, что́ ими задумано? Нутром ощущал опасность.

Нугзар:

– Я отвык от руля, на велосипеде езжу. До бюро десять минут пешком.

Сатана:

– Бюро!.. Велосипед?.. Синг-синг, орера?..

Нугзар:

– Здесь все такие. Сидят по конторам, бумаги пишут.

Сатана:

– Чёрт бы их побрал! Лучше расскажи, как ты про ту лимонную марку узнал?

Нугзар:

– Ты уехал, а я остался в Амстердаме один. Денег совсем ничего. Побрякушки никому не нужны. Думал – придётся за старое браться. А это значит – опять тюрьма, опять сидеть. Не хочу больше. Хватит! Ни в их шикарных тюрьмах, ни в наших вшивых зонах – нигде! А марку эту я тогда в столе у гинеколога взял… ну, которого мы с тобой обнесли… И попалась она мне на глаза, когда я уже вещи укладывал, чтобы назад в Тбилиси ехать. Решил отнести, показать. У первого же продавца в магазине марок руки затряслись – дрожь унять не мог. Предложил тысячу гульденов. Второй предложил две. Тут я понял, что надо проверять по-настоящему. Снял фото и послал в Королевское общество филателистов. И выяснилось, что это марка называется “Тифлисская уника”, в мире таких несколько штук, и стоит этот говённый кусочек бумаги много.

Сатана:

– Сколько?

Нугзар:

– Пол-лимона баксов.

Сатана:

– А тебе не кажется, что половина от этого пол-лимона – мои? Мы же вместе ломали ту хату!

Нугзар:

– Да ведь я мог тебе вообще ничего о марке не говорить! Ты знаешь, мне всё надоело – дела, деньги, бабы. Я сижу у печки, пью чай и читаю книги. Или смотрю новости, как мир с ума сходит. В зонах научился время коротать за чаем с книгой, спасибо большевикам. Приезжай и входи в полную долю – чего тебе ещё?.. Я буду и малым доволен. Купим тебе хату, жену найдём. Автомойку открой, бензоколонку или бар, бабки будут капать! Все гангстеры свои бары имели.

Сатана:

– Ты же знаешь – я могу жить только там, дома, в Тбилиси. Лац-луц – амба!

Нугзар:

– Там ты опять будешь не жить, а сидеть, даже если я дам тебе денег на какое-нибудь дело.

Молчание, сопение, шуршание, треск открываемой пачки сигарет.

Сатана:

– Может быть. Но по-другому не могу. Что мне здесь делать? Если я не могу братьев повидать, с племяшами выпить, тётю поцеловать, с друзьями в нарды поиграть – для чего тогда жить, орера?.. Я в своём убане утром выхожу – все меня знают, я всех знаю, и отцов их, и дедов, и братьев знаю. А тут я как собака бездомная, орера! Ничего не понимаю! Их понтов не разумею! Погоновожатых шугаюсь! Их понятий не держусь! Всё чужое, брат! Да и какой из меня деловик? Или прогорю, или в карты проиграю.

Нугзар:

– Напрасно так думаешь… Тут надавить, там наехать – и есть бизнес, а это ты отлично умеешь. Я-то сам этим не занимаюсь, у меня фонд.

Сатана:

– Что такое фонд, гапицеб[53]?

Нугзар:

– Такое место, где деньги собираются. А ты теряешь время на кидняки и всякую мелочёвку, хотя сидеть, если повяжут, тебе придётся много, как рецидивисту. Ты и так больше сидишь, чем по свободе бегаешь.

Сатана:

– Ну и что – выхожу же? Э, судьба такая, оставь меня! Я уже другим не буду. Это ты воровскую корону снял…

Нугзар:

– Сам снял. Ничего никому не должен! Бахва Гегечкори снял, Шермадин снял, а как их уважают в городе? Я за свои грехи расплатился сполна. Я другим стал. И тебе другую жизнь предлагаю.

Сатана:

– Нет, Кибо, тут я не жилец. Лучше я дома буду во дворе с соседями пиво пить, чем тут с этими петухами якшаться, лац-луц! Бесполезняк мне по ушам ездить! Пустоту рвёшь!

Нугзар:

– Твоё дело. Ты всюду по полжизни теряешь – а жив ещё! Сколько их у тебя? Из-за чего жизнью рисковать? Из-за отравы? Тут всё будешь иметь на блюдечке, только плати, а бабки я тебе гарантирую. Кстати, а почему тебя Сатаной прозвали? Что, в детстве детей обижал или кошек вешал?

Сатана:

– Каких кошек, что ты!.. Нет, просто я всё время вихры свои теребил, и они на голове рогом стояли. Вот как сейчас. Мать говорит: выйдешь во двор, сядешь под дерево, за всеми следишь и волосы крутишь без остановки. А кличка осталась. Это потом, лац-луц, я оборзел, а в детстве тихий был. Тихий, но стойкий. Ничего не боялся. Впэриод и с пэсниами!

Нугзар:

– А сейчас?

Сатана:

– А сейчас только смерти боюсь. Жить хочу. Жратва, питьё, девочки, кайф – что ещё надо? А мёртвый – что? Лежишь, как бревно.

Нугзар:

– Мёртвый не знает, что он мёртв. Ему всё равно.

Сатана:

– Нет, лучше я живой буду всё знать. Ещё успею в могилу. Лучше я сожру, чем меня сожрут. Близких я уважаю. С другими – так, по ходу дела… Вот недавно одного педрилу, птицу-говоруна с длинным языком, приговорили: в задницу дуло засунули и шмальнули… Самое то!.. Пуля блуждает в теле, все кишки рвёт, никакой эксперт не допетрит… И следов пороха не будет, надо только ствол поглубже засунуть… Да и кто будет в жопе у хмурого жмура копаться?.. Вон стрелка на аэропорт! Приехали!

Нугзар подрулил к бордюру.

Кока очумело смотрел кругом. Червь сверлил под ложечкой: “Вот, вот, вот, сейчас…”

Сатана, развернувшись всем телом, строго приказал:

– Сейчас иди, куда рейсы прилетают. Какой номер рейса, Кибо?.. Он через Москву летит?.. Ага, рейс 6417, из Шереметьева. Идёшь туда и встречаешь Арчила Тугуши, Рыжика. Он же из вашего кутка? Скажешь, что подвезёшь его, куда ему надо. По-любому приведи его сюда, в машину, а потом гуляй. Ясно? И не вздумай ему говорить, что мы тут, не то этот придурок обосрётся от страха.

– Зачем привести? – глупо вырвалось у Коки.

– Не твоё дело. У его отца долг перед серьёзными людьми! – И зловеще добавил: – Если вздумаете оба бежать, я вас из-под земли достану! А ваши семьи в Тбилиси вырежу на хрен, ты меня знаешь! Понял? – повысил голос Сатана.

“Может, и правда долг?” – думал Кока, в смятении вылезая из машины, как будто это имело значение или могло что-нибудь изменить.

Он шёл словно в забытьи, растерянно ища зону прилёта, лихорадочно обдумывая: “Что они хотят? Деньги у Арчила отнять, что ещё… Или его самого украсть, чтоб отец выкупил потом, – Нугзар же сказал вчера, что Сатана только и думает, кого бы украсть за выкуп… Ох, плохо!.. Но как сдать Сатане Арчила?.. Это же подлость!.. Столько лет кентовались!.. Что делать? Вернуться к машине, сказать, что Арчил не приехал?.. А ну узнает, что приехал?.. Чего доброго, бабушку зарежет в Тбилиси!.. С него станется… Или Арчилу всё рассказать?.. Но Рыжик от страха просто сбежит, а мне влетит по полной!..”

Встал возле ворот, откуда выходили прилетавшие, и стал тупо ждать, так ничего и не решив. Путаные мысли дёргались: “Да и как Арчила в машину заманить?.. Он знает, что я машину водить не умею. Сказать: я на чужой машине, могу подвезти, куда хочешь?.. Он поверит, обрадуется!.. Одно время мы дружили хорошо. Такой же безобидный кайфарик, как я! Нет, Арчила сдавать нельзя!.. Чистое блядство выходит!.. Здесь – блядство, там в машине – палач!..”

Кока стоял, заглядывая в лица людей и всей душой желая, чтоб Арчил не прилетел. Пусть Сатана потом списки проверяет. Он-то, Кока, при чём?

Вдруг он заметил в толпе человека в синей фуражке – тот что-то высматривал, вытягивая шею. “Не тот ли это курьер? – испугался не на шутку Кока. – За мной, что ли, следит?.. Что это?.. Что ему надо?.. И шинель длинная!.. И фуражка с кокардой!..”

И тут появился Арчил с сумкой через плечо. Он округлился, располнел, рыжую бородку отпустил – говорили же, цех открыл, бабок куры не клюют.

– Эй, Арчил! Рыжик!

Арчил Тугуши обрадованно дёрнулся к нему:

– Кока! Мазало! Откуда? Ты же во Франции?

– Да девушку встречал, не приехала. – И, помимо своей воли, понизив голос, не выдержал: – Слушай, Арчил, там в машине Нугзар и Сатана, хотят что-то отнять у тебя, меня за тобой послали…

Арчил вылупился:

– Вай мэ! Сатана? Нугзар? Откуда узнали?.. Что делать?..

– Откуда-то узнали. Видно, кто-то из твоих кентов в Тбилиси проболтался, а им сюда дали знать. У тебя есть с собой деньги? Кэш?

Арчил запнулся, заколебался:

– Да… Как… Ну… Есть… Линию для пекарни купить… Булочки… Две печки… Что делать? Убежать? – Он стал оглядываться, выбирая, куда скрыться, но Кока предупредил:

– Сатана сказал, если убежим, он перережет наши семьи в Тбилиси.

Это привело Арчила в полную панику.

– Уй мэ! Семью! Нет, нет! – И вдруг замер. – А тебя они тоже будут шмонать?

Кока на секунду задумался.

– Не знаю. Не думаю. Они видели, как я одевался. Знают, что у меня ничего нет… Чего меня шмонать?..

– Стой! – Арчил отбежал к скамейке и стал снимать ботинки.

– Ты что, охренел? – зашипел Кока.

– Тут бабки. Спрячь! – Арчил вытащил из каждого ботинка по толстому конверту. – Вот. По пятнадцать тысяч гульденов. Папа дал. Они меня обыщут, ничего не найдут, отпустят. Я скажу, что без бабок приехал, просто осмотреться, – бормотал он словно в забытьи, тяжело дыша и в страхе повторяя: – Нет, бежать нельзя!.. Ни в коем случае!.. Нельзя бежать!.. Семья – главное!.. Я буду в отеле Novotel, там заказан номер… Туда приходи потом, бабки принеси!..

Кока машинально сунул конверты в задние карманы джинсов.

Они пошли к выходу в толпе людей с чемоданами. Кока озирался и вообще мало понимал, что происходит. Какая-то пелена из страха и неуверенности накрыла его. От волнения рот пересох, он еле ворочал языком, но всё-таки спросил Арчила:

– У тебя ещё деньги остались? Сатана не поверит, что ты вообще без бабла в Голландию прилетел.

Арчил, задыхаясь от ходьбы, ответил:

– Есть пятьсот гульденов. Скажу, прилетел посмотреть, прицениться…

Вот выход. Машина, лица за стёклами. Сатана улыбается. Мотор урчит.

Сатана изнутри распахнул заднюю дверцу:

– Какая встреча! Кого я вижу! Рыжик, брат! Садись! – И Арчил обречённо полез внутрь.

Кока хотел последовать за ним. Но машина, взревев, сорвалась с места и умчалась с открытой дверцей, захлопнутой на ходу, а он остался стоять с разинутым ртом. Растерянно отошёл. Закурил. Плотные конверты в карманах давили. Он переложил их в куртку. Постоял. Мысли прыгали в голове, понимал только, что побыстрее сваливать надо.

Он юркнул в такси и поехал к психам.

По дороге опасливо смотрел по сторонам, украдкой проверил конверты – набиты под завязку яркими стогульденовыми купюрами с симпатичной длинноклювой жёлтой птичкой на золотом фоне. Тридцать тысяч гульденов.

Кока тяжело вздохнул. “Всё это добром не кончится!” – внятно сказал в нём голос, который вступал в действие, когда всё остальное отказывало. От напряжения голова кружилась, в ушах звенело, словно шум прибоя. Кока мотал головой, зевал, продувал уши, но шум не исчезал.

8. Elysia Chloratika

Он остановил такси за квартал до психов, осторожно прокрался по темнеющим улицам, шмыгнул во дворик, где, уютно освещённые вечерним солнцем, сидели возле пня Лидо и Ёп. На пне – две банки пива и огрызок багета. Ёп возился с диктофоном. Нимб отсвечивает золотом. Лудо, в морской фуражке, наносил через трафарет рисунок на дощечку для душевой: точки, капли, брызги – есть где разгуляться фантазии.

– О! Коко! Давно тебя не видно! Куда пропал? Пошёл еду принести – и на два дня исчез! Шикарная рубашка!

Кока выдохнул:

– Да разное… Земляков встретил. Твой велосипед в порядке? Я дам денег, поезжай, пожалуйста, купи продукты, поедим наконец.

Лудо согласно кивнул:

– Это можно. Что брать?

Сошлись на шнапсе, пиве, сыре, колбасе, жареной камбале и малосольно-сладкой сельди:

– И всего, что твой глаз захочет! – Кока важно протянул Лудо стогульденовую купюру, украдкой вынутую из конверта.

Лудо отложил дощечки, отогнал от них кошку Кесси, приделал к велосипеду переносную корзину и уехал, Ёп деликатно молчал, а Кока стал думать, куда спрятать деньги и что вообще делать.

Не было денег – плохо. Появились – ещё хуже. Тратить нельзя… Но как поступить?.. Поехать в Novotel, где Арчил?.. А если его уже раскололи, и он сказал, что деньги у Коки?.. И сейчас Сатана сидит в засаде, ждёт его?.. Неизвестно, что они с Арчилом сделали, когда денег не нашли… Бежать с деньгами? Не отдавать? Невозможно: за эти тридцать тысяч достанут всюду… Чего доброго, ещё бабушку зарежут…

Была и сторонняя, бочком, мысль – отправиться к Сатане, отдать ему деньги да ещё присовокупить: вот, подельник, бабки, поделим по-братски. Но это была слишком опасная игра, хотя… красиво. Пришёл, принёс… А что? Они бы деньги у Арчила всё равно отняли, а так ты приносишь – может, и долю какую дадут, и с уважением отнесутся.

Но нет! Есть Арчил, Рыжик. Кока с ним дружил, вместе в разных передрягах побывали. Никогда друг друга не предавали. Вот отдал же Арчил, не задумываясь, ему все деньги?.. Да, они всегда выручали друг друга. Надо найти Рыжика и вернуть конверты. “Ну, а пока можно немного потратить – Арчил не будет в обиде, если я из его кирпичей пару бумаг на еду и питьё возьму!”

А что вообще, какие к Коке претензии? Они сами уехали, он даже не успел сесть в машину! Бросили его! А он, между прочим, как раз собирался им деньги отдать! Да-да! Собирался, но они же умчались! Что было делать – бежать за машиной?..

И мысль о том, чтобы плюнуть на всех, куда-нибудь закатиться и погулять на всю катушку, тоже была не чужда Коке: “Взять с собой хотя бы Лясика, с ним всегда весело. И дёрнуть куда-нибудь в Испанию или Италию!” И мысль о том, чтобы дать денег матери и бабушке, посещала его… Или попробовать себя на рулетке? Или на скачках в Баден-Бадене?

Мечты Коки разрастались: он стал думать, что бы он сделал, если бы в его руки попало не тридцать тысяч, а тридцать миллионов? Купить за́мок, построить там зоопарк со львами и жирафами?.. Завести гарем?.. Купить рок-группу и играть с ней на там-тамах и ударнике?.. Шпарить в пинг-понг и нарды?.. Есть каждый день шашлыки и хинкали?.. Нанять слугу для заделывания мастырок и медсестру для уколов?.. Что ещё? Всё, пожалуй…

Вернулся Лудо с ещё шипящей жареной камбалой из рыбного лотка. Тут же сельдь с мелко порубленным солёным огурчиком и луком. Ветчина, сыр, оливки, “русский салат” типа оливье с половинкой крутого яйца. Водка холодная. Ёп сбегал за рюмками. Лудо полез отдавать Коке сдачу, но тот царским жестом остановил его:

– Оставь себе!

После первой рюмки расслабился и стал лучше соображать.

Так. Герыча, что дал ему Сатана, на сегодня осталось. Дальше – ломка. Значит, надо брать где-то. Арчил сказал, что он в гостинице Novotel. Вот туда завтра с утра и ехать. Но нет, не самому зайти, а послать кого-нибудь. Лучше Лясика, он наш человек. И поболтливее, умеет с персоналом работать. Да, Лясика найти. Заодно узнать, как он, вышел ли из больницы? И про фикус не забыть, хотя и без того негодного гашиша можно вполне обойтись, имея тридцать тысяч гульденов… Странным образом пачки денег стали как-то влиять на Кокины мысли – он как бы отдалился от мелких проблем и плыл к чему-то крупному, значительному.

После третьей рюмки мысли совсем прояснились. Какие вообще к нему, Коке, претензии? “Я позвал Арчила в машину? Позвал. Сатана сказал: «Позови и гуляй»? Позвал и гуляю. А про деньги не успел сказать – сами меня бросили. Деньги я спрятал – вот они, пожалуйста!.. Интересно, почему Нугзар уехал без меня? Не потому ли, что до этого в номере говорил: «Держись подальше от Сатаны», – и уехал, чтобы меня из этого дела выбросить? Похоже на то, хотя кто я ему? Один раз в Тбилиси вместе на хате лекарство ждали…”

А если Сатана спросит, почему им в гостиницу не принёс деньги?.. А забыл, в какой они гостинице! В тот день пили много! “Ах забыл? Пили? Сейчас напомним!” – рявкнет Сатана и… Ну, даст по уху, не убьёт же! Деньги заберёт. Дальше? Чего уж бабушку резать? Делать ему больше нечего!

Кока ел хрустящую рыбу, закусывал сельдью, угощал скромного Ёпа, подливал пиво Лудо:

– Давайте, ребята! За дружбу! Поживём пока! – И голландцы браво опрокидывали рюмки, а объедки бросали кошке Кесси – та, как собака, ловила их на лету.

И так оказалось приятно сидеть тут, среди нормальных людей, а не среди воров и бандитов, где опасны каждое слово, взгляд, движение! Не надо постоянно держать маску на лице, можно смеяться и шутить, не думая о последствиях…

Из расспросов обиняком, где в Амстердаме отель Novotel, выяснилось, что таких отелей несколько – какой ему нужен?

“Опа! Приехали! Я откуда знаю, какой?”

– А сколько их, проклятых?

– Штуки четыре, – думал Ёп, но Лудо склонялся к трём.

Стали думать, где взять адреса. Ёп нашёл у себя старую телефонную книгу, по ней выходило, что в Амстердаме отелей Novotel два: в центре и возле аэропорта Схипхол.

“Сто процентов этот, около аэропорта!” – отметил Кока и разлил остатки шнапса.

– Может, ещё бутылку возьмём?

– Нельзя, уже всё закрыто.

– Ну тогда анашу.

– Это можно, допоздна.

За дурью послали Ёпа. Кока величественным жестом дал ему стогульденовую, вытащенную на ощупь из конверта, а сам хотел спросить у Лудо, можно ли где-нибудь неподалёку снять комнатку, но потом передумал: не лучше ли из Амстердама с деньгами вообще уехать, пока Нугзар и Сатана тут шарятся?.. Но куда уехать?.. А Интерпол?.. В Тбилиси прорваться?.. Сатана туда собирается, говорил, что жить здесь не может и хочет домой, пиво пить и в карты играть!.. И соберётся, куда он денется!.. И тогда, если Арчил-Рыжик раскололся, ему, Коке, несдобровать. Крышка!.. Амба!.. Баста!.. Дно!.. Каюк, как говорила бабушка…

Ёп явился быстро, благо кофешоп – за углом. Он принёс несколько забитых джоинтов и кусочек гашиша, который тут же был спрятан Кокой, а косяки положены на пень:

– Курите, братья!

Ёп полез в карман балахона за сдачей, но Кока небрежно остановил его:

– Оставь себе! – И Ёп обрадованно схватил диктофон, отбежал к стене, что-то страстно надиктовывая на ходу.

Как всегда после дурацкой и глупой марихуаны, на Коку напала хандра с паникой. Он ощущал себя в замкнутом круге. Без выхода. Куда бы Кока ни тыкался – всюду тёмные провалы, дыры, ведущие в никуда. Тупой звон в башке. И перед Арчилом стыдно. И от бандитов страшно. И от Интерпола опасность. И денег отдавать жаль! И в Тбилиси нельзя вернуться – как ломку снимать? Там никогда ничего путёвого нет, за всё надо зубами грызться, а если что путёвое и залетает, то толстосумы-наркоманы скупают сразу всё под корень.

Может, сбежать в Германию? В тот маленький гостевой дом, гестхаус, куда он попал случайно пару лет назад и прожил два месяца?.. Если в хаусе ещё служит экономкой фрау Воль, она наверняка сдаст ему комнату. Они были в отличных отношениях. А за это время всё, бог даст, уляжется. Не будет же его Сатана вечно караулить? Они с Нугзаром, видно, так людей грабят: узнаю́т из Тбилиси, кто, куда и за чем едет, сколько денег везёт, а здесь нападают и отнимают. Но Нугзар сказал, что он этим не занимается, фонд имеет… Ах, мало ли что он сказал! Поехал же с Сатаной Арчила ловить?! Кто их разберёт, сволочей, покоя от них нет! “Чтоб вы в тартарары провалились, шантрапа!” – так советовала Кокиным друзьям бабушка, которая изъяснялась поочерёдно на грузинском, русском и французском языках.

А Ёп и Лудо, уплетая рыбу, теперь занялись вопросом – почему буйвол бодается? Откуда он знает, что у него на голове рога? Он же в зеркало на себя не смотрит?.. И откуда знают рога, куда им расти и как изгибаться? Рог же – тупая кость?.. И что заставляет эту кость у всех копытных изгибаться именно так, а не иначе?..

Ёп, доедая свою рыбу, сказал, что есть существо, которое питается только несколько раз за свою жизнь. Это солнечный морской слизень – полуживотное, полурастение, энергию добывает фотосинтезом. Плавает в блаженстве в лучах солнца – и всё. Зовут это существоElysia Chloratika, элизия хлоратика. Размером со слоновье ухо, оно похоже на огромный зелёный лист с упругими прожилками, словно рука пахаря со вздутыми взбухшими венами…

“Совсем как я!” – усмехнулся Кока, добивая джоинт и кидая кошке рыбьи кости с головой.

Лудо задорно отозвался:

– Подумаешь!.. Есть существа, которые вообще живут вечно!

Тут ему не поверили. Но он настаивал: дескать, видел по телевизору передачу про бессмертную медузу Turritopsis Nutricula – это существо, достигнув зрелости, оседает на дно и превращается в полип, покрытый хитином, на нём образуются почки, в которых растут будущие медузы. Самое интересное, что подобные метаморфозы повторяются бесчисленное количество раз, так что смерть этой медузы возможна только от водных хищников. И вообще, медуза – самое таинственное существо на Земле. Она не имеет мозга и органов, но жрёт будь здоров целый день всё, что попадается: планктон, рачков, личинок, червей, икру и даже мальков рыб. В южных морях медузы могут достигать размеров человека и не побрезгуют им, если поймают своими ядовитыми щупальцами.

В той же передаче Лудо видел ещё один любопытный сюжет – про морского огурца: тварь пяти метров, мозга и глаз нет, а только нервы вокруг ротовой дырки. Дышит тварюга почему-то анусом. И зубы у неё не во рту, а в том же анусе.

– Видно, господь был пьян и перепутал отверстия! Но чтоб вы знали – миллионы лет все живые существа на земле какали и писали! И это количество миллионолетнего кала по объёму точно совпадает с массой Земли! А объём мочи в гектолитрах равен Мировому океану! Я уже прикинул! Всё сходится! – И Лудо начал что-то высчитывать, бормоча цифры и помогая себе на пальцах.

Ёп скептически возразил:

– Как же у комара мочу и кал посчитать?

Этого Лудо не знал. Запутавшись в расчётах, он стал смущённо прикуривать косяк, услужливо поданный Ёпом.

Щепотка кокса в ноздрю вернула Коке силу и чувство, что и он не последний человек на этом свете, может за себя постоять. “А что, в конце концов?.. Много будет Сатана выёбываться – пырну его ножом и сбегу в Париж, и всё, орера! Разве я, в конце концов, не способен на такое?” – хорохорился он, хотя в душе знал, что даже по лицу ударить человека для него – проблема, от которой пришлось отучаться в неизбежных районных стычках, где “пирвели мушти”, “первым кулаком”, всегда были те, кто мог без сожалений первым ударить противника в лицо.

Кока мял кусочек гашиша, вдыхая любимый запах. Шалые мысли бродили в его утомлённой голове. Уехать далеко, тихо там сидеть. Героин бросить, дурь курить, в море купаться, с бабами хороводиться… Как Лясик говорит, свой эрекционер холить и спермограмму наблюдать… Тридцать тысяч надолго хватит. Если в месяц тысячу тратить, то это тридцать месяцев выходит, два с половиной года. За это время Сатану точно посадят. “А потом, когда бабки кончатся?.. Посуду в баре мыть?.. Что я умею?.. Ничего!.. Моим дипломом даже не подтереться – коленкор не позволит! – с горечью думалось ему. – И как уехать, если Интерпол ищет?.. Паспорт-то есть, в Париже спрятан, но какая от этого польза, если его нельзя нигде показывать, а то повяжут?.. Всюду плохо… Катастрофа…”

Ещё одна затяжка прибавила Коке смелости. Не стоит падать духом. В конце концов, никто пока не в полиции, не в больнице, не в морге. И Арчил потерю этих денег переживёт, куда денется! Даром, что ли, такой толстенький да гладенький стал! И эти тридцать тысяч явно не последние у его папочки! Нечасто такая удача с неба падает – тридцать тысяч! Ими надо распорядиться по уму! “Хрен кому их отдам! Всё себе возьму! Выпишу Тею из Тбилиси, поедем на Канары…”

После очередного косяка Кока отяжелел. Навалилось безразличие. Он осоловело слушал, как Ёп доказывал, что не сегодня завтра летательные аппараты будут двигаться со скоростью света, а Лудо был настроен скептически – быстрее света ничего нет, и если такие самолёты появятся, они будут биться и создавать хаос в аэропортах.

– Он быстрее света прилетит – а диспетчер его не увидит! И вообще – почему Бог, создав нашу систему из десяти планет, заселил только одну?.. Камней и воды жалко?.. Зачем он, как прижимистый домовладелец, держит запертыми девять квартир и заставляет жильцов тесниться в одной, да ещё в самой малой комнатушке? Мог бы и на других планетах расселить, – запальчиво спрашивал Лудо, с чем Ёп вполне соглашался:

– Правильно! Тогда бы всем места хватило! И все бы жили, как кому нравится. На чёрном Плутоне – негроиды! На красном Марсе – краснокожие! На жёлтом Юпитере – косоглазые. На Нептуне – “зелёные”. На Уране – “коричневые”. На Венере – геи и лесбы. А на Земле пусть господствует белая раса, самая умная!

Кока, вспомнив араба, вытолкавшего его с фальшаком, поддакнул:

– И мусульман можно послать куда подальше, на Протоновы кольца, пусть там аллаху по пять раз в день всей планетой молятся!

Потом Ёп и Лудо стали обсуждать полезность и жирность материнского молока – по радио недавно рассказали, что некий пронырливый хозяин кафе в Нью-Йорке решил делать сыр из молока своей кормящей жены (у той было слишком много, девать некуда). Обозначил в меню как “Сыр из материнского молока”, и теперь отбоя нет от клиентов, желающих полакомиться экзотикой, на вкус напоминающей сладкий сыр. Приходила полиция, пыталась подвести это дело под статью “каннибализм”. Но судья не знал, что делать, – вызвал эксперта по маммологии, учению о вымени, но и тот не мог определить степень вины хитрого молочника. Да и кого, в сущности, винить? Мать, которая отцеживает лишнее молоко? Мужа, который сбивает это молоко, делает сыр и продаёт его?.. И по какой статье?.. Адвокат у молочника оказался ушлый и дошлый, толкнул речь, где венцом был факт того, что все христиане – априори каннибалы, ибо каждую неделю едят в церквях тело Христово и пьют Его кровь. Так в чём же грех делать или есть сыр из материнского молока? И Богоматерь грудью кормила Спасителя, посему на моём подзащитном нет никакой вины! И судья отпустил молочника под залог, напоследок строго предупредив не забывать платить налоги с этого весьма странного бизнеса. Так и стоит очередь в кафе за сладким сыром…

Вдруг возле запертой дверцы во дворик возникла фигура. Слабо освещена, но слышна: тихо бряцает щеколдой, пытаясь открыть дверцу.

Кока остолбенел: “Сатана? Полиция? Курьер?”

– Лудо, кто там?

Лудо бесстрашно отправился в темноту. О чём-то тихо поговорил. Фигура исчезла, а Лудо вернулся.

– Псих какой-то.

– Что ему надо? Кого искал? Он был в фуражке?

– Да. Искал хоспис.

– Это дешёвая гостиница?

– Нет, это место, где умирают. А гостиница – это хостел.

Коке стало страшно. Кто умирает? Где? Кто преследует его? Что за тип? Ищет хоспис, где люди умирают! Этого не хватает! Пусть сам подохнет, проклятый!

Он обратился к Лудо:

– Брат, я что-то неважно себя чувствую. Переночую сегодня в подвале? А завтра решу, что делать. Вот тебе ещё деньги, купи завтра нам еды! – вытащил наобум очередную стогульденовую.

Лудо живо спрятал деньги в пистончик и пошёл за одеялом и подушкой.

Получив бельё от Лудо и вдобавок надувной матрас от Ёпа, Кока шатким шагом отправился в подвал. Кое-как устроился, согнав с лежбища кошку Кесси, но та не ушла, села в углу и вожделенно следила за ним, надеясь залечь в тёплых ногах этого доброго человека, давшего ей полрыбы.

Ночной косячок утихомирил Коку. Но он не забыл спрятать оба конверта с деньгами на самой дальней полке, под деревянными чурками, предварительно вытащив наугад несколько купюр – “на завтра”. Хотя завтра… Завтра надо искать Арчила и возвращать деньги, чего очень не хотелось. Ещё меньше хотелось ехать к Сатане и Нугзару и отдавать деньги с гордым видом подельника! И с ними эти деньги потратить! А что? Они Коку особо не донимали. Кока тоже знал своё место, не вылезал без повода. А так бы встал с ними вровень. Что он теряет? Для Арчила-Рыжика эти деньги по-любому потеряны. Хищник так и сделал бы…

И Кока стал представлять себе, как они втроём тратят эти деньги: Сатана будет хлопать его по плечу, кричать “Ма-ла-дэц! Джигари хар[54]! Дэ-мо-кра-ци-а!” и заказывать пять порций супа, а Нугзар улыбнётся, назовёт партнёром и предложит сыграть партию в нарды… Не каждому удаётся играть в нарды с вором в законе, хоть и бывшим. Но бывший, не бывший – разве это меняет дело?.. Нугзар – тот, кто он есть. И тому не поздоровится, кто с ним свяжется, о чём в Тбилиси все прекрасно знают.

Потом мысли потекли обходными путями. А если сказать Арчилу, что его, Коку, Нугзар и Сатана выловили и отняли деньги? Что Арчил сделает?.. А что он может сделать?.. Будет искать Сатану или Нугзара, чтобы спросить у них: “Вы мои тридцать тысяч отобрали у Коки?” Вряд ли! Он их боится как огня! Да, так есть шанс сохранить все деньги! Маленькая ложь родит большой куш. Соблазнительно! Но сомнительно. Надо всем лгать, а это Коке с детства давалось с трудом…

Он вставал, пил воду, оглядывался. Лунный свет проникал через окошко. Ему казалось, что предметы ожили и подслушивают его мысли. Электрическая розетка укоризненно пялится своим носом-пятачком. Морщинистые полки с дощечками хмуро предостерегают от чего-то. Тиски на верстаке что-то бормочут крутыми жвалами. Табуретка поскрипывает, словно на ней кто-то ёрзает. Убогий самодельный абажур похож на повешенного вниз головой младенца. Банки с красками тускло и затаённо шепчутся на верстаке…

Он лежал в полудрёме. Мысли расползались, как муравьи от кипятка.

Вдруг возник перезвон колоколов. И звон этот очистил Коку от всего лишнего, заставил звенеть вместе со звуками. Или это просто в ушах звенит?..

Под звон родилась новая идея: а что, если найти Арчила Тугуши в гостинице, пусть он скажет папе по телефону, что деньги отняли, а на самом деле вместе потратить их на сладкую жизнь? Жить – так жить! Когда ещё такая сумма подвернётся?.. А если Арчил заупрямится и скажет: “Давай деньги?..” Что тогда?.. Идти в свои нищие трущобы?..

И с этим ворохом мыслей под урчание кошки Кесси Кока провалился в полуявь-полусон. Слышал чьи-то голоса, смех, плач, но никак не мог понять, где он и что с ним происходит.

9. Подкидон

Утром Кока проснулся от щекотания в носу – неугомонная Кесси подняла пыль, поудобнее укладываясь у него в ногах.

Косые лучики скромно-пугливого солнца освещали верстак, банки с красками и кистями, стопки дощечек, тиски.

Из слухового окошка доносились голоса Ёпа и Лудо. Слышны были слова “dinosaurus”, “ei”, “eiwit”, “dooier”[55] и щелчки открываемых банок с пивом.

Кока прислушался.

Ага, понял он, продолжается обсуждение вчерашней проблемы, из-за которой психи ночью чуть не подрались: что первично – яйцо или динозавр? Лудо стоял за первичность яйца, поскольку оно проще по составу – желток, белок. Ёп возражал, что яйцо без скорлупы не могло сформироваться – растеклось бы по земле, а скорлупа производится динозавром.

– Во-первых, как белок обернул желток? Во-вторых, кто вложил туда генный код? Как из этой яичницы вылезает динозаврёнок с перьями, когтями, головой, гребешком, инстинктами и способностью нести такие же яйца? В-третьих, откуда взялась скорлупа из кальция? Выходит, динозавр – это целый сложный мир! Космос! Кстати, скорлупа помогает при кариесе, ожогах, поносе…

Лудо язвительно парировал, что он твёрдо уверен: в природе простое всегда возникало раньше сложного, и он не может себе представить, чтобы яйца появились позже птиц. И вообще, всё началось с яйца, какого бы вида и типа оно ни было! Да сама Земля – приплюснутое яйцо: сверху скорлупа коры, потом – белок мантии, а в ядре – желток магмы.

Кока успокоился и стал представлять себе, как неведомое Нечто в каждый желток заботливо вкладывают нужную информацию. “Это сколько же информации я съел в виде яичниц и варёных яиц? Сколько же глаз у этого Нечто, сколько рук, чтобы творить день и ночь, создавая каждый ноготок и пёрышко, крылышко и хвостик?..”

Он сел, шикнул на кошку – та выглядела лучше, глаже. Ещё бы! С тех пор как Кока разбогател, во дворе постоянно ели и пили, и ей перепадало вдоволь.

Яйца! Динозавр! Скорлупа! Что ему надо тут, в этом подвале? У него же денег полно! Сидя на тюфяке, он проверил карманы. Вот последний комочек! Недолго думая, сглотнул зелье, запив водой из банки.

Но заботы не ушли. И первая была – ломка. Она скоро настигнет его. Вторая – что делать с деньгами? Где искать Арчила Тугуши? И искать ли?..

Кока покинул матрас, вылез из подвала.

– Привет, философы! Доброе утро!

– Какое утро, скоро день кончится! – сказал Ёп и продолжал беседу: – Вот Лудо давеча утверждал, что жизнь вышла из моря. А вот как она вышла? Просто так – захотела, взяла и вышла? Кто и, главное, когда создавал лёгкие у рыб, чтобы они могли выйти на сушу, – когда жизнь была ещё в воде или уже когда рыба вышла на воздух? Но с лёгкими рыба захлебнётся в воде, а без лёгких – задохнётся на суше! И когда у неё отмер плавательный пузырь – ещё в воде или уже на суше? Про ноги из плавников и уши из жабр уже и не говорю…

– Не пора ли позавтракать? – Кока выразительно посмотрел на пустые пивные банки.

– Сейчас съезжу, – вскочил Ёп. – Что привезти?

– Десяток яиц и динозавра с перьями! – пошутил Кока. – Да что хочешь. И пару бутылок вина не помешает. Кстати, я один раз бухой в Тбилиси на рынке поскользнулся и грохнулся на стопку картонок с яйцами, разом разбил тысячу!

Посмеялись, хотя Коке тогда было не до смеха: базарные торговки подняли визг, стали звать ментов, пришлось отдавать в залог паспорт и привозить деньги за всю эту проклятую тысячу нерождённых цыплят.

Долговязый Ёп взгромоздился на свой дамский велосипед с увесистой корзиной на багажнике и отбыл в магазин.

Кока попросил у Лудо разрешения принять душ, тот величаво дал согласие.

– Конечно! А я пока тут приберу… – И начал собирать пустые банки в пластиковый мешок.

Пока Кока мылся, проглоченный комочек исправил ему настроение, но сквозь весёлые нотки проступало недовольство: почему он должен спать по подвалам, побираться по чужим углам, почему не может жить спокойно дома, в Тбилиси, где бабушка потрёт спину и приготовит любимые кучмачи с гранатом? Да, правильно говорит Сатана, пошла эта Европа на хрен! Надо брать эти тридцать тысяч и дёргать домой, в Тбилиси, а там разбираться. Но… Ему доверили деньги, а он что?.. Сбежал?.. Так не годится!.. По-блядски выходит!.. Да ещё через пару часов начнётся ломка, когда душа будет вытрясена из тела и – скомкана, изорвана, изломана – станет валяться в грязи и нечистотах… Надо искать лекарство. Но где? Идти на пятачок? Там подсунут неизвестно что! Надо найти Лясика, у него под фикусом зарыт пакетик. Потом с Лясиком ехать в отель, искать Арчила-Рыжика…

Во дворе Кока увидел, как Лудо отошёл к изгороди и что-то шепчет в стакан, как в микрофон.

– Ты чего?

Лудо недовольно шикнул, ещё что-то прошептал, а потом тихо объяснил:

– Мы с Ёпом делаем опыт. Ёп утверждает, что вода имеет память. Проверим сейчас. Я сказал что-то воде. Пусть теперь Ёп, когда вернётся, выпьет эту воду и узнает, что я сказал…

Кока удивился сдвинутости по фазе – это надо же: память воды!

– А алкоголь тоже… того… всё это может? – с иронией переспросил он.

Лудо безмятежно, но твёрдо ответил:

– Нет, алкоголь не может, он полностью пьян, спит. А воде – миллиарды лет. Мы сейчас купаемся в той же воде, в какой плавали ихтиозавры!

– Как? – Кока открыл рот.

– А так. Вода, как и золото, внеземного происхождения! Её на землю доставили богатые водой метеориты…

– Чего? Врёшь! – не поверил Кока. – Это сколько же метеоритов надо, чтобы заполнить океаны, создать реки, озёра?

Лудо снисходительно усмехнулся:

– Почитай литературу. Вода – внеземна. И тяга к воде превосходит страх смерти, поэтому хищники стерегут добычу возле рек, куда она сама, своими копытами, приходит, ибо больше идти некуда – или вода, или смерть от жажды… ну, и лапы хищника, кому не повезёт в этот день и час на этом водопое…

Вернулся Ёп.

Понавёз кучу не пойми чего: круассаны вперемешку с зелёным горошком, киви, молодой чеснок, селёдку в булочках, невзрачные салаты, манго.

Коку от вида всего этого воротило. Он решил уйти, несмотря на бутылку какой-то овощной водки в восемнадцать градусов. Получив разрешение позвонить, ушёл к Лудо в домик и набрал номер Лясика.

Лясик отозвался, но кисло:

– А, ты… Я как?.. Оклемался… Ничего хорошего… Менты были, все товары с бирками из дома изъяли… Как скифы накинулись… Попало в хлебало!.. Голые стены теперь, как в камере… Когда я подыхал, менты усекли и в угрозыск информацию скинули… Что, зайти?.. Есть интересная новость?.. Ну, заходи, только побыстрее, Лита с работы может раньше прийти, сегодня пятница… Тогда мне несдобровать… Что-то лютует она последнее время, сил нет терпеть… Лютая Лита!.. Очевидно, идёт передел сфер влияния!.. Так сказать, свадебный марш-бросок!.. И боюсь, как бы мне не пришлось условно-досрочно увольняться!..

– Приду через полчаса, развлеку тебя.

Во дворе Ёп и Лудо суетились возле пня, раскладывали продукты.

– Что, Ёп выпил воду? Угадал?

Лудо радостно отмахнулся:

– Куда там! Я загадал три слова: “горы”, “геология”, “каннабис”, а он выпил и сказал: “Свобода, равенство, братство”. Не угадал!

Ёп смущённо крутил пустой стакан. Не угадал. Наверное, рябь пошла по воде… И вода забыла… Или отвлеклась… Если она слышит не только говорящего, но и всё вокруг, тогда ей, бедной, вообще трудно приходится – такой хаос звуков кругом! Но всё равно, учёные это доказали: давали воде разные информации и замораживали её, и каждый раз кристаллы складывались по-разному, из чего был сделан вывод, что кристаллы играют роль нейронов.

Кока уклонился от дальнейшего обсуждения этой проблемы, а от овощной водки решил всё-таки не отказываться.

– Давай, одну… Фу… Ну и гадость! В ней уж точно память о гнилой редиске сидит! – бормотнул, отщипнув кусок от круассана и слушая, как Лудо рассказывает про двух русских богатеев, которые в Амстердаме, в ресторане Krasnapolsky, заказали бутылку водки “Абсолют”, а их не поняли и выкатили им на столике с бенгальскими огнями тридцать пять стопок по двадцать граммов каждая. Зал хлопал и веселился до тех пор, пока один из взбешённых богачей не опрокинул столик ногой, после чего дело завершила полиция, увезя дебоширов в отделение.

– Советские очень агрессивны!

– Американцы тоже агрессивны!

– Весь Восточный блок агрессивен!

Пока ели, дискутанты перешли от агрессии человеческой к агрессии звериной.

– Свирепость – главное видовое отличие любого плотоядного. Звери не ошибаются, они всегда делают именно то, что надо сделать в данный момент, – утверждал Ёп.

Но Лудо был против:

– Да? А почему тогда лев режет газель, если газель всегда всё правильно делает?

Ёп ответил, что однажды в жизни цепь прерывается, правильное для газели сталкивается с правильным для льва, и правильное льва побеждает, ибо Бог дал ему силу, клыки и когти, а газели получили от Господа почему-то только копыта, бесполезные рога и вечный страх.

– Кто ответит за такую несправедливость?

Лудо обобщил:

– По-твоему, выходит, что наличие хищников на земле – это признак отсутствия на небе Бога доброго и разумного?

– Ладно. Мне пора! – вскинулся Кока и направился к остановке такси возле церквушки.

Дверь долго не открывали.

Лясик выглядел пришибленным.

– Заходи… Хвоста нет?.. – без особого расположения буркнул он, отступив в сторону. От него несло алкоголем.

Кока тщательно вытер ноги о половик с бывшими белыми медведями.

– Какой хвост? Что с тобой?

Лясик скривился.

– Да херово всё. Вот, полюбуйся!.. Пусто!.. – повёл он рукой. – Влачу, как скарабей, свой жалкий жребий! Соображалку глючит от проблем! Получил от Голландии по пищальнику! Лом в облом! В лом!

Комната была нага: на стенах скорбными скелетами висели пустые вешалки. Исчезли телевизоры, стопки джинсов, CD-плееры, весь ворованный скарб. На столе осталась сиротливая бутылка коньяка и рюмка. Лясик изрядно пьян. Машет руками, поминутно ворошит тарзанью копну смоляных волос, сквернословит, в голос икает, не забывая каждый раз извиняться.

Коке стало жаль Лясика.

– Ну, хочешь, в поездку рванём, в Испанию или в Италию? Бабки я достану, – добавил он снисходительно, что удивило Лясика:

– Чего?.. Ты – и бабки?.. Что такого слышу я, сударь мой златоглавый? Какие бабки ты достанешь?

– А вот такие! – И Кока, не без хвастливой ухмылки, вытащил из кармана веером несколько стогульденовых.

Лясик присмотрелся одним глазом.

– Фальшаки?

– Проверь на ощупь.

– Зачем скитаться впотьмах? У меня машинка есть. Её почему-то не забрали, дундуки. В Академии наук заседает князь Дундук! Это про них, про дебилоидов голландцев, тугих умом, сказано. Ну скажи, зачем у честного человека в доме должна быть машинка для проверки денег? А? – Лясик пропустил через машинку купюры. – Настоящие! Подлинные! Что, бабушка наследство оставила? В стуле нашёл? Ограбил кого? Кинул? Украл?

– От верблюда, – вежливо ответил Кока, ещё не решивший, говорить ли Лясику о деньгах. И нашёлся: – Знакомых встретил. Земляки подогрели. Приехали машины покупать, я им помог объясняться. Дали провизион. Моя бабушка Мея-бэбо говорит: если у ребёнка нет денег – это плохо, но куда хуже, если они у него есть…

– Святое дело! – кивнул Лясик. – А я на мели! Видишь, у тебя хорошие одноземцы, а у меня – херовые. Никто меня не греет! Вы, грузины, доброжелательны и вежливы, а мы угрюмы и хамовиты. Вот только сейчас подельник звонил из Москвы. – Лясик пнул ногой телефон на полу. – Я ему дал кое-какие цацки и побрякушки продать – так он звонит и говорит, что потерял всё по пьянке! Иди и проверь! О, весьма опасная страна! Не знаешь, где рванёт! Что за комиссия, создатель! Потому я оттуда и свалил. Терпеть не могу хамства, хотя и сам – изрядный хам, что, впрочем, логично! Пусть гарь отечества нюхает, кто хочет, а мне хватит! Мужичьё сиволапое! Ничего, кроме плётки, не видели, а туда же – сидят-рядят, капитализьму строят, будто что-то понимают! Клизма капитализьма, полная харизма! Весь Совок – задворки Европы. У Антонио Грамши перчатки из замши! Хорошо, что Совок рухнул, одним монстром меньше!

– Успокойся, чего ты дёргаешься? Ты ж сбежал оттуда – чего тебе ещё? – вставил Кока, видя, как возбуждён Лясик.

Но тот был явно в плохом настроении. Разлил водку в две рюмки, выпил.

– А то и дёргаюсь, что это моя родина! Что, человеческих чувств у меня ты не предполагаешь?.. Ведь Россия скорее развалится на княжества, чем изменит свои дремучие кондовые воззрения, ибо тип мышления – ордынский, византийско-татарский! Триста лет рабства даром не проходят! По всему генному коду раскиданы! И угрюмость оттуда, и неверие в законы и суды, и страсть к воровству: пока монголы спят – что-нибудь спереть! Для нас закон – это ловушка, капкан, это то, что надо с детства уметь обходить, обманывать, игнорировать, нарушать! Но! – вдруг замер он, подняв палец. – Тебе, как инородцу, этого говорить нельзя, а мне можно, я сам такой! Вот скажи мне, почему во всех православных религиях человек назван “дитя Божие” и только в русской – “раб Божий”?.. То-то!.. Раб!.. Мой дед-академик говорил, что у Китая есть тайный план мирного захвата Сибири… Очень может быть. Но вначале разворуют на пару с китайцами всё, что в руки пойдёт. А бабки сюда, на Запад, отправят. Следом и сами явятся. Полно́ уже тут таких умников! Недаром шутят: от Совка в истории человечества останутся только Сталин и Гагарин, один – адский сатана, другой – райский ангел!

– Ладно, не прибедняйся! Твоя Россия и так захватила много чего, что ей никогда не принадлежало! В том числе весь Кавказ и ордынские земли, – напомнил Кока, выпивая без удовольствия свою рюмку.

Лясик вдруг горделиво приосанился.

– Это да! Это мы умеем! Мы на сбор металлолома дружно вышли все из дома! Ты здесь хозяин, а не гость, тащи спокойно каждый гвоздь! Если уж просыпаемся и слезаем с печи, то сметаем всё на своём пути, вроде Ельцина, который умудрился бомбить своё правительство! Это что, какой век у нас, ау?.. Впрочем, всегда так было. Русская триада – это “тоска-воровство-водка”. Совок тужился и пыжился, а вышел пшик с маслом, но стоил 20 миллионов жизней, а это, прикинь, четыреста полных стадионов, если кто не понял! Один ваш Сталин вместе с вашими подонками типа Берии, Орджоникидзе, Енукидзе и их кавказскими дружинами и друганами сколько жизней сожрал и не подавился, а? – Лясик, плеснув себе водки, теперь накинулся на Коку: – От вашего проклятого Кобы всё пошло! Это всё вы, грузины и узбеки, испортили русских взятками! Вагонами возили коньяк и всякое другое! Вот, пожалуйста! Вы – мастера словоблудия! Бла-бла-бла – и всё! Поговорить за столом вас хватает, но и только!

– Ох, бедные русские, не знали до грузин, что такое взятка! Не смеши! – огрызнулся Кока. – Мы хоть говорим за столом, а вы под столом уже через час все лежите! Интересно, а почему вы, лохи, отдали власть грузину? Что, своих кровососов не хватало? Больше, чем концлагерщик Троцкий и Дзержинский, серийный убийца, кто людей загубил? ЧК где родилась? В Грузии? Нет, в России, где всегда правила опричнина! Кто придумал взрывать себя бомбами? Арабы? Нет, русские народовольцы! Весь террор от вас пошёл! Подожди, придёт ещё время, когда ваша страна в мире ничего, кроме презрения и брезгливости, вызывать не будет! – пригрозил напоследок.

Лясик безнадёжно махнул рукой:

– Эх… Сто лет строили косноязычный, косой и кривой, убогий деревенский социализм, без колбасы и туалетной бумаги, а рухнул он за три дня. Что теперь строить будут? Интересно посмотреть – издали, разумеется! Сейчас очередные бесы будут толкать Россию к очередной бездне. Об этом сказано: “Звёздам числа нет, бездне – дна…” Ну и поделом. Заслужили. Раздолбайская страна, всё профукала, что цари собирали веками! Свой генофонд истребила! Ценности разворовала! В одном Питере бриллиантов было больше, чем во всей Европе! А теперь лапу сосёт! Попомни мои слова: скоро все нормальные люди оттуда сдриснут, останутся только подлецы и лохи, и подлецы будут владеть лохами, как рабами! Пера Кольки Гоголя не хватает! Или Вани Грозного кулака! – обозлённо заключил он, опрокинув в глотку очередную рюмку.

Чтобы прервать этот поток и заняться поисками пакетика, Кока великодушно протянул ему одну купюру:

– Успокойся! Возьми стольник! Понадобится!

Лясик суетливо спрятал деньги в карман халата.

– Спасибо, очень кстати. Ты – вылитый дед Штукарь! Истинный христианин! Я тебя фальшаками грел, а ты меня – настоящими. Есть разница?

– Что есть – тем и греем, – скромно заметил Кока, выходя на балкон.

Фикус на месте. Но что это? Земля в кадке влажная! И какая-то серебристая!

– Лясик, почему земля в кадке мокрая?

– Наверно, Лита уборку делала, полила, – безучастно ответил Лясик. – А что?

– Дай лопаточку или нож.

Взрыхлил землю. Вот пакетик, вот и кусок плохой дури.

– Что это? – Лясик оторопело смотрел на пакетик.

– Я, когда ты умер, зарыл его сюда. Это Барана героин.

– Значит, хороший, не ершёный.

Стали осматривать пакетик – он был покрыт какой-то плесенью. Осторожно открыли, высыпали на стол. На вид ничего, нормальный, только отливал голубоватым. Кока заволновался:

– Что-то не то!

Но Лясик, буркнув:

– Ах, ерунда! Христос терпел и нам велел! – скрутил полученную стогульденовую, отодвинул себе колейку и зычно втянул. Поднял большой палец: – Всё о’кей! – и передал купюру Коке. – Не бойся! Дальше смерти не умрёшь!

Кока отодвинул себе малую бороздку, пробормотав: “Я уже сегодня шматочек съел”, – втянул порошок, расправил плечи и приступил к тому, что его беспокоило.

– Ляс, пошли выйдем. Надо одного человека в гостинице найти. На такси поедем!

Но Лясик отмахнулся:

– Какого ещё человека, достопочтимый? Мне и в кресле хорошо! Даже шелест крыл ангела действует мне на нервы! Это Мармеладов сетовал, чтоб каждому было куда идти. А по мне, так высшее счастье – когда никуда идти не надо, когда можно оставаться там, где ты есть. Что может быть интереснее путешествий в самого себя? Особенно с помощью подручных средств, коих в благословенной Голландии полно! Там, там, во чреве своём, обнаружишь много неожиданного. Сады Семирамиды… Колосс Родосский… У меня с детства, как только я прочитал книжку о древних странах, возникла мечта: проснуться однажды в Вавилоне. Почему именно проснуться, а не заснуть, и почему именно в Вавилоне, а не в Дамаске, Иерихоне или Уре Халдейском?.. Не знаю. Открываю глаза… Что я вижу?.. Что я слышу?.. Что обоняю?.. Кто вокруг меня?.. Тайна…

Но Кока настаивал:

– Деньги видел? Если человека в гостинице найдём – ещё больше будет.

– А чего бы тебе самому не пойти? – подозрительно уставился на него Лясик.

Кока развёл руками:

– Мне там показываться нельзя! Но денег может быть много.

Этот аргумент подействовал на Лясика.

– И что надо? Та́ской и лаской добиться чего-нибудь?

– Только поехать в Novotel около аэропорта и человека вывести.

– О, как далеко! А ближе нигде деньги не раздают? – недовольно взъерошил Лясик волосы. – А? Где-нибудь тут, за углом? Надо Барану позвонить, на нём поехать. Он уже купил новое авто. Только звонить побыстрее, не ровён час Лита придёт, сегодня пятница. Как даст по башке – так отъедешь на горшке, как любит повторять наш уважаемый Баран, ходячая лоботомия!

– А как его вообще зовут? Как-то неудобно человеку в лицо “Баран” говорить! – спросил Кока, но Лясик пожал плечами:

– Не знаю. Он привык, наверно. С детства же называют, фамилия такая… несчастливая…

Лясик набрал номер. Баран обещал приехать.

Пока ждали Барана, Лясик рассказал, что провалялся в больнице пару дней, его так и эдак обследовали, всё в норме. Вчера выписался. Менты в больницу приходили, передозом не интересовались, а вот насчёт вещей с бирками спрашивали упорно. А наутро явились на хату с ордером и всё увезли на опознание, хотя чего они там будут опознавать? Купил – и всё. А бирки – что? Ещё не успел примерить. Да, у меня мания, я шопоголик. Платил наличными. А кэш у меня от учеников, коих учу игре на гитаре, – вот документы.

Кока неожиданно для самого себя предложил:

– А давай уедем в Грузию. Всегда все на Кавказе прятались.

Лясик замер.

– В Грузию? Как Лермонтович, Пушкинянц или Грибоедзаде? А что там делать? Курить ничего нормального нет, за опиаты сажают. Воровать тоже нечего. Война, сам говорил, беженцы, разруха, купоны…

Но Кока продолжал, загоревшись идеей:

– Мне мамин двоюродный брат, Шалва, умер недавно, оставил ГАЗ-21, в гараже стоит. Сядем и в Азию за дурью поедем! – разошёлся он. Это была его мечта детства – самому побывать в сказочной Азии, о которой столько интересного рассказывали наркуши.

– И что мы будем со старой “Волгой” делать? Сейчас в Совке все на битые немецкие машины бросаются, а тут мы со сталинской “Волгой”… – Лясик насмешливо посмотрел на Коку. – А, Кока-недотрога? Скипидар и скопидом скопом строят новый дом?

Кока воодушевился:

– Поедем в Азию, они там любят старые “Волги”, по полям ездить, коноплю собирать. Машину на дурь сменяем.

– А на хера мне эти приключения? У меня дурь на углу продаётся, были б деньги. Лучше уж эту “Волгу” сюда, в Нидерланды, пригнать, каким-нибудь коллекционерам загнать. Да и паспорта у меня нет – менты забрали, сижу под подпиской.

– В Азии дурь лучше, чем здесь. Там дедушки-бабаи для сыновей и внуков самый крутяк трясут, такого тут нет, – выложил последний аргумент Кока.

Лясик неожиданно согласился.

– В этом ты прав. Хорошую дурь искать надо. Вот Хасан рассказывал: в Марокко из ста килограммов сухой конопли они натрясают два-три кило шмали-бомбы, её курят сами. Ещё кило десять хорошей дури – родным и близким на обкурку. А остальное – на продажу! О, я был в Марокко! Это фантастическая страна, вся из красного камня! Там, там происходила битва тиранов с титанами! Атлантов и кариатид!

– Гигантов и циклопов! – поддакнул Кока.

Лясик занюхал ещё немного. Его понесло.

– Твоя идея прокатиться на “Волге” в Среднюю Азию имеет смысл! Возьмём с собой Барана, он на всех языках разговаривать может, сам ведь из Казахстана. Да там много и не надо, даже я знаю: “салам алейкум” – здравствуйте, “йок” – нет, “шугран” – спасибо, “иншалла” – дай бог, “шайтан” – дьявол, “аллах акбар” – всё хорошо, аллах велик. Разве не хватит? Ну, “бакшиш” ещё, чтобы аборигены накинули немного сверху. А ты знаешь, что недавно, на годовщину свадьбы, мы с Литой полетели на остров Фиджи? Однорукий Билли, сосед, подсказал – райское, говорит, место, хотя там раньше каннибалы жили. Дал нам адрес пастора, у которого он когда-то жил. И мы полетели. Вояж оказался незабываем! Я нем, как Полифем, от восторга! Ну и Лита там развернулась. Это не Лита, а целая Лилит. Кто? Не знаешь? Лилит, или Ночная тишь, – это первая жена Адама, демоница, её видят мужики, когда дрочат, она так и вьётся в их бедных корявых мозгах. Адам вовремя её раскусил и сменял на земную Еву, от чего негодяйка Лилит пошла злобно шуровать и куролесить, младенцев жрать и мужиков беспокоить… И вот я думаю, что моя Лита и есть та Лилит! – выдохнул Лясик.

Кока, думая: “Э, куда тебя понесло!” – тоже откатил себе полоску. Но постепенно слова Лясика стали казаться ему очень важными, нужными, интересными. Обязательно надо узнать, как они добирались до этого Фиджи.

Лясик пошевелил рукой, изображая полёт, поворошил тарзанью шевелюру.

– Через Сингапур летели. Сингапур – игрушка, нереален, сказочен. Но не плюнешь, окурка не бросишь – всюду камеры. Что-то игрушечное огромных размеров. Такой огромный детский конструктор! Леголенд! Оттуда полетели на Фиджи, откуда двое суток плыли на наш остров, их там триста штук, на старом баркасе. Снасти скрипят, трещат. Все лежат на палубе от качки и блёва. Мы вообще – единственно белые, остальные – папуасы. На острове ели рыбу, кальмаров, крабов, живых ракушек, пили каву – противный напиток типа пива, а пиво я терпеть не могу, напиток рабов, недаром в России и Германии, ещё более рабской и раболепной, так его любят!

– А мясо у них есть? – Это тоже вдруг стало важно для Коки.

– Да, свиней полно. Лита ела кусок, чуть зуб не сломала, а это оказался коготь кабана! По острову ходят коренастые кряжистые трансвеститы, мужики в юбочках-оборочках, никто не обращает на них внимания. Почему их так много – никто не знает и объяснить не может. Пляжи – фантастикум. На деревьях – огромные птицы. Покачал ветку – птица не улетает, с удивлением смотрит на тебя. Ящерицы выходят со всех сторон. Нетронутая природа. Люди доброжелательны – с другой стороны улицы приветствуют. Кого ни встреть – каждый приветливо и подробно рассказывает, куда он идёт, зачем, какое у него дело, куда вчера ходил его брат, как себя чувствует мама, и всё в таком духе. Христианство в чистом виде. И кстати, много католиков, хотя на иконах вместо лика Богородицы нарисована папуасская праматерь…

– Где вы жили? В вигваме? В юрте? На сваях?

Лясик перекрестился: слава аллаху, жили хорошо, в хижине у католического пастора. Рыбаки приносили всякую морскую мелочь, рыбин, осьминогов. Но чем ближе к цивилизации – тем народ испорченнее. Не хотят жить на островах, тянутся в города, острова пустеют. Уже не плавают на каноэ, лень грести, перешли на моторки, для них нужен бензин, и если шхуна с бензином из-за шторма опаздывает или не приплывает, то рыбаки не могут выйти на промысел, сидят голодные. Или кормятся, дети природы, кореньями, кокосами, бананами, ягодами и чёрт-те знает чем ещё…

– Меня что-то подташнивает. И по ногам холодок пробирает, – вдруг прервал сам себя Лясик и заглянул в пакетик. – Порошок, может, подпорчен? Какой-то он… несвежий. От удобрений, что ли?

– Какие удобрения? – удивился Кока, тоже чуя в теле ростки тошноты.

– А кто их знает! Лита поливает цветы какой-то химической хернёй, чтоб лучше росли. Ну и фикус, видно, полила, а яд через пластик просочился. Вот те зять, что с него взять!

– Хорошо, что не укололись – хуже б было, – с тоской выдавил Кока, понимая: если химия как-то пробралась в пакетик, тогда жди озноба, температуры, лихорадки, трясись под тремя одеялами, желая умереть, но стараясь выжить.

– Лясик, у тебя пирамидон есть?

– Какой на хрен пирамидон? Пойду-ка я прилягу. – Лясик с трудом перебрался в спальню, залез под одеяло. – Ты ложись там, на диване! Проклятое лекарство! Отравой напиталось! Чуть-чуть поддержало – и на́ тебе!.. Подкидон!..

Кока свалился на диван, натянул на себя плед. Холод собирался в кристаллы и ранил, резал тело изнутри.

– Лясик, а…

Но он не успел договорить – в замке заворочался ключ, в квартире появилась Лита.

– Это что такое? Опять бардак? Опять порошки? Это что? – кинулась она к столу, одним движением смела всё на пол вместе с бутылкой и рюмками, каблуком раздавила рюмки и растоптала пакетик.

Потом заметила Коку на диване и огрела увесистой сумкой по голове:

– Опять, недоносыш, здесь? Опять моего мужа травить? Сволочь! Вон отсюда!

– Я – что? Я только пришёл! – кричал Кока под ударами Литиной сумки.

Но апогей настал, когда Лита ворвалась в спальню.

– Ах, негодяй! Подонок! Джанки! – набросилась она на Лясика.

Тот лепетал что-то. Кока украдкой поглядывал на пол, где был рассыпан порошок. Нет, вряд ли его собрать…

– Чтоб вы все подохли, проклятые! Спасения от вас нет! Кипятком вас, что ли, травить, как тараканов! Сейчас полицию позову! Мало было тебе ментов, ворюга, аферист, лодырь, уголовник?!

Слышались глухие тумаки, Лясик орал что-то маловразумительное:

– Божья кара! Будь милосердна к павшим! И милость к падшим призывал! Дай передохнуть! Утром – ягодка, вечером – яга! Хватит! Геенна огненная! Кара Господня!

– Я тебе дам гиену! Я тебе покажу каргу! Яга? Ага! – вопила Лита, разъярившись и дубася Лясика чем попало.

Кока, хоть его и подташнивало и обливало изнутри морозом, решил побыстрее ретироваться, что и сделал под крики Литы в свой адрес:

– Пошёл вон отсюда, гадина! Тварь! Чтоб я никогда здесь тебя больше не видела, морфинист проклятый!

Когда Кока выбежал из подъезда, как раз подъехал чёрный джип.

– Чего? А Ляс где? Вас ист лоз?[56] – выглянул из окна Баран.

– Жена его явилась, Лита! Всё лекарство рассыпала, сейчас Лясика бьёт. Мне сумкой по башке дала, чуть не убила. Кричит, полицию позову! Пакет под фикусом был, Лита поливает с удобрениями, химия просочилась…

– Чего? Где? Схимия? – удивился Баран, ничего не понимая. – Какой фикус-пикус? Значит, пролёт? Нет отрава? Ну гулялово! Моя баба ни в жисть шлехте вёртер[57] моим кентам не сказет! Сумаседсий баб! Пригрели змейку – а она хвать за сейку! – От волнения Баран стал шепелявить сильнее.

Кока, стоя возле машины, спросил:

– Есть где купить нормальный?

Баран неопределённо мотнул головой:

– Сам в ломке. Танту Нюру ждём. Позвони морген-уберморген[58], должон быть.

– Мне в отель поехать надо. У тебя есть время? – без особых надежд попросил Кока, хотя видел, что Баран в плохом настроении, не чешется и не курит.

Так и есть.

– Чего? Отеля? На хер нужон? Я бессер[59] поеду к братаны, там раскумарюся. Залезай! До Большой канал довезу.

По дороге ругал всё подряд: Лясика, Литу, себя, свою судьбу. Что ни день – то пролёт! Вот вчера поехали после ресторана в бордель к каким-то чехам. Приехали. Вылез заспанный мужичонка: “Поздно. Все бабы спят. Жену разбужу, если хотите”. А тут и она – зевающая швабра в халате! Только её не хватает! Жена! Ещё бы тёщу вывел, паскуда! Посмеялись – тебе, лахудра, надо халат сменить, этот очень уз шмутциг[60], видать, в малофье стиран! И свалили.

Гнал он на приличной скорости вдоль каналов, распугивая пешеходов и велосипедистов клыкастым блестящим бампером. Крутил бритой головой, попутно рассказывая, что его кент Сыргак раньше, ещё в Союзе, раз поехал с подельником за дурью на Алтай. Взяли кило три и на обратном пути в Барнауле на вокзале чемодан с дурью в автоматическую камеру хранения положили. Пошли в ресторан, выпили как следует. Вот на поезд идти, а подельник забыл номер…

– Ширф забыл! Прикинь! А без ширфа камера не открыть…

– Шифр? Почему на бумажке не записали?

А потому, что подельник был против бумажки: а ну обыщут менты, найдут бумажку, откроют камеру? “Я запомню, не забуду, даже тебе не скажу”. А как выпил в ресторане – так забыл! То ли 3881, то 8318, то ли 6388!.. Крутит эти номера – ничего не выходит! Камера не открывается! Что делать? К ментам не подойдёшь, не скажешь – “шифр забыли”… Менты обязательно спросят, что́ в чемодане, чтобы опознать, их это вещи или нет… Что тогда кричать? Да, это наши три кило шмали, вяжите нас, садите на пятнадцать лет?.. А менты вокзальные уже видят, что около камер что-то происходит. Насторожились, как псы в стойке, а подельник совсем взбесился – кулаками по камере бьёт, ругается, то ли плачет, то ли смеётся. Кент Сыргак махнул ментам – мол, выпил человек, я уведу – и еле успел утащить его, плачущего, на поезд. А подельник после всего этого речь потерял, онемел, уже три года сло́ва не говорит.

– Как хунд[61] мунд[62] откроет, цунге[63] свесит и молчит, только горлуско дёргается, как у попугана! Вот же ёб же! Тебе где? Больсой канал тут, за угол. Ну, давай! Телефон, звони! – закончил Баран.

Кока вылез. Мощный джип, переваливаясь на камнях мощёной мостовой и разгоняя велосипедистов, покатил дальше.

А Кока, чувствуя тошноту, но не теряя бодрости, побрёл вдоль канала.

Тихими мышиными тенями мчались молчаливые велосипедисты, но он уже умел уворачиваться от них. Шёл своей дорогой, ведущей неизвестно куда. С завистью заглядывал в открытые окна, с грустью замечая: вот семья сидит у телевизора, вот люди за столом что-то пьют, вот в комнате стоят в кружок голландки с белыми до поросячьей розовости лицами, в руках держат бумаги – и поют! Вот это да! Люди радуются жизни – а он на что тратит свою?.. А ведь было когда-то счастье: лето, жара, колебания занавесок под лёгким ветерком, далёкое тявканье собаки, крики разносчиков, запах свежей сирени и натёртых мастикой полов… Куда оно делось?.. А туда!.. Ему было десять лет, когда отец сбежал с любовницей в Болгарию, а мать вышла замуж за француза-офицера, прибывшего в Тбилиси по каким-то делам. Так Кока остался с бабушкой. Вот куда делась его счастливая семейная жизнь!..

10. Химера совести

Кока устал. Заметив пустую скамейку, присел, закрыл глаза. Дрожь и морозные иглы в теле начали утихать, но чугунная голова варила медленно. Мысли стало заволакивать заботой: что делать дальше? Вот в кафе – весёлые люди, смеются, пьют что-то. А ты? Как беспризорная собака плетёшься в чужой подвал… Все мысли, силы, дела уходят на добывание проклятого зелья. Сколько это может продолжаться?..

“Пока не поймают!” – сказало в нём злорадное и зловредное “я” (оно всегда следило за Кокой как бы со стороны и в нужный – или ненужный – момент подавало голос). “Остановись, не то жизнь остановит!” – говорила ему Мея-бэбо, а он не понимал. Теперь осознал, какая может быть остановка: тюрьма, психушка, кладбище…

“Неужели?” – ужаснулась душа. Неужели этого не избежать?.. Неужели по-другому жить нельзя? Чтоб и он сидел с людьми в кафе, смеялся их незамысловатым шуткам, пил кофе, а не шастал по подворотням, как шелудивая кошка, в поисках отравы?..

Кока вдруг твёрдо решил, что он должен бросить всё это. Траву можно оставить, но этот героин уже в глотке сидит! Нет, надо завязывать! Отдать деньги Рыжику – и уехать в Тбилиси! Однако второе “я” вкрадчиво напоминало: если завязать, то как избавляться от тягот жизни, ощущать блаженную безмятежную благость, при коей человек чувствует себя святым в земном раю?

Начали одолевать и другие мысли: а что в Тбилиси делать?.. Толком он ничего не умел. Руки у него, по словам бабушки, росли из разных мест, но только не оттуда, откуда надо. Она называла это “рукожопием”.

Иногда в Коке просыпалась химера совести: все люди работают, рано встают, на службу идут, даже цари и президенты, а что он? Целыми днями занят поисками денег и отравы! Но после воспоминаний о нудной работе с чертежами в Горпроекте… Да существует ли ещё этот Горпроект? После краха Совка всюду бардак – говорят, в тбилисском институте физики в фойе хинкальную открыли, все синхрофазотроны кебабами пропахли, а сотрудники целый день пиво дуют.

“Здесь поймают – будешь хоть в чистой тюрьме сидеть, в пинг-понг играть, телик смотреть, а в Тбилиси залетишь – в Ортачальской тюрьме в пинг-понг тобой играть другие будут! Представь – сидеть в одной камере с Сатаной и такими же, как он!” От этого видения Коку передёрнуло, ибо он знал, что́ такое камера…

На первом курсе тбилисского политеха Кока за две мастырки анаши загремел в КПЗ на площади Августа Бебеля – его поймали в садике на набережной. И даже дядя Ларик, несмотря на майорские погоны и уважение коллег, ничем помочь не мог – как раз шли очередные строгости по усилению борьбы с наркотиками. Начальник милиции в Ваке (сам позже умерший от передоза) говорил дяде Ларику, что за две мастырки мерзавцу Коке грозят два года, без приговора отпустить не могу, пусть хоть на пятнадцать суток присядет.

– Может, одумается, если не хочет на срок загреметь и педиком стать! Вначале анашу курят, а потом задницу дают, так что не советую! – добавил от себя по-дружески.

Хе, как же, одумается!.. Кока отсидел свои сутки с такими людьми, которые прочли ему весь краткий курс обращения с отравой!

Их было четверо в камере, все – за наркоту. Один – пятикурсник университета, вежливый и замедленный в движениях Заза (потому и не успел выбросить мастырку, когда менты метнулись к нему). Заза просвещал по гашишу и галлюциногенам, которые он попробовал, будучи в гостях у тётки во Флориде. У помощника повара, рачинца Лери (сразу прозванного Лори[64]), менты буквально изо рта вырвали козью ножку с травой. Он рассказывал больше о конопле – где она растёт, как её собирают, сушат и готовят. Худющий татарин из Нахаловки Хамса (при облаве имел в кармане пачку кодеина) – специалист по опиатам.

Кормили в КПЗ вполне сносно, еду носили из ментовской столовой. Камера – метров десять, туалет снаружи. Общие нары, где все спали в ряд на голых досках, без матрасов и одеял. Стол и скамьи, креплённые к полу. Кран с водой. Параша. За червонец конвойные делали, что просили: брали у родственников на передачу деньги, продукты, одежду, книги, даже как-то транзисторный приёмник принесли, и камера с замиранием сердца слушала Баха, пока вертухаи не забрали. За червонец водили в ментовской душ. Раз обещали принести дурь, взяли деньги, но вместо дури втюхали молотый перец, похожий на гашиш. А что сделаешь? Начальнику тюрьмы не пожалуешься! Словом, жизнь была сносной – молодость всё скрашивала.

С утра, пока Хамса дрых, а Лори читал книгу о здоровой пище, студент Заза любезно, правильным языком будущего специалиста по античной литературе, делился своими знаниями:

– Самый сильный в мире опийный мак растёт в Афгане, а самый бархатный – вокруг города Бенарес в Индии. Вообще, любая дурь – разная, всюду своя, особая. Конопля растёт там, где днём сильное солнце, а ночью – мороз. В основном в горах, хотя на Ямайке, говорят, прямо с куста листья рвут и курят. Траву-марихуану не путать с гашишем, который имеет вид вязкого смолистого вещества. Гашиш тоже разный. Один даёт кайф сразу, но быстро отпускает, другой открывается поздно, зато и держит дольше. А ЛСД… Мы с племяшом во Флориде приняли ЛСД на пляже, и я взлетел над океаном, парил вместе с чайками, мог трогать солнечные лучи! А потом чудились страшные острые дыры и железные запахи! А в другой раз чуть не умер от ЛСД – показалось, что на меня обрушиваются орущие книги вперемешку с ярко-красными словами! У нас ЛСД нет, – заключал Заза, а проснувшийся носатый Хамса уже перенимал у него бразды рассказчика, поучающе повествуя о всякой всячине, в том числе и о хитростях ремесла “верблюда”, перевозящего товар (чем, видно, сам и занимался на свободе).

По его словам выходило, что товар лучше всего нести на себе. Если много – прятать товар в чемодане в грязных вещах – авось при обыске побрезгуют ворошить. Когда в аэропорт или на вокзал входишь, ни на кого не смотри, глазами не бегай, в свой билет уткнись или знаки разглядывай, куда идти. Главное – не суетиться, не торопиться, не мельтешить, нервно не дёргаться. Иди прямой дорогой к кассам или в буфет, не топчись на одном месте, не давай ментам себя засечь. Мент тоже человек, ему легче за стоящим человеком наблюдать, чем по делу идущим. Не смотри ментам в глаза, игнорируй, смотри сквозь них. И помни: ты – хороший человек, идёшь по своим хорошим делам, никого не боишься – и всё! – заканчивал Хамса, напутствуя, что главное – не быть худым, небритым, с красными глазами, потным лбом, трясущимися руками и в кайфе.

Всех интересовало, как в суматохе, которой всегда сопровождается процесс покупки дури, узнать, хороший товар продаёт барыга или туфтовый? Хамса важно поднимал палец с траурным ногтем:

– А ты сделай три-четыре затяжки и посмотри – будет сушняк? Если будет, то дурь хорошая. Сушняк – важное дело. Чем сильнее – тем дурь лучше. Позже раскрывается – дольше держит! – поучал он, рассказав, что как-то жарким летом его кенты взяли такую позднюю дурь, покурили, ничего не почувствовали и отправились обратно к барыге выяснять отношения, и только завалились к нему на хату, как их начало разносить: сушняк, слова сказать не могут, мычат “плохая дурь”, а сами в трусах – жара, штаны забыли надеть!

Никто их не трогал и не беспокоил. На завтрак, часов в девять – десять, конвоиры приносили на каждого по большому ломтю свежего горячего лаваша, кубик масла, кусок сыра, спичечный коробок сахара, чай. Днём – борщ и котлеты, из-за чего всё здание КПЗ провоняло капустой и котлетным духом. К вечеру – манная каша. Жить можно. К тому же постоянно кому-то приносили передачу, так что чай пили свой, с шоколадом и печеньями, борщ ели с чесноком и луком, а ужинали хлебом с колбасой и ветчиной-лори, присылаемой рачинцу Лори, шутя при этом:

– К нам кабана засылают уже копчёного!

– Ничего, за пятнадцать суток с тобой цинга не случится. Джуга Сталин тоже всю жизнь борщ и котлеты ел, – говорил дядя Ларик, навещая Коку в КПЗ и передавая блок сигарет. – Будешь ещё план курить, мерзавец? Хочешь, чтобы твоя мать умерла?

– Нет, что ты! Никогда, ничего! Не хочу! – отнекивался Кока, сам перебирая в мозгу номера телефонов, которые ему оставил Хамса, утром ушедший на свободу и велевший найти его, Хамсу, в Нахаловке, а уж дальше он поможет.

День начинался и заканчивался хором проклятий в адрес неизвестного никому невинного Августа Бебеля, на площади которого они сидели:

– Какая-нибудь гадина была!

– А может, баба – Августа Бебель?

– Чтоб ты, сволочь Бебель, на том свете мучилась!

Пятнадцать суток пролетели быстро, породив новые дружбы и завязки, с которыми было куда легче заниматься поисками отравы. “Краткий курс” оказался очень полезен во всех смыслах – у Коки от диетического питания даже прошли на лице прыщи, не дававшие ему покоя всю юность. Позже он встретил в пивной гостиницы “Иверия” молчуна-рачинца Лори – тот стоял за стойкой, важно разливал пиво, кричал приказы в зев кухни: “Пятьдесят хинкали, пять кебабов! Сорок хинкали, три кебаба, два шашлыка!” – и угостил на славу Коку и его друзей сотней хинкали на огромном подносе. Вежливого Зазу всегда можно было найти на бирже возле первого корпуса университета. А шустрилу Хамсу зарезали в пьяной драке в Кутаиси, в привокзальном ресторане, а труп для отвода глаз бросили под поезд…

Кока очнулся на скамейке возле канала. Шум в ушах мешал думать. Мысли пошли опять по новой. Так отдать Рыжику деньги или нет? Уехать в Париж? Отлежаться у мамы? Но как встречаться с отчимом-полицаем, который давно про Коку всё понял и относился к нему брезгливо, как к дохлой мыши (сам отчим – спортсмен, стрелок и каратист).

Снимать квартиру Кока не мог, а на социал его не сажали – нет французского гражданства. Собственно, и денег у него тоже нет. И никогда не было, хотя странным образом находились, когда требовалось купить травы или таблеток. Тогда деньги возникали из ничего, из чистого усилия воли. В ход шло всё: займы у соседей и знакомых с клятвами скоро вернуть, обманы бабушки, тайная продажа книг из библиотеки и вещиц из серванта. Кока умудрился даже обменять почти новую стиральную машину на триста граммов шмали: подсыпал бабушке снотворное, а ночью курды-носильщики тихо отсоединили и унесли машину. Бабушка утром была крайне удивлена, всё повторяла: “Куда она могла деться? Не выпала же из окна?” – на что Кока пожимал плечами: “Чудеса! Иисус Христос унёс!” Дело так и не открылось, и бабушка всегда ёжится, когда вспоминает об этом чрезвычайно странном случае.

…На небе появились тучки, закрапал дождичек. Настроение упало, не успев подняться. Он поплёлся к психам.

Во дворе застал одного Лудо – тот сидел у пня и что-то ковырял стамеской на дощечке.

– Привет. А где Ёп?

Лудо обстоятельно поправил на голове фуражку с кокардой.

– Мы поссорились. Он ушёл гулять. Нацепил свой дурацкий белый пиджак и отправился. Ты же оставил ему сдачу со стогульденовой? Вот он и ушёл.

– А почему поссорились? – Кока сел напротив.

– Да он, понимаешь ли, утверждает, что львы – дальтоники. А кто это проверял? Если бы были дальтоники, то зебр бы не ловили…

– Зебры чёрно-белые, это дальтоникам ничего, – напомнил Кока.

Лудо подозрительно поглядел на него:

– И ты тоже думаешь, что львы – дальтоники?

– Нет, я так не думаю, – испугался Кока: не дай бог поссориться, тогда ни подвала не будет, ни в туалет сходить.

Лудо отложил дощечку:

– Нет, Ёп не так прост, как кажется. Вот ты у него когда-нибудь в доме бывал?.. Только в кухню заходил?.. А ты зайди в комнату. Пыль в три пальца на всём. Всюду огромные стопки газет, причём вперемешку, старые и новые. Он день и ночь их читает. Какая с утра в руки попадёт – ту и читает до вечера от корки до корки. И это, учти, при том, что он богат! Его отец-миллионер умер, Ёпу, правда, ни единого гульдена не оставил, и теперь он ждёт, когда умрёт мать, чтоб всё ему досталось. Но ему ничего не надо! Ты на его туфли посмотри! Штаны сзади висят, как мешок! Чистый бездомник!

– Он добрый философ, – сказал Кока, тряся по очереди пустые банки.

Лудо окрысился:

– Он добрый разгильдяй! Да, он много знает. Но со львами он перегнул палку.

– Знаешь, а меня в детстве лев чуть не загрыз, – вспомнил Кока.

Лудо опешил:

– Ты что, в детстве в Африке жил? Я думал – в СССР.

– Нет, в зоопарке. Чуть не съел!.. И нам, кстати, не мешает перекусить! – Кока вытащил стогульденовую. – Съездишь, не лень?

Лудо по-доброму разгладил купюру, вынул из-за уха джоинт:

– Покурим – и поеду.

Они взорвали косячок, и Кока рассказал, как было дело.

По воскресеньям, захватив бутерброды, Кока шёл с дедом, охотником и рыболовом, в зоопарк. Причём подгадывали они прийти к кормёжке животных – звери в эти моменты оживляются, а в остальное время апатично лежат в маленьких задрипанных клетках. Это всегда вызывало возмущение деда: “Так мучить зверей! Не могут клетки побольше сделать?” Что в свою очередь удивляло Коку: “Он же охотник, сам зверей убивает, почему вдруг заботится о них?”

Главным аттракционом служил ангар хищников. Там – неизменно тугой запах мочи и рёвы, рыки, визги, вой. Хромой смотритель Валико, от которого разило пивом, а из нагрудного кармана некогда синего халата торчала непременная чекушка, небритый и весёлый, не обращая внимания на людей и зверей, ловко шуровал вилами, просовывая мясо под решётки, то громко покрикивая на беспокойную жеманную гибкую чёрную пантеру: “Давай без глупостей, Дали-джан, не то получишь у меня!”, – то увещевая брезгливого и худого тигра Бадри: “Возьми, мой хороший! Бадри! Бадри-джан! Поешь! Почему тебе не нравится печень? Она хорошая! Вон почки свежие! Тебе надо есть! У тебя цирроз! Мясо тебе нельзя, ешь потроха!”, – то почёсывая через прутья свалявшуюся гриву кудлатого седого полуслепого льва Жермена, уныло лежащего в углу клетки: “Дорогой Жермен, какой ты у нас красавец! Как спал, крысы не беспокоили?” – и лев отвечал ленивым рыком.

В тот день они встретили Валико возле ангара с уже пустым тазом, где плескалась кровавая юшка.

– Что, опоздали? Уже покормил? – спросил дед.

– Нет, пантера осталась. За мясом иду.

Не успели они войти в ангар, как дед, качнувшись, замер, положил Коке руку на плечо так веско, что придавил к земле, и свистяще сказал:

– Тс-с…

И Кока увидел: в клетке льва открыта дверца! И зверь осторожно, уже наполовину вылезши, пробует лапой железную лесенку, а потом, грузно переваливаясь по ступенькам, тяжело спрыгивает на пол!

В ангаре было несколько человек. Дед негромко предупредил:

– Стоять! Замереть! Не бежать! Он старый, сытый! Не пугать!

Его рука тихо задвинула Коку назад, за спину, другая рука медленно выбросила из кармана свёрток с бутербродами в сторону льва.

Лев, вначале шарахнувшись от свёртка, начал катать его лапой, освобождая от бумаги, выковыривать колбасу. Иногда он поднимал башку, поглядывая кругом и, очевидно, решая, нет ли тут претендентов на лакомые кусочки.

Таковых не нашлось. Люди стояли как вкопанные, молча. В клетках металась и рыкала голодная пантера Дали.

Тут в ангаре появился Валико с тазом, полным мяса. Увидев льва, выдохнул:

– Э-э-э-э! Ва-а-а! Афи, Жермен! – сунул ему под нос таз с мясом.

Лев Жермен повёлся на запах, оставил хлеб с колбасой. Валико на вытянутых руках понёс таз к клетке. Лев последовал за ним. Валико высыпал мясо в клетку и стал двумя руками втаскивать и вталкивать льва на ступеньки, толкать под зад коленом, говорить что-то непонятное:

– Куше, Жермен!.. Исси!.. Афи!

И лев влез в клетку, обратился к мясу, а маленький Кока почувствовал горячую струйку в штанах. (Второй раз он описался от страха, когда увидел в небе самолёт и услышал, что там сидят люди. “А если они упадут из неба?”)

Что услышал Валико от деда и людей после того, как решётки были задвинуты, Кока не понял: таких слов он тогда ещё не знал.

Когда всё успокоилось, дед спросил у Валико, какие заклинания тот повторял льву.

Валико объяснил, что это приказы на французском языке:

– Афи – на место! Исси – туда! Куше – ложись.

Оказалось, Жермен понимает только их, потому что львёнком попал в Тбилиси с каким-то французским цирком, заболел чумкой, и цирк решил оставить его в зоопарке. Жермена вылечили и посадили в клетку, где он с тех пор и сидит.

– Афи!.. Исси!.. Куше!.. – заключил Кока. – На место! Туда! Ложись!

Дед хотел сделать из Коки охотника и рыбака, – но у мальчика не было желания таскаться по жаре неизвестно зачем, когда на Дезертирке можно купить любую рыбу и мясо. Один раз дед всё-таки взял его с собой “на рыбу”, но из всей рыбалки Коке запомнились только усталость, бесцельное хождение по пустому берегу, тоскливое ожидание еды. Но зато каким вкусным был пити-суп на станции Пойлы, где они после дня бесполезных рыбачьих усилий ожидали поезда на Тбилиси! О, это было великое пити в горшочке! Ароматное, густое, жирное! Из баранины с айвой, картошкой, помидорами, горохом, мятой! Запах и вид этого волшебного горшочка Кока запомнил на всю жизнь…

Вместе с Лудо посмеялись.

– Да, прогресс: дед набивал патроны, а внук – джоинты! – И Лудо укатил за едой и пивом.

Стукнула щеколда, во дворике появился Ёп. В чёрных брюках, белых штиблетах. Белая рубашка с запонками, белый пиджак. Чёрный зонт. Нимб волос.

При виде Коки смутился и хотел юркнуть в свой домик, но Кока окликнул его:

– Эй, Ёп! Я слышал, ты с Лудо поссорился?

Ёп в нерешительности остановился.

– Ну да.

– Из-за чего? Из-за дальтоников-львов? И не стыдно вам? Взрослые люди! Я вас помирю. Лудо поехал за пивом. Садись, он сейчас будет.

Ёп исчез в дверях. Послышался щелчок и тихий бубнёж – что-то записывалось на диктофон. Скоро он вернулся в обычном наряде – драных брюках, резиновых ботах и растянутом свитере.

– Где ты гулял такой красивый? – спросил миролюбиво Кока.

– Я был в кафе с одной дамой. Так, по работе… – Хотя Ёп никогда нигде не работал, да и где мог работать, представить трудно.

– Ну и?.. Дело клеится?.. – Кока показал неприличный жест.

– Какое ещё дело? Ах, это? Нет, глупости! – всполошился Ёп. – Так, посидели просто, поболтали. Она даже того не знала, что чем грива у самца гуще и чернее, тем он сексуально сильнее, у него тестостерона больше.

– Но ты ей объяснил? Как она, нервничала? Волосы со лба убирала? – ухмыльнулся Кока. – Про твою густую гриву не спросила, почему она такая белая? Что, тестостерон иссяк, на нуле?

Ёп приосанился.

– Да, грива густая. А что белая… Это я рано поседел. Мой отец тоже в сорок лет весь белый был.

Добивая джоинт, начатый с Лудо, Кока искренне поинтересовался:

– Слушай, откуда вы всё это знаете?.. Ну, про львов-дальтоников, слонов, китов, акул? Читаете? Смотрите по телевизору? По радио слушаете? Откуда вам всё это известно? Да ещё с названиями по латыни?

Ёп засмеялся. Оказалось, из серии видеокассет, числом до пятнадцати, что он выиграл в лотерею в соседнем кофешопе. Ёп вообще любил играть в разные лотереи, о которых узнавал из газет, и был иногда даже удачлив.

Подъехал Лудо с пивом и жареной камбалой.

Кока подозвал его:

– Лудо, я вас помирю! Давайте сюда руки! – И соединил их руки мизинцами, потряс их, сказав по-русски: – Мирись, мирись, больше не дерись! Всё! Готово!

Лудо и Ёп смущённо улыбались, хоть и не понимали.

Пока Кока открывал банки с пивом, Ёп сообщил, что прочитал в газете прогноз одного учёного: только ядерная война спасёт нашу планету от химической гибели, которую ей предуготовили люди. Средняя продолжительность биологического вида – сто тысяч лет, мы, люди, как вид, давно перешли эту черту.

– Нам пора исчезнуть, чтобы планета опять ожила, чтобы на ней зародилась новая жизнь, другие виды фауны и флоры, без химии, газов, нитратов и пластика.

Кока не понял:

– Зачем вообще нужна планета без людей?

Ёп удивился:

– Как зачем? А зачем люди гадят на планете и досаждают всему живому своими выхлопными газами и химией? Всё истребляют и геноцидят? В океане плавает остров из пластика величиной с Австралию! Это дело? Нет, пусть всё погибнет и наступит новая цивилизация! Хватит! Баста! – И решительно отошёл к забору, начал что-то надиктовывать в диктофон.

Лудо усмехался, едко обронив:

– Великие пишут просто и ёмко, подбор слов оптимален. Чем больше ты пишешь, тем больше выходишь дураком.

Кока вклинил не раз слышанное от бабушки: все писатели и художники больны маниакально-депрессивным синдромом, в маниакальной стадии пишут как заведённые, а потом, отписавшись, впадают в депрессивную зону, где собирают и копят силы, чтобы опять наброситься на бумагу и холсты, утонуть в своём маниакальном счастье.

– Писателю всё действует на нервы, а в первую очередь – он сам! – согласился Лудо.

Пришёл от стены Ёп и продолжал ругать людей: не надо никакой ядерной войны, человечество вымрет гораздо раньше из-за парникового эффекта, температура повысится, посевы и леса высохнут и сгорят, погибнет фауна, наступит мировой голод. В довершение растопятся льды, айсберги и ледники, континенты зальёт водой. Потом, когда людей уже не будет, вода постепенно высохнет и земля превратится в мёртвый Марс, до которого, кстати, лететь надо год, но по дороге чёрные дыры встречаются, поэтому надо лететь в обход, а сколько это – никто не знает, может, и всю жизнь.

Лудо допил пиво.

– Меня всегда умиляли астрономы, что несут всякую ересь. Недавно пишут про какую-то звезду: она от Земли на расстоянии семисот миллионов световых лет! А кто их подсчитал, если только туда семьсот миллионов лет свет летит?

Кошка Кесси вылезла из укрытия – уловила запах камбалы. Скромно села в сторонке, втянула дым от джоинта точёными ноздрями, принялась облизываться и улыбаться. Устроилась удобнее, словно приготовилась слушать.

– Окосела! – улыбнулся Лудо. – Она всегда, когда мы курим, вылезает и торчит рядом. А что? Звери тоже пристрастны к кайфу – разве не так?

И Лудо начал перечислять. Кошки от валерианы впадают в транс. Северные олени лижут мухоморы. Кенгуру сожрали все посадки мака в Австралии. Колибри берёт свой галлюциноген из кактусов. Обезьяны вываливаются в пьяной жиже из переспелых фруктов. Ламы обожают листья коки. Макаки делают налёты на цветущую коноплю. Лоси наедаются перебродивших яблок-паданцев. Слоны пьют вёдрами пиво и водкой не брезгуют, если дадут. Кабаны щиплют особый мох. Пчёлы пробавляются прокисшим нектаром с этанолом. Гуанако любят ядовитые бобовые. Гориллы ищут какой-то только им известный бамбук. Собаки слизывают слизь со смурных жаб. Сурки перегрызают тормозные шланги, чтобы напиться антифриза. Горные бараны лезут на кручи за особым лишайником. Серебристые обезьянки-лангуры жрут только мангровые листья, отчего всю жизнь проводят в оцепенелом кайфе в ветвях этих странных и загадочных деревьев, стоящих в воде. Мухи-дрозофилы одурманиваются, не сходя с переспелых фиников. Птицы лакомятся муравьиной кислотой. А муравьи подсаживаются на жидкость экссудат, отчего впадают в эйфорию, перестают трудиться, бесцельно валяясь в разорённом гнезде и позабыв о своих обязанностях. Дельфины охотятся за рыбой с тетродотоксином, после чего теряют ориентировку в океане. У коал мозг гладкий, без извилин, оттого что эвкалипт, который они жрут, очень токсичен, коала дрыхнет под ним двадцать часов в сутки и спросонья неадекватен с собратьями. И даже бабочки пьют слёзы из глаз вечно плачущих черепах, пьянея от соли.

– Хотя с чего бы черепахам плакать? По сто лет живут! Сто миллионов лет не исчезают! Это нам плакать надо! Это наш вид хомо эректус исчерпал себя, стоит на грани катастрофы!

Ёп не перечил – напротив, вспомнил птицу китоглава, которая питается исключительно головками цветущего опиума. А тигровая акула любит обсасывать ядовитых рыб фугу. И вообще, тигровая акула – единственное существо на свете, у которого матка перегородчата, разделена на две полости, и в каждой развивается эмбрион-каннибал: рождаясь первым, он начинает пожирать ик-ру и других зародышей и в конце концов остаётся один, а за стенкой – очевидно, на всякий случай, для подстраховки, – растёт и пожирает всё кругом второй такой же братец-каннибал. Кто сконструировал такую систему? Бог или природа? И почему только у тигровой акулы?

Лудо поддакнул:

– А кто подарил осьминогу восемь лап, две тысячи присосок и мешок с красками? И почему всё это богатство одному осьминогу? Может, змея тоже хотела бы иметь восемь лап, да ей не дадено? И откуда осьминог знает, в какой цвет когда окрашиваться, если сам он, как говорят зоологи, дальтоник?

Ёп, многозначительно хмыкнув при слове “дальтоник”, решил не вдаваться в детали и только спросил:

– Зачем часть змей ядовита, а другая – нет? За что они обделены ядом, столь нужным при охоте, когда у тебя нет ни рук, ни ног, ни клыков, ни зубов, ни слуха, ни нормального зрения?

Добавил и Кока:

– Какой кудесник снабдил сумками австралийских животных? И главное: зачем? Если так удобнее выращивать детёнышей, то почему на остальных континентах природа до этого не додумалась?

Лудо предложил тезис: чем выше интеллект животного, тем дольше с ним остаются его детёныши. Чем ниже интеллект, тем меньше животное заботится о потомстве. Скорпионы хватают всё, что шевелится, хоть чужих детёнышей, хоть своих. А некоторые жабы просто сами тупо жрут свою икру…

При слове “кавиар”[65] Коке представился громадный кусок лаваша с маслом и свежей паюсной икрой, приносимой во двор проводниками с бакинского поезда. Было бы очень кстати. Жареная рыба съедена, но не насытила, от голода бурчит в животе.

– Нет ли ещё пожевать? – зевнул он. – Не осталось ли чего с завтрака?

Да, есть круассан и очень полезный молодой чеснок. Ёп вынес их на золочёной тарелочке, присовокупив полбутылки овощной водки. Разлили в крошечные рюмочки, вспомнив русских богатеев и тридцать пять рюмок по двадцать грамм. Чокнулись.

– За акулью двурогую матку! За осьминогов-дальтоников! За змей, без рук и ног пропитание добывающих! Будем мудры, как змеи, сильны, как акулы, страшны, как львы! – подытожил Кока, а Лудо напомнил:

– И не будем забывать, что конец каждого льва жалок – молодняк выгоняет его из прайда, отнимает самок, семью; лев не умеет охотиться, питается всякой падалью, зубы выпадают, и в конце концов гиены разрывают старика на части! Сам жрал всю жизнь чужое мясо – теперь и твоим полакомятся чужие!

Видя, что психи окончательно помирились, Кока решил отправиться в подвал, усталость давала о себе знать. Ни чёрствый круассан, ни полезный молодой чеснок его не прельщали.

В подвале улёгся на матрас. Одиночество вновь стало вползать в душу. Кока почти физически ощущал, как он несчастен: тут, один, скрючен под рванью, не знает, что делать, но чувствует, как что-то плохое нависает над ним, давит, не даёт дышать. Башка трещит. Шум в ушах не стихает, он бесконечен, как неисправный неон…

Как же хорошо было в детстве! Ходили на ёлку во Дворец пионеров, в Зеркальный зал. Гуляли в парке Муштаид. А подъём на Пантеон всегда был связан с появлением гостей, которым надо обязательно посмотреть могилу Грибоедова. После Пантеона обычно следовало посещение ресторана на фуникулёре, поэтому маленький Кока, в предчувствии шашлыков, мирился со скучными могилами и украдкой, пока взрослые вели умные разговоры, изучал дородных русских туристок – их всегда было в обилии возле склепа Грибоедова.

А на Пасху и Рождество все ездили на службу во Мцхету. Выезжали на двух машинах. Общую координацию осуществлял дядя Ларик с пистолетом в кобуре под мышкой.

– Не могу никак понять, чем Бог так рассердил большевиков, что его надо было запрещать? – удивлялась по дороге Мея-бэбо. – Объявили бы декретом, что старая церковь ошибалась, что Бог един в двух лицах – Ленин – Сталин. И пророки готовы – Маркс, Энгельс, оба брадаты, чем не библейские рожи?.. Коммунисты – секта, ересь, вроде скопцов или плясунов. Они невежественны, дики и грубы, как и всякие сектанты.

А дядя Ларик добавлял:

– И упрямы, как кахетинские ослы! – Хотя сам полвека провёл в партии ослов.

Поглядывая на бабушкины руки в перчатках, с веером, дядя Ларик с почтением спрашивал, как можно умудриться всю жизнь проходить в перчатках, шляпках, вуали, с веером – и не угодить в лапы ГПУ-НКВД, на что бабушка, усмехаясь, отвечала:

– Я просто жила, не обращая на них внимания. Я их не замечала, как летом мух. И мне совсем не интересно, где мои мужья зарабатывали на кусок хлеба. Один был из органов, второй – из торговли, третий – из науки. Ну и что? Как раньше неандерталец приносил на плечах тушу горного барана, так и теперь муж должен приносить мясо в дом, благо мужчины недалеко ушли от неандертальцев в своём умственном развитии.

В храме Светицховели их встречал низенький однорукий гид с красным, вечно насморочным носом. Он бойко рассказывал о войнах, битвах и богах как о делах обычных и даже рутинных, в коих чуть ли не сам участвовал. Когда доходил до истории слепка руки мастера на портале храма, Кока всегда с опаской поглядывал на пустой рукав гида, подозревая тут какую-то связь. Как-то спросил об этом. Дядя Ларик охотно согласился:

– Этот гид наверняка той пропавшей рукой делал что-то плохое – воровал или письку трогал, и за это Бог наказал его.

– Жертва? – понимал маленький Кока со страхом, будучи и сам не без греха по части воровства мелочи из родительских кошельков и троганья письки.

– Жертва, – соглашался дядя Ларик. И сурово прибавлял: – Если ты будешь что-нибудь плохое делать, то и у тебя рука отсохнет!

Кока замирал от ужаса, а бабушка запрещала дяде Ларику пугать ребёнка, пусть лучше отведёт их к садоводу Михаилу Мамулашвили.

– Надеюсь, цветы ещё не подпали под какой-нибудь большевистский идиотский декрет и запрет?

И все гуськом по тенистой улице шли в сад, где цвела флора со всего мира. Поэты и артисты считали за честь получать на свои юбилеи корзины от волшебника Михаила в серой войлочной шапочке. На вопросы гостей садовод отвечал, что все эти растения – из разных стран, прижились на нашей щедрой земле, где всегда есть место хорошему, но за родиной надо ухаживать, как за матерью, чадом или садом, без этого все зарастёт сорняком, – природа хоть и щедра, но сурова, у неё свои законы, и она никому ничего не прощает. И волшебник поил гостей домашним вином и срезал каждому по розе, которую надлежало засушивать – для гербария…

Но детство Коки было омрачено страхом смерти матери. У неё были проблемы с сердцем, и все постоянно шантажировали этим Коку. При малейших шалостях начинались крики:

– Ты убиваешь свою мать! У неё больное сердце! Ты хочешь, чтобы она умерла? Хочешь такую красавицу в гроб уложить? – И так далее, в разных вариациях, отчего Кока замыкался, ощущая свою постоянную тяжкую вину и безотчётный страх за мать, за себя, за всех. Клял себя матереубийцей, но иногда думал, что даже хочет смерти матери, особенно когда та гнала его мыть ноги после дворовых игр. Оттого, что мать была красива, его злодейские происки казались особо мерзкими и угнетали психику с самого детства.

Вспугнутые мысли носились в голове. Он то думал, что с порошком надо завязывать, то, страшась ломки, начинал прикидывать, где завтра его взять. Вспомнив двух черномазых прощелыг, обманувших его с гашишем, Кока стал сердиться на всех негров – их он терпеть не мог. В советское время студентов-африканцев в Тбилиси не посылали – после того как те покусились на честь сокурсницы и были убиты её братом.

А как в Париже доставали его негры-дилеры – вороватые, наглые, хитрые, с их арбузными улыбками и мутными белками глаз!.. Да и чего дивиться? Вот Лудо вообще считает, что они – промежуточное звено между хомо сапиенс и животным миром. И Ёп утверждает, что у негроидной расы мозг весит на триста граммов меньше, чем у европеоидной, а триста граммов нейронов – это не шутка:

– Зачем вообще эту Африку расколонизировали? Работали бы себе на плантациях, тягали вагонетки, рубили породу. Был порядок. Все занимались тем, что умели: белые – создавали, думали, проектировали, негры – пахали, работали. Нет, дали им свободу! Что вышло? Ничего, кроме крови и междоусобиц!

Кока так разъярился, что, не сползая с матраса, выковырял из кармана последнюю щепотку порошка. Втянул – и успокоился. В конце концов, ничего пока не случилось. Ломки бывали и раньше. Он переживёт, только надо каждый день снижать дозу.

И почему он вообще с наркушами общается?.. Что у него общего с Сатаной, кроме кайфа? Ничего! Продавали бы в Тбилиси дурь легально, в аптеках или кофешопах, он бы близко к таким типам, как Сатана, не подошёл!

Или взять того же Рыжика. Если бы он не был кайфариком, было бы известно Сатане о его существовании? Ограбил бы Сатана его? Вряд ли!

Мысли Коки дотянулись даже до Раскольникова, столь любимого бабушкой, не раз повторявшей, что в жизни надо быть просто человеком, а не Наполеоном и не тварью дрожащей. Вот он, Кока, оказывается, и есть та тварь, что поползёт завтра отдавать деньги. Тварь трясучая, ходячая, трусливая, тревожная, травоядная, треснутая пополам, полая, бессильная, льстивая, покорная, блядская! Наполеон – не про него. Нет, он мелок, слаб, маломощен. Себе на кусок хлеба заработать не может, всегда на чьей-то шее сидел. Потому отчим-француз и хочет скинуть его – для того и выдумал бодягу с Интерполом? Тебя, мол, Интерпол ищет, мотай отсюда поскорее в свою Грузию и сиди тихо. Даже пообещал в аэропорту без контроля провести на посадку. Сто процентов хочет от Коки избавиться!

Наполеон бы деньги Рыжика потратил, порядочный человек – на следующий же день без всяких сомнений поехал бы отдавать. А вот тварь не знает, что ей делать.

Пришла и последняя мысль: а если он завтра явится в отель, а Рыжик уже уехал? Нет Рыжика!.. Дальше что делать? Искать Сатану и Нугзара? Но эту мысль отогнал – нет, завтра с утра надо ехать к Рыжику, а там видно будет.

11. калоедина

Кока открыл глаза. Полдень, тяжёлый, недобрый. Свет едва заглядывает в подвал. Кошка Кесси, лежащая в ногах, подняла головку и вопросительно посмотрела: зачем беспокоишь, человек?

Кока угрюмо сел на матрасе. На душе было пусто, муторно. Язычки холода уже пробирались по телу. Первые ростки ломки. Скоро тело, как машина без бензина, перестанет ходить. Её надо ставить на ремонт, пропускать сквозь адскую мойку: ледяные судороги, понос, водопады слёз и соплей, боли в мускулах и костях, мысли и мольбы о скорой смерти. Как бороться с этим? Вообще, вся борьба с наркотой – как бой с огромным пауком: ты бежишь от него, пытаешься скрыться, забыть, но он, столапый, настигает жертву, опутывает её, превращает в куколку, подвешивает в паутине и не спеша лакомится её кровью и страданиями…

Но делать нечего, надо ехать к Рыжику, отдавать бабло, а там вместе что-нибудь придумаем…

С трудом, но пересилил себя. Накинув куртку, упрятал конверты с деньгами поглубже под дощечки (денег с собой брать не сто́ит, мало ли что), а сам отправился вдоль канала к остановке такси. До отеля возле аэропорта ехать полчаса.

По дороге обдумывал, что делать, если Рыжика в отеле не будет. Если не будет – значит, он в Тбилиси. Не убил же его Сатана. Тогда надо звонить Рыжику в Тбилиси. Да, так лучше всего. Нужно избавиться от этой тяжести. Ему дали деньги, он их сохранил – что ещё? К нему какие претензии? Сами там разбирайтесь…

Некстати вспомнилось, как они с Рыжиком взяли в глданской[66] хрущобе чек опиума – квадратик целлофана с чёрной пахучей массой с пятикопеечную монету. Вошли в лифт. Лифт был стар и разболтан, скрипел и дрожал, из щелей между стенками и полом тянуло сквозняком. Они решили полюбоваться чеком – какой он большой и жирный! Рыжик открыл ладонь – и чек сквозняком сдуло на пол! А оттуда вытянуло прямо в щель!

О господи! Чек последний, и денег нет! Вышли. Стали соображать. Чек лежит на дне шахты лифта, где обычно всякая дрянь навалена. Сейчас день, видно хорошо, его можно достать, но для этого надо найти лифтёра, сказать, что ключи упали, домой попасть не можем. Но где найдёшь в Глдани в четыре часа дня лифтёра, да ещё трезвого?

В панике выбежали из дома. На балконе первого этажа грузная женщина в чёрном пила чай. Ей было сбивчиво поведано об упавших ключах и ждущих дома детях.

– Где найти лифтёра? – без надежды закончили неудачники.

– А чего его искать? Вон дворник, цветы поливает. Он лифт чинит.

Бросились к старику, слезливо рассказали о ключах, о голодных и холодных братишках и сестрёнках, одних в квартире. Сунули последнюю десятку. Дворник увёл кабину вверх и открыл им шахту. Они спрыгнули вниз, долго возились во всякой падали и рухляди, но умудрились найти целлофанчик с зельем.

Кока улыбнулся: “Тот королевский чек стоил того, чтобы из-за него руки марать!” Прямо из Глдани они помчались в мастерскую к Художнику, где весело провели вместе остаток этого хлопотливого дня.

…Такси он отпустил за квартал до отеля. Осторожно двинулся к зданию.

В холле было людно.

Кока пробрался к портье и спросил, проживает ли тут его друг, Арчил Тугуши.

Портье не хотел отвечать, но Кока так жалобно канючил про посылку с лекарствами для больной бабушки, что портье сжалился:

– Номер двести семнадцать. Ключей нет, он в номере.

Кока прошмыгнул мимо лифта к лестнице, неслышно поднялся на второй этаж. Около номера замер, прислушался. Глазка нет. Постучал.

Из-за двери послышались шорохи. Потом голос Рыжика спросил на ломаном английском:

– Ху ар ю? Вот ду ю вонт?[67]

– Полицай! – рявкнул Кока.

Из-за двери – сдавленный вскрик:

– Уй мэ!

– Это я, Кока, Мазало. Открывай, Рыжик!

Дверь осторожно приотворилась. Рыжик казался растерянным. Небритый, с синевой под глазами, чесал бородку, глаза бегали.

– Что, не ожидал? Думал, я с твоими деньгами в Аргентину сбегу? – пошутил Кока.

– Нет, что ты. Я ждал… Проходи… Я… Мне… Меня… Позвонить надо, одна баба ждёт… Проходи, садись, я сейчас…

Баба? Рыжик в кобеляже не был замечен, но всё бывает.

Кока огляделся. В номере было пусто. Чемодан на полу открыт, но не разобран. Сам Рыжик одет в нелепую олимпийскую пижаму. Кока думал, что Рыжик будет рад его видеть, но тот особой радости не проявлял, что-то бормотал в трубку.

– Не рад, что деньги нашлись? Своими ногами пришли? – спросил Кока немного обиженно.

Рыжик усиленно кивнул головой:

– Рад, рад! Как же не рад? – и повесил трубку.

– А ты? Как от Сатаны избавился? Он тебя не прибил? Что было?

Рыжик развёл руками:

– Обыскал, пятьсот гульденов забрал, разок ёбнул и отпустил. Вот, сижу, жду денег из Тбилиси.

– А что отцу сказал?

Арчил шмыгнул носом:

– Сказал – украли, что ещё? Я ж не знал, что ты с деньгами придёшь.

– А как я мог не прийти? Мы же друзья! – уверенно ответил Кока. – Ну… Раз сказал “украли”, может, потратим их вместе с толком и расстановкой, а?

– Нет, что ты… Я их отдать должен…

Кока вздохнул, хотя особенно на свою попытку не надеялся – кто даст им с Рыжиком прогулять тридцать тысяч?..

– Ну да, понятно… А было бы ништяк их вместе по венам пустить! Завалиться куда-нибудь в Индию!..

– Да-да, конечно, – сбивчиво подтвердил Рыжик (явно чем-то озабоченный, щиплет бородку, поглядывает на часы), а Кока вспомнил, как они с Рыжиком получали из Индии тело погибшего в аварии друга.

– Да, зима… Кладбище в снегу… Еле до морга дошли! Страшно вспоминать! – смущённо буркнул Рыжик.

Конечно, страшно. Из Индии через Москву прислали цинковый гроб с телом друга, который был в Индии по путёвке и попал под машину. Кока с Рыжиком и двумя соседями поехали в аэропорт, получили гроб и перевезли его в грузовике на Кукийское кладбище, где в морге усатый курд, оторвавшись от водки с хлеб-сыром, начал болгаркой кромсать цинк. Внутри обнаружилось голое тело, на нём лежала квитанция, как на товаре. Тело грубо изрезано, зашито суровой ниткой, большими стежками. Курд пропустил полстакана, закусил и принялся ругать тех, кто так работает. “Это разве дело? Я их мать!..” Кое-как перетащил тело на морговский стол, рассказывая между делом: “Один раз гроб открыл – а там к телу мужика пришита женская башка! А? Это они так шутки шутят! Гётфераны[68], честное слово! А недавно труп пришёл, а во рту у него – цемент! Это что же такое с ним делали? Пытали? В рот жидкий цемент лить? Вот чатлахи[69]!” – заливая в себя очередные полстакана, сокрушался усатый трупорез…

Кока решил, что пора напомнить о лекарстве.

– Рыжик, меня подламывает. Пошли возьмём, занюхаем, а потом поедем за бабками.

– А где они? – насторожился Рыжик. – Целы?

Кока замялся:

– Почти все. Так, пару бумажек на хавку потратил. А ты чего такой пришибленный? Ну, дали разок по шее – и что? От Сатаны другого и не ожидаешь! Пошли за лекарством?

Рыжик как будто испугался, суетливо замахал руками:

– Нет, нет! Куда пошли? Мне ещё баба должна перезвонить, вот! – Для убедительности поднял и опустил трубку, крутанул диск. – Я ещё не завтракал!

– Какой завтрак! Меня ломает, говорю! – Кока о еде думать не мог. – Поехали на пятачок, возьмём, занюхаем…

– Занюхаем? – вдруг застыл Рыжик. – Это как?

– А новый понт – нюхать. Насыпал дорожку – и готово. Как кокс. Но я, честно, бросить хочу! Дашь немного бабок, чтобы я “лесенку” сделал?

– Дам, конечно, – растерянно подтвердил Рыжик и пожаловался: – А мы в Тбилиси на голяке сидим. Ничего путного нет. А если появляется – то через пару дней барыгу кидают – и всё. Вот такие, как Сатана…

– А ты им, случайно, не сказал, что деньги у меня? – вдруг всполошился Кока.

Этот вопрос привёл Рыжика в замешательство.

– Нет, как можно… Я сказал… Мы же договорились… Приехал без денег… Душняк… Прицениться… Поверили?.. Кто их знает!..

– Вот мозгоправы! – в сердцах выругался Кока.

Помолчали.

При каждом шаге в коридоре Рыжик вскакивал с места, подбегал к двери.

– Ждёшь кого?

– Нет, полиции боюсь.

– Есть в номере факты?

Рыжик кивнул на столик:

– Два джоинта.

– Это что за факты для Голландии? – фыркнул Кока. – Давай один взорвём! – И прикурил косяк.

Рыжик ошалело смотрел то на Коку, то на косяк.

– Ты чего, вообще, шугаешься? – Кока протянул косяк, но Рыжик отказался:

– Я… не хочу… От травы мне плохо… Ничего не соображаю…

– Ну пошли, возьмём лекарство, и тебе станет хорошо, и мне оттяг будет. Начнёшь соображать. У меня с собой есть бабки… Немного. – Кока полез в карман.

– Мои?

– Ну а чьи? – удивился Кока, показывая Рыжику купюру.

Тот вдруг твёрдо сказал:

– Нет. Нельзя!

Кока не понял – чего нельзя?

– Идти. За лекарством. Нельзя.

– Почему?

Рыжик отошёл к окну, выглянул из-за занавесок наружу:

– А вдруг поймают?

– Что ты мелешь? Кому ты нужен? На пятачке весь Амстердам отоваривается! Местным ментам даже выгодно, что столько кэша со всей Европы в Голландию входит. А злых ментов, таких опасных, как наши Мгалоблишвили или Гриша Коява, тут нет…

Рыжик через силу улыбнулся:

– Коява один раз нас поймал, а с нами был Джемо, который жил во дворе врача, который лечил Кояву от туберкулёза. Вот Джемо Кояве это напомнил, и он выгнал нас из ментовки, даже денег не взял, хоть и видел, что все – торчки…

Вспомнили ещё пару случаев, когда попадали в передряги и каждый раз умудрялись выпутываться деньгами или знакомствами: у отца Рыжика были связи в ментовке, у Коки – тётя известная актриса, да и дядя Ларик выручал порой.

Договорились до того, что Кока опять решил попробовать:

– Давай, Арчил, раз уж ты отцу сказал, что деньги украдены, поедем куда-нибудь, гульнём, как раньше… Или дурь возьмём и в Тбилиси на дно заляжем…

Рыжик горько усмехнулся:

– В Тбилиси ты на дно никак не заляжешь! Стоит одну мастырку с кем-нибудь покурить, как завтра весь город с утра у твоих дверей стоять будет в очереди. Забыл? А ты эти дни где был? Почему сразу не пришёл?

– Я к Лясику ездил, хотел взять лекарство, тебя обрадовать, но там заваруха с его женой случилась, не успел к тебе.

Рыжик прикурил второй джоинт так воровато, что Кока невольно обернулся – кого он боится?.. Кто тут, в номере, кроме них?.. Или Рыжик боится самого себя, трава лишает его способности связно мыслить, делает дебилоидом.

После затяжки Рыжик совсем потерял покой, стал щипать бородку, что-то бормотать, бегать по номеру, а Кока вдруг вспомнил:

– Слушай, а можно я душ приму? Я быстро!

– Да, да, конечно. Не спеши. Купайся себе спокойно, время есть, – как-то даже обрадованно отозвался Рыжик, посматривая на часы. – Сколько сейчас? Ох, от этой травы я совсем дурным становлюсь!

Кока залез под воду и продолжал мысленно разговаривать с Рыжиком: “Раз трава на тебя плохо действует, зачем куришь? Сколько тебя знаю – столько и куришь, целыми днями за травой по городу бегаешь!”

Одно время они с Рыжиком покупали анашу у Абона, санитара вендиспансера на улице Камо, где через забор ражие девки-сифилитички, запертые внутри, от нечего делать кричат всякие непристойности. На просьбу взять для них план Абон косился на деньги, говорил, что не знает, осталось ли ещё, брал бабки заскорузлой рукой и через какое-то время выносил газетный свёрток:

– Вот, для вас, самый лучший! Свою мать убью, если вру! Клянусь!

Мать Абона, видно, была крепкого десятка, потому что он обманывал через раз: раз принесёт нормальный пакет, другой – труху.

А потом и сам Рыжик угодил в этот зловещий диспансер – летом в Гаграх завалил в кустах после танцев дородную сисястую эстонку и через три недели обнаружил у себя на члене язву. Кока пошёл вместе с ним в вендиспансер на Пушкинской улице. Районный венеролог оказался весёлым дядькой в мятом халате. Отложил на тарелку хачапури, опустил очки со лба на нос, взглянул издали на Рыжикин вялый съёженный членик с гноеточащей язвочкой, карандашом пошевелил его туда и сюда, со смехом сказал:

– Залетел, генацвале! Ничего, бывает!

– Что это? Триппер? Гонорея? – с надеждой прошептал Рыжик.

– Нет, дорогой, это самый настоящий классический люэс. Французская болезнь. Сифон. Сифак. Сиф.

Рыжик чуть в обморок не упал.

– Сифон? – обалдел и Кока – ведь это слово равно смерти!

– Посмотрите внимательно! Может, это не то, что вы думаете? – прошептал Рыжик, чем вызвал ироническую улыбку.

– Надевай трусы! Нет, это то самое! Шанкр! Чего на него смотреть? Ты женат? Нет? Это хорошо. С кем-нибудь спал после этой шалавы? Нет? Тоже хорошо. Только свой бициллин надо принести, у евреев на Мейдане есть, а то наш, диспансерский, никуда не годится. – Принявшись за хачапури, успокоил: – Ничего, это первая стадия, она лечится. Будут тебя один месяц три раза в день в задницу колоть – и всё нормально! Я так думаю, а как я думаю – так думает Бог! – пошутил он, пряча полтинник за визит и выписывая направление в городской стационар на улице Камо. – Позовите там следующего мандастрадальца!

Напоследок дядька посмотрел на них весёлыми глазами и подал с ухмылкой брошюрку, в которой что-то подчеркнул на первой странице:

– Почитайте на досуге! Может, что-нибудь пригодится! Наука! С ней не поспоришь!

…Они угрюмо, без сил опустились на скамейку возле диспансера. Мимо шли люди, смеялись, болтали, ехали машины, шаркала метлой дворничиха, а они пришибленно молчали. О чём думал Рыжик – понять нетрудно, но и Коке было не по себе: они с Рыжиком всю дорогу вместе курят дурь, передают друг другу косяки, – а не перекидывается ли сифон таким макаром?.. Но он вида не подавал и, как мог, успокаивал Рыжика:

– Ладно, с ума не сходи! Не рак, не СПИД! Руки-ноги на месте! Доктор же сказал – первая стадия, хорошо лечится!

– А дома что говорить? Вай мэ, пропал я! Сифон! Сиф! Смерть! – лепетал синими губами Рыжик.

– Дома скажешь, Боткина подхватил, в инфекционной палате лежу, навещать нельзя… Или ещё что-нибудь соврёшь… Может, тут есть что-нибудь подходящее?.. – И Кока без особой надежды полистал брошюру “Искусство быть здоровым”, но уже первые абзацы повергли его в ошарашенное удивление, да и было от чего. – Слушай, что пишут: “Большинство людей с брезгливостью относятся к выделениям организма, особенно к моче и калу. И совершенно напрасно. Наряду с уринотерапией, с помощью которой лечат геморрой, язву желудка, бесплодие, облысение, ожоги и змеиные укусы, калотерапия уходит корнями в глубокую древность. Древнеиндийская «Махабхарата» включает в себя трактат «Шримад-Харбаматам», в котором подробно описывается лечение собственными экскрементами. Человеческие фекалии и в самом деле обладают целебными свойствами. Калотерапия помогает при холецистите, панкреатите, запорах, диарее, особенно при язве желудка и начальной стадии сифилиса (подчёркнуто весёлым доктором), а также при различных экземах, трофических язвах, прыщах, угревой сыпи, перхоти, так как в человеческих экскрементах много калия, натрия, кальция и азота…” Понял, больной, что тебе поможет? Кал и калий!..

Рыжик горестно качал головой:

– Клянусь, это всё про меня! Это я дерьмо похавал, когда с той эстонкой в кусты полез! Калоедина я проклятая, гадина, мудак, козёл, дебил! Вот и расплата! – ругал он себя со слезами на глазах, а Кока отвлекал его от горя:

– Видишь, люди фекалии свои едят, чтобы выздороветь, а тебе только уколы назначили! Что лучше? То-то же! А этот хермайстер – большой весельчак и балагур! Как он нас подъебнул, а?.. “Может быть, вам что-нибудь подойдёт…” – передразнил он весёлого членоведа. – Не поленился, сволочь, ещё и подчеркнуть! Вот сука! Он, наверное, так развлекается, всем дарит эту книжонку. Где издано это? – Он повертел брошюрку. – Харьков, издательство “Основа”. Молодцы, так держать!

Но брошюра спасла их от первого шока. Они украдкой курнули косяк и долго ещё сидели на скамейке, то и дело заглядывая в весёлую книжечку, цитируя отрывки и пряча за смехом и шутками мысли о мрачном будущем. Ведь Рыжика никто не заставляет есть дерьмо и запивать мочой?! А уколы – ерунда! Через месяц можно следующую эстонку в кусты волочить!

В итоге Рыжика уложили на месяц в городской диспансер. Кока иногда навещал его. Сидел в палате, слушал разговоры, обкуривался. Первая мастырка, переданная ему сифилитиком, далась с трудом, но Рыжик тихо объяснил, что все эти больные – на первой стадии – через курение не заразны.

Нравы в диспансере оказались как и в любом месте, где собрано много мужиков. Народ разный, в основном простой. Были и такие, которые весь день молча лежали в кроватях, вылезая только на уколы. По вечерам в палатах (человек на десять – двенадцать) в ход шли разные истории, например, про циркача-гимнаста, у которого на бритой голове выскочил шанкр из-за того, что его напарница-гимнастка подхватила где-то сифон, во время выступлений сидела свой язвой у него на голове, а спирохета может проникнуть в тело через любую ссадину, вот брил гимнаст голову, порез – и пожалуйста, шанкр! Или пятеро поставили на хор в лесу шлюху, трое заболели, а двое – нет! Или какой-нибудь незадачливый доцент, поймавший сифон в отпуске, “толкал ро́маны” вплоть до “Графа Монте-Кристо” и “Трёх мушкетёров”. Темы бывали разные, но с одним табу – разговоры о женщинах, из-за них, проклятых, все тут валяемся!

Но главным лицом в диспансере был санитар Абон. Пока врачи играли в нарды или ели хинкали (а что им делать, укололи всех – и свободны), Абон заводил и выводил, уносил и приносил, встречал и провожал, открывал и закрывал, знал всех больных в лицо и по именам. Имел ключи от всех комнат, куда ночами за червонец пускал для случки самых бесшабашных и безбашенных мужиков и баб. Снабжал полдиспансера дурью, так что вечерами в палатах царило спокойствие, вился сладкий дымок, играла музыка и какой-нибудь просвещённый сифилитик повествовал о гладиаторах Рима или пересказывал сериал про Штирлица.

…После душа Кока почувствовал себя лучше.

Рыжик всё стоял у окна, пощипывал бородку.

– А я вспомнил сейчас, как ты сифон подхватил, – сообщил Кока, добивая потухший косяк.

– Вай мэ! Забудь! Забудь! Если жена об этом узнает – разведётся со мной! – всполошился Рыжик.

Кока напомнил:

– А какие типы с тобой лежали, а?.. Два вора с зоны, якобы с шанкрами, которые они сами себе замастырили. Подворовки вокруг них… Даже ментёнок, сучий потрох, попал… У вас весело было, курить всегда находилось.

Рыжик выпал из тревожного анабиоза, оживился:

– Не только курить! Ворам ширево приносили, нам тоже перепадало, хотя врачи запрещали ширяться, а то бициллин не подействует. Но всем было по херу!

И вспомнил, как раз повёл воров в цирк – оказывается, один из них, деревенский жлоб, там ни разу в жизни не был, сел рано, дальше всё по зонам, слышит всюду – “цирк, цирк!”, а что это такое, не знает. Они дали Абону рублёвку, сбежали из диспансера и, в больничных робах и тапочках, только сверху что-то накинуто, припёрлись в цирк, сели на галёрке и всю дорогу свистели и хлопали. Цирк им понравился, особенно клоуны, аферист-фокусник и карликовый бегемотик в ажурной юбочке: шутили, что такая задница была бы весьма уважаема в тюрьме.

Да, Кока помнил этих воров. Один, кутаисец Буджи, похож был на орла в неволе. На плечах вытатуированы звёзды, на руке – морда барса, она скалилась, когда он сжимал кулак. Другой, езид Чорна, племянник большого вора, всё больше спал под снотворным или играл с кем-нибудь в поддавки. У воров – отдельная палата, вход только тем, кто зван, другим шоркаться запрещено. Врачи входили со стуком. Все знали, что воры здоровы, но они хорошо платили, и все закрывали глаза. Бывало, врачи выпивали с ворами в их палате, и тогда Абон посылался в хинкальную, куда ехал на своём раздолбанном красном инвалидном “Запорожце”, привозил кастрюлю хинкали и газетный свёрток с кебабами.

– Я забыл, вы в диспансере запертые были? – спросил Кока.

– Мужики – нет, а бабы – да, заперты.

– Почему?

Рыжик пожал плечами:

– А кто его знает? Не доверяли бабам! Чтобы по городу не шлялись, не пили, мужиков не заражали. Там бабы в основном – приезжие шалавы, могли сбежать, по Союзу сифон дальше повезти. Они даже там, внутри диспансера, трахались!

– Находились же храбрецы! – покачал головой Кока: уж насколько надо быть тупым животным, чтобы, имея сифон, трахаться с сифонной бабой! – А помнишь, какие у вас были турниры? В шахматы, в нарды, в карты, в секу! Помню, пришёл раз тебя навещать, а у вас турнир в “чапаева”, приз – две ампулы медицинского морфина! Тут же лежат, блестят. И шприц, салфеточкой прикрыт. Вот шла за них рубка!

Рыжик, утихая, подтвердил:

– Да, тогда ещё можно было купить. А сейчас – нет.

– Вот именно! Ну, пора нам в город, брать лекарство, – сказал Кока, вставая и ощущая, что подлый холод уже ощутимо копается в животе, запуская ледяные отростки во все уголки тела.

Но Рыжик никуда не хотел идти. Потом неожиданно предложил спуститься в ресторан, выпить кофе.

– Ну, пошли. Оттуда поедем, – согласился Кока, чтобы выйти поскорее из этого гнетущего номера. Выходя, заметил, что Рыжик написал что-то на бумажке и приклеил её жвачкой к двери.

– Это что?

– Если баба придёт… – туманно объяснил Рыжик, что вызвало новое удивление Коки.

– С каких это пор ты бабами так интересуешься? Раньше не был вагинострадальцем!

Рыжик нервно засмеялся:

– Раньше не был, а теперь стал. Не надо меня помоить…

В ресторане малолюдно.

Они выбрали столик. Кока хотел сесть лицом ко входу, но Рыжик плюхнулся в кресло раньше него. Посидели минуты три-четыре.

– Что нам тут? Меня подламывает. Пошли отсюда, – сказал Кока.

– Сейчас, кофе выпьем. Вот и официантка. Ту кофе, плиз!

– Какой кофе? Я тебе говорю – подламывает, а ты – кофе! Давно таким светским стал? Ты же сабурталинец, не вакиец, это они целый день кофе пьют и сигареты курят, – в который раз удивился Кока: такого он раньше за Рыжиком не замечал. Кофе, баба, записки… Какой-то нервный стал…

Между тем Рыжик завёл мутный разговор, из чего можно было понять, что Сатана обыскал его, отнял паспорт, авиабилет и держит взаперти в отеле.

Вот оно что!.. Теперь понятно, почему Рыжик всё время дёргается!..

– А если ты отдашь Сатане эти тридцать тысяч, он тебя отпустит?

– А хрен его знает! – в сердцах сказал Рыжик. – Я-то отдам, куда денусь. Но бог ведает, что этому разбойнику придёт в башку?

– Да, дела… – протянул Кока, принимая у официантки чашку.

Рыжик высыпал в кофе сахар, налил молока, стал размешивать, бормоча что-то вроде “не к добру всё это”, а Коке этот кофе в глотку не лез – ломило уже ощутимо.

Наконец не выдержал, отставил чашку и только хотел сказать Рыжику, что уходит, как тот, открыв рот, уставился ему за спину.

Кока обернулся – по залу деловой походкой шёл Сатана в куртке Security. Лицо багровое, суровое. У входа маячит Нугзар в плаще, руки в карманах.

В голове проскочило: “Вот кому Рыжик звонил! Кого ждал! Ах, я баран! Идиот!”

Не успел испугаться – Сатана мощной лапой схватил Коку за шиворот:

– А, попался, крыса! Синг-синг! – И силой поднял со стула, рявкнув на весь зал: – Где бабки, сука?

– У меня. Спрятаны, – опешил Кока, пытаясь вырваться.

– Спрятаны? А где должны быть? – глумливо уставился Сатана Коке в лоб.

– Не знаю. Рыжик мне дал, вы уехали, я пришёл отдать их Рыжику…

Но Сатана, не слушая Кокиного лепета, больно подтолкнул его в спину:

– Вперёд! Иди, не то голову отрежу! На шматы посеку, дерьмак, и тебя, и этого козла!

Рыжик не вовремя пискнул:

– А мой паспорт? Билет?

Сатана, не отпуская Коку, ткнул Рыжика лицом в чашку – стекло зазвенело, ложечка полетела на пол, блюдце разбилось, в зале наступила тишина.

– Вот тебе паспорт! Сиди жди приказа! Пока твой вшивый папаша не переведёт бабки, будешь сидеть, шен цанцаро, сиабандо[70]! Пошли! – потащил он Коку дальше.

Тот попытался вывернуться:

– Я иду, никуда не убегаю!

– Куда тебе бежать, придурок? Только нам в лапы! – усмехнулся Сатана, но хватку разжал.

Рыжик поднял мокрое лицо, пустил фальцетом им в спину:

– Кока, извини!

Кока не отозвался.

Посетители и официанты беззвучно замерли, не понимая, что происходит, кто эти люди, на каком языке они кричат, что случилось.

– Вот дурачок, сам в ловушку приканал! – сообщил Сатана стоящему в дверях Нугзару. – Лац-луц – орера!

Нугзар равнодушно заметил:

– А я что тебе говорил? Придёт отдавать бабки. Вот и пришёл. Где, кстати, деньги? – словно невзначай поинтересовался он.

– В одном дворе спрятаны.

– Во дворе? Ты что, у себя в Сололаки? – засмеялся Нугзар.

– А где прятать? Я там сплю, в подвале…

Пока шли к машине, Сатана крепко держал Коку под руку, время от времени пихая в бок:

– Быстрее, шен набозваро[71]! Из-за тебя столько времени потеряли. Где был? Почему к нам не приехал?

Кока усмотрел тут лазейку.

– Вы внезапно уехали, а мне что делать? Откуда я знаю, куда ехать? Вы же мне ничего не сказали? Если бы сказали, я бы знал, приехал.

Сатана взъярился:

– Что делать, не знал? Ты меня за кого держишь? С какого хера Рыжик дал тебе деньги? Значит, ты ему проболтался, что мы в машине!

– У меня вырвалось, – признался Кока. – Но я же его привёл!

– Вырвалось? Ну и я вырву у тебя яйца! Или руки по локоть сварю в кипятке – будешь знать! – замахнулся Сатана, но Нугзар бросил, отпирая машину:

– Оставь его! Я же сказал – честный фраер. И дружка предупредил, и деньги назад принёс. А вот Рыжик этот – поганец, иуда! Не успел Сатана ему разок в лоб дать, как всё выложил! Вот какой дружок у тебя!

Кока признался, отчего на душе стало легче.

– Я к вам хотел прийти, но забыл, в каком вы отеле… В тот день я выпивший был, ничего не помню… – Хотел ещё что-то объяснить, но одёрнул себя – говорить покороче, к каждому слову могут придраться, иди выпутывайся потом.

– А что у тебя в карманах? – вдруг вопросил Сатана и бесцеремонно полез Коке за пазуху и в брюки. Обнаружил грязный платок и три стогульденовые бумажки, которые сунул в один из карманов своей обширной куртки. Нугзар неодобрительно поглядывал на это в зеркальце, качая головой.

По дороге Кока лихорадочно соображал. Значит, Рыжик позвонил Сатане и сказал, что он, Кока, пришёл в отель. Потому и метался по номеру, нервничал… Ну а с ним, Кокой, что?..

Сатана, заметив его растерянность, хохотнул злорадно:

– Что, жалеешь, что своими ногами в капкане залип? Синг-синг – готово!

– А в чём капкан? Я вам деньги отдам – и всё! Мне всё равно, кому отдавать. Не мои же.

– Посмотрим! – ухмыльнулся Сатана, отчего у Коки побежали мурашки по спине. “Посмотрим?.. Что они ещё могут придумать? Знают они, что родители на Западе? Нет, откуда? О, если знают, могут украсть, чтоб выкуп взять, как с Рыжикиного отца! Нет, не должны знать!”

– А ты не думал с этими деньгами смыться? – вдруг спросил Нугзар.

– Не позволял себе так думать, – неловко ответил Кока.

Нугзар усмехнулся:

– Трудно тебе будет. Завязывай лучше с этим дерьмом, мой тебе совет. Все вы, сололакские, такие… вежливые… “Не позволял себе думать…” Надо же…

Сатана заворочался:

– Сололакские гордые слишком! Нос задирают! И дотошные! Со мной сидел один ваш, Бено Мтацминдели, так ему лишнее слово не скажи – тут же ерепениться, за резак хвататься! Хипешило ещё тот! И пел постоянно: “В потолке открылся люк, не пугайся, это глюк!” А за чатлаха Рыжика я ещё много бабок из его суки-отца вытрясу! Его отец хороший деловик, но херовый человек. Ну а что больше надо? Плохой – накажем! А? Как думаешь? – уставился он Коке в лоб.

Тот, опасаясь подвоха, промямлил:

– Это… Ну… Правильно, если плохой… Но надо бы узнать, в чём плохой, что сделал…

– Вот я и говорю – сололакские все дотошные. Всё им узнать надо, что да как… Узнали. Деньги у человека одолжил, много, и не возвращает. Это хорошо? Нет, это плохо! Ему помогли, когда было трудно, а он что? Как рыба хвостом вильнул – и всё! – Сатана сделал волнистое движение рукой. – Нет, так не пойдёт. Плохой – накажем! Лац-луц, орера! Будешь мозги полоскать – прикончим! Нэ знаэш – научим, нэ хочэш – заставым, – добавил по-русски и, проглотив какой-то комочек, завёл с Нугзаром разговор о тбилисском цеховике Котико, который, по сведениям из города, собирается приехать в Голландию, закупить несколько “мерседесов” и запчасти к ним. – Бабок будет везти чемодан! Брат покойного Спило накол дал… А знаешь, как мы со Спило по пьянке в Назрань за каликами[72] дёрнули?

Нугзар промолчал, не выразив желания слушать, но Сатана, оживившись после комочка, настырно поведал, как однажды они со Спило после удачного дела решили рвануть прямо из ресторана в Назрань за дурью. Купили, спрятали в сумку. Доехали до Беслана, а там бухой проводник за пару червонцев подсадил их в почтовый вагон до Сочи. В вагоне – тюки, посылки, мешки с письмами, почта, какие-то ящики! Проводники пьют, проводниц лапают, жрут, орут. Шум, крики, базар! Сесть негде, орера! Лечь и не думай! Вдруг паника, беготня! Синг-синг, проверка, шмон! Я ногой сумку под тюки затолкал – если что, не наша. Но проводники-то знают, чья! Пришла проверка, но своя, поездные ревизоры. Про нас спросили: “Кто такие?” “Родня, – лепит проводник, – в море искупаться хотят”. “За родню отдельно заплатишь!” – говорит старший, и они уходят. А Спило даже не проснулся!

– Он худой, малый, щуплый был, потому его Спило[73] и называли? – без интереса спросил Нугзар.

– Худой-то худой, но мог много лекарства зараз сделать, как слон. Светлая ему память! Надо же, так глупо копыта откинуть! Под трамвай угодил, орера! В кайфе беспробудном всю жизнь провёл, вот и попал! – перекрестился Сатана, хватаясь за клок, а потом – за рукав Кокиной куртки. – Эй, жив? Смотри, паразитюра, тоже копыта не откинь!

– С чего бы? Сегодня ничего не делал, подламывает уже, – признался Кока.

Нугзар внимательно взглянул на него в зеркальце.

– У тебя столько бабок – и ничего не делал?

– Не мои же, – повторил Кока, чуя, что этот ответ понравится Нугзару, в котором сейчас он видел защиту от напора Сатаны.

Нугзар мотнул головой.

– Дай ему раскумариться! Партнёр как-никак.

Сатана милостиво раскрошил на своей огромной ладони белую горошину и дал Коке занюхать, как собаке, прямо с руки. Влившись в струю бодрости, Кока закрыл глаза и невольно прислушался.

Нугзар:

– Знаешь, почему сейчас плохо в Грузии?.. Раньше это была воровская зона, а теперь, после перестройки и войны, начался беспредел и бардак.

Сатана:

– У нас в Ортачала[74] на тюрьме и бандиты, и мокрушники – все тихо сидели, никакого бардака, орера.

Нугзар:

– У вас-то конечно… Я представляю себе твою хату: ты, Темур Киласония, Пипетка, Реджиб Афонский…

Сатана:

– Камера была – синг-синг!.. Конвой только и успевал за кайфом и чифирём бегать. Баб ночами приводили. Нас выпускали по одному – пустых-то камер полно. Входишь – а за дверями тебя полуголая баба с баяном, мастыркой и бутылкой ждёт! В пустой камере самый кайф трахаться! На нашем этаже сидел один зверь с погремухой Мгелтава, мог кошку пополам разорвать, вертухаи постоянно приносили ради кайфа, а у котят головы щёлкал, как орехи, двумя пальцами…

Нугзар:

– А кто-то говорил – в Ортачала камер не хватает, люди давятся, как на пересылке.

Сатана:

– Это кто давится, а кто и свободно сидит. Как не быть пустым камерам? Это же хлеб их собачий…

Так доехали до Большого канала. Дальше трудно – вдоль канала полно стоящих машин. Кока, оживившись, предложил: он пойдёт пешком и принесёт деньги, но Сатана рыкнул:

– Никуда без меня не пойдёшь! Ищи тебя потом! Езжай дальше, Кибо!

Когда до двора психов оставалось метров двести, Кока сказал:

– Тут остановите! – и хотел выйти из машины, но дверца с его стороны была заблокирована.

Сатана ухмыльнулся.

– Что, попалась птичка? Отсюда вылезай! С тобой пойду, посмотрю, как ты живёшь…

Вместе направились к калитке.

Сатана что-то ворчал, крепко держа Коку под руку. Со стороны видно: бравый секьюрити ведёт куда-то худого, небритого, красноглазого типа в кургузой курточке.

Во дворике Ёп и Лудо сидели около пня, полного пивных банок.

При виде человека-секьюрити Лудо в растерянности начал вставать, но Сатана грубо оттолкнул его. Лудо оступился и упал. Банки полетели на землю. Ёп охнул. Кока хотел помочь Лудо встать – Сатана пихнул его в бок:

– Куда! Вперёд! Где бабки? У этих придурков?

Кока спустился в подвал, Сатана – за ним.

– Это твоё житло? Тут? – с жалостью изумился он. – Ну и халабуда! У меня камера и то лучше была. Тридцать тысяч имеешь – и в дерьме сидишь? Кошками воняет! – сморщился, схватился за клок. – И ты, дурачок, тут дрыхнешь, когда у тебя бабки под задом? Чего в гостиницу не ушёл?

– Деньги чужие, отдавать надо, – кисло отозвался Кока, подавая конверты.

Сатана заглянул внутрь.

– Отдавать… Чужие… Правильно про вас, сололакских, Нугзар говорит… Тут всё?..

– Я немного потратил. Хавка, то, сё…

– Ну, за хавку грех базарить, – обронил Сатана, а на просьбу Коки оставить ему немного, чтоб “лесенку” сделать, милостиво протянул открытый конверт:

– Бери сколько влезет!

Кока наугад захватил несколько бумажек.

– С Нугзаром попрощаться не хочешь? – предложил Сатана.

– Да, да, конечно. А… – Кока запнулся, – а не мог бы ты меня чуть-чуть подогреть? Если есть возможность, конечно…

Сатана, усмехнувшись и покачав головой, достал из кармана белый комочек в целлофане.

– Держи! Заслужил!

– Что это?

– Убой! Сам смешивал!

И они пошли обратно через двор. Довольный Сатана весело сказал:

– Лац-луц! Штраф! – Вытащил из открытого конверта стогульденовую и протянул её Лудо. – Пардонт! Мэрси! Нашэ вам с кыстачкай! – добавил по-русски.

Лудо ошарашенно взял купюру. Ёп уставился на толстые конверты, зажатые в лапе Сатаны, и тоже получил сто гульденов с ласковым:

– Мэрси! Пардонт!

Нугзар безучастно сидел в машине. Увидев их, улыбнулся через силу:

– Ну, получил своё?

Сатана, садясь, кивнул:

– А как же! Бабки нас любят! И мы их любим!

– До свидания! – вежливо сказал Кока, ещё не веря, что его никуда не волокут.

– И тебе всего хорошего. Бросай кайф – мой тебе совет. Ты слишком честный для этого! – ответил Нугзар, а Сатана крикнул:

– Пока, придурок! В Тбилиси встретимся! Будет что перетереть!

Глядя вслед отъезжающей машине, Кока думал: “Да уж… Чего там перетирать… Паспорт отнял… Бабки забрал… Можно было с Рыжиком потратить… Но Рыжик, сука!.. Я его предупредил, а он…”

Вдруг на другом берегу канала он увидел фигуру в длинном плаще и фуражке. Опять этот посыльный?! Курьер? Но при ближайшем рассмотрении фигура оказалась хиппи в кожаном жупане.

Это мои страхи за мной ходят! Недаром бабушка говорит: “У страха глаза велики, но слепы, а ты будь зряч!”

12. Плотоядные-травоядные

Избавившись от тяготы денег, Кока почувствовал облегчение. Да и с Сатаной всё обошлось более-менее мирно. А вот перед Лудо было неловко. И вообще – пора отсюда дёргать! Кока пересчитал деньги – пятьсот гульденов. Уехать в Германию, в гестхаус к фрау Воль, там отлежаться, сделать “лесенку”…

Это решение показалось ему самым разумным, хотя можно, конечно, возвратиться к матери в Париж. Но силуэт отчима каждый раз вставал в воображении: рядом с ним “лесенку” не сделать – заметит, шум поднимет. Проклятый полицай!

Во дворе подошёл к обиженно нахохленному Лудо:

– Извини меня! Это был такой человек…

– Зачем же ты дружишь с такими людьми? – отозвался Лудо, исподлобья глядя на Коку и вертя в руках купюру.

– Да я не дружу! Случайно попал в глупую историю, земляки, чужие деньги… – начал было Кока, но Лудо довольно жёстко прервал его:

– Я не хочу в этом разбираться! Всё, хватит! Мне был звонок из Норвегии – киты пошли на нерест, мне надо уезжать…

Ёп у забора щёлкал кнопками диктофона и тут же поправил:

– Киты на нерест не ходят, они детёнышей рождают!

Кока понял намёк:

– Когда?

– Чем быстрее – тем лучше! – отрезал Лудо.

– Но сегодня переночевать-то можно? – кисло спросил Кока.

– Конечно, ночуй! Я не к тому, я вообще… Киты не будут ждать… – смягчился Лудо, пряча деньги, а Ёп сказал от стены:

– Если хочешь, у меня живи! – Но Кока, вспомнив про слой пыли и необходимость день и ночь общаться с Ёпом, вежливо отказался:

– Нет, спасибо! Я в Германию поеду. Или в Париж. Или в Тбилиси.

Спрятав диктофон, Ёп вернулся за пень.

– В каждом из нас – и белое, и чёрное. Иногда побеждает одно, иногда другое. Главное – не терять равновесия и слишком низко не падать. И в этом человеке-секьюрити вначале говорило чёрное, и он оттолкнул Лудо, а потом сказалось белое – и он извинился! Заплатил штраф!

– Да! Штраф! – подтвердил Лудо. – Ну что, поехал я тогда за пивом и рыбкой?

– И косячок купи, – попросил Кока. – Дать денег?

– Не надо, твой земляк уже дал. Куплю. Какое пиво без травы?

И правда – какое? Но без пива Кока жить мог, а вот без травы – нет. Он украдкой занюхал малую щепотку от подарка Сатаны. Полегчало.

Да, наркота разная. Одно дело – скромная и милая анаша, другое – буйный и властный героин! Чуть запоздаешь на свидание с ним – он пощады не знает! Его не уболтаешь! Он – контролёр твоей жизни! Попал под его свисток – держись, спуску не будет! Если гашиш – это умная и послушная охотничья собака, то герыч – это дикий, необузданный, злобный, яростный питбуль, который, не получая пищи, рвёт своего хозяина.

Вскоре приехал Лудо с пивом и горячей рыбой в кляре.

Пошли обычные разговоры. Сегодня обсуждалась эволюция и её составные части. В частности, кто появился раньше – травоядные или хищники? Лудо думал, что травоядные, ведь ещё динозавры были травоядными, в день тонну зелени сжирали, леса опустошали, чтоб им пусто было, а когда вымерли, возникли мелкие млекопитающие – грызуны, белки, хорьки.

– Ага, а потом грызуны выросли и превратились в тигров и львов! – с иронией поддакивал Ёп, разливая пиво и кидая остатки рыбы Кесси (она была тут как тут, урчала, словно испорченный холодильник, похрустывала рыбьими хвостами, лакала пиво, которое Лудо налил ей в блюдечко, тянулась к козьей ножке в его руке, страстно вдыхая дым точёными ноздрями). – И чем бы питались хищники, если бы не было травоядных? – ехидно спрашивал он дальше. – Хищникам нужна пища, живая! Кого бы они жрали, не будь оленей, буйволов или антилоп? Как динозавры превратились в антилоп – это другой вопрос.

Тоже резонно.

– А может, это некоторые травоядные в процессе эволюции так оборзели, что стали жрать мясо и падаль? – предположил Кока.

Тоже не исключено. Попробовали мясца – понравилось. Отрастили себе клыки, когти и клювы, стали драть друг друга.

Лудо заметил, что есть и хищные травоядные, которые при случае не прочь сожрать и белковое мясо, если даром и бегать много не надо, – это обезьяны, медведи, бегемоты. Даже олени не брезгают зайчатиной, а бизоны – бельчатиной.

Кока отозвался:

– Это про нас. Мы и траву любим, и мимо лакомого кусочка не проходим!

– Этот человек-секьюрити был чистый хищник, а мы – да, травоядные! Мы стоим в самом низу пищевой цепочки! И я горжусь этим! Мы никому не делаем зла! Мы христиане! – сказал Ёп, не забыв включить диктофон, чтоб зафиксировать важные мысли. – Жизнь копытного – день и ночь бояться. Бежать при первом звуке и шорохе. Не сметь никогда ни крепко спать, ни спокойно есть. Сломал ногу – смерть. Не успел убежать – смерть. Не туда сунулся – смерть. Замешкался – смерть. Увлёкся вкусной травой – смерть. Хищники охотятся в одиночку, а травоядные сбиваются в стада от ужаса смерти, и каждый стремится влезть в середину, где лев не достанет его, не уест леопард.

Лудо согласился:

– Да, несправедливо! Хищникам даны сила, зоркость, ловкость, клыки и когти, нюх и зрение в темноте, тонкий слух, а копытным жертвам – ни нюха, ни слуха, ни зоркости, ни ловких лап. Значит, они с самого рождения обречены быть пищей для хищников? А как было бы хорошо и спокойно на земле, если бы все были в равных вегетарианских позициях, ели бы злаки, овощи и фрукты – и никакой крови!

Ёп, не отходя к стене, надиктовал в диктофон:

– Мы – бабочки! Мы – остатки рая на земле! А они – скорпионы и тарантулы, посланники сатаны из преисподней!

Слышать, что ты травоядное, не очень лестно, но Кока рассудил, что правда, к баранам он стоит куда ближе, чем к волкам. Какой из него волк или волкособ?.. Кому он может вцепиться в горло?.. Только бабушке… Да, он – копытное, питается травой, если достать удастся и барыги не кинут… Не будь его, Рыжика и тысяч таких же баранов – кого бы грабили Сатана и Нугзар?.. Сами себя?.. Нет, фраеров и лохов!.. Но он, Кока, не простое копытное, а хищное травоядное, которое при случае не прочь и мясцом побаловаться.

А Ёп уточнил: хищники жрут друг друга только при крайней необходимости, а в другое время пробавляются жизнями и телами тех, кого можно безболезненно убить и у кого больше мяса. А жалкие рога травоядных, якобы для защиты, – смехота одна, кто их боится? Козёл тоже рогат, да что толку?

После джоинтов дебатанты разошлись не на шутку. Ёп утверждал, что человечество деградировало настолько, что пора бы ему освободить Землю для другой цивилизации, ибо люди – худший и самый агрессивный вид фауны. Он видел по телевизору бойню во Франции (журналист снимал скрытой камерой). Мужики в окровавленных беретах и перчатках свежевали туши по локоть в крови, иногда от скуки издеваясь над полуубитыми животными: закалывали ножами, ломали ноги, резали животы у беременных коров, играли в футбол зародышами. Ягнят швыряли о стену на спор – убьёт с первого броска или нет? Им скучно стоять у конвейера! Они так развлекаются! Вот на что способна злая монада – человек, когда он бесконтролен! Никакому волку или льву не придёт в голову подобное! Благородные хищники – львы, тигры, леопарды, ягуары, барсы – душат своих жертв, прежде чем сожрать. А плебейские орды, типа стаи гиен или собак динго, начинают жрать жертву живьём, не удосуживаясь её прикончить. Вообще, плебеи и смерды готовы убивать и жрать всегда, а благородные предаторы не охотятся и не убивают, если сыты. В целом, человечество явно исчерпало свой лимит, пора бы ему погибнуть, пока оно окончательно не разорило Землю.

Но Лудо стоял за прогресс – человечество найдёт способ выжить.

– Надо инвестировать в океан! Он под боком. Надо вернуться к матриархату! Бабы больше соображают и менее агрессивны, не начинают атомной войны из-за пустяков! Пусть матриарх правит миром!

“Атомы! Человечество! Океан! Матриарх! Тут бы самому не подохнуть!” – думал Кока, докуривая косяк и удивляясь спокойствию психов.

А они теперь стали спорить, как называется та эра, которая сейчас на Земле. Ёп был уверен, что сейчас кайнозой, а Лудо утверждал, что нет, сейчас фанерозой, уже пятьсот сорок миллионов лет длится и будет длиться, пока Земля не погибнет.

– Что? Фанера? – не понял Кока.

– В начале кайнозоя на землю прилетело золото! – сказал Ёп.

Как – прилетело? Откуда? Вода прилетела, золото прилетело – что за бред?

А Ёп усмехался – тёмные люди! Кому не известно, что у золота – внеземное происхождение? Оно принесено на землю при бомбардировке планеты астероидами, поэтому основная масса золота сейчас лежит в ядре земли.

– Расплавлено, что ли? В ядре же жара тысяча градусов?

– Кто его знает. Может, и расплавлено. Но золото есть даже в воде! В одном кубическом километре воды – около пяти кило золота! И его можно извлечь!

Когда дошло до африканских пингвинов и мурмурации птиц, Кока решил ретироваться в подвал.

Лёжа без сна, Кока перебирал в уме разные кидняки, с ним бывшие. И среди них самый давний и болезненный – утрата часов.

Когда Кока был на первом курсе, тётя-актриса подарила ему на день рождения часы Seiko. Тогда таких часов было мало, и Кока с гордостью носил их в институт и всем давал рассматривать японское чудо. Но вот как-то раз он сидел в Александровском садике, ждал кого-то. Рядом оказалась шайка воронцовских[75] парней постарше Коки. Одного из них Кока знал издалека, тот тоже учился в ГПИ.

Сперва парни присматривались к Коке. Попросили сигарету. Поинтересовались между делом, который час, а их главарь сказал:

– О, какие часы у тебя красивые! Покажи!

Кока в растерянности снял часы. Это было его первой ошибкой.

Главарь надел часы на руку. Шайка восхитилась – красиво! Подходят! Сидят как влитые!

– Одолжи до вечера – я на свидание иду!

Что сказать? Возьми? Не бери? Дай назад?

Кока начал говорить, что часы – это подарок.

Это была вторая ошибка.

Парни стали смеяться. Ну и что, что подарок? Он же не берёт их насовсем, а одалживает, у него стрелка с клёвой чувихой, не хочешь человеку поправить? Ты ему поправишь, а он – тебе! Не ломай кайфа, по-братски! А главарь подытожил:

– Завтра в час дня я буду около ГПИ, верну! Договорились?

Назавтра Кока обречённо ждал возле института. Вместо главаря пришёл какой-то тип и сообщил, что вчера случилась драка, приехала милиция и всех обобрала – деньги, часы и даже куртку с одного кента содрала.

– Вот, он прислал взамен! – И дал Коке потрёпанные “Луч” с треснутым стеклом.

И Кока взял их. Это – третья ошибка.

Хищник на просьбу показать часы ответил бы, не снимая их: “Это что тебе, кино? Так смотри!” А на требование одолжить ответил бы веско, что идёт сегодня на свадьбу, самому нужны. А травоядное – безропотно отдаёт.

Мысли Коки продолжали блуждать по тупикам памяти. Не только часы у него пропадали. Были потери и пожирнее.

В юности Кока мечтал стать рок-звездой. Вот он выходит на сцену стадиона, ревущего от одного его вида. Какая это, наверно, сладкая власть – держать в руках тысячи! Заставлять их подчиняться своему голосу и движениям! Час-другой – концерт, а в остальное время ты – кумир, идол, нарасхват, богат и всеми любим!..

Он день и ночь слушал группы, отчего в доме стоял тарарам, а со двора неслись нарекания соседей. Вначале “Битлы” и “Роллинги” крутились на бобинном плёночном “Айдасе”, где плёнка вращалась так быстро, что каждые пятнадцать минут приходилось менять бобину, не то плёнка обязательно заплетётся на штырь. Потом – на “Комете”, которая подключалась к старой радиоле, – та давала отличные басы, из-за чего жалобы соседей стали жёстче.

Коке больше всего нравились бас-гитара и ударные, но на гитару нужны были деньги, усилители, аппаратура, динамики. И Кока взялся барабанить в ритм музыки спицами по пустым консервным банкам из-под сельди. Грохот и треск стояли оглушительные. Жалобы соседей стали злобнее и упорнее. Хоть в Тбилиси всегда шумно, но бой по жести – это уж слишком даже для привычных ушей: бывало, на свадьбе езидов барабан бил три дня и три ночи не переставая, и ничего, никто в милицию не звонил, все всё понимали.

Но Кока не сдался. Собрав и натаскав из бабушкиного кошелька денег, купил у всеведующих евреев на Мейдане тройкуTakton: барабан, тарелку и звеневшую серебряным звоном чарльстонку, после чего соседи пожаловались в жилконтору, откуда явился домоуправ, пожилой мужчина в сталинском кителе с пустым левым рукавом, и строго попросил Коку не беспокоить соседей, не то дело дойдёт до милиции.

Плевать! Кока заболел блюзиазом. В нём навсегда засело, въелось в кожу и душу сиятельное владычество Led Zeppelin, томлёная грусть Pink Floyd, небесные пульсары Deep Purple, гордые и величавые напевы The Cream, неистовый рокот и рыки Black Sabbath, громы Grand Funk, хитрые зигзаги Jethro Tull, задорный весёлый плач Santana, вечная песнь Iron Butterfly, сумрачная гармония The Doors, доисторические витражи Emerson, Lake and Palmer. А над всеми парил Джимми Хендрикс, первый проповедник и проводник в роковом раю. И стонет Дженис Джоплин, бесстрашная вожатая в стане блюза.

Кока раздобыл несколько снимков великих ударников, и у каждого при игре были высунуты, как у собак, языки – видно, от усердия и усилий. А бабушка говорила, что Кока во время долбежа по барабанам похож на дебила-аборигена, который из всех инструментов, выдуманных человечеством, выбрал самый тупой, дикий, примитивный и невыносимо громкий.

Бабушке барабанное увлечение внука было особо обидно – сама она всю жизнь слушала итальянские оперы, называла Пуччини отцом музыки и водила маленького Коку в зал, где он умирал со скуки, засыпал, всё время хотел в туалет и с тех пор возненавидел как оперу, так и балет, куда бабушка тоже пыталась его затащить. Но он не прельщался даже видами полуголых балерин, и в день балета убегал из дому или прятался в шкафу. Хуже балета только Пантеон, куда бабушка исправно гоняла его пешком по жаре в гору.

В Сололаки жил бородатый Эмиль, он мог достать любую пластинку за сутки-другие у евреев на Мейдане. У него Кока, выкрав всю бабушкину пенсию, купил за сто рублей пластинку Led Zeppelin II, сдувал с неё пылинки и учился под неё играть соло-партии, что очень не нравилось бабушке, которая саркастически спрашивала, почему певец вопит так, словно ему прищемили причиндалы, а другой визжит почище уличного кота Шошота? Своё возмущение она выражала ещё и тем, что периодически задавала вопрос, не хочет ли Кока учиться играть на контрабасе. “Тоже очень интеллектуальный инструмент!” – язвила она, но Коке контрабас категорически не нравился: звук у него, как у плохо натянутой верёвки, куда ему до фендер-баса!

Нападки, возмущение и ультиматумы соседей не имели предела. Коке не давали играть – тут же начинали колотить в стены или по батареям; порой было не понять: он ли это стучит, или соседка Лия, крашеная блондинка-парикмахерша, истерично колошматит в стену.

А Кока тем временем и через знакомых лабухов в Доме офицеров нашёл учителя по ударнику, Воку Шершукова, и упорно ходил к нему на занятия. Воке, молодому парню со жвачкой во рту, всегда было не до Коки: он вечно куда-то торопился, опаздывал. Наскоро показывал на круглой плоской резине какую-нибудь дробь:

– Вальс, чувой, это тебе не хер собачий, это мировой ритм! – И, приказав отстукивать три четверти, уходил на кухню, ел, пил чай, болтал по телефону или читал журналы, изредка появляясь в комнате, надувая пузыри из жвачки и одобрительно хмыкая:

– Молодец, чувой! Левую руку чётче! Три четверти – раз-два-три! Руки расслабь, распусти! У драммера все руки-ноги должны пахать отдельно, но одновременно! Правая рука бьёт по правой тарелке, левая – по малому барабану, правая нога – на бочке, левая нога – на чарльстонке! А ну, теперь босса-нову, что вчера учили! Босса-нова – это, чувой, тебе не кошка срыгнула, это великий ритм! Завтра димпитаури-дампитаури[76]будем учить! И не горбись! Центр тяжести должен лежать в жопе, а не в животе! Ударник – боец, он должен вести за собой всё воинство! Ногой не шлёпай по педали! Ты не балерина, носком бей!

Иногда начинал учить Коку:

– Группа, чувой, это тебе не ёжик чихнул, а пирамида: три точки – это три гитары, а верхушка – это ударник, он сцепляет музыку воедино. Купи метроном, под него лучше отбивки учить! Сегодня – свинг. Свинг, чувой, это главнейший мировой ритм! В свинге важен триоль: два частых, один долгий. Ударник – это отбойный молоток, он обязан держать ритм, чтоб всё не развалилось! Барабан – сердце жизни, пульс! После смерти душа драммера переселяется в барабан! А в Африке вообще атас: пока барабан кровью жертвы не омоют – не играют! – И опять уходил на кухню, где вёл по телефону тайные разговоры, включая при этом воду, “чтоб КГБ не слушало!”, но Кока улавливал:

– Чувой, я даю тебе бочку за два альта… Нет, за два!.. Моя бочка – фирма́, стоит двести баксов, а твои альты – чешские, битые… Ты мне, кстати, ещё лаве должен за те бонги, что я тебе подарил… А разве не подарок – полтинник за два бонга? Подарок. Так что мозгуй… Не надумал тарелками махнуться? У меня есть хороший хет, но райда не хватает… Есть ещё бубен купить… Шаманский, за стольник, прямо из Сибири. Что? Как кому на хрен нужен?.. Да бубен – это тебе не комар перданул, это отец барабана!.. Ладно, чувой, вижу, с тобой каши не сваришь. Звони, если с бочкой надумаешь… – А иногда вылетали фразы совсем уже непонятные: – Том-томы к джембе… Райда не хватает… Парадидлы и тремоло… На дайре – труднее всего… Напольные, для коктейль-друма самое то…

А Кока старательно отстукивал на резинке ритмы, каждый раз надеясь, что в конце занятия Вока даст сыграть на настоящем ударнике, на большом комплекте, что стоял в отдельной комнате торжественно, как трон, покрытый чехлами. Вока неохотно пускал туда Коку, аккуратно снимал чехлы, всякий раз нервно надувая жвачку и предупреждая:

– Сильно не шмаляй! Барабан не порви, чувой! Чарльстонку осторожно жми, не сломай! На педаль сильно не дави! По тарелкам не бей! Такая тарелка дороже тебя стоит! – И после первой же громкой дроби или звона зажимал уши с причитаниями: – Всё, всё, кода, чувой! Это тебе не вошь накашляла, а ударник из бундеса, Ludwig! Штукарь за него папа отвалил! Хватит! У меня и так весь день голова болит! Время, чувой!

Иногда Вока в лирическом состоянии (от выпивки или травы) любил обрисовывать философию бита:

– Бас и ударник – близнецы-братья! Бас, чувой, должен быть внушительным и упорным, а ударник – упрямым, как карабахский осёл. Даже если бомба упадёт, или волной накроет, или Брежнев умрёт, или фуникулёр рухнет – драммер со своего ритма сойти не имеет права! Даже если все умрут – ты барабань! И даже мёртвый драммер должен держать бит! Ударник – это вечный огонь, вечный двигатель! Бочка должна бить прямо в мозг! На отскок не надейся, своими руками работай, тренируй дробь! За левой клешнёй следи, она опаздывает. Дробь, чувой, это не жук чихнул, это искусство, поэтому у всех великих драммеров свои повадки, своя дробность. Ищи свою! Ударник должен быть лихой, как абрек, упёртый, как ишак, и наглый, как танк! Дробь для ударника – мама родная. Вот завяжи мне глаза и дай дроби слушать – я сто процентов отличу дроби Джона Бонхэма от Кита Муна или Бадди Рича!

Через пару месяцев Вока, пряча глаза, сказал, что всё дорожает, и Кока должен теперь платить тридцать пять рублей в месяц, на что Кока был не согласен и перестал ходить к нему, ведь играть на большом составе ему всё равно не давали, а про ритмы, Африку и кровавые бубны он уже всё знал.

Кока стал играть дома на своей тройке, отчего теперь голова болела у бабушки и соседей, а Кока с умным видом доказывал во дворе соседскому мальчишке-сопливцу, что тарелки фирмыSabianкуда звонче тарелокPaistе, потому чтоSabianкладёт больше меди, ноPaisteлучше для рока – звон у них хваткий, с захлёбом, и для бласт-бита они более подходящи.

Сопливец шмыгал носом, ничего не понимая и не отвечая, но Коке было всё равно – он продолжал с жаром объяснять, что у Джека Брюса из The Cream бас такой звучный, потому что он играет на акустической бас-гитаре, хотя басист Black Sabbath тоже имеет акустик-бас, но у него звуки пунктирные, точечные, а у Джека Брюса – неотрывные, тягучие… И самое захватывающее, когда шпарят бас с ударником вдвоём – солидные, низкие, убедительные, весомые, басовитые звуки ласкают сердце. Мальчишка кивал, утираясь подолом рубашки: конечно, да, бас, ударник, дай двадцать копеек на мороженое…

В том, что ему хотелось, Кока всегда шёл до конца. Познакомился с двумя парнями-гитаристами, имевшими свои гитары, что тогда было редкостью, нашёл басиста, тот жил тоже в Сололаки и звали его Фантомас. Как легко догадаться, Фантомас не имел на голове ни единого волоса, что тогда тоже было редкостью (бритыми ходили только солдаты и люди из зоны), но, как все басисты, был долговяз, сутул, угрюм, большерук, с мозолями от грубых струн. Фантомас сильно страдал от своей лысины и тщетно мазал голову всякими вонючими снадобьями, включая лук с мёдом, отвар лопуха и крапивы, соляные примочки, касторовое масло и прочую гадость.

Втроём они отправились в районный Дом культуры на улице Сулхан-Саба Орбелиани, кое-как убедили директора, что у них сыгранная группа и они могут работать на праздниках и свадьбах. Директор, что-то прикинув, неожиданно согласился, даже выделил руководителя, Вано Ивановича, искушённого в таких делах, у которого уже были в городе две-три такие дворовые группы. Вано Иванович привёл девушку-певицу Нази. С ней у соло-гитариста тут же завязался роман, других она не заинтересовала: ритм-гитара был мал ростом и ни на что не претендовал, Кока имел другие связи, а Фантомас вообще шугался людей из-за перманентной чесночно-луковой вони лысой головы.

Начали репетировать. Получалось вполне сносно, хотя нот никто особо не знал.

Играть разрешалось только песни из соцлагеря и народные.

– Про всяких битлов и роллингов или, не дай бог, Джимми, как его, Хундрикса, – чтоб я не слышал, не то закрою ваш балаган! – строго предупредил седовласый и осанистый директор. Он при разговоре странно сухо поплёвывал: “Роллингов, тьфу, тьфу, не разрешаю, тьфу, только народные и соцлагерь, тьфу…”

Приходилось ограничиваться польскими “Скальдами”, Чеславом Неманом, группой “Бизоны”, венгерскимLokomotiv GT, ещё чем-то мелкотравчатым. Но стали играть и свои импровизации. Нашли пианиста Авто, а директора раскрутили на клавишную “Ионику” и бочку для Коки, причём директор, поплёвывая, как всегда, остерёг: чтобы, тьфу, инструменты не сломали и, тьфу, барабан не пробили.

Пианист играл импровизации, давая фон гитарам, а Кока в прочной увязке с бас-гитарой бездумно отдавался ритму телом и душой, шелестя и звеня тарелками, нежно щёлкая чарльстонкой, непоколебимо бу́хая ножным бас-барабаном и прокладывая дорогу всем остальным. О, серебряный звон тарелок! О, рокот бочки! Смачное чавканье чарльстонки! Чулочное шуршание щёток в блюзе! Рассыпчатые трели бубна! Ритмичный, как сердце, бой тамтамов! Тягуче-утробный вой бустера, задорное бульканье квакушки!

Когда Кока дубасил по барабанам, он ощущал себя созидателем, создателем призрачного дома, где дружно живут все звуки. Ударник – кровеносное сердце музыки, пульс, без него рок вял и аморфен. Ритмичному току ударника вторит бас-гитара. Они – закадычные друзья, честные труженики, собратья и соратники. Соло-гитаре позволено выделываться как угодно: она может стонать и скулить, квакать и мяукать, вопить и жаловаться. И пусть орга́н рычит и выкаблучивается, как заблагорассудится, кряхтит, выкидывает фортели глиссандо, – но ударник с басом должны, как стойкие часовые, стоять на страже, чтобы ритм держал музыку в узде, не давал ей растекаться. Драммер рука об руку с бас-гитарой ведёт всё воинство вперёд, как вели раньше в бой барабанщики!

Бывало, ломались палочки, за ними приходилось ездить в ресторан “Сакартвело”, где по вечерам шпилил на ударнике известный лабух Слава Порц, сдиравший за пару палочек двадцать пять рублей. Вано Иванович привёл было и тщедушного певца, но от его убогих услуг скоро отказались.

Закончилась вся эпопея не очень хорошо, если не сказать – плачевно.

Под Новый год Вано Иванович объявил, что есть заказ: на курорте Бакуриани сыграть в ресторане на каком-то собрании то ли медиков, то ли физиков. О! Как они обрадовались! Стали репетировать каждый день, до темноты, а потом вместе шли гурьбой, не обращая внимания на дождь и наперебой говоря о том, что вот, они уже – настоящая группа, выступать пригласили! Только название надо окончательно выбрать: кто-то ратовал за “Пепела”[77], но другие его останавливали: как можно так называть, ведь уже есть Iron Butterfly, “Железные бабочки”! Нет, это некорректно, надо искать другое. Может, “Клде”[78]? Смеялись – нет, слишком на “Кле”[79]похоже, не годится, ещё прослывём Херами, нам это надо?.. Может, “Раинди”[80]?.. Нет, слишком напыщенно… Так и не решили.

Наконец поехали в Бакуриани. Сначала на грузовике до Боржоми, а там пересели в набитую под завязку “кукушку”, кое-как погрузив инструменты в прицепной грузовой вагон, где лыжи, санки и прочее снежное снаряжение пассажиров. Уже в поезде произошла первая неприятность: к их певице Нази пристали два выпивших боржомских типа, и соло-гитаристу, сидящему с ней в обнимку, пришлось даже попихаться с ними, но Вано Иванович замял конфликт, прошипев в сторону певицы:

– Говорил я тебе – короткую дублёнку на мини не надевай!

Поезд опоздал из-за заноса путей. Они приехали поздно, к вечеру. Увязая в высоком снегу, принялись таскать инструменты в тёмное чрево пока ещё пустого ресторана. Потом отправились в свою комнату на шесть коек (Вано Иванович и Нази ушли в отдельные номера). Через пару часов, не успев толком разложить вещи, отдохнуть, поесть, пришлось спускаться в зал, уже полный оживлённых людей за обильными банкетными столами.

Испугало всё: освещение, публика, голоса, крики, шум, надрывный рёв тамады. К тому же начались вечные проблемы: этот штекер не подходит к этому разъёму, тот усилитель не тянет, в динамике не работает вентилятор, у чарльстонки не прыгает шляпка, бочка ослабла, гитары расстроены, квакушка застопорена.

Начали кое-как играть. Но всем нравилось. Пошли танцы.

Это их ободрило и оживило. И Вано Иванович успокоенно подсел к столу, где вскоре основательно надрызгался и заснул лицом в скатерть. Его решили не будить.

Так артисты остались одни. Им стали подносить бокалы. Кто-то просил дать поиграть на гитаре. Кто-то рвал палочки у Коки, норовя постучать по барабанам. Пианиста заставили играть воровские песни. Жаждали танцевать с певицей Нази – та предусмотрительно убежала в номер. А горе-музыканты пили подряд всё, что им подносили, удивляясь, что медики так любят воровские песни: бедный Авто уже пятый раз играет “Мурку”. Да медики ли они? Что-то рожи у них не докторские и замашки не те…

Гости пьянели всё больше и всё чаще подносили музыкантам, пока один из филантропов со стаканом в руке не грохнулся на ударника, повалив со звоном тарелки и порвав шнур соло-гитары. А другой меломан отнял у Фантомаса бас-гитару и стал бряцать на ней, как на балалайке, отчего в зале поднялся страшный гул.

Наконец в углу зала кто-то поскандалил, толпа хлынула туда, оставив музыкантов в покое. И они, едва соображая сквозь плотную пелену выпитого, умудрились запихнуть уцелевшие инструменты в подсобку, а сами подобру-поздорову унесли ноги по запасной лестнице.

Наутро Вано Иванович выглядел неважно, прятал глаза, обдавал по́том несвежей рубашки, выспрашивал исподволь, не делал ли он вчера чего неприличного. Его заверили, что он просто заснул крепким сном и два официанта утащили его, спящего, в номер.

– В общем, надо уезжать! – подбил бабки Вано Иванович. – Тут после вас ещё драка была, мебель поломали! Кого-то ножом ударили!

– Кто? Медики?

– Да какие медики… Знал бы – ни за что б не подписался! День рождения у одного местного депутата! Меня в Тбилиси попросили музыкой помочь – ну, я и помог, – признался руководитель. – А за столом сошлись менты и местная братва, вот и случилась потасовка …

Кое-как сумели погрузить инструменты в прицепной вагон “кукушки”. И заснули, опохмелившись чачей из бутылки Вано Ивановича. А когда проснулись, “кукушка” стояла на путях в Боржоми, без людей. Грузовой вагон был пуст. Ничего!.. Ни гитар, ни барабанов, ни тарелок с чарльстонкой, ни динамиков, ни “Ионики”, ни их сумок – ничего!.. Только порванный шнур от соло-гитары и дряхлый усилитель, коим воры побрезговали.

Вано Иванович раскудахтался, побежал куда-то выяснять, не выгрузили ли случайно вещи в депо, но соло-гитарист, обнимая певицу, сказал: всё, ничего не найдут – и нашей группе конец; так в итоге и вышло.

Потом, года через два, Кока встретил Фантомаса, у которого на голове вырос пушок, и тот сказал, что видел свою бас-гитару и их “Ионику” в одном клубе, где группой заведует Вано Иванович.

– Неужели вся кража – его подстава? Но он же с нами был? И пил?

– Ну и что? – рассудил Кока. – Кому-то мог поручить это сделать: быстро всё вытащить и перегрузить в любой уазик. Иначе откуда у него наши инструменты? У воров купил?

История так и осталась нераскрытой. А Кока по сей день не может забыть свой звонкийTakton, джинсовую, хрустящую от новизны куртку, купленную у евреев на Мейдане, и пушистый ангорский снежно-белый свитер под горло – подарок тёти-актрисы, которые пропали вместе с сумкой, так ни разу и не надетые.

Было и ещё кое-что. Из-за любви к рок-музыке Кока забросил английский язык. Узнав ничтожно-глупое содержание большинства любимых песен, решил, что куда интереснее воспринимать тексты как набор звуков без смысла, как часть музыки. Слушая боготворимую им зеппелиновскую “Heartbreaker”, он представлял себе огромный первобытный лес, полный жутких звуков и вскриков, в кронах летают птеродактили, гигантские стрекозы парят над папоротниками, огромные змеи сползают с деревьев, динозавры вытягивают хвосты и шеи, пытаясь сбросить с себя саблезубых тигров-смилодонов. И конкистадоры смело идут сквозь чащобы, ловят сетями индейцев, гонят их гурьбой на каторжную работу – надо прорубить в скале русло реки…

И вот он узнал перевод “Heartbreaker”: “Эй, ребята, слышали новость? Энни возвращается в город! Спорим, недолго придётся ждать, чтобы наши парни начали выкладывать деньги. Она изменилась, но её личико – то же, что и прежде…” Вот зачем понимать этот мизер, эту глупую пошлятину, это убожество?.. Богам как-то не пристало опускаться в такие низины… Нет, лучше уж он, Кока, останется в своём первобытном лесу, среди гигантских папоротников и улиток размером со склона, чем будет слушать и понимать этот примитивный трёп!

Но в целом рок-музыка открывала путь на Запад, где тепло, хорошо, обильно, спокойно, интересно, где цвета, звуки и краски, рок и ролл, – а вокруг была угрюмая, нищая, лицемерная серость гнилого застоя, покрытого тиной лжи.

Страсть к тяжёлому року осталась навсегда, заставляя руки и ноги двигаться в такт музыке, где бы она ни играла, причём все четыре конечности дёргались отдельно, как учил его не чихающий комар, а сам учитель Вока (ставший ударником в оркестре тбилисского телевидения)…

Уже засыпая, Кока слышал, как во дворике беседуют психи. Голландский он знал не очень, но всё-таки понимал.

Лудо:

– Совокупный вес всех людей на Земле – это триста миллионов тонн. Домашний скот весит совокупно в два раза больше – семьсот миллионов тонн. А весь животный мир – всего сто миллионов.

Ёп:

– Птиц считал?

Лудо:

– Нет. Они же в воздухе – как их посчитать? И зачем? Они землю не давят.

Ёп:

– Куда вообще делся пенис у птиц? Почему у них отнят главный символ?

Лудо:

– Как бы не так! У аргентинской утки пенис больше в полтора раза, чем сама утка, да ещё закручен штопором!

Ёп:

– Подумаешь! У горных ракушек пенис в сорок раз больше самой ракушки и отрастает каждый раз перед спариванием!

Лудо:

– У коал вообще раздвоенный пенис, у самок почему-то – два влагалища и две матки, хотя рожают они одного детёныша!

Ёп:

– А черепаха трионикс мочится через нос! У неё нос и пенис – в одном флаконе! Видно, Богу было лень возиться!

Лудо:

– А птицы размножаются путём клоакального поцелуя, трутся друг о друга клоаками – и готово! Совсем как люди! А почему? Никто ничего не знает и никогда не узнает. Мы – микробная пыль, что может пыль понимать?

Ёп:

– Эволюция – это гонка вооружений, виды соревнуются в умении выживать. Но главный хищник – человек, он проигрывает всей фауне в физическом развитии, но переиграл всех мозгом и умом, хоть и ведёт бесконечные межвидовые войны: так хищники в саванне воюют друг с другом за территорию, еду и воду.

Лудо:

– Но всё равно, как ни суди, самый беспощадный мир – это мир насекомых: все при встречах кидаются друг на друга, и побеждённый всегда тут же съеден!

Часть вторая

Ломка. Чистилище. Драма

Ба́кулюм (лат. baculum – палка, посох) – кость в половом члене мужских особей, в разной степени развития обнаружена у пяти отрядов млекопитающих.

Википедия

13. Наркодяга

Под утро Коке приснилось пчелиное гнездо. Пчёлы суетились, дрожали, перелезали друг через друга, а под ними шевелилось нечто громадное. Что-то пугало пчёл, и они поднимались все разом, и обнажалась огромная пчела-матриарх размером с мышь. Пчёлы, пожужжав в воздухе, садились опять на неё, ползали по своему божеству, обхаживали его, грели и холили.

“Ну и гадость!”

Кока обследовал себя изнутри внутренним щупом – здесь ломка или пока что нет? Появились первые сопли, по телу пробегали струйки холода. Ещё не ломало по-настоящему, зелье ещё сидело в нём, но ясно было, что скоро несдобровать.

С брезгливостью оглядывая подвал, он твёрдо решил уехать в гестхаус и там переломаться. Дальше этого мысли не заглядывали – уж слишком темно и страшно становилось. Прав Мармеладов: человеку надо, чтоб было куда идти, а не плавать бесконечно, как та акула, что пятьсот лет живёт. Да, Мармеладов… Раскольников… Порфирий Петрович…

Когда-то Кока много читал. С детства бабушка вбивала ему в голову всех Майн Ридов и Фениморов Куперов, а в девятом классе он стал читать запоем, попробовав гашиш, с которым чтение оказалось куда красочней и сочней. Иногда, схватив где-нибудь добротной шмали, днями не слезал с дивана, глотая всё, что под руку попадётся, а попадалось многое: второй муж бабушки, чекист, перетащил кучи книг из конфискованных квартир в домашнюю библиотеку.

Сама бабушка читала постоянно. Даже когда готовила, гладила или штопала, умудрялась заглядывать на страницы открытой книги. Читала она на трёх языках: французском, грузинском, русском. По её словам, книги помогают жить, а писатели – подпорки человечества.

– Чем бы был наш человейник без “Золотого осла” или “Дон Кихота”? Сборищем грубых дураков и мужланов!

Книги были в квартире повсюду, что значительно облегчало их кражу и сбыт книгоношам, один из которых, неказистый хитроватый Арам, иногда появлялся во дворе с портфелем, полным книг, коротко и тихо-доверительно шептал, нажимая на “р”:

– Сар-ртр-р, хор-роший, сор-рок р-р-рублей! Бр-рюсов, полное, можно договор-риться! Елена Гуро, с кар-ртинками, отличная сохр-ранность… Бедная, в тр-ридцать шесть лет откинулась. Четвер-ртак! Цавотанем, клянусь, недор-рого! “Мелкий бес” Сологуба – тоже четвер-ртак. “Заветные сказки” Афанасьева, обхохочешься, р-рар-р-ритет, антиквар-р-риат – полтинник. Альбомы есть, Бр-рейгель, итальянская печать, сильно рисовал – стольник. Чурлёнис – полтинник. Как кто такой? Чур-рлёниса не знаешь, бр-рат? Музыку с кар-ртинками рисовал. Все бер-рут хорошо. Столько рисовал, что шарики за ролики заехали! Микалоюс звали, ахпер-р! Стихи Гиппиус – тридцатка. Кстати, Мер-режковский с Гиппиус у нас в Бор-ржоми познакомились! Товар-р хороший, свежий! Вер-рь мне, балик-джан, плохое не ношу!

Но Кока ничего не покупал – напротив, отводил Арама в сторону и сам пытался ему что-нибудь всучить.

– Что тебе надо? У меня всё есть.

Арам делал задумчивое лицо.

– Старые или новые? Всякие? Ну, Кнут Гамсун есть? Возьму за червонец. Есть ещё скандинавы? Стр-р-риндбер-р-рг? Ибсен?

– Поискать надо. Приходи через час на угол.

Рылся в шкафах, зачастую с помощью бабушки.

– Бэбо, мне что-то норвежцев почитать захотелось, Гамсуна или Стриндберга…

На что бабушка фыркала:

– Стриндберг – швед! – но показывала, где стоят скандинавы.

Кока выжидал, когда бабушка уйдёт жарить картошку или стирать в ванную (стиральная машина, как известно, чудесным образом пропала), совал под рубашку за пояс книги и выходил с ними на угол, где топтался Арам. Тот подозрительно осматривал товар, выискивал потёртости, царапины и пятна. Щупал, придирался, перелистывал, обнюхивал обложки и после мелкой ценовой перепалки со вздохом вытаскивал из кармана скрученные в тугую трубочку красные червонцы и покорно отматывал Коке полагающееся…

…Плохо, что он не помнит телефона того гестхауса. Только название местечка около Дюссельдорфа. Какие другие варианты? В Париж не сунешься – рядом с отчимом-полицаем ломку не снимешь. Да и Сатана с Кокиным паспортом наверняка таких дел тут, в Европе, наворотил!..

Испытывал ли Кока ненависть или злость к Сатане? Нет. Он воспринимал его как явление природы, как дождь, гром, ветер, которые надо пережить; так, наверно, антилопы и буйволы воспринимают наличие хищников – с неизбежностью, с покорностью.

Кока вообще был незлобив, но порой чувствовал в себе два существа: одно – обычное, дневное, спокойное. А вот другое – злобное, сердитое, чёрное, слепое, ночное – иногда вырвется наружу, в секунду раздуваясь и заслоняя весь мир.

Эти взрывы бабушка называла “психи пришли”, советовала Коке обратиться к врачам и даже как-то пригласила на дом своего давнего знакомого, известного в городе психиатра с усами, как у Будённого, Корнелия Зубиашвили. Тот явился почему-то спозаранку, в шесть утра, с жадностью набросился на чай с хлебом и сыром и между двумя кусками отрывисто спрашивал у Коки, сколь часто у него бывают взрывы гнева и не принимает ли он наркотиков, на что Кока, честно глядя ему в глаза, твёрдо отвечал, что никогда и ничего не принимал, только один раз покурить попробовал.

– Ну и как, понравилось? – застыл с бутербродом в руке доктор Корнелий.

– Не очень. Плохо себя чувствовал, слабо!

– И правильно! Лучше пей – мой тебе совет!

– Хорошо, – согласился Кока.

– Только никогда не пей один, без закуски! Пить одному – с чёртом чокаться! Никогда стакан в левой руке не держи – к несчастью! Только в правой! Левая поганая! Пей, не кури! От гашиша импотентом станешь! Как, кстати, у тебя с этим делом? Всё стоит как надо? – подозрительно вбуравился он в Коку, ощериваясь.

– Нормально!

– Ну и отлично! Про кондомы не забывай!

Доктор Корнелий отставил чай, со скрежетом отодвинул стул, встал в позу и громко, на всю квартиру, заявил:

– Великий Экклезиаст учил: “И нашёл я, что горче смерти женщина, потому что она – сеть, и сердце её – силки, руки её – оковы!” Посему будь осторожен – эти красивые сети и силки повсюду! Они будут сопровождать тебя до смерти!

– Буду! – кивнул Кока, заворожённый видом и речью психиатра.

А тот продолжал, размахивая куском хлеба с сыром:

– Люди не знают ответов на самые главные вопросы: как неживое собралось в живое? Как кислоты, гены, клетки, нейроны должны были встретиться, чтобы получился Эйнштейн? Неизвестно. Только гипотезы. Думай, мой мальчик, ворочай мозгами, всегда полезно! Авось Нобелевку получишь!

И психиатр, сунув недоеденный бутерброд в карман и ласково потрепав Коку по щеке, поцеловал руку бабушке и сорвался с места – спешил на обход в свою клинику.

Против Коки даже выдвигалась тяжёлая артиллерия: чтобы отучить Коку от дурных привычек, привлечён был гипнотизёр и чтец мыслей Амиран Ломтадзе, одноклассник отца. Этот человек жил на улице Энгельса и, когда развёлся с женой, зачастил к ним в гости, всегда странным образом поспевая как раз к обеду, а за столом показывал разные фокусы вроде отгадывания чисел. Но как-то маг пришёл, когда было не до него, и больная гриппом бабушка, лёжа в постели и слушая маговы тирады о политике, думала про себя: “А хоть бы ты ушёл уже! Надоел! И голос нудный какой! Хватит! Устала! Иди домой!” И маг-гипнотизёр, прочитав, очевидно, бабушкино эфирное послание, ушёл и больше в гости не являлся, однако, говорят, стал давать гастроли по городам, где гнул вилки и ложки, отгадывал предметы и карты, вводил людей в ступор, а их мысли читал, как в книге для слепых: на ощупь, но правильно.

…Да, гестхаус казался Коке сейчас самым удачным выходом. Но деньги?.. Позвонить матери, сказать, что на лечение нужно, завязать хочу?

Кока знал, что мать чувствует вину перед ним и за развод, и за ту нелёгкую жизнь на два государства, какую сын с детства вынужден был вести, чужой среди своих, свой среди чужих. Как маятник – туда и сюда.

Конечно, были и плюсы – ребята в районе относились уважительно: “Он в Париже живёт!” Тогда слово “Париж” было равнозначно чему-то космически-далёкому и недостижимо-прекрасному. Кока их не разубеждал, привозил подарки и сувениры, из-за чего раз чуть не загремел на большой срок.

Дело было после перестройки, когда начался бардак и пертурбации. Кока, как всегда, летел из Парижа через Москву в Тбилиси. Вёз обычный набор для районных ребят: порножурналы, кнопочные ножи, презервативы (дефицит), зажигалку-пистолет, баночку из-под кофе с запрессованной марихуаной, грамм пятьдесят.

В Москве всё прошло спокойно – он сдал чемодан, пересел на тбилисский самолёт и через два часа спокойно и вовремя приземлился. Взял чемодан, показал служителю бирку для сверки. И вдруг… Что это?.. Господи, такого раньше никогда не было!.. Чтобы на выходе весь багаж просвечивали!.. А в его чемодане – полный набор фактов!..

Менты возле “телевизора” переговариваются, смеются, шутят, привязываются к каждому чемодану на экране.

– Это что у вас тут? А это? А ну, сюда пожалте, в сторону! – И отсылают к столу, где двое в штатском шмонают багаж вручную…

Вот наступает его очередь. Он ставит чемодан на ленту.

– Стоп! – А толстый голубоглазый майор в расстёгнутом сюртуке, стоящий за ним, тычет пальцем в экран: – Это что?

Кока увидел, что тот указывает на чёрный силуэт пистолета. Отлегло!

– Это игрушка! Зажигалка!

– Это мы понимаем, – ухмыльнулся майор. – А вот это что? – тычет он дальше.

– Это? Сувениры, районным ребятам в подарок…

– Вот-вот. Ножи? А ну бери чемодан, пошли со мной! Дайте сюда его паспорт и билет! – приказал майор, спрятал паспорт в карман кителя и, посерьёзнев, выбрался из кольца притихших ментов. Кока следом еле тащил чемодан.

– Что, наркодяга, тяжело? Вон тележка, поставь! Ты из какого района? Из Сололаки? Хороший убан! Там моя сестра живёт! На Чайковского. В сорок второй школе работает, математичка, – ласково сообщил майор, напевая “Гапринди, шаво мерцхало”[81]и подталкивая Коку, как барана на заклание, к неказистому незаметному домику метрах в пятистах от здания аэропорта.

“Куда он меня ведёт? Милиция же в другой стороне?” – в панике думал Кока, автоматически отвечая:

– Я рядом, на Чонкадзе живу. А в сорок второй школе учился. Ваша сестра случайно не калбатони[82]Тамар? Да? Она мне преподавала! – обрадовался Кока (смертный страх на минуту отпустил).

– Да? А ну, какие у неё волосы? Какого роста?

– Чёрные волосы, короткие… Рост средний… Она ещё вместо “л” говорила “в”… Мы её очень любили! – поспешил добавить Кока, на что майор усмехнулся:

– Ещё бы! А ну, руки покажи! Вены! Хм, чисто… Сам чем занят?

– В институте работаю, – соврал Кока.

Подошли к домику. На двери табличка – от руки написано “Таможня”. Запах казённый, душный, прокуренный, прогорклый. За столиком – молодой мент, что-то пишет под голой лампочкой. Майор направился дальше, в другую комнату, зажёг свет и указал Коке на железный, вроде морговского, стол у стены:

– Ну, чего стоишь? Вынимай своими руками факты!

Кока силой воли утихомирил руки, приподнял крышку и стал шарить впотьмах, боясь открыть крышку полностью. “Вот пистолет-зажигалка… Где проклятые ножи?..”

Майор взял пистолет-зажигалку, щёлкнул пару раз, позвал:

– Гоча! – И, когда молодой мент вошёл, прицелился в него. – Пиф-паф! Доктор-доктор Айболит, у меня яйцо болит!

Под их смех Кока нащупал ножи – по счастью, все в одном целлофане. Вытащил их и закрыл крышку поплотнее.

Гоча, подержав в руке пистолет-зажигалку, к чемодану интереса не проявил и ушёл к себе, а майор высыпал ножи из пакета. Их было четыре штуки.

– Там квитанции есть, из магазина, – вякнул Кока сквозь сушняк, сковавший рот от волнения.

– Садись! – Майор щёлкнул, полюбовался лезвием. – Красиво! Сколько стоит?

– Недорого, в турецком магазине брал. По шестьдесят франков.

– Но зарезать можно, будь здоров… Вот, четыре пальца разрешено! – положил майор свои красные пальцы на лезвие. – А тут все семь будут! За это срок! И немалый! Контрабанда оружия! Пять лет минимум.

– Какая контрабанда? Ребятам из района хотел подарить…

– Эй, Гоча! Иди сюда! На́ тебе на память! Только не забудь копейку дать, ножи нельзя дарить!

Пришедший Гоча был одарен ножом, положил на стол мелочь и молча ушёл к себе в предбанник, где заскрипел стулом и затих. А майор сгрёб мелочь в ящик стола, вынул лист серой бумаги и обгрызенную ручку.

– Пиши объяснительную!

– О чём?

– Что у тебя обнаружено и конфисковано четыре ножа. С какой целью привёз, на продажу или как… Пиши, как Пушкин, на имя замначальника милиции аэропорта майора Майсурадзе, – уставился майор на Коку голубыми свинячьими глазками.

Делать нечего, Кока начал корябать непослушной рукой. Написал кое-как три строчки: “Привёз четыре ножа в подарок товарищам, сувениры, купил в магазине, квитанции есть”.

– Давай сюда! – Майор взял бумагу, пробежал глазами, прихлопнул ладонью: – Всё. Есть признание. Пять лет обеспечено!

Но глаза у него были не злы, а веселы. Он щёлкал пистолетом-зажигалкой, смотрел на пламя и, казалось, чего-то ждал.

И Кока решил попробовать:

– Может быть, как-нибудь решим этот вопрос? Меня бабушка ждёт…

– А как решим? По-мужски или по-блядски? – вдруг спросил майор, отчего Кока опешил: “По-блядски – это как по-ихнему, по-ментовски?” – но понял, что надо говорить.

– По-мужски. Готов заплатить штраф. Я нарушил закон. Мне очень стыдно.

– Да ладно, стыдно тебе! Что стыдного убанским корешам подарки привезти? Святое дело! Ты откуда, кстати, летел? – Майор заглянул в паспорт. – Ты смотри, из Парижа! Что там делал?

– Там мама замужем, к ней ездил, навещать, – испугался опять Кока (если из Парижа – может и в чемодан заглянуть, за шмотками и парфюмом).

Но майор сидел, вертел паспорт.

– Я хочу дочку в Париж послать учиться. Ты, случайно, не в курсе, как это организовать?

Кока подхватился:

– Конечно, знаю! Всё узнаю, что вам надо! Моя мама переводчица, она часто в университете бывает. – Ощущение, что может обойтись без шмона, забрезжило в нём.

Майор пробормотал, играя паспортом:

– Что надо там – деньги, паспорт, визу я всё сделаю, – лишь бы за ребёнком там присмотрели, помогли… – И шлёпнул паспорт на стол. – Короче, сколько ты можешь заплатить штрафа?

Кока честно признался:

– У меня много нет, бабушке везу, она больна. Сто долларов?

– Гоче тоже надо – он что, не человек?

– Двести?

– И начальнику! – многозначительно ткнул майор ручкой в потолок.

– Значит, триста…

Когда он признался бабушке, что из посланных ей денег пришлось ментам отдать триста долларов штрафа за ножи, бабушка отложила “Детей Арбата” и сказала:

– Я знала, что ты безголовый, но не до такой же степени! Ещё бы автомат в подарок привёз!

…Выбравшись из подвала в пустой двор, Кока украдкой попи́сал под деревом и юркнул обратно. Лежал в полудрёме, мысли расползались, как муравьи.

Надо, надо ехать в гестхаус… Одно только останавливало – нестерпимая вонь, которая царила там, когда гости, китайцы или индусы, готовили на кухне свои тухлые мерзости.

Да, вот где Кока узнал, что кухонная вонь может иметь национальность, ибо понять, что в общей кухне хозяйничают азиаты, можно было безошибочно, даже не входя в дом. Иногда взбешённый Кока врывался в кухню и кричал:

– Во время готовки – открывать окно! Закрывать двери! Всё за собой убирать! – На что д-р Ли, гумбольдтовский лауреат, покорно складывал руки на тощей груди и кивал ушастой головой, памятуя, очевидно, о своих земляках, недавно изгнанных из одного немецкого общежития за антисанитарию.

Много было мусульман (или, по-немецки, “муслимов”). С одним марокканцем, биологом Ахмедом, Кока сдружился, угощался у него в гостях пловом, а на вопросы о том, не готовит ли Ахмед плов с гашишем, получил объяснение, что гашиш растёт на севере Марокко, в горах Атласа, центром его добычи является город Кетама – он же, Ахмед, родился на юге, где такая страшная жара из Сахары, что ничего не растёт.

– А Кетама – родина святого курильщика Си Ди! Тот жил две тысячи лет назад и учил: “Киф[83] – как огонь: когда его немного, согревается сердце, когда его много – сгорает душа”.

Сам Ахмед не пил, не курил, женщин не водил, ел каждый день по курице и молился по пять раз. Напоследок купил немецкий “опель” и на вопрос, неужели в Марокко нет “опелей”, ответил, что машины, собранные в Германии, и собранные где-нибудь в другом месте, – это разные машины.

Но самыми трудными соседями были, как ни странно, немцы. Это мнение разделяла и фрау Воль. Немцы вечно были всем недовольны, хотя и приезжали на короткие сроки по разным мелким университетским делам. Всё их злило и раздражало: качество уборки, шум после десяти, не запертая на два оборота входная дверь, открытое зимой окно, закрытая летом форточка. Доходило до инструкций в кухне. Одна называлась “Инструкция по проветриванию”. Казалось бы, чего там – открывай окно и проветривай! Но не тут-то было!

Фрау Воль шутила, что в Германии всё имеет свои рамки, и даже инструкция к презервативу занимает добрую страницу с чертежами и схемами, а в руководстве к лифчикам можно, наверно, прочитать: “Лиф надевать на сиськи, а не на ягодицы”. Когда к ним определялся очередной жилец-немец, фрау Воль горестно качала головой: теперь без жалоб и претензий не обойтись!

Попадались и совки. Кроме здоровенной бой-бабы из Челябинска, жила одна неказистая пара с плаксивым ребёнком, который вопил не переставая, и мамаша спешила закрывать окно, что, очевидно, вызывало у младенца новые приступы удушья, и он вопил ещё громче. Немцы делали кислые лица, но молчали, опасаясь, что их обвинят в фашизме и инфантициде, – это всегда сильный козырь в кухонных спорах с немцами: на их вялые возражения, что и Сталин много убивал, надо отвечать, что Сталин убивал своих, а Гитлер чужих, что всеми молчаливо принималось как серьёзный довод сталинской невиновности – своих можно, а иногда даже и нужно.

Питались совки хлебом из пластика, самой дешёвой колбасой и манкой, что оставалась от младенца, а муж, кажется, и кошачьими консервами не брезговал – Кока пару раз видел в мусорном ведре пустые жестянки из-под собачьего гуляша, хотя собак в гестхаусе не было. Малорослый и плешивый, то ли физик, то ли химик пребывал в вечном страхе, что его выгонят с работы, и обсуждал это с Кокой при каждой встрече. Кока ободрял его:

– Если взяли – так просто не выгонят. Зачем-то они тебя взяли?..

– Ты думаешь? – зависал тот в надежде. – А если сокращение штатов? Меня первого выпрут, у меня виза временная, нет ПМЖ!

Иногда его начинала грызть совесть.

– А как же с моральным долгом? Наши разработки идут в местную оборонку. А вдруг война с Россией?

– Тоже мне, “Молодая гвардия”! – успокаивал Кока. – Без тебя разберутся!

– Но всё же, всё же, – качал то ли физик, то ли химик плешью, снимая с плиты закипевшую манку.

Иногда он начинал развивать планы спасения родины: ясно, что из кризиса самим не выбраться, поэтому надо разделить Россию на три части: Западная Русь – до Урала, Средняя Русь – Сибирь, Восточная Русь – Дальний Восток, так будет легче управлять. И каждому региону помогать в отдельности, а не посылать деньги в Москву, где их растаскивают алчные чиновники и воруют свирепые бывшие партийцы и комсомольцы.

Помимо раздела Руси на три части, он имел ещё запасной план.

– Отдать Сибирь Китаю на откуп! А Курилы продать Японии! Вот было бы хорошо! Даже отлично! И рабочие места откроются! И работа закипит! И через десять лет всё будет в лучшем виде! Но кремлёвцы не допустят!

В итоге этот моралист оказался иудеем и, получив разрешение из американского посольства в Бонне, тихо перебрался в Бостон, куда Кока несколько раз пересылал ему почту, на которую было оставлено десять марок.

Болгаро-чехо-поляки чаще всего бывали заняты грязноватыми гешефтами: скупкой битых автомобилей, сбором по свалкам старых холодильников и стиральных машин, отправкой на родину просроченных лекарств и продуктов, закупкой и паковкой одежды секонд-хенд и подобными делами и делишками.

Самые лёгкие в общении – азиаты. Они всем довольны, уважительно-приветливы. Д-р Ли подобострастно уверял Коку, что белая раса в мировой научной литературе обозначается как “кавказская”, Kaukasier, и что именно между Чёрным и Каспийским морями началась история белого человека.

– Ведь Кавказ на карте – это центр мира, ты не замечал?

– А как же хетты? Шумеры? Гильгамеш? Ур Халдейский? – вспоминал Кока.

– Где-то чуть раньше, где-то чуть позже, какая разница? – примиряюще отвечал д-р Ли, отмечая, что Ур Халдейский находится совсем недалеко от Кавказа.

Кока и д-р Ли часто болтали о всякой всячине. Про поедание собак д-р Ли говорил, что это происходит в южной части Китая, а на севере собака – друг человека. Зато на севере есть снежные люди, йети, которых китайцы в горных деревнях держат вместо слуг, а нынешний тибетский далай-лама – не что иное, как одна из реинкарнаций короля-йети.

Но они же, азиаты, всё время толклись на кухне и беспрерывно варили и жарили, наполняя дом запахами, которые для белых носов означают примерно то же, что и китайская музыка – для белых ушей. Сам д-р Ли с маниакальным азартом постоянно готовил что-то на глубокой чугунной сковороде с крутыми боками, высоко вскидывая месиво из овощей и мяса на покатые края, а Коке, особенно после гашиша, почему-то навязчиво казалось, что д-р Ли тайком режет у себя в лаборатории щенков, маринует их, а потом как ни в чём не бывало жарит под видом невинных курочек. Ничего не поделать! Белые люди относятся к собакам и кошкам, как к существам с душой, на них – табу, а жёлтые люди не выделяют их из остальной фауны, которую поедают всю, с личинками и червями. На хрустящую ножку чёрного щенка положить жареные кошачьи ушки, смазать птичьим помётом, добавить пару хрустящих тараканов, запечённых в козлиной сперме, и для понта – несколько живых белых червей, живой крутончик! И всё это в духовку на десять минут!..

…Да, но перед Германией надо всё же затариться. Там хорошего зелья не купишь. И цены в Германии выше. Значит, надо звонить Лясику.

Кока вылез из подвала. Лудо сидел у пня, о чём-то думал.

– Эй, братишка, как дела? О чём задумался? – Кока приземлился рядом.

Лудо покрутил замызганную морскую фуражку.

– Да вот думаю, как слоны информацию через ноги передают…

– Чего? Через ноги?

Лудо посмотрел на него с удивлением:

– А ты не знал? – И пояснил, что слоны топчут землю, а другие слоны чувствуют это и считывают информацию. – О, это очень умные животные! Они могут за пять километров чуять воду. Воду, которая вообще запаха не имеет! И пьют её по двести литров в сутки.

Кока предположил:

– Жрут, наверно, тоже дай боже!

– А как же! По триста кило зелени в день! До ста разных звуков различают! Умны и памятливы. Ещё бы – мозг пять кило весит!

Появился из своей двери Ёп, одетый по-выходному: чёрные брюки, мокасины, белый пиджак, плащ через руку, чёрно-белый зонт.

– Что обсуждаем?

– Да вот слонов…

– Несчастные животные! По сорокаградусной жаре шагают день и ночь за водой и кормом! И спят всего два часа в сутки, и то на ходу, – поддакнул Лудо.

– Лудо, можно позвонить? Очень надо! – залебезил Кока. – Я быстро, два слова…

– Иди, дверь открыта.

– А душ принять?

Лудо величаво кивнул головой.

После душа Кока позвонил Лясику. Никто не ответил.

Зато Баран откликнулся:

– Шо? Хто? Куды? А, ты…

Кока спросил, есть ли взять лекарство. Баран ответил, что пока нет, но будет: танта Нюра приболела и надо самому в Германию пилить. На вкрадчивую просьбу взять его с собой до Дюссельдорфа Баран неожиданно согласился.

– Давай! Я всё равно дурхь[84] Дюсик еду! Ксив нет? Ничего, по тропка поедем. Только надо к Виле заскочить, он раскумарит, у его кокнар есть.

– Кокнар? Головки? Откуда он их тут взял?

– А в магазин. Зашёл – видит: мак зелёные головки лежит, райф[85]. Он и купил. Крепкий, сука, оказался. Немцы-ушастики продают в цветочный ладен[86], не волокут, что кайф даёт. Давай через час около Ляса дом жди, подъеду!

14. Бакулюм

По дороге Кока в который раз с завистливой горечью оглядывался на кафе и бары, полные людей, и тоска грызла его. Почему он не может быть хозяином своего тела? Почему должен жить по законам опия? А может, и правда уехать в Тбилиси?.. Там всегда голяк, волей-неволей завяжешь…

Но бабушка по телефону предупреждала, чтоб он не совался в Тбилиси, – на войну с Абхазией забирают молодёжь, военком лично ездит по адресам, а Кока в жизни своей ничего тяжелее папиросы в руках не держал и – она надеется – воевать ни с кем не собирается.

– Там война. Абхазы бунтуют. А здесь – беженцы. Даже если абхазы отделятся, то сами ничего путного построить не сумеют, только перегрызутся и разграбят дотла Абхазию, а какое чудное место было? Помнишь, мы с тобой ездили отдыхать в Гагры, когда тебе было тринадцать?

Ещё бы не помнить! Тогда для него как раз стал раскрываться бутон “женщины” не только как непонятного существа иного типа, но и как конкретный объект похоти. Женщин потом у Коки было достаточно, чтобы понять – это особая, опасная, хитрая порода, с ними надо быть начеку, их логику постичь невозможно, её надо почувствовать.

А тогда, да, началась трудная пора. В снятом частном домике в Гаграх с садом и беседкой кроме него и бабушки жила небольшая компания молодых людей. Во дворике – летняя душевая, куда Кока прокрадывался, когда там шумела водой какая-нибудь девушка, их бабушка называла наядами. Шум воды перекрывал шелест травы, когда он, подобравшись к щели, жадно смотрел внутрь и, насмотревшись до тошноты, со вставшим удом, спешил в дворовый туалет, чтобы успокоиться…

…Этому “успокоению”, напасти рукоблудия, обучил их в шестом классе один второгодник. Он повёл мальчиков в школьный туалет, выстроил кружком, достал из кармана замусоленное допотопное фото голой женщины, встал в центр и, расстегнув штаны и вытащив письку, показал, куда надо смотреть, что и как двигать, дело нехитрое – туда и сюда. И все очень удивились, увидев на его члене белую каплю.

– Больше нету, пять раз сегодня уже сдрочил, еле на ногах стою! – гордо сообщил второгодник и дал школярам задание купить в киоске польский “Экран”, где на последней странице обязательно будет красотка в купальнике, а дома смотреть на фото и делать эти движения.

– А там увидите, как будет хорошо! – весомо пообещал он и, еле передвигая трясущиеся ноги, поплёлся на второй этаж – просвещать параллельные классы.

Второгодник не обманул, хотя в первый раз не обошлось без паники. Кока проводил эксперимент в комнате. Когда из него что-то властно и мощно попёрло наружу, внезапно стало невтерпёж, он в испуге схватил со стола вазочку, но мочи́ не было, зато появились белые капли. Однако уже после второго захода стало ясно, что к чему.

С тех пор домашние задания выполнялись неукоснительно. Мальчишки хвастали друг перед другом:

– Я вчера три раза сдрочил!

– А я – пять!

В ход шли карточки и обложки журналов, рекламы колготок и спорта, античные сюжеты, статуи и репродукции с картин Рафаэля, Рубенса, Тулуз-Лотрека, включая кающуюся Марию Магдалину с обязательной оголённой грудью и “Маху обнажённую” Гойи. Некоторые ярые не гнушались Матиссом, а самый отпетый умудрялся мастурбировать даже на Модильяни. Ценились снимки туземок из учебника географии, рисунки из “Анатомии” и даже наскальная живопись – кто-то изобразил во всех кабинках туалета большую щель и увесистые груди, чтобы особо страждущие, у которых сил нет терпеть до дома, могли облегчиться на переменах или “размыть руку”.

Самые наглые стали после школы ездить в набитых автобусах или давиться в магазинных очередях, где прижимались к женщинам как могли. Это называлось “собирать материал”. Особенно любима была “Парфюмерия” на площади Ленина, всегда под завязку набитая толпой оживлённых душистых женщин, забывших обо всём, кроме флакончиков и помад.

А один одноклассник даже стал тайком ходить в садик под горой, где стоял всеми забытый женский бюст, который можно было трогать сколько угодно. Он утверждал потом, что бюст теплеет, если его хорошенько полапать, за что и получил прозвище Онанюга. Вот и не верь весёлому учителю физкультуры, Борису Аполлоновичу, который, выпив украдкой стопку, опасно шутил, что самую послушную женщину в мире зовут мадам Мастурбаль – ноль хлопот, нервы не треплет, затраты минимальны, неприхотлива, хоромы ей не нужны, кушать не просит, фантазию развивает, стрессы снимает, настроение поднимает, криминал предотвращает и, главное, всегда под рукой, далеко ходить не надо.

…На пляже в Гаграх Кока обезумевал от вида голых ляжек, грудей и задов. Он ещё не научился клеить девушек на улице, не хватало наглости, понимания, что сходные желания и порывы могут испытывать и эти таинственные создания.

Как и следовало ожидать, влюбился он в дочь хозяйки Зою, яркую и сочную девку, один вид которой повергал его в ступор. Потом эта Зоя отпросилась у родителей поехать с ним и бабушкой погостить в Тбилиси. Кока уже предвкушал счастливые дни, но на одной из станций Зоя исчезла, а бабушка, пряча глаза, объяснила:

– Ну да, она мне сказала, что сойдёт. Поехала девка гулять, ничего, молодость, будет на старости лет что вспомнить… Так бы её мать одну не пустила, а со мной в Тбилиси разрешила…

– А куда она пошла?

– А слезла по дороге. Сказала, к подруге. От материнских глаз подальше.

Там же, в Гаграх, Кока впервые попал в милицию. Он повадился ходить на турбазу на танцы. Как-то раз стоял возле ворот, “на бирже”, с такими же мальчишками. Они голодными глазами осматривали девушек, смеялись и подначивали друг друга, как вдруг подъехали две машины милиции и всю их “биржу”, человек десять, посадили в воронок и увезли в участок, где загнали в обезьянник и приказали ждать. Было не продохнуть, не протолкнуться. Потом стали выводить по одному, спрашивать, сколько лет, с кем приехал, где живёт, почему без родителей. Кока храбро сказал, что бабушка его не пускала, он сам сбежал, хотел посмотреть, как туристки танцуют.

– Я же на отдыхе, разве запрещено?

– Ты смотри, какой горластый! Посмотреть на туристок! Чего на них смотреть? Их жарить надо! – засмеялся мент. – А кто дрался около турбазы? Вы?

– Нет, мы просто стояли у входа, нас не пускали.

– И правильно делали, малы ещё. Документы есть?

Кока достал бумажку:

– Вот, талон на питание. Мы живём на квартире, а едим на турбазе.

Милиционер мельком проглядел бумажку, кинул её на стол, махнул рукой:

– Ладно, иди! Адрес помнишь?

Бабушка, читавшая в тот вечер “Архипелаг ГУЛАГ”, так и не узнала об этом деле. Но Кока стал осторожнее, особенно при виде милицейской формы.

Первые дни после милиции он из сада не выходил, слушал транзистор, лёжа в гамаке рядом с бабушкой, которая, время от времени откладывая книгу, брала тарелку с черешней и, обмахиваясь веером, говорила то ли себе, то ли Коке:

– Это правильно, Сталин был пустым местом, плебейской сволочью, люмпеном с большой дороги. Тот самый кухарь, коий, по их идиотскому выражению, может управлять государством! Вот он и управлял, как мог и понимал, сапожник, бездарь, трус! Ну, не сволочь человек, который на документах пишет “Бить”?! А Берия – ещё хуже! Проклятый Лаврентий! Сколько достойных людей угробил! Кстати, с его женой, Ниной Гегечкори, мы дальние родственники по папиной линии. Я её знала по городу, бывала у неё в доме, раз даже осталась ночевать – Лаврентий отсутствовал, каждую ночь торчал на своей сатанинской работе. Нина – образцовая жена и мать, сама готовила и убирала, хотя прислуги – хоть отбавляй, ведь Лаврентий с тридцать второго года был хозяином всего Закавказья!

– А за что Берию расстреляли? – без интереса спрашивал Кока, поглощая черешню, хотя и знал из дворовых разговоров, что Сталин был хороший, а Берия – плохой, потому, видно, его и расстреляли.

Мея-бэбо останавливала веер.

– Скажи мне лучше – за что его было не расстреливать? За всё! Прикончили в камере как собаку! И правильно сделали, раньше надо было. Впрочем, все они одним миром мазаны, сволочи! При обыске в его кабинете нашли гору женского белья и чулок! Как говорится, ажур на абажуре! А Нина, когда Лаврентия посадили и даже когда уже расстреляли, продолжала его защищать. Её с сыном Серго тоже кинули в тюрьму, мучили, чтобы дала показания на мужа, но она этого не сделала, а насчёт встреч Лаврентия с женщинами сказала, что он был примерный семьянин, а с женщинами-информаторшами встречался сугубо по работе. А этот мерзавец и негодяй, между прочим, заразил Нину сифилисом!.. Она ему всё прощала, всё! Этот монстр тайно закапывал в их саду трупы тех дам, что отказывали ему в близости, а она молчала! После смерти Лаврентия её с сыном выслали в Свердловск, потом ещё куда-то… Берия женился на ней не по любви, а по заданию – его посылали шпионить в Бельгию, а неженатым ход за границу закрыт, вот он и женился на ней, шестнадцатилетней дурочке…

– А продавец Карло говорит, что без Сталина мы бы теперь в немецких концлагерях гнили, – вспоминал Кока уличные беседы.

– Пока что мы гнили в сталинских концлагерях, – сухо парировала бабушка. – И советую тебе меньше слушать продавцов и сапожников. Они-то Сталина обожали, а элите, особенно нашей, был нанесён тягчайший урон. Вырезаны лучшие роды и семьи. Зачем сажал и расстреливал? Чтобы запугать. Чтоб ему никто не перечил. Умнее него чтоб никто не был. Чтоб всё было по его хотению. Да мало ли причин у тирана? Его боялась вся страна. Но при нём никто не смел так нагло воровать, это правда, не то что сейчас… Бери черешню! Там ещё на кухне есть!

Затем следовал хорошо известный Коке с детства рассказ, как люди в то время помогали друг другу. Второй муж бабушки, чекист, спас от тюрьмы первого мужа-нэпмана. А третий, охотник, спас второго: когда шла очередная чистка НКВД и тому грозил арест, увёз его в горы и спрятал у чабанов, где тот благополучно пересидел волну арестов.

– А почему они друг другу помогали? Они же враги? – не понимал Кока.

– Потому что я так хотела, – загадочно усмехалась бабушка. – Я их всех любила, а они – меня… И не смели мне отказать.

…Проходя мимо барыжни-кофешопа Кока думал: “Вот жизнь! Сиди себе в будочке и бабки кассируй! И кури, сколько влезет! Дома вечером наре́зал кайф по кусочкам, разложил по пакетикам, а днём сиди, слушай музыку в наушниках и продавай! Милое дело!” – пока мужик за стеклом не махнул рукой: или покупай, или проваливай! И длинным пальцем показал на телефон.

Намёк прозрачен. Кока поспешно прошагал мимо – полиции не хватало!

До стрелки с Бараном было ещё время. Он тихо брёл, поёживаясь от холодка в теле и утирая сопли грязным платком. Гул в голове донимал, не проходил. Кока мотал головой, но тщетно. Ломка или простуда? Не дай бог сейчас заболеть…

А ведь в детстве главным блаженством было “боление”. О, сладостное “боление”! Если скоро экзамен или контрольная, делалось просто: вначале – кашель и шмыганье носом на весь дом, сонный, несчастный вид, замедленная речь. “Чего ты куксишься? Приболел? Измерь температуру!” Этого и надо! Брался градусник, ставился под мышку, а потом украдкой переворачивался ртутью вверх и был сотрясаем до любой температуры от тридцати семи до сорока. И всё! До конца недели не надо идти в школу! Все жалеют тебя, а ты лежишь в свежей хрустящей постели, бабушка готовит особое грудное натирание из козьего сала с мёдом, отвечает на звонки:

– Да, тридцать семь и шесть, может, простуда, а может, и грипп! Но в любом случае не тиф, холера иль чума!

Мама готовит на кухне бифштексы с жареным луком – неотъемлемую часть “боления”.

– Деточка, когда нести поесть?

И мама не идёт на работу. И дед послан на базар за арталой[87] для харчо. И отец звонит откуда-то с гастролей. И телефон водружён на одеяло, чтобы удобно сообщать приятелям о течении “болезни”, слушать их завистливые вздохи и обсуждать в заманчивых деталях предстоящие дни рождения, где обязательно будут торт, пирожные, вино втихую, игры в “бутылочку” и “брысь или мяу” с поцелуями горячих девичьих щёк. И уже готов бабушкин отвар, коий следует вдыхать строго под полотенцем, обязательно под оперу Верди, – лучшего лекарства не найти.

И вот начинают приходить навещатели, не с пустыми руками, разумеется. Конфеты и шоколадки складываются у постели. Родственники, видя, что ребёнок жив, отбывают на кухню: там уже звенят приборы и бокалы, всплески смеха, хлопки пробок. Тут подходят из школы одноклассники, святое дело – навестить тяжелобольного! Завидуют, доедают бифштексы, шарят по конфетным коробкам, воруют шоколад, спрашивают, правда ли болен или это воспаление хитрости. А когда приходит дядя Ларик с двумя пистолетами на ремнях, все каменеют и почтительно уступают ему место у постели. Девочки косятся на Ларика, смущённо потупившись, а мальчики небрежно интересуются маркой оружия. И дядя Ларик даёт подержать пистолеты, предварительно вынув магазины и проверив курки. Венец и пик болезни – звонок тёти-актрисы, которую хором успокаивают: опасность миновала, ребёнок будет жить.

В классе даже соревнования проводились – кто кого переболеет. Больше всех повезло парню, сломавшему ногу прямо перед выпускными экзаменами. Однокашники ежедневно ходили к нему, устраивали в квартире кавардак, благо парень лежал в гипсе и не мог их приструнить, а глухая бабка не считалась помехой. Шарили по ящикам, совали всюду нос, отнимали у больного бутерброды, съедали всё, что было съестного, швырялись конфетами и яблоками, а однажды написали – крупно, жирно, разборчиво, чёрным нестираемым фломастером – на гипсовой ноге по-грузински и по-русски заветное слово из трёх букв, которое бедная больная бабушка безуспешно пыталась сводить бензином и ацетоном, из-за чего больной чуть не задохнулся.

Потом, в старших классах, стало не до “боления” – анаша заменила собой всё. А широкое пришествие опиатов после приказа об усилении борьбы с наркотиками окончательно перекрыло другие занятия.

Вначале милиция не очень разбиралась в этой новой напасти, но вскоре в ментовке появились свои отважные пастеры, на себе стали проверять уловки этой страсти – и сами стали её рабами. Один из таких милицейских чинов покончил с собой средь бела дня на площади Ленина, под памятником, выстрелив сначала в бронзового Ильича, а потом себе в рот. Говорили, он раскрыл целую сеть наркоторговли, но ему запретили её трогать. Второй такой активист-пастеровец умер при подозрительных обстоятельствах – говорили, от передозировки. Третий, Мгалоблишвили, заядлый морфинист, пока жив и даже основал какой-то таинственный “эскадрон смерти”, который занимается отстрелом морфуш.

…Через год Кока опять поехал с бабушкой в Гагры. Ехали, как всегда, весело и спокойно – дядя Ларик обычно доставал билеты в СВ, купе на двоих, что было нелегко. СВ-вагонов в поезде всего два, а на море, особенно на бархатный сезон в сентябре-октябре, едут отдыхать важные чины с жёнами и любовницами. Как только поезд трогался, бабушка вынимала из корзинки маленькую скатёрку, салфетки, соль в пузырьке, жареную курочку, котлеты, варёные яйца, ветчину, зелень, сыр, шотис-пури. Они закусывали всю дорогу, перемежая еду чаепитием, – чай в серпасто-молоткастых подстаканниках приносил проводник, впридачу сахар в пачечках по два кусочка с паровозом на облатке.

И ложечки звенят в стаканах, и поезд отбивает три четверти, то вальс, то свинг, мировые ритмы, под которые так хорошо мечтается о ближайшем будущем: солнце, пляж и голые девушки разных видов, сортов и типов – от хитроглазых, крепких, худых узбечек до длинных, вялых, большегрудых литовок, от черноглазых, красивых лицом, но порядком волосатых кавказок до здоровенных сибирских баб, на которых страшно было смотреть, и возникали сомнения: есть ли в мире такой огромный член, который сможет их удовлетворить?

Они жили в том же домике с садом, беседкой и дырочкой в стене летнего душа. И так же хозяйская дочь Зоя, дородная, задастая, грудастая, с искрами в глазах, собирала яблоки в саду, то и дело наклоняясь и сладострастно выгибая стан, а потом долго купалась в ду́ше, подмигивая в хорошо ей известную дырочку, которую просверлил ещё её покойный отец, чтобы подсматривать за туристками. Но теперь Коке было уже четырнадцать, и бабушка не видела причин держать его на привязи, тем более что ей одолжили “Возвращение Будды” Гайто Газданова, а внук мешал читать.

Ели они по-прежнему по талонам в турбазовской столовой. После завтрака Кока оставался на турбазе, тёрся до обеда на пляже, высматривая девушек, знакомился с такими же мальчишками, что занимались мелкими пакостями вроде воровства чужих писем из открытого общего ящика или подглядывания в раздевалках. После обеда, вернувшись домой и отдохнув, принимал душ, переодевался и опять шёл на турбазу, полную этих соблазнительно-загадочных созданий в открытых сарафанах и с голыми бёдрами, от чего замирало сердце и опадала душа. Сидя в засаде возле танцплощадки, он жадно обволакивал взглядом девушек, горестно вздыхая: вот, на свете два миллиарда женщин, а он не имеет ни одной! Несправедливо!

Наблюдая, он пытался понять, как можно овладеть хотя бы одной из них. Жалел, что приходится самому выбирать, идти ощупью, наугад, выборочно, – невозможно же клеиться ко всем, кто понравился?.. Нравились многие! Да и уметь надо это делать, не так-то это просто. И мечтал: куда лучше было бы, если б женщины вешали на грудь таблички или значки: “Свободна”, “Хочу”, “Не прочь”, “Не откажусь”, “Нет вариантов”. Тогда было бы ясно, куда торкаться, а где обходить стороной…

Под конец вечера следовал всеми ожидаемый белый танец, дамы приглашают кавалеров. Именно тогда всё решалось! Именно после него все расходились, кто парами, адамы и евы, на пляж или в номера, а кто в одиночку – к своим незримым партнёршам, эфирным Лилит…

Кока делал робкие попытки познакомиться, но ничего не выходило. Притом он по молодости и глупости подкатывал к самым красивым и видным девушкам, не понимая, что они избалованы вниманием, деньгами, кавалерами, а вот не такие броские куда сговорчивее. “Москвичек не клей, они все динамистки, клей других, так вернее!” – поучал его молодой инструктор, не устающий менять туристок каждую ночь, но Кока упорно смотрел на лица, а не на задницы.

И вот в один из дней ЭТО случилось! Его пригласила на белый танец симпатичная сероглазая, спокойная до сонливости девушка Лена! После танца она быстро ушла, но не возражала встретиться на следующий вечер.

О, Кока готовился основательно! День оказался полон хлопот, мечтаний, опасений, волнений, страхов, надежд! Одежда пересмотрена. Батник отдан бабушке на глажку. Брюки клёш готовы. Туфли начищены. Даже пенис проверен – двигается ли как надо? Теперь – куда идти с девушкой… В ресторан, куда ещё?! Куда мужчины водят женщин, считая, не без основания, что сытые и пьяные они податливее голодных и трезвых?.. Но на ресторан денег не было. Оставалось только кафе возле турбазы, где всё стоило один рубль. Начались мучительные пересчёты, что можно заказать на единственный червонец: два шашлыка, два салата из помидоров, две бутыли мазутного шмурдяка “Алжирского”, две пачки душистого “Мальборо”, две вазочки пломбира. Денег хватало, а без чаевых буфетчик как-нибудь обойдётся.

Вечером, после шашлыков и вина, под враньё Коки, что он студент первого курса, под его болтовню про Ницше и Жан-Поля Сартра и попыток рассказывать сальные анекдоты (проверка на моральную прочность) прошло два томительных часа. Лена отвечала вдумчиво и остроумно, от сальностей морщилась. Наконец, отяжелев от убойного “Алжирского”, они, не сговариваясь, углубились в глухую аллею – “погулять”. Свернули в заросли, где девушка неторопливо, терпеливо, нежно, ласково, будто колдуя в сомнамбулическом сне, преподала ему первый урок…

Потом, во время нескольких встреч на природе (она уезжала через неделю), между ласками и восторгами она ненавязчиво подсказывала и объясняла: например, говорила, чтобы Кока никогда не спрашивал у женщин: “Тебе было хорошо со мной?” или того хуже: “Тебе понравилось?” – всё это надо самому понимать, а неуверенность бабы ой как не любят! Ни в жизни, ни в постели! Будь хозяином, но мягким и мудрым. Старайся доставлять удовольствие ей, доводить до оргазма её, а не себя – тогда воздастся сторицей, она откроется перед тобой. Чаще шепчи ласковые слова! Говори ей вслух, что́ ты с ней делаешь. И главное – не торопись! Чем медленнее – тем лучше! Это только малолетки спешат, как кролики, – а ты мужик! Если чуешь свой оргазм – отвлекись, сделай несколько глубоких вдохов-выдохов! Членом не только взад-вперёд води, но и в бока тычь, работай бёдрами! Перед постелью можно выпить граммов сто – двести коньяка, это замедлит тебя, но не больше, не то всё рухнет. И не забывай: что́ приятно тебе – приятно и ей. Поменьше заливай про Ницше, больше интересуйся ею. Для любой женщины важно рассказывать о себе, открывать душу. Будь её исповедником! Старайся не ревновать. Это убивает любовь, да и бессмысленно, даже вредно: если тебе изменяют, то твоя ревность не будет иметь значения, над тобой будут смеяться, а вот если женщина верна тебе, а ты досаждаешь своей ревностью, тогда может кончиться тем, что тебе и вправду начнут изменять по формуле “всё равно не доверяет”. И не пытайся обманывать женщин – они чуют ложь за версту. Зато любят лесть, дари им побольше слов об их красоте и прелести, тебе это не трудно, а приносит хорошие плоды. И расставайся с ними всегда без скандала – страшнее обиженной, мстящей женщины зверя нет. Зачем тебе иметь где-то рядом такую змею? При расставании всегда бери вину на себя, говори: “Это я плохой, моя вина, я виноват, прости, извини, ты замечательная, прелестная, а я идиот и дурак!” – вот как Печорин сделал с княжной Мери, вы его, наверно, недавно проходили…

По профессии Лена оказалась воспитательницей детсада, что можно было понять по её обращению со взрослым малышом, который уже брился и пил вино. Она приехала отдохнуть, не собиралась заводить курортных романов, но ей стало жаль Коку: увидев на танцах, какой у него несчастный вид, она решила приголубить его – было в нём что-то притягательное, что в будущем станет залогом успеха у женщин: “Попомни мои слова!”

Он помнил. Серые вдумчивые глаза, медленная речь, упругость тела, нежные касания, волнующие вздохи… Был благодарен своей первой Еве, открывшей дверь в этот томительно-прекрасный, но тёмный, извилистый и полный неожиданностей тоннель.

Когда обессилен, но окрылён, он явился в сад, бабушка, захлопнув книгу, проницательно поинтересовалась:

– Что это вид у тебя такой счастливый? С девушкой познакомился? Гулял? Не рано ли? Впрочем, лучше рано, чем поздно. Лишь бы на стерву не напоролся! Ты что, выпил?

– Нет, так просто… Пиво с шашлыком познакомил… – еле ворочая языком, отбрехался Кока и как был, в батнике и джинсах, сразу заснул крепким сном хорошо поработавшего дровосека.

…Вот и дом Лясика, грязно-жёлто-синий. За садовым столиком однорукий сосед, учитель биологии Билли, играет в шашки с двумя подростками.

– Немного говорите по-немецки? – спросил Кока.

Билли, как все голландцы, говорил по-немецки свободно, но не любил. Двигая культёй шашку, кивнул:

– Да, говорю немного. Лясик? Его вчера увели. Пришли и увели. Копы, наверное, в штатском.

По запаху, по пустым пивным банкам и пустой чекушке, по дрожащим движениям Кока понял, что учитель на взводе.

“Куда увели Лясика?” Кока присел на скамеечку, стал следить за игрой в поддавки.

Подростки, явно обкуренные, смеялись невпопад, толкались, отнимали друг у друга шашки. Билли смотрел на всё с полным спокойствием: “Пусть, молодые”, но когда они стали пихать друг друга, пытаясь столкнуть со скамейки, веско стукнул культёй по столу:

– Надо уважать чужое личное пространство! Полметра минимум! Вытянутая рука! Не ближе! Внутривидовая агрессия куда страшней межвидовой! Агрессия – признак слабости и растерянности, а разумное поведение, сдержанность – признак силы…

Подростки ухмылялись и оглядывались – они, казалось, чего-то ждали. Но учительская душа не давала Билли покоя. Его несло с темы на тему.

– Есть три группы грехов: против Бога, против ближнего, против себя… Богоматерь искупила грех Евы. А Ева выходит полной грешницей: вначале зачала от Адама, изменила со змием, а потом совокуплялась с собственными сыновьями, ведь других женщин тогда ещё не было? Как бы у Каина или Сифа могли родиться дети, если нет других женщин, кроме их матери Евы?

Один подросток вдруг спросил:

– Господин Билли, а из чего была сделана Ева? Вы говорили, что из ребра, а вот Герхард говорит, что из пениса Адама.

Билли радостно возразил:

– Я ничего про ребро не говорил! Герхард прав! Ева создана не из ребра, а из бакулюма, кости в члене, которая в процессе эволюции почему-то оказалась у людей утерянной, хотя отнюдь никому не помешала бы, и по непонятной причине у некоторых существ осталась до сих пор, например, у летучих мышей, грызунов, приматов, моржей…

– Господин Билли, а траву надо курить до секса или после? – вдруг спросил второй парнишка.

Учитель вначале опешил, но быстро собрался с мыслями:

– Дурачок, конечно, до! Трава повышает тактильную чувствительность кожи, да и всего остального тоже. Можно курить и после секса, никто не запрещает, но главное – до!

– Что я говорил! – сказал подросток приятелю, но тот лишь глупо поводил обкуренными глазами, мало что понимая, хотя тоже пытался участвовать в общей беседе.

Билли поднял здоровую руку:

– Но запомните – во время секса нельзя смеяться, чихать и кашлять, не то всё пойдёт насмарку! Вот попробуйте, посмейтесь или чихните – и вы увидите, чем это кончится! Сексом надо заниматься со звериной серьёзностью!

Подростки ухмылялись.

Тут из кустов вышел некто в заклёпках и коже, свистом позвал ребят, и те ринулись на зов.

– Курить побежали! – с любовью определил Билли.

– А машина, чёрная, джип, тут не появлялась? – спросил Кока.

Билли, укладывая шашки в доску, вытянул культю:

– Пока не видел! – Он выразительно потряс пустыми банками и понуро признался: – Вчера я опозорился в классе! Рассказываю, что у фараонов при бальзамировке вынимают все внутренности, а около саркофага ставят сосуды с едой и питьём для загробной жизни, и вдруг один мальчик спрашивает: “А ночной горшок? Как, господин учитель, фараон может есть и пить без внутренних органов и прямой кишки? А если может, то как и куда он будет какать и пи́сать?” А? Логично? И правда, как? Я не знал, что отвечать. Дети начали шуметь, делать предположения типа того, что на том свете Анубис будет кормить фараона через задницу, принудительно… Иди и объясни, как фараон будет испражняться без горшка!

Второй прокол случился на том же злополучном уроке – учитель Билли не смог выговорить имя директора Национального института Мадагаскара. Хоть Коке было не до фараоновых потрохов и африканских институтов, он из вежливости спросил, какое имя. И был удивлён, когда Билли, помогая себе культёй, попытался по складам произнести:

– Рад-за-уна-ри-мам-пиа-ни-на! Уф-ф! Язык заплёлся, я не смог выговорить, дети смеялись! Вот надо же такое имя иметь! Что они там, на Мадагаскаре, с ума посходили? А если такой деятель президентом станет – то представляю, как трудно будет к нему обращаться подданным! Один слог неверен – и башка с плеч! – развеселился Билли и вкрадчиво спросил, нет ли у Коки мелких денег на пиво.

Получив десять гульденов, исчез.

Блестящий чёрный джип с матовыми стёклами подплыл к бордюру. Из окошка пялился Баран.

– Салам!

– Алейкум-ассалам! – ответил Кока. – Слышь, безрукий сосед говорит, Лясика забрали менты! Увезли куда-то! Арест? Не знаешь?

– Да? Чего такого? Арест? Кнаст[88]? – повёл Баран бритой головой, оглядываясь осторожно, но цепко, как волк.

– Не знаю, наверно. Есть взять лекарство? Меня подламывает. У меня четыреста гульденов.

Баран при этой цифре шевельнул бровями.

– Кляр[89], понял. Пока голяк. Надо за Виля заехать. Мус ман вартен[90], с Виля лучше ехать, а он пока занятой. К вечер дёрнем. На́, оклемайся пока! – И Баран незаметным движением передал Коке полгорошины. – Давай вечер стрелка забьём! У Большой канал, где я тебя прошлый раз высадил. Когда? Как Виля будет берайт[91]. Выходи каздый час! Не счас, так через час.

“Плавающая стрелка”, – понял Кока, соглашаясь:

– Договорились! Ровно каждый час буду выходить, по пятнадцать минут ждать.

– Ну, хоккей!

Баран резво развернулся и укатил, а Кока присел за стол, отстрогал от шарика немного на стол, предложил пришедшему с пивом Билли, но учитель отказался:

– Спасибо, я только курю.

Тогда Кока вдохнул добрую щепоть вместе с запахом влажного дерева.

Всякий стон в теле смолк. Сил прибавилось. Потянуло размяться, встать, идти, говорить…

– Ну, мне пора! До встречи! Если увидите Лясика, скажите, что Кока заходил!

– Обязательно! – осклабился учитель, приветственно поднимая здоровую руку с банкой пива.

Путь до психов Кока прошёл, даже не заметив. Тело стало упругим, сильным, ноги несли сами собой, сушняк сковал рот. Он яростно чесался на ходу, вспоминая, что Сатана называл эту чесотку “чухломой”. И даже какое-то чувство огорчения появилось у Коки оттого, что он больше не увидит Сатану. “Дзвели бичи![92] Бандит! Абрек! Грабитель! Вот бы такого в кентах иметь! Да нет, вряд ли… Волки с овцами не дружат, они их стригут или едят, а мы – травоядные, как говорит Ёп…”

Недалеко от Большого канала присел отдохнуть возле арабского магазинчика, из которого остро пахло специями. Запах кориандра напомнил Коке, как однажды в Париже он “готовил” сациви…

У соседей была вечеринка, те, наслышанные о грузинской кухне и не раз пробовавшие стряпню мамы Этери, попросили Коку приготовить сациви (мать была на научной конференции в Алжире). Кока отнекивался – он никогда сам ничего не готовил. Но соседи пристали, настаивали, и он решил рискнуть, благо у матери была книга рецептов. Его привели в подвал, показали, где курица, плита, кастрюля, мясорубка, орехи в скорлупе, специи из арабского магазинчика. И присовокупили литровку бренди, чтобы не скучал.

Кока начал с чистки орехов: ломал их молотком, отчего скорлупа разлеталась во все стороны, перемежая работу рюмками бренди. Конец был запрограммирован – пока варилась курица, Кока успел напиться. Рассыпал специи, пытаясь их смешать. Испортил мясорубку – бедняга жалобно крякнула, когда в неё попала ореховая скорлупа. Переварил курицу – развалилась, когда он вытаскивал её из кастрюли. Пытаясь спасти курицу, задел кастрюлю – та гакнулась на пол, ошпарив ему ногу. Ополоумев от бренди и стыда, оставив пол в кусках курицы и лужах бульона, Кока вылез из подвала, весь обрызганный, и с позором удалился, проклиная всё на свете и в первую очередь столь любимое сациви и, главное, бренди, которого оказалось слишком много для его ослабевшего мозга: “Не могли лобио попросить сварить? Нет, сациви им подавай! Сациви только на Новый год можно есть! Не́чего! Бутыль бренди без дна… Бездна!..”

Это было уже второе постыдное распитие в Париже. Первое случилась, когда он, в состоянии глубокого безденежья, подрядился с какими-то поляками обновлять загородный дом. Поляки сказали ему, что делать много не надо: где скажем – покрась, где скажем – поднови…

И вот ключи от дома переданы, хозяева уехали в отпуск. Первый день прошёл трудно, Кока устал, еле ноги волочил, был на подхвате. На второй день только начали работу – приехал какой-то важный пан и забрал всех поляков на другой объект, а Коке бригадир на прощание велел выкрасить синей краской стену возле собачьего вольера, где томился ньюфаундленд.

После их ухода Кока пару раз мазанул по стене и пошёл в дом попить водички. И наткнулся на бар, полный разных бутылок! Приложился к одной, к другой, к третьей… Красить стало куда приятнее. Пёс смотрел на него из-за решётки с мудрым интересом, наклоняя кудлатую башку. Орал магнитофон на кухне.

Кока прогуливался к бару и обратно несколько раз. Мазки по стене становились всё замысловатее и круче, а настроение всё благодушнее. Наконец после очередного вояжа благодушие подсказало, что самое время погладить такую добрую собачину. Потянулся через прутья, пёс сразу и цапнул его за руку. Кока дёрнулся, задел ведро с краской – краска, выплеснувшись на только что уложенную дорожку, залила её ядовито-синим слоем.

Пес взбешённо лаял. Из ранки сочилась кровь. Краска пахла ацетоном. Зловещее синее пятно растекалось по свежемощёному двору.

Кока бросился в дом, облил руку водкой, кое-как замотал полотенцем и припустил прочь.

Больше он с теми поляками не встречался и прятался от них, когда те звонили и грозили матери, что потребуют через суд деньги за учинённое бесстыдство, добавляя:

– Wszyscy radziecki – bydło, złodzieje i kłamcy[93].

На что мать фыркала:

– А вы кто? Змеи! Не звоните больше сюда, не то вызову полицию! – и кидала трубку, не слушая шипения поляков.

15. Рога и клыки

Ёп и Лудо ходили по дворику, граблями и веником сгребая листья в кучу. Кошка Кесси вертелась под ногами, громко мурлыча, – ей нравилась общая суматоха. Из дверей Ёпиного домика слышались фуги Баха.

– Решили сухие листья сжечь. Погулял? – спросил Лудо.

– Так, прошёлся. Давайте я тоже помогу! – Полный решимости, Кока снял куртку, но обнаружилось, что работы мало – собранные в кучу листья уже лежат возле калитки, Ёп дометал последние жёлтые овалы палой листвы, приговаривая себе в плечо (куда был прикручен микрофончик):

– Листья должны быть зелены и сочны, как девушки, а не жёлты и измяты, как старухи…

Кока поднял несколько листиков, но нагибаться было трудно, а грабли Ёп не давал, шаркая ими особо яростно под ёлкой, где он разводил червей для рыбалки, пока так ещё и не состоявшейся:

– Землю надо взрыхлить, тогда червь будет жирен и вкусен… Ничего, скоро, скоро наступит всемирная засуха и сгорят посевы! Затем передохнут травоядные, а за ними – все остальные! Мы червей будет есть и радоваться, что хоть какой-то протеин поступает в организм!

Лудо откликнулся:

– Или на человечину перейдём. Начнём импортировать её из Африки по дешёвке, в замороженном виде. У них там перенаселение, переизбыток биомассы. Царьки и князьки точно займутся этим бизнесом. Они и так друг друга привыкли жрать. Вот, говорили по радио, нигерийцы всех пигмеев переловили и съели!.. Танатофилы! От человека всего можно ожидать! Вот скажи на милость, зачем убитому Цицерону отрубили правую руку и голову, да ещё втыкали булавки в мёртвый язык?

– А чтоб лишнее не болтал. А то слишком много, видно, наговорил неприятностей, – вступил Кока, садясь рядом с Лудо на пенёк. – Не пора ли нам по рыбке ударить? Не по той, что Ёп никак выловить не может, а по той, что изжарена лежит на лотке и нас дожидается? – Он отправил на стол пятидесятигульденовую. – Если кто-нибудь съездит…

Ёп проворно схватил купюру:

– Я мигом. И пару джоинтов захвачу!

– Само собой. Только не привози эту страшную овощную водку, что капустой и мочой воняет! – напутствовал его Кока.

Всё ещё чувствуя неловкость за приход Сатаны и за те неудобства, которые он, Кока, причинил тихой обители психов, робко спросил, нельзя ли позвонить матери.

Но Лудо был милостив.

Кока пробрался к нему в прихожую, набрал номер. Мама Этери ответила. После объяснений, где он и что собирается делать (а именно – отдохнуть недели три в Германии, чтобы бросить там все глупости), Кока попросил выслать ему немного денег по Western Union:

– Там не надо иметь счёта, можно брать по коду, без паспорта…

Мама Этери знала про историю с потерей паспорта и происками Интерпола. Немного подумав и повздыхав, пообещала прислать денег с зарплаты, – но как он живёт без паспорта? Может, выслать ему паспорт до востребования ценной бандеролью? Сошлись на том, что Кока, как только приедет в Германию, даст о себе знать.

Кока спросил, как Мея-бэбо. Мать ответила, что всё в порядке, бабушка с подругой уехали отдыхать в Боржоми, где у подруги осталась квартирка от покойного мужа.

Обрадованный, что всё хорошо, на всякий случай набрал Лясика, но рявкнула, зло и кратко, Лита. И Кока, повесив трубку, вернулся к Лудо.

– Спасибо за звонок, три минуты. Что-то Ёпа долго нет.

– Приедет. Может быть, в ларьке очередь.

На этот раз Ёп привёз всё как надо: хрустящую камбалу, сладкую сельдь с луком, пиво и три здоровенных джоинта, которые тут же были взорваны.

Свет заходящего солнца стал объёмен. Деревья переминались на корнях, о чём-то возбуждённо перешёптывались. Призрачная оболочка отделила Коку от всего сущего. Он – сам по себе, а всё остальное – само по себе. И жутко интересно наблюдать из прозрачного уютного укрытия за всем, что происходит. Звуки колоколов не прерываются, тянутся в мозгу, и Кока не может отличить, звонят ли это колокола или гудит его больная голова.

Ёп и Лудо, принимаясь за рыбу, не преминули завести краткий спор: отчего все рыбы объёмные, а только камбала плоская и глаза у неё съехали на спину?

Кока вспомнил бородатый дворовой анекдот:

– Почему камбала плоская? А это её кит отымел! А почему у лягушки глаза навыкате? Потому что она всё это видела!

Ёп вступил:

– А почему у кабана-бабируссы четыре клыка-рога растут не из дёсен, как у всех тварей, а прямо из черепа? Да ещё загнуты на манер бараньих, так что бедный кабан не может ими ни в земле покопаться, ни от хищников защититься? Если в процесс эволюции ненужные части отмирают, то почему эти дурацкие клыки продолжают расти?

Лудо глубокомысленно, со значением заметил:

– Девственная плева тоже растёт, хотя её рвут постоянно.

Долго и счастливо смеялись, потом углубились в джоинты, отчего всё вокруг приобрело сказочную окраску, как в Новый год: вместо Лудо на пеньке сидел гном в фуражке, а вместо Ёпа таращилась на Коку длинная селёдка с копной волос.

Стали судить-рядить, откуда и зачем у простой улитки двадцать пять тысяч зубов? И сидят эти зубы не как у нормальных существ – в челюстях, а прямо на языке!

Коке порядком осточертели все эти рога и копыта, но что было делать – надо ждать Барана.

Вдруг дверца во дворик резко зазвенела о решётку, и в калитке возник Нугзар в длинном плаще. За ним – Сатана в дублёнке под руку с Рыжиком. Тот – в спортивном “Адидасе”. Вид небритый, побитый, зашуганный, даже как будто заплаканный. Еле передвигает ноги, тащит за ручку чемодан.

Кока опешил. Лудо и Ёп замерли с вилочками в руках. Начали было вставать, но Нугзар остановил их рукой и спокойной голландской речью:

– Сидите, друзья! Мир вам! Приятного аппетита! Мы на минуту, по делу! Можно присесть?

Кока ошарашенно ответил за всех:

– Конечно, батоно Нугзар! Что случилось? – И встал, уступая место, но Нугзар, мельком кивнув ему с улыбкой и мирным жестом, сел на неказистый малый чурбачок.

Сатана, рыкнув:

– Хэллой, бразэрс! Синг-синг! Пардонт! – уселся на соседний чурбан, расправил полы дублёнки, подтянул рукава, как будто собирался кого-то душить или резать.

Для Рыжика и чурки нет. Сатана молча указал ему, как собаке, место на траве, и Рыжик покорно привалился к стене.

Нугзар начал говорить по-голландски. Все молча слушали. (Кока улавливал смысл.)

– Дорогие друзья! Я – Нугзар, бизнесмен, давно живу в Голландии, имею свой фонд, вот мои визитные карточки! – Выложил на стол золотистые картончики. – Это мой друг из Грузии, – тронул Сатану за рукав, тот расправил плечи и что-то рыкнул, хватаясь за клок. – А это наш товарищ, Арчил… Или Арчи по-вашему, – кивком указал Нугзар на Рыжика. – У него проблема – он потерял паспорт, срок проживания в гостинице истёк, ему больше не продлевают, виза заканчивается. Полиция обещала дать справку об утере паспорта, но пока ему негде ночевать. Мы решили просить вашей помощи. Может быть, если это, конечно, удобно и не нарушает ваших планов, Арчи где-нибудь тут, – Нугзар неопределенно повёл руками, – останется дня на три?.. Разумеется, мы готовы возместить ваши труды и оплатить ваши услуги!..

Сатана бесцеремонно взял кусок рыбы, не спрашивая, где чья тарелка.

Психи обалдело молчали, убаюканные ровной, тихой речью. Весомая и веская, она производила гипнотическое действие. Ёп вертел визитку, качал головой. Лудо украдкой поглядывал на Сатану (тот жевал рыбу прямо с костями, опустив голову и зыркая исподлобья, как коршун).

Нугзар вынул толстую пачку гульденов, стал выкладывать на стол купюры:

– Сто… Двести… Триста… Четыреста… Пятьсот… Шестьсот… Ну, думаю, на три дня хватит, чтоб вам всем тут с голоду не умереть? А? Как вам моё предложение? А потом… Потом мы его заберём, а вам ещё денег дадим, провизион… Надеюсь, справка будет готова к тому времени… О, как долго всё движется в полиции! Столько бумаг, протоколов, бюрократизма! – добавил, переводя спокойные глаза под дымчатыми очками в золотой оправе с Ёпа на Лудо.

А те, мало понимая – что это за люди, что им надо? – смотрели то на деньги, то на Коку, то на Рыжика под стеной. Сатана, утираясь рукавом дублёнки, осклабился, желая быть приветливым. Кока исподтишка видел: Сатана часто прикрывает глаза, почёсывается беспрерывно, что-то мычит. Зачем они хотят посадить в подвал Рыжика, прятавшего сейчас от Коки глаза?

– А почему он… там сидит?.. – спросил наконец Ёп, кивая в сторону Рыжика. – Он… случайно не того… не болен?..

– Нет, просто сесть негде! Здоров, как бык! – улыбнулся Нугзар.

Рыжик заворочался у стены, а Сатана, шикнув на него:

– Захрумзна, шен маймуно, виришвило![94] Чу! – ткнул в бок Коку: – Переведи им, что Рыжик будет тихо сидеть, никому не мешать! А через три дня, того… Такая ситуёвина, понял?.. Если будешь тут шуметь – всю семью пущу в расколбас! Детей в Турцию продам! – прикрикнул он на Рыжика и пристукнул ногой, как на надоевшую кошку, хотя тот и голоса не подавал.

Нугзар негромко отозвался:

– Не ори, не пугай людей! – Но Сатана, не обращая внимания, стал громко бранить Рыжика и его отца:

– Ничего, твой папаша-ахвар узнает, как берега путать, когда мы его сыночку яйца отрежем и в посылке пришлём! Раз-раз, лац-луц – готово! Так его паршивый род прервётся! Так и передай своему отцу-ослу! Гланды через жопу вам всем вырежу! – заорал он на сжавшегося Рыжика. – Денег не будет – прирежу! Вон, видишь, кошка драная бегает? Писо, иди ко мне! Цацуля! Вот тебе рыбка! – Сатана, забрав без спроса чьи-то полрыбы, протянул кошке Кесси, она галантно, с изгибом шеи, приняла дар и скромно унесла его в сторонку. – Вот как кошку задушу! Как собаку прирежу! И вся твоя семейка у меня на ноже сидит! Про отца-гётферана уже и не говорю… И мать твою….

– Мать не ругай, прошу! – вдруг твёрдо подал голос Рыжик.

Сатана застыл, облизывая пальцы:

– Рао-о?[95] На кого хвост поднял?

Психи от яростного напора незнакомых звуков съёжились и присмирели вконец. То боязливо косились на деньги, то со страхом слушали, как Сатана, грозя кулаком и топая ногой, кричит на Рыжика.

– Притихни, хватит, надоело! – раздражённо зашипел на Сатану Нугзар и повернулся к Лудо, спросившему, что за эти шестьсот гульденов они должны делать. – А ничего! Пусть он с вами сидит, пиво пьёт и траву курит! Где-то здесь есть подвал, мне говорил Сатана. Там пусть спит. Пусть ждёт. Ешьте, пейте, веселитесь! Он хороший парень! Если денег не хватит – мы через пару дней заедем, подкинем ещё! – И качнул пачкой стогульденовых.

Лудо уныло кивнул головой, а Ёп спросил, как дела у Арчи с языком. Услышав, что английский понимает, успокоился. Лудо тоже расслабился, видя, что страшный человек в дублёнке, с дьявольским клоком, никого не трогает, только ругается и крутит свой завиток. И просьба, в общем, понятна: они хотят этого молодого человека спрятать на три дня в подвале.

– Но там же Коко ночует! – вдруг вспомнил Лудо. – С ним что делать?

– Коко? – насмешливо повторил Нугзар. – А, это ты Коко!

А Сатана, с закрытыми глазами расчёсывая грудь, прокукарекал:

– Ку-ка-ре-ку! Ко-ко-ко! Так петухов в зоне подзывают – идите, курочки, сюда, мы вас пожарим!

Коке это не понравилось, но он пожал плечами:

– Что-нибудь придумаю. Если для дела надо – пожалуйста, пусть Рыжик в подвале ночует.

Нугзар внимательно посмотрел на него:

– Денег дать на гостиницу? – Вытащил пару купюр. – Вот, возьми. Нам правда его деть некуда! В гостинице оставлять нельзя. Проблемы будут. – И доверительно, почти шёпотом, сказал Коке: – Этот Рыжик, кажется, немного того… Боюсь одного оставлять… Мало ли чего ему в голову взбредёт?.. Вдруг в полицию ломанётся?.. Пусть здесь сидит, обкуривается… Эти в полицию не побегут?.. – повёл он бровью в сторону психов.

Кока так же тихо ответил:

– Не думаю. Тогда б денег не взяли. А если Рыжик просто сбежит?

– А куда ему бежать? Где у него билет, паспорт, деньги? Да и вся семья в залоге! – тихо усмехнулся Нугзар. – Его отец нашим друзьям много в Тбилиси задолжал. Он тайный игрок, крупно проигрался и не отдаёт. Вот и пришлось… действовать… Без головы змея не укусит… А ты езжай домой, в Тбилиси! Нечего тебе тут делать, мой совет! Мало ли что? Дать ещё денег на билет? Лети в Грузию, чего тебе здесь болтаться?

– Нет, спасибо, денег хватит. У меня ещё те есть, что Сатана пожертвовал…

– Ох, вы, сололакские, и разборчивы на слова! “Нет, спасибо”, “пожертвовал”!.. – улыбнулся Нугзар. – Ты, наверно, много читал?

– Да, всё детство.

– Я в зоне научился… Теперь вот сижу дома и читаю по-русски, как в зоне привык… Мне Тургенев нравится, успокаивает, как музыка… Читал?

– Конечно.

– Возьми мою визитку, мало ли что, – сдвинул Нугзар бровь в сторону стола, где золотились картончики. – Тебе лучше уйти отсюда, не ждать трёх дней…

Об этом Кока тоже как раз думал: “А после трёх дней? Куда они поволокут Рыжика потом?”

Нугзар понял по глазам его мысли и совсем тихо, почти на ухо, прошептал:

– Не бойся, все живы останутся! Мне уже из Тбилиси маякнули, что семья деньги собирает, кое-что продаёт, занимает, по родственникам бегает. Через день-два человек прилетит, привезёт. Да, верно говорят, что не так страшна опасность, как страшен сам страх, – человек начинает делать ошибки… Так что ничего с этим Арчи не случится! И держись от него подальше, мой совет. Он тебя, если что, сразу продаст… А как там Какуни Мтацминдели? Я с ним в Сибири сидел, – вдруг спросил Нугзар. – Жив ещё старина?

– Да, но говорили, что ему ступню отрезали из-за гангрены. Знаком с ним издали. Он выше меня живёт, под горой, – объяснил Кока.

Нугзар поджал губы.

– Да, знаю, бывал там у него, от ресторана “Самадло” недалеко, где езидская биржа… У него уже в зоне были болячки на ногах. Кстати, хорошее средство от геморроя не знаешь? А то Сатана надоел: жрёт всякую гадость, а потом орёт в туалете.

Кока вспомнил:

– Бабушка говорила, на три литра кипятка размешать полкило соли и сесть туда задницей три раза…

– Сесть задницей в кипяток? Что-то странное… Вряд ли он согласится, – пробормотал Нугзар, отхлёбывая из бутылочки коньяк.

Сатана то гладил кошку Кесси, то руками и ногами показывал психам, какой Рыжик спокойный и хороший, как он будет в подвале тихо спать, ручки под щёчку, никаких хлопот не доставит, а если доставит, то он, Сатана, ему лично яйца отрежет и в рот засунет! И выразительно изображал, как будет это делать.

Психи изумлённо качали головами, а Ёп тихо спросил у Коки:

– Они кто вообще? Советские? Русские?

Кока не успел ответить, как Сатана взвился, услышав понятное слово:

– Что? Руссен? Я? Никогда! Переведи ему – русские Кавказ захавали! Мне мулла в зоне рассказал, как дело было. Шютки, шютки – а хэр в жэлудкэ! Русские всё захватили. Но все зоны под кавказскими! Пусть они знают! Переведи им! – Хотя вряд ли Ёп и Лудо желали вникать в тонкости воровской жизни.

И Сатана, сглотнув какую-то таблетку, начал вспоминать, как на зоне полуслепой мулла-ингуш вечерами собирал кружок, рассказывал о жизни Мохаммеда, читал в переводе Коран и тихо призывал к джихаду против неверных, говоря, что русские триста лет с Кавказом воюют, загнали в горы, равнинные осетины, кабардинцы и прочие бараны сразу легли под русских, а чеченцы и ингуши – нет! И с тех пор русские нам покоя не дают! И травили нас, и выжигали из аулов, как пчёл из гнёзд! От русских пошло пьянство и блядство! Они научили нас воровать и брать взятки – раньше за такое у нас отрубали руки! Они обрушили наши обычаи, хотели заставить забыть нашего Бога!

– Довольно! Среди русских много достойных парней! – прервал его Нугзар. – Среди них есть большие авторитеты. И они тебя не предадут, если ты сам какое-нибудь дерьмо не скушаешь. Бывает, на них затмения находят, тогда от них стоит держаться подальше, не известно, что выкинут, а так по жизни – преданные люди. Я сидел с такими, знаю! И что твой мулла говорил – не новость. Все за всё ответят когда-нибудь. А вообще: нет клыков – не раззевай пасти!

– А за Девятое апреля кто ответит? – взвился Сатана. – Моего мамидашвили[96] лопатками зарубили! Это как? Хотя ты прав – есть среди них сильные парни. Вот со мной кирян Толян из Свердловска чалился… А за что? Ножницами убил ёбыря своей шалавы, труп раздел, завернул в железную сетку и бросил в реку… Лац-луц – готова рыбкам хавка!

– Зачем в сетку? – не удержался Кока.

Сатана важно поднял палец:

– А затем! Трупец будет пухнуть, раздуваться, сетка будет резать его на кусочки, и рыбы сожрут его намного быстрее.

– Хватит об этом! – остановил его Нугзар. – Ты пугаешь их своими криками. Они боятся тебя.

Рыжик жалобным голосом попросил пить. Лудо отнёс ему бутылку, а Ёп, словно только сейчас осознав, в чём проблема, великодушно предложил:

– Пусть у меня ночует, в туалет ходит. Есть кушетка… Правда, узкая…

– Вот и хорошо! – поднялся Нугзар. – Значит, договорились. Через три дня мы приедем за ним!

Сатана встал следом, погрозил Рыжику:

– Тихо сиди, фуфло не мети, не то сам знаешь, шен ахваро[97]! – И принялся церемонно, за руку, прощаться с психами: – Бразэрс! Мерсис! Довидос! Пардонт!

Те в некотором онемении жали в ответ его лапу, косились на деньги на пне. Кока скромно ждал своей очереди.

– А, Мазало! – обнял его Сатана. – Не сердись, по-братски. Я твой должник! Ты наш кент! И бабки наши сохранил, и этого идиота помог устроить на хату. На́, подмолотись, неплохая дрянь. – И сунул Коке белый комочек в целлофане. – Я попробовал – мне понравилось, но с лекарством, что варит в Тбилиси один химик, Мевлуд Папунашвили, ничего не сравнится! Переведи им эту информашку! Испугалы мишьку миодом! – по-русски пропел он, потрепав кошку и уходя в темноту, а Нугзар, пожимая Коке руку, тихо, но упорно повторил:

– Езжай домой! Чего тут по помойкам болтаться?

– Я тоже так решил!

Сунув украдкой Коке ещё пару сотенных, Нугзар исчез вслед за Сатаной.

Грохнула калитка.

Пару минут все сидели, словно в шоке, но постепенно оттаяли. Рыжик подобрался к столу.

Психи разглядывали его как диковинку.

– Чего они уставились? – спросил Рыжик у Коки.

– Давно не видели такого субъекта, – отозвался тот.

– Здесь еда какая-нибудь есть? А то два дня не жрал… Денег нет, они не кормили… – Рыжик жадно шарил глазами по пню, где оставались полкамбалы и селёдка в булке.

Кока кивнул на пень:

– Давай! Руби!

Рыжик схватил рыбу.

А психи делили деньги. Вышло двоим по триста.

– А Коке? Его же клиенты? – всполошился Ёп.

Но Кока отказался, чуя свою вину в этой заварухе, которая вполне могла иметь плохой исход (психам пока неизвестный). Если нагрянет полиция, то фактически – они держат в плену человека, а за это большая статья в Европе – “отнятие свободы”. Если же Сатана что-нибудь сделает с Рыжиком, тогда будет совсем худо.

– Рыжик, а почему Сатана тебя держит? Он же получил деньги? – вдруг подумал вслух Кока.

Рыжик уныло махнул рукой:

– Ещё хочет. Говорит, на счётчике набежало, штраф!

Ясно. Если попасться на крючок Сатане, то не сорваться.

– А что из Тбилиси говорят? Пришлют бабки? Сколько тебе ещё сидеть?

Рыжик, уплетая камбалу, кивнул:

– Да, мама сказала, чтоб не нервничал… Отец правда долг имел… Карты, то, сё… Вот и доигрался! Сейчас не знает, что продать, чтобы меня выкупить!.. Сатану, оказывается, весь город боится – люди рейсы на другие города перекладывают, лишь бы не попасться ему в Голландии…

– А в эти дни где ты был?

– В гостинице сидел. Один. Они то приходили, то уходили. Сатана коксом подогрел, дал нюхнуть. Да я что-то ничего не понял: оживился на десять минут, как от водки, – и всё! Ерунда!

– Героина в Тбилиси нет? – спросил Кока без особой надежды (при наличии можно было бы уехать в Тбилиси и там сделать “лесенку” – переломаться).

– Нет, откуда? – мотнул Рыжик головой.

Меж тем Ёп и Лудо, что-то обсудив в сторонке, обратились к Коке:

– Коко, дай слово, что тут нет криминала! Если тут криминал – мы не хотим ни денег, ни чужих людей! Мы боимся людей из Восточной Европы!

Кока испугался, что они сейчас погонят и его, и Рыжика со двора.

– Нет, какой криминал! Спросите у него сами!

Рыжик кое-как объяснил, что всё в порядке, всё о’кей, ноу криминал, просто паспорт потерял. Это немного успокоило психов.

А Кока вытащил полгорошины и отсыпал две тонкие дорожки.

– Давай! – Втянул свою порцию, немного успокоился и только тогда вспомнил, что он уже два часа не выходил на стрелку к Барану, чтобы ехать в Германию. Только ехать вдруг расхотелось. С такими деньгами, как у него, и здесь можно “лесенку” сделать. Снять номер и там переломаться… “Нет, тут не выдержу, вылезу, возьму дурь. Поеду, как задумал. Денег прибавилось. Нугзар подкинул, перед уходом ещё добавил, итого восемьсот гульденов. Можно взять отравы на пятьсот гульденов, а остальное отдать фрау Воль, пока мать не пришлёт ещё…”

Третий час плавающей стрелки наступал через 30 минут. Время ещё было. Кока по дороге в Ёпин туалет в темноте наткнулся на чемодан.

– Рыжик, забирай на хрен с дороги свой багаж! Я скоро по делам пойду! Да не бойся, это люди тихие, тебя не обидят, не бандосы, как Сатана…

Психи разбрелись. Ёп пошёл готовить для Арчи кушетку, снимать с неё годовые подписки газет, а Лудо прикидывал, где взять ещё матрас.

– А возьми тот, что у меня, – напомнил Кока, надевая куртку. – Я, может, вообще у друзей сегодня останусь! Я позвоню. За Арчи не беспокойся – он травоядный, как мы.

Это успокоило Лудо.

– О’кей, пусть у Ёпа поспит три ночи! Шестьсот гульденов на улице не валяются. А эти типы?.. Тоже вежливые, только громила много что-то орал…

– Он всегда такой. Южане вообще громкие, орут всё время.

Покурив расходной косяк, психи немного поцапались. Ёп утверждал, что змеи произошли из ящериц, а Лудо кипятился:

– Как это понять? Вот бегает ящерица, и вдруг у неё начинают отваливаться лапы, тело удлиняется, число позвонков возрастает до четырёхсот, уши и веки почему-то исчезают, зрение падает, заменяется какими-то термолокаторами. Словом, ящерица превращается в урода-инвалида! И это называется эволюция? Это же чистый декаданс! А почему у крокодилов всё это не отмерло? Может быть, ещё скажешь, что анаконда произошла из крокодила? Стой! – вдруг застыл Лудо. – У меня родилась идея! Надо отлить в бронзе не эволюцию, а деградацию после атомной войны! Человек – обезьяна – четвероногие – змеи – и последний жук наполовину зарылся в землю! А?

Ёп кивнул:

– Хомо сапиенсу пора освободить Землю от своего гнетущего присутствия! – А Лудо поддакнул, разгляживая рукой купюры:

– Деградация хомо сапиенса началась с момента изобретения огнестельного оружия. Раньше только сильные и смелые могли убивать в бою копьями и мечами, а теперь всякие – и хилые, и слабые, и доходяги, и коротышки, которые и есть самые злобные и опасные из-за своих комплексов, могут нажимать курки и запалы!

Кока понял, что вечер будет тихий. И ему пора идти. Баран, наверно, ждёт, если, конечно, вообще приедет – ожидать можно чего угодно. Поколебавшись, брать ли свою сумку с жалкими пожитками из подвала, решил идти налегке, а по дороге думал, что криминал – это всегда нахрап, напор, набег, наскок, настырность, наглость и наплевательство на всех, всё и вся, кроме себя.

16. Простота простаты

Когда Кока подошёл к месту стрелки, чёрный джип уже стоял. Из окна выглядывал Баран. Лузгал семечки, плевал на мостовую.

– Гдей тебя носит? Мы уже прошлую штунду[98] здеся были, тебя нетуси.

Рядом с ним расположился незнакомый светловолосый скуластый тип в спортивной пижаме с надписью “СССР”.

“Ясно, свой, совок. Кто ещё будет у Барана в машине?”

– Залезай, чего стоишь!

Джип был высокий. В салоне пахло новой машиной.

Кока с трудом взгромоздился на заднее сиденье.

– Привет. Меня зовут Кока!

Светловолосый протянул вялую руку, без пожатия прогнусавил:

– Виля! Мы раз, кажись, виделись? – Он внимательно уставился на Коку (сам вида анемичного, пробор посреди головы, как у официантов в старых фильмах).

– Да, в Роттер вместе ездили, лекарство брать, – узнал его Кока.

– Верняк! И я помню! На моя машина ж фаровали[99]? – вступил Баран и завёл мотор. – Ну чего? Двинули нах Дойчланд[100]? К Ойгену сперва!

– А лекарство взять? – напомнил Кока. – Мне бы гульденов на четыреста – пятьсот, чтоб “лесенку” сделать.

Баран качнул мощным затылком.

– Там, у Ойген, возьмём. Там их уйма-мама русаков немецких, все в Казахстан фарен, помаленьку отрава возят, а один из Киргизия целый кило чистый опиух приволок, ноги обложил и лента обмотал, так через флюгцойг[101] протаранил! Их там шайка-лейка-неразлейка, шлицаугенов[102], всегда чего-нибудь нашарят… Возьмём! – обнадёжил Баран и, с визгом развернув джип, двинул машину из канальных переулков к автобану в сторону Дюссельдорфа, врубив на полную мощь тюремные песни. Машина содрогнулась. Вилю подламывало, он попросил сделать тише – и так тошно, ещё про кнаст[103] слушать… Баран исполнил.

А Кока вспомнил, что так же протяжно, как Виля, гнусавил его портной Кочли-Омар из ателье на улице Табидзе. Раньше одежду покупали или у евреев на Мейдане (что дорого), или шили на заказ (что выходило дешевле). Кочли-Омар, неплохой мастер, был, как все портные, необязателен и не пунктуален. Как ни придёшь за брюками, Кочли-Омар тянет, глядя в потолок: “Вчера у завсклада день рождения был, ткань не успел взять. Послезавтра, чтоб я умер, в четыре часа будут готовы!” Но послезавтра – то же самое: “Не успел, директор срочный заказ дал. Завтра, чтоб я умер, стопроцентно в два часа будут готовы!” На третий раз по его виноватому ковылянию было ясно – брюки не готовы, так и есть: “С утра света не было, швейные машинки не работали, завтра двести процентов в три часа будут готовы, чтоб я умер!” Бедный Кочли-Омар, сколько раз за день ты умирал и, как птица Феникс, возрождался на радость клиентам?..

Кока раскинулся на удобном, скрипящем и приятно пахнущем сиденье, закрыл глаза, стал слушать голоса́: Барана – низкий, хрипловатый; Вили – гнусавый, протяжный.

Виля:

– Поссать бы! И нюхнуть.

Баран:

– Не учи дедушку кашлять. Скоро танкштеля, там поссём. Ты лучше договори, как дальше с этот козёл Борзик было?

Виля:

– С Борзиком? Да как? Всё время, сука, людей кидает! С детства, говорят, кидала был и падла. Борзый слишком. Он одно время в Голландии жил, к нему кенты за дурью из Германии приезжают, а он, сучонок, всякие фокусы делает: вначале хвастает, что прямо у арабов с рук берёт, но туда должен идти один, деньги возьмёт, уйдёт, себе схватит хорошей травы, самой дорогой, а кентам приносит самую дешёвую.

Баран:

– Вот фуфлогон! За такое ответить мозно!

Виля:

– Ну. Другой раз у одного парня гроссмуттерь[104] умирала, хоронить надо на днях на хрен, а как без кайфа хоронить? По кладбищам да конторам бегать? Отрава нужна для бодрости. А в Германии тогда голяк. Ну, парень и послал Борзику в Голландию пятьсот марок в конверте, чтоб Борзик порошка прислал, тоже по почте. А тот, гнида, выждал дня три-четыре, звонит и говорит парню, что он, видно, с ума сошёл – зачем посылает ему конверт с чистой бумагой? Как? А деньги, там, внутри? Никаких денег нет, кричит. Как нет? Так нет – и всё, видно, немцы на почте покрали…

Баран:

– Вот мутила! Кто здесь клаут[105]? За такое кизды дать не грех. Тухарь гребучий! И чего ему столько время верили?

Виля:

– Да как же не верить? Кент как будто…

Баран:

– Вы дураки, что не раскусили сразу эта чепушила!

Виля:

– Если б дело на таузенды[106] шло – тогда ясно! Много людей из-за бабок скурвилось. Но так, по мелочи? Его же ребята в каждый приезд ещё и грели вдобавок! А он, выходит, что и сам себя дополнительно грел. И каждый раз шум устраивал: “Да я вам лучший гашиш беру, что тут в Голландии есть! В особой дырке покупаю, только я её знаю! А вы всегда недовольны!”

– Наркуши всегда хотят урвать, – вставил Кока. – И у больной раком матери морфин отберут. И брату в ломке толчёный анальгин вместо кодеина подсунут. Бессовестные существа!

Баран вздохнул:

– Это да, брудер.

А Виля обернулся:

– Ну ладно, гут, урвать-то можно что-то. Но совесть тоже ведь должна быть! Ну, урви грамм, два, но не так же нагло! Да и хер с ним! Что о нём говорить? Жизнь его и так наказывает: сидит теперь один-одинёшенек, без кентов, шабит целый день – а трава кайфа не даёт! Вот ад ему! Толстый стал! Мауль[107], как у швайна[108]! Покурит, пожрёт, телик посмотрит – и по новой. Женился на какой-то шалаве из Алма-Аты, та его простатитом заразила…

– Чмошник и чушка – лучшая подружка, – подтвердил Баран.

А Кока вспомнил, как он лечил простатит. Врагу не пожелаешь!

Как-то летом, уже студентом, он нахватался в Сухуми трихомонов. Через десять дней на нижнем этаже зачесалось так, что он бегал по десять раз в туалет, с резями по каплям выдавливая мочу. Антибиотики не помогали, и врач сказал, что последний способ изгнать инфекцию – грязевое лечение.

– У нас в бальнеологическом курорте это отлично умеют, это старое народное средство: горячая грязь расширяет простату, и инфекция выходит сама собой. Вот направление. Только полотенце и мыло не забудьте…

Ну, если последний способ, народное средство… Курорт…

Не очень хорошо себе представляя, что его ждёт, он отправился в Ортачала, в бальнеологический, прихватив с собой санитарный набор.

С трудом открыв массивную дверь старинного здания, Кока оказался в гулком пустом фойе. Наверху светлел огромный стеклянный купол. Пошёл на шум голосов. Вот какой-то предбанник. Дальше видны дыры туалетов и изгибы душевых кранов. Это уже насторожило.

За колченогим столом сидела толстая врачиха в кожаном фартуке с чёрной повязкой на голове. Из-за грязной занавески показался голый мужчина и, прикрывая причинное место, быстро просеменил куда-то, откуда слышались глухие голоса.

Врачиха прочитала направление, сложила, сунула под папку.

– Ясно. Раздевайся – и за загородку. Становись раком!

– Как? Что? – не понял Кока. – Зачем?

– Ты же на ванны пришёл? Вот и иди, я сейчас.

Кока, ошарашенный, заглянул за занавеску. Невысокая кушетка, рядом, на мощной электроплитке, на кирпичах, стоит ведро, в нём булькает чёрная комкастая каша. Жарко. Душно. Нечем дышать. Кока стянул с себя одежду, остался в трусах. “Где же всё это будет происходить? Наверно, там, где голоса…” Он представлял себе, как ляжет в ванну, а его будут ублажать тёплой грязью…

Врачиха явилась с огромным шприцем, похожим на кондитерский, из которого выжимают крем на торт.

– Давай, становись! – махнула она, плотно усаживаясь возле ведра с грязью.

Кока взмолился:

– Объясните, что вы со мной будете делать? Я ничего не понимаю…

Врачиха улыбнулась золотыми зубами.

– Сейчас поймёшь! Трусы снимай. Сейчас вкатим тебе в жопу кило грязи, а дальше ты побежишь в зал! Слышишь голоса? Вон туда! Там тебя обмажут грязью и будешь лежать час. Потом сразу выкакать грязь, а то она застынет, плохо будет, задницу порвёшь… Ну, давай, становись на колени, – хлопнула она рукой по замызганной клеёнке.

– Нельзя без шприца? – взмолился Кока, с ужасом поглядывая на громадный железный агрегат.

– Нет, это главное! Снимай трусы, живо! На колени! Калэнно-лактэвой поза! – добавила торжественно по-русски.

Кока взгромоздился коленями на кушетку, всё ещё не понимая, чего от него хотят.

– Ноги раздвинь! Вы же так девочкам говорите: раздвинь ножки, дорогая? А сейчас ты раздвинешь! Ничего, не умрёшь. Десять раз придёшь – и здоров, – шутила врачиха, набирая в шприц булькающую кипящую грязь и обильно обмазывая увесистый наконечник вазелином.

Что-то раскалённое начало внедряться в него, и от умопомрачительной боли Кока застонал.

Врачиха удовлетворённо отозвалась:

– Ассе унда, швило! Ассеа каи![109] – и медленно впустила горячую до одури грязь, отчего сразу захотелось бежать в туалет.

Но врачиха, ловко вытащив шприц, ткнула пальцем на шум:

– Туда сначала, они знают!

От ужаса, стыда, боли, наготы мало соображая, Кока схватил брюки и рубашку. Грязь горяча, даже горюча!

Врачиха кивнула ему:

– На свою сумку положи, никто не возьмёт.

Пройдя кое-как по скользкому полу, с разбухшим низом живота, он оказался в круглом помещении, тоже с куполом. Шесть морговских цинковых столов. На трёх из них лежали похожие на мумии люди, замотаны до шеи, словно коконы. Пол залит водой. Возле одного стола шуровали две здоровые девки в резиновых перчатках и передниках, заворачивали человека во что-то чёрное, а Коке бросили:

– Иди ложись, где свободно.

Прикрывая стыд, он ждал возле стола. Дрожал, несмотря на жару и пар, исходящий от коконов. Где-то внизу живота лежало что-то горячее, тяжёлое, и он подумал о бедных беременных женщинах, которым приходится со сходным ужасом жить месяцами.

Коконы молчали, уставясь в купол. В полутьме лиц не разглядеть.

Вот девка принесла брезентовую ткань, раскатала её по столу и велела Коке ложиться. Другая подвезла тележку с чаном булькающей грязи. Начали лопатой и пригоршнями зачёрпывать дьявольское зелье и обмазывать им Коку с шеи до ног.

Полностью обмазав его толстым, нестерпимо горячим слоем, они ловко и туго завернули ткань, превратив Коку в чёрный кокон.

Скоро он почувствовал, что тело словно исчезает. Но жарко, душно, тяжко. Кока с отвращением слушал, как один кокон гудит другому, что в жизни к бабам не подойдёт, другой что-то гулко хрюкает в ответ. Звуки отдаются под куполом. Видно, бывшая турецкая баня, они любят эти купола.

От жары Коку развезло. Он отрубился минут на пятнадцать, но скоро грязь, остывая, начала давить на тело, сжимать… И Кока вдруг вспомнил, что грязь ещё надо из себя выпустить… Выйдет ли?.. Не застынет ли?.. А может, уже застыла?..

Но он не решился кричать или звать на помощь, резонно рассудив, что если все лежат, то и он может лежать и ждать, девки же знают своё дело.

Минут через тридцать, когда Кока покрылся колючей давящей коростой, пришли девки, размотали ткань, руками сгребли с тела грязь, велели слезать со стола, обдали водой из шланга, жестом показали: “Иди в туалет, потом в душ!” – а сами завязали ткань с отработанной грязью с четырёх углов, погрузили тюк на тележку и увезли его.

Как ни странно, в туалете всё обошлось быстро и малоболезненно. Он принял душ, попрощался с врачихой – та из-за загородки, под хлюпанье и стоны очередной жертвы, крикнула, чтобы приходил через два дня.

Так он, десять раз подвергаясь термической обработке, избавился от всех болячек, посвежел и ожил. Правда, долго потом не подходил к женщинам, видя в каждой носительницу какой-нибудь мерзости.

– …Вон, танкштеля! – прогнусавил Виля. – Сворачивай!

Они устроились за столиком в садике при автозаправке.

– Давай чего имеешь! – сказал Баран.

Кока вытащил последние полгорошины герыча и катышок кокса.

– Как раз на троих! Ну, вперёд, с песня! – определил Баран, растолок всё вместе и занюхал полоску. – Уф, хорошо, как в бане! Волнами, волнами!

– Только баня изнутри, – поддакнул Кока, расчёсываясь и наполняясь доброжелательной чуткостью ко всему сущему.

Баран встал, расправил плечи, раскинул крестом руки:

– Аж до кнохен[110] пробило!

И Коку понесло. Он будто взлетел над скамейкой. Баран мотал головой:

– Ну и крепкое, суко!.. Продирает!..

Виля кряхтел, тёр лицо, уши, чесал голову, мигал глазами.

Несколько раз они порывались уходить, и каждый раз мощная сила оставляла их сидеть на скамейке с закрытыми глазами, хотя уже заметно стемнело – наступал вечер, пора было ехать.

Наконец, кое-как поддерживая друг друга, добрались до туалетов, потом вернулись к джипу. Выворачивая на автобан, Баран спросил, как поживает Ойген, к которому они сейчас едут.

– Как они хаус[111] нашли?

Виля засмеялся:

– Да что им сделается? Не один хаус, а несколько! Их же понапёрло две дюжины, одна семья, понял? Двадцать четыре человека – одна семья считается! Шестеро уже по зонам отсидели, да стариков штук пять, да чучмеков, их мужьёв и жёнок навалом. Немцы всполошились – вы кто, кричат? Немцы или китайцы, мать вашу? Да сколько вас? Да почему половина узкоглазые? А двое зятьёв, Муса и Ахмед, в газовой плите анаши заныкали. Загрузили в контейнер с мебелью – и вперёд! Сильная! Прямо из Чуи!

– Это сколько в плита залезет? – задумчиво прикинул Баран.

– Да уж кило десять точняк войдёт!

Кока, с закрытыми глазами, кружась в метели из солнечных зайчиков, спросил:

– Что за Ойген?

– Да Женька! Евгений! Он тут Ойген стал. Евгений по-немецки будет Ойген.

– Ну и глупо! Ойген? Ой, Ген! – не переставал удивляться Кока, качаясь на сиденье, словно в гамаке.

Приходя в себя, он видел в зеркале, что Баран ведёт машину под двести пятьдесят километров с закрытыми глазами. Но это не пугало, а смешило.

– У тебя глаза закрыты! Как ты едешь?

Виля отозвался:

– Что надо – он видит.

А Баран, очнувшись, переспросил:

– Чего?

– Извини, как тебя зовут? А то “Баран” говорить как-то неловко, – в припадке благоволения к людям спросил Кока, но тот отмахнулся:

– Сашка. Да зови Баран, я привыкси.

– А меня Вильгельм зовут, – вдруг представился Виля.

– О! Величественно! И в паспорте так?

– А как же! У меня и матушка, и папаша – чистые немцы, – гордо сказал Виля. – А я – Вильгельм Фердинандович Крузенкранц!

– Чего-чего? – не понял Баран, а Кока одобрил:

– Сильно! Почти как Иосиф Виссарионович!

Виля прикурил пятую сигарету подряд.

– А Гальку Хофман помнишь? Она же решила обратно в Джезказган возвращаться – “не нравится мне тут ваша сраная Европа, скучно – и точка!”. Потащилась в казахское посольство документы оформлять, а ей там говорят: “Вот, выкуси, предательница! У тебя паспорт советский, а Союза нет. Некуда тебе возвращаться! Сперва паспорт казахский сделай”. Ну, туда-сюда. Она баба видная. Двое посольских завели её в комнатку и предлагают у них отсосать, чтобы вину перед родиной загладить: “Тогда и документы на Казахстан поможем переоформить! Домой пустим!” Галька – шок, крик, гам, стала в них папки и стаканы со столов швырять! Выбежала, домой примчалась, брат-качок биту схватил и давай братву собирать, посольство громить, да удержали. Но тех двоих отбуцкали по первое число. Выследили – и отметелили до разбитых костей, порвали, как волк дворняг. А брат ещё нассал на них, когда они избитые валялись.

– Правильно! – одобрил Баран, приоткрывая глаза и изредка взглядывая на шоссе. – Мало ещё! За такое яйца отрезать надо! – А Кока, в весёлом оцепенении, думал, что про отрезанные яйца он слышит сегодня не в первый раз.

– Лучше всех устроился Гришка Майер, – сказал Виля, роняя на пол пепел и вызывая этим злобные реплики Барана. – Он, падла, в шоколаде! Тёща пирожки с мясом цухаузе[112] печёт, жена с лотка торгует, а он готовые пирожки на подносах из хауса к лотку возит, а оттуда баргельд[113] прямо в банк тащит и на конто[114] кладёт. От нечего делать записался в кружок какого-то горного пения… У вас горы есть? – обернулся к Коке Виля.

– Есть, конечно. Кавказ.

– А кто там живёт?

– Разные народности. Пшавы. Хевсуры. Сваны.

– Чего? Сванты? – не расслышал за шумом мотора Баран. (Он мчался уже под триста, периодически касаясь руля, одновременно прикуривая, ища музыку по радио, чешась, мурлыча и жмурясь.)

Кока объяснил:

– Сваны – это древняя народность, в горах Грузии живёт. Зимой от людей отрезаны. На своём наречии говорят. – А сам подумал, что в Тбилиси о сванах всегда говорили как-то приглушённо, таинственно, с неким холодком опаски, но всегда с уважением.

…Мало кто тогда ездил в Сванетию. В Тбилиси сваны держались особняком, но вместе. У Коки в институтской группе ГПИ было три свана, приехавших по льготам. Их предпочитали обходить стороной, пока те не привезли из Сванетии трёхлитровую банку с отличной травой, которая всех сдружила: как выяснилось, сваны давно, уже столетия, выращивают коноплю. Ребятами они оказались крепкими, умели хорошо драться, что и доказали в частых стычках в хинкальных, куда студенты разных вузов ходили чаще, чем на лекции; конечно, это вело к пьяным разборкам и сварам, где сваны играли важную роль “пирвели мушти” – “первого кулака”.

В середине восьмидесятых после землетрясения в горах сошла лавина, погребла под собой целые сёла, сванов переселили на равнину, около села Удабно.

Кока на машине сокурсника-свана по имени Беткил отправился туда – и был поражён, в какое противное место загнали этих достойных людей.

Посёлок огорожен проволокой, как гетто. Одинаковые уродливые блочные дома. Всё выжжено равнинным солнцем. Ни травинки. Ни деревца. Ни человека. Кучи щебня возле недостроенных домов. Пыль. Безлюдье. Нет признаков жизни – белья на верёвках, собак, кошек, детей, голосов, лая. Одно беспощадное молчаливое солнце, словно кара господня, неумолимо жжёт сверху.

Наконец возле одного из домов заметили мальчика у забора. Беткил сказал ему что-то по-свански, тот ответил.

– Что говорит?

– Я спросил; где старшие, он не знает.

– Спроси, может быть, он знает, где взять траву.

– Вряд ли, – засомневался Беткил, но спросил.

Мальчик коротко кивнул головой.

Кока протянул ему сторублёвку. Тот взял и, что-то сказав Беткилу, убежал.

Беткил отъехал, объяснив, что мальчишка велел ждать в конце улицы.

Улица одна, ошибиться трудно. Проехали до упора, вышли, стали ждать у забора, оглядывая адское место и недоумевая: как власти умудрились горных вольных людей посадить в бараки, на палящее солнце? То же самое, что снежного барса отправить в африканскую равнину! Что, не могли куда-нибудь тоже в горах поселить? Гор мало, что ли?

Прошло полчаса. Они уже думали, что мальчишка их кинул, но он появился неожиданно и тихо, откуда не ждали. Протянул газетный пакет. Сверху лежала мятая сторублёвка. Перекинулся с Беткилом непонятными фразами, и мальчишка испарился.

– А… деньги?.. В чём дело? – растерялся Кока, но Беткил пояснил:

– Он сказал, что брат деньги не взял, подогрел, как земляков. Я от себя спросил у мальчика, что брату нужно, он сказал: задняя покрышка для шестых жигулей. Надо тоже уважение оказать. Завтра куплю, привезу!

Зорко осматриваясь, поспешили в машину. Из газетного пакета стали пересыпать пахучую жирную траву в чёрные контейнеры из-под фотоплёнок: их хорошо притёртые крышки не пропускают запаха. Беткил объяснял:

– Я с ним по-свански говорил, а у нас, если человек на лушну нин[115]говорит, – это уже почти родня, ему надо помогать, он свой.

– А как будет по-свански “добрый день”? – Кока держал контейнер, а Беткил осторожно ссыпал коноплю, трамбовал её крепким длинным пальцем.

– Хоча ладагх!

– О! А “ребёнок”?

– Бэбшь.

– Почти как бэби! – развеселился Кока. – А “дом”? “Человек”?

– Кор. Маре.

– Вообще всё другое!

– Я же говорю. Наш язык только мы знаем. Как мегрелы – мегрельский.

Выкинув газетный пакет, они рванули прочь. Вокруг – всё так же пустынно, безлюдно, жарко.

На следующий день Беткил купил две покрышки и отвёз их в посёлок.

После той поездки Кока сдружился с Беткилом – они вместе ездили на Черепашье озеро, загорали, пили сванскую домашнюю медовую чачу “натхани”, курили что бог послал.

“Эх, какое время было беззаботное!” – заныло у Коки под ложечкой. И не вернёшь! Всё изменилось! Беткил пропал. Кто-то говорил, что пошёл воевать с абхазами – и погиб, как немало других молодых. Кто-то сказал – вернулся в Сванетию, работает учителем в школе…

…Он в растерянности оглянулся. В машине – тишина. Виля спал. Баран откинулся затылком на подголовник и тоже, кажется, дремал. Джип мчался сам по себе на огромной скорости.

– Эй, ребята! – осторожно тронул Кока Барана за плечо.

– А, чего? Прикемарил? Всё под контролью! – очнулся тот.

Виля недовольно зашевелился:

– Хорош кайф ломать!

– Он же должен вести машину!

– Он и ведёт! Что, не ведёт? Он всё видит, не боись, – закрыл Виля глаза.

– Да куда он ведёт с закрытыми глазами?

– Куда, куда… Пасти верблюда́! Что надо – он сечёт.

– Где мы, братва? – вдруг встревоженно буркнул Баран, осматриваясь, как со сна. Потом успокоился: – А, ништяк, на Дюсик рихтиг[116] гоним.

– Мы где? Уже в Германии? – не открывая глаз, пробубнил Виля.

Баран сел повыше, распрямился, размял плечи.

– Узе в Дойчланд, ты чего, братан? Скоро будем у Ойгена.

Через несколько километров машина съехала с автобана и пошла пилить по сельской дороге к мерцавшему огоньками местечку в ложбине между холмами.

Виля стал охорашиваться, двумя руками приглаживать волосы, а Коке вспомнилось, что такими же движениями поправлял такой же пробор посреди головы его репетитор по истории Нодар Варламович (к пробору у него была ещё фигура, как у Чарли Чаплина, и усики а-ля Гитлер). Кока ходил к нему раз в неделю, в пять часов, готовиться к вступительным экзаменам. Нодар Варламович к пяти часам как раз возвращался с работы, обедал и потом вместо дивана и телевизора был вынужден возиться со своими “пингвинами” (так репетиторы ласково называли абитуриентов).

Вместе с Кокой ходила одна аппетитная девочка-недотрога в мини-юбке, глаза с поволокой, яркие губы. На её бёдра и груди Кока пялился все занятия. Хорошо, что ходила она через раз на третий, а то от истории в Кокином мозгу остались бы только пухлые губы да крепкие загорелые ляжки, залог несбыточного счастья (девушка сразу заявила, что влюблена в Грегори Пека).

Разя чесноком и луком, порой и чачей, Нодар Варламович, ковыряясь в зубах и развалившись в кресле, пересказывал своими словами учебник (они прилежно конспектировали):

– И вот тогда сарматы – кто такие, никто не знает – вероломно, подчёркиваю, вероломно напали на скифов. Откуда скифы пришли – тоже неизвестно. Кто у них был главком – неясно. Короче, собралось много народу! – Для убедительности Нодар Варламович поднимал и раздвигал руки. – От сарматов выехал на чёрной лошади богатырь Шелудей, а от скифов – на белом коне Добрыня Иванович…

Позже, когда история была благополучно сдана тому же Нодару Варламовичу (члену приёмной комиссии), Кока от нечего делать, из озорства, позвонил ему и сообщил, что нашёл для него “пингвинов” (репетитор как-то обмолвился, что, если они найдут ему новых клиентов, он накроет благодарственный стол). Историк был изрядно рад и назначил время, чтоб познакомиться с пополнением, таинственно добавив:

– Большой голод принесите с собой! – Чего Кока сразу даже и не понял.

Он взял с собой соседа Нукри и ещё одного дружка из смежного двора, езида Титала, жившего в подвале с роднёй и детьми. Чёрный, заросший до глаз щетиной, трижды сидевший за хулиганство Титал на абитуриента мало походил, но у него водилась хорошая шмаль, из-за чего приходилось таскать его с собой “на варианты”, что кончалось не всегда мирно. Они обдолбились, как суслики, и явились к историку не только с большим голодом, но и с неимоверной жаждой. Сели прямо за стол, где уже ждали две жареные курицы, сыр, зелень, огурцы, помидоры, хачапури, ветчина, балык, хоть историк и извинялся за скромный стол: жена лечится в Цхалтубо, горячего нет. Зато чачи и вина было хоть отбавляй, причем домашних, из деревни. (Сам Нодар Варламович – бывший сотрудник военкомата в Телави, неведомыми путями попавший доцентом на кафедру истории в политехнический.)

Хозяин деловито принялся за тосты, между делом спрашивая у будущих “пингвинов”:

– Когда была Куликовая война? Какие разнарядки были спущены? Кто с кем воевал?

На что Нукри с ухмылкой предположил, что воевали, наверно, русские – они всегда воюют с кем-нибудь, земли́ у них, бедных, мало! А езид Титал, наворачивая огурцы с балыком и хачапури с ветчиной, на вопрос, когда состоялся Второй съезд РСДРП, прилежно отвечал с набитым ртом:

– Мамой клянусь, не помню! Знал всё время, а сейчас забыл! Чтоб я сдох!

На риторическое – кто главный коммунист всех времён и народов? – ответ был ясен: Сталин! Иосеб Бессарионович!

– Нищий был! Настоящий коммунист! Когда умер, три пары стоптанных сапог и на сберкнижке тринадцать рублей оставил! Вот это коммунист, я понимаю! А эти, нынешние?.. – горячился пьянея Нодар Варламович.

Скоро он налакался в стельку, стал шастать по квартире в поисках кошки, начал с третьего этажа кидать ей кусочки балыка, думая заманить со двора домой. Они тоже стали задорно кидать вниз что попало – огурцы, кости, обрезки ветчины, куски хачапури. А езид Титал, желая всех перещеголять, выбросил целиком хлебницу с хлебом. Но ничего! Нодар Варламович только веселился:

– Громи их! Большевики против меньшевиков! Левые против правых! Эсеры! Кирянский! ЧК! НЭП! НЭП! ЭР-ЭС-ДЭ-ЭР-ПЭ! Рябчиков жри, ананасы жуй, проклятый буржуй!

Кончилось плохо. Езид Титал в запале решил проверить прыгучесть кошки, пришедшей на свою беду домой, и выбросил её с третьего этажа. Гостям пришлось бежать следом, чтобы избежать визита милиции. Внизу кошки не было, только гнутая хлебница и объедки. Стало быть, жива и сдристнула. После этого Кока, если встречал в институте Нодара Варламовича, отводил глаза…

17. Богиня Кумар

Дома в немецком местечке были другие, чем в Голландии, – добротные, осанистые, окладистые, широкие. Кока не заметил, как называлось местечко.

– Давай пока прям, потом направ, – велел Виля.

Притормозили. Виля ушёл в один из подъездов. Баран, буркнув:

– За Ойген геганген[117]. – И замолк.

– Ойген надёжный человек? Ему можно доверять? – не выдержал наконец Кока, хоть и понимал задним умом, что выглядит такой вопрос по-фраерски (когда с наркотой имеешь дело, никогда не знаешь, что будет через минуту и чем вообще всё закончится).

– Какой понт надёзный? – воззрился на него Баран. – А чего нельзя? Кент наш.

– Ну, кенты разные бывают…

Появились Виля и невысокий парень с блондинистыми нестрижеными патлами в спортивной чёрной пижаме, куртка внакидку.

Залезли. Познакомились. Баран сказал:

– Ты, Ойген, говорил, что штофф[118] у вас тут знатный есть. Вот человек хочет на пятьсот гульденов взять.

Ойген запустил руку в патлы:

– Ну. Только на автосвалку надо ехать.

– Чего ещё свалка? Ноць узе! – недовольно пробурчал Баран.

Ойген вспетушился:

– А я – чего? Там Муса и Ахмед, мои зятья! Они берут, не я! Не хотим – не дадим, Никодим!

– Нет, хотим! – всполошился Кока. – Поехали на свалку!

Баран развернул джип.

Автосвалка располагалась в овраге. Издали были видны узкие дорожки среди искорёженных машин. Поблёскивало железо, стекло. В сторожке горел свет.

Тихо подрулили к воротам.

– Чтоб хунда[119] не было! Звони! – предупредил Ойген.

На звонок из сторожки вышла фигура в ватнике тоже внакидку.

– Муса! Это мы! – негромко крикнул Ойген. – Хунд привязан?

– Привязан! – Муса поковырялся с замком, со скрежетом и звоном отвалил створку ворот. – Давай! Заходь!

После степенных рукопожатий и похлопываний по плечам и спинам все двинулись к сторожке.

Внутри показалось, что они где-то в степной юрте: натоплено до жара, дым, вонь, чад, густой табачный дух. На столе – чайник, куски сахара, хлеба. На газетном клочке – горка анаши. Рядом – жжёные спички, пакетик табака, бумажки для закруток, нож, кружки, окурки в тарелке с объедками плова.

У стола, руки в карманах, сидел плотный казах в бараньей шапке и ватнике, пил чай вприкуску.

– Муса, зять мой! А это Ахмед, его брательник! – представил их Ойген. – Вилю знаете. А это Баран. И Кока… Ты сам откуда, брат?

– Из Тбилиси, – ответил Кока, исподтишка оглядываясь.

– Ну, садись, братва, – указал Ойген на раскладушку. Все уселись в ряд.

– Ты с самого Тибилиса? – спросил Муса, остекленело поводя глазами. – Там у меня дружок живёт, Джемал, не знаешь? Нет?

– Там миллион людей живёт, а Джемалов тысяч сто, – ответил Кока.

– А, ну всё правильно, – согласился Муса. – Курите, если хотите, – пододвинул газетный обрывок с травой. – Анашу курить – как орёл в небе летать, водку пить – как свинья на земле валяться, да!

Баран сказал, что сейчас не до анаши, они опаздывают:

– Ноць узе!

Ойген обратился к Мусе:

– Ребята белое хотят малость взять. Можно?

Муса склонил папаху:

– Надо Магу найти.

– Ну, найди! – попросил Ойген и шепнул Коке: – Давай бабки!

Тот протянул мятые купюры.

– Это чего такое? – крутил Муса в руках незнакомые деньги с птицами и кроликами.

– Это хорошие деньги, такие же, как марки. Голландские гульдены, – поспешил заверить Кока. (Баран тем временем тихой сапой отсыпал немного травы в целлофан от сигарет и, оглядываясь по-волчьи, запрятал поглубже в карман.)

– А, ну хорошо. – Муса спрятал деньги в карман ватника, поднялся. – Как Магу найду – приду! – И потопал из сторожки.

Виля спросил у Ойгена, зачем тот хотел его видеть.

Ойген потёр затылок:

– Да хотел, чтоб ты помог значки с битых машин снимать.

– Чего такого? Какие значки? – не понял Виля.

Ойген начал объяснять, но тут Ахмед так громко рыгнул, что все притихли, а Ахмед, утираясь тыльной стороной ладони, пробулькал:

– Палау ете кенигди…

Этого не поняли. Ойген пояснил:

– Плов слишком сытный, говорит… Значки от машин – ну, фирменные кружочки, что на бамперах. Я их в Казахстан отсылаю, они мне по полтиннику за фирменный значок “мерса”, “БМВ”, “опеля” платят.

– На хрен им такое что? – удивился Баран.

– Они там крепят значок к “жигулям” – и готово, “мерс”! Тёмные люди!

Все согласились – правда, тёмные, но Ахмед сказал, что очень хорошо получается: так можно значок припаять, что никто не заметит.

– Чистый мерс, да!

– А пошли сейчас! Всё равно Мусу ждать, – предложил Виля. – Там свет есть?

– Да. Ну, пошли! – махнул рукой Ойген.

Баран тоже поднялся. Что делать, Кока поплёлся следом – всё лучше, чем сидеть в этом затхлом загоне со зверовидным Ахмедом, от которого несёт бараньей вонью и свежим мясом.

Снаружи было сыро. Под тусклым светом лампионов блестели унылые, одноглазые, бесколёсые, битые, мято-смятые машины.

Кока тронул рукой один скользкий бампер, другой… Ожгло влажным холодом. Медленно побрёл по дорожке, всматриваясь в остовы. Какие значки?

Виля вцепился во что-то, оторвал.

– Вот, зырьте, от мерса!

Коку тоже привлекла эмблема “мерседеса” на чёрном капоте. Он попытался оторвать её, но не тут-то было!

Обернулся, увидел, как Виля ковыряется с каким-то штырём.

– Штарк[120] сидит, сука! Сталь крепкая!

Баран шумел железом где-то в другом ряду.

Ойген подошёл к Коке:

– Не идёт? Надо поднять капот, изнутри попробовать.

Но и так не пошло.

Откуда-то послышался голос Барана:

– Все сурупы докруцены, не оторвать, сука!

Наконец Ойген с Кокой отодрали гнутый значок и кинули в кулёк.

Стали смотреть дальше. Вон кольца “ауди”. Их отцепляли стамеской. Наконец сорвали полусмятые кружки́.

Баран где-то с матерной руганью крушил железо.

Виля сдирал пряжку с “хонды”.

Кока уже ничего не делал, просто стоял возле зияющих остовов. Ему вдруг стало жаль срывать эмблемы: машины, и так несчастные, без них имели совсем уж жалкий вид: походили на битых офицеров без погон, часто поминаемых бабушкой в воспитательных целях.

И вдруг Кока услышал, как от сторожки, спотыкаясь, бежит человек и кричит:

– Was macht ihr dort?! Drecksschweine![121]

Подбежал, грубо вырвал из рук Вили кулёк со значками.

– А что, разве нельзя?.. – удивился тот. – Это же шрот[122]?

На что Ойген тихо по-русски буркнул:

– Это хозяин свалки. Хер знает, откуда взялся.

– Вы что, спятили? Хулиганы! – визжал мужчина, выхватывая из кулька кружок “мерседеса”. – Люди покупают запчасти! Как я продам запчасть, когда эмблема сорвана?.. Вот, двести марок потерял!.. – Потряс кружком, швырнул в грязь. – А тут – триста! – взревел он, выхватывая из кулька кольца “ауди”. – Кто вы такие? Кто вас сюда пустил? Воры, бандиты, мафия! – ухватил он за куртку Вилю, пытавшегося незаметно пробраться к сторожке. – Стой! Вы ответите за грабёж! Плати́те за ущерб! Polizei! Sofort! Russische Schweine![123]

– Эй, не очень-то! Сам ты швайн, сука! – погрозил железкой Баран, а Кока решил успокоить мужчину:

– Подождите! Мы не знали, что это вам надо! Мы думали – всё под пресс!

Но это ещё больше взбесило хозяина.

– Какой пресс?.. Как это – “не надо”?.. Вы что, в своём уме? Как я запчасти продавать буду? Нет, так не пойдёт! Или платите, или сейчас же вызываю полицию! Вот, за всё вместе – тысяча марок! – брякнул он кульком по капоту “опеля”.

– Разбежимся! – вполголоса сказал Виля. – Я и Ойген – туда, к воротам, – он указал глазами вправо, – а Баран и Кока – туда, налево, там где-то калитка. Дёрнули, не то он стопро ментов вызовет!

И они с Ойгеном кинулись по правой дорожке.

Баран, с силой оттолкнув хозяина, загремевшего о машину, ударил его железкой куда попало и бросился по левой дорожке. Кока припустил за ним.

Он с трудом бежал по узкой тропинке между зловещими скелетами машин, не оборачиваясь, стараясь не поскользнуться и не упасть на ржавое железо. Впереди топал Баран, ругаясь на ходу:

– Я эти зелезки!.. На хрен они сдалися?..

Печень ёкала. В боку кололо. Ступни подворачивались. Сердце захлёбывалось. Рот склеен. Тошнота, пустые спазмы…

Калитка заперта.

Баран бросился на железную сетку-рабицу, стал бить ногами. И согнул так, что можно перебраться. Сам перевалился и выпрыгнул наружу. Кока полез за ним.

Полупригнутая к земле сетка упруго пружинила. Кока был уже близок к краю, прыгнул, но сетка, распрямляясь, успела пропороть ему ногу.

Он повалился в чёрную грязь улицы. Сетка со звоном взметнулась вверх. Кока остался на асфальте.

Штанина разорвана. На голени – глубокий порез. Кровь сочится, залилась в ботинок. Приподнялся. У сторожки чернели какие-то фигуры. “Менты?” – испугался Кока, чувствуя горячее на ноге.

Кое-как, полулёжа, обмотал рану носовым платком. Вытащил из джинсов ремень и перетянул ногу ниже колена. Это помогло. Но дальше? Ползти? Ковылять? Куда? Надо с раной что-то делать, грязь кругом… Где Баран? Ни с того ни с сего заехал хозяину железкой по башке!.. И правда баран!.. Надо как-нибудь добраться до сторожки, вызвать скорую помощь; плевать на полицию, жизнь дороже.

Хозяина свалки Кока уже не боялся – было не до него. В конце концов, можно заплатить штраф. “Не пропадать же тут! И где Баран? Бросили, уехали!..” – горько вздохнул он (про Мусу с деньгами уже не думал – выжить бы).

Кое-как приподнялся на дрожащих ногах. Наступать больно. Нога затекла от ремня и плохо слушалась. Подковыляв к дереву и держась за ствол, то и дело выглядывал на пустую тёмную улицу.

И уже перестал ждать. Отошёл, хромая, от дерева, чтобы тащиться на свет в сторожке. Вдруг показался чёрный даже в темноте джип.

Тихо подкатил. Щелчок двери. Баран увидел, в чём дело.

– О, ёб же! Вунде![124] Ты чего, Кок? И кворь!

– Да, кровь, – сокрушённо подтвердил Кока. – Порезался, когда через проволоку перелезал. Упал…

– Что с тебя делать? – на секунду задумался Баран.

– Врач нужен, – сказал Кока жалобно.

– Рихтиг[125]. Виля, тут арцт[126] есть где?

– В соседнем местечке – клиника. Через пять километров. Кто-нибудь будет, – отозвался Виля.

– Ну, лады. Стой, в багазник тряпка есть, собака соседа возил к ветелинар! – вспомнил Баран, открыл дверь сзади, покопался и позвал: – Идь сюда! На́, обмотайся и влазий в багазник!

Кока без слов замотался в собачий плед, полез в машину.

Баран, уже не таясь, рванул с места, выкручивая на поворотах руль до предела.

– Вот же ебени ёбано ебало! Откуда хозяин херов припёрся? Я этого хозяин железка прихерачил!.. Может, того?.. Я по плецо хотел…

– Мудак ты! – сказал Виля. – А если убил?

– Нет, я видел – он ворочался! – подал голос Кока.

– Ну, поворочался – и того, дубу дал… Если там серьёзное – они, конечно, докопаются, кто мы и откуда. За железки бы штраф дали, а теперь? Балда чуйская! – зло кинул Виля.

– Да заткни ты свой поганый маул! Хлебало залепи! – зарычал вдруг Баран так свирепо, что Виля умолк; дёргано огибая клумбу на пустынной площади, повторил: – Ойген не выдаст? Если квелен[127] будут?

Виля засмеялся:

– Кто его пытать будет? Это тебе не Москва! Тут менты мягкие и добрые. Вон, видишь выезд? Туда сворачивай, там скоро поворот на кранкенхаус[128] будет! Вон шильд[129] со стрелкой, туда!

Кока лежал тихо, ощущая слабый собачий запах и благодарность Барану за то, что не бросил. Ну, а деньги, что Муса унёс… видно, пропали… На всякий случай спросил:

– А что с деньгами будет?

– А ничего! Муса принесёт или герыча, или деньги обраткой, – что ещё? – удивился Баран, но Коке ответ показался слишком оптимистичным – как же, жди!.. Да и где ждать? В больнице? Хорошо хоть медицинская карточка есть. Не выкинут же немцы его как собаку за дверь? Они хоть в душе́ все и фашисты, но тихи и вежливы стали, как дал им дедушка Сталин по ушам. Да и кто не фашист?

Они подъехали к корпусу. Светились огни приёмной.

– Так, братан! – сказал Баран, глуша мотор и оборачиваясь к Коке. – Нам туда геен[130] не след, а мне ещё в Мюнхик переть! Выгрузайся. Деньги или отрава завтра Виля привезёт! Он тут живёт, завтра Ойгена встретит, узнает, что и как, Мусу найдут. Зо[131], Виля?

– Стопро, – мотнул тот головой.

– Ну, бывай! Тряпка забери, он мне на хер не нужен! – сказал на прощание Баран.

Кока откликнулся:

– Спасибо, что подбросили! До встречи! – кое-как вылез из машины и захромал к корпусу больницы, а джип рванул в темноту.

Придерживая собачий плед одной рукой, с трудом отворив дверь, Кока проник внутрь. В приёмной за барьером – миловидная немочка. На высокой груди, на белом халате табличка “Dr. Anette”.

При виде Коки она встревоженно подняла головку с короткой причёской.

– Боже мой! Что это? Что с вами? Клаус, сюда!

Из смежной комнаты неспешно выплыл долговязый врач с табличкой “Dr. Klaus” и, бегло окинув Коку взглядом, снял с него плед, увидел ногу и повёл Коку в операционную, где приказал ложиться на стол и расстегнуть штаны. Снял ремень, срезал остаток штанины, развязал платок, начал осматривать рану.

– Кто вы? Откуда приехали?

– Из Франции. Тут акцептируется французская медицинская страховка?

– Надо узнать! Позже. Пока лежите, я обработаю.

Очистил рану от грязи и крови. Между делом вкатил Коке укол от столбняка и хотел ещё добавить от бешенства, но Кока сказал, что там никаких собак не было, только битые машины, они искали запчасти, он поскользнулся – и вот…

– О, это опасно! Ржавое железо! Тогда я вам сделаю анестезию! – собрался было доктор, но Кока, опасаясь, что анестезия вперемешку с коксом может плохо кончиться, стал протестовать: он аллергик, лучше местную анестезию.

– Может, вакцину от аллергии? – предпринял доктор Клаус ещё одну попытку, но Кока сказал, что у него резус отрицательный и ему ничего нельзя вводить, кроме болеутоляющих.

– Боль – это только рецепторы! Это наше представление о ней, и не более того. – Сделав какой-то укол, доктор Клаус вдел плотную нитку в большую кривую иглу, вывел несколько ловких стежков, наложил повязку, забинтовал ногу. – Теперь – отдыхать!

– Отдыхать? – переспросил Кока и стал исподтишка оглядываться – нельзя ли чем-нибудь поживиться? Завтра начнётся ломка, а придёт ли этот Виля – никому не известно.

Но в операционной было пусто. Белоснежные приборы, сверкающие инструменты.

– Э… Доктор Клаус, у меня один маленький вопросик.

– Да, пожалуйста, – флегматично ответил доктор из-за высокой конторки, где что-то писал.

– Нельзя ли тут где-нибудь э-э-э… достать болеутоляющее?.. Завтра нога будет болеть… Может быть, можно купить?

Доктор Клаус внимательно посмотрел на него, подошёл, повернул к себе его руки, увидел несколько старых проколов и мозолей. Строго спросил:

– Вы наркозависимый?

– Нет, что вы! Это мне… прививки делали…

– Прививки? – хмуро усмехнулся доктор, покачал головой и направился из операционной, сказав брезгливо напоследок: – Сейчас вам принесут пижаму и тапки, снимите и выбросите с себя всю эту грязь! От неё – главная зараза!

Коке стало неловко. Он с тоской представил, на кого похож со стороны: небритый, в одной штанине, в грязи, с очень несвежими носками… “А вдруг эта красотка Анетта принесёт?.. А я в таком виде!.. Грязный, вонючий – перед женщиной!..”

Он сполз на пол, сел на какой-то прибор.

И правда – пришла доктор Анетта, велела ему встать с осциллографа, дала пижаму в пакете, к ней полный комплект: майку, носки, трусы. Повела носом: не хочет ли он принять душ, хотя бы частично?

– Да, да, конечно… Я упал… Машины… – забормотал Кока, со стыда пряча глаза. – А можно… с ногой… в душ?

Доктор Анетта пообещала дать водонепроницаемый чулок.

– Натянете. Особо не трите, конечно. Завтра оформим бумаги. У вас есть паспорт?

– Нет, дома забыл, в Париже. Есть карта.

– Да, Клаус сказал. Давайте! Завтра решим. А пока – по коридору направо душевая. Там всё необходимое – полотенце, шампунь, мыло!

И она, забрав карточку, уцокала по блестящему полу, а Кока, взяв в охапку новые вещи, поплёлся в душевую, по дороге захватив у доктора Анетты резиновый чулок, похожий на громадный презерватив.

Кое-как справившись с чулком, он принял душ и, ободрённый, в чистом белье и пижаме, появился в приёмной, откуда доктор Анетта повела его в палату.

– А нельзя ли… что-нибудь от болей?.. – по инерции спросил он.

– Что конкретно?

– Ну, болеутоляющее… Кодеин… Морфий…

– Кодеин? Морфий? – прыснула она. – С чего бы вам морфий давать? У вас рана неглубокая. Вы что, тяжелобольной?

– И так можно сказать, – горько пошутил Кока.

– Не фантазируйте! Ложитесь, отдыхайте. Сейчас принесу снотворное.

После таблетки Кока мгновенно вырубился.

Очнулся утром. Не понял, где он. Оглянулся. Нога ныла. В палате один. Вторая постель пуста. Занавески. Дверь в ванную. Всё белое… Больница!

Уже начинало подламывать. Нос полон соплей, тело ноет. Рана свербит.

Осмотрелся. Вещей нет. Только куртка, запачканная в крови. На ней – его тощий бумажник. Деньги на месте, но карты нет. Значит, проверяют. Где бы взять носовой платок?

Поволокся в ванную. Кости угрожающе давали о себе знать, толкались в кожу, словно изнутри стали расти острые шипы. В животе крутило и булькало.

С идиотской улыбкой захромал обратно (от ломки все мускулы дрябнут, лицо обвисает в кривой ухмылке). Влез на кровать, затих.

В дверь без стука проскользнула медсестра, юркая и точёная, узкоглазая – таиландка, что ли?

– Проснулись? – благожелательно спросила, раздвигая занавести и открывая форточку. – Как себя чувствуем?

Кока хотел сказать “хорошо”, но язык не повернулся. Куда там хорошо! Из носа льёт, на лица дебильная улыбка, нога болит, будто скворчит на сковородке, о чём он и сказал медсестре.

– Ногу зашили. Рана опасная. Очень сильно болит. Нет ли болеутоляющего?

– Шмерцмиттел?[132] – уточнила она и ушла.

За ней появился доктор Клаус, уже в плаще (видно, уходил домой после ночного дежурства).

– Как себя чувствуете?

– Хорошо, но нога болит… сильно…

– Вы что, простудились? – Доктор внимательно изучал Кокино лицо.

– Видно, так, – вздохнул Кока (ему очень не понравилась внимательность доктора Клауса).

Доктор наставительно заметил:

– Рана болит – это понятно. Вы не думайте о боли – её и не будет. Ведь это только фантом! – Но сжалился: – Вам дадут таблетку.

– Какую?

– Какую надо! – бесстрастно отрезал доктор Клаус и покинул палату, а через пару минут медсестра внесла на подносе оранжевую таблетку и стакан воды.

Но эта ерунда ломку не только не сняла, но ещё, кажется, усилила.

Так, мучаясь, он пролежал несколько часов. Ему было попеременно то люто холодно, то нестерпимо жарко. Он то скидывал одеяло, то натягивал. Из всех пор обильно струился вонючий пот. Из подмышек несло ацетоном, из трусов – солёной рыбой. Донимала тошнота и сопли, утираемые полотенцем. Его укачивало, тянуло рвать. Внутри всё трепыхалось.

“Вот он, кумар! Вот она, богиня Кумар! – думал Кока в просветах, вспоминая слова Лясика о том, что на Тибете живёт суровая живая богиня Кумар: когда она кричит – жди болезни, когда трёт глаза – смерть вблизи, когда плачет – тюрьма неизбежна, когда дрожит – холод ожидает всех… – Вот она меня и поймала! И страх, и холод, и смерть – всё вместе! Кумар, сжалься!”

Заодно припомнились советы Лясика, как снимать ломку: “Выпей чайный стакан водки залпом! Через полчаса – ещё один, всё пройдёт!” Да, найдёшь тут водку… От одной мысли о стакане водки затошнило, но он сдержался, затих.

Заходившая несколько раз медсестра приносила ему бумажные салфетки, воду, но на его жалобы принести что-нибудь от боли только ухмылялась:

– Не велено! Таблетку могу дать!

Какая таблетка! Сознание растерянно металось, заваливалось набок, в тёмные дыры. О чём бы он ни думал, куда бы ни совались робкие отростки его пугливых мыслей – всюду тупик! Всё черно впереди! Да, это всегда так: как наркоту жрать – так все вместе, гуртом и скопом, а как ломка приходит, то каждый с ней один на один остаётся.

Ко всему прибавился звон в ушах – неотрывный, невыносимый. Так гудят высоковольтные провода. Или невыключенный телевизор. У него точно опухоль в голове! Отчего ещё может быть такое гудение?..

Опухоли он боялся с детства. Один их сосед вдруг стал увеличиваться в размерах в прямом смысле: ноги, руки, голова стали распухать, расти, это называлось “слоновья болезнь”, что выяснилось в Москве, в клинике Бурденко, куда его повезла жена. Прооперировали – и всё обошлось, сосед пришёл в норму и часто предупреждал их, детей, чтобы они при играх берегли головы, может плохо кончиться. И так запугал, что одно время они даже купили пластмассовые шлемы, в них выходили во двор играть в прятки и пинг-понг, но потом об этом забыли, а Кока запомнил. “О господи, помоги, спаси!” – искренне пожелал он, чтобы кто-нибудь там, на небесах, услышал его.

Тут вошла медсестра, но не одна. За ней – два молодых человека.

Кока испугался. Полиция! За ним! Но успел разглядеть на груди у них таблички: у одного, светловолосого немца, написано “Bruder Falke”, а у второго, южного тёмного крепыша, – “Bruder Boko”. Брат Фальке, брат Боко. Что за братья? Чьи? В странных зеленоватых переливающихся комбинезонах, как марсиане…

Боко остался у двери, а Фальке подошёл к постели, с трудом выговорил:

– Ни-ко-лоз? Гам-ре-ке-ли? – и на растерянный кивок Коки подытожил: – Одевайтесь. Вы должны ехать с нами!

– Куда?

– Туда, где вам помогут.

– Это где же? – всполошился Кока.

– Увидите. Там вам будет хорошо, уверяю вас. Там вас вылечат, – ласково говорил Фальке, присаживаясь в ногах. – У вас же абстинентный синдром? Видно по лицу! Снимем абстиненцию! Где ваши вещи?

– Вот, куртка, – кивнул Кока. “Снимут ломку? С чего бы это?” – Вы кто вообще?

Брат Боко оставил вопрос без ответа.

– Надевайте пижаму. У нас в клинике есть секонд-хенд вещи, подберём вам что-нибудь. Ваша медицинская карточка у нас.

– В клинике? – переспросил Кока, но Фальке будто не расслышал, подал ему пижаму и даже хотел помочь её надеть, но Кока стал сам натягивать на себя парусиновые штаны с завязками внизу и нелепым верхом, мало понимая, что́ происходит, лишь с мерцающей мыслью о том, что они обещали снять ломку, а это самое главное в нынешний миг жизни.

“Может быть, это какие-нибудь добрые люди типа доминиканцев? Красный Крест? Самаритяне? Откуда они узнали, что у меня ломка? Да, наверно, Красный Крест! Брат такой, брат сякой. Не менты же?..” – думал он, надевая куртку и пряча бумажник.

Брат Боко распахнул дверь. Кока потащился к выходу, Фальке – за ним, тихо перекинувшись парой слов с медсестрой.

Они молча прошли по коридорам, где началось обеденное движение, спустились в подземный гараж. Там стоял уазик с тремя нарисованными стрелами и надписью “PSYCHIATRISCHE KLINIK NACHTBERG”.

Вот оно что!.. “Психиатрическая клиника Нахтберг”! Ночная гора!..

Кока упёрся, как баран, запротестовал: куда в психушку, он не болен!.. Простудился просто, насморк. Отпустите!.. Куда – в дом для дураков?..

Но братья ловко втолкнули его в уазик, опустили решётку, а сами вскочили на передние сиденья и помчались с сиреной, распугивая машины и веселясь:

– Гляди, тот совсем от страха в кювет съехал!

– А этот чуть в “мерседес” не вломил!

На вопросы Коки, зачем они везут его в сумасшедший дом, Фальке терпеливо повторял:

– Там вам помогут. У нас такое правило: если наркоман в абстиненции, то его направляют в клинику, чтобы снять синдром и помочь встать на ноги, хотя бы на время.

– Откуда вы узнали, что я в ломке?

– А доктор Клаус позвонил, сказал, надо человеку помочь. Вас страхи пугают? Всякие мании, неврозы?

– Бывает, – сознался Кока.

– Вот видите! А мы вам поможем избавиться от этого. Полностью очистим сознание!

– Чем? Метадоном? – вспомнил Кока какие-то смутные рассказы об этом.

– Метадон? – переспросил брат Боко, а Фальке отчеканил:

– У нас в клинике есть средства и получше, – но не стал говорить, какие именно.

Тут только Кока заметил, что брат Фальке сам что-то очень уж бледный. А брат Боко почёсывается и курит вторую сигарету прямо в медицинской машине. “А не морфуши ли эти медбраты? У них в клинике наверняка есть чем поживиться, раз обещают ломку снять! Да пусть снимут, а там посмотрим!”

Он закинул удочку:

– Очень нога болит, вчера зашили. Нет ли чего от болей?

Фальке отозвался:

– Тавор хотите? – Но Боко сказал, что, во-первых, при абстиненции тавор не помогает, во-вторых, надо у врача спрашивать; забыл, какой шум врачи подняли, когда он, Фальке, дал старухе таблетку от давления, а она чуть не окочурилась? Все лекарства назначает только врач! Никакой самодеятельности!

Кока ехал, сморкался в полотенце и мучился, желая только, чтобы они наконец куда-нибудь приехали, где ему снимут ломку, спасут от беспомощно-разбитого состояния, в каком он находится. Но хорошенькое дельце – сидеть в психушке?! А кто на соседней койке лежит? Что ему в голову взбредёт?

– А они… не опасные?..

– Кто – они?

– Там… Люди… пациенты… сумасшедшие… Они закрытые сидят, как в тюрьме?

На что Фальке ответил:

– Нет. Опасные – в закрытом отделении, а вы в открытое едете. У вас мысли о суициде бывали? Мучили?

У Коки хватило ума ответить, что нет, хотя эти мысли были у него всегда, сколько он себя помнит (раз в детстве, после нагоняя мамы, хотел умереть – и тайком съел весь двухсотграммовый брусок масла, от чего не умер, но получил понос).

– Тогда да, в открытое, второе, к нам.

18. Рыгатони от маммы

Уазик подъехал к большому зданию с вывеской “PSYCHIAT-RISCHE KLINIK NACHTBERG” и панно в полстены, на котором симпатичный молодой человек дарил букет роз румяной девушке, типа “я вылечился и вернулся”, хотя, может, это она вылечилась, за что и получает цветы.

Цепляясь за эти ненужные мысли, Кока тащился вслед за братьями. Миновали дверь с табличкой “Kasse” и через зал, где сидели люди возле автоматов с водой и сладостями, начали подниматься по ступенькам.

Всё выглядело – как в обычной больнице: врачи ходили туда-сюда, работали лифты, кто-то, гружённый сумками, спешил по лестницам.

– Нам направо! Налево закрытое отделение.

Они оказались в холле. Столы, стулья, телевизор, автомат для воды.

Коридор уходил дальше. Слева виднелись двери палат, справа – стеклянные загородки. По коридору шла баба, похожая на солдата, вышагивала твёрдо и браво. Рядом шаркала и изгибалась другая баба, с сумкой, прижатой к груди.

– Женщины тоже тут? – удивился Кока.

– А как же. Все тут.

Медбратья открыли дверь в первую загородку:

– Доктор, привезли! Вот его карточка!

Из-за стола встала женщина. Вся в коже – куртка, юбка, сапоги. Взяла конверт с Кокиной медкарточкой и приветливо указала на стул:

– Садитесь!

Профиль хищный, орлиный, немецкий, арийский. Женщина внимательно смотрела на Коку круглым острым светлым глазом.

– Вам плохо? Что принимали?

– Всё, – сознался тот, понимая, что тут вертеть и врать уже поздно.

– Например?.. – приготовилась писать.

– В основном героин. Ну, и кокс… иногда…

– На большой дозе сидели? Нет? Это хорошо. Кололи или нюхали? Покажите руки!

Проколы старые, как и мозоли.

– Прошлое видно, – усмехнулась врач. – Вы, вообще, откуда?

– Из Франции.

– Место рождения? Год?

– Пятое июня 1966 года. Грузия, Тбилиси.

– Да? Грузия? – Она заинтересованно подняла голову. – В последнее время часто по телевизору показывают, там война идёт с этими, как их… ав… аб…

– Абхазами, – подсказал Кока.

– Именно. Кто они такие? Что им надо?

– Это княжество в составе Грузии, теперь хотят отделиться.

– Ох уж эти отделения! То баски бомбы взрывают, то ирландцы друг друга режут, то киприоты воюют. – Врач сунула карточку в приборчик, стала смотреть в экран. – Так. Год рождения, ясно. Никаких аллергий нет. Болезней тоже. А как у вас с психикой? – спросила, вынимая карточку. – Депрессии, неврозы не беспокоят?

– Ну, всякое бывает… Плохое настроение…

– Это не депрессия, это баловство. Были когда-нибудь мысли покончить с собой? Суицидальные наклонности?

– Нет, нет! – испугался Кока (уже зная, что неудавшихся самоубийц сажают в закрытое отделение).

– Какие-нибудь видения, навязчивые идеи?

Кока хотел было сказать, что иногда видит чёрного человека в шинели и фуражке, но вовремя себя одёрнул – для чего болтать? Ещё в шизофреники запишет!

– Какие-нибудь пожелания?

Кока развёл руками:

– Мне бы абстиненцию снять…

– Это понятно. Снимем. А дальше?

– Дальше? Пойду себе. Куда?.. К маме, в Париж.

Врач согласно кивнула:

– Правильное решение. Мыслей расправиться с родственниками не было?

– Нет, что вы! (Хотя он пару раз рвал и выкидывал приходящие от бабушки письма, когда сердился на неё.) С чего вы взяли? Я тихий. Травоядный, – невесело пошутил он.

Врач посмотрела на него:

– Травоядный – в каком смысле? Вы вегетарианец?

– Нет, просто так сказал.

– Вам жаль животных, которых вы поедаете?

Кока признался, что мало думал об этом.

– Чем-нибудь болеете? Болели?

Кока вспомнил:

– Вот недавно гул появился в голове. И не проходит.

– Гул? – насторожилась кожаная женщина. – Голоса, может быть?

– Нет, гудение – как пчела, постоянно…

– Похоже на тиннитус…

– Это что такое? От чего бывает? Опухоль в голове? – всполошился Кока от латинского названия.

– Почему сразу опухоль? У тиннитуса множество причин. Кстати, и от героина может быть: сосуды сузились и не расширяются. Вы часто об опухоли думаете? Есть страх заболеть чем-нибудь? Отравиться, например?

Кока пожал плечами: вроде нет. Вот шум появился – и подумал.

– Для успокоения можно сделать томографию мозга. Это бесплатно.

Кока испугался: это что – как бы трепанация?

– Нет, – успокоила врач. – Это делают снимок головы вроде рентгеновского.

Идея показалась практичной. Он кивнул. И всё ждал, что врачиха начнёт спрашивать, где он берёт наркотики, у кого покупает, но таких вопросов не последовало. Видно, это не их проблема. “У нас бы уже все почки отбили, спрашиваючи, а тут – нет. Европа! Дэмокрациа, как говорит Сатана!”

В дверь просунулся медбрат и спросил, кто завтра дежурит и когда везти герра Мюллера на колоноскопию.

Врач, коротко ответив, махом руки отправила Фальке назад, а сама записала что-то.

– Так… С вами… Вначале сделаем осциллограмму головы у нас, внизу, в подвале. А потом томографию. Ваша французская карта проверена, она действительна у нас, мы потом пересчитаемся с французской страховкой. Только тут надо платить наличными по десять марок за сутки. Такое правило.

– У меня есть, – полез Кока в куртку, ругая себя за согласие на все эти томографии, но успокаивая тем, что после них он будет точно знать, что у него в башке – опухоль или “одна дурость”, как говорила бабушка. – За сколько суток платить?

Врач уклончиво повела головой:

– Посмотрим, сколько понадобится… Платить перед выпиской. Спрячьте деньги! Кстати, деньги особо открыто не кладите. Мало ли что? Были кражи. У одного больного украли фотоаппарат, у другого – куртку. Тут разный народ, учтите. Опасных нет, но есть всякие. Да и навещатели приходят, будьте осторожны, – повторила она и перешла к конкретике: – На каких дозах сидели? Что принимали?

Кока сказал: когда сколько, как Бог пошлёт.

– Бог или дьявол? – метнула женщина острый взгляд.

– Дьявол, конечно. Хотя Бог создал мак, так что и на нём часть вины. Впрочем, говорят же – дело не в зелье, а в его количестве! Насколько я помню, Парацельс называл опиум камнем бессмертия, придумал настойку лауданум – опиум растворял в спирте – и прописывал её от всех болезней, – щегольнул Кока, но не удержался: – Наверно, после настойки пациенты были в таком благом состоянии, что сил и охоты беспокоить врачей у них уже не возникало…

Врач внимательно выслушала и удовлетворённо кивнула головой:

– Ого, да вы начитанный человек! Учились где-нибудь?

– Да, в институте, строительном.

– И что вы построили из своей жизни?

Кока выдохнул:

– Вы же видите… – И вдруг всполошился, что у него текут сопли и от него пахнет по́том. – Можно тут принимать душ?

Врач, взяв из ящика бумажные салфетки, подала их Коке.

– Да сколько угодно. Но почему сразу душ?

– Я болен, потею, запах…

– И часто у вас бывает ощущение, что вы плохо пахнете? Может быть, чураетесь из-за этого людей?

Кока растерялся:

– Ну… Как вспотею, так и чураюсь.

– Это нормальная реакция приличного человека. Ладно. Я назначу вам курс, недели через две посмотрим.

– Курс чего? Какие лекарства?

– Вам это знать не надо. Утром, в обед и вечером будете туда подходить, – указала она на стеклянные дымчатые перегородки, – там дают лекарство.

– А остальное время что делать?

Врач поскрипела кожей куртки, обнадёжила:

– Не бойтесь, его у вас будет немного. Завтра получите карточку, там расписаны все ваши дела на неделю. Какие? Эрготерапия. Борьба со страхами. Тренинг концентрации. Спорт. Социальная терапия. Борьба с депрессиями. Встречи с врачами…

Отчего Кока ошеломлённо замолк: “Этого ещё не хватало! Какой спорт? Какие тренинги, терапии?”

Кожаная женщина повела его из загородки в холл:

– Пойдёмте, я покажу вам вашу палату!

В холле за столом квёлая девушка плакала навзрыд, но никто на неё не смотрел. Доктор спокойно объяснила:

– Тут общая комната. Больные отдыхают, смотрят телевизор, играют в игры и пьют воду – вон автомат. А это восьмая палата, ваша.

Дверь массивная, открывается туго. Большое помещение с высоким потолком. Две медицинские кровати на колёсиках. На одной лежит толстый боров в седой щетине, в ночной пижаме, с вылезшим брюхом и густой шерстью на груди.

– Я вам соседа привела, Массимо!

Боров не обратил на неё никакого внимания. Уныло, тяжело, по-бизоньи смотрел в потолок, заложив руки за голову, а Кока удивился: “Массимо? Из Италии?”

– Тихий? – спросил он, с опаской разглядывая жирного соседа.

Тот вдруг повернулся на бок и скорбно сказал в пустоту:

– Ригатони от маммы! Самые лучшие! (По-немецки говорит сносно.)

– Вы поладите, – сказала кожаная женщина.

– А… В чём выражается его болезнь? – не унимался Кока, которому совсем не светило лежать в палате с буйным психом.

– Ничего страшного, невроз. Он спокойный. Просто когда встревожен или взволнован, начинает… как бы сказать… издавать разные звуки… Ничего страшного! Располагайтесь! Там душ, туалет. У вас есть туалетные принадлежности? Брат Фальке даст вам набор и одежду.

Едва врач успела покинуть палату, как Кока понял, в чём дело: Массимо ел на постели, значительно посмотрел на Коку, вздохнул напоследок и несколько раз протяжно и длинно рыгнул, будто осёл заорал. Отрыгавшись, улёгся обратно и затих.

– И часто это у тебя?

Массимо покрутил волосатыми пальцами:

– Иногда день-два нет, иногда часто. Психосоматик! – важно добавил он. – Если не буду пить лекарство, мамма ригатони не принесёт.

– Это понятно, – вздохнул Кока, думая, чем ещё, кроме рыгания и ригатони, обрадует его этот заросший по глаза седой шерстью Массимо.

В палату заглянул брат Фальке:

– Лекарство! На выход!

Кока пошёл за ним. Возле открытой двери стояло молча несколько человек. Все разные: похожая на цыганку молодка в чёрном, два очень толстых молодых человека, каждый кило под двести (ляжки и животы свисают наплывами). Дрожащий тип в синих трусах и майке. Баба-сумка. Баба-солдат. Держась за стену, стоял седобородый библейский старец в белом саване. За ним – кривой и скособоченный тип, он не только дёргал щекой, но и перемигивал глазами. Щекастый парень в наушниках.

Каждый становился на порог, получал от Фальке разовый стаканчик с водой и таблетки, глотал их и выбрасывал стаканчик в ведро. Некоторым Фальке говорил для проверки:

– Откройте рот! – И те безропотно подчинялись.

Коке дали стаканчик, но без таблетки.

– Что это? – начал было он, но Фальке строго сказал:

– Это не вода, это лекарство! Пейте!

После полстаканчика горчайшей настойки Коке сразу стало легче. Сопли ушли, ломота утихла, мускулы и кости перестали болеть. Словом, жизнь налаживалась. И кто бы ни были эти люди – спасибо им за помощь! Виданное ли дело – в больницах ломку снимать, без полиции, без допросов и расспросов. Их правда Бог послал!..

Он сел в холле. Увидев проходящего брата Боко, поинтересовался, чем болен его сосед. Боко ответил, что не правомочен отвечать, кто чем болен, но Массимо – хороший человек, родился в Калабрии, сюда был привезён ребёнком, с детства у него приступы рыгания и пердения. Когда обостряются – родители сдают в клинику.

“Пердежа только не хватало!” – кисло удивился Кока, спросил:

– Сам ты откуда?

– Я турок, но родился тут.

– А эти люди… все… Они нормальные? – глупо вырвалось у Коки.

Боко развёл руками:

– Что такое нормальный? Тут у каждого своё: депрессии, страхи, фобии, психосоматика, неврозы…

– Но таких… убийц всяких, маньяков нет?

– Нет. Такие там, в закрытом сидят, – равнодушно ответил Боко, махнув рукой в сторону длинного коридора, в конце которого виднелась железная дверь.

“Там убийцы, здесь рыгатель и пердун! Весёлое место!”

От выпитого лекарства немного отпустило. Он даже спросил у Боко, когда еда. Обед уже был, ужин скоро. Завтра Коке дадут обеденное меню на неделю, чтоб он отмечал, что желает на обеды.

На вопрос, какой сегодня день недели, Боко сощурился:

– Понедельник! – и в свою очередь спросил у Коки, какой сейчас год и месяц, очевидно, проверяя его на вменяемость (Кока ощущал, что все тут собирают о нём исподволь информацию). “Но зачем я им сдался, чтоб мне ломку снимать? – недоумевал он, глядя, как Боко успокаивает плачущую вялую девушку. – Неужели просто так, из человеколюбия? Ангелы, что ли? Не может быть! Что-то тут нечисто! Или счёт дадут такой, что охренеть, или в ментовку сдадут… Хотя если б хотели сдать – уже давно сдали бы… Гуманизьма, как говорит Лясик”.

– Еда общая! Вон там, в столовой комнате! – сказал Боко напоследок, поспешив на помощь Фальке, ведущему в туалет библейского старца в белом саване, напомнившего Коке его прадедушку (тот, болея сердцем, часто попадал в больницу, и каждый раз все думали, что дедушка не выживет, но он упорно приходил в себя, а когда умер, то все спрашивали, не веря: “Правда умер?”).

Кока вернулся в палату. Массимо лежал, как лежал.

Кока расстелил свою постель, вспомнил:

– Массимо, мне врач сказал, что тут какие-то эрготерапии, тренинги, спорт. Что это? Ты ходишь туда?

– Иногда. А так лежу. Сплю.

– А когда спишь, не рыгаешь? Нет? Это хорошо! А когда лежишь, не гонят тебя на всякие семинары? – Кока показал головой на дверь. – Не говорят – иди? – И для большей убедительности показал руками и ногами.

– Нет. Надо лекарство пить. Психосоматик! – Он приподнялся на локтях, минуту готовился и выпустил серию рыгов под высокий потолок.

Кока со вздохом залез было под одеяло, но вспомнил про санитарный набор и выбрался на поиски медбратьев. Никого не нашёл в холле, кроме растрёпанного босого человека в рваной майке – тот, с ногами в кресле, читал толстую книгу и весело качал головой. Вялая девушка спала, уронив голову на руки.

Кока догадался поискать за стеклянными загородками и там нашёл Боко, курившего возле открытого окна. Вместе с пастой, зубной щёткой и губкой он получил от него литровую бутыль для воды.

– В автомате набирать можно! А одежду сегодня поздно, завтра с утра…

Кока вернулся в палату. Попытался опять выведать про процедуры и терапии, но Массимо всё свёл к ригатони от маммы.

– Самые лучшие в мире! С томатным соусом! Или по-болонски! И чуть-чуть коричневого сахара! О, ригатони, мамма мия! Она сама делает тесто! Помидоры, маслины, чеснок, сладкая луковица, пармезан, оливковое масло, наши травы из Калабрии! – оживился Массимо.

Голодный Кока решил тему не развивать, только поинтересовался, как тут кормят. Массимо неопределённо пошевелил рукой:

– Так. Ничего. Но таких ригатони, как у маммы, нет…

– Ну это понятно…

Кока пошёл обследовать ванную. Просторная. Чистая. Большая. С душем, но без занавески. Раковина. Довольно много всяких флакончиков, дезодорантов, одеколонов. Пасты, щётки. Лезвия, бритвы, кисточка для бритья, кремы.

– Это твоё всё? Дезодоры, одеколоны?

– Да, мамма привезла… Если хочешь – бери.

– А когда ужин? – вспомнил Кока.

– Скоро, – покрутил Массимо рукой. – Услышим.

И правда, скоро из коридора раздалось:

– Abendessen![133] – И Массимо живо полез с высокой кровати. Не снимая ночной пижамы, он натянул на босые ноги туфли с примятыми задниками и зашаркал из палаты, Кока – следом.

Они присели в холле. Массимо озирался красными от спанья глазами. Некоторые подходили к автомату и набирали воду.

– Водопой! – сказал Массимо. – У нас в Калабрии такой был. Туда быки ходили. Но таких ригатони даже там нет.

– Нет, конечно, – подтвердил Кока, поняв, что это – святое, главное, заветное.

Массимо напрягся, коротко отрыгался, после долго отхаркивался возле урны, но никто не реагировал. Видно, нервы у всех крепкие. Или их нет вовсе? И всем плевать? Каждый в себе? Кока заметил, что мало кто с кем разговаривает. Все углублены в себя или сидят возле телевизора, который, по словам Массимо, показывает только один канал: Animal Planet, “про глупых зверей” (видимо, чтобы не беспокоить психов новостями и прочими актуальными делами).

Очередь возле запертой столовой собралась немалая. Прибавились две худые девушки, они держали под руку третью, та обвисала, вздыхала. Появилась женщина в чёрном бархатном платье, похожая на каракатицу. За ней стояло зачуханное пугало в семейных трусах и вьетнамках. За ним – крепкий мужик с хитрыми глазами, похожий на каменщика. Баба-сумка обнимала двумя руками свою вечную торбу. Баба-солдат, браво выставив грудь, вышагивала вдоль молчаливой очереди, потом встала за толстой, похожей на беременного Будду негритянкой с трясущейся клацающей челюстью. Щекастый тип в наушниках барабанил по стене в такт только ему слышимой музыке. Притащился библейский старец в белом, его вёл сопалатник, сам с кривым плечом и тиками.

“Психи психами, а вежливые. В очереди стоят, не толкаются, не лезут. Западные люди”, – думал Кока, становясь за Массимо и отмечая, что все одеты, как в театре: цыганка в чёрных кружевах, пучеглазая баба-каракатица в бальном бархатном платье, чучело в семейных трусах, босиком, как и тот парень, что читал толстую книгу и сейчас встал за Кокой, дружелюбно протянув грязную руку:

– Стефан!

– Кока! – ответил тот на рукопожатие, ощутив, что ногти у Стефана острые и длинные, как у Пушкина, о чём Коке было известно из рассказов бабушки.

Тут раздался грохот, и братья Фальке и Боко вкатили в коридор огромную крытую тележку. На подносах под прозрачной плёнкой – колбасы, ветчина, сыр. Вазы с брусочками масла и треугольниками плавленого сыра. Варёные яйца. Кубики с джемами и конфитюрами. Корзинки с булочками и хлебом. Всё это с тем же грохотом въехало в столовую.

Помещение большое. П-образно стоят столы и стулья. На одной стене – фреска с зелёной травой, коровами и речкой. Под фреской тянется стол. На него начали сгружать подносы с тележки. Помогал кто хотел, только Боко предварительно строго сбрызнул всем добровольцам руки из баллончика, сняв его со специального пояса, на котором висели и другие мелкие малопонятные предметы.

Возле другой стены стояли наготове горячие чаны с кофе и чаем. Рядом – бумажные трубочки с сахаром, кружочки с молоком. Дальше – тарелки, вилки и ножи безопасной тупости.

Больные входили не спеша и опять становились покорно друг за другом в извитую очередь. Можно было слышать:

– Пожалуйста! Спасибо! Проходите!

Кока сделал себе три бутерброда, взял джем. Все молча занимались своим делом. Садились за стол кто куда хотел. Кто-то стоял возле баков с чаем и кофе, размышляя, что с этим надо делать. Если бы не диковатые наряды, то вполне нормальная больница или даже санаторий. Кока, как бывший советский человек, повидал разные больницы. Здесь всё было чинно, хотя что-то ощутимо и неуловимо опасное носилось в этой тишине под чавканье и хлюпы.

Он начал следить, как больные едят. Тут уже вежливости и корректности нет! Многие нависают над тарелками, словно боясь, что еду отнимут, поводят глазами, как звери во время кормёжки. Некоторые неряшливы, у них капает изо рта, а стол усыпан остатками еды. Дрожа и разливая, несут ко рту чашки. Массимо пару раз принимался утробно рыгать. Негритянка-Будда при еде громко, на всю столовую, клацала трясущейся челюстью. Кривой с тиком не мог попасть в рот ложкой, разливая йогурт. Баба-сумка прятала в торбу что под руку попадало, включая чужие объедки и мусор. Две худые девочки пытались кормить третью, но та отбивалась, визжала. Оба молодых двухсоткилограммовых толстяка уплетали по пятой булочке. А похожая на каракатицу женщина на кривых ногах унесла свою тарелку в соседнюю комнату отдыха (где столы с настольными играми и диван перед маленьким телевизором).

Брат Фальке, надзиравший за ужином, строго окрикнул её:

– Мадам! Нельзя тащить еду в палаты и другие места! Тараканы заведутся! Здесь принимать пищу!

На что женщина ответила ему громко и чётко по-русски:

– А не шёл бы ты на хуй?

Фальке погрозил ей пальцем, а Кока отметил себе, что с каракатицей стоит поговорить. Но не сейчас.

После микстуры и еды потянуло на сон. Он сказал Массимо, что идёт спать, тот кивнул:

– Я телевизор посмотрю. Может быть, покажут, как ригатони готовить…

Кока бочком, мимо молодки-цыганки (та в голос ругала кого-то, кого в коридоре не было), пробрался в свою палату, в ванную, долго стоял под душем (благо захватил с собой резиновый чулок). Он опять стал обретать власть над своим телом, а оно, прежде разломанное на части, стало собираться в единый ком. Как говорил Лудо? “Мир со мной рождается и со мной умирает”. Если он, Кока, скинет ломку, то близко к порошку не подойдёт. Всё, амба!

Повесил куртку в шкафчик. Завтра надо одежду какую-нибудь найти, а то он в нелепой больничной пижаме… Хотя кому тут до этого дело?.. Все бродят в своих мирах, как, впрочем, и остальные люди, но тут, видно, миры искажены, смещены, покорёжены, обращены вспять, когда прошлое видится в телескоп, а будущее – в микроскоп (или, может, наоборот: прошлого нет, а впереди – одно розово-радужное будущее, которое уже началось).

Он лёг в свежую постель и слышал через дверь, как рыгает возле телевизора Массимо, как медбратья кричат, что всем пора по палатам:

– Стефан! Гюнтер! Отойдите от дверей! Закрыто на ночь! Куда вы? За шоколадкой? Нет, всё, отбой! Автоматы отключены!

Вот оно что. Общая дверь отделения на ночь закрывается! А окна не открываются. Забиты накрепко, только форточка вверху, куда не долезть. Понятно. Страхуются. Мало ли кто тут лежит? Вдруг взбредёт в голову с собой покончить? Ну и что, что второй этаж? Убиться всё равно можно.

И сколько дней тут сидеть? На свою голову эти томографии выдумал!.. И ещё пастора заказал – на хрен он нужен? Что, он объяснит, почему, например, зверьки тарбаганы могут по три года не пить воду, а кашалот – три года не спать?.. Но беседа с пастором входит в число услуг, и Кока сдуру согласился. Когда же Боко спросил его, кого ему вызывать – католика или евангелиста, Кока растерялся: сам он православный, крещён в анчисхатской церкви.

Боко было всё равно:

– Ладно, вызову, кто будет свободен. – И Кока перечить не стал, ему тоже было всё равно. Христианин – уже хорошо.

Он кстати вспомнил, что надо перепрятать бумажник, но лучшего места, чем под матрас, не нашёл.

А под утро проснулся от пугающих звуков.

Чёрный силуэт, сидя в кровати, выл на луну. Вой перемежался рыганием, бормотанием и харканьем на пол.

Наконец, основательно пукнув, Массимо с удовлетворённым вздохом затих.

Затих и Кока, невесло думая: “Такие вот рыгатони от маммы… Угораздило же вляпаться…”

Но сон длился недолго: ровно в семь утра разнёсся скрежет и скрип отворяемой общей, железной ковки двери. Затем – мерные удары в дверь палаты.

И холодный голос снаружи приказал:

– Guten Morgen! Bitte, aufstehen![134]

19. Восьмикрылый лебедь

Через несколько дней Кока вполне освоился в этом малоразговорчивом месте. Ломка постепенно исчезала, нога болела меньше, тело наливалось силой. Брат Боко повёл Коку на прибольничный складик, где были выбраны свитер, рубашка, джинсы и ботинки, всё – чистое и глаженое.

– А трусы и носки самому надо купить. Возле клиники есть кафе-ларёк.

– И я могу туда пойти?

– Конечно. И в город уехать можно, но только с разрешения врача.

– А почему больные не бегут? – вырвалось у Коки, и брат Боко ответил серьёзно:

– А куда им бежать? Тут их кормят-поят и лечат. Им хорошо тут. Ведь половина отделения – люди бездомные, вот как этот поляк Стефан, что книгу всё время читает. Его нашли на скамейке парка, босого, лохматого, с когтями на пальцах, без документов, прописки, с этой книгой. Вот куда с ним? Кто он? Почему в таком виде? Сейчас врачи выясняют – тут ведь тоже нельзя вечно лежать, надо и честь знать.

От микстуры перешли на таблетки (типа тавора), от которых Кока чувствовал себя уверенно и думать не хотел о героине, – наоборот, ощущал свободу, словно избавился от ярма и гнёта, что стягивали и обременяли тело и душу.

Худшее, что было, – побудка в семь утра. Первой приходила уборщица и надлежало выметаться из палаты, чтобы она могла убрать. Потом являлась медсестра, измеряла давление. Далее – приём лекарств. А в восемь грохотала тележка с завтраком, и Кока от нечего делать плёлся пить кофе. Народ спросонья тоже был тих и задумчив, каждый погружён в себя.

В девять появлялись врачи: женщина в кожанке, доктор Хильдегард, и молодой мужчина, доктор Кристоф (тот, придя в отделение, тут же снимал обувь и в тапочках сновал по коридору по своим делам, мало интересуясь пациентами).

Иногда врачи делали обход – вкатывали в палату изящную конторку на колёсиках, на которой лежали открытые журналы, и спрашивали, как больные себя чувствуют, не беспокоит ли их что-нибудь. Массимо хрюкал в ответ. Кока говорил, что чувствует себя намного лучше, что вызывало одобрительные кивки. Врачи вполголоса совещались, кое-что назначали или отменяли, после чего укатывали конторку в следующую палату.

Дальше отделение пустело – многие уходили на процедуры. А тех, кто ложился обратно в постель, врачи не трогали. Массимо, например, вылезал только на лекарства и еду, а в остальное время валялся в постели, рыгал, харкал, не обращая внимания на уборщицу, просившую не плевать на пол. Были и такие, кто даже из палаты не выходил, им лекарство и еду приносили.

Баба-солдат начинала свой шаг по коридору – туда и обратно. Чучело гороховое в семейных трусах плелось по стеночке. Сидел на диване щекастый в наушниках. Растрёпанный Стефан, босой, с ногтями-когтями на руках и ногах, залезал на кресло читать свою толстую книжку. Он был доброжелателен и рассказал Коке, что его поймали в парке, где он спал на скамейке, и приволокли сюда, потому он бос и гол. Спрашивать, почему он в таком виде спал на скамейке, Кока посчитал излишним. Тут надо было всем верить на слово. Спал и спал…

Кока получил две картонки. На одной – меню на неделю, похожее на меню из кафе, где крестиками отметил желаемое: шницель с картошкой, кордон-блю с пюре, жареную курицу, рыбу в сметане и прочие лакомые вещи.

На другом листе – его личный план на неделю со всеми семинарами и тренингами, как и предупреждала доктор Хильдегард. Когда же он спросил у Фальке, должен ли он посещать всё это и что будет, если он не станет ходить, брат Фальке ответил:

– Если не будете посещать – врачи не выпишут! Будут здесь держать!

Вот оно что! Этого не хватало! Сидеть тут неизвестно сколько! Ходить всюду? Семинары? Тренинги? Спорт (который Коке был особенно противен – он считал, что недостойно людей бегать и прыгать, как обезьяны)?

Но он решил попробовать. Посещение спортзала вызвало ужас: полон зал людей! Делают упражнения на ковриках, а тренер посвистывает в свисток и помахивает руками. Воздух спёртый, воняет по́том. Видно, отделений в клинике много. На предложение тренера присоединяться Кока сказал, что пока осваивается, придёт потом, и сбежал, чтобы никогда больше туда не ходить.

В холле подсел к двум молодцам-толстякам, игравшим с утра в морской бой. Познакомились. Одного звали Дитер, другого – Вольф[135], но с волком Кока имел мало схожего – оплывший, двухсоткилограммовый, он скорее был добычей для волков. Оба явно страдали от ожирения.

– Но почему вас сюда направили? Разве это не дело диетологов всяких?

Толстяк Дитер пожал плечами:

– Такое правило. Они считают, что мы психически больны. Я начал много есть, когда умерла мать.

– А я – когда жил один и был в депрессии, – сказал Вольф.

Выяснилось, что они тут три недели, а сколько ещё будут – никто не знает, врачи всё решают.

– А наш врач, фрау Хильдегард, хороший человек? – глуповато спросил Кока.

Толстяки засмеялись:

– Они все тут хорошие! Только домой не пускают и по семинарам гоняют!

Кстати, они тоже собираются идти на семинар по депрессиям.

– Пошли с нами! У тебя же он обозначен в твоём обходном листе? – предложил Дитер. – Иногда ходить надо, а то врачи будут недовольны!

– А как они узна́ют, куда я хожу, а куда нет? – попытался вывернуться Кока. – Вот, все разбежались! – Он обвёл рукой пустой холл.

– Там, куда ты придёшь, тебе подпишут твой обходной, вот эту картонку. И потом врачи смотрят, где ты был, а где нет. Лист не потеряй!

Увидев, что время идёт к одиннадцати, оба начали вставать с дивана (что было не так легко при их весе), подтягивать громадные шорты, заправлять жиры в трусы, спускать майки на брюхи.

Семинар по депрессиям проводился в одноэтажном здании неподалёку. Около дверей уже стояло несколько молчаливых человек. Люди были чужие, из других отделений и этажей. Никто ни с кем не разговаривал. Ясно, у всех депресняк.

Прицокала молодая вёрткая психологиня, впустила внутрь. Все расселись в молчании. Позакрывали окна – от простуды.

Кока оглядывался исподтишка. На вид – нормальные люди, в приличной одежде. Перед некоторыми – открытые блокноты, ручки. В основном – женщины средних и высших лет. Но было и двое мужичков: один совсем замурзанный, как котёнок с навозной кучи, а другой, с волосами до плеч, пальцами выбивал по столу трёхтактные вальсообразные стуки.

Врачиха сменила лист на трёхногом мольберте и, предупредив, что сперва расскажет, как возникает депрессия, начала рисовать на листе слова и стрелки:

страхи → неврозы → психические расстройства → депрессии → суицид

– Депрессия – это замороженный страх! – важно обобщила она, поставив жирную большую точку на листе.

Все уныло-безнадёжно следили за её бойкой и бодрой рукой, выводящей эти страшные слова.

Далее было сообщено, что само это тягучее и свистящее, словно шелест змеи, слово “депрессссия” происходит от латинского deprimo, что значит “давить”. Мозг перестаёт отдавать правильные приказы нервной системе. Следуют снижение настроения и утеря способности получать наслаждение. Наступает ангедония.

“Они все и так в депрессии – чего она их ещё пугает? – думал Кока, сидя между двумя толстяками (те дремали: в малом зале жарко, окна закрыты, воздуха нет). – Даже если у человека нет депрессии, тут её легко заработать!”

От нечего делать он стал смотреть на крутые бёдра молоденькой врачихи, на её высокую грудь с табличкой, на каштановые волосы, на подвижную, вертлявую задницу. Она напоминала Коке одну его любовницу, француженку Люси, школьницу, по поводу которой он даже звонил знакомому адвокату с вопросом, не посадят ли его за секс с шестнадцатилетней? “Нет, – твёрдо ответил адвокат. – Во Франции секс по согласию разрешён с пятнадцати лет, а без согласия, как понимаешь, вообще запрещён и называется изнасилование”.

Психологиня бойко упоминала ситуации, когда могут возникнуть припадки страха, какого они могут быть характера, длительности и силы, как быстро перетекают в неврозы и депрессии, но никак не могла подойти к вопросу, как же с ними бороться, только закруглила под конец:

– Депрессивная триада – это снижение тонуса, общий упадок сил, физическая и психическая заторможенность. – Отчего все тяжело зашевелились и стали вздыхать, качать скорбными головами: да, это так, упадок, антитонус, тормоз, пресс, стресс… Они уже перерисовали схемы в свои блокноты и теперь ожидали новых схем, по которым можно избавиться от недуга, но психологиня посмотрела на часы:

– Заканчиваем! Свободны! В следующий раз поговорим о том, как бороться с таким недугом, как депрессия!

Все закопошились, стали вставать, нести ей свои картонки, она ставила подпись и с каждым вежливо прощалась.

Толстяки, продремав семинар, потопали в бассейн, куда пригласили и Коку, но ему было не до бассейна, да и плавок нет.

– Ну и что? У меня тоже нет, я голый плаваю! – удивился Дитер.

“Вот это цирк, наверно! Как он на воде держится? Хотя жир, говорят, не тонет”, – думал Кока, направляясь в палату.

Но он недолго слушал рыгание Массимо – брат Фальке велел идти снимать кардиограмму. На вопрос – зачем? – был ответ, что так полагается. Заодно Фальке измерил давление (что делалось при всяком удобном случае).

– Нормальное. Можно снимать. Первый этаж, десятая комната.

Кока нашёл нужный кабинет. Темновато. Женщина в белом халате провела его на кушетку, заставила снять верхнюю одежду, разовой бритвой выбрила места на груди, поставила на всё тело присоски и включила рубильник, а потом, когда он одевался, заметила, что пора менять повязку на ноге, рядом кабинет, там сделают.

В одиннадцатом кабинете молодой субчик ловко размотал старые бинты, заменив их на свежие.

– Готово! – сказал, пожимая Коке руку.

Далее в картонке стояла таинственная “Эрготерапия”. Что это такое, он не знал, но это занятие проводилось возле его отделения, и он решил рискнуть.

Боязливо открыл дверь. В большой комнате по стенам тянулись открытые полки, на них навалены лего, цветные карандаши, настольные игры, напильники, фанера, лобзики, краски, стопки чистой бумаги, коробки с пластилином, фломастеры. Детский сад для дебилов!

Возле окна врачиха читала газету. Несколько пациентов, мужчин и женщин, за большим столом заняты кто чем: кто-то раскрашивает картинки, кто-то складывает из конструктора башню, кто-то пытается малевать акварелью, но постоянно капает краской и водой на стол, что никого не беспокоит, как и падающие части конструктора. Негритянка-Будда пытается что-то шить, яростно клацая челюстями. Дементный старичок бездумно ворошит кучу разноцветных фишек, видимо, не очень понимая, что с ними делать. Вялая девушка, склонив голову, старательно складывает узор из пластмассовых брусочков.

Кока с удивлением обнаружил среди сидящих Массимо – тот, в ночной пижаме, в кепке и шарфе (“мамма говорит тепло одеваться”), с умным видом углубился в строительство башни из кубиков. Возле окна кто-то яростно пилит лобзиком, отчего по комнате разносится запах опилок и свежей древесины.

– Новенький? – спросила врач. – Чем хотите заняться? Осмотритесь! Вот, если хотите, есть письменные задания, – передала Коке толстую брошюру. – Напишите своё имя. И решайте задачи.

Легко сказать – решайте! Какие-то цифры, ряды значков, путаные задачки, квадраты и треугольники! Да ещё всё по-немецки! Кока уж и подзабыл, как читать по-немецки, а про цифры и счёт и говорить нечего. Нет, это не для него!..

Он ушёл в угол. Взял с полки цветные карандаши, раскраску с контурами странного восьмикрылого белого лебедя и начал его раскрашивать под череду рыгов Массимо и клацанье зубов негритянки-Будды. Фигура у окна, не оборачиваясь, с остервенением пилила фанеру.

В детстве Кока мог часами раскрашивать картинки или лепить из пластилина. И сейчас белый лебедь выходил пёстрым и весёлым. Плавает в пруду, смотрится в заводь, любуясь своим отражением. Нарцисс. А глаза огромны и сферичны, как у хамелеона. Кока старался: крылья покрасил серебряным и золотым, глаза-перископы сделал разноцветными, воду – чёрной. Лебедь скорби на мрачной воде.

За общим столом возникла тихая свара: Массимо забрал у дементного старичка фишки, стал сыпать их на свою башню. Старичок украл у него кубик. Но ссора тут же заглохла – врач дала обоим по яркому кубику, отчего дедуля пришёл в умиление и начал обильно пускать слюни и слёзы.

Когда время занятий истекло, все полезли со своими карточками к врачу – та ставила подписи. Гуськом вышли в холл, где мужик-каменщик и молодка-цыганка в чёрном что-то обсуждали на диване.

Цыганка громко и раздельно говорила:

– Я ненавижу мою мать! Она всю жизнь мне испоганила! Я бы её убила своими руками! Вот так бы взяла и задушила! И её, и сестру! – сжимала она воздух.

Каменщик отвечал:

– Ка́рмен, так нельзя говорить! Она тебе жизнь подарила! Она – твоя мать!

– Не хочу я такой матери! – нервно оглядывалась Кармен на клацающую негритянку-Будду – та шлёпала за водой к автомату, огибая бабу-солдата, шагающую по коридору.

Главное развлечение – обед. Его привозили в огромном стальном шкафу с полками. Каждый больной получал поднос со своим именем на табличке и заказанной едой. На обед обычно сходилось всё отделение, человек двадцать. Стояли молчаливой толпой, ждали, пока брат Фальке вытаскивал очередной поднос и выкрикивал имя. Больной брал поднос и отправлялся за стол, где тут же молча принимался за еду, не обращая внимания на соседа и обходясь без “приятного аппетита”. Тем, у кого так дрожали руки, что они не могли сами нести подносы, медбратья доставляли еду к столу и помогали ложке попасть в рот.

На подносе – чашка с протёртым супом, тарелка со шницелем и картошкой фри, и сладкое – булочка с йогуртом. Еда обычная, фастфудная, как в кафе, хотя на бумаге звучит заманчиво, даже гордо: индейка с грибами, ростбиф с крокетами, рататуй из овощей, кордон блю с цветной капустой.

После обеда подносы с грязной посудой ставились обратно в шкаф, а столовая убиралась дежурными из числа больных (дежурили по палатам, по два человека, очередь до Коки и Массимо подходила через пару дней).

Ещё Кока стал замечать, что некоторые из молодёжи по утрам и вечерам, взяв с собой кружку с кофе, куда-то уходят. Проследив, он выяснил: уходят наружу, во двор, где стоит круглая пепельница на ножке, там курят и пьют кофе. Так, видимо, они отыгрывают себе кусочки прежней жизни.

Там же, во дворе, небольшое кафе с шоколадом, мороженым, сигаретами, жвачками, всякой мелочью, в том числе и с комплектами трусов и носков, которые Кока купил, украдкой вытащив бумажник из-под матраса и не показывая, на всякий случай, Массимо деньги: кто знает, что в его больную башку взбредёт? Убьёт ночью – и всё! Вон, кулаки, как лошадиные копыта!

За столиками под зонтами возле кафе обычно сидят больные и навещатели, едят мороженое, беседуют. Туда же медбратья вывозят в каталках тех, кто не в силах ходить, чтобы и они на мир божий посмотрели.

В Кокином отделении тоже была такая невзрачная девушка-инвалид. Она передвигалась на кресле-каталке, которую обычно катил один и тот же тихий парень-пациент. Делать это приходилось часто: девушка много курила, надо каждый раз спускать каталку на лифте к пепельнице. Между ними явно трепыхалась любовь. Кока заметил: в холле они сидят рядом, близко: девушка в каталке, парень – в кресле. Держатся за руки. Девушка молча смотрит в экран телевизора, а парень влюблённо смотрит на неё, перебирая её пальцы. На обед и ужин он прикатывал девушку в столовую, где помогал ей управиться с тарелками, вилками, кружками, подвозил каталку к столу, прикреплял салфетку…

Глядя на неё, Кока представлял себе жизнь этой девушки, и ему становилось стыдно: у него и руки, и ноги на месте, а есть слепые, безногие, увечные! Каково жить без ног? Это только змеям подвластно!

Таскаться по занятиям и тренингам, прописанным в его листе, Кока не желал, хотя сдуру и поволокся раз на тренинг по релаксации, где сорок пять минут сидел с закрытыми глазами в глупых позах.

Тренер командовал:

– Расслабляем ступни, ноги… Плечи, шею, голову… – А Кока думал, что голова у него и так расслаблена, полна шума, словно от уха до уха внутри черепа протянуты гудящие гулкие провода. И надо бы напомнить доктору Хильдегард про томографию мозга, хотя название и пугало.

Потом чёрт дёрнул его потащиться в совсем противное место, на Angstbewältigung, семинар по преодолению страхов. В душном подвальном помещении собрались почему-то одни особи мужского пола – у женщин, видно, страхов нет. Они молча и коротко, по-европейски, оглядывали друг друга. Пришёл тренер, мрачный носатый мужик, без халата и таблички, начал с ходу что-то дробно частить по-немецки. Скоро у Коки от его выкриков и спёртого воздуха закружилась голова, он попросился в туалет – и дёрнул прочь от этого гадкого места. И никаких страхов у него нет. Да и за жизнь, видно, не очень-то и страшно – иначе бы не ширялся, не носил бы по карманам расстрельные сроки, не рисковал бы попасть в тюрьму, хотя от одного этого слова у Коки сжимались внутренности и тёк холодок по спине!..

Как-то вечером, когда врачи ушли, а вторая смена медбратьев ещё не подошла, он заметил в пустой ординаторской телефон и решил им воспользоваться.

Коротко наговорил матери на автоответчик, что у него всё в порядке, он в санатории, даст о себе знать.

У Лудо никто не взял трубку, что не новость, – когда они с Ёпом сидят во дворике, телефона из дома не слышно.

У Барана ответила жена: нет его, когда будет – неизвестно.

Лясик отозвался, но пасмурно:

– А, Кока… Ты где? В дурдом попал? В психушку? Ничего себе! Где ты территориально? В Германии? Вот дела! Немецкие менты поймали или как?

Кока рассказал, как с Бараном и Вилей поехали на автосвалку брать лекарство у казахов, как возник хипешной хозяин, Баран железякой приложил его, а что дальше было, Кока не знает, сам на проклятой решётке поранил ногу, попал в больницу, а оттуда в жуткой ломке его переместили в дурдом.

– Ломку мягко, микстурой, сняли. Да, там мои четыреста гульденов остались у казаха Мустафы! Баран знает! Спроси у него! Чего деньгам пропадать? Хотя я и завязал…

– Ты? Завязал? – развеселился Лясик. – Нашёлся завязальщик! Ты скорее увязальщик в разном дерьме, как и я! Не говори гоп, пока не соскочишь! Видели мы таких завязальщиков! До первого кайфа! Не верю! Ни по Станиславскому, ни без него!

– Увидишь, – не очень твёрдо ответил Кока. После ига ломки он ожил, и всё происшедшее уже не казалось таким уж страшным.

Лясик между тем сообщил, что против него открыто уголовное дело.

– Шьют и воровство, и нелегальную торговлю, и копают дальше. Я в несознанке, как адвокат посоветовал: “Молчи, и всё! Остальное я скажу!” Ну я и молчу, язык за зубы заложив. Собираю кидаемые в меня камни – основу моего пьедестала, как сказал один мудила от слова “мудак”. Такой облом! В каком ты граде? Нахтберг? Не слышал. Маленький, наверно, бюргерский городок. А, около Дюссельдорфа! Отсель недалеко. Если что – я насчёт бабок понял, спрошу с Барана! Прощевай! Может, и проведаем тебя!

20. Полудева

Скоро Кока осмелел настолько, что стал покрикивать на психов, когда те суетились без дела или устраивали мелкие добродушные стычки возле автомата, куда всем приходилось ходить за водой. Психи беспрекословно подчинялись: медикаменты делали своё дело.

Единственное место, куда он ходил без отвращения, были семинары по депрессиям – ему нравилась молоденькая психологиня.

Психологиня привычно и бегло перечисляла признаки депрессии: чувство вины, беспомощности, тревоги, страха, потеря концентрации, аппетита, мысли о смерти и самоубийстве. Просила участников поделиться своими ощущениями, но все молчали, переживая про себя свои невесёлые думы. Только один замурзанный, как котёнок, паренёк тихо признался: когда он ходит по улицам, ему кажется, что сзади кто-то тяжело дышит и вот-вот ударит его камнем по голове, поэтому он боится выходить из дома.

“Кому ты нужен, дурачок!” – ласково подумал Кока, а психологиня лукаво отозвалась:

– А вы кого-нибудь замечали за вами? Нет? Так чего же вы боитесь? Это только вам кажется. Забудьте. Мой вам совет – как только в голову пришли плохие мысли – тут же изымайте их, не думайте их! Думайте о хорошем, спокойном! Вам, молодой человек, я советую поехать отдохнуть на море, погулять там по променаду – море успокаивает психику, да и к толпе привыкнете. Что же делать? Нам приходится в жизни всё время сталкиваться с другими людьми! Надо уметь их терпеть!

Устроившись в углу, глядя поверх никлых голов на подвижную задницу психологини, на её вкусные губы, вспоминал свою школьницу Люси. Ему некоторое время даже посчастливилось сожительствовать и с Люси, и с её матерью Франсуазой, когда семья их переехала в соседний дом…

…Отца Люси, водителя фуры (быковатого и быдловатого, как вся шоферня), часто не бывало дома. Мать, Франсуаза, хитрая, жадная и похотливая, с Кокой сошлась сразу, как переехала, – под каким-то предлогом зазвала его к себе: “Кока́, не поможешь мне сложить вещи на антресоли?” – в узком коридоре прижималась, закатывала глаза, тяжело дышала и отдалась, как водится, на кухонном столике.

Вначале Кока не видел в Люси женщину – та была по-детски сутула, нелепа, капризна, взбалмошна. Грубила отцу, за что получала подзатыльники. На замечания матери отвечала шипением. Была помехой: подслушивала телефонные разговоры матери, подсматривала за ней, когда та готовилась идти на свидание с Кокой. Не хотела гулять, когда папа́ уезжал в командировки.

И вот случайно, на празднике взятия Бастилии, в общем дворе, где гомонили соседи, жарилось мясо и пилось вино, Кока вдруг увидел Люси в лучах солнца: глаза смотрят по-взрослому (и уже насмешливо), подведены краской. Руки из детских клешней с ссадинами и заусенцами превратились в ухоженные дамские пальчики, изящно держат бокал с отпитым вином. Кожа матова. Из перекосов тела получились взрослые округлости. Женщина в полной красе!

Она пила вино недетскими глотками и жаловалась, что дома её никто не понимает: мать груба и думает только о себе, а от папа́, кроме ругани и оплеух, ничего не дождёшься! Она раз уже убегала из дома! И убежит ещё! С ними она жить не хочет! Её никто не любит! К её мнению никто не прислушивается! Все только приказывают и тиранят! А она уже взрослая, сама всё прекрасно понимает!

А Кока, исподволь любуясь ею, думал, что бо́льшего счастья, чем жить с ней где-нибудь на мансарде, среди музыки, гашиша и хрустящих круассанов с коньяком, быть не может.

– Давай встретимся, поговорим, – сказал он без особых надежд, сам ещё плохо понимая, зачем он это говорит.

И вдруг услышал:

– Давайте!

(Она говорила ему “вы” и “дядя”.)

Его продрал мороз, облило огнём.

– Когда? Где? – начал спрашивать он.

Мельком сказано место и время.

Кока провёл эти дни как в бреду, но на свидание она не пришла. Когда же позвонил и услышал, что она не пришла потому, что папа́ не пустил её гулять, то понял: она просто шалунья, и всё это бред, и ничего между ними быть не может. А он осёл и болван, жертва её неуклюже-детского кокетства. Живая игрушка. Выпила вина и пожаловалась на родителей – с кем не бывает? А он поспешил соорудить воздушно-постельные за́мки!..

Через неделю она вдруг сама позвонила, сказала одно слово:

– Встретимся?

– Когда? Где? – Кока замер, как мышь перед кошкой.

– В два. В кафе-мороженом.

– Договорились, – вдруг севшим голосом сказал он, чувствуя, как внутри колышется беспокойное, сладостное, многослойное волнение.

Она пришла. Ногти наманикюрены. Причёска по-взрослому, с одиноким кручёным локоном через высокий лоб. На стройных ногах – рубчатые колготки с ромбами, решившие все сомнения.

Захватив айскрим и пару банок пива, они отправились в садик возле Сены, выкурили джоинт, сидели близко друг к другу. Она выскрёбывала свой стаканчик, ругала родителей, – а он превращался в мальчишку, который сидит с девчонкой и ест мороженое.

И вдруг её губы оказались совсем рядом…

Долго целовались, но только раз его рука разрешила себе коснуться её груди, ощутив её недетскую тяжесть и упругость. И она пару раз, невзначай, прошлась пальчиками по его ширинке.

– Пойдём ко мне? – сказал он с трепетом, хотя понятия не имел, куда.

– Не сегодня, – безмятежно ответила она с блаженной улыбкой. – Когда?.. А давай в четверг? Я уйду с двух последних уроков. Куда прийти?

Кока не знал пока ответа.

– Скажу по телефону. Не боишься?

– Я ничего не боюсь, – ответила она серьёзно. – Ну, пойдём? Мне ещё биологию готовить.

У знакомого француза выпросить ключи от квартиры оказалось нетрудно, благо тот днями работал на мясокомбинате. Кока подмуровал просьбу кусочком афганского гашиша. Француз был согласен на всё: чего ж лучше – ты на работе, а кусочек пахучего тягучего счастья ждёт тебя на столе вместе с запиской в одно слово: “Merci”?

В ночь перед свиданием Кока мучительно думал о том, что должно произойти в квартире у мясника. Если она девушка, то это значит, он должен взять на себя грех. Помимо всего прочего – опасно! А ну, взбрыкнёт потом, скажет – я не хотела, он меня изнасиловал! Кто знает, что этим малолеткам взбредёт в шальную башку?! Нет, обойти это табу есть много разных способов, и все они известны Коке, к своим годам собравшему немалый опыт в амурных делах, хотя он никогда не жил с женщиной, если не любил её. А если любил, то по полной программе – с ревностью, проверками, сценами, скандалами.

В четверг Люси стояла на заветном углу за десять минут до срока (он наблюдал из-за кустов). Они молча нырнули в подъезд, тихо поднялись в квартиру француза-мясника, бесшумно открыли дверь.

После трёх бокалов и пяти затяжек она пересела ближе. Они стали целоваться, вначале легко, в шутку, а потом всё страстней и жадней. Поцелуи взрослые. На шутливый вопрос “откуда такое умение?” она безмятежно ответила:

– А мы только этим на вечеринках и заняты! – Отчего у Коки отлегло от сердца.

Скоро её рука нашла то, что искала, но Люси тут же призналась:

– Учи меня постепенно, я ничего не знаю! Я… ещё не до конца… – жарко шептала она, а у него в голове прыгали цветные зигзаги и золотые молнии.

Однако быстро выяснилось, что всё она прекрасно умеет, особенно по-французски.

– Глубокий петтинг, – объяснила она. – У нас в школе все этим занимаются. С какого времени? Как на уроке сексуального воспитания объяснили, так все и попробовали. Всем понравилось. Притом я француженка, а секс по-французски сам знаешь что такое… С седьмого-восьмого класса начали. Где? А всюду, где попало! По вечерам в садах, подвалах, подъездах, туалетах на диско… – Она засмеялась. – Так что я – полудева-полуженщина. А ты должен сделать из меня полную женщину!..

Уходя и прихорашиваясь у зеркала, она неожиданно заявила, что ноги у неё длиннее, чем у мамы. И кожа чище. И груди больше, не так ли? Причём глаза её вспыхнули нехорошим блеском. Она ждала ответа, но Кока на провокацию не поддался.

Через некоторое время Франсуаза, чуя неладное, начала шумный разговор: они-де уже десять дней не встречались, не завелась ли у тебя какая-нибудь девица? Кока бросил в ответ: он – не рабская секс-машина, у него своя жизнь и проблемы.

Франсуаза даже грозила:

– Не думай, драгоценный Кока́, что только твой светильник светит!

– Хищница! – огрызался он.

Но как распределить встречи? Обе хотели встречаться дважды в неделю, выходило многовато…

Его тянуло и к матери, и к дочери. Чувства двоились, черты сливались. Если с дочерью было приятно болтать, ласкаться, шутить, нежничать, то с матерью – начинать сразу с дела, в сексе она была крута, резка, умела, строга, сосредоточенна и брезглива, что нравилось тоже весьма брезгливому Коке.

Он любил обеих, но по-разному. А где грань между любовью и сексом – каждый должен знать сам…

Психологиня, начертав сакральную зловещую надпись:

страхи → неврозы → психические расстройства → депрессии → суицид

и подробно объяснив, где страхи зарождаются и куда продвигаются, сказала напоследок, что неврозы – это не что иное, как неспособность психики переносить неопределённость. Кока усмехнулся про себя: у него уж точно невроз, вся его жизнь – одна большая неопределённость.

Психологиня облизала губки, пообещав, по обычаю, в следующий раз рассказать, как бороться с депрессией. И молчаливые пришибленные депрессивцы, так и не услышав ничего о заветном спасении (причины понятны, где выход?), подавали ей по очереди свои картонки, и она холёными красивыми пальцами быстро чиркала подпись, всем улыбаясь, кивая и приглашая приходить (а Кока, протягивая ей лист, думал, что рядом с такой киской любая депрессия пройдёт в две минуты).

После того, как он избавился от ломки, мысли о женщинах всё чаще посещали его. Он боролся с соблазнами, как мог и умел, но это не помогало. Помимо воли он стал засматриваться на врачих и медсестёр. Доктор Хильдегард, обтянутая кожей, вызывала в нём порномысли. Медсестра Мелисса имела огромную грудь, коей касалась Коки каждый раз, когда измеряла давление. И даже смазливая уборщица, гремевшая по утрам ведром и шваброй, была, на его взгляд, очень мила и явно охотлива до секса.

Кроме влюбленной пары с каталкой, особых привязанностей не наблюдалось. Хотя народ так занят своими мыслями и так уродлив, что понятно – не до этого. Пару раз он заметил, как когтистый Стефан уходил с каракатицей в чёрном бархате в лесок возле клиники. Что им там делать? Но пучеглазая каракатица отвратительна! Как можно её трахать? Впрочем, минет слеп, нем и глух…

Ещё пару раз замечал, как каменщик о чем-то сговаривался с Кармен и потом удалялся с ней (Кока следил из окна) в тот же лесок, куда ходил когтистый Стефан с каракатицей. Там, видимо, место для этих дел…

И другая мысль – что надо сделать томографию мозга – нет-нет да и подкрадывалась к нему: очень уж донимал постоянный шум в ушах, стихающий только во сне, а наяву пугающе стабильный. Кока старался не думать об этом, изымать из головы (как советовала психологиня), – но как изымешь, если именно в голове звенит испорченный трансформатор, гудит неисправный неон, жужжит пчела-матриарх, тянет бесконечную ноту невыключенный телевизор?

Он решился напомнить об этом при обходе. Кожаная Хильдегард дежурно повторила, что это, скорее всего, тиннитус, наблюдаемый у десяти процентов жителей земли.

– А от чего он бывает? – забеспокоился Кока.

– Этого никто не знает, есть множество причин. Например, у альпинистов часто бывает. Возьмите в эргокабинете энциклопедию, почитайте. – Она сверилась по журналу и сказала, что томография будет произведена послезавтра. Где? В спецклинике. Вас заберут туда на такси и привезут обратно.

– Это больно? – глупо вырвалось у Коки, что вызвало смех врачей.

– Нет. Не бойтесь! Немного погудит – и всё!

– У меня и так гудит, не страшно, – пошутил Кока, а доктор Кристоф в тапочках доверительно добавил:

– От тиннитуса спасения нет. С ним надо свыкнуться. И не подписывайтесь на всякие переливания крови, таблетки, китайские корни, гинкго и прочую дребедень, ничего не помогает. Тиннитус не болезнь, а симптом, что в организме что-то не в порядке. Это может быть что угодно: от сжатия сосудов, позвонков, густой крови, скелетного рахита вплоть до… – Но доктор Хильдегард резко прервала его:

– Довольно. Всё и так ясно.

Кока тут же сбегал в кабинет, где раскрашивал восьмикрылого лебедя, нашёл энциклопедию, кое-как продрался через немецкую терминологию. И стало ясно, что с этим проклятым тиннитусом ничего не ясно. Хуже, что не предлагалось никакого нормального лечения, только советы во всех комнатах постоянно держать включёнными тихую музыку или бормотание телевизора, чтоб этим шумом отвлекать от шума в голове, перекрывать его. Также предлагались прогулки на свежем воздухе, пешие походы, занятия физкультурой и спортом, плавание, иглоукалывание, массажи, китайские народные средства. Кока закрыл энциклопедию. Прав доктор Кристоф – нет лечения. Но если нет лечения, то чего дёргаться?

Он сел в холле. Когтистый поляк Стефан звал его в спортзал, но Кока отнекивался, сам думая: “Спорт, физкультура, зарядка! Этого не хватало! Пусть гепарды бегают, кенгуру прыгают, а я человек! Или вот еще – пешие походы! Ага, только под дулом Калашникова! Как может человек добровольно лезть на горы? Психи лезут на стены, а самые чокнутые – в горы, как те больные тиннитусом альпинисты… А дядя Родион Засекин, двоюродный брат бабушки, из ветви московский родни?.. Разве он не ходил добровольно по горам?.. С утра и до вечера?..”

О, это был гость от бога! Каждый год, в сентябре, он приезжал из Москвы на две недели, ел только горячий лаваш с маслом и сыром, пил чай, рано утром вставал и тихо уходил, в спецодежде, с рюкзачком, в панаме, а вечерами как мышка ложился спать, пожевав на ночь хлеба с сыром.

И это казалось маленькому Коке необычным: он привык, что гости – это суета, новые лица, подарки, раскиданные вещи, радостный кавардак, на кухне тарарам и готовка: кто-то торопливо ест (куда-то опаздывает), кто-то уже поел (теперь хочет принять ванну), кто-то собирается есть (а потом идти на могилу Грибоедова), а кому-то позарез надо по магазинам. А с Родионом – тихий щелчок двери утром, потом вечером – опять щелчок, хлеб с сыром и тишина до утреннего щелчка. На вопросы маленького Коки, куда ходит дядя Родион, бабушка отвечала:

– По горам ходит. Он юношей во время войны жил у нас. Часто ходил в горы. Теперь вспоминает родные места, гуляет по лесу. Вообще он физик-ядерщик.

То, что по лесу, – несомненно: дядя Родион приносил Коке с каждой прогулки какую-нибудь интересную ветку, похожую на птицу или рыбу, или замысловатый корень с мордой лешего. Но почему так долго? Что он там ищет в горах? Может быть, золото? Или бриллианты (во дворе дети поговаривали, что в Кавказских горах есть тайник царицы Тамары, где собраны огромные богатства)?

Бабушка ответила, что так ему хочется, он альпинист. Когда же маленький Кока попытался узнать, кто такие альпинисты, то не получил внятного ответа.

– Альпинисты?.. Ну… Они любят лазить по горам. На самый верх взбираются. Зачем? Себя проверить. Себе доказать, что сильные, всё могут. Подумать в одиночестве.

– Вот дураки! Больше делать нечего – на горы лазить! Лучше б книжки читали! Что, на диване нельзя обдумывать? – от всей души удивился Кока (сам он ненавидел каменистый подъём от площади Ленина в Сололаки). – А ходит он вообще? Может, просто в лес идёт и лежит там целый день на травке? Или вино с хлеб-сыром пьёт? – уцепился он за соломинку смысла.

– Километров по двадцать в день ходит, думаю. Без всякого вина.

Ауф! Двадцать километров! По жаре, по горам, на самые вершины и, главное, добровольно! Зачем? Понятно: раб в Египте должен таскать камни, каторжник – волочить ядра на ногах, шахтёр – рубить руду, но чтобы просто так, ради удовольствия себя мучить?! Этого Кока понять не мог, но запомнил дядю Родиона, в кедах, спортивных штанах и штормовке, а слово “альпинисты” осталось в его сознании как нечто непонятное. И никогда до конца не верилось, что они из одного интереса, без дела, тащатся вверх. Нет, что-то они там, в горах, всё-таки делают!.. Ну не может человек сам себе добровольно вешать на шею камень, а на ноги – гири!..

…Рядом в кресло тяжело опустилась пучеглазая толстая каракатица в чёрном платье. Бархат не скрывал жиров. Кока встретился с ней глазами – её зрачки не стояли на месте, дрожали.

Она молча вытащила пачку галет, вскрыла зубами и начала хрустеть.

От галет Кока тоже не отказался бы, поэтому льстиво поздоровался с каракатицей по-русски. Она, как зверь, зыркнула по нему взглядом, но вполне дружелюбно отозвалась:

– И тебе не хворать. Как себя чувствуете?

– Спасибо, хорошо!

Не зная, с чего начать разговор, Кока спросил, давно ли она тут.

– А твоё какое собачье дело? – вдруг грубо отрезала она и злобно воззрилась на него, перестав двигать жвалами.

Он испугался, что она может вцепиться в него, но спокойно ответил:

– Никакое. Просто спросил.

– Просто кошки не ебутся, – заключила каракатица и снова заработала челюстями, поглощая галеты.

Видно, зла. Или от природы, или от болезни. На осторожные вопросы, почему она здесь, задорно ответила:

– А ты какого хера здесь? Депрессия? Невроз? Ну, и я! Как подожмёт – сама приезжаю, ложусь. Я тут их всех знаю. Все опасные! Я вам скажу по секрету, уважаемый: не ешьте со всеми в столовой! – Она вдруг опять перешла на вежливое “вы”, понизила голос. – Почему? А потому, что там один больной постоянно воздух отравляет!

– В каком смысле?

Каракатица торжествующе посмотрела на Коку:

– У него дыхание ядовитое, опасное, с бактериями.

– А кто это?

– Этого я не могу вам сказать, – важно насупилась каракатица. – Тайна! Только мне известно, но вас я предупреждаю! – А Кока подумал: вот почему она каждый раз уходит со своей тарелкой в смежную, игровую комнату, где громко чавкает и похрюкивает. И сколько бы её ни гнали медбратья обратно в столовую, она ни в какую не соглашалась, грязно ругала их русским матом и оставалась на месте.

– А сами вы откуда? – светским тоном поинтересовался Кока, всё ещё надеясь получить галету, но вместо этого дождался ответа:

– От верблюда. Оттуда. Сам знаешь, откуда. Откуда и ты, козёл! – И неопределённо махнула рукой в наплывах жира.

Их разговор закончился тем, что каракатица, внезапно озлившись, посоветовала Коке подняться на крышу клиники и спрыгнуть оттуда вниз.

– Всё! Пошёл на хер! Исполнять!

Кока ретировался от злой бабы с её ногами редкой кривизны и площадной бранью (сам Кока особо не сквернословил, памятуя слова бабушки, что ругань в первую очередь разрушает психику ругателя). В этой каракатице явно живут два человека: один – вежливый и приличный, а другой – злобный и грязный на язык. Говорил же Лудо, что каракатицы имеют три сердца и зелёную кровь…

Перед походом на томографию Кока тщательно помылся, надел новое бельё и сел в холле ждать такси. Психи уже разбрелись кто куда. Мимо неслышно сновал туда-сюда доктор Кристоф в тёплых тапочках. Баба-солдат выхаживала по коридору свою добровольную вахту. Брат Фальке вёл куда-то библейского старца в саване, тот жевал губами и слабо сопротивлялся. Когтистый Стефан забрался на своё кресло с толстой книгой (потом оказалось – “Война и мир” на польском языке).

Шофёр такси, разговорчивый индус, поведал, что томография – это совсем не больно, на голову вроде ведра наденут и звук пустят.

“Этого не хватало! – подумал Кока. – Как? Через ведро звук? Зачем? Что, концлагерь, пыточная камера?”

Шофер довёз и довёл его по гулким пустым коридорам до массивной двери, открыв которую, Кока оказался в очень большом, с очень высокими потолками помещении, где всё было белым-бело: стены, шкафы, стойка, халат женщины за стойкой, телефоны, белые цветы в белых вазах. Даже серебряная седина врачихи – под стать остальному.

Шофёр отдал ей бумаги, сказав, что будет ждать Коку на улице.

В помещение не проникало ни звука. Белое снежное безмолвие, как у Джека Лондона (усиленно внедряемого в детстве бабушкой в Кокину голову). Слышно только, как врачиха шуршит пером. Потом она подала Коке увесистую анкету – её следует заполнить в комнате ожидания.

Кое-как, путаясь в немецких терминах и болезнях, Кока заполнил анкету. Теперь врачиха велела ему идти в раздевалку, оставить там верхнее бельё, все железные предметы, надеть халат и тапочки, их он найдёт в запечатанном пакете в раздевалке.

– Стальных или золотых зубов нет?

– Пока нет.

Кока ушёл в раздевалку, всё исполнил, вернулся.

В стене отворилась незаметная дверь, выпустила врача в зелёном халате.

– Пожалуйте за мной!

Кока поспешил следом по длинному коридору, путаясь в спадающих тапочках.

В белоснежном зале стоял огромный могучий аппарат, зиял отверстием, сиял белизной, хромом и никелем. Врач в зелёном халате что-то отрегулировал в аппарате, велел Коке ложиться головой к отверстию, дал наушники, предупредив:

– Сейчас на вас наедет шлем. Какое-то время будут громкие звуки, но недолго, минут пятнадцать. Лежите смирно. Мы тут! Если станет плохо – пошевелите рукой.

“Эге! Пошевелите рукой, ногой! С чего должно стать плохо? Убивать меня собираются?” – испугался Кока, но поздно: аппарат зажужжал, на голову медленно и торжественно наехал шлем и начал производить странные звуки – громкие, какие-то заворотистые, заковыристые, утробные, низкие, крутые переливы и рокоты, одновременно похожие и на музыку Black Sabbath, и на предсмертный рёв коров (которых резали курды на свадьбы и похороны), и на фендер-бас, и на бульканье лавы в кратере, и на контрабасное курлыканье, и на рёв мотора.

Он лежал во тьме, оглушённый этим дьявольским концертом, и уже хотел показать рукой, что хватит, достаточно, – как звуки прекратились, шлем медленно отъехал, Кока увидел свет неоновых ламп и доктора в зелёной шапочке.

– Как себя чувствуем?

– Нормально. Громко играла дьявольская музыка!

Врач кивнул – это да, громко.

– Когда будет результат? – слезая с аппарата, спросил Кока.

– Мы пришлём ответ в клинику!

Оделся в раздевалке. С трудом нашёл выход из странного места, где полная белая тишина переходит в страшные чёрные неземные звуки, какие, наверно, будут звучать при конце мира. Такси ждало его.

Оглушённый, мотая головой, сел в машину. Шум в ушах значительно усилился после проклятой процедуры.

В палате застал посетителей: на стульях возле кровати Массимо молча сидели мужчина и женщина, оба в чёрном. При виде Коки встали, представились на ломаном немецком:

– Сестра от Массимо!

– Зять!

Сам Массимо хмуро лежал на постели. Обиженно пробурчал:

– Ригатони от маммы не принесла! – и плюнул в сторону женщины.

Родичи худы, унылы, темны. Зять молчал, а сестра с жалостью спросила:

– Он вам сильный беспокоится?

– Нет, он о’кей. Всё мамины ригатони вспоминает.

Сестра выразительно сложила ладони под щекой и украдкой указала на траурный креп на шляпе мужа. До Коки дошло: мамма теперь готовит ригатони на небесной кухне, где-нибудь в чистилище, что от Массимо явно скрывают.

Он извинился и вышел, чтобы не мешать их разговору, – мало ли какие дела у калабрийцев? Может быть, вообще этот Массимо – дон мафии и прячется тут от полиции? Хотя вряд ли такой дебил может быть доном! Кто будет его рыги и пуки терпеть? Или явится в ресторан на собрание коза ностры в ночной пижаме, шапке и тёплом шарфе, давеча в них на эрготерапии важно, как фараон, сидел… Сейчас недоволен, что ригатони нет… И маммы нет… Эх…

Так Кока помаленьку осваивался в клинике. Никуда особо не ходил, только иногда раскрашивал восьмикрылого лебедя или посещал молодую психологиню, похожую на Люси. У него даже было своё место в углу. И пока она рассказывала, отчего возникают страхи и как они переходят в неврозы, он смотрел на её подвижные круглые ягодицы, красные губы, и мысли опять сползали на этих двух женщин: мать Франсуазу и дочь Люси…

Гром грянул, когда в руки матери попали телефонные распечатки с номерами звонков: разговоров по Кокиному номеру велось много больше, чем раньше. Вот тут её, матери, короткие звонки (она обычно назначала свидание – и всё), а тут – длинные, очевидно, дочери (кого же ещё, не папа́ же?). Когда она спросила об этом Люси, та стала наивно отнекиваться, что только раз звонила дяде Коке, чтобы спросить, где купить масляные краски, – им по рисованию задали пейзаж с натуры.

Вопрос удалось как-то замять, но Франсуаза явно что-то почуяла, затаилась, стала чаще звонить, проверяя, дома ли Кока́. В разговорах с ним называла дочь “противной строптивицей”, а дочь ругала мать “злой стервой и ведьмой”: только приказывает и орёт! А папа́ вообще, кроме как оплеухами, с ней не разговаривает! Шли бы они оба к чёрту! Она тут жить всё равно не останется! Сбежит после школы куда глаза глядят! В Руан, например! Там подруга в кафе работает, обещала устроить!

Они встречались с Люси около двух месяцев. За это время все препятствия были благополучно удалены, и они вполную наслаждались друг другом.

Иногда она недоуменно качала кудрявой головой:

– Почему люди расстаются, если им хорошо друг с другом?

Кока морщился:

– Жизнь разводит. Мысль мужчины прёт туда, где новое, интересное. Где всё известно, там нет места для фантазии, хозяйки секса. Охотник не может всегда стрелять одну и ту же дичь, рыболов – ловить одну и ту же рыбу. Два-три года при хорошей погоде любовники могут продержаться, если их удерживает только секс. Если любовь, то люди живут долго.

Как-то раз Люси не пришла на свидание. Потом совсем пропала – сама не звонила, а к ней Кока звонить опасался: телефон стоял в холле и отовсюду прослушивался. Если не звонит – значит, не хочет встречаться. Он мучился, ревновал. Наконец умудрился поймать её по телефону.

– Люси! Почему не звонила? Что случилось? Обиделась?

– Нет. Наоборот. Я всё время думала о тебе. Боялась звонить, думала, ты злишься, что я на последнее свидание не пришла.

– Я злюсь, что ты пропала! Надо позвонить. Зачем человека мучить? Или ты нарочно это делаешь? Издеваешься?

– Нет, что ты! Я перед сном о тебе вспоминала.

Кока разозлился:

– А я сна не имею! Две недели с телефоном не расстаюсь! На твои окна смотрю! Всё жду звонка как болван!

Но её тихий вопрос “Когда встретимся?” сразу притушил в нем раздражение.

– Завтра. После уроков буду ждать в нашем месте.

Потом Люси опять пропала. Мысли о ней волнами расходились по телу, ныли в коленях, дырявили ступни, стремясь наружу и не находя исхода. Он не выдержал, позвонил, застал её одну. Выяснилось, что она теперь “ходит” с одним парнем с дискотеки, не может же она этого парня обманывать?

Кока взъярился:

– Ах, так? То сделай меня женщиной, то встретила первого встречного – и прощай, спасибо за учёбу, гуд бай?! Так?

Он предложил всё обдумать и встретиться в понедельник.

В доме мясника-француза Люси молчаливо и покорно ела бутерброды, слушала внимательно и серьёзно, не перебивая, как хитрая ученица, которая нашкодила и знает, что надо переждать брюзжание и нотации. Вот только поглядывала исподтишка на часы, и Кока понял, что она уже всё решила, – недаром по телефону было уточнено: “Только встретимся, и больше ничего”.

Когда же он, как всякий жалкий отвергаемый, попытался выяснить, что же конкретно произошло, что за парень, – то получил простой, как мычание, ответ: она познакомилась с ним на дискотеке. На язвительный вопрос, любит ли она уже его, или ещё нет, ответила серьёзно:

– Ещё не знаю. Ничего пока не было. Мы только обнимались в парке. Ну, и другое немного, сам знаешь… Давай переждём две недели. Не сердись, – примирительно добавила, расстёгивая блузку…

Больше он Люси не видел – она уехала в Руан, учиться дальше. А Франсуаза оставалась рядом и никогда не подводила, хотя с некоторых пор Кока стал подозревать, что она завела себе ещё одного любовника, про запас, на всякий случай.

Кстати, когда он, в припадке откровенности, поведал в общих чертах Лясику эту историю, тот заявил:

– Ну и что? Они тут все с тринадцати лет трахаются! И Богоматерь была пятнадцатилетней, когда за рогатого плотника вышла! Пророк Мухаммед вообще на десятилетней Айше женился! А великий Тютчев? Всю жизнь был влюблён и в мать, и в дочь Денисьевых. Про Набокова уже и не говорю…

Ну, если Тютчеву и Набокову можно, то чем Кока хуже?

От любви к Люси в душе осталось дуновение счастья: повеяло – и исчезло, нет его! А после матери Франсуазы – нелепое “Кока́”, копоть похоти, горстка угарного пепла…

21. Вертопрахи вертихвостки

С утра, ещё до лекарств, в палату явился пастор – старенький, худенький, щупленький, с длинным носом, в чёрной, наглухо застёгнутой рубашке с белым воротничком.

– Я пастор. Вы хотели со мной поговорить? Исповедаться, так сказать?

Кока, как обычно по утрам в плохом настроении, угрюмо ответил, что тут какая-то ошибка, он никого не вызывал. Он вообще православный, ему нельзя с католиками общаться.

– Общаться могут все люди между собой. Вот, у меня в плане стоит: “Гам-ре-ке-ли”! Вы же веруете в Христа? Это главное! – наставительно заметил пастор.

Что отвечать?

– В Христа я верую, а вот во всё остальное… Природа… Фауна… Кто это всё создал?..

– Что именно – людей или зверей?

Кока удивился:

– А люди разве не звери? Не принадлежат фауне?

– Нет! Человеку подарил сознание Господь Бог, – поджал губы пастор, с опаской поглядывая на Массимо в ночной пижаме (тот насторожился, как всегда при виде незнакомых людей).

– Да? Сознание? Бог? – скептически возразил Кока. – А почему Господь Бог заставляет всё живое день и ночь убивать и пожирать друг друга? Почему не дал всем всё? Почему у рыбы-привидения прозрачный череп и четыре глаза?

– Какая рыба? Какое привидение? Вы видите призраков? – Пастор в замешательстве тёр сухие лапки.

– И привидения, и призраков! Каждую ночь! Вот скажите: почему этот якобы добрый и умный Бог так устроил в природе, что если не убьёшь и не сожрёшь ближнего своего, то сам сдохнешь от голода? Почему всех не сделал вегетарианцами? Сам говорит: “Не убий”, – и сам строит систему так, что, если не убьёшь, не проживёшь, отчего все живут в страхе и боязни… А? – разошёлся Кока.

– На то мы и цивилизованные люди, чтобы не убивать. Нам незачем убивать, у нас всё есть, – неуверенно бормотнул пастор.

– Сколько люди убивают друг друга – никакому крокодилу не снилось! В теорию Дарвина вы, надеюсь, верите? – пошёл Кока с ферзя. – Мы ведь такие же звери, только ручные, дрессированные, одомашненные. У нас клыки обломаны и когти стёрты, мы уже сырое мясо не едим…

Пастор оглянулся почему-то на Массимо (видимо, когти и клыки в его сознании больше подходили лохматому калабрийцу). То ли в шутку, то ли всерьёз спросил:

– Вы уже съели сегодня кого-нибудь?

– Нет. Завтрака ещё не было! Вот его сегодня съем! – Кока кивнул на соседнюю кровать. – Моего самого-самого ближнего! Видите, какой жирненький?

Массимо, напуганный вниманием и громкой речью, вдруг основательно и протяжно, по-ослиному, рыгнул, что заметно напугало пастора; он вздрогнул и даже слегка отпрянул, косясь на небритую тушу в ночной пижаме.

А Кока продолжал:

– По сути дела, я агностик, меня так бабушка воспитала. Никто ничего точно не знает. Кто создал время и пространство? Тоже Бог? А где он сидел, когда создавал пространство? Значит, до пространства было уже где-то какое-то уютное местечко?.. И сколько времени он создавал время?.. Ведь на это тоже нужно время!.. – Вспомнил разговоры амстердамских психов, его понесло. – Вселенная, говорят учёные, возникла четырнадцать с половиной миллиардов лет назад, каким хреном они это измеряли? А что было за десять минут до этого внезапного возникновения? Что за бред про Большой взрыв? Откуда материал для звёзд и планет? Из какого склада привезён? И кто завскладом? И сколько их, этих звёзд? И где их конец? И как может Вселенная расширяться? Значит, есть куда расширяться, есть пространство, куда бо́льшее, чем Вселенная?

Пастор слушал, открыв рот.

А у Коки, как всегда от рассуждений о Вселенной, закружилась голова, стало мерцать в глазах и подташнивать. Он замолк, сел на кровать.

– Этого всего нам знать не суждено. Одному Богу известно. Счастливы только птицы небесные. Смысл живой жизни – жить! И быть покорным Богу! Звери смирились со своей участью, принимают мир, каков он есть, и человек должен смирять свои греховные мысли. В любом случае надо жить по законам Христовым, – примирительно произнёс пастор (очевидно, памятуя, что больным нельзя перечить).

Кока ответил, что он так и живёт: никого не обижает, не трогает, не кусает, не ругает, не грабит, не беспокоит, не убивает и не каннибальничает, только в детстве иногда бабушку обманывал и таскал из её кошелька мелочь.

– Вот и все мои грехи! А их, между прочим, Христос уже искупил, все наперёд! Так что я безгрешен! И выдумывать себе бога и ползать перед ним на коленях я не намерен! Никто ничего не знает! И я тоже ничего не знаю! И вообще, всякое знание есть печаль! И почему так несправедливо устроено: одним – сила, ловкость, когти, клыки, острые клювы, зоркие глаза, чуткие уши, мягкая поступь, бесшумный лёт, а другим – шиш с маслом, ничего, кроме дурацких рогов и бесполезных копыт?.. Разве это справедливо?.. Отчего такое небратолюбие?.. И зачем требовать от людей того, чего нет в природе?.. Если Бог не удосужился создать разумное, доброе, справедливое нечто, то чего можно от людей требовать?.. И я буду жить, как я хочу, а не как мне велит какой-то неизвестный персонаж!..

Пастор уцепился за последнюю фразу.

– И замечательно! И великолепно! Так и живите дальше! Моё вам благословение! Но учтите: с Богом жить легче, ибо есть к кому обратиться, на кого опереться, кому пожаловаться, кого попросить, у кого найти защиту. А без Бога человек – гол, бос, наг, сир, один на один с жизнью. Даже если вам не верится – верьте! Человек без Бога – что корабль без руля и ветрил! Его носит где попало, пока он не угодит в омут или воронку…

– А что было раньше – яйцо или динозавр? – запальчиво ляпнул Кока.

– Раньше был Бог! – наставительно сказал пастор, нервно оглядываясь на Массимо (тот с подозрением следил за пастором бизоньим неподвижным глазом).

– Как у вас легко получается! О чём ни спросишь – всё сотворил Бог! Лихая отговорка!.. Если уж верить, то как индусские джайаниты – во всем живом есть чья-то душа, никого нельзя убивать, ни мухи, ни слона!

Пастор насторожился.

– Это ересь! Душа есть только у человека, а у зверей – инстинкты!

Кока скорчил сомнительное лицо.

– Да?.. Во-первых, у человека тоже есть инстинкты – как жареный петух в задницу клюнет, так инстинкты и попрут наружу! А во-вторых… Вот волки и лисы выбирают себе пару на всю жизнь – что это, как не любовь?.. А материнское чувство зверей?.. Это как?.. Как любить без души?.. Как без души защищать своё чадо, иногда жертвуя при этом жизнью?.. Когда один буйвол бросается на помощь другому, на которого напала стая львов, – что это, как не дружба?.. Буйвола-спасителя не останавливает даже генный инстинкт страха перед львами – он кидается на них с мужеством смертника!.. Разве такое возможно без души?.. Инстинкт гонит буйвола прочь от львов, а душа и дружба заставляют переть на них буром!..

Пастор растерянно молчал, теребя полу пиджачка. А Кока не успокаивался:

– А в-третьих, ваши христиане до шестого века не могли решить, человек ли женщина, и есть ли у неё душа, так как сотворена она из бездушного ребра Адама! Кажется, Маконский назывался тот собор, где наконец решили, что женщина – человек и обладает душой!

– Господи, да когда это было! И откуда вам про собор известно? Вы кто? Биолог? Историк? – удивился пастор.

– У меня бабушка профессор, дедушка – академик, папа – доктор наук, а сам я астроном, – нагло соврал Кока, заходясь от собственных слов. – Какой смысл создавать систему, где царит девиз “Хочешь жрать – убей и сожри, не то сам подохнешь от голода”, и при которой половина рождённых существ погибает в лапах хищника, не успев открыть глаза?.. В чём смысл рождаться оленёнку, если его через полчаса, не успевшего на ноги встать, раздирает леопард? Только чтобы послужить утренним завтраком для предатора? Не успев увидеть свет – умереть в муках? В чём тут секрет? Или секрет в том, что никакого секрета нет, и главное правило жизни – нет никаких правил? У антилопы свои проблемы, у леопарда – свои, их пути случайно скрестились и окончились плачевно для антилопы? А зачем рождён леопард? Чтобы убивать живое? Где вообще здесь величие замысла? Нет, жизнь – это лишь преддверие смерти! Бездна, где в итоге окажутся все живые существа!

Пастор шаг за шагом отступал от Коки. А тот закончил так:

– Если б я был Богом, то устроил бы мир счастливый, где всегда светит солнце, люди и звери живут в согласии, питаются злаками и плодами, нет хищности и крови, а только любовь, нега и радость. Что имеем вместо этого?.. То-то же!..

– Скажите пожалуйста! – умилился пастор. – Вы очень хороший молодой человек! Живите так, как считаете нужным! И если будете мух беречь – очень хорошо, это идёт в копилку добра. Аминь!

– Аминь! – отозвался Кока, понимая, что разговор не имеет смысла.

А Массимо, встревоженный опасным словом “аминь”, заурчал, слезливо сморщился и с протяжным нарастающим воющим треском испустил газы.

Пастор отскочил к двери и поспешно покинул палату, Калабриец, добавив пару мощных ослиных рыгов с харкотой, прохрипел:

– В Японии есть слепой зверь… У него вместо задницы – большой глаз… Он задом ходит… вперёд смотрит… – И полез из кровати, начал напяливать на ночную пижаму плащ, шапку, шарф.

– Далеко собрался? – удивился Кока. – Сейчас лекарства, завтрак.

Но Массимо важно поднял волосатый палец:

– Он сказал – аминь! Надо в церковь идти! Эрготерапия! Психосоматик! – и попёр из палаты неизвестно куда (все кабинеты закрыты до девяти).

Обычно до завтрака, пока смазливая уборщица гремела вёдрами, Кока сидел на потёртом кожаном диване возле автомата с водой, куда волей-неволей вылезали все психи со своими бутылками, и, как всегда по утрам, печально думал о том, что память подводит: имена и даты, которые раньше выскакивали сами собой, теперь ускользают, таятся, прячутся. Мысли выползают туго, как енот после спячки, и, кое-как натянув на себя что попало из слов, заваливаются набок, затихают. Голова полна шума. Развлечений мало: выпить воды, пописать, съесть обед. И ждать ночи, чтобы вырубиться и, может быть, посмотреть какой-нибудь сон. А как хочется на вечеринку, где весёлые здоровые люди пьют коктейли, слушают музыку, ухаживают за женщинами!.. Увы! Некуда себя приткнуть. Да и впереди ничего не светит. Как жить? Что он может дать людям? Что есть в нём такого, чего нет у других, но что им нужно? Инженер отдаёт знания, дворник – трудолюбивую метлу, врач и вор – ловкость пальцев, рабочий – крепкие мускулы, художники расплачиваются с несносной жизнью картинами, скульптурами, стихами и прозой… А что может он? В офисе сидеть, бумажки перебирать? Чертежи чертить? С каской по стройкам бегать? Там своих бегунов достаточно, только камни таскать и предложат…

Стало горько: в его годы у людей бизнес, деньги, дома́, семьи, мечты, поездки, дела, – а у него? Ничего! Один беспросветный беспрерывный поиск наркоты! Конечно, такими мыслями – кем быть? – подростки заняты, а не те, кому за двадцать пять, но что же делать, если до сих пор не устаканил свою жизнь, как и Рыжик Арчил… “А там что случилось? – вдруг всполошился он. – Получил ли Сатана выкуп за Арчила? Не устроил ли там побоище? Что с Лудо и Ёпом?”

Он со вздохом одёрнул себя, перестал думать о дурном, как советовала вертлявая психологиня.

Вот шествует за водой жирная негритянка-Будда, клацанье летит впереди неё. За ней тащится пугало в семейных трусах и вьетнамках. Следом – толстяки, подтягивая широченные шорты, шлёпают наплывами жира при ходьбе. Каменщик и Кармен идут тихо, как хищники (они Коке не нравились). Когтистый Стефан с книгой, босиком. Баба-сумка наполняет несколько бутылочек водой, прячет их в торбу, опасливо озираясь, – не хотят ли отнять? Шагает, печатая шаг, баба-солдат, грудь навыкат. Плетётся по стене библейский старец в белом саване, за ним – кривой с тиками. Какие-то особи на дрожащих ногах, не видные в другое время, тоже выползают на водопой…

Кока видел, что в отделении лежат не только психически тронутые. Как-то во дворе Кока разговорился с Каменщиком, суровым мужиком с крепкими руками. Тот сказал, что сидит за пьянку. Он на самом деле крановщик, на работе уронил огромную болванку, зашиб людей (но не до смерти), был выпивший, и суд присудил ему или год тюрьмы, или лечение от алкоголизма, что он и выбрал. А Кармен попала за бродяжничество – мать выгнала её из дому, она полдня сидела на остановке автобусов, пока люди не позвонили в полицию, а та доставила Кармен сюда. Почему бродяги должны сидеть вместе с психами, невротиками и шизоидами – непонятно.

Появилась новая пациентка – бабища в летнем красном сарафане с огромными бюстом и крупом. Она громко ругалась с доктором Хильдегард, грозила ей тюрьмой и требовала адвоката.

Вечером за ужином она со своим подносом уселась напротив Коки, долго смотрела в упор, сказала зычным басом:

– Я вижу, вы приличный человек. Давайте познакомимся! – и так хищно взглянула, что тот, похолодев, глупо пробормотал:

– Зачем?

– Как зачем? – удивилась дама. – Мы могли бы вместе гулять по лесу! Собирать цветы! Сидеть у водопроницаемых водоёмов! Путешествовать в дальние страны! На Цейлон, например, или в Индонезию! Разве не прекрасно?

“Всё ясно”, – подумал Кока и, отговорившись тем, что лучше им познакомиться завтра, поспешил уйти, хоть дама трубно и зло кричала вслед:

– Куда вы? Это невоспитанно! С вами дама разговаривает, а вы?

“С моим врагом пусть такая дама беседует!” – прятался потом от неё Кока, но она скоро напрочь забыла о нём и во время обеда стала донимать библейского старца – тот мало реагировал, тщательно пережёвывая пищу, поднимая на неё слезящиеся глаза и пытаясь понять, кто это и что ей надо. Перспектива собирать с дамой цветы на лужайке и путешествовать по Цейлону его явно не прельщала.

Но библейский старец оказался не так уж прост. Как-то в отделении появились три весёлых холёных парня в дорогих новых спортивных пижамах, с полными сумками вещей. Втроём заняли одну палату. Вышли на ужин, стали смеяться, толкаться, лезть без очереди, опрокинули тарелку с сыром на девушку в каталке. И тут старец громко и ясно сказал:

– Ведите себя по-человечески, а не-свински! Здесь люди, а не звери! – И парни как-то сразу сникли, позабирали тарелки в свою палату, откуда долго звучал их глупый смех, а Каменщик шепнул Кармен:

– За наркоту этих ослов сюда, видно, пригнали! Обкуренные, что ли?

Парни в холл почти не вылезали, забрали шахматы и домино, из палаты целыми днями слышался стук костяшек и регочущий смех. На приём лекарств тоже почему-то не выходили. Пили, что ли, свой каннабис? Вечерами они оккупировали малую игровую комнату, где в голос гоготали неизвестно над чем. И даже прогнали рыгающего Массимо, забредшего туда взглянуть, не варят ли там тайком ригатони.

Парни исчезли так же внезапно, как появились, и брат Фальке кратко объяснил, что это друзья доктора Кристофа, а почему они тут были, он сказать не имеет права.

– Закон есть закон! Его надо исполнять!

А Коке вспомнились крики Лясика: “Закон для нас, совков, с самого детства пустое место, кое надо уметь безнаказанно обходить, обманывать, нарушать!”

С негритянкой-Буддой случился конфуз. Кока, оба толстяка, Дитер и Вольф, и негритянка смотрели телевизор. У негритянки тряслась голова, зубы стучали, словно ложечка в стакане в поезде. Показывали орангутангов на Борнео. Дитер вполголоса сказал, что наша негритянка – копия альфа-самки, что крушила всё на экране, а Вольф добавил что-то про большое сходство обезьян и негров (о чём думают, но не говорят вслух все белые). Негритянка, тяжело поднявшись со стула, проклацала на чистом немецком:

– Сами вы белые обезьяны! – и важно удалилась, крутя крупом, как у зебры.

Толстяки прикусили язык – за такое можно в Германии немалый штраф схлопотать (потом выяснилось, что фамилия негритянки – Мюллер, и она тридцать лет живёт в Германии).

Вообще, все ли пациенты понимали немецкий – неизвестно. От некоторых Кока не слышал ни слова ни на каком языке. Когтистый Стефан-поляк говорил явно плохо. И каракатица ругалась только на русском. Кто были остальные – неведомо.

Как-то раз он сидел на водопое. Вдруг в холле появился человек в плаще до земли и фуражке, похожий на курьера из ада у Лясика. “Это что? Откуда? За мной?” – испуганно пронеслось в голове. Но нет – человек оказался посетителем, мужем бабы-солдата. Она замедлила свой мерный ход по коридору и покорно села с ним за столик. Муж вытащил из кармана длинную плитку шоколада Milka. Баба-солдат начала, как по команде, есть, а муж любовно снимал с неё кусочки фольги, которую она выплёвывала куда попало.

В другой раз с утра переполох: украли торбу у бабы-сумки! Она рыдала до истерики, пока брат Фальке не нашёл торбу засунутой в бачок унитаза (видно, это место показалось ей самым надёжным для сохранности).

Поздно вечером – опять суета: санитары на каталке привезли в закрытое отделение мужика, который орал и пытался соскочить. Брат Фальке сказал, что это больной всем известный, он то буйный, то тихий.

– Когда тихая фаза – у нас в открытом отделении лежит, когда буйная, как сейчас, – в закрытом.

Оттуда же, из закрытого отделения, повадился приходить к телевизору какой-то Себастиан в роговых очках (его почему-то пускали). Но хоть и в очках, он вызывал тревогу: каждый раз спрашивал у Коки, нет ли сигарет, нет ли денег на сигареты, на что Кока твёрдо отвечал, что он не курит и денег на сигареты у него нет (и правда, курил он мало, дружки даже удивлялись: как приход принимает без доброй сигаретной затяжки?). Тип кривился, но молча отходил.

Себастиан являлся регулярно, со всеми заговаривал, просил сигареты, клянчил, а то и требовал деньги, и Кока, завидев издали роговую оправу, уходил в палату, предпочитая переждать визит незваного гостя. Неизвестно, кто это такой, почему он в закрытом? Значит, опасен?..

Он решил схитрить и наивно сказал брату Боко, что боится этого человекаа в роговых очках:

– Он мне известного киллера напоминает.

Но брат Боко его успокоил:

– Он не опасен для других. Попытка самоубийства. Суицидники в закрытом у нас лежат. К концу лечения некоторых отпускают погулять. И вы бы там лежали, если бы сказали доктору, что имеете подобные мысли. – После чего Кока почему-то перестал опасаться Себастиана, хотя следовало бы поступать наоборот – ведь если он себя хотел убить, то и другого не пожалеет?..

Кока уже раз оказывался перед лицом смерти – под дулом пистолета. Жарким, жгучим летом он с соседом Нукри зашили на Руставели близняшек-двойняшек – те работали манекенщицами в Доме моды на Воронцове, были симпатичны, хохотливы, подвижны, имели прекрасную осанку, круглые груди, отчего Ко-ка называл их “дойняшками”. Нукри больше помалкивал, Кока плёл о Кафке и Камю, модных тогда в Тбилиси.

После двух-трех встреч парни решили, что хватит ездить, пора и на хату пригласить, с коньяком и дурью, но двойняшки опередили их и сами пригласили в гости – на свой день рождения.

Плотно снаряжённые бутылкой коньяка, шампанским и пакетиком небесно-зелёной дури из Азии, они явились по адресу в Сабуртало[136].

Девушки щебетали, накрывали на стол, наливали, угощали. Уселись за сладкий стол: пирожные, торт, сладкий хворост, фрукты. Пошла беседа, чоканье, переходящее в брудершафты. Пустили мастырку. Всё шло по нарастающей.

И вдруг в дверь зазвонили, застучали, заколотили.

Девушки повскакивали.

– О! Неужели Бухути? Не открывай, прошу! Он убьёт меня! Откуда он узнал? – просила одна другую, та в панике отвечала:

– Как не открывать? Дверь выломает! Что, не знаешь его?

Кока и Нукри сидели молча. Этого ещё не хватало! Говорил же Кока – надо на свою хату приглашать, а не в чужую переться! Нет, день рождения!.. Вот пожалуйста – празднуй с каким-то диким Бухути!

Появился мрачный детина в кожаной куртке, с обвязанной головой и букетом роз. Отдал цветы и грозно навис над столом:

– Кто такие?

– Товарищи, – ответил Кока, а Нукри добавил:

– По работе.

– Что, тоже жопами виляете, моды показываете? – осклабился детина. – А? Педрилы?

– Мы в дирекции работаем, – спокойно ответил Нукри, бледнея и украдкой ища глазами на столе что-нибудь острое или тяжёлое. – День рождения! Пригласили!

К детине подскочила одна, стала его уговаривать:

– Ну, Бухути, успокойся! Что ты? Это по работе! Коллеги! Ну что я, друзей позвать не могу? Один – инженер, другой… тоже…

– Инженеру что надо в Доме моды? – не успокаивался Бухути, переводя бешеные глаза с Коки на Нукри и, казалось, что-то обдумывая.

– Крыша протекла, – брякнул Кока, а вторая манекенщица тихо шепнула ему:

– В голове у него железная пластина, потому нервный! – И Кока подумал, что при заварухе надо дать ему как раз по этой пластине (они уже порядком выпили, и страха не было, даже наоборот).

Детина вдруг выхватил из-за пазухи пистолет, взвёл курок, взревел:

– А ну встать!

Гости остались сидеть. Хозяйки взвизгнули, отскочили, кинулись издали увещевать детину, а тот, переводя дуло с Коки на Нукри и назад, опять приказал:

– Встать, кому сказано!

Нукри побелел. Кока делано-равнодушно развернул пакетик с анашой:

– Дорогой Бухути, лучше ты присаживайся к нам! У нас хорошая дурь есть! Азиатская! Такую в Тбилиси не достать! У тебя, случайно, папирос нет? А то бомба-дурь есть, а забить некуда…

– Ва! Анаша? – обомлел детина, деловито спрятал пистолет и подсел к столу. – Давно не курил! Нет хорошего плана в городе!

– Нет ни хорошего, ни плохого, – миролюбиво согласился Кока. – Забей в сигарету, если можешь! – развернул он пакетик.

Девочки побежали греть хачапури.

Бухути забил два косяка. Начали курить, выяснять, кто кого в каком районе знает, с кем водится, где что можно взять.

– Говорят, у Чарлика на ТМК ханка есть.

– Негодная, говорили. И мало приходит.

– Когда много приходило? Всегда мало. Это Тбилиси, не забывай. Хорошая дурь всем нужна, а где она? Появится барыга – его или бандиты ограбят, или хулиганы кинут, или богатеи всё разом скупят.

– Денег у людей полно, а приличного кайфа не найти…

– А что у тебя с головой?

Бухути поведал, что в драке на Кукийском кладбище его ударили ломом, пробили череп, он даже не успел выстрелить. Врачи осколки вытащили и пластину поставили.

– Золотую, наверно? Не жмёт? – шутили, пуская по кругу мастырку, допивая коньяк и наливаясь благожелательностью друг к другу.

Были даже танцы, хотя и не очень весёлые: девушки шептали, что глупо получилось, его никто не звал, он больной, бегает за одной из них, часто сам не зная, с кем в данный момент говорит. А драка на кладбище на Кукии случилась, когда они с друзьями увидели в морге труп их товарища: в глаза и уши были забиты гвозди, а колени просверлены дрелью. Ну, они и накинулись на санитаров, хотя те кричали: как тело на улице подобрали, так и привезли, они при чём?

Обкуренный, как шнурок, Бухути клевал носом у стола, время от времени бросая сердитые взгляды на танцующих, бормоча что-то под нос, допивая шампанское из всех бокалов и доедая остатки торта. Выпереть его не представлялось возможным, на бо́льшее, чем танцы, шансов не было, и они вполне мирно разошлись, хотя на улице Бухути всё-таки сделал несколько выстрелов в воздух с криками:

– Хмерто, мишвеле![137] Авоэ!

Нукри, чтобы успокоить его, сказал:

– Не стреляй! В Бога попадёшь! – На что детина пьяно задумался и покорно спрятал пистолет, поникнув и прошептав:

– Нет, в Бога стрелять не буду, а то он меня в оборотку возьмёт!

Нукри с Кокой усадили его в такси и отправили восвояси, а манекенщиц больше не видели. Да и не хотели. Чего доброго, в следующий раз двинутый ломом Петре или раненый Павле могут не удержаться и спустить курок (возле манекенщиц в Доме моды постоянно тёрлись тёмные типы). Или не будет под рукой миролюбивого гашиша, чтобы обкурить этих ослов до полусмерти, дабы урезать их агрессивные и суперактивные гормоны…

Иногда приглашали на встречу с главврачом. Все сходились в столовой, где пожилой тихий главврач в вязаном жакете и бесшумных тапочках говорил несколько малоразборчивых фраз и спрашивал, есть ли вопросы. Их обычно не было, только иногда кто-нибудь тонким голосом вопрошал, когда его выпустят. Главврач поблёскивал очками:

– Когда надо, тогда и выпустим. Больше вопросов нет? Свободны!

Этот вопрос стал задавать себе и Кока: ломка снята, он опять в норме, сколько тут сидеть?

На очередном палатном обходе на его уклончивый вопрос, когда кончается срок его лечения, кожаная доктор Хильдегард ответила, что надо посмотреть анализы, кровь, дождаться результатов томографии, сделать энцефалограмму мозга, раз у него сомнения насчет головы.

– А что с тиннитусом? Продолжается? Лучше не стало?

– Какое там! Ещё как гудит!

Кока хотел сказать, что боится опухоли, этот страх – как главный шар в бильярде: бьёт прямо в треугольник мыслей, те разлетаются по лузам, а лузы – это ловушки, тупики, сети, капканы! Но сразу прикусил язык – и спросил только: что это ещё такое энцефалограмма?

Доктор Хильдегард спокойно ответила:

– Это вроде кардиограммы, не бойтесь, не больно. Обруч наденут на голову – и всё! – И добавила: – Лучше всего сделать сейчас же, врачи на месте, надо только спуститься в подвал. Вот вам направление.

Хм, там ведро на голову, тут – обруч! Что он, скаковая лошадь? Однако надо идти.

Но одному тащиться лень, и Кока решил взять с собой Массимо. Тот, услышав, что внизу его ждёт мамма с кастрюлей ригатони, оживился, быстро натянул поверх пижамы брюки, шапку, шарф и поспешил за Кокой, шаркая примятыми задниками и спрашивая, не забыла ли мамма посыпать ригатони пармезаном, отчего Коке стало неловко.

– Нет, всё в порядке, – заверил. – Посыпала. Всё положила, орегано, базиликум. Сюда нам!

Он постучал в нужную дверь. На разрешение вошли оба.

Врач, взяв бумажку, назвала Кокины данные, но тот (сам не зная, как и зачем) кивнул на Массимо:

– Это он. Я помог ему прийти, привёл его.

Массимо крутил небритой мордой, оглядывался – где мамма и кастрюля ригатони?

Врач с сомнением покачала головой, усадила его в кресло наподобие электрического стула, сняла шапку и шарф, обрила разовой бритвой виски, поставила присоски, а на его вопрос, где мамма с ригатони, со вздохом сказала:

– Ещё не пришла… – Надела на голову Массимо обруч с проводами, включила аппарат, а сама вышла, закрыла дверь и села возле окошка в стене, через которое виден стул с седоком.

– Что это может показать? – удивился Кока, глядя через стекло, как Массимо важно и неподвижно восседает на электрическом стуле, изредка ворочая глазами в поисках ригатони.

– Может показать склонность к эпилепсии. Если вы душевно спокойны – потоки электрических волн ровные, бесперебойные, а если у вас с головой не в порядке – потоки рваные, дёрганые, путаные.

– А у него какие?

Врач взглянула на экран:

– Общее спокойствие, но сейчас некоторое волнение. Видите? – показала она на экране. – Он кофе пил сегодня?

– Не думаю. Он на обед не всегда встаёт. Лежит больше. Маму ждёт, волнуется.

Врач кивнула:

– Ну да, больной человек, что поделаешь? – И приказала в микрофон: – Откройте и закройте рот!

Массимо стал было оборачиваться: зачем рот открывать, если ригатони не видно? – но исполнил, распахнув пасть.

– Глубоко дышите!

Массимо послушно начал дышать, закашлял, принялся икать, рыгать, харкнул прямо на пол, сорвал гибкие щупальца датчиков, крикнул растерянно:

– Мамма? Мамма?

Докторша засуетилась, побежала к нему, велела одеваться, но Массимо не желал уходить без ригатони. Хорошо, сообразила сказать: мамма позвонила, сегодня не придёт, придёт завтра, что вызвало у Массимо скорбь вперемешку с надеждой – сегодня мамма на работе, ригатони завтра обязательно принесёт!

Кока, стыдясь глупого поступка, увёл его в палату, где боров разделся, плюхнулся в постель и расплакался, по-детски лепеча хриплым шёпотом:

– Мамма не пришла! Не принесла! Мамма не любит меня! Массимо плохой! Очень, очень плохой! Меня надо побить ремнём! Пусть дедушка побьёт, не папа!

К счастью, позвали пить лекарства. Массимо опять стал угрюмо одеваться, не забывая шарф и шапку. Попёр из палаты. А Кока подумал: разве спокойствие царит в душе Массимо? Нет, смятение и бури! Чужая голова – потёмки! Особенно на экране энцефалографа! А ему должно быть стыдно! Но успокоил себя тем, что никакого ущерба Массимо не нанесено. Ну, побрили виски, посидел в шлеме – что такого? Зато в деле у Коки теперь будет записано общее спокойствие мозга, что важно для выхода отсюда – не всю же жизнь слушать массированный обстрел калабрийца?

По вечерам он и Массимо от нечего делать сидели у водопоя и смотрели телевизор. Там, как всегда, – Animal Planet. По экрану сновали стада упитанных зебр и рогатых антилоп, львы, ощериваясь, мчались за ними, рвали на куски и поедали подчас живыми (наверно, не самое лучшее зрелище для депрессивцев и невротиков). И вряд ли психов могло заинтересовать или удивить, что у кондора в глазу примерно тридцать пять тысяч рецепторов на квадратный миллиметр, что змея чувствует запах на вкус и слышит языком, а сова аккуратно сдирает с ежа всю кожу с иголками, прежде чем сожрать.

Реплики зрителей напоминали Коке реплики бабушки, когда они в Тбилиси зимними вечерами вместе смотрели по телевизору “В мире животных”. Видя беззаботную газель, бабушка огорчённо вскрикивала:

– Хватит жрать, дурочка! Спрячься! За тобой гепард крадётся! Обернись! Ну что это? Она что, глухая, не слышит? Так занята своей дурацкой травой! Глупышка! – расстраивалась она из-за дурости газели. – Покоя бедным нету! Воду выпить – крокодил поджидает! Траву пощипать – гепард караулит! Детёнышей не оставить на минутку – тут же сожрут! Что за жизнь?

Если хладнокровный крокодил укромно ждал добычу, высунув из воды пучеглазые зенки, бабушка возбуждалась, жалея буйволёнка, плывущего через реку:

– Быстрее, быстрее! Не видишь, что ли? Гадина прячется в воде! Не отставай! – А крокодил вызывал гневные окрики: – Башибузук! Тебя не хватало! Убирайся! Нацелился, проклятый! Ему лишь бы сожрать кого!

На едкие замечания Коки, что это естественное желание крокодила, бабушка презрительно фыркала:

– Пусть другое жрёт! Буйволёнка жаль! Хорошенький, прямо прелесть! Ему жить и жить!

При виде варанов она замечала, что рептилиям, в том числе и двуногим, свойственна тупая самоуверенность, а хохот гиен вызывал сердитые окрики:

– Какая сволочь! Смотри на них! Чужих детёнышей жрут! Не смейте! Зачем господь породил такую сволочь, как падальщики? Они, конечно, нужны, но отвратительны!

А дикобраз почему-то был источником презрения:

– Какой лохматый! Как чушка! Что, на Авлабаре[138] вырос?

Зато жираф вызывал восхищение:

– Удивительное создание! Поэтичное! Прав Гумилёв – “изысканный жираф”! Они даже дерутся изящно, куртуазно!

Про старого косматого льва говорила, что он похож на пожилого Пушкина, каким поэт мог бы стать, если бы его не убил подлец Дантес. При виде тигра обязательно поминался Виктор Шкловский, сказавший, что у тигра – “лицо пожилого мусульманина”, а Кока замечал, что если львы – это “мерседесы”, то тигры – “БМВ”.

Услышав, что чем больше у оленя рога, тем больше он люб и уважаем самками, бабушка замечала, что у людей наоборот: над рогатыми смеются!

А львицы, указывающие друг другу хвостами, куда бежать, где залегать в засаде, где идти наперерез стаду, вызывали в ней уважение:

– Они хоть и вертихвостки, но труженицы! По пять львят за собой таскать по этой саванне, оберегать, учить!.. А эти наглые самцы только дрыхнут!

Вообще, львы-самцы вызывали у неё двоякое чувство – бабушка и любовалась их величественностью, и осуждала за лень, сонливость и беспардонность:

– Занялись бы чем-нибудь! Бездельники и вертопрахи вроде тебя!

А на вопрос, чем, например, должны заниматься львы, уклончиво отвечала:

– Ну, пусть гнездо строят, жилище, а то ливни идут, а они, как дурачки, под дождём мокнут! Львята замерзают! Не соображают, что ли, пещеру найти, обосноваться! Или хоть под дерево спрятаться. Это царь зверей? Почему медведь может найти себе берлогу и там жить, а львы – нет? Любая белка имеет своё дупло!

– В саваннах деревьев и пещер нет. Львам этого не надо: вся саванна – их дупло. Они хозяева. Кстати, не такие уж они ленивые – постоянно обходят огромные ареалы, охраняя их от пришельцев. Лев не охотник – он воин, страж, защитник! А в другое время – да, поймает мясо, съест – и спать, как воры-законники в тюрьме! – возражал Кока. – Что делает альфа-лев? Защищает прайд, жрёт, что самки принесут, и насилует потом по очереди свой гарем. Его предназначение – охранять прайд и жрать буйволятину, и всё! Да, ещё искать потом воду, чтоб переварить тридцать кило белка, сожранного зараз.

– Вертопрах и вертихвостки! – качала бабушка головой, печалясь, что старый лев изгоняется из прайда, уходит восвояси, но, не в силах охотиться, без зубов, со слабым зрением и дряблыми мускулами, вынужден пробавляться падалью и чаще всего бывает разорван гиенами и шакалами. – Такова участь всякого тирана!

Когда она слышала совсем уж странные вещи, типа того, что антилопы дикдики метят территорию слезами, все кенгуру – левши, а рогатая ящерица может стрелять во врага кровью из глаз, – то разводила руками, пожимала плечами:

– Ну, не знаю, не знаю… Надо верить, да верится с трудом… Как это – слезами метят? Как кровью из глаз стрелять?.. Почему все левши?.. Неисповедимо всё!

Просмотр обычно заканчивался каплями Зеленина, корвалолом, валидолом и выключенным телевизором – бабушка нервничала, переживая за всех тварей божьих, явно выделяя в них тех, кому нужна помощь, кого только ноги спасают от хищной смерти.

Иногда просмотры фильмов о животных вызывали в бабушке приливы учительства, она просила Коку быть предельно осторожным на улице, никуда не ввязываться, после школы идти прямо домой, а не ошиваться возле хинкальной на Вельяминовской (новых названий улиц она не знала, помнила только дореволюционные: “Пойдёшь по Консульской, дальше по Петра Великого, свернёшь на Ртищевскую, дойдёшь до Бебутовской…” Их улица Чонкадзе была для неё Гудовича).

Доказывая необходимость быть крайне осторожным, она почему-то приводила примеры из Античности. Великому трагику Эсхилу на лысую башку орёл сбросил черепаху, приняв лысину за блестящий камень. Мудрец Филит Косский зачах от невозможности решить дилемму: “Если кто-то говорит: «Я лгу», – то ложно или истинно это высказывание?” А философ Хрисипп вообще умер в припадке смеха.

И почему-то часто после таких просмотров она поминала Сталина, которого ненавидела, ругала смердом, босяком, люмпеном, простолюдином на троне, но признавала, что кое-какие понятия у него всё же были – например, когда ему показали программу Первого съезда писателей СССР, он рассердился: “Что это? На девятнадцатый век у вас полстраницы, а на двадцатый – всё остальное? Вы кем себя считаете? Лучше Толстого?” Говорят, что там же, на Первом съезде, Сталин приказал повесить в фойе огромный портрет Шота Руставели, сказав Поскрёбышеву: “Чтоб никто не думал, что я из деревни!” Сталин, похоже, напоминал бабушке какое-то животное, вроде тигра или гиены…

Как-то поздно вечером два санитара привезли девушку поразительной красоты с абсолютно кошачьим лицом: маленький носик, ротик, ушки, две косички, как два ушка. Одета по-дискотечному – в блестящую блузку и джинсы в обтяжку. Ногти обкусаны, лак облетел. Кока слышал, как санитары устраивают её в палате у каракатицы, с которой девушка говорила по-русски.

Когда санитары удалились, она вышла в холл, села в кресло, кусала губы, дёргала головой, что-то шептала. Кока решился спросить:

– Чем-нибудь помочь?

Она на него даже не взглянула.

– Не надо. Я сама себе должна помочь.

– А что вас беспокоит? – продолжал Кока, хотя девушка была явно не расположена к разговору. Но она ответила на его глупый вопрос кратко:

– Кокс. И психоз.

– О! Значит, мы коллеги! Ломка? – оживился Кока.

– Да. И психоз. А у вас что? – Тут только она подняла на него кроткие заплаканные глаза с разводами туши.

– Коктейль. Но ломку сняли… – И он, как старожил, начал рассказывать про семинары и всякие рентгены, однако девушка отмахнулась:

– Я не первый раз тут откачиваюсь!.. Да мне по фигу их семинары! Сегодня с диско пришла, с матерью скандал, она вызвала амбуланс. Продала меня врачам, что на коксе сижу. Теперь вот торчи тут две недели! Нет, я долго не останусь! Ломку сниму – и привет! Ещё эта толстая Наташка в палате! Без умолку матерится, противно! Она психичка, часто тут лежит, – пожаловалась она на соседку-каракатицу в бархатном платье.

– Да, меня тоже ругала. А что за психоз у вас?

Зелёные глаза вспыхнули и погасли.

– Сидишь, что-то делаешь, делаешь – и остановиться не можешь…

– Что, например?

Девушка усмехнулась:

– На Новый год всю ёлку общипала, по одной иголке вырывала… Пока не обчистила всю, не успокоилась. Вот так щиплю и думаю о чём-то, а о чём – сама не знаю, всё пытаюсь вспомнить. – Она вздохнула. – Или платья перебираю, никак не могу уложить: то выну всё из шкафа, то опять засуну. Вот знаю, что не надо этого делать, – а делаю!

Кока начал спрашивать, случайно не кайфарики ли эти медбратья, Фальке и Боко, очень уж бледные и курят много, и не знает ли она, где можно взять хорошей травы. Но она, подозрительно зыркнув, свернула беседу на усталость и неслышно пропала в палате, откуда неслись обрывки воплей кривоногой каракатицы:

– …уй ей в …раку! Эта манд… доктор Хильда наёб… меня! Сбегу к …ни матери! Ну вас всех в пиз…!

Чистя зубы на ночь и глядя в зеркало, Кока ужаснулся: он так оброс, что стал похож на тех горбоносых бородатых гну, из-за которых так переживала бабушка. Неудивительно, что женщина-кошка была с ним неразговорчива и приняла, наверно, за наседку или мента. Недавно главврач на обходе сказал про одного сбежавшего больного: “У него не все чашки в шкафу”. Психи настроены на свою волну, а остальной мир их не касается.

22. Совет аВиценны

Вечерами стало холодно. Кока, получив на складе тёплую куртку, выходил посидеть у пруда в саду.

Двигаются спинки рыб. Стрекозы парят над кувшинками. Где-то тявкает собачонка. По дорожке прыгают птицы, подбирают крошки, которые сыплет им баба-сумка. Жизнь идёт, а он брошен в немецкий дурдом. За что? Но, вглядываясь в себя, ощущал спокойствие. Сейчас он сосредоточен, физически крепок, уравновешен. Нет, надо навсегда разделаться с ширкой, с этой напастью, и заняться каким-нибудь делом, как советовала бабушка: “Мужчина должен иметь в жизни любимое дело, то, что умеет делать лучше всего. Пусть хоть клубнику выращивает или ракеты в космос запускает, но главное, чтоб клубника была сладка, а ракеты – точны! Не обязательно всем быть Микеланджело, чтобы жить счастливо! Да и был ли он счастлив – тоже большой вопрос”. С чем маленький Кока был вполне согласен (разве камень долбить – большое счастье?), хотя удивлённое уважение к скульпторам осталось в нём навсегда после слов о том, что скульптор берёт глыбу камня и отсекает всё лишнее.

Но вот чем заняться? Он уже отсидел свой срок в Горпроекте, возвращаться туда нет смысла. Да и есть ли он ещё вообще, этот Горпроект? Бабушка по телефону говорила, что многие учреждения закрыты, нет денег на зарплату, в городе неспокойно, голодно и холодно, за хлебом очередь с ночи занимать надо, как во время войны, – впрочем, война идёт, полно оружия, шастают шайки вооружённых типов в защитной форме. А сосед Бидзина, продавец, недавно явился во двор в форме хаки и с пистолетом, всем книжечку показал: он теперь полковник армии Тенгиза Китовани[139].

– Чему удивляться? Какова армия – таковы и успехи! – в сердцах итожила бабушка. – Говорят, выпустили из тюрьмы уголовников и тоже влили в отряды. Мародёрство ещё никогда к победам не приводило! Продавцы стали полковниками! Дворники – офицерами! Мой отец, полковник царской армии, прошёл весь путь от низа до верха, пока его не расстреляли проклятые большевики! А эти? Купят книжечку – и готово, полковник!.. Генерал!.. Да чего уж там – сразу генералиссимус!..

Впрочем, бабушка ругала всякую власть, особенно большевиков, которые, по её словам, после переворота попёрли во все стороны, как газы из вспухшей тухлятины, не разбирая, где чьё, – в пожаре мировой революции всё сгодится! Только прокураторы провинций теперь будут называться не наместники, как прежде, а вторые секретари ЦК (первыми были нацкадры). Этого прокуратора совсем не обязательно каждый день по телевизору показывать, но на параде 9 Мая он обязательно стоит рядом с первым секретарём.

– Вон, видишь, на трибуне? Рядом с Василием Павловичем[140]? Это они и есть, главные сволочи! Наши тоже сволочи, но не главные, а эти – главные! Борис Никольский, второй секретарь! Всё под его присмотром происходит! Наш Василий – кукла, пешка в его руках! Все приказы из Москвы идут!

Мысли о выходе из дурдома возникали у Коки всё чаще. Сколько можно слушать ослиное рыгание, хрюканье и канонады Массимо? Ломка снята. Нога зажила. Он в порядке. Можно ехать куда вздумается. И даже четыреста гульденов не потрачены. А что, кстати, с этими гульденами? Да что может быть? Проширяли, наверно… А он, Кока, не хочет больше быть рабом наркоты! Надо уехать в Тбилиси, там всё равно ничего нет, полный голяк… Нет ни света, ни газа, ни воды, и все пьют – что ещё остаётся делать? И ему, Коке, придётся пить. Хотя чем это может закончиться, ему хорошо известно; не так давно он чуть не умер в дороге.

Тем летом он приехал из Парижа в Тбилиси, чтобы доставить бабушке кое-какие вещи (у неё с мамой Этери один размер, и мать пару раз в году посылала бабушке свои вещи, а себе покупала новые). Через две недели – обратный билет. Как назло, бабушка с подругой уехали отдыхать в Боржоми, и Кока остался без присмотра и контроля в летней жаре и пустоте (друзья на отдыхе).

Началось всё с игры в нарды во дворе на пиво. Скоро к пиву присоединилась чача, продаваемая в соседней подворотне. И он подсел на чачу, градусов под шестьдесят пять.

Дни проходили весело. С утра выпивалась гранёная стопка жидкого огня – и солнце вспыхивало ярче! И небо окрашивалось ярко-синим! И воробьи принимались чирикать веселее! И внутри всё зажигалось!

К двенадцати часам являлись соседские парни. Играли быстро несколько партий, чтобы выяснить, кому бежать к старухе Маро за бутылкой, кому – за хинкали, а кому – за пивом. И пошло-поехало до вечера! Дым коромыслом, нарды, карты, музыка, телевизор, прогулки до хинкальной, стычки на улице, пьяные разговоры до утра, благо чача доступна круглые сутки: старуха Маро страдала бессоницей, из-за чего постоянно лежала в полудрёме на кушетке и в любое время выдавала бутылку из окна уборной, где прятала свои запасы от милиции. Впрочем, участковый Гено сам иногда покупал у неё выпивку, зная, что чача чистая, домашняя, гонит её в деревне сын Маро, прилежный Пармен (бородатый и кряжистый, в серой шапочке, он часто приезжал из Кахетии на разбитом “москвиче”, чтобы пополнить закрома матери).

Иногда удавалось вызвонить и выманить кого-нибудь из старых любовниц. Тогда соседские парни изгонялись из квартиры, а комнаты убирались. Девушка приезжала на такси, смущённо цокала по камням, а весь двор, замерев, провожал её взглядами. Всем всё было ясно, смотрели понимающе, а некоторые – и завистливо. Хуже, чем вход, был для девушек выход. Тут уж соседи не могли скрывать ухмылок при виде сбившейся причёски, незастёгнутой пуговицы, размазанной помады или красного от смущения лица. А Кока, наблюдая из-за занавески, каждый раз думал, как, наверно, противно и ужасно быть женщиной: все осматривают твоё тело со скотским вожделением, ты для них не человек, а биомасса для совокуплений (сам Кока, брезгливый с детства, не был любителем мясных оргий – корректный, сдержанный английский секс ему больше по душе).

Так продолжалось две недели нон-стоп. Кока пил “по-американски”: с утра и до вечера, но не понемногу и со льдом, как цивилизованные люди, а как его научили во дворе – полными стаканами и до дна, а то не мужчина.

А на пятнадцатый день пришла пора возвращаться в Париж. Пить нельзя – с запахом в самолёт не пускают. И самое страшное – надо тащить две огромные сумки, набитые чурчхелами, банками с вареньем, бутылками с ткемали, сушёным реханом, специями, пряностями! И сдать их в багаж нельзя – разобьются, надо волочить с собой в самолёт. Лететь долго: вначале из Тбилиси до Москвы, там с аэродрома на аэродром, оттуда в Париж. А у него – алкогольная интоксикация! Отвратительный запах чачи прёт изо всех пор, а воды, чтобы толком помыться, нет – летом в городе, как всегда, перебои. И лететь, часами скорчившись, сжатый со всех сторон!..

Он сидел в самолёте красный от стыда, зашуганный, в последнем ряду, возле стенки туалета, из-за которой то и дело раздавались водопадные утробные звуки спускаемой воды. Пот, дрожь, сопли, на губе вылез огромный герпес, лишив его дара речи. Желёзки на шее вздулись, как у жабы. Люди с передних сидений оборачивались на него, а соседи отстранялись, как могли. Вдобавок в жаре пустили коктейль запахов проклятые пряности! И все знали, что вонью несёт из его сумок, которые он немощными руками, пряча глаза, долго запихивал в отсек при посадке под тихие презрительные разговоры за спиной:

– На эту обезьяну посмотри!

– Чмо болотное!

– Как таких в самолёт пускают!

Эта дорога отпечаталась в его мозгу как нечто бесконечно ужасное, когда он понял, что ад – это лабиринт: идёшь бесконечно, а по бокам всюду – слепые тупики. И главное – ад не кончается! Но всё равно надо брести и как-то жить…

С утра Кока угрюмо уселся играть в шахматы с двухсоткиловым толстяком Дитером – тот всё время трогал и ворошил свои жиры. Это было нестерпимо скучно: толстяк играл плохо, да и Кока порядком подзабыл тонкости шахматного боя. Самое унылое дело – играть в дурдоме в шахматы с полудурком, который путает ходы и всё время говорит о своём геморрое!

“Есть хорошие народные средства: вставить на ночь в анус кочерыжку, или брусок картошки, или зубчики чеснока”, – вспомнил Кока поучения старухи Маро (та, помимо торговли чачей, занималась мелким врачеванием, а геморрой после её чачи беспокоил многих, давая ей два заработка: от чачи и от её последствий).

Но Дитер не слушал, подробно рассказывая о всех этапах своей дефекации, а Кока удивлялся: “Как же под тобой унитаз не крошится? Разве он рассчитан на такие туши?”

Игра была прервана приходом тихой группки студентов-практикантов.

Они беспомощно оглядывались у входа – дальше в коридор их не пускала баба-солдат: стояла, раскинув руки крестом, и что-то угрожающе бормотала, отчего молодёжь пугливо дёргалась и робко роптала. Но доктор Хильдегард, сверкающая кожей и стальными прибамбасами (чтоб, наверно, ослеплять психов, возвышаться над ними, как идол над толпой), выглянула из своего кабинета и прогнала бабу-солдата в палату, откуда та стала злобно грозить невинным практикантам кулаком.

– Утром эта псишка на уборщицу накинулась, – сказал Дитер, делая глупейший ход.

Кока, ставя мат, подумал, что тут от многих надо держаться подальше. Он уже поставил три детских мата и теперь наблюдал за студентами. До чего приятно смотреть на нормальных людей! Он в этом психоцирке отвык от человеческих улыбок, одежды, причёсок, от людей без изъянов.

Тем временем студенты вошли гурьбой в учебный кабинет, где отрабатывались навыки работы с больными. Там – столы, весы, монометры, какие-то белые приборы со стрелками, даже скелет. И три гибких, в человеческий рост, резиновых манекена – им практиканты измеряли давление, делали дыхание “рот в рот” и оказывали другую помощь. Сегодня, видно, пришла пора проверить знания, отточить навыки на живых людях, для чего брат Фальке стал тащить в кабинет некоторых безропотных больных, потому что добровольно идти на эту экзекуцию никто не хотел, зная, что там надо раздеваться догола, снимать вонючие носки и дырявые трусы (некоторые шизоиды принципиально не мылись – боялись, что из душа на них прольётся яд, а из слива может выползти змея, как это якобы уже произошло один раз).

Кока с Дитером бросили играть, стали смотреть телевизор, где показывали, как охотится стая хорьков: окружают оленя, в прыжке кусают его за яйца и член, а потом идут по кровавому следу, пока олень не истечёт кровью и не рухнет, а там уж накидываются гуртом и рвут на кусочки. Диктор отметил, что хищники вообще начинают пожирать жертву с причиндалов и ануса, где есть за что удобно ухватиться, чтобы разорвать брюхо и добраться до лакомой парной требухи.

Потом в холле стали собираться психи. Что такое? Дитер вспомнил:

– В город идут, вчера врачи говорили. Социальная терапия. Я не иду – у меня по расписанию бассейн.

Да. На вчершнем рунде[141] врачи, взяв у всех кровь и тщательно измерив давление пятый раз за день, объявили, что завтра – день социальной терапии, группа больных может поехать на автобусе с медбратьями в город – погулять там, купить, если что надо, и всем вместе вернуться к ужину. Кто не хочет – будет печь торты к ужину.

Кока недолго колебался. Перспектива ехать в автобусе с группой шизоидов и гулять по городу его не прельщала. Оставались торты. Что это может быть – Кока не представлял. Готовить он не умел, с трудом запомнил, как жарится яичница: масло на сковородку кидать до яиц, а не после! Вспомнил историю с сациви во Франции – теперь, видно, пришла очередь торта в Германии.

Наконец собралась вся группа. Баба-сумка надела панамку и боты. Баба-солдат стояла в первом ряду в брезентовой куртке, грудь навыкат. Каменщик и Кармен о чём-то тихо сговаривались. Переминалась в туфлях на каблуках кривоногая каракатица Наташка в чёрном бархатном берете. Рядом – девушка-кошка. Когтистый Стефан, с книгой под мышкой, босиком. Девушка в каталке вместе со своим поводырём. Кривой с тиками. Огромная бабища, любительница водопроницаемых водоёмов и цейлонских цветов, зычно пыталась завести разговор с кем-то в больших наушниках, но тот, похожий на Чебурашку, ничего не слышал и глупо улыбался в ответ.

Фальке построил группу в затылок, а Боко давал указания поводырю, как втаскивать в автобус каталку с девушкой:

– Я с вами еду, не бойтесь! Там есть специальная ступенька, выдвигается, я покажу. В автобусе билетов не покупаем! У меня весь список, я куплю! В городе будем иметь два часа свободного времени!

И молчаливые психи покорно отправились в поход.

Дитер ушлёпал в бассейн. Кока, радуясь, что избежал психоцирка, поспешил в кабинет кулинарии, где педагог по социальной терапии, дородная женщина в украшениях, встретила его словами:

– Сейчас будем печь пирог! Вы когда-нибудь пекли сладости? Нет? Это очень просто! Лучше всего пироги и торты печь в семейном кругу, всем вместе: процесс труда, да ещё с премией торта, сближает членов семьи. Только подождём ещё одного пациента! Он тоже отказался идти в город. Да, домашнее хозяйство – важная составляющая жизни человека! – С чем Кока был согласен.

Другим пациентом оказался двухсоткилограммовый Вольф. От его присутствия в комнатушке сразу стало тесно, и педагог, сама не худого десятка, пробормотав: “Да, места маловато. Но ничего! Распределимся!” – отправила Вольфа к столику, смешивать миксером масло с сахаром, а Коке велела надеть фартук и начала учить, как замешивать тесто. Делала она практически всё сама, ему только иногда командовала:

– Разверните! Пересыпьте! Откройте! Отмерьте! Налейте! Положите!

Вольф тем временем успел загубить миксер, засунув него масла и сахара больше, чем можно. Педагог стала чинить прибор.

Кока попытался взбить белки с сахаром, но только облился противной, похожей на сперму сопливой жидкостью. Это уж слишком! Он сказал, что у него проблемы с желудком, и, не снимая фартука, улизнул в палату, где просидел возле спящего Массимо минут двадцать. Вернувшись, успел застать момент, когда педагог с Вольфом засовывали пирог в печь. На вопрос “Где же вы? Мы уже почти закончили!” молча приложил руку к животу и закатил глаза.

Женщина покачала головой, без слов захлопнула крышку духовки, но подпись свою в картонке поставила – социальная терапия успешно проведена.

Кока сидел в холле, когда явилась из города группа. Все с трудом волочили ноги, тащились еле-еле. Каменщик и Кармен тащили какой-то узел. Толстуха в красном сарафане, любительница цветов и дальних странствий, шла с букетом сорной травы под мышкой, держа в левой руке несколько солёных кренделей, от которых она отламывала и грызла кусочки. Последней ковыляла злая, потная каракатица, переваливаясь на каблуках и зыркая по сторонам; она несла прозрачный пакет, набитый пачками печенья и галет.

Услышав Кокино доброе:

– Как погуляли? – сурово отрезала:

– Не твоё собачье дело! Шёл бы ты на хер!

– Шла бы ты сама! Корова безмозглая! – огрызнулся Кока.

Каракатица уставилась тяжёлым взглядом, заковыляла дальше, буркнув:

– Чтоб ты сдох, падла! – И получила в ответ:

– Чтоб ты три раза сдохла, сука жирная! Обезьяна кривоногая!

Медбратья были злы и встревожены – оказывается, в городе пропала девушка-кошка: ушла гулять, а к месту отъезда, к ратуше, не явилась. Сбежала! Теперь надо заполнять бумаги, вызывать полицию, объявлять в розыск!..

Утром во время приёма лекарств брат Фальке напомнил Коке, что их палата сегодня дежурная.

Этого не хватало!

– Что мы должны делать? – уныло вопросил Кока.

– Что и другие. Помогать при раздаче еды, мыть после еды столы, ставить на них стулья вверх ножками. В подсобке губки, перчатки, тряпки, ведро для мыльной воды, ведро для чистой воды, швабра.

– Что, и пол протирать? Зачем? Уборщица ведь каждое утро убирает? – недоумевал Кока, но брат Фальке строго сказал:

– Так надо! Социальная терапия! – и ушёл за тачкой с завтраком.

Опять эта проклятая терапия! Заколебали! Дежурить! Убирать! Целый день! Тут поносом или запором не отговоришься! Да и партнёр такой, хоть плачь! Массимо иногда с постели на обед заманить трудно, не то что шваброй шуровать или столы убирать, где обычно накрошено, разлито, насорено, залито слезами, а то и блевотиной!

И тут Коке в голову пришла хорошая мысль. Разбудил дремавшего борова:

– Массимо, мамма звонила, сказала, вечером придёт, только ты должен быть хороший мальчик и сегодня помогать убирать! Мы дежурные! Понял?

– Мамма? – недоверчиво воззрился на него Массимо бычьим взглядом. – Кому звонила? Когда?

– Доктору. Доктору Хильдегард звонила. Доктор пришла тебя обрадовать, а ты спал. Не стали будить.

Массимо молча и решительно вылез из постели. Раз мамма велела – надо исполнять. Он хороший, мамму не сердит. Кока посоветовал шапку и шарф не надевать, но боров заупрямился:

– Нет, мамма говорит – всегда надо шапку и шарф!

Так и пошли на шум тележки с завтраком – её катил брат Фальке.

Брат Боко прыснул им на руки из баллончика (хотя руки у Массимо были тёмные и заскорузлые от грязи, никакая дезинфекция не возьмёт), велел снимать подносы с сыром, колбасой, ветчиной, сортировать вилки и ложки, перенести баки с чаем и кофе с тележки на подсобный столик, предварительно расставив там чашки и блюдца в стопки.

С первым баком обошлось. Второй выскользнул у Коки из рук, грохнулся об пол, но Массимо как-то удержал, а Кока перехватил, ругаясь, – не могли полотенце или тряпку дать? Горячо же!

Больные из очереди бесстрастно наблюдали за ними.

После завтрака осталась куча объедков, фольги, пластиковых коробочек из-под джема, кусочков колбасы и масляной бумаги, крошки, лужи, рассыпанный сахар из пакетиков, обрывки, плевки.

Брат Фальке выдал перчатки и тряпку – ею смели всю гадость в мусорное ведро. Протёрли кое-как столы. Настала очередь пола. Массимо стоял, раздумывал. Кока вкрадчиво заметил:

– Мамма сказала, чтоб пол особо хорошо помыл! – И боров, тяжело вздохнув, принялся пихать швабру в ведро, но только расплескал воду, так что Кока счёл за лучшее самому кое-как пройтись по полу для вида, чтоб поблёскивало (благо надзор ушёл).

Тем временем Массимо, пыхтя и рыгая, ставил стулья на столы вверх тормашками. Зачем это нужно – никто не знал. С ножек на столы сыпалась разная труха, но правило есть правило! И Массимо, видно, подстёгивая себя мыслями о душистых ригатони с калабрийскими травами, укладывал стулья ровными рядами.

Всё! Можно основательно отдохнуть!

В обед добавилась раздача: самым немощным надо помогать нести тяжёлые железные подносы, где основное блюдо, для полного понта, закрыто блестящей металлической полусферой. Но тут уж брат Фальке отстранил Массимо: тот постоянно рыгал и отхаркивался, что вызывало тихий ропот среди больных.

После обеда – то же самое, что утром: тряпка, перчатки, протирка столов.

А после ужина они уже и вовсе не старались: врачей и медбратьев нет, медсестра Мелисса болтает по телефону, проверять некому, да и уборщица придёт утром, чего мучиться?

Когда Массимо аккуратно поставил стулья на столы. Кока сбегал к автоматам и купил для него шоколадку, отдав со словами:

– Мамма приходила, шоколад принесла! Вкусный! Сегодня она шоколад приготовила! Сладкий!

– А где мамма? – недоверчиво глядел налитыми кровью бычьими глазами Массимо, кусая шоколад прямо с фольгой и отфыркиваясь от неё, как лошадь от мух.

Кока врал с честным видом:

– Ушла. По делу торопилась. И сказала, чтобы ты душ принял, а то воняешь. И побриться не мешает, зарос, как калабрийский босс в подполье! Людей пугаешь!

Массимо смутился и безропотно отправился в душевую, долго и тщательно брился у зеркала, пережидая мелкие серии рыгов. Принял душ, причём такой кипяток, что волны горячего пара полезли через закрытую дверь в палату. Появился в обширных семейных трусах, но стал нацеплять старую полосатую пижаму, хотя в его шкафчике немало новых вещей.

– Другого нет ничего? – недовольно спросил Кока с постели. – Чистого?

– Нет, мамма сказала – эту пижаму надень!

– Когда это мамма сказала?

– Всегда, – упрямо подытожил Массимо, натягивая пижамные штаны с бахромой и укладываясь в постель.

В этой пижаме он и спал, и ел, и лежал целый день. Иногда, правда, долго смотрел в свой обходной лист, хватал вдруг замусоленную тетрадь, напяливал что попало и сосредоточенно, с видом человека, идущего навстречу опасностям и трудностям, куда-то уходил. Возвращался запыхавшись, со страхом в глазах.

– Кого видел – волка?

Массимо отвечал значительно:

– Тсс! Психосоматик! Там! Надо! – и тщательно прятал в шкаф заветные шапку и шарф, без которых не покидал палаты, ибо мамма велела их носить всегда.

Разгадка оказалась проста: однажды Кока, сидя в холле, увидел, как из палаты стремительно вышел Массимо с тетрадью, решительно двинулся к кабинету эрготерапии, замер у двери, попереминался там минут десять и так же стремительно возвратился в палату. Видно, время от времени его посещает мысль, что надо ходить на процедуры и тренинги, он собирается с силами, доходит до дверей кабинетов – и уходит, не рискнув столкнуться с опасной неизвестностью за дверьми.

Кока проснулся от шума в коридоре: кожаная доктор Хильдегард долго и нудно, как умеют немцы, препирается с толстухой в красном сарафане. Та басом требовала адвоката, доступа к своим счетам, нотариуса, главврача, прокурора, министра или, на худой конец, бургомистра, ибо с ней обходятся не по закону: заблокировали деньги, держат в психушке, в то время как она ничем не больна! Да, у неё страсть к путешествиям, она любит сидеть у водоёмов и собирать цветы…

Доктор Хильдегард отвечала, что её поймали ночью, в лесу, полуголую.

– Вы считаете, это нормально – бродить в ночной рубашке по лесу?

– Ну и что, что ночью?.. При луне гулять приятнее!.. Было жарко, я сняла халат… А какие-то люди накинулись, привезли сюда. За что? Ведь при луне всё такое красивое, серебряное! – возмущалась толстуха.

Доктор Хильдегард сурово отрезала: она известит родных о всех её требованиях, но без их согласия ничего сделать не может, по суду они являются опекунами.

– Только суд может вам всё это обеспечить! Жалуйтесь в суд! Ваше право!

В раздражённом состоянии она вкатила конторку в палату. Кока вскочил с постели. Массимо остался лежать, только в испуге повёл бычьими глазами.

– Дайте, пожалуйста, ваши карты с процедурами! – потребовала доктор Хильдегард, хотя раньше в карты не заглядывала.

У Коки в карте за эту неделю всего три подписи: психологини, эрготерапевта и врача, ведущего семинар по лекарствам (куда Кока сдуру потащился и чуть не умер от скуки: говорилось про что угодно, только не про опиаты или каннабис, это бы Коку разбудило).

Кожаная доктор покачала головой:

– Плохо! Мало! Дайте карту за прошлую неделю!

– Я её выбросил, – соврал Кока (карта спрятана под матрасом, но там тоже всего две подписи из двадцати нужных).

– Как выбросили? – вперилась в него доктор немигающим хищным взглядом. – Вам же тысячу раз говорили – карты сохранять!

– Я не знал… забыл… плохо с памятью… – врал Кока на голубом глазу, хотя и медбратья, и врачи всё время напоминали больным, чтобы те сохраняли карты до конца лечения.

– Да? Плохо с памятью? Как вы вообще себя чувствуете? Прошли страхи? Депрессии?

– Ничего вроде. Абстиненции нет. Чувствую себя хорошо! Всё в порядке! – Понял, куда надо гнуть Кока (ведь психиатр не видит, что творится в мозгу больного, он должен полагаться только на слова самих психов, а что от них услышишь? Плохо, хорошо, нормально. Страхи есть? Страхов нет. Депрессии прошли? Прошли. Суицид не тревожит? Нет. Готово, здоровы). Он уже приготовился к счастливой развязке, нагловато заявив:

– Мне надоело здесь! Когда меня выпишете? Я здоров!

– Я не могу вас выписать! Не имею права! – всё с тем же раздражением ответила доктор Хильдегард. – У вас меньше двадцати процентов посещений! Значит, вы не ходили на семинары и процедуры, не занимались спортом. Следовательно, полностью здоровым быть не можете!

– И что делать? – затрепетал Кока.

– Продолжать лечение. Посещать все тренинги, спорт, эрготерапию, семинары! Да у вас в карте всё прописано! Не первый день тут! – холодно закончила она, махнула рукой на Массимо, пытавшегося встать с постели, и со злым стуком укатила конторку, так и не открыв толстую кожаную тетрадь и бросив напоследок: – Кстати, и ответа из томографии ещё нет!

– Это плохо? – струхнул Кока.

– Нет, это хорошо. Если б что-нибудь обнаружили – тут же позвонили бы.

Кока так и сел. Вот что значит немцев злить! Достала докторшу эта путешественница за ночными цветами! “Недельку похожу куда-нибудь, подожду ответа из томографии, а там посмотрим”, – думал он в замешательстве.

Самым милым и тихим местом был кабинет эрготерапии – туда даже Массимо рисковал заходить, поиграть в кубики. Молоденькая педагогиня не отходила от своего стола, читала книжку, явно опасаясь больных, занятых кто чем: конструкторами, шитьём, рисованием.

Кока раскрашивал очередного сказочного лебедя с восемью серебряно-золотыми крыльями, как у тех бабочек, что пьют слёзы черепах, пьянея от соли. Вообще, для красоты в природе места нет – всё для дела, для чего-то. Это уже люди со своей колокольни любуются львом и испытывают омерзение от мокриц, навешивают ярлыки, а в природе всё разумно и хладнокровно, смерть следует за жизнью по пятам: чуть замешкался – и погиб! Вот бабушка часто поминает Достоевского, слезинку ребёнка, – а чем слезинка черепахи хуже? Если уж жалеть и любить, то ни в коем случае не убивать ничего живого и не отделять братьев наших меньших от братьев старши́х, тем более что животные безгрешны и куда достойнее Эдема, чем люди! И жизнь жука не менее ценна, чем жизнь Моцарта, – вдруг этот жук был гением среди других жуков, а мы его раздавили?! Мы же ничего об их настоящей жизни не ведаем, их языкам не обучены, и что они думают, нам, людям, неизвестно. Но если рыба не орёт и не вопит – это не значит, что ей не больно, что она не страдает! Говорили же недавно по ТВ: для зверей нет завтра и вчера, у них одно вечное счастливое настоящее, поэтому они избавлены от угрызений совести за прошедшее или от беспокойного томления о будущем, чем волей-неволей занят каждый человек.

Он закончил рисование, сидел, смотрел вокруг. Щекастый тип в наушниках пилит по фанере. Баба-сумка, устроившись возле полок, украдкой суёт в свою торбу карандаши, резинки, фломастеры, чужие мятые раскраски. Библейский старец строит пирамидку из кубиков, изредка касаясь их подагрическими пальцами. Баба-солдат угрожающе ворчит на соседку, взявшую без спроса её красный тюбик. И Массимо в шапке и шарфе тут: накладывает кружки и треугольники на картонку. Поднял на Коку налитые кровью бизоньи глаза.

– Психосоматик! По телевизору показывали: в Японии у людей головы вмяты, вот, как миска! – показал руками полуовал. – Там собирается вода от дождя. Если вода прольётся – будет несчастье!

Кока успокоил его:

– Ничего, не бойся, вода не прольётся, японцы умеют держать равновесие, поэтому ходят осторожно, мелкими шажками…

Потом Кока потащился на семинар по депрессиям, хотя сам за собой уже ничего особого не замечал: страхи и тревога не исчезли, но сократились. И аппетит есть. И в штанах всё в порядке. Только гул в голове не смолкает.

Психологиня, как всегда, в обтянутых джинсах и свободной блузе. Сегодня, видимо, она была в лирическом настроении и вместо обычных сухих терминов говорила о депрессиях вполне поэтично (даже самые пришибленные подняли глаза и стали тревожно вслушиваться в её слова). А она сравнивала депрессию то с мышкой, что постоянно шебуршит в голове, перекатывает что-то с места на место, грызёт, скребётся и пищит, то с душевной и психической тьмой, при которой проблемы набухают, как пузыри на воде, душа тычется в эти пузыри, они лопаются, но вздуваются вновь и вновь, то с привидением – взмахнуло рукавами и навело на человека беспомощную, непроглядную тоску, навеяло печаль, накинуло паутину на душу. При депрессии всё вокруг приобретает свинцовые очертания трагедии. А внутри – ощущение своей тотальной ничтожности, ненужности, слабости и бессилия.

Депрессивцы согласно кивали: да, паутина, да, мышка, да, привидение, да, трагедия, всё это они испытывают. Но где же выход?

Кока погрузился было в созерцание её вертлявых бёдер – как вдруг услышал, что отец медицины Геродот учил лечить депрессию настойкой опиума, очистительными клизмами, тёплыми ваннами, массажем и питьём минеральной воды.

Ничего себе!

– Простите, а разве настойка опиума не вызывает привыкания? – невинно спросил Кока.

Психологиня неопределённо ответила:

– Раньше вообще все болезни лечили опиумом! (Что вызвало ропот у депрессивцев, всегда слышавших, что опиум – это страшная отрава.) Сейчас, конечно, хорошо действуют антидепрессанты. У вас какого рода депрессия?

– Мужского, – пошутил Кока. – Как у всех – страхи, тревоги…

– Надо с этим бороться!

– А вы дайте ему настойку опиума – он и будет бороться! – вступил в разговор двухсоткилограммовый Дитер, дремавший рядом.

Но психологиня возразила, что людей как раз и гонит к наркотикам страх оставаться наедине с собой, боязнь увидеть неприглядную правду о себе, ведь наркотик – профи-лжец, враль и фантазёр, он лжёт и веселит, утешает и баюкает, увещевает и льстит, умиляет и улещивает, смиряет, укрощает и примиряет больного с самим собой и социумом, поэтому на жаргоне его иногда называют «лекарством». Но она не стала углубляться дальше в эту тему, заметила только, что Авиценна советовал лечить депрессию с помощью домашних животных. Его правота доказана наукой. Поглаживание собак и кошек вызывает выделение серотонина и стабилизирует давление. Общение с животными спасает от депрессий и даже от суицида, делает человека стрессоустойчивым. Кошки хороши при мигрени, язвах, ревматизме. Наблюдение за рыбками лечит бессоницу. Ну а собаки – кладезь энергии, жизнерадостности, любви и радости, которые передаются их хозяевам.

На позитиве, однако, продержалась недолго – и перешла к своей обычной скорбной песне о снижении желаний, отсутствии аппетита и присутствии запоров, потере сна и появлении ночных кошмаров.

Кока не выдержал:

– Про массажи и клизмы ясно. А чем вообще лечить эту напасть?

На что психологиня торжественно возгласила:

– Об этом я как раз собиралась сказать! Лечение депрессий, помимо лекарств и психоанализа, очень разнообразное! – И начала писать на доске:

свето → музо → арт → танц → трудо → цвето → ароматерапии

А Кока представил себе, что́ будет, если все эти терапии вдруг разом обрушатся на какого-нибудь дебилептика! Вот когда он правда ошалеет! Ведь ему придётся при мигающем свете, под грохот музыки танцевать трудовые танцы в наполненной ароматами комнате с яркими цветными обоями! Недолго и умереть от такой терапии! Ещё дурацкий спорт и блуждание по горам забыла вписать! Нагрузить рюкзак кило под сорок – и вперёд, в горы! Всякая депрессия за пять минут пройдёт после первого подъёма!

Психологиня игриво напомнила, что занятия сексом также стабилизируют нервную систему, ибо наполнение кровью детородных органов положительно сказывается на кровообращении, артериальном давлении и общем тонусе, а Кока вспомнил, как в институте парни говорили, что у мужчины первый раз эрекция бывает в утробе матери, а последняя – после смерти. Ведь всем известно, что отца Лаврентия Берии, Павла, с трудом похоронили: не смогли крышку гроба закрыть – так у него торчал полуметровый смертный член; кое-как сломали, чтобы заколотить гроб. А девственная целка есть не только у женщин, но и у шимпанзе, лошадей, слонов, китов.

– У китихи, наверно, сто кило весить будет!

– Иди и ломай такую!

– Клара Целкин!

– Топором не прорубишь!

– Дрелью и болгаркой надо!

– Или лимонкой подорвать!

23. Пути Господни

Кока сидел у телевизора. Вчера у доктора Хильдегард были выпрошены таблетки “для успокоения”, чтобы приятно где-нибудь прикорнуть. Но где? В палате рыгает Массимо. На улице прохладно, осень в разгаре, ветрено, даже кафе не работает. Остаётся телевизор.

Как всегда, крутился канал про зверей. На сей раз жуки, мокрицы и пчёлы ползали по экрану, а диктор говорил, что мир насекомых куда более страшен, жесток и суров, чем остальная фауна. В этом микромире нет прощения, милости, понимания, а проигравший всегда мёртв и сожран победителем подчистую. Все насекомые – каннибалы. Девиз простой, как у гладиаторов: убей или умри! Известно, что какие-то злобные африканские муравьи даже пытают обычных муравьёв перед смертью, чтобы жертвы выделили феромоны, по которым можно найти их личинки, перетащить в своё гнездо и вырастить из них “рабов”. Словом, всё как у людей – тираны, королевы, воины, грабежи, убийства, пытки, захваты, разоры! Тарантулы жрут богомолов. Богомолы хрустят стрекозами. Стрекозы ловят жуков. Жуки и пауки лакомятся мухами и мошками, а те уж питаются пыльцой и нектаром. Вот эти-то мошки и есть самые истовые и благочестивые христиане! Они точно никого не убивают и не калечат!

Но и злых муравьев-палачей ждёт скорое возмездие: их по одному щёлкает грозный судия – скорпион. Он от своей норы не удаляется, всю жизнь проводя там, где родился, и опустошая всё живое в радиусе метра. Неизвестно от кого полученные панцирь, яд и жало помогают ему не щадить ни братьев, ни собратьев, ни их скорпионышей, ни своих детёнышей.

При виде этой наглой гадины негритянка-Будда с клацаньем и щёлканьем неодобрительно прошамкала:

– Пло-хо! Ме-ня в дет-стве уку-сил та-кой – дол-го бо-лела по-том. – Но Кока не стал уточнять, где негритянку Мюллер в детстве мог искусать скорпион.

Потом тема передачи сменилась: начался эпический рассказ о брачных боях самцов. Диктор сказал, что во время брачных схваток олени вываливаются в собственной моче для устрашения врага, а Кока вспомнил себя в ломке, отчего стало неловко: олени могут хоть в чём вымачиваться, они звери, у них стыда нет, но ты же человек?! Животные вообще целомудрены, на всякие ухищрения и излишества не идут, спариваются не ради кайфа, а ради рода. Да ещё как! Львы делают по сорок – пятьдесят подходов в день. Слоны по два месяца в году бегают по саванне со вставшим поленом, ищут самок или на крайняк носорогов, которых и насилуют, подчас ломая им хребты своей тяжестью. На бесслоновье – и носорог слониха!

Пошли короткие новости. У горных баранов лбы в три раза толще, чем у людей. Медведь в пять раз сильнее самого сильного в мире мужчины. Барсы и леопарды лишены голоса, не умеют ни мяукать, ни мурлыкать, ни выть, ни рычать, а только издают хриплые лающие звуки. Щенки гиен совокупляются друг другом с детства, притом все гиены – гермафродиты, клитор имеют размером с пенис, и успешно действуют ими обоими, совокупляясь с кем попало, но прячась от владычицы-матриарха. А в стае гиеновидных собак всё наоборот: можно совокупляться и рожать детёнышей только доминантной паре, а всем остальным запрещено это дело, и они строго следуют этому запрету! А что есть такое табу, как не моральный тормоз? Дикие собаки сознают, что им запрещено передавать свои гены дальше, и подчиняются этому, невзирая на инстинкты и желания! Ведь мораль может быть только у тех существ, у кого есть душа, мировоззрение, характер, чувства.

Последовали краткие сводки “одной строкой”. В Африке расплодились львы-людоеды, за два года съели девятьсот человек, для львов человечина вкусна и легка в добыче. Дельфины запоминают до семисот команд. От гормонального взрыва у страуса эму краснеют ноги. Песочная барханная кошка живёт исключительно под землёй, отчего имеет огромные глаза. Дикие кабаны, одни во всей природе, не потеют. Ушастые лисицы слышат шуршание насекомых под землёй. Зверёк зверорыл видит носом, похожим на розочку. В саваннах птицы марабу идут вслед за пожаром и поедают опалённых насекомых. А ехидны при пожарах выкапывают ямку, ложатся в неё, впадают в анабиоз и в таком виде пережидают не только пожар, но и время после него, пока не заведётся новый живой корм.

В заключение передачи вопрос викторины для телезрителей: “Умеют ли птицы зевать?” – первые правильно ответившие пять человек получат по сто марок…

И тут в холле появился человек в спортивной синей пижаме. Баран! Из-за его плеча осторожно выглядывал Лясик, разодетый в шикарные шмотки.

Они стояли, не решаясь войти и растерянно оглядываясь (баба-солдат, остановив свой марш, тут же раскинула руки, не пуская их дальше), пока глаза не наткнулись на Коку.

– Э, брудер![142] – Баран обрадованно поднял руку.

– Ну ты и попал в Хуйбышев! – удивился Лясик, оглядываясь.

Они посторонились, дали пройти бабе-сумке (та, прижав торбу к животу, скорым шагом шла к туалету). Стефан безмятежно читал дальше. Негритянка взволнованно заклацала жвалами.

Кока, отогнав бабу-солдата, обнял их. Не забыли! Навестили!

– Как меня нашли?

Лясик кивнул на Барана, смущённо глядевшего в сторону:

– Это всё он! Мы за тантой Нюрой в Мюнхен поехали, а на обратном пути Баран говорит, что должок у Мусы остался, Кокины бабки, четыреста гульденов, заедем, возьмём и Коке отвезём! Ну, заехали, с казахами разобрались. В больнице, куда тебя Баран отвёз, узнали, где ты. Да ты и сам мне сказал по телефону. А тут подсказали санитары: такой видный бородатый парень, всё время по коридорам тусуется, он из второго, открытого отделения, можете навестить…

Глаза у Лясика бегали, и Кока, слушая его, почему-то усомнился в его словах, хотя в чём смысл сомнений – разобрать не смог.

Опасливо глядя на негритянку-Будду, клацающую во всю силу мощных горильих челюстей, Баран предложил выйти на воздух:

– А то тута ломает сидеть, дурдом! Во! Кроводил оленю тащит! – На экране крокодил волок уныло мычащего гну в пучину.

– Детсад в дурдоме, – поправил Лясик, видя, как вялая девушка сморщилась и заплакала оттого, что её домик из кубиков рухнул.

На вопрос Коки, как Лясикины отношения с полицией, коротко ответил:

– Дело открыто. Под подпиской живу, паспорт забрали, я без ксив, как и ты…

Во дворе сели за пустые столы закрытого кафе. Лясик, закуривая и угощая сигаретами, спросил, как дела.

– Ничего. В ломке был, сняли. Сейчас хорошо.

Баран вытащил из кармана пакетик:

– Вот твой отрава! Еле-еле у Муса отбил. Штоф зер гут[143]. Из Афган. Неершён. Что будем махен[144]?

Огонь взметнулся в Коке, но он силой воли загасил его.

– Я в завязке. Не хочу. Оставь себе.

– Ничего себе понт! Завязал? – удивился Баран, а Лясик сказал:

– Что тут непонятного? Ты подсел на хмурого, а Кока слез. Ты тогда компенсируй ему. Верни деньги, раз он не берёт отраву!

– Чего камбесировать? Что за кугель-мугель? – не понял (или сделал вид, что не понял) Баран, но Лясик как-то странно-значительно посмотрел на него, негромко добавив:

– Так надо! Для дела! Давай, давай! У тебя есть бабки. Он же кайф не взял, вот и отдай ему бабло обратно!

А Коку вновь укусило жало сомнения: “Для какого дела им надо мне деньги отдавать?.. Такой крюк делать, чтобы мне дурь или бабки отдать?”

Баран начал залупляться – пусть Муса отдаёт, он при чём? Он, что ли, бабки брал? Но Лясик строгим взглядом приструнил его:

– Давай, не жмись, жабу удуши. Так надо. Отколупни из пачки.

– Моя пачка, неча шауен[145]! – огрызнулся Баран, мотая бритой головой, нехотя вытащил деньги и стал важно выкладывать по одной купюре. – Айн… Цвай… Драй… Фир… Готов. Четыре сотня были… А поросок я возьму, сильное сирево! Или раздербаним пополама? – Он застыл с пакетиком, но Кока твёрдо сказал:

– Нет, бери всё себе. А травы у вас нет?

Лясик качнул головой:

– Ты же знаешь, каннабиум и все его производные – вне сферы моих интересов. Дубак для дебилоидов и деградантов!

Баран тоже про траву ничего не знал – какая на хрен трава, когда чистый герыч есть? И напомнил: уже поздно, если хотим до Голландии засветло доехать, то пора двигать.

– А ты? Чего тебе тут сидеть? Поехали с нами, а?! – вдруг предложил Лясик. – Я тоже под подпиской, но дёрнул же в Германию! Плевать!

– Давай, хуля там здеся зитцен[146]? – поддержал его Баран, сморкаясь через ноздрю на землю, чем испугал шедшую по своим делам санитарку.

И правда, чего оставаться? Ломка снята. Рана на ноге зажила. Не ходить же на эти семинары поганые?

Кока заикнулся было, что в башке звенит по-прежнему, и ответа из томографии ещё нет, и карта его медицинская у докторов в сейфе, но Баран скорчил рожу:

– Тамо… графья, чего? – А когда ему объяснили, что это снимки головы, он удивился: – У тебя на копфе[147] никакой шишняк нету! Положь с прибор на эту графию! Даже из Целле побегушники бежут! Айда с нами в Амстер, а там сам шау, что куда!

И Кока решился – чёрт с ней, с картой! И томография побоку – сколько можно среди психов отсиживаться?

– Подождите, я мигом.

Он прокрался через холл. Толстяки играли шахматными фигурами в поддавки. Негритянка-Будда, широко открыв рот, вперилась в экран, где богомолиха с аппетитным хрустом пожирала своего малохольного самца. Кривой парень с тиками набирал воду. Около ординаторской тёрся щекастый в наушниках, высматривая что-то поверх матового стекла. Медбратьев не видно. Врачи уже ушли. Никого.

В палате он застал худую женщину в чёрном. Она с жалостливой любовью смотрела на Массимо, c чавканьем поедающего ригатони из пластмассовой коробки. Тут же стояла литровая бутыль кока-колы, лежали апельсины. Сухая, вся в чёрном калабрийка в шляпе с крепом сказала на ломаном немецком:

– Я тётя от Массимо. Он вас не очень мешать?

– Нет, всё в порядке. Он отличный человек. Правда, Массимо?

Тот оторвался от макарон, набычился, предложил:

– Я оставлю тебе. Немного. Мамма! Ригатони!

Но Кока отказался:

– Спасибо. В следующий раз! Ешь сам! Они самые вкусные на свете! – Взял только апельсин, чем успокоил Массимо. – Чао, Массимо! Чао, тётя!

Старая калабрийка вежливо наклонила сухую головку, Массимо с набитым ртом издал неудобоваримый утробный звук. В порыве великодушия Кока поцеловал бугая в небритую толстую щёку, отчего у того потекли внезапные слёзы, тут же оттёртые тётей платочком из рукава. Взял куртку, вытащил из-под матраса бумажник, оделся.

Выходя из палаты, вспомнил, что не заплатил положенные десять марок в сутки. Поколебался – он здесь дней двадцать, оставить двести марок? Но кому? Массимо? Негритянке-Будде? Толстякам? А, обойдётся, с французской карты спишут, а деньги ему сейчас и самому нужны!..

Во дворе Лясик и Баран ёжились от ветра.

– Давай, шнеллер! А то калт! И танта Нюра будет бёзе[148]! – недовольно бурчал Баран, пока шли к машине. Лясик на тихий вопрос, откуда взялась танта Нюра, коротко бросил:

– Баран её в Амстер везёт.

“Начинается! Амстер! Танта Нюра! Её не хватало с допотопным баяном!” – недовольно думал на ходу Кока, оборачиваясь на окна своего этажа, но никого там не было видно, никто не наблюдал его побег.

В джипе сзади сидела танта Нюра, в телогрейке и резиновых ботах, печально смотрела в одну точку, не ответила на приветствие Коки, но подвинулась, давая место сесть. И опять впала в транс. От неё ощутимо несло кошачьей вонью.

“До Амстера доеду, а там как-нибудь до Парижа доберусь… Хотя… Документов нет, рожа бородатая, разбойничья, любой проводник или пограничник тут же прицепится проверять… Может, и правда податься к фрау Воль, посидеть пару недель в гестхаусе, раз уж в Германии?.. И мать туда паспорт перешлёт?..” – думал он, пересчитывая в уме наличные деньги и отгоняя от себя неповоротливые мысли о том, что сейчас Баран и Лясик пойдут нюхать, а он – нет.

Так и есть – на первой же автозаправке Баран и Лясик отправились искать укромный столик, танта Нюра недовольно заковыляла следом. А Кока, гордый тем, что завязал, поспешил к телефону-автомату – позвонить амстердамским психам.

Лудо, к счастью, взял трубку.

Боясь услышать разные ужасы, Кока с некоторым замиранием спросил, как у них дела и что с Арчилом-Рыжиком.

Но Лудо был весел.

– Всё хорошо. Арчи пожил тут, мы нашли общий язык. Он хороший парень. А на четвёртый день большой страшный человек в куртке “секьюрити” увёл его.

– Сатана? Ругал его? Сердился?

– Нет, напротив! Был добрый! Подарил нам десять “подсолнухов”… ну, пятидесятигульденовых, там подсолнух нарисован… Да, пятьсот гульденов… Расцеловал и меня, и Ёпа, и Арчи, и они ушли. А главное: у Ёпа умерла мать, и он стал миллионером!

– Ничего себе! И что? – удивился Кока. – Переехал жить во дворец?

– Нет ещё. Сидит во дворе, меня ждёт, куксится – роман застопорился. Ну да ясно: писателю всё действует на нервы, а в первую очередь – он сам. А ты как?

– Сейчас в Германии. У друзей пожил немного… Отдохнул… Ну, буду в Амстердаме – зайду!

– Меня может не быть.

Оказывается, с норвежскими китами не вышло (из-за потепления киты ушли глубже в Арктику), и теперь Лудо собирается в Африку, работать в голландской миссии, которая защищает негров-альбиносов.

– Понимаешь, они негры, но белые, альбиносы. В Африке их, где видят, там же хватают и на куски режут, в прямом смысле, и эти куски потом как целебное средство продают. На вес золота! Особенно языки, носы, уши, пальцы, пенисы, яички. Они идут на “снадобье счастья”. Тут, видно, воплощена заветная мечта каждого негра – стать белым. Ну вот. И там, в этих закрытых лагерях, где альбиносы обитают, хорошо платят. Эти негры – чисто белого цвета. Это не пьебалдизм, а общая альбиносность.

– Что? Пьебалда? – не понял Кока.

– Ну, пятнистость.

Кока вспомнил, что Лудо ещё в Колумбию собирался.

– Ты же хотел коку выращивать? Или я путаю?

Лудо вздохнул:

– Ёп отговорил. Опасно, говорит. В перестрелках убить могут. А что, Кока любит коку?

Кока уточнил:

– Любил. Всё. Завязал! – Что вызвало одобрение Лудо:

– Правда? Молодец!

Увидев бодрых Барана и Лясика, Кока попрощался, спросив напоследок, можно ли сегодня переночевать в подвале, и получил разрешение.

Танта Нюра шагала последней, что-то бормоча и мелко тряся головой в косынке с цветами.

– Что? Сердится? – спросил Кока у Барана, кивая на танту.

Тот мотнул головой:

– Ну. Не любит захюнивать, любит сирка. А где тута фиксен[149]?

– Заебала танта Нюра, – ворчал Лясик, садясь в джип рядом с Бараном.

Лясик был перевозбуждён – ёрзал, цеплялся ко всему: то ему не нравился запах резиновых бот танты Нюры, отчего нервно открывалось и закрывалось окно, то причёска Барана вызывала иронические реплики, то ему холодно, и он порывался включить печку, то кидался выключать магнитофон, где завывал русский шансон.

– Будь другом, изволь вырубить этот пошлый блатняк! Страшнее наших песен, особенно народных, ничего нет! Унылое нытьё или дикие взвизги! Рабский до скотства народ! Один раз возмутился, сотворил кровавое дерьмо в виде Совка, перебил элиту и простых работяг миллионы, а после провала великой миссии теперь можно заняться обычным делом: жрать, пить или вообще в алкогольную кому впасть… Народ-долбоёбец! Из социализьмы прямо в капитализьму! Клизма капитализьма! Из застоя – в бардак и кавардак! Бизнес-пизнес им подавай, баранелам рогатым!

– Ничего себе кома – из танков друг друга бомбят! – удивился Кока.

– Так от глупости и дикости! Кто этот Ельцин есть, если не быдло партийное? – окрысился Лясик и принялся ругать власть: будущая Россия будет состоять не из дружной семьи народов, а из двух народов: малого и большого. Малый народ – власть, чиновники, менты – будет держать в руках, доить и тиранить большой народ, то есть всех остальных. – Так будет, попомните моё слово! Будет даже не Кафка, а Гавка! Гав-гав, работайте, пашите, а думать за вас шапирштейны и рабиновичи будут!

– Как будто сейчас не так? – вставил Кока.

– Ещё нет. Ещё не сложилось, где чья кормушка, поэтому идёт делёж, скулёж, грабёж, все вошли в раж, в большой кураж! А вот когда всё будет поделено, тогда и успокоятся… И большой народ, как и тысячу лет назад, будет пахать в нищете, платить оброк и барщину, – а князья будут пировать! Народ пятьсот лет назад как с дуба рухнул, так и остался лежать, благо, грибов и ягод было навалом, мёд от пчёл и шкуры на шубы от медведей, – чего ещё надо для жизни, кроме, разумеется, водки, огурца и кислой капустки?

– Чего он такой агрессивный сегодня? – спросил Кока у Барана.

– Кента его замочили в Москва. Покловник лично пуля в копф[150] всадил! Думал, он амлаз стырил! Все под бог ходим!

– Не под богом, а под топором и пулей! – взъярился Лясик.

– Что за покловник, амлаз? – не понял Кока.

Лясик раздражённо ответил:

– А полковник один моего друга детства, Генку, ни с того ни с сего уложил наповал!.. Ему показалось, Генка полез за пистолетом. А у Генки отродясь волыны не было… Он эти дебильные алмазные хернюшки-серьги из витрины умудрился вытащить, а продавец заметил и нажал красную кнопку. Облава, то-сё, две канарейки, окружили и убили. Кирдык!

– Так ба просто не тётнули[151], може, он железо вытащил? – вставил Баран.

– Да нет! Генка – аферюга, мошенник вроде меня, но не убийца и не киллер! Но в России ведь всё равно – кого судить, сколько давать, как убивать!

И возмущённо продолжил, что совок – это конгломерат, свалка, тюрьма всех народностей от чукчей до дагов с шайкой мародёров во главе, сейчас идёт грызня за бабки и землю, а потом какой-нибудь мини-квази-Сталин прихлопнет всю малину, чтоб самому всем заправлять и торговать распивочно и на вынос! Продали бы и людей в рабство, да не купит никто – кому наши распиздяи нужны? Народ безгласен, бесправен, нем, забит, замордован, он объект дойки и пахоты, у него нет иной роли, кроме рабской кабалы в руках Москвы, которая одна живёт и жирует, когда вся остальная страна – во мгле, что правильно заметили ещё сто лет назад.

– Передайте Ильичу, нам и это по плечу! – вдруг запел он фальцетом. – То, что мамочка связала, можно выменять на сало!

Баран повёл головой.

– Вот его плющит и корёжит! Неймётся Лясу! Чего ты причепился? Вон у Кока дома в Гурзии криг[152] идёт, а он не пиздит, как Троцкий!

Лясик взвился:

– Какой на хер Троцкий? Войны пройдут, а культура останется! А их культура, – он ткнул пальцем в сторону Коки, – на много столетий старше нашей! У них был Ренессанс, рыцарство, поэзия, проза цвела, а у нас – Батый да Мамай, да Джучи, да землю носом пахать тысячу лет! Ну да понятно: грузины на шестьсот лет старше по Христу, а по жизни – так под тысячи две тянет! Москва когда основана? В двенадцатом веке. А Тбилиси? В четвёртом. Есть разница?.. А женщины ваши? Волшебство, гармония, изыск, лоск, блеск, грация, достоинство! Любая официантка выглядит как княжна! Или сравни народные танцы!.. Грузинские полны величия, грации, обаяния, а наши залихватские яблочки, разухабистые присядки, трепаки под баян?.. Вот что за гнусь ты слушаешь? – ткнул Лясик в магнитофон, пытаясь выключить шансон, а Баран нешуточно хлопнул его по руке:

– Не трожь, курва! Мне по кайф! – А танта Нюра, вдруг злобно заурчав, изо всех сил ударила Лясика сумкой по затылку – тот дёрнулся и замолк на полуслове.

Баран удивлённо обернулся:

– Ты чего, танта? Охренела? Харэ харахор хоровод! Кончай говнотёрки! Базар кончай! Спокойняк всем, не то из масина выкину!

Но Лясик не успокаивался, хоть и попритих. Приложив к голове бутылку, продолжал ажитированно (видно, занюхал без меры на заправке) говорить о том, что вот пример – танта Нюра! Ничего, кроме голой агрессии, предложить не может! Типичный персонаж наших фильмов, где мёртвая пьянка, грязный секс, подлость, хамство и агрессия! А ведь мы, вечные люмпены Европы, могли бы быть самой богатой и счастливой страной! Пришёл бы умный царь, объединил Россию с Европой в несокрушимый союз! Ещё Пётр Великий хотел сделать это, да наша дремотная боярня не пожелала: зачем, не лучше щи лаптем хлебать? Соединить наши ресурсы и европейские технологии! Да и умы у нас светлые в обилии водились когда-то! Но нет! Не будет этого! Всё произойдёт как всегда – буднично, мерзко и пошло! Cядет тиранчик со своими опричниками и начнёт разбойствовать и грабить! Дорога России – в никуда, в развал! Америка куда привлекательнее! Там – цивилизация, прогресс, движение, наука, мировые мозги, технологии, а мы табуретку нормально сделать не можем, только автоматы Калашникова без конца клепаем, чтоб люди во всём мире друг друга больше и обильнее убивали! Строили-строили всеобщее счастье, теперь будем всеобщее несчастье строить! Выживут только те, кто вовремя сбежит!

– Ты же успел сбежать – чего ты бесишься? – поинтересовался Кока, искренне не понимая, для кого Лясик всё это говорит.

Лясик обернулся всем телом:

– А то бешусь – почему я должен здесь телепаться, когда у меня есть родина длиной и шириной в полкарты? Думаешь, мне приятно среди голландских петухов валандаться? Язык, детство, арбатские дворы – это мало?.. А ехать обратно в Москву… Нет, увольте!.. Чтоб там сдохнуть от тоски и пьянства?.. Раньше был Политпросвет, а сейчас наступил Беспросвет… Пиздатели!.. Хуйдожники!..

– Ты вольтанулся, Ляс? – буркнул Баран, выворачивая на автобан, ведущий в Амстердам. – Затрахал, хватит, правда, отхватись.

Но Лясик уже остывал, почему-то обругав напоследок тех, кто сдуру в театры ходит (хотя никто в машине этим недугом не страдал):

– Я в жизни не пойду ни в оперу, ни в театр! Зачем? Лучше лягу у себя на диване, включу проигрыватель – и вся музыка мира моя! И весь балет мой по телику! Что за глупость – сидеть бараньим стадом и смотреть, как самый хитрый и умный козёл ведёт это стадо неизвестно куда, тряся мудями, которые господь неизвестно почему привесил самцам снаружи! Меня тянут в пургаториум[153] – а я не иду, нечего мне там делать, где пурга и метель! И в жизни пуржит дай боже!

Так ехали они дальше под дикий шансон и злобные разглагольствования Лясика. Танта Нюра рядом с Кокой вырубилась напрочь: голова её каталась по валику, как у мёртвой, Кока даже легонько тронул её за руку: “Жива?” – но танта Нюра заурчала:

– Лапы убрал, сучонок! – и колыхнулась, усаживаясь поудобнее, отчего по машине повеяло кошачьей вонью, а Лясик глубоко вздохнул.

Возле Большого канала Баран вдруг резко, толчком, остановил машину.

– Тута тихо. – Ткнул Лясика в бок. – Давай! Говори!

– Сам говори, – огрызнулся Лясик.

– В чём дело? – всполошился Кока. – Что говорить?

Лясик подтянулся на сиденье, взлохматил шевелюру.

– Милостивый государь, суть нашей неразрешимой загвоздки в том, что сему молодому юноше, Барану, надо помочь…

– Говори по-человечески – что случилось?

Лясик строго спросил:

– А кто отбил трубой полплеча хозяину автосвалки?

– Баран.

– Ну вот. Об этом узнала полиция… Сейчас Барана ищут. И мы подумали… Ты же в дурдоме лежал… У тебя папиры, справка, что ты шизо… Тебе ничего не будет… Скажи в полиции, что это ты ёбнул хозяина от страха, а мы тебе ещё бабла подкинем…

В салоне сгустилось напряжённое молчание – ждали ответа.

И Кока возразил как можно твёрже:

– Нет, так дело не пойдёт. Во-первых, никакой справки у меня нет, вы сами вывезли меня из дурдома… А во-вторых, в тюрьму идти я не собираюсь!..

Баран глухо, по-собачьи, заворчал, но Лясик, успокоив его взглядом, вкрадчиво продолжал ввинчивать в Коку свою мысль:

– Какая тюрьма! Боже упаси! Штраф – и всё! Ты первый раз, псих, испугался, думал, что хозяин – грабитель… Отмахнулся трубой, несчастный случай… За это срока не будет, штраф… А штраф Баран заплатит, не сомневайся!..

“За какого идиота они меня принимают?!” – взъерошились в Коке злые мысли.

– Если всё так просто, то почему сам Баран не идёт в ментовку и не платит штраф? Зачем это делать через меня?

– Я судимши. Полгод за хулиганка сидевши, – буркнул Баран.

– Его как рецидивиста пустят, там штрафом не отделаться, – ввернул Лясик, и Баран мотнул бритой башкой:

– Вота да.

Кока не нашёлся сразу, что сказать, но сумел скрыть замешательство делано-спокойным ответом:

– Ну что же, святое дело – помочь… Надо подумать… Так, с бухты-барахты… (Сам думая: “Завтра вы меня тут не увидите!”)

– Чего там барахта? Какие на хрен бухты? – начал с вызовом Баран, но Лясик поморщился:

– Не мельтеши! Правильно человек говорит! Ну, думай, только побыстрее, не то Барана уже на допрос вызывают. Как решишь – позвони Барану. А он тебе за труды ещё штуку отвалит, тоже на улице не валяется… Или мы к тебе заедем. Ты где ночуешь? У своих бомжей?

– Нет, у одной бабы, – соврал Кока. – Ладно. Всё. Я пошёл. Завтра позвоню.

Но Баран, развернувшись всем телом от руля, опять начал нудить, что ему в полицию никак нельзя, жена на сносях, а он “как лецидивир” канает, ему много могут навесить.

– Ага, а мне – мало? – не удержался Кока и рывком открыл дверцу. – До встречи!

Баран резво и грубо ухватил его за рукав:

– Стоп! Куды?

Кока решительно вырвал руку, оттолкнул танту Нюру, вылез из машины и скорым шагом двинулся вдоль канала, ожидая спиной стука дверцы и кулаков Барана. Но услышал урчание мотора, и джип со злым скрежетом и злобным визгом пролетел впритык к нему.

Убрались!.. Ишь чего – в тюрьму за него сесть!.. Больше делать нечего!.. Последнее место на земле, где бы он хотел оказаться, – это тюрьма!.. Он с детства слышал во дворе это страшное, суровое, звенящее, как цепи, слово “цихе”[154], и тюрьма представлялась ему в виде их подвала, где вместо старой мебели в паутине, корзин с пыльными банками и бочат с вином сидят в темноте грязные, небритые типы, тоже в паутине, пыли и лишаях, негромко позванивают кандалами, играют в зари[155] и карты, ругаются, плюют на пол, ножи точат, “Приму” курят, кусок хлеба друг у друга отнимают… Нет, туда ему не надо!.. Нашли дурачка!.. Переночевать у психов, а завтра с утра в Париж. Денег достаточно, чтобы нанять такси и тихо где-нибудь через границы переехать… Из документов у него ничего нет, потому надо действовать осторожно, через Бельгию ехать, там, говорят, полиции меньше, но не дай бог, если поймают, – всю душу вытрясут!

Побыстрей и подальше отсюда! Не то, чего доброго, Баран без его согласия на него всё свалит. Иди потом оправдывайся, что не верблюд. Нет, он, Кока, ещё с ума не сошёл, хоть и зависал с месяц в дурке! Не дождётесь!

Когда оказался возле нужной калитки, было уже темно. Он боялся, что психи разбежались по домам, но, подойдя ближе, услышал тихую речь. Оба сидят у пня. Рядом, на земле, стоит огромный торшер, освещает пень. Шнур тянется в открытую дверь домика Ёпа. А на пне – скатерть! И бокалы! И нормальные тарелки, а не пластмаски!

Кока стал слушать, хоть и не всё понимал по-голландски.

– Вот ответь: зебра изначально белая с чёрными полосами? Или чёрная с белыми? – спрашивал Лудо. – И зачем эти полосы? Их же за километр видно! Что, специально сделаны, чтоб его величеству льву удобнее было зебр ловить?

Ёп не замедлил ответить:

– Это очень просто, мой друг. Львы слабы на глаза. Когда они видят стадо зебр, у них рябит в глазах, они видят чёрно-белое месиво, не могут вычленить одно животное, чтобы загнать и сожрать. Вот зачем эти полоски! На них, например, не садятся мухи, боятся яркости. Птерозавры тоже были чёрно-белые. А ты не находишь, что крокодилы и вараны хранят в своём облике величие динозавров?

– Привет, ископаемые! – щёлкнул Кока щеколдой калитки. – Ну-ка, говорите скорей: что было раньше – динозавр или его большие яйца?

– О, Коко!

– Привет, привет! Заходи!

Он сел на пустой пенёк. Всё как обычно. Не видно, чтоб миллионеры пировали: в тарелках хлеб, сыр, колбаса и селёдка. В хрустальных бокалах – пиво. Под торшером спит кошка Кесси. Она вылечилась от лишаев, тёмная шкурка отливает лоском. Подняв головку на шум, она грациозно встала и прошлась возле Кокиных ног, обтираясь о них и мурлыча.

– Узнала! Вы как, друзья? – спросил Кока, не понимая, выражать ли Ёпу соболезнования или поздравления с удачным завещанием.

– Всё в порядке, – ответил Ёп, поворошив нимб серебристых волос. – Твой дружок Арчи пару дней на твоём месте поспал, потом его забрал зверюга в куртке “секьюрити”. Да, Сатан. Дал нам пятьсот гульденов, до сих пор пропиваем. А ты что?

– В Германии был. В гостях у богини Кумар! От опиатов лечился.

– Ну и как успехи?

– Вылечился. Видеть их не могу! – признался Кока, искренне веривший в этот миг своим словам. – А курить есть у вас?

Есть, как не быть – кофешоп за углом! Лудо начал сооружать козью ножку, а Ёп отошёл к стене и принялся что-то яростно нашёптывать в диктофон.

– Миллионер всё ещё здесь? – тихо спросил Кока, кивая в его сторону.

Поправив капитанскую фуражку, Лудо усмехнулся:

– Куда ему идти? Сидит, крекеры грызёт, роман диктует. Вот, лампу купил, посуду. Прошу! – И подал косяк.

Кока взорвал его, отчего по телу потекло нежное тепло, – ух, хорошо после месячного поста втянуть пару добрых затяжек “паровозиком”!

Ёп вернулся, допил пиво из банки.

– Я вот о чём думаю… Хищник знает: главное – это настойчивость и терпение, его должно быть больше, чем у жертвы. А что должно быть у жертвы? Неужели только унылая участь бродить всю жизнь по саванне в поисках травы, воды и собственной смерти?

– А что им делать? – возразил Лудо. – Звери принимают жизнь как данность, у них незамутнённое сознание, оно не отягощено всякими “можно” и “нельзя”, “хорошо” и “плохо”. Хорошо то, что идёт им на пользу, а всё остальное – плохо!

Но Ёп этим не удовлетворился.

– Да, но что за беспросветная судьба – только жрать и бояться?! Когда слоны не едят – они ищут воду. Когда не ищут воду, они едят! В день по центнеру травы, веток, кустарника, всякой дряни, а в худшие времена – даже землю, чтобы хоть чем-то набить бездонные брюха. А воды каждому слону надо в день сто литров! Иди и найди её в Африке при плюс пятидесяти! Да вообще, жизнь травоядных скучна и однообразна – с утра до вечера и с вечера до утра жевать безвкусную жвачку и шарахаться от каждой тени.

Лудо был согласен:

– Да, это их судьба, фатум. В природе одно правило – выжить. Она богата, но беспощадна. Зато у хищников весёлая жизнь: адреналин, охота, погони, убийства, жратва до упаду, отдых до отвала, а остальным – вечный страх.

Кока в блаженном покое слушал и вставлял какие-то реплики, но мысли о будущем мешали ему расслабиться. Каков его фатум? Как избежать амбы, капута, каюка, крантов и крышки? Что делать? Ехать в Париж? Там отчим. В Тбилиси? Там холод и война. Ещё, чего доброго, в армию заберут, а этого совсем не надо. Из него снайпер – как из дерьма пуля. Дед набивал патроны, а внук – мастырки…

Тем временем психи докурили косяк и упёрлись в вечно-насущную проблему – куда делась Атлантида и атланты? Ёп был уверен, что при великом потопе Атлантида ушла под воду, люди мутировали, отрастили себе жабры и плавники, приспособились жить на дне, и по сю пору в глубинах океана здравствует их цивилизация рептилоидов, оттуда регулярно пеленгуются сигналы, возникают на воде огромные воронки и круги – это у них на дне праздники. А когда взмётывается цунами с бурей – это у них война! Там дома, дворцы, площади из золота, аметистов и изумрудов! Улицы, храмы, лавки, где продаётся морская живность! Товары пересылаются по Гольфстриму! Да что там говорить! Именно атланты показывали Колумбу путь в Америку – сам бы он фиг нашёл Новый Свет! Они сопровождали Франсиско Писарро в его странствиях по океану! Пираты были их помощниками, а кельты – кентами. Рептилоиды и сейчас контролируют Бермудский треугольник и Марианскую впадину, иногда перегораживают Гибралтар или развлекаются тем, что подсвечивают в Индийском океане огромные площади. А первый Ротшильд, великий Амшель Мозес, был посланным из вод на землю узнать, что́ там творится, и все сокровища Ротшильдов – со дна морского.

– Говорят, даже Лох-Несское чудовище – это угорь-каннибал, их посланник!

– Глупости! – возражал Лудо. – Атланты сбежали на Луну! Ты же не будешь отрицать, что обратная стороны Луны плотно заселена? Там озёра, горы, но нет воздуха, поэтому все селениты ходят в скафандрах! От жары днём кожа у них сползает, а за ночь опять нарастает! – Но Ёп думал, что на обратной стороне Луны живёт сатана, а то с чего бы волкам и шакалам выть на луну? И почему оборотни, ведьмы, духи, вся лесная гномистика активизируется в полнолуние? – Сатана – это бытиё в небытии!

Коку после пары добрых затяжек так развезло с непривычки, что он попросился в подвал:

– Устал сегодня. Хочу лечь. Там всё как было?

– Да. Там Арчи ночевал. Иди ложись! Открыто!

По дороге Кока украдкой помочился в тёмном уголке, а в подвале рухнул на старый диван и скоро, чувствуя, как кошка Кесси с коротким мурком вскочила ему в ноги и улеглась на них, как захватчица, начал сладостно дремать под беседы со двора.

Лудо:

– После падения метеорита на Юкатан погибла вся земная и морская жизнь. На её восстановление с нуля ушло пятнадцать миллионов лет. Жизни пришлось зародиться заново. А что будет после атомной войны? Опять зарождение – с амёб и медуз?

Ёп:

– Конечно. Обнаружены живородящие трёхполые черви-нематомы: самцы, самки и гермафродиты. Они могут пережить ядерный удар. Тараканы переживут.

Лудо:

– Жди потом миллионы лет, когда из тараканов люди вылупятся!

Ёп:

– Ты другое мне скажи: по радио сообщили, что до красного светила Бетельгейзе, чья светимость в сто тысяч раз ярче Солнца, лететь надо восемьсот восемьдесят световых лет. Вот кто, интересно, измерил эти года? Какой линейкой?

Лудо:

– А кто вообще измерил время и пространство Вселенной? Откуда мы, мурашки, можем что-то вообще знать? И с чего взяли, что расширяется? И куда? Значит, есть пространства помимо нашего космоса?

Ёп:

– Да мы вообще – пустота, а наш мир иллюзорен. Если посмотреть в электронный микроскоп на любую вещь, то увидим атомы и пустоту, атомы же состоят из кварков и пустоты, а те уже – чистая энергия. Ещё Демокрит сказал: “Есть только атомы и пустота, всё остальное – мнение”, – и был прав. Вот сколько атомов ушло на Гималаи? Никто не знает!

“Аминь… Никто ничего не знает. Хотя, наверно, кому-то всё известно. Кому? А Тому, Кто из невзрачной капли рождает изящную снежинку, всегда разную! Неисповедимы пути Господни!” – всплыла прорезь в сознании…

Засыпая под умиротворяющие мерные всхрапывания Кесси, он представлял себе разные кошачьи глаза: внимательно-брезгливые, отчуждённые, они смотрят внутрь себя, в душу той первой кошке, что ловила мышей в амбарах Вавилона, шуршала в закромах египетских храмов…. Пронзительный взгляд леопарда… быстрые пугливые зырки гепардов… медовые очи тигра… проницательные материнские глаза пумы… спокойно-расчетливый погляд львиц… вдумчивый затаённый прищур ягуара… татарские гневливые глаза льва… весёлые блики шакалов… тухлые скрытные глазки гиен… весёлые раскосые глазёнки лис… тупой зрак бизонов… реснитчатый томный взор жирафа… высокомерное презрительно-величавое око верблюда… буравящие зенки медведя… улыбчивый быстрый взгляд волка… суровый отеческий мудрый зрак орла… тягучие бессмысленные мигалки буйвола… прощелыжные моргалы падальщика… мрачные вежды филина… упрямые гляделки носорога… слепые блюдца совы… пустые бельма стервятников… пронзительно-безумные взгляды кондора…

Часть третья

Человейник. Ад. Трагедия

Среди теплиц и льдин,

Чуть-чуть южнее рая,

На детской дудочке играя,

Живёт Вселенная другая,

И называется Тифлис.

Белла Ахмадулина

24. Голяк

Поздней осенью 1993 года, после отсидки в немецком дурдоме, Кока вернулся в Тбилиси из Парижа, где в очередной раз поскандалил с отчимом и даже хотел дать ему по его наглой французской харе, но рассудил, что лучше обойтись без мордобоя. Он рискнул улететь по своему паспорту, и, видно, у Интерпола были в тот день более важные дела, чем ловить такую блоху, как Кока.

Если ранняя осень в Тбилиси райски прекрасна, то поздняя – адски отвратна: ветер, дождь, лужи, кучи гниющей жухлой листвы, грязный снежок, слякоть. Вместо солнца – тугой слепой шар. С утра над городом висит свинцовая пелена. Дырявое небо пускает сопли и слюни. Все бегут скорей по домам, а там – ни света, ни газа, ни воды, ни отопления!.. И когда это кончится – неизвестно, в Абхазии – война, Гамсахурдия с соратниками засел в Западной Грузии, прячась от войск Китовани. Власти бессильны, денег и топлива нет, разруха и бардак.

Кока мыкался из угла в угол в холодной, сырой и тёмной квартире. Из еды – гречка, ещё какая-то крупа, сыр, чёрствый хлеб. Всё лежит на балконе – холодильник давно не работает без света. Да он и не нужен – в него нечего класть.

Бабушка сидит в своей комнате в старом пальто и валенках (подарок московского дяди Родиона), читает при свече воспоминания Зинаиды Гиппиус и находит, что в революционном Петрограде ситуация была примерно такая же, как сейчас в Тбилиси, если не лучше. (Свечами её снабдил тоже дядя Родион, он недавно приезжал, но по горам не ходил, а больше сидел с бабушкой и говорил о старых временах и ушедших людях.)

Время от времени Кока, закутавшись в дутое пальто, вылезал на улицу, бесцельно тащился в гастроном на Кирова, видел там пустоту и угрюмых продавцов, – торговать нечем, даже талоны на сахар и масло отменили, – и они печально стояли группкой без дела, теребя несвежие халаты.

Он возвращался по грязи и слякоти, мимо пней, – ещё прошлой зимой деревья были пущены на дрова, чтобы разжечь во дворах костры и готовить в чугуне суп или кашу для всех соседей. А они ругались:

– При Шах-Аббасе лучше жить было!

– Когда абхазы наконец угомонятся?

– За побережье и туристов идёт война!

– Да чтоб они все провалились! Сам жрут и пьют, – а мы что?

Валяясь на диване, Кока с тоской вспоминал свой дурдом в Германии. И ничего, что Массимо рыгает, как автомат, зато есть свет и горячая вода, можно читать, слушать музыку, смотреть ТВ, помыться по-человечески, а не из ведра над тазом. Есть нормальную пищу, а не гречку с тушёнкой, от вида которой Кока столбенел, но бабушке своих чувств не показывал – наоборот, хвалил и просил добавки.

Свет и воду давали часа на два-три, обычно ночью, за это время надо было успеть набрать банки, кастрюли и вёдра, приготовить еду, постирать кое-как кое-что, принять душ, поговорить по телефону (тоже без электричества молчащему целыми днями) – словом, произвести минимум простейших действий. Каждый раз, садясь за жалкий ужин, бабушка невесело шутила:

– Ещё хорошо, что нам не приходится охотиться на эту кашу, как твоим любимым львам на антилоп! В войну карточки можно было отоваривать, а лобио, сыр и зелень спасали положение.

– А на кого тут охотиться? На продавцов за головку сыра или кусок ветчины? – угрюмо отзывался Кока, нечёсаный, небритый, в грязном свитере.

Иногда, холодными ночами, он горевал: зачем уехал из Парижа?.. Но и бабушку жаль – как она протянет в этом аду?.. Где будет брать еду, если из дома выходить не может из-за ног, а за хлебом надо занимать очередь с ночи? Конечно, соседи помогали друг другу, но что они могли? Иногда бывший продавец, а ныне гвардии полковник Бидзина привозил бабушке мешок кукурузной муки, и она жарила без масла кукурузные лепёшки-мчади, которые приходилось есть ни с чем, – сыр стоил миллионы купонов на базаре Дезертирка, куда Кока иногда отправлялся, предварительно разменяв у евреев на улице Леселидзе малоизвестные в Грузии гульдены на известные всем доллары.

Базар, столь живой в другие времена, безрадостен. Много пустых прилавков. Лица продавцов угрюмы. Руки спрятаны в карманы – это означает плохую торговлю. И надежд мало – люди месяцами не получали копеечных пенсий, зарплаты задерживают. Денег ни у кого нет.

Купив кусок мяса, картошку, лук, Кока за доллар ехал на какой-нибудь раздолбанной колымаге домой в Сололаки, где бабушка начинала готовить чанахи, – хотя какой чанахи без баклажан, болгарского перца, свежих помидоров и всего прочего?

Спасал старый молочник Мито (он много лет прикатывал во двор тележку с тем, что имел: сметаной, творогом, мацони, сыром). Соседи считали последние купоны (счёт шёл на тысячи). Но молочное – хоть что-то, а в лавчонках, что вдруг пооткрывались, еды нет: одни леденцы, сигареты, подозрительное питьё.

Словом, радостей мало. Транспорт работает еле-еле. Нет бензина. У бабушки керосинка и электроплитка, но керосина нет, как и света. Самое кошмарное – мытьё: греть воду на плитке, тащить кастрюлю в ванную, при свечке, раздевшись и дрожа, влезать в ледяную ванну, обливаться из кувшина… Зато становится ясно, что человеку мало надо: хлеб, вода, свет!

И всюду в городе – грузины-беженцы из Абхазии (хотя город был и так уже наводнён беженцами из Самачабло, Южной Осетии). Коренастые, невысокие, они отличались от городских угрюмостью, упёртыми решительными взглядами людей, которым нечего терять. Они заселили все гостиницы и общежития, студенческий городок в Ваке. Даже во дворе у Коки, в сарае, поселились какие-то люди. Полковник Бидзина проверил у них документы – правда, из Абхазии; бросили там дом, хозяйство и еле ноги унесли, пешком шли через Сванетию; куда им, кроме Тбилиси, податься?.. А в городе места нет, всё забито. На счастье, во дворе есть туалет и кран. Бидзина махнул рукой – пусть живут, что поделать?..

Забившись на диван, Кока бесцельно смотрел на тёмные лампочки, ожидая, когда они загорятся. Сколько так сидеть?.. До весны?.. От нечего делать Кока вставал, ходил по комнатам, как по камере, щёлкал выключателями, в эфирно-эфемерной надежде, что этим вызовет свет, – так шаманы вызывают бубном солнце, так стоят на остановке люди, повернув голову в ту сторону, откуда должен появиться трамвай, словно это может ускорить его прибытие. Хоть бы телевизор работал! Он вспоминал канал Animal Planet в дурдоме и зверей, которым надо каждый день кого-нибудь убивать, чтобы жить. И искренне радовался, что его минует такая участь. Да и какой из него раптор[156]? Травоядное копытное. Или вообще падальщик…

Ведь птицы-падальщики и стервятники-трупоеды тоже когда-то были хищниками, но разучились охотиться, когти и крылья ослабли, скорость и сила утеряны, посему жрут только гнилую мертвечину или копаются в дерьме львов, где много непереваренного мяса. У этих тварей даже перья с шей пропали, а шеи вытянулись, чтобы удобнее совать башку в утробу трупа, тянуть оттуда кишки и требуху. Почему их так покарал Господь – неясно. Но вывод один: не можешь охотиться и убивать – жри падаль, объедки, обгладывай скелеты!.. И только тем и хорошо быть человеком, что можно наложить на себя руки, когда надоест жизненная кутерьма. А звери копыт и лап на себя наложить не могут, даже если и придёт им это в башку, что сомнительно! Травоядному копытному жвачному остаётся мало выбора в жизни: погибнуть в молодости в пасти льва, пасть от голода в зрелости и быть разорванным в старости гиенами, – избирай смерть по вкусу!

А хищники – другие. Тигры, барсы, леопарды, ягуары, пумы, рыси живут в одиночестве и добывают себе и своим детёнышам пропитание, невзирая ни на что, будь хоть потоп, хоть самум. Говорят, когда войска Китовани бомбили Дом правительства (в подвалах засел Звиад Гамсахурдия), на другом конце проспекта Руставели люди-хищники веселились с бабами в ресторанах, словно нет в километре от них смерти, крови, боли, раненых, выстрелов, бомб, снарядов, от которых сотрясался весь Сололаки, имевший несчастье располагаться выше Дома правительства.

Благодаря деньгам, что Кока умудрился привезти, они с бабушкой всё-таки не голодали. И мама Этери передавала из Парижа с оказией кое-какие гроши – их обычно привозил знакомый матери, бравый седовласый ловелас на старом “мерседесе”, часто летавший по каким-то тёмным делам в Париж.

Спасал чай. Его приносил во двор работник чайной фабрики в большом пакете. Соседи опять считали остатки купонов.

Иногда являлся мясник Карло с мясокомбината. Он приносил длинные куски свиной вырезки в разбухшем бухгалтерском портфеле. И во дворе стоял забытый аромат жареного мяса – а окна в квартире грузинских евреев, строго соблюдающих законы Торы, были в такие дни закрыты, чтоб не впускать в чистое жилище гадкий запах свинины. А вот звероподобным туркам-месхетинцам, жившим в подвальном этаже, было на это плевать – они лопали свинину с удовольствием.

Таким свой город Кока не видел никогда. Жизнь словно замерла, люди двигались, как в замедленной съёмке, словно рыбы в аквариуме. По улицам шныряли стаи одичалых собак и кошек. Ночами шёл мелкий снежок, отчего подъём от площади Ленина в Сололаки труден: ноги скользят на камнях мостовой, тротуары хрустят под ледяной коркой, а по крутой улице Чайковского можно только ползти, держась за стены.

После житухи в Париже и Амстердаме Кока словно провалился в тёмный колодец, где нечем заняться, и даже телевизор, друг всех отверженных и одиноких, не работает, кто-то взорвал важный девятый блок электростанции, линии повреждены, а чинить некому. К тому же Кока боялся выходить из дома – говорят, военкомы ездят прямо по улицам и забирают молодых людей на войну, что Коке совсем не прельщало – какой из него солдат, хотя его грозная и суровая фамилия к этому обязывает, ведь Гамрекели – это “тот, кто изгнал”! Кого изгнал?.. Врагов, неприятеля.

Друзья и знакомые разбежались кто куда. Многие уехали, кто в деревню, кто в Россию, кто за границу. Даже Рыжик Арчил пропал. Они случайно увиделись в Тбилиси после той истории с тридцатью тысячами в Амстердаме, Рыжик пригласил Коку в хинкальную, где напился и слезливо просил прощения за то, что так по-блядски сдал его Сатане. Больше Кока его не видел.

Из молодёжи во дворе остался один Нукри. Замкнутый и молчаливый, всё делает правильно, за что и пользуется уважением в районе. Он – одиночка, ловко уходящий от нежелательных контактов. И упорен, почти упёрт в добыче наркоты (деньги у него водились от отца, вдовца-бизнесмена, жившего с другой семьёй). И курева, кстати, не прячет, как многие другие, сбега́вшие с анашой куда-нибудь в Цхнеты или на озеро Лиси, чтобы накуриться там до чёртиков без нахлебных ртов. Когда жизнь ещё была в норме, Нукри работал хирургом в городской больнице на проспекте Важа Пшавела, где и пристрастился к морфию. Его вынудили уйти из больницы тихо, без милиции, но потом началась заваруха с осетинами и абхазами, доктора разбежались, и его опять приняли на полставки, чтоб он мог три раза в неделю делать простые операции (сложные – денежные – забирал себе главврач).

Коку с Нукри водили в один детский сад на улице Энгельса, они выросли вместе, жили в соседних квартирах, были однолетками и дружили с дворовых игр. О, сололакский двор! Он – и высший судия, и щедрый наградитель, и вероучитель, и наказыватель: кто делает пакости – получает по ушам, кто прилежен – награждается по-разному. И главные заповеди двора: не завидуй, не ябедничай, не считай чужих денег, не различай наций и вер, не суди людей, уважай старших.

Как-то вечером Нукри позвал Коку снизу, с балкона:

– Пошли в пивбар в Дидубе[157]! Там, говорят, свет дали. Значит, будут хинкали.

Хинкали – это вещь, особенно при такой голодухе. Но народу там, как всегда, уйма – главный пивбар города.

Кока быстро нацепил свитер потеплее и сбежал по лестнице. В машине Нукри бензина не было, поэтому пришлось выйти на угол и поймать чичико[158].

В пивбаре – шумно, дымно, оживлённо, тесно, пьяно, звонко. Пар от хинкали поднимается с подносов. Люди пьют пиво, но мелькают и бутылки водки. На тарелках белеют краплённые перцем хинкали, светятся лаваши с кебабом.

Они взяли двадцать хинкали и два кебаба, бутылку водки, засели за дальний столик.

Кока огляделся. Людей в основном по два-три за столиком, едят, пьют. Поодаль – компания человек в десять, за тремя сдвинутыми столами, оттуда несутся крики и тосты, звенят стаканы, падают бутылки, доносятся взрывы хохота и брани.

Они успели выпить по первой и приняться за божественные хинкали, как вдруг Кока заметил в той большой компании за тремя столами Сатану. Господи!.. Его только не хватало!.. Вот и увиделись опять!.. О, не к добру!..

Кока не успел спрятаться – Сатана заметил его. С бутылкой в руке с трудом вылез из-за сдвинутых столов, вразвалку приблизился, бесцеремонно, со скрежетом, отодвинул стул, сел, налил им в стаканы водку.

– Партнёр! Какая встреча! Давно не виделись! Орера! А это кто такой? – Он нагло уставился на Нукри.

Тот промолчал. Кока сказал:

– Мой друг детства, сосед. Нукри!

Тот едва заметно склонил голову.

– А, тоже сололакский! – схватился Сатана за клок волос во лбу. – Ну, пейте! За встречу! – Он подождал, пока Кока выпьет (с трудом, пол чайного стакана), забрал у него посуду, вылил туда остатки водки и залпом проглотил. – Ты нам здорово помог тогда в Голландии. Лац-луц – и готово!

– Да? Всё хорошо закончилось? – Кока незаметно сделал глазами напрягшемуся Нукри знак, что всё в порядке.

Сатана ощутимо хлопнул его по спине:

– И даже очень! Лучше, чем я думал! Килька в томатэ – Манька в халатэ! – добавил по-русски. – Но, дорогой Мазало, не забывай: длинный язык – короткая жизнь! – погрозил он пальцем с золотым перстнем. – Видел этого гётферана Арчила?

– Кого? Арчила? Рыжика? Видел. Выпили бутылку в хинкальной на Вельяминовской. Он прощения просил, что втянул меня в это дело.

– И он – чатлах! И отец его – набозвар, эшмакис траки[159]! – строго сказал Сатана, закручивая винтом клок на голове. – С ним не кентуйся – стрёмно! У старых грехов – длинная тень! Если надо – ко мне приди, скажи. Может, знаешь наколы на богатеев? – невзначай добавил.

– Нет. Откуда? Сам нищий – откуда мне богатеев знать?

– У вас в Сололаки есть старые квартиры, где антик, картины. Если узнаешь про бабки, рыжьё или антик – приди, скажи, в долю возьму, синг-синг, орера! Меня всегда тут найти можно. Голяк проклятый! Хинкали в городе нет – это дело? Только тут, да и то иногда!

И Сатана принялся ругать всё подряд: тупое правительство, оборзевших Китовани и Иоселиани, подлых осетин, наглых абхазов, беженцев, звиадистов, шеварденистов, армян, греков, жидов, мусульман и всех, кто жить не даёт.

– На зоне и то теплее и сытнее было! Печку шнырь затопил – и порядок! Бабки дал – вертухай хавку принёс, какую пожелаешь. А тут? Я люблю приход в ванне принимать – а как?.. Ни хера нет – ни воды, ни света, ни газа, ни растворителя, ни аммиака, ни опиухи! Лац-луц, как жить? Ни у кого ничего нет!

При слове “опиуха” Нукри насторожился, но Кока, завязавший с опиатами, спросил: не знает ли Сатана, можно где-нибудь в городе взять хорошую анашу?

Сатана усмехнулся:

– Нету ни хорошей, ни плохой анаши. Вот, последнего барыгу на опиуху кинули, отняли несколько чеков, ширнули, синг-синг, но слабая ханка, водкой подмолачиваемся. – Он кивнул на стол, за которым уже шло громкое братание и брудершафты. – Теперь лапу соси, как медведь. А я знаю, где хорошую дурь взять можно! Только за ней ехать надо – в Пятигорск!

И он, в два укуса управившись с кебабом, рассказал, что топтал зону с одним парнем-кабардинцем, чей отец работает комбайнёром на конопляных полях и после смены пыльцу, самый чистый гашиш, с комбайна прямо руками в мешок собирает.

– Соскребнул – и готово, орера! А его сын со мной чалился, кентяра мой.

– Это сколько же на комбайне за день соберётся? – спросил Кока.

Сатана бросил крутить клок, забрал без разрешения с соседнего стола чистый стакан (чем очень удивил двух пожилых мужчин), из початой бутылки налил стаканы до половины.

– Много можно собрать, брат. До хера. Вот и поезжайте, привезите! Я сам не могу ехать – одного денежного фраера сторожу, не то бы сам слетал, что там надо? Через перевал, синг-синг – и готово, на месте, в Пятигорске. Я и денег дам, и верный накол. Отвечаю!

Они переглянулись, но не могли ответить ничего определённого. Как вдруг? Куда ехать? На Северный Кавказ?

Сатана сказал, что завтра тоже будет в пивбаре, мол, если надумаете ехать – приходите, дам накол и бабки.

– Баксы у меня всегда с собой! – Он хвастливо махнул в воздухе зелёной пачкой. – Вот вам пока аванс! – И положил перед каждым стодолларовую купюру, но они отказались:

– Зачем? Что за аванс? За что?

– Ну, за вас заплачу! Мы же кенты! – расщедрился Сатана, однако Нукри, вытащив деньги, твёрдо отрезал:

– У нас есть, спасибо, не надо, ни к чему…

– О, правильно говорит Кибо: все вы, сололакские, такие… вежливые… “Спасибо, не надо, ни к чему…”

– Разве плохо? – вставил Кока.

– Хорошо на воле, а в зоне лучше не спасибкать без дела! – осклабился Сатана. – Даже слова этого не надо говорить! “Благодарю” – и всё. Там чем строже – тем лучше. Ну, вам-то зачем о зонах думать?.. Накол чистый, не проданный, от их сына. Возьмёте дурь – и обратно, домой. Будет что зимой шабить! И Новый год, лац-луц, достойно встретить! Нэ всио коту маслианица! – добавил не к месту.

Разлив остатки, он проглотил полстакана водки, сглотнул целиком хинкалину и поспешил к своему столу, где теперь началась какая-то свара.

Торопливо доев холодные хинкали, Нукри с Кокой отправились домой, по дороге обсуждая предложение.

Заманчиво, конечно, затариться дурью на зиму! Да ещё хорошей! Раз Сатана говорит – значит, уверен, отвечает за свои слова! Ещё и денег даст. У Коки оставалось несколько сотен. Нукри тоже поищет. Без своих денег ехать смысла нет: Сатана своё возьмёт, а им что останется? Пару грамм, которые им Сатана отсыплет? Да отсыплет ли ещё – большой вопрос.

– Это тот самый Сатана из Сабуртало? – спросил Нукри.

– Да. Бандит и грабитель.

– А ты откуда его знаешь?

– Давно познакомились, – уклончиво ответил Кока (недаром Сатана предупредил его в Амстердаме: “Язик до Киэва доведиот, а длинны язик – до Магадана”).

В общем, выходило, что без своих денег рисковать жизнью резона нет. Ведь если поймают, могут и расстрел дать!

Однако мысль поехать за анашой уже внедрилась в них. За вечер Кока дважды спускался к Нукри, и они прикидывали, что к чему, ещё не зная, поедут ли – но чувствуя, что поедут, не то зимой в тёмном, холодном и голодном городе сойти с ума можно. Чтобы до весны протянуть, надо триста – четыреста грамм на двоих. В городе – голяк, пусто, ничего нет, только, говорят, какие-то бородатые люди в камуфляже меняли на базаре солдатские шприц-тюбики с промедолом на продукты. А один районный наркуша, Селёдка, обезумев от трезвой жизни и услышав, что в Абхазии аптеки с лекарствами разграблены и стоят открыты, отправился туда, да так и не вернулся.

Нукри имел опыт поездок за отравой: на своей машине, один, не говоря никому ни слова, ездил в Кировабад, брал опиум в газетном ларьке у знакомого барыги, запрятывал в машину и возвращался так же тихо и незаметно, как и уезжал. А Кока дальше села Гачиани не ездил: ещё в бытность студентом они несколько раз ездили в это село к барыге Ахмеду. Золотозубый весёлый татарин, усадив их за чай в привокзальной сальной столовке, брал деньги и возвращался с газетным кульком, полным душистого, коричневого, рассыпного гашиша. Потом поездки туда стали так популярны, что Ахмеда взяли на факте, а заодно посадили и двух доносчиков – и всем стало ясно, что ментам верить ни в чём ни за что нельзя.

Кока принёс карту. Сатана сказал: Пятигорск. До него можно добраться по-всякому: на автобусе или частнике, через перевал, если не будет завалов на Военно-Грузинской дороге. Можно полететь до Минвод. Можно ехать через море, через Сочи и Краснодар. Словом, можно по-всякому. А вот как обратно возвращаться с товаром? Большой вопрос. Самолёт исключён. Автобус – тоже, их часто шмонают на перевале. Частники опасны: повязаны с ментами, движения их бровей в сторону багажника достаточно, чтобы постовые обыскали багаж. В общем, туда ехать на автобусе или частнике, обратно – на поездах через море.

– Какое море? Какие поезда? – вдруг вспомнил Нукри. – Там же война везде! Поезда не ходят! Как через Абхазию ехать? Абхазы поймают, голову отрежут, в футбол играть будут!

Верно. Мышеловка.

А если сесть на поезд Москва – Баку, доехать до Баку, а оттуда до Тбилиси на частнике или автобусе? Но на бакинской трассе полно ментов, только и ждут, кого бы обобрать и ограбить. А не найдут твою дурь – свою подложат, как увидят, что у Коки ПМЖ на Францию. “Ах, ты из Парижа? Француз? – скажут. – А ну гони десять тысяч зелёных! Нет, лучше пятнадцать! А ещё лучше – круглое число – двадцать тысяч, не то найдём у тебя десять грамм дури лет на пять-шесть!”

Вот и всё. И понесёшь тысячи, куда денешься?

Предположим, доехали до Баку. Дальше?

– А если из Баку в Тбилиси тоже на поезде возвращаться? – предложил Кока, но Нукри ответил:

– Так и у них там война! Карабах этот долбаный! – И предположил, что поезд Баку – Тбилиси могут сильно шмонать не только из-за войны или шмали, но и из-за осетрины, икры, балыка и разного другого, что из Азии через Туркмению на пароме перекидывается в Баку, а оттуда развозится по всему Закавказью.

Так ничего и не решив, разошлись.

Дома бабушка смотрела через бинокль мигающий телевизор – напряжение прыгало, экран еле теплился, а фигуры дёргались и двоились. Она сообщила, что сосед полковник Бидзина сказал ей по секрету, что абхазы с сентября контролируют всю Абхазию, откуда бежала половина населения, все – в Тбилиси:

– Мало было нам осетинских беженцев! Ещё новых полмиллиона привалило!

– А где сам Звиад Гамсахурдия?

– А кто его знает? – фыркнула бабушка. – Отсюда его выбили. Потом ездил в Чечню. Перебрался в Западную Грузию. Сейчас, говорят, ушёл в горы и там засел. Кстати, Григол Робакидзе[160] ненавидел отца Звиада, писателя Константинэ Гамсахурдию, и говорил: “Что взять с человека, чья фамилия образована от слова «хурда», что значит «мелочь», «сдача»?”

– А с чего вообще вся эта заваруха началась? – Кока, перемещаясь между Тбилиси и Парижем, не очень вникал в политику, но сейчас попробуй не вникнуть, когда лежишь на холодном диване в пальто и плюёшь в тёмный потолок?

Бабушка развела руками: как обычно подобное начинается? Звиад отменил автономии осетин и абхазов, а они взбунтовались! Зачем отменил? А у него спроси! Но волнения в Абхазии начались раньше, до Звиада, в середине восьмидесятых, крестник Гуга Зоделава работал тогда в Сухуми, рассказывал, что причиной беспорядков было решение вместо Сухумского университета открыть филиал Тбилисского университета, где преподавание должно идти на грузинском языке. Вот абхазы и подняли тогда первую бучу – из-за языка. На такие вещи малые народности всегда реагируют плохо, с обидой и раздражением. Ну а Звиад – романтик, филолог, специалист по восемнадцатому веку. Он звал Грузию в золотой век, хотел объединить её, как Давид Строитель, – а привёл сам видишь к чему. Он приступил к строительству новой Грузии с крыши, тут же рухнувшей, хотя должен был, как мудрый правитель, начинать с фундамента, связывать население в единый клубок любовью, а не ненавистью! А он? Вместо этого начал разматывать клубки – вот и получил развал и разруху.

– Думаю, были и другие, более веские причины. – Бабушка понизила голос. – Гуга говорил, что в советское время Тбилиси, как центр, забирал у абхазов в виде налогов бо́льшую часть денег, заработанных на туризме, а выделял им от своих щедрот мизер. Вот алчность людская к чему приводит! Говорят, у абхазов полно оружия, им помогает наёмная сволочь с Северного Кавказа, всякие казаки и убийцы из России…

Кока искренне спросил:

– Как из такой ямы выбираться?

Бабушка уверенно кивнула и твёрдо сказала:

– Выберемся! Тбилиси сжигали хазары, сельджуки, монголы, персы, арабы, Тимур-Ленг, Мурван Кру, турки. Все побывали тут, но все ушли, а мы остались. Вот и коммунисты ушли, а мы восстанем из пепла, как всегда! – с гордостью заключила она и предложила Коке холодец. Кока холодец не ел (в детстве увидел во дворе, как дзиа Шота разделывает свиную башку под холодец, и с тех пор не прикасался к этому блюду, испытывая тошноту от вида студенистой массы), но теперь выбирать не приходится, и Кока с большим удовольствием слопал целую тарелку, слушая вполуха очередную бабушкину историю. Во время прошлой страшной зимы во дворе было спилено главное дерево, и дзиа Михо варил в котле шилаплав на весь двор. Некоторые соседи роптали, что шилаплав готовится только на поминках, на что дзиа Михо отвечал:

– По-другому этот старый рис не разваривался, только на шилаплав! И у нас как раз поминки по нашей старой жизни, будь прокляты все политики мира!

Долизав тарелку и попросив добавки, отяжелев, Кока сидел у тёмного телевизора, как вдруг услышал со двора условный свист Нукри.

Вышел на балкон. Нукри негромко сказал снизу:

– Свет дадут ночью, приходи, есть сюрприз, – и скрылся.

Когда холодильник заурчал уверенно и чётко и сам собой включился телевизор, Кока тихо отправился к Нукри.

Сюрпризом оказался кусочек гашиша, что был получен Нукри от одного доброго знакомого курда, жившего возле ресторана “Самадло” в верховьях улицы Давиташвили. Курды держали в своих руках верхний Сололаки, их биржа была около “Самадло”, и часто гости ресторана, основательно выпив и закусив, на выходе курили с курдами дурь.

Кусочек был предельно хорош, захотелось иметь много – столько, чтобы курить, когда захочешь, а не когда тебя курд подогреет.

– Хищники сами должны искать добычу! Мы не гиены, чтобы питаться падалью! Гиены – гниены! – пошутил Кока, а Нукри поддакнул:

– И не свиньи, чтобы возиться в дерьме!

Потом решили, пока есть свет, посмотреть видео – их любимый “Мотылёк” с МакКуином, которого гноят в карцере в страшной тюрьме где-то у чёрта на куличках, в концлагере, вокруг которого по джунглям бродят прокажённые каннибалы. Смотрели и радовались, что это не они валяются на мокром полу карцера и вынуждены есть живых червей и мокриц.

Дурь оказалась хороша – и потянула на такое решение: пойти завтра в пивбар и уточнить у Сатаны, что и как.

– А то он вчера, может, по пьянке сказал, а мы поверили…

Поедут ли они – ещё не решено. Но надо примерно понимать, о чём идёт конкретно речь. Ну даст им Сатана десять тысяч долларов – вези ему чемодан дури, а себе – расстрел!

В расслабленном состоянии Кока тихо вернулся домой, залез в кровать, но заснуть не удалось – пришла бабушка со свечой, села в ногах.

– Я говорила тебе, что скончалась моя старая приятельница, мадам Лембовски?.. Мы с ней когда-то вместе учились в пансионе. Три дня пролежала, пока соседи не нашли. Много, много людей уходит… А хоронить как? При свечах? А стол, поминки?.. Я позвонила внуку мадам Лембовски сказать, что, если смогу, приду на похороны. Знаешь, что он ответил? “Келех на двадцать человек заказан, мест больше нет!” Ты себе представляешь такой ответ в старое время?.. Сказать человеку, что мест нет, и пусть он не приходит на похороны?! Этот внук, видимо, принял меня за нищенку, что по келехам побирается!.. Впрочем, таких, говорят, развелось сверх меры, так что этого внука понять тоже можно – он же меня не знает… Вдруг я тоже такая побирушка?

И они стали вспоминать, как торжественны и внушительны были похороны в Тбилиси раньше, при Василии Павловиче Мжаванадзе: гробы несли на руках до кладбищ, например, гроб Кокиного одноклассника, сломавшего шею во время прыжка на спор с Мухранского моста в реку, люди несли из Сололаки на Кукийское кладбище через весь город. И все шли до конца молча. И помогали, как могли, особенно на кукийских подъёмах. И ни одна машина не смела обогнать процессию. И прохожие на улицах снимали шапки и крестились – такое было уважение к смерти. Потом, когда покойников и машин прибавилось, похороны стали создавать пробки, всё это запретили, гробы стали возить на катафалках, а нести на руках разрешалось только до угла родной улицы покойного…

Панихиды были значительны и театральны. Собирались к вечеру, к семи часам. Цветы, траурная музыка, чёрный бархат, наряды, обоюдные оглядывания: кто в чём, кто с кем, кто как. Квартира усопшего вся в крепе, цветах, венках. Зеркала завешены. Вокруг гроба – женщины в трауре, плач, скорбная музыка (за магнитофонными бобинами в кухне следил какой-нибудь небритый брюхатый тип – днём он приволакивал допотопный магнитофон, тянул шнуры, прилаживал динамики и ставил смертесопроводительные мелодии, прикладываясь украдкой к бутылке, как без алкоголя день и ночь слушать панихидную музыку?). Но Кока ещё в детстве запомнил, как выглядит истинное народное горе: на выносе известного поэта люди плотной стеной стояли на всех этажах и рыдали навзрыд, и этот многомерный общий скорбный плач остался в ушах навсегда.

Конечно, главное слово на похоронах имел распорядитель (обычно из родни усопшего): он точно знал, где восток, а где запад, сколько раз надо повернуть гроб, куда разворачивать покойника ногами, а куда – головой, с какой стороны нужно трижды стукнуть гробом о притолоку, кто несёт крышку, кто фотографию в чёрной раме, кто цветы, кто венки, кто едет на кладбище с корзинкой еды и питья для могильщиков и кто будет лить на руки воду из кувшинов гостям, когда те приедут с кладбища на келех. За келехом тоже оставался следить кто-нибудь из родни, что было не так-то легко и просто: ведь келех, обычно человек на сто, должен быть готов через два часа после выноса тела, поэтому соседи, сразу после отъезда траурного кортежа, начинают – летом во дворе, в палатке или в квартире – готовить комнаты, спешно выносить мебель и греметь раскладными столами и скамьями из проката, спешно накрывать их рулонами белой бумаги, ставить тарелки, стаканы, солонки, кувшины с вином, бутылки лимонада и боржома, холодные закуски – пхали, осетрину, балык, икру, жареных кур, зелень, сыры, джонджоли, мжавеули[161], кутью. И вот горячие хлеба, мчади, хачапури разложены на блюдах. И повар в белом халате орудует во дворе или на кухне огромной ложкой в двух чанах, где булькает хашлама и шипит шилаплав – главные блюда поминок.

А вокруг повара и чанов стоят дети. Они рады суете, беготне, новым лицам, помогают, как могут, получая самые лакомые кусочки (а ребята постарше украдкой прикладываются к вину, стоящему тут же в бутылях без особого присмотра). Для детей смерть – пустой звук, они представляют свою жизнь в виде светлого столба, идущего в бесконечную высь (в отличие от стариков, глядящихся в бездонный колодец прожитой жизни).

Но смерть являлась в облике бальзамировщика (во дворе его звали Бальзам-джан) на старом красном “москвиче”. В резиновом фартуке и перчатках, Бальзам мрачно вытаскивал из багажника сумки, вёдра со стеклянными трубками и шлангами, молча, ни на кого не глядя, шёл через двор и пропадал в квартире усопшего, куда детям вход был заказан. От него веяло нехорошим, до холодка, и они втихомолку, с замиранием сердца, представляли себе, что сейчас этот страшный Бальзам-джан делает с покойником. Режет? Долбит? Спускает кровь? Лучше не думать об этом!

Но это было ещё не всё. За Бальзамом приходила угрюмая беззубая полуслепая старуха Фенько́ – мыть покойника (что детям, как ни странно, было понятно: покойника долбили и резали, пачкали, теперь его надо помыть, как ноги перед сном). Фенько жила в подвале на углу Джапаридзе и Кирова, в обычное время торговала семечками, была молчалива, но иногда крикливо прокаркивала какие-то звуки на смеси неизвестных наречий, ставя разноязыкие слова как попало: “Семечки копеек стакан десять… Стаканчик копеек пять…” Родители запрещали детям покупать у неё семечки – “бог знает, что она своими руками трогает!” – но детям было всё равно – главное, семечки у Фенько всегда крупны, хорошо прожарены, и насыпала она их в стаканчик доверху, обязательно докладывая горсточку со словами: “Бакшиш! Яхши!”

В подвале рядом с Фенько жила сумасшедшая безногая Мариам. Её приближение на доске с роликами слышно загодя по визгу колёс и дикому мату, которым она крыла эту несносную жизнь. Этот человеческий обрубок с седыми космами, устав грести по асфальту колодками, зажатыми в сизых кулаках, застревал где-нибудь в луже и вопил на весь район:

– Будь проклята эта проклятая жизнь!.. Будь проклят этот проклятый Бог!.. Будь прокляты люди!.. Будь проклято всё это!..

Михо-дзиа высовывался из ворот, сурово приказывал:

– Мариам, хватит, замолчи! Тут дети! Постыдись! Дети! Мы умрём – они останутся! Молчи!

И это, как ни странно, действовало: старуха умолкала и, подозрительно поглядывая снизу и ворча по-собачьи, начинала уползать прочь. Дети не понимали:

– Кого она ругает?

– Больная женщина, несчастная, помешанная!

– А почему её не берут в сумасшедший дом?

– Жалеют. В сумасшедшем доме она сразу умрёт, а так живёт. Все, кто родились, хотят жить! И наша дворняга Мура, и кот Шошот, и вы, и я, и всё живое, – объяснял Шота-дзиа.

– А почему тогда курям голову рубите? Они что, жить не хотят? – спрашивал какой-нибудь умник, но получал суровый ответ:

– Такая судьба у курицы! Так её Господь создал – для людей, чтоб яички несла и своё мясо отдала в конце…

Дети жалели Мариам, помогали ей, толкая в спину на подъёмах. И долго ещё в руках Коки жило ощущение жалкой, мокрой от пота спины, напряжённых лопаток, когда сумасшедшая в отчаянии гребла колодками по альфальту, громко проклиная всё на свете. Но иногда она давала детям пару лежалых конфет и смотрела на них по-собачьи преданно слезящимися скорбными глазами.

А другой юродивый, Гижи-Кола, в сером бобрике волос, неизвестно кем подстригаемом, ходил по улицам, опустив голову, позванивая ведром и собирая в него всё, что валялось на земле, заходил во дворы, клянчил мелочь. Ему бросали медь с балконов, он радостно совал монеты в рот, а дети рассматривали содержимое его ведра, хотя взрослые и приказывали туда не совать носы, чтоб не заразиться чем-нибудь. Но на взгляд детей юродивый был не так уж и глуп, и то, что поблёскивало у него в ведре, казалось очень даже интересным и заманчивым. А на новогоднюю ёлку он являлся с мешком, куда собирал остатки еды и чёрствый хлеб.

– Хлеб – ослам! Вино – людям! Кости – собакам! – значительно пояснял Гижи-Кола и жестами просил подаяние.

Была ещё и третья помешанная, тихая беззвучная Рипсимэ, жуткая женщина в чёрном. Лицо она белила мелом, глаза раскрашивала чернилами и целыми днями неслышной походкой ходила по району с коробкой из-под туфель, а вечером несла её хоронить в садик, где рыла для этого ямку (пустые коробки давали ей сердобольные продавцы обувного магазина на Табидзе). Все знали, что у неё умер младенец, и с тех пор она каждый день хоронит пустой короб-гроб.

– Жертва! – скорбно произносил всякий раз Михо-дзиа, когда видел Колу, Мариам, Рипсимэ или слышал о каком-нибудь несчастье.

И как ни странно, это слово успокаивало детей: раз жертва – значит, не напрасно, не впустую, значит, так надо было. А кому жертва – тоже ясно: Богу, кому же ещё?.. О нём каждый день все говорят, хотя не знают, где он и кто он. А когда дети спрашивали, почему доброму Богу надо, чтобы молодая Мариам попала под трамвай и ей отрезало ноги, Михо-дзиа отвечал, что этого никто точно не знает, но Бог её спас: если бы Мариам не отрезало ноги трамваем, то она выпала бы из поезда и ей бы отрезало голову, так что потерять ноги куда лучше, чем голову! И дети притихали, удивляясь великой божьей доброте и прозорливости…

25. Мгла и дым

Утром встретились во дворе, чтобы ехать в пивбар к Сатане. Нукри, как всегда, одет с иголочки, что вызвало у Коки завистливые мысли: как ему удаётся без воды, света и газа быть всё время выбритым и одетым в глаженое?

Нукри сумел вчера достать у курдов в гараже на развилке Давиташвили и Энгельса две канистры бензина, можно поехать в пивбар на его “жигулях”, город почти пуст – без бензина машины не ездят.

В пивбаре, как всегда, накурено, дымно, шумно. Из кухни слышен стук движков, дающих электричество.

Сатану они нашли в глубине – за столом с двумя бритыми наголо типами в татуировках. На столе – жареные хинкали, две бутылки водки, три гранёных сталинских стакана.

Увидев их, Сатана поднялся из-за стола и жестом велел идти за ним к крайнему столику, где со скрежетом и скрипом основательно уселся, повёл мощной головой с рогом клока.

– Херово себя чувствую! Шваркнуться нечем? Ну да, откуда у вас, фраеров… Пробовал чайным стаканом чачи снять, да ничего не вышло, орера! Хуже стало! Нэ всио коту маслэцо! – добавил и по-детски пожаловался: – У меня от этой проклятой водки изжога, печень, геморрой! Лац-луц – и готово! Сидеть не могу! Как вылечить?

Нукри посоветовал:

– Если внутри геморрой – облепиховые свечи помогают. Есть в аптеках. Только какое-то время с алкоголем завязать надо, от него воспаление кишки. Шишки, мешки, бляшки…

Сатана удивился:

– Как завязать с выпивоном? А что делать? Ширки нет, курева нет! Бабки есть – взять нечего! Голый вассер! Эй, Бабуна, морти аш[162]! – крикнул он через зал.

Один из его сотрапезников, верзила с длинными разлапистыми руками, качаясь, подошёл к столу.

– Чего?

– Как брата прошу, поезжай в аптеку, купи эти… как их…

– Облепиховые свечи для геморроя, – подсказал Нукри.

Тип, ничего не переспрашивая, молча, как лунатик, стал пробираться к выходу, а Сатана развернулся к ним:

– Ну что, решили за шмалью слетать? А то ширки нет, водку пить нельзя…

– А как конкретно всё это сделать? – наивно спросил Кока.

– Вы что, из детского сада? Не хлебалом щёлкать, а ехать, цеплять, домой канать и кайфовать! На Северный Кавказ слетать – пара пустяков, тьфу дело! – И Сатана смачно плюнул на пол (что заставило соседние столы напрячься). – Я бы сам съездил, но тут мне надо быть, тут… С меня накол и бабки – чего вам ещё? Что, не мужики?

– А сколько брать? – опять по-глупому вырвалось у Коки.

Ухватив клок волос, Сатана рыкнул:

– Что, в магазин пришли? Чем больше – тем лучше! Хрен знает, сколько они за кило попросят.

– Кило? Это же брусок! Как пачка сахара! – побледнел Нукри. – Как такую махину везти?

Сатана жестом потребовал бутылку водки (её поспешно принёс буфетчик с поклоном и вежливым: “Прошу, Сатан-джан! Чача, домашняя, семьдесят градусов!”). Разлил, опрокинул свой стакан, мотнул головой, сыпанул на язык чёрный перец с солью из стаканчиков, что стоят на всех столах.

– Очень просто таранить. Заныкать в сумку, забросать всяким хламом, вонючими носками, грязными трусами. Или урюком обложить, он запах отбивает… И впэриод, с пэсниами! – добавил по-русски.

– Легко сказать, – пробормотал Нукри.

Сатана сурово уставился на него:

– Бздишь? Я миллион раз ездил – и ничего, всегда всё лац-луц! Никто, кроме нас троих, знать не будет, не то сядут на хвост, а нам безбилетных пассажиров не надо! Вот мои пять тысяч баксов! – Он вытащил из куртки пачку стодолларовых банкнот в рваном конверте, бросил на стол.

Коке они показались слишком уж новенькими – “уж не фальшаки ли?”, но Сатана, заметив его взгляд, заверил:

– Бабки из банка, всё путём. Вот ксива, адрес. – Он украдкой положил рядом с деньгами клочок бумаги. – Отзы́в: “Привет от Аслана, он уже выздоровел”. Аслан – это мой кент, вместе зону топтали, ему ещё два года чалиться. Зима и лето – год долой, две Пасхи – и домой! – Сатана кивнул на бумажку. – По этому адресу живут его родичи. Они знают, что приедут за дурью из Тбилиси, Аслан их предупредил, маляву выслал. Ну, а я ему в зону кило подогрева подгоню. Бэри тарань, эзжай в Казань!

– Как кило? – испугался Кока.

– А сколько? За сто грамм тащиться вам? Сейчас осень, урожай, самый сезон, дури у всех много, мацанки полно. Долларов по пятьсот, кумекаю, можно кило взять.

Нукри, побледнев, уточнил:

– На пять тысяч баксов десять кило выходит.

Сатана кивнул:

– Ну. Поделим пополам, пять кило мне, пять – вам. Всё по понятиям, орера: мои накол и бабки, ваши риски. А как вы хотели? – И одним глотком опрокинул в рот полстакана чачи.

Они сидели пришибленные. Десять кило! Это как десять киловых пачек сахара, целый чемодан – и пожизненно… или расстрел…

Сатана внимательно следил за ними.

– Что, мандражите? Ну, не берите десять, возьмите пять, бабки обратно привезёте. Смотрите сами по ходу дела! А меня всегда здесь найдёте. Если меня нет, спросите у Бабуны, что в аптеку почапал, он тут в охране пашет.

– Телефона у них в Пятигорске нет, чтобы позвонить? Может, их там и нет совсем? Уехали куда-нибудь? – попытался уцепиться за соломинку Кока, но Сатана сурово отрезал:

– Какой на хрен телефон? Это где-то под Пятигорском, там телефонов нету. Да куда они денутся? Крестьяне, глехи[163]! Они, как ты, по парижам не шныряют, на жопе сидят и в своём дерьме копаются!

Вот ещё новость – село под Пятигорском! Этого не хватало!

– Можно посмотреть? – С полувопросом Нукри взял клочок, развернул, Кока тоже заглянул: “Село Золотушка, ул. Тихая, 6, Абахов Билал”. Ну и накол! И название какое странное!

– Золотуха, ха-ха-ха! – развеселился Сатана. – Да, Аслан говорил, что живёт в каком-то золоте… А Билал – отец Аслана, он главный комбайнёр.

– А что за народ живёт в этом селе? – опять спросил Нукри.

Сатана завертел клок:

– Кто его знает? Разный. Казаки, может. Этот Аслан – кабардинец. Но мы с ним крепко кентовались, он меня не посмеет подставить! Знает, что на перо посажу за кидняк или подкидон! Весь жбан ему расквашу, спецом в зону поеду и повешу его за яйца на свиданке! Могу дать телефон одного кента в Пятигорске. Рыба кликуха. Со мной чалился. Он вам объяснит, как лучше всего до этой Золотухи доканать (а Кока, не к месту вспомнив, что золотуха – это какая-то заразная болезнь, переспросил тихо у Нукри и получил утвердительный кивок: “И плохая”).

Сатана, покопавшись в куртке, вынул записную книжку, потряс ею:

– Тут, тут всё у меня в кулаке! – опрокинул очередные полстакана чачи и громко запел по-русски, не обращая внимания на укоризненные взгляды соседних столов: – Здэс жило сапожник Шио, сапаги шило, вино пило, патом умэрло, вай-вай!

После пения он продиктовал телефон Рыбы (Кока записал на клочке с адресом) и стал высматривать, что творится за его столом, где оставшийся в одиночестве бритый тип спал, привалившись к стене и накинув капюшон по глаза.

– Эй, Джибго! Спит? Или того?..

Сатана поправил за поясом пистолет и шаткой походкой, натыкаясь на стулья, отправился к спящему Джибго. Убедившись, что тот жив, вернулся за столик.

– Если смогу, сам в эту Золотушку маляву зашлю, что вы едете. Твою кликуху знаю – Мазало. А твоё как погоняло? – уставился он на Нукри.

Тот, не думая, ответил:

– Доктор. Доктор моя кликуха.

– Он правда доктор. Хирург, – вставил Кока (Нукри взглядом попросил не продолжать).

Сатана ухмыльнулся:

– Хирург? Это который режет? А скажи мне, Доктор, вот пацаны на зоне сцепились: одни говорят, если мертвяка разделать надо, то тело по суставам топором рубить легче всего, а другие говорили, что лучше всего болгаркой резать…

– Можно сначала нарубить, а потом покрошить пилой на куски, перемешать их и рассовать по разным ямам. Никакой паталогоанатом не соберёт! – серьёзно ответил Нукри. – Дело нетрудное.

Сатана остолбенело смотрел на Нукри, даже клок перестал крутить.

– Тебе б цены не было на зоне! Доктар, доктар Айбалит, у мэниа яйца́ балит! – спел он на прощание, уходя, качая головой и усмехаясь. – Нарубить, а потом разрезать! Лац-луц – готово! Ну, гранд мерсис вам заранее! Гульнём на Новый год!

Деньги остались на столе. Нукри к ним не прикоснулся.

– Твой дружок, твой накол, ты и бери!

А Кока, сгребая конверт с деньгами, подумал с горечью, что опять на него чужие деньги вешаются, да ещё чьи – Сатаны!

Ехали из пивбара молча. Уже во дворе, остановив машину, Нукри протянул:

– Не нравится мне всё это. Какие десять кило? Он что, свихнулся?

– Нет, конечно, – виновато пробормотал Кока. – Ну, возьмём два-три… Зиму пересидеть… Может, на твоей машине поедем? – неуверенно предложил он, но Нукри отрезал:

– Куда? Через перевал? Да там уже снег! Завязнем! Опасная дорога сейчас, мокрая, скользкая, в пропасть угодить легко. Из-за шмали жизнью рисковать? Нет. Если уж делать, то давай полетим на самолёте до Минвод, а оттуда до Пятигорска близко. Найдём этого Рыбу, а дальше видно будет. Возьмём. Вскочим где-нибудь в Кизляре или Дербенте на поезд Москва – Баку, а из Баку тоже на поезде в Тбилиси. Где-то всё равно надо рисковать.

– Нет бензина для мусоровозов и хлебовозок – какие самолёты? – усомнился Кока.

Нукри уточнил:

– Нет не только бензина – нет власти, бардак всюду. Но я всё-таки съезжу завтра к знакомой кассирше. У нас же время есть? Если уж делать, то надёжно! Мне ещё отпуск оформить надо!

И ушёл. Но Кока успел заметить в его глазах живой светлячок упорства и упрямства, который вспыхивал, когда Нукри что-то для себя решал. Хотя Коку вообще-то удивило, что Нукри подписывается на такие подвиги из-за дури, обычно не любимой морфинистами, а Нукри был из них. А для Коки гашиш притягателен, перемещает в некий уют, особенно когда вокруг холод, голод, тьма и стук часов с кукушкой, которая, правда, уже давно не высовывается из окошка (её, чтоб не орала каждые полчаса дурным голосом, Кока выковырял отвёрткой, а в её гнезде стал прятать дурь – бабушке не приходило в голову искать её там, как, впрочем, и в других Кокиных тайниках: в переплётах книг, в завитках старинной люстры, за решёткой туалетной форточки или в карманах зимней одежды в стенных шкафах).

Дома бабушка готовилась ко сну, ворчала:

– Вот Родион из Москвы приезжал, свечи привёз – а твой папаша, мой сынок ненаглядный, прошлой весной явился, побегал по бабам и ресторанам – и был таков, даже ста долларов не оставил, прощелыга вроде тебя! Ты с ним хоть по телефону говоришь?

– Редко. Его постоянно нет, он то на гастролях, то ещё где… – Коке не хотелось говорить на эту тему

Он ушёл к себе в комнату, залёг на диван, стал думать, где бы взять деньги на поездку – тех нескольких сот долларов, что оставались, мало. Да и бабушку оставлять без денег нельзя. У неё пенсия – десять долларов!.. Шансов занять у кого-нибудь из соседей тоже нет – все вокруг без денег. Грузинские евреи, соседи, у которых Кока часто одалживал небольшие суммы, уехали в Израиль, а у остального народа в карманах пусто. Остаётся одно, уже проверенное, – книги.

Только брать надо не обычные книги, за них много не получишь, а книги из запретного шкафа, где хранились ценные экземпляры и раритеты. Кока пару раз наведывался в этот шкаф, после чего бабушка заперла его, а ключ носила с собой. Но и против этого можно найти средство, уже не раз опробованное.

Кока порылся в ящичке с лекарствами, достал пачку снотворного, растолок две таблетки, и, когда бабушка, уже из постели, попросила принести ей чай с малиной, всыпал порошок в чашку, и не пожалел ягод с сахаром.

Через полчаса старушка крепко спала. Кока взял свечу, тихо вытащил ключ из халата, открыл шкаф. Что брать? Старые корешки, позолота, выпуклые буквы, толстые тома… Запах пыли и коленкора…

Взял наугад три книги и поспешил из комнаты. На галерее разглядел. “Описание Парижа и его достопримечательностей”, 1801 год… “Переписка Екатерины Великой”, 1798 год… “Герой нашего времени”, 1871 год… Да, книги, видно, ценные, но возьмёт ли их книгоноша Арам? Кому сейчас нужно описание Парижа, когда люди продают лампочки б/у и стоптанные кеды, чтоб не околеть с голоду? Но рискнуть можно. Плохо только, что цена этих книг неизвестна. У бабушки же не спросишь?..

Он кое-как всунул ключ обратно в карман халата, вынес книги на галерею и, заворачивая их в газету, стараясь не шуршать и не шуметь, а свёрток спрятал за спинку тахты.

Наутро, когда бабушка ещё лежала в постели под тремя одеялами, Кока крикнул ей из галереи, что идёт по магазинам. И, дождавшись сардонического ответа:

– Смотри, не надорвись под тяжестью продуктов! – смылся со свёртком под мышкой.

Книгоноша Арам Сапонджян жил в Клортахе. Тащиться туда недолго, но противно – узкие улочки завалены кучами грязного, тёмного, лежалого снега и мусором, где роются стаи злобных оголодавших бродячих псов (недавно на Чайковского такая стая загрызла и сожрала домашнюю жирненькую болонку, опрометчиво выпущенную погулять).

Вот кривой подъездик Арама.

На стук открыла девочка, замотана в шаль.

– Арам дома? – Кока перешёл на русский язык.

– Папа, к тебе!

Из квартиры пахнуло затхлым жильём, гарью и копотью – где-то чадила керосинка. Две свечи освещали коридор – заставлен стопками книг, завален альбомами, нотами. Всё на продажу.

Из другой двери высунулась фигура в пальто и шапке, похожая на Плюшкина из “Мёртвых душ” с иллюстрациями Боклевского, по которым бабушка в детстве тренировала Коку в русском чтении. Арам. Худой, небритый.

– А, ты… Заходи! – Он слабо махнул рукой, и Кока проследовал в крохотную комнатушку с окном на глухую скалу.

Арам кашлял.

– Болею, никак простуда не отстанет, мерет кунем[164]. Ты как? Вас там в Сололаки не разбомбили, когда по Дому правительства из пушек палили?

Кока с опаской сел на шаткий стул.

– До нас не долетало, а ниже – да. Бабушка говорит, её знакомую на Дзержинского убила шальная пуля. Старушка чай пила за столом – и вот!.. Как-то тяжко всё.

– Да, плохо что-то… – согласился Арам, залезая в неопрятную постель и звеня ложечкой в стакане со слабым жёлтым чаем. – У меня ещё и зубы отказали… Вот, брат, смотри, – раскрыл беззубый рот.

– Цинга, что ли? – отвёл глаза Кока.

– Может быть. Чеснок ем, не помогает. Ты как? Бабушка жива-здорова? А то со всех сторон только и слышно: тот умер, этот скончался, того неделю как похоронили… Мрут люди, Кока-джан!

– Неудивительно, когда такой беспредел кругом, – повёл Кока рукой. – Когда к тебе шёл, чёрные джипы с типами в хаки проехали, а из окон стволы торчат. Я третий день помыться не могу – воды нет.

– Я про это вообще забыл, брат! У нас воды и раньше не было – с дворового крана носили, а теперь и там нету. Хорошо хоть уборная во дворе… Что у тебя? Продать что-нибудь?

Кока развернул свёрток:.

– Да, у бабки украл. Посмотри.

Арам быстро зыркнул на книги, взял “Переписку” Екатерины, повертел, понюхал. “Описание Парижа” взвесил на руке, а по “Герою нашего времени” только скользнул взглядом. Вздохнул:

– Книги хорошие. Но главные покупщики раритета, грузинские евреи, уже все уехали. Что делать? Кому это показывать? У людей на хлеб купонов не хватает! Если хочешь, оставь, я завтра с утра пойду сидеть на барахолке под Сухим мостом, может, кто и клюнет… Вот эти кирпичи должен на горбу туда тащить, даже на такси денег нет, – пнул он ногой внушительную стопку книг. – Сижу там целый день, как ахвар[165], а толку ноль. Теперь люди книги не покупают, а жгут, чтобы не замёрзнуть.

– А сколько они могут стоить? – Кока попытался заглянуть в глаза Араму, не удалось – глаза были скошены.

– Кто его знает?.. Я ж не антиквар, а книжный барыга, как вы говорите…

Кока прикинул:

– Ну, за три книги – три сотни баксов. Только быстро надо. Идёт? (Думая о том, что этих несчастных денег даже на дорогу не хватит.)

– Что?.. Триста долларов? – закудахтал книгоноша. – Да я десять долларов на хлеб и молоко собрать не могу, трёх детей имею! Никаких денег у меня нет, брат-джан!.. Оставляй, я их завтра с другим старьём отнесу, авось купят… Вон в ту стопку положи, где “Христос и Антихрист” Мережковского. Не читал? Очень интересно. Пишет, что Христос был армянином…

Кока усмехнулся:

– Ага, Тер-Христосянц… И Пётр Великий, и Давид Строитель, и все египетские фараоны и папы римские – все армяне…

– Ты шутишь, а это правда.

– И что за тик у вас такой – всех к себе приписывать? Отчего такой дурдом?

Арам не очень уверенно ответил:

– Мы – самые древние…

– Ясно, кто б сомневался, – вздохнул Кока. – Всем известно, что вы моложе питекантропов, но старше неандертальцев!

Да, тут ловить нечего. Но тащить сейчас книги назад? Нет. Пусть у барыги останутся, может, продаст, хотя внутренний голос говорил, что Арам скорее удавится, чем отвалит ему триста баксов. Кисло попрощался и ушёл, провожаемый неслышной девочкой в шерстяном коконе шали.

Отправился в Сололаки по Лермонтовской.

Мимо опять промчались два чёрных джипа, из окон гремела Алла Пугачёва.

Кока заспешил домой: вдруг это военные разъезжают в поисках свежего мяса, ловят молодых для войны… Опасно!

Дома застал бабушку в растерянности возле книжного шкафа.

– Что случилось, Мея-бэбо?

Она поджала губы:

– Просыпаюсь – и вижу: дверца приоткрыта… Открываю шкаф – вижу дыру между книгами!.. Смотрю – нет моего любимого “Описания Парижа”! Ты не брал случайно? Только честно? Посмотри мне в глаза!..

Кока посмотрел:

– Если б я хотел, я бы давно украл. Логично? Может, ты вчера её читала, куда-то положила, а сейчас не помнишь! – невинно предположил он (это был запрещённый приём: бабушка правда начала кое-что забывать, хотя “старое время” помнила крепко). – А что, ценная книга? – невзначай поинтересовался он.

– Достаточно. Но не в этом дело. Её и “Переписку Екатерины” мне подарили на свадьбу. А сейчас нет ни той, ни другой. И лермонтовского романа нет.

– Муж-чекист подарил? – злорадно намекнул Кока на всякий случай (мол, книги-то тёмные, ворованные на обысках, если их сейчас украли – не удивительно, плохое к плохому липнет).

– Нет, – отрезала бабушка и опять стала копаться в шкафу.

Кока, ругая себя за то, что забыл запереть дверцы и замаскировать дыру (но помня, что книга “достаточно ценная”), удалился в свою комнату и залёг на диван. Неприятно получилось. Но что делать? Раньше не брал из этого шкафа, а теперь взял. Безвыходняк, как говорит Сатана.

Вечером Нукри свистом вызвал Коку и сообщил, что съездил в аэропорт, где полный бардак, какие-то рейсы летают, какие-то нет, людей полно, все вповалку, шум, гам…

– Но я сумел взять два билета на Минводы. В конце концов, никто нас не заставляет ничего покупать. Не понравится ситуация – развернёмся и уедем, а в Тбилиси отдадим Сатане его деньги – и всё. По воровским понятиям меня никто не может принудить лететь за кайфом. А чтобы понятия соблюдать, есть воры и повыше Сатаны. Сатана – бандит, но не вор! И на его слово есть последнее слово вора! Откуда я это знаю?.. А ты забыл, кто мой дядька? Он десять лет отсидел. Много чего узнал я от него, пока его цирроз не убил.

– И на когда билеты? – с замиранием сердца спросил Кока.

– На послезавтра. До Минвод. Потом на автобусе или маршрутке – до Пятигорска, там недалеко, километров тридцать-сорок… Бумажка с адресом у тебя? Завтра принеси, по карте посмотрим, где эта Золотушка. Кстати, золотуха не простая болезнь, это туберкулёз кожи…

– Этого не хватало, – в сердцах вырвалось у Коки.

Чтобы как-то переварить информацию о билетах, он вкрадчиво спросил у Нукри, не видел ли тот случаем доброго курда, что подогрел их недавно хорошей шмалью? Нукри молча полез в вазочку, вынул коричневую горошину и кинул её на стол – горошина пару раз упруго подпрыгнула.

– Прыгучая, хорошая! Поделим! На ночной косяк хватит. Ты прав, надоело дурь клянчить то у курдов, то у татар. На зиму затариться нужно. А зима будет холодной. Старуха Маро сказала – ей видение было: всё завалено снегом по крыши, а люди в снегу ходы пробивают…

– У неё от чачи видения. Я до ночи не утерплю. – И Кока быстро заделал в сигарету свой кусочек; покурили вместе.

– У старухи Маро есть чача? – вспомнил он.

– Нет. Сын Пармен не приезжал давно. То ли болен, то ли концы отдал.

– С чего бы? Здоровый бугай! Помнишь, мы его в детстве Жиртрестом, Хозобочкой, Хозиком дразнили? Ты его ещё толстопотамом обзывал, а он не понимал. Или слонопотам?

Нукри пожал плечами.

– Люди от стрессов, инфарктов, инсультов умирают. Я хоть и редко, но в больницу хожу, вижу, что с людьми творится… Всем нужна релаксация. Кстати, а как с кайфом на Западе? Правда ли, что всё есть?

– Да, конечно. Это же товар, и очень ходкий, – ответил Кока, но добавил, что за хорошим кайфом всё равно ещё побегаешь.

После курения Коку потянуло на одиночество.

– Я пойду?

Нукри отломил от своего кусочка крупинку:

– На́, самый ночной!

За поздним чаем, когда дали свет, бабушка, кутаясь в тёплый лапсердак, всё ещё озабоченная пропажей книг, косо поглядывала на Коку и, передавая чашку, шипела и жужжала (как всегда, когда сердилась):

– Тиш-ше, чаш-ш-шка горяч-ч-чая… Обж-ж-жеч-ч-чься мож-ж-ж-жно!

Но он сделал вид, что ничего не замечает, и прибегнул к испытанному методу отвлечения – спросил первое, что пришло на ум:

– Бэбо, а почему Лермонтовская улица так называется? Там что, правда Лермонтов жил?

– Как будто не знаешь! – всплеснула бабушка руками. – Конечно, жил! В том синем доме на Алавердинской площади. Есть даже балкон, где он пил с офицерами шампанское. Кути́ла был, вроде твоего папаши. Даже, говорят, кого-то тут убил на дуэли из-за дамы. В письмах писал, что в Тифлисе был счастлив, и, если бы не бабушка, то остался бы тут навсегда! Ещё бы! Блаженствовал, наверно, как петух в курятнике! И вино, и шашлыки, и барашки, и барышни, и плоты с кинто по Куре, и хаши по утрам!

Бабушка оживилась, нацепила очки, не поленилась что-то поискать на полках и вернуться с томиком, чтобы уточнить: Лермонтов выслан на Кавказ в 1837-м. Его драгунский полк стоял в Кахетии, в ста верстах от Тифлиса, тогда главного города Закавказья, куда новости из Петербурга доходили намного быстрее, чем новости из Парижа в Петербург.

– Лермонтов тогда – уже известный поэт, притом ссыльный, что всегда придаёт вес. А какие божественные строки он посвятил Грузии! Человек просто так, не прочувствовав душой, не напишет так сильно! – И продекламировала по книге:

Уж за горой дремучею

Погас вечерний луч,

Едва струёй гремучею

Сверкает жаркий ключ.

Сады благоуханием

Наполнились живым,

Тифлис объят молчанием,

В ущелье – мгла и дым…

– Вот именно, и тьма, и мгла… И дыма предостаточно. Актуальный стих, – заметил Кока, радуясь, что удалось отвлечь бабушку от исчезнувших книг.

Бабушка отозвалась:

– Ничего. Переживём и это.

– Да, куда уж страшней! – откликнулся Кока и, видя, что бабушка собирается читать дальше, под предлогом неотложности скрылся в туалете, но и оттуда слышал, как хорошо поставленный голос декламирует:

Летают сны-мучители

Над грешными людьми,

И ангелы-хранители

Беседуют с детьми…

Перед сном ворочался в холодной постели. Его словно засасывало куда-то, куда ему ни в коем случае не следует попадать, но неведомая сила влекла в глубокий безысходняк. Он и хотел ехать за шмалью, и боялся неизвестности. А об опасности быть пойманным даже думать себе не позволял, памятуя о словах психиатра Корнелия Зубиашвили, что мысль материальна, посему плохие мысли не надо думать, их надо выкидывать из головы, как старую мебель. “Ничего, до сих проносило – пронесёт и сейчас!” – ободрял себя Кока в тревожном полусне.

Проснулся днём, кое-как оделся и потащился к Араму – завтра улетать, а денег нет. Да и будут ли – под большим сомнением. Моросило, людей мало. Мгла. Небо осеннее, густое, набрякшее, угрюмое, с проблесками далёких молний. Холодно не по-осеннему. Около гастронома на Кирова стайка женщин раскупала картонки с яйцами – их спешно выгружали из пикапа два низкорослых вороватых бородача. В пикапе среди картонок с яйцами блестят два ствола.

По дороге Кока заглянул в хинкальную на Вельяминовской – пропустить сто грамм. В подвале царит Баграт, знакомый ещё со школьных времён, когда ходили “на шатало”, прогуливая школу и лакомясь хинкали (они на Вельяминовской стоили почему-то пять копеек за штуку, хотя в городе всюду были по десять). Хинкальщик стоял за стойкой незыблемо, как скала, при всех властях и так разъелся, что из-за жира на загривке не мог двигать головой, отчего смотрел только вперёд, иногда поворачиваясь всей тушей к кухонному окошку, откуда подавалась еда. С посетителями разговаривал больше жестами, чем словами, и величаво, как император, вытаскивал из кармана огромную засаленную пачку денег – доложить новые купюры.

Сейчас Баграт стоял за стойкой в чём-то вроде обрезанной детской бурки с дырами для рук, в офицерской ушанке с мехом. Посмотрел скучными глазками.

– Что хочешь? Харчо?

– А есть? Давай! Почему в бурке? Грабить кого собрался?

Баграт налил Коке стаканчик, сам опрокинул свой.

– Холодно, золотой! Кого грабить? Денег нет у людей. Пусто в карманах.

– Воры находят. Отрезанное от бурки куда дел?

– Тут, тепло чтоб стоять, – указал он жирным пальцем себе под ноги (на полу, мехом вверх, лежал отрезанный кусок).

– А это что стучит? – В хинкальной стоял дробный стук и запах бензина.

– Движок. Только на кухню хватает, а тут холодно… – Он глубоко вздохнул. – Ничего нет. Всё дорого. Люди без копейки сидят. Кишки в узел завязаны… Когда это кончится? – тоскливо вопросил он, хлопнув очередной стаканчик и угостив Коку. – Пей, домашняя, из моей деревни!

Из ста грамм под харчо получилось двести под кебаб. Кока наконец смог поесть что-то по-настоящему горячее, болтая с Багратом о старых временах, когда в хинкальной кипела жизнь, компании пили и пели, на спор елись десятками хинкали и залпом пились бутылки водки… А сейчас?.. Холодно, угарно, безлюдно, только какой-то плюгавый мужичонка в углу одиноко расправляется с кебабом.

В приподнятом настроении Кока добрался до Арамова косого подъездика. Не стал заходить, помятуя о бардаке и вони. Постучал в окно.

Вылез Арам в ушанке.

– Ну, чего? Продал? – без надежды спросил Кока, в чём оказался прав.

– Нет, какое продал, брат-джан! Болею, под Сухой мост не пошёл. Тут твои книги. Возьмёшь? Оставишь?

– Давай.

– Слушай, будь другом, если “Майн кампф” встретишь, сразу возьму, без разговоров! – передавая книги, попросил Арам.

– Разве в ларьках нету? – Кока рассовывал их по карманам.

– Да нету, всё раскупили, а мне нужно. Один эбраэли[166] очень попросил.

– Ему-то зачем?

– Кто его знает? Тёмный народ!

– Вы не лучше! – раздражённо отвечал Кока, не зная, куда деть большой “Путеводитель по Парижу”, и злясь на книгоношу из-за отсутствия денег.

– Это да, правильно… Все совесть потеряли, – согласился тот, собираясь закрыть окно и воюя с непокорной оконной задвижкой.

– А что, Гитлер тоже ваш? Гитлерян? А? – не удержался Кока. – Имя у него тоже подходящее: Адольф! Вы же любите такие красивые величавые имена?.. Наполеон, Артур, Гамлет, Шекспир, Отелло, Тигран, Венера, Эдмонд, Эдгар… Вот как твоё отчество?

Арам потупился:

– Рамзесович…

Кока засмеялся:

– А я что говорю?.. Арам Рамзесович Гитлерян – звучит!

Арам заквохтал через стекло:

– Нет, цавотанем, Гитлер не наш… Он эбраэли по маме…

А Кока поддакнул:

– А по папе – фашист? Ладно, до встречи, Эхнатонович!

По пути домой он не удержался, снова заглянул в подвал на Вельяминовской. Тяпнул чекушку под горячие хинкали и неспешные разговоры Баграта с подвыпившим плюгавым мужичонкой – тот непременно желал получить сома под уксусом и был возмущён, что сома нет.

– Как же так? При коммунистах всегда был! Ничего не было, а сом был!

А Баграт, подкидывая на плечах бурку, наставительно, по-отечески возражал:

– Был, да сплыл! Забудь про коммунистов! Иные времена! Я-то знаю – у меня тут все едят: и звиадисты, и мхедриони, и оппозиция, и президенция. Дорогое стало сомовое мясо, потому и нет его. Положим, я куплю оптом кило десять, – а где гарантия, что продам? Как сохраню сомонину – холодильник еле-еле пашет? Рыбу ловить некому – колхозы порушили, в деревнях работы нет, все глехи в Тбилиси прибежали, по Руставели гуляют…

– Тебе же лучше – больше клиентов, – хорохорился мужичок.

Баграт с достоинством соглашался, но важно уточнял:

– Мне-то лучше, а вот народу хуже. Зарплат не платят, пенсии копеечные. А если денег нет – кто придёт сома кушать? Арифметику учил? То-то же!

Резонно. Но у самого Баграта брюхо начинается прямо от горла, можно жить годы на подкожном жире. Какой, наверно, ужас быть таким тучным! И как надо не уважать себя, потакать своим мясо-молочным инстинктам, чтобы разожраться до таких толщин?.. Щёки у Баграта надуты, как шары, а руки так толсты, что на них не налезает ремешок часов, отчего Баграт кладёт часы на стойку, мало, впрочем, ими интересуясь, ибо голову опускать ему тоже нелегко из-за тройного подбородка.

При расчёте Баграт, сняв ушанку и утирая ею потное лицо, налил Коке в чистый стаканчик.

– Тяпни на дорожку! Хорошая чача, в моей деревне гонят! – И, жестом спросив у парней в дублёнках, сколько хинкали надо, развернулся всей тушей к окошку, рявкнув: – Тридцать! И три кебаба!..

Дома, пока бабушка кипятила на керосинке чайник, Кока незаметно рассовал книги по укромным местам, и чаепитие проходило под громкие вскрики:

– Бэбо, а это что под мутакой виднеется? Не книга ли? Что?.. “Описание Парижа”?.. Вот видишь, я же говорил!.. И другие где-нибудь валяются… Сама читала – и сама забыла!

Когда бабушка нашла последнюю книгу у себя под подушкой, она пригорюнилась, собрала книги в стопку, обхватила их, зашипела и зажужжала:

– Дурищ-щ-ща старая! Уж-ж-же не помниш-ш-шь ни ч-черта! Склероз-з-з! На Кукию пора! С-с-с-стыд и с-с-с-срам!

– Наши могилы на Сабурталинском кладбище, – напомнил Кока, радуясь, что бабушка обрела любимое.

– Это ваши могилы там! А могилы моих родителей – на Кукии! – обидчиво возразила бабушка и всплеснула рукавами лапсердака. – Да тогда этого вашего Сабуртало и в помине не было! Само слово что значит? Место, где играют в мяч! А Ваке? Университет был последним зданием в городской черте, дальше шли поля, где твой дед во время войны охотился и приносил иногда столько куропаток и зайцев, что мы всему двору раздавали. Я тебе больше скажу, – бабушка сделала загадочное лицо, – ему, как ведущему инженеру “Чай Грузии”, давали четырёхкомнатную квартиру в новостройке Ваке. И что он ответил? “Где? В Ваке? Как я буду оттуда до вокзала добираться, чтоб на рыбу ходить? Ваке – это глухомань!” И отказался. А теперь это деревня с деньгами! Аристократия и достойные люди жили совсем в других местах!

– Сейчас квартиры в Ваке – самые дорогие в городе. Все бы проблемы решили, – напомнил Кока.

– Подожди ещё! – ухмыльнулась бабушка. – Самые дорогие будут у нас в Сололаки! Попомни моё слово! А почему? А потому, что мы – на пригорке, это самый прохладный район, Мтацминду всегда овевает свежий ветер. Кстати, раньше наш район назывался не Сололаки, а Салалаки, от слова “сали”, что значит по-грузински “крутая скала”, – так, во всяком случае, объясняет название этого района историк Вахушти Багратиони…

– А я думал, от английских слов “соло” и “лайк” – “единственно любимый”! – невинно подбросил Кока утку.

Бабушка фыркнула:

– Ерунда! Никакой Англии и Америки и в помине не было, когда у нас в Сололаки цвели сады!.. И когда ваше Ваке погрязнет в копоти и саже, у нас будет рай! И раньше, две тысячи лет назад, сюда в знойные дни приходили люди пировать. Это потом всё застроили домами…

Кока представил себе эту бездну времени – две тысячи лет!.. Может быть, там, где он сейчас сидит, когда-то кутили князья, жарились шашлыки, играли дудуки и барабан, плясали кинто, звучали тосты за дам?..

– Ауф! Две тысячи лет! Вот бы посмотреть, как тогда пировали. – На что бабушка поморщилась:

– Уверяю тебя, всё то же самое: тамада, тосты, штрафные, кто-то напился, буянит, кто-то спит…

– А что ели тогда?

Бабушка пожала плечами:

– Трудно сказать. Народ, скорее всего, ел что попало, а вот что вкушали цари и князья… Ну, шашлыки, хачапури, хинкали, сыры, зелень… Историки наверняка знают что-нибудь. Может, и сложные блюда были, типа чахохбили из фазаньих язычков… Кстати, знаешь ли ты, что раньше шилаплав на поминках следовало есть бараньими косточками?

– Лобио ели наверно, жареную картошку… – поддакнул Кока, что вызвало волну сарказма.

– Дурачок! Лобио и картошка появились после открытия Америки, как и помидоры, и твой дурацкий табак! Вот что значит быть олухом небесным! Война войной, а жизнь будет течь дальше. Грузию многажды захватывали – и ничего, живы до сих пор, но каких это стоило слёз, крови, потерь! Несколько веков в Тифлисе даже арабский эмират был!

– Что? Эмират? Его только не хватало! – в сердцах отозвался Кока из кухни, шаря впотьмах в поисках бутылки чачи, что сберегалась бабушкой для компрессов, прижигания ран и других подобных дел.

Бабушка оживилась, как в детстве, когда рассказывала Коке на ночь сказки.

– В восьмом веке в Закавказье явился известный палач, арабский халиф Мурван-Кру. Захватил город и основал эмират, где стала править династия Шуабидов, а город был переименован в Эль-Тефелис. В эмират входили Картли и Кахетия. После арабов пришлось всё перестраивать – столько было понастроено мечетей! Но интересно, что к Святой горе арабы не приближались и своих минаретов и медресе там не осмеливались ставить. Боялись. Долго сидели, сволочи, пока их не прогнали турки-седьджуки…

– Какие жуки? – переспросил из кухни Кока, украдкой, без бульков, отпивая из бутылки добрые глотки чачи.

– Очередные бесы с Востока. Но их вымел поганой метлой Давид Строитель. После него явились монголы, разрушили город… Персы жгли не раз… Эмир Тимур-Тамерлан прошёлся… Османы крушили… Господи, кого только не вынесли!.. – заволновалась бабушка и попросила принести валерьянку и корвалол. – И теперь, когда от всех избавлены, – время ли начинать междоусобицы? Что в России, что у нас – одно и то же! Когда свет дали, я слушала телевизор. В Москве друг в друга из танков стреляли! Что за люди? Насилием всё всегда пытаются решить! Мы же не в пещерном веке! Впрочем, понятно, деграданты: кто был никем, стал вообще ничем! И главный из них – это наш сапожник с шестью пальцами на копыте и усохшей лапой, Джуга!

– Ты, главное, не волнуйся! Знаем, что всюду Абсурдистан, – подал капли Кока, стараясь не дышать чачей.

Бабушка, вытряхивая капли из обоих пузырьков в одну рюмку, фыркнула:

– Да как не волноваться, когда по телевизору говорили, что в России уже раздаются голоса – не пора ли возродить монархию? Скажите, пожалуйста, монархию им подавай!.. Это же надо быть такими идиотами, чтобы восемьдесят лет назад развалить свою родину, убить миллионы в междоусобицах, выкорчевать генофонд, перерезать дворянство, разворовать несметные сокровища… Дай ещё воды!.. Потом этот рябой палач превратил страну в концлагерь, пропустил через мясорубку людей, чтобы они ему дороги прокладывали в его любимой вечной мерзлоте!.. Русские никогда не жили свободно, всегда тихо сидели, пережидали своих царей и вождей – так пережидали монголов, Батыя, Рюриковичей, Грозного, Петра, Анну Иоанновну, Бирона, Николая, Сталина, Брежнева. В семнадцатом сорвались, всё перебили и опять затухли. Очнулись только когда остались голы и босы. А сейчас призывают на помощь Романовых, коих сами же расстреляли, закололи штыками, бросили в колодцы, закидали гранатами и засыпали, полуживых, хлоркой! Удивительный самопоглощающий народ! Свою империю развалили, Союз развалили, что осталось развалить?.. А если Россия рухнет – соседям не поздоровится, уверяю тебя! Конец империй страшен! И Абхазия – кровавая первая ласточка этого ужаса.

Кока, ощущая тёплые приветы чачи, удобно улёгся на тахту.

– С чего вообще эти коммунисты завелись? Наша лекторша в институте постоянно беременная была, так ничего толком не рассказала… И от Нодара Варламовича мало что в голове осталось, кроме пьянки и слова РСДРП…

Бабушка залпом выпила капли, хлопнула рюмкой по столу.

– Проклятый иудей Маркс свою теорию выдумал, а русские, желая, очевидно, показать Европе, какие они умные и прогрессивные, решили воплотить все эти бредовые идеи о всеобщем счастье на практике, в реальной жизни. Но начали делать это не по-иудейски и не по-европейски, а по-русски, то есть привычной резнёй. Только прошу тебя, – строго выпрямилась она и погрозила пальцем, – не путать Ельцина со Львом Толстым, а Хрущёва – с Чайковским! Девятнадцатый век в России был в целом очень даже приличным, это дальше люмпены и голодранцы всё разрушили и похерили. Впрочем, и тогда русские императоры не гнушались угроз и шантажа для запугивания Европы!

И она рассказала, что в наполеоновские времена в Париже поставили пьеску, где был комично выведен Александр I, которого это почему-то так возмутило, что он отправил Бонапарту послание, где писал, что узнал об успехе новой пьесы и может завтра же прислать в Париж миллиона два или три зрителей, – после чего пьесу тут же сняли с репертуара.

– А сейчас другие лозунги у них: убей, укради, похить, завладей, отними…

– Присвой, откуси, отрежь! Суй в карман, пока карма позволяет! – подключился Кока, а бабушка растерянно вздохнула:

– О господи! Дадут когда-нибудь людям жить спокойно? Уже о бриллиантах и мраморных ваннах не просим, лишь бы вода и еда были, как в зоопарке! Дай ещё но-шпу, что-то сердце давит! И все, поголовно все, что тут, что там, врут и изворачиваются! Как у этих мерзавцев-политиков языки не отваливаются столько лгать? И носы не растут, как у Буратино?

Желая отвлечь её от печальных мыслей, Кока пустил обычный пробный шар, переводящий сознание бабушки на иную ступень.

– А почему, кстати, улочка напротив называется Чайковского? Там правда композитор жил?

Бабушка подозрительно взглянула, плотнее укуталась в пуховой платок.

– Я тебе уже сто раз говорила – у тебя решето вместо ушей? Эта улица раньше называлась Консульская, здесь жило городское начальство, высокие чины. А младший брат композитора, Анатолий Ильич Чайковский, служил в Тифлисе вице-губернатором и жил тут, на Консульской, в особняке, куда к нему часто приезжал брат-композитор. Кстати, Пётр Ильич тоже писал в письмах, что, будь помоложе, он бы навсегда устроился в Тбилиси. Создал тут кучу вещей. О, его очень любили и почитали в нашем обществе! Устраивали ему вечера, обеды, концерты, бенефисы! Там есть окно, возле которого он часто сиживал…

– Правильно! Чайковский должен пить чай у окна, а Кофеевский – кофе у дверей! – плоско пошутил Кока, и между прочим делано-равнодушно сообщил, что уезжает на несколько дней в горы, в Бакуриани: там снег выпал, – на что бабушка резонно возразила:

– Тоже мне, любитель спорта выискался! Если тут нет света, воды и газа, то там и подавно не будет! Куда прёшься? Сиди дома! Нужен тебе этот Бакуриани как собаке пятая нога!

– Я на горы лазить не собираюсь, я не дядя Родион. Просто поеду отдохнуть на свежем воздухе, с друзьями, а то тут копоть всюду, гарь, сажа, мгла, дым, дышать нечем! Скоро приеду, не волнуйся!

И ушёл к себе в комнату, сказав напоследок, что в кухне осталось кило два картошки, а в корзине – лук и чеснок, и услышав в ответ обиженную реплику:

– Как будто в вашем Париже воздух чище, чем у нас в Сололаки! Никогда не поверю! У нас самый чистый воздух во всём городе!

В холодной тёмной комнате кое-как забил кропалик, покурил. Лежал без сна. Мысли блуждали впотьмах, спотыкаясь то об одну кочку, то о другую… Когда привезут гашиш, его никому нельзя показывать, – не то очереди будут стоять с утра до вечера, ведь в районе, как в саванне, ничего не происходит и не проходит незамеченным. Чуть кто поймал добычу – сверху начинают кружить грифы, за ними с земли следят хищники всех мастей и следуют за их полётом к месту жертвы и жратвы. А там уж кто сильнее – того и мясо, остальным – сидеть в сторонке и дожидаться рогов, копыт, костей и хвостов.

Но ведь добыча тоже хочет жить – любая овца солнцу радуется! Попастись в одиночестве, погулять, подумать…Не всё же время тру́сить и труси́ть куда-то в вечном стадном страхе? Интересно, что копытные думают о хищниках? Наверно, они для них – неизбежность, как для людей – засуха, ливни, гром, пожар, мор. Или злые божества. Ад жвачных – всегда живой, на четырёх лапах с когтями. Ад человека – чуять своё бессилие перед чем-то всесильным и всемирным, что породило Вселенную в тысячи солнц. Страшное Оно роет чёрные дыры в космосе, запускает метеориты и астероиды, рушит в прах старые планеты, отрывает от солнц огромные массы магмы и заставляет их вращаться, как кипящее стекло на трубке стеклодува. И плохо, что человеку дадены ум и душа, но не забраны инстинкты, поэтому он от века не знает, что хорошо и можно, а что плохо и нельзя…

Кока не мог уснуть от тревожных мыслей. Очень уж всё решилось внезапно, само собой. Они как будто даже ещё не решили ехать, и вот вдруг – билеты на Минводы!.. “Нукри прав – поедем, посмотрим, увидим, что к чему… Если что не так, уедем и деньги Сатане отдадим…”

И любопытно же. Он никогда в такие места не ездил, ничего не брал, а всегда пробавлялся чужими милостями. А тут – самому увидеть всё своими глазами, попробовать, купить… И Нукри надёжен, не раз в передрягах бывал. Можно рискнуть. И залечь потом на дно.

И опять вплотную подползали куцые трусливые мысли: не бросить ли всё это, не свалить ли в Париж?.. Но там снимать комнату надо, а денег нет. И работы нет. И бабушку оставлять перед зимой нельзя, подло будет…

Чтобы отвлечься, стал мечтать, как вернётся с добычей. Это, наверно, будет так же приятно, как бывало приятно после часовых ожиданий где-нибудь в грязных подъездах, сырых подворотнях, промозглых тупиках и обшарпанных хатах прийти домой, надёжно спрятать дурь, набрать ванну, выкурить в горячей пенной воде контрольную мастырку, а потом в халате и наушниках улечься под Pink Floyd на широкую тахту в галерее, где пахнет душистой мастикой и цветами, кои бабушка покупает у молодой цветочницы Нази. Из кухни доносится шипение курицы на сковороде под камнем-прессом. Сочатся ароматы жареной картошки, а со двора слышны крики детей, гулкие отскоки мяча и вечные этюды Черни – это соседская девочка Мзиана прилежно упражняется с утра до вечера, что, впрочем, никого не раздражает, ведь шумно и гомонливо во дворе всегда. Вот ключи от счастья – чего ещё пожелать?..

26. Золотушка

В аэропорт они поехали на такси. Нукри одет, против обычного, скромно и неброско, что и правильно. Как Хамса учил в камере, когда Кока впервые сел на пятнадцать суток? С товаром быть трезвым, в глаза не бросаться, без дела не шляться, идти чётко, “по делам”, и, главное, не искать взглядом глаза ментов – они на это реагируют, как псы на течку.

Когда Кока поделился этой мудростью с Нукри, тот добавил:

– И держать язык за зубами, не то очередь за мастырками будет стоять до улицы. Ничего не забыл? Паспорт, ксиву, телефон Рыбы, деньги? У тебя сколько? Триста баксов? Не густо.

– А у тебя?

– Есть кое-что, – ушёл Нукри от ответа.

“Не хочет говорить, не надо. Всё равно на сатанские пять тысяч брать будем”, – думал Кока немного обиженно; мог бы и сказать, если уж они партнёрами в такую опасную поездку едут!

В аэропорту – полный хаос. Толпы людей, крики, шум, гам, перебранки. Табло не работает – нет света. Динамики что-то хрипят иногда, но разобрать ничего нельзя. Повсюду – на скамейках, на полу – лежат или спят люди. Очередей на регистрацию мало – значит, самолёты не летают.

– Подожди, я сейчас. – Нукри, бросив сумку, отошёл и скоро вернулся с невысоким юрким парнем в оранжевой безрукавке с жетоном – это был Юрчик, знакомый по Сололаки, он заведовал погрузкой чемоданов в самолёт.

Юрчик сообщил: как ни странно, самолёт на Минводы отойдёт по расписанию, там какая-то шишка летит.

– На курорт едете? Отдыхать? Правильно. Давайте паспорта, я мигом оформлю. Сумки возьмёте с собой в кабину. – А на замечание Нукри, что у него ещё советский паспорт, притом просрочен, отмахнулся: – Я зарегистрирую. Кто в этом бардаке на это смотрит? Курвам на смех всё!

Минут двадцать осматривали зал, пытаясь понять, где менты или тихарики, хотя это было сейчас не нужно. Но какой-то механизм включился в Коке – он стал собраннее, строже, внимательнее. Нукри тоже сосредоточился.

Юрчик вернулся с паспортами и посадочными талонами. Служебными ходами вывел их к самолёту, в жерло которого дюжие мужики перегружали чемоданы с тележки, а пожилой усатый курд в оранжевой телогрейке, ковыряясь в носу возле бензовоза, следил, как керосин пульсирует в резиновом рукаве, вползающем в люк под крылом самолёта.

В дороге молчали.

Самолёт стар. Дребезжит, скрипит, шатается, как пьяный. Ручки кресел заедает. Откинуться невозможно. Мотор ревёт надрывно. Металлический голос сообщил: “Летим над Кавказским хребтом, гроза, турбулентность, всем пристегнуться!” И Кока в очередной раз удивился: как некоторые люди любят летать? Только полный болван может находить в этом удовольствие! Лучше уж на горы лезть, чем по небу телепаться!..

Лететь недолго, минут сорок. Не успели взлететь, сходить в туалет, – посадка.

Подхватили сумки и скорым шагом вышли из аэропорта. У таксистов выяснили, что автобусы на Пятигорск ходят с автовокзала, туда ехать надо.

– А сам сколько возьмёшь до Пятигорска?

– Ну, ехать полчаса. Тридцать баксов.

– Садись, поехали, – решил Нукри.

Таксист попался весёлый. Рассказывал байки: недавно один лох, залётный воришка, увидел в Пятигорске красивый дом (школу ДОСААФ), влез в окно в директорский кабинет, нашёл бухло, нализался да так и заснул в кресле.

– Такие дуболомы! Как их земля держит? Вы в какой санаторий едете? У меня время только до автовокзала в Пятигорске довезти, дальше не смогу: жена ждёт на обед.

– Святое дело. Мы там сойдём, – ответил Нукри. – Гостиница при автовокзале есть?

– Есть какая-то гостиничка.

– Вот и хорошо, – кивнул Нукри, а Коке тихо сказал: – Лучше в каком-нибудь тихом месте остановиться, чем в центре. Меньше внимания – больше понимания! – Он подмигнул.

Дорога вела через поля. Взбиралась на подъёмы. Петляла. Шла вдоль гор.

– А вы село Золотушку знаете? Это далеко? – ляпнул Кока (Нукри укоризненно покачал головой).

– Золотушку? Близко, минут двадцать от Пятигорска на машине.

– Тут, я вижу, у вас всё близко, – поддержал разговор Нукри.

– А чего там, в Золотухе, делать? Там санаториев нету. Малое место. Человек полтыщи живёт. Недалеко гора Шелудивая. Бештау иногда виден… Вот и всё.

– А вы можете нас завтра… – начал было Кока, но Нукри, наступив ему на ногу, перебил, сказав, что очень даже логично, что в Золотухе – гора Шелудивая, ведь при золотухе, кожном туберкулёзе, кожа как раз шелушится и слезает (а Коке шепнул по-грузински: “Молчи, балда”).

Прибыли на автовокзал Пятигорска.

Был разгар дня. Бензиновая вонь. Люди с чемоданами и сумками. Гомонливые и суетливые очереди возле автобусов. Отдельно – группка таксистов, со звоном крутящих на пальцах ключи для привлечения клиентов, словно те малые котята и прибегут играться.

Автовокзал небольшой. В одном крыле – металлический ряд камер хранения, кассы. В другом – закрытые двери с табличками. Дирекция, видно. Людей мало. Две старухи в чёрном возятся возле камер хранения. Там же, на узкой скамье, спит парень с кепкой на лице.

Нукри спросил у кассирши, раскрашенной, как индеец, есть ли при автовокзале гостиница. Та кивнула шиньоном, где явно не хватало перьев.

– Есть комнаты. Для командировочных.

– Вот и хорошо, мы как раз из таких. К кому обратиться?

– Уже обратились. Хотите занять? Но они на пять человек. И удобства в коридоре! – брякнула она дешёвыми серьгами из пластмассы.

Нукри вынул зелёную стодолларовую купюру.

– Нас это устраивает. Вы, пожалуйста, не вселяйте туда никого пару дней, пока мы тут. Договорились? – протолкнул он купюру в окошко.

Кассирша накрыла её журналом и доверительно разрешила:

– Живите. Три дня никого не вселю. Комната номер десять. Девочек не желаете? Нет? Устали с дороги? Ну и хорошо, отдыхайте, родные. Да, ресторан рядом, за углом, до одиннадцати егозят.

Ещё за десять долларов дала ключ от служебной душевой в коридоре, пообещав туда тоже никого не пускать:

– А если Гриша-сантехник вздумает появиться, гоните его в шею! После него, свинтуса гаечного, слив всегда засорён.

В комнате осмотрелись. Пустота. Пять кроватей. Стол. Графин. Кран в углу.

Не раскладывая сумки, Нукри попросил телефон Рыбы.

– Зачем нам лишние глаза и уши? – возразил Кока. – Шофёр же сказал – двадцать минут на такси. На хрен нужен этот Рыба?

Нукри упрямо качнул головой:

– Надо. Я ещё хочу немного ширки взять. Рисковать так рисковать. А где её тут возьмёшь? А этот Рыба наверняка знает понты…

– Ну, понятно. Только на обратном пути не ширяйся! – предупредил Кока, подумав, что возня с ширкой сейчас совсем ни к чему: не за тем приехали.

Пока Нукри ходил в холл звонить, Кока оглядывал номер. Куда дурь прятать? Голые стены! Ни шкафа, ни вешалки! “И чего Нукри вздумалось тут остаться? За сто баксов и получше снять можно”, – думал он, хотя понимал, что так, наверно, правильно: в хороших гостиницах менты и шныри всюду трутся, пьяных обирают вместе с путанами, ливеруют, кого бы расколоть на лавэ. А способов множество, и самый простой – сунуть руку в карман жертве и вынуть оттуда пакетик белого порошка, вот и повод, и веская причина для жертвы срочно бежать искать деньги, чтобы откупиться.

Нукри вернулся весел. Рыба скоро будет, и у него есть интересные книги.

– Таблетки? Калики? Ханка? – по инерции спросил Кока.

– Да что бы ни было! Он через час подвалит. Может, душ примем?

После душа переоделись и вышли посмотреть ресторан – тот оказался забегаловкой, где шумели пьяницы за кружками с бледным пивом и тарелками с огрызками чебуреков. Стоял чад и дым от жарившихся под навесом шашлыков и кебабов – их на высоком мангале ворочал и овеивал картонкой кавказоид в берете.

– Двинули на воздух, здесь воняет.

Уселись на скамейку и стали ждать.

Наконец к ним подобрался из кустов медлительный и сонный белобрысый парень в бейсболке. Сунул вялую руку.

– Вы Сатаны кенты? Рыба! Он трезвякнул мне. Мы с ним крепко корешили! Близко были. – Потёр указательные пальцы друг о друга (поверхности ладоней исколоты по венам). – Чего надо?

– Да всякого.

– А много? – Рыба не спеша закурил “Приму” дрожащими руками.

Нукри достал четыре сотенные.

– Возьми на всё. Если таблетки хорошие, не просроченные, ещё возьму.

Рыба подозрительно-обиженно взглянул на него из-под козырька:

– Ты это зачем сейчас сказал? Что я, чмо болотное, чтоб туфтовые таблетки толкать? А?

– Да нет, просто так, по инерции, – примирительно ответил Нукри.

– Просто кошки не ебутся! – наставительно заключил Рыба, но смилостивился. – Ладно, давайте бабки, я поканал, не то барыги сейчас в кино зайдут и до вечера оттуда не выйдут…

Когда он ушёл, Кока заметил:

– Ишь какой гордый! А ну, обиделся и не придёт? Что тогда? Пропали бабки. И не надо этому Рыбе ничего про Золотуху говорить. Зачем ему знать? – С чем Нукри был согласен и предложил Коке пойти поесть, а он, Нукри, в номере подождёт.

В забегаловке Кока взял салат из помидоров и сто грамм водки. За первыми последовали вторые сто и три чебурека, и они уже не показались Коке такими уж противными. Добавив ещё сто под горячий и очень вкусный кебаб, он вернулся в гостиницу. Нукри дремал. Кока тоже прилёг.

Через час они сидели на скамейке, обсуждая, в каких водах искать этого Рыбу, если он не явится. Минут через сорок из кустов тихо выплыл Рыба. Отчаянно чесался, не попадал сигаретой в рот, что-то бормотал, шёл, как по волнам, высоко поднимая ноги, словно земля под ним колебалась.

– Извини, братан, барыга никак из кино выходить не хотел… Еле-еле выманил… Они туда с утра заваливают и там торчат в тепле весь день… Там же, в туалете, подмолачиваются… – с трудом ворочая языком, поведал он. – Вот твои таблетки. Пару пачек я оставил себе на раскумар, а это твоё, – сунул он Нукри тугой пакет в чёрном мусорном целлофане. – Ещё можно взять?

– Можно, но осторожно! – растянулся в маскообразной улыбке Рыба. – Только не сегодня.

Нукри пошёл проводить наркодягу до автовокзала, а Кока забрал свёрток и поднялся в номер.

Вернувшись, Нукри сел за стол, бегло пересчитал пачки, отсыпал в ладонь таблеток и запил всю пригоршню из графина.

Кока старался не смотреть на это, но невольно отмечал, как лицо Нукри разглаживается, наливается спокойным довольством, розовеет, краснеет… Вот сейчас волны разбегаются по телу, мелкими иголочками толкаются внутри, начинают радостно свербить, отчего Нукри принимается усиленно чесаться, повторяя:

– Вай мэ, деда, ра каиа![167]

Кока, услышав это, не выдержал и сорвался в закусочную – срочно выпить.

В павильоне дымно, шумно. Все столики заняты. Он взял чекушку, воду и сел на свободный стул возле кухни, куда время от времени присаживалась уборщица.

Рядом типы в вязаных шапчонках люмпенского вида осаждали третьего, в мятом пиджаке и допотопном галстуке.

– Что ты нам в нарядах наблатыкал? Почему так мало бабла? Опять сборы на Иван Иваныча? Заебали вы со своими поборами! Мало вас Сталин расстреливал!

– Сколько наработали – столько и написал. Я приписками заниматься не буду. Нас тоже проверяют будь здоров! – пьяно отбрёхивался пиджачный, утирая рот галстуком.

– Какие на хрен приписки? Мы две смены полные отпахали, а ты бабло за одну выписал! Это как? По каковским законам?

– Пошли вон к бухгалтеру! – не выдержал пиджачный, закинул в рот водку и запил пивом. – Он вам бабло выписывает. Ошибся, значит. Разберёмся. Давай ещё три кебаба закажи!

С другого стола неслись тихие странные слова:

– Про одного бродягу говорили: когда ему заменили расстрел на пожизненное, он в ту же ночь в камере повесился…

– Чтоб курица несла золотые яйца, её нужно как следует кормить, чем обильнее – тем проба золота будет выше.

– Будет тебе золото, много золота, на Колыме, в рудниках…

– Я читал, что раньше крокодилы бегали на двух ногах…

– Ага, а рыбы летали в небе!..

…Кока очнулся, когда уборщица гремела стаканами.

– Эй, дружок, закрываемся! Пора!

С дурной головой Кока поплёлся в комнату номер десять, жалея, что нет мастырки – сейчас бы косяк очень помог, на похмелье не хуже стопки спасает. Но лучше, конечно, всё вместе, по порядку: похмелье – стопка – косяк – отдых.

Нукри нет.

“Ясно, волокушит где-то… Под таблетками тянет двигаться, что-то делать…” – решил Кока, пока не появился Нукри – красный, опухший, что-то бормочет, не выпуская изо рта сигарету.

– Ты подмолотился? – понял Кока.

– Аха, – прохрипел Нукри. – Отлично раскрылись. Но сейчас мутит…

– А я вот выпил пол-литра – и мне хорошо, – с пьяной гордостью сказал Кока. – Жаль только, что курить нету…

– Кто сказал, что нету? А это что? – растянулся в улыбке Нукри и показал шарик с орешек.

– Откуда?! – Коку ошпарило радостью.

– На улице у какого-то пьянчуги купил. Он упал, я помог ему подняться, спросил, кайф есть какой-нибудь? Тот поискал и нашёл. Вот, за червонец отдал.

“Молодец Нукри! Всегда с сюрпризами, заначками, понтами! – думал Кока, заколачивая косяк из пахучей, с вязким сосновым запахом дури. – Вот бы такую взять!” – стало ему мечтаться после нескольких затяжек.

Дурь на водку закружила, завертела, понесла то вверх, то вниз, закачала из стороны в сторону… Кока то летел в бездну, то, не долетая до дна, начинал всплывать…

Нукри тем временем нашёл розетку, зачем-то побрился, принял опять душ и, прохрипев:

– Не могу лежать, плохо, волокушит, – тщательно оделся и ушёл бродить по ночным улицам.

А Кока уплывал в мечтах. И виделось в полусне, что держит он над головой, как трофей, увесистый душистый брус, а толпа народа приветствует его дикими визгами восторга, как рок-звезду на стадионе, кем он всегда хотел стать, для чего купил барабан, тарелку, чарльстонку и колошматил по ним так истово, что даже многострадальный двор взмолился: “Потише, Кока! В голове дырку сделал, хватит, мозги вытекли!..”

Проснулся рано. Башка болела. Нукри за столом строил столбик из таблеток, несколько смущённо объяснил:

– Подмолочусь слегка.

Одевшись и выпив паршивый кофе в холле возле камер хранения, они отправились к стоянке такси. Нукри выбирал, нещадно расчёсывая грудь:

– Вон, синяя “Лада”, неприметная. И шофер пожилой. Свой нос не будет совать, куда не следует. Старикам лишь бы до смерти дожить…

Таксист, основательный седой мужчина, осторожно и аккуратно вывел машину на главную улицу. Сообщил, что в Золотушке раньше жил его деверь.

– Да чего говорить? Село малое, две главные улицы – Центральная и Подкумская, ещё парочка улочек и переулочков. Хрущёвки есть. А вам чего там надобно? В гости? Ну-ну… Мой деверь всегда хорошие шашлыки жарил, это они умеют, а больше ничего – как колхозы закрыли, так и захирело село…

– А что они раньше в колхозах выращивали? – Кока подмигнул Нукри.

– Да чего только не сеяли! И картошку, и кукурузу, и лён, и коноплю…

– Конопля – это что такое? – невинно спросил Кока.

– Анаша, из чего морфики себе сигаретки крутят! – отозвался шофер. – Но власти сделали умно: плохие сорта скрестили с хорошими, отчего всё испортилось…

– Вот оно что… – протянул Нукри, значительно взглянув на Коку, и спросил, почему гора в Золотушке называется так странно – Шелудивая.

Оказывается, раньше там в обилии росли дубы и было много желудей, поэтому гора называлась Желудёвая, но потом дубы вырубили, гора покрылась каменистыми осыпями и превратилась в Шелудивую.

– Туда и ходить не стоит – чего там смотреть? Камни и камни… И всякая дрянь…

До таблички “Село Золотушка” добрались быстро. Нашли улочку Тихую. Одинаковые дома, чахлые деревца, где-то тявкает собака, женщина за забором развешивает бельё.

Кока из машины спросил у неё, где живут Абаховы. Она мотнула головой в зелёной косынке:

– Дальше, третий дом, красная крыша.

Они отпустили такси. Нашли дом. Добротный, красного кирпича.

– Видно, комбайнёр усердный, бабло имеет, – заметил Нукри.

Калитка отворена. По двору две бородатые козы щиплют траву. В будке лохматая собака, печально уложив башку на лапы, следит за козами и курицами – те бродят, где хотят, деловито переступая с лапы на лапу и словно зная, куда им надо сейчас идти по срочному делу.

Из-за двери слышен кашель и отхаркивания. Они постучали. Никто не отозвался. Рискнули войти. Их встретил спёртый запах лекарств и больного человека.

В комнате одна половина была занята коврами, кроватью с мутаками. На другой в кресле у стола сидела старуха в расшитом цветастом халате и роговых очках. Рядом – клюка. На голове – замысловато накрученный платок. Лицо похоже на совиное, очки толстенные. На столе – пузырьки и таблетки.

Старуха пила что-то из большой кружки. При виде пришельцев отставила чашку, присмотрелась к ним и что-то вопросительно буркнула. Они не поняли. Кока решил сказать пароль, но вместо “привет от Аслана” брякнул:

– Привет от Сатаны!

– Шейтан? – выкрикнула старуха. – Хэт къэlyар?[168]

На крик появилась девушка лет семнадцати.

– Бабушка плохо видит и слышит, по-русски почти не говорит. А вы от кого? От Аслана? Да, Аслик писал, что приедут. – Говоря, она смущённо теребила косу и опускала глаза.

– А ты кто? Сестра? Айша? Понятно. А где родители, Айша?

– Нету. У папы живот сильно болел, его на скорой в Пятигорск забрали, мама тоже с ним поехала.

Вот тебе раз!

– И… когда вернутся? – Они так и стояли у дверей, не решаясь идти по коврам, да и зачем? Стульев всё равно нет.

– Не знаю. Может, будут делать операцию.

Вдруг старуха хрипло каркнула, щёлкая челюстями:

– Сыт ухуей?[169] Шейтан! – и злобно пристукнула палкой.

– Кто здесь старший? – хладнокровно спросил Нукри. – Бабушка? Тогда узнай у неё: есть ли купить гашиш? Мы в такую даль ехали, чтоб хороший товар взять. И Аслик ждёт в зоне подогрева от нас…

Айша перевела. Старуха заквохтала:

– Хьэуэ! Хьэуэ![170] – Но Айша напомнила ей про Аслика, и старуха попритихла, нахохлилась, поводя толстыми линзами очков и ощупью ища палку, словно желая запустить ею в непрошеных гостей. Потом пробормотала: – Тlэкlу щыlэщ!

– Говорит, есть немного, – перевела Айша.

– Хороший? – влез Кока.

– Плохого у папы нет, – немного обидчиво отозвалась девушка, накручивая косу на пальцы и поглядывая на них исподлобья.

– А сколько есть?

Старуха показала руками – вот столько… Иди и пойми!

– Когда можно взять? – спросил Нукри, когда Кока шепнул ему: “Возьмём, что есть, а там посмотрим”.

Девушка перевела. Старуха что-то высчитала на пальцах, узнала, где они живут, и прошамкала, что сегодня вечером, в семь часов, Айша привезёт им товар на автостанцию. Но деньги вперёд.

– Питсот долляр! – с трудом растопырила пальцы одной руки.

Когда Кока доставал деньги из конверта, в голове промелькнули слова Сатаны о том, что сейчас сезон, у всех дури много, килягу за пятьсот баксов дают. Кило было бы хорошо! Больше и не надо! Полкило отдать Сатане, а остальное поделить…

Айша отнесла деньги старухе, та подозрительно и основательно, как бумагу для туалета, помяла их, пошуршала. Спрятала в карман, махнула рукой:

– Сезэшащ![171]

И они ушли, провожаемые шипением и квохтаньем.

Девушка довела их до калитки. Боязливо спросила, как там Аслик. Они сказали, что с ним сидел их друг, Сатана, и он говорит, что Аслик хорошо себя чувствует и ждёт подогрева. И почему бабушка так мало пообещала?

– А в этот сезон папа почти не работал, на больничном сидел, у него спину схватило, не отпускало. Постоянные скорые помощи и уколы. А сейчас живот.

Вот оно что! Жаль, Аслик об этом не сказал – они бы не тащились в такую даль из-за мизера!

– Как уехать отсюда?

– За углом остановка автобуса. Идёт прямо до автовокзала в Пятигорск. Я в семь приеду, ждите меня, где скамейки.

– Ну и ведьма! И что за змеиный язык! Шипение хуже, чем в польском, – усмехался Нукри по дороге к автобусной остановке.

Кока поддакнул:

– Если смешать польский, арабский и турецкий, выйдет кабардинский!

– А горяночка хороша…

– Как Бэла у Лермонтова… Небось на таких тут охотился поэт…

– Тут и пулю схлопотал за свой длинный язык…

Пока ехали, тихо переговаривались, что делать дальше. Ждать из больницы отца?.. Но дочь сказала, что он почти не работал. И старуха дала бы больше, если б было. Кока заметил, что она, несмотря на слепоту, очень внимательно следила, когда он доставал деньги из конверта.

– Если мало придёт, себе оставим, – твёрдо сказал Нукри. – А Сатане деньги вернём – и дело с концом! Это он дал накол на больного барыгу, у которого ничего нет в этом сезоне!

– А про то, что взяли, не говорить? Он же всё равно узнает через Аслика! – всполошился Кока. – А потом всю кровь выпьет, я его знаю, кровосос ещё тот…

– Что же делать? После таких мучений отдать весь план? Нам бы на двоих хватило на зиму, а на троих делить?

“Да, как же! Будет тебе Сатана делить на троих! Заберёт и деньги, и план!”

В общем, опять мышеловка. Много – плохо, опасно. Мало – ещё хуже! Надо к тому же посмотреть, что Айша принесёт…

До вечера далеко. Отправились пешком до приличного ресторана “Дубок”, заказали триста грамм водки под салат “Столичный”, грибные жюльены и жаркое по-кубански в горшочках.

Не уходя далеко от ресторана, забили в садике косяк. Курили украдкой, смотрели, как гуляют люди. И вновь химерная тоска вползла в Коку: все люди как люди, гуляют с детьми, едят мороженое, смеются, – а он что? А он где?.. Зачем?..

Потом медленно отправились на автостанцию, купив по дороге “Беломорканал”. В номере Нукри начал готовить подмолотку: он подсел на таблетки и до самого Тбилиси будет их глотать. Коку никогда особо не тянуло к таблеткам. Он помнит, что бывает после них, – запор, затвор, геморрой и камень в животе, словно та горячая горючая грязь, что когда-то впускала в него кондитерским шприцем толстая врачиха в чёрной повязке со словами: “Асе унда, швило, асеа каи…”

Он заделал большую мастырку в беломорину. В Тбилиси папирос днём с огнём не сыщешь – если появятся в магазине “Табак” на улице Ленина, то планокеши вмиг всё раскупают, по десять коробок берут, хоть все жалуются и хнычат, что сидят на голяке. Если на голяке – зачем тебе десять коробок?.. Кстати, и менты там часто засады устраивают, смотрят, кто за папиросами является, в какую машину покупатель садится, передают по рации, и вся машина с пассажирами шмонается на ближайшем посту, ведь кроме планокешей папиросы никому не нужны.

Кока и курить начал именно с папирос, с “Курортных” бабушки, – тогда она ещё дымила. Украл из синей пачки папиросину, в туалете неумело выкурил кое-как, мало что поняв и напоследок так задохнувшись дымом, что долго на папиросы смотреть не мог. А потом часто таскал у неё “Курортные” и “Казбек”, чтобы забивать в них шмаль, пока бабушка не перешла на противные сырые сигареты “Даиси”.

Нукри, выпив заход, стал охать, крутиться по комнате, чесаться, – и ушёл, сказав, что в семь будет на месте, у скамеек. А Кока, полежав немного, потащился в закусочную, где, как обычно, было душно, дымно, шумно. От жужжания голосов шум в голове усилился, звуки стали отдаваться эхом.

Он взял пельмени и чекушку. Пил, украдкой оглядываясь. Но никого похожего на ментов или тихариков не замечал. Да и не будут менты ходить в такую паршивую рыгаловку! В ресторанах небось сидят, за главными столами, заливной осетриной закидываются! Как говорил Сатана, “коньячок под шашлычок, потом к Мурке под бочок”…

В углу, в группе хиппообразного молодняка, вспух какой-то крупный базар с громким матом и звоном разбитых стаканов. Буфетчик прикрикнул на них, а тощая, в синем застиранном халате, с длинным, как у сайгака, лицом, мосластая и костистая уборщица покорно направилась с веником и совком в угол, где буянили хиппари.

“Не лучше ли уйти? У меня все деньги с собой! Мало ли что? Драка будет, менты явятся”, – думал Кока, следя поверх голов за затихающей сварой: мудрый буфетчик выслал спорщикам от себя бутылку водки, и те занялись её разливом.

И Кока уже собрался уходить, как в углу опять вспыхнул шум – видно, подарок буфетчика возымел обратный эффект: не утихомирил, а, наоборот, раззадорил хиппарей. Длинноволосый юнец, схватив девку за волосы, стал тащить к выходу, та сопротивлялась и визжала, юнец матерился. И тут с одного из столиков сорвался молодой парень в нелепой курточке и кепчонке, с виду полубомж, и, быстро показав что-то, с силой оторвал девку от парня, заученным движением заломил ему руку и увёл из зала.

За соседним столом внятно и отчётливо сказали:

– Видал? Дружинник! Их полно всюду!

Кока обомлел. Вот тебе и люмпены пиво пьют! А как одет? Чистый пропойца! Нет, в очень плохом месте стрелку назначили! На вокзалах и в аэропортах полно шнырей и стукачей! Надо быть начеку.

Он вернулся в комнату, докурить косяк. Там Нукри брился – второй раз за день. Сказал, что был на вокзале и взял на завтра билеты на поезд Москва – Баку, в дагестанском Кизляре надо подсесть.

Кока удивился:

– А вдруг эта Айша не приедет? Ну, ногу подвернула? Понос у бабушки! Пустыми уезжать?

– Приедет, – уверенно сказал Нукри. – Притом я же не собираюсь десять кило фактов везти себе на расстрел. Не будешь же ждать, пока отец из больницы вернётся?.. А сова эта очковая, старуха, и разговаривать не хочет. Сколько принесут – столько принесут, возьмём и рано утром дёрнем. Если что, билеты и выбросить можно. Когда в такой рейс идёшь, с мелкими тратами считаться не приходится.

Кока был согласен: не стоит считаться. Он сам за дурью в Амстердам ездил всегда первым классом, так спокойнее – пограничники и полицаи стараются богатых господ не тревожить.

“Кизляр-Козляр! Козляр-Кизляр!” – бездумно повторял он, а мысли суетились и не находили себе места: стало очевидно, что Нукри давать ничего Сатане не собирается, а это грозит большими неприятностями, в первую очередь для Коки. Да и Нукри они не минуют! Он ещё не знает, что за бандит Сатана! Утаить, что они были в Золотушке, не удастся! Рано или поздно всплывёт – и тогда только держись!

Когда вышли к месту стрелки, Айша уже скромно сидела на краешке скамейки. Одета по-городскому – в свитер, джинсы, куртку. Рядом лежал целлофановый пакет с весёлыми медвежатами.

Присели рядом.

– Всё в порядке? – спросил Нукри.

– Да. Там должно быть полкило, – не поворачивая головы, отозвалась Айша.

– А ещё есть? – спросил Кока.

– Отца нет, я не знаю. И бабушка не знает, что было – дала. Ну, всё? Тогда я пошла. Удачи! Привет Аслику, если увидите!

– Спасибо! – ответил Кока, подумав: “Не дай бог Аслику лично в зоне приветы передавать!..”

Айша скорым шагом направилась к автобусам, где толпился народ и какой-то водитель кричал в открытую дверь:

– На Кисловодск отъезжаем! Садись, кто едет! Нет? Так я уехал!

Захватив пакет, заперли в номере двери, задёрнули занавески и вынули из пакета обмотанный целлофаном и тряпкой тёмный полукруг гашиша, с пол теннисной ракетки, с неровными краями, словно кто-то отщипывал шматки. В нос ударил густой сосновый запах.

Попробовали полукруг на разлом – гнулся, но не ломался. Значит, жирный, добрый.

– Полкило, – мечтательно повторил Нукри. – Нам пополам на всю зиму хватит! Надо ещё целлофан найти, обмотать, духан с ног сшибает! У, хорошая дурь!

Он любовно погладил шмат и собирался завернуть его обратно в тряпку, но Кока не без труда отломил вязкий кусочек, а пока дегустировал покупку, Нукри суетливо сбегал к ларькам и вернулся с несколькими целлофановыми пакетами, куда тщательно упаковал полукруг.

Теперь встал вопрос: куда спрятать оба пакета, с таблетками и дурью?.. Сунуть в сумку? Оставить на столе? В комнате пусто, пакеты бросаются в глаза. А ну, кто-нибудь придёт?.. Проверка какая-нибудь?.. Или командировочные заявятся?.. Той кассирши, что деньги брала и ключи давала, нет, на её месте сидит худая мымра с крашенными в грязно-лиловый цвет волосами, не получившая пока от них ни копейки. От такой добра не жди – зашлёт клиентов, а духан от шмали прёт даже через пять целлофанов. Вот почему никто в больших количествах дурь не возит – запах, объём, стрёмно! Да и гангстеров вроде Сатаны или Джибго много: они один раз купят, а на второй всё отнимут, иногда и вместе с жизнью, ибо жалкая жизнь продавца кайфа ничего не стоит, барыге – барыжья смерть!

Решили спрятать в сумку, обложить шмотками, а сумку сдать в камеру хранения – пусть полежит до утра, а рано утром заберём и поедем в Кизляр на такси.

– Положи в свою сумку, – предложил Нукри.

– Почему в мою? Давай в твою! Ты ж свои таблетки везёшь? Ну и дурь туда доложи, – возразил Кока.

Нукри вздохнул, но посчитал это логичным: раз он всё равно должен рисковать, то зачем ещё и вторую сумку под удар ставить? Обернул пакеты шмотками и сунул их в свою сумку.

– Я пошёл. Спрячу в камеру, а потом поволокушу – на месте сидеть не могу.

– Номер камеры и шифр не забудь записать! Не то потеряем! Бывало уже с людьми! – крикнул вслед Кока, вспомнив историю о друзьях Барана, которые забыли шифр и были вынуждены бросить три кило гашиша в камере хранения.

После ухода Нукри он забрался в постель и стал размышлять, как удачно всё складывается. Конечно, делиться с Сатаной придётся. Но разбойнику гашиш особо не нужен, а вот то, что отнимет у Нукри таблетки, если узнает, – стопроцентно…

Так лежал в полудрёме – то порываясь пойти выпить чекушку, то удерживая себя тем, что завтра ехать, дорога длинная, похмелье ни к чему. Ни курить, ни каликами обжираться ни в коем случае нельзя.

Нукри пришёл довольный.

– Сумку спрятал. Шифр – дата моего рождения, 20–06. – Он покрутился и тоже лёг. – Завтра рано вставать, я разбужу.

Они почти уже спали, когда в дверь вначале поскреблись, потом стали стучать всё настойчивее.

– Кто там? – всполошились они.

– Я, Рыба!

Его не хватало! Что ему надо? Может, ментов привёл?

– Ты один? – крикнул Нукри.

– Да.

В трусах и босиком Нукри подобрался к двери, послушал, щёлкнул ключом, впуская Рыбу.

– Что случилось? Что тебе надо?

Тот нагло уселся на стул.

– Не спится. Дай пару пачек, меня ломает.

– Я всё спрятал. Ничего здесь нет, – холодно отрезал Нукри.

Но Рыба не собирался уходить:

– Ломает, земеля! Я на таком заходе сижу, что труба! По-братски!

Так он долбил одно и то же, пока Нукри не натянул штаны, ботинки и не пошёл с ним в пустой холл к камерам хранения, где, не вынимая сумки из ячейки, покопался в пакетах, сунул Рыбе пару пачек. Вернувшись, сказал:

– Дал ему две пачки. А то бы не отстал, ныл бы тут всю ночь! Знаю я этот народ, – ворчал он, укладываясь. – Завтра в шесть утра должны вставать. До Кизляра пять часов езды, ехать и ехать…

А оттуда ещё ехать и ехать до Баку! А оттуда ещё ехать и ехать до Тбилиси!..

Но что делать? Лететь из Минвод?.. Во-первых, у Нукри просрочен паспорт, во-вторых, в Минводах иногда шмонают весь багаж, – говорил же Сатана, как он попал там в мышеловку! Нет, самолёт отпадает.

Кока полувопросительно-полуутвердительно сказал:

– Может, на хер этот Кизляр, рискнём на автобусе, через перевал? И не на маршрутном автобусе, а на туристическом? Я видел, тут стоял какой-то, с гидом и туристами. В него лучше всего подсесть и бабки дать водителю. Неужели всех на перевале поголовно шмонают? Тогда бы пробки стояли!

– Может, и стоят. Кто знает, что на перевале творится? – задумался Нукри.

Стали обмозговывать эту идею. Лучше один раз рискнуть, подсесть к туристам в автобус, а там через двести километров – дома, чем двое суток рисковать в поездах! По поездам как раз менты и стукачи шныряют! Особенно по таким, как Баку – Тбилиси, где везут осетрину, икру и много чего другого запретного. Но можно, например, доехать на автобусе до Казбеги, а там сойти и на попутках до Тбилиси добраться…

Решили ехать завтра на автобусе. И перед сном волновались: нет ли заносов на Военно-Грузинской дороге, открыт ли перевал, где дорога так узка, что если случается камнепад или лавина, стадо овец или чья-нибудь заглохшая машина, то надо стоять и ждать, иногда часами и даже днями. Но зато заносы и лавины – спасение! При них никому дела не будет до их стрёмной сумки!..

27. Коняга в пенсне

Утром Коку разбудил негромкий зов Нукри:

– Вставай! В темпе! Скоро автобус на Тбилиси! Ещё билеты надо купить, там очередь, я сейчас выходил. – Он спешно вы́сыпал из пачки таблетки и стал закидывать в рот одну за другой, как курица, поднимая голову для каждого короткого глотка воды, а на замечание Коки не устраивать обжирона, отмахнулся: – Да, конечно, только ломку снять!

Кока стал кое-как одеваться. От выпитого вчера башка чугунная, дурная, шум в ушах, давление, шаткость. Его качало и тошнило. Наскоро ополоснув лицо, он подхватил свою сумку и отправился в холл, еле передвигая ноги по ступенькам.

Внизу людно: у касс очередь. Около камер хранения – оживление: бряцают дверцы, люди тащат скарб, перекликаются.

“Нукри говорил, в восемнадцатую положил сумку”, – направился Кока к камерам.

Вот восемнадцатая…

Но что это?.. Она приоткрыта!..

Он осторожно отворил дверцу – да, открыто… Но сумка на месте… Что за чертовщина?..

Кока похолодел и тихо прикрыл дверцу, не зная, что делать, а стоящий невдалеке белобрысый парень с рюкзачком через плечо вежливо подтвердил:

– Да-да, открыта, я видел.

– Как открыта? – Кока стал оглядываться в поисках Нукри (тот, пролезши без очереди, уже отходил от кассы с билетами в руках).

– Не знаю. Старушка хотела авоську туда спрятать, а там открыто, – продолжал парень странный разговор.

Старушка? Авоську? Спрятать? Туда?

Подбежал Нукри (бодрости в нём после кодеина явно прибавилось).

– Быстрее, через десять минут отъезд!

– Там открыто! – прошептал Кока.

– Что? Где? – Нукри вытащил сумку, бегло заглянул в неё. – Всё на месте! Бежим! – И поспешил к выходу.

Кока – за ним.

Он только успел заметить, как к Нукри с двух сторон метнулись люди в милицейской форме, схватили за руки и повлекли вперёд.

В тот же миг и его руки оказались грубо и цепко заломлены назад. Он оглянулся: белобрысый парень, что плёл про старушку, и такой же второй тип резко толкали его к открытой двери с табличкой “Начальник смены”, не давая выпустить из пальцев сумку и шипя:

– Тише, мерин! Не дёргаться! Угрозыск! Вперёд! Тихо!

В комнате всё сине от милицейских форм. Их много, очень много – вся комната полна синих людей и сигаретного дыма (кто-то яростно курил).

Кока ничего не соображал. В глазах рябило от ядовитого синего цвета. Закружилась голова. Попытался присесть, но ему приказали встать лицом к стене, что он и сделал, еле держась на ногах.

Менты обратились к сумкам. В Кокиной ничего не нашли. Когда же открыли сумку Нукри и вытащили оттуда два свёртка в целлофанах, раздались злорадные возгласы:

– Есть!

– В десятку!

– В яблочко!

Кока, украдкой оборачиваясь, заметил, что Нукри начинает основательно краснеть, чесаться, закрывать глаза. Это не укрылось от опытных глаз.

– На него глядите! В беспробудном кайфе! Морда, как жопа у павиана! И врача не надо! Гляньте, как чухается!

– Гачерди![172] – тихо сказал Кока, но Нукри не ответил, усердно чеша обеими руками голову. Зато последовал удар дубинкой по стене, рядом с Кокиным лицом.

– По-русски говорить! Не лаять по-своему!

– И сумка его, и сам он в кайфе. Завязывай свою чесню, чухлан! Не в хлеву! – прикрикнул на Нукри седой подполковник с орденской планкой, а белобрысым операм приказал: – Подзовите понятых! Разворачивайте пакеты!

Две испуганные женщины, стоявшие до этого в углу, приблизились к столу. Белобрысый опер разорвал пакеты, вынул из тряпки полукруг гашиша – терпкий сосновый запах поплыл по комнате.

– Ништяк товар! Духовитый! И сколько! А тут? Таблеток навалом! Да они затарены по уши!

Опер высыпал из пакета пачки, наскоро пересчитал. Разложив на столе, сфотографировал.

– Полу́чите своё по полной программе, барыги проклятые! – зловеще пообещал седой орденоносец.

Нукри хотел что-то возразить, но не мог из-за сушняка связно выговаривать слова. Жестом попросил воды, но на него пришикнули:

– Успеешь. Позже. – И уточнили: – Вы, вообще, вместе?

Нукри неопределённо мотнул головой. Кока – тоже (кое-как сообразив, что отпираться бесполезно – в паспортах один и тот же адрес прописки, как же не знакомы?).

Подполковник сказал понятым:

– Вы видели всё задержание. Эта сумка, откуда достали наркотики, у кого была в руках?

– У этого! – Женщины боязливо, но дружно ткнули в сторону Нукри.

– Правильно. Сумка с наркотиками была в руках у гражданина… э… – Полковник достал очки, открыл паспорт Нукри, по складам прочёл: – Ну-кри… Нес-те-ро-вич… Го-го-бе-ри-дзе… Грузинец… Заметьте, советский паспорт… Да ещё просрочен… Ты с какого дуба рухнул, абрек?.. А у этого попугая в паспорте что? – кивнул в сторону Коки.

– Загранпаспорт Грузии. Вроде ПМЖ в Париже… Ты что, француз? – Белобрысый опер всмотрелся в Коку. – Нет? А что там ещё у тебя в кармане? – заметил он, бесцеремонно полез в Кокин карман и вытащил конверт с деньгами. – Опа! Доллары! И немало! А ну из карманов всё на стол!

– Посчитайте и приобщите к делу. Сколько там капусты? Тысячи четыре гринов? Понятые, смотрите! Ничего себе! Да вы, видно, барыги знатные! У одного гашиш, у другого – вырученная от продаж валюта. Этот конверт с деньгами и его паспорт в один пакет кладите!

Кто-то заглянул в комнату:

– Транспорт прибыл. Пакуйте их. Снимаемся!

Менты завернули гашиш в тряпку и вместе с пачками засунули в Нукрину сумку. В Кокину положили конверт с деньгами и паспорт. На икающего от жажды и сушняка Нукри бесцеремонно надели наручники. Хотели надеть и на Коку, но он пробормотал:

– Зачем? И так иду. Куда я денусь? – И опера не стали заморачиваться, только крепко взяли его с двух сторон под руки.

У ворот – два чёрных ГАЗ-24 с мигалками на крыше. В один втолкнули Нукри, по бокам – две милицейские формы. В другой усадили Коку. Белобрысый опер уселся рядом с водителем, другой, такой же белобрысый, – сзади, около Коки. Курившие шофёры побросали бычки, разошлись по машинам. Включили сирены и мигалки, и ГАЗ-24 один за другим сорвались с места.

В машине – молчание и казённый запах. На кроткий вопрос Коки, куда они едут, краткий ответ:

– В управление МВД.

В голове – хаос, невозможно думать. Всё вокруг шатается, меркнет, рушится. В секунду всё изменилось. И милицейская “Волга” мчится, воем распугивая машины на пятигорских улицах. Бритые под ноль затылки молчуна-водителя и белобрысого опера в комсомольской форме (белая рубашка, тёмные брюки). И рядом такой же, похожий на переднего, как на брата, – светлый, скуластый, веснушчатый, курносый.

– Вы откуда явились? – неприязненно спросил передний, не оборачиваясь.

– Из Тбилиси, – выдавил Кока.

Тот усмехнулся:

– Много ваших тут шныряет! Будет с кем в тюрьме перетереть!

– В какой тюрьме? – машинально отозвался Кока.

Опер насмешливо усмехнулся:

– В нашей, родной, пятигорской. Ты что думаешь, вам за шмаль и пилюльки премию дадут? А? – Он обернулся. – Плохо ты о наших органах думаешь! Надо показательный процесс устроить, чтобы люди увидели, кто на самом деле травит нашу молодёжь, а то все кричат: “Северный Кавказ – рассадник наркоты!” А вот откуда, оказывается, приезжают продавать дурь! Из Грузии! – А белобрысый рядом с Кокой ухмыльнулся:

– На четыре с половиной штуки баксов наторговали, а эта шмаль, видно, остаток, ещё не успели толкнуть, – поддержал другой.

– Мы ничего не привозили и не продавали, – кое-как выдавил Кока, с ужасом понимая, куда они клонят: сделать из них барыг и судить показательно!..

– А что вы тут делали? Балет в опере смотрели? Нарзану напиться причапали?

“Господи, помоги!” – впервые в жизни от всей души пожелал Кока, чтобы хоть кто-то пришёл ему на помощь. И в этот момент “Волга” подкатила к мрачному зданию. Табличка с адресом: “Лермонтовский разъезд, дом 3”.

Белобрысый выскочил, открыл заднюю дверцу.

– Вылезайте! – А водителю бросил: – Свободен до вечера.

Другой опер, подхватив из багажника Кокину сумку, велел заложить руки за спину и идти вперёд.

– Сумка будет у следователя.

Они миновали главную лестницу – по ней сбега́ли и поднимались люди в форме с папками в руках. Спустились на этаж ниже, в подвал. Пахнуло затхлой сыростью. Белобрысый нажал звонок у решётчатой двери.

– Эй, Семёныч, открывай! Свежее мясо привезли!

– Опасный? Баламут? – Появился лейтенант Семёныч, пожилой и мятый, в расстёгнутом кителе, со съехавшим галстуком.

– Нет, тихий. Барыга.

– Ясно-понятно. – Семёныч заскорузлыми пальцами покрутил ключ в замке, лязгнул решётчатой дверью, поднял на Коку бесцветные пропитые глаза. – Вошёл! – И, заперев решётку, повёл по тусклому серому коридору, обдавая сзади водочным перегаром.

– Это КПЗ? Управление? – глупо спросил Кока, когда Семёныч в душной комнатке велел ему вынимать шнурки из ботинок, снимать пояс и выкладывать всё из кармана на стол.

– Так точно, КПЗ… А бабок у тебя нет?

– Нет, всё забрали.

– Плохо, япона мать. Студент, что ли? – Семёныч сунул шнурки и ремень в плотный бумажный пакет. Туда же отправились часы.

– Как без часов? – пробормотал Кока, что вызвало удивление Семёныча: зачем тебе часы, теперя тюремное начальство будет за тебя решать, который час.

– Тю… ремное? – вновь всплыло страшное слово.

– А какое? Ты думал, тебе тут курорт? Хер с маслом! Посидишь пару дней – и на тюрьму! Давай, иди. Параша и вода – в камере. А по-большому – утром на дальняк. – Семёныч снял со стены ключ и подтолкнул ошалевшего Коку в спину: – Пошёл!

Тот, не понимая, что за большой дальняк, машинально начал перебирать ногами, озираясь, но ничего, кроме полупьяной морды Семёныча и расплывчатых пятен ламп, не видел. “Конец. Крышка. Тюрьма!” – вдруг пришло ясное понимание происходящего.

Около камеры с цифрой 5 остановились. Семёныч отпёр массивную, в облезшей бордовой краске дверь.

– Вперёд, япона мать!

На нарах – чернявый быстроглазый парень в дешёвой куртке, джинсах и носках. Кеды возле нар.

– Здравствуйте! – растерялся Кока, ожидая, что будет один.

Парень насмешливо кивнул:

– Пожалуйте в гости!

Кока сел на нары. Камера – метра четыре, глухая, с горящей сильной лампочкой под решётчатой сеткой. В одном углу на полу – бак с крышкой, в другом – бидон с кружкой на цепи. Деревянные нары в полкамеры с косо прибитой доской в изголовье. Вонь, духота и дым – парень курил.

– Тебя за что? – брякнул Кока.

Парень усмехнулся:

– Первоходка? Этот вопрос не задавай! Каждый за что-то чалится, а первый срок вообще не впрок. – Хотя сам тут же спросил: – А ты за что? За анашу? Знакомая шняга! Облом сидеть за шмаль! По мне так: есть – кури, нет – не надо, своей дури в котелке хватает!

– Тебе легко говорить. Ты тут живёшь, тут само всё растет, а у нас в Тбилиси ничего нету… – через силу ответил Кока.

– Кто тебе сказал, что я тут живу? А, ты думал… Думать про себя надо, а говорить потом, – наставительно заметил парень (его явно занимал разговор с такой овцой, коей сейчас ощущал себя Кока). – Я с Ростова. Слыхал? Ростов-папа! Там район есть фартовый, Говнярка, вот я оттуда… У нас одно время даже Чикатило жил. Слыхал о таком? Сидит, садюга, в камере смертников в Новочеркасске, пули ждёт. Пятьдесят шесть душ загубил, фашистюга! У него, в натуре, крышак поехал! Соски трупам откусывал, матки грыз! По улицам ходила большая Чикатила-ла-ла! Она, она голодная была-ла-ла! – вдруг пропел он и сделал резкий, проверочный на испуг жест.

Но Кока не дёрнулся – ему было не до Говнярки и Чикатилы. Голова раскалывалась. Похмелье мучило. Шум в ушах перешёл в звенящее звонкое гудение. Мысли, словно кишки, слепо заворачивались, исчезали, оставляя чёрную безвоздушную пустыню. В глухой камере дышать трудно, ещё и чернявый курил одну за одной “Приму”, стряхивая пепел на пол и болтая какой-то вздор:

– Железо не горит, вода не тонет! Мама-тюрьмама!

Кока зачерпнул из бидона воды, но кружка так липка и отвратна, что пить из неё невозможно. Вылил воду в ладонь и кое-как сделал несколько глотков. Так одурел от волнения, страха и жути жизни, что стало неудержимо тянуть закрыть глаза и уйти из этого мира, забыться, ничего не видеть, не слышать. В мозгу опустились плотные шторы. Пали глухие шоры. И одно желалось – уйти из мира безвозвратно, навсегда…

Пробормотав: “Извини, плохо себя чувстую!” – он прилёг на жёсткое дерево.

Чёрная глыба завалила вход в сознание – оно отказывалось слышать, видеть и понимать. Чугун головы плавился и тёк. И скоро Кока забылся в больной дремоте, слыша напоследок, как парень куражится:

– Извиняйка! Лучше кулаком по кадыку – и порядок! Кулак свою дорогу всегда найдёт! Нету лучше карате, чем в кармане два ТТ!

“Это мне дали кулаком по кадыку…” – просочилось, исчезло…

– Эй, Гамрикел! Подъём! Следак требует! Очнись, наркуша! – разбудил его окрик.

Некоторое время Кока не может понять, где он: один… лежит на твёрдом… яркая лампа… бетонные стены в подтёках краски поносного вида… Из открытой двери тянет капустным сквозняком… В проёме тёмная фигура стучит ключом по железу:

– Вставай, следак ждёт! Живее, конь, тебе говорят!

Только тогда до него доходит: их взяли, он в КПЗ, это Семёныч, а его вызывает следователь… И что говорить – неизвестно. Они с Нукри были так наивны и неопытны, что даже не согласовали легенду на случай ареста!

Кока тяжело зашаркал ботинками без шнурков, некстати вспоминая такие же спадающие туфли рыгателя Массимо в немецком дурдоме… “Когда и где это было?” – защемило сердце. Руками поддерживал штаны, ускоряя шаги под окрики Семёныча:

– Шевели поршнями! Руки за спину! Вперёд, япона мать!

Они вышли из лязгнувшей решётчатой двери на главную лестницу. Мимо по ступенькам прочастили две вертлявые девушки в форме, зыркнули, прыснули.

Кока шёл, тупо подчиняясь приказам сзади.

– Наверх! Второй этаж! Прямо!

По пути панически думал, что́ говорить на допросе, но не мог увязать мысли во что-нибудь ясное и сносное, хотя краем ума понимал, что предстоящее может разрушить его жизнь до основания. Ещё ему казалось, что у него – стеклянный прозрачный череп и сквозь него видны все его мысли.

– Тпру!

На двери табличка: “Следователь майор КОНЯГИН Пётр Ильич”.

Семёныч приоткрыл дверь:

– Привёл! Давай заходь!

В небольшом кабинете – Т-образный стол, шкафы с папками, карта, сейф, флаг России, фото Ельцина. Под фото – бухгалтерского вида пожилой человек с нелепой бородкой, в очках, связанных верёвочкой на переносице, в чёрных нарукавниках, в помятом синем костюме со старомодным ярким широким галстуком.

“Кто такой?.. Зачем нарукавники?.. Очки, верёвочка… Шкаф?.. Сейф?..” Пустые мысли отскакивали от главного, такого страшного, что шевелились волосы и звуки сплавлялись в единый гул.

– Садитесь! – кивнул Пётр Ильич. Поперекладывал на столе бумаги, приготовил чистые листы, несколько раз цепко оглядел Коку. – Студент? Работаете?

– Был студентом. Инженер.

– Ага, человеческих душ, – кивнул тот. – Я ваш следователь, Пётр Ильич. А вы? – Он открыл паспорт, прочёл фамилию и дату рождения: – Так… Николоз Гамрекели… Тысяча девятьсот шестьдесят шестого года рождения… Правильно? Так и запишем. А это что? – показал издали открытый паспорт.

– Виза во Францию.

– Зачем она вам? Там тоже занимаетесь контрабасом?

– Каким контрабасом? Я на ударнике играл, – не понял Кока.

Пётр Ильич хитро улыбнулся, помахал паспортом.

– А контрабандой! Вы ведь гражданин Грузии? А это теперь другое государство. За это больше дают. А у вас группа, сговор, ввоз и сбыт, – спокойно объяснил он, перенося данные из паспорта в протокол.

Кока хоть и был в полуобморочном отрубе, но сумел заметить, что пишет следователь перьевой ручкой, которую макает в чернильницу! “Что это? Какой век?”

– И чем вы, гражданин Гамрекели, занимаетесь в свободное от контрабанды время? Инженер, говорите?

– Работал в Горстрое. Сейчас закрыт, я без работы, – встряхнулся Кока, помня с детства: когда врёшь, вокруг лжи надо городить правду, а врать только главное, завёрнутое в плотные слои неглавного, и вообще говорить мало.

– Когда, с какой целью прибыли в Пятигорск? Каким путём?

– Прибыли на самолёте, недавно, два дня назад. На отдых. Минеральной воды попить, подлечить печень… И вдруг такое…

– Какое? – Пётр Ильич заглянул в другую папку. – Ваш подельник, джигит по кличке Нукря…

– Это имя, Нукри…

– Не важно. Он утверждает, что вы приехали на автобусе три дня назад… Но это детали… Очередная ложь… Значит, отдохнуть прибыли? И отдыхали в паршивых номерах при автовокзале?

– Ну да, денег мало, – растерянно пробормотал Кока.

– Как же мало? Четыре с половиной тысячи долларов у вас нашли, этого мало? Это что за деньги? Вырученное за анашу?

– Какие выручки? Это мои деньги. Разве нельзя иметь?

– Можно. Но вместе с куском гашиша в полкило и россыпью таблеток – они уже вещдоки! – Пётр Ильич покачал сухим длинным пальцем, поправил нарукавники. – А я вам скажу, что́ это за деньги. Вы привезли из Грузии и продали тут гашиша и таблеток на эту сумму, а наркотики, что у вас нашли, – это остатки, которые вы собирались толкнуть!

Кока попытался отодвинуть от себя тяжёлое, как могильная плита, обвинение.

– Мы ничего не толкали! У нас в Грузии пусто, ничего нет! Все сюда едут за анашой, а не в Тбилиси! Всем известно!

Пётр Ильич спокойно уточнил, аккуратно макая ручку в чернильницу:

– Значит, все едут – и вы поехали?.. Понятно. Так и запишем: приехали за анашой. Правильно? Этот вариант вам ничем хорошим не грозит! Картина номер два: вы прибыли сюда с целью купли и дальнейшей перепродажи на родине наркотических средств. Мы вас арестовали на автовокзале, где вы, приобретя гашиш и таблетки, собирались везти их в Тбилиси для употребления, реализации, распространения и обогащения…

Что делать? Остаётся одно – говорить, что куплено для себя. Кока собрался с силами и начал издалека:

– Я про таблетки ничего не знаю. Никаких таблеток не принимаю, можете проверить кровь. А деньги у меня потому, что собирался отсюда, после подлечения, ехать в Москву, где мне должны делать томографию мозга… Знаете, что это такое?.. Я болен, у меня черепное давление, мне только гашиш и помогает. – Его понесло отбазариваться от перепродажи и торговли, доказывать, что куплено только для себя, что было правдой. Но как это доказать? Бить на жалость? – Во всём мире признали лечебные свойства гашиша, только у нас за это почему-то сажают… – ляпнул напоследок.

– И надолго сажают, заметьте, – ласково согласился Пётр Ильич. – И деньги, и таблетки отягчают вашу участь! Будете, будете в тюрьме очко просиживать! Если таблетки не ваши, то чьи? Вашего подельника Нукри? Кто продал? Где купили? У кого? За сколько? – спросил он назойливо-настойчиво.

– Откуда я знаю? Это его сумка! У него спросите!

– Вот-вот, его сумка. – осклабился Пётр Ильич. – Если бы вы эту фразу внятно сказали при задержании, то не сидели бы сейчас тут и не ждали бы от трёх до десяти…

– Чего от трёх до десяти? – не понял Кока.

– Лет – чего ещё? Вам грозит от трёх до десяти. Не Пушкину же с Лермонтовым? Вы как, вообще, себе думали – беспредел тут творить?

Кока смолк, остолбенев и мало понимая, что происходит. Что?.. От трёх до десяти?.. Лет?.. Кому?.. Ему?..

Пётр Ильич, заинтересованно и внимательно следя за его лицом, подтвердил кивком:

– Вы оба залетели по-плотному. Что, домой позвонить?.. Пока нельзя – там идут следственные действия…

– Какие следствия? Где? – вконец опешил Кока.

Пётр Ильич словоохотливо пояснил:

– Где-где? В Караганде! В Тбилиси. Вдруг найдут у вас в квартире хоть грамм анаши и одну таблетку? Тогда станет предельно ясно, что это именно вы привезли сюда эту дрянь на продажу, а не наоборот.

– За это можете не беспокоиться – ничего не найдут, было бы там курить, сюда бы не тащились, – в сердцах горько усмехнулся Кока. – Кто будет в Тбилиси обыскивать квартиры?

– Местные кадры. В Тбилиси отправлен запрос с просьбой произвести обыск по месту вашего жительства. Вы же с вашим подельником Нукрей, судя по паспортам, соседи? Тем лучше, два раза не ходить. – Видя, что Кока смотрит на пачку “Космоса”, разрешил: – Курите! Вы, очевидно, заядлый курильшик! – И подал массивную хрустальную пепельницу (такая стояла в галерее Кокиной квартиры, а сам майор временами напоминал Коке деда-охотника – те же крепкие крылья носа, упрямый подбородок, редкие волосы).

Дым не прояснил головы. Пётр Ильич, пописав и пошелестев бумагами, начал пытать дальше:

– Сидеть вам долго. Но вы можете значительно облегчить свою участь, если будете откровенны и всё расскажете: как приехали, к кому, у кого взяли, за сколько… Имена, адреса, хаты, клички! Всё!

– Никаких имён не знаю. – Кока собрался с силами и выпалил: – Приехали на отдых, выпили в ресторане, пошли в садик, сидели там, к нам подошли местные ребята, предложили покурить, нам понравилось, они предложили купить, мы были как пьяные, в тумане, мало что понимали и купили всё это, неизвестно для чего и зачем…

Пётр Ильич внимательно и споро записывал, постукивая ручкой в чернильнице, потом довольно хмыкнул:

– Хотите сказать, первый раз в жизни покурили?

– Ну да, понравилось…

Тут уж Пётр Ильич не сумел скрыть торжества:

– Вас не понять! То вы утверждаете, что вас только гашиш и спасает от болезней, поэтому вы приехали сюда его покупать. То утверждаете, что в первый раз покурили. А? Вы уж определитесь с вашей лживой легендой как-нибудь! Курам на смех! Первый раз покурили! Невинные младенцы! Слиплась жопа от сиропа! И сразу полкило купили! И таблеток полсумки в придачу? Или их вам в виде премии всучили? – язвительно пошутил он. – У кого брали товар? Где? За сколько? – хищно блеснул очками.

– Я же говорю – не знаю этих парней. Они в том же садике сидели…

– И где этот садик – тоже не знаете?

– Почему? Знаю. Около ресторана “Дубок”. Там водки выпили много, можете у официантов спросить, жульены, жаркое по-кубански… А в садике нас обкурили и предложили купить, мы сдуру согласились – и всё…

Пётр Ильич досадливо поморщился:

– Ну ладно… Вижу, вы меня не понимаете. Даю вам три дня. Посидите в КПЗ, может, вспомните имена и адреса. Не то вам не поздоровится! Статья у вас лютая – от трёх до десяти, хранение с целью сбыта. А если чистосердечное напишите, поможете этих негодяев поймать, – суд это учтёт. Да, суд! Наш самый гуманный суд в мире! Так что пишите чистуху – мой вам совет! – зловеще закончил он.

– Не было никакой цели сбыта! Для себя купили, понравилось! – продолжал настаивать Кока.

– Кто это может знать? Мы тут парней за пару грамм ловим, что для себя имеют, – это я понимаю. Но четыреста восемьдесят шесть грамм? Не многовато ли?

– Не каждый же день ездить! Зиму пережить, Новый год, перевал закрыт… – бормотал Кока какую-то бессмыслицу (а ум в смятении шарил впотьмах, но кроме “Господи, помоги!” ничего не находил).

Пётр Ильич усмешливо кивнул:

– Согласен, каждый день через перевал ездить не с руки, хотя замечу, что летом многие из ваших именно так и делают. Мы их ловим, а они всё ползут и ползут… Но ведь когда столько гашиша у вас имеется, вы нет-нет да и угостите друзей? Выкурите с ними трубку мира? Логично? А это и есть распространение! Оно ещё хуже, потому что бесплатно людей губит!

– Мы себя губим, никому ничего не даём, самим не хватает, – ляпнул Кока.

Но Пётр Ильич жёстко обрубил:

– А поди узнай, даёте вы другим курить или нет? Зачем рисковать? Зло надо пресекать на корню! А вас в тюрьму упечь, чтобы молодёжь не портили!

Потом поостыл. Дописал протокол с куцыми Кокиными показаниями про садик и неизвестных хулиганов, покрыл лист промокашкой, после чего перекинул протокол Коке на подпись, причём вкрадчиво произнёс:

– Вы, я вижу, неглупый образованный челоквек. Инженер. У вашего джигита-подельника Нукри выхода нет – он был в состоянии сильного наркотического опьянения, нёс сумку с фактами, ему сидеть. А у вас выход есть! Но один, без вариантов: чистосердечно во всём признаться, назвать людей, клички, блатхаты, притоны, адреса, всячески содействовать правосудию и выступить в суде! Тогда и судья сделает вам скидку! В противном случае вас ждёт заключение сроком от трёх до десяти лет, а суд может ещё поднять срок до пятнадцати, если увидит в ваших деяниях преступный сговор, бандитскую группу и особо крупный вес наркоты. Вот кодекс, ознакомьтесь!

Кока дрожащей рукой взял брошюру, нашёл подчёркнутое, но кроме страшного “статья 224, часть 1, срок от 3 до 10” ничего прочесть не мог. От бессилия у него потекли слёзы, а Пётр Ильич, словно не замечая, в каком Кока состоянии, будничным голосом повторил, что оставляет его на три дня в КПЗ.

– Посидите, подумайте. Теперь всё зависит от вас. Надо смотреть, как выбираться из той ямы, в которую вы сами себя забросили… Не то – группа, сговор, контрабанда, большой срок. Лучше стучать, чем перестукиваться, – добавил он странную фразу, мерзкий смысл которой дошёл до Коки уже в коридоре, когда он уныло шлёпал в камеру за повеселевшим Семёнычем – тот ковылял сзади, обдавая перегаром и ругая завхоза, не дающего ему ни матрасов, ни подушек:

– Ребятам каково на досках валяться? Не даёт, падла, хоть ты тресни!

– Почему?

– Начальник, мол, так приказал, япона его мать! Чтоб зэки мучились!

Он лежал в тоскливом забытьи. Кости болели от голого дерева. Шея затекла на косо прибитой, вместо подушки, доске. Временами не понимал, где он: что за стены?.. Может быть, это сон?.. И он скоро очнётся?.. Но гирей по башке приходило осознание: это не сон, всё кончено, он обречён… Проклятый Пётр Ильич!.. Такое имя поганит!.. Коняга в пенсне!..

Вдогонку выползали другие мысли. Следователь хочет, чтобы он всех сдал, да ещё на суде выступал! Нет, это не дело. Сдавать людей нельзя! Самому надо выкарабкиваться! Да и усугубит дело: тот же сговор и группа получаются, ещё хуже – международная контрабанда. И опасно: Сатана всюду достанет, такое предательство не скрыть, будешь по зонам петухом шнырять. И позорно. Нет, стоять на своём – и всё! Обкурились – понравилось – купили … У кого? А кто их знает? Первый раз видели! Бухие в стельку в садике сидели… А Нукри что говорил?.. Где он?.. Может, уже увезли в тюрьму?..

– Нукри, сада хар? Ака хар?[173] – несколько раз принимался кричать Кока – но в ответ слышал только далёкое урчание Семёныча: “Я тебе похаркаю, пёс! Завали табло!”

Лязгнула дверь. Привели чернявого парня. Он лёг на нары, обдав по́том и сигаретной вонью.

– Ну, чего говорит следак?

– Говорит, чистосердечно всех сдай, тогда поможем.

– Не верь! Фуфловый развод! Они всем это говорят, а потом дают по полной катушке! Слово мента – что жук хрюкнул, пирожок ни с чем, пустого стоит! Поверь! У меня пятая ходка! Они всех берут на гнилой подход! Фраерам-первоходам уши вычёсывают! Козлы в сапогах! Я тоже им когда-то по малолетству поверил – и что? Трояк за банку шпрот, кулёк конфектов и бутылку водяры, как два пальца, втемяшили! Моё погоняло Черняшка. А у тебя какая погремуха? Ну, кликуха?

– А, кличка… В детстве Мазало звали…

– Что? Мазила? Ну и кликуха! Ты футболист, что ли?

– Да, в детстве любил играть, но мазал по воротам, – согласился Кока, не считая нужным углубляться в перевод.

– Мазила так Мазила, хуже бывает. Быстрее бы на тюрьму уйти! Надоел мой следак – такой нудный! То и дело из хаты дёргает!

– А что, в тюрьме лучше? – удивился Кока.

Черняшка быстро отозвался:

– А как же! Конечно! Тут что? Голые нары? А там и постеля, и свои чашки-ложки, и матрасы, и игры, и ребята свои… Как дома… А на зоне – ещё лучше, свобода! Как в армии, только пахать не надо…

– А можно в одиночке сидеть? – Коке думалось, что это лучше всего: себя ещё кое-как вынести можно – но других?..

Черняшка покрутил пальцем у виска:

– Ты чего, на мозг хромой? Вольтанёшься в одиночке! Тоже мне граф Монте-Кристо! Тот ещё на цепи сидел… Слава богу, теперь на цепь не сажают…

Он снял куртку, скрутил, подложил под голову. Улёгся лицом к стене и скоро заснул.

Кока лежал в свете нетушимой лампы, смотрел на парашу, на шершавые, в острых наплывах цемента бурые стены, и ему казалось, что всё это происходит не с ним: он просто спит и скоро проснётся. В голове то возникали кадры из фильмов о тюрьме, то он ощущал себя не человеком, а черепахой, опрокинутой на спину: она сучит лапками, дёргается, кряхтит, – но тщетно, перевернуться на живот нет сил…

Но разбудила его не бабушка с чаем и оладушками, а стук ключа с криком:

– Оправка! Большак, босяки!

– Куда? – спросил он у Черняшки.

Тот недовольно спросонья буркнул:

– Счас чего – вечер? Посрать. Утром и вечером выводят в тубзик, в парашу только ссать можно. Но тут дальняк такой что мама не горюй! Не сковырнись с толчка – утонешь! Тебе надо? Нам не надо, Семёныч! – крикнул он, вызвав угрозы Семёныча, что, если потом приспичит, поздно будет.

Черняшка отвернулся к стене.

Кока остался распластан на нарах. Так и не придумал, что́ говорить странному майору, похожему на пенсионера из парка, хотя обдумывать нечего, он уже всё сказал. Теперь поздно, только стоять на своём: выпили, обкурились, понравилось, потеряли контроль, купили для себя… Что ещё?

Когда в своих суетливых мыслях наталкивался на страшное, звенящее, как кандалы, слово “цихе”, он впадал в ступор, а мысли застывали, боясь не только переползти через это слово, но даже заглянуть за него.

Одиночество и страх обволакивали его. Грозовой осой летал, жужжал крылатый вопрос: кто их сдал? Кто знал, что они тут? Сатана, старуха-сова, Айша. Эти вряд ли. Остаётся Рыба. Да, Рыба… Ну конечно! То, что он у ментов на крючке, надо было понять сразу, по одному его стрёмному виду!.. А почему камера была открыта?.. Что это значило?.. Зачем её открыли?.. Какой смысл?.. Ведь мы, имей мозги, могли бы сразу отказаться: камера открыта, сумка не наша, откуда нам знать, чья?.. Нет, схватили, побежали… Добегались…

Мысли о том, что схватил и побежал Нукри, а он, Кока, ни при чём, у него не возникало: он не мог отделиться от Нукри – вместе приехали, вместе брали… Да и в паспортах одна и та же прописка, по одному адресу; ослу ясно, что они соседи, друзья, вместе приехали!

…Ночью из коридора – топот ног, обрывки ругани, сопения, пьяные женские взвизги: “Чего, суки погонные, делаете?” Глухие удары, мужские крики: “Хайло закрыла! Молчать, тварь! Я тебе покажу кусаться!”

Хлопок железной двери. Крики задушенно стихли.

28. Мистер Тьма

Два дня тянутся бесконечно. Хочется курить, но нет сигарет. Мучают мысли о родных, о доме, об обыске. Ещё чего доброго подкинут пару мастырок или пачку пилюль-таблеток – и пиши пропало! Точно контрабанду, сговор и группу припаяют! Или ещё хуже – у Нукри в вазочке дурь завалялась, с него станет! И что с бабушкой, с мамой?.. Знают они, где он?.. И что хуже: чтобы не знали – или чтобы узнали, что он в тюрьме, под тяжкой статьёй?..

Черняшку два раза уводили. Второй раз он вернулся с пачкой “Космоса” и свежими булочками, которые они сжевали в разговорах. Выяснилось: Черняшка – щипач, а сейчас его дёргают на опознания и очняки.

– Ну, очные ставки… Э, да ты, я вижу, совсем зелёный! У тебя хоть адвокат есть? Нету? Надо заиметь. Трезвонь домой, пусть родные шукают. Как без толкача? На тюрьме базарят: “Хороший адвокат знает законы, а лучший знает судью!” Но положнякового толкача… ну, который тебе положен без денег, не нужно. Надо лучшего, кто с судьёй кентуется. Не то залипнешь надолго… В тюрьме ты – никто, кусок мяса с языком…

В эти смурные, смутные часы Кока мучительно размышлял: как же всё-таки их поймали? Рыба сдал? Но Рыба – накол Сатаны! Сатана бы не дал накол на неверного человека! Так кто же настучал? Не с неба же менты свалились? Белобрысый опер сказал: “Открыто!” Значит, они уже знали, что там наркота! И ждали, когда мыши явятся в мышеловку за сыром! Зря вообще с этими дурацкими камерами связались! Нукрина идея была – туда спрятать! Вот, спрятали! “Ошибка Сатаны, ошибка Нукри – а сидеть мне!” – горько думалось Коке.

Черняшка курил сигареты одну за одной, бычки бросал в парашу, поднимая крышку, отчего по камере шёл густой запах мочи.

Ничего не лепится. Лишь летают обрывки шальных скорбных мыслей, всплывают, заслоняя всё и вся, роковые цифры – “от 3 до 10”. Их выкрикивают неведомые тёмные голоса на все лады, выпевая, издеваясь, глумясь. За цифрами следуют тяжкие смертные слова: “тюрьма” и “зона”. Возле них сознание застывает, не решаясь даже заглянуть в будущее, страшное и беспросветное.

В поисках спасения закралась мысль: нельзя ли откупиться? Но что у него есть? Продать квартиру с бабушкой в придачу? Были бы деньги – можно попробовать, хотя, помнится, Сатана говорил, что если давать в лапу, то лучше напрямую судье, а если почему-то не вышло, тогда начлага подмазывать, чтобы устроить себе в зоне приличную жизнь… А много дать – и условку досрочную выхлопотать можно… Но денег нет. Ни у матери, ни у бабушки. У отца, может быть, есть, – но где его искать? И сколько это может стоить?

На этот вопрос Черняшка пожал плечами:

– Кто его знает? Сейчас у них свои тёрки, друг за другом ливеруют, не всякий хапнет, дрейфят. Ходы надо таранить. А сколько лаве есть?

– Ничего нет. Квартиру только продать!

– Это не дело. Лучше отсиди пяток – будет где голову приклонить. Как фамилия твоего следака?

– Конягин. Коняга в пенсне.

Черняшка покачал головой:

– Это такой хмырь в очках с верёвочкой? Знаю! Кубаноид из Краснодара! Людей через мясомолку проворачивает, как два пальца. Не повезло, брат, тебе! Вот опер Бубнов за бабки маму родную удушит, – а этот фашист разделывает людей на допросах только так… А ты у вертухая спроси, они всё знают!

Позже, оставшись в одиночестве, Кока постучал. Приковылял Семёныч.

– Чего тебе?

– Сколько у вас стоит дело закрыть?

Семёныч ухмыльнулся:

– Смотря хто, япона мать. Смотря што.

– Ну, за моё дело, за полкило анаши?

Семёныч важно поджал губы, уставился в потолок:

– Полкила… Многонько… Штук десять гринов. Може, помене. Може, поболе… Хто их знает? Може, кто и за поменьше согласен, счас бабло всем позарез надо. Тут подход нужон! На кривой козе не подъедешь, с бухты-барахты! А если обидишь следака, то хана, соси брандспойт, закатают по полной! Но пощёлкать клювами можно, авось повезёт, япона мать…

Было бы с чем подъезжать и о чём щёлкать! Не скажешь же следователю “Выпустите меня, а я вам в понедельник деньги занесу”? А если Нукри подключить? Его отец Нестор – богач, может, раскошелится? Но кому давать? Следаку? Судье? Начлагу? Неизвестно… И главное – ничего нет… Кока от души пожалел, что нет у него тех тридцати тысяч гульденов, что выдрал у него Сатана в Амстердаме. А сейчас что? Голый вассер, как он говорит…

Тело ноет от досок. Душа сникла, превратилась в рану – бредит, брюзжит, брызжет болью. Нечем прикрыться. Косая доска впивается в затылок. Спать приходится, закинув руки за голову, но тогда не прикрыть глаз, а стопятидесятисвечовая лампа шпарит неугасимо. И бесконечные хождения за дверью, стуки, звяки, гул шагов, какие-то пересмешки… И серые стены в острых цементных подтёках – не прислониться. И вонь параши, и кружка, липкая и сальная…

Еда – гречка или овсянка с мизерными кусочками чего-то. Утром – кружка мутной коричневатой воды, ломоть хлеба с кубиком масла, спичечный коробок сахара. Вечером – каша. Еду и “чай” подавали в мисках и кружках – они были так грязны, что Черняшка ел без ложки, загребая кашу горбушкой хлеба, а воду из бака черпал ладонями.

– Недолго и тубик схватить! – объяснял он, обнадёживая, что в тюрьме Коке дадут его личную миску, кружку и ложку. – Тут мы день-другой – и на тюрьму! Скорее бы! Тюрьмама родная! Там и покой, и матрасы, и хавчик приличный… Сейчас, правда, хужее стало, бабла нет, а что есть – кумы себе в карманы тырят, до зеков хер без хрена доходит… Я тут, в “Белом лебеде”, всегда чалился…

– Белый… чего?.. – Кока вдруг вспомнил восьмикрылого лебедя, которому он в дурдоме красил крылья в золото и серебро. Вот что обозначала эта птица! Но он уже что-то слышал про какую-то страшную тюрьму с таким названием… – Как “Белый лебедь”? Это же где-то на Севере, адское место?

Но Черняшка успокоил:

– Есть два “Белых лебедя”, злой и добрый. Злой – большой “Белый лебедь” в Соликамске, на северах, а наш, в Пятигорске, малый и добрый, вертухаи жить сидельцам дают. А там, в Соликамске, – труба, чёртова жопа, зэки враскоряку, мордой в пол, на полусогнутых передвигаются! А наш “Белый лебедь” уже двести лет стоит!

Оказалось, что “санаторий «Белый лебедь»” – весь из белого камня, очень старый, построен чуть ли не при Екатерине Великой. Во дворе тюрьмы при Сталине расстреливали, а теперь торчит скульптура – лебедь из камня.

– Типа лебединая песнь – и амба, каюк, капец! Там будешь чалиться. С такой статьёй, как у тебя, сидеть нетрудно, ничего стрёмного, гнилого, чмошного нет, купил анаши для себя – поймали, кто-то сдал, – заключил Черняшка и сказал дальше, что Кока всё равно должен быть осторожен. Ведь тюрьма – это не только родная хата, где всех знаешь, а и отстойники, и карантин, и пересылки, и базки, и воронки, и зоны, с разным людом тереться придётся – мало ли какого на бошку помёрзлого встретишь? Главное – никому ничего не болтать! Купил дури для себя – и точка! И ничего ни у кого не спрашивай, а то за стукача примут.

– Если что надо – в своей кентовке, с кем хлеб-соль водишь, спроси. На тюрьме говорят: “Не верь, не бойся, не проси” – так и живи. Красное и голубое на себя не напяливай! Ментам не верь – их слово ссак собачьих не стоит! Хуже нет с ментами тёрки иметь! Они тебе такую лапшу на уши навесят! “Ты нам всё расскажи, всех сдай, а мы тебя на волю отпустим…” Ага, отпустят! И конфектов с шампаньолой в дорогу дадут! У них и так стукачей, как мух в Африке! Не бойся, Мазила! И в зонах жизнь идёт! К своим кавказским прибейся, они тебя в обиду не дадут. Но и ты должен что-нибудь полезное в общий котёл давать, да хоть приколистом быть: на тюрьме же делать нечего – только слушать друг друга. Вот пятёрик-шестёрик и пробежит…

И твёрдо повторил, что в камере главное – не браниться, никого никуда не посылать, держать себя и своё место чисто, вести себя ровно, – и тогда никто предъяв выкатывать не сможет! И если на воле о человеке судят по его поступкам, то в тюрьме – по его словам, они – главное, смысл. Всё понимается впрямую и всерьёз: если ты говоришь кому-то: “Иди на хуй!” – то тем самым ты утверждаешь, что этот человек петяра, парафин, жопочник, и если тот, кого ты послал, не мужеложник, то может такая ответка прилететь, что мама не горюй! Поэтому не следует ругаться, особенно матом, для вора мать – единственное святое. Думай – потом говори; а ещё лучше – молчи. Чем меньше о себе расскажешь, тем лучше. Но если сказал, то должен держать ответ за сказанное. Из-за слов в тюрьме опускают, тиранят, убивают, поэтому на строгаче тишина и покой, никто много не говорит – там опытные урки, знают, что бывает от неосторожного слова или даже взгляда…

– А тебе какой режим грозит? – спросил Кока, впитывая в себя спокойный голос Черняшки, отчего в нём зашевелились забытые силы. Вот человек – пять раз сидел, а жив и бодр! “Если он смог, почему я не смогу?”

– Мне что всунут? Как чалому рецидивисту – накрутят будь здоров, в усилок пошлют, а там шум, гам, выясниловки…

– А что это – усилок?

Черняшке доставляло удовольствие учить новичка. Есть три режима. Общий, общак, – для первоходок, он как пионерлагерь, всякая шелупонь сидит: стырил велик, подломил ларёк, отмудохал жену, по пьяни влез в сельпо или сбил на машине кого-то не до смерти. Усилок – усиленный режим, там могут кровавые стычки происходить, люди свою масть и крутизну показывают, за место под солнцем грызутся, в джокеры метят. Самый тихий и спокойный – это строгий режим, строгач. Там молодняка нет, всё больше солидняк, воры, важные кексы – все свою масть и место знают, поэтому ссор и свар мало, но если случаются, то может дойти до мокрухи.

– Есть ещё особый, крытка, ПКТ – помещение камерного типа, но это тебе не грозит, там чалятся всякие отпетые маньячины и садюги, которых даже в зону пускать опасно, только в глухой камере, как диких зверей в клетках, держать – без прогулок, свиданий, передач… Мне что грозит? Строгач, наверно, как рецидивисту, смотря как карта ляжет на суде. Тебе – точно усилок. У тебя статья тяжёлая, до десяти, за это в общаке не оставят. Режим – довесок к приговору… Не думаю, что строгача втемяшат… Первая ходка, сам не блатной, не приблатнённый, типа студент, хотя хер знает, как у них в бошках шарики повернутся?..

Кока сник – значит, его в самый беспокойный и драчливый режим, в усилок, определят!.. Он выпал из разговора: губы говорили что-то, а мысли метались, как пленные птицы в зоопарке под решётками. И не было исхода.

Несколько раз он в отчаянии кричал: “Нукри, ака хар? Сада хар?” – но в ответ получал стук ключа о дверь и недовольные окрики Семёныча: “Я тебе похрюкаю, пёс! Замолкни! Покой не беспокой, япона мать!”

Или начинал возмущаться:

– За что меня вообще сажать? Кому какое дело, что я курю? Вы вино пьёте из винограда, я дурь курю из конопли – в чём разница? За что? В Амстердаме гашиш в магазинах продаётся! Вся Европа курит!

– Ты чего, был в Амстердаме? – заворожённо спрашивал щипач.

– Не раз. Там есть будочки, где можно купить траву и гашиш. – Но Черняшка не верил, что такой рай может существовать на земле, а Кока качал головой:

– Может. И я там жил. И на хрен я назад попёрся? Сидел бы сейчас в Амстере, чай пил с кентами! Дурак, болван, дубина!

А Черняшка мечтательно протянул:

– Сейчас буду знать, куда свалить, когда козырные бабки подниму! В Амстердам! – И Кока подумал с горечью: “А я? Своими ногами из рая в ад припёрся, здрасьте, вот он я, баран, вяжите меня!”

…После еды лежали в послеобеденной дрёме. Черняшка опять попросил:

– Расскажи ещё про Амстердам. Правда, там биксы продажные открыто сидят в трусах и лифчиках?

Кока через силу ответил:

– Сидят. Дашь четвертак или полтинник – и работай!

– Ну, дела! Вот люди живут! Трава – пожалуйста, биксы – нате вам! А у нас друг друга бомбят из танков! Народ обнищал, в сумках и лопатниках – вошь на аркане. Порядок нужен, чтоб фраера на работу в давках ехали, а лопатники и дурки[174] у них полны баблом были, а не как сейчас – голяк! Ещё и карточки какие-то появились, хрен знает, что с ними делать, я их выбрасываю…

– Из пластика? Зачем выбрасывать? По ним можно в магазинах отовариться, только подпись подделать. А подпись на карте стоит, для сверки. Мой кент в Амстере, Лясик, этим живёт.

Черняшка удивлён:

– Ты смотри! А я их – в мусор!

– Но могут повязать, – предупредил Кока.

Щипач назидательно поднял палец:

– Повязать могут всегда! На то и сучий мент в наряде, чтобы у воров ушки на макушке были! Я на зону всегда готов идти – такая доля воровская. Те не воры, кто не сидел. А таких много развелось, ох, много! За бабки звания покупают! Их прирезать за это мало! Святокупцы!

– Не лучше того прирезать, кто им эти звания продаёт? – превозмогая тоску, спросил Кока.

Черняшка швырнул окурок в сторону параши.

– А узнаешь, чьих рук дело? Но и раскороновать могут! Положат кирпич на голову, каменную шапку наденут – и всё, готово, раскоронован, не вор теперь, а прошляк! Сам не видел, но слышал о таком у нас в Говнярке, там каждый второй по зонам чалился, народ битый, тёртый…

Болтовня отвлекала от непролазных, непроглядных, непереносимых, никлых, беспомощных мыслей.

Черняшка шутил:

– У тебя уже и профессия для зоны есть! Будешь приколистом, ро́маны толкать, как в Амстере шмаль и девок в ларьках продают! А правда, что там где-то есть кривая башня, похожая на хер, и называется Пизданская?

– Есть такая, в Италии. Пизанская. Столько мрамора напихали, что весь мрамор на бок съехал, и башня скривилась, – отвечал Кока.

И дальше слушал поучения Черняшки, что главное на тюрьме – не выделываться, не строить из себя блатного крутыша. Сразу видно, ты честный фраер, хотел купить анаши – залетел. А вот если начнёшь берега путать и блатаря из себя лепить – тебя быстро на место поставят! На тюрьме народ ушлый, бывалый, дотошный, глазами цепкий, раскусят на щелчок, а потом несдобровать.

– А может, тебя, как первохода, не в усилок, а в общую хату кинут. Там всякая шелупонь и шушера, законов не ведающая, залипает, но всё равно надо быть осторожным: в общаках иногда блатные хоронятся и коноводят там!

– Сколько людей в камере?

Черняшка прыснул:

– Сколько набьют – столько и будет! Однажды на пересылке к нам в камеру набили пятьдесят человек! Люди спали стоя, а буханки хлеба так густо облеплены тарканами, что шевелились, как живые. Арестант в тюрьме голоса не имеет. Зэкашка что букашка! Говорит, а никто не слышит! Вот со мной чалился один даг, невесту украл по их обычаю, а его повязали и пустили по срамной статье – девкины гниды-родители написали заяву, что он силой похитил и изнасиловал их дочь, хоть она и говорила, и писала, что всё было по согласию, они любят друг друга, хотят пожениться…

Вечером Черняшка, готовясь покемарить и утрамбовывая свою куртку (он засыпал при всяком удобном случае), спросил:

– А ты сам семейный?

– Нет. А ты?

– Нам, ворам, не положено. Я старых правил. Этих, что с пулемётами бегают и людей без разбора валят, я не одобряю. Беспредельные беззаконники, а я честный вор.

– Я знал одного вора. Нугзар, кличка Кибо. Не слыхал? Говорил, что мне надо завязывать с кайфом. А я не послушался.

Черняшка залёг, прикрылся рукой от лампы, наставительно произнёс:

– Воров слушать надо. Они плохого не посоветуют. Особенно грузинские воры: всю страну в руках держат! Кто их не знает? Ты в зоне сразу к своей кентовке прибейся, там точно грузинские воры будут, их держись. Грузины – да, всегда по понятиям чётко проводят разборки. Наш Ростов в железном кулаке зажали. Кирпич Букия и Джеко всё под себя подмяли! Не слыхал? До них Нодар Кривой положенцем был, светлая ему память. Ещё Гиви Лисичка… Молодцы, воровскую масть не роняют, поддерживают, разумно правят и без крови обходятся, только если уж совсем припечёт! Да что много говорить – зэки базарили, что и “Белый лебедь” сейчас под твоим земляком, законником Тарханом, он положенец, за тюрьмой смотрит!.. Ну ладно, давай покемарим чутарик!

Но Кока спать не мог. Под сопение Черняшки вертелись в голове обрывки слов и кадров: “Белые флаги”[175], “Петровка, 38”, “Мотылёк”… Даже Штирлиц возник в эсэсовском мундире. Какие-то всплески фраз и звуков, ругань, ухмылки бритых рож…

“Но если люди могут вынести, то почему я не смогу?” – проглядывала в нём робкая зернь надежды. И с ней он почти заснул, кое-как закрывшись рукой от лампы, – как вдруг кормушка щёлкнула: в камеру вброшен листок.

– Малява от подельника! Ероглифы, япона мать!

Кока взял бумажку, где по-грузински мелко написано: “Ничего не говори. Никого не сдавай. Вали всё на меня, ты ничего не знаешь, приехали на курорт, ты спал пьяный в саду. Мне сидеть, моя сумка, а у тебя есть шанс. Держись! Нукри”, – отчего Коку омыло радостное чувство: “Сам на срок идёт, а обо мне заботится! Не каждый сможет так!”

Он оживился, как бы невзначай разбудил Черняшку, чтобы спросить, как тот думает: если он, Кока, скажет, что ничего не знал про кайф, – может это помочь делу? Его подельник сам ему об этом сейчас написал: вали, мол, всё на меня.

Черняшка сонно пробурчал: если подельник согласный, то попробовать можно, хуже не будет.

– Чего тебе терять? Статья здоровая. А так, может, и скостят… Или вообще отмажешься… Попробуй! Показания меняют, но мусора вертят потом, как хотят, – то одно показание из папки вылущат, то другое, что им в сей момент надобно. Объясни следаку, что из ложного чувства дружбы соврал, а сейчас одумался и говорю правду… Только не забудь эти слова – “из ложного чувства дружбы”, менты любят их, чтоб им пусто было, козлам сапогатым и рогатым…

Но скоро оживление прошло. Опять вернулись скорбные мысли. Вряд ли что-то изменится, если сделать так, как советует Нукри. То плёл про садик, то ничего вдруг не знаю – я не я, и анаша не моя?.. Говорил же проклятый майор в нарукавниках, что первые показания главные, а вторые и остальные – так, побоку. Но попробовать можно. “Что я теряю? Всё и так потеряно…”

Рано утром третьего дня его повели к следователю. Когда ещё мрачный спозаранку Семёныч попробовал его подогнать:

– Шевели окороками! – Кока злобно огрызнулся:

– Хайло завали, не то отхватишь! Укоротись! – И неожиданно Семёныч сник, бормотнув:

– Да я что… я так, япона мать…

Следователь выглядел так, словно провёл эти дни в кабинете на диване, – тот же мятый костюм, нарукавники, очки с верёвочкой, пенсионерский взгляд из-под очков. Подстаканник с желтоватым чаем. Чернильница. “Так убого решается судьба…” – горько стало на душе у Коки.

– Садитесь. Ну что, надумали? – невозмутимо спросил Пётр Ильич.

– О чём вы? Я ничего не знаю.

– Вообще ничего? Ни про что? – удивился он.

Кока мотнул головой:

– Ничего не знаю. Ни про сумку Нукри, ни что в ней было. Ничего. Таблеток не покупал и не употребляю, можете кровь взять. Гашиш не курю. Выпивший был, спал на скамейке в саду, а что Нукри делал, не ведаю… А он что говорит? – вырвалось само собой.

Пётр Ильич слушал молча. Потом усмешливо-укоризненно сказал:

– Что он говорит, вам знать не надо. А вам самому не стыдно городить такую чепуху? Как же ваша прежняя версия, что вы покурили в садике, опьянели и сообща купили полкило гашиша? Вы что, уже забыли про неё? Так я напомню! – Он потряс листом.

– Да, у меня с головой плохо. Видения бывают. В Москву собирался, в больницу. Всё как в тумане. Вас едва вижу! – Для убедительности Кока пошарил в воздухе рукой, словно слепой.

Пётр Ильич отмахнулся:

– Ага, ёжик в тумане… Уже научили в камере, как в отказ идти? Смотрите, в такую камеру отправлю, что там вас совсем другому обучат! Не делайте из меня дурака! – Пристукнул кулаком по столу так, что зазвенела ложечка в стакане. – Никакой суд вам не поверит, что вы, невинный ангел, сидели в саду, а ваш подельник бегал и покупал – или продавал – наркотики, о которых вы понятия не имеете, хотя ещё позавчера очень даже имели и утверждали, что вас только гашиш и спасает, по первой версии! – Поднял папку и швырнул на стол так, что из неё вылетели листы. – И при задержании почему-то внятно не сказали, что сумка не ваша!

– Я при задержании вообще ничего не говорил. А если и кивнул, то из чувства ложной дружбы… – вспомнил Кока.

Пётр Ильич поморщился, не спеша очистил салфеткой перо, потыкал им в чернильницу.

– Я вижу, с вами каши не сваришь… Последний раз спрашиваю: у кого, где, за сколько приобрели наркотики? Где ваши блатхаты, ширальни, притоны? Барыги, продавцы? Судя по куску, вы купили гашиш не в розницу, а оптом, эту гадость прессуют между жерновами, чтоб удобнее было людей травить: круг – кило, полкруга – полкило… Но у вас есть ещё шанс улучшить свою судьбу! Не проморгайте его! Если дело в таком виде, как есть, уйдёт в суд, – то вам грозит бо-о-льшой срок, придётся присесть на много лет!

– Ничего не знаю. Приехал на курорт. Спал в садике. Мне нужен адвокат.

– Будет тебе адвокат – вот с такой елдой! А вместо Парижа – Гонолупа! – не удержался Пётр Ильич, угрожающе раздвинув руки. – Ну, говори! Этим скостишь пару лет!

– Обойдусь. Суд поверит, что я ни при чём, – твёрдо ответил Кока. – Где доказательства, что я что-то видел, покупал, трогал? Возьмите отпечатки пальцев! Да-да! И рук, и ног! И даже языка! – зло понесло его, но Пётр Ильич негромко приказал:

– Прекратить истерику! Она вам не поможет, как и ваши глупые отговорки! И как только не стыдно всё на друга валить! Перед Нукрей не совестно?

– Правда стыдной не бывает, – отбрехался Кока и решил переметнуться в другую ипостась. – Я больной человек, мне нужен врач, у меня тиннитус…

– Что такое? – насторожился Пётр Ильич. – Что-нибудь заразное?

– Нет. Постоянный шум в ушах.

– Да? И лечится? – вдруг заинтересовался Пётр Ильич. – У меня дочь жалуется, что у неё шум в ушах, иногда даже колокольчики звенят или вода льётся.

– Это от перенапряжения, стресса, от разных вещей, но лекарств нет. Может быть и от психики, и от физики.

Пётр Ильич хмыкнул, помешал ложечкой в стакане. Он словно чего-то ждал. И Кока решил, что пришло время. Жалобным голосом вкрадчиво проблеял:

– Может быть, мы сможем как-нибудь договориться?

Следователь удивлённо поднял брови.

– Мы? Договориться? В каком смысле? Вы хотите предложить мне взятку, как в кино, – сто баранов и холодильник “Розенлев”?

– У нас баранов нет… Бараны тут, в горах, – обидчиво вырвалось у Коки.

Пётр Ильич недобро пожевал губами:

– Тут, значит, бараны, а у вас там ангелы! И вы – самые умные! Ну, раз так, то судить вас будем показательно, с прессой и фото, чтоб другим неповадно было!

Он поискал что-то в бумагах, переложил их из одной папки в другую, отпил глоток чая, спросил между прочим:

– И что вы можете предложить?

– Квартиру продам.

– Да? Прямо с больной бабушкой? – развеселился Пётр Ильич (очевидно, вспомнив слова Коки о том, что обыска в тбилисской квартире делать нельзя, не то бабушка от инфаркта умрёт). – Знаем эти сказки! Нет, мы не сможем договориться! – перешёл он на официальный тон. – А квартира вам понадобится, когда вы лет эдак через семь-восемь из зоны вернётесь. Если, конечно, вернётесь живым и здоровым, а не в инвалидной колясочке! – зловеще уточнил, поблёскивая очками.

Кока понял, что взятка, как и всё остальное, оказалась тупиком. Хотя денег всё равно нет, чего дальше продолжать разговор? Вот одно интересно до жути – как их поймали, кто их сдал? Но разве скажут?

Всё-таки решился спросить.

Пётр Ильич скривился:

– Это вас не касается. Тайна оперработы. Мы почти всё уже знаем, остаётся детали уточнить… Что ж, раз вы не желаете нам помогать, мы тоже не будем вас жалеть. Жалеть можно того, кто осознал свою вину и честно во всём признался. Но вы не раскаиваетесь, а это значит, что и дальше будете анашу туда-сюда возить, а такое безобразие следует пресекать! Завтра вас переведут в тюрьму. Если в вашем деле что-нибудь изменится, я вас вызову. Хотя, как я вижу, вы от улучшения своей судьбы отказываетесь…

Кока, понимая, что дело идёт к концу, вдруг всполошился:

– Вы не писали протокол! Вы записали мои показания?

Пётр Ильич зло блеснул очками.

– Вашу ложь про “ничего не знаю”? Пока нет. Зачем? Вот посидите в тюрьме пару-тройку месячишек, подумаете, тогда, надеюсь, поумнее и посговорчивее будете! Тогда и новые показания написать несложно. В том случае, если вы согласитесь на сотрудничество… – уточнил он.

– Я требую адвоката! – выкрикнул в отчаянии Кока.

– Адвоката? – язвительно повторил Пётр Ильич. – Ох, не навредил бы он вам вконец! Как? А очень просто. Судьи их о-очень не любят. Чем лучше адвокат, тем больше его судьи не любят.

– Но кто-то же должен мне помочь? Я же не маньяк или садист-убийца, соски у трупов не откусываю?! – растерялся Кока. – Что мне делать? Домой звонить не даёте, назначаете там обыск… Кстати, есть результаты?

– Пока нет, – сухо ответил Пётр Ильич и не преминул напомнить: – Но сами знаете, если хорошенько поискать, то всюду можно обнаружить всё… И если у вас в квартире найдут хоть грамм гашиша, это будет неопровержимым доказательством, что гашиш вы привезли из Тбилиси сюда на продажу.

– Какая продажа? Всё для себя! – беспомощно вякнул Кока, отчего Пётр Ильич расплылся в злобной, кривой, мерзкой ухмылке:

– Вот видите! “Для себя”! А только что говорили – ничего не помню, ничего не знаю, ничего никому не скажу! Ну, раз не хотите по-хорошему, будем делать по-плохому. Это я вам обещаю, честное пионерское! – Он с издёвкой салютнул правой рукой, а левой нажал кнопку звонка и дал указание Семёнычу подготовить джигита к отправке в СИЗО.

Когда шаркали по коридору, Кока опасливо спросил:

– А чего меня готовить?

– Да базарит без дела, – буркнул Семёныч (он был все ещё не в духе, без обычного перегара). – У тебя барахлишка ж нет? Сумка в вещдоках останется, покуда дело не закроют.

– А когда закроют? – Кока уже догадался, что в застенках надо всюду собирать по крупицам сведения обо всём – может пригодиться.

Старый лейтенант шмыгнул носом:

– А хто ж его знает? Кого через месяц на суд волокут, кого – через год судют. Чего хотят – того и рядят, япона мать! Ты, это… Завтра готов будь. Как воронок придёт, разбужу.

В камере Черняшка курил “Мальборо”.

– Ну, чего следак?

– Сказал, завтра в тюрьму. Грозил, что в плохую камеру посадит.

Черняшка беззаботно махнул сигаретой:

– Забей! Они всем это талдычат! Да и нет в “Белом лебеде” сейчас пресс-хат с махновцами. А если почки отбить захотят, то отволокут в “круглую”, где стены из ваты, и отхуячат по полной, в круг. Да и прав не имеют первоходку ни с того ни с сего в пресс-хату кидать. Если вертухаям и начальству не дерзить, не надоедать, жалобы не писать, сокамерников не трогать, то и тебя не тронут. Когда воронок? Завтра? Ну да, они тут, в КПЗ, долго не держат, а потом будут из тюрьмы на допросы и очняки дёргать… Ничего, Мазила, не робей! На тюрьме тоже жизнь идёт! И люди такие же, как мы с тобой! Тебя наверняка сперва на спецы кинут, это малые камеры, там обязательно один – наседка. Как узнать? А просто: тот, кто тебя больше всего будет донимать вопросами, советы давать пойти в сознанку, чистуху писать! Кто о твоём деле большой интерес показывать станет! Кто зажиточно жирует, с диетой, передачами, больничкой, лекарствами – наседка! – уверенно сказал Черняшка, но добавил: – А может, без спецов сразу в общую кинут…

– Сколько человек в общей?

– Сколько набьют, столько и будет. Когда я последний раз в “Белом лебеде” присел, нас тридцать пять рыл было на восемнадцать шконок.

– По двое, что ли, спали?

– Шконки сдвинули в ряд, общие нары вышли. Ну да, в теснотах спали, по сигналу поворачивались. Как? А с бока на бок. Узнаешь.

Кока сказал, что предлагал следаку деньги, но тот отказался, хотя и спросил, как бы в шутку, сколько можете предложить. Черняшка повёл быстрыми глазами.

– Ну, я ж говорил – коммуняка, а они все мутнари. А может, и цену набивает! Эти коммуняки тоже разные. Кто с головой – бабки делает, кто с чугуном вместо котелка – хлебалом щёлкает. Брат моей бабы парторгом какого-то хрен знает института был. Как началась эта замануха с перестройкой, они институт мухой приватизировали и на три фирмы, между парторгом, бухгалтером и директором, раздербанили. Теперь нефть гонят, лаки-краски, запчасти, и в ус не дуют! Ну, это богатеи… Нам-то что делать?.. Бабла, значит, нет?.. Тогда сидеть придётся. Ты молодой, крепкий, наркотой ещё не сильно траченый, как задроты шировые, их ещё увидишь на зоне: дрожат, тощие, за кайф мать родную продадут! Со мной сидел один, мать довёл до самоубийства, а в день её похорон не на кладбище, а на стрелку припёрся, у всех просил: “Дайте ширнуться, сейчас мать мою хоронят!” Так его все отгоняли, как пса шелудивого, а в оконцовке отбуцкали как следует… – И уверенно заключил: – Денег потом надо давать начальникам, чтобы в хорошую зону определили, в воровскую, где тихо и порядок, а не в сучью красную, где бардак…

– Почему бардак?

Черняшка возбудился, закурил сигарету.

– В красной зоне беспредел – закон! Человека, если пахать отказывается, могут опетушить, отхарить, в чмошника превратить, насильно тату-точек на лицо понаставить, а это – на всю жизнь! Будешь с синей точкой под глазом или на ухе, как последний пидор, бегать – каково? Друг на друга стучат. К куму шныряют, доносят. Одно слово – сучья зона! Хуже – только малолетка. Почему? Да малые все, ума нет, друг перед другом понтуются, кто ворее. Когда меня с малолетки подняли на взросляк, я как в санаторию попал. Никто не шумит, не ругается… Ты улыбайся пореже… – вдруг перескочил он. – У нас чем вид суровее, тем лучше. И в тюрьме, и в жизни. Это вы там в амстердамах привыкли улыбаться да извиняться, а здесь, брат, другие понятия. Если кто лыбится – или идиот, или пидор, надрать ему харю, чтоб не лыбился!.. Но и киллера из себя строить не след – раскусят в два счёта, засмеяют, а то и опустят… А в Голландии тюрьмы есть?

Кока вздохнул:

– Конечно. Я по телевизору видел. Камера – комната метров двадцать на двоих. Туалет, душ. Как номер в гостинице, только с решёткой на окне. Телевизор, тостеры всякие, кофе, чаи такие, чаи сякие. Работать никого не заставляют. Хочешь – лежи, телевизор смотри, или читай – библиотека большая. Или рисуй. Или готовь на кухне торты и шницели. Или играй в пинг-понг, качайся в спортзале, учись – педагоги из школ и институтов приходят, помогают получить образование.

– Не может быть! – открыл рот Черняшка. – Неужели?

– Может! Сам видел документалку.

Черняшка вскочил на нарах:

– Всё! Решено! Еду в Голландию, как откинусь! Пойду в магазины траву покупать и по бабам ходить! А если залечу – здоровье подправлю и научусь чему-нибудь, кроме цап-царапа! Там китаечки или монголочки есть? Таких люблю, маленьких, вёртких…

– Всякие есть. На любой вкус и бумажник, как и всё на Западе.

Черняшка с неподдельным интересом спросил:

– Как это они, суки-бляди, так всё построили, что у них всё хорошо, как у людей, а у нас всё хреново, вечно через пень-колоду, как у не́люди?

Коку это интересовало мало, но он всё-таки отозвался:

– Перестройка же была… Может, лучше станет… – Но Черняшка уверенно усмехнулся:

– Узришь ты в тюряге перестройку! Как же! Как был острог, так и будет! Какой на хрен пинг-понг? В день выводят на часок в пустой базок – вот и все твои пинг-понги! А так целый день взаперти. Раз в месяц передача. В посылке что можно? Чай, сигареты, масло топлёное, сало, колбасу копчёную, лук-чеснок, печенья, пряники, сухари, сушки…

Подавленные голодным видением всего этого богатства, оба умолкли – на ужин не смогли съесть кашу, политую горьким постным маслом, и теперь пытались унять урчащие желудки. Но Кока не поленился спросить:

– А кайф в передаче передавать удаётся?

– В подгоне? Нет, риск. Лучше в польском кошельке… Ну, в манде на свиданку пронести наркоту, деньги, ещё что, к бабе в дыру много лезет, куда больше, чем пидору в задницу…

Помолчали. Мысли затягивали Коку в лавину страха. Лавина не давала дышать и несла его всё дальше, к неизвестному обрыву… И чудился Пётр Ильич в очках с верёвочкой… И цепкие руки белобрысых оперативников… И гулкие голоса из-за двери… Шаги… Перебранка… Чей-то заунывный вой словно с того света… Рядом сопит Черняшка… А завтра – тюрьма… Как быстро всё произошло! Только недавно бабушка читала стихи Лермонтова – и вот, пожалуйста, управление МВД на Лермонтовском разъезде. Конечная точка прежней жизни. Начало страшной… И слепящий свет лампы… И гудящая боль в голове… И голова – словно под каменной шапкой, надетой на него его злобным фатумом…

Ворочаясь на настиле, Кока вдруг вспомнил про кропалик.

– Хочешь план курнуть?

Черняшка быстро поднял голову, ошарашенно переспросил:

– Чего? Курнуть? Дурь? У тебя есть? Откуда?

– В пистончике кропаль завалялся, с четверть горошины. Кури, я его видеть не могу! – Отдал дурь, которая тут же была заделана в сигарету и выкурена Черняшкой, поддакнувшим: правильно, с дурью надо завязывать, от неё башка пухнет и мозги сохнут.

– Вот ханка – это другое дело! Мы, малы́е, под Ростовом на колхозных полях, где могли, мак сеяли, растили, собирали, кокнар варили. Ух, и крепкий был! Вот меня тогда и прозвали Черняшкой. Ну, от кликухи не отмажешься. Мазила – ничего, хуже бывает. Хорошо, что у тебя вообще погремуха есть – значит, с блатными тёрся, васьвасился.

– Как не тёрся? В Тбилиси каждая покупка кайфа – это тёрки с блатными. И с ворами ширялся, и с бандитами, и с профессорами…

– Ну и хорошо. Значит, сечёшь кое-что. – Черняшке после кропаля явно нравилось учить первохода тюремным азам. – Бороду не брей. Раньше не разрешали, теперь можно. Зайдёшь в камеру, скажи: “Мир в хату”. Спроси, кто смотрящий, где есть место матрас положить. Ну, а дальше – по ходу, что и как. Не быкуй, не то можно на буйвола нарваться… К землякам прибейся. И смотри – на очко не ходи, если люди хавают. Терпи, пока занавески на “телевизоре”… ну, на полках, не закроют. Тогда можно. Если ты к людям с уважением, то и они к тебе тоже. А нет – не обессудь, ответка сразу прилетит! Я вот хотел спросить, а в Амстердаме трамваи и автобусы есть? – опять перескочил он на свою мечту. – Как там, давка есть? Работать можно? Своих щипачей много? Да уж будут, куда денутся! – ответил сам себе.

Говорил мирным спокойным голосом, и это спокойствие невольно передавалось Коке. “Человек пять раз сидел – и ничего, жив и очень даже бодр… И в тюрьму стремится, как домой… Значит, не так уж страшно, выжить можно…” – утешал он себя, однако эти доводы не могли отвалить сизифов камень с души, перебить тоску – непереставимую, беспросветную, тяжкую, жгучую, горючую, горькую…

Но интересно: как ни болтлив Черняшка, он о своём деле ничего не говорит. Только раз обмолвился с досадой, что щипачам нечего “яшкаться” с домушниками. “У тех свои повадки, а у нас – свои… Я чистодел, а они… – И перевёл разговор: – Ты откель так хорошо по-русски шпаришь?” На что получил ответ: “Бабушка учила. Во дворе говорил, в районе, книги, кино, телевизор, радио. У нас все говорят. И раньше, при царях, говорили”.

Ещё Черняшка не знал, что такое “Николоз” (услышал, когда Семёныч крикнул), потом понял:

– А, Николай. Значит, Коля. – Что вызвало щемящий укол памяти: как шутил дядя Родион, “ты не Кока-раскока, ты Ника – победитель!”… Да уж, победитель!.. По своей глупости сам себя победил, на обе лопатки уложил!

– Свет проклятый! Глаза от него горят! – ругнулся он в сердцах, не в силах забыться хоть во сне от ужаса, творимого с ним неизвестным Нечто, что окрысилось на него давно, всерьёз и надолго.

– А мы его сейчас того, ликвидируем! – И Черняшка, встав на нары, точным плевком со второго раза угодил в лампу, отчего та с треском разорвалась. – Мистер Тьма пожаловал!

Наступила вожделенная темнота. Кока сбросил ботинки, укутал ноги курткой и затих, как та курица, которую он собирался резать в подворотне.

Мучением были мысли о родных. У мамы – больное сердце, ей нельзя волноваться… А бабушка?.. С ней наверняка случился инфаркт, если приходили менты с обыском. Сказали ли они, что с ним и где сидит?..

Сам он какой уж день зубы не чистит, не моется по-человечески!.. От него по́том несёт. Одежда пропахла псиной. Всё вокруг мерзкое, грязное, склизкое… Мистер Тьма властно пожаловал в его жизнь!

Потом на ум пришёл дядя Ларик. Может быть, он что-нибудь может сделать? Но что? Здесь Россия, не Грузия. У дяди здесь друзей и знакомых нет. Да и что можно сделать без денег, которых нет? У бабушки пенсия десять долларов, мама Этери и отчим-француз живут от зарплаты до зарплаты, да ещё кредит за квартирку выплачивают. У отца Ивлиана тоже вряд ли что-нибудь будет – он и бабник, и игрок, а это требует денег. В общем, пролёт, голяк, голый вассер!

Вдобавок к душевной тоске мучил простой голод. В животе урчало и переливалось, а Коке представлялось тёплое раннее утро в Сололаки. Занавески колышутся под тёплым ветерком, отчего солнце суетливо снуёт по галерее, кропит её золотыми пятнами. Бабушка готовит внука к школе. Белая, ещё тёплая от глажки рубашка. Шёлк пионерского галстука. Серая форма. Но сначала святое – завтрак: яичница с помидорами, чай с оладьями и свежими французскими булочками, за которыми бабушка посылала сопливого соседского мальчишку – турка-месхетинца Назыма, вечно без дела торчащего во дворе.

Иногда, когда Назыма во дворе не было, Кока сам бежал на Лермонтовскую, в магазинчик на углу, где грузчики к тому времени обычно сгружали лотки с булками, хрустящим серым хлебом, овальным “греческим”, брусками чёрного. Если не полениться пробежать ещё сто метров, то на Махарадзе в пурне[176] можно взять горячий королевский шотис-пури. Но завтрак ждёт, поэтому надо спешить домой, а по пути не забыть поглазеть на драку уличного пса Муры с дворовым котом Шошотом, послушать перебранку дворничих, что шаркают мётлами и переругиваются птичьими звуками, полюбоваться на сапожника Рубена Спартаковича – тот иногда надирается с раннего утра, бродит по улицам, держась за стены и выкрикивая ругательства, а дома колотит жену, поминая не полученное тридцать лет назад приданое и проклиная суку-тёщу, что отсудила у него полквартиры.

Да, самыми вкусными были горячие французские булочки: они так смачно хрустели с маслом и куском терпкого гуда-сыра!.. А мцхетские пирожки чем хуже?.. Тоже очень хороши… Но с хинкали от Баграта не сравнятся!.. Хотя чебуреки за Оперой тоже знатные: золотистые, тонкие, хрусткие, с вкусным соком, отлично идут под чачу… А ещё лучше под неё идут шашлыки, что жарит в павильоне на Дигомской дороге старый Губаз из своих родных поросят – он их растил, знал по именам и обязательно сообщал (хотя посетители просили не портить им аппетита этими подробностями):

– Берите! Прошу! Это Додо, жирненький, очень хитрый был, от мамы не отходил, больше всех молока сосал!

– Вот и дососался! – шутили в ответ, принимаясь за душистое, пряное, острое мясо с маринованным луком и домашним сацебели… А наваристый пити на станции Пойлы, мечта детства?.. А бабушкины котлеты?.. За жареной корейкой с луком и картошкой ездили в столовую при 31-м заводе, у входа всегда торчат машины, всем известно об этой вкусной корейке!.. А острые сосиски “Иверия” с убойной горчицей и горячим лавашем в ангаре на набережной?.. Кебабы с гранатом и сладким луком в закусочной возле Дома профсоюзов?.. В крайнем случае и аджарские хачапури в подвальчике под “Водами Лагидзе” сойдут… Даже холодец бы съел, несмотря на его дрожащую сущность!.. Где всё это?.. Было ли вообще?.. Будет ли?..

Очнулся Кока от чего-то влажного на лице. Ощупал себя. От голода растеклась слюна по подбородку, а по щекам – слёзы…

Прислушался. Пока он мечтал о шашлыках, Черняшка в темноте продолжал рассказывать бесконечную историю о том, как однажды целую ночь в сарае у барыги выпаривал ведро воды, в которое сунул пузырёк с кипящей ханкой, чтобы его охладить, а пузырь возьми и лопни! Но под утро, когда жидкости в ведре осталось совсем мало, не выдержал, набрал в шприц слишком много, отчего поршень вывалился, и злосчастное зелье ушло в землю…

– Я чуть не охренел! Прикинь – целую ночь выпаривать ведро воды до пары кубов – и потерять! Я так заорал, что барыга проснулся и дал мне горсть кокнара!

29. Тюрьмама

Утром, до завтрака, дверь загрохотала.

– Подъём! Воронок прибыл! Готовсь, босота! – кричал Семёныч.

Кока обречённо сидел у стены с пустой чугунной головой. Ночью заснуть так и не смог, сейчас, глядя в пол, вяло клевал носом. Осоловелая апатия овладела его чугунной головой. В грязной одежде, пропахший камерной вонью, он тусклым глазом смотрел в пол.

Черняшка сел на нарах.

– Даже чутарик не покемарил? Страшно? Ничего! В тюрьмаме тоже жизнь. Я уж тебе говорил, своих держись – они в обиду не дадут, помогут откусаться, если что мутно пойдёт… С кайфом умеешь возиться? Ну, варить черняшку, мастырки заделывать? Химичить?

– Могу.

– Вот. К вору прибейся, ему помогай. И ещё вот что: больно ты вежливый, часто не благодари… И улыбайся поменьше – таких не любят, – напомнил Черняшка (а у Коки в голове всплыли слова Сатаны в пивбаре: “Не спасибкай”).

Мозг с трудом начинал шевелиться. Но дальше вопроса-обрыва, что его ждёт тюрьма, мысли не забирались.

Дверь лязгнула. Офицер по листу произнёс:

– Гамрекели! Николоз!

– Я!

– Попова свинья! Статья?

– Кажется, 224…

Офицер усмехнулся:

– Если кажется, креститься надо. На выход, с вещами!

Кока кивнул Черняшке:

– Пока!

– Удачи! Может, свидимся на тюрьме!

На него надели жгуче-холодные тяжёлые наручники. Офицер зашагал впереди, двое солдат с автоматами вывели Коку из решётчатой двери КПЗ мимо Семёныча, шепнувшего:

– Держись, паря!

На миг увидел людей на лестнице, яркую одежду, синие формы… Но погнали толчками в спину:

– Быстрей, зверюга!

Возле управления – воронок с открытой дверцей. Рядом – другой офицер и солдат с автоматом.

– Стоять!

Офицеры что-то быстро сверили по бумагам, вполголоса посоветовались, решили:

– Полезай в “конверт”! – и тычком загнали Коку в воронок, а там – в железный глухой ящик с полметра.

Захлопнули дверцы.

Сколько он сидел в гулкой темноте, в железном холоде и ржавом запахе в наручниках, резавших запястья, неизвестно. Он словно окаменел, хоть и слышал приказы снаружи, топот, ругань конвоя – кого-то буйного вталкивали в воронок.

Лязгнула решётка, буйный орал:

– Чтоб вы сдохли, падлы сучьи!

Кока стал внимательно прислушиваться. Пару раз негромко спросил:

– Нукри, ты здесь? – Но ответом был звонкий удар по дверце:

– Хавальник завалил, не то отхватишь!

Они всё стояли. Он окоченел. Металлический запах железа был остёр. Буйный в голос ворчал, что у него украли курево. Солдаты шикали в ответ, чтоб он заткнулся, не то они живо ему язык в задницу засунут!

Наконец всех погрузили, захлопнули и заперли двери. Завели мотор, и воронок пошёл трястись по улицам.

Ехали быстро. На поворотах Коку заносило на стенку “конверта”, обитую алюминием с острыми дырами, что впивались в тело, – трудно удерживать равновесие со скованными руками. Вспомнился рассказ бабушки об инквизиции, которая сажала людей в шкаф, где были дверцы с шипами вовнутрь, – после закрытия этих дверц от человека оставался кровавый фарш…

Остановка. Железный, долгий, протяжный, как вой волков, лязг.

“Ворота!” – понял Кока.

Опять топот ног, скрежеты, грохоты, окрик офицера:

– Из “конверта” последним веди – большая статья! (Это о нём.)

Слышно, как выводят буйного, – тот опять брыкался и крыл матом солдат, пока не прозвучали чавкающие удары – один, второй, третий, и ругань смолкла. Ещё выводили кого-то…

Наконец отворилась дверца:

– Вышел! Быстрее!

Вылезая по откидной лесенке, щурясь от внезапного света, успел заметить, что воронок стоит во дворике, а вокруг, всюду, – белые стены с колючей проволокой по верхам, башенки с автоматчиками.

Кока прошёл мимо караульных с собакой – овчарка не шелохнулась, только посмотрела на него укоризненно и смущённо отвела взгляд.

Один из солдат указал на лесенку, ведущую в здание с окнами в решётках:

– Туда! Быстрее! – взял у офицера папку и отправился вслед за Кокой, подгоняя его тычками автомата в спину.

У дверей солдат снял с Коки наручники. Растирая затёкшие, горевшие запястья, Кока вошёл в помещение, похожее на ресепшен в дешёвой гостинице. Стойка, шкафчики с отделениями. За стойкой – два офицера мирного канцелярского вида. Что-то перекладывают в бумагах.

Один взял у солдата папку, отпустил его:

– Свободен! – И начал просматривать папку. – Фамилия! Статья!

– Николоз Гамрекели, статья 224, часть первая. – Он уже знал, как отвечать.

– Николоза себе оставь. Фамилия и статья – и всё. Год рождения?

– Тысяча девятьсот шестьдесят шестой.

Уточнив ещё кое-что по мелочи, кивнул другому офицеру:

– Отправь этого Гамадрила до шмона в пятый отстойник.

Отстойник оказался немногим больше “конверта”. Узкая скамья – ни сесть, ни лечь, только присесть. Изнутри стены, как в воронке, обиты алюминием с острыми дырами наружу, прислониться невозможно.

Кока сел на холодный пол. Уронил голову. Тянуло закрыть глаза и никогда не открывать… А как же весенний Сололаки?.. Крики мацонщика?.. Шум двора?.. Перекличка соседей?.. Запах сирени, чьи упругие головки касались Кокиных окон, наполняя дом волшебным запахом?..

Он сидел, окоченев, одеревенев, пока толстый надзиратель не отворил глухую дверь:

– Вперёд! Вылазь! – и завёл Коку в комнату с голыми стенами.

Решётки на серых от грязи окнах. Яркие лампы освещали мелкий сор по углам. Какой-то белый шкаф. Посреди комнаты – цинковый морговский стол. У стола – высокий худой надзиратель в чёрной форме, рядом второй – пониже и потолще. Из-за слишком яркого света лиц не разобрать.

– Одежду снять! Всю!

Повиновался.

– Встать к стене! Ноги на ширину плеч! Присесть! Пусто!

– Да что пусто, Харя? Ты полезь, проверь! Пусто ему! – заворчал толстяк, но худой Харя зло отозвался:

– Перчаток нет, кончились… Сам лезь, если надо… Давай одевайся! – кинул Коке одежду, которую до этого основательно прощупал толстяк, названный Харей “Сало”.

Ничего не обнаружив в карманах, сделали какие-то пометки в карте, и толстяк Сало приказал:

– Теперь фото!

Кока поволокся в угол к фотоаппарату на треноге. Встал возле шкалы роста. Харя щёлкнул его в фас и профиль, заставив держать в руках чёрную дощечку с фамилией и статьёй. Стал диктовать Салу:

– Так… Рост, пиши – 187… Здоровый бугай… Волосы, пиши, чёрные… Борода чёрная… Глаза… зеленоватые, что ли… Или сероватые, хрен разберёт… Нос кавказский, как у всех зверей… Особых примет не видно. Наколок нет? Кликух нет? Вещей нет? Давай теперь на отпечатки! Поиграй на пианине! – указал дручком на белый шкафчик, где Сало, покончив с записью, ловко и споро смазал валиком кончики Кокиных пальцев, приложил каждый к листу, кивнул на стопку рваной газетной бумаги:

– Оботри!

Кока попытался очистить пальцы от въедливой краски, но вышло ещё хуже: газетные обрывки больше пачкали, чем счищали.

– Теперь куда?

– Куда надо! Тебе понравится! – расплылся Сало в улыбке и повёл Коку из комнаты на лестницу, всю в решётках, мимо плаката:

“на территории сизо держать руки за спиной”

На лестнице Сало спросил в спину:

– Бабло есть? Нет? Скажи мамане, пусть пришлёт.

– Как? Куда?

– А просто – мне домой принесёт, адрес дам, а я тебе передам. Будешь жировать за милую душу!

Коке послышалось “шировать”. Он переспросил:

– Шировать? – Что вызвало смешки Сала:

– Если бабла до хрена, то и шировать можно, и пировать, и баб притаранить не проблема! – От него разило табаком и пивом, дручком он толкал Коку, как лошадь, то в один бок, то в другой: – Направо! Налево! Стоять!

Эти мирные и понятные разговоры как-то обнадёжили Коку, однако хаоса в голове унять не могли.

Дежурный впустил их на первый этаж, где висел плакат:

“примерное поведение ускорит твоё освобождение”

Они шли по коридору, провонявшему дешёвой едой, запахом нечистых человеческих тел и хлоркой. И Кока вдруг услышал тюрьму: из-за железных дверей доносились вскрики, смех, щелчки нард, обрывки голосов. Там шла неведомая и пугающая тайная жизнь – другая, скрытая, своя, особая! И в ней надо быть тем, кто ты есть, не выделываться, а всяких чмо, если товарить – только ногами, “на крайняк – табуретом по башке”, как учил Черняшка…

Сзади раздался звонкий стук ключей о решётку, перекличка:

– Веду пятую!

– Принял!

Сало засуетился:

– Мордой в стену! Живо!

Не успев ничего увидеть, стоя спиной, Кока услышал топот многих ног, звук шагов, жужжание, шуршание, как будто за спиной проползает большая змея… “Камеру проводят мимо!” – понял.

Переждав, дошли до конца коридора и спустились по другой лестнице в подвальный этаж. Пахнуло холодом, сыростью, хлоркой – этот запах Кока, несмотря на шок, сразу узнал: такой же тяжёлый дух стоял в подвалах КПЗ, куда он угодил первокурсником на свои первые пятнадцать суток…

Вот дверь с надписью масляной краской “КАРАНТИН”.

– Стоять! Сюда!

В глазах зарябило. Камера большая, потолок высок. Двухъярусные нары. Человек десять – пятнадцать. Стола нет. Воздух сиз от дыма – курят. Окно наполовину скрыто землёй – подвал. Как учили, Кока сказал:

– Мир в хату!

Отозвались:

– И тебе туда же!

– Входи, коли идти больше некуда!

– Первоходка стопро!

– Кто смотрящий? – спросил Кока.

– Чего? – засмеялся круглолицый конопатый парень с верхнего яруса. – Тут руля нет. Вольница! Лягай, где место есть!

Кока прошёл вдоль нар (на нижних трое играли в карты, другие смотрели) к окну. Сел около пожилого опрятного человека – тот читал обрывок газеты. Поднял глаза на Коку:

– Садись. Тут свободно. Здесь нет смотрящих. Это карантин. В бане вымоют, одежду прожарят – и по камерам разгонят. Первый раз? Я тоже, – вздохнул он и закашлялся. – Дышать не могу от дыма, лёгкие слабые, астма. Меня дядя Абдул зовут!

– Кока… Мазила.

Огляделся. Справа от двери – умывальник в пятнах ржавчины. В другом углу – параша-очко за железной метровой загородкой. Никто к нему, Коке, не обращался, ни о чём не спрашивал. Между собой тоже почти не говорили: кто-то спал, кто-то курил около зарешёченного окна, кто-то продолжал играть в карты. Слышалось:

– А мы с бубей! Опять с ебубей!

– И чего? Вот кресты против ебубей!

Разный люд. В основном молодые, но есть и в возрасте: древний старец в вязаной шапочке лежит недалеко, дядя Абдул копошится рядом, никак не может уложить на голых нарах доски-подушки. Человейник, как говорила бабушка.

Кока лёг и затих. Хотел было спросить – если ли кто из Грузии? – хотя не похоже. Да и надо ли? Тут карантин, разные люди. Кто знает, на кого нарвёшься? Но он всё-таки негромко спросил по-грузински, есть ли кто-нибудь из Грузии, не получил ответа, только Абдул поинтересовался, на каком языке Кока говорил. Тот ответил, а про себя подумал: “Меньше говори, больше слушай и молчи, как учили. Длинный язык – короткая жизнь…”

Прошло несколько часов. Он лежал с закрытыми глазами, слушал вскрики игроков, мелкую грызню:

– Куда, бля, с валета? А это что, не дама, а хрен собачий?

– Я так и знал! У меня чуйка козырная!

– Да уж, нет добра без худа!

– Твои мутки, хипешило!

Иногда просачивались разговоры со второго яруса:

– Он его ухайдакал и свой тухлый двадцарик получил… Ему на хвост сели, когда он зачем-то вернулся в ту хату, где убил.

– На хера вернулся?

– Поди узнай! Ходил, жалом водил, чего-то искал – соседи увидели, стукнули в мусарню, а те уже его за жабры выцепили… Говорит, на зоне неделю в карцере голым держали, а ночами холодно, яйца как бубенцы – аж звенят!

К вечеру, устав молчать, разговорился с дядей Абдулом. Тот не спеша рассказал свою историю. Закончил техникум в Пятигорске, работал счетоводом в колхозе в Балкарии, а потом, когда колхозы прихлопнули, их председатель умудрился продать всё имущество и уйти за рубеж с большим кушем, а отвечать теперь ему, счетоводу, – на документах якобы его подписи.

– Крупный размер шьют. До расстрела. А я этих денег в глаза не видел. И ничего не подписывал. Всё липа! Меня крайним делают! Кирдык мне!

Узнав, что Кока влип за анашу, поморщился:

– Как можно за отраву сидеть? У нас в Балкарии конопля прямо за околицей растёт. А тут, в Пятигорске, чего? Тут полей нет, всё привозное, перепродают втридорога…

– Мне до десяти светит! – печально произнёс Кока.

– А мне – до расстрела, – вздохнул Абдул. – Говорят, новый кодекс готовят, смертную казнь пожизненным заменят, вот бы… – А у Коки в голове пронеслось, что его дело по сравнению с расстрельным делом Абдула – ещё лёгкое…

– И как так жить? – вырвалось у него.

– Так и живи. А что делать? Другой жизни нет. Эту живи, пока не сожрут. Надеяться надо – что ещё? Может, расстрел не дадут… – опять вздохнул дядя Абдул. – А твоё дело… Мой дед и прадед сами коноплю выращивали и курили. Нам пить запрещено, вот они и курили. Это разве дело – за дурь сажать, жизнь портить? Ничего, Бог их накажет… Бог не Микишка, у него своя книжка!..

– Эй, завязывайте базар! Дрыхать не даёте! – заворочался кто-то сверху, и Кока решил оборвать тему – “хоть счетовод и не похож на наседку, лучше меньше болтать”.

Он лежал в темноте первого дня в тюрьме. Никто им не интересовался, не трогал, не приставал. Надзорщики все, видно, блатные, за деньги что хочешь сделают, что понятно: если на свободе такая сосаловка, то что в тюрьме должно быть?!

Вечером принесли кашу, но без соли Кока не смог её съесть. Хуже, что в камере не продохнуть: все курят, а окно наполовину скрыто землёй. И на параше постоянно кто-то корячится.

Что делать с туалетом? Малую нужду он справлял успешно, но остальное? Параша – дыра в полу со шлангом – здесь же, прямо в углу камеры, значит, надо ждать, пока камера стихнет. Но люди, належавшись за день, не могли заснуть на голом дереве. То один, то другой вставали к параше, журчали и шуршали там, потом стихало. Кто-то вскрикивал во сне. Кто-то вставал к окну – курить. Кто-то сонно огрызался на соседа, раскинувшего невпопад руки или ноги. Дядя Адбул бормотал слова неизвестного языка. Лампа горела ярко, иногда потрескивая и снижая накал, но продолжая равнодушно, тупо-безразлично освещать камеру и груду серо-тёмных тел.

Подложив под голову куртку, порядком озябнув, лежал в полудрёме.

На ум опять пришла камера в тбилисском КПЗ, где он сидел на сутках. Пятнадцать суток!.. Учил же тогда татарин Хамса: отраву на себе нести, в чемоданы и сумки не пихать, не мельтешить на виду у всех, – а они что?.. Кока с тяжёлого похмелья, Нукри обдолбан. И крутились в таком виде на автовокзале, стрелки там назначали, – а кто не знает, что на вокзалах, станциях и аэропортах – главные ментовские са́дки?! Видел же Кока своими глазами, как в забегаловке во время скандала невзрачный парень оказался тихариком, – а ведь до хипежа пил пиво и поглядывал вокруг, одетый как работяга. Да, наверняка их так и выследили!.. Заметили, что к ним трижды таскался этот стрёмный Рыба – за версту видно, что наркодяга, ходячий обморок в беспробудном кайфе. С Айшей там же, на автостанции, на скамейках встречались, странный пакет от неё получили. Вот менты и сели на хвост…

Опять стал вспоминать свою первую отсидку. Философа Зазу, повара-рачинца Лори, покойного Хамсу. Тогда сидеть было не в тягость – все знали, что это приключение на две недели. И каждый день родные приносили по графику передачи, так что на обед они ели то плов с бараниной, то хашламу, то жареную индюшку. Менты – сговорчивые, алчные, добрые – за деньги делали, что велят. Пару раз передавали грелки с коньяком, который хорошо пился под рачинскую ветчину, присланную дедушкой из деревни внуку-шалопаю Лори. О, ветчина-лори была великолепна!..

Всплыл вечер перед выходом из КПЗ. Дедушка присовокупил к лори домашнюю особую горчицу с мёдом, и они всей камерой уплетали ветчину с прожилками доброго сала, заедая свежим хрустящим хлебом с гуда-сыром и зеленью.

Да, тогда был первый звонок – судьба показала ему тюрьму, а он не понял, пропустил мимо ушей. И вот итог.

Рано утром загрохотал ключ по двери.

– Подъём! Строиться!

Все нехотя заворочались, поспрыгивали с нар. Выстроились в неровный тёмный ряд. Зевали и потягивались, пока гремела дверь, входил офицер, аккуратный, как в кино, читал список сидельцев. Все были на месте. Офицер козырнул и ушёл чётким шагом, а надзиратель Око (вместо одного глаза – серое бельмо) подмигнул здоровым глазом ему в спину – дескать, видали такого?

– И что дальше? – спросил Кока у дяди Абдула.

– В баню поволокут. Одежду прожарят, испортят. Видишь, расплавились в прожарке, когда меня в прошлый раз на следствие вывозили, – показал причудливо оплавленные пуговицы своей рубахи.

– Красивые! Такие в бутиках продаются! – пошутил Кока.

Абдул не знал, что такое бутик. Кока объяснил:

– Это магазины для богатых. Если нормальные штаны стоят пятьдесят долларов, то в бутике они будут стоить пятьсот.

– Те же самые? – уточнил дядя Абдул.

– Может, и те же, правду никто не знает.

– А зачем покупать за пятьсот, если можно купить за пятьдесят? – не понимал счетовод.

– Престиж. Марка. Фирма. Им же денег девать некуда, вот они и хотят друг друга перещеголять: у кого штаны дороже, бриллианты чище и яхта больше. Что ещё с деньгами делать, как не безделушки покупать?

– Э, проклятые деньги!.. Главное, чтоб дома, в семье, еда и тепло были, а за пятьсот долларов пусть дураки штаны покупают! Ох, спина болит! Радикулит! Скорей бы в камеру!

А Кока (отметив, что и Черняшка, и дядя Абдул спешат в камеру) невзначай поинтересовался:

– В камере лучше?

Абдул развёл руками:

– Конечно! Тут что? Ничего! А там всё есть. Знаешь, где что лежит, где кто. Матрас есть, подушка. Твоя ложка-плошка. Если пупкарям… ну, вертухаям бабки давать, всё будет!

– Что будет? Много давать?

Абдул уклончиво ответил:

– Не знаю. За меня жена на воле расплачивается. Прямо вертухаю домой деньги носит. – А Кока вспомнил сходное предложение Сала. “Это у них, видно, так принято – на дом деньги носить!”

– И что за деньги можно получить?

Абдул принялся растирать загривок:

– Ну, мне стали диетический стол давать. На больничку клали несколько раз, по неделе отдыхал в чистой постели, на медсестру смотрел – здесь же живой женский пол не увидишь, только бумажный, для сеансов… ну, порножурналы… Ох, радикулит замучил! От дыма задыхаюсь, астма! А на прогулку не повели из-за бани!

От этого человеческого разговора Кока немного успокоился. У арабов в Париже есть хорошая пословица: “Человек – лекарство человека”. Вот Абдул – его лекарство! Человеку расстрел светит, а он пытается зубы чистить! И вокруг все нормальны на вид, а не какие-то бугаи-бизоны с тату на бритых бошках. “Может быть, как-нибудь образуется? Выживу? Другие же выживают?”

В первый раз пульс жизненной энергии шевельнулся в нём, торкнулся, дал слабые побеги надежды: авось обойдётся – и тут же наплывы тоски поглотили их. Как может обойтись, если слова, что он ничего не знает о наркотиках, следователь даже не удосужился внести в протокол? И когда суд? И сколько сидеть в тюрьме? И потом в зоне? От дыма и свинцовой неизвестности стала гудеть голова.

Помолчали.

В камере-карантине мало разговоров – люди друг с другом не знакомы, все случайные, сидят тихо-мирно. Шлёпают карты. Кто-то чиркает спичками. Течёт струйка воды в неисправном кране. С прихрипом вздыхает старец в вязаной шапочке. Горит бессонная лампа. Места на нарах много – все лежат свободно. Никого чушкарного вида нет – хотя все немыты-небриты-нечёсаны.

Где-то приглушённо звучат голоса.

– Мне мусорила кричит: “Ты не просекаешь, что тебе капец!” А я ему: “Веник бы подвязал! Фактов у тебя – ноль. Нет у тебя силы меня на кукан насадить!”…

– А у этих двоих хмырей на химии, прикинь, были профессии сучкорез и килькапотрошитель!.. Так один умудрился вагон этих сучков налево пустить, а другой каждый день с килькой в карманах выходил и тут же в рюмочную сдавал, пока их не словили…

– Откуда все эти люди? – тихо спросил Кока у дяди Абдула.

Тот пожал плечами: из разных мест; или первоходки, или с этапа, или со следствия, с опознания, ещё откуда-то – всех вначале суют в карантин и только потом раскидывают по камерам.

– Каранти-и-н, – горько-насмешливо протянул Кока. – В таком карантине чуму и холеру быстрее поймаешь! Вчера я у параши тараканов видел.

– Полно. Но прожарка тут хорошая, вшей и клопов убивает. Ты на верхние нары не ложись – клопы взбираются на потолок и оттуда на людей кидаются…

– Во Франции жидкость продаётся, польёшь – и ни одного таракана, – вспомнил Кока, как они травили тараканов, набежавших в парижскую квартиру из тайского ресторанчика с первого этажа.

Дядя Абдул горестно покачал головой:

– Так это во Франции! А у нас тут – московское иго! Раньше ярлык на власть из Орды приходил, а сейчас – из Москвы! А наши коршуны тут, на местах, беспределят, а Москву дурят, обманывают…

Кока обмяк, слушая вполуха, лениво поиграл с дядей Абдулом в морской бой на листках из его клетчатого блокнота.

Едва был закончен обед и сданы в кормушку грязные миски, как опять заскрежетал ключ.

– Стройся, шпана! В баню! Живо! – грохоча дручком по двери, кричал морщинистый Око с серым незрячим глазом.

Стали вставать, прыгать с нар, строиться в затылок, руки за спину, прятать сигареты и спички, – хотя куда спрячешь в пустой камере? Подняли старца – тот шатался, как на ветру.

В баню идти через двор.

Кока был так ослеплён солнцем и опьянён воздухом, что чуть не упал, споткнувшись и получив от Ока тычок в бок:

– Но! Под ноги смотри, а не ворон считай!

Зэки во дворе ожили, разминались на ходу, шутили, сыпали прибаутками:

– Дорогая, люблю, скучаю, пришли курить и чаю!

– По посёлку Ильича не ходи без кирпича!

– Среди берёз и сосен принял я ноль восемь!

– Прошла зима, настало лето, спасибо партии за это!

Дорога недолга. Вот баня – здание из белого кирпича с концлагерной трубой. Перед входом стоит надзиратель с раскосыми глазами. Дядя Абдул шепнул Коке:

– Это Какун, боксёр. На зэках тренируется – затащит в “круглую” и избивает!

– Слышал про “круглую”. За что туда кидают?

– Причину найти всегда можно!

Какун одной рукой держал картонную коробку, другой выдавал из неё каждому кусочек коричневого хозяйственного мыла в половину спичечного коробка. Узкие татарские глаза его бесстрастно переходили с лица на лицо. Завидев, что старец в вязаной шапочке замешкался на входе, он с силой пихнул его в спину, тот влетел внутрь, а Какун радостно засмеялся.

В гулкой бане с мокрыми стенами прямо в потолке, как в газовых камерах, – дырки шести душей. По стенам – три лавки. На столе – куча драных полотенец. Пара полуржавых тазов, рваная мочалка. Раздевалки нет. Пол скользкий. На потолке плесень. В углу – дверь в какое-то помещение, оттуда пышет жаром и слышно грохочущее лязганье.

– Там прожарка! – кивнул дядя Абдул.

Раздался приказ Какуна:

– Всем раздеться! Вещи сдать прожарщику!

Начали снимать одежду. Абдул шепнул:

– Носки в карманы спрячь, а то потом не найдёшь! Туфли тоже скидай.

Двое парней помогали раздеваться старцу – тот кряхтел на всю баню, но шапочку с головы снимать отказывался. Какун сорвал её, кинул в общую кучу:

– Будешь там ещё вшей копить!

Мордатый парень в арестантской робе выкатил из прожарки тележку. Стали туда бросать вещи. Бросив, отходили. Кто-то сел на лавку. Кто-то стоял, прикрыв срам рукой. Кто-то вообще повернулся к стене.

Стоять голыми холодно, но надо ждать, пока нагреется вода. Вид нагих тел отвратителен, напоминает ощипанных кур на базарном прилавке.

Наконец, приказ Какуна:

– Первая шестёрка – под душ!

Из дырок в потолке полилась вода.

Шестеро стали быстро и усиленно намыливаться. Послышались крики:

– Начальник, горячо! Холоднее пусти!

– Теперь холодно, горячей добавь!

За стеной заработал мощный мотор. Пол сотрясался. Что-то звенело и позвякивало, как в поезде.

– Прожарка включилась! – объяснил дядя Абдул.

Минут через пять вода внезапно прекратилась. Кто не успел смыть мыло, похватали полотенца, стали обтираться, а вторая шестёрка уже встала на их места.

– Неужели ремонт не могут тут сделать? В скотских условиях людей держат! – возмущался замёрзший Кока.

– Какой, к чёрту, ремонт? Вертухаям и сотрудникам по полгода зарплату не платят – нет денег в казне, всё разворовано… – Дядя Абдул вздохнул. – И такое мучение всю жизнь… Лучше уж расстрел… – Но Кока ободрил его:

– Сам же говорил, новый кодекс готовят, без вышаков.

– Это когда ещё будет! А расстрел может быть завтра! Иди, наша очередь!

И Кока, осторожно ступая по скользкому полу, пробрался к душу, быстро помылся и схватил по привычке полотенце, но оно было таким мокрым и грязным, что он бросил эту ветошку на пол, встал ногами— и тут же получил окрик Какуна (стоящего всё это время в бане):

– Ты чего, мудак, казённое имущество топчешь? А ну, сошёл с полотенца! Положил на стол! В “круглую” захотел?

В “круглую” Кока не хотел, потому положил тряпку на место.

Стоять голым после душа – холодно, но надо ждать вещей из прожарки.

Наконец, все помылись. К этому времени мотор за стеной перестал работать. Слышались какие-то фыркающие звуки, похожие на шипение отходящего поезда.

– Разобрать одежду! – скомандовал Какун, когда мордатый парень вывез на тележке ворох горячего белья, от которого шёл горячий пар с химическим запахом. – Разбирай!

Все стали рыться, искать свои вещи. Кто-то не мог найти трусы, кто-то штаны… Кока нашёл своё быстро. Приятно натянуть на тело горячую ещё рубашку, хоть и отдающую химией. Но одежда порядком скукожена, носки еле налезли на ступни.

Когда все кое-как угомонились, Око повёл их назад, через двор, где солнце уже не светило, а возле дверей бани Какун, сидя на корточках, распечатывал новый ящик с мылом, видно, ожидая на помывку следующую камеру.

– Сегодня суббота, банный день, – подтвердил дядя Абдул.

И снова потянулись томительные часы. Кока лежал, слушал, как на втором ярусе шлёпают карты.

Дядя Абдул лежал рядом – сидеть из-за ревматизма он не мог. Вслух сокрушался: как там семья? Жена на свидании говорила – все деньги на адвоката ушли, дети голодные!

– Дают свидания? Кто?

– Следак. Всё он. От него всё зависит – как он повернёт, так и дальше прокуроры поворачивать будут.

– У меня следак плохой – не берёт денег.

– Это да – на кого нарвёшься! – согласился дядя Абдул и стал ворчать: – Скорее бы в камеру! Там хоть матрас есть, подушка, лежать можно. Свои ложка-чашка, книги из библиотеки… Какие?.. А всякие… Я читать люблю, это как с мудрецами говорить. Недавно попался Мельников-Печерский, “В лесах”… Слышал, нет?.. Как староверов травили, а они прятались от власти, будь она проклята: сперва хозяйства у людей отняла в колхозы, теперь эти колхозы порушила, а мне – расстрел?.. (Видно, всё, о чём бы ни говорилось, в голове у Абдула приводило к слову “расстрел”.)

Сочувственно кивнув, Кока отправился выпить воды. Едва наклонился к крану, как брякнула дверь, впустив внутрь невзрачного щуплого типа.

Вдруг с нар спрыгнул плечистый парень.

– Я ж говорил, падла, что выловлю тебя! Вот где встретились! – закричал он и стал избивать вошедшего, сначала руками, а когда тот упал – ногами. Загнал к параше и обрушил ему на голову кувшин для подмываний.

Тип вопил:

– Не я! Не я, Руслан! Клянусь матерью, не я! – а плечистый кричал:

– Ты, падла, сука! Всех сдал, паскуда! – и бил щуплого кувшином куда попало.

За дверью раздались крики:

– Ошибка! Подельники! Открывай!

Дверь тут же распахнулась, вертухаи оттащили Руслана. Поставили его лицом к стене, а избитого в кровь щуплеца спешно выволокли из камеры. Было слышно, как они по рации вызывают кого-нибудь с носилками.

Кока как стоял у раковины, так и остался стоять.

– Кто зачинщик? Кто начал? – обыскивая плечистого парня, спросил у Коки Око.

– Не знаю. Не видел, – ответил тот.

– Как же не видел, когда рядом стоял? – начал было вертухай, но Руслан закричал:

– Да он, гадина, всю нашу контору заложил! Всё сдал! Откупиться этим от срока думал! Я ему откуплюсь! Света белого не взвидит, парша проклятая! Клянусь, я его замочу! Всех нас в косяки загнал!

– Если сука, то правильно, надо дать пиздюлей, – согласился Око, забирая у парня пачку “Космоса”. – Курить – вредно!

– Да бери, у меня в хате ещё есть.

Постепенно всё улеглось. Руслан вернулся на верхние нары, но ворчать не перестал, материл проклятого стукача и весь его поганый род:

– Этот потрох могильный из себя барана строил, а сам в конторе нос всюду совал и ментам инфу сливал, сколько прибыли за месяц накапало. А когда нас взяли, раскололся по полной. Следак его в фарш промолол – и он, сука позорная, всех сдал. Нас теперь десять человек подельников по тюрьме сидит! Ничего, я его всюду достану! Ему не жить!

А Кока, слушая Руслана, лишний раз утвердился, что на следствии ни о ком даже заикаться нельзя: спал пьяным в садике – и всё, ничего не знаю, кто что купил – не ведаю!

Карты пошли шлёпать дальше. Начались обычные тихие пересуды.

– Говорят, в Сибири зоны так набиты, что пидоры устраивают себе гнёзда на деревьях и там спят. В бараках нар надстроили, иногда даже до четырёх ярусов… Оттуда, если сверзишься во сне, – хана, каюк, калека… А зоны там – чёрные, лютые. Пидорам режут рот от уха до уха, щёки отвисают, “улыбка смерти” называется…

Вдруг лязгнула дверь, голос выкрикнул:

– Гамрекел! На выход!

– Куда меня? – испугался Кока (он уже так прижился в камере, что боялся из неё выходить).

– Кто знает. – Абдул растирал плечи.

Око повёл его по коридору.

– Куда меня, не знаете? – вежливо, даже заискивающе, помня о Какуне и “круглой”, спросил Кока.

– Знаем. К главначу. Всех водят знакомиться, – ответил миролюбиво Око, отпирая очередную решётчатую дверь.

Вот кабинет с табличкой “Начальник СИЗО № 2 полковник Евсюк Валерий Демьянович”.

Остановились. Око постучал:

– Разрешите? – и, услышав “Веди!”, впихнул Коку в кабинет.

В уютную комнату, больше похожую на квартиру, чем на кабинет в тюрьме, – большой телевизор, глобус с бутылками и откидным верхним полушарием. Карта Пятигорска. Дипломы в рамках. Красные грамоты. Знамя с кистями. Фото смеющихся детей. Портрет Дзержинского над диванчиком. Добротный шкаф с папками. За столом – главнач, полковник Евсюк, гривастый, щекастый, брылястый, с двойным подбородком, похожий на пожилого пожившего льва. На столе – крепкий чай в серебряном подстаканнике, дольки лимона на блюдечке, бутерброды с розовой лососиной и копчёной колбасой.

Кока не мог оторвать от них взгляда, что было миролюбиво замечено:

– Берите, ешьте, не скоро придётся… – И пока Кока жадно ел лососину, закусывая колбасой, главнач полистал папку. – Студент? Работаете?

Кока кивнул с набитым ртом.

– Что же вы так? – укоризненно покачал головой Евсюк. – Полкило анаши! Таблетки! В такое дерьмо вляпаться! Надо же голову на плечах иметь, а не пень-пеньской! Вот и залипли надолго, позвольте вас уверить!

– Это всё не моё.

– Ну, конечно. – Евсюк захлопнул папку. – Вы, я вижу, приличный человек. Ведите себя в тюрьме тихо, спокойно, достойно. Не выпячивайтесь! Зоба, боже сохрани, не раздувайте, не то вас накажут. Ни во что не суйтесь, и вам никто ничего плохого не сделает.

– Можете посадить в одиночку? Мне там будет спокойнее.

Главнач отрицательно качнул пальцем:

– Одиночка у нас – только карцер. Вам туда не надо. Что, страшно первый раз в тюрьму идти? Ничего. Тут тоже люди. Некоторые, правда, очень плохие, а некоторые – глупые, как вы… – Он переложил бумаги, исподтишка ввернул: – И было бы замечательно, если вы будете… э… информировать нас… ежели заметите что-нибудь незаконное…

– Как каждый гражданин, обязан это делать… – не дав ему закончить, состроил Кока честное лицо, желая разом покончить с вопросом (видно, стать стукачом тут предлагают всем и всегда, недаром Черняшка предупреждал, что нет хуже, чем с ментами тёрки иметь: “Менты кого хочешь заставят стучать, потом предадут, а свои прирежут”).

Главнач усмехнулся:

– Я не плотник, а стучать охотник, так, что ли? – Но не настаивал. – Ладно. Я позабочусь, чтобы вас в тихую камеру определили!

Кока вспомнил:

– Когда будете меня в зону посылать, то, прошу, пошлите в чёрную, воровскую, а не в ту, другую… – Он запнулся, не желая говорить “сучью”, чтоб не обидеть начальника.

Это рассмешило полковника.

– Ага, в воровскую! Прямо к Деду Хасану в апартаменты! Ваш, кстати, тбилисский, а пол-России в кулаке держит!

– Ну и Сталин наш, тоже весь Союз держал! – подсказал Кока не без гордости, с чем главнач был согласен и даже от себя добавил:

– И Багратион, что французишек пощёлкал при Бородине, ваш был… Это вы, грузины, умеете, вам палец в рот не клади. Сейчас, правда, у вас заварушка, какую-то беглую Гамсахурдию ловят…

– Это он, Звиад Гамсахурдия, президент, – машинально поправил Кока.

Главнач отмахнулся:

– Без разницы! По мне так пусть хоть Гамсахуйдия будет! Раз ловить начали – поймают и убьют! Сейчас ведь выговоры не в личные дела, а прямо в голову разрывной пулей заносятся!.. Вы, надеюсь, в политику не лезете?

– Нет, какая политика! Пятый день зубы не могу почистить! – в сердцах отозвался Кока. – Параши эти проклятые… Вымыться по-человечески невозможно в вашей бане…

Главнач не спорил:

– В бане планируем ремонт. Денег нет, бюджет худой, бардак всюду!.. Доедайте! – разрешил он, видя, что Кока пялится на оставшиеся бутерброды.

– Можно с собой взять?

– Берите! Вон салфетка. Эк вас угораздило влипнуть! – с неподдельной жалостью качнул гривастой головой, однако на вопрос, тут ли его подельник, Нукри Гогоберидзе, отрезал: – Служебная тайна! Идите! Ведите себя прилично!

Нажав звонок, назвал вошедшему Оку какую-то цифру.

– Слушаюсь! – отозвался вертухай.

И повёл Коку обратным ходом в подвал.

В камере Кока угостил дядю Абдула хлебом с лососиной, чему тот был весьма рад; активно заклацал вставными челюстями – зубы, видно, тоже принадлежали к списку слабых мест нарткалинского счетовода.

Разговор с главначем вселил какие-то надежды – обещал в тихую камеру определить… А вдруг издевается?.. И в самую страшную пошлёт?.. Как-то всё было очень уж обыденно-просто…

Он задремал. Во сне увидел: стоит возле ресторана с кем-то очень знакомым, но никак не может вспомнить, кто это, отчего ему неловко и он несёт всякую чушь, пока его не останавливает окрик: “Эй, бичо[177]!”

Что такое? Кто его тормошит?

Кока узнал бородатого мужика с крючковатым носом, сильной челюстью и бугристыми, выпуклыми надбровьями – тот сидел целый день в одиночестве возле окна, курившие сокамерники обходили его.

– Садаури хар?

– Тбилисели.

– Ра убнели?

– Сололакели[178].

– Достойный убан. Хромого Отара знаешь?

– Около сорок третьей школы что живёт? Много порножурналов имеет?

– Да. Темо Безрука?

– Мой сосед через два дома. Мы с ним летом в нарды часто играли, пока ему руку трамваем не отрезало…

– Хозо Вахо?

– У которого бульдог? Выше меня живёт, около гастронома, на Давиташвили.

Мужик продолжал:

– Тебя как зовут? Есть кличка?

– Кока. Мазало.

– По какой идёшь? За что сидишь? Первоход?

– А с какой целью интересуешься? – спросил Кока, как советовали.

Ему не понравилась настырность мужика, но тот примирительно ответил:

– Не кипятись, брат! Вижу – земляк! Я верийский, выше винзавода жил. Я за тобой следил. Ты правильно сделал, что не сдал вертухаям быка, который стукача отоварил. И правильно сделал, что старику хлеб принёс. Значит, сердце есть. – Узнав Кокино дело, покачал головой. – Тебе сразу надо было говорить: “Ничего не знаю, что в сумке!” Всем известно: кого с кайфом взяли, тот и отвечает, а других не впутывает, ему всё равно сидеть – зачем ещё друзей тянуть? Да и отбрехиваться одному легче, сверять никто ничего не будет…

– Мы с Нукри друзья с детства… соседи… вместе выросли… Не смог предать… – вздохнул Кока (умолчав о том, что при аресте мало что соображал и кроме стакана воды ни о чём думать не мог).

Мужик внимательно всматривался в него.

– Я это понял. Поэтому с тобой и заговорил! – И покачал головой. – Кого сажают, твари!.. Человека за дурь гноят! Да все наши цари чилимы[179] курили день и ночь! Вино и чачу сами пьёте, чем конопля хуже винограда?

Наверху проснулись от их разговора, стали ворочаться, ворчать:

– Тише там, басурмане! Спят люди!

Мужик тихо сказал:

– Ладно. Не будем поднимать хипеж. Завтра побазарим. Разбежались. Если что – найдёшь меня на тюрьме, вертухаям я хорошо известен. Меня Замбахо зовут, Замбахо Зерагия. – И неслышно ушёл на своё место под окном…

…Ночью Кока проснулся. Темно. Лампа погашена. Луна освещает нары с тёмными телами. Настырно капает вода из крана. Кто-то похрапывает, сопит, бормочет, вздыхает во сне. Дымные смурные драные дёрганые мысли бессмысленно крутятся в голове, как спирали, и вылетают в чёрный космос, где их уже не догнать, не поймать, не настичь, не ухватить…

30. Беспал и Расписной

Утро началось с шума и переполоха – в камеру нагнали новых зэков с этапа, взамен кого-то увели. Кто-то из новичков требовал доктора – ранили в ногу при задержании, гноится. Кто-то ругался из-за места на нарах. Дяди Абдула не было. Ночного гостя – тоже. Да был ли он вообще?

Кока лежал неподвижно, мрачно думая о том, что самое главное для человека – быть одному, а в тюрьме, видно, этого никогда не будет… Надо всё время с кем-то говорить, ссориться, играть в карты, слушать всякую ерунду, самому пороть чушь и ересь. “Как не ценили самые простые вещи! Свобода, тишина, одиночество!” – скорбно размышлял он, слушая, как Руслан сгоняет с верхних нар пронырливого новичка:

– Эй, шахтёр чумазый, отхватишь! Сгинь с моего лежбища! – А тот, хотя и отнекиваясь: “Здесь места не нумерованы! Броня у тебя, что ли?”, послушно спрыгнул.

Вдруг Кока услышал зов:

– Гамрекели, с вещами! – Сало стоял у открытой двери. – Быстрее, хватит харю плющить! Ишь, бороду отрастил, зверь! – А на вопрос, куда идём, ухмыльнулся: – Куда следует! Вещей нет? Вперёд!

Они двинулись по коридорам подвала. Дохнуло склепной сыростью. Оказались возле тяжёлой двери с засовами. Белой краской от руки выведено:

“СКЛАД. ЗАВ. Ю.К. БАРСУКОВ”

Огромное помещение. По стенам – полки с ватниками, свёрнутыми матрасами, подушками, какой-то одеждой б/у, плошками, мисками, кружками, ещё чем-то чёрным, мятым, громоздким. За столиком – пожилой старлей пьёт чай из белой кружки с розочкой. В вазочке – галеты и песочное печенье.

– Давай, Барсук, отоваривай первоходку! – велел Сало, а сам взял галету, начал хрустеть.

– Сам барсук, – незлобиво огрызнулся пожилой, но отставил кружку и с кряхтением ушёл куда-то за вешалки с висевшими в ряд тёмными формами для надзирателей.

Сало быстро распихал по карманам галеты из вазочки. Заметив взгляд Коки, дал ему пару штук, пояснив:

– У Барсука ещё затарено, будь здоров! Не обеднеет, он запасливый! Вся тумба полна!

Мирный, домашний говорок Сала как-то успокаивал.

– Куда меня сейчас?

– На спецы, – равнодушно дожевал Сало галету и потянулся к печенью.

Кока поперхнулся. Зашлось сердце: “Спецы! Спецкамеры!..”

– Там… Там сильно мучают?..

– Кого? – вылупился вертухай.

– Ну, людей…

Сало засмеялся:

– Они нас мучают: это им подай, то принеси, а сами как в санаториях, весь день на боку, чисто медведи в спячке…

Появился Барсук со свёрнутым матрасом под одной рукой. В другой – серое от старости, но чистое, кисло пахнущее бельё.

– Это матрасовка, одеяло-хуяло, подушка, мордотенце. Твоё теперь имущество! Отвечаешь! – Скинув на стул бельё, он подковылял к полке с посудой, выбрал миску, кружку и ложку, вернулся к столику. – Матрас сверни, а посуду засунь в него, легче нести.

– Ясно, – сказал Кока, пытаясь запихнуть всё в свернутый матрас, что с первого раза не удалось: посуда с глухим стуком рассыпалась по полу, а матрас развернулся, едва не сметя Барсукову кружку со столика.

– Тише, мерин! – засмеялся Сало, загружая в рот печенье.

Поднимая с пола миску и кружку, Кока заметил пару прусаков.

– Тут много тараканов? – глупо спросил он.

Сало и Барсук грохнули со смеха:

– А как же! Ещё со времён Екатерины гнездятся!

Кока вспомнил:

– Зубную щётку и пасту можно получить? Уже пять дней зубы не чистил!

– Целоваться с кем задумал? – хрустя печеньем, ухмыльнулся Сало, а Барсук, принимаясь за чай и укоризненно качая головой на пустую вазочку, посоветовал:

– Выпиши в ларьке! У них есть!

Покинули склад, пошли по лестнице наверх. Кока с трудом удерживал под одной рукой свёрнутый матрас с брякающей там посудой, под другой – подушку и одеяло. Волокся обречённо и бездумно.

Миновали первый этаж, второй. Свернули на третий. Тихо. Плакат:

“семья ждёт твоего возвращения к честной жизни”

Из камер – ни звука, только где-то приглушённо посвистывает и похрипывает транзистор. Остановились возле двери с цифрой 34.

– Твоя хата!

– Сколько их там? Люди нормальные? – успел спросить Кока.

– Трое. – Сало скрежетнул ключом в замке. – Принимайте постояльца! – И дручком подтолкнул Коку: – Вперёд!

Кока шагнул решительно, но, от волнения перепутав приветствие, брякнул:

– Мир вам!

– Опа! Святой отец объявился! Мир тебе, отче, коли не шутишь! – глумливо-приветливо отозвался мужик лет пятидесяти и отдал честь левой рукой, на которой не хватало мизинца и безымянного. Одет в майку, штопаную ковбойку, потёртые брюки.

Кроме него в камере ещё двое. Один, в летах, в татуировках, со спокойным правильным лицом, в чёрной дорогой пижаме “адидас” и новых тапочках, сидел за столиком с вязаньем в руках, внимательно вгляделся из-под очков:

– Садись, мил человек!

Третий, молодой парень в джинсах и растянутом до колен свитере, лежал у стены, только повёл глазами.

Кока сел, матрас положил рядом. Стал незаметно оглядываться.

Камера небольшая, три на три метра. Половина занята сплошным деревянным настилом. На нём – три матраса, подушки, одеяла. В одном углу – столик и табурет, на нём сидит татуированный. За ним – полочки с разной снедью. В другом углу, в метре от нар, – параша за утлой низкой загородкой. Раковина с тусклым зеркальцем. Из стены свисает провод с болтающейся розеткой.

– Матрас на нары кинь, негоже на полу держать, – сказал татуированный.

Тот, что без пальцев, сдвинул матрасы, и Кока положил свой – на нарах впритык хватило места для четырех. Молодой парень у стены не шевельнулся. Не спрашивая, кто смотрящий (и так было понятно), Кока обратился к татуированному:

– Посуду куда поставить?

– А сюда! – Тот показал большим пальцем себе за спину. – В “телевизор” клади! Там есть одна пустышка! – И отодвинулся, давая проход.

В одной ячейке – миска с кружкой и пачка махорки. В другой только пустая миска, в ней – кружка и ложка. Зато третья и четвёртая ячейки полны, забиты под завязку: пачки чая, дорожные нарды, карты, пачка рафинада, лекарства в коробке, лук и чеснок, что-то в целлофане. Клубки и мотки ниток для вязанья. Какие-то банки. И здоровый кипятильник. И даже электробритва! Рядом с “телевизором”, на гвоздях, – ворох одежды. Видно, сидят всерьёз и надолго.

Кока сложил посуду в пустую ячейку. Вернулся на нары. Татуированный, сняв очки и отложив вязанье, поинтересовался:

– Откуда? Какой масти? Не сука, не пидор? – Услышав, что нет, спрашивал дальше: – Грузин? “Лаврушник”? Драка, убийство, воровство? Статья?

Услышав, что у него статья 224, первая часть, от трех до десяти лет, посерьёзнели.

– О, не шутка! Как зовут? Кока? А кликуха? Мазила, ништяк. Я – Витя Расписной, – сказал татуированный. – По экономической статье залипаю… Это Коля Беспалый, кликуха Беспал! – указал кивком на мужика без пальцев (тот ловко орудовал тремя перстами, сворачивая козью ножку с махоркой, сам вида потрёпанного и неказистого, вроде мужичков у пивных ларьков). – Тоже по экономке… Два вагона семечек спёр сдуру… А, Беспал? Обманем власть, погрызём семечек всласть? Ты наверняка себе пальцы откусил, когда те вкусные семечки лузгал!

– Да я эти семечки в гробу видел! Чтоб глаза мои на них не смотрели! – выбранился Беспал, закуривая козью ножку.

Расписной поморщился, покачал головой с пробором в жидких волосах:

– Опять дымную вонь распустил!.. А там Савва лежит. Сам о себе скажет, если захочет.

Беспал спросил у Расписного, почему у Мазилы статья 224, первая часть, – а такая тяжёлая, до десяти лет? Ведь обычно части идут нарастая: первая – самая лёгкая, вторая – похуже, а третья – самая тяжёлая?

Расписной вдумчиво объяснил: в этой статье, хрен знает почему, всё наоборот: первая часть – самая тяжёлая, а третья – самая лёгкая, – чего Кока в суматохе допроса даже не понял: когда следак сунул ему кодекс, то лишь страшные цифры “от 3 до 10” воткнулись в мозг, как нож в масло, засели там намертво.

Беспал, не выпуская изо рта козью ножку, помочился в метре от Коки, а Расписной спокойно спросил:

– Ты прямиком из мусарни? Из КПЗ? Как там Семёныч, япона мать? Жив ещё, падаль погонная? Ну затрахал ты своей махоркой! – сквозь кашель прикрикнул на Беспала.

Тот молча затушил козью ножку, выволок из-под подушки моток суровых кручёных нитей с носком, блокнотик, нацарапал пару слов, бумажку сунул в носок:

– Лады, не чипешуй. Счас коня спущу, пусть кент сигарет или бабла для курева подгонит… В натуре от махры горло ржавеет!..

– Вот-вот, – недовольно буркнул Расписной. – А лучше вообще бросить. Кроме тебя никто уже махру не шабит! Что, сталинское время?

– Кроме курева ничего в жизни не осталось! – серьёзно отозвался Беспал, скинул ботинки, влез на нары и, выкинув в решётку носок, начал не спеша спускать его, потом привязал нить к прутьям, спрыгнул с нар и стал что-то отмечать в своём блокноте, предварительно постучав кружкой по батарее – три коротких, один длинный.

Расписной взял вязанье – что-то чёрное – и заработал спицами. Вязал он быстро, молча, споро, иногда вытягивая и распрямляя нити. Видно, занят этим давно. Савва лежал как лежал, повернувшись к стене.

Кока лёг на свой матрас у стены. Блаженство! После ночей на голом дереве матрас показался пухом. Подушка – роскошью. А одеяло – верхом счастья! Но возник вопрос: “Они перед сном раздеваются?”

Вдруг Беспал громко испустил газы. Расписной укоризненно посмотрел из-под очков:

– И как ноги не оторвало?!

– Капуста затрахала, каждый день уже пять лет хаваю! Хлеб непропечённый… – Беспал спрятал блокнот, обернулся к Коке. – Ты по жизни кто?

– Человек, сам по себе, – ответил Кока и присовокупил, как учил Черняшка: – Раб божий, обшит кожей.

Расписной довольно кивнул:

– Хорошо ответил.

Беспал разочарованно протянул:

– А, честный фраер… И без бабла…

– Были деньги. При аресте всё отобрали. От следака откупиться нечем!

Расписной возразил:

– А следакам не след давать! Только прямо судье! Не то следаки бабки скассируют, а ничего не сотворят! – И глазами показал на Савву. – Вон, они хату продали, чтобы его выкупить, прокурор со следаком лавэ взяли, а статью не поменяли: как шёл по расстрельной, до упора, так и идёт!

– Говорят, новый кодекс готовят, без вышки, – показал Кока свою осведомлённость.

– Да, говорят… Только они, ежели захотят, любого замочат. Им кодексы не указ! Выведут во дворик и шлёпнут при попытке к бегству, хотя куда из базка бежать?.. И не надо никакого суда и приговора!..

А Кока разглядел, что на шее у Расписного вытатуирован ошейник с надписью “РАБ СССР”.

– Тебе много ещё сидеть? – не выдержал он.

– Кому? Мне? Долго, – ответил Расписной. – Мы все тут надолго присели.

Неугомонный Беспал, снуя туда-сюда по пятачку пространства, сказал, что недурно бы чифиря забодяжить за знакомство.

Расписной разрешил:

– Давай!

Беспал всыпал в банку-литровку пачку чая, залил водой, включил кипятильник в висящую розетку, а кружку поставил на пол – до столика шнур не дотягивал.

– От параши отодвинь подальше, – заметил Расписной и спросил Коку: знает ли он, что такое адмиральский чифирь? Нет? Берётся стакан коньяка и стакан чифиря, отпивается чифирь, доливается коньяк, отпивается дальше – дальше подливается коньяк, и так до тех пор, пока оба стакана не будут пусты.

Разговор шёл интересный, но отвлекал какой-то постоянный шорох.

– Что это шуршит? – машинально спросил Кока.

– А это мой брательник тут с нами чалится, время коротает. – Расписной снял с полки большую пластиковую банку, где поводил усами жук типа тараканьего, но величиной с детскую ладонь.

– Что это? – Таких огромных тараканов Кока ещё не видел. Зверь какой-то!

– Крытник. Царь тараканов. Кликуха – Граф! Мне по наследству от кента достался, царство ему небесное! – гордо объяснил Расписной и открыл пластиковую крышку с дырами для воздуха.

Тараканище неторопливо вылез на столик и замер, ощупывая всё кругом раскидистыми усами. Его матово-чёрный панцирь отливал медью. Усы непрестанно шевелились. Полон достоинства. Медлителен, задумчив, мрачен, загадочен, словно рыцарь в чёрной кольчуге и шлеме.

Расписной покрошил хлеб. Крытник стал не спеша его поедать, помогая себе лапками и поднимая усы, когда Расписной вскрикивал:

– Граф! Граф! Видишь, он знает своё имя! Усами приветствует! Граф!

И сказал, что “таракан” – по-чувашски “убегающий”, а его крытник никуда не бежит, он умён, никогда не ползает без дела, а если ползёт, то мелкими перебежками, замирая, как разведчик. Иногда прогулку туда-сюда, как зэк в базке, устраивает. Если приклеить хлеб к двери – найдёт и сожрёт. И неприхотлив, поглощает всё: зубную пасту, мыло, кусочки бумаги, опилки, табак. Прожорливый донельзя, даже своими фекалиями не брезгует.

– Так что и банку особо мыть не надо. Сполоснул – и готово! – Расписной с любовью погладил крытника, тот стал перебирать лапками, словно готовясь взлететь. – Если ему в банку бросить муху или обычного кукарачу, он их тут же сожрёт! Каннибал браток! – А Кока некстати вспомнил, что у таракана миллион нейронов в голове – сколько же будет у этого головастого зверя?

Расписной уверен, что крытник не только знает своё имя, но и узнаёт его, своего хозяина.

– Да и как не узнавать? Глаза-то у него есть! Изо дня в день видит через стекло, кто собирает для него крошки, водит гулять, поит водой и чифирём! Поэтому он послушен, ему не в жилу по свисту лезть обратно в банку, он знает, что там его ждёт куш. – Что и было показано: Расписной кинул в банку кусок рафинада и громко свистнул. Граф настороженно поднял усищи, развернул корпус и устремился в банку, где принялся катать лакомый кусочек, хрустеть им.

Савва, парень с деревенским лицом, белесыми волосами “под горшок” и бесцветными глазами, сполз с нар помочиться (что опять покоробило – Кока ещё не привык к параше в метре от себя).

Чифирь тем временем сварился. Беспал тряпкой поднял банку с пола на столик. Разлили в три кружки – Савва отказался кивком, а Расписной тихо сказал:

– Ночами не спит, днём кемарит.

Горько-кислый чифирь Коке не понравился. Забилось сердце, разболелась и так гудящая голова, зашаталось давление.

“Тут брата Фальке нет, чтоб давление измерить”, – в который раз с болью вспомнил Кока свою милую немецкую психушку.

Сокамерники спорили, как лучше варить чифирь. Расписной говорил тихо (вид у него, несмотря на тату, был вполне мирный):

– Можно чифирюгу выварить до чёрной массы, высушить, залить потом кипятком – и готово! Не надо каждый раз возиться. А если выварить в спирте – совсем ништяк! – Но Беспал возражал, что от такого мурыжева чифирь теряет в силе, и свежесваренный всегда лучше заготовки.

– Не учи учёного, лучше сам знаешь чего, – заключил Расписной, но Беспал не успокоился, спросил у Коки:

– Ты чего думаешь? Какой чифирь лучше?

Кока пожал плечами – у него нет на этот счёт своего мнения, а говорить, что чифирь ему не понравился, он не стал – против понятий, наверно. Заметив книги на полу под “телевизором”, спросил:

– Можно книги посмотреть? Тут есть библиотека?

– Библиотека-то есть, только книги не ты выбираешь, а они – тебя. Что в камеру вкинут – то и мусоль. А так да, есть.

Кока взял книги. Испачканы, с вырванными страницами. И набор странный: разъяснения к Уголовному кодексу, детские рассказы и стихи Маршака, рваная, в свечных пятнах Библия, путеводитель по Ставрополью…

“Не хотел путеводитель по Парижу – теперь вот Ставрополье изучай!” – со злобой на себя думал Кока, наблюдая, как Расписной берёт кусочки сахара, макает их в чифирь и сосёт, а Беспал, опорожнив свою кружку, утирается рукавом.

– И кто тебя научил чифирь с сахаром пить?

– Каждый дрочит, как он хочет, я дрочу, как я хочу! – невозмутимо ответил Расписной, хрустя рафинадом. Предложил Коке: – Угощайся! – и запил таблетку.

– Ты, Мазила, случаем ничем не болен? Ну, чесотка там, или чего? – вдруг спросил Беспал, увидев на запястьях у Коки красные пятна.

– Нет, это от браслетов, когда в воронке везли. Да что я, из Эфиопии приехал? Какая чесотка? Как бы тут чего не поймать! – запальчиво оборвал его Кока.

Беспал мотнул головой:

– А по-русски хорошо ботаешь!

– Бабушка учила.

Внезапно из радио (за решёткой над дверью) грянула музыка.

– Опа, час дня! Скоро обед! – Расписной взглянул на часы. – Радио включают на час-другой, когда там разные концертные музыки играют.

При виде часов Расписного Кока вспомнил:

– У меня часы забрали – теперь, мол, начальник будет тебе время говорить.

Расписной склонил голову с прямым пробором:

– Можно возвратить. Только бабки нужны. Пупкарям давно зарплату не платят, живут эти суки только на наши подачки, на подножном корме, за бабло маму родную в камеру доставят!

Беспал недовольно заворчал:

– Музыку утром, днём и вечером играют, чтоб им провалиться! И всё такую похоронную, беспросвет! То Бах, то ещё какой прибабах! Или этот – Бетхуёвин! Покой беспокоят! И главное – то тихо играет, то громко!

– Пиано и форте, – подмигнул Коке Расписной, но Беспал не унимался:

– А запретить им такой хернёй заниматься! Пиано-шпиано! Или громко играй, или тихо, а нервы не тревожь! То ни хрена не разобрать, то по ушам бьёт!

– Для красоты, – усмехнулся Расписной, а Кока дополнил:

– Это как чувства у человека: то весело, то грустно…

– А запретить – и всё! Мне и так всегда весело, – упёрся Беспал.

Расписной вздохнул:

– Счастливчик! Весельчак! А бахам этим и жопенам уже ничего не запретишь, они все давно дубаря врезали… – Расписной взял газету и дорожные шахматы – разбирать партию, а Кока под музыку из оперетты улёгся на свой матрас – отдыхать перед обедом.

Он лежал, думал, что разговоры – и правда, как в пионерлагере: чифирь, учёный таракан, музыка, обед… Он ждал подвохов, подъёбок, насмешек, грубостей, глума, но ничего подобного – все вежливы друг с другом, почти не матерятся, только иногда Расписной подначивает Беспала. Эта игра длится, видно, уже давно, но спрашивать, как долго они сидят вместе, не следует – и так узнается. Меньше говори – больше слушай, без повода не вылезай. Главное, что он заметил: при разговорах чёрная пелена в сознании сдвигается, даёт продышаться, подумать ещё о чём-то, кроме цифр “от 3 до 10”, которые оккупировали мозг и ведут себя, как тиран в своей вотчине.

Размышления его перебили стуки по батарее: три коротких, один длинный. Беспал, резво вскочив на нары, втащил в камеру нить с носком, где обнаружились две пачки “Примы”, пять долларов и записка.

– Чего пишет подельник?

– Прихворнул, простыл. Тёплое просит, если есть.

– Надо вертухаям цинкануть, у них на складе полно ватников.

– Да, много есть, видел сегодня, когда матрас и плошки брал, – подтвердил Кока.

В коридоре началось движение: застучали колёса тележки, захлопали кормушки под зычные крики вертухаев:

– Обед, лежебоки, пьяницы, хулиганы, воры! Подъём!

Беспал, встав у кормушки, начал подавать наружу пустые миски, принимать полные и передавать их сокамерникам. Кока не успел помыть свою посуду, но подумал, что и не надо (“ещё за маменькиного сынка примут!”).

– Чеснок бери, лук! – Расписной за столиком щедро-крупно крошил дольки чеснока перочинным ножом, луковицу прямо с кожурой разрезал на четыре части. – Савва, вставай (тот лежал бездвижно)! – Покачал головой. – Сам себя в косяки загнал, теперь депресняк мучает. Ну да понять можно – статья на девять граммов тянет…

Расписной ел, сидя на табурете. Беспал и Кока – на нарах, на весу держа миски. Борщ получше, чем в карантине. Даже плавают два кусочка мяса.

– Ешь быстрее, миску освобождай, сейчас кашу загрузят, – поторопил его Расписной, видя, как Кока с непривычки возится с борщом, – то ставит миску на нары, то берёт обратно. – Садись на нары, а миску на стол поставь! Ты длинный, дотянешься!

Прежде чем сесть напротив Расписного, Кока осмотрелся (нет ли подвоха), но Беспал ловко управлялся со своей миской, держа на трёх пальцах, как чашу с вином. Савва лежал молча, с закрытыми глазами.

– Который уже день не хавает! – покачал головой Расписной.

В дверь застучали:

– Каша, матерь ваша!

Каждый получил увесистый шлепок овсянки с кусочком масла.

Кока кисло спросил:

– Всегда овсянка?

– Иногда перловка. Или макароны.

После обеда, сняв ботинки, уложив голову на подушку и укрывшись одеялом, Кока размяк и на предложение Расписного сыграть в нарды отговорился головной болью. Тот не стал настаивать, дал Коке таблетку анальгина, опять разложил шахматы и, сверяясь с газетным листом, начал переставлять фигуры, время от времени отвлекаясь на вязанье.

Коку особо никто не расспрашивал, поэтому понять, кто наседка, сложно. Самый зажиточный – Расписной. У Саввы пусто. У Беспала в ячейке – только пачка махорки. Черняшка говорил, что обычно жирует наседка. Исходя из этого наседкой должен быть Расписной, но все свои чаи и чесноки он мог просто покупать – сказал же, что вертухаям уже полгода не платят зарплаты и они рады любой копейке? И вообще, какая разница, кто именно наседка? В любом случае надо держать язык за зубами – разве в камере размером с грузовой лифт можно что-нибудь утаить?

Часа через два после обеда вывели на прогулку.

Они пошли втроём (Савва отказался). Сало послушно, по слову Расписного, отворил дверь пошире – хату проветрить – и повёл их вниз, стуком ключей по решёткам предупреждая, что ведёт камеру. Спустились на первый этаж. Там дежурил Око с серым бельмом вместо глаза. Он неприязненно кивнул Салу, приоткрыл дверь, приказал:

– Проходь по одному

Дворик – метров пятнадцать. Стены из грубого камня. Сверху – решётки. По ним медленно прохаживается надзор – видны только подошвы сапог и дуло автомата, опущенное вниз смертельной дыркой.

Далеко за стенами с колючей проволокой, на пригорке – дивное белое здание, светится, словно волшебный за́мок.

Кока зачарованно смотрел на белоснежный дворец. Вот бы сейчас там очутиться! На прогулке мысли о свободе причиняли боль почти физическую. Никогда не побывать ему в этом замке!.. “Подожди, ещё только первый день! Что-то ночью будет… – зловеще говорил внутренний голос. – Устроят прописку – что тогда?” “Если что – Замбахо напишу!” – вспомнил ночной разговор в карантине. Да, пожалуюсь на беспредел. Говорил же Черняшка, что в тюрьме надо держать ответ за всё, а Замбахо – вор или что-то в этом роде, его дело – жалобы разбирать.

Кока стал вспоминать, кого из воров он знает. Ну, Нугзар… И всплыла в памяти скандальная история с мегрельским вором Фридоном (настоящим ли вором, осталось неизвестным). Она ещё хорошо закончилась: никто в ментовку, в больницу, в морг не попал, а могли бы!..

Расписной, прохаживаясь вдоль стен, невзначай спросил:

– О чём думаешь, коллега?

– Что с Саввой? Почему он так лежит, не ест? В базок не выходит?

– Депресняк. Статья большая, до расстрела… Не имею права говорить, пусть сам скажет, но статья нехорошая…

– Сучья? Насилие? Бабская статья? – понял Кока.

– Вроде того. Мохнатый сейф.

Они бесцельно попинали теннисный мяч, кинутый им Оком.

– Разминайся, футболеры!

Беспал к ним не присоединялся – он быстрым шагом обходил дворик вдоль стен, что-то бормоча и крестясь.

– На бога надейся, но и сам не гадь, как еврейцы говорят! – глядя ему в спину, процедил Расписной.

Поднялся ветер. Расписной крикнул:

– Око, родной, веди в хату – холодрыга! – А на вопрос Коки, можно ли в тюрьме достать что-нибудь тёплое на зиму, флегматично отозвался: – Всё можно, было б бабло. – И значительно подтвердил: – Всё! Вертухаи голодные, на каждый рубль бросаются, как шалавы на фирму́, а за баксы туфли тебе будут чистить и шнурки гладить!

– Как с Тбилиси связаться? Следак не дал позвонить…

– И это можно устроить.

Кока не удержался, поблагодарил. Кстати, спросил, как можно узнать, сидит ли в тюрьме его подельник, Нукри Гогоберидзе, сам думая: “Может, у Нукри есть деньги? Он тоже тут, наверно?” Расписной ответил, что узнать можно, а Беспал, не прекращая своего спешного хода вдоль стен, добавил:

– Завтра с утреца неотказливый вертухай заступает, Алёшка Крысятка. Его попросить надо, он просечёт, где твой подельник залипает.

Перед уходом из базка Кока не мог оторвать взгляда от волшебного замка на пригорке – в закатном свете он отливал красноватым, стёкла взблескивали, а внутри шла беспечная, свободная, счастливая жизнь – дамы приглашают кавалеров на белый танец…

По пути Расписной спросил у Беспала: открыла ли та козлиная лунёвая хата доступ к дороге? И, видя, что Кока не понимает, не спеша объяснил, что все камеры связаны между собой “доро́гой”, по ней через верёвки ходят подгонные “кони”, но есть хаты, которые молчат, на связь не выходят и мешают “коням” ходить по “дорогам”. Эти немые хаты называют лунёвыми.

– А почему эти хаты молчат?

Расписной уклонился от подробностей:

– По-разному. Или это красные хаты. Или петушатни. Или пресс-хаты… Да если б только молчали!.. Они ж мешают общей “дороге”, не передают дальше то, что надо передавать и протягивать.

В камере улеглись отдыхать. Расписной невинно спросил в пустоту, не хотят ли они погрызть семечек, Беспал начал проклинать проклятые плоды и растения:

– Чтоб они лопнули! Чтоб все подсолнухи на земле сгорели! Чтоб те вагоны с рельсов сошли!

А Расписной сказал Коке:

– Завёлся мотор! Одно и то же. А расскажи что-нибудь весёлое! Ты свеженький, с воли. Что там? Как?

Кока, считая такое предложение не вполне корректным (что он, развлекатель, да ещё “свеженький?), хотел было ответить, что ничего смешного на ум не идёт, но потом решил – а почему правда не рассказать что-нибудь и этим отвлечься от беспросветной тоски? В разговоре время бежит быстрее. Да хотя бы как он в Калинине с мегрельским вором Фридоном познакомился!..

Это случилось несколько лет назад, зимой. Кока летел из Тбилиси в Париж с пересадкой в Москве. Там, в аэропорту, случайно встретил свою знакомую по Батуми Любу – летом у них приключился короткий, но пылкий роман, “любовь с Любовью”, причем секс был так терпок, что иногда становилось неясно, секс это или мучения, – с такой страстью они набрасывались друг на друга, стоило им оказаться где-нибудь наедине. Она и зимой была хороша: в шубке и пуховой шапочке, как снегурочка. Пригласила в гости к себе в Калинин, называя его “Тверь”, и мельком продиктовала адрес (спешила к вечернему поезду).

Его рейс отложили. Он провёл ночь в аэропорту, а утром, плюнув на Париж, отправился на поезде в Тверь, где купил торт с шампанским, нашёл дом, квартиру – и здравствуйте, я ваша тётя! – двери открывает здоровый бугай в трусах и майке!.. Выходит Люба, говорит, это Борис, муж. Ну, очень приятно, конечно, но… Бугай Боря приглашает войти, в гостевую ведёт: располагайся!

Что делать? Повернуться и уехать? Кока взглядом показал Любе своё разочарование, она шепнула в ответ:

– Из поездки раньше времени вернулся…

Начали с шампанского, но уже скоро Боре пришлось сбегать за бутылкой. Сбегал раз. Сбегал два. Потом решили пойти в кафе. По дороге Кока спросил: не знают ли они, где можно купить траву?

– В общаге, у зверей. Поехали? – Боря с трудом сидел за рулём, ехал восьмёрками, но упорно хотел оказать гостю уважение.

В общежитии к ним спустились какие-то кавказцы, забрали сто рублей и вынесли пакет травы, хоть и суховато-староватой, но забористой.

Курнули в машине. Веселья и голода прибавилось. Опять отправились в кафе, но по пути Любе взбрело в голову, что Коке надо обязательно познакомиться с Фридоном.

– Как кто? Ты не знаешь? Это же Фридон, ваш вор!

– Зачем мне вор Фридон? – хотел отвертеться Кока, но Боря уже развернул машину, и они погнали куда-то в пригород, где темнели избы под снегом, а улицы заливала буроватая грязь.

Зашли во дворик. В будке загремел пёс. Постучали. Из-за двери донеслось:

– Заходи, открыто!

Они оказались в жарко натопленной полупустой угарной хате. Стоит бак типа АГВ, для отопления, снизу его греет синее газовое пламя, которое вырывается из железной горелки, насаженной на шланг, протянутый от баллона в углу.

Мегрел рыжеволос, голубоглаз, с чёрной бородой. Он спешно убрал что-то со стола в карманы, пригласил садиться. Они с Кокой перекинулись фразами, правда, хозяин говорил всё время по-мегрельски, отчего Кока половины не понимал, но стало ясно, что Фридон – вор.

– Фридон Зугдидский! – подобострастно уточнил Боря – видно, ему было чрезвычайно лестно общаться с такой персоной.

Вор приволок со двора кус замороженного мяса, стал рубить топором на куски и жарить прямо на газовой горелке, поставив на неё сковороду с брусками мяса. Оттуда же, с мороза, появился трёхлитровый баллон чачи. Её пили, разбавляя мёдом, и Фридон утверждал, что спирт или чача с мёдом очень полезны для здоровья, очищают организм и лечат все болезни. Насчёт болезней неизвестно, но весело от чачи стало решительно всем. Постепенно набрались. Пили за предков и потомков, за ушедших и пришедших, за родных и близких, за детей и родителей, за женщин и мужчин, за друзей и врагов – “хороший враг лучше плохого друга!”…

После огромной мастырки Кока размяк, но Боря и Люба, по-пьяному твёрдо помня о законах гостеприимства, решили всё-таки ехать, но уже не обедать, а ужинать, и не в кафе, закрытое вечером, а в центральный ресторан, ещё открытый.

Порядком опорожнив баллон и не решившись поесть подгоревшего мяса, кое-как выбрались во двор, на снег. Кока решил погладить алабая на цепи, но Фридон, с дублёнкой на плечах, вовремя коротко обронил:

– Нела, икминеба![180] – А зубы зверюги лязгнули рядом с Кокиной рукой.

Боря с трудом влез за руль. С грехом пополам доехали до ресторана. Дали по червонцу швейцару и официанту, их посадили за резервный стол. С холода стало вдруг жарко. В зале шло обычное предконцовое пьяное веселье под разбитную музыку и радостные взвизги бухих клиентов. Официанты бегали как угорелые. Принесли водки. Они через силу, но выпили. Стали есть всё подряд. Потом вспоминалось всполохами, урывками: Кока танцует с Любой, любовь к Любови взыграла, он прижимается к ней, лапает вовсю, тянет в сторону туалета, она вырывается, смеётся, но медленно сдвигается в сторону “М” и “Ж”… Вот они вдвоём в кабинке, но не успели наброситься друг на друга – дверь треснула, и Кокина скула хрустнула под кулаком Бори… Боря что-то орёт, оттаскивая Коку от Любы… Официанты разнимают, а Кока старается пинать их ногами… Швейцар свистит в свисток… Гардеробщик хватает Коку… Он вырывается и подлым ударом бьёт ногой Борю в пах, получая ответку по голове…

Наутро очнулся часов в шесть. Вспомнил с трудом, где он, и что вчера было что-то очень непотребное… И синяки по всему телу!.. И всё лицо опухло от Бориных кулаков!.. “Скорее отсюда!” Подхватил сумку и тихо, почти на ощупь, выбрался из квартиры, где храпел Борис и посвистывала Любовь. После дагестанской дури, мегрельской чачи и русской водки он еле стоял на ногах, с трудом поднимая руку, чтобы поймать попутку до вокзала и укатить поскорее из этого чересчур дружелюбного и гостеприимного города…

– Сам виноват – нельзя при живом муже на бабу лезть! – заключил Беспал Кокин рассказ, валяясь на нарах и ковыряясь в пальцах ног, но Расписной возразил:

– Во-первых, разные мужья бывают. А во-вторых, почему, когда его приглашала, не сказала, что замужем? Джигит настроился на трах – что же, ему теперь хуяру отреза́ть? Под выпивкой прорвало – понять можно! Баба всегда виновата! Как в анекдоте у еврейцев: сотворил Бог землю – и отдохнул, сотворил Адама – и отдохнул, сотворил женщину – и с тех пор ни он, ни Адам больше уже не отдыхали!

До ужина делать нечего. Беспал возился с нитками для “коня”. Савва спал. Кока сел играть с Расписным в нарды.

Отложив вязанье и нацепив очки, Расписной стал неторопливо, пальцем, считать ходы. Кока играл бегло и уверенно, что не укрылось от партнёра.

– Клёво играешь. Не сидел раньше случаем?

– Нет, только в КПЗ, пятнадцать суток. А что?

– А то некоторые сидельцы скрывают… Вот ты мне честно скажи – зачем вам столько дури? На продажу, верно? Или как?.. – Расписной внимательно всматривался в Коку. Тот не отвёл глаз.

– Всё это не моё, моего подельника. У нас голяк полный.

– Ну да, понимаю, – вздохнул Расписной. – Теперь будешь восемь лет чалиться, а те, кто продал тебе дурь, будут по свободе бегать! Это справедливо?

– Ничего не поделать. Не в то время, не в том месте…

– А я бы на твоём месте сдал их всех скопом… – твёрдо сказал Расписной. – На суде обязательно учтут, скинут года три точняком, а это, ох, немало! Пока время есть, колись напополам до самой задницы! – доверительно приблизил к Коке лицо. – Зачем тебе корёжиться и корячиться за всех?.. Ты что, из железа?.. Десять лет зоны из тебя все соки выжмут, в старика превратят! На меня погляди! Вот до чего довели меня зоны проклятые! – И показал большим пальцем за спину, на коробку из-под рафинада, полную таблеток, пузырьков и лекарств.

– А за что сидел? – решил Кока повернуть разговор, но партнёр отрезал:

– За всякое. – А Беспал, скручивая нитки, вставил с усмешкой:

– За хрен собачий и манду кошачью! – Что вызвало ответ Расписного:

– Смотри, как бы самому в манду не попасть – будет тебе в масть! Пасть закрой, полудурок, не то всю жизнь через клизму обедать будешь! – Он поднял голос, и Беспал угрюмо замолк.

Коку насторожила настырность Расписного. Он не только зажиточный куркуль, но и расспросы ведёт такие… Советует всех сдать… Определенно наседка… Больше некому. Савва – живой труп. Беспал – тоже вряд ли, без сигарет и денег… А Расписной вон как сидит! Электробритва у него! Чеснок и лук! Сахар! Чёрный перец в баночке, соль в скляночке! Шипчики для ногтей! Учёный таракан-великан… Одно к одному!

Привезли ужин: увесистый шлепок манки в миску. Расписной стал ругаться с баландером, что у него язва, диетстол, а ему уже неделю не дают ни молока, ни двойной порции масла, ни варёных яиц, ни творога, безобразие!

Баландер замахнулся половником:

– Тише, бычара! Шагай к куму, там гавкай – дорогу небось знаешь! Мне что дают, то и раздаю! Нет бабок на твои яйца! Молчи, не то в пресс-хату угодишь!

На вопрос Коки, что за люди сидят в пресс-хате, Расписной недобро усмехнулся:

– Людей там нет, одна шваль и погань.

И, не спеша заправив кашу топлёным маслом из банки, объяснил: задача у пресс-хаты – выведать у жертвы нужную оперчасти инфу. Или наказать за строптивость и отказничество. Или заставить писать чистуху. Или выведать, где деньги и брюлики спрятаны. Да мало ли что!.. Кстати, если Кока не напишет чистуху, то следак может устроить так, что его бросят в пресс-хату, а это полный атас! В пресс-хате нет закона, и вора, как и любого другого важняка, могут насильно отыметь в очко и пустить об этом весть по тюрьме. Любой авторитет заканчивается у дверей пресс-хаты, и пацан остаётся один на один со стаей скотов – а те пьяны, обкурены и хотят теперь удовольствий и развлечений, от “прописки” до минета с выбитыми зубами, смотря как пойдёт. Из пресс-хаты выходят инвалидами и психами.

– Но самое страшное – это когда в пресс-хате заправляют петухи! Петушиная пресс-хата! Оттуда никто не может выйти чистым! Петухи и чмошники отыгрывают свою злобу на людях!

И Расписной рассказал: петухи могут избивать жертву сутками, поочерёдно ложась спать. Привязывают к шконке и делают что хотят: прижигают сигаретами, заливают клеем глаза, бьют палками, заставляют языком вылизывать парашу, жрать нечистоты, насилуют по очереди без остановки, до обмороков. Если человек умирает под пытками, тюремная врачиха оформляет сердечную недостаточность, а синяки, раны и переломы списываются на драку с сокамерниками “на почве личной неприязни”.

– Кто эти твари? Откуда берутся? – спросил Кока.

Это всякий сброд, человечий облик потерявший, который боится показаться в зонах из-за своих сучьих статей. Их оставляют при тюрьме, чтобы они раскалывали тех, от кого нужно получить деньги или сведения, – от дилера до антиквара, от завбазой до убийцы. Имя этой сволоте – лохмачи, мохначи или махновцы. У них статьи позорные: кто детей насиловал, кто мать свою убил, или девчонок портил, или подельников сдал, или дочь свою трахал, или сына своего малолетнего за деньги на истязания отдавал, или старух убивал за копейки. Словом, не люди, а нелюдь, или бывшие менты, знающие, что с ними станет на зоне, пусть даже и красной, или даже бывшие воры, получившие по ушам.

– Лучший мент – мёртвый мент! Этот закон непреложен. Да что мы на ночь… – заключил Расписной, а молчавший до того Беспал вдруг произнёс:

– Вот по ушам только ездить не надо! Чего парня пугаешь? У нас в “Белом лебеде” пресс-хат нет! Не грузи!

– Грузят баржу арбузами! Это ты, шаромыга, думаешь, что нет. Тебе забыли доложить, – проворчал Расписной. – Если надо – за полчаса соберут и оборудуют! Понадёргают из других хат отморозков и садюг – главнач знает, кто за что сидит, ему всё известно. И всё – отколбасят тебе башку в два счёта! Ну что? Пора на боковую?..

Перед сном Расписной поменял олимпийку на ночную рубаху до пят. Почистил зубы, умылся. Беспал скинул штаны и рубаху, в трусах и майке залез под одеяло. Савва остался как был. Кока решил не раздеваться, памятуя о “прописках”, что ожидают новичков в тюрьме, но пока всё было спокойно.

Свет резал глаза. Время от времени щёлкал “глазок” – вертухай проверял, всё ли в порядке. Кока лежал у стены. У другой – Савва. Расписной и Беспал – между ними, все – впритык друг к другу…

Он лежал бездвижно, ожидая, когда все уснут, чтобы сходить на парашу. Беспал с этим не заморачивался: за день он пару раз, не прерывая разговора, спускал штаны и садился на парашу, поминая капусту и хлеб плохой выпечки.

От рассказов про пресс-хату, от тесноты и ожидания неизвестного было не по себе. Ещё, слава богу, никто в хате не болен – а ну, с чесоточным или тубиком впритык валяться? Или с шизоидом?..

С этим ворохом колких вопросов забылся кратким и душным сном…

…Ночью проснулся, словно от толчка. Свет выключен. Решётка бросает тень на стену. Лежащий рядом Расписной смотрит на него широко открытыми глазами!

“Вот оно, начинается!” Напрягся, спросил:

– Что? В чём дело? – Но Расписной так же молча и настырно, не мигая, пялился на него.

Кока приподнялся на локте, произнёс громче:

– Чего лыбишься? – Но услышал глуховатый голос Саввы:

– Он так спит. С открытыми глазами.

От сердца отлегло.

– Хоть бы предупредили. А ты не спишь?

– Не спится… Заснёшь тут… – вздохнули из темноты…

Кока мысленно, впервые в жизни, перекрестился всей душой, сквозь дымовую завесу сомнений возжелав, чтобы Господь пришёл на помощь ему и всем несчастным. Он жалел себя, и Савву, и вообще всех людей, кто жил когда-то на Земле. Даже питекантропов жаль – их жизнь была не слаще его теперешней. Тут хоть кашу и хлеб дают, а питекантропу каждое утро, и в снег, и в дождь, надо с дубиной на плече отправляться из пещеры, чтобы ловить и убивать живых существ, а потом съедать их с семьёй – если, конечно, пока он охотится, соседи по пещере не сожрут его питекатропиху с детёнышами, а его самого не освежует саблезубый тигр, не затопчет мамонт и не уволочит огромный гвелешапи[181], чудище, что раньше всего живого ходило по земле, оставляя от лап вмятины озёр, а сейчас пребывает в Океане, его шевеления вызывают цунами, а когда он в бессильной ярости кусает себя за хвост, то встаёт кровавая радуга…

Все жившие хотели жить – и все умерли!.. И цари, и рабы!.. Сгинули, пропали, исчезли!.. Никто о них не помнит!.. Скоро и от него ничего не останется, кроме праха для ДНК-анализа, хотя вряд ли он будет кому-то нужен… Пожил – дай пожить другому… Человек, к сожалению, не акула, по пятьсот лет не живёт…

31. Сны во сне

Потянулись дни на спецах. В шесть утра бил ключ в дверь.

– Подъём, пьяницы, разбойники, убийцы, воры, ублюдки! – кричал или жирный Сало, или полуслепой Око, или Моська Понос (всегда красный и потный крутоносый иудей). Иногда в глазок заглядывал Какун – видно, высматривал мишень для своих пыточных тренировок.

Лежали до проверки ещё полчаса под ругань Беспала в адрес проклятых семечек, угробивших его жизнь, и тех сволочей, кто выращивает долбаные подсолнухи, и чтоб руки отсохли у того агронома, что грёбаные удобрения сыпал, чтоб вообще передохли все охламоны, кто собирал их, мешки паковал!

На утренней проверке надо быстро встать в ряд, чтобы офицер мог каждого увидеть и сверить его имя с листом в руке. Иногда спрашивал, нет ли претензий или жалоб, на что Расписной неизменно отвечал:

– Есть! Одна! Надоело на тюрьме чалиться!

Офицер назидательно парировал:

– Кто не был лишён свободы, не знает её цены!

После проверки дремали ещё полчаса до завтрака, получали миску горячей манки с кубиком масла, ломоть хлеба и спичечный коробок сахара – его Беспал сразу закидывал в свою кружку, а Расписной ссыпал в особую баночку. Он вообще тюремный чай не пил – только свой, с повидлом или вареньем, иногда угощал Коку. Тот отказывался – не с руки пить чужое, но получал вдумчивый ответ:

– У меня есть – я тебе даю. У тебя будет – ты мне дашь… Если, конечно, ты не чмо поганое. – А Кока ломал голову, как достать денег? Написать Нукри – может, у него есть?

Он сказал об этом Расписному. Тот велел готовить маляву, а сам деликатно постучал в дверь и, когда в кормушке возникло улыбчивое честное молодое курносое лицо ментёнка Алёши, сказал ласково:

– Лёшенька, милый, надо узнать, где на тюрьме сидит грузинец, маляву ему кинуть. Как его? Кличка Доктор? Нукри? Нацарапай отдельно имя и погремуху. А то Алёша у нас забывчивый… немного того, не в себе, – добавил тихо, неопределённо пошевелив пальцами, а в кормушку сказал: – А бабки, Алёшенька, позже дадим, когда ответ притаранишь! Хоккей?

После завтрака обычно занимались кто чем. Расписной читал газету месячной давности, решал шахматные задачи из трёпаного сборничка, ловко и умело вязал свитер из чёрных толстых нитей, приносимых вертухаями (он вязал не только себе, но и на заказ). Или прибирал ячейки, перетирал банки, перекладывал лекарства, чистил столик, заботливо сметая тряпкой крошки для своего любимца:

– Чисто надо жить, тогда и тараканов не будет. Видишь? На всей тюрьме кукарачи так и кишат, а у нас – ни одной падлы, – игнорируя замечания Беспала, что одна большая падла есть, в банке залипает.

Расписной злился, когда кто-нибудь что-нибудь пачкал, и не раз ругал вечно спешащего Беспала, хотя куда можно спешить в тюрьме? Но Беспал умудрялся то просыпать чай, то забыть остатки каши в своей миске или намусорить, не убрать за собой бумажки из блокнота, где он постоянно вёл какие-то вычисления, – Расписной насмешливо вполголоса пояснил Коке:

– Это он задачки решает, сколько тонн семечек украл, сколько за это полагается, сколько просит прокурор и сколько может дать судья ему, как рецидивнику с третьей судимостью.

Потом Расписной выгуливал крытника Графа, и тараканище, блистая панцырем, хрустел крошками, активно шевелил усами – благодарил за угощение. Расписной уважал его, утверждая, что крытник живёт по понятиям, самолюбив и никогда не полезет в “телевизор” за чужой едой. Если на него шикнуть – неторопливо удалится. Крытник уважает зэков, они его тоже чтят. Воровским законом запрещено убивать крытников, это дурная примета как для камеры, так и для убийцы. А если в хате живёт такой жук – это хорошо, его можно выпускать по ночам, и он, подъедая всё на своём пути, охраняет зэков от вшей, блох и прусаков, как кошка – дом от мышей, змей и крыс.

– А самые умные – это крытники-альбиносы, жуткие на вид, как призраки, с чёрными точками глаз. У них вся краска в ум ушла.

Расписной был уверен, что крытники разумны, – он сам в зоне видел, как два крытника устроили облаву на мелких рыжих тараканов: с двух сторон загнали суетливых рыжиков в щель между досками пола, потом один крытник полез в щель выгонять по одному тараканов наружу, а второй караулил возле щели и убивал таракашек по мере их вылезания, не отвлекаясь на жратву. Зато когда все кукарачи были выгнаны и убиты, первый крытник вылез из щели, они потёрлись усами, потрогались лапками, после чего принялись неторопливо, с достоинством, не спеша, с треском и шорохом совместно поглощать добычу.

– Что же это, как не ум? Охотники! Ловкачи! Башка со спичечную головку, а ума больше, чем у кое-какого мудака! – И Расписной выразительно поглядывал на беспокойного и суетливого Беспала, всё время чем-то занятого (то он собирается жечь целлофаны и отливать талисманы для кентов, то стирает свои обноски, то лепит из хлеба уродливые перстни, которые потом сам же и съедает, то пытается сделать из рваной тряпки кисеты).

Расписной стучал себя по лбу:

– У тебя не все дома! Кто сейчас носит кисеты?

– А куда махорку ложить?

– Кто сейчас курит махру, шустрила ты беспонтовый?

– Ты, Расписной, сидишь тут в тепле и счастье – и сиди! – огрызался Беспал. – А честные воры на зонах чалятся! И с ментокрылыми мусоршмидами дружбы не водят! Бывало, и махру курят, и хрен без хрена доедают! И щенков варёных едят! – И Расписной, как ни странно, сникал, а на вопрос Коки, где это варят щенков, Беспал вытягивал три пальца:

– А на северах! Бульон из щенят от тубика помогает! Первое дело! Особливо жир! Про жир мне ещё один лесной лепила говорил: раны мазать жиром с мёдом – быстро затянет. Он сам умелый был, ведьмак, любые раны лечил, про раны говорил: “губы раны”, “глотка раны”, “надо ране зашить рот”, “самая хорошая рана – молчащая”…

Надо же – губы раны, глотка!..

Оказалось, что этот же ведьмак мог определять, беременна баба или нет, к нему очередь из сельских красавиц стояла.

– Как же он определял? – нехотя спросил Расписной, приглаживая руками волосы на проборе.

– Очень просто! Надо очистить луковицу и сунуть в манду. Если на второй день у бабы во рту вкус лука – значит, залетела, беременна. Еще и другое знал: надо в чистую освящённую землю насыпать пшеницы и овса и дать бабе помочиться на них, если пшеница не взошла, а овёс взошёл – значит, залетела… А если пшеница взошла – чисто всё, – подытожил Беспал, наворачивая хлеб с чесноком.

Он вообще был неприхотлив, как верблюд, ел всё подряд и вперемешку, чавкая, чмокая и облизывая пальцы. Мазал на хлеб масло, повидло, а сверху – колбасу. Сало закусывал сахаром. Остатки борща смешивал с кашей. Конфеты, чеснок и печенье шли друг за другом. Глядя на это, Расписной бурчал:

– Ну ты и кишкоблуд!

Савва большей частью лежал, вставая только к параше. Он почти не ел, ослаб, руки дрожали, когда нёс ложку ко рту. Кока вспомнил дородных дам на семинарах по депрессиям в милой немецкой психушке. Сюда бы их привезти, на недельку положить на деревянные нары с доской вместо подушки, сунуть под нос парашу, да ещё сказать, что их скоро расстреляют! Быстренько бы от всех депрессий избавились!..

Кока всё ещё силился понять, кто в камере наседка – Беспал или Расписной? Чувствовалось, что они давно знают друг друга, может быть, давно сидят вместе в этой камере, где спокойно, тепло, надзор куплен и можно жить без проверок, шмонов и притеснений. Может, оба наседки?.. Но какой смысл – что может выведать наседка у наседки?.. А всё то же самое!.. Ведь каждый наседка – это не человек с улицы, а тоже зэк, за что-то сидящий…

Кока прислушивался к их ночным тихим разговорам, когда они думали, что он спит. Всплывали странные фразы, как вчера ночью.

Расписной:

– Хитрый убой – подмешать сонников в водку, а потом подтащить к реке и бросить мордой в воду. Никто ничего не докажет – бухой, нажрался и утонул. И греха нет – река его убила, вода, не мы… Или кинуть спящего под сонниками в яму и закидать землей… Опять греха на душе нет – не ты его ухайдакал, земля его убила… Или зайти на хату, всех связать, а хату поджечь… И опять греха на тебе нет – огонь их убил, не ты… Или заколотить в ящик и распилить пилой пополам – ты ни при чём, пила грешна!.. Или пасть ему отвори и лей туда дихлофосу, сколько влезет. Яд убил – ты при чём?..

Беспал:

– У нас в городишке была приколь – один ебанат, когда был в куражах, убивал корову, вынимал потроха и ложился внутрь спать. А раз разрезал живую бабу секатором от манды до шеи, залез башкой в брюшину и уснул – так его и повязали…

Расписной:

– Да ну их, долбоёбов, садюг! Делать больше не хера – в брюхо коровы влезать!.. Я о своём думаю… У меня тогда фартовая маза пошла – как же я попал в залипуху?..

Беспал:

– Кто-то нахлобучил? Не в свои игры вписался? Не там поворошил, где можно, вот и кинули тебя через болт!

Расписной:

– Да скорость стука быстрее скорости звука, известно! Чего уж теперь… Я касатку заслал – ни слуху ни духу… Апелюху готовлю…

Беспал:

– Пока толстый сохнет, худой сдохнет!

Расписной:

– Это да. Я вот что кумекаю: не баба ли меня сдала? Я одну чувиху грубо отшил, а баб обижать нельзя: они злопамятны, обязательно отмстят! Хотя с другой стороны взять… Баба – надёжная подельница, если, конечно, она мужика любит. А ежели не любит, то кинет при первой возможности. У меня была одна такая мурка-амурка, Лерка Спичка. Водку пила почище нашего, своими локонами занюхивала, ведьма, а пролезть могла в любую фортку. Смелая была – куда там Валентине Терешковой! На зоне в чёрный отказ ушла и в карцере преставилась, светлая память… Пупкари потом говорили, что последние её слова были: “Всё это было очень интересно!” Прикинь?.. Как будто в кино сеанс кончился!..

Беспал:

– Бабу – в подельницы? Да ну! Они же хлипкие, трусливые, их на щелчок расколоть можно!

Расписной:

– Да, баба может испугаться мыши, но в трудную минуту она храбрее мужиков. Это от природы так: мужики в лесах бродили, хавку искали, а на бабах всё остальное лежало.

Днём Расписной, за нардами или шахматами, принимался поучать Коку:

– Жизнь – это грызня за место под солнцем, а где солнца много – там идут бои за тень и прохладу. Тебя тут долго держать не будут, в общую хату кинут. Там бывает прописка. Слыхал? Это новичкам делают проверки. Спросят, например: “Что свисает с неба?” – ты отвечай: “Дождь!” Спросят: “Что в воде остается сухим?” – “Свет!” Спросят: “Что хочешь: ужасный конец или ужас без конца?” – отвечай: “Хочу доброго начала!”…

– Может, его и не кинут в общую – статья большая? – вступал Беспал, скручивая в жгут нитки для очередного “коня” для засылки подельнику этажом ниже, чтобы тот грел его “Примой” (сам Беспал ничего не имел, посылок не получал).

Расписной качал головой:

– Когда всю информуху выжмут – отправят. Сколько ему сидеть до суда, никто не знает, а спецы, сам знаешь, не резиновые! Через них многих надо пропустить!

А на вопросы, так ли плохо в общей камере, морщился:

– Не то что плохо – противно! Мудаков полно, первоходок, за всякую дрянь сидящих. Когда я ещё на малолетке чалился, со мной один залипал, так он, выяснилось потом, из объебона… ну, обвинительного заключения… его полагается читать всей камерой… Так выяснилось, что этот мудак сидит за то, что свинью трахал! Днём заходил в хлев и пристраивался. Сосед заметил, донёс. По статье “Издевательство над животными” пустили, трояк корячился!

– Может, свинье приятно было? Хрюкала от удовольствия? По согласию трах? – предположил Беспал, а Кока добавил, что хорошо, что не приписали изнасилование, а то бы до расстрела подняли.

Посмеялись, но Расписной был уверен, что в глухих деревнях и не такое ещё происходит.

– Народ совсем помешался – по пьяни и кур ебут, и баранов, и ослов, и даже кошек!

А Беспал рассказал, что недавно в горах Балкарии менты нашли пещеру, где на цепи сидела туристка, которую старики, поднимаясь по вечерам в эту пещеру, дрючили и долбили до упаду, пока их не накрыли опера.

– И что? Всех отпустили! Старейшин же не посадишь? Туристка тоже выжила, ей дали денег и отправили домой в Чебоксары…

Еще Беспал вспомнил, как стакнулся с одним типом в “собачнике”, так тот сидел за то, что ночами разрывал могилы, собирал кости и черепа, приводил их в божеский вид и продавал в институты как пособия, иногда удавалось втюхивать и сельским попам под видом святых мощей.

– Вот как люди свой хлеб ищут! Под землёй!

– Гробокопатели – почтенная древняя профессия! – поддакнул Кока, а Расписной с презрением проворчал:

– Подавиться таким хлебом можно! – И стал расставлять шахматы: – Прошу!

Играя в милой немецкой психушке с двухсоткилограммовым Дитером, Кока думал, что игра в шахматы в сумасшедшем доме – самое унылое действо на свете. Но нет! Игра в тюрьме оказалась куда печальней и беспросветней!..

Вдруг в кормушке появилось улыбчивое лицо Алёши Крысятки.

– Малявка зверю! – И в камеру вброшена бумажка.

Но кормушка не закрывалась.

– Что, милый? Забыл что-нибудь? – спросил Расписной вкрадчиво.

– А… Бабло за маляву? – спросили снаружи.

– Так ведь дали уже! Запамятовал?

Кормушка помедлила и неуверенно закрылась, а Расписной усмехнулся:

– Вот такой ебанат…

Нукри писал: он в двадцать третьей хате, в Тбилиси всё знают, отец подключён, жду денег, пришлю, держись, вали всё на меня – ты ничего не знаешь, выпил и спал.

Когда Кока перевёл маляву, Расписной сказал:

– Вишь ты, по одной статье идёте, а он уже в общей – на втором этаже нет спецов, толькие общаки! Видно, с ним следаку всё ясно! А с тобой какие-то непонятки, вот и держат тут, на спецах… Ты смотри, там, в общей хате, лишнего не болтай, а то всюду наседки…

– Сучье племя, блядье семя! Я б их, крыс, прохиндеев, всех к стенке! – выпалил Беспал.

Расписной склонил голову с пробором посредине:

– Аминь! – и спокойно сказал, что наседку вычислить нетрудно, надо только всем вместе, кто есть в хате, в разговоре с подозреваемым в упор смотреть на него – он сам поймёт, что всё его блядство уже открыто, и начнёт виниться, проверено.

– Когда несколько пар глаз смотрят в упор на кого-то, то он чувствует себя неловко, виноватым в чём-то, – а у каждого нос в пуху, если хорошо покопаться! Если котелок слаб, расколется в труху!

Потом предложил: раз деньги придут, он, Расписной, может дать Коке взаймы, чтобы тот купил себе зубную щётку, пасту и позвонил домой, что и сделал, выдав из бумажника несколько пятидолларовых бумажек. Одна тут же перекочевала к улыбчивому Алёше Крысятке с просьбой взять в ларьке зубную щётку, пасту и сахар, а сдачу оставить себе. Подумав, Кока дал ещё пять долларов на удлинитель – чтоб не кипятить чай на полу, в метре от параши, а нормально ставить на стол.

Расписной одобрил:

– Молоток! Я и не докумекал! – И пояснил: раньше в камерах были розетки, а запретили после того, как двое олухов раздобыли где-то куски проволоки, может быть, даже такой удлинитель, как ты заказал, раскурочили его, сунули провода в розетку и запытали током насмерть сокамерника, вытягивая из него бабки. После этого все розетки замазали, а сейчас за бабки опять тянут как попало. – Ты глянь на эту розетку! На ладан дышит! Замыкание может быть свободно!

Пряча остаток долларов в пистончик, Кока ощутил какие-то лучики надежды: отец Нукри, Нестор Константинович, богатый человек, подключился к делу. Но как из Тбилиси такое проворачивать? Давать взятку за Нукри? А он, Кока, остаётся в логе? Его кто выкупит? Видя, как продажны вертухаи и свиноподобен главнач Евсюк, жрущий лососину с карбонатом, можно понять, что и выше Евсюка – то же самое, только в других объёмах. Но где брать тысячи долларов, чтоб откупиться от такой тяжёлой статьи? “Нет, они будут убивать меня по кусочкам, жрать живьём, как гиены, не удосуживаясь загрызть перед тем, как сожрать!” Так что сидеть ему долго, минимум три года, о которых можно только мечтать, – кто даст три, когда статья до десяти?.. “Три я бы на параше отсидел!” – как говорит Беспал.

Расписной был такого же мнения:

– Да, лет шесть-семь корячиться реально. Если ты, конечно, не одумаешься и не сдашь барыг. Они нужны ментам! Такие, как вы, залётные кайфарики, их мало интересуют. Им нужны местные барыги, чтобы потом в узде держать и куши срывать помесячно. Ну и с залётных, конечно, срубить бабла не грех! Раньше, кстати, по воровским законам давать ментам бабки, откупаться было западло, хиляло как сотрудничество, за это наказывали.

– Мой следак отказался от денег.

Расписной усмехнулся:

– А ты правильно предлагал? Конкретно? Чтоб чемоданчик открыть – а там пачки зелени? Вот видишь!.. У следака психика упругая, гибкая, сразу туда разгибается, где ему лучше свои пакости творить.

Он отхлебнул холодный чифирь, постучал по банке с крытником, разбудил тараканище и выпустил его наружу. В железную крышечку налил немного чифиря, и Граф тут же подполз к поилке и начал потягивать чифирь, шевеля усами.

Расписной не мог на него наглядеться.

– Ну умница! Голова! Всё знает! Граф! Настоящий Граф!

– Или цену следак набивает: в тюрьму кинул, чтоб ты взвыл и родным слёзные малявы катал, а хрусты к нему поплыли… – заметил Беспал, куря одну за другой сигареты, пришедшие с “конём”.

– А если нет бабла? – спросил Кока.

Беспал почесал бровь трёхпалой рукой.

– Твоя проблема! Мусора дела́ читают, видят, что ты за птица, с каким баблом дело имел. Им всё известно. А что неизвестно, то узнают, на то они и псы, ищейки проклятые!

Расписной вдумчиво заметил: чем больше у ментов информухи, тем труднее им ориентироваться, – они тонут в фактах, не знают, за что хвататься, главное от второстепенного не могут отличить. А если инфы мало, то она тщательнее проверяется, её легче контролировать, можно кидать силы на главное.

– Ты, случаем, погонов не носил? – заключил он вдруг подозрительно. – Ну, в армии или ещё где?

Кока опешил:

– Нет, что ты! У нас в институте была военная кафедра, даже специализация была – сапёры! Я на сборах побывал, но там погон не давали. Да и что за сборы были? Смехота одна!

…На военной кафедре в ГПИ работали русские отставники, практически не знавшие грузинского языка, чем студенты, прикидываясь непонимайками (они убедили несчастных офицеров, пьяниц и добряков, что не знают русского), пользовались для разных подъёбок, типа офицер спрашивает:

– Где студент Кокая?

Ему отвечают по-русски:

– Какая какая?

– Акакий Кокая, студент!

– А, эта такая какая… Какает какая в какаю….

Другой лингвоигрушкой была фамилия одного долговязого рахитичного лимитчика из Абхазии – Джопуа. О, тут фантазии не было предела! На вопрос офицера, где студент Джопуа, следовали разные ответы:

– Жопуа больная, гриппа у ней…

– Джопуа в жопуа заблудился…

– Жопуа умерло!..

В целом же с отставниками ладили, украдкой приносили им на занятия водку, а вместо нужных текстов городили по-грузински всякую чепуху. Вызывают, например, студента рассказать о способах передвижения по местности, он начинает по-грузински: “Господин фельдмаршал, войска на Москву отправлены, атакуют с трёх сторон. Справа выдвигаются танки Гудериана, слева заходит генерал Кейтель”, – а на подозрительные вопросы, при чем тут Гудериан и Кейтель, отвечали, что проштудировали атаки доблестной Красной армии и приводят примеры. А студент Кокая, клоун и сморчок, был очень похож на Гитлера. Ему на сборах рисовали углём усы и чёлку, он пробирался под трибуну и стоял там, невидимый сверху, с рукой в фашистском приветствии, а студенты, маршируя по плацу, дружно, по команде, отдавали ему такой же “Хайль Гитлер”, отчего начальник части на трибуне хватался за сердце, а политрук орал в мегафон: “Прекратить провокацию!”

На сборах в Ахалкалаки студенты в основном пьянствовали или ходили в солдатские казармы покупать штык-ножи, патроны, лимонки, гильзы от гранатомёта, взрывпакеты – их так весело взрывать ночью в казарме! К одному сокурснику пару раз приезжал на чёрной “Волге” папа-генерал и вел всю компанию в местный ресторан, где кормили замечательными шашлыками и поили домашним вином. Генерал спрашивал: “Ну, как служба?” “Служба идёт!” – с набитыми ртами кивали ему, и генерал глубоко вздыхал о чём-то своём, перед отъездом поручив начальнику части присматривать за сыном и его дружками (чем они и воспользовались: выманили в медпункте таблетки под предлогом коллективной простуды).

Так что плечи Коки были свободны от такой тяжести, как погоны.

Расписной успокоился.

– Вот и хорошо. А вообще, мент – птица гордая! Пока не дашь пинка – не полетит! И пинок должен быть увесистым, с десяток штук баксов, тогда и машина заведётся. – Он хитро поглядел на Коку. – Как говорил Дзержинский, у мента должны быть горячие руки, чтобы хватать бабло, холодное сердце, чтоб на всё плевать, и чистая голова, чтобы ни о чём, кроме бабла, не думать…

– И толстая жопа, чтобы удобно харить, – подал голос Беспал.

– И быстрые ноги, чтобы вовремя сбежать, – добавил Кока и вспомнил, что бабушка говорила, что Дзержинского прозвали Железным вовсе не из-за крепости характера, а как раз наоборот: во время одного из обстрелов здания ЧК он от страха умудрился залезть в тесный железный сейф, но случайно захлопнул дверцу и сидел там до тех пор, пока его не извлекли.

Поиграв сам с собой в шахматы или устав от вязанья, Расписной возвращался к учительству.

– Ты, главное, в общей хате не быкуй, не то в реальные непонятки ввязнешь. Ты правильный фраер, тебе полагается спокойно сидеть… Кликуха у тебя неказиста, но есть. Ты пацан духовитый, с блатными по своей наркотской жизни тёрся, себя держать умеешь, кое-какие понятия имеешь, ментов не любишь, всю дорогу от них бегаешь, сиди тихо и спокойно…

– А если кто в кадык зарядит? У первоходок же беспредел? – спросил Беспал, но Расписной был уверен:

– Кавказские не дадут в обиду. Тут всюду они верховодят: соберутся в шайку – и всё, хату держат, а русские по два, по три кентуются, а чтоб вместе всем собраться – нет, ума не хватает… Потому народ в России будет дичать и нищать! И вести вечный бой между болезнями и бедностью! Только Сталин мог заставить работать под автоматами, из-под палки, но Сталина нет.

– Потом чего же будет? – встрял Беспал.

– А лопнет Россия, делов-то…

– С чего бы такая параша? С какого перепугу она лопнет? – обидчиво возразил Беспал.

Расписной повёл неопределённо спицами.

– А с того перепугу, что из Москвы лапы коротки Дальний Восток в узде держать! На хрен ему эта ебучая Москва, когда Япония рядом и Китай недалеко? Сталин держал, а эти – нет, хлипки больно… Души у людей червивые стали, а черепухи пусты, мозгов только и хватает, чтобы что-нибудь спиздярить, а дело с пользой сделать – это не про нас… Лезут за бесплатным сыром в мышеловку, а получают бесплатную мышь в сыроварне!..

– Да ладно тебе трындеть! А весь “Белый лебедь” – да, правда твоя, у черножопых под контролем! – неприязненно вернулся к прежнему Беспал. – Коронуют, бля, друг друга в шашлычных, “апельсины” херовы!

– Ты с такими речами осторожнее. Не забудь, кто за нашей тюрьмой смотрит! Они земляку помогут, – уверенно заключил Расписной. – По большому счёту твоё место не в тюрьме, а в лечебнице. Ты преступник поневоле, из-за того что эта ебучая власть решила за нас, что нам можно курить, а что нет, хотя никто её не спрашивает. Сами, мозгоправы хреновы, небось афганский конфискат шабят!

– Точно! Я раз у мента кропаль купил – разнесло вдребезги! – поддакнул Беспал, занятый приготовлением “чипятка” (Расписного сегодня вызывали к главначу, вернулся он с конфетами “Раковые шейки”, повидлом и плавлеными сырками, которые Беспал заглатывал целиком, не жуя).

Когда узнали, что в Голландии выдают героин всем, кто на учёте, – не поверили:

– Не может быть!

– Может. Я бывал там не раз, по делам, – уклончиво ответил Кока.

Разговор прервал стук кормушки. Улыбчивый Алёша Крысятка протянул щётку и пасту, и Кока наконец почистил зубы, о чём мечтал все эти дни. С удлинителем надо подождать до завтра, в тюремном ларьке нет, надо гнать в магазин.

– Ты и погони завтра, Алёшенька, – ласково напутствовал его Расписной. – А сдача где?

– Какая? – Застыло Алёшино лицо в кормушке.

– Мы тебе двадцать долларов дали. Запамятовал?..

– Да?.. – Алёша неуверенно вытащил из кармана тощие купюры, отдал одну пятидолларовую, другую…

– Хватит! Остальное себе оставь! – милостиво разрешил Расписной и, когда кормушка медленно закрылась, подмигнул Коке, подавая деньги: – Вот и щётка задарма получена! А у него гроши вертухаи всё равно в конце смены выманят, а то и силой заберут, у них же совесть в тупике, как трамвай в депо, стоит. Лучше уж мы раньше возьмём!

После обеда Коку повели на осмотр в санчасть. Расписной негромко учил:

– Скажи, болен, много болезней… Желудок, язва, поясница, давление, ноги… Выцепи, что можешь, из лекарств. Желудок болит – чтоб диетпаёк дали…

Алёша довёл его до кабинета с надписью “САНИТАРНАЯ ЧАСТЬ”.

– Я тут. Иди!

В кабинете – грымза в замызганном халате что-то строчит, головы не поднимает.

Огляделся. Убого. Весы. Сиротливые порошки, скляночки и коробочки в стеклянном шкафу. Из кабинета ведёт дверь в смежное помещение. Из-за неё раздаются хохот и стук нард. “Больничка!” – понял Кока, скомканно думая, какие болезни себе приписать.

– Инфекционные болезни? Хронические? – подняла грымза испитое лицо.

Да, хроника. Часто болит голова, дует живот, скрипят суставы – наверно, ревматизм, болеутоляющее хорошо бы было…

Докторша фыркнула: живот дует от капусты, до ревматизма ещё далеко, а от головы можно дать анальгин – выкинула из ящика на стол пачку.

Кока попросил ещё какую-нибудь мазь – красные пятна на запястьях не проходят, а сокамерники думают, что это чесотка, но докторша сказала, что таких мазей нет, а на кортизон и преднизолон нужно разрешение начальства.

– Ну или, если деньги имеются, тут у нас купить, – добавила, опустив грубо раскрашенные глаза.

Выторговав ещё таблетки от давления, Кока принёс их в камеру и сдал Расписному – у того как раз кончался анальгин.

– И это пригодится… И это… – любовно говорил Расписной, пряча пачки в коробку из-под рафинада, и так полную таблеток и пузырьков (он постоянно что-то принимал, объясняя: это от живота, это от головы, это от подагры, а это для сна).

Таблетки от давления были кстати – Расписной страдал от него с утра, то напяливал куртку, то раздевался до майки. Сидел, одышливо дыша, весь в татуировках. В бане Кока видел: на спине у Расписного сине-красный искусный храм с четырьмя куполами, птицами, ангелами и Богом. На плечах – звёзды. На запястьях— наручники с порванными цепями. На шее – ошейник. На груди, на сердце, – портрет Ленина, рядом – портрет Сталина. Когда Кока спросил, зачем так много коммунистов в одном месте, Расписной, намыливаясь, со смехом объяснил:

– Это по малолетке. Тогда мода была такая. Говорили: тебя поведут на расстрел, а ты рванёшь рубаху на сердце: “Стреляйте, гады, если можете, в Ленина!” А когда они сорвут рубаху, то и в Сталина не посмеют стрелять!

– Ага, и домой отпустят, к маме, – вставил Беспал, ловко намыливая тремя пальцами кривой корявый член, а Расписной, видя это, одобрительно пробормотал:

– Ишь ты! С виду сморчок, а в штанах – торчок!

После прогулки, надышавшись свежим воздухом, отдыхали. Слушали музыку, Беспал возмущался, что слов песен не разобрать:

– Надо им запретить неразборчиво гулькать! Гундя, а не песня!

Расписной улыбался:

– Что, обрыдло париться? Да, без лоха и жизнь плоха!

Кока вполуха слушал их бубнёж, а сам погрузился в размышления о своей горькой доле, о жизни, что вдруг начинает прессовать со всех сторон. Когда отец с матерью разводились, за неделю просыпалось столько негатива, что на год хватило бы. Бабушка потеряла фамильный перстень, нацепив его перед походом “на угол” за молоком. Кока по пьяни устроил в кухне пожар, чуть не спалил дом. Отец поломал ногу в двух местах, как только вышел из ЗАГСа после развода. А маму обокрали в автобусе, забрав все отпускные деньги, так что Кокин с бабушкой отдых в Гаграх в том году был отменён… Что это было?

А ведунья Бабулия, что обитала у них во дворе в дальнем углу?.. Вот кто умел снимать и наводить джадо[182]!.. Во двор часто приходили разные люди, терпеливо ждали, пока она, стуча клюкой, шла открывать, исчезали за дверью… А потом выходили – довольные и весёлые. Дети глазели на это с большим интересом, хотя у неё дома никогда не бывали – и Бабулия не приглашала, и взрослые не разрешали. Приходилось довольствоваться заглядыванием в немытые окна, сквозь которые мало что видно: какие-то огоньки, что-то светится, тухнет и вспыхивает…

Как-то привели женщину с обмотанной головой. Один раз принесли на руках ребёнка. Другой раз видели, что к Бабулии приходили люди в военной форме, тащили под руки своего товарища. Привозили закутанных в одеяла больных детей. Иногда приходили пары, иногда – молодые девушки с матерями. Появлялись люди в бинтах и гипсе, на костылях.

Сама старуха во двор почти не выходила, давала детям через решётку мелочь, чтобы принесли ей хлеба. И всегда возвращала детям сдачу:

– Купите себе конфет!

А если кто-нибудь шёл на базар, просила купить для неё сыра или курицу. Детей и внуков у неё не было, пенсию она не получала, но деньги водились.

Как-то пару дней не открывались её окна. Соседи подсадили в форточку самого маленького, тот открыл дверь в квартиру, где лежала Бабулия, – мёртвая, на тахте под огромным портретом Сталина. На шатком комоде – какие-то странные предметы: стеклянная пирамида, шар из зелёного камня, перламутровый веер, проросший ячмень на блюдце, карты со странными знаками, медное кольцо, несколько пиал, входящих одна в другую.

– Ведьма! – сказал в сердцах дзиа Шота и сорвал со стены портрет Сталина (он отсидел при нём пару лет). А Михо-дзиа сгрёб предметы со стола и выкинул в мусорный ящик в подворотне, строго запретив детям копаться в мусоре и входить в нечистую квартиру.

Хоронили всем двором – а что делать? На поминках тоже не обошлось без неожиданностей – вдруг сорвался жестяной жёлоб с крыши и упал возле Шота-дзии, порезав ему плечо. С треском лопнула бутыль с вином в руках дзии Михо. Начал скандалить тихий Сашик и перевернул огромное блюдо с хашламой. Почему-то выкипел, застыл комьями и подгорел поминальный шилаплав, хотя повар не отходил от котла. Иди и не верь после этого в джадо!

После смерти Бабулии в её комнатах поселился дальний родственник, Мераб. К нему начали таскаться дружки. До утра горел свет и слышались хохот, звон бокалов, шлепки карт и стук зари. Взрослые недобро переглядывались, называли Мераба заристом и строго запрещали подходить к плохой квартире. Про заристов в городе было известно немного: эти страшные люди целыми днями играют в зари на чью-то жизнь, а потом убивают людей. Играют обычно в районе Ортачала – а где же ещё?.. Там, в Ортачала, прохлада и тень, заристы собираются со всего города. Денег у них нет, и они играют на всякие странные вещи. Особенно, говорят, любят проигрывать своих родных – мать или сестру. Или играть на убийство первого встречного в очках и галстуке. Или ещё на какую-нибудь гадость – вроде зайти в автобус и трахнуть первую попавшуюся пассажирку. А за неисполнение их ожидает верная смерть. В итоге Мераб плохо кончил – упал с шестого этажа. Взрослые думали, что его, наверно, выкинули другие заристы за неуплату долга, но толком ничего не известно.

Плохую квартиру купил одышливый гаишник старлей Элгуджа, весом под два центнера, с такой же упитанной и дородной женой Лали. Это был тот ещё экземпляр! Когда не разбойствовал по службе, то сидел с таким же тучным напарником в галерее и пил чачу, заедая её чем попало. Потом, когда выпивка и еда кончались, напарники кое-как застёгивали на необъятных брюхах форменные рубашки, нацепляли галстуки и фуражки, брали жезлы, пили на посошок и выходили, прямо в тапочках, на угол, где собирали дань со всех проезжающих сколько бог пошлёт. Постоят час-другой, помашут жезлами – и вот пара сотен баксов уже в кармане, можно праздновать! Если не лень было, то выходили за вечер не раз и не два. А жена Лали проводила жизнь на кухне, дабы усладить утробу любимого, что было не так-то просто: Элгуджа ел на разогрев пятьдесят хинкали и пару тарелок хаша, а две-три бутылки водки оставляли его почти равнодушным – алкоголь растворялся в его туше, как сахар в чае, а огромный живот перемалывал пищу, как мясорубка.

Соседи эти походы на угол называли “сбор макулатуры” и втайне завидовали боровам в ментовской форме, которым, чтобы срубить бабла, надо только надеть рубашки и фуражки и выйти к своим воротам, а там отрегулировать и перенаправить машино-денежные потоки в свои карманы, что гаишникам с успехом удавалось делать до тех пор, пока однажды Элгуджа, съев полторы сотни хинкали, не умер от инфаркта кишечника.

Живот и после смерти сыграл с Элгуджей злую шутку: когда пытались втащить спецгроб на открытый катафалк, не выдержали и обломились двойные ручки, труп вывалился в ноябрьскую слякоть. И немало сил было затрачено, чтобы поместить покойника, измазанного в грязи, обратно в гроб, а гроб – на катафалк… Как обошлись на кладбище, Кока не видел, он остался во дворе помогать накрывать келех в огромной палатке, куда приехали после похорон коллеги покойного, такие же толстяки в фуражках и синей форме, даже сам генерал пожаловал и был выбран тамадой на поминках по гаишнику старлею Элгудже, пусть земля ему будет пухом…

Жизнь в камере шла спокойно и размеренно, но бывали и злые выплески. Как-то днём Беспал, занятый очередным плетением нити, и не заметив, что Расписной пьёт чай с печеньем, полез на парашу, за что получил от Расписного мгновенный удар кружкой по голове:

– Куда, говнобак, садишь, быдлох? Гляделки в жопе? Тупой кусок мяса!

Беспал, со спущенными штанами, прямо с параши прыгнул на Расписного, попытался вцепиться ему в горло трёхпалой рукой, крича:

– Ты чего, прошляк? Прирежу, как не хрен делать! – Но Расписной, грозно вознеся вязальные спицы, ногой отшвырнул его на нары, Кока еле разнял их, отметив слово “прошляк”.

После стычки оба обиженно расселись по разные стены, а Кока успокоил тревожно вскочившего Савву, сам думая: “Стало быть, Расписной – прошляк, бывший вор. Сатана говорил, у Нугзара на спине четыре купола – у Расписного тоже, значит, четыре ходки”.

Чтобы разрядить обстановку, начал рассказывать что-то про Амстердам, но на этот раз рассказ интереса не вызвал. Только к вечеру они начали перекидываться словами, заварили совместно чифирь, стали вдвоём поучать Коку:

– Если в общей хате кто мимо пройдёт и что-нибудь бросит, ни за что не поднимай! Что? Если старик? Нет, никому ничего! И никому “вы” не говори, хоть хрычаре сто лет в обед!

– Стопроцент! Нельзя! Западло!

– Не играй под интерес ни в какие игры. Просто – пожалуйста, но не на бабки, не то шпилевые разденут до трусов! – предупредил Расписной, попутно рассказав, что с ним в зоне сидел шулер, у которого на пальцах хитрым образом была наколота вся колода, и ему достаточно было шевельнуть нужным пальцем, как подельник-партнёр уже знал, как играть.

– И до трусов разденут, и трусы, если что, снимут… – подтвердил Беспал.

– Или спросят: “На что играем?” – ты ответишь: “Ни на что!” Хорошо. Ты проиграл. Партнёр требует платить двести баксов. “Как это? Мы же ни на что играли?” – “А для меня двести баксов – ничто!” И всё, должен платить! Лучше вовсе не играть – змея без головы не укусит! А с ментами вообще всегда держи ухо востро, а рот на замке, хоть он и будет делать вид, что кент твой! У ментов вместо совести кусок дерьма, сегодня они с тобой кентуются-милуются, а завтра за колючку засадят, если план им надо выполнять или что-то о тебе для себя выгодное вызнали!

– С чуханами и петухами не вздумай базарить, близко не подходи, не то самого в ложкомойки запишут! – жарко посоветовал Беспал.

Расписной не спеша дал разъяснение. Опущенный – маргаритка, пидор, вафлёр – живёт в петушином гнезде, около параши. У петухов в мисках и ложках дырки – они хавают, закрывая дырки пальцем. На морде знаки имеются: если тату-точка под глазом или на мочке – это пидор…

– Если на кончике носа – стукач, на подбородке – крыса, между бровями – шестёрка, – добавил Беспал.

Пидоры чистят дальняк, выносят парашу, метут камеру. Если отказываются, их окунают рожей в очко, заставляют есть дерьмо, языком вылизывать парашу или жрать мышей и тараканов, суют им в анус швабру, а в рот – ёршик от унитаза, писают и срут им в открытый рот…

Кока поёжился – ничего себе!

– А они уже такие в тюрьму приходят? Или их тут… такими делают?..

– По-разному. Но опускают за грехи. Чтобы трахнуть – двое держат, один засаживает. Если лень такую байду разводить, ждут ночи, пока чушкарь заснёт, а какого-нибудь охламона заставляют спустить малофью ему на лицо. Если и это не в масть, то просто проведут спящему хером по губам – и готово! Ближе чем на метр к петухам не подходи! Они к тому же воняют – им же не дают мыться вместе с камерой!

Кока не понял:

– И кому охота такого чушкаря трахать?

Расписной усмехнулся, значительно посмотрев на Беспала:

– Находятся любители… Но если трахнешь петуха, ему обязательно надо за это дать что-нибудь, хоть сигарету или кусок сахара. Иначе выходит, что ты трахаешь петуха “по любви”, а это значит, что ты – такой же петух, раз у тебя с петухом “любовь”. Переведут в обиженные, а разница невелика: обиженный станет опущенным, дело времени. Поэтому никогда не говори, что ты обижен, – на обиженных не только воду возят, обиженных ебут… И если на свободе ты можешь уйти от неприятного тебе человека, то в тюрьме идти некуда – надо бороться до конца за место на жёрдочке!

Кока уже и сам понял это. Когда человека сажают в тюрьму, его не только самого держат взаперти, но главное – ему не дают избавиться от людей, которые его окружают и неприятны, враждебны, опасны, противны ему. На свободе хлопнул дверью – и бывай! А тут нет, изволь с этим типом дальше бок о бок чалиться! Это второе главное мучение после потери свободы – несвобода от людей.

Он спросил, за какие грехи бывает такое наказание. Расписной ответил, что грех должен быть веским: или стучит, всех сдал, или ворует у сокамерников, или общак присвоил, или чужое потратил, или карточный долг не отдал, или вора ударил, или ребёнка отшпилил.

– Да мало ли за что?.. В общем, к чуханам и петухам лучше не подходи… А вообще, мой тебе совет, – подытожил Расписной, – пиши чистуху… чистосердечное… Чего тебе за всех отдуваться?.. Нужен тебе такой головняк?.. А сдашь им барыг – глядишь, и скостят годик-другой.

Кока ответил, что никаких барыг, кроме продавцов в амстердамских кофешопах, он в глаза никогда не видел.

– Как же ты наркоманил, если барыг не видел? Что, кайф к тебе по небу прилетал? – Расписной отпил глоток чифиря и снова рявкнул на Беспала: – Фу! Опять? Туши пердак!

– Другие с барыгами общались, а я на хвосте сидел, – уже привычно уклонился Кока, но настырный Расписной не отставал:

– Есть такое досудебное соглашение: если сотрудничаешь со следствием, то судья не имеет права дать тебе больше чем две трети срока. У тебя предел десять лет? Значит, больше шести с хвостиком дать не имеют права, если пойдёшь в раскол и выдашь им весь расклад!

– Да кто на права смотрит! – ухмыльнулся Беспал, а Кока твёрдо ответил, что лучше он будет молчать.

Он уже уловил три главные заповеди тюрьмы: ничего не слышал, не видел, не скажу. Меньше знаешь – дольше жив. Больше знаешь – меньше жив. За чужие тайны можно погибнуть. Три обезьянки стоят у бабушки на комоде, подарок дяди Родиона из Лхасы, когда дядя Родион ходил на Тибет. Они – основа спокойной достойной жизни. А вот если открыть уши, глаза и, главное, рот, то запросто можно лишиться всех этих органов, да и других тоже. Лучше сиди и про амстердамы ро́маны толкай.

Кстати, наркота сокамерников не привлекала, они явно не имели к ней отношения, хотя были прекрасно осведомлены обо всём – так, Беспал поведал, как он упился кокнаром у брата на Украине:

– Украинский свежак – жирный, заливистый! Мы как наварили кокнару да как жахнули по кружке – два дня в кайфе валялись, пять дней срать не могли!

А Расписной рассказал, что лет десять назад они с подельником кинули барыгу на килягу сушняка-морфина с Чимкентского завода и год ширялись на пару, подельник исхудал, ослаб и околел от передоза, а сам Расписной чуть не сыграл в ящик от ломки и с тех пор завязал.

Кока твёрдо сказал, что в жизни к кайфу не притронется, ведь есть столько счастья на свете! Солнце, синее небо без решётки, люди, краски, свобода!

Расписной усмехнулся:

– Раньше надо было кумекать…

Тюремная духота всё-таки сказывалась. На прогулках, на воздухе, кружилась голова, рябило в глазах. Сверху по решётчатому потолку грохали сапоги Какуна. Летали птицы над тюрьмой. На вышках топтались часовые. А на пригорке светлел дом – белоснежный желанный дворец, где так хочется жить! Пить по утрам кофе. Читать газеты, слушать радио. Принимать ванну. Одеваться в чистое бельё. Выходить к людям. Видеть краски, а не говномесь серо-бурых стен. Есть еду, а не помои. Видеть инопланетных существ – женщин, а не обноски человечества, жирных пупкарей…

На вопрос, что это за дом, Беспал пожал плечами:

– На санаторий похоже.

Но Расписной ухмыльнулся:

– Хорош санаторий – с видом на тюрягу! Нет, это служба какая-то типа водоканала… А что?

– Хотел бы там оказаться!

– Все бы хотели. Да через забор не перескочить, – вздохнул Беспал, а Расписной уточнил, косясь на Коку:

– Почему не перескочить? Пусть сдаст ментам барыг – и гуляй хоть где! – Но Кока, пропустив мимо ушей уже хорошо знакомый совет, спросил, как бы позвонить в Тбилиси.

Расписной кивнул:

– Можно. После ужина начальство отчалит, будет Моська Понос дежурить, он за рубль повесится… Выведет тебя в канцелярию или ещё куда, где аппарат есть. Кстати, люди говорят, телефоны появились такие ручные, без проводов. Правда?

– Да, слышал. Но дорогие пока. И сетей нет…

– Вот бы такой!.. Прям отсель грозить мы будем шведу!..

– Как же вертухаи тогда бабки будут делать? Они же живут тем, что малявы разносят, почтальонят? – спросил Беспал, укутываясь в свою потёртую куртку.

Расписной улыбнулся углом рта:

– Бабки они всегда найдут, как делать. Есть только один, но верный способ отвадить этих собак от бабла. Сажать ментов в воровские зоны, вот и всё! Никто рубля не возьмёт, зная, что их может ожидать!

Но Беспал думал, что менты, даже если их сажать в воровские зоны, не угомонятся, еще больше будут сдирать бабла, зная, что их ожидает в случае провала:

– Да и кто их жучить будет? Тоже менты? Ворон ворону глаз не выклюет… Форма – ментячья, душонка – свинячья! – заключил Беспал, стуча по двери. – Начальник, веди, помёрзли на хрен!

По пути в камеру они обсуждали, кто вообще поставил траву вне закона? Кто взял на себя смелость сажать людей за то, что они покупают пыльцу растений? Зачем вообще что-то запрещать? Кто хочет колоться или нюхать – пусть колется и подохнет, его жизнь, его право, – за что его сажать и гнобить? Кому он сделал плохо? Умер Максим, да и хер с ним! А плохое Максим начинает творить, когда деньги на наркоту ищет. Если б кайф в аптеке продавался, как при Сталине, то не было бы половины преступлений! Полтюрьмы за две мастырки сидит – это дело? Если полмира хочет наркоту продать, а полмира – купить, то зачем им мешать? Кому какое дело? Пусть торгуют и налоги платят в пустую казну! Менты – дураки! Не понимают, что коноплю не запрещать, а распространять надо, тогда никто не будет выходить на демонстрации, митинги, бунтовать и бузить: каким борцунам охота себе кайф ломать, когда можно дома курнуть и хорошее кино посмотреть?.. Если под водкой на подвиги и революции тянет, то под коноплёй все будут тихо сидеть! Нет, не доходит до тупиц! А сейчас что? Самогон и водка? Но что с ментов, с этих мудозвонов, взять? Мозгов же кот наплакал! Только на гадости, подлости и взятки большие мастера! Пусть, бляди, плакат нарисуют с бутылкой и папиросой и напишут: “Употребляй только алкоголь и табак, обществу нужен нормальный дурак!”

И в камере они продолжали обсуждать жалкую жизнь ментов: постоянно копаться в чужом дерьме! Бегать, как собака! Следить, выслеживать, вынюхивать, выведывать, делать подставы, ловить на живца, юлить, лгать, хитрить, запугивать, заниматься шантажом, вымогаловом и пытками. Убивать или быть убитыми. Но трудно жить под бременем проклятий сотен тысяч! Собираясь вместе, проклятия прессуются в плоть, из слов вылупляются дела. А к ментам они рано или поздно обязательно пожалуют!

После ужина слушали Гайдна и Прокофьева, пили чифирь – он постепенно стал нравиться Коке, от него как-то легчало на сердце. Расписной иногда читал для смеха из рваной книжки Маршака.

– Вот. “Детки в клетке”. Это про нас. Про кого вам прочесть?

Беспал сказал, что, кроме собак и кошек, он зверей не видел, в зоопарк не водили, он детдомовец. Кока сказал – про льва.

Расписной нацепил очки:

– Про царя? Есть! – и продекламировал ясно и чётко:

Вы разве не знаете папы —

Большого, рыжего льва?

У него тяжёлые лапы

И косматая голова.

Он громко кричит басом,

И слышно его далеко.

Он ест за обедом мясо,

А львята сосут молоко!

– Вот именно, мы лапу сосём, а кто-то жареное мясо хавает, – подтвердил Беспал, сматывая нитки в жгут для “коня”. – Какие пирожки с ливером у меня на углу продавались! А чебуреки? Хрустящие! Жёлтые! – Но Расписной прикрикнул на него:

– Забыл, баклан, что в хате про хавку не базарят?

– А я не базарю, я мечтаю, – обиделся Беспал.

Расписной, листая Маршака, спросил:

– Интересно, если льва спросить, что ему лучше – всю жизнь в клетке чалиться, сытым и холёным, или жить на свободе, бегать, охотиться, драться с другими львами, голодать, падаль жрать на крайняк?

Трудно ответить. Беспал думал, что лев выбрал бы свободу, а вот Расписной сомневался: ведь для львов главное – это валяться сытым без дела, а этого в клетке предостаточно. Кока сказал, что лев может думать по-разному: пока молод, хочется гулять, бегать, трахать самок, а когда стар – то тянет сидеть в тёплом углу и глодать гарантированную кость.

Расписной согласился:

– Верно. Люди по молодости шебуршат, дергаются, а в старости всё уже ясно, торопиться некуда, впереди не жизнь, а смерть – чего к ней спешить? Сама явится без спросу!.. – закончил он и обратился к книге, cо значением посматривая поверх очков на Беспала. – Вот про шакала хорошо написано:

Мой отец – степной шакал,

Пищу сам себе искал.

Ел он кости и объедки,

А теперь живёт он в клетке.

От дождя он здесь укрыт

И всегда бывает сыт!

– Вишь ты, укрыт и сыт!.. – вякнул Беспал, наматывая “коня” на дощечку.

– Да, и объедки, и кости, и падаль жрать приходится, если ты сын шакала. Не позавидуешь… – заметил Расписной, а Кока сказал, что птицы-падальщики тоже раньше были гордыми хищниками, но потом обленились, зашкварились…

– Видели, какие у стервятников длинные шеи и лысые бошки?.. Это чтобы удобнее лезть в утробу падали! Стервятники – это бывшие орлы!

При этих словах Беспал хмыкнул:

– Значит, прошляки, получившие по ушам… – Но не продолжил под тяжёлым взглядом Расписного и перевёл разговор на каких-то фраеров, мужа и жену, что жили на соседней от него улице и постоянно ездили на заработки в Африку. И слух пошёл, что жирно живут, всего навалом с наваром. Вот один доходяга выследил, когда их не было дома, залез в хату и чуть не охренел от счастья, когда нашёл пачки денег, написано: DOLLAR. Да сколько! Пять миллиардов! На радостях нашёл в холодильнике виски и высосал всю бутылку, когда фраера вернулись, он уже лыка не вязал…

– Ну и что? – вопросил Расписной. – Половина малышни в этой тюряге за подобную пьянку на месте сидит! – Но Беспал повертел в воздухе трёхпалой рукой:

– А то, что доллары те оказались то ли из Зимбабве, то ли из Сомали, дьявол их разберёт, где счёт на миллионы идёт, в баксах же совсем мало выходило, мизер. Но срок обглодыш получил по полной! За грабёж со взломом! Пять с хвостиком. На суде прокурор сказал: “Доллары из Зимбабве, а сидеть будешь на родине, раз ты такой мудак недотёпанный!”

– Пустышку вытянул, бывает! – хрустел Расписной сахаром, а у Коки метнулось в голове: “Хоть бы мне дали пять с хвостиком!” Метнулось и пропало.

В одиннадцать часов тушили свет – отбой!

– Энергию экономят, мать их за ногу, – ворчал Расписной, в темноте ища таблетку “для сна”.

Выспавшись днём под Баха-хуяха Бетхуёвина, Расписной и Беспал не могли заснуть, перекидывались фразами.

Беспал:

– И сколько гниды-евреиды вам отстёгивали?

Расписной:

– Не они нам отстёгивали, а мы с них получали. Им много показалось. Вот и начался ментокрылый обмолот… С мигалкой явились. А у меня на столе весь набор разложен: выдра, волына, патроны…

Беспал:

– Тихо спеленали? Не буракозил?

Расписной:

– Менты с калашами ворвались – куда быковать? Все рога обломают, до управления живым не доедешь! Ну, а того, кто нас заложил, перо уже догнало на пересылке, земля ему камнем, проклятой гадине!

Дожидаясь, пока Расписной и Беспал заснут, Кока твердил про себя: “Господи, помоги!” – украдкой касаясь Библии под подушкой. Эта книга казалась ему последней соломинкой, уцепившись за которую только и можно выжить. Потом задремал.

Ему привиделся родной двор. Ворота с узорными петлями. Лепные львы с кольцами в носах. Решётки старинного литья. Липа разрослась, примыкает к забору, на велосипеде не проехать. А на платане прибит перевёрнутый стул без сиденья – для баскетбола. В сарае по стенам – всякий нужный хлам: складные табуретки, пустые бочонки, шланги для воды и вина, инструменты, чьи-то удочки и даже санки с лыжами, хотя настоящего снега в Тбилиси давно не видели.

Двор – центр мира, начало начал, пуп земли, главный авторитет, справедливый судия, альфа и омега, колыбель и могила. Во двор следует выходить рано утром и торчать до позднего вечера, пока, наконец, охрипшая бабушка или мама, перепробовав все кнуты и пряники, не взорвётся проклятиями, тщась загнать тебя домой. Тогда можно с лёгким сердцем и чистой совестью плестись к ужину, день даром не пропал: сыграно во все мыслимые игры, оказана помощь в стирке и раскладке шерсти на просушку, проведена очередная починка древнего “Москвича”, с войны торчавшего на задворках. Выиграна стычка с соседскими мальчишками – защищена честь двора. Испачкано всё, что может пачкаться. Съедено у соседей всего понемногу и выпито энное количество ледяной воды из-под крана, – чего ещё надо для счастья?..

Особенно дети любили заходить к тёте Лали, жене покойного гаишника Элгуджи. Привыкшая готовить много и обильно, она никак не могла научиться готовить мало, поэтому часто звала детей на хачапури или хинкали (вообще, детей кормили все и постоянно).

Тогда же в дворовом сарае с пятилетним Кокой произошло первое осмысление женской плоти. Летом он почему-то остался в городе, дети разъехались, только одна девочка, Цуцико, составляла ему компанию. Они проводили дни во дворе, где всегда есть чем заняться, и постоянно лазили в сарай (хотя взрослые и запрещали). И там, в клетчатом свете солнца, под танец пылинок начали играть в “доктора-доктора”. Цуцико сняла трусики, стала поворачиваться так и эдак, и Кока, глядя на её ягодички, вдруг ощутил непонятный призыв. Что-то внутри него словно выпрямлялось и звало к действиям, но каким?.. Он мучительно думал, что же надо делать, а Цуцико оглядывалась: почему доктор не лечит?.. Засуетившись, он поднял с пола лопаточку, ещё не зная, зачем он её взял, но чувствуя, что Цуцико чего-то от него ждёт, что надо в неё как-то проникнуть… Но как?.. В этот миг в сарай ворвались взрослые и устроили большой скандал. Но ощущение нужности что-то делать при виде женской наготы осталось навсегда.

Во дворе всё сущее имеет право голоса. Поэтому спор о взятой без спроса теннисной ракетке или же плохо повешенное полотенце может перерасти в ссору с проклятиями и криками. Особенно захватывающе сцепляются женщины. Начинается обычно с пустяка – и перерастает в гром, огонь и серу. Это доставляло детям неописуемое удовольствие, хотя причиной склок чаще всего бывали как раз они: кто-то у кого-то что-то отнял, кто-то кого-то толкнул, кто-то разрыдался, кто-то ушибся… Разнять разъярённых женщин можно только силой, растолкав их по квартирам, но и оттуда неслись такие визги, что мужчины только качали головами (они, кстати, в такие моменты держались вместе, независимо от того, чьи жёны сцепились). А дети, давно позабыв, кто у кого что отнял, радовались зрелищу, жевали инжир с земли, пили воду из крана и удивлялись глупости взрослых. Да и женщины вскоре затихали. А мужчины и не ссорились вовсе.

Двор – единая семья. Наступал штиль. И вот уже отчётливо слышался звон спасительного мангала, извлекаемого из подвала. Дзиа Михо наведывался к своему холодильнику, куда ежедневно выгружал полную сумку ещё тёплой вырезки с мясокомбината (его зять работал контролёром). Дети отправлялись в подвал за луком и углём. Дзиа Шота, лысый, в спортивной пижаме и китайских кедах, подстрекаемый молодёжью, перекинув через шею шланг, шёл к заветной бочке с вином (покупаемым, как и лук с углём, каждый год вскладчину всем двором).

Стол для пинг-понга застилается газетами, и женщины идут посмотреть, что у кого есть вкусного, хотя это и так всем известно по запахам из кухонь. И скоро от мангала начинает тянуть божественным ароматом жареного мяса, столь полюбившегося питекантропам, когда они научились возжигать огонь и ворошить угли…

…Он проснулся ночью. Темно. Сполз к параше – и обомлел: на табурете Расписного сидит серая недвижная фигура! От страха застыл. Но фигура сказала:

– Не бойся, это я, Савва… Не могу лежать, бока болят, спина, ноги…

– За что тебя сюда? За что мучают? – Кока успокоился.

– Да ни за что! – вдруг жарко и громко заговорил Савва. – Я её пальцем не тронул! Я с ней ходил! Я её любил! Она была моя чувиха! Хотели пожениться! А что на ней мой волос оказался, так на дискаче же прыгали, потом в тачке на задняке целовались всю дорогу!.. Она пошла домой, а её заволокли в кусты и вчетвером того… с особой жестокостью… до смерти, бутылку вбили, ножами изуродовали… Она маленькая, щуплая… бутылка всё внутри порвала… Потом эти гады отвезли её на свалку и бросили там умирать…

– Ты при чём? Тебя за что? – ошарашенно спросил Кока.

Фигура качнулась.

– Меня? За волос. Её сосед меня заметил, когда мы к дому на тачке подъехали… Я хотел до подъезда проводить, но она сказала: не надо, брат увидит, будет ругаться, что поздно пришла… Я и уехал на том же такси… А с ней вот что сотворили, гады, твари… Вот и всё. А как не будет моего волоса, если мы с ней всю дорогу взасос лизались? И за это – пулю? За что?.. Да, моя вина, что до подъезда не проводил, – но расстрел? Зачем?..

– Расстрелы отменят, все говорят, – постарался ободрить Савву Кока, только сейчас понимая, что значит быть “на волосок от смерти”.

– Я, я виноват, до подъезда не довёл… А они её на мусорную свалку… как кусок дерьма… Жив останусь – порешу кобелюг!.. О господи!..

Савва начал всхлипывать всё громче – и вдруг взвыл протяжным звериным воем, отчего Расписной и Беспал разом подскочили на нарах, а из коридора послышалось:

– Эй, придурки, кончай бузить! В карцере места много!

Савва смолк. Зэки улеглись обратно – видно, Савва уже не первый раз выл по ночам. А он сидел в полутьме, как мумия, тихо всхлипывал, что-то приговаривая и качаясь из стороны в сторону.

Где-то хлопает кормушка. Из коридора звучат приглушённые голоса. Ночная птица одиноко крякает за окном. Крытник Граф тоже проснулся, шуршит и скребётся в своей стеклянной тюрьме. А сон всё не идёт, хотя только во сне можно забыть, что твоя жизнь превращена в долгую, мучительную гибель, только сон не могут отнять тюремщики…

Кока опять провалился в ловушку сна, где увидел сон во сне, как он во дворе играет с соседскими детьми в выбивалки…

Во дворе принимали и понимали правду разных людей, а на поступки смотрели общими глазами – без скидок, утаек и поблажек. Детей никто не стеснялся, всё обсуждалось при них – пускай знают. Они были в курсе всех дворовых дел и склок, целыми днями крутясь среди взрослых, – мало кто из них ходил на работу. А если и ходил, то так, на пару часов. Однако в каждой семье был один опорный человек, который всех кормил и одевал, а дальше – их дело: “Сыты-обуты – и хорошо, живите себе под солнцем. Шмоток у вас столько, что впору продавать старику с хурджинами[183], что орёт по улицам «Стары адёжь пакупай!»”.

И жили. Взрослые занимались кто чем, а дети целыми днями играли в мяч, прятки, жмурки, пинг-понг, выбивалки, “стоп”, баскетбол. Отрывало от игр только что-нибудь интересное, вроде появления районных психов или бешеной собаки, драки в соседнем дворе или аварии на улице, громкой перепалки в пекарне или дебоша в парикмахерской (смотреть бежали все, от мала до велика).

Во дворе праздновались все праздники, и соседи поочерёдно угощали друг друга куличами, крашеными яйцами, мацой, козинаками, сухофруктами, новрузским пловом. Больше всех получали дети – они целый день грызли что-то во дворе, засоряя всё кругом крошками мацы, бараньими косточками или разноцветной скорлупой, с трудом, давясь, заглатывая пятое яйцо без соли.

Важные дни для двора – приходы разных служб. Притаскивался, подволакивая калечную ногу, всегда подшофе, электрик, чтобы за червонец вместо контроля за счётчиком отматывать показания сколько не жалко. Эта операция проходила из месяца в месяц. Все уже сами научились этому нехитрому делу, но электрик с упорством алкоголика считал своим святым долгом оказать уважение и за червонец и стакан вина хоть сколько-нибудь да уменьшить показания. Приходил домоуправ с пустым левым рукавом в кармане сталинского френча, после него обычно появлялись рабочие: или рыли канаву, или клали трубы, или чинили дворовый кран столетней давности, или лезли на электрический столб искать замыкание, а соседи все вместе во дворе со свечками пили и закусывали в ожидании, когда “придёт свет”.

Особая радость – появление почтальонши с пенсией. Она садилась на скамью под сиренью, выкладывала на стол тоненькие пачки денег, лист для подписей, а к ней уже поспешали старики. Они брали деньги, оставляя почтальонше рубль, и тут же отправлялись за покупками. Из своей квартиры вылезали братья, обезумевший Сашик и спившийся Юрик, – им после смерти родителей назначены пенсии, которые Юрик в тот же день пропивал. Дети бежали отнести деньги тем, кто ходить уже не может. Бабушка сама спускалась во двор, широким жестом оставляла почтальонше рубль и перекидывалась с ней парой одних и тех же фраз:

– Как жизнь? Как дома? Никто не в больнице, не в тюрьме, не в морге?

– Живём – хлеб жуём. Все дома, здоровы, спасибо, калбатоно Саломея! – благодарила почтальонша, утираясь платком от жаркого солнца, бьющего сквозь сирень, а Кока со второго этажа подсматривал, куда бабушка прячет деньги, чтобы позже разжиться хоть трёшкой…

Но главным аттракционом года было, ближе к параду 9 Мая, сошествие танков с Вознесенской куда-то вниз, к Куре. Обычно ночью, шипя, грохоча, звеня, лязгая, скрежеща, пуская клубы чёрного едкого дыма, танки шли колонной сверху, с Комсомольской аллеи. Весь Сололаки стоял и глазел, а после схода этой железной лавины асфальт оказывался покорёжен, в бороздах и ямах, и его как раз успевали отремонтировать до следующего сошествия танков, при виде которых дзиа Шота (отсидевший пару лет после войны) нервно закуривал, бормоча:

– Коммунисты, мать их так! Всё никак не успокоятся!..

Кока то засыпал, то приходил в себя. Под утро очнулся от тихого разговора.

Расписной:

– Посадишь его перед собой. Говоришь с ним. А потом начинаешь отрубать ему пальцы…

Беспал:

– Кровь не шпарит?

Расписной:

– Заматываешь тряпками. Отрубаешь ногу, руку, перетягиваешь жгутом, чтоб он, сука, видел, как от него один обрубок остаётся… Обрубил ноги, руки… Что осталось – до утра пусть лежит, а утром прикончишь, если сам не сдохнет…

Беспал:

– И кто же такое делает?

Расписной:

– Есть любители. Я раз видел – больше не хочу. Тошно смотреть, как один зверь над другим изгаляется… Ясно, чтобы змея не кусала, ей надо отрубить голову, – но не так же…

Беспал:

– Вот гады, в натуре, что удумали!

Расписной:

– Это ещё что! Говорят, был один шейх или паша, так он приказывал врага разрубать поперёк пополам, верхнюю часть тела, ещё живую, сажать на раскалённую жаровню, кровь стопорилась, враг ещё жил какое-то время, а шейх требовал, чтобы тот отказался от Христа. Вот методы! Сталину и не снилось!

32. Секир-башка

Кока перестал считать дни. Часов нет – да и зачем они? Времени в тюрьме навалом. Если надо – можно спросить у Расписного, у него на руке болтаются японские бочата.

Была середина декабря. Зэки мёрзли на прогулках, бегали и прыгали, чтобы согреться, крича:

– Веди в хату, начальник! Помидоры помёрзли! Звенят! – А сверху, сквозь потолочную решётку, вместе с плевками и пеплом, сыпались злые слова Какуна:

– Привыкайте, крысы! На северах не то ещё будет! На лесоповале!

– Вот сволочь елдаш, грязь подноготная! – шипел Расписной. – Его б в зону на один день! Мигом бы мозги через жопу вправили!

Кока спросил:

– Почему эта тварь Какун ещё жив? Разве трудно проследить, куда он идёт после работы? Найти дом, ну и обработать, как полагается… как он зэков метелит. Или вообще того… мордой в реку…

Расписной проникновенно вгляделся в Коку:

– Э, да ты, я вижу, прозревать начинаешь? К нашим понятиям тянешься? А почему Какун жив… Кто сидит – достать его не может, а кто уходит – им не до Какуна. Пока ЦК не цыкнет, ЧК не чикнет! Но мысль правильная – такая сволочь жить не должна!

Сегодня с утра Расписной и Беспал опять схлестнулись – на этот раз из-за уборки хаты (хотя убирать почти нечего: помахать огрызком веника по двум метрам свободного пола, а сор собрать в ржавый совок и кинуть в очко). Расписной сказал, что плохо себя чувствует, не мог бы Беспал за него подежурить? Тот ответил, что уже на прошлой неделе отдежурил за него, добавив:

– Ты раб СССР, не я!

– Базар фильтруй, чтоб языка не лишиться, кикимора! – тихо прошипел Расписной, угрожающе шевеля спицами.

Беспал вдруг развернулся к Коке:

– Ты ещё на неделе не убирал! Давай мети!

– Тебе сказали – ты и мети! – огрызнулся Кока, уже понимая, что в тюрьме нельзя оставлять последнего слова не за собой.

Расписной довольно повёл глазами, кивком одобрил Кокины слова, а Беспал, ухватив тремя пальцами веник, начал злобно гнать пыль по полу, ворча, что, по правилам, должен дежурить Савва, но Савва вчера, задрав грязную рубаху и неснимаемый свитер, спросил, что у него на спине. Там обнаружилось несколько язв, отчего Расписной забеспокоился: “Пролежни! Срочно на больничку!” Язвы показали Моське Поносу, тот увёл Савву в санчасть.

После стычки притихли. Беспал занялся лепкой перстней из хлеба и фольги. Расписной то брался за вязанье, то что-то подсчитывал на бумажке, сверяясь со своей полкой. Крытник Граф мирно шебуршал в банке.

Кока разобрал свои вещи – вчера ночью умудрился постирать их в умывальнике, у Расписного было “хозяевое мыло”, – и они пахли, как спальное бельё в поездах.

Потом взял Библию, но читать не мог – сознание застилал гулкий шум в голове, возросший после ареста. Сквозь него слова Библии казались слишком простыми и далёкими от той бездны, на краю которой он стоит. Он ожидал от Библии скорой помощи, но пока не ощущал её, хотя сам строй букв успокаивал, даже баюкал, и вспоминались слова бабушки: “Стихи – пирожные, а проза – хлеб насущный!”

Его заинтересовали приписки и подчёркнутые кем-то прежде строчки. Где-то стояло на полях от руки: “И меня спаси, Господи!” Или: “Яви силу! Помоги!” На страницах – свечные следы. На семнадцатой странице – неразборчивый штамп епархии.

Он открыл Библию наугад, прочитал первое попавшееся на глаза. Фраза из Луки: “И кто не несёт креста своего и идёт за Мною, тот не может быть Моим учеником”. “Вот, и мне крест нести… А сколько нести?.. И за что, главное, он мне?.. Я же не Христос!..”

Расписной, заметив, что Кока открывает и закрывает книгу, понимающе кивнул:

– Поможет, когда срок свой знать будешь. Когда срок дадут, легче станет. Тогда и читай. Только щёк никому не подставляй – измордуют в хлам! В тюрьме Библия плохо канает. Если подставлять щёки, и другие части тела скоро придётся подставлять. Тут другой закон – око за око… Друзьям – добро, врагам – по справедливости, а она может быть разной! Врага можно простить, но до этого лучше убить… А почему убивают? Три причины – месть, ревность, бабки!

Кока вспомнил:

– Моя бабушка говорит: если жить по схеме “око за око, зуб за зуб”, то скоро все люди станут слепыми и беззубыми и передохнут от голода. Но вот интересно: почему народ выбрал Варавву, а Христа отправил на крест?

Расписной с сомнением покачал головой:

– Народ? А был ли там народ? Может, набежало ворьё на сходку? Устроило шабаш на этой Голгофе, закричало своего паровоза Варавву – вот и спасся вожак, а другого…

Ему не дала договорить брякнувшая кормушка, где возникло потное лицо Моськи Поноса.

– Гарме… Гамре… Давай, налегке!

– Что значит – налегке? – успел спросить Кока.

– Не везут, а тут, в тюрьме, кто-то что-то хочет…

От Моськи Поноса разило луком и водкой. Он тащился рядом, ковыряясь в крутом носу и ругая баб, баламутящих на втором этаже.

– Что за бабы? Женщины тоже здесь сидят?

Моська Понос вытаращил глаза.

– А где? Конечно, тут. С ними нет покоя. Мало этим ведьмам раз в неделю душ принимать, давай два раза! А нам квоты на воду урезали, куда там два раза! Вот суки упрямые… (“Мне бы твои заботы, Моська…”) И главное – всё время своих детёнышей видеть просят, заколебали совсем…

– Каких детёнышей? Что, детей тоже сажают?

– Не сажают, а рожают тут… Детей, тут рождённых, “серыми цветами” кличут. Нарожают лиходейки уголовников – и рады! Правду люди говорят: кто в тюрьме родился, тут и пригодился!

Вышли из главного здания, перебежали двор и оказались в одноэтажной пристройке. Внутри – поновее и почище. Стены светлые. Какие-то графики и объявления. Фотороботы. Доска с фотографиями мужиков в мундирах.

Двери.

В одну из них с надписью “АДВОКАТ” Моська Понос втолкнул Коку.

В пустой комнате, с решётками на окне, за железным столом – следователь Пётр Ильич. В синем мундире, в очках на верёвочке, только нарукавников нет. И чернильницы с детсадовской ручкой нет.

Он сухо кивнул, вглядываясь в Кокино лицо:

– Да вы похожи на разбойника с этой бородой! Садитесь!

– Там, куда вы меня определили, лучше так, с бородой… – Кока решил не подлизываться к следаку – всё равно ничего хорошего ожидать не следует. И он не собака, чтобы на задних лапах лебезить! Говорил же Черняшка: “К сильным не ластись, слабых не мучай!”

Пётр Ильич оборвал его:

– Куда же было вас определять? Вы же приезжий? Домой в Тбилиси отправить, под домашний арест? Ну ладно, это побоку. Как вам сидится?

– Хорошо. Всё в ёлочку. Люди добрые, приветливые, отзывчивые, учат уму-разуму.

– Вот-вот. И что, они до сих пор не объяснили вам, что для вас есть один выход – раскаяться и помочь следствию? Назвать сообщников и продавцов наркотиков, найденных у вас? Хватит наводить мутотень на плетень!

Кока встрепенулся:

– Зэки говорят: “Выход у коня под хвостом!” Выхода нет только из гроба! У меня ничего не найдено. Нукри не сообщник, а друг детства. Мне нечего рассказывать. Я ничего не знаю. Спал на скамейке. Кто что купил, куда положил – мне неизвестно.

– Вот как вы поёте! – разочарованно пробормотал Пётр Ильич и туманно намекнул, что у них в тюрьме имеются ещё и иные камеры, где люди не так отзывчивы и приветливы. – Сейчас вы на спецах, на курорте, но это может быстро закончиться. И вы окажетесь там, куда даже злейшему врагу не желаю попасть…

– Это всё недоразумение… Даже домой не даёте позвонить…

Пётр Ильич удивленно развёл руками:

– Скажите пожалуйста – недоразумение! Это полкило гашиша – недоразумение? К тому же вашим родным всё известно – был обыск, им сообщили…

– Нашли что-нибудь? Нет? Вот видите! – ободрился Кока. – Да вы же сами прекрасно знаете, зачем люди сюда едут…

Пётр Ильич издевательски хихикнул:

– Вам-то это откуда известно? Вы же первый раз в жизни в садике покурили? И тут же заснули сладким сном! И во сне, как сомнамбула, приобрели полкило гашиша… Кстати, очень качественного, лаборатория сделала анализы! – Потом решил зайти с другой стороны. – А родных не жаль? Их хотя бы пожалейте!

– Я жалею. Как ещё жалеть из тюрьмы?

– А вы сдайте нам продавца или производителя, а мы вам за это срок скостим, – чем не помощь маме? Накидайте нам пару имён, кличек, адресов, а мы вам условия в тюрьме улучшим, на диетпаёк посадим, больничка, лекарства…

– Ага, или прямо домой выпустите! – нагло докончил за него Кока.

– Всяко бывает… – загадочно протянул Пётр Ильич, поглядывая то в бумаги, то на Коку. – Вот из Тбилиси пришла информация – оказывается, вас уже привлекали за наркотики, отсидели пятнадцать суток…

– Когда это было? Сто лет назад, – отмахнулся Кока, ещё не понимая, чем это грозит.

– Для наркотиков срока давности нет, – сухо пояснил Пётр Ильич, – зато эта информуха даёт нам право назвать вас рецидивистом и статью переквалифицировать. Любому суду будет ясно: если вы уже сидели за наркотики, то ваша версия “первый раз покурил-заснул-проснулся” не работает! Поэтому ваше дело решено пересмотреть и статью повысить до пятнадцати лет! Понимаете, что это такое? И провести показательный, с журналистами и камерами, процесс, чтоб неповадно было к нам за “лекарством” ездить… Вам это надо?..

– Нет. Зачем? – промямлил Кока, которого уже отпустил задор и начал мучить страх: а вдруг правда дадут до пятнадцати? Всю жизнь сидеть?..

Поддавшись внезапной панике, он забалансировал на грани отчаяния и вот-вот был готов переступить черту, но Пётр Ильич заговорил раньше:

– По вашей статье конфискация полагается. У вас есть ещё имущество, кроме квартиры с бабушкой? Нет? Ну, значит, конфисковывать нечего… Словом, мы никак не можем помочь друг другу?

– Чем я могу помочь? Я бы рад…

– Ага, счастливы… Были бы рады, давно бы сотрудничали и на свободу вышли, – сквозь зубы пробормотал Пётр Ильич, разочарованно собирая бумаги, а на вопрос об адвокате злобно буркнул:

– Будет, будет вам адвокат! – Он ощерился, словно кот. – Я не шучу. Если не поможете поймать и засудить этих подлецов-барыг, то на основании пятнадцати суток прокурор переквалифицирует статью на рецидивную, а та уже до пятнадцати лет. А прежде в петушатник кину, где вас зашкворят так, что в жизни не отмоетесь! Будете петухом по зонам кукарекать! Такое не скроешь! Я вам устрою весёлую жизнь! Секир-башка, как ваши звери говорят! А если поможете, то и мы вам поможем, суд учтёт… – Нажал звонок. – Если всё-таки решите не губить свою жизнь, то сообщите через персонал, я вас вызову на допрос. Только поторопитесь, через неделю я передам дело с новыми фактами в прокуратуру…

– Обязательно сообщу, – сник Кока, понуро покидая комнатку.

Когда в камере рассказал о допросе, Расписной поморщился:

– Плохо! Теперь жди от него пакостей! Они злопамятные, суки! Если своего не получат – мстят. Не слушал моего совета, теперь расхлёбывай! Да ты знаешь, что он может тебя с твоей большой статьёй в такую зону закатать, что ты там в два счёта окочуришься?! Просто от холода и голода!

– Да, это тут лафа, чифирь в постелю подают! А в зонах пахать надо, как папа Карло, – подтвердил Беспал (с утра изучавший разъяснения к Уголовному кодексу). – В зоне подъём, мать его, в шесть утра! Пять минут на покакать-пописать, бегом на завтрак, где кусок мокрого хлеба и кипяток, а потом – в цеха, в тайгу, на лесопильню! А там холодрыга! И бугры с дручками! И целый день пахоты за миску баланды с тараканами!

Расписной заметил:

– Известно: труд делает из человека обезьяну…

О господи! За всеми страхами Кока, оказывается, не видел самого страшного! Работа с утра до вечера! Это испугало не меньше самой зоны. Два страха слились в единый поток отчаяния, топивший последние островки надежды.

– А там… всех заставляют работать? – упавшим голосом спросил он.

– Такого, как ты, заставят. Воры не работают, отказники и отрицалы не пашут, за что и залипают по БУРам и крыткам! – охотно объяснил Расписной.

Беспал добавил:

– Это тебе не Амстердам, это матушка Русь! Все пахать должны!

– Из тебя пахарь – что из говна пуля! – хохотнул Расписной.

Они начали спорить, заставляют ли на строгаче пахать тех, кому за шестьдесят пять лет, а Коку просто придавило тоскливое, пугающее понимание того, что ему придётся годами вставать в шесть утра и целыми днями работать! А ещё подъём в милой и счастливой немецкой психушке казался катастрофой!.. Знал бы тогда, что ожидает, – вообще бы там остался! Или сидел бы в Париже! “Катастрофы впереди! И какие!” – твердил злой беспощадный голос, он не умолкал, иногда затихая, но потом с новой силой начиная запускать когти в душу, рвать её, вываливать в тоске, окунать в безысходность, топить в отчаянии, вызывать последние мысли о том, что если всё так обернётся, то лучше не жить вовсе, одним махом покончить с этой пыткой… Секир-башка… Петля, поезд, река – как-нибудь, но избавиться от грядущих мучений разом, поставить точку без запятой, чтоб не мучиться зря и ничего не знать, ведь смерть – это полное незнание…

Расписной вернулся к Кокиным делам, предположил:

– Не факт, что твой следак начнёт статью пересматривать. Думаю, пугает. Для того чтобы статью или часть поменять, нужны новые факты, – а какие у вас новые факты? Пятнадцать суток, сто лет в обед? Так сутки – это административка, не уголовщина, на ней рецидива никак не построишь, и барану ясно.

Беспал поморщился:

– Ну ты и наивняк! Какие на хрен новые факты? Не смеши манду, она и так дурочка! Как захотят – так и развернут дело! У вас дурь в сумке была? А где сейчас сумка? У них? Ну и всё! Напишут цидульку, что при повторном осмотре вещдока, а именно сумки, за обшивкой, в подкладке обнаружены патроны от макарова! А то и сам макаров! Иди доказывай потом, что волына не ваша, а это вместе с дурью уже на банду тянет. Ещё на вас, как на залётных, пару своих висяков и мокрух скинут! С них, тварей, станется! Им соврать, факты подкинуть, любую подлость сотворить – что кошке срыгнуть! Дай только гнулово устроить честным людям!

Расписной резонно возразил:

– Но зачем мусорам беспокоиться, менять статью, писать бумажки, отправлять прокурору на доследование? Зачем? Им не по фигу, сколько ему дадут – десять или пятнадцать лет?

Но Беспал стоял на своём:

– А из злобы. Назло. Зачем бешеная шавка кусает? – Чем вызвал скептическую улыбку Расписного.

– Ну, не знаю… Менты – суки ленивые, лишний шаг даром не сделают. Но всё может быть. Кривосудие правит! Говорил я тебе – пиши чистуху… Ты что думаешь, они без тебя всех этих барыг сами не знают?.. Всех знают наперечёт! Но местные не дают против них показаний, западло, вот они и ищут залётных, чтобы их руками жар загребнуть.

Однако Беспал опять был другого мнения. Если Мазила начнёт всех сдавать, то цепочка до Тбилиси доканает, а за это пришьют контрабанду и международную оргпреступность (он потряс разъяснениями к кодексу), а это – сговор, группа, не говоря о том, что за такое блядство в зонах его ждёт вечный позор и петушиный угол.

– Это похужее будет, чем те два-три года, которые ты ему всё обещаешь! Лучше как человек отсидеть, чем петухом по зонам шариться!

Расписной согласился с этим, заметив только, что сдать можно и втихую, чтоб никто, кроме следака, не знал, за это могут скинуть или даже статью поменять в меньшую сторону, но Беспал уставился на него:

– А ты откуда так хорошо этот дундель-мундель знаешь?

Расписной спокойно парировал:

– Дурак ты. Я давно сижу, всякого навидался. Многие так делают. Да и как узнать? Ментам только накол дай, а дальше они сами умеют: установят слежку, на хвосте посидят, контакты зачистят, шмоны будут проводить, пока не найдут, что ищут, мусоряги свинорылые. А не найдут, так со злости сами столько подкинут, что мало не покажется! А пара лет в зоне – ох, немало! И сто́ит недорого – только шепни на ушко следаку имя и адресок…

Опять звякнула кормушка, явилась морда Моськи Поноса.

– Гамра… Гарме… Чтоб тебя!.. Давай налегке!

На вопрос, куда теперь, Моська брякнул ключами:

– На кудыкину гору! – А Кока с тревогой подумал, что вот, началось, и Моська отведёт его сейчас в петушатню.

Они быстро сбежали по лестнице во двор и толкнулись в здание, где уже побывали сегодня.

– Снова, что ли, на допрос?

Моська не ответил, довёл до двери “АДВОКАТ”.

– Заходь! – И велел прыщавому дежурному войти следом и наблюдать за порядком.

За железным столом сидела мать Коки, Этери!

– Мама? – остолбенел он, ожидая увидеть следователя или адвоката. – Ты… Как тут?..

Но солдатик грозно приказал не говорить на своём языке, а говорить на русском:

– Не положено!

Мать вытащила наугад из сумочки купюру:

– Возьми, милый! У тебя тоже есть мать! Дай нам поговорить!

Солдатик взял, молча ушёл в угол, сел на корточки и затих, глядя в пол.

Кока, в грязной одежде, пять дней не мытый, не решился обнять маму, но она сама прижала его к себе, прошептала, целуя:

– Держись, поможем!.. Да ты в настоящего супермена превратился! Борода тебе идёт! Как у персидского шахиншаха!

Они сели друг против друга. Мама в чёрном. Причёска, строгий макияж, как всегда. Но глаза печальны и усталы.

– Этери, как ты тут? (Он с детства называл мать по имени, она всегда выглядела как девочка.) Как… вы узнали?..

Мама вздохнула.

– Бабушка рассказала: пришли свои, сололакские менты, показали ордер на обыск, покрутились по квартире и ушли, ничего не тронули, сказали, видно, семья порядочная, а внука поймали в Пятигорске… А вот квартиру Нукри перевернули вверх дном…

– Это не моё было… Это Нукрино, я случайно попал… – по инерции отговорился Кока, но мать взяла его обеими руками за руку, сжала.

– Я взяла отпуск на месяц. Ищем пути сюда… Отец Нукри, Нестор, тоже тут, со мной прилетел… – Вдруг увидела красные пятна на запястьях, встревожилась: – Что с руками? Тебя тут не бьют? – Но Кока поспешил заверить:

– Нет, что ты! Я в тихой камере. Нас четверо. Камера большая, светлая. Все на своих постелях спят, бельё меняют раз в неделю… Играем в нарды, карты, шахматы. Музыку слушаем. Беседуем. Я Библию читаю. Кормят неплохо, борщ и каша, – пошёл заливать Кока, но мама фыркнула:

– Ну да, санаторий! “Белый лебедь”! Мне тут уже сказали, как это место называется. Может, хоть этот лебедь отучит тебя от всякой гадости?..

– Считай, уже отучил! Как бабушка?

– Не очень хорошо, я наняла сиделку. Она расстроилась, но не очень удивилась. Сказала, что давно знала, чем твои эпопеи закончатся! И добавила: ничего удивительного, у беспутного отца непутёвый сын, яблоко от яблони…

– Как ты приехала?

– Непросто добираться. В Тбилиси полный бардак, перевал закрыт. Два дня в аэропорту рейса ждали, кое-как вылетели на Минводы.

– Вылетели? Кто ещё? Папа?

– Он деньги собирает. Отец Нукри очень помогает. Надеюсь, моё сердце выдержит всё это, – вдруг всхлипнула она.

– Кто тебе дал свидание? – вдруг вспомнил он (нервничая, как всегда при виде материнских слёз).

Мама взяла себя в руки, утёрлась.

– Твой следователь разрешил, такой в очках с верёвочкой… Получил от меня сто долларов, даже какую-то квитанцию выписал – и разрешил. Даже сюда, в тюрьму, подвёз на такси.

– Не верь ему! Это… это подлая гиена!

Мать вздохнула:

– Как же не верить, если твоя жизнь в его руках?..

Тут солдатик поднялся на ноги, постучал по часам:

– Время! Заканчивайте! – Но мать сунула ему ещё купюру, и он молча сел обратно.

Мать заговорила собранно и быстро:

– Ты же помнишь тётю Софико из соседнего двора? У неё, оказывается, брат в Пятигорске, в коллегии адвокатов работает. Сейчас ищем с ним связь, он куда-то в командировку уехал. Тётя Софико живёт через два дома от нас, на углу Лермонтова и Чонкадзе. Как узнала – сама прибежала, помощь предложила.

– Это божья помощь, – с чувством сказал Кока, но мама отрезала:

– Нет, это человечья помощь! Ох, Кока, Кока! Доигрался всё-таки до тюрьмы! Нельзя было без этого обойтись? – Мама с сожалением и укором покачала головой.

Кока перебил её:

– Не надо об этом. Как твой Жоффрей де Пейрак, мой любимый отчим?

– Прекрати хоть сейчас! Он, кстати, тоже принял участие – дал мне денег на поездку. Да, чтоб не забыть – тут деньги, купюры по пять долларов! – Она вытащила из сумочки конверт и сложенную вчетверо бумажку. – А это… Недавно приходил какой-то тип бандитского вида, по имени Сатана, искал тебя. Очень удивился, когда я сказала, что вы с Нукри сидите в пятигорской тюрьме. Расстроился, попросил бумагу, тут же написал это письмецо и попросил передать его тебе на свидании! Это что ещё за уголовник? Откуда взялся?

– В районе познакомились, – соврал Кока, пряча деньги и бумагу. Вспомнил: – А дядя Ларик?

– А что Ларик? Его же новая власть уволила! Тут от него пользы нет. Что может сделать отставник, да ещё не в своем городе, а в другой республике? Нет. На брата Софико только уповаем.

– А я – только на Господа, – невесело пошутил Кока, спросив, какая обстановка в Тбилиси: есть ли продукты, бензин, поймали ли Гамсахурдию?

Мать поморщилась, но не успела ответить, заглянул Моська Понос:

– Время! Пошли, в темпе!

И мама только успела сунуть Коке при прощании свой надушенный платок.

Когда шли по коридору, Кока всё нюхал платок, дал сунуть нос и вертухаю – тот, закатив свиные глазки, похвалил:

– Клёво! Шикарная жизнь! А бабулек мама не дала? А то нам полгода зарплату не выдают, суки…

Кока на радостях молча, не вынимая конверта, вытащил на ощупь купюру:

– Держи. – Чему вертухай был рад, что-то довольно заблекотал, а Кока подумал: дай он Моське Поносу стодолларовую, тот и руку поцелует, если никто, конечно, видеть не будет.

Голова кружилась от аромата парфюма, словно слетевшего с небес в смрад тюрьмы, от радостных мыслей – его не забыли! Мама приехала! Отец деньги собирает! И отец Нукри тут! Ищут пути! Брат тёти Софико – адвокат! Малява от Сатаны!

Он на ходу развернул листок. Там стояло по-русски, печатными буквами, с детскими ошибками: “Жизнь – ворам! Час в радость! Мира дому вашему! Всем достойным сидельцам Белого Лебедя покоя желаю! Даю прогон: на тюрьму зашли два правильных достойных пацана, Кока Мазало и Нукри Доктор, прошу братву оказать им посильную помощь и уважение. Отдельно благая весть лично от меня положенцу Тархану Батумскому. Ваш брат Сатана”.

Кока сунул маляву в карман к деньгам. Шёл, подняв платок, распуская на лестницах волшебные запахи.

В камере зэки попросили Моську Поноса оставить на время кормушку открытой. Беспал закрепил жёваным хлебом платок так, чтоб он колыхался на сквознячке, отчего камера наполнялась душистыми волнами. Вдобавок по радио включили оперу. И они лежали на нарах, глубоко вдыхая нежный, чужой, чуждый тюрьме аромат, прилетевший оттуда, где свободные люди ходят по улицам, пьют кофе, беседуют, где свет и краски, а не тьма и серость, где играет блюз, звенят бокалы, звучат тосты и шутки, красивые феи кружат вокруг столов со вкусной едой и дорогим питьём, а на улице вышколенные шофера́-бодигарды ждут возле чёрных лакированных автомобилей…

Кока вспомнил про деньги и маляву:

– Мать деньги передала, – и вытащил конверт и бумагу.

Подсчитали. Две стодолларовые и девятнадцать пятидолларовых купюр.

– Одну Моська выпросил.

– Пусть подавится, жидовин! А мы живём, братва! – сел на нарах Беспал.

Кока хотел отдать долг Расписному, тот деликатно взял две бумажки.

– В расчёте. Маляву надо доставить Тархану – он тюрьму держит, тоже из ваших. – А Беспал, бормотнув что-то сквозь зубы про “лаврушников”, предложил отправить вертухая за выпивоном и закусоном.

– А можно?

– С баксами всё можно! Тем более Моська дежурит, у него, говорят, полный багажник водкой забит, уже в бутылки из-под минералки разлита, далеко ходить не надо – до машины и назад, а хавку в ларьке около тюряги возьмёт.

Постучали. Дали Моське двадцать долларов, велев купить три бутылки водки, колбасы, сыра, хлеба.

– И сала шматок! – добавил Беспал. – И огурчиков.

Вертухай заартачился:

– Мало! Не хватит баксов!

– Маме твоей не хватит! Не зли меня, Моська! – угрожающе прошипел Расписной, погрозив спицами, и тот, ворча, захлопнул кормушку.

Все возбудились. Расписной принялся застилать столик чистой салфеткой, резать лук, лущить чеснок. Беспал суетился, решив варить свежий чифирь – гулять так гулять:

– Счас чипятнём!

Но прошёл час, чифирь выпит, за окнами стемнело, а Моськи нет! Куда запропастился проклятый пупкарь?

Кока лежал, ободрённо думая, что мама приехала, отец собирает деньги, бабушка жива, отец Нукри здесь. Все встали на защиту. Нет только брата тёти Софико, адвоката, но он же появится когда-нибудь? Впервые за отсидку Кока ощутил тепло родных людей, с которыми часто бывал груб, нагл, несправедлив, лжив: “А! Господи, только освободи меня, я слова дурного никому не скажу! Буду работать! Жить тихо, как все люди! И не надо мне гашиша, обойдусь без него, если кому-то в небесах это так важно и нужно, живу же без него, не умер!..”

Чутко вслушивались в шаги в коридоре, пока Беспал не сказал:

– Вон Моськины шарки! Он! – И, когда открылась кормушка, поднял голос: – Ты где, гусь лапчатый?

– Наш ларёк закрыт, пришлось дальше выходить, а там ещё главнач на воротах торчал… – отвёл глаза Моська Понос и просунул в кормушку пакет: буханка хлеба, палка колбасы, жёлтый сыр, кулёк барбарисок и три пластиковые поллитровки с водкой. – Сала не было! Огурцов в банке не положено!

– А водку положено? – усмехнулся Расписной, начав перочинным ножом резать колбасу. – Бутылки б охладить под водой! – Но Беспал был против:

– Да ну! Быстрей бы дёрнуть! Накатим чутарик! И хлебца штукарик!

– Да хоть бы и штукарик! – разрешил Расписной, расчищая столик от кружек с остатками чифиря и вспоминая, как однажды в его камеру пригнали типчика, который строил из себя крутяка, а чифирь заваривать не умел, когда выпил чифирь, то блевать побежал и раскололся, лох!

Савва тоже сел на нарах (в санчасти его кое-как подлечили). Вид у него тяжёлый: нечёсан, небрит, пахнет плохо, в субботу баню пропустил, – но что скажешь человеку в расстрельном положении?

– Садись, брат! – Кока дал ему место.

Расписной взял бутылку.

– Ну что, братва, потехи час настал? – Разлил в кружки на треть.

Махнули разом, без тостов, хоть Расписной и заметил, что без тостов пить нельзя – не в селе же Скотном росли?

Водка обожгла, оживила. Разлилась по закоулкам тела. Продёрнула всего, будто на бодрый радостный вертел насадила.

– Уф, хороша!

– Идёт, как домой!

– Ну!

– Пальцы гну!

– А в зонах водка есть? – глупо спрашивал Кока, про себя думая, что если есть, то выжить можно.

– Конечно. Было бы бабло, а там всё есть, – объяснял, розовея лицом, Расписной. – А чего нет – принесут. За бабки на Руси делай что пожелаешь, всегда так было! Бесхозный народишко! Вот ты, к примеру, хочешь прирезать себе землицы к саду. Но нельзя – земля муниципальная, колхозная или хрен его знает ещё чья. Нельзя, но можно, если бабло дать тузикам в галстуках… Чем больше подгонишь, тем они быстрее всё обстряпают. Такие умельцы на понтах и катушках, что только держись!..

– Это да, шустрые будь здоров. Нотара с собой всюду таскают, чтоб делишки сподручнее варганить! – подтвердил Беспал, поедая колбасу с конфетами и неизвестно к чему добавляя: – А будешь перечить – тубареткой руки-ноги поломают!

Расписной ел умеренно. Савва, выпив водки и съев кусок сыра, без слов повалился обратно на нары.

– Ещё один тяпни, Савва! Может, придёшь в раж, в кураж? – предложил с участием Расписной, но тот мотнул косматой головой:

– Не могу… Не хочу… Не буду… Не надо…

– Дело хозяйское.

Выпили ещё. Стали оживлённо что-то рассказывать, предлагать друг другу хлеб с колбасой и сыром, разливать остатки холодного чифиря. Беспал от радости заливисто пукнул, что вызвало смех Расписного:

– Тревога! Газы! Надеть противогазы! Пора дымоход прочистить!

– Пушки весело палят, кораблю пристать велят! – поддакнул Кока.

Пару раз кто-то щёлкал “глазком”, но они не обращали внимания – после ужина начальства нет, а вертухаев никто не боится, кроме подлого чурки Какуна, – тот должен сдавать нормативы на мастера спорта, отчего совсем осатанел и таскает людей в “круглую”, где отрабатывает на них хуки и нокауты.

Расписной, сказав, что праздник должен быть у всех, выпустил на столик крытника, и огромный тараканище, величаво и горделиво поворачивался, как Брежнев на трибуне, внимательно смотрел туда и сюда, ощупывая дрожащими усами всё вокруг и тихо похрустывая крошками. А хозяин учёного зверя рассказывал, что Граф не боится холода, а простые тараканы при минус пяти уже дохнут, и поэтому раньше в деревнях делали так: зимой распахивали в избе все окна и двери, сами уходили на пару дней к соседям, тараканы ползли вверх за теплым воздухом и, замерзая на потолке, падали вниз – оставалось только собрать их веником и бросить трещать в печи.

Когда пили по третьей, Кока сказал:

– Вы многому меня научили! Дай бог вам здоровья! Благодарю за науку!

– Ты тоже ничего себе фрукт! – согласно кивнул Расписной.

– На абрека похож, что по горам с кинжалом бегает! – добавил Беспал.

И они выпили и закусили, чем Бог снабдил их через Моську Поноса.

– А правда, что у вас в Тибилисе столы на свадьбу по пятьсот душ бывают? – спросил Беспал

– В деревнях и по тысяче не редкость. Всё село гуляет. Или скорбит.

– Грузинцы умеют хавку готовить, – одобрил Расписной. – Я на воле с кентами пару раз в грузинский кабак заваливал – красота! Хаванина ништяк! И халдеи весёлые, шустрые, не то что наши полумёртвые бабы… Мой кент грузинцев любил, говорил: “Они хорошо умеют пять вещей: пить, есть, петь, танцевать и любить”.

– А это – главное. Я бы добавил шестое – говорить о политике, – отозвался Кока. – Даже моя бабка, ей под семьдесят, день и ночь о ней говорит!

И пока Расписной объяснял Беспалу, что “лаврушники” – это грузинские воры в законе, а “апельсины” – это всякие позорники из бычарни, купившие себе воровские звания на базаре, Кока, привалясь к стене, вспоминал, с каким жаром бабушка всегда отзывалась на любые политические передряги, день и ночь смотрела по телевизору всякие дебаты, съезды и дискуссии, причём ругала всех подряд, начиная со слабака-царя Николашки. И часто углублялась в историю, отлично ей известную. Так, посмотрев по телевизору в десятый раз “Звезду пленительного счастья”, утверждала, что главной ошибкой декабристов было не писание манифестов к народу, который и читать-то толком не умел, не растерянность и нерешительность вожаков, не тупое стояние на Сенатской, – а то, что декабристы не арестовали Александра I и не заставили его, словом или силой, подписать вольную крестьянству с землёй, – тогда бы народился средний класс, опора любой страны, и не было бы дальнейшего большевистского мракобесия, и вашего любимого рябого мерзавца-каннибала Джуги Сталина тоже не было бы.

– Подумать только, этот Джуга ведь тоже когда-то стихи кропал! И подписывал “Соселе” – маленький Сосо! Сосико! Печатался у самого Ильи Чавчавадзе! А тот ему как-то неосторожно скажи, что сейчас одни молодые люди пишут стихи, а другие идут в революцию, и шёл бы ты, Сосо, лучше в революцию, чем стихи писать! Сказал в шутку, а Соселе послушался! И пошёл. И сожрал миллионы, не подавился! А какие стихи писал?.. “Раскрылся розовый бутон, прильнул к фиалке голубой, и, лёгким ветром пробуждён, склонился ландыш над травой…” Вот что такое грязь, попавшая в князья, ваш Джуга Соселе!

И, возбудившись, продолжала наседать, словно это он, Кока, а не портниха Кеке Геладзе из села Гамбареули породил Сталина и несёт за него вину и ответ:

– Джуга не щадил никого! А что он сделал с братом Лазаря Кагановича, Михаилом Моисеевичем, бывшим до войны министром авиации?!

Оказывается, Сталин до войны сам наметил места, где должны быть построены авиазаводы, а после войны арестовал Михаила Моисеевича, сказав, что тот построил заводы так близко к границе, чтобы фашисты могли побыстрее занять их, и за эту услугу фашисты якобы предложили Михаилу Моисеевичу пост главы правительства, когда они займут Москву и изгонят сатану Сталина и его клику.

– А своих друзей как мучил, Серго Кавтарадзе и Буду Мдивани? То посадит, то выпустит. Буду в конце концов расстрелял. Этот зверь даже Камо убил, чтобы тот не распускал язык насчёт их совместных грабежей, хотя всем известно, что Камо не из болтливых, молчал даже под пытками в берлинской полиции. И что? На Эриванской площади Камо сбивает машина! А машин в городе было тогда штук десять! Умел Джуга шутить, ничего не скажешь! Шутки мародёра!

Беспал, съевший порядочно, не успокоился, стал спрашивать, что подают на столах в Тибилисе. Кока рассказал, как готовились у них в семье к праздникам. Начиналось всё с напоминаний бабушки: скоро день рождения, Новый год или Пасха, на сколько человек стол накрывать? Составлялся список друзей и продуктов с базара, причём учитывалось время года: если весна, то свежая баранина, тархун, ткемали, алыча для чакапули, закуски, молодая картошка, торт с клубникой. Если осень – аджапсандал, пхали, салаты. Зимой, на Новый год, – обязательно всё с орехами, мегрельская курочка или индейка для сациви, оливье, холодец, копчёная ветчина, козинаки. И жаренный в пекарне на углу Лермонтова и Джапаридзе молочный поросёнок: его, сырого, надо отнести в жаркую пекарню, отдать вместе с червонцем мускулистым пекарям в белых халатах, сказать время, к какому поросёнок должен быть пожарен в огромной хлебной печи, а потом забрать его, шипящего, вкусно пахнущего, и нести прямо на стол, с пылу с жару…

С вином проблем нет: рядом с домом – винный подвал, там терпко и кисло пахнет вином и чачей, и обязательно с утра до вечера сидят на табуретах в прохладе овеянные винными парами два-три печальных человека (на бочонке – огурцы, помидоры, хлеб, сыр, зелень) и вместе с хозяином пьют разливное вино. И добрый виночерпий берёт не глядя твои деньги, высасывает шлангом из бочки вино и с туалетным звуком напускает его в баллон.

А вот походы за лимонадом и боржомом в гастроном на Давиташвили были сопряжены с опасностью – там стояла биржа курдов, и никогда неизвестно, что взбредёт им в голову! Не дай бог курда обидеть – тут же явится вся родня, человек пятьдесят, поэтому с ними никто не хочет связываться…

Посмеялись – нам бы те заботы! Расписной спросил:

– А сейчас как? После развала Союза? Тоже по пятьсот человек столы?

– Сейчас война, людям не до этого, – уклонился от деталей Кока.

– Что за война? – не знал Беспал.

Расписной тоже не уверен:

– Слышал, с абхазцами. Чего им надо? Кто они вообще, откуда взялись?

Делая себе бутерброд с колбасой, Кока объяснил:

– Отделиться хотят абхазы. Они – племя абазгов, всю дорогу в составе Грузии были, а теперь взбрыкнули. Если вовремя не одумаются, их будущее плачевно. Первым исчезнет их язык – его сожрёт русский язык, как это произошло на побережье, в Сочи, Адлере и всюду, где захвачено Россией… Чтоб у абхазов не получилось, как в анекдоте: всю жизнь овца боялась волков, а зарезал её пастух…

Расписной пьяно кивнул:

– Ясно. Понятно. Второе Приднестровье заделают.

Беспал поддакнул:

– Я раз в воронке с одним из Тирасполя трясся, так он говорит, там – труба, и мусора всю власть имеют!

Расписной усмехнулся:

– А знаете, откуда они свою кликуху – мусора – получили? Не потому, что они в мусоре, как псы, роются. При царе их гнездо прозывалось Московский уголовный сыск, отсюда – МУСор.

Открыли ещё бутылку. Налили по четверть кружки, не забыли и крытника – накапали ему водки в крышку-поилку, кинули туда крошки хлеба, и тараканище не спеша принялся за пьяную тюрю, поводя усами от удовольствия.

Расписной вдруг вспомнил:

– Давай за родителей, за твою маманю! Женщина с понятиями! И следаку стольник дала, и тебе деньги на купюры поделила, и маляву не забыла! Я сирота!

– Я тоже! – вякнул Беспал и принялся прилаживать кусок колбасы к “коню”. – Кенту топливо подгоню!

Расписной отговаривал его:

– Что, война? Блокада? Никто с голодухи не помирает! Кто будет эту колбасу хавать, когда она на “дороге” все грязные стены оботрёт? – Но упорный Беспал, кое-как обернув колбасу в обрывок целлофана и привязав нить к прутьям, выкинул “коня” за решётку.

– Вот настырный! – вздохнул Расписной. – Всё по-своему делает!

– А ты не так? Каждый по-своему… Сам говорил – дрочу-верчу, как хочу!

Кока сидел, закрыв глаза, слушая голоса сокамерников, звучавшие по-доброму, даже по-домашнему. Ему было пьяно, тепло и уютно. “Может, как-нибудь обойдётся?.. Господи, помоги!.. Ты же видишь: я не убийца, не разбойник, я только курю траву… Ну и что? Ты же сам её создал… Я же безобиден, как корова… А кто они, эти люди, что взяли на себя смертный грех осудить человека, который ни в чём не виноват?.. Вся эта сволочь прячется под ментовскими формами, прокурорскими мантиями, судейскими шапками!.. Инквизиторы казнили за веру – за что казнят его, Коку? За что ему пятнадцать лет?..”

Начало клокотать и бурлить возмущение. Какого чёрта?.. Почему он должен валяться на нарах с убийцами и насильниками?.. Они опасны, а кому опасен он?.. Кому хуже от того, что он выкурил мастырку и пошёл гулять в сад?.. Объяснял же Лудо: первые запреты на коноплю возникли в Америке в тридцатых годах, но вовсе не из-за кайфа, а из-за конкуренции: ткани из конопли начали теснить шерсть и хлопок, поднялась война коноплеводов с хлопководами, и шерстяное лобби протащило в сенате закон против конопли под предлогом того, что она якобы плохо влияет на психику. Потом и другие страны-бараны скопировали этот запрет… И вот из-за таких нестыковок его жизнь должна пойти под откос?.. “Не дождётесь, суки!” – по-блатному прозвучал злой голос, а Кока опять явно почувствовал в себе этот глухой рокотный ропот протеста, какой ощущал в последнее время.

Когда сказал об этом Расписному, тот ответил, что менты на несчастных кайфариках план выполняют, кайфикам факт легче всего подложить, а крупных акул, кто им отступное платит, держат в тени.

– Не будет дури – оружие начнут подкладывать, гранаты!

– Или бабу напоят, изнасилуют впятером и к тебе в постель подкинут – иди и разбирайся, кто её шпилил! – развил Беспал, доливая водку в чифирь и глотая эту смесь.

Расписной рассудительно обрисовал свой взгляд:

– Менты всегда найдут способ пить кровь у народа. Для ментов воры – враги. Зачем им воры и воровские законы? Они сами, по своим блядским законам, хотят управлять и заправлять, а тут какие-то воры со своими заморочками – убивать нельзя, пытать нельзя, семью трогать нельзя, взятки давать нельзя! Только бабло мешают рубить! Попомни моё слово – они ещё начнут воров отстреливать, как после войны уже делали! Мало пацанов уже положили? Бычарня рулит! Силовики-насиловики! Давай по последней, тут как раз на один разлив.

Кока взял кружку. Беспал, привалившись к стене и закрыв глаза, качнул головой – “не могу, пропущу!”. После горячего чифиря с водкой его развезло.

Выпили за братву. Расписной пустил крытника гулять по полу, и тот деловито засновал взад-вперёд, подъедая крошки. Хозяин любовался им, приговаривая:

– Бережёного бог бережёт, а не бережёного конвой стережёт…

“Сегодня счастливый день”, – и только успел об этом подумать Кока, как раздался вопль Расписного:

– Осторожно, козёл!

Но поздно! Беспал, с трудом встав к очку, пьяно качнулся, оступился и наступил на таракана! Раздался треск, как от хлопушки. Из-под ботинка вылетела зеленоватая жидкость, а по камере пронеслось что-то вроде стона.

Расписной, не сходя с табурета, резво заехал Беспалу кулаком по скуле, по голове, раз, другой и третий, крича:

– Сука, куда копыта ставишь! Ты что, в коматозе? Бронелобая тварь! Расхерачить тебе хлебососку?! Ирод колчерукий! Хуемразь! – Замахнулся ложкой с заточенным черенком. – Засандалю перо в грудак – и не пикнешь, падла! Тебе что, в глаза насрали, ослеп?

Беспал забился за спину Коке, виновато урчал оттуда, как пёс:

– Прошу прощения, не хотел, случайно, виноват… Он сам бухой… криво ползает… под ногу попал…

Расписной, отшвырнув ложку и вздохнув:

– Твою ж мать!.. Валух проклятый!.. Жди теперь беды в хату! У, жопоморда! Припизд господень! Гвозди бы тебе в ноздри забить! – поднял с пола раздавленное тельце и положил в банку. – Похоронить надо… Честным фраером жил, честным и помер, царство небесное!.. Где найдёшь такого?..

– Я найду. Отвечаю! – с пьяным бахвальством оживился из-за Кокиной спины Беспал. – Зуб даю – найду! – На что Расписной махнул рукой:

– Кому на хер твои гнилые зубья нужны?! Он больше тебя стоил! Такого не найти нигде!..

– Я не хотел… Он сам под ногу полез, бухой… – бормотал Беспал, загнанно и съёженно прижимаясь к стене. Кока негромко посоветовал ему пасть не разевать, пусть Расписной опомнится.

Вдруг Савва пробормотал:

– В тишине хоть спать будем, а то заколебала эта чучундра – шершми шуршала…

Расписной, готовя из фольги гроб для Графа, рыкнул:

– Да он в сто раз умнее тебя, дурака! Думаешь, на руках наколол КОТ[184] – и готово, масть повысил? А, чухлома?.. Жри свои сонники и служи тюремную службу, пока по скворечнику не отхватил! Вот дал бог сосидельцев!.. – Он был встревожен и опечален всерьёз. – Башка не для того, чтобы жрать! Иногда и мозгой шевельнуть надо! Ну ты и ломщик! Не можешь на своих кривых ногах стоять – не пей, блядина! – обернулся к Беспалу.

– Давно Граф у тебя? – спросил Кока, чтобы как-то отвлечь Расписного.

Тот вздохнул:

– Да вот как мой кент скопытился от ханки, год уже. По наследству достался, сам кум передал банку (а в голове у Коки мелькнуло: “Секир-башка крытнику!”).

Наконец все успокоились. Беспал захрапел. Савва молчал. Расписной, сменив олимпийку на ночную рубаху, чистил зубы, а Кока нежился в сладкой полудрёме и уже почти заснул, как вдруг заскрежетал ключ, дверь распахнулась.

– Гам… Рек… С вещами! – приказал Моська Понос.

– Что? – застыл Кока под одеялом.

– Куда его на ночь глядя? – спросил Расписной со щёткой в руке.

Моська не ответил, только открыл дверь пошире:

– И матрас бери. И подушку. И бельё. И посуду. И все свои причиндалы! – На повторный вопрос Расписного нехотя ответил: – Следак ещё утром распорядился, а дежурный забухал и бумагу только нашёл. Ну и дух водочный! – повёл он носом.

Расписной буркнул:

– Сам принёс – и сам удивляется! Куда его?

– Куда надо.

Кока ошалел. Вот тебе и беда в хату! Не знал, за что браться. Руки дрожали. Посуда летела на пол…

Расписной протянул целлофановый пакет, туда брошены паста, зубная щётка, несколько луковиц, чесночная головка, горсть кускового сахара.

– На первое время. Библию бери. Тут она уже никому не нужна, а тебе, может, сгодится. Бабки, ксиву не забудь! Давай, держись, удачи! Белой дороги тебе! – хлопнул он Коку по плечу.

Беспала будить не стали. Савва что-то пробормотал, слабо качнув рукой.

Со свёрнутым матрасом и подушкой подмышкой, с гремящим скарбом в жёлтом пакете, Кока тащился по коридору, плохо соображая сквозь водочный туман, куда его ведут… Лампы потрескивали, накаляясь и затухая. Тюремная вонь лезла в нос: затхлая смесь металла, капусты, гари, хлорки.

Они неотвратимо спускались по лестнице. И чем ниже спускались, тем громче становилось на этажах – крики, песни, ругань из-за дверей.

Времени собирать мысли нет, как при аресте… Секир-башка…

Его опять ударило понимание – его точно ведут в петушатник!.. Куда ещё?.. Следак же грозил!.. Волнение возросло донельзя. Одно дело – камера с людьми, другое – гнездо с пидорами!.. “Или в пресс-хату, за непослушание! – навалилась другая гора. – Господи, помоги!” От волнения он ощутил спазмы в желудке и начал утробно, как убиваемый баран, рыгать.

Первый этаж. На стене – плакат:

“СОВЕРШИЛ ПРЕСТУПЛЕНИЕ – ИСКУПИ ВИНУ!”

Моська Понос постучал ключом по этажной двери. Из дежурки вылез Сало со съехавшим галстуком под тройным подбородком и куриным остовом, зажатым в руке. Открыл этажную решётку.

– Пожальте бриться, горный зверь! – Видя, что Кока взбудоражен, сквозь чавки успокоил: – Не боись! Там грызун верховодом, он тебя приголубит!

– Где? Какой грызун? Тархан?

– Не-ет… Хан Тархан – далеко, – мечтательно махнул Сало курицей в потолок. – Тут другой, тоже брадатый, как ты…

– Куда меня привели? – не выдержал Кока, видя теперь в Сале того единственного, кто может ему помочь…

Сало, сунув обглоданную косточку в карман, утёрся сальной ладонью.

– В общую тебя привели. Ты что, как та Монта-Криста, думал весь срок на спецах жировать? Нет, брат, не пойдёт! – И распахнул дверь камеры. – Прошу пани на пони!

Кока напрягся и вошёл внутрь.

В глаза бросились фигуры: за столом, наверху, на двухэтажных нарах, сидят в кружок на нижних нарах.

– Мир в хату! – громко сказал у дверей.

Камера затихла.

– Кто смотрящий?

– Скильки Лен! Скильки Зин! Я ось дивлюся на тебе – и туга тоска бере мене! – начал подступать к нему голый по пояс парень, и Кока, бросив матрас, спешно полез в мешок за кружкой, чтобы дать парню по лбу, но тут раздался окрик:

– Братва, всё ништяк! Это правильный пацан. Я его знаю. Мой земляк. Кока, моди чвентан![185] – И полуголый, ворча, отступил.

Замбахо из карантина! Сказал же Сало – твой земляк! Не обманул!

Не глядя по сторонам, бросив вещи у двери, Кока не спеша пробрался к окну, где на нижних нарах сидел Замбахо, рядом – три бородатых мужика. На нарах – карты и деньги.

– Удивлён? – усмехнулся Замбахо. – Меня сегодня вызвал главнач, сказал, твой земляк прибыл, хочешь к себе в камеру? Я понял, что это про тебя, – хочу, говорю. Эй, подвиньтесь, дайте место! Рудь, тащи сюда его матрас! – приказал он полуголому парню.

Кока заметил, что на груди у парня три соска, о чём тихо спросил у Замбахо, вызвав улыбку.

– Это? Он на пожаре обгорел – пупок съехал наверх. Садись, брат. Где чалился? Как дела? Как здоровье?

Кока начал говорить, но Замбахо мягко остановил его:

– По-русски давай, из уважения к нашим братьям. Это – Али-Наждак из Кировабада. Это Гагик из Дилижана. Это – Хаба, из Чечни. А это – Кока Мазало из Тбилиси! Мой кент!

Бородачи кивнули, пожали руку, а Замбахо добавил для них:

– Кока – правильный пацан, вместе в собачнике были. На его глазах один бугай отоварил суку-подельника, а Кока не сдал его, хоть его и пытали вертухаи. И старика хлебом грел. Ты не голоден? Где был это время? На спецах? – перешёл он на грузинский.

– Да, на спецах. А ты… Как здесь?.. Это же для первоходок, а ты… – Но Замбахо приложил палец к губам:

– Су! Тихо! Здесь никто этого не знает! Я даю куму бабки, он меня тут держит, я за камерой и этажом смотрю. Тут лафа, все у меня по струнке ходят. А ты где выпил? Что, на свадьбе был?

– Скорее, на келехе! – И Кока рассказал про пьянку и смерть крытника (Замбахо отмахнулся: “Тут люди мрут, а они тараканов хоронят!”). – Да, было свидание с матерью, та дала денег – где их лучше спрятать?

Замбахо развёл руками:

– Где хочешь. Лучше всего в общаке. Гагик держит… Они, армяне, считать бабки умеют не хуже евреев. Тут шмоны бывают, если бабки найдут – отшмонают, спиздят, вертухаев не знаешь? Они голодные, как собаки, за наш счёт жируют, твари. Это что у тебя? Библия? Ты образованный, видно? Ну и ништяк. Играть будешь? – показал он на карты, но Кока отказался:

– Нет, благодарю, не умею и не люблю. Где мне лечь? Сегодня трудный день. Устал, прилягу…

– Рядом ложись, отдыхай, завтра с хатой познакомлю, – сказал Замбахо и занялся картами, предварительно переспросив: – Тут ещё один тбилисец, Нукри, залипает. Не твой подельник?

– Да, мой! – Кока вдруг вспомнил про маляву Сатаны, показал её Замбахо.

Тот прочёл, с уважением покачал головой:

– Очень хорошо. Тут и про этого Нукри Доктора написано. Завтра же отправлю Тархану. Он тюрьму держит. Сатану Сабурталинского знаю – бедовый пацан, я раз с ним даже в одной делюге был. На многое способен.

– Это точно, – подтвердил Кока и для убедительности ввернул, что побывал с Сатаной в разных передрягах, а Замбахо сказал бородачам, что у Коки тяжёлая статья, до пятнадцати, человеку надо обживаться в тюрьме, отдохнуть.

Бородачи уважительно закачали головами, зацокали:

– Они что там, охренели, да простит аллах наши грехи?

– Пятнадцать лет, эли! Чистый беспр-ределка, ара!

– За курево больше, чем за мокруху, давать? Вот козлы!

Лёжа на нижних нарах, Кока исподволь оглядывал камеру и новых зэков. Значит, сволочь следак так ему отомстил! Перевёл в общую! “А деньги у матери взял, сука погонная! Ничего, тут тоже жизнь!” – думал он, всё больше пропитываясь новыми злыми мыслями против властей, которые по своему глупому усмотрению мучают людей. И правильно говорит Расписной: если ментов сажать в общие зоны, они быстро свернут свой беспредел: никому не хочется лечь спать отхаренным десятью херами!

Камера большая, метров тридцать – сорок, с высоким потолком и большим окном с решётками. В середине – стол с двумя скамейками. С двух сторон – двухъярусные нары. В одном углу – очко за железной низкой загородкой, в другом – умывальник, тусклое зеркало. Рядом – большой “телевизор” ячеек на тридцать. Хорошо, что очко далеко, а не под носом, как на спецах. Вот чему приходится радоваться!

Кока начал считать людей. Четверо кавказцев рядом играют в карты. Полуголый парень с тремя сосками, Рудь, что-то мастерит на верхних нарах. Внизу лежит бездвижно крупный мужик, накрыт до подбородка одеялом. Рядом – ещё кто-то большой храпит, накрывшись с головой. Тихо беседуют румяный парень и доходяга. На матрасе, на полу возле параши сидит, сгорбившись, молчаливая фигура в обносках. Ясно, парашник. Итого десять человек. С Кокой – одиннадцать.

Кока вздохнул. Этого не хватало! Только там прижился – и вот теперь новая напасть! Месть следака! Не надо было ему хамить! Говорил же Черняшка – ты с ними по-хорошему, и они с тобой так же. Но хорошее для Петра Ильича – это если Кока всех сдаст, чего старый хрюкач в нарукавниках не дождётся! Единственно хорошее – это то, что следак взял у мамы деньги. Если по мелочи взял, может, и по-крупному возьмёт?.. Под шлёпанье карт и гортанные вскрики Гагика “Ой, мама-джан, ты что, фокусника, бана?” думал о том, что всё сделал правильно, как учил его Расписной: входя в хату, громко поздороваться, не топтаться у двери, а идти прямо в блатной угол, к смотрящему, отвечать спокойно, сдержанно, при серьёзном разговоре глазами не бегать, но и не смотреть прямо в глаза, а смотреть в переносицу собеседника. А если надо бить, то сильно, точно, жёстко, бесстрашно и без остановки, пока другие не разнимут!..

Отвлекла перепалка за картами.

– Вот тебе, по воле аллаха, туз и даму!

– Это ты меня испугал? У меня цвет! Цвет!

– Игр-райте, бана, хватит, эли!

– Куда спешить, Гагик Робинзонович? Сиди и не кукарекай!

– Кто кукар-рекается, ар-ра? Я?

– Ладно, шутка, засохни, играй!

Потом к нему заглянул Замбахо.

– Не спишь? Дать сонник?

Получив таблетку, Кока улёгся поудобнее, стал задрёмывать под бубнёж румяного парня о том, как он, сильно бухой, трахал в темноте в собачьей позе эфиопку из Танзании. И вдруг ему показалось, что в комнате, кроме него, никого нет, а трахает он воздух, пустоту, невидимку, и это вызвало такой испуг, что всё упало на полшестого. Но он зажёг свет, увидел партнёршу и с честью докончил начатое, хотя с тех пор предпочитал иметь дело с белыми, а не с чёрными бабами, которых даже на улице по ночам не отличить от тьмы, а в постели найдёшь только на ощупь.

Другой голос сонно поддакнул: да, он тоже один раз крепко пьяную проводницу в поезде трахал – точно с мёртвым телом дело имеешь, всё время с полки спадала…

Последнее, что он видел, – на стене тень профиля Замбахо: крупная, крепкая, упрямая челюсть, лоб, нависший над глазами, крючковатый баба-ягинский нос и борода, как у шахиншаха, о котором говорила сегодня мама Этери…

33. Хан Тархан

Проснувшись утром, Кока не сразу понял, где он.

Какая-то пёстрая занавеска… Доски над головой… Окно большое… Решётки с козырьком… Да он в общей камере, на нарах!..

Но времени на размышления нет – ключ стучит по двери.

– Подъём, ханурики! Проверка!

Начали спрыгивать с верхних нар. Из-за занавески вылез заспанный Замбахо. Хаба напяливал на крутые плечи чёрную тенниску. Гагик, каркая по-вороньи, желал всем доброго утра:

– Пр-риветствую, бр-ратья!

Выстроились. Кавказский угол стоял вместе. Гагик – смуглый чернявый горбоносик, заросший щетиной до глаз, с цепкими обезьяньими руками и пухом на голове, как у птенца стервятника. Али-Наждак – с квадратным лицом, борода лопатой, сутул, широкой кости. Хаба – бугры мускулов, светловолос и светлоглаз, борода подстрижена, говорит резко и коротко, поминутно поминая аллаха и пророка его Мохаммеда, а всех остальных называя “хитромозгими”.

Только один мужик не встал, продолжал спать, но белолицый до альбиносности офицер не обратил на него внимания.

– Новые есть? – строго спросил офицер.

– Я, Гамрекели, статья 224, часть первая.

– Со спецов? Ясный пень. Разойтись!

В ожидании завтрака зэки слонялись по камере, кто-то взгромоздился на парашу (ему крикнули: “Если сигарету не куришь, бумагу жги после себя!”). Кто-то фыркал над раковиной. Замбахо подал Коке кружку холодного чифиря:

– На, братишка, опохмелись, а то вижу, тебя с бодуна морозит. – И начал тихо по-грузински знакомить с кавказским углом. – Эти – наша семья, наш куток. Гагик – цеховик из Дилижана, имел там обувные цеха, а в Кисловодске сбывал свои ботинки и сел за приписки и аферы. Азербайджанец Али-Наждак – шоферюга, рейсовик, дальнобойщик, гонял фуры из Баку в Ростов, сделал аварию, задавил насмерть старуху… Почему Наждак?.. А лапы у него шершавые…

– Они с Гагиком не ссорятся? У них же там в Карабахе война?

– Война – там. А тут – мир и дружба. У нас общий враг – менты. Для тюрьмы война-шмайна не важна, главное – человек. Вот Хабиб, Хаба – чеченец, его дядька был в армии у Дудаева, что-то там случилось, его убили, а Хаба, как положено, отомстил, пустил кровь за кровь…

О себе Замбахо много не говорил – с малолетки сидит, выходит и опять садится. Ему предлагали стать вором, но он с благодарностью отказался – ворам труднее жить, они на виду, должны строго держаться понятий, а он, Замбахо, вольный человек, не хочет ничем быть стеснён, он сам по себе, бродяга и отрицала. И притом столько развелось купленых воровских званий, что лучше оставаться в масти уважаемого человека с понятиями.

– Сейчас времена другие пошли, сам видишь. А в разбое, как в разведке, – главное, кто рядом с тобой…

С братьями-кавказцами ясно. Замбахо перешёл на русский язык (к ним подсели Гагик и Али-Наждак).

– Лежит всё время – это глухой ебанат Лебский. Бухгалтером был. Большую статью имеет – до пятнадцати. От стресса уши потерял, ни хрена не слышит. Обожжённый Рудь – наглый мальчишка, украинец, за ним глаз нужен. Здоровый бугай в вязаной шапочке – Лом. Механизатор. Украл колхозный трактор, разобрал на части и сдуру сдал в городе в утиль, где его и повязали.

Тут приличного вида румяный парень, что вчера рассказывал про страх и трах с негритянкой, заспорил с тощим, плешивым доходягой, называя его Тёщей и поминая долг за домино, который Тёща ещё не выплатил, а опять забивать козла рвётся.

– Что за Тёща? – спросил Кока.

Гагик вступил (вновь сильно напирая на раскатистое “р”):

– Тёщу избил, эли, р-руку ею поломался. С Восьмую мар-рту так ею поздр-р-равил, бана! А молодой – это Тр-рюфель, на конфетную фабр-рику р-работал, ара, укр-рал тр-ри килы тр-рюфели! Тепер-р тр-ри года ждёт, бана. А у пар-раши – Пр-ридур-рок, камер-ру убир-рает.

Замбахо был рулём, смотрящим. Делал он эту работу ловко и мирно: если что-то надо, ласково обращался к зэку по имени, вежливо просил сделать это или это. И все выполняли его распоряжения, потому что просил он рассудительно и о разумных вещах, нужных для всей камеры.

Его отношение к Коке заметно потеплело, когда выяснилось, что дядя Замбахо, Леван Леванович Зерагия, преподавал Коке в ГПИ механику, а Кока был его любимым студентом, писал у него диплом, часто бывал дома, знал домочадцев, бывало, обедал и ужинал. Кока начал спрашивать, как они себя чувствуют? Замбахо подробно отвечал: сам Леван Леванович на пенсии, дочь Маико уехала на стажировку в Америку, осталась там, сын Хвича не пошёл в науку, открыл магазин, а на тёте Нине держится вся семья.

– И раньше так было! – заметил Кока. – Я помню, как мы с Леван Леванычем сидели за чертежами, чай пили, а тётя Нина две сумки продуктов тащила с Дезертирки! Несчастная!

– Аба! Правда, несчастная! Леван Леванович любил, того… – И Замбахо щёлкнул себя по кадыку. – Как напьётся – всякую шушеру с улицы домой тянет, о жизни говорить. Один раз я в гости пришёл – вижу: дядя Леван с уличным плехановским психом Кикой сидит! Откуда он Кику взял? Тётя Нина сказала – она посылала Левана на базар, а он явился на такси, без покупок, но с Кикой.

Кока удивился:

– С Кикой? (Этого юродивого знал весь город, он целый день катался на троллейбусе по проспекту Плеханова, выглядел, как косой поросёнок, и во время поездок командовал: “Право руля! Лево руля!” – а на вопросы, почему так командует, отвечал, что он – капитан космического корабля, после чего вопросы были исчерпаны.)

– Кика сидел браво, тосты пил и говорил одну-единственную фразу: “Троллейбус номер десять идёт до стадиона «Динамо». Приобретайте билеты!”

Они перебирали любимые места в городе: биржу около “Вод Лагидзе” на Руставели, где стояли вылощенные красавцы-парни, одетые с иголочки, как итальянские гангстеры. Вспоминая биржу возле кафе “Самарожне”, на входе в Сололаки, Замбахо со смехом признался, что по молодости опасался ходить мимо этого места, но его двоюродная сестра вышла замуж за хромого Отара, и вход в Сололаки оказался для него открыт.

– Сейчас-то я куда хочешь зайду, а по малолетке боязно было!

– Мне тоже, – признался Кока. – Хотя большие парни нас, мелюзгу, не трогали, но там вокруг ошивались мелкие шакалы, отнимали мелочь.

Оказалось, что оба любят ходить в Ботанический сад с улицы Энгельса: вначале надо долго идти по гулкому, холодному, адски страшному туннелю в скале, – а потом вдруг из холодной бетонной кишки вываливаешься в райский сад, где солнечно, тепло, порхают бабочки, стрекочут и трещат стрекозы, цветут пёстрые яркие растения, огромные кувшинки плавают в прудах, а горбатые мостики ведут к уединённым беседкам, где так удобно заколачивать мастырку! Адски приятный кайф в райском саду!

Кока рассказал, что как-то раз, ещё школьником, повёл свою одноклассницу погулять в Ботанический сад (с надеждой там её поцеловать). Взял с собой для храбрости нож – поговаривали, что в саду собираются заристы и всякие опасные типы. Не успели они подойти ко входу в туннель, как из кустов показался носатый и чернявый милиционер, подозвал их и с азербайджанским акцентом сурово спросил, что у Коки в карманах.

– Полоши фсё сюта, на камень! – приказал.

Кока повиновался: платок, сигареты “Прима”, спички, ручка, девять рублей, складной нож.

– О, это чего? Ты бандит? – Взял нож, открыл, приложил к пальцам. – Фсё! Сопирайся! Итём в милисию! Или мошно сдесь шитираф! Ты что хочесь? Шитираф? Подошди! – Покосившись на деньги, милиционер оторвал от “Примы” кусок картонки, что-то посчитал на нём и важно объявил: – Шитираф рофно девять руплей! – забрал нож, деньги и скрылся в кустах, а им расхотелось идти в сад.

Потом стали вспоминать Сололаки, где Замбахо жил у сестры, когда ему приходилось скрываться от ментов, а это бывало не раз. Как хорошо выйти солнечным утром в район! Не спеша спуститься мимо садика “Стелла” к аптеке Оттена. Рядом – будка чистильщика Арменака, фаната шахмат. Во время чемпионата мира Петросян – Спасский возле его будки собирались со всего города армяне обсуждать партию, причём Петросян всегда бывал прав и молодец, а гётферан Спасский – нет. А когда чатлах Спасский всё-таки победил, то над Сололаки поднялся взволнованный вой: “Ку мерет ворет беранет[186] этому Спасскому!”

Через дорогу – парикмахерская, куда бабушка водила маленького Коку стричься и где ещё, наверно, завалялась та дощечка, которую клали на подлокотники кресла, чтобы малыш мог сесть повыше, доставать до зеркала. Но возле парикмахерской надо быть настороже – это вотчина хулиганов, наркодяги Стандарта и губошлёпа Гнома. Они стоят там с утра, руки в брюки, и обирают школьников, чтобы потом на Мейдане купить пару башей анаши у косого Або (суёшь деньги в форточку подвального этажа и получаешь пакетик).

Коку хулиганы перестали трогать, когда узнали, что он тоже курит, из-за чего сам вечно в бегах и в поиске денег. Но при встречах не забывали осведомляться, нет ли у него чего-нибудь покурить или мелочи – “на кино не хватает”. И приходилось иногда что-нибудь отламывать, чтобы отстали. Но Кока повзрослел, а они как были, так и остались районными хулиганами, наркушей Стандартом, сыном шлюхи, и губаноидом Гномом (тот по пьянке спалил свою хату на улице Мачабели и спал где придётся, чаще всего – в величественных гулких сололакских подъездах, где мозаики, витражи, витой чугун, где летом прохладно, а зимой тепло).

Ниже, у “Самарожне”, стоят на бирже взрослые, серьёзные парни. Их не минуешь. Надо смело идти мимо. Но они знают Коку в лицо и снисходительно кивают при встречах, не забывая оглядеть с ног до головы. И несдобровать, если какая-нибудь шмотка им понравится – снимут тут же в подъезде без разговоров! Да, тогда было модно “стоять на бирже”. Кока и сам часто стоял с соседями на углу своей улицы, осматривая и обсуждая встречных-поперечных, а иногда и задирая их, но без злобы, крови или ножей…

Громыхнула кормушка, Сало зычно крикнул:

– Гамадрили, на выход! Налегке!

– Что такое? Куда опять? – выругался Кока, мельком вспомнив сразу про петушиное гнездо, пресс-хату, карцер, “круглую”.

Сало строго сказал:

– К хану Тархану велено доставить. – А Замбахо подтолкнул Коку:

– Миди, бичо, курди гибаребс![187] Я ночью передал твою маляву от Сатаны.

Кока с некоторым опасением спросил, что говорить вору, Замбахо подал ему расчёску:

– Говори всё как есть. Вору нельзя врать.

На четвёртом этаже, на строгаче, на стене – плакат:

“а ты написал явку с повинной?”

На этаже – тихо, ни звука. Незнакомый подтянутый надзиратель, в чистой рубашке и галстуке, с жетоном на груди, основательно обыскал Коку и отпер дверь камеры № 42.

Кока попал в полутёмную комнату. Без решёток сошла бы за жилище одинокого человека. Тепло, даже жарко от электрокамина. Шкаф с одеждой. Две полки с книгами. Стол под скатертью, на нём – портативный телевизор, лампа под зелёным абажуром, книги с закладками. Ручки, бумага, карты, сигареты, пепельница, зажигалка, стакан с водой, коробочки и шкатулки. Ковёр на стене. За ширмой – кровать. Из-под неё белеет ночной горшок. Ни параши, ни раковины.

За столом в кресле смотрит телевизор без звука одетый в дорогую олимпийку и расшитую узорами безрукавку седовласый пожилой мужчина маленького роста (массивная голова почти вровень со спинкой кресла). Ноги укрыты пледом. Лицо удлинённое. Нос вислый, мясистый. Ручки хоть и короткие, но с длинными породистыми пальцами. Глаза выпуклы и внимательны, как у ящера с острова Комодо.

– Баадур, налей нам, пожалуйста, чаю! – сказал Тархан по-грузински (так говорили и дальше), чем удивил Коку: “К кому он обращается?”

Ковёр сдвинулся. Из стены явился амбал в серой круглой шапочке, начал возиться с чаем на приставном столике (а до Коки дошло: ковёр завешивает проход в соседнюю камеру-комнату). Амбал неприязненно, ногой, подвинул Коке стул – садись!

– Мне написал Сатана Сабурталинский хорошие слова о тебе и твоём подельнике! О недостойных он бы не беспокоился. Расскажи-ка о себе! – ласково помахал Тархан малявой, вынул из шкатулки и запил чаем какой-то комочек.

Кока вкратце поведал: по жизни – обычный человек. В Тбилиси голяк, решили поехать затариться, чтоб Новый год в логе не встречать, а их повязали.

– А вы, случаем, не для перепродажи ли покупали? – насторожился вор.

– Нет, батоно Тархан, как можно! В жизни такого не делали! Сами всю жизнь все деньги на кайф тратили. Я с пятнадцати лет план курю, – искренне признался Кока.

Это успокоило вора, и он наставительно высказался: барыги ходят по грязной стороне улицы, и даже если перейдут на чистую, то грязь всё равно останется у них на подошвах и жить они будут в навозе по кадык. И каждый будет иметь право дать им в нюх!

Вырвал лист из блокнота, показал его Коке:

– Это чистый человек! – Потом зачернил лист ручкой, смял. – А это – ссученный человек! Барыга или стукач! – Помял лист. – Его уже не разгладишь утюгом! Резинкой не сотрёшь! Можно только того… – И порвал лист. Поинтересовался: – Много было дури?

– Четыреста с чем-то грамм… – на всякий случай преуменьшил Кока, не упоминая о таблетках, но добавил, что оставшиеся деньги менты конфисковали.

Тархан махнул рукой с чёрным перстнем:

– Пропали ваши бабки! Что ментам в пасть попало, то пропало! И ваш гашиш уже перепродан. Или скурен. С них, собак, станется… И что вы в этой дури находите? – брезгливо поджал вор губы. – Я пару раз в молодости курил – как овца безмозглая блажил, на стены натыкался… А сколько сейчас сидят за неё?!. Полтюрьмы! Пей чай! – кивком указал на красивую чашку, поданную Коке молчаливым Баадуром. – А ты сам, Баду? Иди к нам.

Ставя на стол поднос с чурчхелами и сухофруктами, Баадур глухо отозвался гриппозным голосом:

– Благодарю. Если ничего не надо – я прилягу. Температура.

– Конечно. Иди ложись. Только по дороге лампу зажги, темновато, молодого человека плохо видно… “Багадур” по-персидски “доблестный”! – обьяснил, кивая детине в спину.

Загорелась лампа под зелёным абажуром. Ковёр колыхнулся и застыл.

– Отсюда русское “богатырь”, – понял Кока, вызвав милостивый кивок:

– Да, богатырь, батыр. Ему бы жить и жить, а не пятнадцать лет сидеть… Эх, дружок, вначале человек строит планы, а потом планы строят человека!

Повозившись с чашкой, вор громко спросил в пустоту:

– Баду, у тебя ещё дурь осталась?

– Немного, – отозвалось из-за ковра.

– Дай ему пару мастырок!

Но Кока опередил его:

– Не надо, батоно Тархан! Я решил завязать. Мне и Нугзар Кибо советовал завязывать с дурью… – ввернул он.

Тархана это заинтересовало.

– Да? Ты знаком с Нугзаром Кибо? Я его называю Кубо[188]… Ну-ка, расскажи, где он, что он… С тех пор как он раскороновался, я его не видел.

Кока выругал себя за длинный язык (“Иди теперь рассказывай!”), но не скрыл, что последний раз видел Кибо и Сатану в Амстердаме.

– Да, они старые кенты… А ты сам как оказался в Голландии? По путёвке?

– Вроде того. Но Кибо, кажется, живёт там постоянно. А Сатана – в Тбилиси.

– Сатана всегда был бандитом, – с неудовольствием подытожил Тархан. – Многие не одобряют беспредела, а я понимаю – пришло их бардачное время!.. В моей молодости пистолетов в городе было пять штук, а сейчас в каждой семье по калашу на балконе в картошке зарыто! Раньше уважаемые люди сидели, обсуждали, решали, что и как делать, а теперь – пулю в лоб, а разговор потом!.. Ещё Аль Капоне говорил, что пуля очень многое меняет в голове, даже если попала в жопу… Бандосы рэкет-ролл устроили! Воровской закон вне закона! Ты давно из Тбилиси?.. Как там?.. – вдруг перевёл разговор.

Кока сказал, плохо: когда он уезжал, не было ни света, ни газа, ни бензина. Тархан покачал массивной головой:

– Вай мэ, что сделали с Грузией! Негодяи!

– А вы, батоно Тархан, давно там были? – решился поддержать тему Кока (не догоняя, что его вопрос можно понять как “а вы давно сидите?”, а это не по понятиям).

Тархан основательно почесал баклажанный нос.

– Как Звиад сел править, не был. Хороший царь в своей стране благоденствие создать должен, а он что сделал? Развалил всё на хрен! Будет людям хорошо жить – будет и братве чем поживиться! Кто теперь правит? Джаба Иоселиани?

– Да. И Тенгиз Китовани. В Западной Грузии ищут Гамсахурдию.

Тархан всплеснул руками:

– Совсем, совсем плохо всё это! Джаба Иоселиани – вор, а вор тюрьмой и зоной управлять должен, а не республикой! В зонах руководить, а не в совете министров! Какие они президенты? Какие поручения, гапицеб, вор может давать своему министру МВД? Сажать братву? Ловить воров? Смех и грех! Забыли, что Вася Бриллиант написал в своем завещании? “Не лезьте никогда в политику”! Так недолго и самим в мусорил превратиться! Или прямо в петухов! – выкрикнул он в пустоту и досадливо закурил сигарету, не предлагая Коке. – Разбили воровской мир эти, с калашами наперевес… Грехоблуды! Как Большой Сосо умер, так рухнуло всё! Второй, Тенгиз Китовани, правда, скульптор?.. Скажи, заклинаю, что надо скульптору во власти?.. Иди меси свою глину и не мешай людям жить!.. Что он понимает в делах?.. Народ нищает, братве нечем разжиться. Звиада загнали, как бешеную собаку, и в конце концов убьют, попомни моё слово! Или сами завалят, или найдут киллера вроде Сатаны…

– Не думаю, чтоб Сатана такими делами занимался, – решился вставить Кока.

Отпивая из чашки, Тархан усмехнулся:

– Ты не думаешь!.. А я знаю, сколько на его счету душ!.. Убойных дел мастер! Ведь жизнь бедной овцы зависит от травы, а волка типа Сатаны – от умения бить, истязать, убивать…

– Жизнь бедной овцы тоже от этого зависит, – поддержал аллегорию Кока, добавив: что же делать овце, если бежать некуда, если она заброшена в загон с волками? Куда бежать? Копыта не помогут!

Тархан благосклонно кивнул:

– Именно, не помогут. Твои б слова да богу в уши, а то забыли, что жизнь вора зависит от его слов и решений! Бог отнял у змеи всё, взамен одарил ядом. Так и вор: у него ничего нет, кроме слова, которое разит, милует и судит. Слово – его оружие, а не пистолет с ножом! У вора должны быть сила воли и железный характер! Если вор начнёт гнать пургу, то и по ушам получить недолго! Раскороновать можно за всё! Кто-то когда-то в армии служил! Или в общак руку запускал! Или невинных обвинял! Или убогих обижал! Или слово не сдержал! Кто упал – того сожрали! За всё можно дать по ушам! Мигом в сучкари запишут! – Словно сам себе что-то объясняя, Тархан провёл рукой с перстнем волнистую линию, потом неожиданно перескочил с темы: – Хочешь варенья? Ореховое. Сестра прислала, сама собирала…

Кока вежливо отказался:

– Благодарствую, не беспокойтесь, мы уже пили чай.

Тархан внимательнее вгляделся в него.

– Что-то ты очень уж вежливый… Какого района? Сололаки? То-то я смотрю… Воздух там у вас, в Сололаки, что ли, другой? Но в хате особо не того… Поменьше благодарностей и ласки, чтоб боком не встало… Со своей лопатой в чужой огород не лезь! И слишком много не думай! Долгие раздумья делают мужика трусом! – добавил странную фразу.

“Он наверняка принимает что-то возбуждающее. Слишком словоохотлив… Почёсывается… Сушняк… Глаза закатывает…” – привычно фиксировал Кока, слушая, как Тархан развивает идею о том, как бы он, будь министром МВД, обустроил бы зоны. Суть в том, что все зоны надо разделить на три типа. В первую сажать тех, кто украл велосипед, побил жену и т. д., это нормальные люди, фраера: бухгалтеры, завсклады, дебоширы, по пьянке что-то сотворившие. Во вторую – лёгких преступников типа щипачей, мошенников, аферистов, катал, шпилевых. А вот в третью сгонять настоящих маньячил, киллеров и прочих опасных тварей, включая педофилов и насильников. И давать им на выбор: пожизненное или расстрел – зачем таким, как Чикатило, жить? Вдруг ему твоя жена или дочь попадутся на улице? Истребить дьявола – благо для всех!

– Изыди, сатана! – Тархан сделал неприличный жест совокупления: левой открытой ладонью стукнул по сжатому кулаку правой руки. – А сейчас по статьям смотрят: если большая – иди на строгач, а у бухгалтера или велосипедного воришки тоже может быть большая статья, если отягчающие найдутся! И вот такой сопляк идёт на строгач и попадает в руки к садюгам, – разве это по справедливости?.. Он всю жизнь жил честным фраером, потом украл – хоть велосипед, хоть миллион – да пусть сидит хоть десять лет, но по-человечески, с такими же, как он, нормальными людьми, а не с отморозками, которые ему каждый день в торец заряжают и бо́шку отколбашивают! Что, я не прав? – с подозрением воззрился он на Коку.

Тот поспешил согласиться:

– Конечно, так лучше. Вот мне много корячиться, а с кем я буду на киче чалиться? С убийцами и садистами! Можно и штрафами наказывать, в Европе давно так делают…

– Да? – Тархан недоверчиво уставился выпуклыми глазами.

– Мой знакомый в Роттердаме был виновником аварии, ему судья дал на выбор – пять тысяч гульденов штрафа или пару месяцев в тюрьме.

– Вот что значит Эвропа! – Вор затушил сигарету, пригубил чай, повторил с некоторым придыханием: – Эвропа! А нашим ментокрылым всё бы сажать да сажать – кого попало и куда попало! Вот ты, честный фраер, зачем должен с маньяками чалиться?.. Что хорошего из этого будет?..

– Это правда, – согласился Кока, чем вызвал улыбку Тархана.

– Правда?.. Правда – проститутка, все её хотят, но никто не любит…

– А истина? – рискнул спросить Кока.

Хан Тархан заулыбался шире:

– А истины – нет! Есть только разные углы и точки зрения. – Он сложил ладони углом – Как в той притче о слепцах и слоне, где один пощупал хобот и сказал, что это змея, другой ухватился за бивни – не змея, а острые колья, третий пощупал уши и был уверен, что слон – это не колья и не змея, а что-то лёгкое, как веер…

– А знаете концовку басни? – обрадовался Кока (по счастью, бабушка с детства шпиговала его сказками и притчами народов мира). – Нет? Шестой слепец был самый сильный, он ощупал хвост слона, после чего зажал другим слепцам рты, и с тех пор все уверены, что слон – это что-то гибкое и длинное с кисточкой!

Посмеялись: “Наше вам с кисточкой!” Тархан высказался в том смысле, что узнать правду есть разные способы, и самый простой из них – приложить руку к сердцу спрашиваемого, если при ответе сердце забьётся сильнее – значит, врёт.

Потом спросил о подельнике:

– Как зовут? Нукри? Кликуха Доктор? Почему?

– Он врач, хирург.

– А, врач! Хороший? Не свинячий лепило? Чэстный лэкарь или хэр-ург? – добавил по-русски и объяснил, что недавно топтуны привели одного – ветеринаром оказался. – Кишколомы!.. Баадур, прошу тебя, пригласи, если нетрудно, завтра Нукри Доктора, есть вопросы по здоровью, – крикнул в пустоту. – Да вы молодые – что вам пятерик отсидеть? А я стар! Мне уже торопиться некуда, нервы портить вредно, бояться поздно. – И добавил на чистом русском, с некоторым напором на “э”: – Только жить нэ тужить, мёд-пиво пить!

В дверь робко и предупредительно постучали. Осторожно повернули ключ в замке. В комнату с извинениями протиснулся коридорный вертухай в глаженой рубашке и галстуке. Он держал корзиночку под вышитой салфеточкой.

– Свежие булочки, как вы любите, господин Тархан! Только из печи! Пекари поклон посылают!

– Хорошо, Сергуня, благодарю. Им тоже привет от меня. Будь добр – поставь на стол, – небрежно шевельнул Тархан пальцами.

Вертухай Сергуня, деликатно не глядя в сторону Коки, с полупоклоном поставил корзиночку на стол, спросил, нет ли пожеланий, и был отпущен движением Тархановой руки. Задом попятился, боком протиснулся в дверь, тихо прикрыл её и аккуратно повернул за собой ключ.

– Бери! Не наш шотис-пури, да что поделать?

Кока не удержался – булочки восхитительно пахли!

– Благодарю! – И не торопясь, начал есть одну, с хрусткой корочкой.

А хан Тархан решил узнать: всё ли в порядке в Кокиной камере?

– Да, всё спокойно. – Кока хотел сказать, что смотрящим сидит Замбахо, но вовремя прикусил язык: зачем лишнее болтать? “Замбахо прячется в общей хате, зачем выдавать? Три обезьянки! Длинный язык – короткая жизнь!” Так думал он теперь часто, останавливая свои мысли, готовые вывалиться наружу.

Но хан Тархан и так знал. Уточнил:

– Рулём у вас Замбахо? Знаю, гасится на общаке. С ним осторожнее! Такой же бандит, как Сатана. Не ворует, а грабит и разбойствует. Тоже трупных дел мастер. Листом бумаги может человеку горло перерезать! Да-да! Новое поколение, мать их! Какие они воры, гапицеб? Гангстеры! Киллеры! Терминаторы! Рэкетиры! Янычары! Они воров не уважают, а убивают! До чего дошло – воры пропадать стали! Мой кореш, Темур Мачутадзе, законник, в конце мая выехал куда-то – и пропал, только пустую машину нашли в лесу. Где он? Гангстеры, наверно, в бетон закатали! Или Резаный, в законе, с Япончиком дружил, с Кобзоном, в карты играл феноменально, был во всём счастлив – и что? Пропал! Ушатали Резаного киллеры! Не знают того, дураки, что человека убить нетрудно – трудно жить с этим! Думают, что смерть косит все долги, но это не так!

Кока сказал, что лично он ничего плохого от Замбахо не видел. Тархан усмехнулся, отпил чай.

– И не увидишь – зачем ты ему? А вот если бы ты ворочал миллионами – тогда совсем другой коленкор… Я его давно знаю, он в дружбе хорош, однако на дело его брать нельзя – обязательно жмуры будут, в мокрухе увязнешь… Но нет! Меня забодать у сопляков бивни не выросли! – вдруг опять в пустоту, словно сам себе, воскликнул Тархан. – Фишку не рубит! Стар стал! Поляну не сечёт! Нюх пропал! Чуйка ослабла! Да я вас всех переживу и похороню! Всех выкружу! Все через клизму обедать будете! И денег на келех и венки не пожалею!.. А ты ни на что не подписывайся! – перекинулся он на другую тему. – Ты, я вижу, честный фраер, сиди себе спокойно и книжки читай! Ты до общей где сидел? На спецах?

– Да, с Расписным. В тридцать четвёртой хате.

Тархан небрежно шевельнул короткой ручкой.

– Расписной – ушлый прошляк. По ушам получил за свои неблаговидные делишки. Ещё кто?

– Беспал, семечек украл три вагона.

– Не знаю, шелупонь какая-нибудь, люмпениад, не́путь. Третий?

– Савва, всё время лежал вырубленный…

Тархан крикнул в пустоту:

– Баадур, посмотри в журнале, кто наседка в тридцать четвёртой хате?

Раздалось шуршание. Потом из-за ковра прозвучал ответ:

– Савва. За мохнатый сейф. Трахарь. Пятнашка.

Тархан ткнул пальцем воздух:

– Слыхал, кто наседка? А ты говоришь – вырублен лежал! Всё сечёт, мать его, дятла-долбоёба! Слушать подано! Все сидят по приговору, а он – по договору! Ярмо козлиное по его шее плачет!

Вот оно что! Савва – наседка!.. А Кока его даже в расчёт не брал, когда мучился этим вопросом! Недаром он, сволочь, ночами не спал – слушал, о чём камера шепчется!.. И выводили его несколько раз по вечерам – куда, как не к главначу?!

– Он говорил, до расстрела статья… Плакал, кричал, шумел, – растерянно пробормотал Кока (лихорадочно вспоминая, не говорил ли лишнего при Савве).

Тархан осклабился:

– Аха, расстрел, как же… Этот шнырёныш свою пятнашку получил и остался при тюрьме наседкой… Знал, сучонок, что всех, кто по его блядской статье, в зоне опускают, делают петухами, что жизнь его ожидает несладкая! Малофьёй зальют! Доебут до капусты в тухесе!

– Капусту туда суют? – не сдержал удивления Кока.

Хан Тархан засмеялся:

– Нет, просто столько в попес долбят, что у рабочего петуха в заднице кожа сползает, а потом новая нарастает, как капустные листы… Ещё и зубы выбивают передние, чтобы удобнее вафлить… Такая педерача… Ну да что о них говорить… Ты сам как сидишь? – вдруг серьёзно спросил он. – Достойно тянешь лямку? Не ноешь? Не хипешуешь?

– Нет. Чего хипешовать? Чему поможет нытьё?

Из коридора донеслись какие-то звуки. Тархан насторожился, повернув голову к двери, но звуки пропали, а он назидательно поднял длинный палец:

– Что помогает, а что губит – человеку неведомо! Как себя в тюрьме ставить, знаешь? А то сейчас бардак всюду. Своих кавказских держись. С русскими без нужды не связывайся, они опасны, за пачку сигарет могут убить… или просто так, из больших чувств, или по пьяни. Им человека замочить – как два пальца обоссать. Они через слово матерятся, ты будешь от этого дёргаться – надо тебе это? Из русских самые надёжные – сибиряки, они ещё не испорчены блядством. Но вообще, все русские нэ-прэд-ска-зу-эм-ыэ! – проскандировал по-русски по слогам последнее слово. И, напомнив, что в зонах теперь полно шушеры развелось, раньше люди воровской масти жили по понятиям, сейчас – как кому на ум взбредёт, стал загибать пальцы: настоящий вор не имеет права работать, нюхаться с властью, врать своим, грабить убогих, брать в руки оружие, служить в армии, жениться, иметь семью, имущество. – А сейчас что за мясня происходит, скажи на милость? – Тархан театрально развёл руками. – Из каких тухлых яиц такое счастье вылупилось? Все женаты, у всех по три любовницы! Оружие, арсеналы! Мокрухи никто не чурается! Человека убить – раз плюнуть! Героином торгуют, своих детей на иглу сажают! В золоте купаются! Дач и домов накупили! До чего дошло – с мусорнёй вместе по ресторанам и курортам шныряют, по ночным клубам шастают! А? Без бокала нет вокала? Торгашами заделались воры! Людей покупают! Как?.. А очень просто – в провинции братков по спортклубам выращивают, как бычков на убой, а потом продают в Москву и Питер, по тысяче баксов за братка… Бизонарий называется. Это не по понятиям, да кто сейчас смотрит!..

– Зачем выращивают, покупают? – не понял Кока.

– Как зачем? Это же пулевое и ножевое мясо! Оно нужно для охраны, битв с соперниками, казней… Купи-продай колбасу, купи-продай кента, купи-продай бойца, купи-продай братву – одно за другим быстро бежит! Охренели от богатства! Мозги стали барыжьими! А отсюда до стука – полшага! И многие его уже сделали! Такие мастера художественного стука есть, что Зурабу Соткилаве[189] не снилось! Дятлы, мать их! Нет, негоже ворам заниматься коммерцией! Это позор! Мишка Япончик, первый вор в рамке, с ума бы сошёл, если б увидел, куда воровская жизнь повернула! На кого нынешние воры похожи, в своих “мерседесах” и костюмах?! А?.. Зарекалась свинья в грязи валяться? – громко выкрикнул он в пустоту, а Коке стало понятно: вор говорит не с ним и не с Баадуром, а с самим собой.

Тархан достал из шкатулки пакетик, развернул, всыпал порошок в рот и, задрав массивную голову, запил чаем, после чего сообщил, что есть, есть ещё воры, которые несут свой воровской крест и корону и кровью защищают воровские устои! Это его старые кенты – Глобус, Шакро Старый, Раф Сво, Боря Ястреб, Вася Очко, Робинзон Арабули, Слава Бакинский. Их называют “нэпманские” воры старого закала. И даже среди них не всё благополучно – взять хотя бы Пашу Цируля! Был достойным законником, держал московский общак, а потом выясняется: купил пару-тройку квартир тут, особняк там, в Карловых Варах пансионат приобрёл, несколько бензоколонок к рукам прибрал, лайб фирменных имел аж десять штук…

– И мерсы, и бумеры, и что душа пожелает. Это как понять? – Тархан уставился на Коку суровым взглядом, будто это он, Кока, а не Паша Цируль имеет десять машин. – Вот кого, оказывается, впору грабить! Вот где добыча козырная! Богатый дом, добра полно – почему бы не кнокнуть, не выцепить? И кто он выходит?.. Богач!.. И чем отличается от бизнесменов, дельцов и других козырных терпил и жирных бобров?.. Да только тем, что крови не чурается!.. Раньше законники каждую неделю в зону наведывались, пушистый подогрев братве подогнать, вкуса баланды не забывать, – а нынешние новые не только сидеть не хотят, но и сторонятся зон, как чумы! Даже судимостей не имеют! Смехота! Вор-законник – и без судимостей! Как же он вопросы решать будет, если даже не знает, каково на зоне чалиться? Эх, как Иосеб Бессарионович скончался, так и воровской мир треснул! Сосо! Вот кто вором в рамке был, да ещё каким! Полмира в кулаке держал! Тоже гангстер и кровотворец, как Сатана или Замбахо! Обожаю его любимую песню! Моя мама всегда её пела, когда шила… Когда отца выслали, ей пришлось портнихой подрабатывать, светлая память! День и ночь за шитьём сидела, ослепла в конце… Пусть земля будет пухом! – Тархан утёр слезу и затянул “Сулико”.

Коке пришлось подпевать. Баадур из-за ковра подавал басы.

Вдруг Тархан оборвал песню и пронзительно заглянул Коке в глаза (глаза самого Тархана при этом выкатились, как у лягушки):

– А почему так много дури взяли? Может быть, навар хотели сделать?

Кока растерялся:

– Ну… Каждый день же не поедешь?.. А в Тбилиси голяк… Если б трава в ларьках продавалась, как в Голландии, – куда бы я ездил? Зачем? Купил за пару баксов мастырку – и всё. Закупаться приходится из-за власти, она сама превращает в уголовников обычных людей, как я! Какое я имею отношение к криминалу? Но вынужден якшаться с барыгами, бабаями, дилерами, потому что легально траву не купить!..

– Далась вам эта трава! Хотя всё лучше, чем водку жрать! – выслушав Коку, заключил Тархан и заметил, что Кока поглядывает на полки с книгами. – Что, читать любишь?

– Да, много читал. У нас библиотека большая.

Хан Тархан одобрительно кивнул:

– Это хорошо. Меня к чтению приохотил один профессор, когда я под Тобольском за колючкой залипал. Сам он за какие-то гешефты со старинными книгами и валютой чалился. Книг имел на зоне два ящика. Вот и начал я читать. Этот профессор освободился, но меня не забывает, иногда посылки с книгами подгоняет. Это всё – от него! Моя книгарня! – повёл длинной узкой ладонью в сторону полок, потом взял верхнюю книгу со стопки на столе. – Вот, всегда читаю. Екклезиаст! Умнейшая книга! Слыхал о таком?

– Слышал, но не читал, – признался Кока.

– Говорят, сам царь Соломон её написал. Одолжу, если хочешь. Я гадаю по ней. Тебе сколько лет? Двадцать семь? А ну, откроем на двадцать седьмой странице… – И с выражением и пафосом по-русски прочёл: – “Лучшэ бэдный, но умный юноша, нэжэли старый, но нэразумный царь, который нэ умээт принимать совэты…” Хм!.. Ишь ты!.. Неразумный царь! – в некотором замешательстве бормотнул Тархан. – Советы тоже надо умеючи слушать! И не все принимать – люди обычно не как тебе, а как себе лучше, советуют… Старые грехи отбрасывают длинную тень! Ты забыл, а люди помнят! И припомнят, если момент ухватят! Да, вот ещё что… Сейчас много чеченцев на тюрьме. С ними тоже не связывайся – они не признаю́т воровских законов, а повинуются только словам старейшин и своего тейпа. Да и как будут они уважать воров, если, по их шариату, ворам надо отрубать руки, а само слово “вор” – большое оскорбление и позор? Вот есть один чеченец, вор в законе, Султан Даудов, мой старый кореш, да и тот, говорят, сейчас в каком-то бизнесе по уши увяз, не сегодня завтра схлопочет пулю или нож, как сейчас это принято…

Тут по телевизору начались новости, и хан Тархан, захлопнув книгу, ласково сказал:

– Цади, карги бичи хар[190]. Если просьбы будут – обращайся! Бог тебе навстречу! Мой совет: отсидишь свое – уезжай в Тбилиси, книги читай или, чего доброго, пиши – в зоне много чего увидишь, на роман наберётся, – усмехнулся Тархан. – Подожди! Баду, голубчик, дай гостю с собой что-нибудь вкусненькое для кентов в хате, а то сам он не берёт, деликатный такой!

Из-за ковра возник амбал в шапочке. Небрежно ссыпал с подноса в кулёк сухофрукты, чурчхелы, добавил булочки, без особой симпатии сунул кулёк Коке, дубаснул в дверь:

– Сэргуниа, даваи откриваи!

Булочки пахли так душисто! Так задорно похрустывали! Кока не удержался и съел одну по дороге в камеру, а две оставил сидельцам, давно горячего хлеба не видевшим. Небольшая пекарня при тюрьме выпекала хлеб и булки только для ментов и воров, простым зэкам хлеб привозили на хлебовозке, чей приезд и разгрузка на рассвете – скрежет и клацанье ворот шлюза, железное хлопанье дверец, хлюпанье сапогов, стук поддонов, ругань вертухаев-приёмщиков – будили тюрьму. Не успевали зэки ночью заснуть – в пять часов хлебный шум! Только закемарили – в шесть лязги подъёма! Только легли вздремнуть – в семь скрип проверки! Только завалились на шконари – в восемь суета завтрака! И так целый день. Не дают покоя сидельцам проклятые псы с их обходами, проверками, шмонами и докуками!

В камере кавказский угол ждал новостей – что сказал вор?

Кока, сев на главное место, важно сообщил, что вор был мил и милостив, угощал чаем с ореховым вареньем, спрашивал о деле, о Тбилиси.

– Вежливый, седой, как сенатор… Да, и подогрев подогнал. – Кока высыпал из кулька на стол содержимое, что обрадовало зэков.

– О, мама-джан, сухой фр-р-рукта, эли! Сто лет не виделся! Пр-риколь будет!

– Эта чурчхела вкусная, клянусь аллахом!

– Про меня спрашивал? – тихо покосился Замбахо.

– Говорил, что ты, как и Сатана, бандит, гангстер и киллер, всюду мертвяки за вами остаются…

Замбахо заулыбался:

– Вот старый пень! Мы как-то давно в одном деле были, так он этого забыть не может… Я бедных не трогаю, я богатых граблю! Да, с автоматом захожу, – а как ещё? Это его поколение в кустах сидело, высматривало, спят ли хозяева, чтоб на цыпочках по квартире в темноте, как крысы, шастать или по карманам за ерундой шустрить!.. Это не по мне! Легче всего срывать быстрые бабки с тех, кто сам рубит быстрые лёгкие деньги! А бобы сейчас у бухгалтеров и банкиров, их и надо щипать и шатать… А не дают – так рожу размазить, башку отколбасить, – и всё! Богатеи всегда найдутся!.. От во́ра нет затвора!

Подоспел обед.

За столом хватало места всем – только Лебский остался на нарах, куда ему благожелательный румяный Трюфель подал борщ, да придурок возле параши скрёб ложкой в миске.

На столе – колбаса, сыр, печенье, конфеты. Замбахо объяснил:

– Кому-то всё время топливо подгоняют, вместе хаваем.

– У меня тоже есть лук, чеснок и сахар, – вспомнил Кока.

– В целлофане лука сдохнет, ара, зацветётся! Достань!

– Если что надо, можно в ларьке заказывать, по воле аллаха всё есть, – обронил немногословный Хаба, наворачивая сыр с двумя кусками хлеба.

– Лучше я прямо вертухаю бабки дам, – по-бывалому ответил Кока, с чем все были согласны: ларька ещё жди, а пупкари – вот они, в рот и руки смотрят своими глазёнками сучьими.

Гагик, заправившись колбасой с сыром, теперь вспоминал:

– Самый лучший в мир-ре вещь, бана – на Севан р-рыба ишхан кушать и гр-р-ранатовый вино пить! Копчёный, эли, сига! Пальчиков облизешь! Люля из р-раковых шейков – с ума посойти! Пахлава! Гата – уф, цавотанем! (А Кока и Замбахо весело переглядывались, не споря: они-то знают, чья кухня самая лучшая на Кавказе, если не в мире. А той кухне, где главные блюда – сиг и вино из граната, претендовать на что-либо серьезное шансов нет.)

Вдруг от параши послышались звуки тумаков, ойканье, крики:

– Куди, чушкарь, лизешь на парашу? Люди хаваэ! Чмо погане!

Это Рудь начал гонять придурка – тот, похожий на загнанного хорька, закрывается руками, а Рудь бьёт его кружкой по голове, приговаривая:

– Знай, гадина, своэ мисце! Чого балухи вылупив? Сучий ти сину! Чушкан поганий!

– Что за халабуда? – оторвались от еды кавказцы. – Люди хавают! Кончай порожняк гнать! Хлебала залепили оба!

– Вам хавати – а чмо на очко полизло! Вылупок проклятий! – И Рудь, ударив напоследок придурка ногой под зад, вспрыгнул на верхние нары, оставив на столе свою миску с недоеденной баландой, но Замбахо велел ему убрать свои объедки со стола, что Рудь и сделал, ворча под нос:

– Для вас же хороше хотив зробити…

Придурок пялился на стол со своего матрасика. Вид у него – страшноватый: бесцветные запавшие глаза, мешки-синяки под глазами, редкая клокастая щетинка. Скукоженное личико, хилое тельце, тонкие паучьи ручки и ножки.

– Он педик? – тихо спросил Кока у Замбахо.

Тот рассмеялся:

– Да ты на него посмотри! Кто на него позарится? Нет, просто чушкарь. Сколько раз просили убрать из камеры, воняет, как козёл, – ни в какую. Очко чистит, хату метёт. Видел на загородке, изнутри, баба приклеена?

– Да, Мона Лиза.

– Не знаю, какая там Лиза, но он на неё ночами дрочит… Сколько ни били, не помогает.

Да, Леонардо бы удивился! Хотя кто его знает? Может, в его время только этим и пробавлялись? Пока снимешь с бабы все эти кринолины, зубчатые юбки и губчатые корсеты, проще самому погонять Дуньку Кулакову (сам Кока о женщинах с момента ареста не думал – не до них, когда рушится судьба, хотя в снах нет-нет да и всплывали тела и звуки, и всполохи, и стоны, и вскрики, после чего трусы оказывались мокры).

По обычаю, после обеда во время тихого часа каждый по очереди рассказывал какую-нибудь историю. Кавказский кулак расположился на лучших позициях, но и другим места хватало: Лебский лежал, заботливо укрытый Трюфелем тряпкой типа плед, а сам Трюфель пил чай под присказки Тёщи.

– Тёща есть – в тюрьму б её сесть! Ей, суке, надо о хребтину обломать дубину, тогда, может, поймёт, что зятя нельзя сажать в тюрьму!

– Ты не лучше! Зять – что с него взять? – беззлобно смеялся Трюфель в ответ.

Рудь наверху читал “Лезвие бритвы” Ефремова, вкинутое сегодня вместе с учебником по политэкономии и замурзанным томиком лермонтовской лирики.

– Вот бляди, сперва убили Лермонтова, а теперь книжки издают! – возмущался румяный Трюфель, вертя в руках книгу, а Кока смотрел на него, завидуя чёрной завистью: “Статья – до трёх лет! Да я бы три года на одной ноге отстоял!..”

Сегодня рассказывать очередь Лома. Квадратный, с бритой бугристой головой, толстыми ручищами и “бля” после каждого слова, тракторист был одним из тех русских мужиков, которые знают ответы на все вопросы мироздания – начиная от места пребывания Бога и кончая умением выпросить в долг в сельмаге бутылку водки – но как обустроить парашу в доме, а не во дворе, этим кулибиным невдомёк.

Лом с хрустом потёр ёжик:

– Что смешного, бля, приключилось? Покумекать надо… – И начал веско: – Жена затрахала: “Все люди за границу ездят, а мы хуже? Поехали тоже в Италию! Вовка с Ленкой съездили, им понравилось, особенно тот город, где трёхметровый голый мужик из мрамора стоит”. Ну, чего там, погнали.

В Италии в аэропорту взяли напрокат машину, двинули на побережье, куда были путёвки. Едут, едут, а куда – хер его знает: всё по-итальянски написано, а они ни на каком языке ни бэ, ни мэ, ни кукареку. Дочь малая хнычет, спать хочет.

Решили найти ближайший отель, а с утра разобраться. Спросили на заправке. Ехать оказалось недалеко, но как-то странно: нелюдимые места, безлюдные перелески. И посреди поля стоит огромный дом. Называется DUO. Ну, дуо так дуо. Поехали, только Лом подумал, что слишком как-то одиноко стоит этот отель и что-то очень уж розово-красно освещен. Ну, думает, в Италии так отели разукрашены. Тип за стойкой удивлённо посмотрел на них троих, сказал, что ни трёхместных, ни одноместных номеров нет, только двухместные. Ну, давай два двухместных. “На сколько часов берёте комнату?” – спрашивает дальше. Бля, он что, больной на голову? На дворе ночь! До утра, конечно! “Понятно”, – говорит и лыбится как-то нехорошо.

Взяли два номера. Отвели дочку в её номер, весь красно-алый. В их номере – розово-бордовые тяжёлые занавеси. Зеркала на потолке. Лом включил телевизор – на всех пяти каналах порно!.. Жена пошла искупнуться – в ванной сам собой зажёгся свет, а стена стала прозрачной! Тут до него дошло, что они заехали в отель для траха! И жена вспомнила, что “duo” значит “два”… Ну и чего? Выспались в тишине и покое! А заспанная дочка призналась, что всю ночь смотрела телевизор.

Посмеялись от души. Потом Гагик залез наверх и спустился с пластиковой бутылкой “Боржоми” с водкой.

– На завтр-ру пр-рятал, но такие хор-рошие р-р-разговор-ров, бана, выпить надо!

– Когда тебе коньяк пришлют? Всё обещаешь? – засмеялся Замбахо. – Где коньяк с Севана? Где барашка из Дилижана?

– Пр-ришлются, цавотанем, не волновай! – ответил Гогик, разливая водку по алюминиевым стопкам, вынутым из тайного места под нарами (там хранилось во влажных тряпицах сало, три картонки яиц и миска с куском сливочного масла в воде: так оно выдерживает жару).

Вдруг придурок подошёл к столу и хрипло прошептал:

– Я видел! Пизду! Большую! Красную!

– Пошёл отсюда, чмо поганое, пока в кадык не зарядил! – замахнулся на него тапком Лом, и придурок убрался на место, ворча по-собачьи что-то про розовые занавески.

– Расскажи что-нибудь ты! – сказал Замбахо Коке, когда выпили по первой.

Что бы рассказать?.. Да вот, хотя бы это – как он рисунки подменил. Эту историю он сам вспоминает всегда с улыбкой. Завязка была в том, что в своё время известный любвеобильный художник был влюблён в его бабушку, но бабушка была замужем, происки художника были тщетны, однако в процессе ухаживаний он нарисовал и подарил ей несколько рисунков. Они висели в рамках до тех пор, пока Кока, в час сильнейшей нужды, не продал их тайно соседям-евреям, отъезжающим в Израиль, а вместо них вставил в рамки цветные ксерокопии, чего никто не заметил, кроме приехавшей из Парижа матери Этери. Мать, присмотревшись к рисункам и сказав: “А ну-ка, ну-ка!.. Ну да!..” – открыла рамки и вытащила ксерокопии, после чего Кока получил кличку Домашний Истребитель, но бабушке об этом эпизоде не было доложено – зачем нервировать пожилую женщину?.. Пусть висят ксерокопии!..

Посмеялись.

– Ловко!

– Молодчага!

– А хули там – бумага и бумага!

Потом Кока вспомнил разговоры амстердамских психов и сказал, что в детстве мечтал стать биологом, много читал про зверей, есть интересные факты. Для затравки: орлы видят в пять раз лучше человека, у дикобраза тридцать тысяч иголок, слоны во время засухи едят землю, львы могут утолять жажду кровью, язык кита весит три тонны, печень – тонну, сердце – восемьсот кило, а сосуды диаметром с ведро.

– Удобно колоть! Вену сразу найдёшь! – согласились сидельцы.

Хищники первого разряда – львы, тигры, леопарды, ягуары, гепарды – называются рапторами или предаторами. Чем выше интеллект животного – слонов, львов, павианов, дельфинов, орангутангов, – тем дольше с ним остаются его детёныши; слонята могут до двадцати лет ходить с матерью-слонихой. Чем ниже интеллект, тем меньше животное заботится о потомстве, вплоть до такой гадины, как кукушка, которая не только подкладывает яйца в чужие гнёзда, но необъяснимым образом передаёт своёму птенцу, ещё в яйце, информацию о том, как он должен себя вести, когда вылупится, а именно – выкинуть из гнезда птенцов-хозяев и одному сжирать всю пищу, приносимую тупыми, не умеющими считать до трёх птицами.

– Этаки матери и серед людей. Мене мати так викинула, лярва, – вдруг с нар сказал Рудь, а Гагик угодливо засмеялся:

– Вот наш Замбахо – р-р-раптор-р-р, бана! Пр-р-редатор-р!

Кока продолжал. Не всё так просто! Да, умные звери, например, орлы, терпят в гнезде птенцов около двух лет, но потом, если птенец не уходит и не начинает сам охотиться, они убивают его, дабы освободить место для следующего помёта, который будет лучше приспособлен к суровой жизни, кою не прожить без охоты, каннибализма, зимнего голода и обидных неудач. И самка сумчатого тасманийского дьявола сжирает тех своих новорожденных дьяволят, числом до тридцати, которые не сумели найти дорогу в набрюшную сумку и прицепиться к соскам, коих всего четыре. Пусть выживают сильнейшие! Но зачем рожать тридцать детёнышей, если сосков всего четыре?.. И кто наградил антилоп гну бессмысленной густой бородой, которая им не нужна, но за которую так удобно цепляться львам? Зачем у гну борода, как у Льва Толстого? Кроме проблем ничего не приносит, но не исчезает, хотя, согласно другому бородачу, Дарвину, должна исчезнуть, раз не выполняет никаких функций.

– А у человека зачем растёт?

– Чтоб тепло зимой было, по воле аллаха.

– Кто-то рождается коршуном, кто-то воробьём!

– Р-р-рога, бана, не спасаются от смер-рти!

А Замбахо высказался в том плане, что если бы в тупую башку этих рогатых гну пришла мысль объединиться и дать общий отпор, то им бы никакой хищник не был страшен. Но им приходит на ум другое: “Хорошо, что не меня рвут на части!” – и они начинают усиленно пастись в безопасности, пока львы уминают их собрата. На тюрьме, в хате, тоже так: есть семья, где все стоят друг за друга, вот как мы, а есть просто “кенты по салу”, только хавают вместе, а если что случится, то они врозь, друг за друга ответа не держат!

Особый интерес у камеры вызвал рассказ Коки о том, что звери издавна были орудием казни. Что только не придумали люди, чтобы друг друга мучить! Кидали в яму со змеями. Давали топтать слонам, а их с детства учили убивать разными способами: насаживать на бивни, раздавливать голову, хоботом поднимать и швырять оземь человека до тех пор, пока тот не умрёт, весь переломанный, как мешок с молотыми костями. Разрывали лошадьми на части или привязывали казнимого к хвосту бешеного жеребца и пускали в степь. Бросали людей в клетки с голодными хорьками. Отдавали на растерзание медведям. Сажали в мешок со вшами…

Трюфель вдруг вспомнил:

– В школе училка говорила, что киты – млекопитающие, и раньше бегали по земле, а потом у них отсохли лапы и они ушли в воду. Это так?

Кока сказал, что никто ничего не знает – некоторые думают, что, наоборот, киты вылезли на сушу и вырастили лапы. Но в природе жить всем трудно – и китам, и жукам навозным. Ведь после того, как льва свергнут, он превращается в позорного бродячего изгоя – охотиться не может, зрения, зубов, когтей уже нет. Шатается в одиночестве по саванне и доедает падаль после гиен, когда мало чего остаётся…

– Зверь живёт один и умирает один, а люди вместе живут, – подал оптимистичный голос Трюфель.

Замбахо усмехнулся, отвечая ему:

– Человек человеку рознь! Некоторых надо приручать палкой и пистолетом! Вот кто тебя сюда загнал? А? Кто тебя сдал? Твой же напарник, фасовщик!

Кока спросил у Замбахо по-грузински, откуда в камере все всё знают друг о друге? Замбахо коротко бросил:

– Объебон… Обвиниловка… Ну, обвинительное заключение… Читаем все вместе, чтоб знать, с кем сидишь…

Когда надо сказать непонятное для других, они переходили на грузинский. И в это время другие зэки были похожи на членов Политбюро, где Сталин и Берия, расхаживая вокруг стола, беседовали по-грузински, а бедные члены, красные от страха, потными ушами тщетно вслушивались в страшную клокочущую речь, дабы выудить из неё хоть какое-нибудь внятное имя или понятное слово, успеть сообразить, о чём беседуют людоеды и кого следующего они собираются сожрать. Притом бабушка подчёркивала, что в довершение ко всему Сталин вообще говорил очень тихо, стыдясь своего грузинского акцента, поэтому у слушателей уши вырастали, как у кроликов, чтобы разобрать, о чём бормочет вождь и кого ожидает стенка и пуля.

Кока закончил рассказ тем, что каждый хищник знает: главное – это настойчивость и терпение, которого должно быть больше, чем у жертвы. И в первую очередь надо убивать и жрать слабых, старых, больных и малых. А кто наделил тигров когтями, клыками, ночным зрением, силой, решимостью, а антилоп и других баранов – только быстрыми ногами и глупыми рогами, никто не знает.

– Аллах знает, кто ещё? – подал голос Хаба. – Аллах велик! Мечети – наши казармы! Минареты – наши копья! Купола – наши шлемы!

Никто не противоречил, только доходяга Тёща сказал ни к селу ни к городу:

– Я жил в двухкомнатушечной клетке! С женой, двумя дочками и тёщей, будь она неладна! Пахал на двух работах, а денег – с гулькин нос!

Лом вздохом подтвердил:

– Хотел бы я на эту Гульку посмотреть – какой у неё, проклятой, нос?!

– Тигр-ра на душмана похожа, эли, чистый мусульманский р-рожа, клянусь мамой-джан!

Вдруг Лебский, отвечая на какие-то свои мысли, прогнусавил:

– Народ побунтует лет десять, а потом править будет новый Сталин. – Никто не понял, к чему это сказано.

Бутылка опустела.

Кока пошёл к двери, постучал. В кормушке явилась морда вертухая.

– Харитон, дорогой наш человек, выпить есть чего?

– Эй, сколько там осталось? – обернулся Харя в коридор. – Бутылка?

Отдав пять долларов и сказав Харе, что с него ещё бутылка, а то слишком жирно выходит, Кока получил пластиковый “Нарзан” с тёплой водкой, понёс на стол. Все оживились. Гагик спустил сверху кусок бастурмы.

– Для завтр-рам пр-рятал, бана, но р-раз такой дело, бр-ратья… Мы тоже вор-ронов не лыком шьём! Залетим в небо, как Юр-ра Гагур-р-рин!

– Аха, ещё Гагурян скажи! – искоса бормотнул Лом, занимаясь с Хабой перетягиванием рук.

Доходяга Тёща сметал крошки со стола, наводил порядок, Трюфель ушёл варить чифирь. Рудь что-то ворчал с верхних нар. Придурок вздыхал у параши.

После очередной стопки Кока, подобрев, указал на придурка:

– Дадим ему, пусть выпьет! Тоже человек! – Но Замбахо возразил:

– Какой на хер человек? Обмылок. Чмо болотное. Чушкарь. Сам дай, если очень хочешь, только не трогай его – сам в такого превратишься!

Кока оторвал картонку от коробки из-под рафинада, положил на неё хлеб с колбасой, отнёс придурку, положил рядом с ним на голые доски, где тот спал, а в его мятую кружку плеснул водки. Придурок схватил хлеб, начал, по-собачьи оглядываясь, жевать, судорожно глотать, запивая мелкими глотками, словно пил воду, а не водку.

Кавказский угол укоризненно зацокал: как можно до такого дойти?

– За что он чалится? – спросил Кока. – За что могут такого дебила посадить?

– За хер-рню какую-нибудь, эли. Кур-риц в кур-рятниках тр-рахал, бана.

Замбахо сказал:

– А мы спросим. Эй, придурок, ты за что сидишь? Цыплят воровал? В мусоре копался, где нельзя? Где твой объебон?

Придурок жевал, не отвечал, давился и что-то показывал грязными руками. Наконец вымолвил:

– Бомжара…

– А, бомж, бич! А чего тебя, вонялку вонючую, сюда кинули? – спросил грозно Тёща (избивший тёщу за то, что та положила в борщ сахар). – Где тебя поймали?

– Вокзал. Пил. Спал.

– Ну, и отправили бы в приют! Чего тюрьму бомжами забивать, чистые камеры поганить! Только грязь да тараканов разводить! – возмущался Тёща, сам не образец чистоты.

Вдруг сверху с урчанием спрыгнул Рудь, ударом ноги выбил у придурка из рук картонку с хлебом, крича:

– Знову пукнув?! Щоб твоя срака по шву розийшлася! Як дам тоби по кумполу – зараз кишки з очей полезуть!

Придурок от страха выронил кружку, закрылся руками, а Хаба недовольно поморщился:

– Эй ты, баран! Держи свои ноги при себе, понторез! Зачем без причины такую херню делать? Уймись, не то, иншаллах, плохо тебе будет! – И Рудь, злобно зыркая, полез наверх, неопределённо бормоча:

– А щоб тоби повилазило, бовдур! Для вас же хороше хотив!

– Представляю, что бы он с ним сделал, не будь нас тут! – подумал вслух Кока, испытывая жалость к этому несчастному полуживому существу (“Тоже ведь Вселенная!..”).

Замбахо отмахнулся:

– О себе думай. Обо всех не позаботишься! Сам говорил – раптеры, хищники! В жизни можно жить, как хочешь, но тут, на тюрьме, есть одно правило – выжить. А как – каждый решает сам. Все борются со своим кисметом, сколько сил хватает!

Кока удивился:

– С кисметом? Как можно бороться с тем, что уже решено? Или ты сам зарабатываешь свою судьбу? – На что Замбахо засмеялся:

– Хаба же сказал тебе – Аллах! Аллах решает всё по твоему вопросу! Касух не принимает, условки не подписывает! – А Гагик подтвердил:

– Все кассаций пишут, бана, да толк мало выходится, клянусь мамой-джан!

Да, медленно, но верно мелют жернова тюрьмы, усаживая смолотого в пыль бывшего человека на парашу и надевая ему на башку колпак шута и чмошника!..

Поздно ночью, когда прожекторы на стенах светят особенно ярко и жирная тень от решётки ложится на стену, отодвинулась занавеска, и Замбахо шёпотом спросил:

– Про меня Тархан ничего лишнего не говорил?

– Нет, наоборот. Новое поколение, говорил, с автоматами бегает, в наше время пять пистолетов в районе было, а теперь у всех дома калаши заныканы. Гангстеры и терминаторы ты и Сатана. Да, дурь предлагал. Там у него какой-то Баадур в камере, Тархан у него спросил: дури нету? Хотел меня подогреть.

– Этот Баадур – киллер, за двойное убийство сидит. Ты дурь взял?

– Нет. Сказал, завязал.

– И правильно, что не взял! (Сам Замбахо дурь, да и другое особо не жаловал.) На зоне наркуш и худариков не уважают. Почему?.. А ненадёжны в деле, могут подвести – или в ломке свалится, или под кайфом стрелять начнёт сдуру не вовремя, как я под азиатской шмалью лоха уложил, за что Тархан на меня зуб имеет: он-то сам мокрухи избегает. Ничего, пусть сердится, его время прошло. Я не вор, но никакому вору не спущу! Другие времена! Новые понятия!

– Тархан постоянно какие-то таблетки и порошки глотал…

Замбахо одобрительно качнул головой:

– Вот жук! Но мастер! Медвежатник! Любые сейфы открывает, как простой холодильник! Видал, какие пальцы у него длинные? Только сейчас в сейфах мизер лежит. Главные бабки – на счетах. А чтобы счета обчистить, надо не железки открывать, а живых людей, хозяев счетов, вскрывать, чтобы бабки перевели. Да ещё так запутать потом следы, чтобы менты тебе на хвост не прыгнули… А Тархан в этом ничего не волокёт. Как был пиковый вор, так и остался… Не бойся, брат! Мы тебя наскозь видим – ты добрый парень! Дай бог всем такими быть! На зону с малявами и ксивами от знатных людей пойдёшь! Всюду кавказские сидят! Найдём пути! Может, и по полсрока выпустят, если дать на лапу начлагу.

Всё это не могло не обнадёживать. Если уж идти на зону, то так достойно, как подобает мужику. Пора готовиться. Собрать малявы, ксивы, клички, имена – всё важно!

Занавеска задёрнулась.

“Ничего! Мне не сто лет! Разберёмся! И на зону зайдём, если это кому-то в небесах обязательно нужно!” – с бахвальством думал Кока, засыпая под приглушённый голос Трюфеля о том, как его повязали на проходной фабрики, нашли в пришитом изнутри кармане проклятые конфеты, вызвали милицию, приехали гиббоны[191], отвезли его в ментовку, а по дороге жрали эти трюфели, будь они неладны:

– Хотел жене подарок сделать – вот сделал! Лучше некуда! Чистая не́путь! А такие карманы у всех наших пришиты! Даже у директора, говорят, есть! А сидеть мне! Разве справедливо?

– Эх-ма, через нашу проходную пронесу и мать родную! – поддакнул кто-то сонно из темноты.

Единственное, чего палачи не могут отнять, – это сны, да и как их отнимешь? Ведь сон – это изнанка яви, её подкладка, истинное нутро, недоступное никому на свете. Но в душной камере, при ярком свете, в спёртом прокисшем воздухе и сны снятся однобокие, убогие, полублудливые, полудикие: шашлыки с хинкали, белые спелые груди у существ без лиц, тупики, где надо бесконечно кого-то ждать, какая-то размытая смятая рвань из кусков диковатых видений, без начала и конца, как в немом кино. Зэк спит часто, но урывками. Перед сном, ночью, камера долго не успокаивается – шушукается, кряхтит, ворочается, зевает, испускает ветры, мочится, вполголоса ругает ментов или шуршит бумажками, готовясь на дальняк. Затихает к часу-двум, а в шесть – уже подъём, и целый день суета и маета, можно только дремать. От всего этого ночной сон некрепок и шаток, не идёт на пользу, а дневной – рван, покорёжен, прерывист, неглубок.

Коке приснилось: он – в том дворовом сарае, где их поймали с Цуцико за игрой в “доктора-доктора”. Но там сейчас стоит золотозубый татарин, протягивает Коке шар зелёного гашиша, приговаривая: “Ш-ш-ш!.. Хорош-ш-ший гаш-шиш-ш-ш из Бадахш-ш-шана!.. Сам эмир Тимур его всегда курит!” Кока дёргается, чтобы взять, но вместо этого получает вопрос Замбахо из-за занавески:

– Что, сон плохой?

– Хороший сон. Шар плана дарили…

– Нама почему не пр-ринёс, ахпер-р-джан? – подал голос Гагик. – Не дали?

– Вот всегда так, – со вздохом отозвалось из полутьмы.

– Рай, мля, нам не светит, а в аду мы и так уже живём…

– Спите, заклинаю душой аллаха, покой дайте!

Засыпая, Кока вспоминал, как хан Тархан объяснял ему, почему грузинские воры верховодят в чёрном мире. Главное – в Грузии умеют воспитывать детей в вежливости и уважении к старшим и женщинам. При этом Грузия многонациональна, и потому с детства надо уметь ладить с разными людьми, разумно решать вопросы, быть вежливыми и обаятельными, где надо, и показывать клыки, где без этого не обойтись. Грузинские воры, с одной стороны, непревзойдённые домушники, открывают любые замки и сигнализации, заходят только к богатым, берут только деньги по принципу “Господи, прости, дай наскрести и вынести!”, с другой стороны – они рассудительны, справедливы, умелы, хитры, находчивы и настойчивы, знают назубок воровские законы, не пачкают себя кровью, вежливы, веротерпимы, держатся всегда с достоинством, знают, как с кем разговаривать, и кто какой язык понимает. Им можно доверять не только общаки и тюрьмы, но и зоны, края, города. Они – фокусники в своих делах! Так успешно, как они, никто не обносит квартиры и не дурит лохов! Одна проблема: многие из них морфинисты! А это нехорошо для вора, чьё слово – закон: ведь человек под кайфом не имеет полного контроля над собой, а в ломке вообще плох, как лох, на всякое способен ради дозы. Но всё-таки главное – воспитание: кем бы человек потом ни стал, он этого не забывает, это въедается в его сущность:

– Возьми Джабу Иоселиани – окончил театральный институт, защитил кандидатскую и докторскую диссертации, читал лекции в Тбилисском театральном институте и образован лучше, чем все их красные профессора, вместе взятые!

На вопрос Коки, почему русский криминал терпит, что грузинские воры верховодят в его вотчинах, хан Тархан пошевелил скульптурными пальцами:

– Русские грубы. Сам тон, каким они разговаривают, хамский, про слова уж не говорю! Невоздержанны, матерятся, пьют, как лошади, убивают недолго думая. У них нет уважения к старшим, нет традиций, застолья, культуры. Редко встретишь таких тонких и образованных, как Япончик. Голову теряют от богатства, а быть вору богатым нельзя – богач боится всегда и всего: пули, измены, подлога, бедности, тюрьмы, зависти, друзей и врагов!

Наверно, хан Тархан прав. Нугзар называл его, Коку, вежливым и щепетильным, “как все сололакские”. Ещё бы не быть таким, если вырос в таком дворе, где за всё надо держать ответ, и на такой улице, где следует обдумывать каждое слово, прежде чем сказать. Имя и уважение в районе зарабатывается с малых лет, и однажды наступает момент, когда имя уже работает на тебя, его надо только поддерживать и не марать.

Да будешь вежливым, имея такую бабушку! Мея-бэбо была с детства определена в немецкий пансион на Михайловском проспекте, где подъём в шесть утра, обливание холодной водой, физкультура, а далее целый день – занятия, уроки, языки, танцы, пение, музыка, манеры, этикет, церковь, скудная еда и ранний сон!.. Бабушка не уставала всё детство ненавязчиво, но настойчиво вдалбливать Коке правила жизни, “чтобы в будущем не будировать приличных людей”. В трамвае и автобусе уступай место старику. Когда в комнату входит дама – встань, ноги не отсохнут. Когда говоришь с человеком, не надо шарить по карманам, сморкаться или глазеть по сторонам. Если видишь: старушка несёт тяжелое – помоги, ты тоже будешь стар. При смехе или улыбке рот ни в коем случае не закрывай рукой – улыбка освещает жизнь, источает позитив, она – единственное, что отличает нас от зверей, а холопская манера прикрывать рот при смехе пошла от кухарок, лакеев, челяди и прислуги из-за робости перед господами, из-за страха грубым смехом обеспокоить хозяев или огорчить их видом ломаных и гнилых зубов. Запомни: свободные люди смеются открыто и свободно! Но в то же время пасть до упора не разевай! Если хочешь взять спутницу под руку, не перевивайся с ней руками, как солдат с поварихой на бульваре, а легко поддерживай её за локоть. Руку старшим первым не протягивай. Когда говоришь с кем-то – смотри в глаза, а то подумают, что лжёшь. Когда взрослые говорят, не перебивай, не прерывай их, не лезь в разговор, а дождись паузы. Если у дамы или пожилого человека что-то упало – не поленись поднять, спина не треснет. Не забывай два волшебных слова: “спасибо” и “пожалуйста”. Дам всегда пропускай вперёд. Помогай им надевать верхнюю одежду. Открывай тугие двери. За столом сиди прямо – нас в заведении били линейкой по спинам, если мы сутулились. Над едой не склоняйся, как пёс Мура, не отнимут. Своей ложкой и вилкой в общее блюдо не лезь. За едой не спеши, жуй тщательно, каждый кусок прожёвывай тридцать три раза. Воду старайся во время еды не пить. С набитым ртом не говори, не то оплюёшь всех за столом. Не хватай первым с блюда куски: не бойся, не голодное время, всем достанется. Ни при каких обстоятельствах руками не ешь, и пальцы, боже сохрани, не облизывай, так кинтошки[192] с Авлабара делают, а ты воспитанный человек, сололакчанин, не забывай этого никогда. Вилку держи в левой руке, нож и ложку – в правой. Не размахивай вилкой и ножом – можно глаз лишиться! Чай в блюдечко не наливай – ты не купчиха. Лимон в чашке не дави ложкой. Локти не ставь на стол. Ногами не дрыгай. С хлебом и вообще с едой – не играйся, не игрушка. Если вошёл, а люди едят, говори: “Приятного аппетита!” – а после еды не забудь сказать хозяйке слова благодарности за вкусную еду, даже если эта еда не пришлась тебе по душе. На тарелке не оставляй кусков – это делают только невежи.

“Сейчас бы я гарантированно ни кусочка на тарелках не оставил!” – думал, засыпая, Кока (он никогда не был прожорлив, но сейчас нет-нет да и подкатывал к горлу ком отчаянного голода, и вид блюд вплетался накрепко в мозги, словно пёстрая лента – в чёрную косу).

34. Новогодье

Конец декабря. Новостей нет, адвоката не видно. Дни темны.

И следак-живоглот на допросы не вызывает! Но это хорошо – если бы перекинули статью на до пятнадцати, то явился бы небось, мудак проклятый, коняга в очках! Свиданий тоже нет, только передача от мамы Этери с сигаретами, чаем и конфетами-трюфелями, при виде коих Трюфель с размаху вмазал себе по лбу кулаком:

– Вот! Вот они! Во всех магазинах! Наша фабрика!

Сидеть в большой камере оказалось куда веселее, чем на спецах, и Кока, поглаживая бороду, улыбался своей прежней наивности, когда просил посадить его в одиночку. Нет, в одиночке человек дичает. Чем заниматься там?.. Только романы писать, как Лев Толстой, часто поминаемый бабушкой в воспитательных целях (“В десятиметровом подвале «Войну и мир» написал!”).

Верховодил в камере кавказский кулак с Замбахо во главе. Остальные кентовались кто как, но настоящими связками это не назвать, так, кенты по салу. А кулак выступал единым фронтом – пять человек могут госпереворот устроить, не то что камеру в ежовых рукавицах держать, особо такие, как плечистый здоровый Хаба и Али-Наждак, широкой кости, с ручищами водилы-рейсовика.

Шутки и смех звучали часто, но никто не позволял себе реплик о религиях и нациях – это было опасно и грозило стычками и хаосом, хотя иногда проскальзывали анекдоты про армянское радио, Рабиновича или татар, любителей мальчиков. Но никто не принимал это на себя, только раз Рудь назвал чеченцев “злобни звири”, за что и получил от Хабы безответную затрещину и должен был объяснить, рассказав, как чеченцы выжидали, пока он, Рудь, с пацанами сеяли коноплю за полями кукурузы, поливали, собирали, сушили, а потом являлись и всё отнимали:

– А що це, що не звирство? Люди весь рик працюють, а вони приходять – и все забирають, як ниби ми шмаркачи! – На что Хаба пренебрежительно сплюнул:

– Да пошёл ты на хрен со своей дурью! Правильно с вами, обкуренными овцами, делали, что отнимали! Не хуй барыжничать!

– Ми для себе, – пытался возражать Рудь. – Рик роботи – и все дарма? Прийдуть, як те раптори, и всё заберуть…

– Да? Для себе? А как докажешь? Обоснуй, не то, клянусь сердцем аллаха, соплями умоешься!

И Рудь заткнулся – как доказать такое?

Замбахо в такие разговоры не вмешивался – сами разберутся. Он ловкий руль, знает, кому что поручать, умело распределяет обязанности таким макаром, что все работают на общее благо. Так, чай и чифирь он поручал Рудю. Глухого Лебского не беспокоил. Передачи делил и фасовал Трюфель, он этому хорошо научился на своей фабрике. Всякими делами вроде отсылки-приёмки “коня” и контактов с вертухаями занимался, тощий Тёща, бывший профсоюзный работник, умевший ладить с людьми. Если надо силу показать – на подхвате Али-Наждак и Хаба. За чистоту на столе и в “телевизоре” отвечали Тёща и Трюфель – они убирали стол, огрызки складывали в особую миску для придурка, а тот вылезал из своего угла, когда надо делать что-то грязное – мести камеру, драить очко. Гагик вёл бухгалтерию, записывал приходы и расходы, планировал и распределял. В общак клали денег кто сколько мог, совместно что-то покупали и посылали подогрев ворам, хотя им, как первоходкам, это было необязательно.

– Первый ср-рока не впр-рока, ахпер-джан! Не обязаны платить! – возмущался Гагик, откладывая в конверт воровскую долю.

Али-Наждак заведовал продуктами: следил за свежестью воды в миске с большим куском сливочного масла, брезгливо менял на сале солёные влажные тряпки. Варил яйца в трёхлитровой, тщательно спрятанной банке. Лук и чеснок вешал на решётку в невесть где взятом чёрном дамском чулке – битком набитый, он был похож на бугристый причудливый окорок.

Иногда начиналась эпидемия каких-то пустых занятий: все вдруг бросались шить кисеты – хотя кому они нужны?.. Или день и ночь шёл отлив медальонов из жжёных целлофановых пакетов, довольно уродливых, отчего в камере стоял чад и дым. Или неожиданно все принимались вить корявые браслеты, часами распуская на нитки носки или свитеры. Или рисовали пастой и фломастером на платках всякую ересь.

Прошла даже эпидемия переписывания друг у друга стихов, и огромный Лом, перенося текст из рваной книжки в свой блокнот, шептал по складам:

– …за… ре-шёт-кой… в… тем-ни-це… сы-рой… кро-ва-вую… пи-щу… о, ёб… клю-ёт… под… ок-ном!.. Ништяк!.. Жене покажу!..

А Тёща переписывал с мятого листка совсем уж бредовое:

Я отвезу тебя в Нижний Тагил,

Где ничего, кроме тьмы и могил.

В Нижнем Тагиле оставлю одну —

Будешь от холода выть на луну.

Сам не останусь, уеду назад.

Там тебя волки однажды съедят.

Это ужасный, безжалостный край,

Так что не вредничай и доедай…

Когда Кока спросил, что это за ужас и кто что должен доедать, Тёща важно объяснил, что это он переписал для младшей дочери, которая плохо ест.

– Она будет капризничать, а ей мамка этот стишок скажет, и доча с испугу всё съест! Детская считалочка!

“От такого можно навсегда аппетит потерять!” – подумал Кока, но промолчал: пусть человек развлекается!

Коке, как самому грамотному, поручалось читать и толковать переписку с органами и адвокатами, писать жалобы, ответы на отказняки, апелюхи-апелляции, касухи-кассации, протесты и всё другое, чем целыми днями заняты зэки. Вначале он делал это для кавказского кружка, потом и другие потянулись с просьбами, да не с пустыми руками: грели конфетами, сигаретами, банками голландской ветчины, чаем, печеньем. Он всё отдавал в общак, радуясь, что это заработано им самим, своим трудом и головой, что он может быть полезным. Для Коки и самого это было неожиданностью – узнать, что он многое может! Впервые в жизни он ощутил свою нужность людям, притом серьёзную, ведь речь шла о жизни и смерти. И это новое чувство прочно овладело им, понравилось, придало сил и энергии, – оказывается, и он на что-то способен! Вот где пригодилось знание русского языка!

Недаром, видать, бабушке и дедушке было поручено обучить Коку с детства русскому – всем известно, что без русского карьеру не сделать, в Москву на учёбу и работу не поехать, о чём тогда мечтали многие. Бабушка рьяно взялась за дело – и с тех пор говорила с Кокой только по-русски, а дед читал с ним русские сказки и детские книжки. А потом, в период запойного чтения, Кока и сам читал книги и переводы на русском языке (грузинских переводов было мало). Телевизор и контакты с многоязыким двором довершили картину. Кока не только знал русский как родной, но и говорил на том культурном дворянском языке, на каком говорила бабушка. И вот где это сослужило службу!

Кока и в камере читал, хотя книги из библиотеки приходили разные, всё больше старые советские издания, но была и классика, а она, известно, действует успокаивающе. Том Тургенева перечёл запоем, забыв и о камере, и о зеках, и о вонючей параше, которую придурок, понукаемый Рудем, каждое утро чистил сапожной щёткой.

С этим Рудем, задиристым парнем, у Коки как-то произошла стычка. Он вообще всё время нарывался: то “Кок-ко-ко!” ему скажет, то “Кокошей” обзовёт. Кока предупредил: называть его следует Кока, Николай или Мазила, на что Рудь огрызнулся: “Дивись, який гордий!” Началось всё с утреннего чифиря – Рудь спросил Коку, класть ли ему сахар? Кока в гаме не расслышал, и Рудь громко повторил:

– Кокоша, твою мати!.. Тоби цукор класти?

– Чью мать? – застыл Кока с кружкой в руке.

– А що такого? Твою, якщо що…

Кока не дал договорить, через стол ударил парня кружкой по голове, попал по губе. Со звоном полетела на пол посуда. Рудь, в крови, полез на него, но Хаба ударом кулака успокоил его. Однако в коридоре уже услышали шум драки. Какун, дежуривший на беду, распахнул дверь.

– Что такое? – Увидел кровь на Руде. – Кто дрался? Кто его избил? Говорите, не то всех на мороз выгоню в одних портках! И водой оболью!

– Я дрался, – сказал Кока (он хоть и опасался, как все, проклятого Какуна, но подвести камеру не мог).

– Пошли! Шевели прохорями! Я тебе борзометр-то укорочу, зверюга! – зловеще пообещал вертухай.

– Куда его, Какун? Он ни при чём! – заступился Замбахо, но вертухай железной рукой вывел Коку из камеры и погнал по коридору по лестнице вниз:

– Шевели окороками, нерусь!

“В «круглую» ведёт, бить”, – понял Кока обречённо и не сдержался:

– Тоже мне, нашёлся великий русский!.. На свои глаза посмотри!..

– Молчать, сука! Чмо носатое! – Какун больно ударил его дручком по плечу.

В подвале приказал свернуть в закоулок. На повороте пихнул в спину. Они упёрлись в закут, в дверь с кривой, белой краской надписью “КАРЦЕР”.

– Посиди, подумай, как себя вести! – Какун втолкнул Коку внутрь и запер дверь.

Первая мысль: “Хорошо, что не в «круглую»!” А дальше…

Глухой подвал. Смрад и мрак. Слабые блики вползают через решётку в двери.

Скамья из двух железных полос шириной в две ладони – ни сесть, ни лечь. В углу – парашная облезлая кастрюля с погнутой крышкой. В другом углу – бак со стоялой водой и цепной кружкой, зелёной от грязи.

Ползают две мокрицы, но тараканов нет – видно, нечем им тут поживиться. На стенах – разводы сырости и плесени. Какие-то отметины углём – кто-то считал дни, а может, и недели или даже месяцы…

“Вот тебе одиночка. Хотел? Получи!” – думал Кока, опускаясь на корточки.

И холодно. Его взяли из камеры в одной рубашке, а тут сырой подвал…

Время шло. Он замёрз, не ощущал ни рук, ни ног. В голове – гарь и хмарь.

Мысли смёрзлись, смялись, как машины на автосвалке в Германии. “Когда это было?.. Когда выйду – буду честно жить!.. Брошу курить!.. Пить!.. Составлю каталог домашней библиотеки – бабушка уже десять лет просит!.. Буду заниматься спортом!.. Найду работу!.. Женюсь!.. Заведу детей и семью!..”

Под эти мысли он следил за причудливым ходом двух мокриц возле параши. Игриво извиваясь, они ползали кругами, явно в хорошем настроении заигрывая друг с другом. Вспомнился герой “Мотылька”, евший в карцере червей…

В тот благословенный майский день, когда им одолжили видеокассету с фильмом “Мотылёк”, они с Нукри первым делом поехали на Дезертирку, купили молодую картошку, баранью ногу, шмат копчёной ветчины и раннюю клубнику. Дома отдали бабушке мясо и картошку для жарки, а сами вытащили из морозилки бутылку “Сибирской”, выпили по три рюмки, догнались добрым косяком и уселись смотреть фильм. Тогда видеть все эти ужасы было не страшно – чего бояться?.. Дом, свет, май!.. Тепло, солнце, родина!.. Все двери и окна открыты. Со двора крики детей. Где-то поёт Далико, ученица консерватории. Вяло препираются Лали и соседка-еврейка из-за места для сушки белья. Стучат нардами соседи, а проигравший уже моет под краном бутыль для пива…

“Что ещё надо для счастья?.. Не понимали тогда, а теперь поздно!.. О господи! Спрятаться бы ото всех, чтоб его никто никогда не нашёл!.. Куда-нибудь на необитаемый остров! Или в шкаф, как он раз проделал с учительницей немецкого языка, когда совсем уж было невмоготу заниматься, и с тех пор помнит то ощущение комфорта, какое даёт тайное, невидимое людям место.

Дом Коки был построен в прошлом столетии, как и многие дома в районе. Вход – и через подъезд с мозаичным полом, и через двор с чугунными воротами. Квартира просторная, с четырёхметровыми лепными потолками, с полутораметровыми стенами, где таятся огромные стенные шкафы, там удобно прятаться. На большой галерее Кока в своё время катался на трёхколёсном велосипеде, старательно объезжая столетний сундук, хранящий стопки патефонных пластинок и кухонную утварь для готовки больших столов: котелки, сковороды, ступка, весы, запасы свечей, мыла, соли. Ещё две кладовые, ниша с резным буфетом. Огромные вытянутые окна, закрытые летом от зноя ставнями с медными массивными щеколдами. Заходить домой в жаркий день было счастливым спасением – толстенные стены надёжно хранили прохладу. Окрошка со льдом или арбуз из холодильника дополняли картину рая в жарком пекле лета.

Ему тогда было уже лет двенадцать. Решили подтянуть немецкий, наняли старую учительницу немецкого, фрау Эльзу, жившую около сорок пятой школы. Она приходила два раза в неделю и первое, что делала, – садилась к столу и говорила:

– Sei nicht so frech, mein Junge! Mach doch schnell Tee oder Kaffee![193] – А потом уж следовал нудный урок.

И вот Кока от отчаянной тоски перед уроком влез в стенной шкаф. Слышал, как пришла немка, как они с бабушкой шаркают по квартире, скрипят дверями, недоумевая, куда делся ребёнок, только что сидел в галерее? – причём немка возмущалась:

– Такоф малышь – и хулигэн! Убешаль! Он не хотить ушить! – И, получив пять рублей, удалилась.

Через некоторое время Кока вылез из шкафа и тихо сел в галерее. Когда вошла бабушка, как ни в чём не бывало невинно спросил:

– А что, фрау Эльзы ещё нет?

– Ты?.. Где ш-ш-шлялся?.. Где ш-ш-шатался? – зашипела бабушка.

– Как где? Сперва в туалете, потом тут сижу. Учебник читаю, к уроку готовлюсь… – И тут не сдержался, счастливо рассмеялся, а бабушка, всё ещё не веря своим глазам – как это, они же искали мальчика, как могли его просмотреть, сразу обе свихнулись, склероз?.. – поспешила за вечной и верной помощницей в житейских передрягах – валерьянкой…

Вот бы и сейчас спрятаться, как тогда, в шкаф, среди бабушкиных платьев, пахнущих нафталинным запахом времени!..

Так сидел он несколько часов, беседуя сам с собой. Почему-то до боли в ушах захотелось вдруг попасть на какой-нибудь день рождения, “вариант”, где обильно накрыт стол, отлично одетые парни ухаживают за душистыми барышнями, а после вечеринки, ради остроты кайфа, нещадно трахают их где-нибудь в подворотне, или в заброшенном здании, или на чердаке, или в подвале. Так он поступал с одной светской львицей, которая после раутов, выставок и ресторанов тайком приезжала в Сололаки, и Кока вёл её во двор пожарной команды на улице Цхакая. Они пролезали через дыру в заборе и долго-долго наслаждались друг другом на больших сиденьях пожарных машин. А потом тихо, как кошки, выскальзывали оттуда, львица ехала домой на такси, а Кока, окрылён, освобождён, облегчён, поднимался по Чайковского в свой двор, где обычно в это время ещё доигрывали в домино и допивали пиво – дань проигравших…

Он приготовился сидеть всю ночь, но вдруг раздались шаги, решётка лязгнула, на пол шмякнулось что-то тёмное, шаги молча удалились.

Целлофановый пакет!

Он с опаской заглянул внутрь. Хлеб и две пластиковые бутылки – с водой и водкой! Такого подарка герой “Мотылька”, не получал! Из хаты подогнали!..

После первых глотков стало тепло и благостно. Хлеб хорош, водка даёт прилив сил. Отяжелев от внезапной еды и питья, Кока кое-как примостился на шконке, проклиная рабочих, что монтировали её: “Чтоб у них руки отсохли, проклятых! Не могли пошире сделать?”

Задремал.

Но был разбужен каким-то странным шумом. Что это?.. Шелест?.. Шёпот?.. Шуршание?.. Шорох?.. Шаги?.. Шныри?.. Шакалы?.. Шавки?.. Не та дверь страшна, что лязгает, а та, что тихо отворяется!.. Но нет, дверь молчит.

Стал в страхе оглядывать тёмные углы потолка.

Вдруг ему показалось – на стене явлено лицо! Стал всматриваться в тень.

Да это не лицо, а лик великой царицы Тамар! В неё Кока влюблён с юношества, с того дня, когда бабушка прочитала ему из Иоанна Шавтели, что царица Тамар правильно сложена, имеет тёмный цвет глаз, розовую окраску белых ланит, застенчивый взгляд, а язык её чужд всякого грубого слова. Особо Коку привлекал застенчивый взгляд – что таится под ним? Потом он влюбился в портрет из учебника истории, где взгляд царицы был уже не застенчив, а всепроникающ, словно она знает о тебе всё, заранее прощая грехи и огрехи, как и пристало христианке. А жила она восемьсот лет назад!.. Интересно, где были расположены её покои в Тбилиси? Или во Мцхета?.. Где жил двор? Где вершились дела?.. Где вообще в Тбилиси дворцы царей? Есть только один, царицы Дареджан… Ходила ли царица Тамар по Сололаки? И был ли тогда Сололаки?.. Цвели ли прохладные сады, где отдыхает знать, пируют купцы, пьянствует простой люд и даже джигары-абреки, завернувшись в бурки, ночами осторожно заходят прокутить при свете факелов награбленное добро, только для этого им и надобное?..

Лик на стене пульсировал – то появлялся, то исчезал. Кока тянул из бутылки водку и представлял себе, как перед Шамхорской битвой царица Тамар, босая, прошла через весь город в храм Метехи, где и молилась до утра, а назавтра битва оказалась выиграна под водительством отважного Иванэ Мхаргрдзели[194], чей брат, Захарэ, был начальником личной стражи царицы, а их отец, Саргис Мхаргрдзели, верно и честно служил ещё отцу Тамар, царю Георгию Лаше и его супруге, царице Бурдухан.

“Историки думают, что эти Мхаргрдзели были курдами”, – обронила как-то раз бабушка, а на вопрос Коки, откуда взялись курды (с ними в районе были натянутые отношения), объяснила, что курды живут в Грузии с незапамятных времён, и, конечно, царица могла выбирать воинов себе в охрану за смелость, честность и верность. Оба брата – под два метра, с огромными ручищами, умелые бойцы. Интересно бы на них взглянуть!.. Во что одеты? Что едят? Что пьют? Как проводят время? О чём беседуют? Поймём ли мы их, если услышим?.. Какие тосты звучат за столами? Какие кушанья подаются? Какая музыка играет?.. Говорят, у царицы есть ручной лев, который ходит за ней, как собака, сидит рядом на пирах и плачет человечьими слезами, когда его загоняют на ночь в клетку, разлучая с хозяйкой…

Лик царицы неуловимо преследовал Коку всю жизнь: когда он видел женщину, ему сразу становилось ясно: нет, это не царица Тамар!.. И взгляд не тот! И глаза не те! И стать не та! И улыбки – не те!.. Наверно, поэтому Кока никак не мог жениться – в живых девушках всё было не так, как у великой царицы…

Но нет! Одна его любовница, Элико, была похожа на царицу! Она была красива, он любил её, ревновал, а как-то раз даже набросился на машину, полную парней, которые подвезли её к дому, у которого он караулил уже пару часов. Держа правую руку в кармане (словно там пистолет), Кока властным движением левой руки остановил машину, громко спросил, кто такие, отчего парни в машине струхнули и поспешно объяснили, что они – родственники, подвезли Элико с келеха. “Проезжайте!” – не вынимая руки из кармана, разрешил Кока, и машина поспешно рванула с места. Да, он страдал в любви и от любви, а женщинам нравилось, что он шумит, проверяет, ревнует – значит, любит…

В итоге эта красивая, но (как все красивые) странная Элико оказалась вруньей высшего пилотажа. О себе рассказывала, что её отец – богатый цеховик, денег куры не клюют, сам ездит на “мерседесе”, носит золотые часы и запонки, ведёт разгульный образ жизни, ни в чём себе не отказывает и, чувствуя вину перед дочерью за развод, всё время задабривает её подарками и деньгами – вот вчера дал пару стольников, пошли в ресторан?.. Ну, раз цеховик с золотыми запонками дал – почему не пойти? И Кока ходил, то с Нукри, то с Рыжиком, то с покойным Художником, врунья платила за всех, покупала на всю компанию гашиш и таблетки, приглашала в загородные рестораны – словом, изо всех сил показывала свою любовь к Коке и уважение к его друзьям.

А потом выяснилось: никакого папы-цеховика нет и в помине, а деньги она занимает у кого попало, не отдаёт, хитрит и виляет, что-то продаёт и перепродаёт, не гнушаясь мелкими кражами и прикрываясь то больной матерью, то сестрой, попавшей под трамвай. Кока поскандалил с ней. Она как будто притихла, а на самом деле, обобрав всех своих знакомых, начала тайно занимать деньги под Кокину семью: дескать, у Гамрекели бабушка больна раком, срочно нужны деньги на операцию, только никому об этом не говорите, неудобно, они скрывают. Многие сололакские старожилы знали семью Коки, давали деньги, но одна старушка позвонила узнать, как здоровье бабушки. Тогда и вскрылись все пружины и винтики этих грязных обстоятельств, после чего брезгливый Кока заплатил за лгунью долги, но больше желания встречаться с ней не имел, хоть и понимал, что делала она всё это для того, чтобы казаться важной и нужной Коке и его друзьям…

…Поздно вечером дверь лязгнула. Какун сурово позвал:

– Одумался? Ещё драться будешь? Вперёд!

В камере его встретили с уважением: усадили за стол, начали кормить бутербродами, поить чаем. Замбахо накинул ему на плечи свою куртку:

– Замёрз наверно? Кожак согреет! Мы тебе подгон подослали!

– Спасибо, друзья! Всё в ёлочку! – отвечал растроганно Кока, пил горячий чай, ел бутерброды с бастурмой и думал: какое счастье сидеть в светлой камере с людьми за столом! На радостях он заключил мир с Рудем – тот через силу повинился за мат, что было милостиво принято: понятно, вырвалось, понятно, не хотел, понятно, сболтнул, всё ясно, хоккей! Проехали!..

Как-то в кормушке возникла жирная морда Сала.

– Гамрик, ты же вроде во Франции жил? По-немецки шпрехаешь?

– Ну.

– А подь сюда. Понимаешь, какое дело. – Сало говорил, стоя у открытой двери (все насторожились). – Тут немчик попался, ни слова по-нашему не сечёт, балакает что-то на своём, никто не волокёт. Чего-то возмущается, слюной брызжет. Чего ему надо, прошу, узнай!

– Раз просишь – узнаю! – сурово сказал Кока, вылезая из-за стола.

На втором этаже они подошли к камере под номером 22.

Сало сказал что-то в кормушку, отпёр дверь. В коридоре появился щуплый, всклокоченный, как воробей в луже, парень европейского вида в дорогой куртке с пятнами крови и удобных шузах на застёжках. Он щурился, мигал глазами.

– Я понимаю по-немецки. Меня зовут Кока. Вы кто? В чём дело?

– Ну, слава богу, хоть кто-то! – обрадовался парень. – Я – Ингольф Хёффель, спелеолог, знаете, что это такое? Изучал на Кавказе карстовые пещеры. Вечером сидел у костра, пил чай. Появились какие-то пьяные монстры, деревенские дылды, отняли камеру, фонари, каску с лампой, порвали тетради с записями, избили зачем-то, очки растоптали, а потом сами вызвали милицию, что-то ей наговорили, я же ничего не понимаю и не вижу без очков, у меня минус семь диоптрий! Меня забрали, переводчика нет. Они что-то спрашивают, я не понимаю. Вот бумагу дали. Что тут написано, будьте добры пояснить! – с надеждой подал Ингольф мятый лист. – Здесь сидеть невозможно! Это какой-то ад! Срут там, где едят! На что это похоже? У нас свиньи лучше живут!

– А вы какой немец? Осси или весси?

– Какая разница? Сейчас всё едино. Весси. Из Бремена. Что там написано?

– Написано, что гражданин Ингольф Хёффель, будучи в нетрезвом состоянии, ругал Россию и осквернял пещеру, мочился на стены, а на замечания молодёжи вести себя прилично набросился на них с кулаками, они вынуждены были обороняться. Таким образом, действия гражданина Хёффеля Ингольфа подпадают под статью “Хулиганство”, часть вторая, до пяти лет…

Кока перевёл, как мог. Ингольф обомлел:

– Что? Они хотят меня тут пять лет держать? Я требую консула!

Кока сказал об этом Салу, тот захлопал глазами.

– Где ж я ему консула найду? Завтра начальник придёт – разберётся. Пусть он главначу про консула цынканёт, а наше дело маленькое: выпустил-повёл-привёл. Переведи, пусть до завтра тихо сидит и не буянит, не то сокамерники ему шею намылят будь здоров. Мигом под телеграфный столб отшлифуют!

Кока перевёл и это. Ингольф в отчаянии схватился за голову:

– О, готт! Что это? Как? Говорила мне Марта – куда тебя несёт к русским, ты что, сдурел? И она была, как всегда, права! Я, дурак, поверил, что тут перестройка, демократия, русские стали цивилизованными, вышли из-за железного занавеса и всё теперь будет, как у нас на Западе! И вот результат! Конец! Конец! Тут нормальный человек выжить не может! Это какое-то Средневековье! И очков нет!

Сало дождался конца монолога и указал дручком на дверь:

– Давай! Нах хаус, на хрен! Партизанен! – Ингольф, опустив плечи и голову, ощупью ушёл в камеру, а Сало, запирая дверь, ворчал: – Последнее дело – с фирмо́й связываться! Тут сидел один французик, так тоже покоя не давал доёбками про грязь и тараканов, пока зэки его не отоварили за милую душу – тогда заткнул хлеборезку!

С немцем так просто не кончилось. Наутро Коку вызвали переводить к главначу. Туда доставили Ингольфа – тот затравленно и уныло топтался, оброс кустиками щетинок.

– Русская тюрьма – это ад! – перевёл Кока его первую фразу, но Евсюк, щекастый, брылястый, задиристым воинственным тоном парировал:

– Не хуже ваших концлагерей, где вы людей жгли! Ладно. На что жалуется?

– На всё.

– Ясно. – Евсюк побарабанил по столу, пододвинул немчику печенье и бутерброды: – Угощайтесь!

Но немчик смотрел подозрительно, еды не брал и нудил про разбитые очки, про консула и правозащитников – сейчас перестройка, не тоталитаризм, почему его держат в скотских условиях? Где адвокат, переводчик? Как заказать новые очки? Никто не хочет разбираться, а он сидит ни за что! Его обокрали, избили – и он же ещё и виноват?

– Эк куда его занесло! Скажи ему – перестройка всё, капут, кончилась! Теперь обычная мозгостройка пошла! Спроси лучше, зачем наших пацанов отбуцкал? В деле всё чёрным по белому написано! – Евсюк отдулся после доброго глотка чая.

Немчик пыхнул губами:

– Пф-ф… Кого я бил? Меня избили!

– Суд разберётся.

– Он просит перевести его в другую камеру. Думает, будет без тараканов.

– Без тараканов не бывает! Зэки ж постоянно хавают, крошки в камерах, – вздохнул Евсюк (а Кока подумал: “Врёшь! Есть чистые камеры – одну такую недавно видел, где тепло, светло, зелёная лампа, телевизор и ореховое варенье!”). – К бабам на этаж его, что ли, перевести? Там коридоры почище, зэчки сами убирают, – вслух подумал он. – Переведи ему: я уже известил начальство о консуле. Адвокат ему тоже будет предоставлен. Когда? А я нешто знаю?.. Пока там канцелярские менты разберутся… Знаешь что – бери его к себе в камеру! У вас там потише и порядок есть, – вдруг предложил главнач. – И успокой его ради бога! Мне эти заморочки вовсе не нужны! Будь добр, помоги! И Замбахо от меня скажи, чтоб приголубил фрицёнка!

– Обязательно. Давайте. У нас ещё пара мест свободна, – благосклонно согласился Кока, чем вызвал радость у Евсюка, приказавшего завернуть в салфетку бутерброды для пацанов в хате.

Так Кока вернулся в камеру не один, а с обалдевшим немчиком. Объяснил братве, в чём дело. Немчику дали место, полку в “телевизоре”, угостили чаем, объяснили, что матрас и прочее он получит завтра, сейчас склад закрыт. Своих вещей у него не было. Замбахо спросил, за что его взяли. Кока вкратце рассказал.

– Да, не повезло бундесу – в наше дерьмо попал! – сокрушался Тёща, предлагая немчику печенье с маслом, отчего у того затряслись руки от благодарности.

Хаба спросил, где он сидел, почему так зашуган?

– Тамь, тамь сидьель! Ин камер! – пытался по-русски говорить немчик, тыча пальцем в пол и уплетая вместе с печеньем хлеб с колбасой. – Инферно! Сьюмащечи дом, грязни хат!

– А он думал – ему шницели подавать будут? – рассмеялся Трюфель, подкладывая оголодавшему немчику сыр и галеты.

– Я, я! Шницель! Наш турма давайт! – ответил Ингольф (его сразу прозвали коротко – Гольф).

– А он откуда знает? Сидел?

Оказалось, что Гольф видел по телевизору, как арестанты в немецкой тюрьме на обед могут выбирать между шницелем, фрикадельками и гуляшом, а гарнира – пюре, тушёных овощей, риса или жареной картошки – бери сколько влезет.

– Как ему наш борщ? – шутил Тёща.

– Боршт? У! Хорор-фильм! Шреклих! Унд дас… Кашья кушаль!.. О готт, – перешёл на родной язык немчик, – что едят эти русские!.. Кому мы проиграли войну!..

Кока этого не перевёл – Лом и Рудь и так смотрели на Гольфа злобно и нарывисто, зачем обострять? – но немчика тихо предупредил:

– Ты потише с такими речами, за них и отхватить можно… Вы, кстати, потому и проиграли войну, что мало “кашья кушли”…

Когда Гольф узнал, что Кока и Замбахо – земляки великого Сталина, то стал жать им руки и хвалить вождя: Сталин нам помогал, посылал металл, танки, самолёты, а глупый фюрер напал на него.

– Сталин от фашизма мир избавил! И всех советских держал за железным занавесом, дал нам отстроить Европу, на ноги её поставить!

Потом Гольф доверительно сообщил Коке, что он из солидной бременской семьи, отец и дед – зубные врачи, деньги есть, только как их сюда, в Россию, переправить? И кому дать, чтобы покинуть это инферно? В прежней камере говорили, что можно дать деньги и выйти – так ли это?..

Надо подумать. Посоветоваться. Сам Кока малосведущ в таких вопросах. Замбахо тоже не умел с финансами обращаться. Зато Гагик был тут как тут.

– Очень пр-ростой, бана! – начал каркать он. – Здеся откр-рывай счёту и пер-реводи, эли, откуда хочесь, хоть с Север-рной полюсы!

– Как из тюрьмы счёт открыть? И кому переводить? Кто-то же должен их получить?.. – вздыхал немчик.

Гагик сделал умное лицо.

– Да, пр-р-роблем, бр-рат… Но ничего, эли! У меня есть в банке знакомый! Он сам счёту откр-роет, сам получит, сам закр-роет…

Немчик обрадовался, но Кока, заметив нехорошие отблески в чёрных глазах Гагика, по-немецки отсоветовал Гольфу поручать такое дело неизвестно кому. А Гагику сообщил, что немчик не рискует отдавать деньги в незнакомые руки.

– Эли, как незнакомые? Это Напик, Наполеон, тёти Сир-р-рануш племянник, ар-ра! В банку пашет как звер-рски! – начал было Гагик, но Кока махнул рукой, и Гагик замолк.

Гольф прижился в кавказском углу. Со всеми вместе клеил коробочки и кораблики к Новому году, поднося рукоделие близко к лицу. Или писал что-то в тощей тетрадке, низко склоняя голову к странице. Или шатался, как сомнамбула, по камере, натыкаясь на стол и нары, хоть Тёща от души предлагал ему свои очки, не желая понимать, что у него очки для чтения, а Гольфу нужны для дали. Немец даже выучил несколько главных русских слов и часто повторял их (будучи уверенным, что язык надо учить в диалогах и вслух):

– Началнык! Турма! Борщт! Кашья! Лошка! Тариелка! Сол! Объед! Ужынь! Водька! Миасо! Хлиеб! – И совсем неизвестно откуда: – Микоян-котльет-великан!

Особое оживление начало царить в тюрьме перед Новым годом. Этого праздника ждут все – и зэки, и вертухаи, и начальство. По камерам, как обычно, пошли разговоры об амнистии.

– Сталин всегда к Новому году выпускал. И Берия большую амнистию делал. А от этих сук разве дождёшься? – ворчал Лом, налаживая гирлянду из конфетных фантиков (нанизывал иглой на нитку, закреплял узелками).

– Умный очень ты! Сталин, значит, сперва сажал всех, а потом кого-то выпускал? Что с чеченцами сделал этот усатый сволочь? – грозно спрашивал Хаба, и все качали головами: “Знаем, выселил!” – Он шайтан был! Эти, которые сейчас, – шайтанята, а он был настоящий сатана!

– А за что он вас выселил? За то, что чёрного скакуна и золотую шашку подарили гауляйтеру! Хлебом-солью фашистов приняли! Вот за это! – зло ввёртывал Лом.

– Ты чурбаноид! Немцы до Северного Кавказа вообще не дошли! Какие шашки? Какие кони? – кричал Хаба.

– Ну, не подарили, не дождались, но хотели же подарить! – не сдавался Лом, расправляя и растягивая гирлянду.

Гагику поручено было составить список продуктов к празднику, подкупить вкуснятинки. Он рьяно принялся за дело, пообещав самолично приготовить настоящий зэковский торт. Выпивкой заведовал Али-Наждак: сам не пил и прятал бутылки к празднику, а на просьбы дать растопыривал ладонь:

– Не сейчас, брат. Яхши? Аллахом заклинаю, не проси! На праздник дам!

Вертухаи были оживлены не меньше зэков. Для них наступали сытные времена: у сидельцев появляются к празднику деньги на покупки. Многим к Новому году шли посылки и передачи, скапливались в почтовом закуте, их надо открывать, шмонать, брать из каждой самое вкусненькое. А что скажешь? Кому жаловаться? Начальнику Евсюку, что лососину икрой заедает?..

К Новому году зэки учили стихи и тосты, украшали камеру, радуясь по-детски удачно повешенной гирлянде из конфетных фантиков или иконе – её прислала Тёще простившая его терпила-тёща. Икону водрузили на видное место и часто крестились на неё.

31 декабря Гагик с утра принялся готовить зэковский торт, утверждая, что сейчас по всем зонам готовят это лакомство. Первым делом соорудил из фольги противень. Поручил Трюфелю наломать на мелкие кусманчики три плитки шоколада, а Тёще – высыпать в миску два кулька песочного печенья и перетереть в порошок. Смешал эту сладкую муку с двумя пачками сливочного масла. Выложил слой массы на противень, залил сгущёнкой. И так ещё два слоя, прокладывая их кусочками шоколада. Готово! Торт отнесён на подоконник – самое прохладное место в хате, а Трюфелю и Тёще дозволено “уважать свой труд” и долизать из миски восхитительно-сладкую смесь.

Этим же утром немчику пришла благая весть. Сало вкинул письмо на немецком языке – это родители давали о себе знать через следака: обещали прислать племянника Фридриха с деньгами, он уже оформляет экспресс-визу, пусть Ингольф держится и не забывает, что его дед и дядя тоже прошли русский плен: “Это испытание, которые нам даёт Бог за наши грехи, его надо перебороть!” Гольф обрадованно потрясал письмом:

– Herr Gott sieht alles! Hört alles! Versteht alles![195]

Целый день 31 декабря тюрьма радостно гудела, перестукивалась, обменивалась “конями” и малявами с поздравлениями всем достойным пацанам. Во всех камерах начали пить, не дожидаясь вечера. Главнач издал приказ – прогулки в этот день отменяются, пусть все сидят по камерам. На всякий случай вызвали омоновцев – они в дежурке украдкой прикладывались по очереди к плоским фляжкам.

Вертухаи тоже на взводе – на стуки и зовы из камер не шли, собираясь по этажам, где опорожняли и поедали всё, что выудили из зэковских передач.

Стол в хате накрыт. Гагик, оглядывая его, строго выговаривал Тёще:

– Колбас ещё нар-режь… Сыр-р-р пока хватит, балик-джан… Что только нет!.. Вот ещё икр-ра с моя сторон!..

На что Тёща отвечал, украдкой подъедая хвостики от колбасы:

– Сделаем, Робинзонович, в лучшем виде, не боись!

И он вытащил из-под подушки две банки красной икры и любовно разглядывал их, пока Тёща искал в “телевизоре” открывалку. Трюфель раскладывал разные сорта колбасы, которые Гольф украшал на ощупь веточками петрушки. Для мусульман припасена холодная говядина с чесноком. И в довершение – разные сладости и конфеты, коих, как известно, должно быть на Новый год в изобилии – тогда и весь год будет сладким. Лом подсовывал их Трюфелю:

– Поешь сладенького, ты же любишь конфетки! – На что Трюфель разражался серией мата по адресу и конфет, и конфетной фабрики, и того фасовщика-подлеца, что сдал его… Хотел сделать приятное жене на день рождения – вот и сделал!..

Кока с Замбахо, сидя отдельно, вспоминали, как раньше в Тбилиси первого января, отоспавшись, все вылезали из домов с карманами, набитыми шоколадом, конфетами, мандаринами, раздавали их знакомым, те тоже дарили конфеты, мастырки или что посильнее – кто чем запасся. Все были добры и благостны. И все куда-то бодро шли – к родным, друзьям, любимым… Счастье!.. Не ценили!.. Думали, так будет всегда: в тёплой и светлой квартире запах хвои, ёлка, блеск игрушек, спокойные родные лица, по телевизору новогодний “Голубой огонёк”, а на столе сациви, оливье, холодец, жареный поросёнок, балык, холодная осетрина, соленья, сыры, хачапури, домашнее вино и деревенская чача, а в духовке скворчит индейка с яблоками и черносливом по рецепту прабабушки…

– А если иногда ещё снег был – тогда вообще сказка! У нас в Сололаки все на санках катались! В снежки играли! – вспоминал Кока свой город, о котором бабушка как-то сказала, что Тбилиси зимой похож на белые полотна Модильяни…

Со стуком открылась кормушка, оттуда глядели бессмысленно-оловянные глаза Хари.

– Гамрикелка, сюда ходь! Собирайсь! С сиськами и сосисками!

“Опять? Куда ещё? Какие сиськи? Опять перегоняют куда-то?”

Оказалось, пьяный пупкарь так шутит – в коридоре его ждал Нукри. Как всегда, хорошо одет, гладко выбрит и надушен. Они обнялись.

– Как сидишь?

– Нормально. А ты?

– Тоже. Был у Тархана? – спросил Кока.

– Был. Старый и насквозь больной… А мы, дураки, даже легенду с тобой не разработали! – покачал Нукри головой. – Так бы ты на свободе остался.

Кока возразил:

– Почему я? Если б этот опер не сказал, что камера открыта, то я бы взял сумку… Да и не мог я сказать, что тебя не знаю… Язык не повернулся. Эх, ладно! Было свидание с отцом?

– Да. Денег дал. Тебе надо? – полез Нукри в карман.

– Нет, мама дала на свидании. Она говорила, что у тёти Софико из соседнего двора брат работает в Пятигорске в коллегии адвокатов, ищут пути к нему.

– Да, знаю. Ничего, прорвёмся, – твёрдо сказал Нукри. – Мой отец подключился. Может, что и выйдет.

– Тебе, случайно, статью не поменяли? – вспомнил Кока. – А то мой следак узнал, что я пятнадцать суток за анашу сидел, грозил статью на до пятнадцати лет перекинуть, как рецидивисту.

Нукри поджал губы, вздохнул:

– У тебя следаком этот мудак с верёвочками?

– Да, коняга в очках.

– У меня тоже он. А я на допросах вообще молчал, ни слова не говорил, как немой. И ничего не подписывал! А ты?

– Я один раз, в начале, что-то подписал… Но я готов идти на зону! – сказал Кока правду.

– Я тоже. Если такая судьба – что поделать? – Нукри развёл руками.

– Я Господа прошу каждый день помочь, – признался Кока. – Библию читаю.

– Дай Бог. Аминь! С праздником тебя! Братве привет! – кинул напоследок Нукри, когда Харя подогнал его:

– Двигай поршнями! Новый год на носу, а они сопли разводят!

И Кока пошёл в камеру, думая о том, что часть его души уже смирилась с предстоящим – а что остаётся делать? – но теперь ожила другая часть души: в ней зрела пусть слабая, но надежда. И он начал мелко креститься, со страхом думая: неужели в самом деле кому-то ведомы эти его кресты? – и одновременно не веря, что есть некто или нечто сущее, сущий Сущ, что может уследить за всем живым на земле…

Дело шло к вечеру. В камере – оживлённый разговор. Две пустые бутылки стоят под раковиной.

Но Замбахо вдруг сказал, что такой хаотный блудняк не пойдёт: вот Кока будет тамадой, его слушайтесь!

Неожиданно. Но что делать?

Кока перебрался на главное место. По левую сторону сидят Замбахо, Хаба, Али-Наждак, Гагик, Гольф, по правую – Трюфель, Тёща, Лом и Рудь. Лебский остался на нарах. Придурок молчал возле параши, для него праздников нет, хоть Кока и намекнул, что в старину цари на Рождество ходили по тюрьмам, раздавали еду и мелкие деньги.

– Тебе надо – ты и раздавай, но к нам потом не садись! – предупредил Хаба, и Кока оставил свою затею, чтоб самому не запачкаться о чушкаря. С какой стати? Человек сам довёл себя до скотского вида. Хаба, прочитав Кокины мысли, сказал:

– Не стыдно упасть, стыдно не встать, да простит аллах наши грехи!

– Иншаллах, – подтвердил Али-Наждак.

– Аминь! – Кока поднял стопку. – Братья! Надо проводить старый год! Проводить с почестями, чтобы он напоследок нам не нагадил! – вспомнил, как дед-охотник на Новый год веником мёл пол в открытую дверь, приговаривая: “Уходи всё плохое!” – Уходи спокойно, старый год! Уноси с собой всё плохое, нехорошее, что случилось с нами и нашими близкими! А хорошее оставь, оно нам понадобится! Оно нам очень нужно!

Тост оказался в жилу – у всех год паршивый, с арестами и тюрьмой, поэтому пусть скорее уходит!

– Кыш отсюда, проклятый!

– Пора шампаниолу открыть! Вдову с клюкой!

– Ананасы-бананасы тащи!

Дальше Кока вспомнил о тех людях, которые покинули мир в этом году. У каждого свой покойник. Пожелали им светлую память и землю пухом, не чокаясь.

– Третий тост, как всегда, за братву! Достойным по жизни всего хорошего пожелаем, а гады пусть сами с собой разбираются! – разошёлся Кока. – Пусть нас не пачкают, будут от нас далеко! Бог их простит, но мы запомним!

– Верно! С чушками не яшкаться!

– Да, бог не яшка, видит, кому тяжко!

– Ворам по масти, ментам по пасти!

Опять с почестями провожали старый год, причем Кока запретил его ругать: его нельзя костерить, чтобы напоследок он не выкинул чего худого (хотя куда уж хуже – сидеть в камере и ждать приговора?!).

– Хоть год был плох, но чтоб новый хуже не оказался! – пьяно буркнул Лом.

Хаба не пил, но другим подливал. Али-Наждак тоже тянул фанту. Гагик налегал на бастурму, Замбахо даже пошутил:

– Гагик-джан, эта уважаемая бастурма у тебя в постели растёт? Сколько там её у тебя на плантации? В каком районе Армении делают самую лучшую бастурму, а? Что говорит ваш мудрец, Сосун Давидский?

– Не Сосун Давидский, ахпер-джан, а Давид Сасунский! – поправил Гагик, но Замбахо упрямо повторил:

– Нет, правильно будет Сосун!

А простодушный Али-Наждак, увидев, что Гагик обиделся, решил его поддержать:

– Гагик-джан, ты хоть и подлый армяшка, но хороший человек! – Чем привёл Гагика в полное недоумение: то ли обижаться, что подлый армяшка, то ли радоваться, что хороший человек?..

Замбахо перевёл разговор:

– Братва! А мы забыли за тамаду выпить! Удачи тебе, Кока! Ты отличный пацан! Веди наш стол так же достойно, как сам сидишь!

Незаметно день перетёк в вечер. По тюрьме катился гул. Всюду шла гулянка. Где-то гремел транзистор. Поющие голоса. Хохот. Весёлая ругань. Пьяные выкрики. Даже бренчание гитары в коридоре!

За их столом хаос тоже нарастал, и Коке с трудом удавалось добиться тишины, однако стук ложки о миску пока действовал.

– Достойные сидельцы! Приближается Новый год! Он вот-вот родится! Вступит в свои права! Я уверен, он принесёт нам счастье! Каждому – своё!

– Дядя Мор-р-роза на Новый год, эли, мешок денег нам пр-р-ринёс, бана! – поддержал его Гагик, уже заметно пьяный.

В двери вдруг залязгал ключ, в камеру ввалились вертухаи: Сало с накладной дед-морозовской бородой и Харя в какой-то юбчонке (очевидно, Снегурочка). Они с трудом стояли на ногах, но всё ж таки сумели сделать неверный круг по камере, кривляясь и виляя задами. Выпили по четверти кружки водки (поданых услужливым Трюфелем) и удалились – по грохоту соседних дверей стало ясно, что вертухаи залезли теперь туда, чтоб исполнить танец маленьких лебедей и тяпнуть на дармовщину.

– В конце коридора уже спать будут! – пьяно кивнул Тёща.

– Лучше такие, чем этот зверь нерусский, Какун, – ответил Лом с набитым ртом. – Вот почему в жизни так получается – чем народ тупее, беднее и глупее, тем больше у них детей? В Европах – один-два, в Африках – десять. Или в нашей Африке возьми, у бородатых папуасов…

Хаба услышал.

– Это какая наша Африка? Какие бородатые папуасы? Опять за своё? – вперился он в Лома, но тот глаз не отвёл, хоть и вильнул:

– Да я про Какуна… А что, и в природе так! Скажи, Кока, ты же рассказывал, что у львицы рождается два львёнка, а у крыс – сотни крысят…

– Я тебе покажу крыс – рад не будешь, клянусь аллахом! – угрожающе поднялся Хаба, но Замбахо усадил его на место:

– Садись, брат, успокойся. На Новый год не надо спорить!

Коке пришло самое время сказать:

– Друзья, Новый год у дверей тюрьмы! Солдаты с башен ему грозят! Вертухаи-гады его не впускают! Пропуск требуют! Но он настойчив! Он силён! Он своего не упустит! Добьётся! Желаю, чтобы и вы всегда добивались своего! Новый год к нам стучится – скоро всё хорошее случится!

– Правильно!

– Мир вам и милость аллаха!

– За всё хорошее!

Трюфель сказал стишок, выученный к празднику:

Пускай желанья вмиг свершатся!

Снежинки в деньги превратятся!

Скорей в мешок их собирай!

Пусть будет жизнь наша, как рай!

От него не отставал Тёща:

– Выпьем, чтоб денежек было, как иголок на ёлке, жизнь сияла, как гирлянда, а любовь была сладкой, как торт!

– О, в сладком у нас хорошо Трюфель разбирается! Мастак! Поддерживаем! – шутили в ответ.

Выпили за то, чтобы дорога у молодого нового года была гладка и чиста, чтоб он не запачкал сапожков, чтоб не оступился, не упал, чтоб добрался до нас, убогих сидельцев, и удивил чем-нибудь приятным!

– За Новый год! Скоро, скоро всё будет по-новому, по-хорошему!

Незадолго до полуночи начались первые пьяные стычки. Вначале полаялись Рудь и Тёща за место за столом: Рудь чуть не столкнул Тёщу со скамейки, но тот удержался. Потом Али-Наждак ни с того ни с сего наорал на Гагика, потрясая у него перед носом лапами-лопатами:

– Вы – подлые выгодники, задницу даёте каждому, кто вам бабки даст! Правильно турки вас порезали! – А Гагик возмущённо каркал в ответ, уклоняясь от шершавых лап:

– Вы сами жопочники! Из нашего Кар-рабаха как бар-ранта бежались, эли, а сейчас у Тур-рция сосёте!

– Карабах – наш! Молчи, Пздян, не то кизды дам!

– Не Пздян, а Бздоян, скольки раз сказать! Вы, татары, где были, когда Великий Армения был?..

Но Замбахо строго осадил их:

– Харэ гнилой базар нести! Не то распишу вам табло! Здесь войны нет! Здесь мир и дружба! У нас всех общий враг – менты!

Али-Наждак, бормоча проклятия, ушёл смотреть, охладилось ли шампанское, лежащее в раковине под проточной водой. Но Гагик не унимался, стал теперь цепляться к Лому:

– Змей, бана, без р-руков, без ногов, без зу́бов, без ушов – и на охот ходит. А если тебе, Лом, р-рук-ног обр-р-рубить – ты чего делать будешь?

– Себе руки-ноги руби, меня оставь в покое, – огрызнулся Лом.

– И кто выходит умный, эли? Ты или змей? – не унимался Гагик, пока Лом не замахнулся на него:

– Хлебало залепи, ублюдок, пока кондратий тебя не обнял! Отхватишь, обезьяна бесхвостая!

– А ты – бычар-р безмозглая, клянусь мамой-джан!

– Ты, чурка, знай своё место, а то русскому человеку уже места нет на своей земле! Всё захватили черножопые! Вас колючей проволокой отделять надо! – закипятился Лом.

– А, за Р-р-русь уср-русь, да? – закричал Гагик, жестом разрывая на груди рубаху, как партизан перед расстрелом. – Ты злой, бана, как мар-ркиза де Сада!

Замбахо поднял голос:

– Хватит собачиться, не то в нюх дам, кто за нацию или веру всякую херню вякать будет! Ясно? – Потряс складным тонким ножом, оставив его на видном месте на столе, а Гагика, уже мирным тоном, попросил посмотреть, как там зэковский торт – остудился ли?

Время шло к двенадцати. По тюрьме волнами плыл шум – камеры гудели, вопили, пели. Вспоминали, как смешно вертухаи с бородой и в юбочке крутили и вертели задами, а сейчас, верно, уже беспробудно дрыхнут, если по дороге не попадали с лестниц.

– Хоть бы упали, ноги поломали, руки вывихнули!

А Коке вспомнилось, как однажды в Ленинграде, в весёлой поездке, полной курева, таблеток и девок, он полез, в стельку пьяный, принимать душ перед свиданием, поскользнулся, упал и вывихнул руку… Адская боль, горячая вода хлещет, он намылен – кого звать на помощь?! Пришлось самому вправлять, отчего боль из сильной превратилась в адскую: он дёргал обвисшую руку так и эдак, пихал её куда попало, и эта мука продолжалась до тех пор, пока кость случайно не встала на место. Но молодость и алкоголь!.. Даже после получаса мучений он, проклиная свою чистоплотность, всё-таки домылся и поволокся на свидание, во время которого, повесив больную руку на шейный ремень, кое-как управлялся свободными членами, иногда даже забывая, что недавно чуть не окочурился от болевого шока!..

Вдруг вспухла перепалка между Хабой и пьяным в дупель Ломом: тракторист, упрямо тряся головой, опять зло заговорил, что Сталин правильно делал, что чеченцев выселял.

– Вы со своим Дудаевым – предатели, и больше никто! Чуть что – тут же отпрыгнуть норовите! Когда весь народ воюет, вы гауляйтера фашистского хлебом-солью встречаете! Правильно Берия провёл операцию “Чечевица”!

Хаба, играя желваками, отвечал:

– Опять завёл свой поганый язык? Вы – главные позорники! Триста лет нас воюете – завоевать не можете, хоть вас миллионы, а нас – десятки. Вы все пьяницы, и бабы ваши шлюхи, клянусь аллахом! Скоро уберётесь с Кавказа! Понял, баран рогатый?

– Кто баран? Черножопый, фильтруй базар! – закричал Лом, набычившись и угрожающе двигая плечами.

Хаба с гримасой передразнил:

– “Фильтруй… базар…” Ты кого, козёл, черножопым назвал?

Лом мотал головой, размашисто рассыпая слова:

– Я – русский! И тут всюду – мой дом! А вот вы кто такие – никто не знает! Только с пальмы соскочили – и давай свои законы всюду ставить!

У Хабы задрожали руки.

– Какой это на хер твой дом? Это Кавказ, наш дом, храни его аллах! Это вы на деревьях сидели и дерьмо жрали, когда тут жизнь цвела! Вы, дикари, пришли и всё обгадили, как и всюду, куда нос свой вонючий суёте, да покарает вас аллах!

– Вас уже покарал, ёб вашу мать! – огрызнулся Лом.

Трудно уловить, кто первый ударил, но вдруг полетели миски и бутылки, Хаба вскочил на стол и кинулся сверху на Лома. Тот отбивался, как мог, сумел вывернуться, вскочить на ноги, но Хаба вцепился зубами ему в щёку. Кровь с лица Лома лила обильно, однако он не обращал внимания и всё кидался на Хабу. От его удара чеченец полетел спиной на “телевизор” – со звоном посыпалась всякая мелочь из ячеек.

– Ар давехмарот?[196] – с волнением спросил Кока, видя, что Али-Наждак ручищей удерживает Рудя (тот тоже порывался в драку), но Замбахо обронил:

– Твитон изамс![197] – хотя на всякий случай взял со стола свой складной нож.

И правда – Хаба, оттолкнувшись от “телевизора”, сбил Лома с ног и молотил его так, что во все стороны летели кровавые ошмётки. А когда тракторист сумел как-то подняться, Хаба схватил со стола хлебную заточенную ложку и со всего размаху ударил ею Лома в задницу.

Крики, суматоха! Хаба стоял с кровавой ложкой, тяжело дыша, озираясь, как волк в загоне, но никто к нему не лез. Стало так тихо, что слышно было, как потрескивает зэковский торт, растекаясь по полу, – его в сумятице уронили с подоконника, и все труды Гагика пошли насмарку.

Замбахо кинулся к Лому (тот, сидя на полу, весь в крови, зажимал рукой порванную щёку):

– Эй, Лом! Скажешь, на гвоздь напоролся! Понял? Тёща! Трюфель! Сюда! Перевяжите ему лицо! С жопой ничего не случится, ложка чистая была. Но тоже перевязать!

После чего пьяно стонущего тракториста кое-как уложили на нары возле удивлённого Лебского.

Замбахо приказал придурку срочно отмыть всюду кровь, что тот и стал делать, украдкой подъедая с пола рассыпанную еду. Гольф, ретировавшись на верхние нары, подслеповато щурился оттуда и спрашивал, путая русские и немецкие слова:

– Was ist los? Чтьо драк? Warum[198] драк? Зачема so etwas[199]? – Но никто не отвечал – не до него.

Замбахо поднял голос над ухом Лома:

– Лом, слышь! На гвоздь напоролся! Никакой драки! Новый год, то-сё! Выпил! Понял, нет? На гвоздь напоролся сам, по пьяни…

– Лучше говорить, что бутылка разбилась, – предложил кто-то, но на него шикнули: опера не идиоты, понимают, что бутылка не живая, прыгать сама от лица до задницы не может, да и нет в тюрьме стеклянных бутылок (этого правила вертухаи придерживались строго, после того как широкой “розочкой”, обломком банки из-под огурцов, были зарезаны два зэка и ранен вертухай).

Из коридора тем временем зазвучало транзисторное новогоднее пипиканье, отсчёт секунд до заветной полуночи:

– Десять!.. Девять!.. Восемь!.. Семь!.. Шесть!.. Пять!..

И вся тюрьма вторила грохотом и эхом, а ровно в двенадцать заколотила кружками и мисками по дверям, стоякам, батареям, трубам.

Под этот адский грохот в камеру ввалились красный распухший Сало с бородой, надетой наоборот (борода висела сзади, на спине), и длинный Харя, в порванной юбочке, с кружкой в руке кланяясь во все стороны.

– С Новым годом, жулики, бандиты, аферисты, воры! Размножайтесь! Родитесь! Сидите! Без вас нам не жизнь! Салям!

– Сало, одного надо на больничку отправить! По пьянке на гвоздь напоролся, – прокричал сквозь шум Замбахо, но Сало отмахнулся:

– Хули там гвоздь!.. Гуляй, Вася!.. Больничка закрыта. Докторша бухая с утра. Завтра! Веселись, народ зэчный, но чтоб без месилова!

Проделав круг по камере, не обращая внимания на кавардак (кровь успели замыть), пупкари удалились поздравлять другие хаты, а Замбахо поручил Тёще и Трюфелю перебинтовать Лому лицо и задницу и дать снотворное – пусть спит. На замечание Коки, что снотворное на алкоголь может плохо кончиться, пожал плечами:

– Ай дарди, ам чем пехебс![200] Пусть кончится! Не видишь, что за пассажир? Он и в зонах на наших бросаться будет! Лучше его здесь, на месте, вырубить!

Кока возразил:

– Зачем поднимать шум? Начнётся следствие, кто убил, почему. Хабу повяжут, срок добавят. Лома его судьба и так найдёт в зоне, там и не такие, как Хаба, сидят. Надо будет – уберут, нам зачем такой порожняковый переполох? – Что вызвало у Замбахо улыбку:

– В зонах!.. Сидят!.. Ты откуда знаешь, как там, на зонах? Но думаешь правильно, по понятиям!

Сам Хаба залез на верхние нары, предварительно согнув и кинув в мусорное ведро ложку-заточку с кровью.

Позвав Гагика, Замбахо дал ему задание вызвать завтра врача для Лома: с задницей его поганой ничего не случится, там один жир, крови почти нет, а на лице лучше зашить.

– Если что, скажешь врачихе, что бутылка с полки упала, по лицу попала.

– А в жоп как влетелся этот бутылька, балик-джан? Что сказать – космический бутылька, эли? – сопротивлялся Гагик неприятному заданию, но Замбахо отрезал:

– Что хочешь говори, Робинзонович, но чтоб всё тихо было!

Гагик предложил, чтобы не поднимать шума, дать вертухаям бабки: пусть они принесут йод, мазь какую-нибудь.

– Какую мазь? Ему надо морду зашить! – возразил Замбахо, а Кока заметил, что если бабки давать, то лучше прямо докторше, долларов сто.

– Сто – много, бана, полтиннику хватит, ба вонц, – сопротивлялся Гагик, но Замбахо приказал:

– Нет, дай сто. Так вернее.

Али-Наждак начал собирать со стола остатки неудачного пиршества. Хаба наверху молчал. Рудь поглядывал сверху, как Тёща с Трюфелем и Гольфом кое-как, полотенцами, перевязывают бормочущего в водочном угаре Лома. Придурок делал вид, что убирает, а сам незаметно подъедал остатки с пола, не забывая запускать пятерню в сладкое месиво торта и облизывать паучьи пальцы.

Вдруг Рудь воскликнул:

– Придурок шматок щоки поив! Думав, ковбаса! Клянуся, сам бачив! Ось погань квёла!

Придурок отбежал в паршивый угол. Видя, что Рудь собирается спрыгнуть с нар и навалять ему, Кока попросил его сейчас этого не делать – и так переполох, пусть придурок сначала хату как следует уберёт, а разборки потом. Сожрал кусок щеки – ну и чёрт с ним! На здоровье! Был чушкарём – стал людоедом.

Наконец всё кое-как улеглось. Лом вырубился. Тёща и Трюфель раскладывали по ячейкам то, что слетело из “телевизора”. Придурок отскребал торт от пола. Кока с Замбахо оказались вдвоём за столом.

– Да, неудачно встретили… Теперь весь год таким будет! – с сожалением сказал Кока.

Замбахо налил две стопки.

– Главное, сам знаешь, не Новый год! На него всегда пьянки и драки случались. Главное – Бедоба, день Судьбы, второе января! Его мы уж точно проведём тихо-мирно!

И правда – второе января прошло тихо и благостно: Замбахо запретил в этот день ругаться, играть на деньги, говорить про плохое, жаловаться и ныть. Называя себя дымнадзором, гонял зэков курить к окну, хотя какое отношение сигаретный дым имеет к судьбе, не объяснял. Но к Кокиной судьбе дым уж точно имел отношение, да ещё какое!.. Гашиша без дыма не бывает!.. И впору было приговаривать вслед за немногословным Али-Наждаком: “Машаллах, выживем!” – на что Хаба отвечал: “Должны, храни тебя аллах!”

А тюрьма всю новогоднюю ночь гудела до тех пор, пока ОМОН, сам в дупель пьяный, не прошёлся по этажам, приказывая всем спать:

– Новый год закончен, придурки! Всем на боковую, дрыхнуть!

Последнее, что услышал Кока, были гнусавые слова Лебского:

– Новое станет старым, а старое – новым! – но понять их не было сил.

35. Ключи от рая

Дело шло к середине февраля, а новостей нет как нет. Это и плохо, и хорошо. Взвешиванием всех за и против Кока занимался обычно перед сном, понимая: плохо, что адвоката нет, но хорошо, что следак, коняга в пенсне, не вызывает – значит, пока ещё не усилил статью, не перекинул на “до пятнадцати”…

В камере жизнь размеренная: встал-лёг-завтрак-лёг-обед-лёг-прогулка-лёг-ужин-лёг-сон. В настоящее движение камера приходила к вечеру, когда начинались чифири, игры, байки, шашки, “чапаев”, нарды. Кавказский угол постоянно играл в карты на деньги, но без споров и обманов, по-честному.

Взяли на больничку Лебского. Долго не могли понять, что с ним, его бормотаний было не разобрать.

– Всё. Чего не было, не будет. А будет, что было! – И с этим диагнозом его увезла на каталке докторша с испитым лошадиным лицом и чётким солдатским шагом.

Одно из развлечений – чтение объебонов (обвинительных заключений). Недавно принесли Лому – сам он, с повязкой на лице, лежал на боку (порез в заднице не позволял лежать на спине), а щёку ему заштопала за стольник всё та же мосластая докторша. Лом не сдал операм, кто его покалечил, и Замбахо с Хабой решили оставить его в покое. Тракторист целыми днями копался в своих блокнотах, касатках и жалобах, с другими зэками мало контачил, но, как полагается, объебон дал на общее прочтение.

– Будучи в нетрезвом состоянии, проник на территорию гаража… Увёл трактор… Загнал в свой сарай… Разобрал… Полученные преступным путём части и механизмы продал неизвестным лицам возле пивного ларька… Цену не помнит, так как в тот же день пропил все деньги, после чего в пьяном виде разбил кирпичом витрину магазина “Велосипеды”, выкрал велосипед марки “Орлёнок” и пытался на нём кататься по улице, но был задержан сотрудниками ППС…

Скоро морозным утром и самого Лома увезли на суд, а потом по тюрьме прошёл слушок, что ему дали семь с половиной лет за порчу имущества и грабёж с применением технических средств, хотя кроме невесть откуда взявшейся здоровущей отвёртки у него при аресте ничего не обнаружили. Но отвёртку приравняли, до кучи, к холодному оружию, пусть даже Лом и отбалтывался тем, что он тракторист, механизатор, всю жизнь носит с собой отвёртки, щипцы и другой инструмент. В камеру он больше не вернулся.

Самым неожиданным оказался объебон придурка. Тёща со смехом взялся читать, но скоро осадился, да и было из-за чего.

– Гражданин Кирнос Абрам, 1973 года рождения, обвиняется в том, что он после распития спиртных напитков в садике имени Девятого января в городе Пятигорске убил ударом по голове потерпевшего, с которым распивал спиртные напитки, после чего скрылся, оставив на месте преступления бутылку из-под портвейна с отпечатками пальцев… Статья от восьми до пятнадцати…

Все молчали. Охота шутить пропала.

– Чего же ты скурвился, если такой лихой? – спросил Замбахо.

– В карантине петух зашкварил, а за что – не знаю, – смиренно отвечал придурок Абрам со своего места, не смея без разрешения подойти к столу.

– Ну, ладно. Сиди там. Дайте ему объебон! Ты смотри! Убийца! А с виду скажешь – ларёк подломил, вафли украл!

(Но с этого момента к придурку стали относиться осторожнее: меньше ругали, без дела не били, да и он не давал поводов, исполняя всё порученное истово, с какой-то оживлённой активностью, словно что-то решил или на что-то решился).

А в Кокином деле никаких подвижек. Неужели никак не могут найти этого таинственного адвоката, брата тёти Софико?

Несколько раз возникала мысль о дяде Ларике, но мама Этери сказала, что Ларик окончательно ушёл в отставку – перестройка смела многих старых советских милицейских чинов (некоторых даже в тюрьму загнала). И дядя Ларик окучивает теперь грядки на своей даче под Мцхета, ругая, по обычаю, всех подряд: коммунистов, капиталистов, социалистов, империалистов, звиадистов, эдуардистов, джабаистов, космонавтов, педерастов, спекулянтов, официантов, наркотистов и всю другую сволочь, что людям жить не даёт.

– Даже в Москву слетать, баб пощупать, – денег нет; это дело, ибиомать?

Как-то в начале перестройки Кока и дядя Ларик заехали в супермаркет за бананами для бабушки. Стояли в очереди к кассе. Настроение у Ларика после вчерашней пьянки с уволенными коллегами было тяжёлое. Какой-то иностранец толокся тут же со своей тележкой – то туда сунется, то сюда, чеками размахивает, что-то чирикает, лопочет. Ларик, на мрачном похмелье, мрачно спросил у него, какой язык тот понимает.

– Ах, русский? Тогда говорю тебе по-русски: иди ты, долбоёбина, на хер отсюда со своей тележкой, не то капсюлей тебе отвешаю! – Из чего бедный французик понял только два слова: “иди” и “тележка” – и, думая, что его пропускают вперёд, полез дальше, за что и был выгнан из очереди, а дядя Ларик, дав ему лёгкий подзатыльник и открывая о кассовый аппарат бутылку пива, ворчал: – Напустили сук в страну, козлы! Всё просрали и профукали! – не уточняя, кого он имел в виду. Наверное, всех тех, кто сломал его прежнюю жизнь, в которой были деньги и уважение, а самолёты летали шесть раз в день в Москву, где гостиница с девушками всегда к его услугам…

Но всё-таки – где адвокат? Кока начал вспоминать, не знает ли он сам в Тбилиси кого-нибудь из адвокатов, – но кроме несчастного Пуриновича на ум никто не приходил, а жив ли этот пропойца – неизвестно… Да, с Пуриновичем был эпос!

Как-то раз Кока с Нукри и Рыжиком Арчилом взяли хорошую дурь на Воронцове, после которой, как известно, просыпается волчий аппетит. Там же, на Воронцове, зашли в новую столовую, где фирменным блюдом было сациви и мегрельское харчо с гоми. К ним подсел человечек лет пятидесяти, вида отёчного, глаза влажные, набрякшие слезами, как у оленя. Руки тряслись, но он хорохорился, пил с ними, а потом пригласил к себе – жил за углом, возле Дома моды.

По дороге взяли две бутылки. На двери – красивая табличка: “АДВОКАТ ПУРИНОВИЧ В.В.”. В квартире – бардак и хаос, а в подвале, оказывается, живёт его сын-алкоголик – ест только хлеб, пьёт водку, которую отец по полбутылке в день спускает ему в подвал, и читает Ильфа и Петрова: заканчивает “Двенадцать стульев”, начинает “Золотого телёнка”, и так по кругу…

– Ничего невозможно сделать, – говорил Пуринович на экскурсии в подвал, где они застали небритого хударика за столом: голая лампа, початая бутылка водки, кусок хлеба и раскрытая книга. Парень молчал. Приятели растерянно поздоровались, но парень смотрел сквозь них, словно и не слышал.

– Странный психоз, – сказал Нукри потом. – Психиатрам не показывали?

– Да как нет! Даже к главному психмайстеру, Корнелию Зубиашвили, водили. Тот поговорил с ним немного и сказал, что его не отучить от питья: “Давайте ему в день полбутылки водки, а там – сколько природа вытянет!”

Сели на кухне. У Пуриновича жены нет, но холодильник полон.

– Вытаскивай, что хотите!

Они вытащили датскую ветчину в коробке, московскую копчёную колбасу, крабов, красную икру. Ели, смотрели, как адвокат пьянел, смурнел, хвалился, какой он умелый: недавно на суде одной фразой поразил и судью, и прокурора, сказав про своего подзащитного-гомика: “Прошу высокий суд учесть, что мой подзащитный пассивный гомосексуалист, но активный общественник!”

Гости хлопали:

– Браво! Сильная фраза! – А Пуринович хвалился дальше: он может за деньги любое дело сделать, знает, кому и сколько занести (но когда у Нукри отняли права, он только суетился, порывался звонить какому-то Бичико Игнатьевичу в автоинспекцию, а права в итоге выкупил отец Нукри).

– Пуринович! Пуридзе![201] Хлебный человек! Пур-заде! Хлебосольный! Мужчина без жены – что дуб без дятла! – по-доброму шутили они, а адвокат рассказывал, что его предок попал сотню лет назад из Минска в Тбилиси, стал певчим в церковном хоре, дед уже имел скобяную лавку на Серебряной улице, а отец работал в прокуратуре, куда устроил и сына после юрфака ТГУ. Но он, тогда зелёный дурачок, думал, что адвокаты зарабатывают больше, чем прокуроры, и перекинулся из нападающих в защитники. Правда, так было при совке. А сейчас он видит, что прокурор гребёт бабла куда больше адвоката, не говоря уже о судьях, имеющих столько, сколько прокурору и адвокату вместе не снилось, ведь слово судьи – последнее!

Когда Пуриновичу было скучно пить одному, он звонил Коке. В одну из встреч обухел быстрее обычного и, таинственно кривя губы, начал крутить диск телефона:

– Сейчас! Сейчас хорошие биксы прибудут, по четвертаку! Клёвые чувихи! Я плачу́! Из тургруппы! Знакомый администратор турбазы подкинул!

Но когда приехали “клёвые чувихи” и Пуринович, суетясь, встречал их, приговаривая: “Ну что, девчонки, потрём губчонки?” – Кока под предлогом туалета выскользнул за дверь и был таков. Таких крокодилиц в цирке показывать надо!

Потом умер сын Пуриновича. Они пошли на похороны. Людей мало. Лил дождь. Они с Нукри и Рыжиком помогали кое-как тащить тяжёлый, набухший гроб по петлистым зазорам между могилами и чуть не уронили в яму, полную воды. На келехе Пуринович безобразно напился, швырялся шилаплави, пока его не вырубил кто-то из районных собутыльников, скопом пришедших пожрать и выпить задарма.

После смерти сына адвокат и сам окончательно спился. Последний раз Кока видел его, когда ходил на Воронцов искать по делу своего одноклассника Котика и наткнулся на Пуриновича – тот сидел на приступочке, на вечернем солнце. Лицо в синяках. Свежий шрам на бритой голове. На приветствие Коки приоткрыл глаза.

– А, ты… А я вот… Да… Пить больше не могу… Побили, а я только хорошее хотел… Только руку протянул – зарядили в торец! – И у него потекли пьяные слёзы. – Эх! Переступил черту – сам чёртом стал… Моя прокажённая совесть…

Больше Кока его не видел.

Кока поведал о своих заботах Замбахо. Тот успокоил: раз все родные знают, то обязательно что-нибудь сделают, найдут лазейки и тропинки, хотя, конечно, полкило гашиша – веский аргумент в любом разговоре.

– А знаешь, я однажды двадцать кило дури видел! В двух сумках упакованы! По молодости с твоим кентом, Сатаной, вместе одно дельце провернули. Мы же в одном убане выросли, на Пекина, с детства знакомы. Он парень крутой и дерзкий, момавали курди[202]. Один раз меня в дело взял, осетинских барыг бомбить…

И Замбахо рассказал. Тогда у Сатаны была зелёная “Нива”. Он на ней по своим делам поехал в Орджо[203], там в ресторане случайно познакомился с двумя выпившими осетинами и в шутку предложил им свою машину в обмен на дурь: мол, сменяемся, вы шмаль, двадцать кило, мне в Тбилиси прибуксуйте, а на “Ниве” уезжайте, там же куплю-продажу оформим. А те болваны не поняли, что шутка, возьми да сделай! Приехали в Тбилиси на поездах, через море. Сатана встретил их честь по чести, повёл в ресторан, потом поселил у своей тётки Зейнаб, оставил “Ниву” во дворе – мол, тут ваша “Нива”, не беспокойтесь, а сам с дурью, их паспортами, правами и ключами от “Нивы” свалил: сейчас, мол, в инспекцию поеду, машину на вас перелицую, через час вернусь, отдам ключи и в ресторан пойдём, обмывать!.. Да… Нету час, нету два… Нету день, нету два… Барыги начали хипеж – где Сатана?.. По двору слоняются, в “Ниву” тычутся, с тётей Зейнаб лаются, чай через силу пьют и в нарды до одури играют. И Сатана на соседней улице тоже у друзей чай пьёт, дурь шмалит и в нарды режется. На третий день Сатана переодевает его, Замбахо, и Лашу Большого в ментовскую форму, сажает в милицейскую “канарейку”, даёт волыны и посылает, чтобы они ишаков-осетин прогнали…

– А Лаше шла ментовская форма! Чистый полковник! Ещё два дедушкиных ордена нацепил! Где Сатана форму достал, у кого “канарейку” одолжил – неизвестно. Мы подъехали с мигалками и сиреной. Тётя Зейнаб нас не узнала, думала, настоящие менты. Жалуется: какие-то незнакомые люди живут уже три дня, нашего языка не понимают, кто такие, зачем, почему, откуда, куда, хай-пай, туда-сюда! Осетины жмутся, правду сказать не могут, повторяют как бараны: Сатана да Сатана! “Нива” да “Нива”! А, кричит Лаша Большой, не тот ли это Сатана, которого мы вчера с двумя сумками дури поймали? А вы, значит, барыги проклятые, тонну наркотиков привезли? А ну, руки вверх! Лицом к стене!.. Осетины от страха чуть не блеванули, икают, лопочут что-то, заикаются. Лаша их трясёт, шмонает, грозит по рации подмогу вызвать. Обыскали дураков, забрали у них последние бабки и часы. Протокол задержания составили, в “канарейку” посадили и откантовали на автовокзал в Ортачала, откуда рейсовые автобусы на Северный Кавказ ходят. Посадили в автобус и на прощание пригрозили: мол, дело откроем, если они нам через неделю не привезут отступного двадцать тысяч зелени – их паспорта и протоколы обыска у нас!

– Неужели привезли бабки? – восхитился Кока ювелирности кидняка.

– Да нет, куда там! Ох, и тупые козлы эти осетины! Ещё бунтовать вздумали, бараны! Правду люди говорят: пусти вошь себе на ногу – она скоро на голове у тебя окажется…

– А с дурью что случилось?

– Сатана сдал оптом барыге, Рублёвке с Авлабара, себе оставили на обкурку пару кило. И поехали втроём в Дагомыс гулять, оттяг был куражный, а потом ещё год задарма ту дурь курили, у барыги на хвосте сидели. Да, такую делюгу провернули! Вспомнить приятно!

В один из пасмурных слезливых дней, когда даже на прогулку выходить неохота, Моська Понос крикнул в кормушку:

– Гарми… Гамре… Чтоб тебя!.. Налегке! На выводку!

– Куда? – лениво спросил Кока. – Если ко врачу – у меня уже ничего не болит. Я врача два дня назад вызывал…

– Меньше болтай, хрюкосос! – загремел ключами Моська, а Замбахо тихо пояснил:

– На выводку – значит в управление повезут, на допрос или очняк…

Внизу, в приёмном покое, солдаты нацепили на него наручники.

– На расстрел ведёте? – попробовал пошутить Кока, но прыщавый солдат шуток не понимал, ткнул дулом в спину:

– Иди, не то прикончу! Житья от вас нет!

В наручниках не поспоришь. Коку сунули в “конверт”, набили машину людьми, поехали.

В управление вошёл, как в знакомое место. Вот и Семёныч. И лук с чесноком и водкой не перевелись в его сторожке, как и япона мать. И в коридорах та же вонь, что и в тюрьме: смесь сырости, дыма, пота, капусты, хлорки.

Около часа он был в КПЗ один. Размышлял, зачем его вызвали. И недоброе кружилось над ним: а затем, чтобы новую статью, до пятнадцати, впаять! Зачем ещё? Или свидание? С адвокатом? С мамой?

Потом привели зашуганного юношу с длинными патлами, тот застыл у двери.

– Здрасьте!

– Забор покрасьте! – привычно отозвался Кока. – Садись!

Парень залетел с тремя мастырками, и теперь, по его мнению, ему грозит штраф или год заключения.

– Год! Да я бы год на одной ноге отстоял! – искренне воскликнул Кока, но юноша нервно бегал по камере, ужасался липкой кружке на цепи, спрашивал – неужели его отправят в тюрьму, он не местный, в Пятигорске оказался у знакомой, они курили шмаль после ресторана, а менты подкрались и взяли их, не дали даже из рук мастырки выкинуть, так с зажатыми руками и до машины довели, чтоб все видели!

– Если не местный, могут отправить на тюрьму, вот как меня, – рассуждал Кока. – Но если задержан в той же республике, где прописан, то могут и под подписку выпустить. Или под домашний. Смотря кому в руки попадёшь.

Юноша, именем Марк, сам родом из Питера, учится там в Академии художеств, а в Пятигорск прилетел к знакомой – и вот…

– Хочешь художником стать? – спросил Кока.

– Нет, архитектором.

– Я сам строительный кончал, тоже корпеть за чертежами приходилось.

– А сейчас что? – спросил Марк.

– Сейчас на тюрьме чалюсь. Скорей бы в хату! – важно ответил Кока, и парень стал смотреть на него с двойным уважением.

Марк хотел курить, но сигарет не было – отобрали при обыске. Кока дал Семёнычу пять долларов, и скоро юноша дымил и сокрушался, что если дело дойдёт до суда, то его обязательно выгонят из Академии, куда так трудно поступать.

– Вот, думаю, поеду на каникулах на Кавказ, эмоционально и сексуально разомнусь, разгружусь, а тут – нате пожалуйста!

Кока усмехнулся:

– А зачем из Питера сюда на секс-разгрузку ехать, что, бабы в Ленинграде кончились? – Сам вспоминая, как поражён был в юности доступностью российских женщин, их готовностью в первый же день идти в постель (в Тбилиси всё было куда труднее и туманнее с этим делом). – У тебя какая статья? Не знаешь ещё? Ну, много не будет. Бросай курить – мой тебе совет! Бросай, пока на долгий срок в тюрьму не заехал! Я завязал – и ничего, жив!

Открылась дверь, Семёныч позвал:

– Пошли, Гамри, следак ждёт!

– Что ему, проклятому коняге в пенсне, надобно?

– А хер его, япону мать, знает! На то он и следак, чтоб людей молоть! – Семёныч высморкался через ноздрю на пол. – А ты в бороде – чистый Марл Какс!

– Карл Маркс?

– Ну.

– Да, тебе привет Расписной передавал, – вспомнил Кока.

– А, прошляк этот хитрожопый… Как он там?

– Жирует.

– Да, всегда лисой был, я его сто лет знаю. Шагай. Дорогу знаешь.

В кабинете следователя всё по-старому. За столом – Пётр Ильич. И нарукавники, и очки с верёвочкой – всё при нём. На месте и чернильница, куда он аккуратно макает перьевую ручку, что-то помечая напоследок в “деле”. Вылитый бухгалтер! Добрый пенсионер в парке! Чтоб тебе провалиться, коняга в пенсне!

Пётр Ильич поправил очки.

– Садитесь. Как живётся в общей камере?

– Вашими молитвами, хорошо, – постарался бодро ответить Кока, хоть и дрейфил.

– Вот как? Вам понравилось? Да, я вижу – борода, всё такое… – Показал руками, какая у Коки борода. – Словом, вам в тюрьме уютно?

– Уютно там быть не может. Но сносно. Там тоже люди, такие, как вы и я.

– Позвольте! Меня к зэкам причислять не надо! – сухо и строго возразил Пётр Ильич, прихлёбывая чай из подстаканника. – Берите печенье!

– Благодарю. В камере надоело, всё время грызём.

– Значит, вам живётся хорошо – печенье грызём и в ус не дуем? – продолжал Пётр Ильич, а Кока, не понимая, куда он клонит, ответил:

– В бороду дую.

– Ясно. Дерзите. А я вот на пенсию ухожу! – неожиданно перескочил Пётр Ильич на другое. – Как ваше дело сдам, так и уйду… Пора! – добавил то ли с радостью, то ли с сожалением, помешивая чай ложечкой. – Сказать ничего не хотите?

– Нет. Я всё сказал. Ничего не знаю. Спал на скамейке…

– Это мы уже слышали, – с неудовольствием прервал Пётр Ильич. – Ну хоть кого-нибудь можете назвать? Кто там в саду крутился, какие парни?

– Откуда я знаю? Один был такой… чёрный… А другой – белый…

– Ага, а третий – серый! Три весёлых гуся, – разочарованно протянул Пётр Ильич. – Может, хоть клички вспомните? Как они друг друга называли? Это я прошу лично, не для протокола! Что вам сто́ит кликухи продавцов назвать?

– Во сне ушей нету. Я не сновидец, – нагловато ответил Кока (он и хорохорился, и трусил, но краем ума понимал, что если решили, то в любом случае перекинут, а если не решили, то и делать этого не будут, так что можно не дёргаться понапрасну).

– Да, как это я забыл! Вы крепко спали! Во сне приехали на Кавказ! Во сне первый раз покурили, во сне же купили полкило этой дряни! Язычок у вас подвешен будь здоров! – издевательски передразнил Пётр Ильич. Не добившись ничего, зашёл с другой стороны. – А кто приходил к вам на автовокзал ночью, накануне ареста? Есть видео, но плохо видно… Вашего подельника Нукри легко различить, хорошо видно, как он вынимает из ячейки сумку, относит куда-то в сторону, потом вкладывает обратно. С ним всё ясно. Это его сумка, и его наркотики, хотя бы частично. Но там стоит какой-то тип в капюшоне. Кто это?

– Откуда мне знать? Меня там не было. Я в номере дрых! – ответил Кока, понимая, что на том видео Нукри даёт таблетки проклятому Рыбе.

Пётр Ильич раздражённо бросил:

– Что, вас муха цеце укусила? Постоянно спать?

– Я больной человек, у меня тиннитус. Кстати, как ваша дочь? Всё ещё мучается от шумов?

Пётр Ильич безнадёжно махнул рукой:

– Теперь ещё и мелкие колокольцы слышать начала!

– Говорят, мумиё помогает. И верблюжье молоко очень полезно. А самое лучшее – эвкалиптовые ванны, – вдохновенно врал Кока и, понизив голос, сообщил: – Ещё говорят, очень помогает калотерапия…

Пётр Ильич не понял:

– Что за терапия? Какие ванны?

– А залить раствор эвкалипта в ванну – и готово! – несло Коку дальше.

– Где ж этот раствор брать?

Кока усмехнулся:

– Вам лучше знать! Вы в органах работаете. Зачем меня вызывали? Просто так в браслетах туда-сюда не катаются.

Пётр Ильич как-то устало, с сожалением вздохнув, поискал на столе и перебросил Коке лист бумаги:

– Ознакомьтесь! И подпишите!

Кока не взял.

– Я ничего подписывать не буду! Что это?

– А вы прочитайте! Читать по-русски умеете?

– Мала-мала знай…

Кока начал читать… И глазам своим не поверил!.. “В связи со вновь открывшимися обстоятельствами статья 224, часть первая переквалифицируется на статью 224, часть третью…”

– Это что? – не понял он. “Часть третья – это до пятнадцати?” Засосало под ложечкой, затошнило.

Пётр Ильич улыбнулся, первый раз за все допросы:

– Внимательно читайте! У вас было хранение наркотиков с целью сбыта, часть первая, от трёх до десяти лет. А теперь стало хранение без цели сбыта, от года до трёх лет!.. Разницу улавливаете?

– Это что же – мне всего три года дадут? – всё ещё не понимал Кока.

– Как суд решит. Могут и меньше, – обронил Пётр Ильич.

Кока схватил ручку, подписал. Ничего себе! С чего начиналась его прежняя статья, новая этим заканчивается! “С года до трёх!.. О господи!.. Спасибо!.. Услышал меня!.. Счастье!.. Всего трёха!.. Да на параше отсижу!.. На ушах отстою!.. Что это?.. Как?..”

И Пётр Ильич показался вдруг таким добрым и ласковым, что Коку потянуло обнять его, но вовремя остановил порыв, только спросил, запинаясь:

– Как это, дорогой Пётр Ильич? Каким образом это?

– Волшебным. – Следователь забрал у Коки бумагу с подписью. – Цель сбыта не доказана.

– Но это же почти свобода? Где десять и где три? Трёха?! – не мог успокоиться Кока, на что Пётр Ильич опять туманно заметил:

– Почему именно три? Может, и меньше дадут…

– Три! Господи! Да отсидим! Отсидим! Кошачий срок! У нас Трюфель, замечательный парнишка, три кило трюфелей украл, три года его ждёт, так я ему завидовал, а тут такая же радость, три года!.. А… А мама моя где?..

– Не знаю, – сухо ответил Пётр Ильич, заполняя какие-то формуляры.

Кока не мог усидеть от безудержной радости. До трёх! Хранение без цели сбыта! Он даже не удосужился спросить, какие новые чудесные обстоятельства открылись, кто их открыл. Но какая разница? “Буду в зоне людям помогать с бумагами… Спортом заниматься… Английский подтяну… – носилось беспорядочно в голове. – И какой милый этот Пётр Ильич!.. Нарукавники, очочки, ручка с пером!.. Добрый дедушка!”

Пётр Ильич тем временем собрал бумаги и на вопрос, когда ждать суда, уклончиво ответил:

– Ещё кое-какие вопросы надо утрясти… Вам же – всего наилучшего в тюрьме! Сидите, ждите суда. Авось дождётесь хорошего приговора!

Кока вдруг вспомнил:

– Пётр Ильич, раз всё так хорошо оборачивается, можно спросить: как нас поймали? Кто нас сдал?

Следователь усмехнулся:

– Да никто вас не сдавал! Вы сами себя сдали! Сами себя, как лохи, обули! Простофили! Как? Очень просто. Вы что, с дуба рухнули, джигиты? Читать не умеете?

И пояснил: при каждом новом открытии и закрытии ячейки надо менять шифр, а они, очевидно, были в таком наркотском скотском угаре, что не удосужились прочитать правила, шифра не поменяли, камера осталась открытой… Дежурный в полночь обычно проверяет ячейки, смотрит, не забыл ли кто чего. Видит – дверца приоткрыта. Дёрнул – открыто! Увидел сумку. Порылся – и в милицию позвонил.

– Дальше вам известно. Архангелы взяли вас под белы руки – и на тюрьму!

Вот болваны! Тупяки! Значит, если бы Рыба не явился ночью и Нукри не пошёл бы открывать камеру, то утром они бы спокойно взяли сумку, и давно были бы дома и ели кучмачи с гранатом!.. Вина Нукри, выходит. Но что сейчас об этом думать? И так вся поездка была ошибкой на ошибке!..

Между тем Пётр Ильич, перекладывая бумаги, выглядел раздосадованным, Кокиного оживления не разделял. А размякший Кока сжалился над следаком и соврал:

– Я в саду сквозь сон как будто слышал, как один барыга другого то ли Карась, то ли Курьян называл…

– Что такое? Память прорезалась? – застыл Пётр Ильич, скептически глядя Коке в глаза. – Таблетки тоже у них покупали?

– Не знаю. Честное слово!

Пётр Ильич вздохнул:

– Ага, честное пионерское!.. Карась, Курьян… – И неожиданно прихлопнул ладонью по столу: – Да гори оно всё синим пламенем! Сейчас карасей буду только на рыбалке ловить! Хватит! Отработался! Дело закрою – и на покой, на речку, подальше от этого дурдома!

– Тут, говорят, хорошо рыба ловится, – польстил Кока.

– На рыбу не жалуемся. – Что вызвало внутреннюю усмешку Коки: “И мне на Рыбу нет оснований жаловаться, раз он не стукач!”

Напоследок Пётр Ильч угостил пачкой печенья и довольно дружелюбно попрощался:

– Удачи и ума вам, юноша! Бросайте все эти грязные дела, мой совет!

– И вам всего доброго! – искренне пожелал Кока, запихивая пачку печенья в карман куртки и дружелюбно поглядывая на следователя. Вид пенсне с верёвочкой напомнил ему полуослепшего Гольфа, и во внезапном душевном порыве решился: – Да, один самый последний вопрос. В моей хате у одного зэка, немца-бундеса, сломались очки, он ничего не видит, ходит как пьяная сомнамбула. Нельзя ли как-нибудь их заказать? У него минус семь близорукость.

Пётр Ильич ткнул пальцем в переносицу:

– Сам уже сколько жду… Кот, поганец, за мухой прыгнул, разбил очки, пришлось верёвочкой вязать. У меня, правда, астигматизм, сложные стёкла, на заказ надо делать, ждать, приспосабливать. А простые не проблема. Я всё равно к окулисту пойду на днях…

Кока вытащил из пистончика деньги:

– Сколько?

Пётр Ильич поджал губы:

– Думаю, долларов двадцать – двадцать пять хватит, от оправы зависит. Как получу, зашлю вам в камеру.

Передавая деньги, Кока шаловливо указал глазами на чернильницу:

– Я последний раз такое в первом классе видел…

– Чернила труднее подделать, – флегматично ответил Пётр Ильич. – Семёныч! Где вояки в хаки? Веди зверя в клетку!

Юноши Марка в КПЗ не было. Кока в радостном возбуждении, словно вот-вот должен выйти на свободу, грыз печенье, сновал по камере, смеясь от счастья. Три года! Мизер голимый!

Сел и принялся, напевая любимую “Smoke On The Water”, стучать по нарам в такт и ритм “одновременно всеми членами, кроме хера”, как наставлял учитель Вока. И достучался до Семёныча – тот, явив в кормушке полупьяную морду, поводил глазами:

– Ктой стучал, япона мать? – Но, получив от Коки пять долларов – просто так, от радости, – пообещал принести хлеб с колбасой, хотя Кока и не просил, объевшись печеньем.

Так провёл в эйфории пару часов, пока не привели Марка. Тот был ошеломлён: следак сказал, что три мастырки – это серьёзно, посему ему, Марку, грозит до семи лет лишения свободы. Поев печенья, немного успокоился, и Кока начал его учить, как вести себя в камере – раз он питерский, его вряд ли отпустят под подписку.

– А кто следак? Старый мудак в очках с верёвочками?

– Нет, молодой, Бубнов какой-то…

Кока важно кивнул:

– Слышал о таком. Говорят, бабки любит больше жизни.

– Где они, эти бабки? – горестно всхлипнул Марк.

– Это уже твои проблемы. Но учти: в тюрьме главное не лезть на рожон и со своей лопатой в чужой огород не соваться! И ещё. На шутку отвечай шуткой, на грубость – грубостью, но с кулаками осторожно, не попасть бы впросак. От двери и параши ложись подальше. У окна нижняя шконка – самая путёвая. На вопросы отвечай не спеша, обстоятельно, а если не спрашивают – молчи и секи поляну. Глаза не прячь, смотри прямо, но не упрямо. Если кто-то настырно задаёт вопросы, посмотри ему в переносицу, спроси: “С какой целью интересуешься?” Не ври без нужды. Умолчание лучше лжи. Ложь растворяется в правде, как ложка дёгтя в бочке мёда, но если соврал, то помни об этом. Если разным людям врёшь, ври одно и то же, они могут объединить информацию, и тогда тебе каюк. И учти: камера имеет уши. Ты их не найдёшь, но они есть. А главное: в тюрьме важен дух, а не физическая сила, слово, а не дело, ведь дел твоих зэки не знают, прошлого не ведают, с твоими кентами не знакомы… В тюрьме ты гол, все твои прежние заслуги и достоинства не имеют значения… Вообще, прежде чем что-нибудь болтануть, подумай: где, кому, зачем и что говоришь – и только потом открывай рот. Но слишком широко варежку тоже не разевай – мухами подавишься! Ясно?

Марк настороженно и напряжённо слушал, а Кока разошёлся, подстёгиваемый счастьем, царившим в душе:

– Не забывай: слова в тюрьме приравнены к поступкам, всё понимается буквально. Нельзя говорить “я ебалСЯ”, “я целовалСЯ”, это значит, что кто-то тебя ебал и целовал, а это чревато самыми катастрофическими последствиями! Вместо “спасибо” говори “благодарю”, “признателен”, вместо “пожалуйста” – “по возможности”. Нельзя “спрашивать”, надо “интересоваться”. Вместо “я докажу” – “я обосную”. Не “свидетель”, а “очевидец”. Крайне осторожно надо быть со словом “обидеть”, ибо “обиженные” – это первый шаг в стан опущенных. И никому не говорить “вы” – только “ты”, хоть ему сто лет в обед. Важны не только – и не столько – слова, сколько жесты, взгляды, шутки-прибаутки. Надо внимательно слушать и не прощать никакой фамильярности, но и не начинать на пустом месте склоку, а твёрдо и, главное, спокойно отвечать в том же духе. Если подъёбки и шутки не прекращаются, надо смотреть по ситуации, но ничего не оставлять неотвеченным. Пусть последнее слово будет за тобой, а не за насмешником. И прежде чем на что-то решиться, неплохо посоветоваться со смотрящим, он сам может сделать внушение шутнику или обижнику.

И Кока подытожил:

– Преступный мир жесток, как жизнь в саванне: есть свои овцы и волки, крысы и лисы, буйволы и львы. Хищники хотят есть, а копытные хотят жить, и совместить это трудно! И если в зоопарке они сидят в разных вольерах и загонах, то в тюрьме сгружены все вместе в одну клетку. И с этим надо жить.

Марк слушал вполуха, каждые десять минут вскрикивал:

– О господи, куда я попал!.. За что?..

Скоро зэков начали собирать в воронок, везти в тюрьму.

Кока приобнял Марка, пожелал ему удачи и сказал, чтоб не дрейфил, – в тюрьме такие же люди, как они.

– Я же жив остался?.. Ну и ты тоже осилишь! За три мастырки никто тебе семь лет не даст! Ещё и штрафом отделаешься! Или следаку в лапу сунь, он и сам дело закроет!

А когда ему надевали наручники и сажали в “конверт”, напевал любимые строчки:

– Цвет небесный, синий цвет, полюбил я с малых лет[204]…

Цвет! Свет! Свобода! Счастье! Солнце! Вот они, ключи от рая!

И даже скамья в “конверте” казалась удобной и мягкой, а ругань конвоя – приятной и смешной.

Как доехали до тюрьмы – не помнит. Переполненный радостью, дал Салу пять долларов, за что был проведён мимо карантина прямо в камеру. Ввалился в хату и сходу рассказал, что ему перекинули статью, и теперь максимум, что грозит, – это детский срок, трояк, как у Трюфеля.

И все поздравляли его, были возбуждены не меньше: ведь вот, бывают же чудеса?! Перекинули же человеку часть – может, и им скостят? Кокино счастье обернулось надеждой для всех!

Али-Наждак вытащил две бутылки, спрятанные до 23 Февраля. Гагик поделился суджуком, что прислала сердобольная тётя Сирануш. Тёща выложил на стол два варёных яйца, бог знает где взятых. Гольф подарил замысловатый браслет: “Тьебе на свобод!” – и даже Рудь хотел подарить ему библиотечное “Лезвие бритвы”, но Кока отговорился: благодарю, уже читал.

Глухой Лебский жестами спрашивал, что случилось, и Тёща кричал ему в ухо, что Кока скоро выходит:

– Вот тебе и Мазила! В яблочко угодил! Не всякому такая удача прёт!

Даже придурок вылез из угла, выдавил издали: “Поздравляю!” – грязной рукой показал на остаток галет и получил на картонном подносе.

Настроение создалось такое, будто Кока завтра выходит за колючку. Зэки тормошили его, дарили что-то, просили передать малявы и письма. Кавказский угол начал обсуждать радостную весть. Замбахо думал вслух:

– Разное может быть. Или решили, для удобства дела, всё на твоего подельника скинуть, раз он нёс сумку и засветился на видео, и ты им уже не нужен… Или родня бобы подогнала, кому надо. Ты, кажется, говорил, у Нукри отец богатей? Ну вот! Следак же сказал, что на пенсию уходит?.. Может, столько хапнул, что решил отойти от дел? Ты напиши подельнику, спроси, ему тоже поменяли часть?

Тут же сели писать маляву. Письмо отдали Харе вместе с пятидолларовой бумажкой с просьбой тут же принести ответку, что и было сделано. Нукри писал: да, вчера его дёргали в управление, тоже переквалифицировали на до трёх, но что, как и почему, он не знает, следак свиданий не даёт.

– Родня дело сделала, да будет она спасена аллахом, – уверенно подытожил Хаба с верхних нар (после драки с Ломом он мало спускался вниз, там же, наверху, делал намаз по пять раз в день, громко молясь на всю хату и поминая минареты-копья и купола-шлемы).

– Или знакомству большую нашлись, эли, – думал Гагик вслух, строгая суджук. – Большая человека пр-риказала – кто отказал, бана? Стопр-р-роцент!

– Давайте, за нас всех, братьев-сидельцев! Пусть у всех по жизни будет такая удача! – провозгласил Кока, и все сдвинули кружки. – За надежду! Она вообще не умирает, а живёт всегда, даже если ты умер!

– О, цавотанем, твоим р-ротом только мёд хлебать!

– За тебя, Кока, ты крутой парень! Недаром тебе такое привалило!

– Бог видит, кому дать поблажки, а кому – по ляжке!

– Храни тебя аллах!

– И до УДО недалеко! Выйдешь условно-досрочно годика через полтора – ведь тюрьму день за полтора считают! – вспомнил Замбахо, о чём Кока даже ещё не успел в суете подумать, кружась мыслями где-то в глубоких синих небесах.

Угостили водкой вертухаев – ставили им стопки на откидную кормушку, и пупкари пили за Коку, удивляясь:

– Такого не было, чтоб статью урезали! Увеличить – сколько угодно, но чтоб уменьшить!.. Повезло, грызун бородатый! – прибавляли с приязнью, словно сами завтра выходят на свет божий из этого приюта для убогих, но Кока на “грызуна” не обижался. Он хоть и грызун, а на свободу скоро выйдет, а они – крысы подколодные, так и подохнут тут, в капустно-хлорковой вони!

Какое-то возбуждённое веселье передалось всем в хате. Тёща с Гольфом, тяпнув по полкружки, держась друг за друга, пытались плясать фризский танец под вопли немчика, тот сослепу спотыкался и всё приговаривал:

– Хей, яблушка, куда катиш! Боршт унд кашья – пиша наша! Лошка-вилька, нож! Микоян-котльет-великан! – А Али-Наждак барабанил по столу, отбивая такт.

Кока пил, не пьянея. Мысли-всполохи мелькали, будоражили, вели назад, к их аресту. Дураки, шифр не поменяли! Вспомнилось, как Баран рассказывал про своего дружка Сыргака, который спрятал в Барнауле в камере хранения чемодан мацанки и забыл шифр, так что пришлось бросить чемодан и бежать, после чего дружок онемел. “А тут наоборот! Хоть бы мы забыли шифр! Тогда ушли бы без кайфа, но были бы на свободе!”

Бедлам продолжался до тех пор, пока не явился Какун, вызванный коридорными на подмогу. Он вошёл в камеру, увидел стопки (бутылки под столом), закуску, ажиотаж.

– Что ещё такое? В чём дело? – Но, узнав от Замбахо, какое чудо случилось, Какун, сощурив глаза-щёлочки, пробормотал: – Ладно. Только тихо тут, не то сами знаете! Я не пью, и вам не советую, поберегите печень! – И ушёл, никого не забрав в “круглую”, что тоже было удивительно, как и всё в этот негаданно радостный день.

В итоге Кока нарезался до того, что с трудом нашёл своё место и залёг, повторяя: “Цвет небесный… Синий цвет… С малых лет…”

В полудрёме на ум приходил родной город, который он скоро, через три года, увидит, и мирные разговоры с бабушкой за чаем с блинчиками. Начиналось обычно с его подначек:

– Ладно. На улице Чайковского Чайковский чай пил. На Лермонтовской Лермонтов озоровал. А на Вознесенской что, Христос вознесся? Около гастронома прямо? Или около гаража?

– Не кощунствуй! – приказывала бабушка, не в первый раз рассказывая, что в прошлом веке в Сололаки жил известный историк Платон Иоселиани. Его сын страдал от туберкулёза, и Иоселиани ради его выздоровления построил на своей улице церковь Вознесения, где был и сам похоронен. – Кстати, в этой же церкви похоронена наша дальняя родственница Елена Долгорукова, бабушка вашей любимой Елены Блаватской, урождённой Ган…

– Ган? Блаватская? Как попала в Тифлис?

Бабушка удивлялась его незнанию:

– Она не только “попала”, но часто жила тут. Я же говорю, её бабушка, Елена Долгорукова – кстати, родная тётка царского министра Сергея Витте, уроженца Тифлиса, – жила в Сололаки, на Бебутовской. Юная Елена Ган каждый год гостила у бабушки и в конце концов вышла замуж за вице-губернатора Эриванской губернии Никифора Блаватского, от которого, к слову, сбежала через три месяца в Константинополь, а оттуда – бог весть куда, шастать по свету! Большая авантюристка была!.. Кстати, и почитаемый вами Гога Гурджиев родом из той же губернии, из Александрополя. А учился Гога Гурджиев в духовной семинарии в Гори вместе с уродом Сталиным…

Устав от обилия имён и фамилий, – эти цепочки можно вить бесконечно, Тифлис, компактная Вселенная, выпестовал множество великих людей, – Кока ускользал в туалет, но и оттуда слышал:

– Когда Джуга Сталин, ещё не став живым богом и далай-ламой, уезжал по своим бандитским делам в Москву, то всегда останавливался у двоюродного брата Гоги Гурджиева, известного скульптора Сергея Меркурова, что наловчился посмертные маски хорошо снимать, пока его сына не отравил Лаврентий Берия…

– Берия всех убил? – возвращался Кока из туалета, на что бабушка серьёзно отвечала, что всех не всех, но многих, ох, многих… Да чему удивляться?.. Берия и своего кореша Сталина на тот свет отправил, всем известно! Отравил, потому что вождь, как-то раз просматривая списки своей охраны, заметил, что там одни мегрелы. Кто-то шепнул Берии, что Сталин готовит “мегрельское дело”, где паровозом пойдёт “большой мегрел”, то есть он, Лаврентий Павлович. И Берия решил опередить Сталина, в чём и преуспел. Он был мастер на яды! Это у него от матери, ведь мать Лаврентия, Марта Джакели, слыла известной знахаркой, хоть и знатного рода. Именно она в своё время отравила Нестора Лакобу, абхазского тиранчика по кличке Адагуа[205]. Когда Лакоба приехал в Тбилиси на собрание партактива, Марта, знавшая его с детства, пригласила к себе на ужин, после чего Лакоба скончался в гостинице. В Тбилиси его выпотрошили, вынули все внутренности – очевидно, чтобы не обнаружились яды, – и отослали тело в Абхазию, а официально было объявлено, что Лакоба скончался от грудной жабы. Так Марта открыла сыну дорогу наверх, и Берия, а не Нестор Аполлонович Лакоба, стал хозяином Закавказья, пока его не взяли в Москву…

“Что за пышные имена у тиранов – Лаврентий Павлович, Иосиф Виссарионович, Нестор Аполлонович! Или это так только кажется из-за того, что они тираны? Или люди с такими именами обязательно становятся тиранами?” – засыпая в счастливом сумбуре, бессвязно думал Кока…

Наутро его, полумёртвого с похмелья, вызвал к себе главнач.

Кока нехотя потащился за Салом, шатаясь и ругаясь под нос:

– Чего куму надо? Чего оперухе не спится?

Сало, тоже с похмелья, не спешил, недовольно буркнул:

– А хрен его знает! Иногда ночь сидит, кого-то к себе дёргает, базарит…

– А правда, что Савва, который со мной на спецах сидел, наседка?

– Чего? – остановился Сало, подбоченясь. – Это кто тебе стуканул?

– Птичка на хвосте принесла! (Как любила выражаться бабушка.)

– А… Ну да… Птичка… Ты же к хану Тархану, земляку своему, ходил?.. Понятно!.. Ну, раз так, то так… А вообще-то вот так… Кто их разберёт, кто наседка? Мне по херу. А твоего хана Тархана недавно на лестнице чуть не уронили!

– Кто кого уронил? – не понял Кока.

Сало усмехнулся, почесал тройной подбородок:

– Тархану западло к куму своими ногами идти, поэтому два вертухая несут его к куму на руках через всю тюрьму, с четвёртого этажа на первый. И обратно, когда Тархан и главнач закончат тёрки.

– Ничего себе! Значит, Тархану идти своими ногами к главначу западло, а тереть с ним – нет? – удивился Кока замысловатой тюремной мудрости (недаром говорят: жизнь не так проста, как кажется, она намного проще).

Сало вздохнул:

– Ну так же ж по делу! Оба за тюрьмой смотрят, чтоб орднунг был… Если что, хан Тархан такой бунт поднять может, что мало не покажется! Было уже. Зэки полдня так колошматили мисками по дверям и стоякам, что мы все чуть не оглохли. А что сделаешь? Откроешь одну камеру – а остальные продолжают стучать. Ладно. Забазарились. Шевели копытами!

– Не подгоняй, еле иду… Слышал, мне статью перекинули? До трёх сделали! – похвастался Кока.

Сало кисло поздравил:

– Молоток! Родные порадели? Всегда с вами, зверями, так – родные выкупают, а наш брат-дурак сиди, щи хлебай с тараканами!..

Кока не счёл нужным продолжать этот разговор, перевёл в другое русло:

– Камеры и коридоры проветрите как-нибудь на субботнике! Вонища столетняя! Прав немчик Гольф – как в хлеву!

Сало отдулся:

– Уф-ф! Как их проветрить?

– А выведите зэков во двор, откройте все двери во все камеры – и пусть продувает полдня! Кстати, и тараканов выморозите – они минусовку не выносят!

– Да? – Сало на секунду задумался. – А куда, на хрен, зэков девать? Где столько базков? У нас базки маленькие, ещё при Екатерине строены. Ежели всех вместе загнать – то перережут ведь друг друга! Не уследишь! Подельников полно сидит, друг на друга зубья точат! Пришли… Стой… Заходи!..

Главнач, полковник Евсюк, вислощёкий, подбородчатый, брылястый, пил кофе, хрумкал миндальным печеньем.

– Угощайся! Ты, я вижу, счастливчик! Лаки Лучано! Участь переменил? Слышал. Поздравляю. Оставить тебя в общей или на спецы хочешь?

– В общей останусь. Зачем спецы? Дело закрыто, добавить нечего, – сказал Кока (намекая Евсюку, что он для наседок интереса уже не представляет – чего место занимать, новых напустите и выведывайте у них про “шютки пианого Мышютки”, как говорит Сатана!). – Лучше я с ребятами в общей останусь… Да и немчик без меня пропадёт, за мою юбку держится, совсем ручной… Ещё и очки разбил, ничего не видит.

Евсюк расплылся в улыбке:

– Лады, сиди, где сидишь. А помнишь, как ты в одиночку просился, разбойник бородатый? Кофе давно не пил? – заметив взгляд Коки, участливо спросил он, но не предложил. – У вас там, в Грузии, кофе пьют или чай?

– И то, и другое.

– А за что вашего президента укокошили? Или он сам того?

– Кого? Шеварднадзе? – удивился Кока.

– Нет, другого… Как его… Хамса… Ганса…

– Гамсахурдию?.. Когда?..

– Да уж давно, под Новый год.

– А кто убил? – Кока ничего про это не слышал.

– Кто знает? Нашли с дыркой в голове… Я тебя чего вызвал. Как там этот немчик? Да, Ингольф. Да понимаешь, пишет и пишет письма и жалобы, боюсь, нагрянут сюда особисты, хлопот не оберёшься! Или, того хуже, правозащита на шею навяжется! Сейчас этих протестунов и демонстранцев пруд пруди, только и рыщут, где бы покрасоваться. Или прокурорские какие. Или журналюги. Опутают, окутают! Нужен мне такой головняк? Сам знаешь, какое базарное время сейчас! Каждый рулить норовит!

– А куда он пишет? – невинно спросил Кока (хотя сам же и сочинял, и писал для Гольфа все эти кляузы и жалобы).

– Куда только не пишет! – Евсюк, поворачиваясь всем телом, поискал папку с письмами. – Вот тут копии. И главное, ещё таким культурным языком излагает… Всякие слова умные… Кто ему пишет? Не ты ли?

– Нет, я по-русски плохо умею писать, – соврал Кока, ухмыляясь в душе комплименту его способностям стряпчего.

Главнач поворошил шевелюру.

– Предложи ему – пусть он завязывает с этими писульками, а я его в тихую хату определю. Да хотя бы в твою бывшую, к Расписному, пусть вяжут на пару… На спецах и потише, и пища получше. Может, его это устроит? А то заколебал своей демократией! Прошу тебя, останови как-нибудь эти жалобы! Заебал, в натуре!

Кока милостиво пообещал поговорить:

– Надо мозгой пораскинуть. – Но от себя сообщил, что Гольф в камере прижился и что к нему скоро приедет родня из Бремена.

– Да? – Евсюк закончил с миндальками. Вытер салфеткой вывернутые, как у гуппи, губы. – Из Бремена? Это где? В старом ФРГ? Это хорошо.

– Да. Ищут помощи… Не знают, кому в лапу дать.

– Ну-ка, с этого места поподробнее! – оживился главнач, но Кока, подумав, что этим можно навредить Ингольфу (будут шантажировать и деньги вымогать), обернул всё шуткой:

– Да я так, с юмором, гражданин начальник! Разве западные люди в таких делах смыслят?..

Евсюк посмотрел на Коку, как бык на льва, не понимая, шутит тот или говорит всерьёз. Вздохнул:

– Если родичи приедут, пусть ко мне прямо идут, я им все советы дам… Немчика дело тухлое – против него все показания и факты. У парней побои сняты, всё чин по чину…

– Какие побои? Он и мухи не обидит! Пушистик чистопородный! – в сердцах возразил Кока.

Главнач почесал вислую щёку.

– Мухи, может, и не обидит, а парней покалечил…

– Лады. Меркую, очень он вам надоел.

– Да хуже горькой редьки! – воскликнул главнач, и Кока снисходительно его успокоил:

– Всё будет нарядно! Отвечаю! Объясню пушистику, что бесполезняк письма строчить, а на спецах чалиться куда как сподручнее.

Главнач обрадовался:

– Вот и отлично. Иди! Печенье бери, дашь своим босякам! И уговори фашистика, ради господа, перестать писать!

И Кока, кивая и набив карманы миндальным печеньем, отправился в коридор, откуда Сало отвёл его обратно в камеру.

В хате ребята опохмелялись чифирём, выпрашивали у АлиНаждака бутылку:

– Пр-раздника когда, эли, а головой сейчас пухнет! До пр-раздники закупимся, бана! Давай не стр-ракуй, гони бухлу! Иуда злая, ара!

– Как Кока скажет, так и будет! – отвечал Али-Наждак.

Кока разрешил. Разлили по стопкам. Выпили. Вздрогнули. Повеселели. И в камере вдруг стало тепло – батареи наконец стали греться! А через решётку даже как будто проглянуло тусклое февральское вечернее солнце. Можно и на прогулку пойти – чудесный день! Стали тасовать карты, открывать нарды, пересмеиваться, подкалывать друг друга.

– Тому руки надо оторвать, кто тебя играть учил, Робинзонович!

– Чую запах марса!

– Таким, как ты, я три хода дарю, клянусь милостью Аллаха!

– Что, школ слепых, бана? Куда ходишь? Глазы откр-р-рой, эли!

– Кястум! Переиграй!

– С тобой играть – только руку портить!

– Я при чём, если руки кривые?

– Знаешь, кому яйца мешают?

– Кому мешали – уже отрезали!

Вечером Кока отозвал Замбахо от карт.

– Слушай, главнач сказал – Звиада убили!

– Мне по херу, при ком на тюрьме залипать! – равнодушно ответил тот, а всё-таки спросил: – Когда убили? Кто? Напиши своему подельнику, может, он знает?

Скоро пришёл ответ от Нукри. Смерть случилась в селе Дзвели Хибула Хобского района 31 декабря, вечером. Звиад сидел один в комнате – и выстрел! Некто Гугушвили лежал в смежной комнате, слышал всё. Официально – суицид.

Кока показал маляву Замбахо. Тот прикинул:

– Может, и правда застрелился. Понял, что покоя не будет. Опять бежать куда-то?! Вон его куда, в Хобский район загнали… Сил не было больше… Или болен, говорили… Или Эдуард его замочил! – неожиданно закончил он.

Кока не думал – зачем это Шеварднадзе? Но признался:

– Если б у меня был пистолет, я бы уже сам миллион раз застрелился! При каждой ломке!

– Оружие просто так не достают! Достал нож или пистолет – режь, стреляй, а махать им не надо! Если в зоне себя хорошо поставишь, у тебя есть будущее, – сказал Замбахо.

– Какое? – не понял Кока.

– Наше, воровское… Ты ничем не запачкан. Язык подвешен. Понятия имеешь, много не болтаешь, всё сечёшь, много знаешь, а что не знаешь – узнаешь. Вид внушительный, рост есть. Можешь вежливо и красиво базарить, здраво рассуждать… Дуб тоже из малого жёлудя вырастает…

Но Кока отмахнулся – ему совсем не светило такое будущее. Зато вспомнил, что хан Тархан недавно предсказывал смерть президента Звиада. Замбахо засмеялся:

– Много ума не надо, чтобы понять: кто бомбил его из пушек, будет пытаться добить! – Но похвалил Тархана: – Да, опыт у старика есть! Один из лучших медвежатников! Говорят, после каждого грабежа рассыпал в сейфе перец с махоркой, чтоб служебные собаки потеряли нюх… Но давно сидит. Сейфы другие пошли, с электроникой, в которой он ни фига не волокёт. А так – вор авторитетный! Его два больших вора, Цаул и Амберг, в сибирской зоне короновали, и с тех пор Тархан ни разу не поскользнулся… Рамкиани курди![206] Чтоб его татуировать, Амберг вызвал из красноярской зоны кольщика, который ещё Николаю Второму наколки набивал… Почему зовут Тархан?.. А фамилия у него Тархан-Моурави…

Вот оно что!.. Кому не известно, что княжеский род Тархан-Моурави (бабушка говорила по старинке “Тархан-Моуравовы”) – уважаемый и древний род, ведёт своё начало от Георгия Саакадзе, великого Моурави, а само слово “тархан” означает “тот, кто никому не должен, кто от всего свободен”. Что ж, хан Тархан достоинства рода не роняет – он успешный повелитель в своём царстве, а в уме, такте, вежливости, воспитании и умении управлять людьми ему явно не откажешь!

Утомлённый за день, Кока не мог заснуть, ворочался. Мысли шли на попятную, мягко въезжали в счастливое время, вроде эпопеи ежегодной поездки на лето в деревню… О, счастливое, но не такое простое дело!

…Летом семья Коки (когда родители ещё жили вместе) обязательно на июль-август, в Тбилиси невыносимо жаркие, до плавленого асфальта и увязающих в нём дамских каблучков, выезжала в деревню Квишхеты, недалеко от Сурами, куда брать с собой надо было всё в буквальном смысле: крестьяне сдавали пустую комнату с тремя сетчатыми панцирными кроватями, грубым столом и четырьмя массивными стульями, даже без рукомойника, который тоже надо тащить с собой, вместе с кастрюлями и чанами для сбора воды.

Для перевозки нанимался грузовик, куда все (включая дворовых детей) начинали сносить из Кокиной квартиры постельное бельё, матрасы, одеяла, керосинку и бидоны с керосином, электроплитку, керосиновую лампу, свечи, фонарики, батарейки, множество тазов, кружек, кастрюль, сковородок, чайник, джезву, кофемолку, столовые приборы, полотенца, банные принадлежности, детские игры, книжки, тетради (“чтоб ребёнок полностью не одебилился за лето!”), ракетки, мячи, настольный хоккей, даже маску и ласты (“вдруг на речку пойдём!”), нарды, шахматы, лото, домино и карты, складные шезлонги, раскладушки (для гостей), коробку с лекарствами, клизму, грелку, запасы чая, кофе, сахара, соли, перца, муки, макарон, консервов, две переносные сумки-холодильника с ручками. Ножи, открывалки, бокалы, тарелки разной масти и фасона. Пару чемоданов сменной одежды (стирать там сложно), зонты, резиновые боты (на случай дождя), вьетнамки (на случай жары) и болоньевые плащи с капюшонами (на случай грозы).

– Мою подушку-думку забыли! – уже в дороге обычно вспоминала бабушка и просила дядю Ларика, на чьей машине ехали следом за грузовиком, повернуть назад, но дядя Ларик обещал привезти подушку завтра с утра, а сейчас надо ехать разгружать машину.

– Ничего, один день, как наши зэки в КПЗ, без подушки поспите! Шмотки под голову – и готово! – И продолжал какой-то таинственный разговор с отцом. – Вот я и говорю: гиблое дело – жениться на бывшей жене друга! И друга потеряешь, и жену не приобретёшь! Каха и спился… Водка не баба, её не бросишь!.. – На что отец (украдкой, бровями и глазами, указывая на Коку) спешил переменить тему:

– А слышали, сейчас во всех брюках ширинки будут на змейках! Пуговицы вышли из моды!

– Ой, а если в нужный момент змейка не закроется? Стыдно! – испугался маленький Кока, а дядя Ларик рассмеялся, переглядываясь с папой:

– Хуже, если змейка в нужный момент не откроется! Вот это не годится со всех точек зрения!

На даче жили втроём: маленький Кока, мама Этери и бабушка, отец Ивлиан приезжал раз в неделю, привозил мясо и кур, остальное покупалось прямо у хозяев – симпатичных бездетных трудяг, имевших огород, несколько баранов, кур и корову Ламазо. Такого большого зверя Кока впервые мог безбоязненно трогать и гладить – корова покорно поворачивала голову, печально смотрела тёмным выпуклым глазом с поволокой, как у Софи Лорен, шумно вздыхала и лениво отмахивалась от мух рогатой головой и косматым хвостом.

Отдых был полный. С утра до вечера пили чай и ели без остановки, по бабушкиным словам, “словно из голодного края”, успокаивая себя:

– Воздух! Аппетит! Вкусные, с огорода, овощи! Свежие, с дерева, фрукты!

Старшие лежали в шезлонгах, читали, решали кроссворды, слушали транзистор, а в роще гомонили городские дети, вывезенные, как и Кока, из жаркого июльского Тбилиси. Малышня занималась кто чем: играла в мяч, в выбивалки, ловитки, прятки, казаки-разбойники, занималась поисками грибов и древесной сосны для жевания, а то и отрывали лапы у лягушек или привязывали консервные банки к хвостам деревенских котов – коты собирались вокруг дачников со всей округи, выпрашивая и получая объедки или кухонные обрезки и остатки, коих было немало: все готовили постоянно, целыми днями во всех домах варились супы из кур, жарилось мясо, тушились овощи, резались пахучие деревенские салаты. Бабушка готовила свои фирменные блюда: чахохбили, аджапсандал, борщ, котлеты, чихиртму, чанах, бефстроганов; мама Этери больше возилась с мучным: блинчики, сырники, хачапури, оладьи, “шу” и “наполеон” и даже, по большой просьбе, иногда решалась на хинкали, варимые в огромной “купальной” кастрюле, и тогда все дружно лепили аппетитные пирамидки, которым столько веков, сколько помнит себя человечество. Иногда ездили на местный базарчик за сыром, лобио, орехами. И жареная картошка, премия для всех детей мира, каждый день распускала свой неповторимый аромат!

Когда приезжал отец – всё оживало. Он был рослым и громким, ходил с Кокой в рощу, где его ждала пара-тройка таких же отцов, приехавших на выходные, и они садились в холодке и украдкой пили что-то, пока дети носились по поляне.

Как-то раз один из отцов, работник киностудии, приволок в рощу кинопроектор, натянул простыню между деревьями, протянул длинный электрокабель до первого дома – и готово! Каждый вечер, как стемнеет, дети бегут со своими стульчиками смотреть мульфильмы.

По утрам мама готовит завтрак, а папа, в трусах и майке, сидит за столом, мажет хлеб маслом, кладёт сыр и режет бутерброд на мелкие квадратики. На столе – сковорода с жареным шипящим сулугуни с яичницей. И отец весел, и мама приветлива, и бабушка помогает маленькому Коке выбрать самый поджаристый и хрустящий кусочек, и вся жизнь впереди…

Вечерами при свечах (света часто не было) начинались “умные” игры: города, морской бой, много слов из одного, “виселица” – или карты, причём не только в “дурака” и “ведьму”, но и в секу или очко по копейке. Иногда мама и бабушка сражались в нарды, мама чаще всего проигрывала, злилась и нервничала, когда бабушка невозмутимо, исподволь, жиганским кручёным броском сажала зари так, как ей было надо. И в картах у неё всегда бывал цвет или очко, а в “ведьмах” оставался обычно Кока, не успевающий сбросить проклятую чёрную даму пик, предвестницу беды, причём бабушка часто цитировала из “Пиковой дамы” целые куски, приводя в восхищение Коку и маму Этери.

Укладывание на ночь сопряжено с тягостным мытьём ног, а то и всего тела, для чего на керосинке кипятилась кастрюля воды. Кока становился в большой таз и стоял, намыливаемый бабушкой и поливаемый мамой. За этой неприятностью следовала другая – чистка зубов, но когда и это испытание пройдено, можно со спокойной совестью ложиться в постель, укрываться махровой простынёй и слушать из другой комнаты радиобубнёж, под который так сладко засыпать и видеть промытые детством ясные сны.

А в конце августа, когда вечерами уже надо накидывать жакеты и свитера, ночи требуют двух одеял, а впереди начинает маячить ненавистная школа, нужно собираться. И это всегда грустно. Сборы длятся целый день. Наконец, приезжают папа и дядя Ларик, за ними следом – грузовик. В последний раз поглажена кроткая Ламазо, расцелован кот Тимоте. Крепкие руки хозяев обнимают Коку – до следующего лета: “Гелодебит! Диди бичи гаизарде!”[207]

…Он лежал в тишине и темноте. Слушал, как подсвистывает во сне Лебский, ковыряется на параше придурок, храпит Али-Наждак, а Тёща шёпотом обсуждает с Трюфелем, почему тяжеленный пароход не тонет, когда любой гвоздь идёт ко дну? И как огромный самолёт взлетает и летит, хотя даже подброшенное пёрышко падает на землю?

– Эй, хватит там пургу нести! Завалите табло, не то, клянусь милостью аллаха, дам вам сейчас кизды! – шикнули на них сверху, и Тёща замолк.

Камера во сне сопела, чмокала, повизгивала, всхрапывала, проборматывала какие-то слова… И было что-то родное, близкое в этих звуках – словно спишь в пионерлагере, и завтра с утра – горн, линейка, “всегда готов”, подъём флага, соблазнительные ягодицы под упругими юбчонками юных пионервожатых, от которых шестиклассники не могли оторвать безнадёжных алчных взглядов…

36. Руль Рауль

Время шло к марту.

Замбахо был внезапно увезён на суд и отправлен по этапу в Кемерово. Смотрящим он оставил Коку, которому хорошо удавалось ладить с людьми, тем более что все и так знали, что́ надлежит делать. Вначале, правда, Замбахо велел смотреть за хатой Хабе, но чеченец отказался:

– У меня, клянусь аллахом, нервов нету с этими баранами разговаривать! Я их буцкать буду, а надо это мне? Коке буду помогать, если что. – И тогда Замбахо попросил Коку занять место смотрящего:

– Давай, брат, не тушуйся! Удачи всем, братва! Всё! Поехал я в суд, посмотрим, чего мне эти мракобесные долбоносы вмажут! – А Гагик льстиво поддакнул:

– Тепер-р Кока – наш р-руль! Р-руль Р-р-рауль, бана! – Вчера зэки слушали послеобеденный, в переводе Коки, рассказ антифашиста и пацифиста Гольфа о Рауле Валленберге, спасшем тысячи евреев. – Будешь нам от евр-р-еев защитить, ар-ра, р-руль Р-рауль!

Тёща смеялся:

– От кого защищать? Нет у нас евреев в хате!

Трюфель поддакнул:

– Что жиду здесь надо? Откупится, отболтается, выскользнет – языки длинные, кошели тугие, руки загребущие!

Рудь вдруг вспомнил:

– А придурок? Кирнос Абрам? Так вин жидюга! Гей, чмо парашне, ти хто? Жид?

– Да, – едва слышно отозвался придурок.

Тёща засмеялся:

– Какой же ты жид? Жиды – богатые бобры, в шубах и брюликах шаркают, в мерсах рассекают, – а ты, сопля, почему в дерьме по уши сидишь?

Придурок поднял костлявые плечи:

– Плохой… Плохой жид… Так Бог хочет…

Рудь не успокаивался:

– А чому вин так хоче? Що ти зробив поганого?

– Не знаю… Ничего поганого… Бутылкой по голове… Один раз…

Видя, что Рудь примеривается дать придурку поджопник (что делалось при каждом удобном случае), Кока властным окриком остановил его:

– Оставь чушкаря! Беспредела не допущу! И положняк[208] его не трожь, не по понятиям это, – вспомнил он, как Рудь вчера выбросил придуркову пайку в очко. – Смотри, как бы тебе ответка не прилетела – забыл, за что он сидит?

Рудь, ворча, полез наверх, а Кока вернулся к Гольфу, объяснить мучивший немчика вопрос, почему Йозеф Шталин расстрелял Валленберга, ведь тот был антифашист.

– Ты же сам говорил, что Валленберг был арестован советской контрразведкой в Будапеште в тысяча девятьсот сорок пятом году, у него в машине нашли два чемодана с драгоценностями, конфисковали, а самого Валленберга переправили на Лубянку…

– В чемоданах было добро венгерских евреев, он брал его на сохранение, а в Будапешт вёз отдавать, – не очень убедительно возразил Гольф, но Кока строго-лукаво посмотрел на него:

– А кто знает, куда он ехал и вёз? Может, в Швейцарию, на своё конто? Вот Сталин на всякий случай и расстрелял его как контрабандиста. Сталин вообще евреев не очень жаловал. Своих иудеев выслал всем кагалом за полярный круг, к белым медведям. Кстати, ваш Гитлер тоже хотел евреев на Мадагаскар переселить, но только болтал, а Сталин взял и сделал! – Но от дальнейшего обсуждения, где евреям хуже жить – в холодной Сибири или на жарком Мадагаскаре, уклонился, так что Гольфу пришлось развивать эту животрепещущую тему с Тёщей с помощью жестов, междометий и корявых полуслов.

Коке понравилась роль смотрящего руля, полезного людям. Он даже призвал зэков устроить субботник. Убрали хату. Очистили “телевизор” от столетних крошек. Не съедали в один присест всё вкусненькое из передач, а разумно растягивали на несколько дней. Вертухаи обращались к нему по тюремным делам. Немчик Гольф, получив от Коки в подарок очки (Пётр Ильич не обманул), прозрел и не отходил ни на шаг, был дисциплинирован, как немецкая овчарка, смотрел в рот Коке, своему связному и толмачу в этом аду русской тюрьмы.

Дежурных по хате выбирали с помощью дворовой считалки “Опа-опа-опа, Аме-ри-ка, Ев-ро-па, А-зия, Ки-тай, ко-го хо-чешь – вы-би-рай!”, а иногда, чтоб позлить Гольфа, считалочку меняли на “Вы-шел не-мец из ту-ма-на, вы-нул но-жик из кар-ма-на: бу-ду ре-зать, бу-ду бить, буду го-ло-ву ру-бить”…

Кока строго следил за справедливостью, и сделал резкий выговор наглому дерзачу Рудю, написавшему фломастером на лбу у придурка буквы “х”, “у”, “й”, и придурок так и сидел, сгорбившись, на своём шконаре из двух досок возле параши, не смея стереть надпись, и только вздыхал иногда, а Рудь был доволен:

– Так красивше! Видразу видно, хто е хто! Це хороший пацан, а це сволота!

На вопрос Коки, почему он это сделал, Рудь огрызнулся:

– А чого вин, гамно собаче, на парашу ходить – и папиры не спалюе? Е правило: якщо на параши не куришь, то пали папиры, а до цього долбоёбца не доходить, смердить цилими днями пид носом!.. Таке правило есть!

– Есть на жопе шерсть! – жёстко отрезал Кока. – Без дела убогого не мучить! Не видишь, он не в себе! Иди завари чифирь, ты мастер выжатый свежак сооружать! – И Рудь, польщённый тем, что он мастер, уходил к банкам и кипятильнику, вполголоса ругая придурка и замахиваясь на него (тот съёживался и втягивал голову в плечи).

Вечерами Кока устраивал игры в слова, в города, в “морской бой”, и даже сделал по памяти карточки для “флирта цветов”, но эту затею пришлось бросить – флирт хоть и веселил, но каждое второе предложение понималось двусмысленно и вызывало ненужные шутки-прибаутки (и как не быть, если Тёща-Мимоза говорит Али-Наждаку-Мальве: “Прости, прелестное создание, что я нарушил твой покой! Отчего вы так недоступны?” – а тот отвечает: “Вы полюбить меня должны! Без страдания нет наслаждения!”).

Сам Кока охотно играл в нарды с Хабой, при игре обычно рассуждая о том, что нарды мудры, как сама жизнь, они связывают воедино умение играть, смекалку, сноровку, отвагу, опыт с непредсказуемой судьбой, которая выражает себя в бросках зари. Спорили: может ли плохой игрок при хороших бросках выиграть у сильного игрока? Чем объяснить, что иногда три раза подряд выпадает 6:6, а иногда шестёрку ждёшь всю игру? Хаба был уверен, что Аллах следит за каждой игрой, а кости ложатся по его прихоти, – но Коке было это сомнительно: где Аллаху взять столько глаз, чтоб контролировать все игры мира?..

Когда надо, Кока проявлял настойчивость. Разнимал Али-Наждака и Гагика, которые нет-нет да и сцеплялись из-за злосчастного Карабаха. Не позволял Тёще и Трюфелю зло подтрунивать над Гольфом, а немчика учил премудростям варки чифиря, игры в нарды, составлял ему списки русских слов по темам, которые могут быть нужны, – ведь никто не знает, когда и как закончатся для Гольфа его мытарства.

И опять в Коке торкалось незнакомое ранее удовлетворение от нужности людям. Они слушают его советы! Благодарят! Просят о помощи! И он, вникая в чужие дела и проблемы, помогая по мере сил, радовался вместе с ними каждой малой победе – ведь и он приложил к ней руку! Очевидно, не такой уж он безмозглый шалопай и ушлый лоботряс, как величала его бабушка и как думал он сам о себе до тюрьмы!

Про кайф он не вспоминал. Только иногда, ночами, ему чудилась оглушающая тишина гашиша, когда слух проникает, казалось, во всё насквозь: в подполье к мышам, на чердак к птицам, а сами звуки тянутся, растягиваются и не пропадают из ушей дробный шлейф мотоцикла, надрывный рёв грузовика, сверкающий скрежет тормозов, небесный рокот самолёта…

Он окреп на общаковых харчах – кавказский угол голодом не страдал, всё время кому-то шли подгоны и подогревы, без сыра, ветчины и колбасы не садились за тюремную еду, которая стала заметно хуже – в борще уже не найти кусочков мяса, а недавно подали бурду под громким названием “уха”, где плавали хребты, хвосты и задумчивые карие рыбьи глаза, с укором смотревшие из миски. Зэки не только ели сами, но и подкармливали вечно голодных вертухаев, которым уже скоро год не платили зарплат, и они жили только за счёт зэковских подачек.

Начали приходить обвинительные заключения, объебоны: менты, видно, очнулись от праздников, которые у них длятся с католического Рождества до старого Нового года, потом до 23 Февраля, а там и до 8 Марта недалеко. Но между запоями и загулами канцелярии отсылали и принимали бумаги, производили свою рутинную работу по переработке людей в преступников. Вот Трюфель, укравший три кило конфет, духарился недавно за чаем:

– Если воровать, то тоннами! Всё равно срок тянуть, так хоть семье бабки останутся! – Хотя вряд ли до тюрьмы его беспокоили подобные мысли.

На чтение объебона собиралась вся камера. Кто-нибудь играл прокурора, кто-нибудь – адвоката, судью, палача (называемого “палкач”). Сам зэк, получив объебон, должен был отвечать на вопросы и подвергнуться наказанию по приговору.

Сегодня прокурор Тёща читал объебон на Трюфеля:

– Вы, гражданин хренов, работник вафельной фабрики, герой фуфлыжного труда, обвиняетесь в том, что 30 сентября, будучи на рабочем месте, вскрыли холодильный шкаф с готовой продукцией и нагло спиндюрили оттуда три килограмма трюфелей! Что можете сказать?

Адвокат Гагик:

– Моя подзащитная имеют диабету. Она сама себю не контр-ролир-р-рует, бана. Диабетский кома!

Прокурор:

– Диабет – по херу. Но этого мало! Похитив конфеты разбойным путем, со взломом шкафа…

– Да какой взлом? Там замок испорчен, сам открывается, – вставил Трюфель.

– …со взломом с помощью технических средств, то есть отвёртки и молотка, подсудимый всыпал три кило ёбаных конфет в особый карман, пришитый к штанам изнутри, прямо около хера…

– Ну и что, ара? У них на фабр-рику все с такой кар-рманой ходят, балик-джан, – пытался возражать адвокат, но прокурор был неумолим:

– Тайный карман означает преступный план этого варварского преступления! Так что имеем весь пакет: грабёж, техсредства, план, сговор…

– Сплюнься чер-рез плечу, цавотанем! С кем, бана, сговор-рка? Сама с собой? – вступал Гагик и просил принять во внимание, что обвиняемый нёс конфеты на день рождения больному сыну.

– Никакого сына у меня нет, – брякнул Трюфель.

– Надо под жалость бить, балда-джан! Фото моему клиенту висит на доску почётный этой злоебучной фабр-рик! Мой подзащитная – отличённый р-работчик! Труд сделал из человеку обезьян! Обезьян полюбил конфеты, что делать, бана?

Но прокурор упорно клонил к концу:

– После чего хер моржовый Трюфель подло покинул территорию фабрики и поспешил домой, поедая по дороге конфеты со своего члена. Что скажет судья?

Судьёй был немногословный Али-Наждак.

– Именем всевышнего, три пролаза под столом! Спеть песню! Сожрать пять конфет!

Трюфель пролез под столом, съел конфеты и спел на мотив “Бременских музыкантов”, подыгрывая себе на невидимой гитаре:

Наш ковёр – цветущая поляна,

там растёт трава марихуана!

Ничего на свете лучше нету,

чем набить травою сигарету!

Тем, кто пыхнул, не страшны тревоги —

Им прямыми кажутся дороги!

А Кока смотрел на честное румяное лицо Трюфеля и думал, что ни он, Трюфель, ни люди типа Тёщи или Лома преступниками не являются. Один сделал то, что многие делают, – украл, но попался. Тёща вспылил, ударил тёщу – с кем не бывает? Тёща есть, в тюрьму б зятю сесть! Он, Кока, купил для себя гашиш – и какое кому дело, что он у себя на балконе курит? Сказать “преступник” легче всего. А что он преступил? И кто ставит метки? Кто проводит межи, дальше которых это надо считать преступлением, а до – нет? И так ли безгрешны сами судьи, прокуроры и прочий стряпчий подъячий блудный сброд? Они закидывают людей камнями, забыв слова Христа о тех, кто без греха! А уж на них самих грехов понавешено втрое больше, чем на простых людях!.. Или он, Кока? Разве он криминальный тип, чтоб его в тюрьму запихивать? Даже мух он не обижал: бил их галантно мухобойкой не до смерти, не ленился брать за крылышки и выкидывать в окно – летай, живи, если выживешь! Зачем их бить? Может быть, мухи – эти воздушные бродяги, как все божьи твари просто любопытны, а люди для них – боги, нечто огромное и непознаваемое, к чему они стремятся быть поближе, рассмотреть, посидеть на тёплом идоле, посучить лапками, молясь ему, и лететь дальше, познавая свой особый мир пустоты?..

При чтении объебона Тёщи Кока был прокурором, Гагик – опять защитником, судьёй хотели поставить Гольфа (очень хотевшего участвовать), но он ничего не понимал, поэтому ему дали роль секретаря, а судьёй, как всегда, служил Али-Наждак.

Кока начал величественно:

– Обвиняемый Пузырный Аркадий, тысяча девятьсот пятьдесят пятого года рождения, проживающий по адресу село Скотное, улица Свиная, 5, находясь дома в нетрезвом состоянии, а по-простому – бухой в сиську, потребовал в грубой, даже извращённой форме борщ у тёщи, к которой испытывал ненависть со дня свадьбы…

– Да раньше! Как с Ленкой познакомились, так и невзлюбил ту старую визгливую суку! – признался Тёща. – А болты налил я в тот день немного, грамм триста хапнул, ну и пивом полирнул… – Но Гагик-адвокат прервал его:

– Э, бр-рат-джан, так ср-разу в пр-ризнанок ходить нельзя, эли! Кто докажется, что выпивши был? Экспер-ртиз был, ахпер-джан? Нет? Ну и всё, ара. Тр-резвый был как солнышку! Пр-рокурора вр-рёт как псивый мур-рин!

Кока, не обращая внимания на реплики адвоката, продолжал:

– После того как тёща подала ему борщ, подсудимый, этот любитель кухонного бокса, начал высказывать ей в нецензурной форме претензии, что она опять, так её мать, матери мать и материну прабабушку, бухнула в борщ сахар…

Тёща возмущённо перебил его:

– Она, сволочь, всегда сахар в борщ клала! Я её просил по-хорошему: не делайте этого, мама! А она – нет, хлопнет пять ложек и рада… Каждый раз так языками цеплялись!

Гольф, услышав заветное слово “боршт”, просил объяснить, в чём дело, но было не до него. Гагик-адвокат снова ругал своего подзащитного за то, что тот сразу признаётся:

– Молчи, дур-р-ракан! Кто докажется, бана, что ты р-раньше пр-росил этому стар-рому суку не ложить сахар-р в ебатный бор-рщ? Так ты р-р-рецидивиста выходишь, эли, мозга есть? Слепой Фемид всё видит, ахпер! Ср-раз в тр-руху р-расколоться не надо, эли!

А Кока чеканил дальше:

– После короткой, но крайне нецензурной перепалки обвиняемый ударил старую шуструю тварь деревянным бочонком по башке, бочонок раскололся, обсыпал ведьму рафинадом, на котором она тут же поскользнулась, грохнулась на пол и сломала свою уродливую когтистую лапу!

– Вот, правильно! Она сама упала! Сама лапу сломала – я при чём? – отбивался Тёща, но Кока строго спросил:

– А по башке бочонком тоже сама себе дала?

Тёща взвился:

– Да не выдержал скрежета этой мозгососки! Вот и дал! Она как завелась визжать – у меня в ушах как будто болгарку включили! Перемкнуло!

Адвокат не сдавался:

– Слепой Фемид всё смотр-р-рит! Циплоп c одной глазой видит, кто пр-рава!

Но в конце чтения смеяться уже не пришлось: статья за злостное хулиганство с тяжкими увечьями, до семи лет.

– Именем всевышнего даю тебе приговор: семь лет каждый день кушать сладкий борщ! – вынес судья приговор и хотел добавить щелбаны или танец маленьких лебедей (без штанов), но Тёща, погрустнев, молча забрал объебон и ушёл на верхние нары. И больше в тот день к столу не спускался. Гольф таскал ему наверх миски с кашей, а Али-Наждак выдал чекушку – человеку семь лет грозит, пусть выпьет, успокоится, да пребудет с ним милость Аллаха!

Когда пришёл объебон на Коку, он был простужен – место у окна зимой имеет свои минусы. Лежал, читал Библию, удивлялся крат-кости слога и силе простых, но таких значимых и оттого значительных слов (Расписной был прав, когда посоветовал взять святую книгу с собой: “Тебе ещё, может, сгодится, а нам уже поздно…”).

Сегодня, как и каждое утро, открыл наугад, прочёл: “Иисус сказал ему: если сколько-нибудь можешь веровать, всё возможно верующему”. Всё возможно, если веруешь? А если не веруешь, то ничего невозможно?

Чтение спрашивало, говорило, успокаивало, усмиряло, как Бах, как пение птиц, всплески реки, взблески огня. Усмиряло. Даже пугало – после того как ему перекинули статью на более лёгкую, он какими-то дальними фибрами души склонялся верить, что есть какое-то существо, сущность, сущее нечто, вездесущий Сущ, которое наблюдает за каждым червём и москитом. Но никто не знает, где Оно и кто Оно…

Впрочем, люди не знают ничего: ни что такое космос, время, Вселенная, смерть, а о жизни имеют весьма разные понятия. И когда святой Пётр, гремя ключами от рая, спросит, как жил и что делал на земле рудокоп из Сомали, тот расскажет о глыбах грязной тяжёлой жизни, о холоде, усталости, голоде, нищете. А дебилоид-ушастик принц Чарльз расскажет о персидских диванах в Виндзорском замке, об изысканных блюдах и деньгах с неба, кои не потратить в три жизни. Нильский крокодил поведает святому Петру, как вкусна рыба и уютно мшистое дно в его реке. От кузнечика можно узнать, как высока и сочна трава в долине, где он появился на свет, какое было жаркое солнце, как ловко удавалось ему избегать жал змей и гло́ток жаб и спокойно скончаться на своём листе в окружении кузенят… И все будут правдивы и правы. А какова жизнь на самом деле, никто не знает: ведь у каждого муравья она своя, особая, личная, персональная, приватная, единственная, бесценная! Склеил муравей лапки – умерла Вселенная…

Стукнула кормушка.

– Гамри!.. Гарме…

– Пойди узнай, чего ссученному погону надо, – послал Кока Гагика.

Тот согнулся к кормушке:

– Чтой такой? У смотр-рящему пр-ростуд, бана! Больна!

– Ему объебон.

Гагик обрадовался:

– Бр-ратва, новый суда!

К столу вылезли все кто мог.

– Читай, – сказал Кока Тёще.

Тёща-прокурор начал шутливо:

– Страшный нарколыга, вор-рецидивист Кока Мазила и его кирюха, известный морфинист Нукри, приехали в Пятигорск, шарились там по притонам и хазам, где, наконец, купили у барыг 486 грамм хорошего, жирного, убойного мацана…

Трюфель-адвокат возразил:

– Прошу занести в протокол, что мой подзащитный собирался сам, лично, один, в одиночестве скурить все эти 486 грамм! Так он хотел покончить жизнь самоубийством! Кто запретит? Где в кодексе запрещено кончать свою жизнь? И каким способом? Мой подзащитный хотел закуриться насмерть – и больше ничего, это его право по Конституции!

Прокурор не знал, что возражать, – кто, правда, может запретить человеку покончить с собой? И как запретить? Присудить десять лет самоубийце, который уже повесился, сослать в Сибирь того, кто уже пустил себе пулю в лоб? Смехота! За самоубийство пока, слава богу, статьи нет!

– Хватит, дай сюда! – вырвал Кока листок и, пробежав его глазами, воткнулся в главное: следствие преступного сговора, цели распространения, продажи, перепродажи наркотиков не обнаружило, обвинение предъявлено по статье 224, часть третья, – от исправительных работ до трёх лет.

Райская музыка! Кайф! До трёх лет! Исправительные работы! И такое ещё может быть?! Всего-то? Что произошло? Почему перекинули статью? Не всё равно, в конце концов? Главное – срок кошачий, мизер, исправработы!.. “Цвет небесный… синий цвет… полюбил я с малых лет… Ключи от рая имеет тётя Рая!..”

Опять стали его поздравлять: шутка ли, человек до десяти ждал, а тут три? Кока показывал на седую прядь:

– Вот она знает, где я был, откуда вернулся!

Отправлена малява Нукри для перепроверки. В ответе – да, он тоже получил объебон, тоже такая же статья 224, часть третья, до трёх лет.

– Ну, ребята, не иначе как с воли дело делают, – предположил Тёща.

– Дай богу, ара, на то и р-родня, бана, чтоб дела сделать!

Кока был того же мнения, а сам мельком подумал, что сущий Сущ сжалился над ним, испытал – и простил! Или это судьба под личиной Бога, волк в овечьей шкуре, распоряжается? Или Бог под личиной судьбы? И что есть Бог, как не судьба? Небесный вор в полном законе! Или всевышний Кум! Его слово – суд! Взгляд – приговор! Дыхание – ветер! Слёзы – океан! Гнев – вулкан!

Гольф приполз по нарам:

– Кока, уходишь? Как я без тебя?

– Пока не ухожу. Да ты хорошо сидишь. Выучил русский. Ну-ка, скажи, что милиция со мной сделала?

– Милиц? Арестовайт! Камер гоняит, кефиг[209] сажайт тебю… Слушай, Кока, – перешёл на немецкий. – Я дам тебе письмо, когда поедешь на суд. Отправь его, пожалуйста, как-нибудь через охрану или конвой. Только денег у меня нет.

– Сделаю. Только неизвестно, когда суд.

Гольф взволнованно протёр очки.

– Ну, когда будет. Это письмо домой. Дай мне твой адрес, не будем терять связи! Да, я ещё хотел сказать тебе… – Он понизил голос. – Когда мы говорили про зверей, ты сказал, что травоядные живут в вечном страхе. А разве сами хищники не живут в таком же постоянном страхе? Живут, да ещё в каком!

Коке сейчас было не до этого, но Гольф с немецким упорством продолжал: он был с родителями на сафари в Африке, где гид говорил, что хищники больше всего боятся друг друга: мышь – хорька, хорёк – шакала, тот – гиену, гиена – гепарда, гепард – леопарда, тот боится львов, а львы боятся крокодилов, буйволов и бегемотов, не говоря уже о слонах и жирафах, убивающих их одним ударом мощного копыта.

– В природе правит вечный страх. Но у людей же должно быть иначе? На то мы и люди? – спрашивал, блестя очками, Гольф.

Кока (поняв, что в немчике, как в каждом молодом немце, саднит рана фашизма) заметил, что у хищников, как и у ментов, своя иерархия. Львы – генералы суши. Орлы-ягнятники – владыки неба. Тигры – маршалы. Акулы и крокодилы – адмиралы вод. Леопарды, ягуары, барсы – полиция. Пумы, рыси, росомахи – разведка, дикие собаки, волки, динго – солдаты. Гиены – ОМОН. Шакалы, кроты, барсуки, бурундуки, ласки – стукачи, топтуны и соглядатаи; они докладывают высшим чинам о том, кто, куда и зачем по саванне идёт, бежит, ползёт или пробирается, чтобы потом дожирать за генералами и маршалами объедки и остатки.

– Но если льва кормить – он же не будет убивать? – гнул своё Гольф. – Или инстинкт убивать лежит в живом существе изначально? Если есть еда и питьё, то зачем убивать? – с надеждой спросил, но получил от Коки едкий ответ:

– Это ты у Гитлера спроси, чего он полмира загубил? У него небось еды-питья было вдоволь?! Впрочем, настоящий киллер людей без дела никогда не убивает! А твой лев, известно, – самое ленивое существо на планете! Единственный во всей фауне, кто не охотится, а способен только отнимать еду у самок. Он альфонс, сутенёр, содержанец, жиголо…

– Но когда надо, он обнажает клыки и защищает прайд, – возразил Гольф, с чем Кока был согласен.

Да он вообще сегодня в согласии со всем сущим! Исправительные работы! Три года! Детский сад! Радостные струи вливались в него, он ощущал свою силу, как тот главный альфа-лев, у коего грива черна от тестостерона.

Угостив Гольфа печеньем, Кока сказал ему, чтобы тот не забывал: всякий мужчина по природе – охотник-добытчик, а охотиться можно на всё: на чины, власть, деньги, баб, наркоту, еду и питьё, квартиры, дома и всё другое. Можно быть научным стервятником – добывать и присваивать чужие мысли и идеи. Милицейский добытчик охотится на всё, что шевелится и имеет бабки. Художники воруют друг у друга свет, цвет, краски, навыки. Продавцы охотятся на покупателей, а те – на товары. Писатели и поэты сетями ловят слова и сюжеты, придают им вид и смысл, ведь книга есть разговор с умными людьми, а место встречи – голова читателя…

Как-то мартовским днём они сидели за чифирём.

Уже поиграли в города. Не позволяя зэкам скучать, Кока, как обычно, подкинул им тему: откуда взялись глаза? Все живые существа видят этот мир по-разному, ведь у всех разное строение этого органа, от глазных пятен у медузы до телескопной зоркости орлов, от перископов хамелеона до чёрно-белого мира собак. У игуаны, например, есть в черепе, сверху, третий недоразвитый глаз, он различает только свет и тьму, но этого достаточно, чтобы успеть сбежать, когда сверху накрывает тень хищника. А вот сова почему-то обделена глазными яблоками, из-за чего ей, бедной, приходится постоянно крутить богатой башкой, зато крутить может чуть ли не на триста шестьдесят градусов.

– И вообще, человек появился на свете благодаря орламягнятникам! – подал Кока новый тезис, поясняя, что в давние времена хищные птицы – орлы, беркуты, соколы – терроризировали обезьян, живших на деревьях, обезьянам приходилось часто прыгать с ветки на ветку, спасаясь от хищников, и чтобы оценивать расстояние, у них развилось бинокулярное зрение, глаза съехались вперёд на мордочках, но спины оставались незащищёнными, и мартышки стали сходить с деревьев, сбиваться в стаи, чтобы вовремя оповещать друг дружку об опасности, а там уже и до совместного труда и охоты недалеко.

– Я видел таких огромных орлов в Марокко! Страшные звери! Живут в скалах, на огромной высоте. Сидят целый день нахохлившись, о чём-то думают… Птенцов по два года от себя не отпускают!

– Где это – Марокко?

– Около Израиля?

– Под Сирией!

Никто, кроме Гольфа, не знал, где страна Марокко, пришлось рассказывать о поездке туда с одной барышней на две медовые недели. Это древняя страна. В восьмом веке у них в городе Фесе был первый в мире университет с ректором-женщиной! В Марракеше – мечети, медресе, жизнь бьёт ключом, но есть и трущобы, в которых нет улиц. Арабы перебрались через Гибралтар, научили дикие иберийские племена кухне, танцам, музыке. Вместо спасибо испанцы выгнали их, а хитрые французы завоевали Марокко и правили там пару веков, поэтому сейчас все знают французский, и любой мусорщик с тележкой верблюжьего дерьма шамкает беззубым ртом, уступая тебе дорогу: “Силь ву пле, месье!..”

Тихая, мирная, не в пример другим, арабская страна, королевство, граничит с Алжиром с запада и с Мавританией – с юга. Кто про неё слышал или видел по ТВ?.. А почему мирная?.. А потому, что все под кайфом – ни бунтовать, ни хорохориться, ни дома взрывать никому не хочется, даже бородатых моджахедов мало: французы научили берберов бриться, а за подозрительными бородачами в чалмах охотится гвардия короля. Гид рассказывал, что в трущобах Мараккеша как-то выловили обкуренного в дупель англичанина, который две недели плутал там, ночевал где попало, а после ареста шумел в полиции, почему его задержали, ведь он был в раю, это были самые лучшие дни в его жизни.

В горах Атласа растёт главная шмаль. А центр – город Кетама, это гнездо, точка сбора. Кстати, и модный зимний лыжный курорт! Там, в горах, на законы короля всем плевать, все живут за счёт гашиша.

– А хороша хоч шмаль? Краще нашои? – завистливо спросил Рудь.

Ничего, курить можно, но самый лучший первяк марроканцы оставляют себе на курево, его не купить просто так. Когда Кокину группу повезли на экскурсию в синий город Шифшаун (где все дома выкрашены синей и голубой краской), то выяснилось, что в этих сине-голубых прикольных домах живут не только арабы-аборигены, но и приезжие хиппи со всей Европы: там тепло, хорошо, уютно, круглый год плюс двадцать пять, а средняя зарплата аборигенов – сто долларов, поэтому хиппи за малые деньги может дёшево жить там и курить сколько хочет.

А в древнем городе Мекнесе видели дворец чокнутого султана, где фасад изукрашен изображениями конопли. Вообще, этот султан, Мулай Исмаил Самин Рашид, видимо, сошёл с ума в прямом смысле: побывав во Франции и увидев Версаль, он приказал построить у себя, в сердце ислама, в пустыне, в Мекнесе, дворец – копию Версаля, что и было рьяно исполняемо до его смерти, а потом заброшено. Рядом с недостроенным Версалем – поселение, где жили полтысячи султанских жён с детьми, числом до семисот…

– На хрен кому надо полтысячи жён и семьсот детей? Тут с одной не справиться! – искренне удивился Тёща.

– Тёщ тоже небось где-нибудь недалеко держал в загоне!

– На то и султан, храни его Аллах.

– А чего спр-равляться, бана? Кого эвнух без яйцы пр-риведёт – ту и жар-р-рь, эли! – предположил Гагик, но Гольф поправил его:

– Лиубими жёна приведьот!

– Салу даси бабки – вин тоби теж жинку приведе, такой наволоч! – засмеялся Рудь, а Гагик воскликнул:

– Фуй, мама-джан, кого Салу пр-риведёт? Уличный шкур-р-р, гр-рязнулю, эли! Кто в тюр-рму будет идти тр-рахаться?

– А ты откуда про шмаль в Марокко знаешь, если там её не видно? – спросил Трюфель. – Гид рассказывал?

– Нет, там об этом молчат, запрещено говорить, если узнают – палками накажут. Это знакомый дилер, голландец Бен, рассказывал, он часто туда ездит за товаром…

Стук кормушки прервал рассказ Коки – обед.

Пока толклись у кормушки с мисками, беззлобно переругиваясь, Кока, забравшись на нары, вспоминал этого дилера Бена, у которого был свой кофешоп на площади Дам в Амстердаме, и Кока, наезжая, всегда покупал у него хороший товар по стабильной цене. Как-то раз Бен сказал, что у него на этот раз качество не очень (его поставщика поймали, пока не нашёл нового), на что Кока, закалённый в тбилисских войнах за кайф, ответил, что они с Беном давно знакомы, можно сказать, партнёры, и если у одного партнёра случается промашка, то второй готов разделить с ним проблему и расходы, поэтому он, Кока, купит то, что есть, – “ты же должен оправдать затраты?”. Это очень понравилось Бену и скрепило их дружбу. Бен, лет сорока пяти, широкоплеч и высок, сам ничего не курил и не пил, жил с украинкой Олесей, работал в своём кофешопе с часу дня до шести вечера. И за это время ручей приходящих за дурью не иссякал: люди стояли в очереди, чтобы сдать свои гульдены, марки, фунты и франки и получить заветный пакетик с пахучей травой. “Работа не бей лежачего! – думал Кока. – Сиди себе, нарезай под музыку ровные пластиночки, отвешивай траву, клади в целлофан и меняй на деньги, а деньги неси в банк. Так цветёт умная Голландия!”

Бен сам на машине ездил в Марокко за товаром. На вопрос, не шмонают ли на пароме, Бен усмехнулся:

– Паромов в день несколько. На один загружается сто машин зараз. Как всё это шмонать, если дурь спрятана в тайнике? Притом на пароме так воняет бензином, железом, дымом, газами, гарью, что никакая собака не найдёт!

После обеда все улеглись отдыхать, только на верхних нарах переругивались Рудь и Тёща, хоть места много, Рудь ворчал:

– Ти, як хитрий жид, захопив весь простир! Посунься, не те викину вниз!

– Сам хитрый жид! Что тебе, места мало? Тут и слон ляжет! – отбивался Тёща.

– Нехай слон на тебе ляже, мабуть, приэмно тоби буде, – не успокаивался Рудь, копаясь и шурша, а Кока, прикрикнув на них, вспомнил своего дворового соседа-еврея, одногодку Аарона, который однажды в хинкальной признался Коке по пьяни, что с детства больше всего боялся и стыдился прослыть “жадным хитрым жидом”, поэтому всю жизнь старался быть щедрым, открытым, добрым и честным. А сейчас они переезжают в Израиль, и он не знает, как ему быть: надо ли оставаться прежним честным добряком или нужно срочно переобуваться и становиться хитрым, злым и жадным? – на что Кока посоветовал ему смотреть по ситуации, заочно трудно говорить, сам увидишь, какова жизнь в боголюбивом Израиле. Не пройдёт доброта – снижай обороты, включай другие рычаги! К грузинским евреям прибейся, их там большая община, все врачи и адвокаты, они тебя в обиду не дадут, научат, как себя вести и ставить, недаром бабушка доверяет только еврейским врачам: “Они одни имеют истинное сострадание к людям, потому что сами много страдали!”…

А наверху Тёща продолжал заливать про слонов:

– В старые времена в Америке в штате Теннесси слониха Мэри в цирке задавила насмерть четырёх детей, сев на них разом, – они стояли в группке. И слониху без суда и следствия, судом Линча, казнили. Как? А через повешение! Это надо же умудриться – слона вешать? Какая же виселица его выдержит?

Рудь сонно отвечал:

– На пидйомному крани, напевно, як зараз в Ирани вишають.

В таких разговорах и развлечениях дни шли незаметно. Зэки находили себе занятия, а Тёща и Трюфель даже сетовали, что нельзя, как в загранице, в тюрьме учиться или делать что-нибудь полезное, но Кока ободрял их:

– Потерпите. В зонах можно и учиться, и дело найти по душе…

А на колкие реплики Рудя “А ти звидки знаэшь? Ти ж, кажуть, не сидив в зонах?” Кока таинственно улыбался, проникновенно смотрел хохлу в переносицу и веско отвечал:

– Знаю, раз говорю… Могу обосновать. – И этого было достаточно, чтобы больше вопросов не возбухало.

Очень хорошо! Пусть думают, что он, их руль Рауль, – бывалый и сидевший зэк, но скрывает это. Так солида, веса и уважения больше, а слова – увесистее и весомее!

37. Фемид слепоглухонем

Утром Коку разбудила грызня с верхних нар – опять поцапались Хаба с Гагиком. Чеченец, как обычно, ругает русских, обзывая их рабами, которые и других хотят обратить в рабство, а Гагик каркает в ответ:

– Без р-р-русскими пр-ропадёмся, эли! Тур-рция Ар-р-рмении сожр-рёт стопр-ро!

– Ну и пусть сожрёт, клянусь сердцем аллаха! Вы у Турции вместе с русскими захватчиками много земли забрали! Это их земля, турецкая!

– Мы забр-р-рались? Это они забр-рались у нам Ар-рар-рату! Нам гор-ре, ахпер-р! – горячился Гагик. Хаба смеялся, а Али-Наждак подтверждал: да, турецкую землю надо отдавать хозяевам, и Карабах тоже не ваш! – отчего Гагик взвился: – Кар-рабаха, бана, всегда был наш, ар-р-рмянскому! Так и будет и завтр-ра, и потома, и навсегдай!

– Мкртычевич, не бери на бас, не то, клянусь Аллахом милостивым, отбуцкаю тебя от души! – грозил Хаба.

Подал голос Тёща:

– Зарекалась ворона дерьмо не клевать…

И Рудь пробурчал:

– Щоб ви лопнули з вашим Карабахом!

– Эй, пацаны, кончай этот нешутейный базар! Такой гнилой блудняк до добра не доведёт! Политика не наше дело, забыли, что воры говорят? – прикрикнул Кока, на что Тёща ругнулся:

– Да ладно!.. Чем туже закручивать гайки, тем быстрее сорвётся резьба, мать её!.. – Но спорщики поутихли.

“Опять эти разговоры!.. Что-то часто стали в последнее время возникать… Надо пресечь, чтобы до стычек не доходило… Надо отдельно с мусульманами и с Гагиком поговорить!..” – думал Кока, против воли вспоминая споры бабушки и дяди Родиона, когда бабушка, как и Хаба, говорила, что русские привыкли исступлённо поклоняться своим царям и вождям, превращать их в идолов, оттого и угодили прямиком в тридцатилетнее адское рабство к рябому Джуге, а потом обожествляли всех генсеков по очереди. И заключала: и впредь будет так же – очевидно, такова природа этих людей: вслух поклоняться своим тиранам, а втайне завидовать Западу, как задворки и деревня завидуют городам и дворцам. На это дядя Родион отвечал, что в Грузии – другая беда и особенность: всё время кого-то свергать, менять, сажать нового, выбирать, опять низлагать.

– Это от наивности и мечтательности – авось при новом будет лучше, – объясняла бабушка. – Мы вообще мечтатели, поэтому и поэзия наша сильна, и музыка прелестна. Сам наш климат располагает к искусству, ведь в колыбели нашей цивилизации, в Греции и Италии, – такое же синее небо и ласковое солнце, как у нас. Если бы нас без конца не тревожили мусульмане и прочие напасти, у нас был бы Эдем, где всем бы хорошо жилось, елось и пилось. Уже бывали такие времена – при Багратионах, Давиде и Тамар, когда Грузия собирала под свои крыла народы, шедшие к нам, где тепло, сытно и безопасно. К сожалению, добро победить зло не может. Зло можно победить только силой воли, духа и кулака. Недаром покойный Мераб Костава[210] говорил, что есть войны тридцатилетние, есть столетние, а есть одна вечная и постоянная война – это история Грузии. И это, к сожалению, правда. Почитай-ка на досуге “Картлис цховреба”[211], “Житие Картли”, есть хороший перевод. Многим, ох, многим проходимцам хотелось откусить от нашего края и рая, и у многих, к сожалению, это получалось – правда, на время, потом захватчики изгонялись. И не забывай, что наш род Гамрекели ведёт своё начало от того доблестного воина, “кто всех изгнал”!

Вдруг щёлкнула кормушка. Опять чей-то объебон? Что-то зачастили!

В кормушке появилась круглая харя дежурного вертухая Сала.

– Гамри… Гарме… С вещами на выход!

– Куда ещё? Рано! Никого нет!

– На кудыкину гору, козлов пасти! На суд, балда! Давай, шевелись! Воронок ждёт! Скарб бери!

Кока вскочил. На суд?.. Сейчас?.. Уже?.. Сразу?.. Как?..

Торопливо стал что-то собирать, но бросил, только проверил в пистончике деньги, сунул в пакет зубную щётку с пастой, Библию, свой объебон. Всё остальное не важно.

– Вещю бер-ри, эли! Плохой пр-римет – вещю оставлять! Вер-р-рнёшься, бана!

– Ну и что? Лучше отсюда на зону идти, чем с карантина. Берите мою харахуру, – сказал Гагику и Али-Наждаку (те понуро стояли рядом), а Хабу назначил смотрящим, хоть тот и цокал языком, отнекиваясь.

Что делать с малявами?

– Гагик, сожги их, если нетрудно…

– Будет делаю, лишь бы тебю, бр-рат-джан, была хор-р-рошо на суд!

Зэки стали прощаться.

– Ни пуха ни пера!

– Удачи, Кока!

– Храни тебя Аллах!

– Мазила, не промажь!

– Если откинешься – покричи с горки!

– Viel Glück, lieber Koka![212]

Даже придурок тихо пробормотал:

– Благодарю. – И на глазах его блеснули слёзы.

Кока нацепил нитяной браслет, подарок Гольфа, и не оглядываясь вышел в коридор. Двинулся за Салом, спрашивая, где будет суд.

– В городе. Городской.

Внизу Око отворил дверь в приёмную. Там ждали солдаты. Кока протянул им руки, но они посмеялись.

– Неопасных не куём!

А другой заглянул ему в пакет:

– Чего у тебя тут? Зубная щётка, паста… Запрещённое есть?.. Запрещённого нет!.. Это что за книженция? Библия? Во как! Не положено!

– Да хер с ней, хули тебе, пусть тащит, если не лень, только проверь, между страниц ксив и маляв нет? – сказал первый, бегло обыскивая Кокины карманы и не заглядывая в пистончик.

Кока спросил:

– Моего подельника не видели? Грузин, видный такой, высокий, Нукри зовут.

– Все вы видные. Не знаем. Одну партию уже свезли.

В воронке трое. Двое бомжеватого вида работяг в кепках, люмпениад, как выражается хан Тархан. Интеллигент в потрёпанном костюме с бородкой бланже, похожий на дореволюционного учителя, с опаской косил глазом на работяг. Все молчали. Кока тоже, только громко спросил в сторону “конверта”: “Ака хар, бичо?”[213] – но не получил ответа.

Он был сосредоточен, но свободно-раскован: больше трёх не дадут, а к трём он готов! Быстрей бы осудили, срок пошёл! Тюрьму день за полтора засчитывают! А там и условно-досрочное, УДО, прекрасное УДО!.. И он стал вспоминать хорошие слова с этими волшебными звуками: “УДОвлетворение. УДОвольствие. УДОбство. УДОбоварение… УДОбрение… УДОй…”

Работяги уныло тряслись, сидя кое-как боком на узкой скамейке и обсуждая, сколько им могут влепить на суде.

– Меньше пятерика не жди!

– Как пить дать… Кирдых под дых!.. И чего делать?..

– Сидеть – чего ещё? Умел доски тырить – умей теперь сидеть!

– Ты-то кто? Морду Кирюхе по пьянке расквасил, да ещё пером ткнул! А тырил я поневоле. А кто не тырит?

– Им можно, на то они и власть! Прикинь хер к носу: кто ты и кто министр? Усёк, дурында?

Учитель с опаской, вжавшись в железную стенку воронка и суетливо перекладывая в руках пакет с брякающим скарбом, исподволь наблюдал за ними, но после злобного окрика работяги:

– А ты, дуроёб, чего зенки растопырил? Счас как врежу! – спешно отвернулся к стенке и судорожно, с глубоким вздохом, затих.

В этих пустых делах прошла недолгая дорога.

Остановка. Переклички солдат. Лай собак. Приказы офицера:

– Из “конверта” последним веди, опасный рецидивник!

Грохнули двери.

– Выходи по одному! Руки за спину!

Воронок стоял во дворе суда.

Вывели. Люмпенов в кепках и учителя с бланже солдаты втолкнули в боковую дверь, а Коку прогнали по пустым коридорам до комнаты, где сидел на стуле Нукри. Они обнялись.

– Что-нибудь известно?

– Ничего. Но три года как-нибудь отсидим…

– Ясное дело! Пошли они в сфинктер сфинкса!

– Свину – село Свиново, козлу – село Козлиново… амати деда…[214]– презрительно выругался Нукри.

– На горе стоит верблюд, четверо его дерут, – начал Кока их дворовой гимн, а Нукри подхватил:

– Двое в дупу, двое в рот – добывают кислород!

Солдаты из охраны прыснули и попросили ещё раз напеть эту весёлую песенку, что они и исполнили, пряча за шутками и смехом волнение: конечно, трояк не червонец, но всё равно: кому охота идти за колючку хотя бы на день?

Солдаты из охраны им не мешали, оживлённо болтали о чём-то своём, и Кока с Нукри могли говорить свободно. Но напряжение брало верх, после нескольких фраз они замолкали – всё-таки судьба решается, хоть и готовы ко всему.

Хотелось курить. Солдаты не разрешали, но, получив пятидолларовую, принесли сигареты и пепельницу, прикрыли дверь.

Закурили.

– А это… – Кока не успел сказать, в комнату вбежал крепенький толстячок в бежевой тройке и коричневом переливчатом галстуке.

– Здравствуйте, мальчики! Я брат тёти Софико, ваш адвокат, дядя Ражден! – сказал он на не совсем правильном грузинском, потом перешёл на русский. – Вы меня наверняка не помните, я давно уехал, ещё молодым, вас тогда и на свете ещё не было… В общем, дело выглядит неплохо. Есть хорошие шансы. На вопросы отвечайте так, как в показаниях писали. Ты, – он ткнул в Коку пальцем, – спал и ничего не знаешь, никакую сумку видеть не видел. А ты, Нукри, первый раз покурил, опьянел и вынужден был купить то, что тебе угрозами – угрозами! – навязали в саду хулиганы. Нож показали и сказали: если не купишь – убьём, зарежем! Ты испугался – и купил. Ясно?

– Ясно. А таблетки? – озабоченно спросил Нукри.

– А деньги? – напомнил Кока. – Четыре с половиной тысячи баксов?

– В деле никаких упоминаний о деньгах и таблетках нет. Видно, менты распорядились ими по-своему… Сами, суки, всё сожрали, не подавились! А бабки слямзили! Только виселица их исправит! Убожество на убожестве и убожеством погоняет! Впрочем, нет бабок и таблеток – ну и отлично, баба с возу, кобыле легче. А кобыла – это я, который должен вытащить вас из этого дерьма. Ну, давайте, держитесь, через пару минут цирк начинает свою программу! Сейчас мы им покажем! – И убежал из комнаты.

Едва успели выкурить ещё по сигарете, как началось движение: солдаты привели их по коридорам в небольшой зальчик. Жарко натоплено. Сидят три человека: отец Нукри, дядя Нестор, мать Этери и за отдельным столиком – толстячок-адвокат Ражден (ослабив узел галстука, он перекидывался с дядей Нестором какими-то тайными знаками).

Их завели за барьер, вроде ложи в опере. Барьер заперли, хотя перепрыгнуть через него смог бы даже карлик. Два солдата остались стоять по сторонам.

Сели на скамью, помахали родителям. Те без слов ответили тем же. Отец Нукри, лощёный и холёный, в дорогом костюме, нетерпеливо похлопывал по колену свёрнутой газетой. Мама Этери рассеянно смотрела по сторонам.

– Какая-то домашняя ситуация, не находишь? – сказал Нукри, приближая к Кокиному уху чисто выбритое душистое лицо.

Потом в зальчике появился прокурор. Форменный китель не сходился на его пузе. Галстук распущен, из открытого ворота вываливается второй подбородок. Видно тоже, как и адвокат Ражден, пожрать не дурак.

Когда и судья оказалась полной бабищей в фиолетовом платье с брошью-блюдцем и замысловатой причёской крашеных волос, Нукри пробормотал:

– Три толстяка, прямо как в сказке! Чего они тут все такие жирные? А судья – копия нашей Дареджан, не находишь?

– Да, такая же толстуха… – согласился Кока, провожая взглядом секретаршу, мышевидную девушку, худую и узкогубую, неслышными шагами пришедшую и севшую рядом с судьёй. – А прокурор на нашего хинкальщика Баграта с Вельяминовской похож! Такие же щёки развесистые! И зоб трёхслойный!..

Судья взяла слово. Суть сводилась к тому, что следствие провело тщательное расследование, детали дела хорошо известны сторонам, поэтому нет смысла повторять их сейчас, надо только коротко отметить, что обвиняемые приехали из Тбилиси в Пятигорск, где в неустановленном месте в неустановленное время у неустановленных лиц купили 486 грамма гашиша, после чего были задержаны сотрудниками правоохранительных органов.

– С этим всё ясно?

– Абсолютно, – ответил прокурор и показал карандашом в сторону окна, сказав при этом, что по телевизору говорили, ожидается дождь с грозой, так что не будем задерживаться на малозначащих деталях.

Адвокат и судья согласно кивнули, но прокурор не успокоился и заявил, что путём следственных экспериментов установлено, что в действиях обвиняемых не обнаружено цели продажи, перепродажи, распространения или иных противоправных деяний, однако большое количество купленного наркотика не даёт возможности просить у высокого суда меньше чем три года колонии общего режима для каждого.

– Вот сука, не мог меньше сказать?! – сквозь зубы пробурчал Нукри.

– Что с них возьмёшь? Слепой Фемид, как говорит один зэк, – отозвался Кока. – На одном глазу катаракта, на другом – бельмо…

– Ага. И косой… Глаза всегда смотрят в сторону бабла, – ухмыльнулся Нукри.

– Слепоглухонемой Фемид!.. А судья – мордожопая жопоморда!

– Браво, маэстро! – одобрил Нукри (он тоже знал русский блестяще, как все сололакцы).

Стал говорить адвокат. Он указал на то, что один обвиняемый, Николоз Гамрекели, вообще не причастен к делу, он спал и к сумке с наркотиками касательства не имеет. А другого обвиняемого, Нукри Гогоберидзе, наши уличные пятигорские хулиганы обкурили и силой, под угрозой ножа, заставили купить, что он и сделал, находясь в опьянённом состоянии и под психологическим давлением, ибо гашиш он курил первый раз в жизни…

– Хотите сказать, Нукри Гогоберидзе недееспособен? Может, послать его на психическую экспертизу? – Судья вдруг покосилась на Нукри кобыльим глазом, теребя брошку на необъятной груди, а Коке подумалось, что бегемотиха наверняка дома часто готовит пироги, пирожки и пельмени.

Адвокат испугался:

– Нет, боже упаси! Какая экспертиза? Зачем? Он абсолютно здоров! Просто в момент покупки находился не в себе. Да и можно понять. Первый раз в жизни человек покурил это вещество, о чём в деле имеется справка! – Он потряс какой-то бумажкой (хотя какой справкой можно это засвидетельствовать – непонятно).

Судья зыркнула, приказав:

– Приобщить к делу! – Что мышеобразная секретарша и сделала – неслышными шагами забрала у адвоката эту филькину грамоту и аккуратно вложила в папку.

В зальчике крепко натоплено. Прокурор утирает лоб платком, наверняка мечтая о холодном нарзане. Мать Этери скинула жакет, осталась в чёрном платье. Дядя Нестор небрежно накинул пиджак на плечи. И судье явно жарко – под мышками расплылись тёмные пятна пота.

Она задала дежурные вопросы: имя, фамилия, год рождения. Спросила у прокурора, есть ли у него вопросы к обвиняемым, есть ли свидетели, которых надо опросить. Прокурор ответил, что свидетелей нет, как и вопросов:

– Всё ясно как божий день.

– Если всем всё ясно, суд удаляется на совещание! – сказала сама себе судья и уковыляла, переваливаясь, как чудовищная утка, и оставляя за собой шлейф смеси пота и едких духов.

– Ну и жофрень!.. И усики такие же густые, как у Дареджан!.. – проводил её взглядом Нукри.

Точно. Та бегемотиха, доктор Дареджан, работала в республиканской больнице вместе с Нукри, заведовала лабораторией. Дама необъятных размеров, с чёрными густыми усиками и бакенбардами, как у молодого Пушкина. С Кокой она познакомилась через Нукри. Они иногда заходили к ней выпить чаю или, заперев дверь и открыв окно, украдкой выкурить мастырку, а то и жахнуть спирта с вареньем. И вот в задушевных разговорах выяснилось, что у Дареджан в секретном железном шкафу “А” есть трёхлитровая бутыль с уксусным ангидридом, необходимая вещь, чтобы получить из опия героин. Разными уловками Кока долго выманивал у Дареджан эту бутыль – и наконец выменял на коробку порнослайдов и пару порнокассет, тогда это всё было внове. Выменял на свою беду: Дареджан решила, что Кока хочет произвести с ней те же действия, что происходили на порнокассетах. Бегемотиха начала с ним кокетничать, возбуждённо и шумно вздыхать, призывно смотреть, приглашать домой на кофе с коньяком. Кока, ведомый мыслью, что в лабораторном шкафу “А” наверняка может быть ещё много интересного, отправился к ней в гости – и был встречен ею, полуодетой, в чёрном пеньюаре с узорами. Уже в передней она начала тыкаться в него то мощным бедром, то арбузной грудью, тяжело и кисло дышать. И бедный Кока, сразу поняв, что его ждёт жуткое изнасилование, выпив рюмку и съев кусочек торта, под предлогом туалета тихо прокрался в прихожую, неслышно открыл замок – и дёрнул что было сил и духу. И больше к Дареджан в лабораторию носа не показывал. Да и зачем? Трёхлитровой бутыли хватило для всего Сололаки года на два…

Попросили охрану вывести покурить, но получили в ответ:

– Обойдётесь! Не время!

– Всё время не время, – недовольно заворчал Кока. – Только три года нам втюхивать есть время!

Мама Этери подошла к барьеру, охрана её не подпустила, но бутылку с водой передала. Отец Нукри отправился курить. А Кока думал, скорее бы этот цирк кончился и отвезли в тюрьму!.. К ужину не успеть, но чай с печеньем, хлеб с колбасой всегда найдутся!..

Наконец в дверь боком протиснулась судья. Нукри, следя за ней весёлыми глазами, язвительно шепнул в никуда:

– А где мантия? Прибамбасы с кисточкой на башке?

Кока отозвался:

– Жарко, куда там ещё мантию?! Наоборот, пусть разденется, будет стриптиз-сюрприз!

И они, загипнотизированные этим мимолётным видением, прыснули, как мальчишки в женском туалете.

Следом за судьёй в дверь пролез прокурор. За ним, вытянув вперёд мордочку, прошуршала неслышная секретарша.

Судья с трудом всунула тело в кресло, бегло взглянула на обвиняемых и, поправив блюдце-брошь, важно заявила:

– Как на предварительном следствии, так и в судебном заседании подсудимые полностью признали свою вину и активно сотрудничали со следствием. Ребятки, хотите сказать последнее слово?.. А то дождь уже метёт не по-детскому… – вдруг перешла она на домашний тон.

– Нет, ваша честь, – быстро ответил за всех адвокат. – И так всё ясно. Они признают вину, очень сожалеют о случившемся и приносят извинения всем, кто чувствует себя обиженным…

– Что, есть такие? – удивилась судья.

– А весь народ обижен! Как же? Народ пьёт, а они курят, разве не обидно?! – нашёлся адвокат.

Судья поправила причёску.

– Для оглашения приговора прошу всех встать! – Сама же, оставшись сидеть, начала нудно и неясно бормотать по бумажке суть дела, коя известна, ясна и понятна.

Во время чтения прокурор пару раз состраивал недовольную рожу, но молчал, оттягивая пошире ворот рубахи.

Судья, наконец, доползла до слов: “Приговорить граждан Николоза Гамрекели и Нукри Гогоберидзе к трём годам…” – а дальнейшего вдруг стало не разобрать из-за грохота со двора закрываемых дверец автозака и заливистого лая собак.

Однако отец Нукри расслышал, поднял кулак, громко повторил:

– Пиробити! Пиробиты![215] Условка!

Судья подтвердила:

– Да, три года условно! С двумя годами испытательного срока! Если за это время обвиняемые совершат какое-либо правонарушение, то к их сроку приплюсуются эти три года! – строго добавила, но тут же смягчилась. – Суд постановляет освободить обвиняемых из-под стражи прямо в зале суда!

– Что? – не поняли обвиняемые. – Куда? Что? Как?

– Три года условно! Свободны! – крикнул дядя Нестор, а мама Этери украдкой заплакала.

Смысл этих слов начал доходить до Коки, только когда убрались солдаты.

Утащилась, переваливаясь, будто по кочкам в лесу, судья-бегемотиха в облаке парфюмерного пота. Ускользнула, прошелестев тапочками, мышка-секретарша. Отвалил прокурор, зыркнув на них злым оком и кивнув адвокату:

– До встречи, коллега! Надеюсь, будете завтра на дне рождения у Савелия Абрамовича? Увидимся! Говорят, сам Викентий Булатович пожалует.

А Нукри лукаво бросил всем вслед:

– Спасибо за гостеприимство, господа! Приятно было познакомиться! – На что прокурор на ходу, не оборачиваясь, хрюкнул что-то неразборчивое и поспешил пролезть в дверь вслед за своей габаритной коллегой.

Адвокат Ражден торопливо пожал им руки:

– Мальчики, поздравляю! Это куда лучше, чем можно было ожидать! Мы их дожали! Они, скрипя зубами и скрепя сердце, сделали всё как надо, хоть судьиха и сопротивлялась немного! Советский суд – самый гуманный в мире, а российский – ещё гуманнее! Ну, бегите к папе-маме! – А сам откатился к отцу Нукри, пошептаться.

Переход из одного состояния в другое произошёл так же внезапно, как при аресте. Кока неуверенно, словно зверь из клетки, выбрался из-за загородки, машинально ища глазами конвой. Но его нет!..

Протолкнулся сквозь ряд пустых стульев к матери – она сидела, опустив бессильно руки.

– Ты рада? – обнял он её, вдыхая родной запах свободной жизни.

– А ты как думаешь, дурачок?..

– Как всё это… случилось?..

Мать усмехнулась сквозь слёзы:

– Случилось?! Само собой ничего не случается!.. Нестор Константинович вёл все переговоры. Но об этом потом. Вы, верно, голодны? Нестор заказал столик в ресторане нашей гостиницы. И номера для вас, хоть я и отговаривала его это делать заранее, чтоб не сглазить. Нет, не сглазил, как видишь!

Кока сидел рядом с матерью, мало понимая, что случилось. Случилось как-то буднично, по-домашнему, но он чувствовал, что голова его волшебным образом вдруг очистилась от всего, что не было безмерной радостью, и даже шум в ушах, казалось, исчез – его смыла волна щенячьего, чистого, незамутнённого счастья, рвущегося наружу.

Дядя Нестор, поговорив с адвокатом, приобнял Коку и Нукри за плечи:

– Ну, гангстеры, воры, планакеши, рэкетиры, серийные маньяки и курильщики! Сперва в гостиницу, душ, чистая одежда. Побыстрее скинуть с себя эту гадость! Потом – ужин с шампанским!

“Душ, ужин, шампаниола, как прикажете… Всё что хотите… Всё хорошо…” – ошалело думал Кока в такси, когда они ехали, слушая по радио, что в Челябинске забросали яйцами певицу Клару, которая вылезла на сцену пьяной, никак не попадала под фонограмму, а напоследок показала залу голую заднюю часть.

Мир возвращался в виде красок, запахов, голосов, улиц, деревьев, домов, машин. И всё человеческое казалось таким милым, своим, родным, вдруг обретённым, как бесценный дар!

“Кто же, как не Господь, творит такие чудеса?” – думал Кока умильно, слушая радио и задним умом понимая, что тут, если исключить Бога, без помощи адвоката, и дяди Нестора и, главное, зелёных бумажек не обошлось, что дядя Нестор и подтверждал шутками:

– А ещё говорят, что взятки давать плохо! Где бы вы сейчас были, если не взятки?! – И шутка была правдой!

Они ехали в такси общей гурьбой, как ровесники, сверстники, одногодки, друзья. Смеялись, болтали о всякой ерунде, и всё это было необыкновенно и захватывающе ново после тюремного мрака.

– Ну что, дураки, будете ещё план курить? – спрашивал с переднего сиденья дядя Нестор, и они хором отвечали:

– Нет, никогда! Будь он проклят, этот план!

– Неплохо бы с алкоголем тоже завязать, – ввернула Этери, с чем все были согласны, а дядя Нестор поведал: когда наши войска взяли Берлин, то в одном из музеев солдаты наткнулись на заспиртованных эмбрионов, уродцев, части тел, срезы органов.

– Экспонаты выбросили в мусор, а спирт выпили!

– И не подавились? – ужаснулся Кока, а молчавший до этого седовласый шофёр обстоятельно объяснил:

– А чего кочевряжиться? Нашим людям всё нипочём! Антифриз пьют, одеколоны хлещут, сапожную мазь на хлеб мажут, – что им сделается от спирта из-под зародышей? Спирт же всё чистит!

Потом были душ и чистая одежда – родители заранее купили им всё новое, от ботинок до курток. А старую тюремную одежду сложили в мешок и отдали горничной, присовокупив десять долларов и просьбу эту одежду сжечь, на что горничная бормотнула, залезая в мешок любопытным взглядом:

– Ага, сделаю, как же…

Ресторан. Сверкание света, стекла, красок. Человеческие ножи и вилки. Тарелки, а не миски. Бокалы, а не алюминиевые липкие кружки. Еда, а не баланда с рыбьими глазами: оливье, заливная осетрина, буженина, соленья, грибные жюльены, жаркое в горшочках. Вино. И бутылка шампанского. После хлеба, колбасы, каши и лука есть нормальную пищу было отдельным обретением и удовольствием! Сколько в ней оказалось нюансов и оттенков!..

Человеческая жизнь открывалась перед Кокой разными гранями. И всё самое обычное и простое оказывалось важным, ценным, драгоценным.

Болтовня, шутки, сбивчивые рассказы. И шутливый тост дяди Нестора за здоровье Коррупции Ивановны, дамы приятной во всех отношениях:

– Подмазал – поехал! Нет – сиди, лапу соси, жди у моря погоды! – И он, смеясь, вспомнил Булгакова: – Если при социализме москвичей испортил квартирный вопрос, то при нынешнем бардаке их слабые души будут окончательно добиты погоней за денежными знаками!

А вокруг – разноцветье, что особо веселило глаза после серо-тёмной снулой тюремной краски. И всюду эти роскошные создания, живые цветы – женщины, на которых Кока впервые за эти месяцы взглядывал внимательным глазом, теша себя тем, что этот сегмент жизни опять доступен. Дядя Нестор, поймав его взгляды, улыбнулся:

– Что, выбираешь, на чью бы сексуальную свободу посягнуть? Это так, кажется, по кодексу называется? Успеешь!

Он много шутил и провозглашал заковыристые тосты, например, “за умную воду”:

– Когда вода приходит, рыбы жрут тонущих муравьёв, а когда вода уходит, то муравьи жрут задыхающихся на мели рыб! Вода знает, когда ей приходить и уходить, так и человек должен предугадывать приливы и отливы своей судьбы!

Кока с Нукри выпили достаточно. Усталость и напряжение дали о себе знать. Их шатало и клонило ко сну. Коку от обилия еды подташнивало. Стресс этого волшебного дня давал о себе знать, поэтому они с Нукри извинились, ушли в свои номера и улеглись в постели, радуясь хрустящим простыням и мягким одеялам.

Засыпая, Кока то ли слышал, то ли сам напевал что-то сумбурное: “Слепой Фемид, у меня яйцо болит… Наш ковёр – цветущие поляны, а на них – котлеты-великаны!.. Вот оно как повернулось!.. Даже в мыслях не было!.. Условно!.. Словно!.. По улицам ходила большая Чикатила!.. Она, она беременна была… Господи, благодарю – мордой волочишь меня по грязи, но не даёшь погибнуть, сгинуть!.. Учишь, но не убиваешь!.. Даёшь подняться с земли!.. Буяная хата, духовитый пацан… Мигом под телеграфный столб отшлифует… Взятка Ивановна… Господи, спаси тебя Бог!..”

А Нестор Константинович и мама Этери, оставшись в ресторане, пили коньяк с кофе и пирожными, вспоминали их замечательный двор, где все помогают друг другу, как и теперь: не будь тёти Софико и её брата – неизвестно, чем бы закончилось эта трагедия?..

38. Блудные дети

Наутро Кока с Нукри проснулись по зэковской привычке в шесть часов и, как вечером договорились, ускользнули из гостиницы, оставив записку: “Пошли прогуляться, скоро будем!” На такси поехали в магазин “24 часа”, не отпуская машины, закупили всё нужное и отвезли подгон в тюрьму. Око, сидевший на приёме передач, уставился на них зрячим глазом:

– Вы, звери, ёптель, как снаружи оказались?.. Сбежали, что ли?..

– Советский суд – самый гуманный! Вот тебе червонец! Отдай подгон в наши хаты, тут номера написаны! Да смотри, не перепутай!

– Бу сделано! Ну, вы, зверьё, даёте! – завистливо покачал Око плешивой, как у птиц-падальщиков, башкой, пряча десятидолларовую в нагрудный карман.

А они, отпустив такси и захватив бутылку коньяка, поднялись по тропинке на невысокую гору – с неё тюрьма видна как на ладони. Там стоит тот белоснежный заветный дом-дворец!.. На него Кока зачарованно пялился каждый день из базка, мечтая жить в нём вечно, среди принцев и принцесс, не зная бед и забот!..

Сели на землю. Приложились по большому глотку за свободу.

– Да, правильно говорят: кто не был лишён свободы – не знает её цены!

Молча смотрели на белые стены тюрьмы с мотками колючей проволоки по верхам, на базки под сеткой, солдат под вышками.

Выпив за родителей, в очередной раз спасших их, встали во весь рост, и Кока закричал:

– Братья! Сидельцы! Достойные бродяги! Путёвые пацаны! Свободы всем! Свободы! Хаба! Али! Гагик! Тёща! Гольф! Рудь! Придурок! Беспал! Расписной! Савва! Счастья! Свободы! Всем долгую жизнь в радости! Свободы!

И вдруг в окнах тюрьмы, через решётки, появились руки – словно птичьи крылья выросли из каменных стен! И руки молча махали в ответ!

– Наш выход на волю – для них большая надежда: значит, кто-то всё-таки выходит! – сказал Нукри. – Я лично не думал, что мы выйдем просто так.

– Я тоже.

При виде этого безмолвного прощального приветствия солдаты на вышках стали ругаться, один выстрелил в воздух. Руки постепенно исчезали. Но самые упорные ещё долго махали тряпками и полотенцами, а Кока лихорадочно пытался понять, где его камеры. Потом исчезли последние руки.

Допили бутылку. Начали вспоминать арест на автовокзале.

– А знаешь, как нас взяли? – спросил Кока.

Нукри не знал. Он вообще со следаком не говорил, на допросах молчал.

– Ты забыл поменять шифр, когда давал Рыбе ночной заход! Ведь надо каждый раз менять, а ты на это положил с прибором! Или вообще не знал!

– Даже и не думал про этот шифр. Сунул сумку обратно, дверца щёлкнула – и всё… – Нукри несколько секунд переваривал услышанное, обескураженно глядя в землю, потом пробормотал: – Я думал, это Рыба нас сдал… А это, выходит, я сам… – Он порывисто схватил Коку за руку: – Прости, братишка, вся параша из-за меня! Кашалот я проклятый!.. Дубиноид!.. Седой уже скоро, а ума нет как нет!

– Ладно, проехали… Чего сейчас кулаками махать?..

Ещё раз обнявши Коку и жарко попросив прощения, Нукри сказал, что пора ехать в гостиницу. Там отец должен встретиться с адвокатом Ражденом, передать ему последний взнос, надо и с Ражденом попрощаться, поблагодарить – он всё сделал правильно, сунул, кому надо, бабки, а там пошло по цепочке.

– Откуда деньги? Сколько за каждого?

Нукри пожал плечами:

– Не знаю. Отец не говорит. Но сказал, что все скинулись – и твой отец, и твой отчим-француз, и даже твоя бабушка зашла с козырного в общак…

Кока предположил:

– Наверное, книги какие-то старинные продала… Откуда у неё деньги?..

– Но мой отец денег от ваших не взял, сказал, что за такое дело брать деньги негоже, сам заплатил за всё…

– Вот те на… – растерялся Кока. – Как же так?

Нукри махнул рукой:

– Не бери в голову. У него есть, раз заплатил. Тем более… как я узнал сейчас, это всё мои косяки были. Вот за них он и расплатился. Ну, а я буду платить по счетам моего сына… Так это идёт, сам знаешь. Внуки отомстят за невзгоды дедушек…

Нукри уже собрался в гостиницу, но Кока захотел обязательно войти в белый дворец счастья.

– Тут недалеко. Вон он, за поворотом!

Они по тропинке добрались до здания, вполне обычного снаружи.

Из табличек возле входных дверей следовало, что тут и жилконтора № 15, и студия хорового пения, и курсы ДОСААФ, и кружки рисования и лепки…

В вестибюле за столом сидела секретарша.

– По делу? К кому? Куда?

– К вам! – Кока положил на стол плитку шоколада и спросил, что́ тут было раньше, – но девушка не знала, смутилась.

Они потолкались, поглазели на плакаты и расписания кружков. Когда уходили, Нукри заметил, что надо бы взять телефон у симпатяшки-секреташки, но Кока был уверен, что он никогда в жизни больше в Пятигорске не появится – хватит, приехал, посидел, поумнел… Пусть теперь другие ездят, сидят и умнеют! А его ожидает Тбилиси. Цвет небесный, вечный, синий над Сололаки! Бабушка! Кучмачи с гранатом! Мегрельские купаты! А сколько близких людей боролось за него! И отец, и мама, и Мея-бэбо! Даже отчим! Все! “Это ценить надо! Это самое дорогое в жизни, а не гашиш! Да будь он проклят, если из-за него столько близких людей должны страдать!”

Дядя Нестор расплатился с последними долгами, и они взяли билеты на самолёт из Минвод в Тбилиси. Предполётные дни заполнились волшебной ерундой: шатались по улицам, то весёлой гурьбой, то по отдельности. Заходили без дела в магазины и ка-фе, пили коктейли и, несмотря на мартовский морозец, лакомились мороженым.

– Гижи-марти[216], ничего не поделаешь!

Улучив момент, Кока поблагодарил дядю Нестора за всё, тот усмехнулся:

– Ладно… Ты как сын мне, как Нукри… Дай бог, чтобы это было для вас уроком. Сидеть страшно?

– Немного, вначале. Но потом привыкаешь. И в камере нормальные люди, за всякую ерунду сидят.

Дядя Нестор кивнул лепным лицом.

– Это да, сажать у нас любят. Хлебом не корми, дай только посадить кого-нибудь, чтоб раздербанить его бизнес между своими… Сидел достойно?

– Да. Смотрящим даже был, рулём. И Нукри хорошо сидел.

– И то хлеб… А анаша того не сто́ит. Я сам в молодости не раз курил, тогда её на Мейдане и Авлабаре навалом было, прямо из окон продавали, через форточку. Только есть один секрет: не дурь и выпивка должны быть твоими хозяевами, а ты должен быть их повелителем – тогда и жизнь свою проживёшь спокойно, без бед на свою задницу.

Вечерами сидели в ресторане. Слово “ресторан” с детства рождало в Коке приятные эмоции, а сейчас это место казалось самым райским на земле: яркий свет, хрусталь, белоснежная скатерть, мелодичный звон бокалов, пёстрые цвета, музыка. Кока не переставал удивляться красоте мира – он смотрел вокруг иными, новыми, промытыми после тюрьмы глазами, особенно на женщин, схожих с огромными разноцветными бабочками, что слетелись к столам, окунают свои прелестные хоботки в бокалы, едят салаты, жюльены и пьют пенистое вино.

Старшие вспоминали двор, детство, первые свидания, на которые, оказывается, молодой Нестор когда-то приглашал шестнадцатилетнюю Этери. Но что можно скрыть в таком дворе? Нестор имел со своим отцом, суровым, сухим Котэ Луарсабовичем, крупный разговор. “Или женись, или оставь девушку в покое!” – стучал палкой об пол старик (и правда, тогда с этим делом было строго и сурово: стоило несколько раз паре пройтись по улицам вместе, да ещё, не дай бог, под руку, как этот факт тут же фиксировался множеством глаз и ушей и разносился по району). И Нестор оставил девушку – жениться было рано, да и денег не водилось, а без денег какая женитьба? Он занялся всерьёз делами, в чём и преуспел, а на Этери внезапно женился будущий Кокин отец, взбалмошный красавчик Ивлиан…

Дорога до Тбилиси пролетела незаметно. Ещё бы! Когда переполнен счастьем, всё мчится быстро, это в “отстойниках”, “конвертах” и карцерах время тянется мёртвой петлёй, затягиваясь всё туже в узел, какой подчас самому царю Александру разрубить не удаётся с первого раза…

Во дворе их встречали, как не встречали, наверное, Егорова и Кантарию после водружения ими Красного знамени над Рейхстагом. Дети развесили на старом платане мигающие гирлянды, привязали к бельевым верёвкам воздушные шары, к ним прицепили свои рисунки, а самая маленькая девочка рассказала стишок для взрослых дядей после длительной командировки.

Наскоро накрыли стол, вынесли стулья, расселись. Бабушка умильно смотрела из галереи, качала головой. Дзиа Шота спешил разлить шампанское. Чокались, шутили:

– За встречу!

– За то, что хорошо кончается!

– Похорошел, Николоз Ивлианович, на курорте!

– Отлично выглядите оба!

– Ещё бы! Из санатория!

– Как отдыхалось?

– За возвращение блудных детей!

– Нестор, что тебя давно не видно? Забыл свой родной двор?

– Этери только хорошеет в парижах!

– Расскажите, как там, где небо в клеточку, а друзья – в полосочку?

И дзиа Михо уже налаживает мангал, послав дворовых мальчишек за углём в подвал. И тётя Софико жарко, от всей души целует их – ещё бы, на её глазах выросли! – а они целуют свою спасительницу. И продавец, а ныне полковник гвардии Бидзина, щедро угощает всех домашним вином. И дети крутятся между взрослыми, тащат со стола хачапури, сыр и мчади, напечённые Лали, вдовой автоинспектора Элгуджи, евшего за раз сто хинкали. И поднимает в немом приветствии руку Отар в кресле-каталке (замкнув в пьяном падении рельсы метро, он после этого и сам замкнулся, сидит во дворе, мало что понимая, но активно участвуя жестами во всех делах). Даже старуха Маро приковыляла с двумя бутылями чачи, градусов под семьдесят, уселась на главное место, сверкая линзами очков, и, не обращая внимания на остальных, принялась за еду (Нукри прошептал Коке, что Маро очень похожа на старуху-сову, что продала им гашиш в Золотухе, – “те же очки с толстыми линзами, глаза вараньи, мозги бараньи”).

Бабушка, крикнув из галереи:

– Сюрприз! – начала осторожно спускаться по лестнице, пропустив вперёд помощника, дворового мальчишку, нёсшего блюдо с горой шипящих кучмачи, обильно сдобренных гранатовым зерном. – Прошу! Кока, ты это, кажется, любил?

– Люблю! Но бабушку люблю больше! – Обнимая бабушку, ощутил дрожь щуплого сухонького тела. Сдерживая слёзы, она выдавила:

– Я… Переживала… Очень…Надеюсь, с этим кошмаром покончено?..

– Раз и навсегда! Обещаю! Честное пионерское! Слово джентльмена! – ответил Кока, торопясь показать ей, как в детстве, свои трофеи: плетёный браслетик от немчика Гольфа и потрёпанную Библию со штампом пятигорской тюрьмы, которую солдаты побрезговали отобрать при шмоне. А она любовалась им:

– И впрямь джентльмен! Возмужал, окреп! И борода окладистая, как у академика Павлова!

– Меня в тюрьме шашлыками и диетами кормили, почему бы и не возмужать? – отвечал Кока (не видевший себя в зеркале в полный рост уже давно). – А кому ты, кстати, продала книги? И какие? Надеюсь, не свой любимый “Путеводитель по Парижу”? За сколько?

– О деньгах приличные люди не говорят! – поджала бабушка губы, но всё-таки сообщила: когда случился этот кошмар, она вспомнила, что к Коке приходил какой-то клошар из Клортаха, книгоноша Арам. Узнала во дворе: есть такой. Послали соседского мальчишку. Арам явился, отобрал книги, а после принёс деньги, всё сполна, по-божески, Этери потом проверила.

– Благодарю, бэбо!

– Ишь, как заговорил – “благодарю”!

– У нас в “Белом лебеде” хоть кого научат вежливости! Там строгая школа, все знают, как себя вести, ошибки не прощаются… Ясно, бэбо? Увезу тебя в Нижний Тагил, где ничего, кроме тьмы и могил! – пропитым голосом пробасил Кока.

– Господь с тобой! – перепугалась бабушка, украдкой крестя его. – Это что ещё за чертовщина?

– Детская колыбельная…

Несколько дней прошли в радостных хлопотах и обретениях знакомых с детства и таких, оказывается, родных вещей, как шарканье дворничьих мётел в утренней тиши, чириканье птиц и запах сирени, её фиолетовые набухшие гроздья в окне, крики мацонщика, терпко-золотистый аромат кофе… “Вот они, ключи от рая!” – думал Кока, ложась в солнечной галерее на широкую тахту, любимую, добрую, уютную, знакомую по скрипам с тех пор, когда на неё приходилось взбираться снизу, с пола, кое-как цепляясь ручонками за пёструю ткань, пахнущую пылью. Рядом, на шаткой этажерке, – Библия, которую он привёз из тюрьмы. Напоминает, что человек – лекарство человека, а богочеловек – спасение человека.

Кока, как и обещал себе в карцере, составил список добрых дел: переписать книги, заняться спортом, подтянуть английский, написать рассказ про тюрьму, сменить перегоревшую лампочку в туалете, хотя бабушку это не беспокоило.

– Ничего, я пока ещё мимо унитаза не хожу, а ты свою чучульку и без света как-нибудь найдёшь!

После пережитого, стоившего ей пару дюжин пустых пузырьков из-под валокордина, корвалола и валерьянки, сейчас она как-то физически воспряла, перестала жаловаться на спину и ноги, утверждая язвительно:

– О-хо-хо! Что нас не убивает, делает нас калеками!

Улучив момент, когда бабушка жарила рыбу, отчего в галерее стоял громкий треск и рыбный запах, Кока дозвонился Лясику в Голландию. Слышно плохо, но разобрать можно. Лясик жив-здоров, дело его в полиции застопорилось – не могут найти владельцев тех ворованных карт, которыми Лясик оплачивал вещи, а без них и дел нет. Почему владельцы молчат? А зачем им лишние заморочки с судом? Они карты поменяли – и всё, иди ищи их по старым картам!

– А вообще, каяк моей жизни каюкнулся о скалы! Оскалы реала! Жена Лита, Эверест среди баб, лютует по-прежнему!

И дальше поведал, что марокканца Хасана побили в Касабланке, лежит в больнице с ушибом черепка. Однорукому соседу, учителю биологии Билли, государство безвозмездно сделало особый умный протез – теперь он может сам сворачивать косяки, а то приходилось просить учеников. Но Билли воспрял и собирается на фотосафари в Танзанию – мало ему, видно, одной отрубленной руки, хочет, чтобы и ноги с яйцами отъели!.. Громила Баран?.. Барана за драку на автосвалке полицаи нашли, но когда арестовывали, в машине у него оказалась танта Нюра, а вместе с ней – сумка с килягой героина. Барана упекли в роттердамскую тюрьму, а танту Нюру выслали по запросу полиции в Мюнхен, где, оказывается, её искали по делу мужа, онкеля Адама, возившего героин в двойных стенках шкафов и кроватей: Адам по пьяни забыл его вынуть из одной стенки, порошок обнаружили хозяева мебели и заявили в полицию. Онкеля Адама взяли, но доказательств его вины не хватало, поэтому выпустили под залог и подписку, но решили допросить жену – и вот пожалуйста.

– Сравнили по составу – один и тот же, что в мебели, что в пакете танты Нюры! И всё! Сидят оба. А ты когда в Европу собираешься?..

– Не знаю. Лето в Грузии посижу, соскучился по солнцу, а там посмотрим. – Кока не сказал ни слова о тюрьме, зная Лясикин длинный язык. Зачем? Три обезьянки недаром пережили века! Встретимся – посмотрим. – А ты съездил в Москву, как хотел?

Лясик удивился:

– Я? В средневековую Московию? В эту богом забытую страну, игрушку сатаны? Империю дурости? Страну Глупляндию? Что там делать? К тому же посадили моего двоюродного братца, держат в “Матросской Тишине”, как скотину в стойле! Видел бы ты их тюрьмы! Это же ад!.. Оттуда вместо человека выходит живой труп!.. – Что заставило Коку мысленно улыбнуться: он сидел в российской тюрьме – и ничего, люди как люди. (Сам он после тюрьмы стал делить людей по воровскому принципу: на плохих и хороших, хотя временами казалось, что большинство находится как раз где-то посередине, колеблется от зла к добру и обратно, поэтому и от паскуд можно ожидать внезапного добра, а от добряков получить неожиданную – быть может, для них самих – подлость, подножку или подвох. Не делай добра, не получишь зла!)

А Лясик принялся, по обыкновению, костить бывшую родину: в Совке хамство и агрессия пронизывают все слои, общее бескультурье, все поголовно лузеры, лодыри, лохи, неумехи, фраера, кривое зеркало Европы, больное скопище пьяниц, взяточников, воров, обжор и шлюх, без надежды на выздоровление, конгломерат воров и рабов.

– Века татарского ига, века крепостничества! Представь, что у нас в генах и головах? Чистое, ничем не замутнённое рабство! Ещё Чехов разглядел, даром что пенсне носил!.. Плюс недавний дикий сталинский террор… И тут вдруг, пожалте бриться, – демократия, виражи куража!.. Ага, как же!.. Червь не может стать змеёй, как бы он ни тянулся!.. Тебе этого не понять! Ваша история и культура на пару тысяч лет старше нашей! А мы без Орды даже земли свои переписать не могли!..

– Заколебал ты своей антисоветчиной! Тебе-то что? Ты чего дёргаешься? Сидишь в Амстере – и сиди! Тебя они не трогают! – остановил его Кока.

– Кстати, ты, случайно, не терял записной книжки? – вдруг круто свернул в сторону Лясик, когда Кока хотел уже попрощаться.

– Да, посеял, в Амстердаме. А что? – удивился Кока (“Откуда Ляс может про это знать?”).

– Там стояли твоя фамилия и имя? – продолжал Лясик.

– Да, стояли, на обложке. Мне её давно мама Этери подарила на день рождения, сама надписала, – опять удивился Кока.

В итоге выяснилось, что к Лясику пришёл тот самый курьер в фуражке и длинном плаще, который уже приходил, когда Лясик от передоза залетел в клиническую смерть. С ним припёрся ещё один тип. Они оказались сотрудниками Интерпола, искали Коку…

– Меня? У тебя? Интерпол?.. – сдрейфил Кока, хоть и знал про Интерпол от отчима. – А… А как они тебя нашли?

Оказывается, по номеру в записной книжке! Кто-то Кокину книжку нашёл, сдал в пролицию, там прочитали имя и фамилию, пробили, как полагается, по базам, узнали, что он в розыске Интерпола, стали смотреть все остальные номера, нашли амстердамский телефон Лясика, узнали адрес и явились.

– Но самое интересное, что имя и фамилию они называли твои, а фотографию из паспорта показывали какого-то мордоворота, на голове такие рожки из волос…

– Круглолицый? Голубоглазый? Клок во лбу?.. Ну да, ясно, – стало доходить до Коки. – Это фото Сатаны. Ты сказал им, где я?

– Давно уехал в неизвестное никуда.

– Правильно, так и есть… Ну, давай, Ляс, с богом! До встречи! – попрощался Кока, у которого немного испортилось настроение из-за информации об Интерполе, но он сказал себе, что можно в Тбилиси сделать новый паспорт на другую фамилию, но с его фотографией, – и всё, и пусть Интерпол оставит его в покое и ловит гангстеров и киллеров, а не законопослушных граждан, хоть и с условным сроком!

Как-то вечером со двора раздался свист Нукри.

– Спускайся!

Во дворе в сумерках за столиком – Нукри в домашней олимпийке, Сатана в кожанке. При Кокином появлении Сатана встал. Обнялись крепко, по-мужски, молча. Потом Сатана прохрипел (в крепком кайфе, судя по опухлости лица, чуханью и бесконечному курению):

– С приехалом тебя, брат! Рад тебя видеть! Как чалился?

– Я тоже рад. Думал – десять лет не увидимся. Залипал нормально.

Сатана схватился за клок волос во лбу:

– Да, дела… Статья у вас знатная была… Узнали, кто вас сдал?..

– Никто. Мы сами виноваты! – И Кока вкратце поведал историю про камеры хранения.

– Гнать надо было этого Рыбу к ебене матери! – смущённо промямлил Сатана (чувствуя свою косвенную вину, ведь это он дал накол). – Шировые – как пиявки! Я их маму, лац-луц! – И сменил тему, ласково предложил: – Хотите ширнуться? Есть путёвая ханка…

Но они заверили его, что вообще завязали с кайфом.

– Вы ништяк, молодчаги, что завязали! – крутанул клок Сатана. – Я тоже хочу, геморрой и печень замучили, да как завяжешь, если Бабуна и Жужу барыгу из Кировабада кинули, ханки двести чеков взяли? Что, ханку в очко спущу? – сердито добавил он, строго зыркнув на них, словно это они хотели спустить драгоценный порошок в унитаз. – Я хоть и не виноват, но виновен! Не дай я вам накол, ничего бы не было, орера! С меня штраф! Как дурь зацеплю, вам подкину! – Но они опять сказали, что в завязке.

Про деньги Сатаны вспомнили один раз – и тут же забыли: тюрьма списывает такие долги. Да и всем ясно: что ментам в рот попало, то пропало, как в “Кавказской пленнице”: “Три шашлыка? Пиши – выкинула в пропасть!”

– Со мной Замбахо сидел, смотрящим. Тебя хвалил. Знаешь такого?

– Как не знать? Момавали курди! Правильный бродяга. На хорошей дороге стоит. Надеюсь, вы были друг с другом как надо? Близко? – Сатана потёр друг о друга крепкие указательные пальцы. – Он лихой джигар! Лац-луц – и орера! Сколько ему втемяшили?

– Не знаю, его прямо из суда отправили через карантин на этап. А тебе привет от хана Тархана! – И Кока поблагодарил за маляву.

Сатана засмеялся:

– Ох, Тархан, Тархан! Меня гангстером и киллером называл? Знаем, знаем! Мы с ним разок в деле были, я пальнул невзначай, а терпила и того… скопытился… – А Нукри добавил, что Тархан тоже скоро скопытится, долго не протянет: у него печень увеличена в два раза.

– Это как господь решит! – наставительно остановил его Сатана, прикуривая пятую подряд сигарету. – Но у него лапы везде запущены, всё схвачено! – Однако на вопрос, за что сидит Тархан, ответить не мог. – Кто его знает. Он с серьёзными людьми в смычке. За что могут медвежатника посадить? За сейф, орера! Но кому он нужен сейчас, этот сейф? Не легче инкассаторов с живыми бабульками брать? Лац-луц – и готово! А этот сейф режь да руби! Да и что возьмёшь? Мизер!

Кока усмехнулся про себя: то же самое говорил и другой гангстер, Замбахо, только Сатана хочет вместо сейфов инкассаторов брать, а Замбахо предпочитает киднеппинг, чтобы бабло сразу в Цюрихе на счёт капало.

Сатана, выпив воды из дворового крана и ополоснув лицо, в порыве откровенности опять стал говорить, что он, пусть братва поверит, себя крайне плохо чувствовал, когда узнал об их аресте и, главное, о сроке, что им тянуть придётся.

Они успокоили его, заверив, что его вины нет.

С улицы раздались сигналы – за Сатаной прибыл чёрный джип, Бабуна махал с переднего сиденья.

– Давай, братва, поехал! Орера!

Они обнялись крепко, как равные. Сатана заверил: если надо, он всегда готов помочь.

– Вот этот Бабуна в пивбаре всегда сидит, он меня найдёт! И вы помогайте мне! Как? Очень просто? Найдите фраера с бабками, а дальше моя делюга! Поделим тугрики! Лац-луц – и готово! Мне новый калаш подогнали и тысячу бобов к нему… – А на вопрос, зачем ему тысяча патронов – он что, власть свергать собирается? – бодро ответил: – Пусть будут! Жрать не просят. От ментов, если отстреливаться, так по полной, калашом, а не пистолетиком. У вас, кстати, во дворе подвал есть? Можно там патроны спрятать? А то мне девать их некуда – дома братья найдут, украдут! – Но они поспешили заверить: пустых подвалов нет, все заняты, всюду дети лазают, опасно.

– Ладно, у Жужу на чердаке спрячу… До встречи, братва! Лац-луц! Орера! Штраф за мной – мо́сула[217]? – бросил на прощание, браво удаляясь к джипу.

Не успел Кока подняться домой, как позвонил дядя Ларик, они до сих пор не виделись, он не мог встретить Коку – гриппует.

– Проклятые помидоры! На грядках копался – и просквозило! Я сейчас фермером заделался, ибиомать! Отставили меня к едрене фене, как мешок с мусором! А ты как, понюхал пороху? Так тебе и надо! Возьми, наконец, себя в руки, не мальчик уже! Хватит домашним истребителем быть! Притихни и родителям спасибо скажи. Мать пожалей, сердце больное! – И присовокупил, что египетские жрецы при бальзамировке строго сохраняли все главные органы, кроме мозга, который выковыривали через задницу и выкидывали к чертям собачьим…

– Ага, Анубиса кормить… – невинно ввернул Кока, но дядя Ларик не шутил.

– Хуюбиса! Вот и тебе надо старые мозги через жопу выковырять и новые вставить, как эти чумазые египтяне делали! – принялся он наставлять Коку, но тот опять вильнул:

– А почему египтяне так делали?

Дядя Ларик знал ответ.

– Чтоб череп от всякой земной чепухи, шелухи и требухи очистить для вечной жизни, где другие мозги наверняка понадобятся… Того и тебе советую! Сейчас прошёл по лезвию, второй раз может не повезти, хоть ты и везунчик, ибиомать! Всё тебе сходит с рук!..

Кока из озорства напомнил:

– У египтян ещё одна гадкая гадина Ам-мут была, сердца пожирала у плохих людей, как я.

– Ты мне зубы не заговаривай и мозги не компостируй! Аммут-Шмаммут я не знаю! Пока ты жрёшь сердце своей несчастной матери! Карги, ра, дацхнарди![218] Притихни, прошу по-братски, не до твоих фокусов сейчас, посмотри, какая волчья жизнь вокруг! – От души попросил дядя Ларик, на прощание пригласив к себе на дачу. – Я сейчас всё время тут, около Мцхета… И удивляюсь, как раньше жил в этом сумасшедшем городе! Теперь, если утром моего чёрного петуха и колоколов не услышу, на Джвари не посмотрю, сад не обойду, – день пропал…

Поругал напоследок политиков всех стран и народов:

– Это главная сволота! Кровопийцы! Кровососы! Бездонные мешки! Наркоторговцы! Серийные убийцы! Маньяки власти! Фашисты! – И вдруг круто свернул в сторону, поинтересовшись, слышал ли Кока в Париже о новом препарате “Виагра” и где его можно купить, а на вопрос Коки, что это за лекарство, смущённо пробормотал: – Да я точно не знаю… это не мне… это один сосед говорил, ему надо… Ты у себя в Париже спроси в аптеке… они скажут, что и как… это такое… ободряющее… освежающее… – На что Кока дал обещание (он что-то слышал об этой новой волшебной таблетке: плохо, что она уже нужна дяде Ларику, но хорошо, что ещё нужна…).

39. Везунчик

Отложив занятия спортом до лета, Кока начал переписывать библиотеку: ставить штампы, вносить названия в каталог, заполнять карточки. Но это оказалось настолько скучным и тупым занятием, что он скоро бросил, хоть бабушка и корила его за нетерпеливость:

– У собак надо терпению учиться! Целый день сидит, ждёт хозяина! У собак!

– Ага, без собак и кошек будет мало мошек!.. На то она и собака, чтоб своих дел не иметь! Дела собаки – это дела её хозяина. А я человек! И ничто человеческое мне не чуждо! По улицам ходила большая Чикатила! Она, она, голодная была! – пропел он тюремным тоном, растопырив по-босяцки пальцы. – Я сам буду писателем! Есть о чём ро́ман наблатыкать, вот обдумываю (что было правдой – написание рассказа входило в список добрых дел).

И заверил бабушку, что он скоро-скоро найдёт настоящую работу, во что она, как ни странно, верила – взял же недавно Нестор Коку клерком в свою контору, где уже был оформлен и Нукри. По утрам они вместе прилежно ездили на работу, занимались перепиской и звонками, при этом Кока с умилением вспоминал, как он строчил кляузы и касатки в камере и как захватывающе интересно было отделывать фразы, искать слова, докапываться до смыслов, что-то предлагать или отвергать… Вообще, сидеть за листом бумаги и писать оказалось очень успокоительным занятием.

На перерыв они ходили в хинкальную на Вельяминовской, где их встречал весёлый Баграт обычным вопросом:

– Чего? Сколько?

– Всего, много. И сома под уксусом! Лаком твой локо[219]!

– Лак не шлак! – шутил Нукри, и Баграт, повернувшись всем телом к окошку, а к ним – трёхэтажным загривком, кричал:

– Двадцать хинкали! Два кебаба! – выставлял запотевшую чекушку и любовно укладывал в миску белые куски сомонины из таза в витрине, щедро поливая их уксусом с кинзой и чесноком. – Рубите, ребята! Локо свежий! Ещё вчера усами шевелил в Арагви! И свет дают! И вода идёт! Жизнь налаживается! – С чем наверняка были согласны и люди за столиками (в хинкальной опять стало по-старому людно и шумно).

За едой вспоминали тюрьму, баланду, карие, задумчивые, снулые рыбьи глаза в ухе из костей и хвостов.

– Хочешь туда опять? В карцер? – усмехался Нукри.

– Нет, не хочу! – И Кока пил за цвет небесный, который нельзя менять на свод, из чего бы этот свод ни состоял, ведь карцеры есть не только в реале, но и в астрале, куда сам себя помещаешь! Что есть курение дури, как не карцер, в который сам себя посадил?

Пили за свои детские мечты, когда школьниками, поедая самые вкусные в мире пирожки в гастрономе на улице Кирова, представляли, как медленно будут ездить туда-сюда в открытом джипе по Руставели, чтоб роллинги играли, а сзади на сиденье восседала немецкая овчарка (такую в Сололаки натравливал на детей чернявый верзила по кличке Чомбе).

– Пусть лучше дог сидит!

– Или две девицы в мини-юбках!

– Ага, а дог – на капоте!

Ближе к лету жить стало легче. Люди перестали включать электроприборы для отопления, поэтому свет и вода были почти всё время, а газ давали днём на несколько часов. А главное – поднялось солнце, владыка жизни, одаривая бесплатным теплом тех, кто пережил зиму. Новое солнце, новая жизнь! И Кока учился жить заново – трезво, хоть и снится ему иногда кусок небесно-зелёной азиатской дури: он протягивает руку – а пальцы вместо пыльцы хватают воздух!.. Нукри признался, что его тоже иногда посещает видение: он пытается наполнить шприц, а поршень со свистом засасывает воздух!..

Удалось дозвониться до Лудо. Много интересного узнал. Первая и главная новость: Ёп вступил в права наследства, купил особняк и переехал туда жить.

– Ты бы видел его! Миллионер! В белоснежном пиджаке! В чёрных брюках со стрелками! В итальянских туфлях! С полосатым зонтом! А при переезде в особняк всё своё старое барахло, диктофон, трухлявую мебель, стопки газет и даже крекеры с собой забрал! На вопрос, для чего ему эта рухлядь, ответил, что она помогает ему писать роман его жизни. Приглашал у камина посидеть, вот собираюсь пойти…

Далее Лудо сообщил, что в домик Ёпа пришёл новый социальщик, негр из Габона, с ним найти общий язык сложно по разным причинам, но габонец в целом мил, обещает привезти хорошую дурь с родины, каждый уик-энд запекает в духовке баранью ногу и приглашает Лудо на трапезу, причём перед едой усердно молится своим божкам, в обилии стоящим в комнате.

– А кошка Кесси? – вспомнил Кока.

А Кесси попала под велосипед соседа-бомжа и не выжила, хоть Лудо и вызвал для неё звериный амбуланс, тот приехал быстро и долго делал кошке искусственное дыхание, но тщетно. Отмаяукалась, бедная! Земля ей подушечкой!

А сам Лудо собирается отлить в бронзе головы именитых голландцев, да никак времени не хватает, забот много.

– Коко, заходи, когда будешь в Амстере!

– Обязательно! Обнимаю! До встречи!

Иногда ночами чудится Коке хруст ключа в замке, скрип отворяемой двери буравит мозг. Но он не боится, помня слова Расписного: “Не та дверь страшна, что стучит и срипит, а та, что отворяется бесшумно”. А как остальные сидельцы?.. Слышат ли ещё скрежет ключа и лязги дверей?.. Как узнать их судьбу?.. Где сейчас карманник Черняшка? Счетовод Абдул? Прошляк Расписной? Семечковый вор Беспал? Наседка Савва? Горе-тракторист Лом? Наглый Рудь? Мститель Хаба? Сладкоежка Трюфель? Цеховик Гагик? Аварийщик Али-Наждак? Тёщененавистик Тёща? Махинатор Лебский? Жив ли Придурок? Сколько дали абреку Замбахо? Как себя чувствует хан Тархан и его помощник Баадур?

Но об одном, немчике Гольфе, он узнал. Как-то, недели две назад, во двор явился иностранного вида гражданин в роскошной куртке и дорогих шузах. Стоял посреди двора, по бумажке читал:

– Ko-ka? Gam-re-ke-li?

Иностранцу указали, куда идти.

Он несмело возник в галерее, присел на край стула и сразу приступил к делу:

– Ich bin Wolfgang, der Vetter von Ingolf. Jetzt weiß er, was unsere Vorfahren in der russischen Gefangenschaft erlitten haben! Ihr habt ihm an diesem höllischen Ort geholfen! Nehmt, bitte, von unserer Familie einen bescheidenen Dank an, 30 Tausend Mark![220]

И положил на стол плотный конверт.

Поблагодарив, Кока спросил, что с Ингольфом. Оказалось, что родители его получили письмо, посланное Кокой. Кузен Вольфганг добрался до Пятигорска и, опять же по совету Коки, через начальника тюрьмы Евсюка передал деньги следователю, тот закрыл дело, так что Ингольф теперь уже дома, в Бремене, “чего не могло бы случиться без ваших советов и помощи, господин Кока”.

– Vielen Dank seitens der ganzen Familie! Unser Haus steht euch offen! Danke, dass ihr dafür gesorgt habt, dass Ingolf seinen Glauben an die Menschen nicht verloren hat![221] – И выложил на стол бархатную коробочку, где сквозь прозрачную крышечку матово отсвечивал Rolex и белела визитка.

Кока был смущён и польщён, пошутил:

– Und den Glauben an die Tiere! Wir haben viel mit ihm gesprochen. Ingolf ist ein sehr guter Kerl! Sagt ihm einen Gruß! Vielen Dank! Wenn ich in Deutschland bin, werde ich ihn ganz sicher besuchen![222]

Он хотел угостить немца чачей и фруктами, но Вольфганг был трезвенник, к тому же спешил, его ждало такси, надо лететь в Москву, оттуда в Германию. Кока на скорую руку собрал ему в дорогу хачапури, спелых сладких слив, присовокупил бутылку убойной чачи – für Ingolf[223], а после его ухода, усмехаясь про себя: “Опять 30 тысяч, но теперь моих, кровных!”, отдал конверт с деньгами бабушке, чтобы та выдавала ему на расходы.

Сам же бросил нудную работу и засел дома, решив приступить к рассказу о своих приключениях – авось люди прочтут и остерегутся лезть в болото. “Главное – сесть за стол, начать! А там пойдёт!” – уговаривал он себя, побаиваясь и радуясь одновременно.

Бабушка приветствовала это начинание – всё лучше, чем бездельничать, лентяйничать и шалопайствовать, тем более что слово в Грузии имеет статус главного мерила жизни, а его носители стоят на первых местах в списке уважаемых и любимых людей страны. Заваривая внуку чифирь и щедро наполняя блюдце айвовым вареньем, она часто заводит разговоры о писателях и поэтах, будучи крепка памятью на старину, причём про давно умерших людей говорит как о соседях и приятелях. Особенно любит вспоминать, сколько великих людей выпестовано тут, в Грузии.

– Если вырвать Грузию из русской литературы, то она сдуется, обмякнет, порядком поредеет и потускнеет!.. Наша страна поэтична во всём, поэтому тут все начинают сочинять!.. Может, и тебе бог дал талант, кто знает? Надо попробовать, сделать первый шаг, дорогу осилит идущий, а не спящий и лежащий!

– А кто начинал тут? – машинально спрашивал Кока, сам же украдкой что-то правил в своей рукописи (пока только с десяток страниц).

– Как кто начинал? Да легче перечислить тех, кто не начинал! – всплёскивает она руками и, сняв фартук, сыпет как из рога изобилия.

В родовом гнезде Чавчавадзе в Цинандали начато “Горе от ума”, а сам Грибоедов писал в друзьям: “Спешите в Тифлис, не поверите, какая роскошь!” Молодой Толстой жил на Михайловской улице, в доме у немецкого колониста, там начал писать свою первую повесть “Детство”. Босяк Горький жил христа ради в Тифлисе, обитал на Боржомской улице, батрачил где-то, в газете “Кавказ” напечатали его первый рассказ. Маяковский родился в Имеретии, в селе Багдати, до девяти лет вообще говорил только на грузинском языке. Молодой Гумилёв в юности долго жил у нас в Сололаки, на углу Сергиевской, учился в первой мужской гимназии и в том же “Тифлисском листке” опубликовал своё первое стихотворение. Немирович-Данченко родился в Гурии, в Озургети, учился в Тифлисе, вместе с Сумбатовым-Южиным жил в Сололаки, здесь оба юноши писали свои первые драмы. Есенин с Дункан познакомились в мастерской Георгия Якулова, тбилисского художника, переехавшего в Москву, а сам Есенин часто бывал в Тбилиси, дружил с “голуборожцами”[224], жил подолгу здесь, в Сололаки, за углом, у Паоло Яшвили дома. Тут с ним случилась его “болдинская осень” со множеством стихов и поэм. Чехов познакомился со своей будущей женой Книппер в поезде Тифлис – Батум, а Военно-Грузинскую дорогу называл “сплошной поэзией”. Братья Зданевичи, художник Кирюша и писатель Илюша, родились в селе Коджори, откуда нам мацони привозят. Проклятый гуталинщик Сталин сослал потом Кирюшу в Воркуту на пятнадцать лет, но тот, слава богу, вышел живым. Рахманинов обожал Тифлис, приезжал неоднократно, у него был закручен известный всему городу роман с одной красавицей-вдовой… Про Чайковского ты и сам знаешь – вон его окна!.. Да сам Шаляпин был юношей заброшен в Тифлис! Работал на заводе, пока его не представили педагогу Усатову, который стал с ним бесплатно заниматься, хотя и поколачивал, говорят, палкой, а сосед, любитель оперы аптекарь Алиханов, давал юноше деньги на жизнь.

– И первое выступление великого баса на настоящей сцене в настоящей роли произошло у нас в опере, где потом весь басовый репертуар лёг на его плечи! – торжествующе заключала бабушка.

От такого обилия информации у Коки кружилась голова, он прятался в туалете, но и оттуда слышал, как бабушка громко, чтобы до него доходило, вещает:

– Да что там говорить! Известный лирик, Яков Полонский, приехал в Тифлис совсем молодым вместе с графом Михаилом Семёновичем…

– Что за Михаил Семёнович? – кричал он через дверь.

– Не что, а кто! Граф Воронцов! Стыдно этого не знать! Когда Николай I перевёл Воронцова из Одессы царским наместником на Кавказ, в Тифлис, то вся одесская знать потянулась за ним, в том числе и юный Полонский. Он служил мелким чиновником, жил сперва на Авлабарской улице, потом переехал к нам, в Сололаки, снимал квартирку тут, недалеко, на Петра Великого. Тут вышел его первый сборник “Сазандар”. Ещё бы ему не писать лирики! Он был безумно влюблён в некую Софью, тифлисскую Кармен, а она, известная кривляка, его избегала. Он простаивал дни возле её окон… А американец Стейнбек прямо называл Грузию волшебным раем, куда хотят попасть после смерти все русские!..

И Кока самонадеянно думал: а чем он, собственно, хуже Полонского? “Подумаешь – Полонский! Лирик-клирик! Клиторок! Он смог – и я смогу!” – хотя сам стихов не любил и не читал, не понимая, зачем нужно говорить выспренным языком, да ещё в рифму, как в детском саду, когда всё можно выразить куда точнее и доходчивее прозой, просто и ёмко, а не умничать, щеголять эрудицией и сыпать красивостями. Если всё дело в рифмах, то поэзию надо занести в разряд музыки, а не литературы, в которой нужны смыслы, а не голая форма, причудливое сочетание слов. Но понимал, что поэзия – эта оригинальная фиксация секунды, Большой взрыв слов, а проза – пахотные поля вечной Вселенной.

Обычно по утрам он садится за стол в галерее. На полу солнце охотится за тенями. Ветки сирени, похожие на безглазые фиолетовые бараньи морды, с некоторой укоризной заглядывают в окно. Весёлые зигзаги пчёл. Жужжащая ссора ос вокруг тутового дерева, где бранятся воробьи, не в силах поделить ветку, как зэки – шконку. Кот Шошот внимательно наблюдает за ними с крыши сарая, откуда так удобно вести обзор своих владений, в них другим котам вход воспрещён. Раньше этих непрошеных гостей гоняла дворняга Мура, но в последнее время обленилась, не обращает внимания на подлецов, которые ночами шныряют по двору или собираются в кружок и отчаянно вопят и шипят друга на друга; в такие минуты Шошот предпочитает не связываться с хулиганистыми пришлецами, а отсиживается в укромном месте, терпеливо ожидая их ухода.

Кока смотрит на чистый лист – что он ему готовит, что пророчит? Ему нравится, когда слова – сами собой, как кукушка в часах или каретка кассы, – выскакивают откуда-то из недр и глубин, покорно и споро ложатся друг за дружкой на бумагу, хотя первые токи удовольствия и удовлетворения от возни со словами возникли ещё в камере, когда он сочинял для зэков жалобы, кляузы, просьбы и кассации, вспоминая при этом рассказы бабушки о Сервантесе, который в алжирской тюрьме занимался сходным делом, а потом так приохотился, что написал, уже для себя, “Дон Кихота”. Может, и его, Коку, ждёт за углом его Дон Кихот со ржавой шпагой? Или Раскольников с топором? Или соня Обломов? Или Базаров с допотопным микроскопом?

Но вместо рассказа о тюрьме он вдруг, неожиданно для себя, начал писать повесть о Луке. Евангелие от Луки запало ему в душу своей человечностью и понятностью, словно сам святой Лука стоит за плечом и шепчет в ухо простые, но такие важные и нужные слова.

Он пишет от руки. А когда написанного скапливается достаточно, вытаскивает на галерею дедовскую печатную машинку и начинает долбить на весь двор, отчего Лали заполошно кричит снизу:

– Хватит! Голова болит, Кока! Окно закрой – тогда стучи!

И он исполняет её просьбу, как недавно тётя Софико исполнила просьбу Этери спасти сына. А в голове слоятся, наползают друг на друга мысли: а что было бы, если бы брат тёти Софико не уехал много лет назад в Пятигорск?.. Или если бы тётя Софико не узнала от дворового радио об их аресте и не прибежала бы к бабушке с предложением помощи?.. Если бы она, к примеру, уехала в Цхалтубо лечиться?.. В итоге – кто же их спас? Тётя Софико? Брат тёти Софико? Отец Нукри?.. Нет, их спас Тот главный Сущ, о Ком все говорят, но о Ком никто ничего не знает наверняка! Тот, кто научил саламандру дышать кислородом через кожу, да ещё в воде! Тот, кто слышит всякую божью коровку и новорождённого жучонка, и решает всё по справедливости: кому жить, а кому – умереть!

Кока с детства постоянно слышал от всех: “ради бога”, “слава богу”, “не дай бог”, “бог дал – бог взял”, “богу богово”, “одному богу известно”, “божья милость”, “у бога под боком”, “боже мой”… И думал: к кому они обращаются? Где он, этот Боже, о ком все так беспокоятся и пекутся? Девочка Цуца во дворе сообщила ему по секрету, что Бог – это огромная медуза, обвитая вокруг мира, но её никто не видит, потому что она прозрачна, и это объяснение показались маленькому Коке вполне разумным…

Он писал, а бабушка, неслышно подходя к столу, гладила его по голове, целовала в макушку.

– Жаль, дед не видит, чем ты занят! Он был бы рад! Этим, конечно, денег не заработать, но душа будет спокойна. Словом спасётся человек! А что надо, кроме этого? Человека можно превратить в животное очень быстро, за пару часов, а чтобы стать человеком – годы нужны, десятилетия! Иным иногда целой жизни не хватает! Ах, блудные дети… Неужели нельзя было без этого?..

– Наверно, нет… Всё путём, бабаня, не дави на кадык! Прорвёмся, едрит-мадрид! Лучше плохо отдыхать, чем хорошо работать! – отвечал Кока тюремным басом, напоминая: – Смотри, подгорят наши микоян-котльет-великан!

– Чтение – колодец, писательство – бездна, хотя музыка и литература – это две вещи, из-за которых стоило появляться на свет! – вздыхает бабушка, уходя на кухню перевернуть котлеты, помешать картошку и соорудить на скорую руку сацебели из томата и кинзы.

– А живопись? – спрашивает Кока ей в спину.

– Я бы обошлась, – суховато отзывается бабушка. – Музыку и литературу человек переживает и проживает во времени, они текучи, в них душа вовлекается, – а живопись и скульптура статичны, их текучесть – только в голове у зрителя, а эти головы часто бывают пусты. Писатели и композиторы ведут читателя и слушателя за собой, а художники и скульпторы предоставляют это самому зрителю, но зритель зачастую туп и глуп, посмотрит, как баран, на картину или Венеру Милосскую, и пойдёт себе дальше. А Баха и Моцарта даже крысы и растения слушают!

– Цвет небесный, цвет бездонный… синий, синий, синий цвет… Дай мне жизнь прожить счастливо, раз не грохнул в цвете лет! – бормочет Кока, сидя на солнышке в галерее и наблюдая, как Лали вытаскивает ковёр, выбивает его палкой, моет из шланга под дворовым краном, драит щёткой и раскладывает сушить, а замкнувший собой цепь в метро Отар тычет из коляски рукой, что-то мычит – наверняка даёт ей ценные советы.

Во двор заходит старый разносчик Илия, его голос знаком с детства.

– Лехви! Лехви! Инжирь! Инжирь!

Разносчик сам похож на сушёную инжирину – ни грамма жира. Поди потаскай на горбу двадцать кило, когда тебе восемьдесят лет! И каждый день спозаранку ехать с мешками инжира в набитом автобусе из Шиндиси в город! И таскать эти мешки целыми днями по улицам и дворам! В жару и холод! Для того чтобы Кока, не сходя с дивана, мог наворачивать сладкие фиги! “Ни фига себе! Где тут справедливость? – думал он, сам удивляясь, что подобные мысли стали приходить ему в голову чаще и гуще. – Человек всю жизнь пашет за копейки, а какой-нибудь депутат-мозгосос, с длинным языком и глазами шеш-у-беш[225] от вечного воровства, гребёт деньги лопатой?!”

При виде кота Шошота и дворовой дворняги Муры, что дремлют, обнявшись, на солнышке, он думает: бывает ли зверям скучно? Уныло? Радостно? Стыдно? Печально? Весело? Наверное, всё как у людей: в детстве и юности – счастье, в зрелости – опыт, в старости – печаль. Но ясно одно: мир божий звери принимают таким, каков он есть, и не стремятся переделать его, чем постоянно занято безмозглое человечество. У зверей нет мимики, нам не понять их мыслей, но что такое любовь, страх, голод – им прекрасно известно! Недаром бабушка строго внушала ему с детства:

– Ты – строптивый стервец! Сколько раз я тебе говорила: не тяни собак и кошек за хвосты! Не пихай их ногами! Это живые существа, как ты и я! Они так же появились на свет, как и мы! Их надо уважать, как и всё живое! Представь, как был бы мир бледен, уныл и грустен без собак и кошек!

– А почему они не говорят со мной, если они, как я и ты? – обижался маленький Кока на кошек и собак, говорящих на тайном языке.

– Они говорят, но по-своему, а ты их не понимаешь, потому что не знаешь этого языка. Вот когда наша курдянка-дворничиха ругает свою непутёвую дочь, ты понимаешь? Нет. А почему? Потому что не знаешь курдского языка – кстати, одного из самых древних. Или еврейского, или турецкого. – А маленький Кока недоумевал: “Мяу-мяу, гав-гав – чего там понимать?” – но раз бабушка говорит, надо верить.

Сейчас, будь он Богом, он бы создал нового человека не из праха, а из фауны: дал бы ему зрение орла, нюх слона, язык змеи, слух совы, волю буйвола, силу медведя, ловкость пантеры, шкуру крокодила, голос льва, зубы пираньи, совесть собаки и сердце кита… А мозги пусть у него останутся прежние, человечьи, пока он к древним египтянам не попадёт, – а там уж жрецы знают, что с мозгами делать, недаром Анубис на цепи в будке за ближайшей пирамидой сидит!..

И открытая Библия жадно смотрит на него, трепеща страницами и спеша быть прочитанной. Слепой дождичек пахнет сиренью. Шаловливое небо опрыскивает землю тёплыми струйками, отчего зной утихает, исчезает пыль, прибитая к мостовой. Дышится глубоко, свободно и счастливо.

И весна начинает постепенно перетекать в лето. И не хочется думать, что когда-то наступит зима. Нет, такого не случится! Над Сололаки всегда будет полыхать синим пламенем летнее небо без дна! И гореть золотое жаркое солнце! Так уж оно сложилось века назад в этом вечном городе, и не людям менять что-то в божьем замысле. Ведь всем известно, что Тбилиси строили ангелы, помогали им добрые духи, архангелы надзирали за работами, а святой Георгий денно и нощно объезжал стройку, изгоняя прочь всякую сатанинскую шатию и охраняя трудолюбивую крылатую братию! Аминь!

Эпилог

Месяца через два, тёплым воскресным вечером, когда ветер ласково лепечет в листве столетних платанов, мальчишки режутся в пинг-понг, а девочки прыгают классики, со двора раздался голос Нукри:

– Кока, чамоди![226]

Кока отставил печатную машинку, накинул майку, спустился во двор. За столиком восседал Сатана в яркой жёлто-зелёной пляжной рубахе навыпуск, шортах до колен и вьетнамках на могучих волосатых ногах. В руке у Сатаны была резная изящная ножка от стула, которой он то и дело чесал ноги. Рядом – Нукри. На улице, у ворот, дежурит чёрный джип.

– Как дела, братва? – хрипло вопросил Сатана, яростно скребя грудь под рубахой. – Скучаем, орера?

– Да так, потихоньку, – ответил Нукри.

Кока тоже качнул головой – всё нормально.

– А ты как?

– Я? Ништяк, орера! Вот, знатно шваркнулись… – Сатана схватился за клок волос, стал яростно его накручивать. – Я чего заехал… Мой кент, Налбо Авлабарский, откинулся, он на пересылке слышал, что сперва Тарханова кореша, вора Султана Даудова, грохнули в марте, заказняк, пуля в затылок, лац-луц, готово! Тархану, когда узнал, стало плохо с сердцем, на больничку слёг, а потом и сам… того… скопытился!.. Светлая память! Раз-раз – и ласты склеил! – размашисто перекрестился он, добавив по-русски: – Каму пэроги и пишки, а каму синиаки и шишки! Капут! – И пристукнул ножкой по столу.

Они тоже коротко осенили себя крестами: “Светлая память! Земля пухом!”

– Я ж говорил – не жилец, печень была, как мутака! – сказал Нукри, но Сатана понизил голос:

– Налбо цинканул по секрету: как будто Тархан не сам отдал богу душу, а его телохранитель Баадур, лац-луц, его подушкой придушил! Так-то!

Кока спросил, как поживает Нугзар. Сатана выпучился на него:

– Нугзар?.. Смехота! – Он прихлопнул ножкой бабочку, сдуру севшую на его колено. – Не поверите, орера! Нугзара выбрали главным по маркам в его городишке!

– Общество филателистов? – догадался Кока.

– Вот-вот, филе… фели… В общем, точняк это. Сел на велосипед и поехал! Я чуть концы не отдал от ржаки! Нугзар – и на велике едет в эту… фило… А! – махнул рукой Сатана. – Потерянный человек! Мне в подогрев газетный ларёк купил, счёт, орера, открыл. Я тут гуляю, а там мне бабки на счёт капают, орера! Дэмокрациа!

Потом, остервенело расчёсывая ноги, прохрипел:

– Я чего базарю… Вы по-моему наколу залетели на тюрягу, штраф был за мной. Вот, надыбал. Кенты барыгу из Карши кинули, я у них шмали забрал и вам принёс… – Он вытащил из-за пояса увесистый пакет в газетной бумаге. – Парни говорят – дурь охренительная, первый сорт, азиатская, зелёная, жирная, синг-синг!.. Берите! – Кинул пакет на столик и сам себе салютнул: – Эсть, гражданын началнык!

Тут отчаянно засигналили из джипа. Сатана, кратко объяснив, что они едут в Окрохана жарить шашлыки, хлопнул Нукри по плечу и расцеловался с Кокой, после чего вразвалку и коротко, по-волчьи, посматривая по сторонам и поигрывая ножкой, ушёл со двора.

А они остались сидеть и ошеломлённо смотреть на плотный газетный пакет, не решаясь до него дотронуться…

Приложение

Иудея, I век. Повесть, написанная Кокой Гамрекели после выхода из пятигорской тюрьмы “Белый лебедь”

Рождество

Пыльной зимней ночью, когда ветер засыпа́л песком каменные мостовые, прибыли в Назарет римские глашатаи и велели тотчас будить народ, но староста, юркий, жилистый Рисай, упросил их не тревожить жителей, обождать до утра:

– А на рассвете я сам разошлю мальчишек по дворам.

Утром люди собрались к синагоге, где возле чахлых кедров их уже ждали римляне. Пришёл, кое-как переставляя больные ноги, поёживаясь от холода, и пожилой плотник Йосеф, оставив пятнадцатилетнюю беременную жену Мирьям и детей на попечение тёщи Рахили. Был он доброглаз, сизощёк, грузен, ходил с трудом из-за болей в коленях. Хоть и поспешал, но явился к синагоге одним из последних, встал позади всех, отчего плохо слышал глашатаев.

Римляне, прокричав повеление кесаря всем иудеям идти в свой город на перепись, съели вчерашней баранины и, прихватив бурдючки с вином, ускакали, не отвечая на вопросы старосты Рисая, зачем проводится перепись: из-за налогов, войны или новых сборов?

Безмолвные горожане разбрелись по домам. Время шло к завтраку, а им назаряне никогда не пренебрегали.

Йосеф решился подойти к Рисаю.

– Досточтимый, а жене тоже надо? Она на сносях! Жён тоже пишут?

Рисей сделал строгое лицо.

– Пусть идёт с тобой! Ты же из колена Давидова? Тогда твой город – Вифлеем. Иди туда! Приказ цезаря! Если жена не пойдёт, ребёнок будет вне закона! – прибавил назидательно.

Йосеф прерывисто вздохнул, переложил палку в другую руку и заковылял прочь, а дома приказал жене собираться.

Мирьям рассердилась. Жаловалась на боли в пояснице, на тошноту, на головокружения. Йосеф, тряся подбородком и щуря подслеповатые глаза, торопил:

– Надо, и всё тут! Что я поделаю, если кесарь издал закон, а ты беременна? Caм Рисай приказал, а он уж знает, что к чему. Уймись и успокойся! Если не пойдёшь, ребёнок будет вне закона. Завтра надо идти в Вифлеем, там я записан!

Из угла бормотала тронутая тёща Рахиль, на которую не то что детей, но и кошку оставить опасно. А дети совсем разошлись: в голоc плакали, дрались из-за глиняной свистульки, чем-то шуршали и стучали под лавкой.

Йосеф не выдержал, накричал на них, хлопнул дверью, ушёл на задний дворик, к овцам, где находил спокойствие от семейных ссор, коих в последнее время становилось всё больше. Но скоро, услышав, как Мирьям просит воды, поспешил обратно в дом. Жена тут же нашла другой повод не ехать.

– Детей не с кем оставить! Не бросишь же их одних? Твои дети, не мои! – не удержалась присовокупить.

Йосеф вздохнул:

– Попросим Елисавету посидеть с ними?

Двоюродная сестра Мирьям, Елисавета, уже в преклонных годах родила недавно первенца, жила недалеко, за четыре улицы. Мирьям согласилась.

Но некого послать к Елисавете – бедность сжимала дом холодным ободом. Пришлось тащиться самому.

Йосеф с большой неохотой отправился к Елисавете, он не хотел встречаться с её мужем, законником Захарией, который и всегда был заносчив, теперь же вовсе загордился – после того как ангел в храме внушил ему, что его сын Иоанн будет пророком, а он, Захария, будет отцом пророка. “Как же он родится, когда Елисавета в летах весьма преклонна?” – осмелился возразить Захария ангелу, за что тут же получил наказание – немоту до рождения первенца. Когда же родился сын, Захария написал на дощечке: “Назвать Иоанном”, – тут же обрёл дар речи и первым делом изгнал всю родню, возражавшую против этого имени.

Ох как не хотелось Йосефу никуда идти и ехать! Но он был законопослушен и оттого маловолен. Да и вообще с людьми ему куда хуже, чем с досками у себя в мастерской, где он, среди запахов свежего дерева и клея, плотничал: строгал, пилил, сколачивал столы и лавки, хотя трудиться с каждым годом становилось всё труднее.

Захария под деревом во дворе ел ягнёнка в сливовом соусе, принял Йосефа неприязненно (думал, тот пришёл занимать денег, что случалось нередко). Но Йосеф не стал садиться к столу, куда его пригласили небрежным кивком.

– Пусть ноги твои стоят на пути мира! Где Елисавета? Можно её видеть?

Захария махнул рукой, и Йосеф прошёл на женскую половину.

Елисавета, растрёпана и нахмурена, меняла пелёнки младенцу и на просьбу Йосефа посидеть с детьми ответила отказом: она не может бросить ребёнка, она сама больна, у неё колотьё в боку, жар в голове.

– И зачем вам тащиться в Вифлеем?

Йосеф почесал затылок.

– Не слышала? Перепись. Каждому должно идти писаться туда, где его племя и корни. Вифлеем – город Давидов, а я из череды Давидовой. А вы где пишетесь?

Елисавета подслеповато поправила простынку.

– Мы? Не знаю. Здесь, наверное. Захария знает.

Йосеф урезонивал:

– Ты одна близкая родня. Кого, если не тебя, просить помочь?

Но Елисавета отнекивалась болезнями и простудой сына.

– Значит, не можешь? Жаль! Когда ты была беременна, Мирьям три месяца у тебя жила, помогала! – не удержался Йосеф от укора.

Елисавета молча полезла в кошель, достала динарий:

– Вот, найми няньку! – Но Йосеф не принял натужного дара.

Захария доел ягнёнка, ковырял в зубах. Вяло кивнул, не проводил до улицы. Смотрел каменным взглядом, что не удивило: а когда было, чтобы законники благоволили к людям? А сейчас, после рождения первенца, Захария и вовсе загордился до небес! Вот что властобесие с человеком творит!

Делать нечего, пришлось оставлять детей на старую Рахиль, хоть та ворчала, что ей неохота смотреть за выводком Йосефа:

– Своего рожайте, тогда буду смотреть! Мне своих дел хватает!

Повозки добраться до Вифлеема не было. Пришлось рано утром снаряжать осла, сажать на него Мирьям, а мужу брести рядом, чтобы осёл, хитрая бестия, не начал лягаться и не сбросил жену наземь.

Путь был утомителен. Мирьям то просила слезть по нужде, то её тошнило, то она теряла силы. Она с трудом держалась на осле, а тот, недовольный тяжёлой поклажей, иногда вставал и не желал идти, сколько Йосеф ни понукал его двигать копытами.

На главной площади Вифлеема возле дома богача-саддукея Аммоса, где переписывался народ из округов, кипела толпа. Людям приходилось долго ждать своей очереди, чтобы войти в дом, к четырём столам с писарями, сказать имя, род, племя, колено, место жизни, чем владеют и уйти восвояси.

Постоялые дворы были переполнены. Не хватало еды и питья. Непрестанно моросил дождик. Повсюду шныряли подозрительные люди. Бродили разносчики, предлагая безвкусные лепёшки. Водовозы гремели бадейками с водой. Римские солдаты время от времени прочёсывали толпу. Люди, издёрганные мыслями о домах, полях, скотине, кричали на жён, а те, в своих чёрных одеждах, как наседки громоздились вокруг площади на жухлой траве, кутались в тряпьё от мороси и кормили чем попало сникших детей. А старики тихо возмущались бестолковостью властей, поминая слова пророков о конце света.

– А то зачем бы им переписывать нас? Для сатаны делается!

Усталые, продрогшие, голодные, Йосеф и Мирьям начали искать ночлег, но на постоялых дворах мест нет – пришлось нанять хлев у какого-то хитрого идумейца, сдавшего весь дом людям, пришедшим на перепись.

Они сложили пожитки, накормили осла и хотели было идти к дому Аммоса, как Мирьям застонала. Судороги задёргали тело. Она осела: боль в животе пошла вниз, захватила пах, ноги. Она поняла:

– Началось! Если умру, сына Иешуа назови!

Йосеф волоком дотащил жену до соломы, а сам выбежал за помощью.

Но хозяин-идумеец только осклабился, хлопнув его по плечу:

– Пусть рожает! На то она и баба! – запахнул балахон и ушёл в дом, откуда всё-таки выбросил Йосефу пару чистых тряпок.

Протяжно замычала одна корова, другая, третья. И слилось это мычание в громкий однотонный звук. Он перекрывал крики и стоны роженицы.

Йосеф принял младенца, завернул его в повязку, снятую с головы, положил в ясли на сено – другого чистого места не было. Мирьям тихо стонала, шевелилась, просила пить. Йосеф подавал ей воду. Слушал писк младенца. Мычали коровы, где-то кричали пьяные гости хозяина да волнами гудела толпа у дома богача Аммоса, где фигляры и фокусники развлекали толпу.

Йосеф попытался на костерке разогреть взятую из дома еду, но каша подгорела.

Постирал пелёнки в чане со старой прокисшей водой, Мирьям выбросила их:

– Куда такую грязь? – И Йосеф покорно сгрёб тряпки в кучу.

Потом, заложив дверь посохом, устроился на снопах.

Вдруг под утро проснулся от какого-то шебуршения – кто-то пытался открыть дверь! Он проковылял до двери, стал слушать. Качали дверь. Йосеф испугался. Воры? Бунтовщики? Иудея полна опасных людей – они режут римлян, людей подбивают на бунт. А у Йосефа нет ни ножа, ни топора. Да и какой из него воин?

Посох дверь не удержал, отскочил. В хлев ввалились люди. Вид неряшлив, грязен, странен. Один – юнец, другой – старец, а третий – чернокожий в тюрбане.

– Что вам надо? Убирайтесь! – закричал на них Йосеф, боясь, как бы эти люди не натворили чего-нибудь с Мирьям и сыном.

Но те подобострастно кланялись, твердя, что они пастухи, сюда привела их звезда, тут ныне родился Спаситель мира и у них есть дары для него.

Йосеф, ничего не понимая, разглядывал подарки: кусочек золота, комки пахучего ладана и благородной смирны. А пастухи тянули шеи, пытаясь разглядеть младенца. Но Йосеф не разрешил, дал каждому по ассарию, выпроводил прочь и стал думать, как повести завтра Мирьям с младенцем на перепись, сможет ли она вообще ходить.

Арест Бар-аввы

Прошло тридцать три года от рождения Иешуа.

Незадолго до Пасхи был дважды ограблен караван персиянина Гарага. Первый раз воры напали на окраине Иерусалима, где купец сгружал привезённые ковры и посуду, а второй раз обобрали через несколько дней, когда Гараг, закупив всякой всячины для возмещения убытков, вышел за городские ворота, чтобы отправиться на родину. Ограбленные и избитые купцы разбрелись по городу, пугая людей рассказами о ворах и побоях. Поползли дикие сплетни и мрачные слухи. Народ роптал и волновался. Да и было от чего!

Жизнь становилась всё опаснее. Повсюду шныряли странные люди, подговаривали народ на убийства римлян и тех продажных иудеев, что с ними снюханы. Воры обносили лавки, отбирали выручку, облагали податью торговцев, отнимали товары у купцов и барыши у менял. Грабили богатых, а их жён и дочерей угоняли в горы, чтобы потом, натешившись, продать в рабство. Римляне не вмешивались в городские дела, только иногда солдаты, по просьбе синедриона, для вида прохаживались по площадям, предпочитая в жару из тени не вылезать, играть в кости или щупать шлюх, торчащих возле казарм. А у местной стражи глаза залиты вином, глотки залеплены деньгами – делай что хочешь, только исправно плати и не суй свой нос куда не положено!

Стукачи донесли в синедрион, что двойной грабёж персиянина Гарага – дело рук известного по всей Иудее вора и разбойника Бар-Аввы и его шайки. Грабил он, как всегда, нагло, умело и смело: остановив караван, у первого и последнего верблюда вспарывал брюхо и спокойно забирал товар, пока купцы и хлипкая охрана дрожали под ножами, а связанные в цепочку верблюды беспокойно урчали и рвались с цепи. Хуже всего, что с караваном пропали важные бумаги для персидских властей, выкраденные из баулов.

И старый первосвященник Аннан, глава синедриона, отдал приказ взять разбойника.

– Терпеть больше нельзя! Бар-Авва стал опасен для нас! – Хотя его зять Каиафа уверял, что глупо резать курицу, коя несёт золотые яйца и наводит порядок в курятнике.

Приказ исполнили: Бар-Авва с разноязыкой дюжиной воров был взят под стражу в родном селе Сехании, где он обычно пировал после бесчинств и грабежей, привезён в закрытой телеге во дворец первосвященника и посажен в подвал до суда.

В подземелье, в слоистой тьме, тускнела лампадная плошка. Глухая дверь. Стены в острой накипи – не прислониться. Где-то наверху во дворце ходили и бегали, но звуки, пронизывая земную толщь, в подвале превращались в слабые стуки и шорохи.

Подстилка – только для Бар-Аввы. Для двух других – земляной пол. Тщедушный и глуповатый карманник Гестас-критянин дремал в углу. Негр по кличке Нигер мучался от болей – при аресте был ранен в печень, наскоро перевязан, теперь рана гноилась, он умирал.

Бар-Авва, большой вор, умудрённый жизнью, одышливо ругался сквозь кашель. Он двадцать лет разбойничал вокруг Генисаретского озера, никогда ни о чём не забывал, всегда всё делал как надо, как правильно. А вот на этот раз, обезумев от добычи, забыл выставить вокруг гульбища охрану, за что и поплатился!

Он громко вздыхал, бил себя по бритому черепу, по лбу, по ушам:

– Ах я дурень! Очумел от золота, как мальчишка! Сатанаил попутал! Хоть бы ты, Нигер, вспомнил! Или ты, Гестас, подсказал!

Нигер стонал. Из розового зева толчками выходила пена. Бок раздуло. Из-под бурой повязки полз гной. Он в забытьи тёр живот, мычал и скалился. Гестас отбрёхивался в полудреме:

– Да ты, кроме Сатанаила, разве кого-нибудь слушаешь! Даёшь слово сказать? “Я – ваш учитель!” Вот что от тебя слышно! Ведь так, Нигер?

– Я даю слово тем, кто дельное говорит, а не всякой мелюзге вроде тебя! – осадил его Бар-Авва, покосившись на Нигера и зная, что́ бывает в тюрьме, если у двоих появляется возможность взвалить вину на третьего. – Заткнись, змеёныш! – для верности шикнул он, и Гестас притих.

Этот карманник был мелкая сошка, способен только красть у стариков и буянить во хмелю. Но вот Нигер с золотыми серьгами, бывший служка палача в Вавилоне, который в пьяной драке искалечил главного жреца и сбежал в Иудею… Он опасен. Убивать людей считал своим главным занятием и умел делать это по-разному: иногда сдирал кожу живьём, иногда разрубал на части, иногда кастетом пробивал череп и пил кровь из раны, пока жертва билась в агонии.

Но сейчас Нигер лежал навзничь, залитый слюной и мочой. У Бар-Аввы отлегло от сердца. “Быстрее бы сдох!” – подумал он, жалея, что нет под рукой камня.

Побродил по подвалу, приник к стене. Начал потихоньку постукивать по ней. Ни звука в ответ. Где остальные из его шайки? Кто-нибудь сбежал или все в подвалах? Может, других отпустили, а их троих держат? Или рассадили по разным тюрьмам? Но зачем? И почему вообще их поймали?

Отяжелевший, хмурый, распахнув таллиф и обнажив грудь в седых волосах, он угрюмо обдумывал, как выбраться на волю. Где-то должна быть лазейка, пока ты не в могиле!

Главный вопрос: что надо синедриону? Почему он пойман? Дань ему платит исправно, никого из синедрионовых стукачей не трогает, грабит только богатых, исполняет все грязные поручения Каиафы.

Ведь известно: синедриону нужны золото и камни! Алмазы, сапфиры, изумруды, аметисты, чего еще?.. Недавно он, как положено, откупился шкатулкой с драгоценостями убитого римского патриция, о чём знали, но взяли. А сейчас происходит что-то странное. Ему не дают написать записки, увидеться с братом, поговорить с Аннаном или с кем-нибудь из его лизоблюдов. Почему?.. Или золото потеряло цену?.. Или люди лишились разума?.. Или гетерам и наложникам больше не нужны украшения?.. Или подох старый Аннан, а Каиафу скинули – кому нужен зять мертвеца?.. И почему стукачи не предупредили, как обычно, о готовящемся аресте?.. Или их кто-то перекупил?.. Даром, что ли, он щедро приплачивал мелкой синедрионской сошке, за что имел глаза и уши в самом логове, всегда всё знал, что там творится. А на этот раз никто из шавок не сообщил о предстоящей облаве. Ну, с этими шавками он разберётся, когда выйдет. Но как и когда?..

Плохо, что он посажен в подвал. Если бы хотели попугать, как бывало при вымогании поборов, то держали бы наверху, в особой комнате, куда обычно приходил для переговоров кто-нибудь из людей Каиафы. Сам Бар-Авва ни к золоту, ни к камням никогда не прикасался, а всегда только на словах сообщал, где и сколько чего спрятано для них. Зачем рисковать из-за какой-то дряни? Вдруг схватят за руку, завопят: “Этот камень – с убитого! Та цепь – с покойника! Эти серьги – с трупа!” – и отправят на суд, на смерть, а потом вместо него, Бар-Аввы, обложат данью другого, нового вора, вон их сколько развелось во время смут и бунтов! И не всё ли равно синедриону, с кого стричь шерсть? Его, Бар-Аввы, золото и камни ничуть не дороже тех, что принесут новые воры!

Единственное, на что мог Бар-Авва надеяться, – на своё звание. Конечно, воров в Иудее много, но пока он – один из главных. За наглость и смелость возведён в сан большого вора и не имеет права бросить своё ремесло. Зная об этом, синедрион считал более разумным и выгодным брать с него выкупы и пополнять ими казну и карманы, чем сажать или казнить. Всё равно людей не изменить, вместо Бар-Аввы на воровском престоле будет сидеть другой разбойник и убийца, какая разница?.. Бар-Авва хоть всем известен и уважаем, в силах навести порядок в своем чёрном мире, а что начнётся после его казни – неизвестно.

Об этом в припадке откровенности поведал Бар-Авве сам Каиафа, повстречавшись на заре в узкой улочке возле Силоама, где Бар-Авва ночевал у одной из своих жён. Вор ещё поразился тогда: что надо такому человеку в бедном квартале в эдакую рань?.. Каиафа был один, под капюшоном, куда-то спешил, но, наткнувшись на Бар-Авву, не увильнул, а наоборот, с высоты своего худого роста нагло уставился вору в переносицу, веско сказав: “Пока ты хозяин дна, мы с тобой и ты с нами. Но если что-нибудь случится с тобой – тебя для нас нет. И нас для тебя тоже нет!” И добавил странные слова, которые вор хорошо запомнил: “Если хочешь осушить болото, не следует слушать жалоб лягушек и жаб”.

Да, так было. А что теперь? Почему он тут, в вонючем склепе, а не на воле? Пять жён ждут его, а он гниёт под землёй, с полутрупами. Значит, что-то случилось? Но где? С кем? С Каиафой? С Аннаном? Непонятно, откуда чего ждать. А мысли о близкой Пасхе приводили его в полный ужас: кто ж не знает, что на Пасху казнят таких как он? Неужели его предали? И воры, и брат, и друзья, и подельники? Сделали козлом отпущения? Взвалили на него все дела? Свели счёты? Решили сместить? Казнить? Его?

Он швырял в стену миской и пинал визжащего Гестаса, упрекая его в чём-то, что было неясно ему самому. От бессильной тоски иногда, рассвирепев, со всей силой ногой бил по голове умирающего Нигера – тот только булькал в ответ.

Поздно ночью Бар-Авву вдруг вызвали из подвала. Нацепили ручные и ножные кандалы, вывели тайным ходом из дворца и повезли куда-то в наглухо закрытой холстом телеге. Он слышал топот коней и ненавистную римскую речь.

В телеге пахло грязью и гнилью. Холстина накрепко прибита к бортам, никаких щелей. По доскам пола переползают влажные блики. Прыгают куриные кости. Может, это жрал свою последнюю курицу какой-нибудь смертник, которого везли на казнь? Вор старался не дотрагиваться до костей, хотя усидеть на корточках нелегко – телега подскакивала на колдобинах, и приходилось, под звон кандалов, хвататься руками за липкие борта и скользкий пол.

Телега встала. Его выволокли наружу, накинули на шею верёвку, а на голову мешок и повели, подгоняя:

– Быстрее, быстрее!

Он ругался:

– Воздуха дайте!

Но его тянули дальше, приказывая молчать и пиная в бока. Повороты. Сквозняки. Ругань. Запах горелого лампадного масла. Звон металла, упало что-то, хохот, скрежет, брань солдат… Сколько их за спиной, он не знал: три, четыре?.. Вот остановили, растянули цепи, замерли. Потом сняли с головы мешок.

Пилат и Бар-авва

Бар-Авва очутился в претории. Под потолком – узкие оконца с решётками. Два факела дымят. За походным столом молодой солдат в лёгких латах что-то пишет. Стол завален свитками. Среди белых свитков чернильницы и кувшин.

Возле стола в кресле нахохлился пожилой человек. Богато одет. Сиреневая тога в золотых вытачках. Строгое лицо. Короткие волосы с сединой. Руки в перстнях и шрамах, обнажены до локтей. На ногах – сандалии с камнями. Ногти крашены хной.

Да это же римский начальник Пилат, который когда-то вербовал Бар-Авву в германский легион!.. Тогда молодому вору была предложена служба в карательном отряде. А в прошлом году, как раз на Пасху, он видел этого римлянина на лобном месте: пока Аннан распинался в преданности Риму, прокуратор ел пузатые персики под зонтом от солнца.

Пилат, мельком взглянув на вора, размеренно произнёс:

– Манаим из Кефар-Сехании? Вор по кличке Бар-Авва?

Вор поморщился.

– Я, начальник. Звание ношу. Меня вся Иудея знает. И ты меня знаешь! И синедриону я известен! – добавил, чтобы подсказать, что он – именно он, а не кто другой.

Но Пилат брезгливо отрезал:

– Тебя я не знаю. И знать не хочу!

– Да нет, знаешь… Ты меня в германский легион вербовал! – настырно напомнил Бар-Авва.

– Да?.. – вгляделся Пилат внимательнее в лицо вора (он иногда заходил в преторий, когда там шёл набор карателей). – И ты, как видно, отказался?

– Как я мог согласиться? Я вор, свободный человек! Меня и в морскую охрану хотели главным взять, такой я нужный, – солгал Бар-Авва, слышав, что римляне охотно нанимают иудеев, как самых свирепых, охранять на своих быстроходных триремах морские границы империи.

– А почему ты отказался от моря? Там хорошо платят!

Бар-Авва осклабился:

– Я, начальник, плавать не умею. Воды боюсь с детства, как бешеная собака. Как близко подхожу к воде, сразу дрожь пробирает. Болезнь такая. Я вообще болен, больше дома сижу, мирно с детьми играю…

Пилат, заглянув в поданный писарем свиток, сухо прервал его:

– К делу. Кто ограбил в прошлом месяце богача Ликия, самому отрубив руки, а жену отдав ворам на утеху?

– Откуда я знаю? Если бы и знал, то не помнил бы. У меня с этим плохо. – Бар-Авва хотел показать пальцем на свою голову, но солдат не ослабил цепь, не дал поднять руки.

– Пишут, что нападение на римский обоз с оружием – тоже твоих рук дело.

– Мало ли чего пишут… Не припомню ничего такого. Я вообще давно уже делами не занимаюсь, отдыхаю…

Пилат свернул список, похлопал им по колену:

– А грабёж ювелира Зеведеева в Старом городе? Твои воры обесчестили пятерых дочерей, а самому рот забили фальшивым жемчугом так, что он задохнулся… А? Тоже не помнишь про такие зверства?

– Ничего не знаю. Первый раз слышу.

– А ограбления купца-персиянина Гарага в этом месяце?

– Ты говоришь, не я! – огрызнулся вор.

– Где, кстати, те бумаги, которые шли в Персию, а попали к тебе? Они тебе не нужны. Отдай их мне и получишь поблажку, – недобро пообещал Пилат.

– Читать-писать не умею. Бумагами не ведаю, – отрезал Бар-Авва.

Пилат, разворачивая свиток, упомянул ещё несколько дел. Писарь спешил, шуршал пером. Солдаты переминались. Факелы дымили. А Бар-Авва как заведённый отвечал:

– Не может быть… Никогда… Нет… Не помню… Не знаю… Не был… Не ведаю… – поражаясь, сколько известно Пилату. Выходило, синедрион не только топит его подчистую, но и хочет скинуть на него все нераскрытые дела!

Пилат усмехнулся:

– Да уж, трудно всё упомнить, если за душой ничего, кроме мерзости… Но придётся. – Он свернул свиток, кинул на стол. – Пошёл бы к нам наёмником, может, и остался бы жить. Тебе предлагали, но ты не захотел. Я сам служил в германском легионе. Вот! – Пилат мизинцем указал на шрамы правой руки.

– Как же! Всем известно, что ты был большим начальником, – нагло-угодливо начал плести Бар-Авва, но Пилат повысил голос:

– Только в легионе надо воевать! А зачем с германцами биться, если можно женщин насиловать и золотоваров душить? В легионе ты, может быть, стал бы героем. А сейчас ты никто! Существо, которое все ненавидят! И скоро превратишься в падаль! Всё, конец! Подожди до Пасхи! Ты-то уж точно по закону будешь казнён! – добавил прокуратор, поворачивая зачем-то перстень на пальце.

Бар-Авва, что-то учуяв в этих словах, уцепился за соломинку:

– А кто не по закону?

– Тебе не понять. Твоя жизнь в крови и нечистотах протекает. Не тебе судить людей. Они должны судить тебя. И засудят!

При этих словах ближний факел вдруг зачадил, надломился и рухнул на пол возле стола, рассыпая искры и огонь. Писарь вскрикнул, отпрянул. Свитки и перья полетели на пол. Пилат живо облил факел водой из кувшина – повалил шипящий дым.

– Принести новый! А этот убрать! – Пилат насмешливо посмотрел в сторону писаря, собиравшего свитки. – Могли бы сгореть, между прочим! А за это суд!

Писарь, не разгибаясь, глухо спросил:

– Зажечь свечу, пока принесут факел?

– Не надо. Страх есть грех. Тебе, солдату, не стоит об этом забывать.

Писарь промолчал, наводя порядок на столе.

Полутьма и тишина. Откуда-то слышен бубнёж охраны. Скрежет железа, лай собаки. Писарь застыл чёрным пятном, слился со своей тенью. Пилат вздыхал, ворошил что-то на столе. А Бар-Авва ничего не мог понять. Что творится? Может, его хотят просто зарезать в темноте? Или предлагают бежать?

Он украдкой попытался оглядеться, но солдат, ткнув палкой ему в скулу, повернул голову обратно. Нет, цепи натянуты!

– А те… записки Иешуа?.. Ну, ты знаешь. Не пострадали? – вдруг обеспокоенно спросил Пилат из темноты.

– Нет, здесь, на столе, – откликнулся писарь. – Только не видно без света.

– Нужен свет для них? – с непонятной издёвкой произнёс прокуратор. – Не помнишь наизусть?.. А ну тише! – прикрикнул он, хотя в претории и так было тихо. – Говори по памяти! – приказал он писарю.

Писарь начал не очень уверенно перечислять:

– Не убивать. Не красть. Не обижать. Не лгать. Не прелюбодействовать. Не обжорствовать. Почитать отца и мать. Деньги раздать нищим. Не отвечать злом на зло. Прощать. Любить…

Звёзды в оконцах вдруг стали такими большими, словно кто-то поднёс их вплотную к оконным решёткам.

– Может так жить человек? – спросил Пилат непонятно кого.

Писарь смущённо пробормотал:

– Не знаю…

А Бар-Авва обрадовался: римлянин шутит, это хороший знак! И решил тоже не молчать.

– Побольше бы таких, и у нас, воров, была бы весёлая жизнь! Сиди и жди, а тебе всё само в руки валится! И воровать бы не пришлось – зачем? Хорошая жизнь, даже очень! – добавил он туда, где виднелась тень начальника.

– Вот-вот, и воровства бы не было, и грабежей, и убийств… И все жили бы тихо-мирно, по совести… – согласилась тень Пилата. – А ты мог бы так жить?

Бар-Авва удивился:

– Я? Так? Никого не обижать? Девок не тискать? Всех прощать? Нет, не мог бы! Да и нельзя мне уже после всего и всякого… Звание не позволяет.

Но Пилат возразил:

– А он говорит, всем можно начать жить праведно, даже самым лютым, закоренелым и отпетым, вот как ты, например…

– Или ты, – нагло ответил вор и запанибратски добавил: – Ты ведь в своём германском легионе тоже не маслобойней ведал! Все мы такие!

– Но всем можно начать сначала, говорит он, – веско повторил Пилат.

– Кто всю эту чепуху мелет? – позванивая кандалами, спросил Бар-Авва, но вопрос остался без ответа.

Солдат внёс факел. От яркого света все сощурились. Прокуратор осведомился, привезли ли Иешуа.

– Во дворе уже. Скоро будет.

Пилат оживился.

– Факел сюда… Поближе… А этого убрать с глаз долой! Ты обречён! – холодно предупредил он Бар-Авву, но что-то вспомнил: – Ты, вор, ведь тоже галилеянин?

Бар-Авва напрягся.

– Да, начальник, я родом из Галилеи. Вся моя родня оттуда. А что? Меня там все знают. И я всех знаю!

Пилат гнул дальше:

– Правда ли, что на вашем языке “Галилея” означает “земля варваров”?

– А как же! Давили нас всегда, гоняли, чужаками называли! – подхватил вор, надеясь, что у римлянина есть тайные дела в Галилее, где могла бы понадобиться его помощь. – За собак почитали! Если галиль, то ты никто, не человек уже! Запрещено покупать у нас, ночевать, обедать, даже здороваться с нами! Каково такое терпеть? Вот и стал вором, чтобы гордость не потерять, – спешил Бар-Авва, надеясь разжалобить римлянина. – Наречие наше другое. Нас мало кто понимает. И разные люди у нас живут. А ты спроси про меня в синедрионе, они скажут, каков я в дружбе! Почему на меня всякую напраслину наговаривают? Где такой закон, чтобы без закона судить? – расшумелся Бар-Авва, но Пилат оборвал его:

– С тобой-то как раз обойдутся по закону!

И, отвернувшись от вора, тихим шёпотом приказал что-то писарю. Бар-Авва, поняв, что всё кончено, крикливо и грязно выругался. И зашагал из претории широким шагом, словно был свободен от цепей, за концы которых дёргали солдаты:

– Куда, зверь? Медленнее!

В подвале ничего не изменилось, только вонь стала сильнее, свет слабее, а воздух гуще. В сизой мгле карманник Гестас бродил из угла в угол, сгорбившись как пеликан. Нигер лежал плашмя, в поту и блевотине.

– Почему не убрал? – Бар-Авва сурово пнул щипача. – Этот кончается, но ты живой ещё?

– Воды нет, как убрать? Тут – всё! Его самого убирать пора. Что сказали? – спросил Гестас без особой надежды.

– Ничего. Ничего не понятно. Убрать надо. Стучи в дверь!

На стук никто не явился. Воды оставалось на одного. Бар-Авва забрал плошку с водой себе. Гестас, послонявшись, завалился на солому. Вор, качая головой: “И перед казнью будет дрыхнуть!” – уселся на корточки возле двери, из-под которой пробивалась острая струйка живого воздуха. Затих. Смотрел на Нигера, думая неизвестно о чём и о ком: “Вот и жизни конец, собака ты шелудивая…”

Каиафа и Бар-авва

В подвале дворца первосвященника ночь шла к утру.

Щипач Гестас по-лисьи, в клубке, похрапывал на земле. Нигер царапал в агонии грудь, шею, живот. А Бар-Авва обдумывал своё несчастье и угрозы прокуратора. Убеждаясь, что выхода нет, он то впадал в молчаливую ярость, то успокаивал себя тем, что нужно время, чтобы подкупить стражу, уломать её на побег. А бежать из этих подвалов трудно! Двор полон охраны, дома вокруг дворца под охраной! И где брат Молчун? Взят или на воле?

Под утро дверь приоткрылась.

– Бар-Авва! – пробежал сквозняком шёпот. – Очнись!

– Я! – быстро и ясно отозвался тот, как будто вовсе не спал. Подскочил к двери. – Кто? Что?

– Выходи!

Дверь выпустила Бар-Авву наружу, к двум фигурам в плащах.

– Пошли. Быстрей!

Фигуры двинулись скорым шагом, одна – впереди вора, другая – позади. Вор заспешил, одновременно и боясь смерти сзади, и надеясь на неизвестное чудо впереди. Он шёл как во сне мимо влажных стен, глухих дверей с засовами, мимо молчащих солдат в нишах. Сзади шаркали шаги замыкающего. Вот поднялись из подвала. Распахнута дверь в угловую комнату. Жестом приказано входить.

У мраморного столика, при семи светильниках, сидел Каиафа. Худое верблюжье лицо. Впалые щёки. Мелкие глаза с черепашьими веками. Тиара. Чёрная накидка поверх белого балахона. Руки скрещены. На столике – пергамент и калам.

Первосвященник, не шевелясь, подбородком презрительно указал вору на скамью у столика.

– Ты знаешь, что всеми ненавидим. Когда ты входишь в дом, все хотят выйти из него. Когда ты выходишь, все вздыхают с облегчением. Никто не хочет дышать с тобой одним воздухом. Ты – скорпион, к которому не прикасаются, чтобы избежать яда!

Бар-Авва, слушая вполуха, вдруг успокоился: что-то этому верховному куму надо, раз начал про пауков рассказывать! Подмывало спросить, что делал этот начальник саддукеев ранним утром возле Силоама при их последней встрече, – небось от своих гаремных мальчиков шёл! Но вместо этого состроил покорное лицо и сложил на коленях большие кисти в единый громадный кулак.

Каиафа уставился ему в лоб:

– Ты губитель тел. Но ты нужен нам сейчас больше, чем тот, другой… Надо на Пасху спасти тебя, а не его. Но есть препона – римлянин, Пилат. И его супруга, Клавдия Прокула, всюду свой нос сующая… – Каиафа неодобрительно пожевал губами. – Она вставляет в колёса не палки, а брёвна. Но я придумал, как обойти эти завалы.

– Как? Я всё сделаю! Всё отдам, только спаси! Выпусти! – зашептал вор. – Ты же знаешь, у меня есть много, очень много чего…

– Нет, не так… Римлянину золота не надо, он богат, от нас денег не берёт. Нам надлежит сделать по-другому. – Каиафа выпростал руки из-под накидки. – У тебя есть имя и власть среди вашего сброда. Сделай так, чтобы в день суда на Гаввафе был только твой чёрный воровской мир, – и все будут спасены. – И веско повторил: – И ты, и я, и все остальные будут спасены!

– Чёрный мир? Воры? – не понял Бар-Авва.

Первосвященник поморщился:

– Да, да! Снаряди своих дружков по Иерусалиму: пусть ходят, подкупают, запугивают, не пускают простой народ на Гаввафу, лобное место, а туда в день Пасхи приведи своих воров и разбойников, всех ваших! – Он провёл узкой ладонью перед грудью вора, будто хотел разрезать её. – Пусть в эту проклятую пятницу на Гаввафе будет только воровской мир! Так решил Аннан.

– Зачем? – не понял Бар-Авва, подумав: “Всех разом взять хотят?”

Каиафа вздохнул, пошевелил тонкими длинными пальцами (на одном блестел опал в серебре, весьма знакомый Бар-Авве). Терпеливо стал объяснять:

– Пилат приговорил тебя к смерти. По нашему закону, на Пасху одного из приговорённых народ должен отпустить. Когда у народа спросят: “Кого отпустить?” – пусть твои воры и разбойники кричат: “Бар-Авву пусти!” – и всё, дело сделано, обязаны отпустить!

Тут до вора дошло.

– Меня? Отпустить? Воры попросят?

Каиафа кивнул:

– Да, тебя. И жабы будут довольны, и болото осушено. Мы тебя спасём, а ты нас… – добавил он что-то непонятное, но вор не стал вникать. – Бери калам, пиши своему брату Молчуну, что ему надлежит делать. Пиши сам, своей рукой. Письмо он получит через час, он уже на свободе, ждёт твоего приказа. А дальше – ваша забота. Мои люди тоже помогут, если надо.

Бар-Авва схватил пергамент, нацарапал: “Брату Молчуну, здравствовать! Пойди на Кедрон, вырой золото, подкупи, подмасли, запугай работяг, чтоб на Пасху не шли на лобное место, а туда приведи всех наших на сходку. Когда спросят, кого пустить, пусть все кричат меня. Твой брат Бар-Авва”.

Каиафа брезгливо взял письмо, разомкнул узкогубую скважину рта:

– Теперь надейся и жди. Молись своему Сатанаилу, чтобы всё было сделано вовремя и правильно.

И, спрятав письмо под накидку, важно выплыл из комнаты – длинный, худой, уверенный в себе, гордый даже со спины. Вместо него в проёме возникли провожатые. Вор поднялся. Ему жестами приказали выходить.

Коридор миновали быстро. Солдаты в нише ели утреннюю похлебку. Бар-Авва стал жадно внюхиваться в запахи еды, хотя до этого думать о ней не мог. Радость будоражила, подгоняла, распирала. Он так спешил, что наткнулся на переднюю фигуру. Та обернулась и молча показала кинжал. Узнав по плащам синедрионских слуг, вор отпрянул от тесака, а шедший сзади больно ткнул его в спину: “Вперёд!” Зачем шебуршиться? Он, Бар-Авва, скоро будет на свободе, а они, шныри червивые, сдохнут тут, под землёй! Какая разница, с какой стороны решёток гнить? Им – тюрьма и смерть, ему – воля и жизнь!

Остановились. Фигура обернулась, с шорохом вытаскивая что-то из-под плаща. Вор опять отпрянул, ожидая ножа или кастета, но это оказалась круглая дыня. Сунули ему в руки, прежде чем втолкнуть в подвал.

Вор понюхал дыню. Она вдруг легко распалась на равные половины. Вместо семян в ложбинке что-то чернеет. Опиум! Вор так обрадовался зелью, что, бросив дыню, кинулся к шайке с водой.

Гестас, приподнявшись на локте, спросил спросонья:

– Что? Куда? Зачем?

– Ничего, спи. Стража дыню дала… Бери, жри…

И Бар-Авва ногой подкинул ему упавшие куски. Плевком затушив фитиль, в темноте оторвал от опиума кусок в полпальца, запил остатками воды, повалился на подстилку и обругал себя за тупоумие: надо было Каиафе родиться, чтобы ему спастись?.. Как сам не додумался на Пасху сходку воров созвать на Гаввафе?.. Ведь это так просто и так хитро!..

Вот и найден путь. Теперь надо ждать. Он верил в свою звезду. Хотелось жить: есть, пить, тискать баб. Догонять тех, кто убегает. Расправляться с врагами. Смотреть на их слёзы. Хватать и рвать! Брать где можно и нельзя. Выжидать, пока другие соберут золото, деньги, камни, а потом разом отнимать! А потом пировать! Ласки-пляски-сказки! Да как же иначе?.. Он – хозяин чёрного мира! Торгаши, менялы, барыги, лжецы, щипачи, грабители с большой дороги – все в его власти! Его слово – закон! Бар-Авва – бог для всей шелупони!

“Царь воровской!” – мечтал он, ощущая в теле ростки опиума – первые пугливые всходы. Но скоро их будет больше. Они станут всё жарче, сладостнее и настырнее, пока не затопят и не унесут туда, где можно месить ступнями облака и млеть в истоме, ввинчиваясь в благость, как дельфин – в родные воды.

Брат Молчун на воле. Он справится с делом. И всё будет как прежде. И снова все станут целовать Бар-Авве руки и лизать пятки. Хотелось жить. Умирать не хотелось.

Он ворочался. Садился. Принимался подсчитывать, сколько народу может вместить Гаввафа, сколько артелей и лавок надо обойти, чтобы заставить работяг сидеть по норам и носа не показывать на Пасху. Мысленно пересчитывал тех воров, кто из уважения к нему соберётся на сходку, а кого из мелкой сошки надо привести, чтобы крикнули, что и когда надо. Сделать непросто, но возможно.

Вслушивался в стоны Нигера, с неприязнью думая, что вот, этот павиан отреза́л головы, отрывал уши с серьгами, отбивал для потехи яйца, выедал сырые глазные яблоки, чтобы быть зорким, а теперь? “Где твоя зоркость, негр? Тьму видишь ты! А я буду жить и радоваться!” – усмехался, с издёвкой вспоминая тягучие, как верблюжья слюна, слова Каиафы о том, что он, Бар-Авва, не верит в Бога. А где этот Бог?.. Если б был, разве было б на земле место таким как Нигер или он, Бар-Авва? А раз они есть, то и Бога нет! “Сами-то вы во что верите, мешки золота и алчного семени?” – забываясь в опиумном полусне, с презрением думал вор о синедрионе, медленно расчёсывая волосатое тело, плывущее в потоке неги.

Сходка

Первым делом брат Бар-Аввы Молчун с племянником Криспом распределили, кому где ходить по Иерусалиму и подкупать народ, а сами двинулись к Гончарной улице. Узкие переулки забиты детьми, ослами, повозками. Стояла жара. Возле лавок пусто. Торговки внесли фрукты внутрь, овощи позакрывали парусиной от дикого солнца. Под прилавками разморённо дремали коты.

Крисп остановился около дома из красного кирпича.

– Здесь староста гончаров живёт. Матфат.

Воры, ругаясь и спотыкаясь, пробрались между гончарными кругами, мимо готовых плошек и мисок, мимо горок глины и песка. Приникли к узкому окну.

– За вечерей сидят! Надо подождать. Сейчас лучше не заходить, баранта злится, когда ей спокойно траву жевать не дают… – ворчливо сказал Крисп.

Молчун поморщился.

– Плевать! – И без стука распахнул дверь. – Всем радоваться!

– И вам радоваться! – поперхнулся староста Матфат при виде гостей.

Старик отец Матфата нахмурил брови, величественно встал из-за стола и вместе с невесткой и внуками вышел.

Крисп сел напротив гончара.

– Нас ты знаешь?

– Знаю, как не знать… Вас все знают. Угощайтесь! – Матфат суетливо передвинул тарелки на столе.

Крисп говорил, Молчун не спеша брал кусочки мацы и крошил их в сильных пальцах, поднимая злые выкаченные глаза на гончара, отчего тот ёжился и терялся. А Молчун, хрустя мацой, не отрывал от гончара тяжёлого взгляда.

Так продолжалось несколько минут. Крисп говорил, гончар не понимал (или не хотел понимать), чего от него хотят воры: на Пасху, в пятницу, не ходить на Гаввафу, сидеть дома? Почему? Кому он помешает там с детьми и женой? Ведь праздник! Дети ждут, жена новую одежду приберегла!

Молчун, стряхнув на пол крошки, развязал мешок, вплотную уставился Матфату в глаза омертвелым от опиума взглядом:

– Чтоб я не видел тебя на Пасху на Гаввафе! Ни тебя, ни жену твою, ни твоих выродков, ни твоего отца! – Со звоном отсчитал деньги. – Вот тебе тридцать динариев. И чтоб никого из твоей артели на Гаввафе тоже не видели! А увидим – плохо вам всем будет!

– Э… – замялся Матфат, в замешательстве глядя то на деньги, то на воров и прикидывая: “От разбойников не избавиться… Лучше взять, раздать артельщикам… Но как удержать их по домам на праздник? Что сказать? Как объяснить?” – А… кого в пятницу судят? – осмелился спросить, всё ещё надеясь увильнуть от неприятного и непонятного приказа.

– Не твоё дело, – хмуро отозвался Молчун. – Кого-то… И ещё кого-то… Пустомелю одного… какого-то…

Гончар что-то слышал.

– Не Иешуа зовут? Деревенщина из Назарета? Народ подбивает против властей? Говорят, даже колдун! Порчи наводит. С ним целая шайка приворожённых ходит. Одно слово – галиль!..

– Главное, чтоб ты на Пасху дома сидел, – оборвал его Крисп. – Ты, и вся твоя родня, и вся твоя артель! Приказ Бар-Аввы!

– Усёк? – грозно переспросил Молчун, надвигаясь на гончара.

– Да, да, как не понять? Конечно, всё яснее летнего неба, как же иначе! – залепетал Матфат, пряча деньги. – Все будем дома, никуда не пойдём… Больны будем… Плохо нам будет… И в артели прикажу… Всё как велено сделаю… А Бар-Авве от всего народа – радоваться!

Воры, не слушая рассыпчатой болтовни, хлопнули дверью и пошли на другую улицу, где обитал староста пильщиков. А по дороге решили подолгу не церемониться – времени в обрез. Поэтому просто вывели старосту на улицу и, дав ему пару увесистых зуботычин, приказали:

– В пятницу на Пасху твоим дуборезам сидеть по домам! Не то склады могут вспыхнуть! Дрова горят быстро, сам знаешь!

– Знаю, как не знать, – в страхе заныл тот, на всё соглашаясь, лишь бы избежать новых оплеух, избавиться от опасных гостей и сохранить склады.

Они оставили его в покое, а деньги, ему не данные, отложили в особый мешок – на прокорм ворам, попавшим в рабство.

Пять дней и ночей ходили по Иерусалиму люди Бар-Аввы, скупали и запугивали народ, запрещая под страхом смерти появляться в пятницу на Гаввафе. Делать это нетрудно – воров знали в лицо, боялись за себя и детей, не хотели неприятностей, а многие бедняки охотно соглашались за мелкие деньги остаться дома. Да и что мог сделать простой люд против разбойничьих шаек, вдруг наводнивших кварталы и пригороды Иерусалима?

Стычек не было, если не считать перепалки с точильщиками ножей – те, как всегда, хорошо вооружены и настроены воинственно, но подкуп решил дело.

Долго бились воры только с вожаком нищих Абозом. Он упрямо хотел вести своих калек на лобное место, будучи уверен, что там они избавятся от хворей. Он даже отказался от драхмы серебром. Его поддерживали другие слепцы и попрошайки. С нищими сладить было непросто: побоев эти битые-ломаные не боятся, терять им нечего, отнять нечего, сама смерть их не пугает, многих даже радует. А вот надежда на исцеление велика. Ведь сам вожак Абоз был вылечен этим странным Иешуа: обезноженный после драки, под его взглядом встал и пошёл. Тумаки Молчуна и уговоры Криспа только раззадорили вожака. Тогда воры пообещали затоптать и забить насмерть его калек, если те вздумают приползти куда не велено.

Шурин Бар-Аввы, Аарон, спешно рассылал секретные письма по Иудее и окрестностям, приглашая, по зову Бар-Аввы, воров на большую пасхальную сходку. Ему была также поручена охрана входов на Гаввафу: в день суда гнать прочь случайных зевак, убогих, мытарей, попрошаек, а пускать только своих, проверенных. Конечно, всюду будет римская солдатня, но солдаты в иудейской речи не смыслят, им на всё наплевать, лишь бы обошлось без давки и драк среди черни. А этого уж точно не произойдёт там, где порядок наводят воры.

И уже, говорят, прибыли первые гости из Тира и Сидона. Ждут разбойников из Тивериады. Вифания посылает главного содержателя городских борделей с толпой шумных шлюх, чтоб громче кричать и визжать, когда будет надо. Из Идумеи спешат наёмные убийцы. Из Египта – гробокопатели и грабители могил. От Сирии едут дельцы и менялы. С Иордана придут убийцы и пытатели, служки воров. Обещали быть и другие…

А в это время деверь Бар-Аввы, Салмон, с шайкой молодых воров ходил по борделям, шалманам, харчевням, извещая сводников, пропойц, деляг, проходимцев, штукарей и всякий тёмный люд о приказе Бар-Аввы идти в пятницу на Гаввафу и кричать Бар-Авву, когда спросят, кого отпустить. Потом обещаны вино и веселье. Все были возбуждены и рады, только одна какая-то шлюха, Мария из Магдалы, попыталась перечить и лопотать о чудесах, но её подняли на смех, надавали оплеух и пригрозили бросить в зашитом мешке в пустыне, если не заткнётся.

Прежде чем разойтись, Крисп и Молчун присели возле пруда. Крисп устало пробормотал:

– Ловко придумал дядя Бар-Авва! Он самый главный, самый умный!

– А как же… – поддакнул Молчун, думая про себя: “Может, это и не он вовсе такой умный, а Каиафа или кто другой”, – но вслух ничего не сказал. Незачем кому-то, даже тёткиному сыну, знать, что он, Молчун, был пойман, посажен в узкий карман, где не повернуться, и ждал худшего, но его вдруг тайно и спешно выпустили на волю, сунув записку от брата. А чей это был замысел – брата, Каиафы или кого другого, – Молчуну доподлинно неизвестно. Да и какая разница? Лишь бы брат был цел и невредим! И мог бы править воровским миром до смерти! Тогда и у Молчуна будет всё, что надо для жизни.

Крисп ещё что-то говорил, но Молчун не откликался. Он вообще считал речь излишней: к чему слова, когда есть дела, кои видны! Их можно потрогать, пощупать, понять. А слова – что? Воздух, пустота! “Если хочешь избавиться от тараканов, не трать слов на их увещевания, а дави их, пока не передохнут!” – так учил брат Бар-Авва. И так Молчун будет жить. И Крисп. И Салмон, деверь. И Аарон, шурин и умник. И вся остальная родня, потому что воровские законы самые справедливые. А хотят другие жить по этим законам или нет, это всё равно. Их не спрашивают. Будет так, как надо, а не так, как они, быдло рогатое, возжелают.

Гаввафа

В пятницу, на Пасху, с неба жгло неимоверно. Иерусалим накалился, словно котёл на углях. У детей шла носом кровь. Старики, охая и кряхтя, охлаждали головы мокрыми тряпками и капустными листьями. Собаки, вывалив языки, пытались лизать камни в пересохших водоёмах. Дико, по-лесному, блеяли пасхальные овцы. Воздух дрожал и двоился от жары. Из щелей вылезали скорпионы и убивали себя на побелевших от зноя плитах.

Роптали центурионы. Они просили прокуратора Пилата дать разрешение снять железные доспехи, обжигавшие, как кипяток, но прокуратор, издёрганный бессонными ночами, злился и гнал их прочь, крича: “Что, стыд не дым, глаза не выест? Солдата жара прокаляет!”

К утру на пустоши за городскими стенами, на Гаввафе, собралась разномастная толпа учеников и почитателей Бар-Аввы со всей Иудеи, из Самарии, Тивериады и других окрестных мест.

Степенно сидели на раскладных скамьях, прикрыв головы, большие воры-законники из Тира и Сидона. Рядом – посыльные от дамасских воротил. Вокруг сновали и шустрили мелкие сошки на подхвате. Скучали мрачные широкоплечие палачи, негры-наёмники, ни один язык не понимающие. Повизгивали весёлые бабёнки – их исподтишка тискали в тесноте. Нечистые на руку купцы – носатые персы, хитрые сирийцы, скупые кипрейцы, – не теряя времени, под опахалами, за пиалой чая, заключали сделки. Сквозь толпу продирались особые люди в красных шапках, предлагавшие купить рабынь с севера.

Молчаливые барыги, ростовщики-процентщики и крупные менялы держались отдельно, им совсем не светило находиться тут, среди этих дерзких и на всё способных воров, – но что делать, если их миром правит Бар-Авва и такие как он? Возле них тихо гомонили ложные лекари, чей заработок состоял в продаже всякой байды вместо лекарств. Скупщики краденого шныряли глазами по толпе, к ним время от времени подходили по делу. Мошенники, собравшись весёлой кучей, обменивались новостями, как лучше дурить и объегоривать глупых римлян, не понимавших их язык. Игроки тут же, на земле, резались в кости – для них закон не писан. За игрой с корточек наблюдали гробокопатели из Египта (они привозили в Иудею мумии, из коих делалась целебная настойка шиладжит). Низкий утробный верблюжий рёв вперемешку с истошными воплями ослов висел над толпой. Лошади беспокоились, как при близкой непогоде.

В толпе кружили разносчики вина и гашишного зелья. Водоносы устали бегать к чанам с водой. Торговцы снедью тоже не зевают, однако продают свой товар чуть ли не себе в убыток, цен поднимать не смеют, дабы не навлечь на себя гнев воров. Возникают мелкие перебранки. Старые свары и ссоры вылезают от нечего делать наружу. Купцы, вечные страдальцы от воров, надрывно зевают, мысленно проклиная всех подряд и себя в первую очередь за то, что припёрлись сюда, на этот солнцепёк, неизвестно зачем.

Устали молодые воры, гнавшие прочь калек, босяков и попрошаек, от коих можно ожидать чего угодно. Они даже не хотели пускать на пустошь несколько женщин с Мирьям, матерью Иешуа, но потом пропустили, хоть и оттеснили их подальше, в самые задние ряды, и те замерли скорбной чёрной кучкой. С ними стоял Йосеф из Аримафеи, чей сын был излечен Иешуа тремя касаниями. В заплечном мешке у Йосефа – ткань, завернуть тело, если случатся святотатство и казнь.

Племяши Бар-Аввы крутились возле законников, шёпотом, на ухо, приглашали званых на вечернее празднество в честь дяди: “Бурдюки полны вина, баранина томится в котлах!”

Среди людей мельтешила чёрно-белая собачонка Афа. Заглядывала в лица, повизгивала, была в сильном возбуждении: то рычала, то скулила, вставала на задние лапы. Её грубо пинали и гнали, а она всё равно бросалась то к одному, то к другому, поджимая хвост и подвизгивая, будто что-то желая обязательно сказать.

Центурионы не подпускали зевак к трём крестам – вчера сколочены, они лежат на земле. Возле каждого вырыта яма – вкапывать кресты с казнимыми.

К полудню, когда ожидать стало невмоготу, толпа по знаку Молчуна загудела. Старейшины роптали – дальше тянуть нельзя, люди разбегутся из-под палящего солнца! То же самое беспокоило и Молчуна с подельниками, заметивших, что кое-кто уже улизнул через кусты. Но ещё не привезли от Ирода Антипы смутьяна Иешуа, куда тот был послан для развлечения тетрарха, и никто не знает, сколько времени тетрарх изволит издеваться над этим глупым, но опасным голодранцем.

Наконец протарахтела телега. Под палящее солнце вывели Бар-Авву, покорного Нигера и карманника Гестаса. Бар-Авва встал возле крестов и, усмехаясь в бороду, принялся искать в людском скопище знакомые лица. Кивал, подмигивал, со звоном поднимал руки в цепях. Нигер рухнул на землю, затих. А Гестас, догадываясь по хорошему настроению Бар-Аввы о подкупе или побеге, но сам не надеясь выжить, озирался на небо, что-то грустно бормоча.

Но вот показался прокуратор Понтий Пилат в парадном виссоне. За ним гуськом шествовали главы синедриона – сухопарые, напыщенные, гордые. Первым шёл Аннан, опираясь на руку служки, за ним – Каиафа в высокой тиаре с лентами слов из Второзакония. Они расселись по скамьям. Пилат сидел отдельно, на богатом выносном кресле под опахалом.

Бар-Авва напрягся, ожидая допроса. Но его никто ни о чём не спрашивал. На него даже не смотрели. Это и пугало, и радовало.

Вот появилась ещё одна повозка, оттуда пинками выбросили худосочного высокого человека – лицо в ссадинах, синяки, таллиф изорван, на голове венец из колючек, лицо в потёках крови. Он смотрел в землю, вздыхал прерывисто.

Пилат задержал на нём взгляд, почесал бородавчатую щёку и, не вставая с кресла, надрывно, перекрывая гул, призвал:

– Народ иудейский!

В толпе прокатились смешки, хохот, кто-то закричал по-ослиному, кто-то на всю Гаввафу высморкался, кто-то из гущи толпы завопил: “Народ – урод! Еби его в рот!”

Прокуратор поморщился.

– Сегодня мы, пятый прокуратор Иудеи, наместник императора Тиверия, и ваши старейшины, избранники людей, судим четырёх мутителей жизни, преступивших закон. Трое из них – насильники, часто обижавшие вас и ваших близких…

Толпа забубнила одним недовольным голосом.

Прокуратор разозлился, хлопнул пухлой ладонью по подлокотнику:

– Четвёртый же – насильник над душами человеков! Так считают ваши законники, хотя я не нахожу в нём ничего опасного. Вот он стоит перед вами, именем Иешуа. Поглядите на него! Разве он здрав в уме? Ответь, Иешуа из Галилеи, верно ли, что ты в своих беседах называл себя царём Иудейским, подрывая тем самым основу основ нашей великой империи? Это так?

Высокий поднял лицо в крови.

– Ты говоришь, не я…

Толпе надоело слушать этот допрос, она зашуршала, загудела, заулюлюкала. Кто-то заблеял козлом. Засвистели по-разбойничьи, с переливами. Закукарекали, затопотали ногами. Посыпались бранная ругань и стук ножей о плошки.

Что-то неразборчиво кричал Пилат, но ему никто, кроме высокого, не внимал. Даже не услышали давно ожидаемых слов:

– Кого хотите на Пасху? Этого блаженного или вора и разбойника Бар-Авву? Кого дать вам?

В этот миг из толпы выскочила чёрно-белая собачонка Афа и с заполошным лаем метнулась на Пилата, но ближайший стражник успел взмахнуть ножнами – лай перешёл в визг, собака упала и завертелась на земле.

Толпа засвистела, заорала. Такого развлечения никто не ожидал.

Собака, хрипя, пыталась ползти. Задние лапы бессильно волочились по земле.

Она подобралась к высокому и уткнулась мордой ему в ногу. Тот присел на корточки, коснулся её, сказав тихо и внятно:

– Афа, беги! – И собака, вскочив, мельком отряхнувшись, кинулась мимо центурионов в чахлые кусты вокруг судилища.

Толпа, вздохнув единым охом, затихла.

Синедрион молчал, переглядывался. Поражённый Каиафа шёпотом спросил Аннана:

– Как он это делает? – На что Аннан пожал плечами:

– Плевать! Вели его труп закопать в навоз, чтобы и костей не осталось!

Пилат ошеломлённо замер, потом, опомнившись, возгласил:

– Ничего достойного смерти не нашёл я в этом Иешуа! Он даже умеет делать всякие фокусы! Кого же отпустить вам? Его ли, умалишённого фигляра и факира, или опасного вора и убийцу Бар-Авву?

И чёрный мир понёс к солнцу громовое, округлое, всеохватное имя хозяина:

– Бар-Авву! Бар-Авву пусти! Бар-Авву! Пусти! Пусти-и-и!

И тут к ногам Пилата прорвалось нечто в рваной мешковине на голое тело. Пало на колени, по-сумасшедшему тряся рыжей головой. Взметнуло гибкие руки, пронзительно взвизгнуло:

– Назорея-учителя пусти! Его пусти! Назорея!

Аннан вгляделся слабыми глазами в пыль:

– Иуда из Кариота? Зачем тут? Ему же дадены деньги? Чего ему ещё?

Но молодые воры уже оттаскивали за волосы Иуду, а Каиафа развёл руками:

– Полна безумцами наша земля!

Бар-Авва, с которого грубо поснимали цепи, с достоинством отвесив полупоклон Пилату, медленным и важным шагом прошествовал в толпу, и людское месиво упрятало его в своих недрах, надёжно сомкнувшись.

Удалился и Пилат со стражей из отборных бойцов германского легиона. Прокуратор был раздражён, помышляя только о тени на своём балконе: прочь отсюда, из адской жары, от грязи и нечистот, от этих восточных дикарей, что спасают убийц и ненавидят праведников! Подальше от человеческой подлости и алчности! Есть время стать другим, чистым и беспорочным, как обещал ему Иешуа на допросе. А что ещё надо в старости, перед встречей с богами? Тишина и успокоение – удел избранных, а разве он не принадлежит к ним? Не заслужил? Не удостоился? Но кто раздаёт эти привилегии? Сифилитик-животное Тиберий? Юпитер? Господь Бог, о коем говорил Иешуа и имя коего иудеям запрещено произносить под страхом смерти? Да и кто он, этот Иешуа, исцеляющий словом и перстами?

Дальше на Гаввафе распоряжался Каиафа.

Солдаты начали укладывать казнимых на кресты, вязать руки к доскам, прибивать ступни. Отлили водой Гестаса. Нигер что-то хрипел, мало понимая, что происходит. Двое из гвардии грубо кинули Иешуа на крест и принялись верёвками прикручивать руки к перекладине.

Толпа стала редеть. Первыми покинули Гаввафу большие воры из Тира и Сидона вместе с дамасскими содельниками. За ними потянулись купцы вперемешку с менялами и ростовщиками. Гомонили мошенники и щипачи, перекликаясь и перешучиваясь, они всегда веселы, начеку, им не западло обворовывать своих же собратьев – пусть не зевают! У скупщиков краденого на ходу бренчали мешки. Игроки спешно доигрывали кон, собирая с земли монеты и переругиваясь. Тащились прочь молчаливые гробокопатели из Египта. За ними мерным шагом топали негры-убийцы. Мелкая шушера осталась смотреть на казнь дальше.

Синедрион тоже двинулся уходить.

К помощнику Каиафы с трудом протиснулся осанистый седовласый иудей, Йосеф из Аримафеи, прося отдать ему тело Иешуа:

– Досточтимый! Не откажи! Хочу похоронить! Он сына моего спас! Зачем вам его тело? А я похороню как надо!

Помощник тихо спросил Каиафу. Тот с презрением процедил сквозь зубы:

– Отдай, а то начнёт сползаться всякая нечисть из города… И возьми себе десять тетрадрахм.

Йосеф на ходу отсчитал монеты, незаметно сунул помощнику, и тот вполголоса приказал одному из центурионов отдать Йосефу тело главного бунтовщика, когда всё будет кончено.

Скоро на пустоши остались лишь калеки и убогие, всё-таки сумевшие просочиться на Гаввафу. Женщины с Мирьям смотрели издалека, не приближаясь. Лица заплаканны и скорбны. Йосеф плакал навзрыд.

Распятые изредка подавали голос. Нигер стонал, склонив на грудь бычью голову. Гестас то просил пить, то глумился над Иешуа:

– Ты! Дурачок! Если ты царь и бог, спаси нас!

Иешуа отвечал угасающим шёпотом:

– Истинно говорю тебе – ныне будешь со мной в раю!

Но щипач не унимался:

– Будь ты проклят, пустомеля! Прощелыга! Факир!

Гаввафа опустела. Лишь женщины с Мирьям и Йосефом из Аримафеи да какие-то упорные калеки остались на пустоши ждать конца. Убогие подползали к кресту Иешуа и целовали его.

Солдаты стояли в стороне, ждали, когда можно будет разойтись по казармам, где уже наверняка варится вечерняя похлёбка.

И вдруг солнце померкло, сделалось темно. Рокоты грома провозгласили скорую грозу.

Иешуа произнёс громко и отчётливо:

– Отче! Тебе предаю дух мой!

Но его мало кто услышал – все побежали с пустоши, спеша укрыться от ливня. Лишь женщины с Мирьям скорбно и неотрывно смотрели на кресты – что ещё могли они сделать? С ними стоял заплаканный Йосеф, держа наготове саван, куда надлежало завернуть тело.

Один из центурионов не выдержал – при первых каплях дождя, оглядев багровое небо в сполохах, всадил поочерёдно копьё в сердца казнимых.

Под проливным дождём Йосеф с женщинами кое-как стащили Иешуа с креста, обернули в ткань. Донесли все вместе до повозки, и Йосеф с возницей повезли бездыханное тело в неизвестное место, хотя Мирьям встревоженно, беспомощно и безответно спрашивала, куда везут её сына.

Кресты с Гестасом и Нигером так и остались стоять. Только позже, в ночи, придут мародёры – стащат тела с крестов, поснимают жалкую одежду и продадут её на базаре за несколько ассариев. Дохода мало, но лучше, чем ничего.

Иуда-правдоискалец

Прошло семьдесят лет от рождения Иешуа.

По лесной горной тропе плёлся старик с узлом за спиной. Он еле волочил ноги, зарываясь ступнями в палую листву, спотыкаясь и разговаривая сам с собой. Звали его Иуда Алфеев, был он родным братом апостола Иакова.

Вечерело в горах рано и сразу. Иуда, занятый своими мыслями, не заметил заката, рдевшего над лесной чащобой, но сумерки заставили его прибавить ходу.

Душно. Пахнет прелью. За деревьями встаёт мгла, а её Иуда боялся. Оскальзываясь на мокрых листьях, он заставлял себя ускорить шаг, хотя сил уже не хватало: болело сердце, иголки жалили в боку, а глаза, беспокойно бегая по зарослям, никак не находили места для ночёвки.

В стороне от тропки потрескивал огонь, тянуло дымом. Иуда обрадовался, вышел из темноты к свету. Два человека возле костра, молодой и постарше, разом подняли головы, всполошились. Иуда не удивился их испугу, знал причину: правая часть его лица была покрыта багровым, ярким, обильно поросшим волосами родимым пятном. И не столько даже само пятно, сколько дико смотревший из кроваво-красного окружения глаз пугал людей, а имя Иуда всегда вызывало злость и сомнения.

– Мир вам! – робко придвигаясь к огню, проговорил Иуда. – Разрешите заблудшему отогреться у вашего огня?

Сидевшие у костра подозрительно разглядывали нежданного гостя: пегие редкие волосы, угрюмое лицо, продранный балахон, костлявые ноги в худых сандалиях – как будто простой странник. Но пятно?!.

Иуда стоял в нерешительности, затем, обмякнув, сделал шаг прочь. Старший позвал:

– Мир тебе! Иди к нам!

Иуда молча сел, развязал узел, достал дрожащими пальцами лепёшку и вяленую баранину. Не поднимая глаз, предложил:

– Разделите вечерю, не гнушайтесь… – И разломал лепёшку натрое.

Старший покопался в торбе, вытащил кусок сыра:

– На, поешь. Мы уже…

– Кто вы? – спросил Иуда, не притрагиваясь к еде и недоверчиво рассматривая людей. Он почему-то боялся взгляда молодого парня и старался сесть так, чтоб не оказаться к нему спиной.

– Лесники мы. Я Косам, это мой брат Йорам. А ты кто? Куда идёшь?

Иуда не признавал лжи даже во спасение, считал её самым страшным из грехов, но всё-таки поколебался – очень уже тепло и светло было у огня. Однако совесть пересилила, и он тихо произнёс:

– Я иду к Луке… Меня зовут Иуда…

Но договорить не успел: Йорам побледнел, а Косам полез за пазуху.

– Слышали мы от Луки о таком! Не тот ли ты Иуда, что предал Иешуа? Иди прочь, собака! Предатель! Изменник! – Повернулся к брату: – Я так и подумал сразу! Смотри, вся рожа заклеймена! Ещё не убили тебя, пёс проклятый? Так я убью, возьму сладкий грех! Иди прочь, гадина, пока жив!

Иуда виновато пробормотал:

– Я не тот Иуда… – Но засуетился, собрал наскоро узел, ушёл в темноту, и братья долго ещё слышали затихающий шорох листвы.

Отойдя от костра, Иуда углядел место под деревом, притоптал его и лёг, подложив под голову узел.

Но заснуть не мог. В тишине медленно наползала его каждодневная пытка – начали раздаваться, всё громче и мощнее, людские голоса: визгливые женские, низкие мужские, пронзительные детские, хриплые старческие. Они вопили на разные лады, ругали Иуду, терзая слух адским сонмищем криков. Голоса что-то требовали, угрожали, издевались…

Шумел ночной безлунный лес. Гудело под ветром дерево, в корнях которого съёжился в серый комок старый, больной головной болезнью Иуда, уже много лет неправедно заклеймённый человеческой ненавистью.

…Сразу после казни Иешуа он, Иуда Алфеев, брат апостола Иакова Алфеева, ушёл из Иерусалима. Ему был противен народ, предавший Учителя, омерзительны ученики его, сжавшиеся от страха перед римскими мечами, – ни одного из апостолов не было на Гаввафе!.. Ни одного!.. Ему был несносен и он сам – жалкий, забитый, неуклюжий, с печатью смерти на лице. Он боялся своего имени – после предательства Иуды из Кариота оно звучало как бич. Толпа, совершив подлость, нашла виновника: Иуда! Он виноват во всём!

Иуда Алфеев уходил всё дальше от родины. Бродил по Идумее и Сирии. Пытался учить словам Иешуа верблюдоводов-язычников в Аравии. Жил с пещерниками в пустынях Египта. Доходил до Йемена, где люди, увидев его клеймённое багровым пятном лицо, гнали от себя прочь, крича: “Шайтан! Шайтан!” И он уходил, как побитый пёс. С каждым днём в нём рос страх перед людьми. Он не мог ходить по улицам – казалось, все встречные норовят унизить или ударить его. С опаской вглядываясь в людей, жался к стенам и брёл наугад куда глаза глядят. Питался чем попало, спал где придётся, а иногда, слыша приказные голоса, подчинялся им.

Забрёл как-то в общину Кумрана, где жили люди по прозванию ессеи. Эти кумраниты лишены всех благ земных – золота, женщин, вкусной еды и весёлого вина. Но и они не приняли Иуду к себе, сказав с презрением, что брат его, апостол Иаков, превратился в саддукея, разбух от богатства и разврата, а он, Иуда, – плоть от плоти Иакова, да ещё клеймёный, посему нет ему, грязному, места в их чистой общине.

Тогда он решил идти к брату, чтобы добиться справедливости: пусть брат всегласно признает, что он, Иуда, не предатель, не Искариот, что он – другой, верный заветам Иешуа, за коим следовал с открытыми ушами и жадной душой.

Он добрался до левантийского берега Серединного моря, нашёл дворец брата. Был тёплый летний день. Солнце заботливо грело землю. Ветерок шевелил траву возле ворот. Стража дремала. Дело шло к полудню. Иуда пробрался через сад, стараясь не смотреть на гамаки, где качались, грызли фрукты, шептались, посмеивались одетые в кисейные наряды молодые женщины. Во дворце заметался, не зная, куда идти.

Вдруг услышал низкий монотонный голос, нашёл приоткрытую дверь, заглянул в щёлку: посреди зала в золочёном кресле – его брат Иаков, а вокруг на коврах, скрестив ноги, – четыре бородатых старца в чёрных чалмах с серебряными звёздами. Один из них глуховато вещает:

– Это говорю тебе я, Маррон из Египта! Верь мне, ибо я знаю всё, что может знать человек! Этот камень, – он пошарил рукой в шкатулке, – именуется шамир. Он царь всех камней! Он крепче всех веществ и остаётся невредим в лаве вулканов. Им можно резать камни. Это свет солнца в ночи. Шамир создан Богом в сумерках первой пятницы, перед закатом солнца. Он принесён орлом из рая царю Соломону для помощи при постройке храма. Надетый на руку убийце, шамир тускнеет, а от близости яда отпотевает. Этот камень двупол. Зарытые в землю, два шамира рождают новый камень. – Передал шкатулку старцу с узким и жёлтым лицом. – Больше я не имею права сказать тебе сейчас. Если хочешь обрести истинные знания, пройди очищение от скверны, тогда и камни, и храмы, и мудрые люди откроют тебе свои и чужие тайны!

Иуда решительно вошёл.

Иаков вскинулся на него, заставил себя улыбнуться, обернулся в сторону магов:

– Достойные, разрешите мне сказать несколько слов этому человеку? – Сполз с кресла и, тучный, обрюзгший, кое-как заковылял в боковую нишу (огромный живот затруднял ходьбу). – Чего тебе надо?! – зашипел, когда остались вдвоём.

Иуда с надеждой посмотрел на брата.

– Ты знаешь сам!

Иаков поморщил холёное лицо.

– Что? Опять? Восстановить справедливость? Объявить всему миру, что ты не тот Иуда, что предал Иешуа? Нет! – Он резко взмахнул рукой. – Я не сделаю этого! Это не имеет смысла! С чего ты вообще взял, что люди думают, что ты Иуда-предатель? Людей с таким именем много! Это тебе только кажется из-за пятна! Кто виноват, что ты клеймён и помечен? Ты болен, давно и безнадёжно! Если желаешь, мои лекари осмотрят тебя. А у меня много дел! И вообще… – Иаков хлопнул в ладони. прошептал что-то на ухо вошедшему слуге и отправил его куда-то.

Иуда вздрогнул, зло повторил:

– Много дел? Я вижу твои дела: тискать баб да слушать беседы колдунов! Хорошо, что покойный отец не видит тебя!

Иаков схватил Иуду за отворот хламиды:

– Что ты мелешь, глупец?

А тот, не обращая внимания, продолжал:

– Я был в Кумране. Они сказали мне: Иаков, твой брат, бывший ученик Иешуа, ныне стал слугой дьявола, поэтому мы не принимаем тебя, ты грязен, как и он! Твой брат стал грешником: созывает во дворец гетер и юнцов, они едят, пьют зелье, которое заставляет их танцевать и петь до упаду. А потом начинается великий блуд, и прелюбодеяниям нет конца! Вот какие у тебя дела, брат! Ты тушишь в себе светильник мудрости, кою вложил в нас Учитель! За минутное продаёшь вечное! Опомнись! Тебя Иешуа крестил в Иордане! Стыдись! Мы когда-то были все вместе! Ещё есть время отойти от греха!

Не глядя на брата, Иаков выхватил у слуги слиток золота:

– На! И убирайся! Не твоего ума это дело!

Иуда неумело плюнул в лицо брату и ушёл прочь, проклиная в душе нечестивца. Лучше вообще не иметь брата, чем такого, с ехидной сходного!

После скитаний решил найти в горах своего односельчанина Луку – тот, как узнал Иуда у кумранитов, жил вначале у них в общине, а потом ушёл по доброй воле в горы, чтобы писать начатый в Кумране рассказ о жизни и смерти Иешуа. Это была последняя попытка – Иуда хотел, чтобы Лука во всеуслышание провозгласил правду о святом мученике Иуде, не Искариоте.

…Крики перешли в вой, его “я” растворилось в бредовом полусне: предатель Иуда Искариот, казначей при Иешуа, важно расхаживает по опустевшей, розовой в закате Гаввафе. Людей нет. Только пустые кресты, лежащие на земле. Предатель стучит согнутым пальцем по дереву, будто проверяя его на прочность. Громко цокает языком, склоняет по-собачьи голову туда и сюда, потом доверительно поворачивается к Иуде:

– Здесь ты должен быть распят, а не Иешуа! А? Он – что? Появился, поговорил и исчез, а ты всю жизнь страдаешь! Муки терпишь уже сколько лет… – Предатель прищурил глаза, подбивая в уме. – Да, всю жизнь, поди… Так кто из вас святой? Ты! Кто Бог? Ты! Ты Бог истинный, муки принявший! Ты – и никто другой! А Иешуа? Был – и нету!

А на ветке, тараща слепые глаза, крутя рогатой головой, переступала лапами жирная и мудрая сова, вонзала когти в трухлявую кору, клокотала в недоумении: что это за существо корчится в корнях её дерева? Что надо этим людям? Мы, звери, живём в ладу с миром, принимаем его таким, каков он есть, а эти беспокойные двуногие пытаются переделать мир под себя, снуют туда-сюда, распугивая мышей и сусликов! Нет от них нигде покоя!

Лука-отшельник

Пряный дымок от очага тянулся по хижине. Лука, не слезая с настила, приоткрывая то левый, то правый глаз, следил за дымом. Сон держал крепко, но радость дня победила – Лука разбудил дремавшего кудлатого пса Эпи, полуслепого и старого. С кувшином отправился к роднику.

“Для чего люди пашут и сеют? Чтобы собрать урожай, испечь хлеба. Спят, чтобы проснуться. Работают, чтобы отдыхать. Живут, чтобы жить. Одна незыблемость – добро! Ему поклоняйся, и будешь счастлив! – учил Луку наставник Феофил, поднимая старческие лилово-жилистые руки. – Всё остальное бессмысленно. Один Бог – добро! Бог – в нас! Ему служи, и только!” – твердил настойчиво, отчего в Луке возникала уверенность в правоте этих слов.

Спуск к роднику обрывался у запруды, куда по тростниковому жёлобу вливался ручей. Лука ополоснул лицо, растёр грудь. Вода пробралась по рыжеватой бороде, защекотала живот. Отираясь на ходу куском полотна, Лука побрёл назад.

Солнце уже дарило теплом. Утренние белые барашки разбежались в поисках сочной небесной травы, но одно огромное, похожее на голову римлянина в каске облако бездвижно висело в небе.

В хижине на полках в глиняных пузырях стояли чернила, краски, на столе – стопки пергамента, на подставках – пеналы с папирусами. Лука вынес чернила и стопку пергамента наружу, под навес. Сел за доску, что покоилась на четырёх валунах и отполирована его локтями.

А облако всё не уходило. И рот римлянина даже растянулся в грозном окрике.

Когда тепло, Лука работает под навесом: завтракает лепёшкой с сыром и козьим молоком (снедь и питьё приносили лесники, Косам и Йорам), садится писать. Сам готовит пергамент: выбирает телячью шкуру, что пересылали ему братья-кумраниты, пемзу, костяной скребок, растягивает на распорках полуготовую шкуру и начинает тереть её скребком и пемзой, уменьшая толщину и делая гладкой. И пот постепенно выступает на лбу. Борода задевает стол. Лицо наливается кровью, а руки ходят взад-вперёд, соскребая остатки жира со шкуры…

Луке за сорок. Он спокоен, силён телом, широк в груди, сдержан в движениях. Привык к одиночеству, но с радостью встречает брата Даниила из общины кумранитов: тот обычно приносит вести, свитки, немного денег и мешок бараньих шкур. Скидывает их у хижины, отирает потную, обритую наголо голову, садится напротив Луки и, не спеша разглядывая стол, спрашивает мрачновато и строго:

– Пишешь?

– Пишу, – отвечает Лука.

– Да помогут тебе силы небесные! – серьёзно желает Даниил. – Когда готово будет?

– Не знаю, – признаётся Лука. – Может быть, никогда.

– Как так?

– Мир живёт, движется…

– Слово Иешуа незыблемо! – обрывает его Даниил. – Он – наше солнце!

– Да ты язычник! – смеётся Лука.

И опять остаётся один. Ходит по лесу за мёдом и ягодами. На зверей не охотится, не считая вправе убивать живое, хотя вяленое мясо, когда приносят лесники, ест. Иногда пьёт с ними вино, зовёт к столу и читает своё сочинение о жизни Иешуа. Они сидят, упершись взглядом в землю, роются в бородах, хмыкают, качают головами, щурятся, и ему непонятно, что они думают, а сами они объяснить не могут – слов не хватает.

С Лукой живёт старый пёс Эпи. Лука за гроши купил эту хижину у лесников вместе с псом, а Эпи уже тогда был немолод. Но упорно таскается за Лукой или дремлет рядом на траве, а зимой не отходит от очага. Днями может не есть, но когда дорывается до еды, жрёт столько, что потом лежит под столом, не шевелясь и повизгивая в тяжком сне.

В начале месяца Лука постится, не пьёт даже воды. Такой пост, предписанный наставником Феофилом, помогает избавляться от дурных мыслей, которые в последнее время начали по ночам посещать Луку: он опять стал видеть женщину. Теперь она являлась в виде полуодетой развратной римской матроны. Но он знает, что ночь – это та пора, когда человек становится рабом тьмы. Главное, ка́к смотреть на соблазн. Как-то утром записал: “Светильник тела есть око. Если око твоё будет чисто, то и тело твоё будет чисто; а если оно будет худо, то и тело твоё будет темно и грязно”, – и даже во сне не поддаётся призывам голых рук.

“Странное облако…” – с раздражением думает Лука, скобля кожу и изредка поднимая глаза на римскую голову в небе и с гневом вспоминая слова Косама о том, что римляне утопили в крови восстание зелотов, теперь режут детей, женщин насилуют на глазах у мужей, стариков порют плетьми до смерти, а мужчин заставляют на аренах биться со львами и медведями. Скоты в золоте! Нечестивцы! Да легче канату пройти сквозь игольное ушко, чем вам, римлянам, обрести царство божие! Никогда не будете вы спокойны духом! Будьте вы прокляты, не дающие людям жить, как они жили!

Озлившись, отбросил пемзу и принёс из хижины плоскую миску с красной краской. Он готовился начать переписывать всё начисто, а для заглавных букв нужны красные чернила. “Хороший день, светлый, – улыбался, разглаживая пергамент. – Надо очищать душу от скверны, как дровосек – поляну от пней!”

Последняя мысль показалась весомой. Лука нашёл рабочий пергамент, куда вносил разное, что заставляло мысль замирать в охотничьей стойке. Записал фразу. Исправил “очищать” на “корчевать”.

Нет, это не он пишет о жизни Иешуа! Он только записывает внушаемую свыше радостную весть о том, как человеку самому стать чистым и непорочным, как обрести Царство Божие, ласковое, уютное, милое, тёплое, обильное, доброе, нежное. Иногда слова бушуют в нём, схожие с камнепадом. Иногда льются тихо, как шёпоты реки. Иногда кружат водоворотами. А рука сама собой рисует на пергаменте бычью голову. Это животное со смиренным взглядом и мощным телом Лука считал своим оберегом: и он, Лука, влачит груз жизни в работе, как бык – свою вечную борону-суковатку.

Он начал читать первые листы…

Как всё близко и памятно! Вот “никто не приставляет заплаты к ветхой одежде, отодрав от новой одежды; иначе и новую раздерёт, и к старой не подойдёт”. И сразу перед ним встала изба лесников: тёмные бревна, узенькое окошко, всякий скарб – топоры, пилы, верёвки. Красное от огня лицо Косама. Держа в руке рубаху, хмуря брови и подняв плечи, он возмущается:

– Ты посмотри, Лука, на этого глупца! – И мотает головой в сторону брата Йорама. – Привёз ему из города рубаху новую. Так он что сделал? Отрезал от неё кусок и старую заплатал! Нет ума! Зачем рубаху испоганил, дурень? – На что Йорам бормочет:

– Я старую люблю.

– Чтобы надеть новую рубаху, надо старую снять!

Через несколько листов Луке опять встретилось то, что заставило отложить рукопись. Когда это было?..

Он жил один, бродил по Иерусалиму и как-то в грязном переулке на пороге дома увидел двух маленьких девочек лет по восемь – десять: одна громко всхлипывала, вторая мрачно глядела на неё. Лука присел на корточки, спросил:

– Почему ты плачешь?

Девочка, заикаясь, мотнула головой и пролепетала:

– Я играла ей на свирельке, а она не танцевала! Я пела ей, а она не слушала!

Вторая мрачно покосилась на неё:

– Не хочу! И не буду!

Он дал им ассарий, а на постоялом дворе записал сцену с девочками, добавив: “Подобны им саддукеи и законники: ибо, когда пришёл Иоанн, ни хлеба, ни вина не вкушавший, они смотрели на него и бормотали: «В нём бес!» Когда же пришёл Сын Человеческий, который и ест, и пьёт, и смеётся, они так же смотрят и говорят: «Вот сей мытарь и грешник! В нём бес!» Саддукеи непонятливы, неповоротливы, упрямы, как ослы в шорах”.

…Было тихо. Над столом звенела стрекоза, крестообразно раскрыв прожилчатые крылья. Замирала в полете хвостом вниз. Возносилась, кружила над травой. На деревьях – осенняя розово-жёлтая кипень увядающих листьев. Много их, шершавых и багровых, покрывает землю под деревьями.

Заброшенно чернеет пашня. Сейчас она вязка, липка, покрыта сорняками с белыми игольчатыми головками. Давно не знала плуга. И каменные жернова бездействуют. И всё хозяйство в упадке: хижина совсем не годится, в двух местах протекла крыша, а ночью наведываются какие-то зверьки, снуют, шуршат, перекатываютcя, не боясь Эпи, – тот лишь тявкает в стариковской дремоте. Стол, что под навесом, тоже скособочен – дожди подмыли камни, на коих лежит доска.

Рассматривая сорняки и высокую траву – давно пора скосить! – Лука вспомнил, как прочитал в одном древнем тексте, что души усопших телом людей переселяются в растения. Кем человек был при жизни, тем будет и после смерти: дорогой розой, прекрасным тополем, негодным сорняком, злой колючкой, жгучей крапивой, честным хлебным колосом, стойким дубом или одной из миллиардов травинок, что устилают землю и радуются солнцу и дождю.

Вдруг Лука услышал, что кто-то пробирается по тропинке.

Человек шагал прямо по влажным кустам. Левая рука болтается, как пристёгнутая. И кровавое пятно на лице пришельца. “О! Кто это? Страшный какой! За мной? Сатанаил?” Он давно не видел людей, и внезапный страх перед молча идущим человеком с пятном в пол-лица заставил его напрячься.

Чужак прижался животом к доске, вгляделся в Луку и, сглатывая слюну, шевеля выпертым кадыком, выдавил:

– Мир тебе, Лука! Узнаёшь меня? Должен узнать. Ты – должен! Мы односельчане! Я тоже из Рих-Нами. Я Иуда, брат Иакова, сын Алфея-почтаря!

Лука припомнил: такое красное пятно было на лице одного угрюмого соседского парня, коий жил за поворотом дороги в доме с отцом и братом. Дети побаивалась этого странного, мрачно-задумчивого человека, а взрослые недовольно шипели вслед: “Клеймёный!”

– Иуда, брат Иакова? Ты? – дошло до Луки. – Но… Тебя же убили?.. Мне сказали в селе, что тебя где-то забили камнями…

Иуда отмахнулся:

– Жив я! Узнал! Узнал меня! Спасибо тебе, Господи!..

Беседа

Они сидели в хижине. На столе – нехитрая снедь: хлеб, сыр, творог, мёд, жбанчик с вином. Иуда размачивал хлеб в вине, обсасывал его беззубым ртом, торопился говорить.

– Вся жизнь моя, Лука, одета в страдание! О, сколько раз я говорил себе: почему тот человек, что сказал отцу моему: “У тебя родился сын!”, – не убил меня в самой утробе? А потом ужасался своим мыслям, твердил себе, что мир прекрасен. Но как видеть красоту, когда народ угрюм, лица у всех крепче камня, а язык напряжён для лжи? Грех лежит на нас! Недаром говорят: “Отцы ели кислый виноград, а у сынов на зубах оскомина!” Эх! – покачал головой Иуда и умолк, хмуро глядел в пустое окошко. Правой рукой пошевелил левую, висевшую безжизненно: онемела вчера ночью, да так и не вернулась в себя. Но Иуде всё равно, у него другое свербит и просится наружу. Сил жить дальше нет, но страшно умирать молча. Хотя бы успеть сказать главное.

Внезапно по крыше ударил дождь. Лука схватил пергаменты, переложил их в сухое место. Отвыкший от людей, он впитывал человеческую речь, а Иуда был учён, говорил красиво, и Луке временами казалось, что перед ним один из тех, чьи свитки лежат в углу. Он внимательно слушал старика, коий побывал во многих местах и, главное, даже ходил одно время с Иешуа. Но не спрашивал пока об этом, давая выговориться.

Иуда набрал в плошку дождевой воды, отпил несколько глотков.

– Был я у брата Иакова. Да раскидает Господь навоз по нечистому лицу его! Хуже ехидны стал! Но знаешь, есть, есть люди! – схватив Луку за плечо, блестя глазами, вскрикнул он. – Я видел в Риме! Попал туда летом, тайно. Жара такая, что грудь сдавливает, дышать нет сил. Некий человек повёл меня в подземелье Каллиста. Это место под Аппиевой дорогой. В нём всегда холодно, повсюду горят лампады. И там поселились наши братья-иешуиты. Много их, около тысячи. Кромешный ужас и светлый дух царят там! Стены в мокрицах и тараканах, в каменных гробах навалены тела усопших, а они днями стоят на коленях и молятся! И даже мокриц этих не давят! А иногда, Лука, они поют. И как!

Неверным голосом что-то пропел, виновато пробормотал:

– У меня плохо вышло… – Вытер глаза, сжал ладонью отдающее желтизной морщинистое лицо. – А ещё, Лука, я видел, как в Колизее казнят моего друга, Салмина Пещерника… Он провёл в пустыне десять лет, а затем направился прямиком в Рим – проповедовать слово Иешуа. Его распяли на арене, а по бокам – двух его учеников. Салмин ободрял их, пел. Потом их кресты подрубили и выпустили голодных гиен. А крест с ещё живым Салмином солдаты облили смолой, превратили в живой факел… О Рим! – хмуро бурчал Иуда. – Сыны его огрубели сердцем и лицом, лбы их окрепли, а в душе нет места для добра! Своими необрезанными ушами они не могут слышать истину и только бряцают оружием! Распинают наших мужчин, насилуют женщин, избивают стариков! Скармливают зверям на аренах тех, кто заподозрен в бунте или укрывательстве!..

Лука смахнул с головы воду, капавшую с потолка.

– Что там, внизу? Восстание?

Иуда скривился:

– Какое восстание? Избиение! Римляне сожгли храм в Иерусалиме, праведных хоронят ослиным погребением в навозных кучах, а тех иудеев, кто обременён золотом, силой забирают с собой в Рим, и эти продажные шкуры, захватив имущество, с радостью бросают несчастную родину ради неги и роскоши. Да, видно, барсу никогда не отмыть своих пятен! В Иудее вместо солнца царит смертная тень! И она растёт, всё покрывая!

Дождь бил по крыше, в углу стояла вода, и Эпи недоуменно окунал в неё слепую морду в поисках сухого места.

– Поначалу восстание шло успешно, но римляне взяли вверх. Идут расправы, всё сожжено и развеяно. Нерон не мог подавить бунта, а нынешний, Веспасиан, этот невежа, внук крестьянина и сын всадника, сделал это в четверть года! Римляне разгоняют иудеев по разным землям, чтобы рассеять их гнездо. Оставшиеся сикарии ушли в крепость Масаду, где сидят взаперти в осаде.

Иуда одной рукой кое-как неловко поднял кувшин, пролив на себя воду. Но не заметил этого – так был возбуждён.

Да и было от чего!.. Когда началось поголовное истребление евреев, он прятался в Виффагии у одной старухи. К ней приходила сестра, пророчица. Раз Иуда спросил её: “Хава, ты видишь будущее, ответь – когда придёт царство божие?” Она взяла у него динарий, послала сестру за маковыми зёрнами, поела их и стала бормотать с закрытыми глазами: “Запомни, Иуда, ровно через тысячу лет, в такой же весенний день, на Пасху, вернётся Иешуа и будет судить людей. Он приведёт несметное войско, от которого князья мира сего облекутся в ужас, ибо то, что не было переливаемо от века, – перельётся. Истреблены будут все, кто обеременён золотом и серебром. И последний станет первым, а первый – последним. И наступит на земле рай для праведников, а под землёй – ад для грешников”.

Лука поджал губы, свёл брови – он не любил подобных пророчеств.

– Я не верю старухам, толкующим сны под маком. Царство Божие не может прийти приметным образом. Если каждый вырвет из себя злобу, зависть, алчность, гордыню, ложь – вот тогда настанет царство покоя. Ради него и пишу… А болтливым старухам не верю…

Иуда отёр покрасневшие глаза, потряс мертво висящую руку и тихо, почти шёпотом произнёс:

– Римляне убивают не только людей, но и скот, животных. Прокуратор выпустил указ: “Бродячие псы разносят заразу, их следует истребить. Кто принесёт труп бродячего пса, будет награждён мелкой монетой”. И вот я видел детей, кои, по наущению родителей, бегали по улицам с ножами, завидев собаку, бросались на неё и, изрезав всю – ибо не умели убивать с первого раза! – волокли за лапы на окраину, где под навесом человек принимал убитых псов и отсчитывал деньги, а два раба там же свежевали собак и вытапливали из них жир в котлах. О Господи!.. – закрыл он лицо рукой, качнулся из стороны в сторону. – И это Иудея, моя родина!

Лука, гладя Эпи, молчал. Внутри ходили волны возмущения, голова от рассказа Иуды отяжелела, он тяжело дышал. Потом сказал:

– Но как? Ведь дети чисты?

– Но не чисты их родители, – угрюмо буркнул старик. – Притом дитя, получив раз деньги и истратив их по своему хотению, уже не забывает об этом…

– Да… – протянул Лука. – Страшно, когда ребенок берёт в руки нож или камень. Но ещё страшней, когда это делают взрослые – они-то всё понимают! И никто им за это денег не платит! И я расскажу тебе, что такое Иудея, побивающая камнями не только псов, но и людей!

Это было давно, когда Лука жил в Иерусалиме. Выйдя поутру на рынок, он увидел толпу сотни в две, которая валила к Южным воротам. Лица угрюмы и злы. На верёвке за шею, как скотину, под проклятия, ругань и смех тащили молодого парня со связанными сзади руками. Время от времени кто-нибудь пинал или бил палкой парня, тот спотыкался, падал, но верёвка тянула его дальше. Уже показались лачуги бедуинов. Толпа свернула с дороги, поволокла парня по каменистому полю. Внезапно парень рванулся назад, крикнул: “Горе тебе, новый Вавилон! Горе!”, хотел ещё что-то добавить, но упал от удара по затылку. Грязная повязка слетела с головы и исчезла под ногами. Его поставили на колени. Вначале заставили целовать землю, кою он поганит, а потом начали медленно пятиться, выбирая глазами камни побольше. Парень с усилием выкрикнул: “Братья, прошу об одном: кто без гpexа, пусть первый…” – но ему не дали договорить: коренастый носач, глумливо крикнув: “Я без греха!”, метнул камень. Кто-то хотел натянуть мешок на парня, но другие возразили: “Нет, пусть видит свою смерть!” А потом – краткие утробные звуки, стук камней, отрывистые стоны и вскрики…

Лука тяжко вздохнул:

– После я узнал, это был торговец с базара. Он собирал вокруг себя народ и говорил им, что они плохо живут, надо жить чисто и светло, как учил Иешуа. Это пришлось не по шерсти многим, чьи души погрязли в грехе. Истинных пророков побивает Иудея, а лжеустам и прохиндеям верит!

В хижине повисла тишина. Изредка шуршал по крыше дождь, потрескивала лучина, вздыхал во сне Эпи. Иуда допил вино.

– Я одинок, Лука, плох здоровьем, никому не нужен. Всюду люди издевались надо мной, гнали, крича, что я, меченый, приношу горе, что мне лучше умереть, чем жить. Отбитую от стада овцу и заяц ест! Я устал. Душа моя сожжена для мира. Я измучен и стар. Мои ноги не несут меня никуда, кроме Царства Небесного. Я избавлен от грехов, очищен в Иордане самим Иешуа и могу предстать перед ним с чистой совестью. А ты… Ты был в той толпе до конца?.. – вдруг в упор спросил Иуда.

– Я шел с ними до поворота, потом смотрел издали, – опустил голову Лука. – А что было делать? Кричать, хватать за руки, стыдить?.. Тогда бы и меня убили… – Лука исподлобья взглянул на Иуду, не удержался. – А ты выбежал на арену, снял с креста Салмина?

– Нет, – вздохнул Иуда.

Лука развёл руками:

– Мы слабые люди, мы робки, а Иешуа был силён и храбр. Ты видел его – скажи, какой он был?

Иуда пугливо отшатнулся, словно увидел что-то.

– Какой?.. Смотрел прямо в глаза. Говорил ясно, каждое слово, как карат алмаза. Никогда не сердился, не говорил громко. Всех оберегал, даже нашу дворняжку Афу: она в погоне за крысой сломала лапу, он тронул её – собака перестала визжать, и лапа здорова. Такой… Мы ходили с места на место. Много шутили, смеялись. Петр ловил рыбу на ужин, сажал её в ведро, а Иешуа махнёт рукой – и ведро вдруг пустое! Пётр дивится: куда делась рыба? Опять ловит – и опять ведро пустое! И так несколько раз, а потом вся рыба появляется вновь, и столько, что в ведро не влезает! А Иешуа смеётся: “Этому я в Кумране научился!” Да… Я был в Кумране, у ессеев, они помнят тебя. А старый настоятель Феофил умер…

Лука ужаснулся:

– Как умер?

– Год назад.

“Феофил умер. Учитель. Феофил… Кому же отдать написанное?” Ведь он писал Евангелион, жизнь Иешуа, для Феофила и даже начало придумал цветистое: “Рассудилось и мне, при тщательном исследовании всего сначала, по порядку описать тебе, достопочтенный Феофил…”

– Кто сейчас учитель?

– Наасан.

Лука поморщился: мрачного Наасана он недолюбливал. Нет, ему он не понесёт написанное, хотя труд почти закончен. Куда ж нести? Кому отдавать? В синедрион?.. Да там просто сожгут, и всё!.. Не в Рим же?..

Вздохнул, кивнул на мёртвую руку Иуды, назойливо вылезавшую из хламиды:

– С рукой что?

Иуда взялся плоскими суставчатыми пальцами за левое плечо, потряс, рука змеёй изогнулась и застыла.

– Вчера ночью, когда шёл к тебе, лёг на ночлег, вдруг утром чувствую – нет руки! От испуга, что ли. Я плохой сон видел. Эх! На старости лет наказал Господь! Да теперь уж всё равно…

– Ты веришь в Господа?

– Конечно! – просто ответил Иуда, дожёвывая кусок сыра. – Как же иначе жить? И кто всё это сотворил? Мир, небо, звёзды? – повёл рукой вокруг.

– А как ты веришь? – не отставал Лука.

– Просто верю, и всё! – Иуда аккуратно собрал крошки, закинул их в рот. – Верю, чтобы понимать. Горы, земля, люди, звери. Откуда всё это? Кто создал? Солнце откуда? Луна? От Господа. Он Отец всего!

Лука тихо спросил:

– А сын Господа кто?.. Иешуа?

Иуда вдруг напрягся, твёрдо потряс головой.

– Нет. Иешуа – человек. Я видел, как он ел, пил, ходил в отхожее место, как смотрел на красивых девушек. Он человек, лекарь душ человеческих…

– Какой же силой он исцелял?

– Ему была дана такая сила… – буркнул уклончиво, утирая внезапные слёзы.

“Зачем он пришёл? Что ему надо?” – впервые мелькнула мысль. Лука отогнал её как неправедную, но она не отступала, внедрилась в душу.

Как было

С утра шёл нудный дождь, нечастый в этих местах. Лука кое-как разжёг очаг, заварил цветочный чай, кинул псу остатки хлеба и сыра, разбудил Иуду и подал ему кружку с горячим питьём. Тот со сна неловко принял её одной рукой и пролил бы на себя кипяток, если бы Лука не удержал кружку.

– Я ночью плохо спал, – виновато пробормотал Иуда и вдруг спросил: – А где жена твоя? Я ей подарок принёс! – И вытащил из мешка кольцо с зелёным камнем.

– Пропала, нет её, – кратко отозвался Лука.

Иуда запнулся:

– А… Как это?

– Так. Исчезла. Ушла и не вернулась, – отрезал Лука, надел на мизинец золотой кружочек с зелёным камнем. – Откуда? Красивое!

Иуда осторожно взялся за кружку, отпил глоток.

– Носи на память. Дала одна женщина в Египте год назад.

– Как ты попал туда?

Старик поморщился.

– Эх, недобрым путём попал я туда… Тогда по всей Иудее свирепствовали римляне, я бежал от них, добрался до Нила, но там напился больной воды и чуть не умер: тело горело, сохло, кожа стала шершава, блевота и нечистоты непрестанно извергались… Рыбаки принесли меня в село, где местная лекарка вы́ходила меня. Она и подарила мне это кольцо. Возьми его, это смарагд. В Египте я видел много чудес. Главоносцы снимали свои головы, держали их в руках, и эти головы говорили! Святая слепая носила на подносе свои глаза и видела этими глазами! Врачи лечили от всех болезней! – И добавил застенчиво: – Я сам научился там немного врачевать. Вот если у тебя будет болеть внутри, найди кокон гусеницы, обвяжи земляными червями, брось в горшок и вари, добавляя туда лягушачью икру…

Лука, подавив улыбку, пообещал:

– Так и сделаю. Только у меня ничего не болит. Я крепкий здоровьем.

– Ты счастливый… А я весь больной!.. – Иуда начал по-стариковски перечислять свои болезни. Потом пожаловался: – Меня даже убить хотели! Лесник. По дороге сюда.

Лука удивился:

– Убить? Лесник? Такой заросший, в бороде? А второй помоложе? Нет, это хорошие люди. Они носят мне еду и часто не берут денег, хотя сами бедны.

Иуда недоверчиво поджал губы.

– Хорошие? Может, и так, но я еле ушёл от них. Да это не новость! С малых лет звали клеймёным, гнали: “Прочь, сатана!” – кидали камнями, пуляли из рогаток… Я с детства надломлен, расшит на две части: одна любит людей, другая ненавидит… Милосердие имеет границы, а жестокость и зло безграничны… За людьми тянется невидимый хвост их поступков, за добрыми – благое, за грешниками – всякая дрянь. А я вижу эти хвосты! И я устал от этого!.. Но один человек любил меня. Помнишь, в нашем селе у околицы жил лекарь Аминадав? Вот он. Разные фокусы показывал: сажал себе на руку пиявок и заставлял их до тех пор сосать кровь, пока они не лопались, и говорил нам: “Так будет с каждым, кто пьёт человеческую кровь!”

– Я тоже ходил к нему. Мы выжигали по дереву… – вставил Лука.

– Да, да, он любил это – через стекло, лучом, выжигать на дощечках… – улыбнулся старик. – А брата моего Иакова помнишь?

– Нет, – признался Лука. – Он старше меня, как и ты.

Иуда усмехнулся и с некоторой гордостью сказал:

– Мы с Иешуа родились в один год! А Иаков с детства всегда молчал. Был застенчив, но раз ночью стал кричать так, что наша бабка чуть не умерла от страха. А наутро, никому ничего не сказав, ушёл из дома к Иешуа… А потом и меня забрал с собой. Тогда все были в сборе… Молодые, мы весёлой шайкой бродили по Галилее, ничего не делали, грелись на солнце, слушали Иешуа и уличных музыкантов, иногда мелкой подсобной работой зарабатывали пару ассариев на еду. А если денег не было совсем, то Иешуа всегда находил выход…

– Иуда из Кариота тоже был с вами?

– Иуда? Искариот? – переспросил старик. – Ходил. Он же наш казначей.

– Думал ли ты, что он предаст?

Старик отозвался сухо:

– Я не знаю, предал он или нет! Кто предал? Люди! Народ предал Иешуа! – И зло повторил: – Народ! Все мы предатели! Я, ты, он, – указал на полуслепого Эпи. – Мы все предатели!

Лука нахмурил брови.

– Не понимаю тебя! Я-то при чём?

И Иуда рассказал правду, какую знал. На Гаввафе в день казни Иешуа собрались только воры, разбойники и грабители со всей Иудеи. Они сошлись на сходку по зову своего вожака Бар-Аввы. Заняли всю пустошь и спасли его. А простых людей, торговцев и ремесленников, запугали, застращали, подкупили. И все остались сидеть по домам. Так и вышло, что лучший человек был казнён, а худшие остались жрать свою похлёбку и спать со своими бабами!

Молчание после его слов заставило Эпи подобраться к хозяину и понюхать – здесь ли, не ушёл?

Ошеломлённый, Лука, обхватив голову, тупо смотрел в чёрный земляной пол.

“Всех, всех купили! Как же об этом писать? И кому? Таким же как они? Зачем? Все продажны, только единицы праведны! А они и без меня всё знают! О, нечестивое стадо предателей! – яростно думал он. – Сборище ехиднино! Хуже воров и убийц! Те хоть своего учителя спасли! А эти!.. Им писать?.. Для них?.. Да пусть сгорят они все, с их домами и детьми!” – разозлился Лука и, зло уставившись на старика, выкрикнул:

– А вы где были? Вы, верные люди, апостолы?

Иуда погрозил пальцем:

– Не пристало тебе впадать в уныние! Ты должен трезво всё рассудить!

– Что рассудить?! – возмутился Лука. – Ваше предательство?

– Сядь! И послушай, – властно приказал Иуда.

В ту ночь, когда римляне забрали Иешуа, он, Иуда, ночевал с другими в доме у отца Фомы. Кто привёл римлян – неизвестно, может, Искариот. Они пришли под утро, извлекли Иешуа из дома так тихо, что никто не проснулся. Потом разбудили всех, зажгли факелы и стали обыскивать комнаты. Он, Иуда, спал с Варфоломеем в маленькой клетушке под лестницей. Ввалились пятеро центурионов и два синедрионца в плащах. “Где ваш учитель? Он предал вас! – крикнул один из римлян и протянул Варфоломею кубок с вином. – Пей и веселись!” Варфоломей ударил по кубку, за что римлянин избил его ножнами. “Не хотите веселиться? – яростно кричал центурион. – Ну так мы вас повеселим!”

– Они привели солдатскую потаскуху, раздели нас донага и приказали соблудить с ней. Та скинула одежду, но мы отвернулись. В других комнатах то же самое – смех, весёлые возгласы римлян, грохот, удары, пощёчины, ругань…

Лука перебил его:

– Зачем они всё это делали?

Иуда удивился:

– Как зачем? Чтобы запугать и унизить нас! Ещё явился странный старик с ведром вина. Римляне выпили по кубку, а потом стали насильно лить нам в рты вино. О, я знаю, кто подсказывал им всё это! Синедрион! Я чуть не захлебнулся, опьянел и заснул. А Варфоломея увели куда-то, говорят, забили насмерть – он был смел и, наверное, чем-то сильно досадил мучителям. Мы провели в этом доме под стражей несколько дней. Когда на Гаввафе всё было кончено, нас выпустили, избив и надругавшись напоследок над Андреем. Теперь ты знаешь, где мы были! Суди нас, если можешь!

Повисла тишина.

Лука сдавленно произнёс:

– Я не сужу никого. И сам не хочу быть судим. Вы не виноваты… Вас избили, заперли… Но народ? Он-то был на свободе?

Иуда запахнул балахон и протяжно повторил:

– Наро-о-од?.. А что народ? Народ живёт. Народ должен жить. Вот к тебе приходит некто из ворья и говорит: “Возьми деньги и на Пасху не ходи смотреть казнь, а если пойдёшь – будешь наказан!” Ты беден, у тебя семья, дети, тебе всё равно, кого там казнят, у тебя свои заботы, тебе дают ни с того ни с сего деньги да ещё угрожают местью за непослушание. Возьмёшь? Возьмёшь! Ну и они взяли! Имя Иешуа было для них мёртвым звуком, как имя умершего тысячу лет назад фараона. В Иерусалиме его мало кто знал и слышал – мы больше ходили по Галилее и Самарии. А если и знали, то думали, что это бунтовщик, смутьян, коих немало стало бродить по Иудее. Не осуждай народ! Не по злобе сделал он это, а по бедности, от страха!

Иуда принялся тереть плечо, висевшую плетью руку. Вдруг сказал:

– Опять ночью я видел этот страшный сон! Уже не впервые вижу его… Он всегда к несчастьям…

– Что за сон? – не очень внимательно переспросил Лука, думая о своём.

Иуда отставил кружку с цветочным чаем, стал рукой водить в пустоте:

– Я вижу пустыню. Ветер со свистом перекатывает жёлтый песок. А на песке – огромный, высотой в пирамиду шар. Каменный, серый, из пупырчатого известняка. И я понимаю, что должен катить его. Я упираюсь ладонями в шершавую поверхность, и каменная махина медленно сдвигается с места! Так я качу, подобно жуку-скарабею, этот шар высотой в пирамиду. И вдруг он начинает медленно катиться назад! Я бегу от него, но он катится за мной с грохотом и стуком, словно огромный змей ползёт по пустыне…

Наступившая тишина прерывалась лишь треском палимых огнём мошек, суетившихся вокруг лучины. Изредка вскидывался Эпи, лязгал зубами, прикусывая блох. Чёрным стал пепел в очаге. Похолодало по-ночному. Где-то порывами шелестели деревья и тихо – дождь.

– А что с Иудой из Кариота? Где он? Что с ним? – устало спросил Лука.

Старик поджал губы:

– Искариот? Не знаю… Одни говорили, что его убили воры на лобном месте, другие – будто так распух от водянки, что не мог проходить в дверь. Третьи говорят: повесился! Четвёртые – что заболел какой-то болезнью, от которой у него вылезли на лоб глаза и отнялись ноги, и он пять лет, умирая, смердел так, что соседи были вынуждены покинуть свои дома. Не знаю, что правда. Я его не встречал… Зато я ходил к Бар-Авве!

– К Бар-Авве? – изумился Лука.

– Да. После той Пасхи он перестал воровать и грабить, стал набожен, раскаялся и жил на отшибе от всех в малом доме. Он был уже дряхл, ничего мне сказать не мог, только плакал, зачем не его, а Учителя жизни казнили тогда… Я тоже много страдал, Лука. Страдания – главное для человека! Тот, кто много страдает, много знает! В страдании мысль живёт и борется, в счастье – замирает, млеет и засыпает. Большая истина постигается большой болью. Мне мало осталось жить. Я хочу сказать слова правды, а ты запиши их!

Лука был удивлён просьбой.

– Почему сам не пишешь? Говоришь ты красиво!

Тот виновато признался:

– Не выходит. Пробовал. Говорить – могу. Сказать – могу. А написать – нет. Да и рука трясётся. Помоги, если можешь.

– Хорошо! – кивнул Лука, топором отколол от полена толстую щепу, зажёг её, вставил в плошку. Выдернул пергамент, посмотрел на старика: – Говори!

Тот, облизывая губы, затряс головой, попросил:

– Нет, завтра. Я за ночь обдумаю.

Жизнь Луки

Ночью Лука не мог уснуть – он пустил Иуду на своё лежбище, а сам лёг на полу, но ветхий тюфяк не спасал от холода. Мысли уходили к покинувшему этот мир Феофилу, учителю и наставнику.

Тревожа Эпи, спавшего в ногах, вставал, пил воду, слушал унылый стук дождя. Пока был жив Феофил, он, Лука, имел покровителя и заступника в Кумране, а теперь крыша рухнула и открылось небо, перед которым он беззащитен…

Он не помнил родителей – они умерли от болотной лихорадки. Сироту Луку приютил у себя равви Маинанна при синагоге в селе Рих-Нами. Старый равви воспитывал Луку в строгости и постах. А когда тому исполнилось шестнадцать лет, сам отвёз его в Кумран. Там, говорил он пасынку, живут хорошие и добрые люди.

– Будешь жить с ними, делать что велят и будешь счастлив. Они воскуряют добрые дела в храме человечества, – поучал равви, сидя рядом с Лукой на телеге и придерживая рукой грязно-жёлтый платок на голове. – Желай больше отдать, чем взять. Не озлобляйся. Не сетуй на случай. Надейся на будущее. Учись всему, чему тебя будут учить. Постигай жизнь, твори добро и бойся Бога! – посоветовал на прощание, когда они вышли из повозки на обжигающий известняк. – Смотри, это Кумран!

Лука никогда не видел такого: пустыня и скалы, как будто нигде в мире нет ни зелени, ни воды, ни деревьев, а только одни слоистые, невысокие и некрутые утёсы. А под ними – всё желтым-желто, словно измятое верблюжье одеяло накинуто на землю. Скалы иссечены трещинами, перевиты тропинками. В глыбах зияют пещерки. Видны стены поселения.

– Это ворота в Кумран! – повторил Маинанна.

Солнечный поток с небес жёг тело, нагревал голову сквозь тонкую ткань тюрбана, волосы слипались от пота. Юноша, всё более падая духом, думал: “Как тут жить? Жара, солнце, ужас! Зачем он меня сюда гонит? Я не хочу!” – но он не решался ничего сказать, только озирался.

– Вот письмо, отдай настоятелю. Прощай! – Равви поцеловал Луку. – И помни ту притчу, что я тебе рассказывал. Да, и блудный сын прощается, но постарайся не быть им! Живи своей жизнью! А я навещу тебя.

И он не оглядываясь залез на телегу. Колеса заскрипели, и Лука остался один.

Приняли его хорошо, но определили на самую тяжёлую работу – в каменоломни, где добывался камень для нового водовода. Шесть отрядов кумранитов рыли канал к реке, укладывали в нём каменные жёлоба.

Луке дали белую одежду, повязку из голубого шёлка на волосы и лопатку, которой до́лжно засыпа́ть за собой свои нечистоты.

Целый год трудился он в каменоломнях под началом пустынника Банны. Тот, молчалив и задумчив, ворочал острые камни, иногда перекидывался с Лукой двумя-тремя словами – и всё. Юноша ждал слов мудрости, но ни от кого ничего не слышал.

Прошёл скучный, полный каменной пыли, усталости и уныния год, и Луку допустили к каждодневному очищению. После работы, вместе с другими братьями, повязав голову лентой, он совершал омовение в бассейне. Правда, к общим трапезам пока не допускался, ел в одиночку, хотя в общине уже знали, что он стоек и силён в работе, однако устав предписывал новичку ещё год испытаний, перед тем как стать полноправным братом и оказаться за общим столом.

Из каменоломен его перевели в гончарные мастерские. Уставать он стал меньше, но именно это стало тяжёлым испытанием для юноши: часто ночью, на неудобном каменном ложе, в полутьме кельи, он грезил о женщине. Это мучило, давило, распирало. После таких ночей Лука впадал в уныние, ощущал стыд и беспокойство, угрюмо вертел гончарные круги, не глядя вокруг и не обращая внимания на окрики мастеров.

Так продолжалось долго. Женщина стала являться всё чаще и заставляла его делать то, чего делать он не хотел, считая постыдным, но чего не делать не мог, иначе бы его разорвало изнутри.

Мучения юноши заметил старейшина Феофил. После беседы поселил Луку на время к себе в келью, а из гончарных мастерских перевёл в цех писцов, где голова юноши будет больше занята мудростью, хоть и чужой, чем соблазнами плоти.

Феофилу понравился ум юноши.

– Раз ты понимаешь, что что-то плохо, – это уже хорошо! В человеке постоянно борются правда и кривда. Сегодня побеждает свет, завтра – тьма. Не отчаивайся! Сыны света победят! Следуй моим указаниям, и я сделаю из тебя счастливого праведника! Будешь исправно служить Богу и людям!

С утра Лука садился на своё место в скриптории и начинал переписывать то, что давали. После работы совершал омовение и шёл в святая святых – трапезную. Занимал своё место среди младших кумранитов и ждал, когда повар поднесёт ему миску с тем количеством еды, что причитается ему за сегодняшний труд. После обеда возвращался к писцам – до ужина.

Феофил нагрузил его работой, заставлял много читать, переписывать свитки пророков. Учил понятиям о египетском письме и разных языках. А вечерами Лука должен был пересказывать Феофилу прочитанное и понятое.

Лука исподволь наблюдал за кумранитами. Они были спокойны и уверенно-неторопливы, избегали клятв, считая их преступлением, зато ценили простое слово. Никогда не перебивали собеседника. Работали не покладая рук. Изучали растения и травы. Лечили больных братьев и пришлых людей. Не имели своей одежды – по утрам каждый брал из общей кучи то, что ему надо.

Кумраниты учили, что душа состоит из тончайшего эфира и заключена в тело, как в темницу. После смерти для праведных душ уготована вечная жизнь в счастливых местах за всесветным океаном, а злые души будут попеременно то мучиться в морозном мраке под землёй, то изнывать в жаре адских кузниц.

Как-то Феофил среди дня позвал Луку.

– Я давно слежу за тобой, вижу, что в тебе есть похвальное желание писать. Пишешь ты умно, хорошо, гибко, понятно. Так вот, даю тебе наказ: запиши всё, что помнят об Иешуа старцы общины, а их немало, они ещё застали тут Иешуа.

Через четыре месяца Лука вошёл к нему с готовой рукописью.

Долго длилась беседа, и в конце Феофил сказал:

– Ты записал всё, что помнят наши старцы о Иешуа. Ты не только умён, но и мудр не по годам. Ты можешь понимать жизнь. – Он склонил голову в голубом тюрбане. – Множество наших братьев живёт в миру, заняты кто землёй, кто пчёлами, кто садами, кто пашней. Вот и тебе надлежит пойти в мир и записать всё, что люди говорят о Иешуа, что помнят ещё те, кто видел его, слышал, таких тоже наберётся немало. Иди, смотри, слушай! А потом ты должен сам, понимаешь, сам, – старик ткнул в него пальцем, – написать о жизни Иешуа! Иди и помни, что ты в первую голову человек, потом – кумранит, а уж только потом – писатель. Не забывай заповеди: вес человека измеряется не тем, сколько он может взять у людей, а тем, сколько может им дать.

Лука собрал пожитки, за вечерней трапезой попрощался с братьями и наутро ушёл в Иерусалим. Сберегая деньги, выданные ему из общинной казны, он поселился на окраине в неказистом постоялом дворе, забитом всяким не очень чистым людом, но это не смущало его, ибо он уже понимал: главное – постичь свою сущность, а то, что снаружи, – всё равно.

…Иерусалим ошеломил, захватил. Лука с утра уходил бродить по улицам, садам, лавкам, слушать крики торговцев, перебранки и песни. И шёпот курильщиков зелья, сидящих с мёртвыми глазами у храмов, вползал ему в уши. И свары нищих привлекали взгляд, и базарная толчея, пёстрая и суматошная, и смешные перебранки торгашей с покупателями – всё занимало его. Вместе со всеми он бежал туда, где что-то творилось, а такое на базарах случалось часто: драки мясников, ссоры торговок, кражи и драки.

Цепко и жадно вглядывался в лица. Ему нравилось вступать в беседы с людьми, слушать их суждения, жалобы и сетования. Он стал жить полнокровной жизнью вместе с другими, стал одним из них.

После кумранской тишины любое забористое, звучное, хлёсткое слово радовало его. Он вслушивался в болтовню в переулках, в споры стариков, катавших кости в садах, в серьёзные беседы детей во дворах. И недоумевал: откуда в старых книгах такие мёртвые, длинные, тягучие, ветхие слова? Ведь она, жизнь, говорит совсем по-иному: коротко, хлёстко, ясно, просто, ёмко, ярко, хватко, остро!

C некоторого времени он стал носить с собой в мешочке листки пергамента, чернильню, калам, чтобы на месте записывать, а иногда даже зарисовывать людей (он с детства, по велению равви, срисовывал рисунки и узоры из старых свитков). Вечерами на постоялом дворе просматривал наброски, исправлял, добавлял, вычёркивал, раскладывал и уже знал заранее, что жизнь Иешуа он будет писать по-новому, гибким, живым языком: людям непонятны туманные видения пророков или рассуждения в старых книгах, они хотят простоты и ясности.

Одно омрачало его – вновь стала ночами являться женщина. Тысячеликая, полуголая, она врывалась в его каморку и требовала, чтобы Лука уступил её страсти. И ему много сил стоило смирять себя.

Посещения прекратились, когда Лука влюбился в дочь хозяина постоялого двора, шестнадцатилетнюю Гарру. Призрак стал осязаемым. Лука не мог и дня прожить, не видя девушки, и через месяц женился. Хотя в этом не было ничего преступного и предосудительного (немало кумранитов жило семьями в городах), но община, узнав о женитьбе, решила, что Лука поддался соблазну. И сколько ни опровергал эти подозрения Феофил, кумраниты настояли на своём: исторгнуть Луку из общины, хотя бы на время. Решение общины – закон, и Лука принял отторжение. Но это не помешало его работе. Наоборот, с женитьбой Лука почувствовал, что и дух его, и плоть успокоены и что нет ничего лучше земной любви к женщине и небесной – к Богу.

Они с Гаррой, теперь вместе, по-прежнему бродили по Иерусалиму и Вифлеему, по Капернауму и Цезарее, уходили на север, в Галилею, жили среди рыбаков и работников, и всюду с Лукой были его зоркие глаза, быстрый ум и окрепшая рука, а также холщовая сумка, полная исписанных пергаментов. Ночевали на постоялых дворах, в караван-сараях. И ночи эти, страстные, жаркие, безмерные, длились до утра, до мерного бурчания голодных верблюдов и заполошного рёва ослов.

Денег не хватало, и Лука подрабатывал в синагогах перепиской и переводами текстов. Помимо своего еврейского языка, он знал греческий и латынь, в Кумране переписал Пятикнижие и даже с помощью одного обращённого вавилонянина начал переводить поэму о “всё видевшем на свете человеке Гильгамеше”, откуда запомнил главный постулат: “Что пользы человеку приобрести весь мир, а себя потерять?.. Всё будет чужое, не твоё, и ты умрёшь, не познав ни себя, ни мира! Ищи себя – и найдёшь весь мир!”

Но связно писать правду о Иешуа, находясь среди людей, он не мог. Делать заметки, наброски было возможным, но, чтобы слить воедино весь труд, нужно затворничество. Лука решил уйти в горы и достойно завершить начатое. Денег на первое время должно хватить. Гарра была согласна идти за мужем, куда тот скажет.

Отец Гарры объяснил Луке, как найти в горах двух его племянников, лесников Косама и Йорама:

– Они подыщут вам жильё, помогут на первых порах.

Так Лука поселился в хижине, нанятой за гроши у лесников. Гарра брала у них молоко, сыр, хлеб, яйца, а взамен учила сына Косама грамоте и счёту.

Работа пошла хорошо. Во всякое время – даже во сне – мысль Луки творила: иногда ночами он, пугая жену и пса Эпи, ломая в спешке лучину, что-то записывал или переписывал. И постоянно думал о людях вокруг Иешуа, сравнивал разные рассказы о его жизни, искал нужные слова. Охваченный лихорадкой труда, он ничего не читал, только иногда заглядывал в свои старые записи, которые, впрочем, помнил наизусть. Он писал запойно, всласть, размеренно и уверенно.

Как-то спустя пару лет, в месяц элул, Лука, сидя на обычном месте под навесом, вдруг забеспокоился: где Гарра?.. Утром ушла к лесникам за снедью, до сих пор её нет, хотя обычно она возвращалась к полудню.

До вечера жены не было. Лука спустился к лесникам, но они Гарру не видели.

Лука долго бродил по лесу, изредка коротко вскрикивая:

– Гарра! Отзовись! – Но находил только молчание деревьев и шелест травы.

Жена пропала. И он до сих пор не знает: сбежала она или была убита?.. Или поймана и уведена в рабство?.. Или ей просто-напросто надоела жизнь бедной затворницы?.. Возжелала иной судьбы?.. Год мучился Лука, днями бродил по лесу, надеясь найти хоть какие-нибудь следы, но тщетно, Гарра исчезла, как исчезали девы из снов.

Через год Лука смирился – с Богом не поспоришь. И стал жить дальше, хотя и тосковал по доброй душе пропавшей жены, но не позволял себе бросить начатое, борясь с угнетавшими его душевными хворями, когда ничего не оставалось, как лежать в хижине и смотреть в бревенчатый потолок. Да, истинно говорит пророк Малахия: “Никогда не придёт царство света приметным образом, ибо Царство Божие внутри нас есть с рождения!”

Благая весть

Утром, проснувшись, Лука увидел скрюченную фигуру – Иуда спал ничком, лицом в тюфяк, подложив мёртвую руку под лоб, поджав ноги.

Лука вздохнул: уж очень жалок и несчастен вид старика. “Всю жизнь бродит, неприкаян… Ни дома, ни семьи…” – думал он, как будто у него самого есть семья и дом! Но он – другое дело, он счастлив своей работой.

Присмотревшись, Лука заметил шевеление.

– Иуда! – позвал он. – Не спишь?

Иуда приподнял голову.

– Нет. Думаю. Сегодня великий день!

Сели под навесом у стола: Лука – на табурете, разложив на доске пузыри с дубовыми чернилами, калам, пергамент. Иуда, умытый, побелевший от волнения, но собранный, с заткнутой за пояс мёртвой рукой, – на камне напротив.

Лука неспешно написал заголовок: “Послание Иуды людям”.

Старик насторожённо косился на пергамент.

Лука поднял на него глаза.

– Говори!

Ёрзая кадыком, глотая слюну, старик нахмурился и начал частить, покачиваясь в такт словам:

– Иуда Алфеев желает всем людям мира, милости и любви! Имея усердие подвизаться за веру, говорю вам: подвизайтесь и вы за веру, однажды преданную Иудой Искариотом! Ибо кто же охранит веру от нечестия, как не сами люди? Но вкрались в человеков некоторые грешники, язычникам подобные, которые полны грехом, как беременные женщины – плодом!

Он перевёл дух. Лука кивнул, но попросил говорить медленнее, он не успевает записывать.

Иуда тряхнул головой.

– Сии люди злословят то, чего не знают сами! Что же, как бессловесные животные, знают и понимают – тем тешат себя! И вас хотят заставить! Таковые вредны у власти и на ваших вечерях, ибо, пиршествуя с вами, без страха утучняют себя, блудят и вас тому же учат! Эти люди – безводные облака, носимые ветром, осенние бесплодные деревья, свирепые волны, пенящиеся срамотами своими! Они исполнены всякой неправды, ибо за похоть и желание своё пойдут на всё! Разбой, зломыслие, мздоимство и подлость – их работы! Они ничем не довольны, лукавы, злобны, корыстолюбивы! Клевещут, обманывают, самохвалятся, гордятся, разжигаются похотью друг на друга, мужчина с мужчиной делают срам, пьют бесовские зелья, изобретают во лжи! Но все они – заблудшие овцы без пастыря, потерявшие дух свой во тьме! Бывает, уйдёт овца, и ищет её пастырь, а найдя – возрадуется. А другие овцы не уйдут, пасутся у взгляда его, и радость об них не так сильна, как о заблудшей овце! Блажен негрешивший, но трижды блажен грешивший и раскаявшийся!.. Поэтому говорю: грешащие, раскайтесь! Да будет дух ваш сильнее тела вашего! Две заповеди скажу я вам: не злобствуй никогда и не осуждай брата своего, ибо, судя другого, тем самым судишь и себя. Не суди, а увещевай! Страдай за веру и пойми в страданиях сладость! Тогда растворятся пред тобою доселе закрытые двери! И если случится, что осудят тебя люди, не суди их в ответ! Не держи в душе скверной злости! Всё тяжёлое от Бога, а не от мира!

Лука заметил, что старик дрожит и близок к исступлению.

– Отдохни!

Но Иуда, не пожелав или не сумев остановиться, продолжал громко и отчётливо (а Лука, дивясь на складность его речи, сейчас поверил в то, что старик и правда ходил по миру, нёс слово Иешуа, увещевал людей на базарах, толковищах или возле храмов):

– Различай добро и зло! Будь бдителен – кажущееся добром иногда оборачивается злом! Если видишь: разбойник насильничает и убивает, его возьми и увещевай, а не добившись покаяния – убей! Восстанови правду! Сделай белое белым! – почти кричал он, не замечая, как дёргается щека, пятно, веки. – Это ропотники, ничем не довольные, поступают по своим похотям! Уста их произносят надутые слова! Но вы, возлюбленные, помните предсказанное: в последнее время появятся ругатели, поступающие по своим нечестивым похотям. Это люди без веры, без духа. Пусть их! Не трогайте их, а себя назидайте на вере Иешуа! Сохраняйте себя в любви для вечной жизни, как учил Учитель! И к одним будьте милостивы с рассмотрением, а других спасайте, исторгая их души из огня!

Лука записывал. Слова Иуды казались ему путаными и туманными, но старик дрожал от напряжения, выкрикивал фразы с брызгами слюны, и Лука, не прерывая его, продолжал записывать, надеясь после исправить и подчистить его речь, но потом решил ничего не менять – пусть будет всё так, как говорит Иуда.

Видя, что старик мелко трясётся, Лука предложил:

– Дальше завтра?

– Завтра может не наступить… Cей же час всё, всё… – отозвался старик и встал. – Братья! Помните: жаждая славы, идёт человек по пути суеты! Жаждая мудрости – идёт по пути в обитель предвечного рая! Бывает, что щенков охранных собак подкладывают в кошары к овцам, отчего овцы впоследствии не боятся и слушаются этих собак, но вы, люди, не будьте подобны этим овцам! Не слушайте, не верьте, не внимайте никому, кроме Иешуа!

Стоять уже не мог, сел. Стал делать странные движения, будто снимает с себя паутину. Но продолжил:

– Некий человек был богат, одевался в порфиру и виссон и каждый день пиршествовал блистательно. Был также некий нищий, именем Лазарь, который лежал у ворот его в струпьях. Умер нищий и отнесён был ангелами на лоно Авраамово. Умер и богач, и похоронили его. И в аде, будучи в муках, он поднял глаза, увидел вдали Авраама и Лазаря и возопил: “Отче Аврааме! Умилосердись надо мною и пошли Лазаря, чтобы омочил конец перста своего в воде и прохладил язык мой, ибо я мучаюсь в пламени сем!” Но Авраам ответил: “Чадо! Вспомни, что ты получил уже доброе и богатое в жизни твоей, а Лазарь имел только злое, ныне же он здесь утешается, а ты страдаешь. И это справедливо по велению высшего судии!”

Иуда так разъярился на богачей, что стал бить по столу кулаком и кричать:

– Вот два человека вошли в храм молиться: один фарисей, а другой мытарь. Фарисей молился сам в себе так: “Боже! Благодарю, что я не таков, как прочие люди! Пощусь два раза в неделю, даю десятую часть из всего, что приобретаю!” Мытарь же, стоя вдали, не смел даже поднять глаз на небо, но, ударяя себя в грудь, повторял: “Боже! Будь милостив ко мне, грешному!” Сказываю вам, что сей последний пошёл оправданным в дом свой более, нежели тот, кто себя возвышает: ибо всякий, возвышающий сам себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится. И первые станут последними, а последние – первыми в царстве Иешуа, где счастье и благоденствие!..

Лука устал. От быстрого писания болела рука. Иуда тоже утомился, замолк, нахохлился.

Лука снял рубаху.

– Смотри, осень, а жара какая. Разденься! – предложил он, но старик мотнул головой. Его красная щека подрагивала, дёргалась, он брался за неё ладонью, пытаясь остановить тик.

Укладывая по порядку пергаменты, их было три, Лука спросил:

– Ты сам как думаешь, кого в мире больше: добрых или злых людей? Откуда эта злость к себе подобным?

Старик, подумав, ответил коротко, как плюнул:

– Злых! Злых людей больше! А злость их – от Сатанаила, коему они продались и предались всей своей поганой душонкой!

Лука знал, что ответ будет таков, уж слишком яростно Иуда обличал людей, но всё-таки возразил:

– Возможно ли, что ты был с ними сам зол, а тебе кажется, что это они злы?

Иуда вскинулся:

– Нет! Я ни с кем не был зол! Никогда! А со мной были. Часто! Всегда!

– Почему так происходит? – спросил Лука скорее себя, чем старика.

Он тоже склонялся к мысли, что злых людей больше, чем добрых. Но, быть может, они не изначально злы, а озлоблены своей трудной жизнью? Да и каждый может быть иногда зол, а потом опять добр. Но потом думалось: нельзя делить людей на добрых и злых, нельзя забывать слова учителя Феофила о том, что в душе каждого идёт борьба добра и зла, иногда побеждает одно, а иногда – другое, хотя самые опасные – это “серые” люди, в коих добро и зло смешаны в такой клубок, что их невозможно разорвать, а сам человек уже не понимает, в чьей он власти. Учитель Феофил был уверен в конечной победе добра, но не раскрыл: будет ли это победа для всех людей? Или для каждого в отдельности?

– Злость – от гордыни! – пробурчал Иуда. – Мир давит, человек озлобляется. Вот дети, которые убивали собак за деньги? Говорят, что дети чисты! А глядь – и чистые сразу превратились в грязных, как увидели мзду! Дай им побольше динариев – они и людей станут так же убивать!

Лука переложил листы на столе.

– Раньше я много злился, а ныне – нет, очистил душу писанием и работой.

– Это оттого, что ты далёк от людей.

– Да. Мне незачем злиться на мир. Я сам творец своего мира! – гордо и твёрдо произнёс Лука. – Один грек-стихотворец говорил так: “Я дроблю душу свою на части, и каждая живёт отдельно. Я раздаю себя по частицам!” Вот и я хочу так же: разбиться на частицы и влетать в людей.

– Ты счастливый! – негромко произнёс старик.

Лука согласился:

– Да. А чудеса? Ты видел, как Иешуа их творил? Ты же был там? – стал допытываться он у Иуды, но тот (и вообще-то неохотно отвечая на вопросы о Иешуа) странно взглянул в ответ:

– Я сам ничего такого не видел… Но нет! Как-то раз мы были на Генисаретском озере, где Пётр весь день ловил рыбу и ни одной не поймал, а Иешуа сел к нему в лодку, сказав: “Плыви подальше и закинь сети справа от борта!” Пётр с сомнением, но послушался и вдруг вытащил сети, полные рыбы, да такой, что в этом озере отродясь не водилась! Ох и вкусна она была! Мы жарили рыбу на треногой жаровне, а из голов сварили уху! А Пётр всё благодарил: “Спасибо, учитель, что сети дал нам, а не рыбу, её нам должно ловить самим!” – на что Иешуа улыбался: “Были у тебя сегодня сети, а рыбы в них почему-то не было до моего прихода!”

И замолк, думая о чём-то своём.

Не сразу Лука решился спросить, был ли Иуда на последней вечере.

Старик оживился.

– Как же! Иешуа был весел, шутил и озорничал… Как?.. А как обычно: то у Фомы из плошки вдруг исчезнет еда, то Матфею почудилось, что ему в ухо кто-то нежным голосом шепчет всякие любовные небылицы, и он мотал головой, чтоб от них избавиться, но тщетно!.. Потом мы стали серьёзны, спрашивали Иешуа по очереди, и он всем отвечал…

– А ты? Что спросил? – подался Лука вперёд.

Иуда улыбнулся:

– Он сказал, что скоро мир его больше не увидит, а только мы. Я не понял: “Что это? Ты хочешь явить себя только нам, а не миру? А как же мир без тебя?” Он ответил: “Кто любит Меня, тот соблюдёт слово Моё и понесёт его дальше, и мы придём к Отцу Моему и сотворим там обитель, ибо слово Моё – это слово Отца Моего, пославшего Меня!”

Лука так торопился записывать, что сломал калам и писал дальше обломком, чтобы не останавливать Иуду, а тот со слезами продолжал вспоминать, что говорил ему самый главный человек мира:

– Он пообещал, что дух святой обучит нас всему, а его время пришло: “Иду от вас и приду к вам!” – Но на вопрос Луки, правда ли, что Иешуа после воскресения явился только апостолам, а другие его не видели, не ответил, отговорившись тем, что был болен и лежал, простужен, в доме одной сердобольной жены в тот день, когда Иешуа явил себя ученикам.

Напоследок Лука спросил, была ли у Иешуа жена, ибо некоторые утверждали, что он был обручен или даже женат.

Иуда как-то смутился при этом вопросе, но всё же ответил:

– Ходила с нами девушка из местечка Магдал Нунаи… Но не всё время… Иногда ночевала вместе с Иешуа… И он иногда уходил к ней в Магдал на два-три дня… Мне брат говорит, что Иешуа изгнал из неё бесов…

Так в беседах они провели этот день. Иуда, сбросивший с себя бремя молчания, стал радостен, говорил, что скитания его не прошли даром и люди услышат его голос, а Лука думал о том, что делать дальше с этим небольшим посланием. Вставить его куда-нибудь? Или держать отдельно?

К вечеру опять заморосил дождь. Крошечные бойкие капли били по деревьям, по хижине, по навесу. Уставшие за день Иуда и Лука решили рано пойти спать.

Старик вёл себя странно, что-то бормотал, крутился на тюфяке, кряхтя, укладывал поудобнее мёртвую руку. Неожиданно спросил:

– Как ты думаешь, я всё сказал, что мог?

Лука удивился вопросу:

– Откуда мне знать?

– Ты вложишь эти листы в твои писания?

– Нет. Это будет отдельное сочинение. От апостола Иуды. Ведь ты – апостол, ходил с Иешуа?

– И ходил, и летал, и ползал, – странно ответил Иуда. – Ты сделаешь своё, а я – своё… Только не забудь…

– Не забуду, – сквозь дрему отозвался Лука.

Болезнь Иуды

Под утро Лука проснулся от стука – упал пузырь с полки. Эпи тявкнул во сне. Лука вгляделся во мглу. От полки отошёл Иуда, страшный в ночных бликах, высокий, сутулый. Топорщилась клочковатая бородёнка. Болталась мёртвая рука. Старик подобрался к стене, где прибит грубый, из двух палок, крест, сделанный Косамом. Иуда, откинув ногой пузырь под скамью, яростно шёпотом выругался:

– Говори – почему ты святой, а не я? Я всю жизнь муки терпел, и за себя, и за тебя, и за всех! Я – свят! Я сказал Луке слова, их будут помнить! Они нужны людям! Я понял всё лучше тебя. Я – святой! Звезда моя взошла! – И продолжал, выговаривая слова с какой-то твёрдой, уверенной медлительностью: – Ты слышишь меня? – Постучал по кресту. – Я всю жизнь терпел и мучился, почему же не могу исцелять? Не могу превращать воду в вино?.. Хорошо же, сделаем по-твоему! – угрожающе заключил он и неловко, одной рукой, сорвал с полки топор.

“Убивать меня? Рубить крест?” – напрягся Лука.

Иуда подобрался к своему тюфяку, побренчал там чем-то. Взял мешок и топор в одну руку, босиком потащился из хижины.

Лука выглянул из окна. Посветлело. С сизо-белого неба моросило. Капли жёстко били по листьям. Птицы ещё не проснулись, и только мерное уханье жаб из далёких болот разносилось вокруг.

У дуба копошился старик. Он что-то раскладывал на земле, изредка озираясь на хижину. Потом сел на корни дуба, уставил босые ступни и кое-как, с помощью мёртвой руки, приложил к ступне большой гвоздь. Осторожно потянулся за топором и коротко ударил обухом.

Лука, не понимая, что происходит, кинулся к двери, затряс её, царапаясь о занозистое дерево. Но дверь заперта на наружную щеколду, кою когда-то приделали лесники, чтобы щенок Эпи не выбежал наружу.

От дуба неслись звон, тупые удары, бормотанье, вскрики.

Лука распахнул окно.

– Что ты? Зачем? Остановись! – Попробовал пролезть в окно, но застрял, еле выбрался обратно в хижину, не переставая кричать: – Стой! Остановись! Зачем? Стой!

Но Иуда не обращал внимания. С размаху бил по гвоздю, попадая по ступне и кровавя ногу.

– Опомнись! Не надо! – кричал Лука, понимая, что старик ополоумел.

Иуда кричал в ответ:

– Надо! Надо! Людям надо, чтобы их святой, приняв страдания, умер так, на кресте! Без этого не почтут, не признают, не уверуют! Для веры надо! Да и нечего делать мне на свете! Отец! Иду! – Он закинул растрёпанную голову к небу. – Иду в твою обитель! О смерти моей напиши! Господу нашему – слава! – захрипел он, сильно ударив топором по кровавому месиву ноги.

Лука с разбега бухнулся в дверь, вылетел наружу. Старик в страхе заторопился, стал бить топором беспорядочно, но Лука уже был рядом – вырвал топор, стал выдирать из ноги гвоздь, отбиваясь от бессвязно причитавшего Иуды…

Лука одолел. Иуда утих, лежал с закрытыми глазами, иногда постанывая и что-то шепча. Лука, утирая пот, осмотрел гвоздь, покачал головой – ржав и грязен! Из раны на ноге сочилась кровь, ступня окровавлена. Надо прижечь и перевязать… Лука волоком потащил Иуду в хижину, нагрел в очаге наконечник копья (защита от разбойников) и приложил железо к ране. Иуда взвыл. Лука вылил на рану масло из бутыли, разорвал полотняную рубаху и перевязал ступню. Иуда замолк, шевеля губами без звука.

– Ты слышишь меня? – крикнул Лука, видя, как странно подёргивается всем телом старик, но тот не отвечал, закрыл глаза, лежал как мёртвый.

Лука сел рядом, не зная, что предпринять.

Долго тянулись часы. Лука то бегал за водой, давал пить Иуде, то зачем-то спешил под навес, копошился там, не ведая, что ищет. К счастью, вечером пришли лесники. Узнав, в чём дело, Косам посоветовал нарвать подорожник и приложить к ране, с неодобрением покосился на сломанную щеколду.

Старик затих, иногда стонал.

К полуночи стал выкрикивать малосвязное:

– Камень! Красный! Иудея, побивающая собак и пророков! Мои слова… Я за вас… Шар!.. Гаввафа!.. Бараньи лбы крепки, но пусты!.. Пусты! Пусти! Пусты! Пусти! – захлебывался одним каким-нибудь словом и повторял его, пока Эпи не начинал угрожающе выть.

К утру Лука задремал, но тревожно, краем сознания слышал какие-то звуки. Так и есть: старик, по-воровски оглядываясь, пытается сползти с тюфяка.

– Куда ты? – вскочил Лука. – Опять? Хватит! Одну ногу покалечил, руку потерял – дальше себя рубить собрался? – С блаженными надо быть строгим, говорить внушительно, тогда будет толк, он не раз замечал это на базарах, полных нищими и юродами.

Иуда замер.

– У меня дела! – отчётливо проговорил он, насторожённо косясь на Луку.

Тот стал укладывать его на тюфяк, приговаривая:

– Хорошо. Хорошо. Лежи пока. Рано. Дела потом. Утро ещё!

– Ты веришь мне? В меня? Я свят? – спрашивал Иуда, суетливо-просительно заглядывая в глаза.

– Да! Я верю тебе! – подтверждал Лука, удивляясь, как крепко вошла в старика эта крамольная мысль.

Вдруг Иуда поднял руку:

– Стой! Нарисуй меня! И вложи рисунок в книгу! Одних поучений мало! Пусть люди знают в лицо своего святого!

Лука удивился:

– Нарисовать? Но я не умею!

– Коли я говорю тебе: “Рисуй!” – то сумеешь! – уверенно обнадежил старик. – Начинай! Уже светло, всё хорошо видно! Ну же!

– Хорошо, – пробормотал Лука, удивляясь странной просьбе, но не в силах отказать полоумному старику.

Он приготовил пергамент, калам обмакнул в чернила.

Иуда приподнялся, присел на тюфяке.

– Так. Можешь начинать! Что видишь, то и рисуй! Лицо!

Лука провёл жирную полукруглую черту, пятью линиями обозначил морщины на лбу. Зачернил глазницы и, неожиданно схватив пузырь с алой краской, резкими мазками утвердил под левым глазом пятно.

Отставил рисунок, перевёл взгляд на Иуду, опять на лист. Набросал незаметными штрихами бороду, усы, морщины у висков. Он подправил линию носа. Как будто всё встало по местам…

Внезапно – то ли появился луч солнца, то ли старик повернул голову – лицо приняло иное выражение.

Лука сравнил его с тем, что на листе. Отложил пергамент.

Походил вокруг тюфяка, осматривая старика с разных сторон.

– Ну? – не поворачиваясь, спросил Иуда. – Покажи!

– Подожди, ещё не готово! – Лука стал заново набрасывать лицо.

Работа увлекала, не давала отложить калам. Он не встанет с места, не окончив рисунок, неизвестная сила тянет его.

Старик перестал спрашивать, старался не шевелиться, что удавалось ему с трудом – нога болела, он ощущал жар и головокружение. Бормотал что-то непрестанно, вскрикивал, обращаясь к невидимому духу. То просил Луку: “Найди червей и улиток – сделаем настойку!” – то вскрикивал раздражённо: “Нет! Ничего! Отец! Я иду! Ты знаешь, кто я! Ты! Только ты!..”

Второй рисунок понравился Луке самому.

Но не хватало красок, одной чёрной и красной мало, ими он не мог передать всей сущности Иуды, а хотелось запечатлеть старика таким, каков он есть.

“Пойти за красками? – подумал он вдруг. – И улиток принесу, возле болота наберу. Успокою старика”.

– Иуда, завтра я пойду за красками и за улитками. А потом нарисую ещё.

Но Иуда привстал на локте, отчеканил:

– Мне ничего не надо! – И величественно опустился на тюфяк.

Лука понял его: “Хорошо быть в уверенности, что ты – святой!”

Стал ещё раз набрасывать на пергаменте лицо старика, всё больше убеждаясь, что рисование доставляет ему такое же чувство полноты жизни, как и писание: те же внезапные взлёты мысли-руки, заминка, опять движение, штрих…

“Я должен изобразить в рисунках жизнь Иешуа! Ведь смогу?” – вдруг подумалось ему. Это было очень самонадеянно, но он всё-таки обратился к Иуде:

– Я нарисую жизнь Иешуа!

Старик не ответил. Когда же Лука затряс его за плечо и повторил сказанное, пробормотал:

– Да, да… Ты правильно решил! Но в начале всего – моё лицо! Ты же знаешь, кто я! – И подозрительно уставился на Луку: – Знаешь или нет?

– Да, знаю, – рассеянно согласился Лука, думая вслух о своём: – Нужны краски, нужны деньги, а их нет! (Он давно жил без денег – еду приносили лесники, а он учил старшего сына Косама греческому, грамматике, риторике, лесник хотел, чтобы сын стал учён и служил бы стряпчим при синагоге.)

Иуда довольно усмехнулся:

– Возьми в мешке, там пять динариев! Купишь что надо! – И подкинул ногой свой мешок, откуда Лука извлёк ветхую потёртую мошну, монеты перепрятал в свой мешок. Взяв с полки хлеб и сыр, предложил:

– Поешь! – Старик не ответил.

Лука откусил сам, но не выдержал и, продолжая жевать, опять взялся за калам. Лист притягивал его всё сильнее. Жуя и рисуя, не поднимая глаз от пергамента, вслух подумал:

– Завтра выйду пораньше. До ближайшего села – полдня пути. Если там нет красок, то в город пойду, до него – еще полдня. Как, продержишься один? – Но старик его не слышал: он ловил руками что-то невидимое, негромко ругался, сопел и стонал, выкрикивал какие-то имена, плевался.

Так проходил день. Лука утомился, ушёл на свой тюфяк, съёжился, против воли слушая всплески бессмысленно-сцепленных слов Иуды, обдумывал новую мысль – снабдить рисунками всё, что написано им о Иешуа. Не сразу, не сейчас, но потом, когда овладеет кистью. Конечно, он и раньше чертил всякие рожицы на листах, но это было неосознанно, а ныне он понимает, что рисунки могут обогатить написанное.

Ночью Лука проснулся от невидимых слов в темноте. Прислушался, присмотрелся – Иуда сидел на тюфяке и с кем-то связно беседовал:

– А вот я расскажу тебе, как до́лжно поступать. Придёт в полночь человек к другу и скажет: “Дай мне взаймы хлеба, голоден я!” А друг изнутри скажет в ответ: “Не беспокой меня, двери уже заперты, и дети мои со мною на постели, не могу встать и дать тебе!” И если он не встанет и не даст сразу, то по неотступности человека, встав, даст ему просимое. И я говорю тебе: просите, и дано будет вам! Ищите и найдёте! Стучите, и отворят! Всякий просящий получит, и ищущий найдёт, и стучащему отворят, и верущему открыты тропинки в рай!

Лука удивлённо слушал, как Иуда доверительно увещевает невидимого собеседника:

– Зачем пришёл ко мне? Я не твоего помёта! Не там ищешь. Иди и оставь меня в покое! Я тебе неподвластен! Моё слово крепче твоего! – И Лука убеждался, что Иуда не в себе и вряд ли вернётся к разуму.

Уход Луки

Рано утром, когда сизый дым от кизяка ещё склонялся над костром, крякала одинокая птица со сна и упруго скрипели деревья, Лука собрал мешок. Свинцовый штырь. Калам. Чёрная тушь. Остатки красок. Куски пергамента. Хлеб и вода.

Пришли братья-лесники, попрощаться. Принесли торбу с едой. Сели к столу под навесом. Лука стал перекладывать в свой мешок сыр, инжир, вяленое мясо. Кувшин с вином отставил, мотнув головой на хижину:

– Старику дайте выпить, когда в себя придёт. Присмотрите за ним – я скоро вернусь.

Йорам посматривал по сторонам, вздыхал, щурился. Косам молчал, мигал, потом спросил без надежды:

– Не передумал идти? Зачем тебе туда?

– Людей забыл. Нельзя так. Красок и чернил купить.

Косам отодвинул от себя кувшин:

– Опять ты за своё! Не делай этого! Внизу римляне! Всех хватают! Убивают!

Лука поднял плечи:

– А меня за что убивать?

– Они не разбирают, всех казнят. Совсем озверели!

– Нет, я пойду. – Лука не переменил решения. Не только краски и чернила нужны. Главное – увидеть людей, потолкаться среди них, вспомнить их лица, глаза, руки, запахи, голоса.

– У тебя хоть деньги есть? – спросил Йорам. – Давай сандалию, я монеты в подошву спрячу, а то на первом же базаре тебя без ассария оставят… – Ножом ловко проделал щель в подошве и засунул туда три монеты.

Помолчали.

– Всё-таки идёшь… – насупился Косам. – В селе говорили, что в ложбине видели римскую разведку… Ты хотя бы крест снял, а? – вдруг обеспокоенно вспомнил он. – Зачем на себя смерть зовёшь?

– Да ты в своём ли уме? Крест не смерть, а жизнь! – покачал Лука головой и потрогал для верности крестик на верёвочке (когда в первый раз переписывал Евангелие, во сне кто-то невидимый, но упорный надел ему на шею крестик, сказав: “Этим спасёшься и других спасать будешь!” Проснувшись, Лука вырезал крестик из лучины и с тех пор не снимал).

Косам, мрачно поругивая римлян, начал собираться восвояси.

– Подожди! – окликнул его Лука. – Работу я спрятал за досками, в сарае. Если со мной что случится, снеси её в Кумран, в общину. Отдай главному настоятелю. Скажешь, от брата Луки.

Косам кивнул:

– Сделаю. А лучше не ходи никуда. Разве плохо здесь?.. Везде римляне, псы лютые, а сюда, в горы, не скоро доберутся!

– За что меня убивать? Я живу тихо, один, пишу что-то, читаю… – Лука отмахнулся. – Чему быть, того не миновать.

Нет, он пойдёт!.. Увидеть лица, проникнуть в глаза, услышать мысли… Каждая божья тварь – это молчаливое море мыслей, с рождения и до смерти. У каждого— своё море. А всё остальное – это море Бога, оно неделимо, для всех общее и родное. Можно черпать сколько надо. Ведь человеку нужно мало. Но думают, что нужно много, тут и корень зла.

И ещё – ему страстно захотелось увидеть женщин. Хотя бы одну, но обязательно красавицу, чтобы дух захватило, чтоб насмотреться вдоволь и унести с собой эту красоту. Жизнь – для живых. И он жив. Бог, мир и Лука.

Пришли на ум наставления Феофила: “Ты можешь понимать людей. Запиши рассказы Фомы, Симона, Никодима, всех других, кто знал Иешуа, некоторые ещё живы. Запиши всё, что узнаешь о его жизни. А того, что написано до тебя, даже не читай! Не трогай! Пиши только своё, как видит око твоей души!”

И молодой Лука, начав работу, узнал, каково из мыслей вязать снопы слов и собирать их в скирды-фразы. Засыпать ночью в разбросанных словах, а утром просыпаться в убранной комнате. Корявое – корчевать и гнуть. Неподатливое – взбалтывать и ворошить. Крошить. Мешать, как кипящий виноградный сок, чтоб, застыв, оно стало крепким и твёрдым. “Пиши как можешь, а что выйдет, то уже не твоё, а Божье!” – учил его апостол Фома, прозванный Неверующим, коего Лука ещё застал в Кумране, где тот доживал свой земной век, – рыхлый, полный, даже тучный, пучеглазый, слезливый, беззубый, добрый, светлый, чистый.

По рассказам Фомы выходило, что маленький Иешуа был весьма боек на проказы, дни напролёт проводил на улице в играх, и некоторые дети боялись с ним играть, зная: если кто его толкнёт или ударит, даже нечаянно, тут же упадёт, ушибётся, или уколется, или станет болен животом, ушами или горлом.

– Даже говорят, – понижал голос Фома, – что один сосед толкнул Иешуа, а тот крикнул ему: “Ты не пойдёшь дальше!” – и мальчик упал замертво… А другой мальчишка разлил воду из миски Иешуа, а он сказал ему: “Теперь ты высохнешь, и не будет у тебя ни листьев, ни корней!” – и тот тотчас высох. И его, как сухое дерево, с плачем и причитаниями понесли родители в дом Иешуа и положили перед отцом Йосефом с укорами и бранью, но прибежал Иешуа, коснулся – и мальчик ожил. Каков озорник?

Фома утирался платком, пил сладкую воду, говорил, что Иешуа помогал людям, лечил их, но всё равно многие родители запрещали детям играть с ним – как бы чего не вышло. Но Иешуа всё было нипочём. Он лазил, бегал, прыгал лучше всех. Умел сидеть на таких тонких ветвях, где нет места даже птицам. Как-то в субботу налепил из глины свистулек-соловьёв. Отец Йосеф поднял шум:

– Нельзя в субботу работать!

А Иешуа махнул рукой – и птиц не стало.

– Чего кричишь? Никого нет! Улетели!

Или разбросает игрушки, мать велит собрать, а он говорит ей:

– Закрой глаза! А теперь открой! – И всё убрано, по местам стоит.

А ещё он часто помогал тётке Елисавете. Он любил тётку и часто бегал к ней во двор, игрался с её сыном Иоанном, тот был старше Иешуа на полгода. Не успеет Елисавета ведро для плодов дать, чтобы мальчики собрали груши, как всё уже собрано, под навесом разложено, груша к груше! Или просит его дядя Захария баранов посчитать, а баранта сама в цепочке стоит: ждут, блеют, но не толкаются. А когда совсем маленький был, то увёл как-то всех назаретских собак в лес и заставил их по деревьям лазить, отчего птицы в панике улетели и не возвратились.

Да, много чего помнил Фома из рассказов Иешуа о своём детстве.

Но главной вещи и он не знал. И никто не знал. А без неё всё остальное – только зыбкий свет. Где Иешуа был после детства, пока в тридцать лет не покрестился в Иордани?.. Это вопрос, на который никто не мог ответить. Или все отвечали по-разному, а сам Иешуа молчал об этом как воды в рот набрав.

Иные говорили, что Иешуа был несносным подростком, не слушался отца, перечил матери, передрался и перессорился с братьями и лет в четырнадцать сбежал с караваном купцов в Индию, где провёл много лет в ашрамах Индии и Тибета. Другие сообщали, что Иешуа был небесной силой перенесён в страну, где дети рождаются с черепами длинными, как дыни. Кто-то был уверен, что он жил у халдеев в Вавилоне. Кто-то – скитался в пустыне. Кто-то даже поминал дворцы подводного царства, где живут люди-рыбы.

– Но в пустынях и под водой земным делам не обучишься, а он понимал земную жизнь лучше всех других! – со слезливой улыбкой заключал Фома.

Сам Фома думал, что Иешуа в юношестве ушёл с купцами в Индию, жил там, узнал их говоры и обряды, но с кем ходил, кого слушал и слышал, никто не знает. Был с ним там якобы один постоянный спутник, но пропал, когда они шли назад в Иудею через Персию, – вдруг растворился в воздухе и исчез, оставив на песке несмываемую рогатую тень.

– А с тенью не поборешься! Воздуха не поймаешь! – пучил глаза старик. – Притом Иешуа иногда говорил на непонятном языке, а нас учил сидеть, скрестив ноги, отчего у меня всегда затекала спина, и я больше думал о своей спине, чем о вечном, – улыбался беззубым ртом Фома, смахивая слёзы и утирая глаза.

Фоме верить можно, он слов на ветер не бросал, а чужие ловил, взвешивал и ощупывал. С детства дотошен и маловерен, всё привык проверять. Но Иешуа его любил, рядом с собой держал. И часто слышал от него Фома, что люди живут неправильно, что надо жить по-другому, не так, как отцы и деды, а наоборот. “А как наоборот, не объяснял!” – сокрушался Фома.

Да как же не объяснял?.. Всё объяснял, просто Фоме всё надо разжевать и в рот положить. Но у неверующего глаз цепче и ум живее. И врач нужен больному, а не здоровому.

Так, вспоминая Фому, Лука шагал по лесной тропе с посохом и мешком за плечами. Через пару часов оказался у развилки, где лесная тропа выходит на большую дорогу.

Не успел сесть на обочине передохнуть, как из леса бесшумно вынырнули два всадника. Копыта лошадей обмотаны тряпьём. Один спрыгнул на землю.

– Кто такой? – закричал он, рывком поднимая Луку с земли и обыскивая рукой в перчатке. – Шпион? Сикарий? Иешуит?

Лука, опешив, в недоумении глядел на всадника, с трудом понимая его италийскую речь. Злые глаза. На груди, в середине кольчуги, – выпуклый медный кулак. На лбу – бляха со сжатым кулаком.

“Вот они, римляне… – вспомнил Лука слова лесников. – Убивают всех!”

– Ты глухой, свинья?.. – закричал всадник, срывая с его плеча мешок и высыпая содержимое на землю.

– Что ты… – начал Лука, подбирая слова.

Тут другой солдат, соскочив с коня, схватил его за руки, завернул назад и споро связал за спиной, потом поворошил коротким мечом пожитки.

– Гляди!.. Перо!.. Пергамент!.. Краски!.. Да это же лазутчик, Манлий!..

– Ясно, лазутчик! Разведка! Шпион! Лагерь срисовать хочет, – согласился тот.

Солдаты потащили Луку к дереву. Намотав верёвку на сук, привязали, как скотину, забросили поклажу Луки обратно в мешок.

– Покажем начальнику!

Манлий пригладил редкие волосы. Брит до синевы, с розовым шрамом на щеке. Бляха во лбу на цепочке.

– Иешуит? – спросил он.

Лука в замешательстве кивнул.

Манлий буркнул:

– Гордишься, что ли? Невесело ты кончишь, собака!

– Каждый волен веровать по-своему, – начал Лука, но другой солдат пихнул его ногой:

– Заткни глотку, придурок!

Лука замолк. Понуро стоял возле дерева. Верёвка резала запястья. Изловчившись, стал исподволь шевелить кулаками, ослабляя узлы. Солдаты отошли к дороге, совещались и, казалось, чего-то ждали.

Вот послышался неясный шум… Ближе и яснее…

Уже различимы бряцанье железа, ропот, гул шагов. Из-за поворота начали появляться солдаты. Шли толпой, и даже издали видно, как они устали.

– Поворачивай его спиной к дороге! – засуетился Манлий, и оба римлянина грубо развернули Луку, чтоб тот не видел солдат. – В третьей центурии уже есть пленные. Сдадим его туда!

Они отвязали Луку от дерева и поволокли, ухватив за отвороты кацавейки и за бороду.

– Эй, ещё одного берите! – Они забросили Луку в середину и сунули верёвку детине-солдату: – Держи!

Тот заворчал, но Манлий прикрикнул на него:

– Ты что?.. Я приказываю! Исполнять! Это лазутчик! Головой отвечаешь!

Солдат кивнул и замахнулся на Луку:

– Дёрнешься – глаза повышибаю!

Допрос

Лука покорно шёл в толпе солдат.

Всё произошло так неожиданно, что он только подчинялся. Да и что было делать? Хаотично прыгали мысли. Он так давно не видел людей, и вдруг такое! Римляне! Лазутчик! Шпион!..

Он был словно собака на цепи: вот она, свобода, – и вот она, цепь!

Стал оглядываться. По лицам и выкрикам солдат понял, что они злы от усталости и голода. Отовсюду слышна ругань. У многих поклажа волочилась по земле. Пахло по́том немытых тел. Справа двое солдат, на ходу разливая из фляги, угрюмо о чём-то переговаривались. Поблёскивали синие наспинники. А вдали, высоко над землёй, покачивался на древке железный кованый кулак.

Впереди семенили две щуплые фигуры, головы сунуты в колодки наподобие ярма, как быки в арбе. Лука невольно ускорил шаг и успел разглядеть: мальчишка-подросток и старик в белой рубахе до колен. Лицо старика красно от натуги, челюсть прижата к доске. Мальчишка, рыжий, в рванье, изредка поднимал руки к доскам и царапал дерево, хрипя. Оба часто перебирали ногами.

“Тоже пленные…”

– Приор! Приор! – вдруг послышалось вокруг.

Солдаты быстро завинтили флягу. Все подтянулись. Топот приблизился.

– Этот? – указал приор копьём на Луку, вскидывая медный налобник.

– Да. Лазутчик! – сообщили ему. – У леса изловили.

– В лагере привести ко мне! – приказал приор, щёлкнул копьём старика по спине: – Живее, падаль! – и уколол остриём мальчишку под зад: – И ты не спи, недоносок! Шевелись!

Старик засеменил чаще. Заспешил и мальчик. Не попал в ногу, и оба повалились на дорогу. Их с бранью стали поднимать солдаты. Приор галопом поскакал дальше. Из-под копыт его коня в солдат полетели комья грязи, вызывая новый прилив ругани.

Две центурии карательного легиона “Кулак”, отставшие от главных сил из-за дождей и нехватки лошадей, шли по вязкой дороге. Мелкие камешки врезались в подошвы, и часто какой-нибудь солдат, прыгая на одной ноге и держась за соседа, выковыривал их из сандалий.

“Всё разъяснится!” – успокаивал себя Лука.

Идти с завязанными сзади руками трудно. На старика и мальчишку он старался не смотреть. Верил, что сумеет убедить приора в том, что он не лазутчик, а просто человек, и шёл молча, изредка спотыкаясь, за что получал рывок цепи и ворчание детины-поводыря. Старик и мальчишка спотыкались всё чаще, их почти волоком тащили солдаты, пиная за каждый неверный шаг. Оба натужно хрипели и булькали в ярме. “Их за что?”

Железный кулак на древке, качаясь, свернул с большой дороги. Солдатская змея, изгибаясь, повернула вслед за ним на каменистый просёлок. Грохот и скрежет стали громче, мешаясь со скрипом башенок, те на разборных колёсах подпрыгивали по камешкам, заваливались в ямы.

Теперь шли по безлюдному селу. Обгоревшие дома стоят открыты. Бродят собаки с поджатыми хвостами, торчат зубчатые балки проваленных крыш. Тут и там видны таблички с номерами – это дежурные по лагерю раньше других вошли в село, приготовить еду и ночлег. Солдаты выходили из строя и тащились к своим номерам.

– В домах скорпионы, змеи! Псы одичалые. Всего ожидать можно! – роптали иные, на что другие возражали:

– Всё лучше, чем палатки ставить. В задницу твоего приора вместе с его палатками! И легата туда же шелудивого! Сами небось на коврах спят!

Строй редел. Но пленников вели дальше.

Остановились возле сгоревшей синагоги. Под закопчённой стеной солдаты возились со складным жертвенником. У входа прислонено громадное древко с чеканным кулаком.

– Куда? – окликнули их.

– К приору ведём, по приказу! – отозвался детина-солдат. – Наше жильё где, а мы из-за этих ублюдков сюда припёрлись!.. – Зло посмотрел на Луку, замахнулся, но не ударил.

Пленников втолкнули в синагогу.

Внутри за перевёрнутой бочкой сидел на складном стуле приор и ел дымящуюся курицу. Манлий расхаживал поодаль. Приор ругался:

– Не могли как следует пожарить!.. Обгорела вся по хребту, мясо сыровато!

Манлий виновато отвечал:

– Повар, видно, отошёл – и вот…

При виде пленников приор, продолжая жевать, глазами указал солдату, куда их поставить, зажатой в руке костью дал знак снять ярмо и развязать руки.

– Твой брат, я знаю, сикарий, – с трудом прожёвывая кусок, сказал он старику. – Мне доложили, что тебя поймали возле его логова в Моавитах. Но он ушёл. Где он сейчас? Где вся его шайка?

Старик, потирая шею, смотрел в сторону.

– Молчишь, падаль? – Приор швырнул в него куриной костью. – Отвечай!

Кость пролетела мимо старика. Тот проводил её равнодушным взглядом.

– Что, не понимаешь меня? Ничего, скоро вы все будете говорить по-нашему, а не на своём собачьем языке. Где твой брат? Где эта гадина прячется?

Старик молчал.

– Распять! – коротко бросил приор и ткнул куриной грудкой в сторону мальчишки. – Ты, сказали, носил жратву бунтовщикам. Говори, где они сейчас!

Тот молчал.

– Он не понимает тебя! – сказал Лука.

– Переведи.

Лука исполнил. Мальчик, насупившись, прошептал:

– Знаю, но не скажу. – Веснушки на его лбу сдвинулись вместе.

– Он не знает! – сказал Лука.

– Как же он не знает, когда еду им носил? Тогда переведи ему: если через час он не скажет, где они, я казню его вместе с вами. – Заметив, что при словах “с вами” Лука шевельнулся, приор подтвердил: – Да-да, вместе с тобой и со стариком этим паршивым. Ты ведь лазутчик?

– Нет, – ответил Лука. – Я свободный человек, живу в горах…

– В горах? – кисло усмехнулся приор. – В горах-то они и сидят! Там их садки, засады и гнёзда! Из-за этих гор мы потеряли два легиона. В каких горах?

– Здесь, – мотнул головой Лука. – Все меня знают. Даже звери и птицы…

– Ты что, рёхнутый?.. А это зачем тебе?.. – Приор мотнул головой на другую бочку, где Манлий раскладывал краски, тушь, пергамент из мешка. – Наши стоянки отмечать? Солдат пересчитывать? Орудия срисовывать? Планы воровать? Римской власти вредить?

– Я… Пишу… Рисую… Калам, листы. Больше ничего нет. Никакого оружия…

– Это и есть твоё оружие, – усмехнулся приор и с хрустом отломил ножку, а обгорелый хребет швырнул в угол. – Попишешь ты у меня! И поплачешь! Кровавыми слезами!.. Ты ведь иешуит? Обыскивали его?

Манлий проворно пробежался по Луке, увидел крестик на шее, сорвал, кинул на стол. Приор ножом поддел шнурок.

– Это что ещё такое? На шеях кресты носить? Первый раз вижу! Вот и всё. Этих двоих распять, а мальчишку, если не заговорит, через час ко мне! – приказал он. – У меня все разговорчивыми становятся, особенно такие вкусненькие…

Манлий, нагнувшись к уху приора, сообщил:

– Начальник, ты же знаешь – у нас мало досок и почти нет гвоздей, всё ушло на починку башенок. Может, их просто так, без возни: по башке – и в колодец?..

Приор мрачно рассматривал застывший жир на железном блюде из-под курицы. Заглянул в бокал, куда Манлий тотчас подлил вина. Потёр щёку. Пробормотал:

– В колодец… По башке… Да это же простое быдло, тягло!.. Их не резать, а работать заставлять надо! Не всё ли равно – крестятся они, сморкаются или пляшут в своих пещерах? Лишь бы покорно работали да подати платили! Это такие же варвары, как германцы, только со своими причудами. – Помолчал, разглядывая крестик. Покрутил шнурок на пальце. – Придумали кресты на шеях носить! Ну и что? Да пусть хоть раковины или камни носят, лишь бы не бунтовали и работали! По мне, так их вообще отпустить надо… Но тебе известен приказ легата – всех распинать, чтоб другим неповадно было. А приказ легата – это приказ им-пе-ра-то-ра, ни-ко-гда не о-ши-ба-ю-ще-го-ся! – по складам, желчно, громко проскандировал он, допивая вино и закусывая оливками.

Манлий долил в бокал и озабоченно ввернул:

– Да, не ко времени сейчас с легатом связываться… А ну донесут ему, что мы лазутчиков отпустили?.. Нет, отпускать нельзя!

– Ты прав. На кресты дерево найдёшь, а привязать просто верёвками, какая разница? Я завтра проверю! – погрозил приор.

– Исполню! – пообещал Манлий, хотел было идти, но вернулся к столу. – Ограды вокруг лагеря ставить? Люди очень устали.

– Не надо. Всё равно завтра дальше тащиться… И конца-краю не видно… Правильно наш легат говорит: лучше опоздать туда, где ждут, чем явиться вовремя туда, куда не приглашали!.. А с этими не тяни. На кресты их! Если к утру сами не умрут, заколешь. Чего без толку мучить?

– Может, сразу заколоть? – предложил Манлий, которому лень было затевать всю эту волокиту с досками и крестами.

Приор допил вино, швырнул крестик Луки на блюдо, где раньше лежала курица, а сейчас темнели кости и светился дрожащий жир. Вздохнул:

– Нет уж, пусть повисят. Сам же говорил, что стукачей полно… Пусть доложат легату, что мы рьяно исполняем его приказы… Да… Это раньше Рим любили, теперь же мы только каратели. А на крови ничего не стоит. Этому же их учитель учит? – Пьяно кивнул на пленников и заключил: – И правильно учит! Ты с ними по-хорошему, и они с тобой по-хорошему. А если ты по-плохому, то и они огрызаются… Не лучше всё тихо-мирно обделывать, добром, как старый цезарь? Ты вспомни: как нас встречали раньше? Еда, бабы, вино, игрища! А теперь? Трупы, гниль и падаль. Они там, наверху, спятили, что ли? Стариков и детей вешать – это дело? Но! Приказ есть приказ. И его надо исполнять! Не исполнять нельзя – за это суд! Нарушать закон и обходить его – разные вещи. А тут, в Иудее, мы отнюдь не желанные гости, а мародёры и каратели. И это уберите отсюда! – брезгливо кивнул он на мешок, калам и краски.

Манлий, собрав пожитки Луки, слушал излияния захмелевшего приора, пару раз нетерпеливо прошёлся по разрушенной синагоге и, наконец, не выдержав болтовни начальника, выглянул наружу:

– Эй, кто там! Силач! Анк! Берите этих и ведите к колодцу, а я за досками…

Два здоровяка ввалились внутрь. Анк, схватив за шиворот старика и мальчишку, поволок их наружу. Лука сам поплёлся следом, показывая покорность, чтобы не вязали рук за спиной. Долговязый Силач подтолкнул его ножнами:

– Иди!

Казнь

Их вели через село, превращённое в лагерь.

Солдаты рубили заборы на костры, чистили щиты, переобувались. Кое-где, не желая спать в разбитых домах, раскатывали палатки, стругали колья, вбивали их в землю, растягивали полотнища. Что-то подкручивали в камнемётнях. Кто-то переругивался из-за дежурства. Кто-то молча копался в мешке. Некоторые слонялись без дела. Кашевары ворошили огонь под треногами. Гремели миски. Кое-где уже сухо щёлкали кости, игроки спорили, с грохотом швыряя шлемы и матеря богов. Перетаптывались лошади в припасных повозках.

– Куда ведёшь ублюдков? – раздавались голоса. – Позови, когда готово будет!

– Как казнь смотреть, так все тут, а как помогать, так никого нету!.. – огрызался Силач, удерживая за шиворот еле идущего мальчишку.

“Неужели?..” – впервые подумалось Луке. Тоска пронзила душу, ошеломила и затопила мозг.

Их зашвырнули в хлев. Дверь заложили доской.

Это было коровье стойло, забитое навозом. Старик присел в углу на корточки, нахохлился. Мальчишка, потирая окровавленную шею, лёг на пол. Лука встал на колени возле него. Раны на шее неглубокие, но с большими занозами.

Вытаскивая занозы сильными пальцами и залепляя ранки землёй, смешанной со слюной, Лука тихо, не оборачиваясь, спросил старика:

– Что дальше?

– Казнят! – коротко бросил тот, понуро сплёвывая. – Везде много распятых… Весь народ против римлян. Шестерых гадов я сам убил. Из засады, когда ночью выходили по нужде. Ножом! В шею! А поймали, когда к брату пробирался…

Он ещё что-то говорил, но Лука был как в тумане. “Меня распнут?.. Казнят?..” И он осел на навоз, уставясь в стену. Смутно доносились до него слова старика. Он тупо вглядывался в шершавые брёвна, стынущими мыслями пытаясь думать о чём-то важном, но в голову лезла всякая всячина: обгоревший хребет курицы, медный налобник приора, крестик в застывшем жире…

“Вдруг передумает?.. Ведь сказал же – отпустить нас надо?.. Одумается?.. Сжалится?.. Что ж, ваше время и власть тьмы, но будет и моё…” – со злым раздражением думал он, а вихри страха сносили мысли куда-то в обрывчатую бездну.

Вдруг он услышал разговор снаружи.

– Сколько тут торчать? Там мясо готовят, не достанется ничего! Ты же этих обжор знаешь, всё до косточки подъедят! – говорил Силач.

– Пока Манлий не придёт, – отвечал Анк.

– Сам небось уж жареную говядину лопает где-нибудь, а мы должны маяться! Может, покончим с ними?.. Побег, и всё?.. Лазутчики, пытались бежать?..

– Да какие они лазутчики! Вся страна – лазутчики?.. Всех надо тогда на кресты!

– Солдат! – очнулся Лука. – У меня серебро есть. Отпусти нас!

– Давай! Просунь под дверь! – охотно отозвались снаружи.

Непослушными пальцами Лука кое-как, торопясь, выковырял из сандалии три монеты и просунул их в щель под дверью.

– И всё?.. Этого мало.

– Больше нету. Я потом отдам. Слово даю.

– Да, ищи тебя потом, а нам под арест! Нет, не пойдёт. Мало! Слово он даёт! Твоё слово малого стоит!

– Мальчишку хоть отпусти! – попросил Лука.

– Нельзя. Мало.

Лука в растерянности поковырялся в карманах кацавейки, но, кроме крошек, ничего не нашёл.

– Ничего нету, – пробормотал он.

– Молчи тогда! – строго приказали снаружи и грохнули мечом по двери.

Лука опустился на навоз. Что-то страшное, тёмное выползало из нутра, и кричало, и билось без звука и смысла. Спина и лоб похолодели. Он сидел в поту, не в силах шевельнуться, то принимаясь истово молить о пощаде Того, Кто может его спасти, то отдаваясь несвязным образам: шорох песков Кумрана, первый холодок зари, жёлтая верблюжья шерсть пустыни, мать собирает что-то в подол, малышня лазит по деревьям, сосед обсасывает косточки от фиников, лекарь Аминадав, бровастый и носатый, через толстое стекло зажигает одну травинку, другую, третью… Приор ест курицу, и лицо у него такое же желчное и брезгливое, как у Пилата, когда тот посылал Иешуа на смерть…

– Солдат! – встрепенулся Лука против воли. – Дай калам и пергамент! Там, в мешке. Они никому не нужны.

– Зачем?

– Написать хочу, – сказал Лука. – Письмо. Домой.

– Да чего тебе писать?! Тебе жить осталось всего ничего!

– Дай ему, жалко тебе, что ли! – сказал другой голос. – Куда он денется из хлева? Небось его динарии сцапал, а половина моя! Барана можно зажарить, ещё на бочонок вина и на шлюх останется…

– Где ты тут шлюх видел? Это тебе не Египет, где ведьмы не стареют! Вот ты и давай, если хочешь, а я не дам. Бараны, шлюхи, как же!..

Послышались шуршание, ругань, бульканье из фляги. Под дверь просунули кусок пергамента и свинцовый штырь:

– На, пиши…

Лука положил пергамент на камень, взял калам… К нему подобрался старик, увидел, как на листе возникает лицо приора, а под ним какие-то слова – все не разобрать, но одно было ясно написано: “Пилат”.

– Ты иешуит? – спросил старик.

– Да, – ответил Лука. – А ты?

Старик хмыкнул:

– Не знаю…

– Как это? – Лука оторвался от листа.

– Так… Всю жизнь промучился… То верую, то не верую. Как колесо: то одна спица наверху, то другая…

– Почему тогда римлян убивал?

– А чтоб мою землю не топтали! Пусть каждый у себя живёт!

Лука продолжал писать на пергаменте, переворачивая его так и эдак. Он торопился, голову будто раскололи пополам: одна половина истошно визжала: “Смееерть! Смееерть!” – другая отвечала отчаянным блеянием: “Неее!.. Неее!..”

Снаружи послышались движение, брань, окрики, голоса. Сквозь щели видно: Манлий ведёт за кольцо в ноздрях здоровенного бурого быка. Бык хромал. На хребте прикручены доски.

– Где такого зверюгу нашёл? – крикнул Анк.

– В одном дворе стоял. Хоть и хромой, а крепкий, как таран! Зоб до земли висит. Ему кличка Зобо подойдёт! – Манлий с опаской похлопал быка по шее, привязал к колодцу, сторонясь крепких рогов.

За быком двое солдат катили малую камнемётню. Анк и Силач стали сгружать доски. Гвоздей хватало только сбить кресты. Солдаты начали сколачивать их, предварительно топором заострив концы брёвен, кои надо врывать в землю. Один курчавый, большеротый, тёмный с лица солдат, поставленный копать ямы, нехотя пихал лопатой землю, пытаясь её разрыхлить.

– Глубже бери! – приказывал Манлий, на что солдат кивал ушастой головой: “Беру”, – и продолжал ковырять твёрдый песок, пока Силач копьём не помог ему вгрызться в землю. Увильнуть уже нельзя, и солдат был вынужден выкопать три лунки.

Скоро всё было готово. Первым вытащили старика. С него содрали рубашку и стали распрямлять на кресте. Суставы трещали, старик охал, ругался, сучил ногами, пока на них не сел Силач и не прикрутил верёвками к подставке.

Солдаты, сгрудившись в стороне, давали советы:

– Ногами вверх его, свинью!

– Топором по башке – и всё, чего там возиться!

– Поперёк вяжите!

Наконец старика приторочили, как-то боком, лицом в сторону, с вывихнутой рукой. Верёвками, толчками, с бранью подняли крест. Силач взобрался на камнемётню и обухом стал вгонять крест в землю.

– Вот так хорошо, – сказал, спрыгивая.

Солдаты без особого интереса наблюдали за казнью, доедая из мисок горох с мясом. Где-то играл рожок. Перекликались часовые, да бык косил брезгливым глазом, нервно роя копытом землю.

– Но-но, Зобо, не злись! – успокаивал его Манлий, но бык продолжал утробно всхрапывать и дёргать хвостом.

Лука поражённо рассматривал в щель голого старика, который висел тихо, не шевелясь. И тут до него дошло, что пощады не будет. Смерть! Сейчас. Его. Тут. Казнят.

Сунув пергамент в карман кацавейки и напрягшись, он встал у двери. И когда Анк, деловито обойдя крест со стариком, пошёл к хлеву, был готов. Он не думал о побеге. Не ведал, что сделает. Просто жизнь взбунтовалась в нём, перелилась через край.

– На!.. На!.. – вдруг услышал он, это мальчишка совал ему камень.

Дверь распахнулась. Лука взмахнул камнем. Но Анк успел уклониться, и Лука, пробежав по инерции пару шагов, повалился лицом вниз.

– Тварь! – заорал Анк.

После удара по голове Лука потерял сознание.

…Очнувшись, увидел над собой налитое кровью лицо с отвисшими щеками: это Силач сопел, разя чесноком и просовывая верёвку под крест, – привязывал левую руку. Правая уже примотана к перекладине. В ногах, сидя на корточках, кто-то молча накручивал верёвки на щиколотки – Лука краем глаза видел только подрагивающее перо на шлеме и ощущал, как с каждым этим подрагиванием ещё один виток ложится на его босые ноги, упёртые в перекладину. Молчание палачей было страшным.

И вдруг стали поднимать.

– Тяжёлый! – судорожно задышал кто-то сзади.

– Тяни на себя!

– Перекос!

– На меня поддай!

Посыпались мерные удары сверху – крест вбивали в землю. Удары отдавались по всему телу, прямо в затылок.

Наконец кончили, отошли, уселись на землю.

“Сойти бы!.. Уйти бы!..” – тоскливо глядел вниз, на щепки, гнутые гвозди и забытый топор. Его мешок и сандалии валялись тут же – никто не захотел взять их себе.

Мальчишку привязали к перекладинам быстро, подняли. Он повис молча.

Вдруг Манлий хлопнул себя по лбу:

– Ах ты чёрт! Мальчишку же приор велел к нему привести! – На что Анк отплюнулся:

– Не снимать же! Авось забудет! – И Манлий махнул рукой:

– Ладно, не до этого сейчас! Всё равно он бы приору ничего не сказал, упрямый гадёныш!

Поглазев на кресты, солдаты разошлись, повздорив напоследок, что делать с быком. Кто-то предложил зарезать на мясо, но все были сыты, никто не захотел с этим возиться. Решили оставить у колодца.

– Манлий завтра разберётся!

Бык строптиво бурчал, бодал колодезный круг.

Закрапал дождь. Силач, сторож казнимых, походил-походил да и прилёг возле хлева, подложив под голову бревно и дохлёбывая вино из фляги.

Спасение

Лука очнулся от низкого всхрапа быка. Зверь у колодца позванивал цепью. Силач спал крепким пьяным сном.

Руки и ноги одеревенели, словно их окунули в жидкий лёд. И этот огненный лёд струился по всему телу, прожигая насквозь. В душе смерклось. Он провалился в отчаяние, обвис без сил и мыслей в кромешной тоске. Забылся…

– Жив? – дошло до Луки. Это из темноты спрашивал старик.

– Жив, – отозвался он, приходя в себя.

– Ты зубами грызи верёвку, – услышал опять. – Я не могу… Зубов нету… И рука вывихнута, шевельнуть не могу… Солдат дрыхнет, я вижу его, луна на него светит. Есть ещё время до рассвета…

“А ноги?” – не успел подумать Лука, как старик снова зашипел:

– Ногами тоже шевели, растягивай! Можно растянуть. Недавно один брат спасся так. За ночь распутался.

– Я тоже живой ещё! – сказал из темноты мальчишка.

– И ты грызи!.. – приказал старик.

Мальчишка ответил прерывисто:

– Не могу достать!

– Смоги! – громче, чем раньше, просипел старик.

Вокруг, в ночи, никого не было, кроме быка – тот блестел глазами и изредка мотал рогатой башкой.

Лука, повернув шею, начал зубами ёрзать по вонючей верёвке. Одновременно задёргал рукой, растягивая верёвочные оковы. Руки у него были крепкие: сам пахал, молол зерно, драил бараньи шкуры, перетирал краски, в юности наворочался камней, переписал тысячи свитков.

Он грыз и грыз, забыв обо всём. Во рту стояла солёная, горячая кровь. Зубы скользили по вонючей верёвке, ломались. Грязь лезла в рот. От страха и отчаяния думалось что-то несусветное: “Там хоть была толпа, люди, а тут?.. Тьма и спящий солдат!..” Но он задавил в себе эту зависть, ужасаясь: “Кому завидуешь? Ему?” – и с удвоенными силами продолжал грызть верёвку.

Наконец сумел перегрызть один виток. И странно – руке сразу стало свободно, теперь она стянута лишь у запястья. “Неужели?” – впервые с живой надеждой пронеслось в Луке, и он начал крутить кулаком, освобождая запястье.

Усталость затопляла его до отказа. Болело тело, руку жгло от заноз. Изо рта сочилась кровь. Он часто проваливался в красную бессильную муть, однако небесная сила выводила его из круга смерти. И когда, обессилев, обвисал и, не шевелясь, бессмысленно смотрел в темноту, вновь приходила мысль об Иешуа, давала сил бороться дальше: “Он прошёл – и я пройду! Он был – и я буду!” Сама эта мысль была животворна.

И вот, вжав пальцы в доску и чувствуя, как занозы впиваются в плоть, он вытащил из-под верёвочной петли правую руку. Обхватил ею перекладину, чтобы не упасть. Стал крутить кулаком левой руки. Верёвка слабла.

Стояла ночь. Где-то тлели костры, перекликались караульные, но их Лука не боялся – они ни разу к крестам не приближались, обходя лагерь по малому кругу.

– Живы? – прошептал он в сумрак.

– Да, – отозвался мальчишка.

– Шевелись! У меня одна рука свободна! – сказал Лука.

– Не могу, устал, – отозвался тот.

– Шевелись! Растягивай!

– Тише! – зашуршал из темноты старик.

Лука принялся ёрзать ступнями по доске, разводить щиколотки.

Крест качался, но Силач не шелохнулся – спал. Бык застыл не шевелясь. Его зелёные глаза не отрывались от крестов, кончик хвоста ходил напряжённо и гибко.

– Давай! Давай! – хрипел старик. – Они дрыхнут все. Два дня без остановки шли, пьяные все. Может, спасёмся ещё! Вон, за оврагом лес! Там уж никто не поймает! Видать, ты сильный, крепкий! Давай, брат! Да поможет нам Спаситель!

– Поможет! – захрипел Лука, как баран под ножом – так пересохло горло.

Бык издал в ответ утробный звук.

– Его не хватало! Ещё разбудит, проклятый! – выругался старик и шикнул на быка: – Тиш-ш-ше, боров!

И бык затих, словно понял приказ.

Ещё через какое-то время Луке удалось вытащить одну ногу из верёвочного кольца, дотянуться ею до земли. Рывком выдрав левую руку из верёвок, повалился ничком на землю. Что-то хрустнуло в лодыжке, опалило болью, но он был на земле и свободен!..

Плохо врытый крест шмякнулся в грязь рядом с ним.

– Возьми у солдата тесак, перережь верёвки! Быстрее! Светает! – говорил старик, уже явственно видный в рассветной мгле.

“А если проснётся? Убить? Убью!”

Лука взял камень и пополз к Силачу. На счастье, тот лежал так, что тесак не был прижат телом, и Лука сумел вытащить его, не потревожив спящего.

– Мальчишку сначала! Ему жить! – приказал старик.

Лука принялся яростно пилить веревки у ножной перекладины.

– Руки сперва освободи, а то сломаться могут! – донеслись слова старика.

Острый тесак легко резал верёвки. Мальчишка был уже почти свободен. Повиснув на Луке, он дёргался всем телом и мешал больше, чем помогал. Лука велел ему затихнуть. Держа мальчишку на плече, начал кромсать ножные верёвки.

И тут обрушился вой рожка – подъём!

Лука от неожиданности рванул изо всех сил. Мальчишка упал на землю вместе с крестом, но сумел выскользнуть из-под него и побежал к оврагу.

– А! – раздался вопль: это Силач вскочил и со сна непонимающе смотрел то на Луку, то на поваленные кресты, то на бегущего мальчишку.

И вдруг бык Зобо, мотнув башкой, сорвался с привязи, в одном прыжке достиг Силача и пригвоздил рогами к дощатой двери хлева. А потом, стряхнув мёртвое тело, рухнул на колени перед Лукой.

– Беги! Меня не спасти! – крикнул старик. – Они уже тут! Я вижу их!

Лука, не слушая старика, кинулся было к кресту, но бык перегородил ему дорогу и так стремительно и ловко подкинул его рогами, что Лука оказался прямо на бычьей шее как в седле.

И бык погнал.

Он гнал и гнал, неуклюже прыгая по кочкам и издавая громкие, клокочущие звуки, похожие на слоги неведомого языка. Мчался как угорелый – Лука только успевал перехватывать рога, когда зобатого зверюгу кренило в беге.

Впиваясь руками в шершавые рога и оборотившись, Лука видел, как солдаты окружили крест со стариком. Заблестели мечи.

“Зарубили! Свиньи, скоты! Я отомщу вам! Я превращу вас в пыль! Я уничтожу ваше царство!” – думалось Луке во гневе, и бык отвечал ему рёвом и рыком.

…Пасмурным утром римляне уходили из села. Солдаты ёжились, кляли богов, сворачивали палатки, чтобы вечером, прошагав целый день по грязи, опять где-то разбить их на чужой земле, чтобы жечь и калечить всё вокруг. Они спешно, как тати, покидали село. Замыкающие могли видеть крест со стариком, превращённым в кровавые клочья.

– Не доведёт это до добра! – ворчал старый солдат, искоса поглядывая на крест и сонных дежурных, рывших могилу для Силача.

– Так и есть, – с некоторым смущением отвечал второй, словно это он гнал войска на гибель. – С каждым днем всё хуже!

– Конец империи близок.

Эпилог

Лука стал великим мастером слова, кисти и врачевания не только душ, но и тел человеков. В возрасте восьмидесяти четырёх лет умер мученической смертью в городе Фивы – был повешен на дереве. Но живёт и будет жить в веках, пока люди читают книги и заботятся не только о хлебе насущном, но и о спасении души.

Иуда выздоровел, ходил ещё какое-то время по Месопотамии, нёс слово Иешуа язычникам и тоже принял мученическую смерть – через колесование в Персии, где и похоронен в монастыре Святого Фаддея. Мир праху его!

Примечания

1

От What do you want? Go away! – Что ты хочешь? Уходи! (англ.)

2

Шприцы.

3

Наркотик из пыльцы конопли.

4

Доза.

5

9 апреля 1989 года – день жестокого разгона мирной демонстрации в Тбилиси силами российских войск.

6

Это бабушке подойдёт, она тёплое любит (фр.).

7

Это сестре Эсме (фр.).

8

Это – дедушке (фр.).

9

От Tür – дверь (нем.).

10

От Tante – тётя (нем.).

11

От Onkel – дядя (нем.).

12

От Nase – нос (нем.).

13

От Bahnhof – вокзал (нем.).

14

От Wasser – вода (нем.).

15

От Lamm – барашек (нем.).

16

От Blutdruck – кровяное давление (нем.).

17

От Zug – поезд (нем.).

18

От Müll – мусор (нем.).

19

Вы господин Широких? Владислав? (нидерл.)

20

Да, и что? (нидерл.)

21

Длявас у меня есть повестка (нидерл.).

22

Куда? Что? Зачем? (нидерл.)

23

Выдолжны быть там непременно сегодня. Вас будут ждать ровно в 19:00 (нидерл.).

24

От Essen – еда (нем.).

25

От Butter – сливочное масло (нем.).

26

От kalt – холодно (нем.).

27

От Zitrone – лимон (нем.).

28

От keine Angst (букв.: нет страха) – не надо иметь страха (нем.).

29

От Stück Brot – кусок хлеба (нем.).

30

От was ist das – что это такое (нем.).

31

От weiss – белый (нем.).

32

От Wasser – вода (нем.).

33

От machen – делать (нем.).

34

От Uhr – часы (нем.).

35

От Schluss – конец (нем.).

36

Что он сказал? (нем.)

37

Он сказал, что хотел героином покончить жизнь самоубийством (нем.).

38

Шарики из попкорна, склеенные сиропом.

39

Снотворное.

40

Убирайся, дурак, это фальшивые деньги! (араб.)

41

Грузинский хлеб особой формы.

42

Шут, паяц (груз.).

43

Район (груз.).

44

Первый секретарь ЦК КП Грузии в 1950–1970-е годы.

45

Расти большой! (груз.)

46

Провинция в Грузии.

47

Рынок в Тбилиси.

48

Карточная игра.

49

Молодой рассольный сыр (груз.).

50

Стоять! Отойдём в сторону! (нидерл.)

51

Кража (нидерл.).

52

Запрещено! (нидерл.)

53

Заклинаю (груз.).

54

Ты крепкий парень (груз.).

55

Динозавр, яйцо, белок, желток (нидерл.).

56

От was ist los – что случилось? (нем.)

57

От schlechte Wörter – плохие слова (нем.).

58

От morgen-übermorgen – завтра-послезавтра (нем.).

59

От besser – лучше (нем.).

60

От schmutzig – грязный (нем.).

61

От Hund – собака (нем.).

62

От Mund – рот (нем.).

63

От Zunge – язык (нем.).

64

Лори – копчёная ветчина из горной Рачи.

65

От Kaviar – икра (нем.).

66

Глдани – спальный район Тбилиси.

67

От who are you, what do you want – кто вы, что вы хотите? (англ.)

68

Ругательство.

69

Ругательство.

70

Малоумный, пустомеля ты! (груз.)

71

Блядина ты! (груз., жарг.)

72

Таблетки.

73

Слон (груз.).

74

Район, где расположена тюрьма в Тбилиси.

75

Воронцов – старый район Тбилиси.

76

Грузинский народный тип игры на барабане.

77

Бабочка (груз.).

78

Скала (груз.).

79

Мужской половой член (груз.).

80

Рыцарь (груз.).

81

“Лети, чёрная ласточка” – грузинская народная песня, её очень любил Сталин.

82

Госпожа (груз.).

83

Гашиш.

84

От durch – через, сквозь (нем.).

85

От reif – спелый, зрелый (нем.).

86

От Laden – магазин (нем.).

87

Говяжья голень (груз.).

88

От Knast – тюрьма, заключение (нем.).

89

От klar – ясно (нем.).

90

От muss man warten – надо подождать (нем.).

91

От bereit – готов (нем.).

92

Букв.: старый мальчик (груз.) – крепкий, опытный, способный на многое парень.

93

Все советские – быдло, воры и лжецы (пол.).

94

Заткнись, обезьяна, сын ишака (груз.).

95

Что? (груз.)

96

Двоюродный брат со стороны отца (груз.).

97

Недоносок (груз.).

98

От Stunde – час (нем.).

99

От fahren – ездить (нем.).

100

От nach Deutschland – в Германию (нем.).

101

От Flugzeug – самолет (нем.).

102

От Schlitzauge – узкоглазый (нем.).

103

От Knast – заключение, камера, тюрьма (нем.).

104

От Großmutter – бабушка (нем.).

105

От klauen – воровать (нем.).

106

От Tausend – тысяча (нем.).

107

От Maul – морда (нем.).

108

От Schwein – свинья (нем.).

109

Так надо, сынок! Так хорошо! (груз.)

110

От Knoсhen – кость (нем.).

111

От Haus – дом (нем.).

112

От zuhause – до́ма (нем.).

113

От Bargeld – наличные (нем.).

114

От Konto – счёт в банке (нем.).

115

Самоназвание сванского языка.

116

От richtig – правильно, верно (нем.).

117

От gegangen – пошёл (нем.).

118

От Stoff – материал, ткань, также жаргонное название наркотиков (нем.).

119

От Hund – собака (нем.).

120

От stark – крепко, сильно (нем.).

121

Что вы делаете там?! Грязные свиньи! (нем.)

122

От Schrott – мусор, отходы (нем.).

123

Полиция! Сейчас же! Русские свиньи! (нем.)

124

От Wunde – рана (нем.).

125

От richtig – правильно, верно (нем.).

126

От Arzt – врач (нем.).

127

От quälen – мучить (нем.).

128

От Krankenhaus – больница (нем.).

129

От Schild – щит (нем.).

130

От gehen – идти (нем.).

131

От so – так (нем.)

132

От Schmerzmittel – обезболивающее (нем.).

133

Ужин (нем.).

134

Доброе утро! Пожалуйста, вставайте! (нем.)

135

От Wolf – волк (нем.).

136

Район в Тбилиси.

137

Господи, помоги! (груз.)

138

Район Тбилиси.

139

Министр обороны Грузии в 1992–1993 гг.

140

Василий Павлович Мжаванадзе – первый секретарь ЦК КП Грузии в 1950–1970-х гг.

141

От Runde – круг, кружок (нем.).

142

От Bruder – брат (нем.).

143

От Stoff (ist) sehr gut – товар очень хороший (нем.).

144

От machen – делать (нем.).

145

От schauen – смотреть (нем.).

146

От sitzen – сидеть (нем.).

147

От Kopf – голова (нем.).

148

От schneller, kalt, böse – быстрее, холодно, злая (нем.).

149

От fixen (нем.) – колоть наркотики.

150

От Kopf – голова (нем.).

151

От töten – убивать (нем.).

152

От Krieg – война (нем.).

153

Католическое чистилище.

154

Тюрьма (груз.).

155

Игральные кости и название игры.

156

От raptor – похититель, грабитель, вор, хищник (лат.).

157

Район Тбилиси.

158

Люди, занимающиеся частным извозом (груз., разг.).

159

Сукин сын, задница чёрта (груз.).

160

Грузинский писатель-эмигрант (1880–1962).

161

Маринованная черемша, соленья.

162

Иди сюда (мегрел.).

163

Крестьяне (груз.).

164

Ругательство.

165

Недоносок, подонок (груз.).

166

Еврей (груз.).

167

О, мама, как хорошо! (груз.)

168

Кто пришёл? (кабард.)

169

Что надо? (кабард.)

170

Нет! (кабард.)

171

Устала! (кабард.)

172

Перестань! (груз.)

173

Нукри, где ты? Здесь ты? (груз.)

174

Бумажники и сумки (жарг.).

175

Роман грузинского прозаика Нодара Думбадзе, действие которого происходит в тюрьме.

176

Пекарня (разг.).

177

Парень (груз.).

178

– Откуда ты?

– Из Тбилиси.

– Какого района?

– Сололакский (груз.).

179

Кальян (груз.).

180

Осторожно, кусается! (груз.)

181

Дракон из грузинских сказок.

182

Сглаз, порча (груз.).

183

Сумки, мешки (груз.).

184

Коренной обитатель тюрьмы.

185

Кока, иди к нам! (груз.)

186

Ругательство.

187

Иди, парень, вор вызывает! (груз.)

188

Кибо – рак, Кубо – гроб (груз.).

189

Известный оперный певец (1937–2017).

190

Иди, ты хороший парень (груз.).

191

Работники ГИБДД.

192

От кинто – мелкие торговцы, разносчики фруктов и овощей, участники весёлых попоек (груз.).

193

Не будь таким наглым, мой мальчик! Сделай поскорее чай или кофе! (нем.)

194

Долгоплечие, длиннорукие (груз.).

195

Господь всё видит! Всё слышит! Всё понимает! (нем.)

196

Не поможем? (груз.)

197

Сам сделает (груз.).

198

Что случилось? Почему? (нем.)

199

Такое (нем.).

200

Всё равно, наплевать! (груз., разг.)

201

От пури – хлеб (груз.).

202

Будущий вор (груз.).

203

Город Орджоникидзе (ныне Владикавказ).

204

Начальные строчки стихотворения Н. Бараташвили “Цвет небесный…” (перевод Б. Пастернака).

205

Глухой (абх.).

206

Вор в рамке (в законе) (груз.).

207

Ждём! Расти большой, мальчик! (груз.)

208

Тюремная пайка, которую нельзя ни проиграть, ни отнять.

209

От Käfig – клетка (нем.).

210

Мераб Иванович Костава (1939–1989) – национальный герой Грузии, диссидент, музыкант и поэт.

211

“ Картлис цховреба” (“Жизнь Грузии”) – сборник средневековых грузинских летописей, сложившийся в XII веке.

212

Счастья, дорогой Кока! (нем.)

213

Ты здесь, парень? (груз.)

214

Мать их… (груз.)

215

Условно! (груз.)

216

Март-псих, сумасшедший (груз.).

217

Идёт? (груз.)

218

Хватит, ну, успокойся! (груз.)

219

Сом (груз.).

220

Я – Вольфганг, кузен Ингольфа. Теперь он знает, что чувствовали наши предки в русском плену! Вы помогли ему в этом адском месте! Примите, пожалуйста, от нашей семьи небольшую благодарность, 30 тысяч марок! (нем.)

221

Большое спасибо от всей семьи! Наш дом открыт для вас! Спасибо за то, что вы не дали Ингольфу потерять веру в людей! (нем.)

222

И веру в зверей. Мы много разговаривали. Он отличный парень! Передайте ему привет! Спасибо! Буду в Германии, обязательно навещу его! (нем.)

223

Для Ингольфа (нем.).

224

“Голубые роги” – литературная группа грузинских символистов, созданная поэтом Паоло Яшвили в 1915 году.

225

Букв.: при игре в нарды 6:5, в переносном значении – косыми (жарг.).

226

Спустись (груз.).

Content

Михаил Гиголашвили
Кока

Часть первая Рептилоиды. Рай. Комедия

1. Мирные психи

2. Отломыш

3. Курьер из ада

4. Великий мастурбатор

5. Нежданно-негаданно

6. Дэмокрациа!

7. Разбой

8. Elysia Chloratika

9. Подкидон

10. Химера совести

11. калоедина

12. Плотоядные-травоядные

Часть вторая Ломка. Чистилище. Драма

13. Наркодяга

14. Бакулюм

15. Рога и клыки

16. Простота простаты

17. Богиня Кумар

18. Рыгатони от маммы

19. Восьмикрылый лебедь

20. Полудева

21. Вертопрахи вертихвостки

22. Совет аВиценны

23. Пути Господни

Часть третья Человейник. Ад. Трагедия

24. Голяк

25. Мгла и дым

26. Золотушка

27. Коняга в пенсне

28. Мистер Тьма

29. Тюрьмама

30. Беспал и Расписной

31. Сны во сне

32. Секир-башка

33. Хан Тархан

34. Новогодье

35. Ключи от рая

36. Руль Рауль

37. Фемид слепоглухонем

38. Блудные дети

39. Везунчик

Эпилог

Приложение Иудея, I век. Повесть, написанная Кокой Гамрекели после выхода из пятигорской тюрьмы “Белый лебедь”

Рождество

Арест Бар-аввы

Пилат и Бар-авва

Каиафа и Бар-авва

Сходка

Гаввафа

Иуда-правдоискалец

Лука-отшельник

Беседа

Как было

Жизнь Луки

Благая весть

Болезнь Иуды

Уход Луки

Допрос

Казнь

Спасение

Эпилог

Примечания